Хейзелвуд Али

Гипотеза любви

Red Violet. Притяжение

Али Хейзелвуд

Гипотеза любви

Москва

«Манн, Иванов и Фербер»

2022

Информация

от издательства

Original title:

The Love Hypothesis

На русском языке публикуется впервые

Хейзелвуд, Али

Гипотеза любви / Али Хейзелвуд ; пер. с англ. Н. Болдыревой. — Москва : Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Red Violet. Притяжение).

ISBN 978-5-00195-333-3

Учеба в аспирантуре Стэнфорда дается Оливии нелегко: стипендия маленькая, работы очень много, вдобавок комплекс самозванца не дает покоя. А тут еще в попытках убедить друзей, что с личной жизнью у нее все в порядке, она целует первого попавшегося мужчину. И вот уже весь факультет говорит о романе Оливии и доктора Карлсена, а пара договаривается поддерживать фейковые отношения. Оливия в ужасе: доктор Карлсен – такой отвратительный, заносчивый тип, гроза всего факультета… Или он может быть и другим? Оливия пока не понимает, чем обернется эта неожиданная новая дружба, но знает наверняка: как и всегда в ее жизни, все точно пойдет не по плану.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2021 by Ali Hazelwood

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with Berkley, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

Оглавление

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Примечания автора

Благодарности

Моим женщинам в науке:

Кейт, Кейти, Хатун и Мар

Per aspera ad aspera

Гипотеза (сущ.)

Предположение или предполагаемое объяснение, сделанное на основе ограниченных данных в качестве отправной точки для дальнейшего исследования.

Пример: «Основываясь на имеющейся информации и собранных до сих пор сведениях, я выдвигаю следующую гипотезу: чем дальше я буду держаться от любви, тем мне будет лучше».

Пролог

Если откровенно, Оливия не могла толком ничего решить по поводу аспирантуры.

Не потому, что ей не нравилась наука. Еще как нравилась. Наука была ее призванием. И не из-за множества очевидных факторов риска. Оливия прекрасно понимала, что долгие годы непрестижной, низкооплачиваемой работы по восемьдесят часов в неделю могут скверно сказаться на ее психическом здоровье. Что ночи, проведенные перед горелкой Бунзена в попытке добыть ничтожный кусочек знаний, возможно, не станут ключом к счастью. Что посвятить свой разум и тело научным изысканиям, лишь изредка прерываясь на то, чтобы стащить оставленный без внимания рогалик, — возможно, не самый мудрый выбор.

Оливия это прекрасно понимала, однако все эти обстоятельства ее не волновали. Или, может, чуть-чуть волновали, но она могла с ними справиться. И все же что-то мешало ей спуститься в самый жуткий и изматывающий круг ада: взяться за диссертацию. Вернее, мешало до тех пор, пока она не пошла на собеседование на биологический факультет Стэнфорда и не встретила Того Парня.

Парня, чье имя она так и не узнала.

Парня, с которым она познакомилась, когда наугад забрела в первую попавшуюся уборную.

Парня, который спросил:

— Просто любопытно: вы плачете в моем туалете по какой-то особой причине?

Оливия взвизгнула. Потом попыталась открыть глаза, но ей это почти не удалось. Ее взгляд был затуманен. Она видела лишь размытый контур: кто-то высокий, темноволосый, одетый в черное и… да. Это все.

— Я… это женский туалет? — спросила она, запинаясь.

Пауза. Молчание. Затем:

— Не-а. — Голос у него был глубокий. Такой глубокий. По-настоящему глубокий. Чарующе глубокий.

— Вы уверены?

— Да.

— Точно?

— Абсолютно, поскольку это туалет моей лаборатории.

Что ж. Он загнал ее в угол.

— Мне так жаль. Вам нужно… — Она указала в сторону кабинок или туда, где, по ее мнению, находились кабинки.

Глаза щипало, даже когда они были закрыты, и Оливии пришлось зажмуриться, чтобы притупить жжение. Она попыталась вытереть щеки рукавом, но ткань ее платья, дешевая и хлипкая, почти не впитывала влагу — хлопок справился бы куда лучше. Ах, эти радости нищеты.

— Мне просто нужно слить реагент, — ответил Парень, но, кажется, не двинулся с места.

Может быть, потому, что она загораживала раковину. Или потому, что Оливия показалась ему чокнутой и он подумывал натравить на нее охрану кампуса. И тогда ее мечтам об аспирантуре наступит быстрый и жестокий конец.

— Это помещение не используется как туалет. Тут только утилизируют отходы и моют оборудование.

— О, простите. Я думала… — Мало. Мало она думала, как и обычно. Это было ее проклятием.

— Вам нужна помощь?

Судя по всему, ее собеседник был огромного роста: его голос словно доносился с трехметровой высоты.

— Нет, все в порядке. А что?

— Вы плачете. В моем туалете.

— О, я не плачу. Ну, в некотором роде да, но это просто слезы, понимаете?

— Не понимаю.

Оливия вздохнула и прислонилась к кафельной стене.

— Это из-за контактных линз. Они давно просрочены, да и особо хорошими никогда не были. Они раздражали глаза. Я сняла их, но… — Она пожала плечами. Надеясь, что жест был обращен в нужную сторону. — Они приходят в норму не сразу.

— Вы надели просроченные линзы? — Его голос звучал так, будто она нанесла ему личную обиду.

— Совсем немного просроченные.

— Что значит «немного»?

— Не знаю. На пару лет?

— Что?! — Согласные звучали резко и четко. Хрустяще. Приятно.

— Всего пару, я думаю.

— Всего пару лет?

— Все в порядке. Сроки годности — для слабаков.

Резкий звук, что-то вроде фырканья.

— Сроки годности нужны для того, чтоб я не находил вас рыдающей в углу своего туалета.

Если этого чувака звали не мистер Стэнфорд, ему стоило прекратить уже называть это место «своим туалетом».

— Все в порядке. — Она махнула рукой. И закатила бы глаза, если бы они не горели. — Жжение обычно длится всего несколько минут.

— Хотите сказать, что вы и раньше так делали?

Оливия нахмурилась.

— Как «так»?

— Надевали просроченные линзы.

— Конечно. Они стоят недешево.

— Глаза тоже стоят недешево.

Хм. Резонно.

— Послушайте, мы не встречались? — спросила Оливия. — Может, прошлым вечером, на ужине для потенциальных аспирантов?

— Нет.

— Вас там не было?

— Это не мое.

— А как же бесплатная еда?

— Не стоит светских разговоров.

Может, он сидел на диете — ну какой аспирант иначе скажет подобное? А Оливия была уверена, что этот парень — аспирант. Надменный снисходительный тон выдавал его с головой. Все аспиранты были такими. Они считали себя лучше окружающих лишь потому, что их наделили сомнительным преимуществом: убивать во имя науки плодовых мушек и получать за это девяносто центов в час. В мрачном, темном аду научного мира аспиранты занимали низшую ступень иерархии, и потому им приходилось убеждать себя, будто они — лучшие. Оливия не была клиническим психологом, но, по ее мнению, такое поведение выглядело как хрестоматийная защитная реакция.

— Вы проходите собеседование в аспирантуру? — спросил Парень.

— Ага. На поток следующего года по биологии. — Боже, как же жгло глаза. — А вы? — спросила она, прижав к векам ладони.

— Я?

— Как давно вы тут?

— Тут? — Пауза. — Шесть лет. Плюс-минус.

— О. Значит, скоро защита?

— Я…

Она уловила неуверенность в его голосе и тут же почувствовала себя виноватой.

— Погодите, вы не обязаны отвечать. Первое правило аспиранта: не спрашивай у других аспирантов о дедлайнах по диссертации.

Прошла секунда. Еще одна.

— Верно.

— Прошу прощения. — Как жаль, что она его не видела. Общаться и так сложно, а тут еще приходилось вести беседу без визуальных подсказок. — Не хотела уподобляться вашим родителям на День благодарения.

Он тихо рассмеялся.

— У вас бы и не получилось.

— О. — Она улыбнулась. — Назойливые родители?

— А дни благодарения — еще хуже.

— Вот чего вы, американцы, добились, оставив Содружество наций. — Она протянула руку, надеясь, что сделала это в нужном направлении. — Кстати, я Оливия.

Она уже начала гадать, не представилась ли водопроводной трубе, и тут услышала, как Парень подходит ближе. Рука, обхватившая ее ладонь, была сухой, теплой и такой большой, что в ней поместился бы весь ее кулак. Должно быть, все в нем внушительно — рост, пальцы, голос.

Это было даже приятно.

— Вы не американка? — спросил он.

— Канадка. Слушайте, если вам случится поговорить с кем-нибудь из приемной комиссии, не могли бы вы не упоминать о моем инциденте с линзами? А то я покажусь им не таким уж блестящим соискателем.

— Вы так думаете? — спросил он со скрытой насмешкой.

Оливия пронзила бы его взглядом, если бы могла. Хотя, вероятно, она и так неплохо справилась, потому что он рассмеялся — точнее, чуть усмехнулся, но она расслышала. И это ей даже понравилось.

Парень отпустил ее руку, и она поняла, что все это время сжимала его ладонь. Упс.

— Планируете поступать? — спросил он.

Оливия пожала плечами.

— Не факт, что меня возьмут.

Но она действительно поладила с преподавательницей, которая проводила собеседование, доктором Аслан. Оливия запиналась и мямлила гораздо меньше обычного. Кроме того, ее средний балл и оценки на вступительных экзаменах были почти идеальны. Иногда отсутствие личной жизни играло на руку.

— Планируете ли вы поступать, если пройдете отбор?

Отказываться было бы глупо. В конце концов, это же Стэнфорд — одна из лучших аспирантур по биологии. Или, по крайней мере, так твердила себе Оливия в попытках скрыть ужасающую правду.

Ведь на самом деле она так и не решила, хочется ли ей в аспирантуру.

— Я… может быть. Честно говоря, трудно разобрать, что в этой ситуации блестящий карьерный выбор, а что — трагическая ошибка.

— Похоже, вы склоняетесь к ошибке. — Казалось, он улыбался.

— Нет. Ну… Я просто…

— Вы просто?..

Она закусила губу.

— Что, если я не потяну? — выпалила она.

Почему, о боже, почему она открыла самые глубинные тайные страхи своего маленького сердца этому случайному парню в туалете? Да и какой вообще в этом был смысл? Всякий раз, когда она высказывала свои сомнения друзьям и знакомым, те автоматически начинали подбадривать ее одинаковыми банальными и бессмысленными фразами: «Все будет хорошо. Ты сможешь. Мы в тебя верим». Этот парень наверняка сделает то же самое.

Вот сейчас он скажет…

Вот-вот. С секунды на секунду…

— Зачем вам это нужно?

Э-э-э-э…

— Нужно… что?

— Получить степень. Какова причина?

Оливия откашлялась.

— У меня всегда был пытливый ум, аспирантура для него — идеальная среда. Она даст мне важные навыки широкого применения…

Парень фыркнул.

— Что? — спросила она, нахмурившись.

— Не надо пересказывать методичку по подготовке к поступлению. Зачем вам докторская степень?

— Это правда, — неуверенно возразила она. — Я хочу отточить свои исследовательские способности…

— Потому что не знаете, чем еще заняться?

— Нет.

— Потому что не получилось устроиться в фирму?

— Нет… Я даже не пыталась.

— Хм.

Он шагнул вперед. Большая размытая фигура встала возле нее, чтобы вылить что-то в раковину. Оливия почувствовала запах эвгенола, стирального порошка и чистой мужской кожи. Неожиданно приятное сочетание.

— Мне нужно больше свободы, чем в корпоративном мире.

— У вас не будет особой свободы в академии. — Его голос звучал ближе, как будто он еще не отошел. — Придется финансировать свою работу за счет исследовательских грантов, за которые идет нелепая борьба. На любой офисной работе вам будут платить больше, к тому же тогда слово «выходные» не будет для вас пустым звуком.

Оливия нахмурилась.

— Вы уговариваете меня отказаться? Это что, какая-то кампания против тех, у кого линзы с истекшим сроком годности?

— Не-а. — Она услышала, что ее собеседник улыбается. — Позволю себе предположить, что это была просто ошибка.

— Я ношу их постоянно, и они почти никогда…

— В длинной череде ошибок, очевидно. — Он вздохнул. — Вот что я вам скажу. Я понятия не имею, потянете вы или нет, но не это должно вас волновать. Академия — это куча вложений с мизерным выхлопом. И важно, достаточно ли веские у вас причины для того, чтобы стремиться в академические круги. Итак, почему же аспирантура, Оливия?

Она задумалась, и еще подумала, а потом — еще. И осторожно начала:

— У меня есть вопрос. Конкретный вопрос для исследования. Я кое-что хочу выяснить. — Вот. Готово. Это и был ответ. — Что-то, что, я боюсь, никто не откроет, кроме меня.

— Вопрос?

Оливия почувствовала движение воздуха и поняла, что теперь Парень стоит, прислонившись к раковине.

— Да. — Во рту у нее пересохло. — Кое-что важное для меня. И… я не доверю это никому больше. Потому что никто до сих пор этим не занимался. Потому что… — Потому что случилось нечто ужасное. Потому что я хочу сделать все от меня зависящее, чтобы такого больше не происходило.

Тяжело было думать об этом в присутствии незнакомца, в темноте под закрытыми веками. Поэтому она открыла глаза: все оставалось слегка размытым, но жжение почти прошло. Парень смотрел на нее. Может, немного нечеткий по краям, но такой близкий, он терпеливо ждал, пока она продолжит.

— Это важно для меня, — повторила она. — Исследование, которое я хочу провести.

Оливии было двадцать три, и она была одна в целом мире. Она не хотела выходных или достойной зарплаты. Она хотела повернуть время вспять. Она не хотела быть такой одинокой. Но поскольку это было невозможно, она решила, что хочет исправить то, что можно исправить.

Он кивнул, но ничего не сказал, потом выпрямился и сделал несколько шагов по направлению к двери. Очевидно, он собирался уйти.

— Это достаточно веская причина, чтобы пойти в аспирантуру? — крикнула она ему вслед, ненавидя себя за то, что так страстно жаждет одобрения. Вполне возможно, что у нее был какой-то экзистенциальный кризис.

Парень помедлил и оглянулся.

— Это лучшая причина. — Она решила, что он улыбается. Или что-то вроде того. — Удачи на собеседовании, Оливия.

— Спасибо.

Он уже почти вышел.

— Может, увидимся в следующем году, — пробормотала она, слегка покраснев. — Если я пройду. Если вы еще не выпуститесь.

— Может быть, — услышала она в ответ.

С этими словами Парень ушел. А Оливия так и не узнала его имени. Но через несколько недель, когда биологический факультет Стэнфорда предложил ей место, она приняла предложение. Не колеблясь.

Глава 1

Гипотеза: когда мне предоставляется выбор между А (несколько неудобной ситуацией) и В (полный бардак с разрушительными последствиями), я в конечном счете непременно выберу В.

Два года и одиннадцать месяцев спустя

В защиту Оливии следует заметить, что мужчина, кажется, не слишком возражал против поцелуя. Ему, правда, потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя — учитывая внезапность, его можно было понять. Это была неловкая, неудобная, несколько болезненная минута, в течение которой Оливия прижималась губами к его губам. Чтобы ее рот оказался на уровне его лица, ей приходилось изо всех сил тянуться вверх, стоя на носочках. Ну вот почему он такой высокий? Поцелуй, должно быть, выглядел так, будто она неуклюже пыталась его боднуть, и она начала беспокоиться, что ее план не сработает. Ее подруга Ань, которую Оливия увидела несколько минут назад, с первого взгляда поймет, что у них с Поцелованным Чуваком никакое не свидание.

А потом это мучительно медленное мгновение прошло, и поцелуй стал… другим. Мужчина резко вдохнул и чуть склонил голову, отчего Оливия перестала чувствовать себя помесью белки и обезьяны, которая лезет на пальму, а его руки — большие и приятно теплые в холодном кондиционированном коридоре — сомкнулись на ее талии. Они скользнули вверх на несколько сантиметров, обхватили грудную клетку Оливии и прижали ее к себе. Не слишком тесно, но крепко.

Как надо.

Это был скорее долгий, чем глубокий поцелуй, но было довольно приятно, и за несколько секунд Оливия успела о многом забыть, включая тот факт, что она прижимается к случайному незнакомцу. И что у нее едва хватило времени прошептать: «Можно я вас поцелую?» — прежде чем прижаться губами к его губам. И все это представление она устроила в надежде обмануть Ань — ее лучшую в мире подругу.

Но хороший поцелуй творит чудеса: девушка может на какое-то время забыть обо всем на свете. Оливия поняла, что растекается по широкой, крепкой груди, на которую так приятно было опереться. Она провела руками по твердой линии подбородка и запустила пальцы в удивительно густые и мягкие волосы, а потом… потом она услышала собственный вздох, как будто ей уже не хватало воздуха, и вот тогда ее словно кирпичом по голове ударило… Нет. Нет.

Нетушки, нет.

Нельзя получать от этого удовольствие. Какой-то незнакомый чувак, вот это все. Оливия сделала резкий вдох, отстранилась и начала отчаянно искать взглядом Ань. Одиннадцать часов вечера, голубоватый свет в коридоре биологических лабораторий, и ее подруги нигде не видно. Странно. Оливия была уверена, что видела ее за несколько секунд до этого.

Поцелованный Чувак, приоткрыв губы, стоял прямо перед ней, грудь его вздымалась, в глазах мерцал странный свет, и в тот момент она поняла чудовищность того, что только что сделала. Кого она только что…

Гребаный трындец.

Просто жесть.

Потому что доктор Адам Карлсен был известным мудаком.

Само по себе это мало кого могло удивить, поскольку в академических кругах от любого, кто стоял выше уровня аспиранта — выше Оливии, к сожалению, — требовалась определенная степень сволочизма, чтобы удержаться на своем месте хоть какое-то время, а штатные преподаватели составляли верхушку этой сволочной пирамиды. Доктор Карлсен, однако, превосходил их всех. По крайней мере, по слухам.

Именно из-за него Малькольму, соседу Оливии, пришлось полностью отказаться от двух исследовательских проектов и, скорее всего, отложить защиту на год. Именно из-за него Джереми блевал от волнения перед квалификационным экзаменом. Доктор Карлсен был единственной причиной, по которой половине студентов биофака пришлось отложить защиту дипломов. Джо, одногруппник Оливии, еженедельно водивший ее смотреть европейские фильмы плохого качества с микроскопическими субтитрами, был аспирантом-исследователем в лаборатории Карлсена, но спустя полгода бросил аспирантуру «по личным обстоятельствам». Видимо, это было правильным решением, поскольку у большинства оставшихся аспирантов Карлсена вечно дрожали руки, а выглядели они так, будто уже год не спали.

Доктор Карлсен, может, и был рок-звездой академического мира и вундеркиндом в биологии, но еще он вечно ходил злой и всем недовольный и, судя по его интонациям и поведению, считал, что, кроме него, никто на биофаке Стэнфорда не занимается настоящей наукой. А может быть, и во всем мире. Все знали, что он невыносимый мудила, и все его боялись.

А Оливия только что его поцеловала.

Она не знала, сколько длилось молчание… Она была уверена только в том, что нарушил его Карлсен. Он стоял перед Оливией, до смешного устрашающий, с темными глазами и еще более темными волосами, глядя вниз с почти двухметровой высоты — он был выше ее сантиметров на двадцать. Карлсен хмурился — с таким выражением Оливия видела его на кафедральных семинарах. Оно обычно появлялось перед тем, как он поднимал руку, чтобы указать на какой-то роковой недостаток в работе докладчика. Оливия слышала однажды, как ее научрук назвал его «Адам Карлсен, разрушитель научных карьер».

Все в порядке. Все хорошо. Все в полном порядке. Она просто притворится, будто ничего не случилось, вежливо кивнет ему и потихонечку уберется отсюда. Да, надежный план.

— Вы… Вы что, поцеловали меня? — Он, кажется, удивился и, возможно, даже немного задыхался. Губы у него были полные, припухшие, и… Боже. Целованные. Оливия никак не смогла бы отрицать то, что только что сделала.

Но все же стоило попробовать.

— Нет.

К ее удивлению это, кажется, сработало.

— А. Тогда ладно. — Карлсен кивнул и повернулся, кажется, слегка растерявшись. Сделал пару шагов по коридору и добрался до фонтанчика с водой, к которому, вероятно, и направлялся изначально.

Оливия уже почти поверила, что ей это сойдет с рук, но тут он остановился и обернулся с недоверчивым видом:

— Вы уверены?

Вот блин.

— Я… — Она закрыла лицо руками. — Все не так, как кажется.

— Ладно. Я… Ладно, — медленно повторил он. Голос у него был глубокий и низкий и звучал так, будто он вот-вот взбесится. Как будто он уже взбесился. — Что вообще происходит?

Она просто не могла ему этого объяснить. Любой нормальный человек счел бы положение Оливии странным, но Адам Карлсен, который, очевидно, считал эмпатию багом, а не нормальным человеческим качеством, никогда не смог бы этого понять. Она уронила руки и сделала глубокий вдох.

— Я… послушайте, не хочу грубить, но это вообще не ваше дело.

Он смотрел на нее минуту, затем кивнул.

— Да. Конечно. — Должно быть, он уже пришел в себя, поскольку тон из удивленного снова стал обычным, сухим. Отрывистым. — Тогда я вернусь к себе в кабинет и начну составлять жалобу по Девятому разделу.

Оливия вздохнула с облегчением.

— Да. Это было бы здорово, потому что… Стоп, что?

Карлсен вздернул подбородок.

— Девятый раздел — это федеральный закон, защищающий от сексуальных домогательств в академических учреждениях…

— Я знаю, что такое Девятый раздел.

— Понятно. То есть вы сознательно решили им пренебречь.

— Я… Что? Нет-нет, что вы!

Он пожал плечами.

— Наверное, я ошибся. На меня, должно быть, набросился кто-то другой.

— Набросился… Я на вас не набрасывалась.

— Вы поцеловали меня.

— Но не по-настоящему.

— Без моего предварительного согласия.

— Я спросила, могу ли я вас поцеловать!

— А затем сделали это, не дождавшись моего ответа.

— Что? Вы сказали «да».

— Прошу прощения?

Оливия нахмурилась.

— Я спросила, могу ли поцеловать вас, и вы сказали «да».

— Неверно. Вы спросили, можете ли поцеловать меня, и я фыркнул.

— Я практически уверена, что вы сказали «да».

Он приподнял бровь, и на минуту Оливия позволила себе помечтать об утоплении. Утопить доктора Карлсена. Или утопиться самой… Оба варианта казались заманчивыми.

— Послушайте, я очень извиняюсь. Это была неловкая ситуация. Мы можем просто об этом забыть?

Он внимательно смотрел на нее. На его угловатом лице застыло серьезное выражение, и было что-то еще, что она не могла до конца расшифровать, потому что была слишком занята, снова и снова отмечая про себя, какой он высокий и крупный. Просто огромный. Оливия всегда была хрупкой, почти чересчур худой, но девушки ростом 173 сантиметра редко чувствуют себя миниатюрными. По крайней мере, до тех пор, пока не оказываются рядом с Адамом Карлсеном. Она, конечно, знала, что он высокий: видела его на факультете и на территории кампуса, иногда оказывалась с ним в лифте, — но они никогда не разговаривали. Никогда не находились так близко друг к другу.

Если не считать того момента секунду назад, Оливия. Когда ты почти сунула язык ему…

— Все в порядке? — в его голосе почти прозвучало беспокойство.

— Что? Да-да, все отлично.

— Потому что, — спокойно продолжил он, — поцелуй с незнакомцем в полночь в научной лаборатории может быть признаком того, что это не так.

— Это так.

Карлсен любезно кивнул.

— Очень хорошо. Тогда ждите письма в ближайшие несколько дней. — Он прошел мимо нее, и она повернулась, чтобы крикнуть ему вслед.

— Вы даже не спросили моего имени!

— Уверен, любой бы смог вычислить его, поскольку вы воспользовались пропуском, чтобы попасть в лабораторию в нерабочее время. Доброй ночи.

— Постойте! — Она протянула руку, схватив его за запястье, чтобы остановить. Он тут же замер, хотя очевидно было, что ему не составит труда освободиться, и пристально уставился туда, где ее пальцы смыкались на его коже: как раз под наручными часами, которые, вероятно стоили половину ее годовой зарплаты. Или всю годовую зарплату.

Она тут же отпустила его руку и отступила назад.

— Прошу прощения, я не хотела…

— Поцелуй. Объяснитесь.

Оливия прикусила нижнюю губу. Она сильно облажалась. Нужно было объяснить ему все прямо сейчас.

— Ань Фам. — Оливия оглянулась: требовалось убедиться, что Ань действительно ушла. — Девушка, которая проходила мимо. Она аспирантка на биофаке.

Карлсен никак не отреагировал: непонятно было, знает ли он ее.

— Ань… — Оливия заправила прядь своих каштановых волос за ухо. На этом моменте история становилась дурацкой. Запутанной и какой-то подростковой. — Я встречалась с парнем с факультета, Джереми Лэнгли, он рыжий и работает с доктором… Неважно, у нас была всего пара свиданий, а потом я привела его на день рождения Ань, и они вроде как понравились друг другу, и…

Оливия закрыла глаза. Что, кажется, было плохой идеей, потому что перед глазами снова встала картина: ее лучшая подруга и парень, с которым у нее свидание, шутят друг с другом в боулинге, как будто знакомы всю жизнь, у них никогда не заканчиваются темы для разговоров, а потом, в конце вечеринки, Джереми следит взглядом за каждым движением Ань. Было до боли очевидно, кто ему на самом деле нравится. Оливия махнула рукой и попыталась улыбнуться.

— Если коротко, после того как мы решили расстаться, Джереми пригласил Ань на свидание. Она отказала из-за всех этих правил женской солидарности и всего такого, но я ручаюсь, что он ей очень нравится. Она боится ранить мои чувства, и, сколько я ни говорю, что все в порядке, она мне не верит.

«Не говоря уже о том, что на днях я подслушала ее разговор с нашим другом Малькольмом. Она считает Джереми потрясающим, но никогда не сможет предать меня и начать с ним встречаться, и она была так подавлена. Она была такая унылая и неуверенная — совсем не похожа на ту отважную, яркую Ань, к которой я привыкла».

— Так что я просто солгала ей и сказала, что уже кое с кем встречаюсь. Потому что она одна из самых близких моих подруг, и я никогда не видела, чтобы ей так нравился парень, и я хочу, чтобы у нее было все то хорошее, чего она заслуживает, и я уверена, что она бы сделала для меня то же, и… — Оливия поняла, что говорит бессвязно, а Карлсену все равно. Она замолкла и сглотнула, хотя во рту у нее пересохло. — Сегодня вечером. Я сказала ей, что иду на свидание сегодня вечером.

— Вот как. — По его лицу ничего нельзя было понять.

— Но у меня нет сегодня свидания. И я решила прийти сюда, поработать над экспериментом, но и Ань внезапно тут появилась. Она не собиралась быть здесь. Но была. Шла сюда. И я запаниковала… вот. — Оливия провела рукой по лицу. — Я не подумала.

Карлсен ничего не сказал, но в глазах его читалось: «Очевидно».

— Мне просто нужно было, чтобы она поверила, будто у меня свидание.

Он кивнул.

— И вы поцеловали первого, кого увидели в коридоре. Совершенно логично.

Оливия поморщилась.

— Когда вы так говорите, кажется, что это не лучшее мое решение.

— Наверное, не лучшее.

— Но и не худшее! Я практически уверена, что Ань нас видела. Теперь она будет считать, что у меня было свидание с вами, и, надеюсь, будет чувствовать себя вправе пойти на свидание с Джереми, и… — Она покачала головой. — Послушайте. Мне правда очень стыдно за этот поцелуй.

— Неужели?

— Пожалуйста, не надо на меня жаловаться. Я правда подумала, что вы сказали «да». Клянусь, я не хотела…

Внезапно на нее обрушилось осознание того, что она только что сделала. Она поцеловала случайного парня, который оказался самым знаменитым из всех неприятных преподавателей биологического факультета. Она приняла фырканье за согласие, она фактически напала на него в коридоре, и теперь он смотрел на нее таким странным, задумчивым взглядом, такой большой, сосредоточенный, он стоял так близко, и…

Вот дерьмо.

Возможно, время было слишком позднее. Возможно, проблема заключалась в том, что кофе в последний раз она пила шестнадцать часов назад. Возможно, виноват был Адам Карлсен, глядящий на нее сверху вниз вот так. Но внезапно все это стало просто невыносимым.

— На самом деле вы абсолютно правы. И мне очень жаль. Если вам это показалось сексуальным домогательством, вам действительно стоит написать рапорт, это будет совершенно справедливо. Это был ужасный поступок, хотя я и правда не хотела этого делать. Не то чтобы мои намерения что-то значили, важнее то, как вы восприняли…

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

— Я пойду, хорошо? Спасибо вам и, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, простите. — Оливия развернулась и побежала по коридору.

— Оливия, — услышала она за спиной. — Оливия, подождите…

Она не остановилась, кубарем скатилась по лестнице на первый этаж, выбежала из здания и понеслась по плохо освещенным дорожкам кампуса Стэнфордского университета мимо девушки с собакой и группы смеющихся студентов у библиотеки. Она бежала, пока не оказалась перед дверью своей квартиры, остановившись лишь затем, чтобы отпереть ее, и бросилась прямо в свою комнату, надеясь избежать встречи с соседом и с очередным его гостем, которого он потенциально мог привести домой этим вечером.

Только когда Оливия рухнула на постель, уставившись на светящиеся в темноте звезды, приклеенные к потолку, она поняла, что забыла проверить своих лабораторных мышей. Еще она оставила где-то в лаборатории на скамейке ноутбук и толстовку и вдобавок напрочь забыла заскочить в магазин за кофе, который обещала Малькольму к завтрашнему утру.

Дерьмо. Что за ужасный день.

Оливия так и не осознала, что доктор Адам Карлсен — известный своим сволочизмом — окликнул ее по имени.

Глава 2

Гипотеза: любые слухи о моей личной жизни будут распространяться со скоростью, прямо пропорциональной моему желанию сохранить эти слухи в тайне.

Оливия Смит собиралась начать третий год аспирантуры на одном из лучших биологических факультетов в стране, где было больше ста аспирантов и, как часто казалось, несколько миллионов студентов. Она понятия не имела, сколько там работало преподавателей, но, судя по почтовым ящикам в копировальной комнате, могла с уверенностью сказать: слишком много. Поэтому она решила, что, если ей повезло ни разу не пересечься с Адамом Карлсеном за два года вплоть до Того Дня — с момента поцелуя прошло всего несколько дней, но Оливия уже знала, что до конца жизни будет называть прошедшую пятницу «Тем Днем», — то вполне возможно, что она окончит аспирантуру, больше никогда с ним не столкнувшись. На самом деле она была совершенно уверена, что Адам Карлсен не только понятия не имел, кто она такая, но и не хотел выяснять это… и, вероятно, уже забыл о случившемся.

Если, конечно, она не ошибалась в корне — кто знает, может, он уже подал иск по Девятому разделу. В таком случае Оливия предполагала, что увидит его снова, когда будет признавать свою вину в федеральном суде.

Она решила, что может либо тратить время на переживания по поводу судебных издержек, либо сосредоточиться на более насущных проблемах. Например, на пятистах препаратах для семинара по нейробиологии, где она будет ассистировать преподавателю, — семинар начнется в осеннем семестре, то есть меньше чем через две недели. Или о записке, которую оставил ей сегодня Малькольм: утром он видел, как под комод метнулся таракан, хотя у них уже вся квартира в ловушках. Или, самое главное, о том, что ее исследовательский проект достиг критической точки и ей отчаянно требовалась лаборатория побольше и побогаче для проведения эксперимента. В противном случае то, что вполне бы могло стать новым словом в медицине, останется горкой чашек Петри в отделении для овощей у нее в холодильнике.

Оливия открыла ноутбук и чуть было не загуглила «органы, без которых можно прожить» и «сколько за них дают», но отвлеклась на двадцать новых писем, которые пришли на почту, пока она занималась своими мышами в лаборатории. Почти все это были рассылки от псевдонаучных журналов, послания от якобы нигерийских принцев, а также спам от косметической компании, на которую она подписалась шесть лет назад, чтобы получить бесплатную губную помаду. Горя желанием вернуться к своим экспериментам, Оливия быстро пометила письма как прочитанные и тут заметила, что одно из них — это все-таки ответ на ее собственный запрос. Вау. Вау.

Она кликнула на него так сильно, что чуть не вывихнула указательный палец.

Сегодня, 15:15

От: Tom-Benton@harvard.edu

Кому: Olive-Smith@stanford.edu

Тема: Ответ: Проект по скринингу рака поджелудочной железы

Оливия, проект, кажется, хороший. Я буду в Стэнфорде примерно через две недели. Обсудим тогда?

С наилучшими, ТБ

Том Бентон, к.б.н.,

доцент кафедры биологических наук Гарвардского университета

Сердце у Оливии на мгновение замерло. Потом пустилось вскачь. Потом замедлилось так, что еле ползло. А потом она почувствовала, как кровь запульсировала в веках, и это было точно не очень нормально, но… Да. Да! Ее берут. Наверное? Точно наверное. Том Бентон сказал «хороший проект». Это ведь хороший знак, да?

Она нахмурилась и прокрутила вниз, чтобы перечитать письмо, которое отправила ему несколько недель назад.

7 июля, 8:19

От: Olive-Smith@stanford.edu

Кому: Tom-Benton@harvard.edu

Тема: Проект по скринингу рака поджелудочной железы

Дорогой доктор Бентон,

Меня зовут Оливия Смит, я аспирантка биологического факультета Стэнфордского университета. Я занимаюсь исследованием рака поджелудочной железы, в частности поиском неинвазивных доступных способов диагностики, которые могли бы способствовать лечению на ранней стадии и увеличить показатели выживаемости.

Я работаю над биомаркерами крови с многообещающими результатами. Прилагаю свою статью с рецензией, в ней Вы можете прочитать о предварительных результатах моей работы. Я также предоставила более свежие, неопубликованные результаты на конференцию «Общества биологических открытий» этого года, они еще не приняты, но Вы можете просмотреть реферат во вложении. Следующим шагом станет проведение дополнительных исследований для определения возможностей использования моего тестового набора.

К сожалению, нынешняя лаборатория (под руководством доктора Айсегуль Аслан, которая выходит на пенсию через два года) не располагает финансированием и оборудованием, которое позволило бы мне продолжить исследование. Доктор советует мне найти более крупную лабораторию по раковым исследованиям, где я могла бы провести следующий учебный год, чтобы собрать необходимые мне данные. Затем я планирую вернуться в Стэнфорд, чтобы проанализировать и резюмировать полученные результаты. Я большая поклонница опубликованного Вами исследования о раке поджелудочной железы и хотела бы узнать, есть ли у меня возможность продолжить работу в Вашей лаборатории в Гарварде.

Я буду рада обсудить свой проект более детально, если он Вас заинтересует.

С уважением, Оливия

Оливия Смит,

аспирантка факультета биологии Стэнфордского университета

Если Том Бентон, выдающийся исследователь рака, приедет в Стэнфорд и уделит Оливии десять минут, она сможет убедить его, что ей нужна помощь с проектом!

Ну… наверное, сможет.

Оливии гораздо лучше давалось собственно исследование, чем попытки убедить других в его важности. Научное общение и публичные выступления любого рода определенно были ее слабым местом. Но у нее был шанс доказать Бентону, насколько перспективны ее результаты. Она сможет объяснить, какой интерес ее работа представляет для медицины и как мало ей нужно, чтобы обеспечить своему проекту огромный успех. Все, что ей требуется, — уединенный стол в углу его лаборатории, пара сотен его лабораторных мышей и неограниченный доступ к его электронному микроскопу стоимостью в двадцать миллионов долларов. Бентон даже не заметит ее присутствия.

Оливия направилась в комнату отдыха, мысленно сочиняя пламенную речь о том, что она готова пользоваться его лабораторией только по ночам и ограничить потребление кислорода пятью вдохами в минуту. Она налила себе чашку несвежего кофе и, обернувшись, обнаружила, что кто-то, нахмурившись, стоит прямо у нее за спиной.

Она вздрогнула так сильно, что едва не обожглась.

— Господи! — Оливия прижала руку к груди, сделала глубокий вдох и крепче стиснула кружку со Скуби-Ду. — Ань. Ты до смерти меня напугала.

— Оливия.

Это был плохой знак. Ань никогда не называла ее Оливией — только если делала ей выговор за то, что она грызет ногти или ест витаминки вместо ужина.

— Привет! Как твои…

— В тот вечер.

Блин.

— …выходные?

— Доктор Карлсен.

Блин, блин, блин.

— А что доктор Карлсен?

— Я видела вас вместе.

— А, правда? — Оливия сама услышала, как наигранно прозвучало ее удивление. Возможно, в старших классах ей стоило записаться в драмкружок, а не заниматься всеми доступными видами спорта.

— Да. Тут, на факультете.

— О. Круто. Хм. Я тебя не заметила, а то бы поздоровалась.

Ань нахмурилась.

— Ол, я видела тебя. Я видела вас с Карлсеном. Ты знаешь, что я тебя видела, и я знаю, что ты знаешь, что я тебя видела, потому что ты избегаешь меня.

— Вовсе нет.

Ань посмотрела на нее своим фирменным грозным взглядом, означающим, что она не потерпит вранья. Видимо, этот взгляд она использовала, когда выполняла свои обязанности президента студсовета, главы Стэнфордской ассоциации женщин в науке, директора по связям с общественностью «Ученых BIPOC»1. Не было битвы, из которой Ань не вышла бы победителем. Она была грозной и неукротимой, и Оливии это в ней нравилось… но только не сейчас.

— За последние два дня ты не ответила ни на одно мое сообщение. Обычно мы переписываемся каждый час.

Это была правда. Они переписывались постоянно. Оливия взяла кружку левой рукой, просто чтобы выиграть время.

— Я была… занята?

— Занята? — Ань вскинула бровь. — Занята поцелуями с Карлсеном?

— А. А, это. Это было просто…

Ань кивнула, как будто поощряя ее закончить предложение. Когда стало очевидно, что Оливия этого сделать не может, Ань продолжила за нее:

— Это был — без обид, Ол, но это был самый странный поцелуй, который я видела в жизни.

Спокойствие. Сохраняй спокойствие. Она не должна ничего узнать.

— Сомневаюсь, — слабо возразила Оливия. — Взять, к примеру, хоть тот поцелуй Человека-паука вверх ногами. Это намного страннее, чем…

— Ол, ты сказала, что пойдешь на свидание. Ты ведь не встречаешься с Карлсеном? — Ань скорчила гримасу.

Было бы так легко во всем признаться. С момента поступления в аспирантуру Ань и Оливия делали кучу идиотских вещей вместе и по отдельности, и история, когда Оливия запаниковала и поцеловала самого Адама Карлсена, могла стать одной из них. Они вместе смеялись бы над этим на одной из своих еженедельных посиделок с пивом и зефирками. Или нет. Велик шанс, что, если Оливия сейчас сознается, Ань никогда больше не сможет ей доверять. Или что она никогда не станет встречаться с Джереми. И хотя Оливию тошнило при мысли о том, что ее лучшая подруга встречается с ее бывшим, при мысли о том, что подруга несчастна, ее тошнило еще сильней.

Ситуация была удручающе проста: Оливия была одна в целом мире. Она была одна уже давно, еще со школы. Она приучила себя не придавать этому большого значения — ведь в мире полно одиноких людей, которым приходится вписывать вымышленные имена и номера телефонов в графу «с кем связаться в экстренной ситуации». Во время учебы в колледже и в магистратуре наука, исследования были ее поддержкой, и она была готова провести остаток жизни, отсиживаясь в лаборатории в компании мензурки и кучки пипеток, пока не появилась… Ань.

В каком-то смысле это была любовь с первого взгляда. Первый день в аспирантуре. Семинар-знакомство для биологов. Оливия вошла в конференц-зал, посмотрела на присутствующих и от страха села на первое попавшееся свободное место. Она была единственной женщиной в зале, практически одна в море белых мужчин, которые уже обсуждали яхты, какой-то матч, который показывали по телевизору накануне, и то, как лучше проехать туда-то и туда-то. «Я совершила ужасную ошибку, — подумала Оливия. — Парень в уборной ошибся. Мне не следовало сюда поступать. Я никогда не стану тут своей».

А затем на соседний стул плюхнулась девушка с вьющимися волосами и симпатичным круглым лицом и пробормотала: «Классно они поддерживают инклюзивность в технических специальностях, да?» В этот момент все изменилось.

Они могли стать просто союзницами. Будучи единственными женщинами на своем курсе, они могли бы находить друг в друге поддержку, когда требовалось излить яд, а во все остальное время — просто игнорировать друг друга. У Оливии было много таких приятельниц, все они, по сути, были случайными знакомыми, о которых она вспоминала с нежностью, но не слишком часто. Ань, однако, с самого начала была другой. Может быть, потому, что они вскоре полюбили проводить субботние вечера вдвоем, поедая вредную еду и засыпая под ромкомы. А может, дело было в настойчивости, с которой Ань пыталась затащить Оливию в каждую группу поддержки «женщин в науке», и в ее остроумных метких наблюдениях над жизнью. Или причина крылась в том, что она открылась Оливии и рассказала, как сложно ей было попасть на свое нынешнее место. Как старшие братья высмеивали ее и называли ботаничкой за то, что она так сильно любила математику, — в те времена, когда быть ботаником еще не считалось круто. Как в первый день занятий преподаватель по физике спросил ее, не ошиблась ли она аудиторией. И что, несмотря на ее оценки и исследовательский опыт, даже ее научный руководитель, кажется, был настроен скептически, когда она решила продолжить образование на естественно-научном факультете.

Оливия, чей путь в аспирантуру был совсем не простым, но далеко не таким сложным, была поражена. Затем взбесилась. А затем испытала абсолютное благоговение, когда поняла, как Ань смогла претворить неуверенность в себе в свирепую непоколебимость.

И по какой-то невообразимой причине Ань, казалось, так же сильно любила Оливию. Когда Оливии не удавалось растянуть свою стипендию до конца месяца, она всегда могла рассчитывать на «Доширак» Ань. Когда у нее накрылся компьютер, не сохранив данные, Ань сидела с ней вместе всю ночь, помогая переписать работу по кристаллографии. Когда Оливии некуда было поехать на каникулы, Ань привозила подругу домой в Мичиган, где большая семья Фам баловала ее вкусной едой и омывала потоками стремительной вьетнамской речи. Когда Оливия чувствовала себя слишком глупой для аспирантуры и подумывала бросить, Ань ее отговаривала.

В тот день, когда Оливия впервые встретила скептический взгляд Ань, родилась дружба, изменившая всю ее жизнь. Постепенно они начали включать в свой круг Малькольма и стали чем-то вроде трио, но Ань… Ань была своей. Родной. Оливия даже не думала, что подобное может с ней случиться. Ань редко просила что-то для себя, и, хотя они дружили уже больше двух лет, Оливия никогда не видела, чтобы подругу интересовали романтические отношения… пока не появился Джереми. Ради счастья подруги Оливия была готова и на большие жертвы, что уж говорить о такой мелочи — притвориться, будто она была на свидании с Карлсеном.

Поэтому она встрепенулась, улыбнулась и попыталась сохранить ровный тон, спросив:

— Ты о чем?

— О том, что мы общаемся каждую минуту каждого дня, и ты раньше никогда не упоминала Карлсена. Моя самая близкая подруга якобы встречается с суперзвездным преподом с кафедры, и почему-то я об этом никогда не слышала? Ты ведь знаешь его репутацию, да? Это что, какая-то шутка? У тебя опухоль мозга? Или, может, у меня опухоль мозга?

Это случалось всякий раз, когда Оливия лгала. Каждый раз приходилось врать еще больше, чтобы прикрыть первую ложь, а поскольку врала она плохо, каждая новая ложь становилась все хуже и звучала еще менее убедительно, чем предыдущая. У нее бы не получилось обмануть Ань. Она никого не могла обмануть. Ань разозлится, потом разозлится Джереми, потом Малькольм, и Оливия останется в полном одиночестве. Из-за переживаний она перестанет учиться, и ее отчислят. Она потеряет студенческую визу и единственный источник дохода и вернется в Канаду, где все время идет снег и едят лосиные сердца, и…

— Привет.

Мужской голос, глубокий и ровный, раздался откуда-то из-за спины Оливии, но ей не требовалось оборачиваться, чтобы понять, что это Карлсен. Чтобы понять, что широкое и теплое прикосновение, внезапно вернувшее ей устойчивость, твердое как раз настолько, насколько нужно, давление на пояснице было рукой Карлсена. Примерно в пяти сантиметрах над ее задницей.

Матерь божья.

Оливия вывернула шею, чтобы взглянуть вверх. И выше. И выше. И еще немного выше. Она не была коротышкой, просто он был высоченный.

— О. Ага, привет.

— Все в порядке? — Он сказал это тихим, интимным тоном, глядя ей прямо в глаза. Как будто они были одни. Как будто Ань тут не было. По идее, от этого тона Оливии следовало бы почувствовать себя неловко, но этого не случилось. По какой-то необъяснимой причине присутствие Карлсена успокаивало ее, хотя еще секунду назад она была в панике. Возможно, два разных типа беспокойства нейтрализовали друг друга? Звучит как увлекательная тема для исследования. Стоящая того, чтобы в ней разобраться. Может, Оливии нужно отказаться от биологии и переключиться на психологию. Может, ей стоит извиниться и пойти поискать литературу по теме. Может, ей стоит умереть на месте, чтобы избежать этой дерьмовой ситуации, в которую она себя загнала.

— Да. Да. Все великолепно. Мы с Ань просто болтали. Обсуждали выходные.

Карлсен посмотрел на Ань так, словно только что заметил ее присутствие. Он признал ее существование одним из тех коротких кивков, которыми мужики обычно приветствуют друг друга. Его рука скользнула ниже по позвоночнику Оливии как раз в тот момент, когда у Ань расширились глаза.

— Приятно познакомиться, Ань. Я много о вас слышал, — сказал Карлсен, и Оливия вынуждена была признать: он хорош. Потому что она была уверена, что с того места, где стояла Ань, все выглядело так, будто он ее лапал, хотя на самом деле это было… не так. Оливия едва чувствовала его руку.

Может быть, совсем чуть-чуть. Тепло и легкое давление, и…

— Взаимно. — Ань таращилась на них в изумлении. Казалось, она может потерять сознание.

— Эм-м-м, я как раз собиралась идти. Ол, я тебе напишу, когда… да.

Она вышла из комнаты раньше, чем Оливия успела ответить. Что было неплохо, потому что ей не хотелось придумывать новую ложь. Но не так уж хорошо, потому что теперь она осталась наедине с Карлсеном. И он стоял слишком близко. Оливия дорого бы заплатила, чтобы иметь возможность сказать, что первой восстановила дистанцию, но неловкая правда заключалась в том, что первым отступил Карлсен. На комфортное для нее расстояние и даже чуть-чуть дальше.

— Все в порядке? — снова спросил он. И он по-прежнему говорил нежно.

Неожиданно для нее.

— Да. Да, я просто… — Оливия махнула рукой. — Спасибо.

— Не за что.

— Вы слышали, что она сказала? Про пятницу и…

— Да. Поэтому я… — Он посмотрел на нее, а затем — на свою руку, ту самую, которая несколько секунд назад согревала ей спину, и Оливия все поняла.

— Спасибо, — повторила она. Потому что Адам Карлсен, возможно, и был известным засранцем, но прямо сейчас Оливия чувствовала себя чертовски благодарной. — Кроме того, я не могла не заметить, что в прошедшие семьдесят два часа ни один агент ФБР не пришел меня арестовать.

Уголок его рта дернулся. Едва-едва.

— Неужели?

Оливия кивнула.

— Что заставляет меня думать, что вы не подали жалобу. Хотя были бы вполне в своем праве. Так что спасибо. За это. И… за то, что вмешались сейчас. Избавили меня от хлопот.

Карлсен некоторое время пристально смотрел на нее, лицо его вдруг приняло то же выражение, которое появлялось на семинарах, если докладчики путали теорию и гипотезу или признавались, что пользовались методом анализа полных наблюдений вместо метода подстановки.

— Плохо, что вам требуется вмешательство.

Оливия напряглась. Вспомнила. Известный засранец.

— Ну, я ведь не просила вас вмешиваться. Я собиралась уладить все са…

— И вам не стоило лгать о своих отношениях, — продолжал он. — Особенно для того, чтобы ваша подруга и ваш молодой человек могли встречаться, не испытывая чувства вины. Насколько я знаю, дружба устроена по-другому.

А, значит, он все-таки слушал, когда Оливия изливала на него историю всей своей жизни.

— Все не так.

Он приподнял бровь, и Оливия выставила вперед руку, защищаясь.

— Джереми на самом деле не мой парень. И Ань ни о чем меня не просила. Я не какая-то там жертва, я просто хочу, чтобы моя подруга была счастлива.

— Для этого вы ей солгали, — сухо добавил Карлсен.

— Ну да, но… Она думает, что мы встречаемся, я и вы… — выпалила Оливия. Боже, у ее поступка просто невыносимо нелепые последствия.

— Разве не в этом был смысл?

— Да. — Она кивнула, а затем вспомнила о кофе в руке и сделала глоток из кружки. Кофе был еще теплым. Разговор с Ань длился не дольше пяти минут. — Да. Вроде бы в этом. Кстати, меня зовут Оливия Смит. На случай, если вы все еще думаете подать жалобу. Я аспирантка в лаборатории доктора Аслан…

— Я знаю, кто вы.

— А.

Видимо, он выяснил, кто она такая. Оливия попыталась представить, как он просматривает списки аспирантов на сайте кафедры. Администратор программы сфотографировал Оливию на третий день обучения в аспирантуре, задолго до того, как она полностью осознала, во что ввязалась. Она постаралась навести марафет: укротила свои вьющиеся каштановые волосы, накрасила ресницы, чтобы подчеркнуть зеленые глаза, даже попыталась замаскировать веснушки одолженным у кого-то тональником. Это было до того, как она поняла, насколько безжалостны, беспощадны могут быть академические круги. До ощущения своей несостоятельности, постоянного страха, что, даже если она хорошо покажет себя в исследованиях, ей никогда не стать настоящим ученым. В тот день она улыбалась. Настоящей, искренней улыбкой.

— Ладно.

— Я — Адам Карлсен. Я преподаю в…

Оливия расхохоталась ему в лицо. И тут же пожалела об этом, заметив его удивление — будто он всерьез мог думать, что она его не знает. Будто не подозревал, что он один из самых выдающихся ученых в своей области. Адам Карлсен не был похож на человека, который страдает от скромности. Оливия кашлянула.

— Точно. Хм, я тоже знаю, кто вы, доктор Карлсен.

— Вероятно, вам стоит звать меня Адам.

— О. О нет. — Это было бы слишком… Нет. На факультете так было не принято. Аспиранты не обращались к преподавателям по имени. — Я никогда бы…

— В присутствии Ань.

— А. Да. — Это имело смысл. — Спасибо. Об этом я не подумала. — Она вообще мало о чем подумала. Очевидно, ее мозг перестал работать три дня назад, когда она решила, что поцеловать его, чтобы спасти свою задницу, будет хорошей идеей. — Если вы не против, я пойду домой, потому что все это большой стресс, и…

Я собиралась провести эксперимент, но мне очень нужно сесть на диван и сорок пять минут смотреть «Американского ниндзю», поедая «Доритос» со вкусом соуса ранч, которые оказываются вкуснее, чем кажется, если дать им шанс.

Карлсен кивнул.

— Я провожу вас до машины.

— Я не настолько потеряла голову.

— На случай, если рядом окажется Ань.

— А.

Оливии пришлось признать, что это любезное предложение. Даже удивительно. Учитывая, что исходило оно от Адама «я слишком хорош для этого факультета» Карлсена. Оливия знала, что он придурок, и потому не вполне понимала, почему сегодня он таковым не казался. Может, ей следовало винить свое собственное ужасное поведение, на фоне которого все что угодно казалось лучше.

— Спасибо. Но не стоит.

Она была уверена, что Карлсен не хотел настаивать, но ничего не мог с собой поделать.

— Мне будет спокойнее, если вы позволите мне проводить вас до машины.

— У меня нет машины.

Оливия не потрудилась добавить, что она аспирантка, живущая в Стэнфорде, штате Калифорния, зарабатывает меньше тридцати тысяч долларов в год, отдает за квартиру две трети своей зарплаты, с мая носит одну и ту же пару контактных линз и ходит на все семинары, где предлагают закуски, чтобы сэкономить на обеде. Она понятия не имела, сколько лет Карлсену, но едва ли он очень давно окончил аспирантуру.

— Вы ездите на автобусе?

— На велосипеде. А мой велосипед стоит прямо у входа.

Он открыл рот, закрыл его. Затем снова открыл.

Ты целовала этот рот, Оливия. И это был хороший поцелуй.

— Здесь нет велосипедных дорожек.

Она пожала плечами.

— Люблю рисковую жизнь. — «Дешевую», имела в виду она. — И у меня есть шлем.

Оливия повернулась, чтобы поставить куда-нибудь свою кружку. Ее можно забрать позже. Или не забрать, если кто-нибудь ее стащит. Какая разница? Кружка досталась ей от постдока2, который бросил науку, чтобы стать диджеем. Во второй раз за неделю Карлсен спас ее задницу. И снова она не могла оставаться в его обществе ни минутой больше.

— Еще увидимся, ладно?

Грудь его поднялась, он глубоко вздохнул.

— Да. Ладно.

Оливия выскочила из комнаты как можно быстрее.

— Это что, розыгрыш? Я что, на национальном телевидении? Где скрытые камеры? Как я выгляжу?

— Это не розыгрыш. Нет никаких камер. — Оливия поправила на плече лямку рюкзака и шагнула в сторону, чтобы ее не переехал студент на электроскутере. — Но раз уж на то пошло, выглядишь великолепно. Особенно для половины восьмого утра.

Ань не покраснела, но была к этому близка.

— Вчера сделала одну из тех масок для лица, которые вы с Малькольмом подарили мне на день рождения. Ту, которая похожа на панду. И у меня новый крем от солнца, вроде придает коже сияние. И я накрасила ресницы, — поспешно добавила она, задыхаясь.

Оливия могла бы спросить подругу, зачем она приложила столько усилий в обычное утро вторника, но уже знала ответ: лаборатории Джереми и Ань находились на одном этаже, и, хотя биологический факультет был большим, шанс пересечься был весьма велик.

Она скрыла улыбку. Как бы странно ни звучало то, что ее лучшая подруга встречается с ее бывшим, она была рада, что Ань позволяет себе думать о Джереми в романтическом ключе. И главное, было приятно знать, что инцидент с Карлсеном в Тот День достиг своей цели. Это и многообещающее письмо Тома Бентона о ее исследовательском проекте заставляло Оливию думать, что все скоро наладится.

— Окей. — Ань сосредоточенно закусила нижнюю губу. — Это не розыгрыш. А значит, должно быть другое объяснение. Дай я его найду.

— Нет никакого объяснения. Мы просто…

— О боже, ты что, пытаешься получить гражданство? Тебя депортируют обратно в Канаду, потому что мы пользуемся паролем Малькольма от «Нетфликса»? Скажи им, что я не знала, что это федеральное преступление. Нет, погоди, ничего не говори, пока мы не найдем тебе адвоката. И, Ол, я женюсь на тебе. У тебя будет грин-карта, и тебе не придется…

— Ань. — Оливия крепче стиснула руку подруги, чтобы заставить ее на секунду заткнуться. — Я клянусь, никто не собирается меня депортировать. Я просто сходила на свидание с Карлсеном.

Ань сморщилась, потащила Оливию к скамейке у края дорожки и заставила ее сесть. Оливия подчинилась, сказав себе, что, если бы она была на месте Ань и увидела, как та целуется с Адамом Карлсеном, у нее была бы точно такая же реакция. Черт возьми, она наверняка бы уже записывала Ань на полномасштабную психиатрическую экспертизу.

— Послушай, — начала Ань, — ты помнишь прошлую весну, когда мы ходили на банкет по случаю выхода доктора Парка на пенсию и потом я держала тебе волосы, пока тебя рвало килограммом протухшего креветочного коктейля?

— О, да. Помню. — Оливия задумчиво склонила голову. — Ты съела больше меня, и тебе не было плохо.

— Потому что я сделана из теста покруче, но не будем об этом. Суть в том, что я всегда готова помочь и всегда буду рядом, несмотря ни на что. Не важно, сколько килограмм просроченного креветочного коктейля ты выблюешь, можешь на меня рассчитывать. Мы — команда, ты и я. И Малькольм, когда он не трахает по очереди каждого обитателя Стэнфорда. Так что, если Карлсен на самом деле инопланетная форма жизни, планирующая захватить Землю, и скоро человечество будет порабощено злобными цикадами, и единственный способ остановить его — это с ним встречаться, можешь сказать мне, я сообщу в НАСА…

— Ради всего святого, — Оливия не могла не рассмеяться, — это было всего лишь свидание!

Ань смотрела на подругу с болью в глазах.

— Я просто не понимаю.

Конечно, не понимаешь, в этом ведь нет никакого смысла.

— Я знаю, но тут нечего понимать. Ну, просто… Мы сходили на свидание.

— Но… зачем? Ол, ты красивая, умная и веселая, и у тебя всегда такие классные гольфы, зачем тебе встречаться с Адамом Карлсеном?

Оливия почесала нос.

— Потому что он… — Ей было непросто это сказать. О, как же непросто. Но это было необходимо. — Милый.

— Милый? — Брови Ань взмыли так высоко, что едва не слились с линией роста волос.

«Она и правда сегодня ужасно хорошенькая», — с удовольствием подумала Оливия.

— Адам «Мудила» Карлсен?

— Ну да. Он… — Оливия огляделась, как будто ждала помощи от дубов или от студентов, спешащих на летние занятия. Когда ожидания не оправдались, она просто неубедительно закончила: — Он вроде как милый мудила.

Судя по выражению лица Ань, она не очень-то в это поверила.

— Хорошо, значит, после классного Джереми ты опустилась до Адама Карлсена.

Идеально. Оливии нужна была как раз такая фраза.

— Да. И с радостью, потому что Джереми мне никогда особо не нравился. — Наконец какая-то правда в этом разговоре. — Честно говоря, забыть его было не так уж сложно. И потому… Прошу, Ань, избавь этого парня от страданий. Он этого заслуживает, и самое главное — ты этого заслуживаешь. Он наверняка сегодня в университете. Позови его на фестиваль ужастиков, чтобы мне не пришлось идти с тобой, а потом полгода спать с включенным светом.

На этот раз Ань покраснела не на шутку. Она опустила взгляд на свои руки, поковыряла ногти, потеребила край шорт и потом ответила:

— Я не знаю. Может быть. Ну, если ты и правда думаешь, что…

В кармане у нее зазвонил будильник, и она поднялась со скамейки, чтобы достать телефон.

— Блин. У меня встреча кураторов «Инклюзивности в науке», а потом нужно провести два анализа. — Она встала, застегивая рюкзак. — Пообедаем вместе?

— Не могу. У меня собрание ассистентов преподавателей. — Оливия улыбнулась. — А вот Джереми может быть свободен.

Ань закатила глаза, но уголки ее губ приподнялись. Что очень обрадовало Оливию. Настолько обрадовало, что она даже не отмахнулась, когда Ань обернулась и спросила:

— Он тебя шантажирует?

— А?

— Карлсен. Он тебя шантажирует? Узнал, что ты ненормальная и писаешь в душе?

— Во-первых, это экономит время. — Оливия сверкнула глазами. — Во-вторых, это странным образом лестно. Ты считаешь, что Карлсен пошел бы на такие нелепые меры, лишь бы заставить меня с ним встречаться?

— Любой бы пошел, Ол. Потому что ты потрясающая, — Ань скорчила гримасу и добавила: — Только когда не писаешь в душе.

Джереми вел себя странно. Это, конечно, еще ничего не значило, поскольку Джереми никогда не знал, как себя вести, и то, что он недавно расстался с Оливией, чтобы встречаться с ее лучшей подругой, не делало ситуацию проще, но сегодня он казался еще более странным, чем обычно. Через несколько часов после разговора Оливии с Ань он зашел в кофейню кампуса и пялился на нее добрых две минуты. Три. Потом пять. Он никогда не уделял ей столько внимания… да даже когда они встречались.

Когда это стало совсем нелепо, Оливия подняла взгляд от ноута и помахала ему рукой. Джереми покраснел, схватил свой латте со стойки и нашел себе столик. Она вернулась к письму из двух строчек, которое перечитывала уже в семидесятый раз.

Сегодня: 10:20

От: Olive-Smith@stanford.edu

Кому: Tom-Benton@harvard.edu

Тема: Ответ: Проект скрининга рака поджелудочной железы

Дорогой доктор Бентон,

Спасибо за ответ. Поговорить лично было бы замечательно. Когда именно Вы будете в Стэнфорде? Дайте знать, когда Вам было бы удобно встретиться со мной.

С уважением, Оливия

Не прошло и двадцати минут, как аспирант четвертого года, работавший с доктором Холденом Родригесом на отделении фармакологии, подошел и сел рядом с Джереми. Они тут же начали перешептываться, глядя на Оливию. В любой другой день она бы занервничала и немного рассердилась, но доктор Бентон уже ответил на ее письмо, а это было важнее, чем… что бы то ни было, на самом деле.

Сегодня: 10:26

От: Olive-Smith@stanford.edu

Кому: Tom-Benton@harvard.edu

Тема: Ответ: Проект скрининга рака поджелудочной железы

Оливия,

В этом семестре у меня академический отпуск в Гарварде, так что я задержусь на несколько дней. Мы с коллегой из Стэнфорда только что получили крупный грант и теперь хотим обсудить начало работы и прочее. Ничего, если будем действовать по обстоятельствам?

Всего наилучшего, ТБ

Отправлено с iPhone

Да! У нее было несколько дней на то, чтобы убедить Бентона принять ее проект, что гораздо лучше, чем десять минут, на которые она рассчитывала в начале. Оливия победно вскинула кулак, отчего Джереми с приятелем принялись разглядывать ее еще пристальнее. Что это с ними? У нее зубная паста на лице или что? Впрочем, кого это волнует? У нее встреча с Томом Бентоном, и она убедит его взять ее в лабораторию. Ну, берегись, рак поджелудочной.

Оливия была в прекрасном расположении духа до самой встречи ассистентов биофака. Как только она зашла в аудиторию, воцарилось гробовое молчание. Около пятнадцати пар глаз смотрели на нее: не та реакция, к которой она привыкла.

— Э… привет?

Пара человек поздоровались в ответ. Большинство отвели взгляд. Оливия сказала себе, что ей просто кажется. Сахар в крови, наверное, упал. Или вырос. Одно из двух.

— Привет, Оливия. — Аспирант седьмого года, никогда раньше не замечавший ее существования, подвинул рюкзак, освободив место рядом с собой. — Как дела?

— Хорошо. — Оливия осторожно села, стараясь скрыть подозрение в голосе. — Эм, а у вас?

— Отлично.

Улыбка у него была странная. Какая-то сальная и неискренняя. Оливия уже собиралась спросить, что случилось, когда куратору ассистентов удалось запустить проектор и привлечь всеобщее внимание.

После этого все стало еще страннее. Доктор Аслан заглянула в лабораторию только для того, чтобы спросить, не хочет ли Оливия обсудить с ней что-нибудь. Чейз из ее лаборатории позволил ей воспользоваться ПЦР-аппаратом первой, хотя обычно берег его, как третьеклассник бережет последнюю конфету с Хеллоуина. Администратор лаборатории подмигнул Оливии, протягивая стопку чистой бумаги для принтера. А потом в общем туалете она совершенно случайно столкнулась с Малькольмом, и внезапно все обрело смысл.

— Ты подлый монстр, — прошипел он, комично сузив глаза. — Я писал тебе весь день.

— О. — Оливия похлопала по заднему карману джинсов, затем по переднему, пытаясь вспомнить, где в последний раз видела свой телефон. — Кажется, я оставила телефон дома.

— Я поверить не могу.

— Во что?

— Что ты такая.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Я думал, мы друзья.

— Мы друзья.

— Хорошие друзья.

— Мы хорошие друзья. Ты и Ань — мои лучшие друзья. Что…

— Очевидно, нет, если мне пришлось узнать это от Стеллы, которая узнала от Джесс, которая узнала от Джереми, который узнал от Ань…

— Узнал что?

— …которая узнала уж не знаю, от кого. И я считал, что мы друзья.

По спине Оливии пополз холодок. Может ли это быть… Нет, не может быть.

— Узнал что?

— С меня хватит. Оставляю тебя на съедение тараканам. И меняю пароль от «Нетфликса».

О нет.

— Малькольм. Узнал что?

— Что ты встречаешься с Адамом Карлсеном.

Оливия никогда не бывала в лаборатории Карлсена, но знала, где ее найти. Это было самое большое, самое передовое исследовательское помещение на всем факультете — объект вожделения каждого и нескончаемый источник зависти по отношению к Карлсену. Ей пришлось открыть пропуском две двери, чтобы получить туда доступ, и каждый раз она закатывала глаза. Вторая дверь открывалась прямо в лабораторию, и — возможно, потому, что ростом и шириной плеч он напоминал Эверест, — Карлсен первым привлек ее внимание. Он вглядывался в блот-анализ по Сазерну, стоя рядом с Алексом, аспирантом на год старше Оливии, но повернулся к двери, как только она вошла.

Оливия слабо улыбнулась ему — в основном от облегчения, что нашла его.

Все будет в порядке. Она расскажет, что сказал ей Малькольм, и, без сомнения, Карлсен сочтет ситуацию категорически неприемлемой и исправит все за них обоих, потому что Оливия не может провести следующие три года в окружении людей, которые считают, будто она встречается с Адамом, блин, Карлсеном.

Проблема была в том, что не только Карлсен заметил Оливию. В лаборатории было больше дюжины рабочих столов, и за ними работали по меньшей мере десять человек. Большинство — все — смотрели на Оливию. Вероятно, потому, что большинство — все — слышали о том, что Оливия встречается с их боссом.

Гребаная жизнь.

— Можно вас на минуту, доктор Карлсен?

Рассуждая здраво, Оливия понимала: лаборатория оборудована так, что эхо услышать невозможно. И все же ей показалось, будто ее слова отскочили от стен и прозвучали еще раза четыре.

Карлсен кивнул в замешательстве, передал блотанализ Алексу и направился к ней. Он, видимо, не понимал или не обращал внимания на то, что на него уставились примерно две трети его подопечных. Остальные, казалось, были на грани геморрагического инсульта.

Он пригласил Оливию в переговорную, расположенную сразу за главным помещением лаборатории. Она молча последовала за ним, стараясь не думать о том, что все в лаборатории убеждены, будто они с Карлсеном встречаются, и только что видели, как они прошли в отдельную комнату. Вдвоем.

Это было хуже всего. Хуже всего, что можно себе представить.

— Все знают, — выпалила она, как только за ней закрылась дверь.

Он смотрел на нее с непонимающим видом.

— Вы в порядке?

— Все знают. О нас.

Карлсен склонил голову набок, скрестив руки на груди. С их последнего разговора прошло меньше суток, но, по-видимому, времени было достаточно, чтобы Оливия забыла эффект его… его присутствия. Или что там заставляло ее чувствовать себя маленькой и хрупкой, когда он был рядом.

— О нас?

— О нас.

Он казался озадаченным, так что Оливия пояснила:

— О том, что мы встречаемся… То есть мы не встречаемся, но Ань явно так решила и рассказала… — Она поняла, что получается бессвязная чушь, и сделала усилие, чтобы говорить медленнее. — Джереми. И он рассказал об этом всем, и теперь все знают. Или думают, что знают, хотя знать абсолютно нечего. Мы с вами это знаем.

Мгновение Карлсен обдумывал это, затем медленно кивнул.

— И когда вы говорите «все»?..

— Я имею в виду всех. — Она показала в сторону лаборатории. — Эти? Знают. Остальные? Знают. Шери, секретарь факультета? Она уж точно знает. На этом факультете все жуткие сплетники. И все думают, что я встречаюсь с преподавателем.

— Понятно, — сказал он, странно спокойный в этой безумной ситуации. Это должно было бы успокоить Оливию, но лишь подстегнуло ее панику.

— Мне жаль, что так получилось. Очень жаль. Это все моя вина. — Она провела рукой по лицу. — Но я не думала, что… Я понимаю, почему Ань сказала Джереми… То есть смысл был в том, чтобы эти двое были вместе… Но зачем Джереми рассказывать еще кому-то?

Карлсен пожал плечами.

— А почему нет?

Она подняла на него взгляд.

— В смысле?

— Аспирантка встречается с преподавателем — это интересная информация.

Оливия покачала головой.

— Не так уж это интересно. С чего бы людям считать это интересным?

Он поднял бровь.

— Кое-кто однажды мне сказал, что на этом факультете все ужасные…

— Ладно, ладно. Я поняла.

Она сделала глубокий вдох и принялась расхаживать по комнате, пытаясь игнорировать то, как Карлсен смотрит на нее, как расслабленно он выглядит, скрестив руки на груди и облокотившись на стол. Он не должен быть спокойным. Он должен быть в ярости. У него репутация высокомерного придурка, ему должно казаться унизительным, что все считают, будто он встречается с какой-то там аспиранткой. Бремя паники не должно ложиться на плечи одной лишь Оливии.

— Это… Мы должны, конечно, что-нибудь сделать. Должны сказать людям, что это неправда и мы все подстроили. Ну, они, вероятно, решат, что я сумасшедшая, да и вы тоже, так что нам придется придумать какую-нибудь другую историю. Да, хорошо, нужно сказать всем, что мы больше не вместе…

— И что будут делать Ань и этот, как там его?

Оливия замерла.

— А?

— Как будут чувствовать себя ваши друзья, когда узнают, что мы не вместе, а они между тем встречаются? Или когда узнают, что вы им солгали?

Об этом она не подумала.

— Я… Ну, наверное… Наверное…

Ань казалась по-настоящему счастливой. Может быть, она уже пригласила Джереми пойти с ней на тот кинофестиваль… возможно, сразу после того, как рассказала ему об Оливии и Карлсене, черт бы ее побрал. Но ведь именно этого Оливия и хотела.

— Вы скажете ей правду?

Она воскликнула в ужасе:

— Я не могу! Не сейчас. — Боже, и почему Оливия вообще согласилась пойти на свидание с Джереми? Он ей даже не нравился. Да, ирландский акцент и рыжие волосы — это мило, но того не стоило. — Может, я скажу, что вас бросила?

— Очень лестно, — невозмутимо ответил Карлсен.

Она не могла понять, шутит он или нет.

— Ладно. Можно сказать, что вы меня бросили.

— Очень правдоподобно, — сухо сказал он почти про себя.

Оливия не знала, верно ли расслышала, и понятия не имела, что он имеет в виду, но вдруг почувствовала себя несчастной. Ладно, это она его поцеловала… Боже, она поцеловала Адама Карлсена, это случилось в реальности. Это был ее поступок и ее ответственность… но то, как он накануне повел себя в комнате отдыха, конечно, усугубило ситуацию. Он мог бы, по крайней мере, проявить некоторое беспокойство. Все считают, что ему нравится какая-то случайная девушка, у которой полторы опубликованных статьи — да, доклад, который она переработала и представила повторно три недели назад, можно считать половиной, — и он с этим смирился? Быть такого не может.

— Давайте скажем, что мы расстались по обоюдному согласию?

Он кивнул.

— Звучит неплохо.

Оливия оживилась.

— Правда? Ну отлично! Мы…

— Мы можем попросить Шери внести это в новостную рассылку.

— Что?

— Или вы считаете, что объявление перед началом семинара будет смотреться лучше?

— Нет. Нет, это…

— Может, стоит попросить айтишников разместить новость на сайте Стэнфорда. Так все точно узнают…

— Ладно, ладно, хорошо! Я поняла.

Мгновение он спокойно смотрел на нее, а когда заговорил, слова его звучали разумно, чего она никак не ожидала от Засранца Карлсена.

— Если вас беспокоит, что все думают, будто вы встречаетесь с преподавателем, боюсь, тут уже ничего не исправить. Можно всем рассказать, что мы расстались, но тогда будут думать, что мы встречались раньше.

Плечи Оливии поникли. Ей была противна мысль, что он прав.

— Тогда ладно. Если вы знаете, как это все исправить, любыми средствами, я открыта для…

— Можно позволить им думать так и дальше.

На мгновение она решила, что не расслышала.

— Ч-что?

— Вы можете позволить людям и дальше думать, будто мы встречаемся. Это решает вашу проблему с подругой и как там его, и вы ничего особенно не теряете в репутационном плане. — Слово «репутационный» Карлсен произнес, слегка закатив глаза, как будто в мире не было ничего глупее переживаний из-за мнения окружающих, за исключением гомеопатических антибиотиков. — В вашем случае ситуация уже не может стать хуже.

Это было… Что бы ни происходило в ее жизни, Оливия никогда, никогда…

— Что? — слабо переспросила она.

Он пожал плечами.

— Мне кажется, выигрышная ситуация, как ни посмотри.

Оливии так совсем не казалось. Она, как ни посмотри, проиграла, а потом еще раз проиграла, и еще чуть-чуть проиграла — вот как это все выглядело. Это казалось безумием.

— Хотите сказать… навсегда? — Ей показалось, что ее голос прозвучал плаксиво, но, возможно, кровь просто слишком сильно стучала в ушах.

— Это уж слишком. Может быть, до тех пор, пока ваши друзья не расстанутся? Или пока не поженятся. Не знаю. Любой подходящий вариант. — Он говорил серьезно. Он не шутил.

— Разве вы не… — Оливия понятия не имела, как вообще спрашивать об этом. — Женаты или что-нибудь в этом роде?

Ему, наверное, было за тридцать. У него была офигенная работа. Он был высок, с густыми вьющимися черными волосами. Выглядел, естественно, умным и даже привлекательным. Был хорошо сложен. Да, он был капризным придурком, но некоторые женщины ничего против этого не имеют. Некоторым такое может даже понравиться.

Он пожал плечами.

— Моя жена и близнецы не станут возражать.

Вот дерьмо.

Оливия почувствовала, как ее захлестнула волна жара. Она покраснела, а потом едва не умерла со стыда, потому что — боже — она склонила к поцелую женатого мужчину, отца. Теперь все думают, что у него любовница. Его жена, наверное, плачет в подушку. У его детей будут ужасные комплексы, они вырастут серийными убийцами.

— Я… О боже, я не… Мне так жаль…

— Шучу.

— Я понятия не имела, что вы…

— Оливия. Я пошутил. Я не женат. Детей нет.

Теперь на нее обрушилась волна облегчения. А за ней последовала еще одна — гнева.

— Доктор Карлсен, таким не шутят…

— Вам все-таки стоит начать называть меня Адам. Раз уж мы, по слухам, уже некоторое время встречаемся.

Оливия медленно выдохнула, пощипывая переносицу.

— Почему вы вообще… Что вам это даст?

— Это?

— Если мы будем притворяться, что встречаемся. Вам не все равно? Какой вам от этого прок?

Доктор Карлсен… Адам… открыл рот, и на мгновение Оливии показалось, будто он сейчас скажет нечто важное. Но он отвел взгляд, и она услышала лишь:

— Это вас выручит. — Он помедлил минуту. — И у меня есть свои причины.

Она сощурилась.

— Какие причины?

— Свои.

— Если это криминал, я бы предпочла не участвовать.

Он слегка улыбнулся.

— Это не криминал.

— Если вы мне не скажете, у меня не будет выбора. Я буду думать, что здесь замешано похищение. Или поджог. Или растрата.

Некоторое время он барабанил кончиками пальцев по своему выпуклому бицепсу. От этого рубашка на нем заметно натягивалась.

— Если я скажу, это останется между нами.

— Я думаю, мы оба согласимся с тем, что вообще весь этот разговор должен остаться между нами.

— Точно подмечено, — признал он. Помедлил. Вздохнул. На секунду прикусил щеку. Снова вздохнул. — Ладно, — сказал он с интонацией человека, который точно знает, что пожалеет, как только откроет рот. — Все думают, что я могу сбежать.

— Сбежать? — Боже, он был освобожден условно-досрочно. Присяжные, набранные из сотрудников факультета, признали его виновным в преступлении против аспирантов. Он наверняка ударил кого-нибудь микроскопом по голове за неправильную маркировку пептидов. — То есть это все-таки криминал.

— Что? Нет. Факультет подозревает, что я планирую покинуть Стэнфорд и перебраться в другой университет. Обычно такое меня не беспокоит, но Стэнфорд решил заморозить мои исследовательские фонды.

— О. — О таком она не думала. Совсем. — А они это могут?

— Да. Ну то есть вплоть до одной трети фонда. Дело в том, что они не хотят финансировать исследования и развивать карьеру сотрудника, который, по их мнению, все равно уйдет.

— Но если это всего одна треть…

— Это миллионы долларов, — ровным голосом сказал он. — Они требуются для проектов, которые я планировал закончить в течение следующего года. Тут, в Стэнфорде. А это значит, что эти средства мне скоро понадобятся.

— Вот как. — Если подумать, Оливия с первого курса слышала всякое о том, что Карлсена зовут работать в другие университеты. Несколько месяцев назад даже ходили слухи, будто он может пойти работать в НАСА. — Почему они так решили? И почему сейчас?

— По ряду причин. В частности, несколько недель назад я получил грант, очень большой грант, вместе с ученым из другого университета. Это учреждение пыталось завербовать меня в прошлом, и Стэнфорд рассматривает сотрудничество как показатель того, что я планирую принять их предложение. — Он помедлил, потом продолжил: — Если не углубляться в детали, мне дали понять, что… Есть мнение, что я не пускаю корни потому, что хочу в любой момент иметь возможность сбежать отсюда.

— Корни?

— Большинство моих аспирантов защитится в этом году. У меня нет семьи. Ни жены, ни детей. Жилье я сейчас снимаю… Мне пришлось бы купить дом, чтобы убедить факультет в том, что я намерен остаться, — сказал он с явным раздражением. — Если бы у меня были отношения… это бы очень помогло.

Ладно. Это имело смысл. Но…

— А вы не думали завести настоящую девушку?

Его брови взмыли вверх.

— А вы не думали сходить на настоящее свидание?

— И то правда.

Оливия замолчала и несколько мгновений внимательно смотрела на собеседника, позволяя ему наблюдать за собой в ответ. Забавно, что раньше она его боялась. Теперь он был единственным, кто знал о самом большом провале в ее жизни, и уже сложно было его бояться… Особенно когда она узнала, что из-за своих проблем он даже готов притвориться, будто встречается с кем-то, лишь бы вернуть финансирование. Оливия была уверена, что на его месте она бы сделала то же самое, чтобы завершить свое исследование рака поджелудочной, и оттого Адам казался странно… понятным. А если она уже понимает его, то может пойти дальше и сделать вид, будто встречается с ним, так ведь?

Нет. Да. Нет. Что? Она душевнобольная, если вообще допускает такое. Ей справку надо выдать. И все же она неожиданно для себя произнесла:

— Это будет сложно.

— Что?

— Притворяться, что мы встречаемся.

— Неужели? Будет сложно заставить людей поверить, будто мы встречаемся?

Нет, он был совершенно невозможен.

— Ладно, ладно, это все понятно. Но сложно будет поддерживать видимость на протяжении долгого времени.

Он пожал плечами.

— Совсем не сложно: говорить друг другу «привет» в коридоре и перестать называть меня «доктор Карлсен».

— Не думаю, что люди, которые встречаются, только говорят друг другу «привет».

— А что делают люди, которые встречаются?

Оливии пришлось признать поражение. В ее жизни было, наверное, пять свиданий, включая свидание с Джереми, и их можно было классифицировать как умеренно скучные, нервные или чудовищные (главным образом то, на котором парень пустился рассказывать о замене тазобедренного сустава своей бабушки в пугающих подробностях). Ей очень бы хотелось романтических отношений, но она сомневалась, что ей это светит. Может быть, ее просто сложно полюбить. Может, годы одиночества исковеркали ее каким-то фундаментальным образом, и теперь она не способна завести настоящий роман или хотя бы испытать к кому-то влечение, о котором часто слышала от других. В конце концов, это не имело значения. Учеба в аспирантуре в любом случае плохо сочеталась со свиданиями, и, вероятно, поэтому доктор Адам Карлсен, стипендиат премии Макартура и выдающийся гений, стоял перед ней в возрасте тридцати с чем-то лет и спрашивал, чем люди занимаются на свиданиях.

Встречайте, дамы и господа: ученые.

— Ну… всякое. — Оливия напрягла мозги. — Ходят куда-нибудь и вместе занимаются разным. Яблоки собирают или там рисуют картины и пьют вино.

«В общем, всякие идиотские вещи», — подумала Оливия.

— В общем, всякие идиотские вещи, — сказал Адам, пренебрежительно махнув своей огромной ручищей. — Можете просто пойти к Ань и сказать ей, что мы ходили на свидание и рисовали Моне. Она позаботится о том, чтобы об этом узнали все.

— Так, во-первых, это Джереми позаботился. Давайте будем винить Джереми. И это еще не все, — настаивала Оливия. — Люди, когда встречаются, они… разговаривают. Много. Больше, чем просто «привет» в коридоре. Они знают любимые цвета друг друга, и дни рождения, и… они держатся за руки. Они целуются.

Адам плотно сжал губы, словно пытаясь подавить улыбку.

— Ну нам до такого еще далеко.

Оливия пережила очередной приступ унижения.

— Я очень сожалею о поцелуе. Я правда не думала, и…

Он покачал головой.

— Все в порядке.

Ему, казалось, и правда было все равно, учитывая, что он был известен как человек, который выходил из себя, если кто-нибудь неправильно называл атомный номер селена. Хотя нет, ему было не все равно. Его это забавляло.

Оливия склонила голову набок.

— Вам это доставляет удовольствие?

— «Удовольствие» — это, вероятно, не слишком точное слово, но нельзя не признать, что все это довольно занимательно.

Она понятия не имела, что было занимательного в том, что она случайно поцеловала преподавателя кафедры, потому что он оказался единственным человеком в коридоре, и что вследствие этого поразительно идиотского поступка все теперь считали, что она встречается с кем-то, кого она до сегодняшнего дня видела ровно два раза…

Оливия принялась хохотать и согнулась пополам еще до того, как успела додумать мысль, пораженная абсолютной неправдоподобностью ситуации. Ну и жизнь у нее. И вот какие плоды приносят ее поступки. Когда она наконец снова смогла дышать, у нее болели мышцы живота, а в глазах стояли слезы.

— Хуже и быть не может.

Он улыбался, глядя на нее, и глаза у него странно блестели. И вы только посмотрите: у Адама Карлсена на щеках появились ямочки. Очень милые.

— Ага.

— И это все моя вина.

— В значительной степени. Я вчера немного подурачил Ань, но да, я бы сказал, что это по большей части ваша вина.

Липовые отношения. Адам Карлсен. Оливия, должно быть, чокнулась.

— Не будет ли проблемой то, что вы преподаватель, а я аспирант?

Он склонил голову, став серьезным.

— Это не будет выглядеть потрясающе, но не думаю, что станет проблемой, нет. Поскольку я не имею над вами никакой власти и не являюсь вашим куратором. Но я могу уточнить.

Это была эпически плохая идея. Худшая идея, когда-либо возникавшая в эпически плохой вселенной плохих идей. За исключением того, что это действительно решило бы ее текущую проблему, а также некоторые проблемы Адама, а взамен Оливии придется лишь здороваться с ним раз в неделю и прилагать некоторые усилия, чтобы не называть его доктором Карлсеном. Это казалось выгодной сделкой.

— Могу я подумать?

— Конечно, — спокойно сказал он. Его тон придавал уверенности.

Она не думала, что он будет таким. Наслушавшись разных историй и насмотревшись на его хмурую гримасу, она правда не думала, что он окажется таким. Даже если не вполне понимала, каким таким.

— И, видимо, спасибо. За предложение. Адам, — с опозданием добавила она. Как будто решила распробовать его имя. Звучало странно, но не слишком.

После долгой паузы он кивнул.

— Хорошо. Оливия.

Глава 3

Гипотеза: приватный разговор с Адамом Карлсеном станет на 150 процентов более неловким, после того как прозвучит слово «секс». Из моих уст.

Три дня спустя Оливия стояла перед кабинетом Адама.

Она никогда раньше здесь не была, но найти кабинет было несложно. Опознавательным знаком была студентка, выбежавшая оттуда с глазами на мокром месте и выражением ужаса на лице, не говоря уже о том, что только на этой двери не висели фотографии детей или домашних животных, или других значимых для хозяина кабинета лиц. Там не было даже копии его статьи, попавшей на обложку журнала Nature Methods. Оливия знала о статье, потому что накануне искала о нем информацию в Google Scholar. Простое темно-коричневое дерево и металлическая табличка с надписью «Адам Г. Карлсен, к. б. н.».

Возможно, «Г», означало «говнюк».

Накануне Оливия чувствовала себя немного маньячкой, зависнув на факультетской страничке с биографией Карлсена и прокручивая вниз список из десяти миллионов публикаций и исследовательских грантов. Его фотография на сайте явно была сделана в походе, а не в студии официального стэнфордского фотографа. Но Оливия быстро подавила это чувство, сказав себе: прежде чем вступать с кем-то в фейковые отношения, логично изучить результаты его научной работы.

Прежде чем постучать, она сделала глубокий вдох, а потом еще один между «войдите» Адама и мгновением, когда она наконец собралась с духом, чтобы открыть дверь. Когда она вошла в кабинет, он не сразу поднял взгляд и продолжал печатать на своем макбуке.

— Мои приемные часы закончились пять минут назад, так что…

— Это я.

Его руки замерли, зависнув в двух сантиметрах над клавиатурой. А потом он развернулся.

— Оливия.

Было что-то особенное в том, как он произнес ее имя. Может, акцент, может быть — тембр голоса. Оливия не вполне понимала, в чем дело, но он так это сказал. Отчетливо. Осторожно. Глубоко. Как никто другой. Это казалось невероятным, но этот тон был ей хорошо знаком.

— Что вы ей сказали? — спросила она, стараясь не думать об интонациях Адама Карлсена. — Девушке, которая выбежала отсюда в слезах?

Ему понадобилось время, чтобы вспомнить, что меньше минуты назад в кабинете был кто-то еще… кто-то, кого он явно довел до слез.

— Я просто дал отзыв на ее письменную работу.

Оливия кивнула, молча благодаря всех богов за то, что Карлсен не был ее научруком и никогда им не будет, и осмотрелась. Конечно, у него был угловой кабинет. Два окна, которые вместе, должно быть, составляли семьдесят тысяч квадратных метров стекла, давали столько света, что здесь можно было вылечить от сезонной депрессии двадцать человек. Это имело смысл, учитывая количество грантов, которые Карлсен выиграл для университета, и его репутацию — конечно, ему выделили хороший кабинет. В кабинете Оливии не было окон, и в нем странно пахло: вероятно, потому, что она делила его с тремя другими аспирантами, хотя он был рассчитан максимум на двоих.

— Я собирался написать вам. Я сегодня разговаривал с деканом, — сказал Адам, и она снова посмотрела на него.

Он указал на стул перед своим столом. Оливия отодвинула его и села.

— Насчет вас.

— Вот как.

Внутри Оливии все рухнуло. Она бы предпочла, чтобы декан не знал о ее существовании. Хотя, опять же, она бы предпочла не сидеть в этой комнате с Адамом Карлсеном, и чтобы семестр не начинался уже через пару дней, и чтобы глобальное потепление было выдумкой. И тем не менее.

— Ну, насчет нас, — уточнил он. — И правил социализации.

— И что она сказала?

— Нет никаких препятствий к тому, чтобы мы встречались, поскольку я не являюсь вашим научным руководителем.

Оливию захлестнула смесь паники и облегчения.

— Однако есть некоторые моменты, которые нужно принять во внимание. Я не могу сотрудничать с вами в каком бы то ни было официальном качестве. И я член комитета, присуждающего гранты, а это значит, что мне придется самоустраниться, если вы будете номинированы на какую бы то ни было стипендию.

Она кивнула.

— Справедливо.

— И я точно не могу состоять в вашем диссертационном совете.

Оливия подавила смешок.

— Это не проблема. Я и не собиралась просить вас участвовать в диссертационном совете.

Он сощурился.

— Почему нет? Вы занимаетесь раком поджелудочной, так ведь?

— Да. Диагностика на ранней стадии.

— Тогда ваша работа только выиграет, если ее будут разбирать с точки зрения вычислительных моделей.

— Да. Но в отделе есть и другие разработчики вычислительных моделей. А я бы хотела защититься, не рыдая в туалете после каждого заседания диссертационного совета.

Карлсен пристально смотрел на нее.

Оливия пожала плечами.

— Без обид. Я простая девчонка с простыми запросами.

В ответ на это он опустил взгляд в стол, но Оливия успела заметить, как дернулся уголок его рта. Затем он снова поднял взгляд и посмотрел серьезно.

— Итак, вы приняли решение?

Она сжала губы под его спокойным взглядом. Сделала глубокий вдох и сказала:

— Да. Да, я… Я хочу на это пойти. На самом деле это хорошая идея.

Этому было много причин. Так можно было решить проблему Ань и Джереми, а заодно… и все остальные проблемы. С тех пор как слух начал распространяться, люди, казалось, слишком боялись ее, чтобы, как обычно, ставить ей палки в колеса. Другие ассистенты преподавателей теперь не пытались поменять расписание и вместо ее удобного слота в два часа дня заставить ее взять ужасающие восемь утра, коллеги по лаборатории перестали оттеснять ее в очереди на микроскоп, а два преподавателя, с которыми она пыталась связаться последние несколько недель, наконец соизволили ответить на ее письма. Казалось немного нечестным использовать это огромное недоразумение в своих целях, но в академических кругах царило беззаконие, а жизнь Оливии в последние два года была сплошным расстройством. Она научилась хвататься за все, что могло сойти ей с рук. И если некоторые… ладно, почти все аспиранты факультета смотрели на нее с подозрением, поскольку она встречалась с Адамом Карлсеном, так тому и быть. Ее друзья вроде бы не возражали, хотя и не понимали, что происходит.

Если не считать Малькольма. Целых три дня он избегал ее, как прокаженной. Но Малькольм — это Малькольм. Он переживет.

— Тогда отлично. — Карлсен был совершенно бесстрастен… чуть ли не слишком бесстрастен. Как будто тут не было ничего особенного, и ему было совершенно все равно. Как будто, если бы она сказала «нет», это бы ничего не изменило.

— Но я много думала об этом. — Он терпеливо ждал, пока она продолжит. — И я считаю, нам стоит установить некоторые базовые правила. Прежде чем начать.

— Базовые правила?

— Ну да. Ну, знаете, что нам можно, а чего нельзя делать. Чего мы оба ждем от такого соглашения. Я думаю, это стандартная процедура перед началом фейковых отношений.

Карлсен склонил голову набок.

— Стандартная процедура?

— Ага.

— И сколько у вас было таких отношений?

— Нисколько. Но мне знаком этот сюжетный ход.

— Что знакомо? — Он озадаченно моргнул.

Оливия предпочла не отвечать.

— Ладно. — Она сделала глубокий вдох и подняла указательный палец. — Прежде всего, это соглашение касается только территории кампуса. Не то чтобы я считала, что вы захотите встречаться со мной вне кампуса, но просто на случай, если вы планировали убить одним выстрелом двух зайцев, я не стану помогать, если вам вдруг в последний момент надо будет привезти девушку домой на Рождество…

— Хануку.

— Что?

— Моя семья больше празднует Хануку, а не Рождество. — Он пожал плечами. — Хотя я не праздную ни то ни другое.

— А. — Оливия задумалась на минуту. — Наверное, фейковая девушка должна знать такие вещи.

На его губах появилась тень улыбки, но он ничего не ответил.

— Ладно. Второе правило, хотя его можно интерпретировать как дополнение к первому, — Оливия прикусила губу и заставила себя это произнести: — Никакого секса.

Несколько секунд ее собеседник сидел неподвижно. Даже не шелохнулся. Затем его губы приоткрылись, но он не издал ни звука, и Оливия поняла, что только что лишила Адама Карлсена дара речи. Что было бы забавно в любое другое время. Но тот факт, что он с таким удивлением воспринял предложение Оливии, вызвал у нее серьезное беспокойство.

Он что, считал, что будет секс? Неужели она каким-то образом дала ему это понять? Должна ли она объяснить, что секса в ее жизни было очень мало? Что долгие годы она считала себя асексуалом и только недавно поняла, что может испытывать сексуальное влечение, но только к людям, которым глубоко доверяет. Что, если по какой-то необъяснимой причине Адам захочет заняться с ней сексом, она просто не сможет?

— Послушайте, — ей удалось встать со стула, панический ком поднимался по горлу. — Я, конечно, извиняюсь, но если вы предложили псевдоотношения еще и потому, что предполагали…

— Нет. — Слово едва не взорвалось у него на губах. На его лице был написан искренний ужас. — Я шокирован тем, что вы вообще почувствовали необходимость заговорить об этом.

— А. — От негодования в его голосе щеки Оливии вспыхнули. Ну конечно. Естественно, он этого не ожидал. Или даже не хотел этого с ней. Посмотрите на него: с чего бы ему хотеть этого? — Прошу прощения. Я не хотела…

— Нет, откровенность — это важно. Я просто удивился.

— Я знаю, — кивнула Оливия. Честно говоря, она сама тоже была немного удивлена. Тем, что сидит в офисе Адама Карлсена и говорит о сексе… Не о сексе в смысле деления клеток, а о сексе как о потенциальном соитии между ними двумя. — Прошу прощения, не хотела делать ситуацию неловкой.

— Все в порядке. Это все само по себе неловко.

Молчание между ними затянулось, и Оливия заметила, что он слегка покраснел. Просто легкий намек на розовый, но выглядело это так… Оливия не могла отвести глаз.

— Никакого секса, — кивком подтвердил он.

Ей пришлось кашлянуть и встряхнуться, чтобы не рассматривать форму и цвет его скул.

— Никакого секса, — повторила она. — Ладно. Третье. Это не вполне правило, но вот что я предлагаю: я не буду встречаться больше ни с кем. В смысле, по-настоящему. Это будет сложно и все запутает, и…

Оливия замолчала. Сказать ему? Не будет ли это лишним? Обязательно ему знать? Ну ладно. Почему бы и нет, раз до этого дошло. Она уже и целовала его, и говорила с ним о сексе на рабочем месте.

— Я все равно не хожу на свидания. Джереми был исключением. Я никогда, никогда не встречалась ни с кем по-настоящему раньше, и, возможно, это к лучшему. Аспирантура и так отнимает много сил, у меня есть друзья и мой проект по раку поджелудочной железы, и, честно говоря, я могу потратить свое время с большей пользой. — Последняя фраза прозвучала не так, как ей хотелось бы, — она как будто защищалась.

Адам просто молча смотрел в ответ.

— Но вы, конечно, можете заводить отношения, — поспешно добавила она. — Хотя я была бы признательна, если бы вы не рассказывали об этом на факультете, чтобы не выглядело так, будто вы мне изменяете, и чтобы слухи не вырвались из-под контроля. Вам это тоже не пойдет на пользу, раз вы пытаетесь сделать вид, что у вас серьезные отношения…

— Я не стану.

— Ладно. Отлично. Спасибо. Я знаю, что тяжело вот так все время что-то скрывать, но…

— Я имею в виду, что не стану больше ни с кем встречаться.

В его тоне звучала абсолютная уверенность, заставшая ее врасплох. Оливия смогла лишь кивнуть, хотя ей хотелось возразить, что он не может ручаться заранее, а в голове ее возник миллион вопросов. Девяносто девять процентов из них были неуместны, и она не имела права их задавать, поэтому заставила себя промолчать.

— Ладно. Четвертое. Мы, очевидно, не сможем продолжать это вечно, поэтому надо установить дедлайн.

Карлсен сжал губы.

— Какой?

— Я не знаю. Месяца или около того, вероятно, хватит, чтобы убедить Ань в том, что я прочно забыла о Джереми, но этого может не хватить вам, так что… решайте сами.

Он подумал, а затем кивнул.

— Двадцать девятое сентября.

Это было чуть больше чем через месяц. А еще…

— Очень точная дата.

Оливия пыталась понять, что это может значить. Единственное, что ей пришло в голову, — это то, что она будет в это время в Бостоне на ежегодной конференции по биологии.

— Двадцать восьмого факультет утверждает бюджет. Если они не разморозят мое финансирование к этому моменту, они не разморозят его никогда.

— Понимаю. Что ж, договоримся тогда, что двадцать девятого сентября наши пути разойдутся. Я скажу Ань, что наш разрыв был дружеским, но мне немного грустно, потому что я все еще немного влюблена в вас. — Она улыбнулась ему. — Просто чтобы она не заподозрила, что дело в Джереми. Ладно. — Она сделала глубокий вдох. — Пятое и последнее.

Это было самое сложное. Оливия боялась, что это ему не понравится. Она заметила, что теребит свои руки, и решительно положила их на колени.

— Чтобы это сработало, мы, вероятно, должны… делать что-то вместе. Время от времени.

— Что-то?

— Разное. Всякое.

— Всякое, — с сомнением повторил он.

— Да. Всякое. Что вы обычно делаете для развлечения?

Наверное, он увлекался чем-нибудь ужасным: ходил смотреть, как опрокидывают коров, или на японские бои жуков. Может, он собирал фарфоровых кукол? Или был заядлым геокешером. Ходил на фестивали вайперов? О боже.

— Развлечения? — повторил он, как будто не слышал раньше этого слова.

— Да. Что вы делаете после работы?

Пауза между вопросом Оливии и его ответом настолько затянулась, что это настораживало.

— Иногда я работаю дома. Занимаюсь спортом. И сплю. А вы что делаете для развлечения? — спросил он, как бы оправдываясь.

— Много чего. Я…

Хожу в кино. Хотя в последний раз ее потащил туда Малькольм. Играю в настолки. Но в последнее время все ее друзья были слишком заняты, так что это тоже отпадает. Она участвовала в волейбольном турнире, но это было больше года назад.

— Хм. Занимаюсь спортом? — Она бы с удовольствием стерла с его лица это самодовольное выражение. С превеликим удовольствием. — Неважно. Мы должны что-то делать вместе на регулярной основе. Я не знаю, может, пить кофе? Например, раз в неделю? Всего десять минут. В таком месте, где все легко нас увидят. Я знаю, это бесит и похоже на пустую трату времени, но это будут очень короткие встречи, и они сделают наши псевдоотношения более правдоподобными, и…

— Конечно.

Вот как.

Она думала, ей дольше придется его уговаривать. Намного дольше. С другой стороны, это было и в его интересах тоже. Ему нужно было, чтобы его коллеги поверили в отношения, если он собирался убедить их разморозить его финансы.

— Ладно. Эм. — Она отогнала мысли о том, почему он так любезен, и попыталась представить свое расписание. — Как насчет среды?

Адам развернул кресло к компьютеру и открыл календарь. Он был весь испещрен цветными квадратами, и Оливия почувствовала тревогу, как будто календарь принадлежал ей.

— Смогу до одиннадцати утра. И после шести вечера.

— Десять?

Он снова повернулся к ней.

— Десять нормально.

— Ладно. — Она ждала, что он начнет печатать, но он не шелохнулся. — Вы не занесете это в свой календарь?

— Я запомню, — ровно ответил он.

— Тогда ладно. — Оливия попыталась улыбнуться, и улыбка вышла относительно искренней. Намного более искренней, чем она ожидала от себя в присутствии Адама Карлсена. — Отлично. Фейковое свидание. В среду.

У него между бровей появилась складка.

— Почему вы все время это повторяете?

— Повторяю что?

— «Фейковое свидание», «фейковый роман». Будто это обычное дело.

— Конечно, обычное. Вы не смотрите ромкомы?

Он смотрел на нее с озадаченным видом, пока она не откашлялась и не опустила взгляд на свои колени.

— Ну да.

Боже, у них нет ничего общего. Им вообще не о чем будет разговаривать. Их свидания за кофе обещали быть самыми трудными и нелепыми минутами ее и без того трудных нелепых недель.

Зато у Ань будет красивая любовная история, а Оливии не придется ждать тысячу лет в очереди к электронному микроскопу.

Все остальное не имело значения.

Она встала и протянула ему руку, подумав, что каждый договор в фейковых отношениях заслуживает по меньшей мере рукопожатия. Пару секунд Адам нерешительно смотрел на ее ладонь. Затем встал и сжал ее пальцы. Прежде чем встретиться с ней взглядом, он пристально посмотрел на их соединенные руки, и Оливия приказала себе не замечать ни жара его прикосновения, ни широты его ладони, ни… чего бы то ни было. Когда он наконец отпустил ее руку, ей пришлось приложить сознательное усилие, чтобы не осмотреть свою кисть.

Он с ней что-то сделал? Ощущалось это именно так. Кожу у нее покалывало.

— Когда начнем?

— На следующей неделе?

Была пятница. А это означало, что оставалось меньше семи дней на то, чтобы психологически подготовиться к распитию кофе с Адамом Карлсеном. Она знала, что ей это под силу: если она смогла набрать девяносто семь процентов на текстовой части GRE3, то сможет все что угодно, — и все равно это казалось ужасной идеей.

— Отлично.

Это не сон. О боже.

— Давайте встретимся в «Старбаксе» на территории кампуса. Почти все аспиранты покупают кофе там… кто-нибудь нас заметит. — Она направилась к двери, задержавшись, чтобы бросить взгляд на Адама. — Увидимся в среду на фейковом свидании?

Он все еще стоял за столом, скрестив руки на груди. Глядя на Оливию. И казался даже не слишком недовольным всем этим безобразием. Он казался… приятным человеком.

— Увидимся, Оливия.

— Передай перец.

Оливия бы так и сделала, но Малькольму, кажется, хватало перца. Так что она прислонилась бедром к кухонному столу и сложила руки на груди.

— Малькольм.

— И соль.

— Малькольм.

— И масло.

— Малькольм…

— Подсолнечное, а не это дерьмо из виноградных косточек.

— Слушай, это не то, что ты думаешь…

— Ладно. Я сам возьму.

Справедливости ради у Малькольма были все основания злиться. И Оливия сочувствовала ему. Он был на курс старше ее и происходил из династии элитных ученых. Продукт, созданный поколениями биологов, геологов, ботаников, физиков и бог знает кого еще, скрещивающих свои ДНК и штампующих маленьких научных роботов. Его отец был ректором какого-то государственного университета на Восточном побережье. Лекция его матери на TED о клетках Пуркинье набрала несколько миллионов просмотров на «Ютьюбе». Хотел ли Малькольм учиться в аспирантуре, привлекала ли его академическая карьера? Наверное, нет. Был ли у него выбор, учитывая давление, которое с пеленок оказывала на него семья? Тоже нет.

Не стоит и говорить о том, что Малькольм был несчастен. Его план состоял в том, чтобы получить степень, найти хорошую, непыльную работу по профессии с нормированным графиком и зарабатывать много денег — что технически квалифицировалось как «быть ученым» и против чего, в свою очередь, не могли возразить его родители. По крайней мере, не слишком активно. Одновременно ему хотелось получить как можно менее травмирующий опыт учебы в аспирантуре. Из всех аспирантов на факультете Малькольму лучше всего удавалась личная жизнь. Он делал то, что было невообразимо для большинства аспирантов, например готовил настоящую еду! Устраивал походы. Медитировал! Играл в театральных постановках! Крутил романы так, будто это олимпийский вид спорта! «Это и есть олимпийский вид спорта, Оливия. И я тренируюсь, чтобы взять золото».

Вот почему, когда Адам заставил Малькольма выбросить тонну данных и переделать половину исследования, тот очень, очень, очень сильно страдал несколько месяцев. Кажется, именно тогда Малькольм начал призывать чуму на дом Карлсена — в то время он репетировал роль в «Ромео и Джульетте».

— Малькольм, можем мы, пожалуйста, поговорить?

— Мы разговариваем.

— Нет, ты готовишь, а я стою и пытаюсь заставить тебя признать, что ты злишься, потому что Адам…

Малькольм поднял голову от своей запеканки, погрозив в сторону Оливии пальцем.

— Не произноси.

— Не произносить чего?

— Ты знаешь.

— Адам Карл?..

— Не произноси его имени.

Она всплеснула руками.

— Ты совсем с ума сошел? Это фальшь, Малькольм.

Он продолжал резать спаржу.

— Передай соль.

— Ты вообще слушаешь? Это не по-настоящему.

— И перец, и…

— Это фейковые отношения. Мы не встречаемся. Мы притворяемся, чтобы люди думали, будто мы встречаемся.

Нож Малькольма замер в воздухе.

— Что?

— Да, вот так.

— Это… друзья с привилегиями? Потому что…

— Нет. Наоборот. Нет привилегий. Никаких. Никакого секса. И дружбы тоже никакой.

Он уставился на нее, прищурившись.

— Для ясности, оральный и анальный тоже считаются сексом…

— Малькольм.

Он сделал еще один шаг к ней, схватив полотенце, чтобы вытереть руки, ноздри его раздувались.

— Боюсь спрашивать.

— Я знаю, это звучит дико. Он помогает мне, притворяясь, будто мы вместе, потому что я соврала Ань, и мне надо было, чтобы она спокойно встречалась с Джереми. Это все фейк. Мы с Адамом разговаривали ровно… — тут она решила опустить все, что касалось Того Дня, — три раза, и я о нем ничего не знаю. Только то, что он готов помочь мне уладить эту ситуацию, и я ухватилась за возможность.

Малькольм скорчил гримасу, которую обычно приберегал для тех, кто носит сандалии с белыми носками. Оливия вынуждена была признать, что он может выглядеть угрожающе.

— Это… вау. — На лбу у него пульсировала жилка. — Ол, это потрясающая глупость.

— Может быть. — Да. Да, это было глупо. — Но что есть, то есть. И ты должен поддержать меня в моем идиотизме, потому что вы с Ань мои лучшие друзья.

— Я думал, Карлсен теперь твой лучший друг.

— Да ладно тебе, Малькольм. Он засранец. Хотя со мной он повел себя довольно мило, и…

— Я даже не… — Он поморщился. — Я даже не стану это комментировать.

— Ладно. Не комментируй. От тебя этого не требуется. Но можешь хотя бы не ненавидеть меня? Пожалуйста? Я знаю, он — ночной кошмар половины аспирантов, включая тебя. Но он меня выручает. Ты и Ань — единственные, кому бы я хотела рассказать правду. Но я не могу рассказать Ань…

— По очевидным причинам.

— …по очевидным причинам, — закончила она одновременно с ним и улыбнулась. Малькольм лишь неодобрительно покачал головой, но его лицо смягчилось.

— Ол. Ты удивительная. И добрая, слишком добрая. Тебе стоит найти кого-нибудь получше Карлсена. Кого-то, с кем ты будешь встречаться по-настоящему.

— Да, точно. — Она закатила глаза. — С Джереми все прошло просто прекрасно. Кстати, я согласилась на свидание с ним потому, что следовала твоему совету! «Дай мальчику шанс», «что может пойти не так?».

Малькольм бросил на Оливию сердитый взгляд, и она рассмеялась.

— Слушай. Я, очевидно, не гожусь для настоящих отношений. Может, с липовыми повезет. Может, я нашла свою нишу.

Он вздохнул.

— Это обязательно должен быть Карлсен? Есть преподаватели получше, можно было бы с ними встречаться понарошку.

— Например?

— Я не знаю. Доктор Маккой?

— А разве ее жена не родила только что тройню?

— Ах да. А Холден Родригес? Он красавчик. И улыбка красивая. Я точно знаю, он постоянно мне улыбается.

Оливия расхохоталась.

— Я никогда не стала бы крутить фейковый роман с доктором Родригесом, зная, что ты по нему сохнешь уже два года.

— Сохну, это правда. Я рассказывал тебе, какой серьезный флирт у нас произошел на студенческой научной ярмарке? Я практически уверен, что он несколько раз подмигнул мне с другого конца зала. Некоторые считают, что ему просто что-то попало в глаз, но…

— Я. Я считаю, что ему просто что-то попало в глаз. И ты рассказываешь мне об этом через день.

— Точно. — Он вздохнул. — Знаешь, Ол, я бы с удовольствием стал твоим фейковым парнем, лишь бы оградить тебя от проклятого Карлсена. Я бы держался с тобой за руки, и давал тебе свою куртку, когда холодно, и очень публично дарил бы тебе шоколадные розы и плюшевых мишек на День святого Валентина.

Как приятно поговорить с кем-то, кто смотрел хотя бы один ромком. Или хотя бы десять.

— Я знаю. Но ты каждую неделю приводишь к себе кого-нибудь нового, тебе это нравится, и мне нравится, что тебе это нравится. Я не хочу тебя стеснять.

— Справедливо. — Малькольм выглядел довольным: то ли гордился своими подвигами, то ли был рад, что Оливия так хорошо его знает. Она не смогла определить.

— Можешь тогда не ненавидеть меня, пожалуйста?

Он бросил кухонное полотенце на стол и шагнул ближе.

— Ол, я никогда не смог бы тебя ненавидеть. Ты всегда будешь моей Оливкой.

Он притянул ее к груди, крепко обняв. В начале, когда они только познакомились, Оливия часто смущалась от того, как он любил физическую близость, наверное, потому, что много лет ее никто не обнимал. А теперь в объятиях Малькольма она чувствовала себя как дома. Она положила голову ему на плечо и улыбнулась в хлопковую футболку.

— Спасибо.

Малькольм сжал ее крепче.

— И обещаю, если я когда-нибудь приведу Адама домой, я повешу на дверь табличку «не беспокоить»… Ай!

— Злобное создание.

— Я пошутила! Погоди, не уходи, мне нужно сказать тебе еще кое-что.

Нахмурившись, он остановился у двери.

— Я на сегодня исчерпал свой лимит терпения на разговоры о Карлсене и еще один не выдержу, так что…

— Мне написал Том Бентон, исследователь рака из Гарварда! Еще ничего не решено, но, может, он позовет меня в свою лабораторию на следующий год.

— О боже! — Малькольм вернулся в кухню, радостно улыбаясь. — Ол, это потрясающе! Я думал, никто из тех, кому ты писала, тебе не ответил.

— Очень долго никто не отвечал. Но сейчас ответил Бентон, а ты знаешь, какой он знаменитый и известный. У него ресурсов, наверное, больше, чем я смею мечтать. Будет…

— Офигенно. Это будет офигенно. Ол, я так тобой горжусь. — Малькольм взял ее ладони в свои. В его улыбке появилась нежность. — И твоя мама гордилась бы тобой.

Оливия отвела взгляд и сморгнула. Она не хотела плакать, только не сегодня.

— Ничего еще не решено. Мне придется убедить его. Тут нужны навыки самопиара, питчинга и вот этого всего. Ты знаешь, это не мой конек. Может, еще и не получится.

— Получится.

Верно. Да. Она должна надеяться на лучшее. Она кивнула, попытавшись улыбнуться.

— Но даже если не получится, она бы тобой все равно гордилась.

Оливия снова кивнула. Когда единственная слеза все же сумела скатиться по ее щеке, она решила дать ей шанс.

Сорок пять минут спустя они с Малькольмом сидели на своем крошечном диване бок о бок и ели под «Американского ниндзю» сильно недосоленную овощную запеканку.

Глава 4

Гипотеза: у нас с Адамом Карлсеном нет абсолютно ничего общего, и пить с ним кофе будет вдвое болезненнее, чем удалять зубной нерв. Без анестезии.

Оливия опоздала на первое фейковое свидание в среду и пришла в самом отвратительном настроении. Все утро она проклинала дешевые поддельные реагенты за то, что они не растворяются, а затем не осаживаются и не разрушаются ультразвуком, и их не хватает на то, чтобы провести весь анализ.

Она помедлила перед кофейней и сделала глубокий вдох. Ей нужна была лаборатория получше, если она хотела заниматься настоящей наукой. Оборудование получше. Реагенты получше. Бактериальные культуры получше. Все получше. На следующей неделе, когда приедет Том Бентон, она должна показать высший класс. Ей требовалось подготовить речь и закончить эксперимент, а не тратить время на кофе, который она особенно не хотела пить, с человеком, с которым определенно не хотела общаться.

Фу.

Когда она вошла, Адам был уже на месте в черной рубашке от «Хенли», которая выглядела так, словно была задумана, скроена и пошита с учетом его телосложения. Оливия на мгновение смутилась — не из-за того, что рубашка хорошо сидела, а потому, что она сразу обратила внимание на то, как он одет. Это было на нее не похоже. В течение двух лет Оливия регулярно видела Адама на биофаке, а уж за последние пару недель они общались непомерное количество раз. Они даже целовались — если считать произошедшее в Тот День настоящим поцелуем. Осознание, которое пришло к ней, когда они встали в очередь за кофе, вызвало у нее головокружение и легкую тревогу.

Адам Карлсен был красив.

Адам Карлен, с его крупным носом и волнистыми волосами, с полными губами и угловатым лицом — что не должно было смотреться гармонично, но почему-то смотрелось — был очень, очень, очень красив. Оливия понятия не имела, почему не замечала этого раньше или почему простая черная рубашка вдруг сделала это очевидным.

Она заставила себя смотреть вперед, на меню, а не на грудь Адама. В кофейне находились в общей сложности три аспиранта-биолога, один постдок с фармакологии и один лаборант, и все они на них смотрели. Идеально.

— Итак. Как дела? — спросила она, потому что так было принято.

— Хорошо. А у вас?

— Хорошо.

Оливии пришло в голову, что, возможно, она не продумала все как следует. Конечно, цель была в том, чтобы их видели вместе, но, если они просто будут стоять вместе в молчании, никто не поверит, что у них бурный роман. А Адам… Ну, в общем, не похоже было, чтобы он собирался завести какой-нибудь разговор.

— Итак, — Оливия пару раз перекатилась с носка на пятку. — Какой у вас любимый цвет?

Он посмотрел на нее в недоумении.

— Что?

— Ваш любимый цвет.

— Мой любимый цвет?

— Ага.

Между бровей у него появилась складка.

— Я… не знаю?

— Как это?

— Цвета все одинаковые.

— Должен быть один цвет, который нравится вам больше других.

— Кажется, нет.

— Красный?

— Я не знаю.

— Желтый? Рвотно-зеленый?

Он прищурился.

— Зачем вы спрашиваете?

Оливия пожала плечами.

— Мне кажется, я должна это знать.

— Зачем?

— Затем, что, если кто-то попытается вычислить, действительно ли мы встречаемся, это будет один из первых вопросов. В первой пятерке, я уверена.

Он молча смотрел на нее несколько секунд.

— А вам это кажется вероятным сценарием?

— Таким же вероятным, как наши фейковые отношения.

Он кивнул, словно обдумывая ее довод.

— Ладно. Черный, я полагаю.

Она фыркнула.

— Ну естественно.

— А что не так с черным? — Он нахмурился.

— Это даже не цвет. Технически это отсутствие цвета.

— Это лучше, чем рвотно-зеленый.

— Нет, не лучше.

— Конечно, лучше.

— Ладно. Это вам подходит, дитя тьмы.

— Что это вообще…

— Доброе утро. — Им жизнерадостно улыбался бариста. — Что будете пить сегодня?

Оливия улыбнулась в ответ, жестом позволяя Адаму сделать заказ первым.

— Кофе. — Он бросил на нее взгляд и чуть смущенно добавил: — Черный.

Ей пришлось опустить голову, чтобы спрятать улыбку, но, когда она снова взглянула на него, уголки его губ были приподняты вверх. Что, как она неохотно признала, ему шло. Оливия отогнала эту мысль и заказала самый жирный и сладкий напиток в меню, попросив побольше взбитых сливок. Она раздумывала, стоило ли пытаться компенсировать вред, купив яблоко, или побаловать себя и заполировать печеньем, но тут Адам достал из бумажника кредитку и протянул ее кассиру.

— О нет. Нет, нет, нет. Нет. — Оливия вытянула руку перед ним и добавила тише: — Вам нельзя за меня платить.

Он моргнул.

— Нельзя?

— У нас не такие фейковые отношения.

Он посмотрел удивленно.

— Нет?

— Не-а. — Она покачала головой. — Я никогда не стану ходить на фейковые свидания с чуваком, который думает, будто должен платить за мой кофе только потому, что он…

Он вскинул бровь.

— Сомневаюсь, что существует язык, в котором то, что вы только что заказали, называется «кофе».

— Эй…

— И это никак не связано с тем, что я «чувак», — слово прозвучало несколько вымученно, — а только с тем, что вы аспирантка. И с вашим годовым доходом.

На мгновение она задумалась, не стоит ли ей оскорбиться. Это он сейчас проявляет свой скверный характер? Или пытается ее унизить? Считает, что она нищая? Потом она вспомнила, что вообще-то она и правда нищая и что он, вероятно, получает в пять раз больше, чем она. Она пожала плечами и добавила к заказу шоколадное печенье, банан и пачку жвачки. Надо отдать ему должное, Адам не сказал ни слова и заплатил двадцать один доллар тридцать девять центов, не моргнув глазом.

Пока они ждали свои напитки, мысли Оливии начали возвращаться к проекту и к тому, сможет ли она убедить доктора Аслан купить ей в ближайшее время реагенты получше. Она рассеянно оглядела кофейню, обнаружив, что, хотя лаборант, постдок и один из аспирантов ушли, два других аспиранта, один из которых по счастливой случайности работал в лаборатории Ань, все еще сидели за столиком у двери, каждые пару минут бросая взгляды в их сторону. Отлично.

Она прислонилась бедром к стойке и подняла взгляд на Адама. Слава богу, они будут встречаться всего на десять минут в неделю, иначе у нее сведет шею на всю оставшуюся жизнь.

— Где вы родились? — спросила она.

— Это еще один вопрос для тех, кто поженился ради грин-карты?

Она хихикнула. Он улыбнулся в ответ, как будто довольный тем, что заставил ее рассмеяться. Хотя, конечно, улыбался он по какому-то другому поводу.

— Нидерланды. Гаага.

— О.

Он тоже прислонился к стойке, прямо перед ней.

— Почему «о»?

— Не знаю. — Оливия пожала плечами. — Думаю, я ждала, что это будет Нью-Йорк. Или, может быть, Канзас?

Он покачал головой.

— Моя мать была послом США в Нидерландах.

— Вау.

Странно было представлять, что у Адама есть мать. Семья. Что прежде чем стать высоким, пугающим и одиозным, он был просто ребенком. Возможно, на завтрак он ел копченую селедку, сидя на булыжной мостовой. Возможно, его мать хотела, чтобы он пошел по ее стопам и стал дипломатом, но проявилось его природное дружелюбие, и она отказалась от этой мечты. Оливия поняла, что ей остро хочется узнать больше о его детстве, и это было странно. Очень странно.

— Вот, держите. — Перед ними появились их напитки. Блондинка за стойкой, не стесняясь, пялилась на Адама, пока тот брал крышку для своего стаканчика, но Оливия сказала себе, что это не ее дело. Она также напомнила себе, что, как ни любопытно ей было узнать побольше о его матери-дипломате, о том, на скольких языках он говорит и любит ли тюльпаны, эта информация выходила далеко за рамки их договоренности.

Люди видели их вдвоем. Они вернутся в свои лаборатории и будут рассказывать невероятные истории о докторе Адаме Карлсене и случайной, ничем не примечательной аспирантке рядом с ним. Пришло время Оливии вернуться к своей науке.

Она кашлянула.

— Ну вот. Было весело.

Он удивленно посмотрел на нее поверх своего стаканчика.

— Фейковое свидание по средам окончено?

— Ага. Отличная работа, команда, теперь все в душ. Свободны до следующей недели. — Оливия воткнула соломинку в свой напиток и сделала глоток, почувствовав во рту взрыв сладости. Что бы она ни заказала, это было до отвращения вкусно. Возможно, за эту минуту у нее разовьется диабет.

— Увидимся…

— А вы где родились? — спросил ее Адам прежде, чем она успела уйти.

Вот значит как, ей не отвертеться. Видимо, он спрашивал об этом из вежливости, и Оливия мысленно вздохнула, с тоской подумав о своем лабораторном столе.

— Торонто.

— Точно. Вы ведь из Канады, — сказал он так, будто уже знал это.

— Ага.

— Когда вы переехали сюда?

— Восемь лет назад. Приехала поступать в колледж.

Он кивнул, как будто упорядочивая информацию.

— Почему Штаты? В Канаде есть отличные университеты.

— Я получила полную стипендию. — Это была правда. Хоть и не вся правда.

Он поиграл своим стаканчиком.

— Вы часто ездите домой?

— Не очень, нет. — Оливия слизнула с соломинки немного взбитых сливок. И не поняла, почему Адам тут же отвел взгляд.

— Собираетесь вернуться, когда окончите учебу?

Она напряглась.

— Если получится остаться, то нет.

У нее было много болезненных воспоминаний о Канаде, и ее единственная семья, люди, с которыми она хотела быть рядом, были Ань и Малькольм, оба — граждане США. Оливия и Ань даже заключили соглашение, что, если Оливия когда-нибудь потеряет визу, Ань на ней женится. Если подумать, вся эта история с фейковыми отношениями даст Оливии отличную возможность попрактиковаться, прежде чем она выйдет на новый уровень и начнет всерьез водить за нос министерство внутренних дел.

Адам кивнул и отпил глоток кофе.

— Любимый цвет?

Оливия открыла рот, чтобы назвать свой любимый цвет, который был уж, конечно, намного лучше, чем у него, и…

— Вот блин.

Он посмотрел на нее с пониманием.

— Сложно, не так ли?

— Столько хороших цветов.

— Ага.

— Я остановлюсь на голубом. Светло-голубом. Нет, постойте.

— Да-да?

— Скажем, белый. Ладно, белый.

Он цокнул языком.

— Знаете, не могу принять такой ответ. Белый — это даже не настоящий цвет. Скорее, все цвета, сложенные вместе…

Оливия ущипнула его за мягкую часть предплечья.

— Ой, — сказал он, явно не почувствовав боли. С хитрой улыбкой он помахал на прощание, направляясь к корпусу биологии.

— Эй, Адам! — крикнула она ему вслед. Он остановился и оглянулся. — Спасибо, что накормили меня на три дня вперед.

Он помедлил, а затем кивнул. Что-то странное творилось с его губами: он определенно улыбался ей. Немного неохотно, но все же.

— На здоровье, Оливия.

Сегодня, 14:40

От: Tom-Benton@harvard.edu

Кому: Olive-Smith@stanford.edu

Тема: Ответ: Проект скрининга рака поджелудочной железы

Оливия,

я прилетаю во вторник днем. Встретимся в среду около трех в лаборатории Айсегуль Аслан? Мой коллега подскажет мне, где это.

ТБ

Отправлено с iPhone

Оливия опоздала и на второе фейковое свидание, но по другим причинам, и все они имели отношение к Тому Бентону.

Во-первых, она проспала, потому что всю предыдущую ночь репетировала, как будет презентовать свой проект. Она повторила свою речь столько раз, что Малькольм принялся заканчивать предложения за нее, а затем, примерно в час ночи, швырнул в нее нектарином, умоляя пойти практиковаться в собственной комнате. Что она и делала до трех ночи.

Затем утром она поняла, что ее обычный лабораторный наряд: легинсы, линялая футболка с пятикилометрового марафона, а еще очень, очень небрежный пучок на голове, скорее всего, не презентуют ее доктору Бентону как ценного будущего сотрудника. Поэтому Оливия довольно много времени потратила на то, чтобы выглядеть более или менее прилично. Встречают по одежке, и все такое.

Наконец, ей пришло в голову, что она понятия не имеет, как выглядит доктор Бентон. А ведь, возможно, сейчас это был самый важный человек в ее жизни — и да, она понимала, как печально это звучит, но решила не зацикливаться на этом. Она нашла его фото в интернете и обнаружила, что ему где-то под сорок, он блондин с голубыми глазами и у него очень ровные, очень белые зубы. Заходя в «Старбакс», она шептала его портрету на сайте Гарварда: «Прошу, возьми меня поработать в свою лабораторию». Потом увидела Адама.

Это был удивительно пасмурный день для конца августа — казалось, будто на дворе уже поздняя осень. Оливия взглянула на Карлсена и сразу поняла, что он в отвратительном настроении. Она вспомнила слухи о том, что он мог швырнуть чашку Петри об стену из-за неудавшегося эксперимента, сломанного микроскопа или какой-нибудь еще незначительной неприятности. Оливии захотелось нырнуть под стол.

«Все в порядке, — сказала она себе. — Оно того стоит». Ситуация с Ань наладилась. Даже более того. Они с Джереми официально встречались, и в прошлые выходные Ань пришла на вечер пива и зефирок в легинсах и слишком широком для нее свитере с символикой Массачусетского технологического университета, который она явно позаимствовала у своего нового бойфренда. Обедая с ними двумя на днях, Оливия даже не чувствовала особой неловкости. Плюс аспиранты первого, второго и даже третьего года слишком боялись «девушку» Адама Карлсена, чтобы красть ее пипетки, а это значило, что ей больше не приходилось прятать их в рюкзак и забирать на выходные домой. К тому же на свиданиях ее кормили первоклассной едой. Она сможет справиться с Адамом Карлсеном… да, даже с Адамом Карлсеном в мрачном настроении. По крайней мере, десять минут в неделю.

— Привет. — Она улыбнулась. Он ответил взглядом, полным уныния и экзистенциальной боли. Оливия сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Как дела?

— Хорошо. — Его тон был резким, выражение лица — более напряженным, чем обычно. На нем была красная клетчатая рубашка и джинсы, и он больше походил на лесоруба, чем на ученого, который хочет постичь тайны вычислительной биологии. Оливия снова невольно обратила внимание на мускулы под рубашкой и снова задалась вопросом, не шьет ли он себе одежду на заказ. Его волосы все еще были немного длинноваты, но короче, чем на прошлой неделе. Какой-то сюр: ее с Адамом Карлсеном отношения достигли той точки, когда она замечает и его настроение, и его стрижку.

— Ну что, выпьем кофе? — прощебетала она.

Он рассеянно кивнул, едва взглянув на нее. За столом в задней части кафе на них смотрел аспирант пятого года, притворяющийся, будто чистит экран своего ноута.

— Извините, что опоздала. Я просто…

— Все хорошо.

— Хорошая была неделя?

— Хорошая.

Ладно.

— Занимались чем-нибудь интересным на выходных?

— Работал.

Они встали в очередь, и только это помогло Оливии сдержать вздох.

— Хорошая погода, да? Не слишком жарко.

Он промычал что-то в ответ.

Это уже было слишком. Есть предел тому, на что Оливия готова пойти ради этого фейкового романа… или даже ради бесплатного манго-фраппучино. Она вздохнула.

— Это из-за стрижки?

Вопрос привлек его внимание. Адам посмотрел на нее сверху вниз, между бровей у него залегла глубокая вертикальная складка.

— Что?

— Настроение. Это из-за стрижки?

— Какое настроение?

Оливия обвела его широким жестом.

— Это. Вы в плохом настроении.

— Я не в плохом настроении.

Она фыркнула. Хотя это было не совсем точное слово. Звук вышел слишком громким и ехидным, больше похожим на смешок. Фыршок.

— Что? — Он нахмурился, не оценив ее фыршок.

— Да ладно.

— Что?

— Вы источаете уныние.

— Нет. — В его голосе звучало возмущение, и это показалось ей странно трогательным.

— Еще как. Я поняла это, как только увидела ваше выражение лица.

— Нет.

— Да. Поняла. Но все в порядке, пребывать не в духе не возбраняется.

Подошла их очередь, так что они сделали шаг вперед и улыбнулись кассиру.

— Доброе утро. Я буду тыквенный латте. И вон тот дэниш с кремом. Да, вот этот, спасибо. А он, — Оливия указала на Адама большим пальцем, — будет ромашковый чай. Без сахара, — радостно добавила она. И тут же сделала несколько шагов в сторону, надеясь остаться невредимой, если Адам решит швырнуть в нее чашкой Петри. Она удивилась, когда он спокойно протянул парню за прилавком кредитную карту. На самом деле он был не так плох, как о нем рассказывали.

— Ненавижу чай, — сказал он. — И ромашку.

Оливия просияла в ответ.

— Прискорбно.

— Очень смешно.

Он пристально смотрел прямо перед собой, но она была почти уверена, что он вот-вот улыбнется. О нем много чего можно было сказать, но нельзя было обвинить в отсутствии чувства юмора.

— Итак… дело не в стрижке?

— М-м? А, нет. Длина была странная. Волосы лезли в глаза во время пробежек.

Вот как. Значит, он бегает. Как Оливия.

— Ладно. Круто. Потому что выглядит неплохо.

Выглядит хорошо. То есть даже очень хорошо. Ты, наверное, один из самых красивых мужчин, с которыми я разговаривала за эту неделю, но теперь ты выглядишь еще лучше. Не то чтобы меня это заботило. Вовсе нет. Я редко обращаю внимание на парней, и я не знаю, почему обращаю внимание на тебя, или на твои волосы, или на твою одежду, или на то, какой ты высокий и большой. Я правда не понимаю. Мне все равно. Обычно. Блин.

— Я… — На секунду показалось, что она застала Адама врасплох, его губы беззвучно шевелились, пока он искал подходящий ответ. Затем ни с того ни с сего сказал: — Сегодня утром я говорил с завкафедрой. Он все еще отказывается размораживать мое финансирование.

— О. — Оливия склонила голову набок. — Я думала, решение примут только в конце сентября.

— Так и есть. Это была неофициальная встреча, но разговор зашел об этом. Он сказал, что все еще оценивает ситуацию.

— Понятно. — Она ждала продолжения. Когда стало ясно, что продолжения не будет, она спросила: — Оценивает… каким образом?

— Непонятно. — Он стиснул зубы.

— Сочувствую. — Она правда ему сочувствовала. По-настоящему. Она как никто другой понимала, что значит прервать исследование из-за нехватки ресурсов. — То есть вы не сможете продолжать работу?

— У меня есть другие гранты.

— Значит, проблема в том, чтобы начать новые исследования?

— Нет. Пришлось перераспределить яйца в корзинах, но с новыми исследованиями проблем не будет.

Что, блин?

— Понятно. — Она кашлянула. — Итак, позвольте резюмировать. Похоже, Стэнфорд заморозил ваши фонды на основании каких-то слухов, и это, я согласна, дерьмовое поведение. Но все-таки пока вы можете позволить себе делать то, что запланировали, так что это не конец света?

Адам бросил на нее оскорбленный взгляд, став внезапно еще более сердитым.

О боже.

— Не поймите меня неправильно, я понимаю, что это вопрос принципа, я бы тоже злилась. Но сколько у вас там еще грантов? Нет, не говорите. Не уверена, что хочу это знать.

Может, у него их было пятнадцать. А также пожизненное место в университете и десятки публикаций, и все эти заслуги, перечисленные на его странице. Не говоря уже об одном патенте, про который она прочитала в его резюме. А Оливия мучилась с дешевыми поддельными реагентами и старыми пипетками, которые у нее регулярно воровали. Она старалась не зацикливаться на том, насколько дальше нее Адам продвинулся в своей карьере, но забыть, как хорош он в своем деле, не представлялось возможным. Так хорош, что это начинало бесить.

— Я хочу сказать, что эта проблема преодолима. И мы активно работаем над этим. Это наше общее дело, мы демонстрируем всем, что вы остаетесь тут навсегда ради своей потрясающей девушки.

Оливия указала на себя размашистым жестом, и его взгляд скользнул по ее руке. Очевидно, он не был поклонником рационализации и работы с собственными эмоциями.

— Или вы можете продолжать злиться, и мы пойдем в вашу лабораторию, покидаемся пробирками с токсичными реагентами, пока боль от ожогов третьей степени не заставит вас забыть о плохом настроении. Весело, а?

Он отвернулся, закатив глаза, но по линии его щеки она поняла, что он развеселился. Скорее всего, против собственной воли.

— Много вы понимаете.

— Может быть, немного, но это не я фыркнула в ответ на вопрос «Как прошла неделя?».

— Я не фыркал. И вы заказали мне ромашковый чай.

Она улыбнулась.

— Всегда пожалуйста.

Они помолчали несколько секунд, пока она жевала кусок своего дэниша. Проглотив, она сказала:

— Сочувствую, что все так сложилось с вашим финансированием.

Он покачал головой.

— А вы извините за мое настроение.

Ух ты.

— Все в порядке. Вы знамениты своим настроением.

— Правда?

— Ага. Это типа ваша фишка.

— Неужели?

— Угу.

Губы у него дрогнули.

— Может, я хотел вас от этого избавить.

Оливия улыбнулась, потому что это было мило. В принципе, Адам был не очень милый, но к ней относился с добротой… можно сказать, всегда. Он почти улыбался в ответ, глядя на нее сверху вниз взглядом, значение которого она не вполне понимала, но который наводил ее на странные мысли. Бариста поставил их напитки на стойку, и внезапно он посмотрел так, будто его вот-вот стошнит.

— Адам? Вы в порядке?

Он уставился на ее стакан и сделал шаг назад.

— Этот запах.

Оливия глубоко вдохнула. Блаженство.

— Не любите тыквенный латте?

Он сморщил нос, отодвигаясь еще дальше.

— Отвратительно.

— Как его можно не любить? Лучшее, что было придумано в этой стране за последние сто лет.

— Пожалуйста, отойдите. Воняет.

— Эй. Если мне придется выбирать между вами и тыквенным латте, нам, возможно, стоит пересмотреть наше соглашение.

Он смотрел на ее стаканчик так, будто там хранились радиоактивные отходы.

— Может, стоит.

Когда они выходили из кофейни, он придержал для нее дверь, стараясь держаться подальше от тыквенного латте. Снаружи начинал моросить дождь. Студенты поспешно собирали со столов внутреннего дворика свои ноутбуки и блокноты, чтобы отправиться на занятия или переместиться в библиотеку. Оливия любила дождь, сколько себя помнила. Она глубоко вдохнула и наполнила легкие запахом сырой земли, остановившись с Адамом под навесом. Он сделал глоток своего ромашкового чая, и это заставило ее улыбнуться.

— Эй, — сказала она. — У меня есть идея. Вы собираетесь на осенний пикник биофака?

Он кивнул.

— Придется. Я член комитета по общественной жизни и нетворкингу.

Она расхохоталась.

— Не может быть.

— Ага.

— Сами вызвались?

— Это часть моих обязанностей. Я вынужден был вступить.

— А. Веселитесь там, наверное. — Она сочувственно поморщилась, едва не расхохотавшись опять над выражением отвращения на его лице. — Ну, я тоже иду. Доктор Аслан велела всем быть, говорит, это способствует сближению с коллегами по лаборатории. А вы заставляете своих аспирантов туда идти?

— Нет. У меня есть другие, более продуктивные способы сделать их несчастными.

Оливия хихикнула. У него было чувство юмора, странное и мрачноватое, но было.

— Не сомневаюсь. Так вот, у меня такая идея: на пикнике мы должны тусить вместе. На глазах у завкафедрой… раз уж он «оценивает». Я буду строить вам глазки, он увидит, что мы практически в шаге от свадьбы. Затем сделает быстрый телефонный звонок, подъедет грузовик и выгрузит ваше финансирование наличкой прямо перед…

— Привет, дружище!

К Адаму подошел светловолосый мужчина. Оливия замолчала, когда Адам повернулся, улыбнулся ему и обменялся рукопожатием — очень дружеским рукопожатием. Она моргнула, думая, не мерещится ли ей это, и отпила глоток своего латте.

— Я думал, ты сперва отоспишься, — сказал Адам.

— Разница во времени сбила мне режим. Я подумал, что с тем же успехом могу пойти на кампус и приступить к работе. Заодно поем. У тебя дома нет еды, чувак.

— На кухне есть яблоки.

— Вот и я говорю. Нет еды.

Оливия сделала шаг назад, собираясь распрощаться и уйти, когда блондин обратил внимание на нее. Он казался странно знакомым, хотя она была уверена, что никогда не встречалась с ним раньше.

— А это кто? — спросил он с любопытством. Глаза у него были светло-голубые, почти прозрачные.

— Это Оливия, — ответил Адам. После ее имени повисла пауза. Здесь он, видимо, должен был уточнить, кто такая Оливия. Он не сделал этого, и она не могла упрекнуть его в том, что он не хотел вешать на уши кому-то, кто, очевидно, был его добрым другом, лапшу об их фейковом романе. Она просто продолжала улыбаться и позволила Адаму закончить. — Оливия, это мой коллега…

— Чувак. — Блондин притворился оскорбленным. — Представь уж как друга.

Адам закатил глаза с явным удовольствием.

— Оливия, это мой друг и коллега — доктор Том Бентон.

Глава 5

Гипотеза: чем сильнее мне нужно, чтобы мой мозг работал на максимальной мощности, тем выше вероятность, что он зависнет.

— Минутку. — Доктор Бентон склонил голову. Он все еще улыбался, но его взгляд стал чуть пристальнее, его внимание к Оливии — не столь поверхностным. — Вы случайно не…

Оливия застыла.

Она никогда не мыслила спокойно или последовательно… на самом деле, ее разум больше походил на беспорядочную свалку мыслей. И все же, стоя там, перед Томом Бентоном, она почувствовала нехарактерную тишину, воцарившуюся в голове, и несколько умозаключений аккуратно встали на свои места. Во-первых, ей до смешного не везет. Человек, от которого зависело завершение ее драгоценного исследовательского проекта, был знаком… нет, дружил с тем, от которого зависело романтическое счастье ее драгоценной Ань. Вероятность этого была смехотворно низкой. И тем не менее. С другой стороны, так называемая везучесть Оливии не была ей в новинку, поэтому она перешла к следующему умозаключению. Ей нужно признаться Тому Бентону в том, кто она такая. Они должны были встретиться в три часа дня, и, если она притворится сейчас, будто не узнала его, это похоронит план проникнуть в его лабораторию. В конце концов, у всех ученых раздутое эго.

Третье умозаключение: если она сформулирует все верно, возможно, ей удастся избавить доктора Бентона от дикой истории с фейковым романом. Адам никак про это не упомянул, что, вероятно, означало, что он и не планировал этого делать. Оливии просто нужно следовать его примеру.

Да. Отличный план. У нее все получится.

Оливия улыбнулась, вцепившись в свой тыквенный латте, и ответила:

— Да, я — Оливия Смит, та…

— …возлюбленная, о которой я столько слышал?

Дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Она сглотнула.

— Эм, на самом деле я…

— Слышал от кого? — неодобрительно спросил Адам.

Доктор Бентон пожал плечами.

— Ото всех.

— Ото всех, — повторил Адам. Теперь он хмурился. — В Бостоне?

— Ага.

— Почему люди в Гарварде обсуждают мою девушку?

— Потому что ты — это ты.

— Потому что я — это я? — Адам выглядел озадаченным.

— Пролилось немало слез. Некоторые рвали волосы на голове. Несколько сердец было разбито. Не беспокойся, они переживут.

Адам скорчил гримасу, а доктор Бентон вернулся к Оливии. Он улыбнулся ей, протягивая руку.

— Очень приятно познакомиться. Я считал все эти разговоры про девушку слухами, но теперь рад, что вы существуете. Прошу прощения, не запомнил имени… У меня ужасная память на имена.

— Я Оливия. — Она пожала его руку. У него было приятное рукопожатие, не слишком жесткое и не слишком мягкое.

— На каком факультете преподаете, Оливия?

Блин.

— На самом деле, нет. То есть я не преподаю.

— О, прошу прощения. Я не имел в виду, что это само собой разумеется. — Он улыбнулся скромной, извиняющейся улыбкой. В нем было какое-то мягкое очарование. Он был слишком молод для преподавателя, хотя и не так молод, как Адам. И он был высок, хотя и не так высок, как Адам. И он был красив, хотя… м-да. Не так красив, как Адам.

— А чем вы тогда занимаетесь? Научный сотрудник?

— Эм, на самом деле…

— Она учится, — сказал Адам.

Глаза доктора Бентона расширились.

— В аспирантуре, — пояснил Адам. В его тоне была нотка предостережения, как будто он очень хотел, чтобы доктор Бентон оставил эту тему.

Доктор Бентон, естественно, этого не сделал.

— Твоя аспирантка?

Адам нахмурился.

— Нет, конечно, она не моя…

Это была идеальная возможность.

— На самом деле, доктор Бентон, я работаю с доктором Аслан. — Может быть, эту встречу еще можно было спасти. — Вы, наверное, не помните моего имени, но мы переписывались. Мы должны были встретиться сегодня. Я та самая аспирантка, которая занимается биомаркерами рака поджелудочной железы. Та, которая просила у вас согласия поработать год в вашей лаборатории.

Глаза доктора Бентона распахнулись еще сильнее, и он пробормотал что-то вроде «Какого черта?». Затем его губы растянулись в широкой улыбке.

— Адам, ты абсолютный осел. Ты почему мне не сказал?

— Я не знал, — пробормотал Адам. Он не отрывал глаз от Оливии.

— Как ты мог не знать, что твоя девушка…

— Я не сказала Адаму, потому что не знала, что вы друзья, — перебила Оливия. А потом подумала, что это звучит не слишком правдоподобно. Если бы Оливия действительно была девушкой Адама, он бы рассказал ей о своих друзьях. Раз уж, как это ни удивительно, у него есть хоть один друг. — В смысле, я, эм… никогда не умела сопоставлять факты и не догадалась, что вы — тот самый Том, о котором он постоянно рассказывает. — Так лучше. Вроде бы. — Простите, доктор Бентон. Я не хотела…

— Том, — сказал он, все так же улыбаясь. Степень его шока, казалось, снизилась до приятного удивления. — Пожалуйста, зовите меня Том. — Несколько секунд его взгляд метался между Адамом и Оливией. Затем он спросил: — Слушайте, вы свободны? — Он указал на кофейню. — Давайте зайдем внутрь и поболтаем о проекте прямо сейчас? Нет смысла откладывать все до трех часов.

Чтобы потянуть время, она сделала глоток латте. Была ли она свободна? Технически да. Она бы с удовольствием добежала до границы кампуса и кричала бы там во вселенскую пустоту, пока не придет конец современной цивилизации, но это было не самым срочным делом. И она хотела быть как можно любезнее с доктором Бентоном… Томом. Нищие не выбирают, и все такое.

— Я свободна.

— Отлично. Ты, Адам?

Оливия застыла. Так же, как и Адам, где-то на секунду, прежде чем ответить:

— Не думаю, что мне стоит присутствовать, если ты собираешься проводить собеседование…

— Да нет, это не собеседование. Просто неформальный разговор, чтобы выяснить, совпадают ли наши научные интересы. Ты ведь захочешь знать, вдруг твоя девушка соберется на год в Бостон, а? Ну, пошли. — Он махнул им, чтобы они шли следом, и вошел в «Старбакс».

Оливия и Адам обменялись молчаливыми взглядами, которые тем не менее говорили о многом, а именно:

Что, черт возьми, мы делаем?

и

Откуда мне, черт возьми, знать?

и

Это будет неловко.

и

Нет, это будет просто ужасно.

Адам вздохнул и направился внутрь с обреченным видом. Оливия последовала за ним, проклиная глупость, которую сотворила.

— Аслан уходит на пенсию, да? — спросил Том, после того как они нашли отдельный столик в задней части зала.

У Оливии не было выбора, кроме как сесть напротив него… слева от Адама. Как, по ее предположению, и полагалось хорошей «девушке». Ее «парень» тем временем угрюмо потягивал свой ромашковый чай. «Его надо бы сфотографировать, — подумала она, — получился бы отличный вирусный мем».

— В ближайшие несколько лет, — подтвердила Оливия.

Она любила своего научного руководителя, которая всегда оказывала поддержку и помогала ей. С самого начала она предоставила Оливии свободу развивать собственную исследовательскую программу, что было практически немыслимо для аспирантки. Либеральный научрук — это было здорово, когда дело касалось интересов Оливии, но…

— Если Аслан скоро уходит на пенсию, значит, она больше не подает заявки на гранты… это можно понять: она уйдет раньше, чем увидит результаты проектов… а это значит, что ваша лаборатория сейчас в деньгах не купается. — Том идеально все обобщил. — Ладно, расскажите мне о своем проекте. Что в нем крутого?

— Я… — начала Оливия. Она пыталась собраться с мыслями. — Ну, это… — Еще одна пауза. На этот раз дольше и до боли неловкая. — Эм…

Вот именно в этом и заключалась ее проблема. Оливия знала, что она — отличный ученый, что у нее была и самодисциплина, и критическое мышление, чтобы хорошо работать в лаборатории. К сожалению, успех в академических кругах также требовал умения продвигать свою работу, продавать ее незнакомым людям, представлять ее публично, и… это ей не нравилось и не было ее сильной стороной. Каждый раз она начинала паниковать, как будто ее судят и рассматривают, как препарат, под микроскопом, и ее способность порождать синтаксически связные предложения неизменно выходила из-под контроля.

Прямо как сейчас. Оливия почувствовала, как вспыхнули щеки и онемел язык, и…

— Что это за вопрос такой? — вмешался Адам.

Когда она взглянула на него, он, нахмурившись, смотрел на Тома, который просто пожал плечами.

— Что «крутого» в вашем проекте? — повторил Адам.

— Ну да. Крутого. Ты понимаешь, о чем я.

— Не думаю, и, вероятно, Оливия тоже не понимает.

Том фыркнул.

— Хорошо, что бы ты спросил?

Адам повернулся к Оливии. Его колено касалось ее бедра, и прикосновение сквозь джинсы показалось теплым и странно успокаивающим.

— На какие проблемы нацелен твой проект? Почему ты считаешь, что это важно? Какие пробелы в исследованиях он заполняет? Какие методы ты используешь? Какие трудности предвидишь?

Том хмыкнул.

— Ну да, конечно. Будем считать, что все эти длинные скучные вопросы заданы, Оливия.

Она бросила взгляд на Адама и увидела, что он смотрит на нее со спокойным, ободряющим выражением лица. То, как он сформулировал вопросы, помогло ей упорядочить мысли и понять, что у нее есть ответ на каждый из них, и это почти растопило ее панику. Явно не преднамеренно, но Адам оказал ей большую услугу.

Оливии вспомнился тот парень в туалете три года назад. «Я понятия не имею, потянете вы или нет, — сказал он ей. — Важно только, достаточно ли веские у вас причины для того, чтобы стремиться в академические круги». Он сказал, что причина у Оливии самая лучшая, и поэтому она сможет это сделать. Она должна была это сделать.

— Ладно, — снова начала она после глубокого вдоха, вспоминая все, что репетировала ночью с Малькольмом. — Дело вот в чем. Рак поджелудочной железы очень агрессивен и смертельно опасен. У него плохой прогноз, и только один из четырех больных остается в живых через год после постановки диагноза. — Как ей показалось, ее голос зазвучал менее хрипло и более уверенно. Хорошо. — Проблема в том, что его трудно обнаружить, мы можем диагностировать его, лишь когда становится уже слишком поздно. К этому моменту рак распространяется так широко, что большая часть методов лечения становится бесполезной. Но если бы диагностику можно было проводить на более ранних этапах…

— Люди могли бы получать лечение раньше и иметь более высокие шансы на выживание, — перебил Том, кивнув с некоторой долей нетерпения. — Да, я прекрасно это знаю. Но у нас уже есть способы диагностики. Например, метод диагностической визуализации.

Оливия не удивилась, что Том заговорил об этом: его лаборатория специализировалась на визуализации.

— Да, но это дорого, долго и зачастую бесполезно из-за расположения поджелудочной. Но… — Она сделала еще один глубокий вдох. — Я думаю, что нашла набор биомаркеров. Здесь не требуется биопсия тканей, это маркеры крови. Неинвазивные, их просто получить. Это дешево. У мышей они позволяют обнаружить рак поджелудочной уже на первой стадии.

Она помедлила. Том и Адам оба смотрели на нее. Том был явно заинтересован, а Адам выглядел… Немного странно, если честно. Может быть, она его впечатлила? Не, вряд ли.

— Ладно. Это звучит многообещающе. Каков следующий шаг?

— Собрать больше данных. Провести больше анализов на более современном оборудовании, чтобы доказать, что мой набор биомаркеров стоит клинических испытаний. Но для этого мне нужна лаборатория побольше.

— Понимаю. — Том кивнул с задумчивым выражением лица и откинулся на спинку стула. — Почему рак поджелудочной?

— Это одна из самых смертоносных болезней, и мы так мало знаем о том, как…

— Нет, — прервал ее Том. — Большинство аспирантов третьего года слишком заняты борьбой за центрифугу, чтобы придумать собственное направление исследований. Должна быть причина, по которой вы так мотивированы. У кого-то из ваших близких был рак?

Оливия проглотила ком в горле и неохотно ответила.

— Да.

— У кого?

— Том, — сказал Адам с предупреждающей ноткой в голосе. Его колено все еще упиралось ей в бедро. Оно было все такое же теплое. И все же Оливия почувствовала, как стынет кровь. Она очень, очень не хотела это произносить. Но не могла проигнорировать вопрос. Ей нужна была помощь Тома.

— У моей мамы.

Вот и все. Она это произнесла и могла дальше никогда про это не думать…

— Она умерла?

Удар сердца. Оливия помедлила, а потом молча кивнула, не поднимая глаз ни на Тома, ни на Адама. Она знала, что Том не специально… в конце концов, людям всегда было любопытно. Но эту тему Оливии не хотелось обсуждать. Она практически никогда не говорила о ней даже с Ань и Малькольмом и тщательно избегала упоминать об этом в заявках на поступление в аспирантуру, даже когда все говорили, что это даст ей преимущество.

Она просто… Она не могла… Просто она не могла.

— Сколько вам было…

— Том, — резко перебил его Адам. Он опустил свой стаканчик с большей силой, чем требовалось. — Прекрати приставать к моей девушке. — Это было не столько предупреждение, сколько угроза.

— Верно. Да. Я бесчувственный осел. — Том виновато улыбнулся. Оливия заметила, что он смотрит ей на плечо. Когда она проследила направление его взгляда, то поняла, что Адам положил руку на спинку ее стула. Он не касался ее, но было что-то… заботливое в этом жесте. Казалось, от него исходит жар, и это было вовсе не плохо. Этот жар помог растопить то неприятное чувство, которое осталось после разговора с Томом.

— С другой стороны, ваш парень такой же, — Том подмигнул ей. — Ладно, Оливия. Вот что я вам скажу. — Том наклонился вперед, опершись локтями о стол. — Я прочитал вашу статью. И фрагмент, который вы представили на конференцию. Все еще планируете участвовать?

— Если доклад примут.

— Уверен, примут. Это отличная работа. Но похоже, что ваш проект продвинулся вперед с тех пор, как вы подали заявку, и я хочу побольше узнать об этом. Если я решу, что вы можете работать в моей лаборатории в следующем году, я дам полноценное финансирование: зарплата, материалы, оборудование — все, что вам будет нужно. Но я должен знать, на каком вы этапе, чтобы убедиться, что в вас стоит вкладывать деньги.

Оливия почувствовала, как заколотилось сердце. Это звучало многообещающе. Очень многообещающе.

— Вот что я предлагаю. Я дам вам время, чтобы написать отчет обо всем, что вы сделали до сих пор: протоколы, открытия, трудности. Через две недели отправьте мне отчет, и я приму решение. Выполнимо?

Она улыбнулась, кивая с энтузиазмом.

— Да! — Она вполне могла это сделать. Нужно будет взять вступление из одной ее работы, методы из ее лабораторных протоколов, предварительные данные из заявки на тот грант, который она не выиграла. И ей придется повторить некоторые из экспериментов, просто чтобы убедиться, что отчет для Тома безупречен. Придется сделать много работы в короткое время, но ей не обязательно спать. Или ходить в туалет.

— Отлично. А пока я тут, мы еще сможем разок поболтать. Эти две недели мы с Адамом будем работать вместе над тем грантом, который только что получили. Придете завтра на мою лекцию?

Оливия понятия не имела, что у него будет лекция, и тем более не знала, где и во сколько, но ответила:

— Конечно! Жду с нетерпением! — с уверенностью человека, установившего таймер на смартфоне.

— И я остановился у Адама, так что увидимся у него дома.

О нет.

— Эм… — Она рискнула бросить взгляд на Адама, выражение его лица оставалось непроницаемым. — Конечно. Хотя обычно мы встречаемся у меня, так что…

— Понятно. Не одобряете его коллекцию чучел, да? — Том улыбнулся и встал. — Прошу меня простить. Возьму себе кофе и тут же вернусь.

Как только он ушел, Оливия мгновенно повернулась к Адаму. Теперь, когда они остались одни, у них было порядка десяти миллионов тем для обсуждения, но единственное, о чем она могла думать…

— У вас и правда есть коллекция чучел?

Он бросил на нее уничижающий взгляд и убрал руку со спинки ее стула. Внезапно ей стало холодно. Одиноко.

— Извините. Я понятия не имела, что он ваш друг и что у вас совместный грант. У вас такие разные исследования, я даже не думала о такой возможности.

— Да, вы же не верите в то, что исследователи рака могут успешно сотрудничать с разработчиками компьютерных моделей.

— Вы… — Она заметила, как подрагивают его губы, и попыталась вспомнить, когда это они перешли на такой шутливый тон. — Как вы познакомились?

— Он был постдоком в моей лаборатории, когда я был аспирантом. Мы поддерживали связь и сотрудничали все эти годы.

Итак, он, должно быть, на четыре или пять лет старше Адама.

— Вы ведь учились в Гарварде, да?

Он кивнул, а ей в голову пришла ужасная мысль.

— Что, если он решит, что обязан меня взять, потому что я — ваша фейковая девушка?

— Том не станет этого делать. Однажды он уволил свою двоюродную сестру за то, что она сломала проточный цитометр. Он не слишком мягкосердечен.

«Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты», — подумала она.

— Слушайте, мне жаль, что из-за этого вам приходится врать своему другу. Если хотите рассказать ему, что все это неправда…

Адам покачал головой.

— Если я это сделаю, мне не жить.

Она улыбнулась.

— Ага, вижу. И, честно говоря, моя репутация в его глазах тоже от этого не выиграет.

— Но, Оливия, если вы поедете в Гарвард, мне нужно, чтобы вы хранили это в тайне до конца сентября.

Она ахнула, осознавая значение его слов.

— Конечно. Если все узнают, что я уезжаю, завкафедрой никогда не поверит, что вы остаетесь здесь. Я даже не подумала об этом. Обещаю, я никому не скажу! Ну, кроме Малькольма и Ань, но они умеют хранить тайны, они никогда…

Карлсен вскинул бровь. Оливия поморщилась.

— Я заставлю их сохранить эту тайну. Клянусь.

— Буду признателен.

Она заметила, что Том возвращается к столу, и наклонилась ближе к Адаму, чтобы быстро прошептать:

— Еще одно. Лекция, о которой он говорил, та, которая будет завтра?

— Которую вы ждете с нетерпением?

Оливия закусила щеку.

— Да. Когда она будет и где?

Адам тихо рассмеялся, как раз когда Том снова сел за столик.

— Не беспокойся. Я напишу тебе на почту.

Глава 6

Гипотеза: в рейтинге многочисленных типов и моделей мебели колени Адама Карлсена входят в первые пять процентов по комфорту, уюту и приятности.

Оливия открыла дверь аудитории, они с Ань изумленно переглянулись и сказали в унисон:

— Матерь божья.

За два года в Стэнфорде она посетила бесчисленное количество семинаров, тренингов, лекций и занятий в этой аудитории и никогда не видела, чтобы она была настолько забита людьми. Может, Том разливал бесплатное пиво?

— Думаю, этот доклад сделали обязательным для иммунологов и фармакологов, — сказала Ань. — И я слышала, как человек пять в коридоре обсуждали «известного научного красавчика». — Она критически посмотрела на кафедру, за которой Том болтал с доктором Моссом с отделения иммунологии. — Вроде симпатичный, хотя не такой симпатичный, как Джереми.

Оливия улыбнулась. Воздух в аудитории был жаркий и влажный, пахло потом и скоплением человеческих тел.

— Тебе не обязательно оставаться. Тут, наверное, все нормы пожарной безопасности нарушены, и все это даже отдаленно не имеет отношения к твоему исследованию.

— Это лучше, чем работать. — Ань схватила подругу за запястье и потащила сквозь толпу аспирантов и постдоков, сгрудившихся у входа, вниз по боковой лестнице. Там народу было не меньше.

— И если этот парень собирается увезти тебя в Бостон на целый год, я хочу убедиться, что он тебя заслуживает. — Она подмигнула. — Считай, я в роли отца, который перед выпускным балом чистит винтовку на глазах у парня своей дочери.

— Ми-ми-ми, папочка.

Сесть, конечно, было негде, даже на полу или ступеньках. Оливия заметила Адама в кресле у прохода в нескольких метрах от себя. Одетый в свою обычную черную рубашку «Хенли», он был погружен в беседу с Холденом Родригесом. Когда взгляд Адама встретился со взглядом Оливии, она улыбнулась и помахала ему рукой. По какой-то пока неизвестной причине Адам теперь казался ей другом — вероятно, это было как-то связано с их огромным, неправдоподобно нелепым секретом. Он не помахал в ответ, но его взгляд, казалось, смягчился и потеплел, а губы изогнулись в линию, которую она уже распознавала как его версию улыбки.

— Поверить не могу, что доклад не перенесли в аудиторию побольше. Тут едва хватает места для… О нет. Нет, нет, нет.

Оливия проследила за взглядом Ань и увидела, что в лекторий заходят еще по крайней мере двадцать человек. Толпа немедленно начала подталкивать Оливию вперед. Ань взвизгнула, когда аспирант с отделения нейронауки, весивший раза в четыре больше, чем она, отдавил ей палец.

— Это просто смешно.

— Ага. Поверить не могу, что еще больше народу…

Бедро Оливии врезалось во что-то… в кого-то. Она повернулась извиниться, и… это был Адам. Или плечо Адама. Он все еще разговаривал с доктором Родригесом, который смотрел с недовольством и бормотал:

— Зачем мы вообще сюда пришли?

— Потому что он наш друг, — сказал Адам.

— Твой друг.

Адам вздохнул и повернулся к Оливии.

— Привет… извини. — Она махнула в сторону входа. — Только что зашла толпа новоприбывших, и, очевидно, все они тут не поместятся. Думаю, это законы физики так работают или что-то вроде.

— Все в порядке.

— Я бы сделала шаг назад, но…

Доктор Мосс на трибуне взяла микрофон и начала представлять Тома.

— Вот, — сказал Адам Оливии, делая попытку подняться с кресла, — садись на мое место.

— О. — Это было мило. Не так, как согласиться на фейковые отношения, чтобы спасти ее задницу, и не так, как тратить по двадцать баксов на фастфуд для нее, но все же очень мило. Оливия не могла принять этот жест. Плюс Адам был преподавателем, а это значило, что он был старше, и все такое прочее. Тридцать с чем-то. Он явно занимался спортом, но у него, наверное, были больные колени, и оставалось всего несколько лет до остеопороза. — Спасибо, но…

— Это ужасная идея, — вмешалась Ань. Ее взгляд метался между Оливией и Адамом. — Без обид, доктор Карлсен, но вы в три раза крупнее Оливии. Если вы встанете, аудитория лопнет.

Адам смотрел на Ань так, будто не знал, оскорбиться на это или нет.

— Но, — продолжила она, теперь глядя на Оливию, — будет круто, если ты окажешь мне услугу и сядешь на колени своему парню, Ол. Просто чтобы мне не пришлось стоять на цыпочках.

Оливия моргнула. Потом моргнула еще раз. А потом еще несколько раз. У трибуны доктор Мосс все еще представляла Тома:

— …получил кандидатскую степень в Вандербильтском университете, после получил место в Гарварде, где впервые применил несколько методов визуализации… — но ее голос как будто доносился очень издалека. Возможно, потому, что Оливия не могла перестать думать о том, что предложила Ань, а это было просто…

— Ань, не думаю, что это хорошая идея, — еле слышно пробормотала Оливия, избегая смотреть в сторону Адама.

Ань посмотрела на нее.

— Почему? Ты занимаешь место, которого и так не хватает, вполне логично, если ты используешь Карлсена в качестве стула. Я бы так и сделала, но он твой парень, не мой.

На мгновение Оливия попыталась представить, что бы сделал Адам, если бы Ань захотела сесть ему на колени, и решила, что это закончилось бы убийством, хотя она не была уверена, кто кого стал бы убивать. Картинка в ее голове получилась настолько нелепой, что она чуть не захихикала вслух. Потом заметила, что Ань выжидающе смотрит на нее.

— Ань, я не могу.

— Почему?

— Потому. Это научная лекция.

— Тоже мне. Вспомни прошлый год, когда Джесс и Алекс целовались половину лекции об инструментах генного программирования.

— Я помню… и это было странно.

— Не-а, не было. Малькольм вот клянется, что во время семинара тому высокому парню с факультета иммунологии дроч…

— Ань.

— Суть в том, что всем плевать. — Выражение лица Ань смягчилось, став умоляющим. — Вон та девушка локтем пробила мое правое легкое, у меня осталось воздуха секунд на тридцать. Пожалуйста, Оливия.

Оливия повернулась лицом к Адаму. Который, как и можно было предположить, смотрел на нее снизу вверх с этим своим бесстрастным выражением лица, которое Оливия не могла расшифровать. Вот только челюсти у него двигались, и она подумала, что это, наверное, все. Последняя капля. Тот самый момент, когда он откажется от их соглашения. Потому что миллионы долларов финансирования не могли стоить того, чтобы какая-то едва знакомая девушка сидела у него на коленях в самой переполненной комнате на свете.

«Все в порядке? — попробовала она спросить его взглядом. — Наверное, это немного чересчур. Это уже не просто здороваться друг с другом и пить вместе кофе».

Он коротко кивнул ей, а затем… Оливия или, по крайней мере, тело Оливии шагнуло к Адаму и осторожно уселось ему на бедро. Ее колени оказались зажаты между его раздвинутыми ногами. Это происходило на самом деле. Это уже случилось. Вот она, Оливия.

Сидит. На. Адаме.

Вот так. Ага, вот так.

Вот так теперь выглядит ее жизнь.

Она убьет Ань за это. Медленно. Вероятно, болезненно. Ее посадят в тюрьму за подругоубийство, и она совершенно не против.

— Извини, — прошептала она Адаму. Он был так высок, что ее губы оказались чуть ниже его уха. Она чувствовала его запах: древесный аромат шампуня, геля для душа и чего-то еще, темного, приятного и чистого. Все это казалось знакомым, и через несколько секунд Оливия поняла, что это потому, что они уже один раз находились так близко друг к другу. Это были воспоминания о Том Дне. О поцелуе. — Мне очень, очень жаль.

Он не сразу ответил. Стиснул зубы и перевел взгляд на экран с презентацией. Доктор Мосс уже ушла, Том говорил о диагностике рака, и в обычный день Оливия жадно бы ему внимала, но сейчас ей нужно было просто исчезнуть. С лекции. Из аудитории. Из своей собственной жизни.

А потом Адам слегка шевельнулся и сказал:

— Все в порядке.

Голос его звучал немного натянуто. Как будто на самом деле ничего в порядке не было.

— Я прошу прощения. Я понятия не имела, что она предложит это, и не могла придумать способ…

— Ш-ш-ш. — Его рука скользнула вокруг ее талии, ладонь легла на бедро. Этот жест должен был быть ей неприятен, но показался просто ободряющим. Его голос стал еще тише, когда он добавил: — Все хорошо. — Звук его слов отдавался у нее в ушах, глубокий и теплый. — Новый материал для моей жалобы по «девятому разделу».

Блин.

— Боже, я правда извиняюсь…

— Оливия.

Она подняла взгляд, чтобы посмотреть ему в глаза, и удивилась, увидев, что он… не улыбается, нет, но что-то вроде того.

— Я шучу. Ты ничего не весишь. Я не против.

— Я…

— Ш-ш-ш. Просто слушай доклад. Том может потом задавать тебе вопросы.

Это было просто… Серьезно, вот это вот все — это было совершенно, крайне…

Удобно. Как оказалось, колени Адама Карлсена были одним из самых уютных мест на земле. Он был приятно и успокоительно теплым и устойчивым и, казалось, не слишком возражал против того, чтобы Оливия накрыла собой половину его тела. Через какое-то время она поняла, что в аудитории и правда слишком много народу, чтобы кто-то обращал на них внимание, если не считать быстрого взгляда Холдена Родригеса, который несколько секунд внимательно смотрел на Адама, а потом тепло улыбнулся Оливии, прежде чем повернуть голову к кафедре. Она перестала притворяться, будто может сидеть с прямой спиной больше пяти минут, и просто позволила себе прислониться к Адаму. Он ничего не сказал, но слегка изменил позу, чтобы помочь ей устроиться поудобнее.

Где-то в середине лекции она поняла, что соскальзывает вниз по бедру Адама. На самом деле, это понял Адам и усадил ее поудобнее, подтянув наверх твердым, быстрым рывком, который заставил ее почувствовать, что она действительно ничего не весит. Она снова заняла устойчивое положение, но он не стал убирать руку, обвитую вокруг ее талии. Лектор говорил уже тридцать пять минут и собирался закончить лет через сто, так что никто не смог бы обвинить Оливию в том, что она еще сильнее прижалась к Адаму.

Это было неплохо. И даже более чем неплохо. Это было приятно.

— Не спи, — прошептал он. Она почувствовала, как его губы коснулись завитка волос над ее виском. Оливии следовало бы выпрямиться, но она никак не могла заставить себя сделать это.

— Я не сплю. Хотя ты такой удобный.

Его пальцы на ее талии сомкнулись плотнее, может быть, чтобы она проснулась, а может, чтобы прижать ее ближе. Она вот-вот должна была соскользнуть на пол и захрапеть.

— Выглядит так, будто ты сейчас заснешь.

— Я просто прочитала все статьи Тома. Я уже знаю все, о чем он рассказывает.

— Ага, аналогично. Мы перечислили это все в своей заявке на грант. — Он вздохнул, и она почувствовала, как его тело задвигалось под ней. — Скучно.

— Может, тебе задать вопрос? Чтобы оживить обстановку.

Адам слегка развернулся к ней.

— Мне?

Она склонила голову так, чтобы шептать ему в ухо.

— Уверена, ты сможешь что-нибудь придумать. Просто подними руку и сделай злое замечание этим своим тоном. Пристально глядя на него. Это может вылиться в занимательную сцену кулачного боя.

Линия его щеки изогнулась.

— Очень смешно.

Оливия, улыбаясь, вновь повернула голову к кафедре.

— Тебе было неприятно? Врать Тому о нас?

Адам, кажется, задумался.

— Нет. — Он помедлил. — Похоже, твои друзья верят, что мы вместе.

— Мне тоже так кажется. Я не вполне искусный лжец и порой боюсь, что Ань может что-то заподозрить. Но на днях я видела, как они с Джереми целуются в комнате отдыха.

Они замолчали и последние несколько минут слушали лекцию в тишине. Перед Оливией дремали как минимум два преподавателя и несколько тайком работали за своими ноутами. Рядом с Адамом доктор Родригес последние полчаса играл на телефоне в «Кэнди Краш». Некоторые ушли, и минут десять назад Ань нашла свободное место. Как и несколько студентов, стоявших рядом с Оливией, а это значило, что теоретически она могла бы встать и оставить Адама в покое. Теоретически. Теоретически где-то в предпоследнем ряду было свободное кресло. Теоретически.

Вместо этого она снова поднесла губы к уху Адама и прошептала:

— Должна сказать, для меня все получилось как нельзя лучше. Вся эта история с фейковыми отношениями.

Получилось просто отлично. Она и предположить не могла, как все будет хорошо.

Адам моргнул, потом кивнул. Его рука у нее на талии, быть может, чуть-чуть напряглась. А может, и нет, может, разум Оливии сыграл с ней злую шутку. В конце концов, было уже поздно. В последний раз она пила кофе слишком давно, она начинала засыпать, ее мысли текли расплывчато и расслабленно.

— А для тебя?

— М-м-м? — Адам не смотрел на нее.

— Для тебя все получилось хорошо? — Она как будто напрашивалась на положительный ответ. Оливия сказала себе, что это потому, что ей приходится напрягать голос, чтобы говорить тихо. — Или, может, ты хочешь пораньше как бы расстаться?

Секунду он молчал. Затем, как раз в тот момент, когда доктор Мосс взяла микрофон, поблагодарила Тома и дала слушателям возможность задать вопросы, она услышала, как он сказал:

— Нет. Я не хочу как бы расстаться.

От него так хорошо пахнет. И он умеет шутить в своей странной, невозмутимой манере, и да, он известная сволочь, но всегда так дружелюбен с ней, что она может это игнорировать. Плюс он тратит небольшое состояние на сладости для нее. Откровенно говоря, ей не на что жаловаться.

Оливия устроилась поудобнее и снова повернула голову к кафедре.

После доклада Оливия подумывала о том, чтобы спуститься к кафедре, сделать комплимент Тому и задать ему пару вопросов, ответы на которые она знала и так. К сожалению, уже дюжина человек ждали возможности поговорить с ним, и она решила, что целование задницы не стоит того, чтобы стоять в очереди. Так что она попрощалась с Адамом, подождала, пока проснется Ань (параллельно думая, не отомстить ли спящей подруге, нарисовав у нее на лице член), а затем они медленно отправились через кампус обратно, к корпусу биофака.

— Отчет, который потребовал Бентон, займет много времени?

— Прилично. Мне нужно провести несколько контрольных исследований, чтобы подкрепить свои результаты. Плюс есть еще работа. Обязанности ассистента и моя стендовая презентация для конференции в Бостоне. — Оливия откинула голову назад, чувствуя, как солнце согревает кожу, и улыбнулась. — Если не буду вылезать из лаборатории по вечерам на этой и следующей неделе, смогу закончить все вовремя.

— По крайней мере, есть чего ждать — конференции.

Оливия кивнула. Вообще она не особенно любила конференции: участие, проезд и проживание стоили непомерно дорого. Но Малькольм и Ань тоже собирались поехать, и Оливии хотелось погулять по Бостону вместе с ними. Плюс межкафедральная драма, которой было не избежать на научных мероприятиях с безлимитным алкоголем, безусловно, обещала стать отличным развлечением.

— Я там организую мероприятие для женщин BIPOC в науке со всей страны… хочу пригласить аспиранток вроде меня, чтобы они поговорили лицом к лицу со старшекурсницами, которые только собираются поступать, заверили их в том, что в аспирантуре они не будут одиноки.

— Ань, это потрясающе. Ты потрясающая.

— Я знаю. — Ань подмигнула, взяв Оливию под руку. — Мы можем все поселиться в одном номере в отеле. Наберем всяких бесплатных штуковин на стендах, потом вместе надеремся. Помнишь «Генетику человека», когда Малькольм нажрался и начал стучать случайных прохожих тубусом?.. Ой, что это там творится?

Оливия прищурилась против солнца. Парковка у биофака была непривычно забита машинами. Люди сигналили и выходили на тротуар, пытаясь выяснить, из-за чего пробка. Они с Ань пошли вдоль ряда застрявших на стоянке машин и наткнулись на группу аспирантов-биологов.

— У кого-то сдох аккумулятор, и машина заблокировала выезд. — Грег, который работал в той же лаборатории, что и Оливия, закатывал глаза и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он указал на красный пикап, застрявший боком под самым неудобным углом. Оливия узнала машину Шери, секретаря факультета.

— У меня завтра предзащита, мне нужно заехать домой, чтобы подготовиться. Это просто смешно. И какого черта Шери просто стоит там и не торопится, болтая с Карлсеном? Ждут, чтоб мы принесли им чая и огуречных сэндвичей?

Оливия поискала глазами высокую фигуру Адама.

— О да, это Карлсен, — сказала Ань. Оливия посмотрела туда, куда она указывала, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шери вернулась за руль, а Адам побежал вокруг пикапа.

— Что он… — только и смогла произнести Оливия, прежде чем он остановился, опустил руки на кузов и начал…

Толкать.

Его плечи и бицепсы напряглись под рубашкой от «Хенли». Твердые мышцы в верхней части спины заметно сместились и напряглись под черной тканью, когда он наклонился вперед и прокатил пару тонн железа на довольно большое расстояние к ближайшему пустому парковочному месту.

Ого.

Когда пикап освободил дорогу, со стороны зрителей раздались аплодисменты и свист. Пара преподавателей нейробиологии похлопала Адама по плечу, когда вереница машин начала выезжать со стоянки.

— Мать его, наконец-то, — сказал Грег за спиной Оливии, пока она стояла, моргая, в легком шоке. Ей это привиделось? Неужели Адам только что в одиночку подвинул гигантский пикап? Он что, пришелец с планеты Криптон, подрабатывающий супергероем?

— Ол, пойди поцелуй его.

Оливия резко обернулась, внезапно вспомнив о существовании Ань.

— Что?

Нет. Нет.

— Не стоит. Мы попрощались минуту назад и…

— Ол, почему ты не хочешь поцеловать своего парня?

Фух.

— Не то чтобы я не хочу. Я просто…

— Подруга, он только что сдвинул пикап. Один. Вверх по склону. Он заслужил поцелуя, блин. — Ань подтолкнула Оливию и махнула рукой, отгоняя ее от себя.

Оливия стиснула зубы и направилась в сторону Адама, жалея, что сдержалась и не нарисовала у Ань на лице двадцать членов. Может быть, она подозревала, что Оливия врет о своих отношениях с Адамом. Или, может, она, неблагодарная, просто наслаждалась тем, что заставляла ее проявлять свои чувства на публике. Как бы то ни было, если фейковый роман ради личной жизни подруги требовал этого, то, наверное…

Оливия резко остановилась.

Адам стоял, склонив голову — черные волосы падали на лоб, — и подолом рубашки вытирал пот с лица. Он обнажил широкую полоску живота, и… на самом деле, тут не было ничего неприличного, ничего необычного — просто живот парня, который занимается спортом, но почему-то Оливия не могла отвести взгляда от обнаженной кожи Адама Карлсена, словно это был итальянский мрамор, и…

— Оливия? — сказал он, и она тут же отвела взгляд. Дерьмо, он точно заметил, что она смотрит. Сначала она заставила его себя поцеловать, а теперь пялится на него, как извращенка, на парковке факультета биологии, и…

— Ты что-то хотела?

— Нет. Я… — Она почувствовала, что краснеет.

Его кожа тоже порозовела от напряжения, а взгляд был ярким и чистым, и он казался… ну, по крайней мере, не похоже было, что он не рад ее видеть.

— Ань послала меня поцеловать тебя.

Он застыл, забыв, что вытирает руки рубашкой. А потом произнес:

— Ань, — в своей обычной, ровной, непроницаемой манере.

— Потому что ты сдвинул пикап. Я… Я знаю, как нелепо это звучит. Я знаю. Но я не хочу, чтобы у нее появились подозрения, тут еще и преподаватели есть, так что, может, они расскажут завкафедрой, и, может, мы одним выстрелом убьем двух зайцев, но я могу уйти, если ты…

— Все в порядке, Оливия. Дыши.

Точно. Да. Хорошее предложение. Оливия сделала вдох и только тогда поняла, что давно уже не дышит, что, в свою очередь, заставило ее улыбнуться Адаму, губы которого дрогнули в ответ. Она в самом деле начала привыкать к нему. К его выражению лица, его габаритам, к тому, как по-особенному он ощущался в одном пространстве с ней.

— Ань смотрит, — сказал он, глядя поверх головы Оливии.

Оливия вздохнула и потерла переносицу.

— Не сомневаюсь, — пробормотала она.

Адам тыльной стороной ладони смахнул пот со лба.

Оливия переступила с ноги на ногу.

— Может, обнимемся или что-то такое?

— А. — Адам взглянул на свои руки и оглядел себя. — Не думаю, что тебе захочется. Я противный.

Прежде чем ей удалось себя остановить, Оливия оглядела его с головы до ног, полюбовавшись его крупным телом, широкими плечами, тем, как волосы завиваются вокруг его ушей. Он не выглядел противно. Даже в глазах Оливии — она не фанатела от парней, по которым было видно, что они большую часть времени проводят в спортзале… Он выглядел…

Совсем не противно.

И все же, может быть, лучше им было не обниматься. В конце концов, Оливия могла сделать что-нибудь вопиюще глупое. Она должна просто попрощаться и уйти — да, именно так и нужно поступить.

Вот только с губ ее сорвалось нечто совершенно безумное.

— Может, тогда просто поцеловаться? — выпалила она, слыша себя будто со стороны. И тут же пожалела, что случайный метеорит не попал в то место, где она стояла, потому что… она только что попросила Адама Карлсена о поцелуе? Она это сделала? Она что, вдруг сошла с ума?

— Я имею в виду, не «поцеловаться» по-настоящему, — поспешила добавить она. — А как в последний раз. Ну, ты сам знаешь.

Он, кажется, не знал. Оно и понятно, ведь в тот раз они по-настоящему поцеловались. Оливия старалась особенно не думать об этом, но образ время от времени вспыхивал у нее в голове, в основном когда она делала что-то важное, что требовало предельной концентрации. Например, вживляла электроды в поджелудочную железу мыши или пыталась определиться с заказом в «Сабвее». Иногда видение всплывало в момент тишины, например, когда она лежала в постели и пыталась заснуть, и тогда она чувствовала смесь смущения, недоверия и чего-то еще. Чего-то, что она не собиралась рассматривать слишком пристально ни сейчас, ни когда бы то ни было.

— Ты уверена?

Она кивнула, хотя вовсе не была уверена.

— Ань все еще смотрит на нас?

Его взгляд метнулся выше.

— Да. Даже не пытается делать вид, будто не смотрит. Я… почему это ее так волнует? Ты знаменитость?

— Нет, Адам. — Она махнула в его сторону. — Это ты знаменитость.

— Я? — Он был удивлен.

— Как бы то ни было, не надо целоваться. Ты прав, это, наверное, будет слегка неловко.

— Но… Нет, я не это имел в виду… — Капля пота побежала по его лбу, и он снова вытер лицо, на этот раз — рукавом рубашки. — Можем поцеловаться.

— А.

— Если ты думаешь, что… Если твоя подруга смотрит.

— Ага. — Оливия сглотнула. — Но мы не обязаны.

— Я знаю.

— Если только ты не хочешь этого сам. — Ладони Оливии стали влажными и липкими, и она незаметно вытерла их о джинсы. — Под «хочешь» я имею в виду, если только ты не считаешь это хорошей идеей.

Это была не очень хорошая идея. Это была ужасная идея. Как и все ее идеи.

— Точно. — Он бросил взгляд на Ань, которая наверняка уже снимала о них серию сториз для соцсетей. — Тогда ладно.

— Ладно.

Адам шагнул немного ближе, и оказалось, что он и правда не противный. Вопрос о том, как настолько потный человек, только что толкавший пикап, все еще умудряется хорошо пахнуть, тянул на диссертацию, это уж точно. Лучшие ученые Земли должны были усердно над этим работать.

— Почему я не… — Оливия слегка придвинулась к нему и, позволив руке зависнуть на мгновение, положила ее на плечо Адама. Она приподнялась на цыпочки, запрокинув голову навстречу его лицу. Это мало помогло: Оливии все равно не хватало роста, чтобы дотянуться до его губ, поэтому она попыталась подняться еще выше, положив ему на плечо другую руку, и сразу поняла, что фактически обнимает его. Это было именно то, чего он просил ее не делать секунду назад. Вот блин.

— Извини, слишком близко? Я не хотела…

Она бы закончила предложение, если бы он не сократил расстояние между ними и просто не… поцеловал ее. Вот так запросто.

Это было немного больше, чем чмок: его губы прижались к ее губам, он положил руку ей на талию, чтобы немного уравновесить ее. Это был поцелуй, но едва заметный, и он определенно не оправдывал того, как колотилось в груди ее сердце, или того тепла, что разлилось внизу ее живота. Это не было неприятно, но тем не менее сбивало с толку и немного пугало, и Оливии пришлось отступить всего через секунду. Когда она опустилась на пятки, на мгновение ей показалось, что Адам последовал за ней, пытаясь сократить расстояние между их губами. Хотя к тому моменту, как она моргнула, выныривая из дымки поцелуя, он стоял перед ней с прямой спиной. Его скулы были припорошены румянцем, а грудь поднималась и опускалась в частом дыхании. Должно быть, последнее ей привиделось.

Ей нужно было отвести от него взгляд немедленно. И ему тоже нужно было посмотреть куда-то в сторону. Почему они пялились друг на друга?

— Ладно, — прощебетала она. — Это, эм, сработало.

Адам дернул подбородком, но не ответил.

— Тогда ладно. Я пойду… эм… — Она указала большим пальцем за плечо. — К Ань?

— Ага. Да, к Ань.

Он с трудом сглотнул.

— Ладно. Ага.

Они поцеловались. Они поцеловались — уже дважды. Дважды. Не то чтобы это имело большое значение. Всем было плевать. Но. Дважды. Плюс она сидела у него на коленях. Сегодня утром. Опять же, не то чтобы это имело большое значение.

— Увидимся, верно? На следующей неделе?

Он поднял пальцы к губам, затем уронил руку.

— Да. В среду.

А был четверг. Это значило, что они не увидятся еще шесть дней. Что было хорошо. Оливия была в порядке вне зависимости от того, когда и как часто они встречались.

— Ага. Увидимся в сре… Ой, а как же пикник?

— Пик… Ох. — Адам закатил глаза, став больше похожим на себя. — Точно. Греба… — он не договорил. — Пикник.

Оливия улыбнулась.

— В понедельник.

Он вздохнул.

— Я знаю.

— Все еще собираешься?

Он посмотрел на нее так, что стало ясно: «Выбора у меня нет, хотя я бы предпочел, чтобы у меня один за другим вырвали ногти. Плоскогубцами».

Оливия рассмеялась:

— Ну, я тоже иду.

— Ну, хоть что-то.

— Ты возьмешь с собой Тома?

— Наверное. Ему вроде и правда нравятся люди, — ответил Адам.

— Ладно. Я смогу еще с ним пообщаться, и вдвоем мы покажем, что наши отношения крепки и стабильны как никогда. Ты будешь как бескрылая птица. Никаких шансов на то, чтобы улететь.

— Идеально. Я принесу поддельное свидетельство о браке, чтобы случайно уронить его под ноги завкафедрой.

Оливия рассмеялась, махнула рукой на прощание и побежала к Ань. Ребром ладони она потерла губы, как будто пытаясь стереть воспоминания о том, что только что поцеловала Адама — доктора Адама Карлсена — второй раз в жизни. Что опять же было нормально. Это едва можно было назвать поцелуем. Ничего такого.

— Ну, что ж, — сказала Ань, пряча телефон в карман. — Ты только что целовалась перед биофаком с доцентом Адамом Макартуром Карлсеном.

Оливия скорчила гримасу и пошла вверх по ступенькам.

— Что-то мне подсказывает, что его второе имя звучит иначе. И нет, мы не целовались взасос.

— Но было ясно, что собирались.

— Заткнись. Зачем ты вообще на нас смотрела?

— Я не смотрела. Я случайно подняла голову, когда он набросился на тебя, и уже не могла отвести взгляд.

Оливия фыркнула, подключая наушники к телефону.

— Ну да. Конечно.

— Ты ему правда нравишься. Я уверена, он так смотрит на…

— Я сейчас включу музыку очень громко. Чтобы ничего не слышать.

— …тебя.

Только намного позже, проработав несколько часов над отчетом для Тома, Оливия вспомнила ответ Адама, когда она сообщила ему, что придет на пикник.

Ну, хоть что-то.

Оливия опустила голову и улыбнулась пальцам своих ног.

Глава 7

Гипотеза: вероятна значительная положительная корреляция между количеством солнцезащитного крема, вылитого на мои руки, и силой моего желания убить Ань.

Отчет Тома был готов примерно на треть и занимал тридцать четыре страницы одинарным интервалом, шрифтом Arial, одиннадцатый кегль, без выравнивания. Было одиннадцать утра, Оливия работала в лаборатории примерно с пяти: анализировала образцы пептидов, вела протокольные заметки, тайком дремала, пока работала машина ПЦР, — когда туда ворвался совершенно разъяренный Грег.

Это было необычно, но не слишком необычно. Грег всегда был немного вспыльчивым, а учеба в аспирантуре была неотделима от публичных вспышек гнева по причинам, которые, как прекрасно понимала Оливия, показались бы нелепыми тому, кто никогда не сталкивался с академией. Я уже четыре раза ассистировал на «Введении в биологию». Нужная мне статья доступна только за деньги. У меня была встреча с научруком, и я случайно обратился к ней «мам», а не «мэм».

У Грега и Оливии был общий научрук, доктор Аслан, и они всегда неплохо ладили, но не были особенно близкими друзьями. Оливия надеялась, что, выбрав руководителя-женщину, она избежит проблем, с которыми всегда сталкиваются женщины в науке. К сожалению, оказалось, что она в лаборатории единственная девушка, и это не способствовало… благоприятной атмосфере. Вот почему, когда Грег вошел, хлопнув дверью, и швырнул папку на свой стол, Оливия не знала, что делать. Она видела, как он сел и надулся. Чейз, еще один коллега по лаборатории, вошел мгновение спустя с беспокойным выражением лица и начал осторожно похлопывать его по спине.

Оливия с тоской посмотрела на свои образцы РНК. Затем подошла ближе к рабочему столу Грега и спросила:

— Что случилось?

В ответ она ожидала услышать: «Мой реагент сняли с производства», «Мое P-значение равно ноль целых шесть сотых» или «Аспирантура была ошибкой, но теперь уже слишком поздно отступать, моя самооценка неразрывно связана с моей академической успеваемостью, и что вообще от меня останется, если я решу бросить учебу?».

Вместо этого она получила:

— Твой дурацкий парень, вот что случилось.

К настоящему моменту фейковые отношения длились уже больше двух недель. Оливия больше не вздрагивала, когда кто-то называл Адама ее парнем. Тем не менее слова Грега были настолько неожиданными и полными яда, что она не удержалась:

— Кто?

— Карлсен. — Он выплюнул имя, как проклятие.

— А.

— Он в диссертационном совете Грега, — объяснил Чейз гораздо более мягким тоном, стараясь не встречаться взглядом с Оливией.

— Точно.

Скорее всего, все плохо. Очень плохо.

— Что случилось?

— Он завалил мой план диссертации.

— Вот блин. — Оливия прикусила губу. — Сочувствую, Грег.

— Это сильно отбросит меня назад. Мне потребуются месяцы, чтобы пересмотреть его, и все потому, что Карлсен обязан был прийти и придраться. Я даже не хотел включать его в совет, доктор Аслан заставила меня добавить его, потому что она одержима его дурацкими вычислительными штуками.

Оливия покусывала щеку, пытаясь придумать осмысленный ответ, и с треском провалилась.

— Очень сочувствую.

— Оливия, вы это не обсуждаете? — неожиданно спросил Чейз, глядя на нее с подозрением. — Он не говорил тебе, что не допустит Грега к защите?

— Что? Нет. Нет, я…

Я разговариваю с ним ровно пятнадцать минут в неделю. И, ладно, я целовала его. Дважды. И сидела у него на коленях. Один раз. Но это все, и Адам… он очень мало говорит. На самом деле, мне хочется, чтобы он говорил больше, потому что я ничего не знаю о нем, а я хотела бы знать хоть что-нибудь.

— Нет, не говорил. Думаю, это было бы против правил.

— Боже. — Грег хлопнул ладонью по краю стола, заставив ее вздрогнуть. — Какая же он сволочь. Садистский кусок дерьма.

Оливия открыла рот, чтобы… что сделать, конкретно? Защитить Адама? Он и был сволочью. Она знала, как он может себя вести. Видела его во всей красе. Может, не в последнее время, и, может быть, не по отношению к ней, но, если бы она захотела пересчитать по пальцам знакомых, которых он довел до слез, ну… Ей понадобились бы обе руки, а потом еще и ноги. И может, пришлось бы у Чейза одолжить пару пальцев.

— Он хотя бы сказал почему? Что ты должен поменять?

— Все. Он хочет, чтобы я заменил контрольную группу и добавил еще одну, что сделает проект в десять раз более времязатратным. И то, как он сказал это, с чувством превосходства… он такой высокомерный.

Ну, это была не новость. Оливия потерла висок, стараясь не вздыхать.

— Отстой. Мне очень жаль, — снова повторила она, не зная, что еще сказать. Она искренне сочувствовала Грегу.

— Ну да. — Он встал и обошел рабочий стол, остановившись перед Оливией. — Тебе и должно быть жаль.

Она застыла. Наверняка она ослышалась.

— Прошу прощения?

— Ты же его девушка.

— Я… — На самом деле, нет. Но даже если бы это было так. — Грег, я всего лишь встречаюсь с ним. Я не он. Какое я могу иметь отношение…

— Тебя это все устраивает. То, что он ведет себя… как мудак, дорвавшийся до власти. Тебе плевать, как он относится ко всем участникам программы, иначе ты бы не была с ним.

Его тон заставил Оливию попятиться.

Чейз поднял руки в примиряющем жесте, встав между ними.

— Эй, погодите. Давайте не будем…

— Это не я завалила твою предзащиту, Грег.

— Может быть. Но тебя не волнует, что половина факультета живет в страхе перед твоим парнем.

Оливия почувствовала, как в ней закипает гнев.

— Это неправда. Я могу отделить свои профессиональные отношения от моих личных чувств к нему…

— Потому что тебе плевать на всех, кроме себя.

— Это несправедливо. Что я, по-твоему, должна делать?

— Заставь его прекратить валить людей.

— Заставь его… — пробормотала Оливия. — Грег, насколько это рациональный ответ на то, что Адам тебя завалил?..

— Ах, Адам, вот как?

Она стиснула зубы.

— Да. Адам. Как я должна называть своего молодого человека, чтобы тебе понравилось? Доктор Карлсен?

— Если бы ты хоть вполовину сочувствовала кому-то из аспирантов, ты бы бросила своего гребаного молодого человека.

— Как… Ты вообще понимаешь, как бессмысленно?..

Не было смысла заканчивать предложение, так как Грег вылетел из лаборатории, хлопнув дверью и явно не интересуясь ничем, что могла бы сказать Оливия. Она провела рукой по лицу. Произошедшее выбило ее из колеи.

— Он не… он так не думает на самом деле. По крайней мере, не о тебе, — сказал Чейз, почесывая затылок. Приятное напоминание о том, что все время разговора он стоял тут. Место в первом ряду. Должно быть, понадобится минут пятнадцать, прежде чем об этом узнают все. — Грегу нужно защититься весной, вместе с женой. Чтобы перейти на следующую ступень вместе. Они не хотят жить порознь, ты же знаешь.

Она кивнула: она не знала, но могла себе представить. Гнев частично рассеялся.

— Да ну.

«Если он будет со мной ругаться, это не поможет ему закончить свою работу раньше», — не стала добавлять она.

Чейз вздохнул.

— Это не личное. Но ты должна понимать, что это странно. Потому что Карлсен… Может, ты с ним никогда не работала, но ты должна знать, что он за человек, так ведь?

Она не знала, что ответить на это.

— И теперь вы с ним встречаетесь, и… — Чейз с нервной улыбкой пожал плечами. — Невозможно принять чью-то сторону, но иногда может показаться, что это необходимо, понимаешь?

Слова Чейза застряли у нее в голове до конца дня. Оливия думала о них, когда прогоняла мышей через протокол эксперимента, а затем позже, когда пыталась понять, что делать с двумя отклонениями, которые затрудняли интерпретацию ее выводов. Она обдумывала это, пока ехала домой на велосипеде, подставляя щеки и волосы горячему ветру, и пока ела два куска самой жалкой пиццы на свете. Малькольм уже несколько недель занимался своим здоровьем — что-то там для улучшения кишечного микробиома — и отказывался признавать, что тесто из цветной капусты — это невкусно.

Среди ее друзей неприятные стычки с Адамом были у Малькольма и Джереми, но, когда прошел первый шок, они, похоже, перестали ставить Оливии в вину ее отношения с ним. Ее не слишком волновали чувства других аспирантов. Она всегда была немного одиночкой, и задумываться о мнении людей, с которыми она почти не общается, казалось пустой тратой времени и энергии. И все же, возможно, в том, что сказал Грег, был проблеск правды. По отношению к Оливии Адам был кем угодно, только не мудаком. Но раз она принимала его помощь в то время, как он издевался над ее сокурсниками, не становилась ли она плохим человеком?

Оливия лежала на своей незаправленной постели, глядя на светящиеся в темноте звезды. Прошло больше двух лет с тех пор, как она взяла стремянку Малькольма и аккуратно приклеила их к потолку. Клей начал выдыхаться, и большая комета в углу у окна могла отвалиться в любой момент. Не позволяя себе слишком долго раздумывать, Оливия скатилась с постели и в поисках мобильного порылась в карманах джинсов, которые сняла по возвращении домой.

Адам дал ей свой номер несколько дней назад, но она им еще не пользовалась. «Если что-нибудь случится или нужно будет отменить встречу, просто позвони мне. Это быстрее, чем электронная почта», — так он сказал. Когда она нажала на синий значок под его именем, появился белый экран, чистый лист без истории сообщений. Это вызвало у Оливии странный прилив беспокойства, настолько сильный, что она набрала послание одной рукой, прикусив ноготь большого пальца на другой.

Оливия: Ты что, только что завалил Грега?

Адам никогда не сидел с телефоном. Никогда. Ни разу, находясь рядом с ним, Оливия не видела, чтобы он его доставал… хотя с такой большой лабораторией, как у него, он, наверное, получал порядка тридцати писем каждую минуту. По правде говоря, она даже не знала, есть ли у него мобильный. Может, он был странным современным хиппи, ненавидящим технологии. Может, он дал ей номер стационарного телефона в кабинете, когда просил звонить ему. Может, он не знал, как писать сообщения, а это значило, что Оливия никогда не получит ответа…

Ладонь завибрировала.

Адам: Оливия?

Она поняла, что забыла дать Адаму свой номер в ответ. Значит, он не знал, кто ему сейчас пишет, и, угадав правильно, демонстрировал почти сверхъестественную интуицию.

Черт бы его побрал.

Оливия: Ага. Я.

Оливия: Ты завалил Грега Коэна? Я видела его после заседания. Он был очень расстроен.

И злился на меня. Из-за тебя. Из-за той дурости, которой мы занимаемся.

Последовала примерно минутная пауза, во время которой, как думала Оливия, Адам вполне мог злобно хихикать, представляя себе страдания, которые причинил Грегу. Затем он ответил.

Адам: Я не могу обсуждать с тобой заседания диссертационных советов других аспирантов.

Оливия вздохнула, обменявшись многозначительным взглядом с плюшевой лисой, которую Малькольм подарил ей после сдачи квалификационных экзаменов.

Оливия: Я не прошу тебя ничего мне рассказывать. Грег мне уже все рассказал. Не говоря уже о том, что я приняла удар на себя, потому что я твоя девушка.

Оливия: «Девушка».

Внизу экрана появились три точки. Затем пропали, а затем появились снова, и вот наконец телефон Оливии завибрировал.

Адам: Члены диссертационного совета не валят аспирантов. Они отклоняют их диссертации.

Она фыркнула, отчасти жалея, что он не может ее услышать.

Оливия: Ну конечно. Скажи это Грегу.

Адам: Я так и сделал. Я объяснил слабые стороны его работы. Он пересмотрит ее соответствующим образом, и тогда я поставлю свою подпись.

Оливия: Значит, ты признаешь, что именно ты принял решение его завалить?

Оливия: Или как там. «Отклонить его диссертацию».

Адам: Да. В текущем состоянии эта работа не приведет к результатам, имеющим научную ценность.

Оливия прикусила щеку, уставившись на свой телефон и размышляя, не ужасная ли идея продолжить этот разговор. Не переходила ли она границы тем, что хотела сказать. Затем она вспомнила, как говорил с ней Грег, пробормотала: «К черту все это» — и набрала.

Оливия: Ты не думал, что, возможно, мог бы дать свой отзыв более вежливо?

Адам: Зачем?

Оливия: Потому что в этом случае он, возможно, не стал бы так расстраиваться.

Адам: Все еще не вижу причин.

Оливия: Серьезно?

Адам: Не мое дело отвечать за эмоции твоего друга. Он учится в аспирантуре, а не в начальной школе. Если он будет заниматься наукой, то до конца жизни будет получать отзывы, которые ему не понравятся. Как он будет разбираться с этим — его личное дело.

Оливия: И все же, может, ты мог бы сделать усилие, чтобы не казалось, что тебе нравится откладывать его защиту.

Адам: Это нерационально. Причина, по которой план его диссертации нуждается в изменении, заключается в том, что в текущем состоянии он обрекает ее на провал. Я и остальные члены совета даем ему обратную связь, которая позволит ему получить полезные знания. Он учится, чтобы стать ученым. Он должен ценить поправки, а не расстраиваться из-за них.

Каждый раз, набирая ответ, Оливия стискивала зубы.

Оливия: Ты, наверное, в курсе, что валишь аспирантов чаще других преподавателей. И твоя критика больно ранит. Настолько, что иногда люди хотят немедленно бросить учебу и никогда не возвращаться. Настолько. Ты не можешь не знать, как выглядишь в глазах аспирантов.

Адам: Я не знаю.

Оливия: Враждебным. И неприступным.

Это еще мягко говоря. «Как последняя сволочь, — имела в виду Оливия. — Только вот я знаю, что ты можешь и не быть сволочью, и я не могу понять, почему со мной ты настолько другой. Я для тебя абсолютно ничего не значу, так что нет никакого смысла в том, что рядом со мной у тебя случается подмена личности».

Три точки внизу экрана прыгали десять секунд, двадцать, тридцать. Целую минуту. Оливия перечитала свое последнее сообщение и подумала, что, может, на этом все и закончится… может, она наконец зашла слишком далеко? Может, он собирался напомнить ей, что текстовые оскорбления в девять вечера не входили в их соглашение о фейковом романе?

Затем появился синий пузырь сообщения, заполнивший весь экран.

Адам: Я делаю свою работу, Оливия. А она заключается не в том, чтобы делать отзывы приятными или поддерживать самооценку аспирантов. Моя работа состоит в том, чтобы воспитывать строгих исследователей, которые не станут публиковать бесполезную или вредную чушь, отбрасывающую нашу отрасль назад. Академические круги переполнены ужасной псевдонаукой и посредственными учеными. Мне совершенно плевать на то, как меня воспринимают твои друзья, главное, чтобы их работа соответствовала стандартам. Если, услышав, что работа стандартам не соответствует, они хотят бросить учебу, то так тому и быть. Не у всех есть качества, необходимые для академического мира, и тех, у кого их нет, следует отсеять.

Оливия уставилась в телефон, ненавидя Карлсена за эти бессердечные, черствые слова. Проблема была в том, что она прекрасно понимала Грега, потому что сама была в подобной ситуации. Возможно, не с Адамом, но ее опыт в академических кругах и опыт как женщины в науке был отмечен неуверенностью в себе, беспокойством и чувством неполноценности. Две недели перед квалификационными экзаменами она почти не спала, часто задаваясь вопросом, не помешает ли ей страх публичных выступлений сделать карьеру, и постоянно боясь оказаться самым глупым человеком в аудитории. И все же большая часть ее времени и энергии уходила на работу над собой, на попытки проложить себе путь и достичь чего-то в науке. Мысль о том, что кто-то так хладнокровно может пренебречь ее работой и чувствами, глубоко ранила. Вот почему ее реакция была такой незрелой, почти эмбриональной.

Оливия: Ну и пошел ты в жопу, Адам.

Она сразу же пожалела об этом сообщении, но по какой-то причине не могла заставить себя извиниться. Только двадцать минут спустя она поняла, что Адам не собирается отвечать. В верхней части ее экрана появилось предупреждение, что уровень батареи упал до пяти процентов.

С глубоким вздохом Оливия встала с постели и оглядела комнату в поисках зарядного устройства.

— Теперь направо.

— Понял, направо. — Палец Малькольма переключил рычаг поворотника. В маленьком салоне машины раздалось щелканье.

— Нет, не слушай Джереми. Сворачивай налево.

Джереми наклонился вперед и хлопнул Ань по руке.

— Малькольм, верь мне. Ань никогда не была на этой ферме. Нам нужно направо.

— «Гугл-карты» говорят налево.

— «Гугл-карты» ошибаются.

— Что мне делать? — Посмотрев в зеркало заднего вида, Малькольм скорчил рожу. — Налево? Направо? Ол, что мне делать?

Сидевшая на заднем сиденье Оливия оторвала взгляд от окна и пожала плечами.

— Попробуй направо. Если нет, просто развернемся и поедем назад.

Она бросила на Ань быстрый извиняющийся взгляд, но они с Джереми были слишком заняты своей притворной перепалкой, чтобы это заметить.

Малькольм поморщился.

— Мы опоздаем. Боже, ненавижу эти дурацкие пикники.

— Мы вроде уже опоздали, — Оливия взглянула на часы на приборной панели, — на час. Думаю, еще десять минут ничего не изменят.

Я только надеюсь, что там осталось хоть немного еды. Последние два часа у нее урчало в животе, и ее спутники не могли этого не заметить.

После спора с Адамом три дня назад у нее появилось искушение просто пропустить пикник. Запереться в лаборатории и продолжать делать вид, будто ее не волнует, что она послала его без всякой причины. Можно было бы поработать над обещанным Тому отчетом, который оказался сложнее и отнимал больше времени, чем Оливия рассчитывала вначале, — возможно, потому, что она постоянно держала в уме, как много поставлено на карту, и раз за разом повторяла анализы и мучилась с каждой формулировкой. Но в последнюю минуту она передумала, напомнив себе, что обещала Адаму устроить шоу для завкафедрой. Было бы несправедливо с ее стороны отступать после всей его помощи: чтобы обмануть Ань, он сделал гораздо больше, чем планировалось изначально.

Если, конечно — что маловероятно — он все еще хотел иметь дело с Оливией.

— Не волнуйся, Малькольм, — сказала Ань. — В конце концов мы туда доберемся. Если кто-нибудь спросит, просто скажем, что на нас напала пума. Боже, почему тут так жарко? Кстати, я захватила солнцезащитный крем. Тридцатку и пятидесятку. Никто не выйдет из машины, пока не намажется.

Оливия с Джереми на заднем сиденье обменялись покорными взглядами, прекрасно зная, что Ань одержима солнцезащитными кремами.

Когда они наконец добрались, пикник был в самом разгаре, и народу было много, как на любых академических мероприятиях с бесплатной едой. Оливия направилась прямиком к накрытым столам и помахала доктору Аслан, которая сидела в тени гигантского дуба вместе с другими преподавателями. Доктор Аслан помахала в ответ. Ей, конечно, нравилось, что ее авторитет позволяет распоряжаться и свободным временем ее аспирантов — в дополнение к тем восьмидесяти часам, которые они еженедельно проводили в лаборатории. Оливия слабо улыбнулась в отважной попытке не выглядеть раздосадованной, схватила гроздь белого винограда и сунула виноградину в рот, позволив взгляду блуждать по полям.

Ань была права. Сентябрь выдался необычайно жаркий. Повсюду были люди: сидели в шезлонгах, лежали на траве, входили и выходили из домиков — все наслаждались хорошей погодой. Некоторые ели из пластиковых тарелок, стоя у складных столов возле главного здания, и по меньшей мере три группы играли — в разновидность волейбола, где игроки стояли по кругу, в футбол и во что-то, где были задействованы фрисби и больше дюжины полуголых парней.

— Во что они вообще играют? — спросила Оливия у Ань. Она заметила, как доктор Родригес блокировал кого-то с иммунологии, и с грустью оглядела почти пустые столы. Ей остались только жалкие объедки. Оливии хотелось сэндвич. Пакет чипсов. Все что угодно.

— Алтимат фрисби, наверное? Я не знаю. Ты намазалась кремом? На тебе майка и шорты, так что это не обсуждается.

Оливия отщипнула еще одну виноградину.

— Ох уж эти американцы и их вымышленные виды спорта.

— Я практически уверена, что в Канаде тоже есть турниры по алтимат фрисби. Знаешь, что точно не вымысел?

— Что?

— Меланома. Мажься кремом.

— Да намажусь я, мамочка. — Оливия улыбнулась. — Можно сначала поесть?

— Поесть что? Ничего не осталось. А, вон там есть кукурузный хлеб.

— О, круто. Передай, пожалуйста.

— Не ешьте кукурузный хлеб, ребята. — Между Оливией и Ань возникла голова Джереми. — Джесс сказала, что первокурсник с фармакологии его обчихал. Где Малькольм?

— Паркуется… Матерь. Божья.

Оливия оторвала взгляд от стола, встревоженная тоном Ань.

— Что?

— Ну это просто матерь божья.

— Да что…

— Матерь божья.

— Ты это уже говорила.

— Потому что… матерь божья.

Она оглянулась, пытаясь понять, что происходит.

— Что там… А вот и Малькольм. Может, он нашел что-нибудь поесть?

— Это Карлсен?

Оливия уже направлялась к Малькольму, надеясь найти что-нибудь съедобное и вообще избежать всей этой ерунды с солнцезащитным кремом, но, услышав фамилию Адама, остановилась как вкопанная. Или, может, дело было не столько в фамилии, сколько в интонации Ань.

— Что? Где?

Джереми указал на компанию, игравшую в алтимат фрисби.

— Это же он, верно? Без рубашки?

— Матерь божья, — повторила Ань. Ее словарный запас, учитывая двадцать с лишним лет учебы, внезапно стал довольно ограниченным. — У него шесть кубиков?

Джереми моргнул.

— Может, даже восемь.

— Это его настоящие плечи? — спросила Ань. — Или он сделал пластику?

— Так вот на что пошла стипендия Макартура, — заметил Джереми. — Не думаю, что такие плечи существуют в природе.

— Боже, это что, у Карлсена такая грудь? — Малькольм опустил подбородок на плечо Оливии. — А когда он разносил мой диссертационный план в пух и прах, у него уже было такое под рубашкой? Почему ты не сказала, что он качок?

Оливия просто стояла, как дерево, беспомощно уронив руки. Потому что я не знала. Потому что понятия не имела. Или, может, получила некоторое представление, когда смотрела, как он толкает пикап… Хотя она пыталась отогнать этот мысленный образ.

— Невероятно. — Ань притянула к себе руку Оливии, выдавливая ей на ладонь большую порцию крема. — Вот, намажь плечи. И ноги. И лицо тоже… у тебя наверняка высокий риск всяких кожных болячек, мисс Веснушка. Джер, и ты тоже.

Оливия тупо кивнула и начала втирать солнцезащитный крем в руки и бедра. Она вдыхала запах кокосового масла, изо всех сил стараясь не думать об Адаме и о его торсе. Получалось не очень хорошо, но все же.

— А есть исследования? — спросил Джереми.

— О чем? — Ань собирала волосы в узел.

— О взаимосвязи веснушек и рака кожи.

— Не знаю.

— Наверняка есть.

— Наверняка. Теперь мне стало интересно.

— Погоди. Тут есть вайфай?

— Ол, у тебя есть интернет?

Оливия вытерла руки салфеткой, которая выглядела почти не использованной.

— Я оставила телефон в машине.

Она отвернулась от друзей, которые теперь уткнулись в айфон, и принялась смотреть на группу игроков в алтимат фрисби: четырнадцать мужчин и ноль женщин. Вероятно, это было связано с общим избытком тестостерона в естественных науках. По меньшей мере половина игроков была преподавателями или аспирантами. Конечно же, там были Адам, Том, доктор Родригес и еще несколько человек с фармакологии. Все как один с голым торсом. Хотя нет, не все как один: Адам выделялся на общем фоне.

Оливия такой не была. Правда. Парней, к которым ее безотчетно тянуло, она могла бы сосчитать по пальцам одной руки. На самом деле, хватило бы и одного пальца. И в этот момент тот самый парень бежал по направлению к ней, потому что Том Бентон, благослови его Господь, только что криво бросил фрисби, и теперь тот лежал на траве в нескольких метрах от Оливии. А Адам, обнаженный по пояс Адам, оказался ближе всех к тому месту, где приземлился фрисби.

— Вот, смотрите, какая статья. — Голос Джереми звучал возбужденно. — Халеси и коллектив соавторов, публикация тринадцатого года. Метаанализ. «Кожные маркеры фотоповреждений и риска базальноклеточной карциномы кожи». Напечатано в журнале «Эпидемиология, биомаркеры и профилактика рака».

Джереми победно вскинул кулак.

— Оливия, ты слушаешь?

Не-а. Она не слушала. Главным образом она пыталась отключить свой мозг, а заодно и глаза. Выкинуть из головы своего фейкового парня, прогнать внезапное теплое томление в животе. Ей просто хотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Временно ослепнуть и оглохнуть.

— Вот послушай: «Солнечные лентиго имеют слабую, но выраженную связь с базальноклеточной карциномой, коэффициент вероятности возникновения которой составляет полтора процента». Так, мне это не нравится. Джереми, подержи телефон. Я дам Оливии еще солнцезащитного крема. Вот тут SPF пятьдесят, видимо, это то, что нужно.

Оливия оторвала взгляд от груди Адама, которая теперь находилась пугающе близко, повернулась к Ань и слегка попятилась.

— Подожди. Я уже немного намазала.

— Ол, ты же знаешь, что говорят исследования, — сказала Ань тем увещевающим материнским тоном, к которому прибегала всякий раз, когда Оливия признавалась в очередной оплошности: например, что за овощи в ее рационе отвечает картошка фри или что она стирает вместе цветные и белые вещи.

— Не знаю, и ты не знаешь, ты прочитала всего одну строчку из одного резюме, и теперь…

Ань снова схватила Оливию за руку и выдавила ей на ладонь примерно пол-литра лосьона. Его было так много, что Оливии пришлось подставить вторую руку, чтобы он не стек на землю. Она стояла там, как идиотка, сложив руки ковшиком, словно нищая, наполовину утонув в чертовом креме от загара.

— Вот, — Ань радостно улыбнулась. — Теперь ты сможешь защитить себя от базалиомы. Честно говоря, это даже звучит ужасно.

— Я… — Оливия закрыла бы лицо руками, если могла бы это сделать. — Я ненавижу крем от загара. Он липкий, и после него я пахну, как пина-колада, и… его тут слишком много.

— Просто намажь столько, сколько впитает твоя кожа. Особенно там, где веснушки. Остальным можно поделиться с кем-нибудь.

— Ладно, Ань, тогда возьми немного. И ты тоже, Джереми. Ради всего святого, ты же рыжий.

— Рыжий, но без веснушек. — Он гордо улыбнулся, как будто собственными руками собрал свой генотип. — И я уже обмазался им дальше некуда. Спасибо, детка. — Он наклонился, чтобы чмокнуть Ань в щеку, и это едва не вылилось в поцелуй взасос.

Оливия постаралась сдержать тяжелый вздох.

— Ребята, куда мне это девать?

— Просто найди кого-нибудь еще. Куда делся Малькольм?

Джереми фыркнул.

— Вон он, там. С Джудом.

— С Джудом? — Ань нахмурилась.

— Ага, нейро пятого года обучения.

— С медицинского? Они встречаются или…

— Ребята. — Оливии потребовалось все ее терпение, чтобы не заорать. — Я пошевелиться не могу. Решите уже как-нибудь эту проблему, которую сами создали.

— Боже, Ол. — Ань закатила глаза. — Ты так любишь драматизировать. Погоди…

Она помахала кому-то за спиной у Оливии и почти прокричала:

— Эй, доктор Карлсен! Вы намазались кремом от солнца?

За одну микросекунду мозг Оливии воспламенился… а затем рассыпался кучкой пепла. Вот так просто сто миллиардов нейронов, тысяча миллиардов глиальных клеток и бог знает сколько миллилитров спинномозговой жидкости прекратили свое существование. С остальными частями ее тела дела тоже обстояли не очень: Оливия чувствовала, как все ее органы отключаются в режиме реального времени. С самого начала ее знакомства с Адамом было порядка десяти разных ситуаций, когда Оливия хотела умереть на месте, чтобы земля разверзлась и поглотила ее целиком, чтобы грянул катаклизм и избавил ее от неловкости. Но на этот раз ей показалось, что конец света может случиться на самом деле.

«Не оборачивайся, — твердило ей то, что осталось от ее центральной нервной системы. — Притворись, будто не слышала Ань. Сделай так, чтобы этого не произошло». Но это было невозможно. Оливия, Ань, стоявшая перед ней, и Адам, видимо… наверняка стоявший у нее за спиной, образовали треугольник. У Оливии не было выбора. Вообще никакого выбора. Особенно после того, как Адам, который никак не мог бы угадать извращенное направление мыслей Ань или увидеть ведро солнцезащитного крема в руках Оливии, ответил: «Нет».

Ну что же. Дерьмо.

Оливия развернулась и увидела его: с фрисби в левой руке, потного и совсем-совсем без рубашки.

— Идеально! — сказала Ань очень бодро. — У Оливии слишком много крема, и она не знает, что с ним делать. Она вас намажет!

Нет. Нет, нет, нет.

— Я не могу, — зашипела она на Ань. — Это будет крайне неуместно.

— Почему? — Ань невинно заморгала. — Я постоянно мажу Джереми кремом. Смотри. — Она выдавила крем себе на ладонь и небрежно шлепнула по лицу Джереми. — Я мажу своего бойфренда кремом. Потому что не хочу, чтобы у него была меланома. Это «неуместно»?

Оливии хотелось убить ее. Хотелось заставить ее слизать каждую каплю этого дурацкого крема и смотреть, как она корчится от боли, медленно умирая от отравления оксибензоном. Впрочем, это можно сделать потом. Сейчас Адам смотрел на нее с совершенно непроницаемым выражением лица, и Оливия хотела извиниться, хотела заползти под стол или, по крайней мере, помахать ему рукой… но могла только смотреть на него, думая о том, что, хотя в последнем их разговоре она его оскорбила, он, кажется, не был рассержен. Он задумчиво и немного удивленно переводил взгляд с лица Оливии на маленькое озерцо белой жижи, поселившееся в ее ладонях, вероятно, пытаясь понять, есть ли способ избежать этого цирка… а потом все-таки решился.

Он коротко кивнул и повернулся. Мышцы у него на спине напряглись, когда он бросил фрисби доктору Родригесу и крикнул:

— Беру перерыв на пять минут!

Что, как предположила Оливия, означало, что они действительно это сделают. Конечно, черт возьми, сделают. Потому что такова была ее жизнь и таков был жалкий результат ее дурацких безрассудных поступков.

— Привет, — сказал Адам, подойдя ближе. Он смотрел на ее руки и то, как ей умоляюще приходилось держать их перед собой. Ань и Джереми за ее спиной сейчас наверняка на них глазели.

— Привет. — На ней были шлепанцы, а на нем — кроссовки, и… он всегда был высоким, но сейчас буквально нависал над ней. Ее взгляд оказался на уровне его грудных мышц, и… Нет. Нетушки. Я этого не сделаю.

— Можешь повернуться спиной?

Он помедлил мгновение, но потом подчинился с нехарактерной для него покорностью. Что не решило ни одной из проблем Оливии, поскольку его спина была ничуть не менее впечатляющей и широкой, чем грудь.

— Ты можешь, эм… немного пригнуться?

Адам наклонил голову, и его плечи оказались… все еще неестественно высоко, но дотянуться до них было уже проще. Когда она подняла правую руку, немного крема капнуло на землю… «Туда, где ему и место», — свирепо подумала она… и в следующий момент она уже делала это. То, чего никогда не думала делать. Намазывала Адама Карлсена солнцезащитным кремом.

Оливия прикасалась к нему не в первый раз. И не должна была бы удивляться тому, какие твердые у него мышцы, или тому, что его тело не поддавалось давлению ее пальцев. Оливия вспомнила, как он толкал пикап, и подумала, что лежа он, наверное, мог бы выжать вес втрое больше ее собственного, а затем приказала себе прекратить, потому что это был неуместный ход мыслей. Тем не менее проблема никуда не делась: между ее ладонью и его кожей ничего не было. Он был горячим от солнца, его плечи — расслаблены и неподвижны под ее прикосновениями. Даже на публике, когда зрители стояли так близко, казалось, что между ними происходит нечто интимное.

— Что ж. — Во рту у нее пересохло. — Возможно, сейчас самый подходящий момент сказать, как мне жаль, что мы постоянно попадаем в подобные ситуации.

— Все в порядке.

— Хотя мне действительно жаль.

— Это не твоя вина. — Его ответ прозвучал несколько сухо.

— Все хорошо?

— Да. — Он кивнул, хотя жест показался скованным. И это навело Оливию на мысль, что, возможно, он не так расслаблен, как ей показалось вначале.

— Тебе очень противно? Оцени по шкале от единицы до утверждения «корреляция означает причинно-следственную связь»4.

К ее удивлению, он издал смешок, хотя его голос все еще звучал напряженно.

— Мне не противно. И это не твоя вина.

— Я понимаю, что это совершенно ужасно, и…

— Нет. Оливия. — Он немного повернулся, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде было веселье и еще эта странная скованность. — Этого не избежать.

— Верно.

Его пальцы мягко коснулись ее левой ладони, он забрал у нее немного крема, чтобы намазать грудь. Что, конечно, было правильно. Ей совершенно не хотелось втирать крем в грудь доктору Карлсену на глазах у семидесяти процентов ее аспирантской программы… не говоря уже о ее начальнице, потому что доктор Аслан, вероятно, наблюдала за ними, как ястреб. А может, и нет. Оливия не собиралась оборачиваться, чтобы это проверить. Она предпочитала жить в блаженном неведении.

— В основном потому, что ты дружишь с невероятно назойливыми людьми.

Она расхохоталась.

— Я знаю. Поверь, сейчас я очень жалею, что подружилась с Ань. По правде говоря, я подумываю ее убить.

Оливия переместилась к его лопаткам. У него было много маленьких родинок и веснушек, и она задумалась, насколько уместно было бы начать проводить пальцами линии между ними, как будто делая рисунок по точкам. Она могла лишь представлять удивительные картины, которые могли ей открыться.

— Но все-таки долгосрочная польза солнцезащитного крема — это научный факт. А ты довольно бледный. Вот, нагнись еще немного, чтобы я могла достать до шеи.

— Ага.

Она обошла его, чтобы достать до передней части плеч. Адам был таким крупным, что на его торс израсходовался весь этот дурацкий крем. Может, даже придется просить у Ань еще.

— По крайней мере, мы устроили шоу для заведующего кафедрой. И кажется, ты неплохо проводишь время.

Он перевел взгляд на ее руку, которая мазала кремом его ключицу.

Оливия вспыхнула.

— Нет, я хотела сказать… не из-за меня, я хотела сказать, что тебе нравится играть во фрисби. Неважно.

Он скорчил гримасу.

— Конечно, это лучше, чем светская беседа.

Она рассмеялась.

— Тогда понятно. Видимо, у тебя поэтому такая фигура. В детстве много занимался спортом, лишь бы ни с кем не общаться. А еще это объясняет, почему с возрастом ты стал такой… — Оливия резко замолчала.

Адам вскинул бровь.

— Враждебный и неприступный?

Вот блин.

— Я этого не говорила.

— Только напечатала.

— Я… Я сожалею. Прости. Я не хотела… — Она сжала губы. А потом заметила морщинки в уголках его глаз. — Черт бы тебя побрал. — Она легонько ущипнула его за предплечье.

Он ойкнул и улыбнулся шире, а Оливия подумала: а что, если в отместку написать свое имя у него на груди солнцезащитным кремом так, чтобы загар лег вокруг него? Она попыталась представить его лицо, когда он в ванной снимет футболку и увидит в зеркале буквы, отпечатанные на его теле. Какой у него будет вид? Прикоснется ли он к буквам кончиками пальцев?

«Чокнутая, — сказала она себе. — Это все сводит тебя с ума. Ну, он симпатичный, и ты находишь его привлекательным. Тоже мне. Да кого это волнует?»

Оливия вытерла свои уже почти свободные от крема руки о колонны его бицепсов и сделала шаг назад.

— Готово, доктор Враждебный.

Он пах свежим потом, самим собой и кокосом. Оливия собиралась увидеться с ним только в среду и теперь понятия не имела, почему эта мысль вызывала странную боль у нее в груди.

— Спасибо. И спасибо Ань, я полагаю.

— Хм. Как думаешь, что она заставит нас сделать в следующий раз?

Адам пожал плечами.

— Держаться за руки?

— Кормить друг друга клубникой?

— Неплохо.

— Может, она повысит ставки.

— Фейковая свадьба?

— Фейковая покупка дома?

— Фейковое оформление документов на ипотеку?

Оливия рассмеялась, и, должно быть, ей привиделось, но он как будто бы посмотрел на нее так по-доброму, с любопытством и снисхождением. С головой у нее точно было не все в порядке. Стоило надеть панаму.

— Привет, Оливия.

Она оторвала взгляд от Адама и увидела, что к ним идет Том. Он тоже был с голым торсом, тоже подтянутый, и пресс у него был очерчен достаточно четко, можно было сосчитать кубики. И все же почему-то это совсем не взволновало Оливию.

— Здравствуйте, Том. — Она улыбнулась, хотя была не слишком довольна тем, что их прервали. — Отличная лекция.

— Неплохая, да? Адам вам сказал, что у нас изменились планы?

Она вопросительно наклонила голову набок.

— Какие планы?

— Мы добились большого прогресса по гранту, поэтому на следующей неделе едем в Бостон, чтобы закончить настройку оборудования в Гарварде.

— О, это здорово. — Она повернулась к Адаму. — Долго тебя не будет?

— Всего несколько дней, — тихо ответил он.

Оливия — по непонятным причинам — почувствовала облегчение оттого, что он уедет не слишком надолго.

— Сможете прислать мне свой отчет к субботе, Оливия? — спросил Том. — Тогда на выходных я смогу его просмотреть, и мы обсудим все, пока я еще тут.

Ее мозг взорвался шквалом паники и ярко-красными тревожными сигналами, но ей удалось сохранить на лице улыбку.

— Да, конечно. Пришлю в субботу.

О боже. О боже. Ей придется работать круглосуточно. Она вообще не будет спать на этой неделе. Придется брать ноут в туалет и печатать, сидя на унитазе.

— Вообще без проблем, — добавила она, еще глубже погружаясь в собственную ложь.

— Отлично. — Том подмигнул ей или, может, просто прищурился на солнце. — Еще будешь играть? — спросил он Адама и, когда тот кивнул, развернулся и побежал обратно.

Адам задержался еще на секунду, потом кивнул Оливии и ушел. Она изо всех сил старалась не смотреть ему в спину, когда он вновь присоединился к своей команде. Казалось, игроки были вне себя от радости, заполучив его обратно. Очевидно, спорт был еще одной областью, в которой Адам Карлсен преуспел… вот несправедливость.

Ей даже не нужно было оглядываться, чтобы убедиться в том, что Ань и Джереми, а также почти все остальные пялились на них последние пять минут. Она выудила из ближайшего холодильника банку содовой, напомнив себе, что именно в этом смысл их соглашения, а потом села под дубом рядом с друзьями. Такой шум подняли вокруг крема от солнца, а теперь сидят в тени. Кто бы мог подумать.

Теперь Оливия даже не чувствовала голода — необходимость у всех на глазах мазать фейкового парня солнцезащитным кремом сотворила маленькое чудо.

— Ну и какой он? — спросила Ань. Она валялась на траве, положив голову Джереми на колени. Малькольм пялился на игроков во фрисби, видимо, млея от того, как красиво выглядел Холден Родригес на солнце.

— Что?

— Карлсен. Ах, нет, — Ань ухмыльнулась, — я хотела сказать Адам. Ты ведь зовешь его Адам, да? Или предпочитаешь «доктор Карлсен»? Если вы играете в ролевые игры со школьной формой и линейкой, я должна знать подробности.

— Ань.

— Да, какой он, Карлсен? — спросил Джереми. — Наверное, с тобой он ведет себя иначе, чем с нами. Или тоже бубнит, что нельзя таким мелким шрифтом подписывать оси координат?

Оливия улыбнулась себе в колени, потому что вполне могла представить, как Адам это говорит. Она почти слышала его голос.

— Нет. По крайней мере, пока.

— Тогда какой он?

Она открыла рот, чтобы ответить, думая, что это будет просто.

Конечно, это было вовсе не просто.

— Он такой, ну, вы знаете.

— Нет, не знаем, — сказала Ань. — В нем наверняка есть что-то кроме того, что бросается в глаза: угрюмость, раздражительность, злоба и…

— Есть, — перебила Оливия. А потом немного пожалела об этом, потому что в словах Ань была правда. — Он может быть таким. Но еще может быть и другим.

— Тебе виднее. — Оливии явно не удалось развеять сомнения Ань. — Как вы вообще начали встречаться? Ты мне не рассказывала.

— А. — Оливия отвела взгляд, позволив ему бесцельно блуждать. Адам, видимо, только что сделал что-то примечательное, потому что они с доктором Родригесом дали друг другу пять. Она заметила, что с поля на нее смотрит Том, и с улыбкой помахала ему рукой. — Эм, мы просто разговаривали. А потом пошли пить кофе. А потом…

— Как это вообще произошло? — прервал ее Джереми с явным скепсисом. — Как вообще можно согласиться на свидание с Карлсеном? Если, конечно, никогда не видел его без рубашки.

Надо его поцеловать. Поцеловать, а в следующий момент понять, что он спасает твою задницу, покупает тебе сладости и говорит тебе «очень смешно» странно ласковым тоном, и даже когда он ведет себя как капризный мудак, он не кажется таким уж плохим. Или вовсе не кажется плохим. А потом надо послать его по телефону и, видимо, все испортить.

— Он просто пригласил меня на свидание. И я согласилась.

Хотя это была очевидная ложь. Человек с публикациями в Lancet и четко очерченными мышцами спины никогда бы не позвал на свидание кого-то вроде Оливии.

— Так вы не в «Тиндере» познакомились?

— Что? Нет.

— Так говорят.

— У меня нет «Тиндера».

— А у Карлсена?

Нет. Может быть. Да. Оливия помассировала себе виски.

— Кто говорит, что мы познакомились в «Тиндере»?

— На самом деле, говорят, что они познакомились по объявлению в газете, — рассеянно сказал Малькольм, махнув кому-то рукой. Она проследила за его взглядом и увидела, что он смотрит на Холдена Родригеса, который, как выяснилось, улыбался и махал в ответ.

Оливия нахмурилась. Затем до нее дошло то, что сказал Малькольм.

— По объявлению в газете?

Малькольм пожал плечами.

— Я лично не поверил.

— Кто так говорит? И почему о нас вообще говорят?

Ань потянулась похлопать Оливию по плечу.

— Не беспокойся, сплетни о тебе и Карлсене утихли после того, как доктор Мосс и Слоун устроили очень громкий спор о том, что в женском туалете сливают образцы крови в унитаз. Ну, почти утихли. Эй. — Ань села и обхватила Оливию руками, притянув ее к себе. Она пахла кокосом. Дурацкий, дурацкий крем. — Расслабься. Я знаю, некоторые относятся к этому странно, но мы с Джереми и Малькольмом просто рады за тебя, Ол. — Ань ободряюще улыбнулась, и Оливия почувствовала, как уходит напряжение. — В основном потому, что ты наконец-то с кем-то спишь.

Глава 8

Гипотеза: по шкале Лайкерта от одного до десяти своевременность появления Джереми составит минус пятьдесят со стандартной средней погрешностью в ноль целых две десятых.

Номер тридцать семь, чипсы с солью и уксусом, закончились. Это было совершенно необъяснимо: Оливия пришла в восемь вечера, и в автомате в комнате отдыха оставалась по крайней мере одна упаковка. Она отчетливо помнила, как похлопала по заднему карману джинсов в поисках четвертаков и ощутила чувство триумфа, когда нашла ровно четыре. Она помнила, как ждала этого момента, который должен был наступить часа через два: именно тогда, по ее расчетам, ровно треть работы будет выполнена и можно будет вознаградить себя лучшим перекусом, какой мог предложить четвертый этаж. Вот только момент настал, а чипсы исчезли. Что было крайне досадно, поскольку Оливия уже кинула свои драгоценные четвертаки в прорезь для монет и была очень голодна.

Она выбрала номер двадцать четыре, «Твикс». Сойдет, хотя она не очень его любила. Она прислушалась к глухому унылому стуку, с которым батончик упал в ящик, наклонилась и забрала его, с тоской глядя на блестящую золотую обертку в ладони.

— Ах, если бы ты был чипсами с солью и уксусом, — прошептала она с ноткой обиды в голосе.

— Вот.

— Ай! — Она вздрогнула и мгновенно обернулась, вытянув руки перед собой, готовая защищаться… возможно, даже атаковать. Но единственным человеком в комнате отдыха был Адам. Он сидел на одном из маленьких диванчиков в центре и смотрел на нее с мягким, слегка насмешливым выражением лица. Оливия немного расслабилась и прижала руки к груди, чтобы замедлить сердцебиение.

— Когда ты сюда пробрался?!

— Пять минут назад. — Он спокойно смотрел на нее. — Я уже был тут, когда ты вошла.

— Почему ты ничего не сказал?

Он склонил голову набок.

— Я мог бы спросить то же самое.

Она прикрыла рот ладонью, пытаясь оправиться от испуга.

— Я тебя не видела. Почему ты сидишь в темноте, как маньяк?

— Лампа перегорела. Как обычно.

Адам взял со стола свою бутылку кока-колы со смешным именем «Серафина»5, и Оливия вспомнила Джесс, одну из его аспиранток, которая жаловалась на то, что доктор Карлсен строго-настрого запрещал приносить еду и напитки в свою лабораторию. Он взял что-то с дивана и протянул Оливии.

— Вот. Можешь доесть оставшиеся чипсы.

Оливия прищурилась.

— Ты.

— Я?

— Ты украл мои чипсы.

У него приподнялись уголки губ.

— Прошу прощения. Можешь забрать все, что осталось. — Он заглянул в пакетик. — Я не много съел. Кажется.

Она помедлила, затем подошла к дивану. С недоверием приняла маленький пакетик и села рядом.

— Ну тогда, видимо, спасибо.

Адам кивнул и отпил глоток колы, запрокинув голову. В попытках не пялиться на его горло Оливия отвела взгляд и стала смотреть себе на колени.

— Стоит ли пить кофеин в… — Оливия бросила взгляд на часы, — двадцать семь минут одиннадцатого? — Если подумать, ему вообще не следовало пить кофеин, учитывая характерную для него «жизнерадостность». Тем не менее они вдвоем пили кофе по средам. Оливия потворствовала ему в этом.

— Сомневаюсь, что буду сегодня спать.

— Почему?

— В последний момент приходится доделывать некоторые анализы для гранта, результаты должны быть готовы к вечеру воскресенья.

— Вот оно что. — Она откинулась на спинку дивана и устроилась поудобнее. — Я думала, у тебя для этого есть миньоны.

— Оказалось, отдел кадров не одобряет, когда просишь аспирантов работать всю ночь.

— Что за нелепость.

— Действительно. А ты?

— Отчет для Тома. — Оливия вздохнула. — Нужно отправить его завтра, и там есть часть, которую я просто не… — Она снова вздохнула. — Я переделываю пару анализов, просто чтобы убедиться в том, что все идеально, но оборудование у нас… бесит.

— Ты говорила об этом с Айсегуль?

Он сказал «Айсегуль». Понятное дело. Адам был коллегой доктора Аслан, а не ее аспирантом и имел все основания именовать ее Айсегуль. Он называл ее так не в первый раз. И Оливия не в первый раз обратила на это внимание. Просто когда они сидели вдвоем и тихо разговаривали, было трудно смириться с тем, что Адам преподаватель, а Оливия — совсем нет. Они принадлежали к разным мирам.

— Говорила, но денег, чтобы это исправить, нет. Она отличный руководитель, но… в прошлом году у нее заболел муж, и она решила уйти на пенсию пораньше, и иногда кажется, что ей уже все равно. — Оливия потерла висок. Она чувствовала подступающую головную боль, а ей предстояла долгая ночь. — Ты расскажешь ей о том, что я сказала?

— Конечно.

Она застонала.

— Не надо.

— А еще о поцелуях, к которым ты меня склоняла, и об афере с фейковыми отношениями, в которую ты меня втянула, и, прежде всего, о солнцезащитном креме…

— О боже. — Оливия спрятала лицо в колени, обхватив руками голову. — Боже. Крем.

— Да. — Теперь его голос звучал приглушенно. — Да, это было…

— Неловко? — предположила она, выпрямляясь с гримасой на лице. Адам смотрел куда-то в сторону. Возможно, ей это почудилось, но, кажется, он вспыхнул.

Он кашлянул.

— Ну да, и не только.

— Ага.

У Оливии тоже было «не только». Но она не собиралась об этом упоминать, потому что ее «не только» наверняка не совпадало с его «не только». Ему, наверное, на ум приходили слова ужасно, мучительно и навязчиво. Тогда как ей…

— Крем будет включен в жалобу по Девятому разделу?

Губы его дрогнули.

— Прямо на первой странице. «Нецелесообразное нанесение солнцезащитного крема».

— Ой, да ладно. Я спасла тебя от базальноклеточной карциномы.

— «Неподобающие прикосновения под предлогом защиты от ультрафиолета».

Она стукнула его своим «Твиксом», и он сделал вид, что пригнулся, чтобы уклониться от удара.

— Хочешь половину? Поскольку я планирую съесть все, что осталось от твоих чипсов.

— Нет.

— Уверен?

— Терпеть не могу шоколад.

Оливия уставилась на него, с недоверием качая головой.

— Ты серьезно, да? Ты ненавидишь все восхитительное, милое и утешительное.

— Шоколад отвратителен.

— Ты просто хочешь жить в своем темном, горьком мире, состоящем из черного кофе и безвкусных бейглов с безвкусным сливочным сыром. И чипсов с солью и уксусом — время от времени.

— Это явно твои любимые чипсы…

— Мы сейчас не об этом.

— …и я польщен тем, что ты запомнила, что я заказываю.

— Очень помогло то, что это всегда одно и то же.

— По крайней мере, я никогда не пил нечто под названием «фраппучино единорог».

— Было очень вкусно. На вкус как радуга.

— То есть как сахар и пищевой краситель?

— Две мои любимейшие вещи во вселенной. Кстати, спасибо, что купил мне его.

«Фраппучино единорог» был приятным дополнением к фейковому свиданию на этой неделе, хотя Оливия была так занята отчетом для Тома, что смогла только обменяться с Адамом парой слов. Что, она вынуждена была признать, ее немного огорчило.

— Кстати, а что делает Том вечером пятницы, пока мы вкалываем?

— Он где-то в городе. На свидании, я думаю.

— На свидании? Его девушка живет тут?

— У Тома много девушек. В разных местах.

— Но ни одной фейковой? — Она широко улыбалась, глядя на него, и была уверена, что он испытывал желание улыбнуться в ответ. — Отдать тебе полдоллара? За чипсы.

— Оставь себе.

— Отлично. Потому что это примерно треть моей месячной зарплаты.

Ей удалось его рассмешить. Изменилось не только его лицо, изменилось пространство, в котором они находились. Оливии пришлось уговаривать свои легкие не прекращать работу, продолжать поглощать кислород, а глаза — не теряться в маленьких лучиках в уголках его глаз, в ямочках на его щеках.

— Рад слышать, что стипендия не повысилась с тех пор, как я учился в аспирантуре.

— Ты тоже жил на дошираке и бананах, когда учился?

— Я не люблю бананы, но помню, что ел много яблок.

— Яблоки дорогие. Ты финансово безответственный расточитель.

Оливия склонила голову набок и задумалась, можно ли спросить об одной вещи, которую ей до смерти хотелось узнать. Она сказала себе, что это неуместно… И все равно задала вопрос.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать четыре.

— О. Вау.

Он казался моложе. Или, может быть, старше. Она считала, что он существует во вневременном измерении. Было так странно услышать число. Узнать год рождения, почти на десять лет отстоящий от года ее рождения.

— А мне двадцать шесть. — Оливия не знала точно, зачем она это сказала, он ведь не спрашивал. — Странно думать, что ты когда-то тоже учился.

— Да?

— Ага. В студенческие годы ты был таким же?

— Каким?

— Ну, знаешь. — Она сделала страшные глаза. — Враждебным и неприступным.

Он свирепо посмотрел на нее, но она уже не воспринимала это всерьез.

— На самом деле, я, кажется, был еще хуже.

— Могу представить. — Наступила короткая, уютная пауза, когда она откинулась на спинку дивана и принялась за свои чипсы. Это был идеальный перекус. — Так что, все становится лучше?

— Что?

— Это. — Она неопределенно обвела рукой вокруг себя. — Академия. После аспирантуры будет лучше? Как только получаешь место преподавателя?

— Нет. Боже, нет. — Адам так ужаснулся этому предположению, что она невольно рассмеялась.

— Тогда почему ты тут торчишь?

— Непонятно. — В его глазах промелькнуло нечто, что Оливия не смогла толком определить, но тут не было ничего удивительного. Она многого не знала об Адаме Карлсене. Он был мудаком, но с двойным дном. — Здесь дело в невозвратных издержках: трудно отступиться, когда вложил столько времени и энергии. Но наука все окупает. Когда дает результаты, конечно.

Она помычала, обдумывая его слова и вспоминая парня в туалете. Он сказал, что наука — это куча вложений с мизерным выхлопом и нужна веская причина, чтобы остаться в академии. Оливия невольно задалась вопросом, где он сейчас. Окончил ли учебу? Знает ли, что помог кое-кому принять одно из самых трудных решений в жизни? Имеет ли он хоть малейшее представление о том, что где-то есть девушка, которая на удивление часто вспоминает их случайную встречу? Вряд ли.

— Понятно, что аспирантура должна быть мучением для всех, но грустно видеть штатных преподавателей в пятницу вечером тут, а не, ну, я не знаю, за просмотром «Нетфликса» в своей постели или на ужине с девушкой…

— Я думал, ты моя девушка.

Оливия улыбнулась ему.

— Не вполне.

Но раз уж мы заговорили об этом, почему у тебя нет девушки? Мне все сложней и сложней это понять. Разве что тебе она не нужна. Может быть, ты просто хочешь быть сам по себе, и то, как ты себя ведешь, заставляет так думать, а я сейчас раздражаю тебя до чертиков. Мне нужно было просто спрятать в карман свои чипсы и шоколад и вернуться к дурацким образцам белка, но почему-то рядом с тобой так уютно. И меня тянет к тебе, хоть я и не знаю почему.

— Ты планируешь остаться тут? — спросил он. — После защиты.

— Да. Может быть. Нет.

Он улыбнулся, и Оливия рассмеялась.

— Еще не решила.

— Ага.

— Просто… Кое-что мне здесь нравится. Торчать в лаборатории, проводить исследования. Находить идеи для исследований, чувствовать, что я делаю что-то значимое. Но в академии нужно делать еще много всего другого, что мне просто… — Она покачала головой.

— Другого?

— Ага. Пиар в основном. Писать заявки на гранты и убеждать людей финансировать мои исследования. Заниматься нетворкингом, а это для меня особая разновидность ада. Выступать публично или даже один на один, когда нужно произвести на кого-то впечатление. На самом деле, это хуже всего. Я это ненавижу: голова взрывается, я застываю, и все смотрят на меня, готовые осудить, язык парализует, и мне хочется умереть, чтобы настал конец света, и… — Она заметила его улыбку и бросила на него унылый взгляд. — Ну, ты понял.

— С этим можно справиться, если захотеть. Просто требуется практика. Умение приводить мысли в порядок. Что-то в этом роде.

— Я знаю. И я пытаюсь это делать… я так готовилась ко встрече с Томом. А потом оцепенела, как идиотка, когда он задал мне простой вопрос.

А потом ты помог мне, привел в порядок мои мысли и спас мою задницу, сам того не подозревая.

— Не знаю, может, у меня мозги набекрень, — добавила Оливия.

Ее собеседник покачал головой.

— Ты отлично справилась тогда, особенно учитывая, что пришлось сидеть рядом с фейковым парнем. — Она не стала уточнять, что его присутствие на самом деле спасло ситуацию. — Ты определенно произвела впечатление на Тома, а это немалый подвиг. Кстати, сожалею, что он так себя повел.

— Как повел?

— Заставил тебя говорить о личном.

— А. — Оливия всмотрелась в голубое свечение автомата. — Все в порядке. Это было давно. — Она удивилась, когда услышала, что продолжает об этом говорить. Когда поняла, что хочет об этом говорить. — На самом деле, все случилось еще в старших классах школы.

— Это очень… рано. — Было что-то в его тоне, может быть, спокойствие, а может — отсутствие напускного сочувствия, что показалось ей ободряющим.

— Мне было пятнадцать. Вот мы с мамой… ну, я не знаю. Катаемся на каяках. Думаем завести кошку. Ругаемся, потому что я набила мусорку доверху и не вынесла мусор. И вдруг я узнаю, что ей поставили диагноз, а три недели спустя она уже…

Она не смогла этого произнести. Ее губы, голосовые связки, сердце — они просто отказывались формировать речь. Поэтому она проглотила эти слова.

— Органы опеки не могли решить, куда меня деть до совершеннолетия.

— А отец?

Оливия покачала головой.

— Его никогда не было. Если верить моей маме, он мудак. — Она тихо рассмеялась. — Ген отказа от выноса мусора я явно унаследовала от него. А мои бабушка с дедушкой умерли, когда я была маленькой, потому что, видимо, так делают все близкие мне люди. — Она попыталась сказать это шутливо, правда попыталась. Чтобы не звучало горько. Ей даже почудилось, что у нее получилось. — Я просто осталась одна.

— И что ты делала?

— Приемная семья до шестнадцати, потом свобода. — Оливия пожала плечами, надеясь стереть воспоминания. — Если бы только они диагностировали рак раньше, хотя бы на несколько месяцев… может быть, она была бы сейчас тут. Может быть, операция и химиотерапия помогли бы. И я… мне всегда хорошо давались естественные науки, поэтому я подумала, что меньшее, что я могу сделать, — это…

Адам несколько секунд рылся в кармане, а потом протянул ей бумажный платочек. Оливия в замешательстве уставилась на него, пока не поняла, что щеки у нее почему-то влажные.

Ох.

— Адам, ты предлагаешь мне использованный платок?

— Я… может быть. — Он сжал губы. — Я запаниковал.

Она хихикнула сквозь слезы, принимая его грязный платочек, чтобы высморкаться. В конце концов, они дважды целовались. Почему бы не поделиться друг с другом соплями?

— Прошу прощения. Обычно я не такая.

— Какая?

— Плаксивая. Я… Я не должна была говорить об этом.

— Почему?

— Потому.

Было сложно объяснить смесь боли и нежности, всегда всплывавшую на поверхность, когда она говорила о матери. Вот почему она почти никогда не рассказывала об этом, и вот почему так ненавидела рак. Он не только лишил ее человека, которого она любила больше всего на свете, но и придал привкус горечи счастливейшим воспоминаниям ее жизни.

— Я становлюсь плаксивой.

Адам улыбнулся.

— Оливия, ты можешь говорить об этом. И тебе стоит позволять себе быть плаксивой.

У нее было ощущение, что он не просто так это сказал. Что она может говорить о своей маме, сколько захочет, и он будет внимательно слушать каждую секунду ее рассказа. Хотя она не была уверена, что готова к этому. Поэтому она пожала плечами, меняя тему.

— Как бы то ни было, теперь я тут. Люблю работу в лаборатории и едва справляюсь со всем остальным: тезисы, конференции, общение. Учеба. Отклоненные заявки на гранты. — Оливия показала рукой на Адама. — Проваленные предзащиты.

— Твой коллега по лаборатории все еще злится на тебя?

Оливия отмахнулась.

— Он от меня не в восторге, но это нормально. Это пройдет. — Она закусила губу. — Извини за тот вечер. Я тебе нагрубила. Ты имел полное право разозлиться.

Адам покачал головой.

— Все в порядке. Я понимаю, почему ты так отреагировала.

— А я понимаю, о чем ты говорил. О нежелании формировать новое поколение дерьмовых ученых-миллениалов.

— Кажется, я ни разу не сказал «дерьмовые ученые-миллениалы».

— Но чтобы ты знал, я все еще считаю, что тебе не нужно быть таким резким, когда ты даешь отзыв. Мы понимаем суть сказанного, даже если говорить вежливо.

Он долго смотрел на нее. Потом коротко кивнул.

— Я учту.

— Ты станешь помягче?

— Вряд ли.

Она вздохнула.

— Знаешь, когда у меня не останется больше друзей и все будут ненавидеть меня из-за этих фейковых отношений, мне будет очень одиноко, и тебе придется тусоваться со мной каждый день. Я буду раздражать тебя постоянно. Стоит ли это того, чтобы продолжать грубить аспирантам?

— Безусловно.

Оливия снова вздохнула, на этот раз — с улыбкой, и положила голову ему на плечо. Возможно, это было немного опрометчиво, но казалось таким естественным: потому ли, что им везло на ситуации, требующие публичного выражения чувств, или из-за того, о чем они говорили, или просто из-за того, что уже было поздно. Адам… казалось, он был не против. Он просто сидел, тихий, расслабленный, теплый и твердый под хлопковой тканью своей черной рубашки. Казалось, прошло много времени, прежде чем он нарушил молчание:

— Я не жалею о том, что попросил Грега пересмотреть план его диссертации. Но мне жаль, что я создал ситуацию, которая вынудила его сорвать злость на тебе. И что это может повториться снова.

— Ну а я прошу прощения за слова, которые отправила, — повторила Оливия. — И ты хороший. Даже когда враждебен и неприступен.

— Приятно слышать.

— Мне пора возвращаться в лабораторию. — Она села, массируя рукой основание шеи. — Мой провальный блоттинг6 сам себя не проведет.

Адам моргнул, его глаза блеснули, как будто он не думал, что она уйдет так скоро. Как будто хотел, чтобы она осталась.

— Почему провальный?

Она застонала.

— Это просто… — Она потянулась к своему телефону и разблокировала его, открыв фото своего последнего белкового иммуноблота. Видишь? — Она указала на целевой белок. — Это… это не должно…

Он сосредоточенно кивнул.

— Ты уверена, что начальный образец был хорошим? И гель?

— Да. Не жидкий и не высохший.

— Похоже, проблема может быть в антителе.

Оливия подняла на него взгляд.

— Ты так думаешь?

— Да. Я бы проверил титры и буферный раствор. Если дело не в этом, то может быть слабое вторичное антитело. Если не сработает, приходи в мою лабораторию, можешь одолжить у нас все, что нужно. Включая оборудование и другие расходные материалы. Если тебе что-то понадобится, просто попроси у администратора.

— Ух ты. Спасибо, — сказала она с улыбкой. — Теперь мне немного жаль, что я не могу пригласить тебя в свой диссертационный совет. Возможно, слухи о твоей жестокости были сильно преувеличены.

Уголки его губ приподнялись.

— Может, ты просто пробуждаешь все лучшее во мне?

Оливия снова улыбнулась.

— Тогда, наверное, мне лучше оставаться рядом после защиты. Ну, знаешь, просто чтобы избавить кафедру от приступов твоей раздражительности?

Он бросил взгляд на фото испорченного иммуноблота.

— Не похоже, что ты скоро защитишься.

Она наполовину рассмеялась, наполовину задохнулась от возмущения.

— О боже. Ты что сейчас?..

— Объективно…

— Это самая большая грубость, самое злое… — Она хохотала, держась за живот и грозя ему пальцем.

— …основываясь на состоянии твоего иммуноблота…

— …что только можно сказать аспиранту.

— Думаю, можно найти злее. Если постараться.

— Хватит. — Хотела бы она не улыбаться. Тогда, может быть, он отнесся бы к ней серьезно, вместо того чтобы смотреть на нее с этим снисходительным, веселым выражением лица. — Серьезно. Хорошенького понемножку.

Оливия собиралась возмущенно встать и уйти, но Адам схватил ее за рукав рубашки и осторожно потянул, пока она снова не села рядом с ним на узкий диван… может быть, даже немного ближе, чем раньше. Она продолжала бросать на него возмущенные взгляды, но он смотрел в ответ спокойно, явно не принимая их всерьез.

— Нет ничего плохого в том, чтобы учиться дольше пяти лет, — примирительно сказал он.

Оливия фыркнула.

— Ты просто хочешь, чтобы я осталась рядом навсегда. До тех пор пока у тебя не наберется материала на самую большую, самую толстую, самую разрушительную жалобу по Девятому разделу, которую когда-либо видел свет.

— Конечно, таков и был изначальный план. Единственная причина, по которой я поцеловал тебя ни с того ни с сего.

— Ой, да хватит уже. — Она опустила подбородок на грудь, закусив губу и надеясь, что он не заметит, что она улыбается, как идиотка. — Слушай, могу я кое-что спросить?

Адам выжидающе смотрел на нее — он, кажется, так часто делал в последнее время, поэтому она продолжила мягче и тише:

— Зачем ты на самом деле на это пошел?

— Пошел на что?

— На фейковые отношения. Я понимаю, ты хочешь, чтобы казалось, будто ты не планируешь сбежать, но… Почему ты не встречаешься ни с кем по-настоящему? Ты ведь не так уж и плох.

— Лестная оценка.

— Ой, да ладно, я хотела сказать… Судя по твоему поведению на фейковых свиданиях, я уверена, многие женщины… ну, некоторые женщины захотели бы встречаться с тобой по-настоящему. — Она снова прикусила губу, ковыряя дырку в джинсах, которые начинали протираться на коленке. — Мы друзья. Мы не были друзьями, когда это началось, но теперь мы друзья. Ты можешь мне рассказать.

— А мы друзья?

Она кивнула. Да друзья, друзья. Признай уже.

— Ты, правда, только что нарушил один из священных принципов академической дружбы, упомянув сроки моей защиты. Но я прощу тебя, если ты мне скажешь, действительно ли для тебя это лучше, чем… ну, понимаешь, встречаться с настоящей девушкой.

— Да.

— Правда?

— Да. — Он, казалось, говорил правду. Он действительно говорил искренне. Адам не был лжецом, Оливия была уверена в этом.

— Но почему? Нравится солнцезащитный крем? И возможность жертвовать сотни долларов университетскому «Старбаксу»?

Он слабо улыбнулся. А потом посерьезнел. Теперь он смотрел не на нее, а куда-то в сторону скомканного пакета, который она бросила на стол несколько минут назад.

Он сглотнул. Оливия видела, как двигаются его желваки.

— Оливия. — Он сделал глубокий вдох. — Тебе нужно знать, что…

— О боже!

Они оба вздрогнули (Оливия — гораздо сильнее, чем Адам) и повернулись к двери. Там стоял Джереми, драматически прижав руку к груди.

— Вы, ребята, напугали меня до чертиков. Что вы тут делаете в темноте?

«А ты что тут делаешь?» — нелюбезно подумала Оливия.

— Просто болтаем, — ответила она.

Хотя это не вполне соответствовало действительности, и она не могла понять почему.

— Как вы меня напугали, — снова повторил Джереми. — Ты работаешь над отчетом, Ол?

— Ага. — Она украдкой бросила взгляд на Адама, который неподвижно сидел рядом и бесстрастно смотрел на Джереми. — Сделала небольшой перерыв. Как раз собиралась возвращаться.

— О, круто. Я тоже. — Джереми улыбнулся, показав в сторону своей лаборатории. — Нужно изолировать кучу девственных плодовых мушек. До того как они перестанут быть девственницами, понимаешь? — Он пошевелил бровями, и Оливии пришлось выдавить из себя тихий, неубедительный смешок. Обычно ей нравились его шутки. Обычно. А сейчас ей просто хотелось… Она не знала точно, чего.

— Ты со мной, Ол?

Нет, мне и тут хорошо.

— Конечно. — Она неохотно встала. Адам последовал ее примеру, подобрал пустые упаковки и бутылку и распределил по мусорным корзинам.

— Доброй ночи, доктор Карлсен, — сказал Джереми, стоя в дверях. Адам молча кивнул ему, вышло немного резко. Выражение его глаз вновь стало непроницаемым.

«Ну, видимо, это все», — подумала она. Она понятия не имела, откуда взялась эта тяжесть в груди. Наверное, она просто устала. Переела, а может, недоела.

— Еще увидимся, Адам. Да? — пробормотала она прежде, чем он успел выйти из комнаты. Ее голос был достаточно тих, чтобы Джереми не мог ее услышать. Может быть, ее не услышал и Адам. Он лишь замер на мгновение. А потом, когда он проходил мимо, ей показалось, что костяшки его пальцев задели тыльную сторону ее ладони.

— Пока, Оливия.

Глава 9

Гипотеза: чем чаще я упоминаю в электронном письме вложение, тем ниже вероятность того, что я это вложение прикреплю.

Суббота, 18:34

От: Olive-Smith@stanford.edu

Кому: Tom-Benton@harvard.edu

Тема: Ответ: Отчет по исследованию рака поджелудочной

Добрый день, Том.

Вот отчет, который вы просили, с детальным описанием того, что я сделала на данный момент, и моими мыслями по поводу направления будущих исследований и ресурсов, которые нужно расширить. С нетерпением жду вашего отзыва о моей работе!

С уважением, Оливия

Суббота, 18:35

От: Olive-Smith@stanford.edu

Кому: Tom-Benton@harvard.edu

Тема: Ответ: Отчет по исследованию рака поджелудочной

Ой, забыла прикрепить.

С уважением, Оливия

Сегодня, 15:20

От: Tom-Benton@harvard.edu

Кому: Olive-Smith@stanford.edu

Тема: Ответ: Отчет по исследованию рака поджелудочной

Оливия, добрый день!

Закончил читать отчет. Вы можете прийти сегодня к Адаму, поговорить? Может быть, завтра утром (во вторник) в девять? Мы с Адамом вылетаем в Бостон в среду днем.

ТБ

Сердце у Оливии забилось быстрее: то ли от мысли, что она окажется в доме Адама, то ли из-за отзыва Тома — она не знала точно. Она тут же написала Адаму.

Оливия: Том только что пригласил меня к тебе, чтобы обсудить мой отчет. Ничего, если я приду?

Адам: Конечно, приходи. Когда?

Оливия: Завтра в девять утра. Ты будешь дома?

Адам: Наверное. Тут рядом нет велосипедных дорожек. Тебя подвезти? Я могу заехать за тобой.

Она на мгновение задумалась и решила, что эта идея чересчур слишком ей нравится.

Оливия: Меня подвезет сосед по квартире, но спасибо за предложение.

Малькольм высадил ее перед красивым домом в испанском колониальном стиле с белыми стенами и арочными окнами и отказывался уезжать с подъездной дорожки, пока не уговорил Оливию положить в рюкзак перцовый баллончик. Она прошла по выложенной кирпичной плиткой дорожке ко входу, восхищаясь зеленым палисадником и уютным крыльцом. И уже собиралась позвонить в дверь, но тут услышала свое имя.

Позади стоял Адам, весь в поту, явно только что с пробежки. На нем были темные очки, шорты и футболка студенческой математической олимпиады в Принстоне, прилипшая к груди. Из всего ансамбля единственным не черным предметом были беспроводные наушники — они прятались в ушных раковинах под влажными волнами его волос. Чувствуя, как ее губы раздвигаются в улыбке, Оливия пыталась угадать, что он слушает. Вероятно, Coil или Kraftwerk. А может, The Velvet Underground. Или доклад на TED Talk о водосберегающем ландшафтном дизайне. Или звуки китов.

Она отдала бы приличную часть своей зарплаты за возможность пять минут похулиганить с его плейлистом. Добавить Тейлор Свифт, Бейонсе, может, немного Арианы. Расширить его горизонты. Она не видела глаз Адама за темными линзами очков, но ей этого и не нужно было. Уголки его губ приподнялись, как только он увидел ее, улыбка была слабой, но отчетливой.

— Все хорошо? — спросил он.

Оливия поняла, что пялится на него.

— Эм, да. Извини. А у тебя?

Он кивнул.

— Легко нашла дом?

— Да. Как раз собиралась постучать.

— Не нужно.

Он открыл дверь, пропустил ее вперед и вошел за ней. Оливия на мгновение почувствовала его запах: пота, мыла и чего-то темного и приятного — и снова удивилась тому, как близко она его узнала.

— Том, вероятно, на кухне.

Дом у Адама был светлый и просторный, с простой мебелью.

— А чучела где? — спросила она вполголоса.

Он явно собирался послать ее куда подальше, но тут они увидели Тома — он работал на ноутбуке за кухонным столом. Он поднял взгляд на нее и улыбнулся… что, как она надеялась, было хорошим знаком.

— Спасибо, что пришли, Оливия. Я не знал, будет ли у меня время заглянуть в кампус перед отъездом. Садитесь, пожалуйста.

Адам вышел из комнаты, видимо, чтобы принять душ, и Оливия почувствовала, как сердце у нее забилось быстрее. Том принял решение. Ее судьба определится в следующие несколько минут.

— Не могли бы вы прояснить для меня кое-что? — попросил он, поворачивая свой ноутбук к ней и указывая на несколько цифр в отчете, который она выслала. — Чтобы убедиться, что я верно понимаю ваши протоколы.

Двадцать минут спустя, когда Адам вернулся с влажными волосами и в одной из своих многочисленных рубашек «Хенли» — они все были немного разные, но каждая сидела на нем идеально, и это ужасно раздражало, — Оливия как раз завершила рассказ о своих анализах РНК. Том делал заметки в ноутбуке.

— Когда закончите, могу подвезти тебя обратно в кампус, Оливия, — предложил Адам. — Мне все равно надо туда заехать.

— Мы закончили, — сказал Том, все еще печатая. — Передаю ее тебе.

Вот как. Оливия кивнула и осторожно встала. Том еще не дал ей ответа. Он задал много интересных, умных вопросов о проекте, но не сказал, хочет ли работать с ней в будущем году. Значило ли это, что ответ был отрицательным, но он предпочел не сообщать об этом в доме ее «парня»? А что, если он никогда не считал ее работу достойной финансирования? Что, если он просто притворялся, потому что Адам — его друг? Адам говорил, что Том не такой, но он мог ошибаться, и теперь…

— Ты готова? — спросил Адам.

Она взяла рюкзак, пытаясь собраться с мыслями. С ней все в порядке. Все вообще в порядке. Поплакать можно будет позже.

— Да, идем. — Она перекатилась с носка на пятку, бросив на Тома последний взгляд. К сожалению, он казался поглощенным своим ноутом. — Пока, Том. Было приятно познакомиться. Хорошей поездки.

— Взаимно, — сказал он, даже не взглянув на нее. — Хорошо поговорили.

— Да.

«Должно быть, всему виной раздел по геномной диагностике», — подумала Оливия, выходя из комнаты вслед за Адамом. Она подозревала, что этот раздел слабоват, но сглупила и все равно включила его в отчет. Глупо. Глупо, глупо. Следовало его доработать. Сейчас главное было не заплакать, пока она не…

— Оливия, — окликнул ее Том.

Она задержалась в дверном проеме и оглянулась.

— Да?

— Увидимся в следующем году в Гарварде, так ведь? — Он наконец поднял взгляд и посмотрел на нее. — У меня специально для вас есть прекрасный рабочий стол.

Ее сердце подпрыгнуло. Оно буквально взорвалось радостью у нее в груди, и Оливия почувствовала, как ее захлестнула бурная волна счастья, гордости и облегчения. Этот шквал вполне мог повалить ее на пол, но каким-то биологическим чудом она умудрилась остаться на ногах и улыбнуться Тому.

— Жду с нетерпением, — сказала она голосом, в котором слышались слезы счастья. — Большое спасибо.

Он подмигнул ей и улыбнулся еще раз, ободряюще и по-доброму. Оливия едва держалась до выхода на улицу, а там уже крикнула «йес!», несколько раз подпрыгнула на месте и снова крикнула «йес!».

— Ты закончила? — спросил Адам.

Она развернулась, вспомнив, что не одна. Его руки были сложены на груди, пальцы барабанили по бицепсам. В глазах читалось снисхождение, и… ей следовало бы смутиться, но она ничего не могла с собой поделать. Оливия бросилась к нему и обняла так крепко, как только могла. Она закрыла глаза, когда, поколебавшись несколько секунд, он обнял ее в ответ.

— Поздравляю, — тихо прошептал Адам ей в волосы. Так, что Оливия вновь была готова расплакаться.

Когда они сели в его машину — неудивительно, что это был «приус» — и поехали к кампусу, она почувствовала, что не может молчать.

— Он берет меня. Он сказал, что берет меня.

— Он был бы идиотом, если бы не взял. — Адам слегка улыбался. — Это точно.

— Он тебе сказал? — Ее глаза распахнулись. — Ты знал и даже не рассказал мне…

— Нет. Мы тебя не обсуждали.

— Правда? — Она повернула голову и развернулась всем телом на сиденье, чтобы лучше его видеть. — Почему?

— Негласное соглашение. Это могло бы стать конфликтом интересов.

— Точно. — Конечно. Разумно. Близкий друг и девушка.

Фейковая девушка, на самом деле.

— Можно вопрос? — сказал Адам.

Она кивнула.

— В США много лабораторий, где занимаются раком. Почему ты выбрала Тома?

— Да я не то чтобы выбирала. Я написала нескольким специалистам, двое из них работают в Калифорнийском университете, что намного ближе, чем Бостон. Но ответил только Том.

Оливия прислонилась затылком к подголовнику. Ей впервые пришло в голову, что придется расстаться с привычной жизнью на целый год. Квартира, которую она делит с Малькольмом, вечера с Ань. И Адам. Она сразу же отогнала от себя эту мысль, потому что не готова была обдумывать ее всерьез.

— Кстати, почему преподаватели никогда не отвечают на письма студентов и аспирантов?

— Потому что мы получаем их примерно двести в день, и большинство — это вопрос: «Почему у меня тройка?» — Он помолчал минуту. — Мой совет на будущее: не делай таких рассылок сама, проси руководителя.

Она кивнула и взяла это на заметку.

— Но я все-таки рада, что получилось с Гарвардом. Это будет потрясающе. У Тома такое громкое имя, и в его лаборатории я могу работать, не ограничивая себя. Буду проводить исследования двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, и если результаты совпадут с моими ожиданиями, то я смогу публиковаться в авторитетных журналах, и, возможно, через несколько лет можно будет начать клинические испытания. — Она была в восторге от таких перспектив. — Эй, у нас с тобой теперь есть общий соавтор вдобавок к тому, что мы отличные партнеры по фейковым отношениям! — У нее вдруг появилась мысль. — Кстати, о чем ваш с Томом большой грант?

— Модели на основе клеток.

— Вне клеточной решетки?

Адам кивнул.

— Вау. Это круто.

— Это, безусловно, самый интересный из всех моих нынешних проектов. И грант я получил как раз вовремя.

— В смысле?

Он перестраивался в соседний ряд и ответил не сразу:

— Он отличается от остальных моих грантов, в основном по генетике. Что, не пойми меня неправильно, интересно, но я уже десять лет занимаюсь одной и той же темой и попал в колею.

— Заскучал?

— До смерти. Даже подумывал уйти в фирму.

Оливия ахнула. Бросить науку и уйти в корпоративный мир считалось величайшим предательством.

— Не волнуйся. — Адам улыбнулся. — Том меня выручил. Когда я рассказал, что мне надоели мои нынешние проекты, мы провели мозговой штурм в нескольких новых направлениях, нашли то, что понравилось нам обоим, и составили заявку на грант.

Оливия почувствовала внезапный прилив благодарности к Тому. Он не просто спас ее проект. Благодаря ему Адам все еще здесь, и она смогла с ним познакомиться.

— Должно быть, приятно снова радоваться работе.

— Да. Наука многого требует и мало дает взамен. Трудно оставаться в академии без веских причин.

Она рассеянно кивнула, думая, что эти слова звучат знакомо. Не только по содержанию, но и по форме. Впрочем, не удивительно: именно это сказал ей Тот Парень в туалете много лет назад. «Академия — это куча вложений с мизерным выхлопом. И важно, достаточно ли веские у вас причины для того, чтобы стремиться в академические круги».

Внезапно в мозгу у нее что-то щелкнуло.

Глубокий голос. Расплывчатый темноволосый образ. Четкая, отрывистая манера говорить. Могут ли Тот Парень в уборной и Адам быть…

Нет. Это невозможно. Тот Парень был аспирантом… хотя разве он сказал это прямо? Нет. Он сказал: «Это туалет моей лаборатории» — и что он тут уже шесть лет, и он не ответил на ее вопрос о защите, и…

Невозможно. Невероятно. Непостижимо.

Как и все, что касалось Адама и Оливии.

О боже. Что, если они действительно встретились впервые несколько лет назад? Все равно он, вероятно, не помнит. Наверняка. Оливия была никем. И все еще остается никем. Она подумала, не спросить ли его, но зачем? Он понятия не имел, что пятиминутный разговор с ним стал импульсом, который был нужен Оливии. Что она думала о нем все это время.

Оливия вспомнила последнее, что сказала ему: «Может, увидимся в следующем году», и, ох, если бы она только знала. Она почувствовала прилив чего-то теплого и мягкого в той податливой части ее тела, которую она берегла сильнее всего. Она взглянула на Адама, и это чувство стало еще больше, еще сильнее, еще жарче.

«Ты, — подумала она. — Ты. Ты просто самый… Худший… Лучший…»

Оливия засмеялась, качая головой.

— Что? — озадаченно спросил он.

— Ничего. — Она улыбнулась ему. — Ничего. Знаешь что? Мы с тобой должны выпить кофе. Чтобы отпраздновать.

— Отпраздновать что?

— Все! Твой грант. Мой год в Гарварде. То, как круто развиваются наши фейковые отношения.

Вероятно, с ее стороны было нечестно просить об этом, поскольку фальшивое свидание должно было состояться только завтра. Но в предыдущую среду они встретились всего на несколько коротких минут, а с вечера пятницы Оливия раз тридцать заставляла себя отложить телефон, чтобы не писать Адаму о том, что никак не могло его заинтересовать. Например, о том, что он был прав и проблема с иммуноблотом была в антителе. А в десять вечера в субботу она умирала от желания узнать, в университете ли он, и дважды написала и стерла сообщение: «Привет, что делаешь?» — на которое он бы, конечно, ни за что не ответил. И она была рада, что струсила и не переслала ему в итоге статью с советами о том, как защититься от солнца.

Вероятно, с ее стороны было нечестно просить об этом, и все же сегодня был знаменательный день, и ей хотелось это отпраздновать. С ним.

Адам задумчиво прикусил щеку.

— Это и вправду будет кофе или опять ромашковый чай?

— Зависит от того, будешь ли ты ворчать.

— Буду, если закажешь ту тыквенную штуку.

Она закатила глаза.

— У тебя нет вкуса.

Ее телефон пикнул напоминанием.

— О, надо только заехать на «Вируселлу». До кофе.

Между его бровями залегла вертикальная морщинка.

— Боюсь спрашивать, что это.

— «Вируселла», — повторила Оливия, хотя судя по тому, как углубилась морщинка, это явно не помогло. — Массовая вакцинация против гриппа для преподавателей, сотрудников и студентов. Бесплатная.

Адам скривился.

— Это называется «Вируселла»?

— Ага, как фестиваль. «Коачелла».

Адаму это название явно ничего не говорило.

— Тебе что, не приходит университетская рассылка обо всем этом? Они писали по меньшей мере пять раз.

— У меня отличный спам-фильтр.

Оливия нахмурилась.

— Стэнфордские письма он тоже блокирует? Так не должно быть. Может кончиться тем, что он отфильтрует важное сообщение от администрации и студентов, и…

Адам вскинул бровь.

— О нет. Только не это.

Не смейся. Не смейся. Не нужно ему знать, как он тебя веселит.

— Нам все равно надо сделать прививку.

— Я обойдусь.

— Уже привился?

— Нет.

— Я практически уверена, что это обязательно для всех.

Положение плеч Адама давало понять, что он далеко не «все».

— Я никогда не болею.

— Сомневаюсь.

— Не стоит.

— Эй, грипп намного серьезнее, чем тебе кажется.

— Все не настолько плохо.

— Плохо, особенно для таких, как ты.

— Как я?

— Ну, знаешь… людей определенного возраста.

Его губы дернулись, и он свернул на парковку кампуса.

— Очень смешно.

— Да ладно.

Она подалась вперед, чтобы потыкать его пальцем в бицепс. К этому моменту они уже так часто прикасались друг к другу. На людях, и наедине, и по-всякому. Это уже не казалось неловким. Это было приятно и естественно, так же как трогать Ань или Малькольма.

— Пойдем вместе, — попросила она.

Адам не отреагировал, собираясь припарковаться вдоль тротуара. Оливии понадобилось бы часа два, чтобы вписаться на это место.

— У меня нет времени.

— Ты только что согласился выпить кофе. У тебя не может не быть времени.

Адам припарковался меньше чем за минуту, сжал губы и ничего не ответил.

— Почему ты не хочешь прививаться? — Она посмотрела на него с подозрением. — Ты что, антиваксер какой-нибудь?

О, если бы взглядом можно было убить.

— Ладно. — Она прищурилась. — Тогда почему?

— Это не стоит таких хлопот.

Он что, нервничает? Он что, правда кусает губы?

— Это займет буквально десять минут. — Оливия потянула его за рукав рубашки. — Ты приходишь, они сканируют твой университетский бейдж. Делают тебе укол. — Она почувствовала, как напряглись его мышцы под кончиками ее пальцев, когда она произнесла последнее слово. — Проще простого, и самое приятное то, что ты не болеешь гриппом целый год. Совершенно… Ой. — Оливия прикрыла рот рукой.

— Что?

— О боже.

— Что?

— Ты что… О, Адам.

— Что?

— Ты что, боишься уколов?

Он замер. Сидел совершенно неподвижно. Он больше не дышал.

— Я не боюсь уколов.

— Это не страшно, — сказала она, изо всех сил стараясь его подбодрить.

— Я знаю, потому что я не…

— Это безопасно, ты можешь не бояться уколов.

— Не о страхе речь…

— Я понимаю, шприцы страшные.

— Они не…

— Бояться позволяется.

— Я не боюсь, — сказал он ей немного тверже, чем требовалось, а затем отвернулся, покашливая и потирая шею.

Оливия сжала губы, а затем сказала:

— А вот я когда-то боялась.

Он посмотрел на нее с любопытством, и она продолжила.

— В детстве. Моя… — Ей пришлось кашлянуть. — Маме приходилось крепко держать меня в объятиях всякий раз, когда мне делали укол, чтобы я не вырывалась. И она подкупала меня мороженым, но проблема была в том, что я хотела его немедленно после укола. — Она засмеялась. — Поэтому она покупала мороженое в вафле заранее, и к тому моменту, как я была готова его есть, оно таяло у нее в сумке и превращалось в кашу, и…

Вот блин. Она снова была готова расплакаться. Перед Адамом, опять.

— Кажется, она была прекрасной женщиной.

— Так и есть.

— И для полной ясности, я не боюсь шприцев, — повторил он. На этот раз теплым и добрым тоном. — Они просто кажутся мне… отвратительными.

Оливия шмыгнула носом и посмотрела на него снизу вверх. Искушение обнять его было почти непреодолимым. Но она уже делала это сегодня, так что ограничилась тем, что похлопала его по руке.

— Оу.

Он испепелил ее взглядом.

— Не надо мне «оу».

Это было так трогательно. Он очень трогательный.

— Нет, правда, они отвратительные. Протыкают тебя этой штукой, и ты истекаешь кровью. Ощущение… буэ.

Она выбралась из машины и дождалась, пока выйдет он.

Когда Адам присоединился к ней, она ободряюще улыбнулась.

— Я понимаю.

— Правда? — спросил он недоверчиво.

— Ага. Они ужасные.

Он все еще смотрел с некоторым сомнением.

— Да.

— И страшные. — Оливия подхватила его под локоть и потащила к тенту «Вируселлы». — И все же тебе нужно это преодолеть. Мы идем делать прививку от гриппа.

— Я…

— Это не обсуждается. Я буду держать тебя за руку в процессе.

— Не нужно мне, чтобы ты держала меня за руку. Потому что я не собираюсь этого делать.

Вот только ему придется. Он мог бы упереться обеими ногами, стоять на своем и превратиться в соляной столп, и Оливии не удалось бы его никуда потащить. И все же.

Она позволила своей руке соскользнуть на его запястье и посмотрела на него снизу вверх.

— Еще как собираешься.

— Прошу. — Его взгляд был полон боли. — Не заставляй меня.

Он был ужасно трогательный.

— Это для твоего же блага. И ради блага тех пожилых людей, которые могут подойти к тебе слишком близко. Еще более пожилых, чем ты, вот.

Адам вздохнул, признавая поражение.

— Оливия.

— Ну же. Может, нам повезет, и нас увидит завкафедрой. А после я куплю тебе мороженого в вафле.

— За него придется платить мне? — Теперь в его голосе звучала покорность.

— Скорее всего. На самом деле, нет: наверное, ты все равно не любишь мороженое, потому что ты против всего хорошего в этой жизни. — Она задумчиво покусывала нижнюю губу. — Может быть, в кафе найдется сырая брокколи?

— Я не заслуживаю словесных оскорблений в довесок к прививке от гриппа.

Оливия просияла.

— Ты такой смельчак. Даже несмотря на большую злую иглу, которая только и ждет, чтобы тебя уколоть.

— Очень смешно.

И все же он не сопротивлялся и покорно шел за ней.

Было утро в начале сентября, солнце уже светило слишком ярко и жгло через хлопок рубашки. Листья амбровых деревьев все еще сохраняли глубокий зеленый цвет и, казалось, не собирались жухнуть. В этом году все было по-другому, не так, как в последние несколько лет: лето, полное и зрелое, казалось, не хотело заканчиваться с началом семестра. Видимо, студенты либо дремали на утренних лекциях, либо все еще спали в своих постелях, потому что на этот раз не чувствовалось той напряженной хаотической атмосферы, которая всегда царила в кампусе Стэнфорда. А Оливия… у Оливии была лаборатория на следующий год. Все, ради чего она работала с пятнадцати лет, наконец должно было исполниться.

Жизнь не могла быть лучше.

Она улыбнулась, вдыхая запах цветов и напевая под нос, пока они с Адамом тихо шли бок о бок. Когда они пересекали двор, ее пальцы соскользнули с его запястья и сомкнулись вокруг его ладони.

Глава 10

Гипотеза: если я влюблюсь, все точно плохо кончится.

Нокаутная мышь слишком долго висела на проводе. Это было невозможно, учитывая генетические модификации. Оливия нахмурилась и сжала губы. У мыши не было важной ДНК. Все белки, отвечающие за моторные функции, были стерты. Она никак не могла продержаться так долго. Весь смысл был в том, чтобы выбить эти дурацкие гены…

Экран телефона вспыхнул, и она бросила на него взгляд. Она смогла прочитать имя отправителя, «Адам», но не само сообщение. Была среда, восемь сорок два утра, и это сразу заставило ее забеспокоиться. Вдруг он хотел отменить их фейковое свидание? Может, он решил, что раз уж вчера после «Вируселлы» позволил Оливии купить себе мороженое в вафле (вполне возможно, что она в конце концов съела его сама, но история об этом умалчивает), то им не нужно видеться сегодня. Может, не стоило заставлять его сидеть с ней на скамейке и подсчитывать, какие они уже пробежали марафоны, и, возможно, его взбесило, что она стащила его телефон, установила на него свое любимое приложение для бега, а потом добавила себя в друзья. Казалось, он получал от всего этого удовольствие, но, возможно, это было не так.

Оливия взглянула на свои руки в перчатках, затем — на мышь, которая все еще цеплялась за провод.

— Чувак, кончай так стараться. — Она опустилась на колени, пока ее глаза не оказались на одном уровне с клеткой. Мышка дрыгала своими маленькими ножками, ее хвост мотался туда-сюда. — У тебя не должно получаться. А я должна написать об этом диссертацию. А потом ты получишь кусочек сыра, а я — настоящую работу, где платят деньги, и возможность сказать: «Я не настоящий доктор», когда у кого-нибудь случится приступ рядом со мной в самолете.

Мышь пискнула и отпустила проволоку, с глухим стуком плюхнувшись на дно клетки.

— Сойдет. — Она быстро сняла перчатки и разблокировала телефон большим пальцем.

Адам: Рука болит.

Сначала она решила, что это — причина, по которой они не могут встретиться. Потом вспомнила, что тоже сегодня проснулась, потирая руку.

Оливия: После прививки?

Адам: Очень больно.

Она хихикнула. Кто бы мог подумать, что она из тех, кто хихикает, но взгляните только: прикрывает рот рукой, и… да, хихикает, как дура, стоя посреди лаборатории. Мышь уставилась на нее снизу вверх, в ее крошечных красных глазках читалась смесь осуждения и удивления. Оливия поспешно отвернулась и снова посмотрела в телефон.

Оливия: Ах, Адам, мне так жаль.

Оливия: Дай поцелую и все пройдет.

Адам: Ты не говорила, что будет так больно.

Оливия: Как однажды сказал некто, не мое дело учить тебя справляться с эмоциями.

Адам в ответ отправил эмодзи: желтую руку с поднятым вверх средним пальцем, и щеки у Оливии заболели от того, как широко она улыбнулась. Она уже собиралась ответить смайликом с поцелуем, когда ее прервал чей-то голос:

— Отвратительно.

Она подняла взгляд от телефона. В дверях лаборатории стояла Ань, высунув язык.

— Привет. Что ты здесь делаешь?

— Беру взаймы перчатки. И чувствую отвращение.

Оливия нахмурилась.

— Почему?

— У нас закончились маленькие размеры. — Ань вошла в лабораторию с недовольным видом. — Они всегда покупают слишком мало маленьких, потому что я единственная женщина в лаборатории, но это не значит, что я расходую их меньше, чем…

— Нет, почему отвращение?

Ань скорчила гримасу и вытащила из коробки Оливии пару фиолетовых перчаток.

— Отвратительно, насколько ты влюблена в Карлсена. Ничего, если я возьму несколько пар?

— Что ты…

Оливия моргнула, все еще сжимая в руке телефон. Ань сошла с ума?

— Я в него не влюблена.

— Ага, конечно. — Ань набила карманы перчатками, подняла взгляд и наконец заметила, какое у Оливии расстроенное лицо. Она широко распахнула глаза. — Эй, я пошутила. Это не отвратительно. Я, наверное, выгляжу так же, когда переписываюсь с Джереми. И на самом деле это очень мило — то, как ты по нему сходишь с ума…

— Но я не схожу. С ума. — Оливия начинала паниковать. — Я не… Это просто…

Ань сжала губы, как будто сдерживая улыбку.

— Ладно. Как скажешь.

— Нет, я серьезно. Мы просто…

— Подруга, все в порядке, — в голосе Ань звучало желание поддержать Оливию, она говорила немного взволнованно. — Просто ты необыкновенная. Особенная. И честно говоря, ты самый мой любимый человек во всем мире. Но иногда я беспокоюсь, что никто, кроме нас с Малькольмом, не видит, какая ты удивительная. Ну, не видел до сих пор. Теперь я спокойна, потому что видела вас с Адамом на пикнике. И на парковке. И… во все остальные разы. Вы оба влюблены безумно и на седьмом небе от счастья. Это мило! Если не считать того первого поцелуя, — добавила она задумчиво. — Это все-таки было довольно неловко.

Оливия оцепенела.

— Ань, все не так. Мы просто… встречаемся. Время от времени. Проводим время вместе. Узнаем друг друга. Мы не…

— Ладно, конечно. Как скажешь. — Ань пожала плечами, явно не веря ни слову из того, что сказала Оливия. — Так, мне пора возвращаться к своим бактериальным культурам. Я зайду подоставать тебя, когда у меня будет перерыв, хорошо?

Оливия медленно кивнула, глядя в спину своей подруге, пока та направлялась к двери. Сердце у нее пропустило удар, когда Ань вдруг обернулась с неожиданно серьезным выражением лица:

— Ол. Я хочу, чтобы ты знала… Я боялась тебя обидеть тем, что встречаюсь с Джереми. Но теперь не боюсь. Потому что знаю, как ты выглядишь, когда по-настоящему… Ну. — Ань робко улыбнулась ей. — Я не стану произносить этого, если не хочешь.

Она ушла, махнув рукой, а Оливия еще долго стояла неподвижно, уставившись в дверной проем. Затем она опустила взгляд в пол, плюхнулась на табурет позади себя, и подумала одну-единственную мысль: «Вот дерьмо».

Это был не конец света. Даже лучшие из людей могут запасть на тех, с кем встречаются не по-настоящему, и это еще ничего не значит — только Ань сказала «влюблена»: о боже, она сказала «влюблена».

Твою мать. Твою мать, твою мать, твою мать.

Оливия закрыла за собой дверь кабинета и опустилась на стул, надеясь, что сегодня не тот единственный день в семестре, когда ее коллеги решат появиться в университете до десяти утра.

Это была ее вина. Ее глупый поступок. Она знала, она знала, что Адам начал казаться ей привлекательным. Она знала это почти с самого начала, а потом стала разговаривать с ним, узнавать его получше, хотя это никогда не было частью плана, и… черт бы его побрал за то, что раньше он казался ей совсем другим человеком. За то, что теперь вызывал у нее желание проводить с ним все больше и больше времени. Черт бы его побрал. Оно было там, проклюнулось в Оливии в последние несколько дней, а она не замечала этого. Потому что была идиоткой.

Она резко встала и принялась рыться в карманах в поисках телефона, а потом нашла номер Малькольма.

Оливия: Надо встретиться.

Боже, благослови Малькольма: ему понадобилось меньше пяти секунд, чтобы ответить.

Малькольм: Пообедаем попозже? Я собирался покопаться в нервно-мышечном соединении крысенка.

Оливия: Мне нужно поговорить с тобой СЕЙЧАС.

Оливия: Пожалуйста.

Малькольм: «Старбакс». Десять минут.

— А я тебе говорил.

Оливия не потрудилась оторвать лоб от стола.

— Нет.

— Ну, может быть, я не говорил так прямо: «Не ввязывайся в эти фейковые отношения, ты влюбишься в Карлсена», но я сказал, что это идиотская идея и все кончится катастрофой… что, я полагаю, описывает текущую ситуацию.

Малькольм сидел напротив нее у окна в переполненной кофейне. Студенты вокруг болтали, смеялись, заказывали кофе… грубияны, они совершенно не подозревали, что жизнь Оливии перевернулась с ног на голову. Она оттолкнулась от холодной поверхности стола и прижала ладони к глазам, еще не вполне готовая их открыть. Возможно, она никогда больше их не откроет.

— Как это могло случиться? Я не такая. Это не я. Как я могла… и надо же, Адам Карлсен! Кто может влюбиться в Адама Карлсена?

Малькольм фыркнул.

— Кто угодно, Ол. Он высокий, задумчивый, угрюмый красавец с огромным ай-кью. Все любят высоких, задумчивых, угрюмых красавцев с огромным ай-кью.

— Я нет!

— Очевидно, да.

Она сильно зажмурилась и прохныкала:

— Не такой уж он и угрюмый.

— Конечно, угрюмый. Ты просто не замечаешь, потому что уже по уши втрескалась.

— Я не… — Она хлопнула себя по лбу. Еще раз. — Блин.

Малькольм подался вперед и взял ее за руку. Его кожа казалась темной и теплой по контрасту с ее ладонью.

— Эй, — сказал он, добавив в голос успокаивающих интонаций. — Не волнуйся. Мы с этим разберемся. — Он даже смог улыбнуться. Оливия так любила его в этот момент, даже несмотря на «а я тебе говорил». — Во-первых, насколько все плохо?

— Не знаю. Есть какая-то шкала?

— Ну, есть «нравится» и есть «прямо нравится».

Она покачала головой, чувствуя себя совершенно растерянной.

— Он просто мне нравится. Я хочу проводить с ним время.

— Ладно, это еще ничего не значит. Ты хочешь проводить время со мной, например.

Она поморщилась, чувствуя, как ее заливает краска.

— Не совсем в этом смысле.

Малькольм помолчал.

— Понимаю.

Он знал, как много это значило для Оливии. Они обсуждали это множество раз… как редко она испытывала влечение, особенно сексуальное. Как будто с ней было что-то не так. Как будто прошлое не давало ей двигаться вперед.

— Боже. — Она хотела спрятаться внутри своего худи, как черепаха, пока все это не закончится. Пробежать марафон. Начать писать черновик диссертации. Все что угодно, лишь бы не участвовать в этом. — Это было очевидно, а я не поняла. Я просто думала, что он умный и привлекательный, и у него приятная улыбка, и что мы можем быть друзьями, и… — Она ожесточенно потерла ладонями веки, желая вернуться назад и стереть все свои поступки. За весь прошлый месяц. — Ты меня ненавидишь?

— Я? — в голосе Малькольма звучало удивление.

— Да.

— Нет. С чего бы?

— Потому что он ужасно себя с тобой повел, заставил выкинуть кучу данных. Просто… Со мной он не…

— Я знаю. Ну то есть, — поправил он себя, махнув рукой, — я не знаю, конечно. Но я верю, что с тобой он ведет себя по-другому, а не как на моем чертовом диссертационном совете.

— Ты его ненавидишь.

— Ага… Я ненавижу его. Или, скорее, недолюбливаю. Но ты не обязана не любить его потому, что я его не люблю. Хотя я оставляю за собой право комментировать твой ужасный вкус. Раз в два дня или около того. Но дружище, я видел вас вместе на пикнике. С тобой он определенно был другим. Плюс, знаешь, — неохотно добавил он, — нельзя отрицать, что он секси. Я понимаю, почему ты втрескалась в него.

— Ты говорил другое, когда я призналась, что свидания фейковые.

— Да, но сейчас я пытаюсь тебя поддержать. Тогда ты еще не была влюблена.

Оливия застонала.

— Можно, пожалуйста, не использовать это слово? Никогда? Немного преждевременно.

— Конечно. — Малькольм стряхнул несуществующую пылинку со своей рубашки. — Кстати, это прямо ромком наяву. Итак, как собираешься сообщить ему эту новость?

Оливия потерла висок.

— О чем ты?

— Ну, у тебя к нему чувства, и вы подружились. Я полагаю, ты планируешь сообщить ему о своих… Чувствах? Могу я использовать слово «чувства»?

— Нет.

— Как ни назови. — Он закатил глаза. — Ты ведь скажешь ему, да?

— Конечно нет. — Она отрывисто фыркнула. — Нельзя сказать тому, с кем ходишь на фейковые свидания, что ты… — ее мозг поискал верное слово, но не нашел и затем споткнулся на самом очевидном, — что он тебе нравится. Так просто не делают. Адам подумает, что я срежиссировала все это. Что я с самого начала охотилась на него.

— Вот глупость. Ты даже не была с ним знакома.

— А может, и была. Помнишь, я рассказывала тебе про парня, который помог мне решиться поступить в аспирантуру? Которого я встретила в туалете в ту неделю, когда проходило собеседование?

Малькольм кивнул.

— Я думаю, это мог быть Адам.

— Ты думаешь? Хочешь сказать, ты его не спросила?

— Конечно нет.

— Почему «конечно»?

— Потому что, может быть, это был и не он. А если и он, то, очевидно, не помнит, иначе сказал бы об этом давным-давно.

В конце концов, это не у него были линзы просроченные.

Малькольм тяжело вздохнул.

— Слушай, Оливия, — сказал он серьезно, — подумай вот о чем. Что, если ты тоже нравишься Адаму? Что, если он хочет чего-то большего?

Она рассмеялась.

— Этого не может быть.

— Почему нет?

— Потому.

— Почему?

— Потому что он — это он. Он Адам Карлсен, а я… — она умолкла.

Не было нужды продолжать. А я — это я. Ничего особенного.

Малькольм долго молчал.

— Ты даже не догадываешься, да? — Голос его звучал печально. — Ты потрясающая. Красивая и нежная. Ты независимая, и ты гениальный ученый, самоотверженная, преданная… Черт, Ол, взять хоть всю эту дурацкую историю, ты ее затеяла, лишь бы твоя подруга могла встречаться с парнем, который ей нравится, не испытывая чувства вины. Не может быть, чтобы Карлсен этого не заметил.

— Нет. — Оливия была настроена решительно. — Не пойми меня неправильно. Я считаю, что правда нравлюсь ему, но только как друг. А если я скажу ему, а он не захочет?

— Не захочет что? Продолжать фейковые отношения? Кажется, ты не много потеряешь.

Может, и много. Все эти разговоры и взгляды, которые Адам бросал на нее, и то, как он качал головой, когда она заказывала двойные взбитые сливки. То, как он позволял подшучивать над его угрюмостью, то, как непринужденно он вел себя с ней и как заметно отличался от того Адама Карлсена, которого она раньше немного боялась… Возможно, все это было не так уж много. Но теперь они с Адамом стали друзьями, и они смогут оставаться друзьями даже после двадцать девятого сентября. Сердце у Оливии проваливалось куда-то, когда она думала, что может потерять такую возможность.

— Нет, все-таки много.

Малькольм вздохнул, снова накрывая ее руку своей.

— Тогда это серьезно.

Она сжала губы, быстро моргая, чтобы подавить подступающие слезы.

— Может быть. Я не знаю… У меня никогда раньше такого не было. Я никогда не хотела такого.

Он улыбнулся, чтобы придать ей уверенности, но Оливия чувствовала что угодно, только не уверенность.

— Послушай, я знаю, что это страшно. Но это не обязательно плохо.

Одна-единственная слеза скатилась по щеке Оливии. Она поспешила стереть ее рукавом.

— Это ужасно.

— Ты наконец нашла кого-то, кто тебе нравится. И ладно, это Карлсен, но все еще может повернуться к лучшему.

— Не может. Не повернется.

— Ол, я знаю, через что ты прошла, я понимаю. — Малькольм крепче сжал ее руку. — Я знаю, что это страшно — быть уязвимым, но ты можешь позволить себе любить. Тебе можно иметь кого-то еще в жизни, кроме друзей и случайных знакомых.

— Но я не могу.

— Не вижу причин почему.

— Потому что все, кого я любила, умерли, — огрызнулась она.

Бариста где-то в глубине кафе выкрикнул заказ: карамельный макиато. Оливия тут же пожалела о своей резкости.

— Прости. Просто… так оно и есть. Мама. Бабушка с дедушкой. Мой отец жив, но… Так или иначе, никого нет рядом. Если я не сдержусь, Адам тоже уйдет.

Вот. Она выразила это словами, произнесла вслух, и от этого все стало только реальнее. Малькольм вздохнул.

— Ох, Оливия.

Ее друг был одним из немногих, кому она призналась в своих страхах: постоянном чувстве непричастности, ощущении, что раз большая часть ее жизни прошла в одиночестве, то и закончиться должна так же. Что она никогда не будет достойна чьей-то любви. На лице Малькольма отразилась смесь печали, понимания и жалости, и смотреть на это было невыносимо. Она отвела взгляд: посмотрела на смеющихся студентов, на крышки кофейных стаканчиков, сложенные рядом со стойкой, на наклейки на макбуке какой-то девушки… И убрала руку из-под его ладони.

— Тебе пора. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла неуверенной. — Заканчивать свою операцию.

Он не сводил с нее глаз.

— Я люблю тебя… Ань тебя любит… Ань предпочла бы тебя Джереми. И ты тоже нас любишь. Мы все заботимся друг о друге, и я вот никуда не делся. Я никуда не уйду.

— Это другое.

— Почему?

Оливия не потрудилась ответить и вытерла щеку рукавом. С Адамом все было иначе, и Оливия хотела от него другого, но она не могла… не хотела произносить это вслух. Не сейчас.

— Я не скажу ему.

— Ол.

— Нет, — ответила она твердо. Теперь, когда слезы ушли, она чувствовала себя намного лучше. Может быть, она была не той, за кого себя принимала, но она умела притворяться даже перед самой собой. — Я не скажу ему. Это ужасная идея.

— Ол.

— На что это вообще будет похоже? Как мне это сформулировать? Какие слова будут верными?

— Я думаю, тебе стоит…

— Сказать ему, что я влюблена? Что я думаю о нем постоянно? Что я втрескалась? Что…

— Оливия.

Насторожили ее в итоге не слова Малькольма, не паническое выражение его лица и не тот факт, что он явно смотрел куда-то выше ее плеча. Просто именно в этот момент Оливии на телефон пришло сообщение от Ань, и это привлекло ее взгляд к цифрам на экране.

10:00.

Десять утра. Среда. Оливия сидела в «Старбаксе» кампуса, в том самом «Старбаксе», где она проводила каждое утро среды последние несколько недель. Она резко обернулась и…

Она даже не удивилась, увидев Адама. Он стоял позади нее. Достаточно близко, чтобы — если только с момента их последней встречи у него не лопнули барабанные перепонки — слышать каждое слово, слетевшее с губ Оливии.

Ей хотелось умереть на месте. Ей хотелось выползти за пределы собственного тела и этого кафе, растаять в луже пота, просочиться меж плитками пола, просто раствориться в воздухе. Но это все на данный момент было вне пределов ее возможностей, так что она натянула слабую улыбку и снизу вверх посмотрела на Адама.

Глава 11

Гипотеза: как только я начинаю врать, все становится хуже в семьсот сорок три раза.

— Ты… ты слышал это? — выпалила она.

Малькольм поспешил убраться из-за стола со всеми своими вещами, натянуто пробормотав:

— Я как раз собирался идти.

Оливия едва заметила это, пристально следя за тем, как Адам отодвигает стул, чтобы сесть напротив.

Дерьмо.

— Да, — сказал он мягко и ровно, и Оливия почувствовала, что вот-вот распадется на миллион крошечных кусочков прямо тут, на этом самом месте. Она хотела, чтобы он взял свои слова обратно. Хотела, чтобы он сказал: «Нет, слышал что?» Хотела вернуться в сегодняшнее утро и перемотать все назад, весь этот ужасный беспорядочный день. Не проверять сообщения на телефоне, не дать Ань войти и увидеть, как она тоскует по своему фейковому парню, не изливать Малькольму сердце в худшем из всех возможных мест.

Адаму нельзя было знать. Просто нельзя. Он подумает, что Оливия поцеловала его специально, что она спланировала весь этот кошмар, что она манипулировала им. Он решит порвать с ней задолго до того, как получит какую-то выгоду из их соглашения. И возненавидит ее. Перспектива была ужасающей, поэтому она сказала единственное, что пришло ей в голову:

— Это было не про тебя.

Ложь слетела с языка, словно оползень: непродуманная, быстрая и разрушительная.

— Я знаю, — кивнул он и… даже не выразил удивления.

Казалось, ему никогда не приходило в голову, что Оливия может им интересоваться. Ей хотелось плакать — частое состояние в это дурацкое утро, — но вместо этого ее вырвало очередной ложью:

— Я просто… влюбилась. В одного парня.

Адам снова кивнул, на этот раз медленно. Взгляд его потемнел, а уголок рта дернулся — лишь на мгновение. Она моргнула, и выражение его лица снова стало пустым.

— Да. Я понял.

— Этот парень, он…

Она сглотнула. Что он? Скорее, Оливия, скорее. Иммунолог? Исландец? Жираф? Кто он?

— Ты не обязана объяснять, если не хочешь. — Голос Адама звучал немного необычно, но в то же время успокаивающе. Устало. Оливия поняла, что заламывает руки, и, вместо того чтобы остановиться, просто спрятала их под стол.

— Я… Просто…

— Все в порядке.

Он ободряюще улыбнулся ей, и Оливия… была не в силах смотреть на него. Ни секундой дольше. Она отвела взгляд, отчаянно желая найти какие-нибудь слова. Она хотела это как-то исправить. Прямо за окном кафе группа старшекурсников толпилась вокруг ноута, смеясь над чем-то и глядя в экран. Порыв ветра разметал стопку листов, и один из парней бросился их поднимать. В отдалении в сторону «Старбакса» шел доктор Родригес.

— Это… наше соглашение.

Голос Адама выдернул ее обратно. Вернул за стол между ними, к ее лжи, к тому, как мягко и тихо он говорил с ней. Добрый, какой же он был добрый.

Адам, когда-то я думала о тебе самое худшее, а теперь…

— Оно должно было помочь нам обоим. Если тебе это больше не нужно…

— Нет-нет. Я… — Оливия покачала головой и заставила себя улыбнуться. — Все сложно.

— Понимаю.

Она открыла рот, чтобы сказать: «Нет, ты не понимаешь». Он не мог ничего понимать, потому что Оливия только что все это придумала. Дурацкая ситуация.

— Я не… — Она облизнула губы. — Нет нужды прерывать нашу договоренность раньше срока, я все равно не могу сказать ему, что он мне нравится. Потому что я…

— Дружище. — Чья-то рука хлопнула Адама по плечу. — С каких пор мы встречаемся не у тебя в кабине… О. Понимаю. — Взгляд доктора Родригеса скользнул от Адама к Оливии и задержался на ней. Секунду он просто стоял у стола, удивленно глядя на нее. Затем губы его медленно растянулись в улыбку. — Привет, Оливия.

В первый год аспирантуры доктор Родригес входил в состав ее консультационной комиссии — довольно странный выбор, учитывая, что он не имел никакого отношения к теме ее исследования. И все же у Оливии остались в основном приятные воспоминания об общении с ним. Когда она запиналась на заседании комиссии, он всегда улыбался ей первым, а однажды даже сделал комплимент ее футболке со «Звездными войнами»… А потом напевал под нос имперский марш всякий раз, как доктор Мосс начинала критиковать методы Оливии.

— Здравствуйте, доктор Родригес. — Улыбка у нее точно вышла не такой убедительной, как ей бы хотелось. — Как дела?

Он отмахнулся.

— Ой. Прошу, зови меня Холден. Я ведь у тебя уже не преподаю. — Он от души хлопнул Адама по спине. — И ты имеешь весьма сомнительное удовольствие встречаться с моим старым, самым социально неполноценным другом.

Оливии пришлось постараться, чтобы не уронить челюсть на пол. Они друзья? Очаровательный, легкий на подъем Холден Родригес и угрюмый, неразговорчивый Адам Карлсен — старые друзья? Разве она не должна была знать об этом? Девушка Адама знала бы, ведь так?

Доктор Родригес — Холден? Боже, Холден. Она никогда не привыкнет к тому, что преподаватели — реальные люди и у них есть имена. Холден обернулся к Адаму, которого, казалось, не волновало, что его объявили социально неполноценным.

— Ты сегодня вылетаешь в Бостон, так? — спросил он, и манера его речи чуть изменилась: он заговорил глуше и быстрее, чуть более непринужденно. Они действительно были старыми друзьями.

— Да. Все-таки получится подвезти нас с Томом в аэропорт?

— Может быть, — ответил доктор Родригес.

— И от чего это зависит?

— Том будет лежать связанный в багажнике с кляпом во рту?

Адам вздохнул.

— Холден.

— Я позволю ему сесть на заднее сиденье, но, если он не будет держать рот на замке, я высажу его посреди шоссе.

— Ладно. Я ему передам.

Холден, казалось, этим удовлетворился.

— Ну не важно, я не хотел прерывать вас. — Он опять похлопал Адама по плечу, но ждал ответа от Оливии.

— Вы нам не мешаете.

— Правда? Ну, тогда ладно. — Его улыбка стала шире, и он взял себе стул.

Адам обреченно закрыл глаза.

— Итак, о чем вы говорили?

Ну, я как раз собиралась вконец завраться, спасибо, что спросили.

— А… ни о чем особенном. Как вы… — Она перевела взгляд с одного на другого и откашлялась. — Прошу прощения, я забыла, как вы с Адамом познакомились.

Послышался глухой удар… Холден пнул Адама под столом.

— Мелкий засранец. Ты не поведал ей историю наших многолетних отношений?

— Как раз пытаюсь ее забыть.

— Размечтался. — Холден с улыбкой обернулся к ней. — Мы выросли вместе.

Она нахмурилась, глядя на Адама.

— Я думала, ты вырос в Европе?

Холден отмахнулся.

— Где он только не вырос. Равно как и я, наши родители работали вместе. Дипломаты… нет людей хуже. Но потом наши семьи осели в Вашингтоне. — Он подался вперед. — Угадай, кто ходил в школу, колледж и университет вместе.

Оливия широко раскрыла от удивления глаза, и Холден заметил это — во всяком случае, он снова пнул Адама.

— Ты и правда ни хрена ей не рассказал. Вижу, тебе все еще нравится мрачность и таинственность. — Он улыбнулся, закатил глаза и снова посмотрел на нее. — Адам говорил тебе, что едва не вылетел из школы? Его отстранили от занятий. Он ударил парня, который утверждал, что Большой адронный коллайдер уничтожит планету.

— Интересно, почему ты не упомянул, что тебя отстранили за то же самое.

Холден пропустил его слова мимо ушей.

— Мои родители уехали из страны по работе и ненадолго забыли о моем существовании, и мы целую неделю жили у меня, играя в Final Fantasy. Это было великолепно. А то, что Адам поступал на юрфак? Об этом он должен был рассказывать.

— Технически я не поступал на юрфак.

— Ложь. Все это ложь. Он хотя бы сказал тебе, что был моим кавалером на выпускном? Это было феноменально.

Оливия посмотрела на Адама, ожидая возражений, но тот лишь слегка улыбнулся, обменялся взглядами с Холденом и ответил:

— Это было совершенно феноменально.

— Представь себе, Оливия. Начало двухтысячных. Пижонская, смехотворно дорогая школа для мальчиков в Вашингтоне. Два гея на весь выпускной класс. Ну, по крайней мере, два открытых гея. Мы с Ричи Мюллером встречаемся весь последний год… а потом он бросает меня ради какого-то парня, по которому сох уже несколько месяцев.

— Он был придурком, — пробормотал Адам.

— У меня было три варианта. Не пойти на выпускной и хандрить дома. Пойти одному и хандрить на дискотеке. Или попросить моего лучшего друга, который планировал остаться дома и хандрить из-за гамма-аминомасляных кислот, пойти со мной. Угадай, что я выбрал?

Оливия задохнулась от изумления.

— Как удалось его уговорить?

— В этом и суть. Я его не уговаривал. Когда я рассказал ему, что сделал Ричи, он предложил это сам!

— Смотри не привыкни, — хмыкнул Адам.

— Можешь в это поверить, Оливия?

Неужели Адам стал бы делать вид, что с кем-то встречается, только чтобы выручить этого человека в нелепой ситуации?

— Не могу.

— Мы держались за руки. Мы танцевали медляки. Мы заставили Ричи поперхнуться пуншем и пожалеть о своем жалком выборе. Потом мы пошли домой и еще немного поиграли в Final Fantasy. Это было круто.

— Как ни странно, это было весело, — почти неохотно признал Адам.

Оливия посмотрела на него, и ее осенило. Холден был для Адама как Ань для нее самой. Его главным человеком. Адам и Том тоже были близкими друзьями, но с Холденом отношения у него были другие, и… и Оливия понятия не имела, что ей делать с этой информацией.

Может, стоило рассказать Малькольму? Это повеселит его, а может, доведет до безумия.

— Ладно, — сказал Холден, вставая. — Это было чудесно. Пойду выпью кофе. Нам нужно будет как-нибудь потусоваться втроем. Не могу вспомнить, когда в последний раз имел удовольствие ставить Адама в неловкое положение перед девушкой. Но сейчас он весь твой.

Он произнес слово «твой» с ухмылкой, которая заставила Оливию покраснеть.

Адам закатил глаза, когда Холден отошел к стойке. Оливия, как зачарованная, несколько мгновений следила за ним взглядом.

— Эм… что это было?

— Холден в своем репертуаре. — Адама это, кажется, совсем не раздражало.

Она кивнула, не успев пока прийти в себя.

— Поверить не могу, что я у тебя не первая.

— Что?

— Не первая, с кем ты имитируешь отношения.

— Точно. Полагаю, выпускной бал считается. — Он задумался. — Холдену никогда не везло в отношениях. Незаслуженно не везло.

Заботливая нотка в его голосе согрела ей сердце. Оливия гадала, осознает ли Адам, как он проявляет заботу о друге.

— А они с Томом когда-нибудь?..

Он покачал головой.

— Холден взбесится, если узнает, что ты об этом спросила.

— Тогда почему он не хочет ехать в аэропорт с Томом?

Адам пожал плечами.

— Холден всегда испытывал очень глубокую, очень иррациональную неприязнь к Тому, еще со времен аспирантуры.

— Вот как? Почему?

— Не знаю. И не уверен, что Холден сам знает. Том говорит, что он ревнует. Я думаю, они просто слишком разные.

Оливия замолчала, переваривая информацию.

— Холдену ты тоже не рассказал о нас. Что это не по-настоящему.

— Нет.

— Почему?

Адам отвел взгляд.

— Я не знаю. — Он стиснул зубы. — Думаю, я просто не… — Он смолк и покачал головой, а потом улыбнулся слабой и немного вымученной улыбкой. — Знаешь, он очень высокого мнения о тебе.

— Холден? Обо мне?

— О твоей работе. И твоих исследованиях.

— А.

Она понятия не имела, что ответить на это. Когда вы обсуждали меня? И почему?

— А, — бессмысленно повторила она.

Она не знала точно, почему именно сейчас, в этот самый момент ее впервые ошарашила мысль о возможных последствиях их соглашения для жизни Адама. Они согласились на фейковые отношения, потому что оба выигрывали от этого, но ей пришло в голову, что Адаму тоже есть что терять. Из всех, кого Оливия любила, она лгала лишь одному человеку, Ань, и это было абсолютно неизбежно. Ей было наплевать на мнение других аспирантов. Адам, однако, ежедневно лгал своим коллегам и друзьям. Его аспиранты общались с ним каждый день, думая, что он встречается с одной из их сверстниц. Может, они считали его развратником? Может, его роман с Оливией изменил их представление о нем? А как насчет других преподавателей кафедры или просто коллег? То, что отношения с аспирантами не возбранялись, не означало, что никто их не осуждал. А что, если Адам встретит — или уже встретил — кого-то, кто ему действительно нравится? Когда они заключали сделку, он сказал, что не собирается ни с кем встречаться, но это было несколько недель назад. Сама Оливия была убеждена, что не захочет встречаться ни с кем, и разве сейчас это не было забавно и при этом совсем не смешно? Не говоря уже о том, что пользу от их соглашения пока получила она одна. Ань и Джереми купились на ее ложь, но исследовательские фонды Адама все еще были заморожены.

И все же, несмотря на это, он продолжал помогать ей. А Оливия в ответ на его доброту взращивала в себе чувства и мысли, которые, несомненно, поставили бы его в неловкое положение.

— Будешь заказывать кофе?

Оливия подняла взгляд от своих ладоней.

— Нет.

Она откашлялась, борясь с ощущением, которое жгло ей грудную клетку. Мысль о кофе вызывала тошноту.

— Думаю, мне стоит вернуться в лабораторию.

Она наклонилась, чтобы подобрать рюкзак, хотела встать и немедленно уйти, но ей пришла в голову одна мысль, и она поняла, что пристально смотрит на него. Он сидел напротив, слегка нахмурившись, с встревоженным выражением лица.

Она попыталась улыбнуться.

— Мы друзья, да?

Он нахмурился сильнее.

— Друзья?

— Да. Ты и я.

Он посмотрел на нее долгим внимательным взглядом. Что-то новое промелькнуло у него на лице, суровое и немного грустное. Слишком мимолетное, чтобы можно было истолковать.

— Да, Оливия.

Она кивнула, не зная, должно ли это ее подбодрить. Она не ожидала, что день окажется таким, и под веками ощущалось странное жжение, что заставило ее побыстрее просунуть руки в лямки рюкзака. С робкой улыбкой она махнула ему на прощание и уже собралась было уйти из этого проклятого «Старбакса», но тут Адам произнес этим своим голосом:

— Оливия.

Она остановилась прямо у его стула и посмотрела на него сверху вниз. Странно было оказаться выше него.

— Это, может быть, неуместно, но… — Он стиснул зубы и на секунду закрыл глаза. Как будто хотел собраться с мыслями. — Оливия. Ты необыкновенная, и я не сомневаюсь, что если ты расскажешь Джереми о своих чувствах, то он… — Он замолчал. Затем кивнул. Поставив своего рода точку, потому что его слова и то, как он произнес их, заставили ее глаза гореть еще сильнее.

Он думал, что это Джереми. Адам думал, что она была влюблена в Джереми, когда они заключали свое соглашение, и что она по-прежнему в него влюблена. Потому что она только что произнесла глупую ложь, которую слишком боялась взять обратно и…

Теперь без вариантов. Она сейчас разрыдается, и больше всего на свете ей не хочется этого делать на глазах у Адама.

— Увидимся на следующей неделе, ладно?

Оливия не стала дожидаться его ответа и быстро направилась к выходу, толкнув плечом кого-то, перед кем ей следовало бы извиниться. Оказавшись снаружи, она глубоко вздохнула и направилась к биофаку, пытаясь выбросить мысли из головы, пытаясь заставить себя думать о семинаре, на котором ей надо было ассистировать, о заявлении на стипендию, которое она обещала доктору Аслан отправить завтра, и о том, что в следующие выходные в городе будет сестра Ань и собирается готовить для всех вьетнамскую еду.

Холодный ветер шелестел в листьях деревьев, прижимая свитер Оливии к телу. Она обхватила себя руками и шла, не оглядываясь на кафе. Наконец-то началась осень.

Глава 12

Гипотеза: если я плохо справляюсь с активностью А, мои шансы на то, что меня попросят заняться активностью А, будут возрастать в геометрической прогрессии.

С отъездом Адама кампус казался странно пустым, даже несмотря на то, что в эти дни они все равно не должны были видеться. Это ощущение не имело под собой никакого основания: Стэнфорд определенно не пустовал, а, наоборот, кишел бесяще шумными студентами, которые постоянно бежали то на занятия, то обратно. Жизнь Оливии тоже была насыщенной: мыши достаточно подросли для проведения поведенческих анализов; она наконец-то получила отзывы на статью, которую представила несколько месяцев назад; ей требовалось спланировать переезд в Бостон в следующем году. Кроме того, у ее студентов близилась контрольная, так что теперь они внезапно начали ходить к ней на консультации — у них был испуганный вид, и они задавали вопросы, ответы на которые всегда можно было найти в первых трех строчках учебного плана.

Малькольм потратил пару дней, пытаясь убедить Оливию рассказать Адаму правду, а затем сдался перед ее упрямством и необходимостью заниматься собственными любовными драмами. Но несколько партий карамельного печенья он все-таки испек, явно солгав о том, что «не поощряет ее, Оливии, саморазрушительное поведение, а просто совершенствует рецепт». Оливия поглощала их все и обнимала своего друга со спины, пока он посыпал последнюю порцию морской солью.

В субботу Ань пришла на пиво и зефирки, и они с Оливией мечтали о том, чтобы бросить науку и найти работу в компании, где им бы нормально платили и признавали право на свободное время.

— Например, мы могли бы спать по утрам в воскресенье. Вместо того чтобы проверять в шесть утра наших мышей.

— Да. — Ань тоскливо вздохнула.

На заднем плане шел фильм «Гордость и предубеждение и зомби», но они не смотрели на экран.

— Мы могли бы покупать настоящий кетчуп, а не воровать пакетики из «Бургер Кинга». И заказать беспроводной пылесос, который я видела по телику.

Оливия пьяно хихикнула и перевернулась на бок под скрип кровати.

— Серьезно? Пылесос?

— Беспроводной. Это топчик, Ол.

— Это…

— Что?

— Просто… — Оливия снова хихикнула. — Мне бы это никогда в голову не пришло.

— Заткнись. — Ань улыбнулась, но не открыла глаз. — У меня жуткая аллергия на пыль. А знаешь что?

— Собираешься добить меня фактами о пылесосах?

В уголках глаз Ань появились морщинки.

— Не-а, — сказала она. — Ничего такого не знаю. Погоди… кажется, первая женщина-гендиректор возглавила компанию по производству пылесосов.

— Да не может быть. Это реально круто.

— Но может, я все придумала. — Ань пожала плечами. — Ладно, я хотела сказать, что… Думаю, я и правда этого хочу.

— Пылесос? — Оливия зевнула, не потрудившись прикрыть рот.

— Нет. Работу в академии. И все, что с этим связано. Лаборатория, студенты, чудовищная преподавательская нагрузка, гонка за грантами Национального центра исследования здоровья, непропорционально низкая зарплата. Вся эта чертовщина. Джереми говорит, что Малькольм прав. Что работа в фирме — это мечта. Но я думаю, что хочу остаться здесь и преподавать. Конечно, это будет ужасно, но это единственный способ создать хорошие условия для таких женщин, как мы, Ол. Составим конкуренцию всем этим привилегированным белым мужчинам. — Она ухмыльнулась, красивая и яростная. — Джереми может идти в фирму и зарабатывать кучу кровавых денег, а я вложу их в беспроводные пылесосы.

Оливия пьяно смотрела на выражение пьяной решимости на пьяном лице Ань, думая, что есть в этом что-то обнадеживающее: ее ближайшая подруга начинает понимать, какой ей хочется видеть свою жизнь. С кем она хотела бы ее прожить. От этих мыслей Оливия почувствовала укол боли глубоко внутри, в том месте, которое, казалось, острее всего ощущало отсутствие Адама, но она подавила ее, стараясь не думать об этом. Вместо этого она потянулась к руке своей подруги, сжала ее и вдохнула сладкий яблочный аромат ее волос.

— У тебя все получится, Ань. Дождаться не могу, когда увижу, как ты изменишь мир.

В общем, жизнь Оливии продолжалась так же, как и всегда, вот только впервые у нее возникло желание заниматься чем-то другим. Находиться рядом с кем-то другим.

«Так вот каково это, когда кто-то нравится», — размышляла она. Когда чувствуешь, что нет смысла идти на факультет только потому, что Адама нет в городе и у нее отняли малейший шанс пересечься с ним; постоянно оглядываться, надеясь заметить иссиня-черные волосы; слышать глубокий голос, такой же низкий, как у Адама, но все-таки не его; думать о нем, потому что ее подруга Джесс заговорила о поездке в Нидерланды, или потому что в телевикторине правильным ответом к слову «айхмофобия» оказалось «боязнь игл»; чувствовать себя в странном подвешенном состоянии и ждать, просто ждать, ждать… напрасно. Адам вернется через несколько дней, и ложь Оливии о том, что она влюблена в кого-то другого, никуда не денется. Двадцать девятое сентября наступит слишком быстро, и в любом случае мысль о том, что Адам когда-то сможет думать об Оливии в романтическом ключе, была абсурдной. Учитывая все это, ей повезло, что она нравилась ему хотя бы как друг.

В воскресенье она бегала в спортзале, когда у нее звякнул телефон. В верхней части экрана появилось имя Адама, и она сразу же бросилась читать сообщение. Вот только читать было особо нечего: просто огромное фото с кофе в пластиковом стаканчике, сверху — нечто, похожее на маффин. Внизу стояло гордое: «Фраппучино с тыквенным пирогом», а ниже — сообщение от Адама.

Адам: Как думаешь, я смогу пронести это в самолет?

Ей не нужно было зеркало, чтобы знать: она улыбается телефону, как идиотка.

Оливия: Ну, служба безопасности печально известна своей некомпетентностью. Хотя, может, не настолько?

Адам: Печально.

Адам: Жаль тогда, что тебя здесь нет.

Оливия еще долго улыбалась. А потом, когда вспомнила, в какой дурацкой ситуации оказалась, улыбка превратилась в тяжелый вздох.

Она несла поднос с образцами тканей в лабораторию к электронному микроскопу, когда кто-то похлопал ее по плечу. Оливия вздрогнула и чуть не споткнулась, подвергая опасности несколько сотен тысяч долларов федерального финансирования. Когда она обернулась, на нее со своей обычной мальчишеской улыбкой смотрел доктор Родригес. Как будто они были не аспиранткой и бывшим членом ее консультационной комиссии, который так и не удосужился прочитать ни одного из ее документов, а хорошими приятелями, которые сейчас пойдут пить пиво и веселиться.

— Доктор Родригес.

Он нахмурил брови.

— Я думал, мы договорились насчет Холдена.

Разве?

— Точно. Холден.

Он улыбнулся удовлетворенно.

— Парень уехал, а?

— А. Эм… Да.

— Ты туда? — Он подбородком указал в сторону лаборатории с микроскопом, и Оливия кивнула. — Давай помогу. — Он провел своим бейджем, чтобы открыть дверь, и придержал ее.

— Спасибо. — Оливия опустила образцы на лабораторный стол и благодарно улыбнулась, сунув руки в задние карманы. — Хотела взять тележку, но не смогла найти.

— На этом этаже осталась только одна. Думаю, кто-то ворует их и перепродает.

Он ухмыльнулся, и стало ясно, что Малькольм прав. Последние два года он твердил, что в Холдене есть какая-то легкость и непринужденная привлекательность. Хотя Оливию, конечно, интересовали только высокие, задумчивые, угрюмые парни с огромным ай-кью.

— Не могу поставить им это в вину, — продолжал Холден. — Я бы делал то же самое, учись я в аспирантуре. Ну что, как жизнь?

— Эм, хорошо. У тебя?

Холден пропустил ее вопрос мимо ушей и непринужденно прислонился к стене.

— Насколько все плохо?

— Плохо?

— Адам уехал. Черт, даже я скучаю по этому мелкому засранцу. — Он коротко хохотнул. — Как ты держишься?

— А.

Она вынула руки из карманов, скрестив их на груди, затем передумала и безвольно уронила их вдоль тела. Ага. Отлично. Веду себя естественно.

— Нормально. Хорошо. Работаю.

Холден смотрел с искренним облегчением.

— Отлично. Вы с ним созваниваетесь?

Нет. Конечно нет. Разговоры по телефону — самая сложная, самая напряженная штука в мире, я не могу говорить по телефону даже с милой дамой, которая записывает меня к стоматологу на чистку, не говоря уже об Адаме Карлсене.

— Да знаешь, по большей части переписываемся.

— Да, знаю. Каким бы скрытным и угрюмым Адам ни был с тобой, пожалуйста, знай, что он прилагает все усилия к тому, чтобы вести себя в миллион раз лучше, чем со всеми остальными. Включая меня. — Он вздохнул и покачал головой, но сделал это без раздражения. С едва уловимой нежностью, которую Оливия тем не менее не могла не заметить.

— Мой самый старый друг, — сказал он об Адаме, и было ясно, что он не лгал. — На самом деле, он стал намного лучше с тех пор, как вы начали встречаться.

Оливия почувствовала, как передергивает все тело. Не зная, что ответить, она остановилась на простом, дурацком, неловком:

— Правда?

Холден кивнул.

— Ага. Я так рад, что он наконец набрался смелости и позвал тебя на свидание. Он годами говорил и говорил об «этой удивительной девушке», но волновался, что вы с одного факультета, а ты знаешь, какой он… — Холден пожал плечами и махнул рукой. — Я рад, что ему наконец удалось вытащить голову из задницы.

Мозг у Оливии застопорился. Нейроны стали вялыми и холодными, и у нее не сразу получилось осознать, что Адам несколько лет хотел пригласить ее на свидание. Она не могла осмыслить это, потому что… это было невозможно. Бессмысленно. Адам даже не помнил о существовании Оливии до того, как несколько недель назад она дала ему повод для жалобы по Девятому разделу. Чем больше она думала об этом, тем сильнее убеждалась, что если бы у него были какие-то воспоминания об их встрече в туалете, то он бы сказал об этом. В конце концов, Адам был известен своей прямолинейностью. Холден, должно быть, имел в виду кого-то другого. У Адама, наверное, есть к кому-то чувства. К кому-то из коллег, к кому-то с их факультета. К кому-то «удивительному».

Разум Оливии, еще несколько секунд назад наполовину застывший, от этой мысли начал бешено закручиваться по спирали. Этот разговор был чистой воды вторжением в частную жизнь Адама, но дело было даже не в этом. Оливия не могла не думать о последствиях их соглашения для него. Если девушка, о которой говорил Холден, была одной из коллег Адама, она не могла не слышать о том, что Адам и Оливия встречаются. Возможно, она видела, как они пьют кофе по средам, или как Оливия сидит на коленях у Адама во время лекции Тома, или… боже, как Оливия намазывает его кремом на том гребаном пикнике. И это явно плохо скажется на его дальнейших перспективах. Если только Адам не уверен в том, что его чувства безответны… Забавно, правда? Смешно, как греческая трагедия.

— Так вот. — Холден отлепился от стены, его рука поднялась почесать затылок. — Думаю, нам нужно сходить на двойное свидание в ближайшие дни. Я в последнее время ни с кем не встречаюсь — слишком много душевных страданий, — но, может быть, пришла пора вернуться в игру. Надеюсь скоро найти себе парня.

Узел в животе у Оливии стал еще тяжелее.

— Было бы здорово. — Она попыталась улыбнуться.

— Правда ведь? — Он ответил широкой улыбкой. — Адам возненавидит идею с жаром тысячи солнц.

Это точно.

— Но я мог бы рассказать тебе столько пикантных историй о нем в возрасте от десяти до двадцати пяти лет… — Холден был в восторге от такой перспективы. — Он будет в ужасе.

— Там есть про таксидермию?

— Таксидермию?

— Забудь. Просто Том кое-что сказал однажды… — Она отмахнулась. — Ничего такого.

Холден внимательно на нее посмотрел.

— Адам сказал, что ты в следующем году будешь работать с Томом. Это правда?

— А… да. Собираюсь, по крайней мере.

Ее собеседник задумчиво кивнул. Затем, казалось, решился на что-то и добавил:

— Не расслабляйся в его присутствии, хорошо?

— Не расслабляться?

Что? Почему? Это все потому, что Холдену не нравился Том, как говорил Адам?

— Ты о чем?

— И Адама береги. Особенно Адама. — На мгновение Холден показался встревоженным, а затем выражение его лица смягчилось. — Не важно. Том с Адамом познакомились в аспирантуре. Я был рядом с ним в его подростковые годы, а это время хороших историй.

— Ой. Возможно, не стоит мне их пересказывать. Раз уж…

Раз уж у нас фейковые отношения и он точно не хочет, чтобы я лезла в его дела. А еще он, кажется, влюблен в кого-то другого.

— О, конечно. Я дождусь его возвращения. Хочу видеть его лицо, когда буду рассказывать тебе про его кепи.

Оливия моргнула.

— Про что?

Холден загадочно кивнул и вышел, закрыв за собой дверь и оставив ее одну в холодной полутемной лаборатории.

Когда она получила письмо, то вначале решила, что это ошибка. Может, ей показалось… она не очень хорошо спала, и, как выяснилось, незваная безответная влюбленность сопровождалась рассеянностью. Однако она перечитала письмо, потом еще раз и еще — и поняла, что не ошибалась. Так что, видимо, ошиблись организаторы Бостонской конференции. Потому что было невозможно — абсолютно невозможно, — чтобы ее реферат и правда выбрали для доклада на секции.

На заседании для участников со степенью.

Это было просто невозможно. Аспирантов почти никогда не отбирали для устных докладов. По большей части они просто делали стенды с результатами исследований. Устные доклады предназначались для тех, у кого уже была научная карьера… вот только когда Оливия зашла на сайт конференции и загрузила программу секции, там стояла ее фамилия. И из всех фамилий ее фамилия была единственной без ученых степеней. Никаких «к. м. н.», или «к. б. н.», или «к. м. н., к. б. н.».

Вот дерьмо.

Она выбежала из лаборатории, прижимая ноутбук к груди. Грег бросил на нее недовольный взгляд — она едва не врезалась в него в коридоре, — но Оливия проигнорировала его и ворвалась в кабинет доктора Аслан, запыхавшись, чувствуя, как ноги внезапно стали ватными.

— Мы можем поговорить? — Не дожидаясь ответа, она закрыла за собой дверь.

Ее научный руководитель подняла от стола встревоженный взгляд.

— Что такое, Оливия…

— Я не хочу делать доклад. Я не могу делать доклад. — Она покачала головой, пытаясь казаться разумной, но лишь сильнее поддалась панике и отчаянию. — Я не могу.

Доктор Аслан склонила голову набок и сложила ладони домиком. Невозмутимость, которую излучала ее руководительница, обычно успокаивала, но сейчас Оливии хотелось крушить мебель.

Успокойся. Дыши глубоко. Осознанность, или о чем там вечно болтает Малькольм.

— Доктор Аслан. Мой реферат приняли на Бостонскую конференцию для выступления на секции. Не как стенд, а как устный доклад. Вслух. С трибуны. Стоя. На глазах у всех. — Голос Оливии вот-вот мог сорваться на крик. И тем не менее лицо доктора Аслан почему-то расплылось в улыбке.

— Это чудесная новость!

Оливия моргнула. Затем моргнула еще раз.

— Это… нет?

— Глупости. — Доктор Аслан встала, обошла стол и погладила Оливию вверх и вниз по руке, видимо, поздравляя ее таким образом. — Это замечательно. Устный доклад будет гораздо заметнее стенда. Возможно, вы сумеете обзавестись связями, это поможет вам найти место постдока. Я так за вас рада.

У Оливии отвалилась челюсть.

— Но…

— Но?

— Я не могу выступать. Я не могу говорить.

— Вы говорите прямо сейчас, Оливия.

— Не перед людьми.

— Я человек.

— Вы не толпа людей, доктор Аслан, я не могу говорить перед толпой людей. Точно не о науке.

— Почему?

— Потому.

Потому что горло пересохнет, мозг схлопнется и все станет настолько плохо, что кто-нибудь в аудитории вытащит арбалет и прострелит мне коленную чашечку.

— Я не. Готова. Говорить. На публике.

— Конечно, вы готовы. Вы хороший оратор.

— Нет. Я заикаюсь. Я краснею. Я не могу поймать мысль. Совсем. Особенно перед большой толпой и…

— Оливия, — строго прервала ее доктор Аслан. — Что я всегда вам говорю?

— Эм… Всегда клади на место многоканальную пипетку?

— Другое. — Она вздохнула. — Ведите себя с уверенностью посредственного белого мужчины. И даже, по возможности, еще увереннее. Поскольку вы прямая противоположность посредственности.

Оливия закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы избежать панической атаки. Когда она открыла глаза, ее научрук ободряюще улыбалась.

— Доктор Аслан. — Лицо у Оливии сморщилось. — Я думаю, что правда не смогу.

— Я знаю, что вы так думаете. — В ее лице читалась какая-то печаль. — Но вы сможете. И мы будем работать вместе, пока не справимся с этой задачей. — На этот раз она положила на плечи Оливии обе руки. Та все еще прижимала к груди ноутбук, словно спасательный круг в открытом море, но прикосновение было странно успокаивающим. — Не волнуйтесь. У нас есть пара недель, чтобы вас подготовить.

Ну конечно. Вы говорите «у нас», но это я буду выступать перед несколькими сотнями человек, и, когда кто-нибудь задаст вопрос длиною в три минуты, чтобы заставить меня признать, что моя работа плохо структурирована и бесполезна, это я наложу в штаны, а не вы.

— Ладно.

— Почему бы вам не составить черновик? Можете потренироваться на следующем собрании лаборатории. — Еще одна ободряющая улыбка, и Оливия снова кивнула, не чувствуя ни капли облегчения. — А если у вас есть вопросы, я всегда тут. О, как бы мне хотелось послушать ваш доклад. Обещайте, что запишете его для меня. Сделаем вид, что я и правда там побывала.

«Вот только вас там не будет, я буду одна», — горько подумала Оливия, закрывая за собой дверь кабинета доктора Аслан. Она привалилась к стене и крепко зажмурилась, пытаясь упорядочить нервный рой мыслей в голове. И тут голос Малькольма окликнул ее по имени. Оливия открыла глаза. Ее друг стоял перед ней вместе с Ань, глядя на нее с наполовину удивленным, наполовину обеспокоенным выражением лица. Они держали в руках стаканчики из «Старбакса». Оливия почувствовала запах карамели и мяты, и у нее скрутило живот.

— Привет.

Ань сделала глоток из стаканчика.

— Почему ты спишь стоя рядом с кабинетом своего научрука?

— Я… — Оливия оттолкнулась от стены и отошла на  несколько шагов от кабинета доктора Аслан, потирая нос тыльной стороной ладони. — Мой реферат приняли. Тот, что я отсылала на конференцию.

— Поздравляю! — Ань улыбнулась. — Но ведь это было очевидно, нет?

— Его приняли как доклад.

Несколько минут две пары глаз смотрели на нее в молчании. Оливия решила было, что Малькольм морщится, но, когда повернулась проверить, увидела на его лице лишь слабую улыбку.

— Это классно ведь?

— Да. — Взгляд Ань метнулся к Малькольму и обратно к Оливии. — Это, эм, отлично.

— Это катастрофа эпических масштабов.

Ань и Малькольм обменялись встревоженными взглядами. Им было хорошо известно, как Оливия относится к публичным выступлениям.

— Что сказала доктор Аслан?

— Как обычно. — Она потерла глаза. — Что все будет хорошо. Что вместе мы справимся.

— Думаю, она права, — сказала Ань. — Я помогу тебе потренироваться. Вместе выучим доклад наизусть. И все правда будет в порядке.

— Ага. — Или не будет. — И потом конференция меньше чем через две недели. Нужно забронировать номер в отеле… Или поищем на Airbnb?

Когда она произнесла это, случилось что-то странное. Не с Ань: та по-прежнему мирно попивала кофе, а вот стакан Малькольма замер на полпути ко рту, и он закусил губу, изучая рукав своего свитера.

— Кстати, об этом… — начал он.

Оливия нахмурилась.

— Что?

— Ну…

Малькольм переступил с ноги на ногу и, может, случайно — но Оливии показалось, что нарочно — отступил на шаг назад… Она решила, что все-таки показалось.

— Мы уже, — наконец сказал он.

— Вы уже забронировали что-то?

Ань радостно кивнула.

— Да.

Она, кажется, не замечала, что с Малькольмом вот-вот случится удар.

— В отеле, где будет проводиться конференция.

— А. Ладно. Скажите тогда, сколько я вам должна, раз уж…

— Дело в том, что…

Малькольм, казалось, отодвинулся еще дальше.

— В чем?

— Ну. — Он потеребил картонную обертку на своем стакане, и его взгляд метнулся к Ань, которая, казалось, блаженно не замечала его дискомфорта. — За номер Джереми платит университет, и он попросил Ань поселиться с ним. А потом Джесс, Коул и Хикару предложили мне поселиться у них.

— Что? — Оливия взглянула на Ань. — Серьезно?

— Это сэкономит всем нам кучу денег. И это будет моя первая поездка с Джереми, — рассеянно добавила Ань. Она что-то печатала у себя в телефоне. — Боже мой, ребята, кажется, я нашла! Место для мероприятия «Женщин в науке» в Бостоне! Думаю, это оно!

— Круто, — слабо ответила Оливия. — Но я думала… Я думала, мы поселимся вместе.

Ань подняла на нее виноватый взгляд.

— Да, я знаю. Я так и сказала Джереми, но он ответил, что ты… Ну, ты знаешь.

Оливия наклонила голову набок, не понимая, о чем речь, и Ань продолжила:

— Ну то есть с чего бы тебе тратить деньги на комнату, когда ты можешь жить с Карлсеном?

Вот оно что.

— Потому что… — Потому что, потому что, потому что… — Я…

— Я буду скучать, но мы все равно в отеле будем только спать.

— Точно. — Оливия сжала губы и добавила: — Конечно.

От широкой улыбки Ань захотелось застонать.

— Класс. Будем вместе есть и зависать у стендов. Ну и по вечерам, конечно.

— Конечно. — Это все, что смогла сказать Оливия, чтобы слова не прозвучали горько. — Жду с нетерпением, — добавила она с лучшей улыбкой, на которую была способна.

— Ладно. Отлично. Пора бежать, заседание комитета через пять минут. Но давайте соберемся на выходных, спланируем, как весело провести время в Бостоне. Джереми что-то говорил о туре с привидениями!

Оливия дождалась, пока Ань не окажется вне пределов слышимости, и повернулась к Малькольму. Он уже поднял руки, защищаясь.

— Прежде всего, Ань придумала это все, пока я занимался своим круглосуточным экспериментом… Худший день в моей жизни. Жду не дождусь, когда уже смогу защититься. И потом… что я должен был сделать? Сказать ей, что ты не станешь жить с Карлсеном, потому что у вас фейковые отношения? Но погоди… теперь, когда ты влюбилась в него, может, они некоторым образом стали настоящими?..

— Ладно, я поняла. — У нее заболел живот. — И все же ты мог бы сказать мне.

— Я собирался. А потом я бросил Нейро-Джуда, и он взбесился и забросал мою машину яйцами. А потом папа позвонил узнать, как дела, и начал спрашивать, как продвигаются мои проекты, и закончилось это тем, что он допрашивал меня, почему я не использую модель C.elegans, и, Ол, ты знаешь, что он стремится контролировать каждую мелочь в моей жизни, и в результате мы поссорились, вмешалась моя мама, и… — Он замолчал и глубоко вздохнул. — Ну, ты видела. Слышала крики. В итоге все это совершенно вылетело у меня из головы, и мне очень жаль.

— Все в порядке. — Она потерла висок. — Мне придется искать себе жилье.

— Я тебе помогу, — охотно ответил Малькольм. — Можем поискать сегодня в интернете.

— Спасибо, не беспокойся. Я справлюсь. — Или нет. Наверное. Скорее всего. Конференция меньше чем через две недели, и все, скорее всего, уже занято. А то, что осталось, настолько выходит за пределы ее бюджета, что ей придется продать почку, чтобы это себе позволить. А что, вполне себе вариант: почки у нее две.

— Ты ведь не сердишься, да?

— Я…

Да. Нет. Может, чуть-чуть.

— Нет. Это не твоя вина.

Когда Малькольм наклонился к ней, она обняла его в ответ, успокоив несколькими неловкими похлопываниями по плечу. Как бы ей ни хотелось обвинить его во всем, проблема была в ней самой. Все ее неприятности — по крайней мере, большинство — от этого идиотского, бездумного вранья. Этот балаган с фейковыми отношениями. Теперь еще доклад на этой дурацкой конференции, который ей придется делать, проведя ночь на автобусной станции и позавтракав мхом. И несмотря на все это она не могла прекратить думать об Адаме. Просто идеально.

С ноутбуком под мышкой Оливия направилась обратно в лабораторию. Необходимость готовить слайды для доклада одновременно угнетала и пугала. Что-то свинцовое и неприятное давило на живот. Повинуясь внезапному порыву, она свернула в туалет, вошла в самую дальнюю от двери кабинку и прислонилась к стене, чувствуя затылком холод кафеля.

Когда тяжесть в животе начала давить слишком сильно, колени подогнулись, спина скользнула вниз, и Оливия осела на пол. Она еще долго сидела так, пытаясь притвориться, что все это происходит с кем-то другим.

Глава 13

Гипотеза: около двух третей фейковых отношений так или иначе связаны с необходимостью спать в одной комнате. Пятьдесят процентов ситуаций, связанных с необходимостью спать в одной комнате, предполагают наличие только одной кровати.

Комната, которую она смотрела на Airbnb, находилась в двадцати пяти минутах ходьбы от места проведения конференции, но представляла собой кладовку с надувным матрасом на полу и стоила сто восемьдесят долларов за ночь. Даже если бы Оливия могла себе это позволить, в одном из отзывов говорилось, что у хозяина есть склонность к ролевым играм с гостями, так что… Нет, спасибо. Она нашла более доступный вариант в сорока пяти минутах езды на метро, но когда собралась его бронировать, то обнаружила, что кто-то опередил ее буквально на несколько секунд, и у нее появилось искушение швырнуть ноутбук через всю кофейню. Она пыталась выбрать между сомнительного вида мотелем и дешевым диваном в пригороде, когда на нее упала тень. Она нахмурилась, предполагая, что это студент, который хочет воспользоваться оккупированной ею розеткой, но вместо этого увидела…

— Ой.

Перед ней стоял Адам. Свет полуденного солнца ореолом падал на его волосы и плечи, в руках у него был планшет, и он смотрел на Оливию сверху вниз с мрачным выражением лица. Прошло меньше недели с тех пор, как она видела его в последний раз… шесть дней, если быть точной, всего лишь сколько-то часов и минут. Всего ничего, учитывая, что они знакомы только месяц. И все же казалось, что пространство, в котором она находилась, весь кампус, весь город преобразились от того, что он вернулся.

Возможности. Вот какое ощущение давало присутствие Адама. Что за возможности, Оливия не знала.

— Ты. — Во рту у нее пересохло. Событие, представляющее большой научный интерес, учитывая, что она отпила глоток воды, наверное, секунд десять назад. — Ты вернулся.

— Да.

Она не забыла его голос. Или его рост. Или то, как его дурацкая одежда облегала его тело. Она не могла забыть: внутри ее черепа были надежно упакованы две полностью функциональные медиальные доли, а это означало, что она могла прекрасно фиксировать и хранить воспоминания. Она ничего не забыла и не понимала, почему сейчас чувствует себя так, словно это все происходит впервые.

— Я думала, я не…

Да, Оливия. Замечательно. Очень красноречиво.

— Я не знала, что ты вернулся.

На его лице застыло несколько напряженное выражение, но он кивнул.

— Прилетел прошлой ночью.

— А.

Наверное, ей следовало как-то подготовиться, что-то сказать, но она не ожидала увидеть его раньше среды. В противном случае она бы, наверное, не надела свои самые старые легинсы и самую линялую футболку и причесалась бы перед выходом из дома. Не то чтобы она питала какие-то иллюзии — Адам вряд ли заметил бы разницу, даже будь на ней купальник или платье в пол. Но тем не менее.

— Присядешь? — Она потянулась вперед, чтобы подвинуть свой телефон и компьютер и освободить ему место на другом краю маленького стола. Он поколебался, прежде чем сесть, и ей пришло в голову, что, возможно, он не собирался задерживаться, а теперь ему придется остаться из вежливости. Он опустился на стул грациозно, словно большой кот.

Отлично, Оливия. Кому не нравятся люди, отчаянно жаждущие внимания?

— Тебе необязательно оставаться. Я знаю, у тебя дела. Надо еще побороться за парочку стипендий Макартура, потерроризировать аспирантов, поесть брокколи.

Адам, вероятно, предпочел бы находиться где-нибудь в другом месте. Она прикусила ноготь большого пальца, чувствуя себя виноватой и начиная паниковать, и…

И тут он улыбнулся. У него появились складки у рта и ямочки на щеках, и это полностью изменило его лицо. Воздух над столом стал разреженным. Оливия едва могла дышать.

— Знаешь, есть еще варианты между тем, чтобы питаться пирожными и есть исключительно брокколи.

Она улыбнулась потому лишь, что Адам был тут, с ней. И он улыбался.

— Да неправда.

Он покачал головой, на губах его все еще играла улыбка.

— Как дела?

Теперь лучше.

— Хорошо. Как Бостон?

— Хорошо.

— Я рада, что ты вернулся. Я практически уверена: процент отчисленных с факультета биологии снизился. Мы не можем себе этого позволить.

Он посмотрел на нее терпеливым досадливым взглядом.

— Выглядишь уставшей, зануда.

— А. Да, я…

Она потерла щеку ладонью, приказывая себе не придавать значения собственной внешности, раз уж раньше она старалась этого не делать. Было так же глупо думать, как выглядит женщина, о которой Холден упоминал на днях. Наверное, сногсшибательно. Наверное, женственно, с округлостями, и ей приходится носить настоящий лифчик, и она не покрыта веснушками наполовину, а еще владеет искусством рисовать стрелки, не размазав подводку по лицу.

— Все в порядке. Хотя неделя была та еще. — Она потерла висок.

Адам склонил голову набок.

— Что стряслось?

— Ничего… Мои друзья — идиоты, и я их ненавижу. — Она тут же почувствовала себя виноватой и поморщилась. — На самом деле, я их не ненавижу. Хотя я ненавижу себя за то, что их люблю.

— Это та подруга с кремом? Ань?

— Единственная и неповторимая. И мой сосед, который мог бы и подумать головой.

— Что они сделали?

— Они… — Оливия прижала пальцы к глазам. — Это длинная история. Они нашли себе отдельное жилье для Бостонской конференции. А это значит, что теперь мне приходится самостоятельно искать, где остановиться.

— Почему они так поступили?

— Потому что… — Она на мгновение закрыла глаза и вздохнула. — Потому что решили, что я захочу поселиться с тобой. Поскольку ты мой… Ну, ты понял. «Парень».

Он замер на несколько секунд. А затем сказал:

— Понимаю.

— Ага. Довольно смелое предположение, но… — Она развела руками и пожала плечами.

Он прикусил щеку, задумчиво глядя на нее.

— Мне жаль, что тебе придется жить не с ними.

Она отмахнулась.

— Да нет, проблема не в этом. Это могло быть даже неплохо, но прямо сейчас мне нужно найти что-то еще поблизости, а доступных вариантов нет. — Ее взгляд упал на экран ноута. — Я подумываю забронировать место в мотеле, он в часе езды, и…

— Разве они не узнают?

Оливия оторвала взгляд от зернистой подозрительной фотографии мотеля.

— Что?

— Разве Ань не узнает, что ты ночуешь не у меня?

Ой.

— А ты где остановишься?

— В отеле, снятом под конференцию.

Естественно.

— Ну. — Она почесала нос. — Я ей не скажу. Не думаю, что она заметит.

— Она не может не заметить, если ты будешь жить так далеко.

— Я…

Да. Они заметят, будут задавать вопросы, и Оливии придется придумывать кучу отговорок и еще больше полуправд, чтобы это разрешить. Добавить несколько уровней к тому карточному домику лжи, который она строила неделями.

— Я что-нибудь придумаю.

Адам медленно кивнул.

— Сожалею.

— О, это не твоя вина.

— С этим можно поспорить, поскольку фактически это моя вина.

— Вовсе нет.

— Я бы предложил оплатить тебе комнату в отеле, но сомневаюсь, что там осталось что-то в радиусе десяти миль.

— Нет. — Она решительно покачала головой. — Я бы этого не приняла. Это не чашка кофе. И не булочка. И не печенье. И не тыквенный фраппучино. — Оливия захлопала глазами и подалась вперед, пытаясь сменить тему. — Это, кстати, новинка в меню. Ты мог бы его мне купить, и тогда у меня будет весь день отличное настроение.

— Конечно. — Казалось, его слегка мутит.

— Потрясающе. — Она улыбнулась. — Думаю, сегодня он со скидкой, какая-то вторничная распродажа, так что…

— Ты можешь поселиться со мной.

Адам сказал это спокойно и взвешенно, как будто в этом не было ничего особенного. И Оливия едва не купилась на это, пока ее уши и мозг не установили соединение и она не осознала смысл сказанного.

Она. Может. Поселиться. С ним.

Оливия прекрасно знала, что значит делить с кем-то жилье даже на очень короткий период. Спать в одной комнате означало видеть стыдные пижамы, по очереди пользоваться ванной, громко и отчетливо слышать шорох, пока кто-то в темноте пытается устроиться удобнее под одеялом. Спать в одной комнате означало… Нет. Нет. Это была ужасная идея. И Оливия уже начинала думать, что исчерпала свой лимит ужасных идей. Так что она кашлянула и сказала:

— Нет, правда, я не могу.

Он спокойно кивнул. Но потом, когда он так же спокойно спросил: «Почему?» — ей захотелось стукнуться головой об стол.

— Я не могу.

— Номер, конечно, на двоих, — сказал он так, будто это могло изменить ее решение.

— Это плохая идея.

— Почему?

— Потому что все подумают, что мы… — Она заметила взгляд Адама и сразу же замолчала. — Ладно, хорошо. Все уже так думают. Но.

— Но?

— Адам. — Она потерла лоб пальцами. — Там будет одна кровать.

Он нахмурился.

— Нет, я сказал, что это номер на двоих…

— Нет. Не будет там двух кроватей. Будет только одна, это точно.

Он озадаченно посмотрел на нее.

— Я получил на днях подтверждение брони. Могу переслать его тебе, если хочешь, там говорится…

— Не важно, что там говорится. Кровать всегда только одна.

Он смотрел на нее, не понимая, и она вздохнула и беспомощно откинулась на спинку стула. Он явно никогда в жизни не видел ромкомов и не читал любовных романов.

— Ничего. Забудь.

— Мой симпозиум — часть сопутствующего семинара, который стартует за день до начала конференции, а в первый день самой конференции я буду делать доклад. У меня номер на все дни, но мне, вероятно, придется уехать, чтобы провести несколько встреч вечером второго дня, так что начиная с третьего дня ты будешь в номере одна. Мы пересечемся лишь на одну ночь.

Оливия слушала, как методично он перечислял список логичных, разумных причин, по которым она должна была просто принять его предложение, и чувствовала, как ее захлестывает паника.

— Это плохая идея.

— Не хочешь — не надо. Я просто не понимаю почему.

— Потому.

Потому что я не хочу. Потому что я чувствую себя ужасно. И вероятно, буду чувствовать себя еще хуже — после. Потому что это будет неделя двадцать девятого сентября, а я очень старалась не думать об этом.

— Боишься, что я попытаюсь поцеловать тебя без твоего согласия? Усядусь к тебе на колени или начну лапать тебя, делая вид, что мажу солнцезащитным кремом? Я бы никогда…

Оливия швырнула в него свой телефон. Адам поймал его левой рукой, с довольным выражением лица рассмотрел чехол с узором в виде аминокислоты, затем осторожно положил его рядом с ноутом.

— Ненавижу тебя, — угрюмо сказала она. Не исключено, что она надулась. И улыбнулась одновременно.

Губы у него дрогнули в улыбке.

— Я знаю.

— Я когда-нибудь перестану расплачиваться за свою ошибку?

— Маловероятно. Закончишь с этой ошибкой — совершишь другую.

Она фыркнула, скрестив руки на груди, и они обменялись слабыми улыбками.

— Я могу попроситься к Холдену или Тому, а тебе оставить свой номер, — предложил он. — Но они знают, что я уже забронировал комнату, так что мне придется придумать какую-то отговорку…

— Нет, я не собираюсь выгонять тебя из твоего номера. — Оливия провела рукой по волосам и выдохнула. — Тебе это сильно не понравится.

Адам наклонил голову набок.

— Что?

— Жить со мной в одном номере.

— Да?

— Ага. Ты выглядишь как человек, который…

Ты предпочитаешь держать всех на расстоянии, ты бескомпромиссен, и тебя так сложно узнать поближе. Похоже, тебя мало заботит, что думают о тебе люди. Похоже, ты уверен в том, что делаешь. Ты кажешься ужасным и потрясающим одновременно, и от одной мысли о том, что есть кто-то, кому ты хотел бы открыться, мне хочется просто встать и уйти.

— …которому требуется личное пространство.

Он не сводил с нее взгляда.

— Оливия, я думаю, все будет нормально.

— Но если окажется, что все не нормально, то ты застрянешь со мной.

— Всего на одну ночь. — Он сжал челюсти, потом расслабился и добавил: — Мы ведь друзья, нет?

Он использовал ее собственные слова против нее. «Я не хочу быть твоим другом», — хотелось сказать ей. Но суть была в том, что она не хотела и не быть его другом. То, чего она хотела, было совершенно за пределами ее возможностей, и ей стоило забыть об этом.

— Да. Мы друзья.

— Тогда как друг не заставляй меня беспокоиться. Тебе придется пользоваться общественным транспортом в незнакомом городе поздно вечером. Достаточно уже того, что ты ездишь на велосипеде там, где нет велосипедных дорожек, — пробормотал он, и она сразу же почувствовала тяжелый ком в желудке. Он старался быть хорошим другом. Он заботился о ней, и вместо того, чтобы довольствоваться тем, что у нее уже есть, она все это рушила и… хотела большего.

Оливия сделала глубокий вдох.

— Ты уверен? Что я тебе не помешаю?

Он молча кивнул.

— Тогда ладно. Хорошо. — Она заставила себя улыбнуться. — Ты храпишь?

Он коротко хохотнул.

— Я не знаю.

— Ой, да ладно. Как ты можешь не знать?

Он пожал плечами.

— Просто не знаю.

— Ну это, видимо, значит, что ты не храпишь. Иначе кто-нибудь уже сказал бы тебе.

— Кто-нибудь?

— Сосед по квартире. — Она поняла, что Адаму тридцать четыре года и, скорее всего, у него лет десять уже не было соседей по квартире. — Или девушка.

Он чуть улыбнулся и опустил взгляд.

— Тогда, полагаю, моя «девушка» сообщит мне после конференции. — Он сказал это негромко, будничным тоном, явно пытаясь пошутить, но щеки у Оливии вспыхнули, и она уже не могла смотреть на него. Она принялась теребить нитку на рукаве своего кардигана, судорожно думая, что бы ответить.

— Мой дурацкий реферат. — Она кашлянула. — Его приняли в качестве доклада.

Он посмотрел ей в глаза.

— На секции?

— Ага.

— Ты не рада?

— Нет. — Она поморщилась.

— Это из-за твоего страха публичных выступлений?

Он помнил. Конечно, помнил.

— Ага. Будет ужасно.

Адам пристально посмотрел на нее и ничего не сказал. Ни «все будет хорошо», ни «получится отличный доклад», ни «ты слишком остро реагируешь» или «это отличная возможность». Такое спокойное принятие ее тревоги подействовало на Оливию совсем иначе, чем энтузиазм доктора Аслан: она расслабилась.

— На третьем году аспирантуры, — тихо сказал он, — мой научный руководитель послал меня вместо себя на симпозиум. Он сказал мне об этом за два дня до выступления, не дал ни слайдов, ни конспекта. Просто сообщил тему.

— Вау. — Оливия попыталась представить, каково это, когда от тебя ожидают исполнения столь сложной задачи, дав для подготовки столь малый срок. Одновременно она удивлялась тому, что Адам сам рассказал что-то о себе, не дожидаясь прямого вопроса. — Зачем он это сделал?

— Кто знает? — он запрокинул голову, уставившись в точку над ее головой. В его голосе слышалась горечь. — Потому что у него появилось срочное дело. Потому что считал это ценным опытом. Потому что ему все было позволено.

Оливия готова была поспорить, что последний вариант верный. Она не знала научного руководителя Адама, но академическая среда была как казарма, в которой те, кто обладал властью, любили пользоваться ею, без всяких последствий угнетая тех, у кого ее не было.

— Это правда был ценный опыт?

Он снова пожал плечами.

— Как и любой другой опыт, из-за которого не спишь и паникуешь сорок восемь часов подряд.

Оливия улыбнулась.

— И как все прошло?

— Как-то прошло. — Он сжал губы. — Не очень хорошо.

Он замолчал надолго, его взгляд был прикован к чему-то за окном кафе.

— Хотя, опять же, для него все всегда было недостаточно хорошо.

Казалось невозможным, чтобы кто-то, взглянув на научные достижения Адама, решил, что он делает недостаточно. Казалось, что он всегда стремится стать лучшим в том, что делает. Не потому ли он был так требователен к другим? Потому что его учили устанавливать высокую планку для себя самого?

— Ты все еще поддерживаешь с ним связь? С научным руководителем?

— Он на пенсии. Том принял руководство его лабораторией.

Это было совсем для него не характерно: такой размытый, тщательно сформулированный ответ. Оливия не могла сдержать любопытства.

— Он тебе нравился?

— Сложно сказать. — Он потер подбородок, глядя задумчиво и отстраненно. — Нет. Нет, он мне не нравился. И по-прежнему не нравится. Он был… — Адам сделал такую длинную паузу, что Оливия уже решила, что продолжения не будет. Но он продолжил, пристально глядя на послеполуденное солнце, исчезающее за дубами: — Жестким. Мой научный руководитель был жестким.

Она захихикала, и взгляд Адама метнулся к ней. Он прищурился в замешательстве.

— Извини. — Она все еще хихикала. — Просто смешно слушать, как ты жалуешься на своего прежнего руководителя. Потому что…

— Потому что?..

— Ты, судя по всему, точно такой же.

— Я не такой, — возразил он более резко, чем ожидала Оливия.

Она фыркнула.

— Адам, я почти уверена: если бы мы попросили кого-нибудь описать тебя одним словом, «жесткий» прозвучало бы хоть раз или хотя бы десять раз.

Она увидела, как он застыл, еще до того, как закончила говорить. Линия его плеч внезапно напряглась и окаменела, челюсть сжалась и слегка дернулась. Ее первым порывом было извиниться, но она не понимала, за что. В ее словах не было ничего нового: они уже обсуждали прямолинейный бескомпромиссный стиль его менторства, и он всегда воспринимал это спокойно. Даже соглашался. И все же его руки, лежащие на столе, сжались в кулаки, глаза стали темнее обычного.

— Я… Адам, я… — начала она, заикаясь, но он прервал ее раньше, чем она успела продолжить.

— У всех есть претензии к своим научным руководителям, — сказал он, и в его тоне была безапелляционность, он как будто предупреждал ее против того, чтобы она расспрашивала дальше: «Что случилось? Что ты имеешь в виду?»

Она сглотнула и кивнула.

— Доктор Аслан… — она помедлила. Костяшки его пальцев уже не были такими белыми, а напряжение в мышцах постепенно спадало. Возможно, все это ей почудилось. Да, наверняка почудилось. — Она замечательная. Но иногда мне кажется, что она не понимает, что мне нужно больше…

Руководства. Поддержки. Больше практических советов вместо слепого подбадривания.

— Я даже сама не уверена, что мне нужно. Думаю, это может быть частью проблемы… я не умею объяснять, чего хочу.

Адам кивнул и, казалось, подбирал слова, чтобы ответить.

— Наставничество — это тяжело. Никто тебя этому не учит. Нас готовят быть учеными, но как преподаватели мы также отвечаем за то, чтобы студенты учились вести качественные исследования. Я считаю, что у моих аспирантов есть определенные обязательства, и устанавливаю для них высокие стандарты. Они боятся меня, и это нормально. Ставки высоки, и если страх означает, что они серьезно относятся к учебе, то я не против.

Оливия склонила голову набок.

— Что ты имеешь в виду?

— Моя работа состоит в том, чтобы убедиться, что мои взрослые аспиранты не станут посредственными учеными. Это значит, что именно я должен требовать, чтобы они повторяли свои эксперименты или корректировали гипотезы. Это издержки профессии.

Оливия никогда не стремилась угождать людям, но отношение Адама к тому, как его воспринимают другие, было настолько пренебрежительным, что это даже завораживало.

— Тебе правда все равно? — с любопытством спросила она. — Что ты можешь не нравиться своим аспирантам как личность?

— Ага. Мне они тоже не нравятся.

Она подумала о Джесс и Алексе и о еще полудюжине аспирантов и постдоков Адама, которых она знала не так хорошо. И захихикала при мысли о том, что он считает их приставучими идиотами, а они его — деспотом.

— Откровенно говоря, мне вообще не нравятся люди.

— Точно.

Не спрашивай, Оливия. Не спрашивай.

— А я тебе нравлюсь?

Миллисекунда промедления, он сжал губы.

— Не-а. Ты всезнайка, которая не разбирается в напитках. — С легкой улыбкой на губах он провел пальцем по краю своего айпада. — Пришли мне свои слайды.

— Мои слайды?

— Для доклада. Я посмотрю.

Оливия пыталась не раскрыть от удивления рот.

— О… ты… ты не мой научрук. Ты не обязан это делать.

— Я знаю.

— Ты правда не обязан…

— Я так хочу, — сказал он низким и ровным голосом, глядя ей в глаза, и Оливии пришлось отвести взгляд, потому что в груди у нее что-то сжалось.

— Хорошо. — Наконец ей удалось ухватить распустившуюся нитку на рукаве. — Какова вероятность того, что твой отзыв заставит меня рыдать под душем?

— Это зависит от качества твоих слайдов.

Она улыбнулась.

— Не сдерживай себя.

— Поверь мне, не буду.

— Хорошо. Отлично. — Она вздохнула, но на самом деле ее успокоила мысль о том, что он посмотрит ее работу. — Ты придешь на мой доклад? — она услышала собственный вопрос и удивилась этой своей просьбе, кажется, так же сильно, как Адам.

— Я?.. А ты хочешь?

Нет. Нет, доклад будет ужасен и унизителен, возможно — катастрофичен, и ты увидишь меня в самом плохом, самом уязвимом состоянии. Наверное, будет лучше, если на все время моего доклада ты запрешься в уборной. Просто чтобы не зайти случайно и не увидеть, как я выставляю себя дурой.

И все же. Одна мысль о том, что он будет сидеть там, в аудитории, делала перспективу выступления менее пугающей. Он не был ее научным руководителем, и он мало что сможет сделать, если на нее обрушится шквал невозможных вопросов или проектор вдруг перестанет работать на половине доклада. Но возможно, ей от него нужно было другое.

И тут до нее дошло, что такого особенного было в Адаме. Независимо от его репутации или того, насколько неприятным было их знакомство, Оливия с самого начала чувствовала, что он на ее стороне. Снова и снова, самым неожиданным образом он давал ей понять, что не осуждает ее. Что она не так уж одинока.

Она медленно выдохнула. Это осознание должно было потрясти ее, однако произвело странно успокаивающий эффект.

— Да, — сказала она ему, думая, что, видимо, так будет правильно. Возможно, она никогда не получит от Адама то, чего хочет, но, по крайней мере, он присутствует в ее жизни сейчас. Этого должно было быть достаточно.

— Тогда приду.

Она наклонилась вперед.

— Задашь многословный наводящий вопрос, который заставит меня бессвязно бормотать и потерять уважение моих сверстников, навсегда подорвав мой авторитет в биологии?

— Возможно. — Он улыбался. — Ну что, мне купить тебе эту отвратительную… — Адам указал на стойку, — тыквенную жижу?

Она ухмыльнулась.

— О да. Ну, то есть если хочешь.

— Я бы предпочел купить тебе что-нибудь другое.

— Как жаль.

Оливия вскочила со стула и направилась к прилавку, дернув его за рукав и потянув за собой. Адам покорно поплелся за ней, бормоча что-то о черном кофе — Оливия предпочла это проигнорировать.

«Достаточно, — повторяла она себе. — Того, что есть сейчас, должно быть достаточно».

Глава 14

Гипотеза: эта конференция станет худшим, что когда-либо случится с моей профессиональной карьерой, общим благополучием и чувством здравого смысла.

В номере отеля было две кровати.

Две двуспальные кровати, если быть точной, и, глядя на них, Оливия чувствовала, как расслабляются плечи. Ей удалось удержаться от победного жеста. Накось выкусите, дурацкие ромкомы. Может, она и влюбилась по-идиотски в своего фейкового бойфренда, как будто вчера родилась, но, по крайней мере, не будет делить с ним постель в ближайшее время. Учитывая, какими ужасными были последние две недели, это было очень кстати.

Можно было догадаться, что Адам спал на кровати ближе ко входу — там на прикроватной тумбочке лежало несколько его вещей: книга на языке, похожем на немецкий, флешка и тот планшет, который Оливия несколько раз видела у него в руках, а из розетки свисал зарядник от айфона. В ногах кровати стоял черный и дорогой на вид чемодан. В отличие от чемодана Оливии, его, очевидно, не выудили из распродажной корзины в супермаркете.

— Тогда эта — моя, — пробормотала она, сев на ближайшую к окну кровать и несколько раз подпрыгнув, чтобы проверить жесткость матраса.

Это был хороший номер. Не чудовищно дорогой, хотя Оливия вдруг почувствовала благодарность за то, что Адам фыркнул и посмотрел на нее как на ненормальную, когда она предложила оплатить половину. По крайней мере, тут было достаточно просторно, так что им не придется сталкиваться всякий раз, проходя по комнате. Иначе это было бы похоже на исключительно садистскую версию игры «Семь минут в раю».

Впрочем, им не придется проводить много времени в обществе друг друга. Через пару часов ей предстояло сделать доклад… фу-у-у… затем она пойдет на факультетскую вечеринку с друзьями и не вернется в номер до тех пор, пока… ну, пока будет возможно.

Скорее всего, у Адама уже было запланировано множество встреч, и, возможно, они даже не увидятся. Когда он вернется вечером, Оливия будет спать, а завтра утром один из них притворится, будто спит, пока второй будет собираться. Все должно пройти хорошо. Безобидно. По крайней мере, хуже, чем сейчас, уже не станет.

Обычным нарядом Оливии для конференций служили черные джинсы и наименее потрепанный кардиган, но несколько дней назад Ань заметила, что для доклада это слишком повседневный аутфит. Провздыхав несколько часов, Оливия решила взять черное платье с запахом, которое она купила на распродаже перед собеседованием в аспирантуру, и черные туфли-лодочки, позаимствованные у сестры Ань. Тогда это казалось хорошей идеей, но как только она зашла в ванную, чтобы переодеться в платье, то поняла, что оно, видимо, село с последней стирки. Подол был по крайней мере на пару сантиметров выше колен. Оливия застонала и сделала селфи для Ань и Малькольма, которые ответили ей фразой «По-прежнему подходит для конференции» и эмодзи-огоньком соответственно. Расчесывая свои волнистые волосы и сражаясь с засохшей тушью — не стоило, видимо, покупать косметику в магазине «Все за доллар», — Оливия молилась, чтобы Ань оказалась права.

Она как раз вышла из ванной, репетируя про себя свою речь, когда дверь открылась и кто-то — Адам, конечно, это был Адам — вошел в комнату. Он держал в руках карточку от номера и набирал что-то на телефоне, но замер, как только поднял взгляд и заметил Оливию. Рот его открылся и…

Все. Он так и остался открытым.

— Привет. — Оливия заставила себя улыбнуться. Сердце у нее в груди делало что-то странное. Билось слишком быстро. Наверное, придется идти к врачу, как только она вернется домой. С кардиологией шутки плохи.

Адам резко закрыл рот и кашлянул.

— Ты… — Он сглотнул и переступил с ноги на ногу. — Тут.

— Ага. — Она кивнула, все еще улыбаясь. — Только приехала. Мой самолет приземлился вовремя, на удивление.

Адам казался несколько заторможенным. Может быть, джетлаг, или прошлой ночью гулял допоздна со своими знаменитыми учеными друзьями, или с загадочной женщиной, о которой говорил Холден. Некоторое время он молча пялился на Оливию, а потом произнес лишь:

— Ты выглядишь…

Она бросила взгляд на свое платье и туфли, думая про себя, не размазалась ли уже тушь. Она накрасилась больше трех минут назад, так что это было вполне вероятно.

— Профессионально?

— Это не то, что я… — Адам закрыл глаза и встряхнул головой, как будто собираясь с мыслями. — Но да. Профессионально. Как ты?

— Хорошо. Нормально. То есть мне хотелось бы умереть. Но, кроме этого, все в порядке.

Он тихо рассмеялся и подошел ближе.

— Все будет хорошо.

Оливия предполагала, что ему идут свитера, но лишь потому, что никогда не видела его в пиджаке. «Все это время у него было секретное оружие, — думала она, стараясь не пялиться слишком откровенно. — А теперь он пустил его в ход. Проклятье».

— Думаю, что да. — Она откинула волосы на спину и улыбнулась. — После того как умру.

— Все нормально. У тебя есть краткий пересказ. Ты его выучила. Слайды хорошие.

— Мне кажется, они были лучше до того, как ты заставил меня поменять фон.

— Он был кислотно-зеленым.

— Я знаю. Он доставлял мне радость.

— Мне он доставлял тошноту.

— Ну да. Все равно, еще раз спасибо за помощь.

И за то, что ответил на сто тридцать девять вопросов, которые я задала. Спасибо за то, что всякий раз отвечал на мои письма меньше чем за десять минут, даже когда на часах было пять тридцать утра; а еще ты сделал опечатку в слове «консенсус», что для тебя нехарактерно, так что я подозреваю, что ты писал ответ в полусне.

— И за то, что позволил вломиться к тебе.

— Без проблем.

Она потерла переносицу.

— Я так поняла, это твоя кровать, так что положила свои вещи тут, но если ты… — Она неловко обвела рукой комнату.

— Нет, я спал тут прошлой ночью.

— Ладно. — Она не собиралась считать, сколько сантиметров было между кроватями. Конечно, не собиралась. — Ну и как там конференция?

— Все по-старому. Я в основном был в Гарварде, провел несколько встреч вместе с Томом. Возвращался только на обед.

При упоминании еды живот у Оливии громко заурчал.

— Ты в порядке?

— Да. Кажется, я забыла сегодня поесть.

Он вскинул брови.

— Не думал, что ты на такое способна.

— Эй! — Она сердито посмотрела на него. — Постоянный уровень отчаяния, владевшего мною всю прошлую неделю, требует дикого количества калорий, если ты вдруг… Что ты делаешь?

Адам покопался в своем чемодане и протянул что-то Оливии.

— Что это?

— Калории. Подпитать твой уровень отчаяния.

— Ого.

Она взяла у него протеиновый батончик, стараясь не разреветься. Это была просто еда. Наверное, перекус, который он купил в самолет и так и не съел. С другой стороны, у него не было потребности в отчаянии. Он был доктор Адам Карлсен.

— Спасибо. Ты… — Упаковка батончика хрустнула, когда она переложила его из одной руки в другую. — Ты ведь придешь на мой доклад?

— Конечно. Когда он начинается?

— Сегодня в четыре, аудитория двести семьдесят восемь. Хорошая новость — мой доклад частично совпадает с пленарным заседанием, а это, я надеюсь, означает, что на него придут два с половиной человека…

Его спина заметно напряглась. Оливия замолчала.

— Если только ты не планировал пойти на пленарное заседание.

Адам облизнул губы.

— Я… — И в этот момент ее взгляд упал на бейдж у него на шее.

«Адам Карлсен, доктор, Стэнфордский университет, основной докладчик».

У нее отвалилась челюсть.

— О боже. — Она взглянула на него широко распахнутыми глазами, и… О боже. По крайней мере, у него хватило такта выглядеть смущенным.

— Почему ты не сказал мне, что ты основной докладчик?

Адам почесал подбородок, явно испытывая дискомфорт.

— Я не подумал об этом.

Честно говоря, это было на ее совести. Имя основного докладчика, скорее всего, было напечатано трехсотым шрифтом в программе и во всех раздаточных материалах, не говоря уже о приложении конференции и электронных письмах. Оливия, должно быть, слишком глубоко засунула голову в задницу, раз этого не заметила.

— Адам. — Она хотела было потереть глаза, но вовремя передумала. Проклятый макияж. — Не может быть, чтобы у меня были фейковые отношения с главным докладчиком Бостонской конференции.

— Ну, технически тут три основных докладчика, другие два — замужние женщины за пятьдесят из Европы и Японии, так что…

Оливия скрестила руки на груди и спокойно смотрела на Адама, пока он не замолчал. Она не смогла удержаться от смеха.

— Как ты мог не сказать об этом?

— Это не так уж важно. — Он пожал плечами. — Сомневаюсь, что меня пригласили в первую очередь.

— Точно. — Конечно. Как будто есть люди, которые откажутся прочитать основной доклад на Бостонской конференции. Оливия наклонила голову. — Я выглядела по-идиотски, когда жаловалась, что мне делать десятиминутный доклад перед горсткой людей?

— Вовсе нет. Твоя реакция объяснима. — Он задумался на секунду. — Правда, иногда ты выглядишь по-идиотски, в основном когда намазываешь бейглы кетчупом и сливочным сыром.

— Это отличное комбо.

В его взгляде читалась мука.

— Когда твой доклад? Может, я все-таки смогу прийти.

— Нет. Это как раз на половине твоего доклада. — Она махнула рукой, стараясь казаться беззаботной. — Все в порядке, правда. Мне все равно придется записывать себя на диктофон. — Она закатила глаза. — Для доктора Аслан. Она не смогла приехать на конференцию, но сказала, что хочет послушать мое первое выступление. Могу отправить и тебе, если тебе нравится заикание и чужой позор.

— Я был бы рад послушать.

Оливия вспыхнула и сменила тему:

— У тебя поэтому номер на все время конференции, хотя ты не останешься до конца? Потому что ты большая шишка?

— Вовсе нет.

— Можно я буду называть тебя теперь «большая шишка»?

Адам вздохнул, подошел к тумбочке, подобрал флешку и спрятал ее в карман.

— Очень смешно. Мне нужно отнести вниз свои слайды.

— Ладно. — Он мог уйти. Это было нормально. Совершенно нормально. — Тогда, может, увидимся после моего доклада?

— Конечно.

— И после твоего. Удачи. И поздравляю. Это такая большая честь.

Хотя Адам, похоже, так не думал. Он задержался у двери, положив руку на дверную ручку, и оглянулся на Оливию. Их взгляды встретились на несколько мгновений, а потом он сказал:

— Не нервничай, ладно?

Она сжала губы и кивнула.

— Я просто сделаю, как велит доктор Аслан.

— И как же это?

— Буду держать себя с уверенностью посредственного белого мужчины.

Он улыбнулся, и тут появились они. Захватывающие дух ямочки.

— Все будет хорошо, Оливия. — Его улыбка смягчилась. — А если нет, то, по крайней мере, это продлится недолго.

Только несколько минут спустя, сидя на своей кровати, глядя на небоскребы Бостона и жуя свой перекус, Оливия поняла, что протеиновый батончик, который ей дал Адам, покрыт шоколадом.

Она в третий раз проверила, правильная ли это аудитория: нет лучшего способа произвести впечатление, чем рассказывать о раке поджелудочной публике, которая ждет презентацию об аппарате Гольджи, — а потом почувствовала, как чьи-то пальцы сомкнулись на ее плече. Она обернулась, увидела, кто это, и тут же улыбнулась.

— Том!

На нем был угольно-черный костюм. Светлые волосы он зачесал назад, отчего выглядел старше, чем в Калифорнии, и одновременно более профессионально. Было приятно увидеть дружеское лицо в море незнакомцев, и от его присутствия ей уже не так сильно хотелось блевануть на собственные туфли.

— Привет, Оливия. — Он придержал для нее дверь. — Не сомневался, что встречу тебя здесь.

— Да?

— Я видел программу конференции. — Он странно посмотрел на нее. — Ты не заметила, что мы выступаем на одной секции?

Вот дерьмо.

— Э… Я… Я даже не прочитала, кто еще делает доклад.

Потому что была слишком занята паникой.

— Не страшно. В основном скучные типы. — Он подмигнул, и его рука скользнула ей на спину, направляя ее к кафедре. — Кроме нас с тобой, конечно же.

Ее доклад прошел неплохо.

Хотя и не идеально. Она дважды запнулась на словах «канальный родопсин», и по какому-то странному капризу проектора ее окрашивание больше походило на черную кляксу, чем на срез.

— На моем компьютере это выглядит иначе, — с натянутой улыбкой сказала Оливия аудитории. — Просто поверьте мне на слово.

Слушатели засмеялись, и она слегка расслабилась, радуясь, что выучила все, что собиралась сказать, наизусть. Вопреки ее страхам, народу было не слишком много, и несколько человек, вероятно, работавших над аналогичными проектами в других институтах, делали заметки и внимательно слушали каждое ее слово. Все это должно было сбивать с толку и вызывать тревогу, но примерно на полпути Оливия почувствовала: мысль, что кто-то еще так же увлечен научными проблемами, которым она посвятила два года своей жизни, вызывает странную эйфорию.

Малькольм во втором ряду изображал восхищение, а Джереми, Ань и несколько других аспирантов Стэнфорда с энтузиазмом кивали всякий раз, когда она смотрела в их сторону. Том то пристально рассматривал ее, то со скучающим выражением лица смотрел в телефон — его можно было понять, ведь он уже читал ее отчет. Заседание секции затягивалось, и модератор в итоге дал ей время для ответа лишь на один вопрос — он был простой. В конце два других участника секции, известные исследователи рака — Оливии пришлось сделать над собой усилие, чтобы не визжать от удовольствия в их присутствии, — пожали ей руку и задали несколько вопросов об исследовании. Это одновременно смутило ее и привело в восторг.

— Ты потрясающая, — сказала ей Ань, поднимаясь, чтобы обнять ее, когда все кончилось. — А еще выглядишь сексуально и профессионально. Пока ты говорила, мне было видение — твое будущее в академии.

Оливия обняла Ань.

— Что ты там видела?

— Ты выдающийся ученый, окружена студентами, которые ловят на лету каждое твое слово. А ты отвечаешь на длинные письма одним-единственным «нет», написанным с маленькой буквы.

— Класс. Я была счастлива?

— Конечно нет. — Ань фыркнула. — Это же академия.

— Девушки, вечеринка факультета начинается через полчаса. — Малькольм потянулся поцеловать Оливию в щеку и обнял ее за талию. На каблуках она была чуть выше его. Ей определенно хотелось с ним сфотографироваться.

— Необходимо отпраздновать бесплатной выпивкой тот единственный раз, когда Оливия без запинки произнесла «канальный родопсин».

— Заткнись.

Он сжал ее в крепких объятиях и прошептал на ухо:

— Ты отлично справилась, Оливка. — А затем громче: — Пойдем напьемся!

— Идите, ребята. Я заберу флешку и отнесу свои вещи обратно в номер.

Оливия направилась через опустевшую аудиторию к кафедре, чувствуя, что с ее плеч свалился огромный груз. Она расслабилась и почувствовала облегчение. В профессиональном плане дела начинали налаживаться: как оказалось, при хорошей подготовке она могла произнести несколько связных предложений в присутствии других ученых. Кроме того, теперь у нее были средства продолжать исследования в следующем году, а два громких имени в ее области только что похвалили ее работу. Она улыбнулась, размышляя о том, стоит ли написать Адаму, что он был прав и что ей удалось выжить. Наверное, стоило спросить, как прошел его доклад. Открылись ли у него слайды, не сделал ли он ошибок в словах «микрочипы» или «кариотипирование» и придет ли на вечеринку. Вероятно, он пойдет встречаться с друзьями, но, может быть, она сможет угостить его чем-нибудь в благодарность за его помощь. На этот раз она даже заплатит за него сама.

— Хороший доклад, — послышался чей-то голос.

Оливия повернулась и увидела Тома. Он стоял у нее за спиной, прислонившись к столу и скрестив руки на груди. Казалось, он уже какое-то время за ней наблюдает.

— Спасибо. У вас тоже.

Его доклад был сжатым повторением лекции в Стэнфорде, и Оливия, признаться, слушала не слишком внимательно.

— Где Адам? — спросил он.

— Надо думать, все еще на пленарном заседании.

— Точно. — Том закатил глаза. Видимо, не всерьез, хотя Оливии так не показалось. — Он все время так делает, да?

— Как делает?

— Всегда и во всем первый. — Он оттолкнулся от стола и подошел ближе. — Ну, он уже всех обскакал. Это не только к тебе относится.

Она нахмурилась в замешательстве и хотела спросить, что он имеет в виду, но он продолжил:

— Думаю, мы с тобой отлично поладим в следующем году.

Напоминание о том, что Том поверил в ее работу и взял в свою лабораторию, избавило ее от чувства дискомфорта.

— Обязательно. — Она улыбнулась. — Большое спасибо, что дали шанс моему проекту. Жду не дождусь, когда начну работу с вами.

— Не за что. — Он тоже улыбался. — Думаю, мы оба много почерпнем из нашего сотрудничества. Согласна?

Оливии казалось, что она почерпнет гораздо больше, чем Том, но она все равно кивнула.

— Надеюсь на это. Думаю, визуализация и биомаркеры крови прекрасно дополнят друг друга, и, лишь объединив их, мы сможем…

— И у меня есть то, что тебе нужно, не так ли? Исследовательские фонды. Лаборатория. Время и возможность должным образом руководить твоей работой.

— Да. Есть. Я…

Внезапно она поняла, что может различить серый ободок его роговицы. Неужели он подошел ближе? Он был высоким, но не намного выше нее. Обычно он не казался таким внушительным.

— Я так вам благодарна. Я уверена, что…

Она почувствовала его незнакомый запах в ноздрях и его дыхание, горячее и неприятное, в уголке рта, и… его пальцы сжали ее предплечье, и почему он… что он…

— Что… — Сердце билось у нее в горле, когда она высвободила руку и сделала несколько шагов назад. — Что вы делаете? — Она подняла ладонь к предплечью, и… оно болело от того, как сильно он сжал пальцы.

Боже… он что, действительно это сделал? Пытался ее поцеловать? Нет, должно быть, ей показалось. Она, наверное, сошла с ума, потому что Том никогда бы…

— Кажется, это прелюдия.

Она смотрела на него, оцепенев в ужасе, не в силах отреагировать, пока он не придвинулся ближе и снова не наклонился к ней. А потом все повторилось.

Она оттолкнула его. Так сильно, как только могла, она оттолкнула его, упершись обеими руками в грудь, и он отшатнулся с жестким, снисходительным смехом. Внезапно у Оливии перехватило дыхание, она не могла вздохнуть.

— Прелюдия… к чему? Вы с ума сошли?

— Да ладно.

Почему он улыбался? Почему на лице у него это маслянистое мерзкое выражение? Почему он смотрел на нее так, словно…

— Такая хорошенькая девушка уже должна знать, что почем. — Он осмотрел ее с головы до ног, и она с отвращением увидела похотливый блеск в его глазах. — Не надо лгать, не рассказывай, будто выбрала такое короткое платье не для меня. Красивые ножки, кстати. Могу понять, почему Адам тратит на тебя свое время.

— Что… Что вы…

— Оливия. — Том вздохнул и сунул руки в карманы. В такой расслабленной позе он должен был выглядеть безобидно. Но она не чувствовала себя в безопасности. — Ты ведь не думаешь, что я взял тебя в свою лабораторию, потому что ты хороший ученый?

Разинув рот, она отступила еще на шаг назад. Одним каблуком едва не зацепилась за ковер — пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть.

— Такая девушка, как ты. Которая так быстро сообразила, что знаменитые, успешные ученые, мать их, — это способ продвинуться. — Он все еще улыбался. Той же улыбкой, которая некогда казалась Оливии доброй. Которая придавала ей уверенности. — Ты ведь трахаешь Адама, так? Мы с тобой оба знаем, что ты трахнешь меня по тем же причинам.

Ее тошнило. Ее все-таки вырвет в этой аудитории, и это не будет иметь никакого отношения к докладу.

— Ты отвратителен.

— Да? — Он невозмутимо пожал плечами. — Значит, отвратительны мы оба. Ты использовала Адама, чтобы подобраться ко мне и к моей лаборатории. И попасть на эту конференцию.

— Я этого не делала. Я даже не знала Адама, когда подавала…

— Ой, ну конечно. Еще скажи, что из твоей жалкой статьи сделали доклад благодаря высокому качеству и особой важности твоей работы. — Он скорчил недоверчивую мину. — Кое-кто здесь очень высокого мнения о себе, учитывая, что ее исследования бесполезны и вторичны и что она едва способна связать два слова, не заикаясь, как идиотка.

Оливия застыла. Живот у нее сжимало и крутило, ноги как будто приклеились к земле.

— Это неправда, — прошептала она.

— Нет? Ты считаешь, неправда, что ученые в твоей области настолько хотят произвести впечатление на великого Адама Карлсена, что готовы целовать задницу любого, кого он сейчас трахает? Я, конечно, так и сделал, когда сказал его очень посредственной подружке, что она может пойти работать ко мне. Но может быть, ты и права, — продолжил он с насмешливым дружелюбием, — может быть, ты знаешь академию лучше, чем я.

— Я расскажу Адаму. Я…

— Да ради бога. — Том развел руками. — Вперед. Сделай одолжение. Дать тебе телефон?

— Нет.

Ноздри у нее раздувались. Ее захлестнула волна ледяного гнева. Она развернулась и направилась к выходу, борясь с тошнотой и желчью, поднимающейся к горлу. Она найдет Адама. Она найдет организаторов конференции и пожалуется на Тома. Она никогда больше не увидит его лица.

— Маленький вопрос. Как думаешь, кому Адам поверит, Оливия?

Она замерла как вкопанная, всего в полуметре от двери.

— Какой-то сучке, с которой он трахается недели две, или человеку, который многие годы был его близким другом? Который помог ему получить самый главный грант в его карьере? Который прикрывал его спину с тех пор, как он был еще моложе, чем ты? Который делает по-настоящему важную работу?

Оливия резко развернулась, ее трясло от ярости.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что могу. — Том снова пожал плечами. — Потому что, каким бы выгодным ни было мое сотрудничество с Адамом, иногда немного раздражает, что ему нужно быть лучшим во всем, и мне нравится мысль о том, чтобы хоть раз что-то у него отнять. Потому что ты очень хорошенькая, и я с нетерпением жду возможности проводить с тобой больше времени в следующем году. Кто бы мог предположить, что у Адама такой хороший вкус?

— Ты чокнутый. Если ты думаешь, что я стану работать в твоей лаборатории, ты…

— О, Оливия. Конечно, станешь. Потому что, видишь ли… хотя твоя работа не особо выдающаяся, она прекрасно дополняет текущие проекты моей лаборатории.

Она позволила себе едкий, горький смешок.

— Ты действительно настолько глуп и веришь, что я когда-нибудь стану сотрудничать с тобой после этого?

— М-м-м. Дело, скорее, в том, что у тебя нет выбора. Если ты хочешь закончить свой проект, моя лаборатория — твоя единственная возможность. А если ты не сделаешь этого, что ж. Ты прислала мне данные по всем своим протоколам, а это значит, что я смогу легко их воспроизвести. Но не волнуйся. Может быть, я упомяну тебя в разделе «благодарности».

Она почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

— Ты этого не сделаешь, — прошептала она. — Это нарушение правил.

— Послушай, Оливия. Мой дружеский совет: смирись. Удерживай интерес Адама как можно дольше, а потом приходи в мою лабораторию, чтобы наконец-то заняться достойной работой. Если ты осчастливишь меня, я позабочусь о том, чтобы ты смогла спасти мир от рака поджелудочной. На умильной слезливой истории о том, как твоя мама, или тетя, или дурацкая воспитательница из детского сада умерли от рака, далеко не уедешь.

Оливия повернулась и выбежала из аудитории.

Когда она услышала писк карточки от двери, то тут же вытерла лицо рукавом платья. Это не слишком помогло: она плакала верных двадцать минут, и даже целого рулона бумажных полотенец не хватило бы, чтобы это скрыть. Хотя на самом деле вины Оливии тут не было. Она была уверена, что Адам останется на церемонию открытия или, по крайней мере, на факультетскую вечеринку после своего доклада. Разве он не состоял в комитете по связям с общественностью? Ему полагалось находиться где-нибудь в другом месте. Общаться. Налаживать связи. Заседать.

Но вот он здесь. Оливия слышала, как он вошел, затем — как остановился у входа в спальню и…

Она не могла заставить себя встретиться с ним взглядом. Она была в полном раздрае, в чудовищно жалком состоянии. Но было необходимо, по крайней мере, попытаться отвлечь внимание Адама. Может быть, сказав что-нибудь. Что угодно.

— Привет. — Она попыталась улыбнуться, но продолжала смотреть вниз, на свои руки. — Как прошел доклад?

— Что случилось? — Голос у него был спокойный и низкий.

— Ты только что закончил? — Она смогла удержать улыбку на лице. Это хорошо.

Хорошо, это было хорошо.

— Как прошла дискуссия?..

— Что случилось?

— Ничего. Я…

Ей не удалось закончить предложение. И удержать улыбку, которая, если быть честной, с самого начала не особо походила на улыбку. Оливия услышала, как Адам подошел ближе, но не подняла на него взгляд. Только с закрытыми глазами она могла еще сдерживаться, хотя даже так не слишком хорошо справлялась с задачей.

Она вздрогнула, когда поняла, что он стоит перед ней на коленях. Прямо у ее кресла. Его лицо находилось на одном уровне с ее лицом, он внимательно смотрел на нее, обеспокоенно нахмурившись. Оливия попыталась спрятать лицо в ладонях, но его рука поднялась к ее подбородку и приподняла его, пока у нее не осталось другого выбора, кроме как встретиться с ним взглядом. Затем пальцы Адама скользнули выше, ладонь прижалась к ее щеке, и он снова спросил:

— Оливия. Что случилось?

— Ничего. — Голос у нее дрожал. Постоянно исчезал куда-то, растворялся в слезах.

— Оливия.

— Правда. Ничего.

Адам пристально смотрел на нее, дожидаясь ответа и не отнимая ладони.

— Кто-то купил последний пакет чипсов?

У нее вырвался смех, влажный и не вполне контролируемый.

— Да. Это был ты?

— Конечно. — Он провел пальцем по ее скуле, остановив катящуюся слезу. — Я скупил их все.

На этот раз улыбка удалась ей лучше.

— Надеюсь, у тебя хорошая медицинская страховка, потому что тебе грозит диабет второго типа.

— Оно того стоит.

— Ты монстр. — Она, должно быть, сама прижалась щекой к его руке, потому что его большой палец снова принялся поглаживать ее. Так нежно.

— Разве так разговаривают со своим фейковым парнем? — Он казался таким встревоженным. Его глаза, линия рта. И все же таким спокойным. — Что случилось, Оливия?

Она покачала головой.

— Я просто…

Она не могла рассказать. И не могла не рассказать. Но все-таки молчала.

«Как ты думаешь, кому Адам поверит, Оливия?»

Ей пришлось сделать глубокий вдох. Выбросить голос Тома из головы и успокоиться, прежде чем продолжить. Придумать что-то, что не потрясло бы этот гостиничный номер до основания.

— Мой доклад. Я думала, он прошел нормально. Друзья так и сказали. Но потом я услышала, как его обсуждают слушатели, и они говорили… — Адаму стоило бы убрать свою руку. У него уже, наверное, вся ладонь мокрая. И рукав пиджака.

— Что они говорили?

— Ничего. Что он вторичный. Скучный. Что я запиналась. Что они знают, что я твоя девушка, и это единственная причина, по которой мне дали выступить.

Она покачала головой. Ей нужно было это забыть. Выбросить из головы. Чтобы понять, что делать дальше.

— Кто? Кто это говорил?

Ох, Адам.

— Кто-то. Я не знаю.

— Ты видела их бейджи?

— Я… не обратила внимания.

— Они были на твоей секции?

Что-то пряталось в его тоне. Что-то грозное, намекающее на насилие и сломанные кости. Ладонь Адама все еще нежно касалась ее щеки, но он прищурился. Стиснул зубы, и Оливия почувствовала, как по спине у нее пробежала дрожь.

— Нет, — солгала она. — Это не важно. Все в порядке.

Его губы сжались в твердую линию, ноздри затрепетали, так что она добавила:

— В любом случае мне плевать на то, что обо мне думают люди.

— Ну да, — он фыркнул.

Этот Адам, тут, перед ней, был тем угрюмым, вспыльчивым Адамом, на которого жаловались его аспиранты. Оливии не следовало удивляться, увидев его в таком гневе, но раньше он никогда себя с ней так не вел.

— Нет, правда. Мне плевать, что обо мне думают…

— Я знаю. Но в этом-то и проблема, так ведь? — Он пристально смотрел на нее, и он был так близко. Она могла разглядеть, как желтый и зеленый смешивались в светло-карий в его глазах. — Не в том, что они думают. А в том, что ты думаешь. Ты думаешь, что они правы. Не так ли?

Рот у нее как будто набили ватой.

— Я…

— Оливия. Ты отличный ученый. И станешь еще лучше. — Его взгляд, такой честный и серьезный… Она готова была сломаться. — Что бы ни сказал этот придурок, это никак не характеризует тебя, зато характеризует его. — Его пальцы скользнули по ее коже, чтобы заправить за ухо прядь волос. — У тебя блестящая работа.

Она даже не вполне обдумала свой порыв. И даже если бы обдумала, не смогла бы остановиться. Она просто наклонилась вперед и спрятала лицо у него на шее, крепко обняв его. Ужасная идея, глупая и неуместная, и Адам, несомненно, оттолкнет ее в любую минуту, вот только…

Его ладонь скользнула к ее затылку, как будто для того, чтобы прижать ее к себе крепче, и Оливия долго сидела так, роняя теплые слезы ему на горло, чувствуя, какой он уверенный, какой теплый, какой надежный — сейчас, под ее пальцами и всегда в ее жизни.

«И надо тебе было взять и заставить меня влюбиться, — думала она, моргая ему в шею. — Вот ведь засранец».

Он не отпускал ее. Пока она не отстранилась и снова не вытерла щеки, чувствуя, что, может быть, на этот раз действительно сможет удержать себя в руках. Она шмыгнула носом, и он наклонился, чтобы взять коробку с салфетками со столика у телевизора.

— Я правда в порядке.

Он вздохнул.

— Ладно, может… может быть, я не в порядке прямо сейчас, но я приду в норму. — Она взяла салфетку, которую он вынул для нее из коробки, и высморкалась. — Мне просто нужно немного времени.

Он внимательно посмотрел на нее и кивнул, его взгляд вновь стал непроницаемым.

— Спасибо. За твои слова. За то что позволил залить слезами весь твой номер.

Он улыбнулся.

— Всегда пожалуйста.

— И твой пиджак. Ты… Ты пойдешь на вечеринку? — спросила она, страшась момента, когда ей придется вылезти из этого кресла. Из этой комнаты.

«Давай честно, — прошептал внутри этот разумный, всезнающий голос, — сильнее всего ты боишься, что он уйдет».

— А ты пойдешь?

Она пожала плечами.

— Я обещала. Но мне не хочется сейчас ни с кем разговаривать.

Она снова вытерла щеки, но поток слез чудесным образом прекратился. Адаму Карлсену, ответственному за девяносто процентов слез на факультете, удалось кого-то утешить. Кто бы мог подумать?

— Хотя мне кажется, что бесплатная выпивка была бы кстати, — добавила Оливия.

Мгновение он задумчиво смотрел на нее, прикусив щеку. Затем кивнул, принял, казалось, какое-то решение и встал, протянув ей руку.

— Идем.

— Ой. — Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть на него. — Я думаю, я подожду немного, пока не…

— Мы не пойдем на вечеринку.

Мы?

— Что?

— Идем, — повторил он, и на этот раз Оливия взяла его руку и уже не отпускала. Она не смогла бы ее отпустить, потому что его пальцы крепко сжимали ее ладонь. Адам взглядом указал на ее туфли, пока она не поняла намек и не влезла в них, опираясь на его руку, чтобы удержать равновесие.

— Куда мы идем?

— За бесплатным алкоголем. Ну, для тебя бесплатным, — поправился он.

Оливия едва не задохнулась, когда поняла, о чем он.

— Нет. Я… Адам, нет. Ты должен пойти на вечеринку. И на церемонию открытия. Ты главный докладчик!

— И я уже сделал свой доклад. — Адам схватил с кровати ее красное пальто и потащил ее к выходу. — Ты можешь идти в этих туфлях?

— Я… да, но…

— Моя карта со мной, твоя не нужна.

— Адам. — Она схватила его за запястье, и он тут же повернулся к ней. — Адам, ты не можешь пропустить эти мероприятия. Люди скажут, что ты…

Он улыбнулся одной половиной рта.

— Что я хочу провести время со своей девушкой?

Мозг Оливии замер. Вот так просто. А затем заработал снова, и…

Мир уже был чуть-чуть другим.

Когда он снова потянул ее за руку, она улыбнулась и последовала за ним.

Глава 15

Гипотеза: нет момента в жизни, который не сделает лучше еда, доставленная по конвейерной ленте.

Их видели все.

Совсем незнакомые Оливии люди, и известные авторы научных блогов, и преподаватели с факультета, у которых она училась в предыдущие годы. Все они улыбались Адаму, называли его по имени или «доктор Карлсен», говорили ему «отличный доклад» или «еще увидимся». Некоторые полностью игнорировали Оливию, некоторые с любопытством ее разглядывали… ее и Адама и их соединенные руки.

Адам в основном кивал в ответ, поболтать он остановился лишь с Холденом.

— Пропускаете скукоту, ребята? — спросил он с понимающей улыбкой.

— Ага.

— Тогда я обязательно выпью твою часть алкоголя. И извинюсь за тебя.

— Не стоит.

— Просто скажу, что у тебя срочные семейные дела. — Холден подмигнул. — Или, возможно, срочные дела будущей семьи, как звучит?

Закатив глаза, Адам потянул Оливию к выходу. Ей пришлось ускориться, чтобы не отстать: не то чтобы он шел особенно быстро, просто у него были такие длинные ноги, что его шаг равнялся примерно трем ее шагам.

— Эм, я тут, вообще-то, на каблуках.

Адам обернулся к ней, опустил взгляд к ее ногам, а потом поспешно поднял глаза.

— Я знаю. Сегодня в вертикальном измерении ты менее ущербна, чем обычно.

Она прищурилась.

— Эй. У меня рост сто семьдесят три сантиметра. Это довольно много.

— Хм. — Его лицо оставалось непроницаемым.

— Что у тебя за вид?

— Что у меня за вид?

— Вот это твое лицо.

— Просто обычное мое лицо?

— Нет, у тебя выражение лица, говорящее: «Ты не высокая».

Он улыбнулся совсем чуть-чуть.

— На этих каблуках можно ходить? Или нам лучше вернуться?

— Все нормально, но можно идти помедленней?

Адам притворно вздохнул, но все же сбавил шаг. Он отпустил ее ладонь и положил руку на талию, чтобы слегка подтолкнуть свою спутницу вправо. Ей пришлось скрыть легкую дрожь.

— Итак. — Оливия сунула руки в карманы куртки, пытаясь игнорировать покалывание в кончиках пальцев. — Тот бесплатный алкоголь, о котором ты говорил. Еда к нему прилагается?

— Я накормлю тебя ужином. — Губы Адама изогнулись чуть сильнее. — Хотя ты обходишься недешево.

Она склонилась и слегка толкнула его руку плечом. Было сложно не заметить, что бицепс у него словно каменный.

— Это правда. Я определенно намерена заесть и запить свои страдания.

Адам еще никогда не улыбался так широко.

— Куда хочешь пойти, хитрюга?

— Давай подумаем… Ты что любишь? Помимо воды из-под крана и вареного шпината?

Он бросил на нее хитрый косой взгляд.

— Как насчет бургеров?

— Хм-м-м. — Оливия пожала плечами. — Ну можно. Если нет выбора.

— Что не так с бургерами?

— Не знаю. У них вкус как у подошвы.

— Что?

— Может, мексиканский ресторан? Ты любишь мексиканскую еду?

— Бургеры вовсе не…

— Или итальянскую? Я бы с удовольствием съела пиццу. И может, у них в меню найдется для тебя блюдо из сельдерея.

— Мы идем есть бургеры.

Оливия рассмеялась.

— А как насчет китайской кухни?

— Ел на обед.

— Ну, в Китае люди едят китайские блюда много раз в день, так что не позволяй себе отказываться от… О.

Адам сделал еще два шага, прежде чем понял, что Оливия встала как вкопанная. Он крутанулся на месте, чтобы взглянуть на нее.

— Что?

— Туда. — Она указала на красно-белую вывеску через дорогу.

Адам проследил взглядом за ее жестом и некоторое время просто смотрел, моргая. А затем сказал:

— Нет.

— Туда, — повторила Оливия, чувствуя, как ее губы растягиваются в широкой улыбке.

— Оливия. — Меж его бровей залегла глубокая вертикальная складка. — Нет. Есть рестораны гораздо лучше, куда мы можем…

— Но я хочу в этот.

— Почему? Там…

Подойдя к Адаму, она схватила его за рукав пиджака.

— Пожалуйста. Пожалуйста!

Ее спутник ущипнул себя за переносицу, вздохнул и поджал губы. Но всего пять секунд спустя положил ладонь меж ее лопаток, чтобы повести ее через дорогу.

Проблема, объяснял Адам приглушенным тоном, пока они ждали место за столиком, была не в суши-баре, а в акции «съешьте все, что сможете, за двадцать долларов».

— Это всегда плохой знак, — сказал он, но его голос звучал скорее смиренно, чем воинственно, и, когда официантка пригласила их к столу, он покорно последовал за ней. Не в силах сдержать широкую улыбку, Оливия восхищенно смотрела, как движутся тарелки на ленте конвейера, протянувшейся сквозь ресторанчик. Когда она, вспомнив об Адаме, снова взглянула на него, то увидела, что тот смотрит на нее со смесью раздражения и снисходительности.

— Знаешь, — сказал он ей, глядя на салат из морской капусты, проплывающий мимо его плеча, — мы могли бы пойти в настоящий японский ресторан. Я буду рад заплатить за все суши, которые ты захочешь съесть.

— А они будут проезжать мимо моего столика?

Адам покачал головой.

— Беру свои слова обратно: ты обходишься мне пугающе дешево.

Оливия проигнорировала его слова и, подняв стеклянную дверку, взяла себе роллы и шоколадный пончик. Адам пробормотал себе под нос что-то вроде «очень аутентично» и, когда официантка остановилась рядом, заказал им обоим пива.

— Как ты думаешь, что это? — Оливия окунула ролл в соевый соус. — Тунец или лосось?

— Вероятно, паучье мясо.

Она закинула кусочек в рот.

— Очень вкусно.

— Ага, конечно, — скептически отозвался Адам.

По правде говоря, очень вкусно не было. Но было вполне нормально. И все, что сейчас происходило, было так здорово. Как раз это ей и требовалось, чтобы отвлечься от мыслей обо… всем. Обо всем, кроме здесь и сейчас. Рядом с Адамом.

— Ага. — Она пододвинула к нему оставшийся ролл, молча подначивая его попробовать.

С многострадальным выражением лица Адам разломил палочки, подхватил ролл, потом долго его жевал.

— На вкус как подошва.

— Вовсе нет. Вот. — Оливия взяла с ленты миску бобов эдамаме. — Можешь попробовать это. По сути, это брокколи.

Адам поднес один ко рту, сумев притвориться, что ему не противно.

— Кстати, нам не обязательно разговаривать, — заметил он.

Оливия склонила голову набок.

— Там, в отеле, ты сказала, что не хочешь разговаривать с кем бы то ни было. Так что разговаривать не обязательно, если тебе хочется просто есть эту… пищу в тишине. — Он бросил явно недоверчивый взгляд на собранные ею тарелки.

«Ты не просто кто бы то ни было», — это казалось опасным ответом, так что Оливия улыбнулась.

— Уверена, молчать ты хорошо умеешь.

— Это вызов?

Она покачала головой.

— Я хочу поговорить. Но можно мы не будем разговаривать о конференции? И о науке тоже? И о том факте, что мир полон засранцев?

И что некоторые из них — твои близкие друзья и соавторы.

Рука Адама, лежащая на столе, сжалась в кулак, он стиснул зубы и кивнул.

— Отлично. Можем поболтать о том, какое это славное место…

— Ужасное.

— Или о вкусе суши…

— Подошва.

— Или о том, какой из «Форсажей» лучший.

— Пятый, хотя у меня такое чувство, что ты скажешь…

— «Токийский дрифт».

— Точно.

Он вздохнул, и они обменялись легкими улыбками. А затем — затем улыбки поблекли, а они просто смотрели друг на друга, и что-то густое и сладкое окрасило воздух между ними, что-то магнетическое и невыносимо прекрасное. Оливии пришлось усилием отвести глаза, потому что — нет. Нет.

Она отвернулась, и ее взгляд упал на пару за столиком справа. Эти молодые люди были словно зеркальное отражение Адама и Оливии: так же сидели друг напротив друга, обменивались теплыми взглядами и робкими улыбками.

— Как считаешь, у них фейковое свидание? — спросила Оливия, откидываясь на спинку дивана.

Адам проследил за ее взглядом.

— Мне казалось, фейковые свидания — это больше про кофейни и солнцезащитный крем?

— Не. Только лучшие из них.

Он тихо рассмеялся.

— Что ж. — Он сосредоточенно смотрел на стол и на свои палочки, стараясь держать их параллельно друг другу. — Всем рекомендую.

Оливия опустила подбородок, пряча улыбку, а потом подалась вперед, чтобы стащить один эдамаме.

В лифте она сняла туфли, держась за его бицепс, причем ее попытки выглядеть при этом грациозно потерпели сокрушительный провал. Адам внимательно смотрел на нее, а потом покачал головой:

— Ты вроде говорила, что в них удобно?

Что звучало в его голосе — любопытство? Удивление? Нежность?

— Это было сто лет назад. — Оливия подцепила туфли кончиками пальцев. Когда она выпрямилась, Адам снова оказался невозможно высоким. — А теперь я вполне готова отрубить себе ноги.

Лифт звякнул, и двери открылись.

— Это нецелесообразно.

— О, ты понятия не имеешь… Эй, что ты?..

Казалось, ее сердце пропустило десяток ударов, когда Адам подхватил ее на руки. Оливия слабо вскрикнула. Он нес ее на руках в номер просто потому, что она натерла мизинец. Выбора у нее особенно не было, поэтому она обвила руками его шею и прижалась к нему, пытаясь обезопасить себя на случай, если он вдруг решит ее отпустить. Руки, поддерживающие ее спину и колени, были теплыми и сильными.

От него потрясающе пахло. И как же приятно было ощущать его прикосновение.

— Знаешь, номер всего в двадцати метрах от нас…

— Понятия не имею, что это значит.

— Адам.

— Мы, американцы, мыслим футами, госпожа Канада.

— Я слишком тяжелая.

— Это точно. — Однако же, вставляя ключ-карту, он перехватил Оливию с необыкновенной легкостью. — Тебе следует исключить из рациона тыквенные напитки.

Она слегка дернула его за волосы и улыбнулась ему в плечо.

— Никогда.

Их бейджи по-прежнему лежали на столике у телевизора, точно там, где их оставили; у Адама на кровати валялась полуоткрытая программа докладов, а также сумки с логотипом конференции и куча бесполезных листовок. Все это сразу привлекло внимание Оливии, и ей словно бы всадили тысячу мелких осколков в свежую рану. Ей вспомнилось каждое слово, сказанное Томом, вся его ложь и вся его правда, его насмешливые оскорбления и…

Адам словно бы все сразу понял. Как только он опустил Оливию на пол, он сгреб все относящееся к конференции и сбросил на кресло, повернутое к окнам, туда, где она не могла это видеть. И тогда Оливия… чуть не обняла его. Этого делать не следовало: она уже дважды обнимала сегодня Адама — но как же ей хотелось. Вместо этого она решительно выбросила из головы все эти мелкие осколки, упала навзничь на кровать и уставилась в потолок.

Она боялась, что будет неловко находиться с ним в таком тесном пространстве целую ночь. И некоторая неловкость была, по крайней мере, когда она приехала этим утром, но теперь она чувствовала себя спокойно и уютно. Как будто ее мир, вечно такой сумбурный, беспорядочный и полный забот, теперь замедлился. Стал чуть проще.

Покрывало зашуршало у нее под головой, когда она повернулась посмотреть на Адама. У него тоже был расслабленный вид. Он повесил пиджак на спинку стула, затем снял часы и положил их на стол. Непринужденная домашняя обстановка… Мысль о том, что их вечер закончится в одном и том же месте, в одно и то же время, успокаивала, словно медленное поглаживание по позвоночнику.

— Спасибо. Что купил мне еды.

Адам взглянул на нее, сморщив нос.

— Не уверен, была ли там хоть какая-то еда.

Оливия улыбнулась и перекатилась на бок.

— Ты пойдешь еще куда-нибудь?

— Куда-нибудь?

— Ну, там, встретиться с другими важными учеными? Съесть еще три кило эдамаме?

— Думаю, мне хватит социализации и эдамаме еще лет на десять. — Он снял ботинки и аккуратно поставил их у постели, положив сверху носки.

— Значит, ты остаешься?

Адам помедлил и взглянул на нее.

— Если только ты не хочешь остаться одна.

Нет, я не хочу. Она приподнялась на локте.

— Давай посмотрим какой-нибудь фильм.

Адам моргнул.

— Конечно. — Кажется, он удивился, но был не против. — Но если вкусы в кинематографе у тебя хотя бы отчасти такие же, как в еде, вероятно, это…

Он не ожидал прилетевшей в него подушки. Подушка отскочила от его лица и упала на пол, отчего Оливия захихикала и спрыгнула с постели.

— Не против, если я сначала приму душ?

— Зануда.

Она принялась копаться в своем чемодане.

— Можешь выбрать фильм! Мне все равно какой, лишь бы там не убивали лошадей, потому что это… Блин.

— Что?

— Я забыла пижаму. — Она поискала телефон в карманах куртки. Его там не было, и она поняла, что не брала его с собой в ресторан. — Ты не видел мой… О, вот он.

Батарея почти сдохла, вероятно, потому, что после доклада Оливия забыла выключить запись. Она давно не проверяла сообщения и теперь обнаружила несколько непрочитанных, в основном от Ань и Малькольма. Друзья спрашивали, где она и планирует ли еще прийти на вечеринку, чуть позже велели ей тащить туда свою задницу как можно скорее, потому что «выпивка льется рекой», а потом, наконец, просто сообщали, что все они едут в центр города, в бар. К этому моменту Ань, должно быть, уже здорово набралась, потому что в последнем ее сообщении значилось: «Зони, ели хочешь при соединиться, Оливв».

— Я забыла пижаму и хотела узнать, нельзя ли что-нибудь позаимствовать у друзей, но, кажется, их не будет на месте еще несколько часов. Хотя, может, Джесс не поехала с ними, дай я напишу и узнаю…

— Вот. — Адам положил на ее кровать нечто черное и аккуратно сложенное. — Можешь надеть, если хочешь.

Она скептически осмотрела предложенную вещь.

— Что это?

— Футболка. Я спал в ней вчера, но, вероятно, это лучше, чем твое платье. Для сна, я имею в виду, — добавил он, слегка покраснев.

— О!

Оливия взяла футболку и тут же заметила три вещи: она была такой огромной, что достала бы ей до середины бедра, а может, и ниже; она пахла божественно, кожей Адама и кондиционером для белья, Оливии хотелось зарыться в футболку лицом и вдыхать этот запах неделями; а на груди шла надпись большими белыми буквами…

— «Биониндзя»?

Адам потер затылок.

— Я ее не покупал.

— Ты ее… украл?

— Это был подарок.

— Что ж. — Она улыбнулась. — Чертовски хороший подарок. Доктор ниндзя.

Он бесстрастно посмотрел на нее.

— Расскажешь кому-нибудь, я буду все отрицать.

Оливия хихикнула.

— Ты уверен, что можешь дать ее мне? А что наденешь ты?

— Ничего.

Она, должно быть, слишком сильно разинула рот, потому что он удивленно посмотрел на нее и покачал головой.

— Шучу. У меня футболка под рубашкой.

Она кивнула и поспешила в ванную, очень стараясь не встречаться с ним взглядом.

В одиночестве, под горячими струями, было гораздо труднее думать только о несвежих суши и усмешке Адама и забыть, почему она сегодня три часа навязывала ему свое общество. Том повел себя с ней отвратительно, и ей необходимо сообщить об этом в отдел кадров. Необходимо рассказать обо всем Адаму. Необходимо сделать что-то. Но каждый раз, когда Оливия пыталась обдумать это рационально, у нее в голове раздавался его голос: «посредственность», «красивые ножки», «бесполезно», «вторично», «умильная слезливая история» — так громко, что она боялась, как бы ее череп не раскололся на куски.

Так что Оливия постаралась принять душ как можно быстрее, отвлекая себя чтением этикеток на шампуне Адама и его геле для душа (там было что-то гипоаллергенное с правильным pH-балансом, что заставило ее закатить глаза), и вытерлась настолько быстро, насколько позволяли человеческие возможности. Она сняла контактные линзы и стащила немного зубной пасты. Ее взгляд упал на его зубную щетку, угольно-черную вплоть до щетины, и Оливия не могла сдержать смешок.

Когда она вышла из ванной, Адам сидел на краю постели, одетый в клетчатые пижамные штаны и белую футболку. В одной руке он держал пульт от телевизора, в другой — телефон и хмуро переводил взгляд с одного экрана на другой.

— Похоже на тебя.

— Похоже что? — спросил он рассеянно.

— Черная зубная щетка.

Его губы слегка изогнулись.

— Ты будешь в шоке, но на «Нетфликсе» нет категории фильмов, «где не умирают лошади».

— Правда безобразие? Такая категория очень нужна. — Оливия скомкала свое слишком короткое платье и запихнула его в сумку, представляя себе, будто запихивает его Тому в горло. — Если бы я была американкой, я бы обязательно баллотировалась в конгресс с таким предложением.

— Стоит ли нам заключить фейковый брак, чтобы ты получила гражданство?

Ее сердце запнулось.

— О да. Думаю, нам пора вывести наши фейковые отношения на новый фейковый уровень.

— Итак, — Адам постучал по телефону, — я просто гуглю «мертвая лошадь» плюс все хорошо звучащие названия фильмов.

— Я обычно так и делаю. — Она подошла к Адаму. — Что у тебя есть?

— Это о лингвистке, которую попросили расшифровать инопланетный… — Он поднял глаза и осекся.

Его рот открылся, потом закрылся, взгляд скользнул по ее бедрам, ступням, гольфам с единорогами и быстро вернулся к ее лицу. Нет, не к лицу, а к какой-то точке над ее плечом. Он откашлялся, прежде чем продолжить:

— Рад, что… подошло.

И снова уперся взглядом в телефон. Его пальцы на пульте сжались крепче. Оливия не сразу поняла, что он имеет в виду футболку.

— О да. — Она улыбнулась. — Точно мой размер, правда?

Футболка была такой длинной, что скрывала почти столько же, сколько ее платье, но была мягкой и удобной, как разношенный башмак.

— Может, я ее тебе не верну.

— Забирай.

Она перекатилась с пятки на носок, размышляя, будет ли нормально сесть теперь с ним рядом. Так, безусловно, будет удобнее, поскольку кино им нужно выбирать вдвоем.

— Можно я и вправду буду спать в ней эту неделю?

— Конечно. Я все равно уеду завтра.

— Ой.

Оливия, конечно же, была в курсе. Она узнала об этом пару недель назад, когда Адам ей рассказал о своих планах, она была в курсе утром, когда садилась на самолет в Сан-Франциско, и она помнила об этом всего несколько часов назад, когда утешала себя именно этим фактом: даже если делить номер с Адамом будет крайне тягостно и неловко, по крайней мере это продлится недолго. Вот только теперь она не чувствовала себя ни тягостно, ни неловко. Тягостной была мысль о разлуке с ним на несколько дней. О том, что она будет без него в этом номере.

— Насколько большой у тебя чемодан?

— Хм?

— Можно я поеду с тобой?

Адам посмотрел на нее снизу вверх, все еще улыбаясь, но, должно быть, за игривостью и попыткой сострить в ее лице читалось что-то еще. Что-то уязвимое и умоляющее, что она не могла должным образом скрыть.

— Оливия. — Он бросил и телефон, и пульт на кровать. — Не позволяй им.

Она склонила голову. Вообще-то, она вовсе не собиралась снова плакать. Какой в этом смысл? И она не была такой — не была этим хрупким, беззащитным созданием, сомневающимся в своих поступках на каждом шагу. По крайней мере, раньше она была другой. Боже, как же она ненавидела Тома Бентона.

— Не позволяй что?

— Не позволяй им испортить для тебя конференцию. И науку. Не позволяй ставить под сомнение свои достижения.

Оливия опустила взгляд и, зарывшись пальцами ног в ковер, принялась пристально разглядывать желтую полоску на своих гольфах. А потом снова посмотрела на Адама.

— Знаешь, что во всем этом по-настоящему печально?

Тот покачал головой, и Оливия продолжила:

— Во время доклада… Я получала удовольствие от процесса. До этого я была в панике. Меня почти тошнило. Но пока я рассказывала этой огромной толпе о своей работе, своих гипотезах и идеях, объясняла свой ход мыслей, пробы и ошибки, важность этого исследования, я… Я почувствовала уверенность в себе. Я ощутила, что у меня все получается. Все казалось правильным и увлекательным. Как и положено науке, когда ты о ней рассказываешь. — Она обхватила себя руками. — Как будто, возможно, я могла бы стать в будущем ученым. Настоящим ученым. И возможно, что-то изменить в мире.

Адам кивнул, как будто точно знал, о чем речь.

— Жаль, что меня там не было.

Она могла ручаться: он говорит искренно. Он хотел бы быть с ней рядом. Но даже Адам — неукротимый, решительный, на все способный Адам — не мог быть в двух местах одновременно, и факт оставался фактом: он не слышал ее доклада.

«Я понятия не имею, потянете вы или нет, но не это должно вас волновать. Важно, достаточно ли веские у вас причины для того, чтобы стремиться в академические круги», — вот что он сказал ей три года назад в туалете. Вот что она в течение многих лет твердила себе всякий раз, когда натыкалась на стену. Но что, если все это время он ошибался? Что, если действительно не всякий мог потянуть учебу в аспирантуре? И что, если это и имело наибольшее значение?

— А если это правда? Если я и вправду посредственность?

Он долго не отвечал. Просто пристально смотрел на нее, и в его лице читался намек на досаду, губы задумчиво сжались. А потом заговорил тихим и ровным голосом:

— На втором году аспирантуры мой научный руководитель сказал мне, что я неудачник, который никогда ничего не добьется.

— Что? — Такого поворота она никак не ожидала. — Почему?

— Из-за неправильного конструирования праймера. Но то был не первый раз и не последний. И иногда он отчитывал меня по куда более неожиданным поводам. Порой он публично унижал своих аспирантов без всякой на то причины. Но тот случай запомнился мне надолго, потому что я помню, как в тот момент подумал… — Он сглотнул, и горло его сжалось. — Я был уверен, что он прав. Что я никогда ничего не добьюсь.

— Но ты…

Публикуешь статьи в Lancet. Имеешь постоянный контракт с университетом и гранты на миллионы долларов. Стал ведущим докладчиком на крупной конференции. Оливия даже не понимала, с чего начать, так что остановилась на самом очевидном:

— Ты получил премию Макартура.

— Получил. — Он выдохнул смешок. — А пятью годами ранее, на втором году аспирантуры, я целую неделю составлял заявку для поступления на юридический, потому что был уверен, что никогда не стану ученым.

— Погоди… то есть то, что сказал Холден, правда? — Она не могла в это поверить. — Почему юридический?

Он пожал плечами.

— Мои родители одобрили бы. А мне было все равно, кем быть, если я не мог стать ученым.

— И что тогда тебя остановило?

Адам вздохнул.

— Холден. И Том.

— Том, — повторила она. Ее живот скрутило, он налился свинцом.

— Если бы не они, я бы бросил аспирантуру. Наш научрук славился своим садизмом. Как и я, полагаю. — Его губы скривились в горькой усмешке. — Я знал о его репутации до поступления. Но дело в том, что еще он был блестящим ученым. Лучшим из лучших. И я подумал… подумал, что смогу вытерпеть от него все и это того стоит. Я думал, все проблемы решат выдержка, дисциплина и упорный труд. — В голосе Адама слышалось напряжение, как будто ему было непривычно говорить на эту тему.

Оливия постаралась спросить как можно мягче:

— Но получилось по-другому?

Он покачал головой.

— В некотором роде наоборот.

— Не было дисциплины и упорной работы?

— Работали мы очень усердно. Но дисциплина… Дисциплина предполагает наличие прозрачных правил. Существуют образцовые модели поведения, а отклонения от этих моделей корректируют, используя эффективные инструменты. По крайней мере, я так считал. И по-прежнему считаю. Ты сказала, что я жесток со своими аспирантами, и, возможно, ты права…

— Адам, я…

— …однако я пытаюсь ставить перед ними цели и помогать в их достижении. Если я понимаю, что аспиранты не делают того, о чем мы условились, я указываю на это и говорю, что нужно исправить. Я не нянчусь с ними, не скрываю критику за похвалой, я не верю в эту чушь про принципы положительного фидбека. И если из-за этого я вызываю у аспирантов ужас или неприязнь, то так тому и быть. — Он глубоко вздохнул. — Но я никогда не перехожу на личности. Я всегда говорю только о работе. Иногда работа сделана хорошо, иногда — нет, и, если что, ее можно переделать. Улучшить. Я не хочу, чтобы аспиранты связывали свою самооценку с результатами своей деятельности.

Адам на мгновение умолк, и при этом выглядел… он словно находился очень далеко. Как будто он об этом много думал, как будто хотел этого для своих учеников.

— Звучит ужас как напыщенно, но наука — это правда серьезное дело, и я верю, что таков мой долг как ученого.

— Я…

Внезапно в номере стало холодно. «Это я ему сказала, — подумала Оливия, чувствуя, как сводит живот. — Я постоянно повторяла ему, что он страшный и отталкивающий, что все аспиранты его ненавидят».

— А твой научный руководитель, он верил? — спросила она.

— Я никогда не понимал до конца, что он думает. Сейчас, годы спустя, я точно знаю, что он злоупотреблял своей властью. Под его руководством произошло много ужасного: ученые не получали должного признания за свои идеи, их не включали в соавторы статей, над которыми они работали. Людей публично унижали за мелкие ошибки, естественные даже для опытных исследователей, не говоря уже о стажерах. Ожидания были заоблачными, но никогда четко не формулировались. Случайным образом, безосновательно устанавливались нереальные сроки, и исполнителей наказывали за срывы дедлайнов. Аспирантам постоянно поручали одинаковые задачи, а затем стравливали друг с другом, заставляя соревноваться для потехи научного руководителя. Однажды он включил нас с Холденом в один исследовательский проект и сообщил: первый, кто добьется результатов, достойных публикации, получит финансирование на следующий год.

Оливия попыталась представить, какие бы у нее возникли чувства, если бы доктор Аслан открыто поощряла конкурентную борьбу между ней и ее коллегами. Но представить это было невозможно: Адам и Холден всю жизнь были близкими друзьями, так что ситуация была несопоставимой. Все равно как если бы Оливии сказали, что в следующем семестре она получит стипендию, только если превзойдет Ань.

— И что вы сделали?

Он провел рукой по волосам, и на лоб ему упала прядь.

— Мы скооперировались. Мы решили, что наши навыки дополняют друг друга: специалист по фармакологии при содействии компьютерного биолога сможет добиться большего, и наоборот. И мы оказались правы. Мы провели действительно хорошее исследование. Это было утомительно, но в то же время радостно — не спать много часов, разбираясь, как скорректировать наши протоколы. Знать, что мы открыли нечто новое. — Тут Адам сжал губы и выдвинул подбородок. — И в конце семестра, когда мы представили наши результаты научруку, он сказал, что мы оба останемся без финансирования, поскольку наше сотрудничество противоречило его указаниям. Следующую весну нам пришлось преподавать по шесть пар «Введения в биологию» в неделю, в дополнение к работе в лаборатории. Мы с Холденом жили вместе. Клянусь, однажды я слышал, как он бормотал во сне: «Митохондрии — источник энергии клетки».

— Но… ведь ваш руководитель получил от вас то, что хотел.

Адам покачал головой.

— Он хотел продемонстрировать свою власть. И в итоге так и сделал: он наказал нас за то, что мы не плясали под его дудку, и опубликовал наши результаты, не упомянув нас в статье.

— Я… — Ее рука сжалась в кулак, стиснув футболку. — Адам, прости, что я вообще сравнивала тебя с ним. Я не хотела…

— Ничего страшного. — Он улыбнулся ей, чуть натянуто, но дружелюбно.

Но нет, на самом деле это было довольно страшно. Да, Адам мог высказываться с обидной резкостью. Он бывал упрям, бесцеремонен и несговорчив. Он не отличался любезностью, но никогда не лукавил и не делал подлостей. Совсем наоборот: он всегда был честен до педантизма и требовал от других такой же дисциплинированности, какой явно требовал от себя. И хотя его подопечные часто жаловались на неделикатные комментарии и долгие часы работы в лаборатории, все они признавали, что доктор Карлсен был им замечательным наставником и при этом предоставлял достаточно свободы. Большинство его аспирантов защищались с несколькими публикациями и получали прекрасные должности в научных учреждениях.

— Ты же не знала.

— И все же я… — Оливия закусила губу, чувствуя себя виноватой и побежденной. Она страшно злилась на научрука Адама и на Тома Бентона: эти мужчины относились к науке как к личному игровому полю. И злилась на себя — за то, что не знала, что с этим делать.

— Почему никто на него не пожаловался?

Адам на мгновение прикрыл глаза.

— Потому что его выдвигали на Нобелевскую премию. Дважды. Потому что у него были могущественные друзья в высоких кругах, и мы считали, что нам никто не поверит. Он мог создавать и рушить карьеры. А мы чувствовали, что нет реально работающей системы, которая могла бы нас защитить.

Он уже не смотрел на нее, и было что-то горькое в очертании его подбородка. Мысль о том, что Адам Карлсен когда-то чувствовал себя беспомощным, казалась сюром. И все же его взгляд говорил совсем о другом.

— Мы были запуганы и, вероятно, где-то в глубине души убеждены, что сами на это подписались и заслуживаем такого обращения. Что мы неудачники, которые никогда ничего не добьются.

Сердце у Оливии сжималось от жалости к нему. От жалости к себе.

— Мне очень, очень жаль.

Адам снова покачал головой, и его лицо немного прояснилось.

— Когда научрук сказал мне, что я неудачник, я подумал, что он прав. Поэтому я был готов отказаться от единственной важной для меня вещи. А у Тома и Холдена, конечно, были свои проблемы с нашим руководителем. Как и у всех остальных. Но они помогли мне. Мой научрук всегда ухитрялся узнать, если у меня в проектах что-то шло не так, но Том часто выступал посредником между нами. Он часто принимал на себя удар. Том был любимцем нашего руководителя и много сделал для того, чтобы лаборатория не походила на зону боевых действий.

Оттого, что Адам говорил о Томе как о герое, у Оливии к горлу подкатывала тошнота, но она молчала. Это ее не касалось.

— А Холден… Холден выкрал мои заявки в юридический и сделал из них самолетики. На мои проблемы он смотрел с некоторого расстояния, поэтому и мне помог взглянуть на ситуацию объективно. И так же, с расстояния, я вижу то, что случилось сегодня с тобой. — Теперь его взгляд был прикован к ней. В нем сиял непонятный свет. — Ты не посредственность, Оливия. Тебя пригласили сделать доклад не потому, что ты якобы моя девушка. Подобное просто невозможно, так как тезисы на конференцию проходят слепое рецензирование. Я-то знаю, потому что участвовал в нем в прошлом году. Твоя работа чрезвычайно важна и выполнена тщательно и с блеском. — Он глубоко вздохнул. Его плечи поднялись и опустились в такт ударам ее сердца. — Хотел бы я, чтобы ты видела себя моими глазами.

Может, дело было в словах или в интонациях. А может, в том, как он только что рассказал ей о своих переживаниях, или в том, как чуть раньше он взял ее за руку, избавив от страданий. Ее рыцарь в черных доспехах. А может, дело было совсем в другом, может, этому суждено было случиться. В любом случае это не имело значения. Внезапно все это стало не важно — все эти «почему», «как», «после».

Оливию волновали только ее желания в настоящий момент, и этого казалось достаточно, чтобы все стало хорошо.

Все происходило так медленно: как она шагнула вперед, чтобы встать меж его коленями, как подняла руку к его лицу, как положила ладонь на его щеку. Достаточно медленно, чтобы он мог остановить ее, отстраниться, что-то сказать — и он этого не сделал. Он просто смотрел на нее снизу вверх своими ясными, светло-карими глазами, и сердце Оливии подпрыгнуло и сразу же успокоилось, когда он склонил голову и прижался к ее ладони.

Ее не удивила мягкость его кожи под вечерней щетиной, необыкновенное тепло его щеки. И когда она наклонилась — впервые оказавшись выше него, — очертания его губ под ее губами стали словно старая песня, знакомая и легкая. В конце концов, это не был первый их поцелуй. Хотя теперь он был иным. Спокойный, осторожный и драгоценный. Рука Адама легла на ее талию, он запрокинул подбородок и потянулся к ней, нетерпеливый и настойчивый, будто он об этом уже думал, будто и он тоже давно этого хотел. Это был не первый их поцелуй, но этот поцелуй впервые стал их общим, и Оливия наслаждалась им долгие мгновения. Ощущениями, запахом, близостью. Легкая заминка в дыхании Адама, прерывистые паузы, то, как их губы притирались друг к другу, прежде чем нашли верный угол и способ взаимодействия.

«Видишь? — хотелось ей сказать победно. Она не знала точно, кому именно. — Видишь? Это изначально должно было быть так». Оливия улыбнулась ему в губы. И Адам…

Адам уже отстранился и качал головой, как будто отказ все время готов был сорваться с его губ, даже когда он отвечал на ее поцелуй. Его пальцы крепко сомкнулись у нее на запястье, и он отвел ее руку от своего лица.

— Это плохая идея.

Ее улыбка поблекла. Он был прав. Он был совершенно прав. И одновременно он глубоко ошибался.

— Почему?

— Оливия. — Он снова покачал головой. Затем его рука поднялась от ее талии к его губам, как будто желая тронуть поцелуй, который они только что разделили, убедиться, что он был на самом деле. — Это… нет.

Он действительно был прав. Но она повторила:

— Почему?

Адам надавил пальцами на сомкнутые веки. Левая его рука все еще лежала у нее на запястье, и Оливия отстраненно думала, осознает ли он это. Понимает ли, что его большой палец поглаживает взад-вперед ее венку.

— Мы тут не для этого.

Она чувствовала, как раздуваются ее ноздри.

— Это не значит, что…

— Ты не мыслишь ясно. — Он сглотнул. — Ты расстроена, пьяна, и…

— Я выпила два пива. Много часов назад.

— Ты аспирантка, в данный момент ты зависишь от меня в плане ночевки, и даже если бы это было не так, моя власть над тобой может легко превратить все это в принуждение, что…

— Я… — Оливия засмеялась. — Я не чувствую принуждения, я…

— Ты любишь другого!

Она едва не отшатнулась. С какой горячностью он выплюнул эти слова. Они должны были оттолкнуть ее, прогнать прочь, раз и навсегда вбить ей в голову, насколько это нелепо, насколько губительна ее идея. Но этого не произошло. К настоящему моменту угрюмый, вспыльчивый козел Адам так хорошо совместился с ее Адамом — тем, который покупал ей печенье, проверял ее слайды и позволил ей поплакаться ему в шею. Возможно, было время, когда она не могла вполне примирить этих двоих, но теперь она так ясно видела эти его многочисленные лица. Она не хотела оставлять позади ни одного из них.

— Оливия. — Он тяжело вздохнул, закрывая глаза. Мысль о том, что он может думать о женщине, которую упоминал Холден, мелькнула у нее в голове и ускользнула прочь, слишком болезненная, чтобы на ней задерживаться.

Нужно было просто сказать ему. Ей следовало быть с ним честной, признать, что ей безразличен Джереми, что нет никакого «другого». И никогда не было. Но она была в ужасе, парализована страхом, и после всего произошедшего ее сердце могло разбиться слишком легко. Таким хрупким оно стало. Адам мог расколоть его на тысячу кусков и даже не понял бы этого.

— Оливия, это ты чувствуешь сейчас. Через месяц, неделю, завтра, я не хочу, чтобы ты сожалела…

— А как насчет того, что хочу я? — Она склонилась вперед, позволив словам на долгие секунды погрузиться в тишину. — Как насчет того, что я этого хочу? Хотя, может, тебе все равно. — Она расправила плечи и быстро заморгала оттого, что защипало в глазах. — Потому что ты этого не хочешь, да? Я просто не привлекаю тебя, и ты не хочешь, чтобы мы…

Она едва не упала от того, как он дернул ее за запястье, притянув ее руку к себе, прижав ладонь вплотную к своему паху, чтобы показать ей, что… Ой.

Ой. Да.

Желваки играли у него под скулами, когда он держал ее взгляд.

— Ты понятия не имеешь, чего я хочу.

От всего этого у нее перехватило дыхание. Низкий, гортанный голос, толстый выступ под ее пальцами, яростная, почти голодная искра в его взгляде. Он практически сразу оттолкнул ее руку, но было уже слишком поздно.

Не то чтобы Оливия не… Их поцелуи были вполне телесными, но сейчас как будто что-то включилось. Долгое время она считала Адама красивым и привлекательным. Она прикасалась к нему, сидела у него на коленях, рассматривала смутную возможность близости с ним. Она думала о нем, о сексе, о нем и сексе, но это всегда было абстрактно. Туманно и неопределенно. Словно линейный черно-белый рисунок. Просто набросок, который внезапно раскрасился изнутри.

Теперь было ясно: по влажному томлению, разлившемуся меж ее бедер, по его глазам с расширенными зрачками — как это будет между ними. Пьяняще, потно и скользко. Вызывающе. Они будут делать что-то друг с другом, требовать друг от друга чего-то. Они станут невероятно близки. И Оливия… теперь, когда она поняла, она действительно, действительно этого хотела.

Она шагнула ближе, еще ближе.

— Ну тогда… — Ее голос был тих, но она знала, что он ее слышит.

Он крепко зажмурился.

— Я не для того предложил тебе ночевать со мной.

— Я знаю. — Оливия отбросила прядь волос с его лба. — И я не для того согласилась.

Рот его был приоткрыт, и он пристально смотрел вниз, на ее руку, ту, которая едва не обхватила его эрегированный член минуту назад.

— Ты сказала, никакого секса.

Она это говорила. Она вспомнила, как размышляла над своими правилами, перечисляла их у него в кабинете, вспомнила, как была уверена, что ей никогда, никогда не будет интересно видеть Адама Карлсена дольше десяти минут в неделю.

— Я также сказала, что это все распространяется лишь на территорию кампуса. А еще мы только что ужинали в ресторане. Так что…

Адам, может, и понимал, какое решение лучше, но хотел он совершенно иного. Она почти видела обломки его самоконтроля, чувствовала, как он рушится.

— У меня нет. — Он бесконечно медленно выпрямился. Линия его плеч, подбородка: он был так напряжен, все еще избегал ее взгляда. — У меня ничего нет.

Оливия почувствовала некоторую неловкость оттого, что так долго не могла понять смысл сказанного.

— Ой, это не важно. Я на противозачаточных. И ничем не болею. — Она прикусила губу. — Но мы могли бы заняться и чем-нибудь другим.

Адам дважды сглотнул и кивнул. Дышал он неровно. И Оливия сомневалась, что он еще в состоянии отказаться. Что он вообще этого хочет. Хотя он усердно пытался.

— Что, если после ты возненавидишь меня за это? Что, если мы вернемся, и ты передумаешь…

— Не передумаю. Я… — Она шагнула, боже, еще ближе. Она не будет думать о «потом». Она не могла и не хотела об этом думать. — Я никогда еще ни в чем не была так уверена. Кроме разве что клеточной теории. — Она улыбнулась, надеясь, что он улыбнется в ответ.

Линия его губ осталась прямой и серьезной, но это едва ли имело значение: в следующее мгновение Оливия почувствовала его прикосновение на изгибе бедра, под огромной хлопковой футболкой.

Глава 16

Гипотеза: несмотря на всеобщее мнение, секс всегда будет не более чем средне-приятной активностью, и ничто… Ох.

Ох.

С него как будто сняли слой.

Одним плавным движением Адам стянул с себя футболку, швырнул ее в угол и вместе с ней словно отбросил что-то еще. Оливия не знала, как это назвать, но была уверена: всего несколько секунд назад он касался ее будто бы неохотно, почти против воли, а теперь все было… иначе.

Теперь он был главным. Он обхватил своими большими руками ее талию, скользнул кончиками пальцев под резинку ее зеленых трусов в горошек и поцеловал ее.

«Он целуется, — подумала Оливия, — словно голодный». Как будто очень давно ждал этого момента. Сдерживался. Как будто такой сценарий приходил ему в голову и раньше, но он постарался об этом не думать, спрятал эту мысль в дальнем темном уголке души, где она превратилась в нечто страшное и необузданное. Оливия думала, что знает, как это будет: в конце концов, они целовались раньше. Вот только теперь она поняла, что всегда целовала его первой.

Может быть, у нее просто разыгралось воображение. В конце концов, что она знала о поцелуях? И все же что-то заурчало и сжалось у нее в животе, когда его язык лизнул ее, когда он прикусил нежное место на ее шее, когда он издал гортанный звук, когда его пальцы обхватили ее задницу через трусы. Его рука под футболкой поднялась к ее грудной клетке. Оливия сделала резкий вдох и улыбнулась ему в губы.

— Ты делал так раньше.

Адам непонимающе моргнул, глядя на нее огромными темными зрачками.

— Что?

— В ночь, когда я поцеловала тебя в коридоре. Ты тогда сделал так же.

— Сделал что?

— Прикоснулся ко мне. Тут. — Ее рука скользнула к ребрам, чтобы накрыть через ткань его руку.

Он взглянул на нее снизу вверх сквозь темные ресницы и начал приподнимать уголок футболки, вверх по бедрам и выше талии, пока не остановился прямо под грудью. Он склонился к ней, прижался губами там, где начинался живот. Оливия резко охнула. И снова охнула, когда он медленно прикусил ее, а потом обвел языком вокруг той же точки.

— Тут? — спросил Адам.

У нее начинала кружиться голова. Возможно, из-за его близости, или из-за жары в комнате. Или оттого, что она, почти голая, стояла перед ним в трусах и носках.

— Оливия. — Его губы сдвинулись выше, меньше чем на миллиметр, зубы царапали кожу и кости. — Тут?

Она не думала, что может так быстро возбудиться. И что вообще может возбудиться. С другой стороны, в последние несколько лет она практически не думала о сексе.

— Не отвлекайся, милая. — Он посасывал нижнюю часть ее груди. Ей приходилось держаться за его плечи, потому что у нее подгибались колени. — Тут?

— Я… — Ей потребовалось какое-то время, чтобы сосредоточиться, но она кивнула. — Может быть. Да, там. Это был хороший поцелуй.

Ее прикрытые веки трепетали, и она даже не сопротивлялась, когда он полностью стянул с нее футболку. В конце концов, это была его футболка. И то, как он рассматривал ее тело, вовсе ее не смущало.

— Ты помнишь его?

Теперь отвлекся Адам. Он так уставился на ее грудь, будто она была чем-то выдающимся, его губы приоткрылись, а дыхание стало быстрым и поверхностным.

— Помню что? — переспросил он.

— Наш первый поцелуй.

Он не ответил. Вместо этого он посмотрел на нее сверху вниз затуманенным взглядом и сказал:

— Я хочу держать тебя в этом номере неделю. Год.

Его рука поднялась и обхватила ее грудь, не вполне нежно. Еще чуть-чуть — и было бы чересчур сильно, и Оливия почувствовала, как все внутри нее сжимается.

Адам положил ладонь ей на лопатки, заставив ее нагнуться ему навстречу, а затем прижался губами к ее груди: зубы, язык и чудесное, восхитительное всасывание. Оливия заскулила, уткнувшись в тыльную сторону ладони, потому что не знала, не думала, что окажется такой чувствительной, но ее соски были воспалены, напряжены и едва не болели, и, если он ничего не сделает, она…

— Так бы и съел тебя.

Его ладонь прижалась к ее позвоночнику, и Оливия пригнулась еще немного. Своего рода подношение.

— Наверное, это оскорбление, учитывая, что ты ешь только пшеничные проростки и брокколи… Ох.

Он обхватил губами всю ее грудь целиком. Из его горла вырвался глубокий стон, и стало ясно, что он мог бы проглотить ее без остатка. Оливии тоже стоило его потрогать: она все это затеяла, а значит, должна была удостовериться, что секс с ней не станет для него тяжкой повинностью. Может, нужно положить руку туда, куда он притянул ее раньше, и погладить? Адам мог бы проинструктировать ее, сказать, как ему больше нравится. Пусть это их первый и последний секс и они никогда больше не будут про это вспоминать, но Оливия ничего не могла с собой поделать: она просто хотела, чтобы он получил удовольствие. Хотела ему нравиться.

— Так нормально?

Должно быть, она слишком надолго погрузилась в свои мысли, потому что теперь он смотрел на нее снизу вверх, нахмурившись, а его большой палец поглаживал ее бедро.

— Ты напряжена. — Голос его звучал натянуто. Он почти рассеянно держал свой член, поглаживая и сжимая его время от времени, когда его взгляд падал на затвердевшие кончики ее сосков, когда она дрожала, когда переступала с ноги на ногу, чтобы потереть бедро о бедро. — Мы не обязаны…

— Я хочу. Я сказала, что хочу.

У него дернулся кадык.

— Не важно, что ты сказала. Ты всегда можешь передумать.

— Я не передумаю.

По тому, как он смотрел на нее, Оливия была уверена, что он снова будет возражать. Но он просто прижался лбом к ее груди. Его теплое дыхание ласкало кожу, которой он только что касался языком, кончиками пальцев он дотронулся до резинки ее трусов, погрузился под тонкий хлопок.

— Кажется, я передумал, — пробормотал он.

Она оцепенела.

— Я знаю, что ничего не делаю, но, если ты скажешь, что тебе нравится, я могу…

— Мой любимый цвет все-таки зеленый.

Оливия резко выдохнула, когда его большой палец надавил ей между ног, коснувшись ткани, уже темной и влажной. У нее в легких совсем не осталось воздуха. Она со смущением думала, что теперь он точно поймет, как сильно она этого хочет… Она испытала неловкое, жгучее наслаждение, когда его палец, большой и округлый, заскользил по ее щели.

Он определенно понял это. Потому что вновь посмотрел на нее затуманенным взглядом и учащенно задышал.

— Черт, — тихо сказал он. — Оливия.

— Ты хочешь… — Во рту у нее стало сухо, как в пустыне. — Хочешь, чтобы я сняла их?

— Нет. — Он покачал головой. — Пока нет.

— Но если мы…

Он зацепил резинку пальцами и отодвинул ткань в сторону. Оливия казалась себе блестящей и набухшей, чересчур возбужденной, а ведь они практически ничего еще не делали. Она была слишком нетерпеливой. Ей стало стыдно.

— Прости. — Ее окатывало двумя волнами жара: одна туго скручивалась внизу ее живота, другая поднималась к щекам. Оливия едва могла различить два этих ощущения. — Я…

— Идеальная.

На самом деле, он сказал это не ей. Скорее себе, удивляясь тому, как легко кончик его пальца погрузился между складками, раздвигая их и скользя вперед и назад. Оливия не запрокинула голову и не закрыла глаза, потому что наслаждение струилось, растягиваясь, пронзало ее, и она не могла, не могла…

— Ты такая красивая. — Слова прозвучали приглушенно, сорвавшись невольно у него с языка. Как будто он не собирался произносить их. — Можно?

Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что он имел в виду свой средний палец, то, как он кружил и постукивал по ее плоти. Слегка надавливая на вход. Уже такой мокрый.

Оливия застонала.

— Да. Все что угодно. — Дыхание у нее перехватывало.

Адам в знак благодарности лизнул ее сосок и толкнулся внутрь. Или, по крайней мере, попытался. Оливия зашипела, и Адам тоже, с приглушенным хриплым «черт».

У него были большие пальцы, должно быть, дело заключалось в этом. Первый сустав был уже слишком глубоко, вызывал щемящую боль и ощущение мокрой некомфортной наполненности. Она поерзала на пятках, пытаясь приспособиться и освободить место, затем поерзала еще немного, и наконец ему пришлось другой рукой схватить ее за бедро, чтобы удержать на месте. Оливия держалась за его плечи, его кожа под ее ладонями была скользкой от пота и обжигающе горячей.

— Тсс.

Его большой палец погладил ее, и она всхлипнула.

— Все в порядке. Расслабься.

Невозможно. Хотя, если быть честной, ощущения от того, как его палец изгибается внутри нее, уже становились приятнее. Было уже не так больно, и, может быть, она даже стала еще более влажной, и, если бы он коснулся ее там… Ее голова откинулась назад. Она стиснула его плечи ногтями.

— Тут? Хорошая точка?

Оливия хотела ответить «нет», что это уже чересчур, но, прежде чем она смогла открыть рот, он сделал это снова, пока она уже не могла сдерживаться, исходя стонами и всхлипами и влажными, непристойными звуками. Но тут он попытался проникнуть немного глубже, и тогда Оливия не удержалась и вздрогнула.

— Что? — Это был обычный его голос, но в миллион раз более хриплый. — Больно?

— Нет… Ох.

Адам поднял взгляд. Его бледное лицо с ярким румянцем резко выделялось на фоне темных волос.

— Почему ты так нервничаешь, Оливия? Ты ведь делала это раньше, да?

— Я… да.

Она не знала, почему решила сообщить подробности. Любой идиот сразу бы понял, что это ужасная идея, но теперь, когда они стояли так близко, для лжи не осталось места. Поэтому она призналась:

— Пару раз. В колледже.

Адам застыл. Стал совершенно неподвижен. Его мышцы напряглись, сильно сжавшись под ее ладонями, а затем просто остались тугими и неподвижными. Он смотрел на нее.

— Оливия.

— Но это не имеет значения, — поспешно добавила она, потому что он уже качал головой, отстраняясь от нее. Это и в самом деле не имело значения. Не для Оливии, и потому это не должно было заботить Адама. — Я разберусь… я за пару часов разобралась с гигаомным контактом, секс не может быть сильно сложней. И готова поспорить, ты этим занимаешься постоянно, так что можешь научить меня, как…

— Ты проспоришь.

В комнате было прохладно. Внутри нее уже не было его пальца, а на бедре не лежала его ладонь.

— Что?

— Ты проиграешь свое пари. — Он вздохнул, проведя рукой по лицу. Другая рука, та, что была у нее внутри, двинулась вниз, чтобы поправить член. Теперь он казался огромным, и, прикоснувшись к нему, Адам поморщился.

— Оливия, я не могу.

— Конечно, можешь.

Он покачал головой.

— Извини.

— Что? Нет. Нет, я…

— Ты практически девств…

— Нет!

— Оливия.

— Нет.

— Но почти, поэтому…

— Нет, это так не работает. Девственность — это не непрерывная переменная, а категориальная. Двоичная. Условная. Дихотомическая. Возможно, порядковая. Я имею в виду хи-квадрат корреляции, может — корреляцию Спирмена. Логистическую регрессию. Логит-модель и эту дурацкую сигмоидную функцию.

Прошло уже несколько недель, а у нее все еще перехватывало дыхание от его улыбки одним уголком рта. Какой она всегда была неожиданной, какие ямочки появлялись у него на щеках. Оливия охнула, когда его большая ладонь накрыла ее щеку и притянула ее голову для медленного, теплого, смеющегося поцелуя.

— Ты такая всезнайка, — сказал он ей в губы.

— Может, и нет.

Она тоже улыбалась и целовала его в ответ. Обнимая его, обвивая его шею руками, чувствуя дрожь удовольствия, когда он притянул ее ближе к себе.

— Оливия, — сказал он, чуть отстранившись, — если по какой-либо причине секс для тебя… некомфортен, или ты не хочешь секса без отношений, то…

— Нет. Нет, ничего подобного. Я… — Она глубоко вздохнула, раздумывая, как это объяснить. — Дело не в том, что я против секса. У меня просто почти никогда не возникает такого желания. У меня что-то странное творится с мозгом и с телом, и… я не знаю, что со мной не так, но я, похоже, не способна испытывать влечение, как другие люди. Как нормальные люди. Я пыталась просто… просто сделать это, покончить с этим, и парень, с которым я это сделала, был милый, но правда заключается в том, что я просто не чувствую никакого… — Она закрыла глаза. Это было сложно признать. — Я не чувствую сексуального влечения, если только человек не начинает мне действительно нравиться и я не проникаюсь к нему доверием, а этого почему-то никогда не происходит. Или почти никогда. Этого не было уже давно, но сейчас… ты мне действительно нравишься, и я доверяю тебе, и впервые за миллион лет я хочу…

Она не могла продолжать, потому что он снова целовал ее, на этот раз так сильно и крепко, будто хотел проглотить.

— Я хочу сделать это, — сказала она, как только смогла. — С тобой. Я правда хочу.

— Я тоже, Оливия. — Он вздохнул. — Ты не представляешь, насколько.

— Тогда, пожалуйста. Пожалуйста, не говори «нет». — Она закусила свою губу, потом — его. А потом прикусила его подбородок. — Пожалуйста!

Он сделал глубокий вдох и кивнул. Она улыбнулась и поцеловала изгиб его шеи, и его ладонь накрыла ее талию.

— Но, — сказал он, — нам стоит сделать это несколько иначе.

Ей потребовалось чрезвычайно много времени, чтобы понять его намерения. Не то чтобы она была недалекой или настолько наивной, просто…

А может, все-таки была. Но она и в самом деле много лет не думала о сексе, и даже с Адамом она не мыслила такими категориями. Он над ней, раздвигает ее ноги широко в стороны, его ладони лежат на внутренней стороне ее бедер, затем он опускается на колени. Скользит глубоко вниз.

— Что ты…

Он раздвинул ее языком, словно она была куском масла, а он хотел разрезать ее, как горячий нож. Он двигался медленно, но уверенно и не остановился, когда бедра Оливии напряглись под его ладонями и когда она попыталась вырваться. Он просто зарычал, густо и низко, затем провел носом по коже там, где ноги переходили в живот, глубоко вздохнул, а затем лизнул ее еще раз.

— Адам, остановись, — взмолилась она, и на мгновение он просто уткнулся в нее лицом, как будто вовсе не собирался останавливаться. Затем поднял голову с затуманенным взглядом, как будто осознав, что должен слушать ее.

— М-м-м? — Его губы вибрировали на ее губах.

— Может быть, может быть, тебе стоит остановиться?

Он замер, его рука сжалась на ее бедре.

— Ты передумала?

— Нет. Но стоит заняться чем-нибудь другим.

Он нахмурился.

— Тебе не нравится?

— Нет. Да. Ну, я никогда. — Складка между его бровями стала глубже. — Но я втянула тебя в это, так что давай делать то, что нравится тебе.

На этот раз его язык прижался к ее клитору ровно настолько, чтобы заставить ее сжаться и резко выдохнуть. Кончик языка скользил вокруг — такое легкое движение, и все же оно заставило ее вскинуть руку к губам, впиться зубами в ладонь.

— Адам! — Она не узнала свой голос. — Ты слышал, что я сказала?

— Ты сказала делать то, что мне нравится. — Его дыхание обжигало ее. — Я и делаю.

— Ты же не можешь хотеть…

Он сжал ее ногу.

— Всегда только этого и хотел.

Кажется, такое не входило в стандартный протокол секса на одну ночь. Все это было слишком интимно. Но сложно было спорить, когда он смотрел, как зачарованный, на ее лицо, ноги, все тело.

Его большая рука прижималась к ее животу, удерживая ее, медленно поднимаясь все выше и выше к груди и так и не добираясь до цели. Лежа вот так, Оливия немного смущалась того, какой впалый у нее живот, как торчат ее ребра.

Адаму, казалось, все нравится.

— Может, тебе лучше…

Укус.

— Нет.

— Я даже не сказала…

Он вскинул взгляд.

— Я хочу заниматься только этим и ничем другим.

— Но…

Он с громким, влажным звуком всосал одну ее губу, и она ахнула. А потом его язык оказался внутри нее, и она застонала, наполовину — от удивления, наполовину — от ощущения… О, да.

Да.

— Боже, — сказал кто-то. Не Оливия, так что, должно быть, Адам. — Боже.

Это было невероятно. Сверхъестественно. Его язык скользил внутрь и наружу, кружил, его нос прижимался к ее коже, каждый раз, когда по ее телу проходила судорога, он издавал тихие грудные звуки, и Оливия была близка к тому, чтобы…

Она не знала, сможет ли кончить. Ведь в этой комнате находился другой человек, и он ее касался.

— Мне потребуется время, — сказала она извиняющимся тоном. Она ненавидела себя за то, как тонко прозвучал ее голос.

— Слава богу, — его язык прошелся по ней целиком длинным широким движением. — Пожалуйста.

Она никогда не слышала, чтобы Адам с таким энтузиазмом относился к чему бы то ни было, даже к написанию заявок на гранты или к вычислительной биологии. Это вознесло ее на несколько уровней выше, и все стало еще хуже, когда она заметила его руку. Не ту, которой он отодвигал половинку ее задницы, а другую.

Оливия увидела, что он не достал член из штанов, и это было несправедливо, раз она лежала перед ним, настолько раскрывшись. Но то, как двигалась его рука, как медленно она скользила вверх и вниз, — это было просто невыносимо. Она выгнулась еще сильнее, ее позвоночник образовал идеальную дугу, а затылок коснулся подушки.

— Оливия. — Он отклонился на несколько сантиметров и поцеловал внутреннюю сторону ее дрожащего бедра. Глубоко втянул воздух носом, как будто хотел удержать ее запах. — Тебе пока нельзя кончать.

Его губы коснулись ее складок, когда его язык снова погрузился внутрь, и она зажмурилась. В ее животе расцвел жидкий обжигающий жар и разлился по всему телу. Ее пальцы ухватились за простыни, пытаясь найти опору. Это было невыносимо. Это было не в ее власти.

— Адам.

— Нет. Еще две минуты. — Он всосал ее ртом… Боже, да. Вот здесь.

— Прости.

— Еще минуту.

— Я не могу…

— Сосредоточься, Оливия.

Все испортил именно голос. Этот тихий, властный тон, намек на приказ в низком хрипе его слов — и наслаждение накрыло ее, словно волна в океане. Ее разум отключился, и несколько секунд она была не вполне в себе, а потом прошло несколько минут, и к ней вернулось восприятие окружающей действительности, а он все еще лизал ее, только медленнее, как будто без всякой цели, как будто просто хотел доставить себе удовольствие.

— Я хочу лизать тебя, пока ты не потеряешь сознание.

У него были такие мягкие губы.

— Нет. — Оливия сжала подушку в кулаке. — Я… ты не можешь.

— Почему?

— Я должна… — Она пока что не могла мыслить ясно. Ее разум был как в тумане, она заикалась.

Она едва не закричала, когда он сунул внутрь палец. На этот раз он погрузился, как камень в воду, гладко и без препятствий, и ее стенки сомкнулись вокруг, словно приветствуя Адама и желая удержать его внутри.

— Боже. — Он снова лизнул ее слишком чувствительный клитор. Наверное, слишком.

— Ты… — Он согнул палец внутри, прижавшись к самой сердцевине, и наслаждение хлынуло в нее, выплескиваясь через край. — …Такая маленькая, тугая и теплая.

Жар снова затопил ее, вышиб воздух из легких, оставив ее лежать с открытым ртом. Под веками вспыхнули яркие пятна. Он простонал что-то не вполне внятное и на волне ее оргазма просунул внутрь второй палец, и это ощущение наполненности сломило ее. Ее тело расцвело во что-то, больше ей не принадлежавшее, созданное из ярких, высоких вершин и тучных долин. Оливия почувствовала себя тяжелой и бескостной. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем она смогла поднять ладонь к его лбу и легонько оттолкнуть, чтобы заставить остановиться. Адам бросил на нее угрюмый взгляд, но подчинился, и она потянула его вверх, потому что казалось, будто он мог в любой момент начать заново, и потому что ей хотелось почувствовать его рядом с собой. Может быть, он подумал о том же. Он приподнялся над ней, опираясь всем весом на предплечье, его грудь прижалась к ее груди, большое бедро плотно опустилось у нее между ног. На ней все еще были ее дурацкие гольфы, и, боже, Адам, наверное, думал, что она самая стремная партнерша из всех, кого он…

— Можно я в тебя войду?

Он сказал это, а потом поцеловал ее, не задумываясь о том, где были его губы всего несколько минут назад. Оливия невольно подумала, что это должно ее оттолкнуть, но она все еще дрожала от удовольствия, сжимаясь при воспоминании о том, что он только что сделал. Она не могла заставить себя думать об этом, и было приятно целовать его вот так. Так хорошо.

— М-м-м. — Ее ладони обхватили его лицо, она принялась поглаживать его красные, горячие скулы большими пальцами. — Что?

— Можно войти в тебя? — Он взасос поцеловал ее в шею. — Пожалуйста?

Адам выдохнул это у ее уха… не то чтобы она могла отказать. Или хотела отказать. Она кивнула в знак согласия и потянулась к его члену, но он опередил ее и спустил штаны, сжав его в кулаке. Он был большим. Больше, чем она ожидала, больше, чем она считала в принципе возможным. Она чувствовала, как его сердце колотится у ее груди, когда он приблизился к ней и прижал головку к ее входу и…

Теперь Оливия была расслаблена. Податлива. И все же ее влагалище по-прежнему было слишком узким.

— Ой.

Было не то чтобы больно, но еще чуть-чуть, и стало бы чересчур. Определенно не гладко. И все же это ощущение — то, как он касается каждой клетки ее тела, — таило в себе обещание.

— Ты такой большой.

Он застонал ей в шею. Все ее тело вибрировало от напряжения.

— Ты сможешь принять меня.

— Я смогу, — сказала она пронзительным голосом, и на середине второго слова у нее перехватило дыхание. В конце концов, женщины рожают. Вот только он еще не вошел. Даже наполовину. А в ней просто больше не было места.

Оливия посмотрела на него снизу вверх. Его глаза были закрыты, темными полумесяцами выделяясь на коже, он сжал зубы.

— Что, если он слишком большой?

Адам склонился к ее уху.

— Тогда. — Он попытался толкнуться глубже и, возможно, сделал это слишком сильно, но ощущения были прекрасны. — Тогда я буду продолжать вот так.

Она зажмурилась, когда он ткнулся в то место, которое заставляло ее стонать.

— Боже, Оливия.

Все ее тело пульсировало.

— Я должна что-нибудь…

— Просто. — Он поцеловал ее в ключицу. К этому моменту их дыхание в тишине комнаты стало громким и прерывистым. — Помолчи минутку. Чтобы я не кончил прямо сейчас.

Оливия опустила бедра, и он снова ткнулся в то место. От этого бедра у нее задрожали, и она попыталась раздвинуть их шире. Пригласить его внутрь.

— Может, стоит…

— Стоит?

Она кивнула. К этому моменту они оба были слишком не в себе, чтобы целоваться как-то осмысленно, но, когда его губы коснулись ее губ, они были горячими и мягкими.

— Да.

— Внутрь?

— Если…

Его рука поднялась и схватила Оливию под коленом. Ей никогда бы не пришло в голову так повернуть ногу. Он крепко держал ее открытой.

— Если хочешь.

— Ты настолько идеальная, что я схожу с ума.

Ее сердцевина открылась ему внезапно. Она взяла и затянула его, пока он не достиг дна. Он вошел так глубоко и растянул ее настолько, что она должна была бы просто сломаться, но вместо этого почувствовала себя наполненной, запечатанной, безупречной.

Они оба выдохнули. Оливия подняла руку и дрожащей ладонью обхватила потный затылок Адама.

— Привет. — Она улыбнулась ему.

Он улыбнулся в ответ, совсем чуть-чуть.

— Привет.

Его глаза были матовыми, словно витражное стекло. Он двигался внутри нее всего лишь намеками на толчки, и это заставляло все ее тело сжиматься вокруг него, пока она не почувствовала, как его член дернулся и запульсировал в ней, как барабан. Ее голова упала на подушку, и кто-то стонал что-то гортанное, не в силах это контролировать.

Затем Адам вышел, снова вошел, и они аннулировали правило «без секса». В течение нескольких секунд его толчки превратились из пробных, исследовательских в быстрые, всепоглощающие. Его рука скользнула к ее пояснице, поднимая ее к себе, пока он входил и выходил, входил и выходил и снова входил, двигаясь внутри нее, лаская изнутри, заставляя наслаждение вибрирующей волной подниматься вверх по позвоночнику.

— Так хорошо? — спросил он у ее уха, но вряд ли сумел бы остановиться.

Оливия не смогла ответить. Разве что резким, прерывистым дыханием, тем, как отчаянно пальцы вцепились в простыню. Напряжение внутри нее снова усилилось, стало большим, всеобъемлющим.

— Ты должна сказать, если тебе не нравится, — прохрипел он, — то, что я делаю.

Он был нетерпеливый, немного неуклюжий, терял контроль и выскальзывал из нее, вновь направляя член внутрь, не в силах сосредоточиться, но и ее тоже затопило наслаждение, ошеломляющее удовольствие, ощущение того, как плавно он входил и выходил. Насколько это было правильно.

— Я…

— Оливия, ты должна… — Он остановился со стоном, потому что она приподняла бедра и сжалась вокруг него. Сжимая сильнее, затягивая глубже.

— Мне нравится. — Она потянулась рукой, чтобы запустить пальцы в его волосы. Чтобы поймать его взгляд, убедиться, что он слушает, когда она скажет: — Мне очень нравится, Адам.

Его самообладание улетучилось. Он издал гортанный звук, содрогнулся, он раскачивался все сильнее и бормотал всякую чушь, уткнувшись в ее кожу: как она совершенна, как прекрасна, как долго он хотел этого, как он никогда, никогда не отпустит ее. Оливия почувствовала, как взлетает его оргазм — ослепляющее, обжигающее наслаждение. Он задрожал на ней.

Она улыбнулась. И когда новая волна дрожи пробежала по ее спине, она укусила Адама за плечо и, не сопротивляясь, кончила под ним.

Глава 17

Гипотеза: когда я решу, что достигла дна, снизу постучат. Вероятно, это будет Том Бентон.

После первого раза Оливия задремала, и ей снились странные, бессмысленные сны. Суши в форме пауков. Первый снегопад в Торонто в ее последний год с матерью. Ямочки у Адама на щеках. Ухмылка Тома Бентона, когда он выплюнул: «Слезливая история». Снова Адам, на этот раз серьезный, произносит ее имя в своей неповторимой манере.

Затем она почувствовала, что прогнулся матрас, и услышала, как что-то ставят на тумбочку. Она медленно заморгала, просыпаясь и с удивлением глядя на незнакомую, тускло освещенную комнату. Адам сидел на краю кровати, заправляя ей за ухо прядь волос.

— Привет. — Она улыбнулась.

Оливия потянулась рукой, чтобы коснуться его бедра через брюки, которые он так и не снял до конца. Он был все еще горячим, все еще твердым. Все еще был рядом.

— Я долго спала?

— Нет. Примерно полчаса.

— Хм. — Она слегка потянулась, закинув руки за голову, и заметила стакан с водой на прикроватном столике. — Это для меня?

Он кивнул, протянул ей стакан, и она оперлась на локоть, благодарно улыбаясь. Она заметила, что его взгляд задержался на ее груди, все еще нежной и возбужденной от его губ, а затем он посмотрел на свои ладони.

Ой. Может быть, теперь, когда у них был секс, хороший секс, как показалось Оливии, потрясающий секс, — но кто знал, как его оценивал Адам, — ему нужно побыть одному. Может, он хочет наконец забрать свою подушку.

Она вернула пустой стакан на тумбочку и села.

— Пойду на свою кровать.

Он затряс головой с такой силой, будто категорически не хотел, чтобы она уходила — никогда, никуда. Его свободная рука крепко обхватила ее за талию, словно пытаясь привязать к себе.

Оливия не возражала.

— Ты уверен? Подозреваю, что я из тех, кто одеяло забирает себе.

— Все в порядке. Мне не бывает холодно. — Он убрал с ее лба прядь волос. — И говорят, я храплю. Есть свидетели.

Она ахнула в притворном возмущении.

— Кто посмел? Скажи мне, кто это говорит, и я лично отомщу за тебя. — Она взвизгнула, когда он прижал ледяной стакан к ее шее, а затем расхохоталась, подтянула колени к груди и попыталась увернуться от него. — Извини! Ты не храпишь! Ты спишь как прекрасный принц!

— Так-то лучше.

Он милостиво поставил стакан обратно на тумбочку, но Оливия по-прежнему лежала с покрасневшими щеками, свернувшись калачиком и тяжело дыша после борьбы. Он улыбался. У него на щеках были ямочки. Так же он улыбался ей в шею, та же улыбка щекотала ее кожу и заставляла смеяться.

— Кстати, извини за носки. — Она поморщилась. — Я знаю, это спорная тема.

Адам опустил взгляд на радужный трикотаж, обтягивающий ее икры.

— Носки — спорная тема?

— Не носки как таковые. А вопрос, снимать ли их во время секса.

— Правда?

— Чистая правда. По крайней мере, так написано в журнале «Космополитен», которым мы бьем тараканов.

Он пожал плечами как человек, который в своей жизни читал только «Медицинский журнал Новой Англии» и, возможно, «Вестник толкателей пикапов».

— Почему это кого-то волнует?

— Может, потому, что у партнера могут быть чудовищные, безобразные пальцы на ногах, а ты не будешь об этом знать?

— А у тебя безобразные пальцы?

— Поистине гротескные. Меня надо показывать на ярмарках. Мои пальцы несовместимы с сексом. По сути, встроенный контрацептив.

Адам вздохнул, но ей явно удалось его развеселить. Он изо всех сил старался сохранить угрюмый, хмурый, глубокомысленный вид, и Оливии это ужасно нравилось.

— Я несколько раз видел тебя в шлепанцах. В лаборатории, кстати, нельзя ходить в таком виде.

— Ты, должно быть, ошибся.

— Да неужели.

— Мне не нравятся ваши намеки, доктор Карлсен. Я очень серьезно отношусь к рекомендациям Стэнфорда по охране окружающей среды и технике безопасности, и… Что ты…

Он был намного крупнее ее, он мог держать ее одной рукой за живот, пока стаскивал с нее носки, и почему-то это было очень приятно. Оливия усердно сопротивлялась и, возможно, поставила ему пару синяков, но, когда ему наконец удалось стянуть с нее гольфы, она задыхалась от смеха. Адам благоговейно гладил ее ступни, как будто восхищался их изяществом и идеальной формой, несмотря на то что она бегала по два марафона в год.

— Ты была права, — сказал он.

Тяжело дыша, Оливия вопросительно посмотрела на него.

— У тебя довольно отвратительные ноги.

— Что? — Она ахнула и высвободилась, толкнув его в плечо так, что он опрокинулся на спину, оказавшись под ней. Такой гигант, как он, конечно, мог сбросить ее с себя. И все же. — Возьми свои слова обратно. У меня симпатичные ножки.

— Как образец уродства, может быть.

— Не бывает такого.

Его смех теплым потоком пробежал по ее щеке.

— Наверное, в немецком есть для этого слово. Симпатичные, но исключительно уродливые.

Она слегка прикусила его губу, и тут он как будто потерял свой привычный самоконтроль. Казалось, ему внезапно захотелось большего, и он перевернулся, накрыв ее своим телом и превратив укус в поцелуй. А может, Оливия сделала это сама, судя по тому, как ее язык коснулся его губы точно там, где она ее прикусила.

Возможно, ей следовало попросить его перестать. Она была потная и липкая, ей следовало встать и пойти в душ. Этого требовал постельный этикет. Но Адам казался таким теплым и сильным, он весь светился. От него приятно пахло даже после всего, чем они занимались, и она не смогла сосредоточиться. Оливия обвила руками его шею и потянула к себе.

— Ты весишь тонну, — сказала она. Он попытался подняться и отстраниться, но она обхватила его ногами за талию, прижимая к себе. С ним она чувствовала себя в безопасности. Непобедимой. Настоящей истребительницей. Он делал ее могущественной, свирепой, как будто она могла уничтожить Тома Бентона и рак поджелудочной одной левой.

— Нет, мне так нравится. Останься, пожалуйста. — Она улыбнулась ему и увидела, что дыхание его участилось.

— Ты и вправду перетаскиваешь одеяло на себя.

У основания ее шеи было место, которое он нашел раньше, место, которое заставило ее вздохнуть, выгнуться дугой и медленно опуститься на подушку. Он атаковал его так, будто это была его новая путеводная звезда. У него была своя манера целовать ее: наполовину осторожно, наполовину безудержно — и теперь она удивлялась: почему раньше она считала поцелуи таким скучным, бессмысленным занятием?

— Мне надо привести себя в порядок, — сказала она, но не сдвинулась с места.

Он соскользнул вниз, всего на несколько сантиметров, ровно настолько, чтобы переместиться на ее ключицу, а потом — на изгиб груди.

— Адам.

Он проигнорировал ее и провел пальцем по ее выступающим тазовым костям, ребрам, натянутой коже живота. Он поцеловал каждую веснушку до последней, как будто хотел сохранить их в своей памяти, а их было так много.

— Я вся липкая, Адам. — Она слегка поерзала.

В ответ его ладонь переместилась к ее ягодицам. Чтобы удержать ее на месте.

— Ш-ш-ш. Я сам приведу тебя в порядок.

Он засунул в нее палец, и она охнула, потому что… О боже. О. О боже. Она слышала влажные звуки там, внизу, своих выделений и его спермы, и ему должно было быть противно от этого, и ей тоже, но тем не менее…

Противно не было. И он стонал, как будто удовлетворение от того, что он устроил внутри нее, осознание того, что она позволила ему это, опьяняло его. Оливия закрыла глаза и позволила себе забыться, чувствуя, как он лижет ее кожу между бедрами и низом живота, слыша тихие стоны и вздохи, вырывающиеся из собственного рта, запуская пальцы в его волосы, чтобы крепче прижать его к себе. Когда она кончила, ей явно уже не требовался душ. Медленные судороги накатывали большими волнами, ее бедра дрожали у его головы, и тогда он спросил:

— Можно я снова в тебя войду?

Она посмотрела на него снизу вверх, раскрасневшись и после оргазма не до конца понимая, что происходит, и прикусила губу. Она хотела этого. Действительно хотела, чтобы он был на ней, внутри нее, прижимал ее грудью к матрасу, чтобы его руки обвивали ее тело. Это давно забытое чувство безопасности, принадлежности к чему-то, казалось, росло по мере того, как они становились ближе друг другу.

— Я хочу. — Она подняла ладонь, чтобы коснуться его руки, той, на которую он опирался. — Просто… У меня все болит, и я…

Адам тут же пожалел о том, что спросил. Оливия поняла это по тому, как мгновенно он замер, а потом отстранился от нее, словно не хотел давить, словно хотел освободить ее личное пространство. Но ей это не было нужно.

— Нет, — запаниковала она. — Это не то…

— Эй. — Он заметил, как она взволнована, и наклонился поцеловать ее.

— Я правда хочу…

— Оливия. — Адам обвил ее руками и ногами. Его член коснулся ее поясницы, но он тут же отодвинулся в сторону. — Ты права. Давай спать.

— Что? Нет. — Она села, нахмурившись. — Я не хочу спать.

Она видела, что он борется изо всех сил. Пытается скрыть свое возбуждение. Старается не смотреть на ее обнаженное тело.

— Ты прилетела рано утром. Наверное, у тебя джетлаг…

— Но у нас есть всего одна ночь.

Одна-единственная ночь. Оливия могла поставить весь мир на паузу всего на одну ночь. Не думать о Томе, о том, что случилось этим утром, и о таинственной женщине, в которую был влюблен Адам. На одну ночь забыть, что, какие бы чувства она к нему ни испытывала, они не были взаимными.

— Эй. — Он потянулся, чтобы откинуть ее волосы ей на спину. — Ты мне ничего не должна. Давай немного поспим и…

— У нас есть одна ночь. — Преисполненная решимости, она прижала ладонь к его груди и оседлала его. Хлопок его брюк мягко прижимался к ее складкам. — Я хочу целую ночь.

Она улыбнулась, глядя на него сверху вниз, прижалась лбом к его лбу, и ее волосы, рассыпавшись, отгородили их от внешнего мира. Они оказались в своего рода святилище.

Он обхватил ее за талию, притягивая ближе, словно ничего не мог поделать с собой. Они так хорошо подходили друг другу.

— Давай, Адам. Я знаю, у тебя возраст, но тебе пока нельзя спать.

— Я… — Казалось, он забыл, что собирался сказать, когда ее рука скользнула ему в штаны. Его глаза закрылись, и он резко выдохнул, и… да. Хорошо. — Оливия.

— Да?

Она продолжала скользить вниз по его телу. И стаскивать с него штаны. Он предпринял несколько нерешительных попыток остановить ее, но, похоже, не вполне контролировал себя и в конце концов позволил ей снять с себя оставшуюся одежду. Оливия откинула волосы назад и села на пятки, оказавшись между его бедер.

Адам попытался отвести взгляд, но не смог.

— Ты такая красивая. — Слова прозвучали тихо и хрипло, как будто нечаянно соскользнули с языка. Свободные и нежданные, как и все остальное между ними.

— Я никогда этого не делала, — призналась она.

Она не чувствовала смущения. Вероятно, потому, что это был Адам.

— Не надо. Иди сюда.

— Так что, наверное, особенно хорошо не получится.

— Ты… Оливия. Ты не обязана. Ты не должна.

— Я учту. — Она прижалась в поцелуе к его бедру, и он застонал так, будто она сделала что-то особенное. Как будто поцелуй подразумевал нечто большее. — Но если у тебя есть какие-то пожелания…

— Оливия. Я сейчас… — Стон. Он застонал, рокочущий звук исходил из глубины его груди. Она провела носом по коже его живота, краем глаза замечая, как дернулся его член.

— Ты так здорово пахнешь.

— Оливия.

Медленным, точным движением она обхватила основание его эрегированного члена, изучая его из-под ресниц. Головка уже блестела, и… она не слишком разбиралась в этом, но было похоже, что он скоро кончит. Член казался очень твердым, грудь Адама вздымалась, а кожа покраснела. Он выглядел так, будто готов кончить в любой момент, и это было хорошо. Но Оливия хотела насладиться моментом.

— Тебе ведь делали это раньше?

Он кивнул, как она и ожидала. Его кулаки сжимали простыню, чуть дрожа.

— Хорошо. Значит, ты можешь сказать, если я сделаю что-то не так.

Последние слова она произнесла в ствол члена, и ей показалось, что они с Адамом колеблются, вибрируют на какой-то коротковолновой частоте, которая лопнула и разлетелась вдребезги, когда она прикоснулась к нему по-настоящему. Прежде чем сомкнуть губы вокруг головки его члена, она посмотрела на Адама снизу вверх с легкой улыбкой, и это, казалось, стало последней каплей. Его спина выгнулась дугой. Он застонал и тихим голосом приказал ей дать ему минутку, не позволять ему кончить, и Оливия подумала, не растекается ли по его позвоночнику то же жидкое, обжигающее наслаждение, которое она чувствовала чуть раньше.

Наверное, было очевидно, что она никогда раньше такого не делала. И все же казалось, что это невероятно его возбуждает. Он, видимо, не мог сдерживаться: подавался вперед, запускал пальцы в ее волосы, прижимал ее голову вниз, чтобы ее горло обхватило его плотно. Он невнятно хрипел, бормоча: «Оливия, да. Оближи. Просто возьми глубже. Заставь меня кончить». Она слышала похвалы и нежности, срывающиеся с его уст, — как она хороша, прекрасна, совершенна, — непристойности о ее губах, теле, глазах, и, возможно, она смутилась бы, если бы не наслаждение, исходящее от них обоих, переполнявшее разум. Это было естественно — то, как Адам просил о том, чего хотел. И естественно было делать, как он просит.

— Можно?.. — спросил он.

Ее зубы задели основание головки, и он резко выдохнул.

— …тебе в рот?

Ей стоило лишь улыбнуться ему, и охватившее его наслаждение показалось ядерным, пронизывающим его насквозь, омывающим все его тело. Таким, какое Оливия чувствовала раньше сама. Раскаленным добела и чуть болезненным. Она все еще нежно сосала, когда он восстановил контроль над своими руками и ногами и обхватил ее щеку ладонью.

— Я такое хочу сделать с тобой. Ты даже не представляешь.

— Может, и представляю. — Она облизнула губы. — По крайней мере, отчасти.

Его взгляд остекленел, он погладил уголок ее губ, и Оливия подумала: как же ей удастся отказаться от этого, отказаться от него, всего через несколько часов?

— Сомневаюсь.

Она склонилась вперед, пряча улыбку между его бедер.

— Тебе можно, ты же знаешь.

Она прикусила его твердый, плоский живот, а затем посмотрела на него снизу вверх.

— Сделай.

Она все еще улыбалась, когда он притянул ее к своей груди, и на несколько минут им удалось заснуть.

Это и правда был хороший гостиничный номер. В основном благодаря большим окнам и виду на Бостон после заката: машины и облака. Возникало ощущение, будто там что-то происходит, что-то, в чем ей не нужно принимать участия, потому что она — тут. С Адамом.

— Что это за язык? — вдруг заинтересовалась Оливия.

Он не видел ее лица, когда, опустив подбородок, кончиками пальцев рисовал узоры на ее бедре.

— Что?

— Книга, которую ты читаешь. С тигром на обложке. Немецкий?

— Голландский. — Она почувствовала, как его голос вибрирует у него в грудной клетке и в ее теле.

— Это руководство по таксидермии?

Адам слегка ущипнул ее за бедро, и она хихикнула.

— Трудно было выучить? Голландский, я имею в виду.

Он вдохнул аромат ее волос, на мгновение задумавшись.

— Понятия не имею. Я всегда его знал.

— Странно было расти с двумя языками?

— Не очень. Пока мы не переехали сюда, я думал в основном по-голландски.

— Сколько тебе было лет?

— М-м-м. Девять?

Мысль о маленьком Адаме вызвала у нее улыбку.

— С родителями ты говорил по-голландски?

— Нет. — Он помедлил. — В основном со мной сидели гувернантки. Их было много.

Оливия приподнялась, чтобы посмотреть на него, и положила подбородок на руки, а руки — ему на грудь.

Она смотрела, как он разглядывает ее, и наслаждалась игрой света, исходящего от уличных фонарей, на его волевом лице. Адам всегда был красив, но сейчас, в предрассветные часы, от его красоты захватывало дух.

— Твои родители были все время заняты?

Он вздохнул.

— Они были преданы своей работе. Им не очень удавалось выделять время для чего-то еще.

Тихо напевая, Оливия представляла, как пятилетний Адам показывает рисунок человечка своим высоким отрешенным родителям в темных костюмах. Их окружают секретные агенты, которые что-то говорят в свои гарнитуры. Она ничего не знала о дипломатах.

— У тебя было счастливое детство?

— Сложно сказать. У меня была типичная история: единственный ребенок богатых финансово, но бедных эмоционально родителей. Я мог делать что угодно, но мне было не с кем.

Звучало печально. Оливия и ее мама были небогаты, но она никогда не чувствовала себя одинокой. Пока мама не заболела раком.

— Кроме Холдена?

Адам улыбнулся.

— Кроме Холдена, но это было позже. Я думаю, к тому моменту характер у меня уже сформировался. Я научился развлекать себя… всяким. Хобби. Мероприятия. Школа. И когда мне приходилось общаться с людьми, я был… враждебным и неприступным.

Она чуть скривилась и нежно прикусила его кожу, заставив его усмехнуться.

— Я стал таким же, как мои родители, — задумчиво продолжал он. — Преданным исключительно своей работе.

— Это совсем не так. Ты очень хорошо умеешь находить время для других. Для меня. — Оливия улыбнулась, но он отвел взгляд, как будто смутившись, и она решила сменить тему: — Единственное, что я могу сказать по-голландски: ik hou van jou.

Должно быть, ее произношение было ужасным, потому что Адам долго не мог разобрать сказанное. Когда он понял, у него округлились глаза.

— В колледже у моей соседки по комнате был плакат с надписью «Я люблю тебя» на всех языках, — объяснила Оливия. — Висел прямо напротив моей кровати. Первое, что я видела каждое утро, открыв глаза.

— И к концу четвертого года ты выучила это на всех языках?

— К концу первого года. На втором курсе моя соседка вступила в женский студенческий клуб и переехала. Это было к лучшему.

Она опустила взгляд, уткнулась лицом ему в грудь, а затем снова посмотрела на него.

— Если подумать, это довольно глупо.

— Глупо?

— Кому нужно знать, как говорить «Я люблю тебя» на всех языках? Даже на одном языке это говорят редко. Некоторые — никогда. — Оливия пригладила пальцами его волосы. — А вот «Где здесь туалет?»…

Адам подался навстречу ее прикосновению, как будто оно успокаивало его.

— Waar is de WC?

Оливия моргнула.

— Это значит «Где здесь туалет?», — объяснил он.

— Ага. Я так и поняла. Просто… твой голос. — Она откашлялась. Ей бы лучше не знать, какой привлекательный у него голос, когда он говорит на иностранном языке. — Как бы то ни было. Это был бы полезный плакат. — Она провела пальцем по его лбу. — Откуда это?

— Мое лицо?

— Шрамик. Тот, что у тебя над бровью.

— А. Просто глупая драка.

— Драка? — Оливия усмехнулась. — Один из твоих аспирантов пытался убить тебя?

— Нет, это было в детстве. Хотя я могу представить, как мои аспиранты подливают ацетонитрил мне в кофе.

— Это вполне вероятно. — Она кивнула. — У меня тоже есть шрам.

Она закинула волосы за плечо и показала ему маленький шрам в форме полумесяца прямо у виска.

— Я знаю.

— Знаешь? Ты заметил мой шрам?

Адам кивнул.

— Когда? Он очень бледный.

Он пожал плечами и провел по нему большим пальцем.

— Откуда он?

— Я этого не помню, но мама говорила, что, когда мне было четыре, в Торонто был ужасный снегопад. Снег валил и валил, это был самый сильный снегопад за пятьдесят лет — ну, можешь себе представить. Все об этом знали заранее, мама готовила меня за несколько дней, предупреждала, что мы можем застрять дома на какое-то время. Когда он начался, я была в таком восторге, что выбежала на улицу и нырнула в снег головой вперед… вот только к тому моменту он падал всего полчаса, и я ударилась головой о камень.

Она тихо рассмеялась, и Адам тоже. Это была одна из любимых историй ее матери. И теперь Оливия была единственным человеком, который мог ее рассказать. История жила в ней и ни в ком больше.

— Я скучаю по снегу. Калифорния прекрасна, и я ненавижу холод. Но вот по снегу скучаю.

Он продолжал поглаживать ее шрам, на его губах играла легкая улыбка. А затем, когда наступила тишина, он сказал:

— В Бостоне будет снег. В следующем году.

Сердце у нее заколотилось.

— Ага.

Вот только теперь она не поедет в Бостон. Ей придется найти другую лабораторию. Или вообще не работать в лаборатории.

Рука Адама скользнула вверх по ее шее, мягко сомкнувшись на затылке.

— Здесь есть хорошие тропы для трекинга, мы с Холденом гуляли там, когда учились в аспирантуре. — Он поколебался, а потом добавил: — Я бы с удовольствием показал их тебе.

Оливия закрыла глаза и на секунду позволила себе вообразить эту картину. Черные волосы Адама на фоне белого снега или глубокой зелени деревьев. Ее ботинки утопают в мягкой земле. Холодный воздух проникает в легкие, теплая рука сжимает ее руку. Закрыв глаза, она почти видела падающие хлопья. Блаженство.

— Но ты ведь будешь в Калифорнии, — рассеянно сказала она.

Пауза. Слишком долгая.

Оливия открыла глаза.

— Адам?

Он уперся языком в щеку, как будто тщательно размышляя над своими словами.

— Есть вероятность, что я перееду в Бостон.

Она растерянно моргнула. Переедет? Он переедет?

— Что?

Нет. Что он сказал? Адам что, уйдет из Стэнфорда? Он никогда… риск того, что он сбежит, никогда не был реальным. Ведь так?

Вот только он этого никогда не говорил. Оливия припомнила их разговоры. Он жаловался на то, что факультет заморозил его исследовательские фонды, что в его лояльности сомневаются, что сотрудничество с Томом вызывает подозрения, но… он никогда не говорил, что они ошибочны. Адам сказал, что замороженные фонды нужны для исследований в этом году. Вот почему он хотел получить к ним доступ как можно скорее.

— Гарвард, — прошептала Оливия, чувствуя себя невероятно глупо. — Ты уезжаешь в Гарвард.

— Это еще не решено. — Его рука все еще обхватывала ее шею, большой палец поглаживал жилку у основания горла. — Меня пригласили на собеседование, но это не официальное предложение.

— Когда? Когда у тебя собеседование? — спросила она, и так зная ответ. Пазл у нее в голове начал складываться. — Завтра. Ты поедешь не домой.

Адам никогда и не говорил, что после конференции собирается обратно в Стэнфорд. Он лишь сказал, что уедет раньше. О боже. Вот дура. Дура.

— Ты поедешь в Гарвард. У тебя собеседование на этой неделе.

— Это был единственный способ избежать новых подозрений на факультете. Конференция стала хорошим прикрытием.

Оливия кивнула. Не просто хорошим — идеальным. И боже, ей было дурно. И у нее подгибались колени, хотя она лежала в кровати.

— Они предложат тебе место в штате, — пробормотала она.

Хотя он, должно быть, уже знал это. В конце концов, он был Адамом Карлсеном. И его пригласили на собеседование. Они обхаживали его.

— Это еще не точно.

Конечно, это было точно.

— Почему Гарвард? — выпалила она. — Почему… почему ты хочешь уехать из Стэнфорда? — Голос у нее слегка дрожал, хотя она изо всех сил старалась говорить спокойно.

— Мои родители живут на Восточном побережье, и, хотя у меня с ними не все ладно, рано или поздно им понадобится моя помощь.

Он помедлил, но Оливия была уверена, что это не единственная причина. И постаралась собраться с духом.

— Главная причина — Том. И грант. Я хочу работать в смежной с ним сфере, но это будет возможно, только если мы покажем хорошие результаты. Работа на одном факультете с Томом будет в разы продуктивнее. В профессиональном плане необходимость переезда очевидна.

Оливия пыталась себя к этому подготовить, но все равно ее словно бы ударили в грудь, вышибли из нее воздух, и желудок у нее сжался, а сердце оборвалось. Том. Все из-за Тома.

— Конечно, — прошептала она. Так ее голос звучал тверже. — Это разумно.

— И я мог бы помочь тебе акклиматизироваться, — предложил Адам гораздо менее уверенно. — Если хочешь. В Бостоне. В лаборатории Тома. Покажу тебе окрестности, если ты… если тебе будет одиноко. Буду покупать тебе эту тыквенную бурду.

Оливия ничего не могла на это ответить. Она действительно… она была просто не в состоянии ответить. Поэтому лишь опустила голову на несколько мгновений, приказала себе собраться и снова подняла взгляд, чтобы улыбнуться ему.

Она могла это сделать. Она сделает это.

— Во сколько ты уезжаешь?

Вероятно, он просто перебирался в другой отель, ближе к Гарварду.

— Рано.

— Ладно. — Она склонилась вперед и уткнулась лицом ему в шею. Она не собиралась спать, ни секунды. Это было бы пустой тратой времени. — Тебе не обязательно будить меня, когда будешь уходить.

— Ты не отнесешь мои сумки вниз?

Она рассмеялась ему в шею и зарылась глубже. Это, подумала она, станет их идеальной ночью. Их последней ночью.

Глава 18

Гипотеза: сердце разрывается легче самой слабой водопроводной связи.

Ее разбудило не солнце высоко в небе и не горничная — скорее всего, благодаря Адаму и табличке «Не беспокоить». Оливию заставило встать с постели неистовое жужжание на тумбочке — хотя ей очень, очень не хотелось начинать этот день.

Она уткнулась лицом в подушку, протянула руку, нащупала свой телефон и поднесла его к уху.

— Да? — проблеяла она и обнаружила, что это был не звонок, а длинная цепочка уведомлений.

Там было одно письмо от доктора Аслан, в котором та поздравляла Оливию с докладом и просила прислать запись, два сообщения от Грега: «Ты видела многоканальную пипетку?», «Забудь, я нашел», одно от Малькольма: «Позвони, когда прочитаешь» — и…

Сто сорок три от Ань.

— Что за?.. — Она моргнула, разблокировала телефон и начала скроллить. Может, это сто сорок три напоминания намазаться кремом от солнца?

Ань: О.

Ань: Боже.

Ань: Мой.

Ань: Обожемой.

Ань: боже, боже, БОЖЕ.

Ань: Где ты, черт возьми.

Ань: ОЛИВИЯ

Ань: ОЛИВИЯ ЛУИЗА СМИТ

Ань: Шучу, я знаю, у тебя нет второго имени.

Ань: Но если бы было, тебя бы звали Луизой. НЕ СПОРЬ со мной, ты знаешь, я права.

Ань: ТЫ ГДЕ?!?!?!

Ань: Ты столько пропускаешь ТЫ ПРОПУСКАЕШЬ СТОЛЬКО

Ань: ГДЕ, МАТЬ ТВОЮ, ТВОЯ КОМНАТА, Я ИДУ К ТЕБЕ

Ань: ОЛ, мы должны поговорить об этом ЛИЧНО!!!1!!!!!!

Ань: Ты МЕРТВА?

Ань: Лучше бы тебе быть мертвой, ИНАЧЕ Я ТЕБЯ НЕ ПРОЩУ ЗА ТО, ЧТО ТЫ ПРОПУСКАЕШЬ ЭТО, ОЛ

Ань: Ол, это реальная жизнь ИЛИ ПРОСТО СКАЗКА АКОАЗАЛАВАПЫ

Ань: ООООООООООООООООООООООООООООЛ

Оливия застонала, потерла лицо и решила пропустить оставшиеся сто двадцать пять сообщений и отправить Ань номер комнаты. Она прошла в ванную и потянулась за зубной щеткой, стараясь не замечать того, что место, где раньше стояла щетка Адама, теперь пустовало. Что бы там ни собиралась рассказать Ань, Оливию это, скорее всего, не впечатлит. Даже если Джереми плясал ирландские танцы на факультетской вечеринке или Чейз завязал языком черенок от вишни. Безусловно, это очень весело, но Оливия сможет прожить без этой информации.

Она промокнула лицо полотенцем, размышляя, как хорошо у нее получается не думать о том, как у нее все болит, или о том, как гудело и вибрировало ее тело, как будто не собираясь успокаиваться ни через два, ни через три, ни через пять часов, или о легком умиротворяющем запахе Адама на своей коже.

Да уж. Она отлично справляется.

Когда она вышла из ванной, кто-то пытался выломать дверь. Оливия открыла ее, впустила Ань и Малькольма, и они, по очереди обняв ее, принялись тараторить так громко и быстро, что едва получалось разобрать, о чем речь… хотя она уловила «смену парадигмы», «жизненные перемены» и «переломный момент в истории». Болтая без остановки, друзья добрались до неразобранной кровати Оливии и сели. Спустя еще несколько мгновений непрекращающейся трескотни Оливия решила вмешаться и подняла руки.

— Погодите. — У нее уже начинала болеть голова. Сегодняшний день обещал стать кошмарным по многим причинам. — Что случилось?

— Престранная вещь, — сказала Ань.

— Крутейшая, — оборвал ее Малькольм. — Она хочет сказать «крутейшая».

— Где ты была, Ол? Ты говорила, что вернешься к нам.

— Тут. Я просто, эм, устала после доклада и заснула, и…

— Отстой, Ол, полный отстой, но у меня нет времени ругать тебя за это, потому что нужно рассказать, что случилось прошлой ночью.

— Я должен рассказать, — Малькольм бросил на Ань испепеляющий взгляд. — Поскольку это касается меня.

— Справедливо, — согласилась она, благосклонно уступая.

Малькольм удовлетворенно улыбнулся и кашлянул.

— Ол, с кем я хотел заняться сексом последние несколько лет?

— Э… — Оливия потерла висок. С ходу она могла назвать человек тридцать. — С Викторией Бэкхем?

— Нет. Ну да. Но нет.

— С Дэвидом Бэкхемом?

— Тоже да. Но нет.

— С той, другой из «Спайс Герлз»? В костюме «Адидас»?

— Нет. Ладно, да, но забудь о знаменитостях, думай о людях из реальной жизни…

— Холден Родригес, — нетерпеливо выпалила Ань. — Он переспал с Родригесом на факультетской вечеринке. Ол, с глубоким сожалением должна сообщить тебе, что ты свергнута с престола и больше не являешься президентом клуба «Сохну по преподу». Ты предпочитаешь уйти с позором в отставку или принять должность казначея?

Оливия моргнула. Несколько раз. Очень-очень много раз.

А потом услышала, как произносит:

— Вау.

— Правда, это самая странная…

— Крутая, Ань, — вмешался Малькольм. — Крутая.

— Некоторые вещи могут быть странно крутыми.

— Да, но это кристально, на сто процентов круто и на ноль процентов — странно…

— Погоди, — прервала Оливия. Голова у нее разболелась вдвое сильнее. — Холден даже не с нашего факультета. Почему он был на вечеринке?

— Понятия не имею, но ты подняла отличный вопрос, суть которого заключается в том, что, поскольку он занимается фармакологией, мы можем делать все, что захотим, ни перед кем не отчитываясь.

Ань склонила голову набок.

— Правда?

— Ага. По дороге в аптеку за презервативами мы проверили стэнфордские правила социализации. Это было вместо прелюдии. — Он блаженно закрыл глаза. — Смогу ли я теперь когда-нибудь зайти в аптеку, не возбудившись?

Оливия кашлянула.

— Я так рада за тебя. — Она правда была счастлива. Хотя это действительно было немного странно. — Как это случилось?

— Я его склеил. Это было великолепно.

— Он не знал стыда, Ол. И правда был великолепен. Я сделала несколько фото.

Малькольм задохнулся от возмущения.

— Вообще-то это незаконно и я могу тебя засудить. Но если я хорошо получился, перешли их мне.

— Перешлю, дорогуша. А теперь расскажи про секс.

Тот факт, что Малькольм, обычно не скрывавший подробностей своей сексуальной жизни, просто закрыл глаза и улыбнулся, говорил о многом. Ань и Оливия обменялись долгими восхищенными взглядами.

— И это даже не самое лучшее. Он хочет снова меня увидеть. Сегодня. Свидание. Он употребил слово «свидание» сам, никто его не заставлял. — Он упал на матрас. — Он такой горячий. И забавный. И приятный. Милое, грязное животное.

Малькольм выглядел таким счастливым, что Оливия не смогла устоять: она проглотила комок, застрявший в горле с прошлой ночи, прыгнула на кровать рядом с ним и обняла своего друга так крепко, как только могла. Ань последовала ее примеру.

— Я так рада за тебя, Малькольм.

— Я тоже. — Голос Ань звучал глухо, она уткнулась ему в волосы.

— Я тоже рад за себя. Надеюсь, у него серьезные намерения. Помнишь, я говорил, что тренируюсь, чтобы взять золото? Ну так вот, Холден — платина.

— Тебе следует спросить Карлсена, Ол, — предложила Ань. — Знает ли он, какие у Холдена намерения.

Вероятно, в ближайшее время у нее не будет такой возможности.

— Так и сделаю.

Малькольм слегка подвинулся и повернулся к Оливии.

— Ты действительно уснула прошлой ночью? Или вы с Карлсеном праздновали, предаваясь распутству?

— Праздновали?

— Я сказал Холдену, что беспокоюсь за вас, и он ответил, что вы, наверное, празднуете. Что-то насчет финансирования Карлсена. Кстати, ты никогда не говорила, что Карлсен и Холден — лучшие друзья… А этой информацией стоило бы поделиться со своим соседом, он же основатель и самый активный участник фан-клуба Холдена Родригеса.

— Погоди. — Оливия села, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Финансирование… это то, которое было заморожено? Которое удерживал Стэнфорд?

— Может быть. Холден упомянул что-то о том, что декан факультета наконец-то пошел на попятный. Я пытался слушать внимательно, но разговоры о Карлсене меня совсем не возбуждают, без обид. Плюс я никак не мог насмотреться на глаза Холдена.

— И на его задницу, — добавила Ань.

— И на его задницу. — Малькольм счастливо вздохнул. — Такая славная задница. У него есть ямочки пониже спины.

— Боже мой! И у Джереми тоже! Мне хочется их съесть.

— Это так мило, да?

Оливия перестала слушать и встала с кровати, схватив телефон, чтобы проверить дату.

Двадцать девятое сентября.

Наступило двадцать девятое сентября.

Конечно, она знала. Она больше месяца знала, что этот день грядет, но на прошлой неделе была слишком обеспокоена своим докладом, чтобы сосредоточиться на чем-то другом, и Адам не напомнил ей. Учитывая все, что случилось за последние двадцать четыре часа, неудивительно, что он забыл упомянуть о том, что его фонды разморозили. Но тем не менее. Последствия были…

Оливия крепко зажмурилась, а возбужденная болтовня Ань и Малькольма на заднем плане становилась все громче. Когда она открыла глаза, на экране телефона всплыло новое уведомление. От Адама.

Адам: У меня собеседование до половины пятого, но вечером я свободен. Не хочешь поужинать? Рядом с кампусом есть несколько хороших ресторанов, хотя, к несчастью, ни одного с конвейерной лентой. Если ты не занята, я мог бы показать тебе кампус, может быть, даже лабораторию Тома.

Адам: Конечно, только если захочешь.

Было почти два часа дня. Оливии казалось, будто ее кости весят вдвое больше, чем накануне. Она глубоко вздохнула, расправила плечи и начала набирать ответ Адаму.

Она знала, что ей следует делать.

Оливия постучала в дверь его номера ровно в пять, и он открыл всего несколько секунд спустя. На нем были брюки и рубашка, в которых он, должно быть, ходил на собеседование, и… Он улыбнулся ей. Не одной из тех полуулыбок, к которым она привыкла, а настоящей, искренней улыбкой. С ямочками на щеках и складочками вокруг глаз, с неподдельным счастьем оттого, что видел ее. Это разбило ее сердце на миллион осколков еще до того, как он заговорил.

— Оливия.

Она все еще не понимала, почему он произносил ее имя так по-особенному. В его тоне что-то крылось, нечто не вполне ясное. Предчувствие возможностей. Глубина. Оливия невольно задумалась, реально ли это или только ей мерещится, и понимает ли Адам это сам. Она о многом задумалась, а потом велела себе прекратить. Теперь это совсем ничего не значило.

— Входи.

Этот отель оказался еще роскошнее. Оливия закатила глаза, удивляясь, зачем кто-то тратит тысячи долларов на жилье для Адама Карлсена, — ведь он едва обращает внимание на то, что его окружает. Стоило предоставить ему какую-нибудь койку, а деньги пожертвовать на достойную цель. На спасение китов. На лечение псориаза. На Оливию.

— Я принесла это… полагаю, это твое.

Она сделала пару шагов к нему и протянула зарядку для телефона, позволив концу шнура раскачиваться в воздухе так, чтобы Адаму не пришлось прикасаться к ее руке.

— Точно. Спасибо.

— Она была за лампой у кровати, наверное, поэтому ты ее и забыл. — Она сжала губы. — Или, может быть, это старость. Может быть, начальная стадия деменции. Амилоидные бляшки и все такое.

Он пристально посмотрел на нее, она попыталась не улыбнуться, но было уже поздно, он закатил глаза и сказал: «Очень смешно» — и…

Вот она уже улыбается. Снова. Проклятье.

Она заставила себя отвести взгляд, потому что… нет. Больше нет.

— Как прошло интервью?

— Хорошо. Хотя это только первый этап.

— А сколько их всего?

— Слишком много. — Адам вздохнул. — У меня еще будут встречи с Томом по гранту.

Том. Точно. Конечно. Конечно… вот почему она тут. Чтобы объяснить ему, что…

— Спасибо, что пришла, — сказал он тихим и искренним голосом. Как будто, согласившись на встречу и прокатившись на метро, Оливия доставила ему огромное удовольствие. — Я подумал, что ты, возможно, будешь со своими друзьями.

Она покачала головой.

— Нет. Ань пошла на свидание с Джереми.

— Мне очень жаль, — сказал Адам, глядя на нее с искренним сочувствием.

Оливии потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить свою ложь и его предположение, будто она влюблена в Джереми. Это произошло всего несколько недель назад, но казалось, что очень давно. Тогда она боялась, что Адам узнает о ее чувствах к нему, и не могла себе представить ничего хуже. После всего, что случилось за последние несколько дней, это выглядело так глупо. Ей следовало признаться во всем, но какой в этом сейчас смысл? Пусть Адам думает, что хочет. В конце концов, от этого пользы будет больше, чем от правды.

— А Малькольм с… Холденом.

— А, да. — Он кивнул с усталым видом.

Оливия на мгновение представила, что Холден, должно быть, пишет Адаму все то, что им с Ань пришлось выслушать лично, и улыбнулась.

— Насколько все плохо?

— Плохо?

— Ну, это вот все между Малькольмом и Холденом?

— А. — Адам прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди. — Думаю, все очень неплохо. По крайней мере, для Холдена. Ему действительно нравится Малькольм.

— Это он так сказал?

— Он об этом тараторит не затыкаясь. — Он закатил глаза. — Ты знаешь, что Холдену на самом деле двенадцать?

Она рассмеялась.

— Малькольму тоже. Он много с кем встречается и обычно трезво оценивает ситуацию, но эта история с Холденом… Я ела на обед сэндвич, и он очень кстати вспомнил, что у Холдена аллергия на арахис, хотя у меня даже арахисовой пасты не было в сэндвиче!

— У него нет аллергии, он притворяется, потому что ненавидит орехи. — Адам потер висок. — Я проснулся в три часа ночи, потому что Холден прислал мне хайку о локтях Малькольма.

— Хорошее было хайку?

Он вскинул бровь, и она снова рассмеялась.

— Эти двое…

— Невыносимы. — Адам покачал головой. — Но, думаю, Холдену это нужно. Нужен человек, которого он будет любить и который полюбит его.

— Малькольму тоже. Я просто… боюсь, что он может захотеть большего, чем Холден готов предложить.

— Поверь мне, Холден уже готов подавать вместе документы на ипотеку.

— Хорошо. Я рада.

Она улыбнулась. А потом почувствовала, что ее улыбка быстро гаснет.

— Безответная любовь — это действительно… нехорошо.

Уж я-то знаю. И может быть, ты тоже.

Адам пристально разглядывал свою ладонь, несомненно думая о женщине, о которой упоминал Холден.

— Нет. Нет, это не тот случай.

Это была странная разновидность боли, эта ревность. Непонятная, чуждая и непривычная. Она колола и сбивала с толку и была так непохожа на одиночество, которое она испытывала с пятнадцати лет. Оливия каждый день тосковала по матери, но со временем смогла обуздать свою боль и превратить ее в мотивацию для работы. В цель. Но ревность… Это страдание не приносило никакой пользы. Только беспокойные мысли, и что-то сжимало грудь всякий раз, когда она думала об Адаме.

— Мне нужно попросить тебя кое о чем, — сказал он.

Его серьезный тон заставил ее поднять взгляд.

— Да?

— Люди, которые обсуждали тебя вчера на конференции…

Она напряглась.

— Я бы предпочла не…

— Я не стану ни к чему тебя принуждать. Но кто бы они ни были, я хочу… Я думаю, тебе стоит подать жалобу.

О боже. Боже. Это какая-то жестокая шутка?

— Любишь жалобы, да? — Она издала смешок. Слабая попытка пошутить.

— Серьезно, Оливия, если ты решишь, что хочешь это сделать, я помогу тебе, чем смогу. Я мог бы пойти с тобой и поговорить с организаторами конференции, или мы могли бы заполнить девятую форму Стэнфорда…

— Нет. Я… Адам, нет. Я не буду подавать жалобу.

Она потерла глаза кончиками пальцев, чувствуя себя так, словно это все был один огромный жестокий розыгрыш. Вот только Адам об этом не догадывался. Он действительно хотел защитить ее, а Оливия хотела лишь… защитить его.

— Я уже решила. Это принесет больше вреда, чем пользы.

— Я знаю, почему ты так думаешь. Я чувствовал то же в аспирантуре по отношению к своему научному руководителю. Мы все чувствовали то же самое. Но с этим все-таки можно бороться. Кто бы это ни был, он…

— Адам, я… — Она провела рукой по лицу. — Я хочу, чтобы ты оставил эту тему. Пожалуйста.

Несколько минут он молча внимательно смотрел на нее, затем кивнул.

— Ладно. Конечно. — Он оттолкнулся от стены и выпрямился. Он явно был не согласен, но старался уважать ее желания. — Хочешь, сходим поужинать? Неподалеку есть мексиканский ресторан. Или суши… Настоящие суши. А потом в кино. Может, найдется один-два фильма, в которых не умирают лошади.

— Я не голодная.

— Неужели. — Он смотрел с легкой насмешкой. Ласково. — Не знал, что такое возможно.

— Я тоже. — Оливия слабо усмехнулась, а затем заставила себя продолжить: — Сегодня двадцать девятое сентября.

Короткая пауза. Адам смотрел на нее внимательно и с недоумением.

— Да.

Она закусила нижнюю губу.

— Ты знаешь, что декан решил насчет твоих фондов?

— А, точно. Фонды будут разморожены. — Он казался счастливым, его глаза сияли почти по-мальчишески. Это немножко надорвало ей сердце. — Я хотел сказать тебе сегодня за ужином.

— Это здорово. — Она выдавила из себя улыбку, слабую и жалкую на фоне ее растущей тревоги. — Это действительно здорово, Адам. Я рада за тебя.

— Должно быть, все дело в твоем мастерстве нанесения крема от солнца.

— Да. — Ее смех звучал фальшиво. — Придется включить это в резюме. Фейковая девушка с большим опытом. «Майкрософт офис» и отличные навыки работы с солнцезащитным кремом. Доступна немедленно, только для серьезных абонентов.

— Не немедленно. — Он смотрел на нее с любопытством. С нежностью. — Я бы сказал, не в ближайшее время.

Тяжесть — та, что пришла вместе с осознанием, что нужно делать, — стала сильнее. Момент настал. Заключительный аккорд. Сейчас все должно закончиться. Оливия могла это сделать, и сделает, и тогда все станет лучше.

— Думаю, мне стоит… — Она сглотнула, и будто кислота растеклась по горлу. — Быть доступной. — Она вгляделась в его лицо, сжала кулак, натянув на него рукав свитера. — Мы поставили себе крайний срок, Адам. И мы добились всего, чего хотели. Джереми и Ань вместе… сомневаюсь, что они вообще помнят, что мы с Джереми когда-то встречались. А твои фонды разморозили, это замечательно. Правда в том…

Глаза щипало. Она зажмурилась, сумев удержать слезы. С трудом.

Правда, Адам, в том, что твой друг, твой коллега, человек, которого ты явно любишь, который близок тебе, на самом деле ужасен и отвратителен. Он говорил мне вещи, которые могут оказаться правдой, а могут и ложью… я не знаю. Я не знаю точно. Я больше ни в чем не уверена, и я очень хочу спросить тебя. Но я страшно боюсь, что он может быть прав и что ты мне не поверишь. И еще больше боюсь, что ты мне поверишь и мои слова заставят тебя отказаться от чего-то очень важного для тебя, твоей дружбы и твоей работы с ним. Как видишь, я всего боюсь. Поэтому, вместо того чтобы сказать тебе всю эту правду, я скажу тебе другую правду. Истину, которая, я думаю, будет лучше для нас. Истину, которая выведет меня из уравнения, но улучшит результат. Потому что я начинаю задаваться вопросом, действительно ли это и значит любить. Спокойно думать о том, чтобы разорвать себя в клочья, лишь бы сохранить в целости другого человека.

Оливия глубоко вздохнула.

— Правда в том, что мы отлично справились. И пришло время разойтись по домам.

По тому, как приоткрылись его губы, по его растерянному взгляду, ищущему ее взгляд, она поняла, что он еще не осознал значение ее слов.

— Не думаю, что стоит кому-то прямо говорить об этом, — продолжила она. — Люди перестанут видеть нас вместе и через какое-то время решат, что у нас ничего не получилось. Что мы расстались. И может быть, ты… — Это была самая трудная часть. Но он заслуживал того, чтобы это услышать. В конце концов, он сказал ей то же самое, когда решил, будто она влюблена в Джереми. — Я желаю тебе всего наилучшего, Адам. В Гарварде и… с твоей настоящей девушкой. Кого бы ты ни выбрал. Я не могу представить, чтобы кто-то не ответил взаимностью на твои чувства.

Она подметила точный момент, в который он все понял. У него на лице боролись самые разные чувства: удивление, растерянность, намек на упрямство, уязвимость на долю секунды — и все это растворилось в пустом, непроницаемом выражении лица. Затем Оливия увидела, как дернулся его кадык.

— Верно, — сказал он. — Верно.

Он уставился на собственные ботинки, абсолютно неподвижный. Он медленно принимал ее слова.

Оливия отступила назад и перекатилась с носка на пятку. Снаружи зазвонил чей-то айфон, через несколько секунд кто-то расхохотался. Обычные звуки обычного дня. Все это было так обычно.

— Это к лучшему, — сказала она, потому что молчание между ними… Этого она просто не могла вынести. — Мы так договаривались.

— Как хочешь. — Голос у него был хриплым, и он казался… отсутствующим. Словно ушел куда-то внутрь себя. — Как сочтешь нужным.

— Я не в силах отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал. Не только для Ань. Когда мы встретились, мне было так одиноко, и… — Она сделала паузу, потому что не могла продолжать. — Спасибо за тыквенный латте, и за тот иммуноблот, и за то, что прятал чучела белок, когда я приходила к тебе, и…

Она больше не могла заставить себя говорить и не давиться словами. Глаза уже горели, слезы угрожали выплеснуться наружу, поэтому она решительно кивнула, поставив точку в этом неоконченном предложении, конца которому не было видно.

И это было бы все. Это наверняка был бы конец. Они бы так и оставили все как есть, если бы по пути к двери Оливия не прошла мимо него. Если бы он не протянул руку и не остановил ее, положив ладонь ей на запястье. Если бы он немедленно не отдернул руку и не уставился на нее с выражением ужаса, словно испугавшись того, что осмелился прикоснуться к Оливии, не спросив сначала разрешения.

Если бы он не сказал:

— Оливия. Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится. Что угодно. Когда угодно. Можешь прийти ко мне. — У него двигались желваки, будто были еще слова, которые он не произнес. — Я хочу, чтобы ты пришла ко мне.

Она едва заметила, как тыльной стороной ладони вытерла со щеки влагу и как придвинулась ближе к нему. Именно его запах заставил ее насторожиться: мыло и что-то темное, едва уловимое, но такое знакомое. Ее мозг запечатлел этот аромат, сохранил во всех смыслах. Она видела его почти улыбку, чувствовала свои руки на его коже, его запах — у себя в ноздрях. Ей даже не пришлось задумываться, чтобы просто приподняться на цыпочки, прижаться пальцами к его плечу и поцеловать его в щеку. Его кожа была мягкой, теплой и немного колючей. Неожиданно, но приятно.

«Подходящее прощание», — подумала она. Приличное. Приемлемое.

И точно так же, не задумываясь, он положил руку ей на талию, притягивая ее к себе и не давая ей опуститься на пятки, так же повернул голову, пока ее губы не соскользнули с его щеки. Ее дыхание сбилось, коснулось уголка его рта, и несколько драгоценных секунд она отдавалась этому глубокому наслаждению, пронизавшему их обоих, когда они закрыли глаза и позволили себе просто быть тут, друг с другом.

Тихо. Неподвижно. Один последний момент.

Затем Оливия открыла рот и повернула голову, выдохнув ему в губы:

— Пожалуйста.

Из груди Адама вырвался глубокий стон. Но именно она, а не он сократила расстояние между ними, углубила поцелуй, провела пальцами по его волосам, задевая коротко обрезанными ногтями кожу его головы. Это она притянула его еще ближе, а он — прижал ее спиной к стене и застонал ей в губы.

Это было пугающе. Так хорошо, что даже страшно. Как легко было бы никогда не останавливаться. Позволить времени растягиваться и разгибаться, забыть обо всем и просто остаться в этом моменте навсегда.

Но Адам отстранился первым, удерживая ее взгляд и пытаясь взять себя в руки.

— Было хорошо, правда? — спросила Оливия с легкой задумчивой улыбкой.

Она сама не знала точно, о чем говорит. Может, об обнимавших ее руках. Может быть, о последнем поцелуе. Может быть, обо всем остальном. О солнцезащитном креме, о его нелепых ответах про любимый цвет, о тихих разговорах поздно ночью. Все это было так хорошо.

— Да. — Голос Адама звучал необычно низко. Когда он прижался губами к ее лбу в последний раз, она почувствовала, как ее любовь к нему разливается шире, чем река в половодье.

— Думаю, мне лучше уйти, — сказала она нежно, не глядя на него. Он отпустил ее без слов, и она ушла.

Услышав, как щелкнул за спиной дверной замок, она почувствовала себя так, будто падает с большой высоты.

Глава 19

Гипотеза: в минуту сомнений дружеский совет спасет мою задницу.

Оливия провела весь следующий день в отеле: спала, плакала и делала то, из-за чего и попала в эту переделку, — лгала. Она сказала Малькольму и Ань, что весь день проведет с друзьями из колледжа, опустила затемняющие шторы и зарылась в свою постель. Которая технически была постелью Адама. Оливия не позволяла себе слишком много думать об этом. Что-то внутри нее — весьма вероятно, это было ее сердце — разбилось на несколько больших кусков, даже не разбилось, а аккуратно разломилось пополам, а затем — снова пополам. Все, что она могла, — это сесть среди обломков своих чувств и упиться своим горем. Она спала весь день, и это помогло притупить боль. Оцепенение, как она быстро поняла, приносило облегчение.

Она солгала и на следующий день. Когда друзья позвали ее сходить с ними на конференцию, а потом погулять по Бостону, она сказала, что доктор Аслан внезапно попросила ее кое-что сделать. Потом Оливия глубоко вдохнула, чтобы собраться с силами.

После этого она отдернула занавески, разогнала кровь, совершив пятьдесят приседаний, пятьдесят прыжков и пятьдесят отжиманий, хотя тут схитрила, отжавшись с колен, затем приняла душ и почистила зубы впервые за тридцать шесть часов.

Это было нелегко. Увидев в зеркале футболку Адама «Биониндзя», она расплакалась, но напомнила себе, что сама сделала этот выбор. Она решила поставить благополучие Адама на первое место и не жалела об этом. Но будь она проклята, если позволит Тому, мать его, Бентону присвоить себе проект, над которым она работала годами. Проект, который значил для нее все. Может быть, ее жизнь и была всего лишь слезливой историей, но эта слезливая история принадлежала только ей.

Может, ее сердце и было разбито, но мозг оставался в порядке.

Адам сказал, что никто из преподавателей, кроме Тома, не удосужился ответить и, возможно, даже прочитать ее письма потому, что написала их аспирантка. Поэтому она последовала его совету: написала доктору Аслан и попросила ее представить Оливию всем исследователям, которым она писала раньше, плюс еще двоим, которые слушали ее доклад на секции и проявили интерес к ее работе. Доктор Аслан скоро собиралась выйти на пенсию и в некотором смысле прекратила научную работу, но оставалась полноправным преподавателем Стэнфорда. Ее рекомендация должна была иметь вес.

Затем Оливия долго гуглила информацию об этике научных исследований, плагиате и краже идей. Вопрос был немного туманный, учитывая, что Оливия довольно опрометчиво — как она теперь поняла — описала в подробностях все свои протоколы в отчете для Тома. Но как только она начала анализировать ситуацию с более ясной головой, то решила, что все не так ужасно, как казалось вначале. В конце концов, ее отчет был исчерпывающим и хорошо структурированным. Если кое-что доделать, она может превратить его в научную публикацию. Была надежда, что статья быстро пройдет экспертную оценку и результаты ее работы будут опубликованы под ее именем.

Она решила сосредоточиться на том, что, несмотря на оскорбления и грубость, Том — один из ведущих исследователей рака в США — заинтересовался ее исследованием настолько, что захотел украсть его. Оливия может воспринимать это как очень неудачно поданный комплимент.

Следующие несколько часов она провела, старательно избегая мыслей об Адаме и вместо этого изучая работу других ученых, которые теоретически могли бы дать ей финансирование в следующем году. Это было маловероятно, но ей надо было попытаться. Когда кто-то постучал в дверь, была уже середина дня, и в ее списке значились три новых имени. Оливия быстро оделась, чтобы открыть, думая, что пришла уборщица. Когда внутрь ворвались Ань и Малькольм, она прокляла себя за то, что не посмотрела в глазок. Она заслуживала смерти от топора серийного убийцы.

— Значит так, — сказала Ань, бросаясь на все еще не разобранную постель Оливии. — Ты забыла спросить, как прошло мое мероприятие. Убеди меня в двух предложениях, что я не должна на тебя злиться.

— Вот дерьмо! — Оливия прикрыла рот ладонью. — Извини, извини! Как все прошло?

— Идеально. — Глаза Ань сияли от счастья. — Было очень много народу, и всем понравилось. Мы подумываем о том, чтобы сделать это мероприятие ежегодным и открыть официальную организацию. Наставничество на равных! Только послушай: к каждому аспиранту прикрепляют двух студентов. Как только студенты поступают в аспирантуру, они получают еще двух студентов каждый. И через десять лет мы захватим весь этот гребаный мир!

Оливия смотрела на нее, потеряв дар речи.

— Это… ты потрясающая.

— Я потрясающая, правда? Ладно, теперь кайся. И-и-и-и, начали.

Оливия открыла рот, но долго не могла произнести ни слова.

— На самом деле, у меня нет оправданий. Я просто была занята… кое-чем, что доктор Аслан попросила закончить.

— Это бред. Ты в Бостоне. Ты должна отвисать в ирландском пабе и есть гигантские пончики, притворяясь, будто любишь «Рэд Сокс»7, а не работать. По поручению начальницы.

— Технически мы тут на рабочей конференции, — напомнила Оливия.

— Конференции-шмурференции. — Малькольм лег рядом с Ань.

— Пожалуйста, давайте сходим куда-нибудь втроем? — взмолилась Ань. — Давайте пройдем по Тропе Свободы! С мороженым. И пивом.

— Где Джереми?

— У себя на стенде. А мне скучно. — Ань лукаво улыбнулась.

Оливия была не в том настроении, чтобы общаться, или пить пиво, или гулять по Тропе Свободы, но в какой-то момент ей придется научиться продуктивно взаимодействовать с людьми, даже если ее сердце разбито.

Она улыбнулась и ответила:

— Дайте я гляну почту, а потом пойдем.

За полчаса, в течение которых она не проверяла почту, у нее откуда-то образовалось пятнадцать новых писем, и только одно из них не было спамом.

Сегодня, 15:11

От: Aysegul-Aslan@stanford.edu

Кому: Olive-Smith@stanford.edu

Тема: Поиск лаборатории для совместного проекта по борьбе с раком поджелудочной

Дорогая Оливия,

Буду рада представить Вас и написать исследователям, которые могли бы дать Вам место в своей лаборатории. Согласна, что получить отклик будет проще, если письмо придет от меня. Пришлите мне Ваш список, пожалуйста.

Кстати, Вы до сих пор не отправили мне запись своего выступления. С нетерпением жду возможности его послушать!

С наилучшими пожеланиями,

доктор Айсегуль Аслан

Оливия поразмыслила, насколько вежливо будет отправить сначала список, а потом уж запись, и пришла к выводу, что это будет совсем невежливо. Она вздохнула и начала скачивать файл на свой ноутбук. Когда стало ясно, что запись длится несколько часов, потому что Оливия забыла выключить диктофон после доклада, ее вздох превратился в стон.

— Придется подождать, ребята. Я должна отправить доктору Аслан аудио, и сначала придется его отредактировать.

— Прекрасно, — фыркнула Ань. — Малькольм, не хочешь развлечь нас рассказом о свидании с Холденом?

— Хочу. Во-первых, на нем была невероятно милая нежно-голубая рубашка.

— Нежно-голубая?

— Оставь этот скептический тон. Он принес мне цветок.

— Где он раздобыл цветок?

— Не знаю.

Оливия возилась с MP3, пытаясь понять, где обрезать файл. Начиная с того момента, как она оставила телефон в гостинице, на аудио была только тишина.

— Может, стащил с фуршета? — рассеянно спросила она. — Мне кажется, я видела внизу розовые гвоздики.

— Это была розовая гвоздика?

— Возможно.

Ань хихикнула.

— А говорят, будто романтики перевелись.

— Заткнись. Ближе к началу свидания случилась катастрофа, какая могла произойти только со мной, ведь вся моя гребаная семейка одержима наукой и, следовательно, ездит на все конференции. Прям вообще все.

— О, нет. Только не говори, что ты…

— Да. Мы пришли в ресторан, а там были моя мама, отец, дядя и дедушка. И они настояли на том, чтобы мы сели к ним. То есть мое первое свидание с Холденом превратилось в долбаный семейный ужин.

Оливия подняла глаза от ноута и обменялась с Ань взглядами, полными ужаса.

— Насколько все было плохо?

— Забавно, что вы спрашиваете, потому что я нахожусь в крайнем замешательстве и должен признаться, что это было охренительно. Холден им понравился, потому что он крутой ученый и потому что он кому хочешь запудрит мозги: за два часа ему как-то удалось убедить моих родителей в том, что мой план пойти работать в фирму — просто бомба. Я не шучу. Сегодня утром мне позвонила мама и рассказала, что я вырос как личность, что наконец-то взял в руки свое будущее и что обо всем этом свидетельствует мой выбор партнера. Она сказала, что папа тоже так думает. Можете в это поверить? Ну неважно, потом мы пошли есть мороженое, а потом вернулись в номер Холдена и трахались в позе шестьдесят девять, как будто скоро наступит конец света…

«Такая девушка, как ты. Которая так быстро сообразила, что знаменитые, успешные ученые, мать их, — это способ продвинуться. Ты ведь трахаешь Адама, так? Мы с тобой оба знаем, что ты трахнешь меня по тем же причинам».

Оливия тут же ткнула в «пробел», чтобы остановить аудио. Сердце бешено колотилось у нее в груди: сначала — от замешательства, потом — от осознания того, что она нечаянно записала на диктофон, и, наконец, от гнева, когда услышала эти слова. Она поднесла к губам дрожащую руку, пытаясь выкинуть из головы голос Тома. Она два дня пыталась прийти в себя, а теперь…

— Что, черт возьми, это было? — спросил Малькольм.

— Ол? — Неуверенный голос Ань напомнил ей, что она в комнате не одна. Оливия подняла глаза и обнаружила, что ее друзья сели на кровати. Они смотрели на нее широко раскрытыми глазами, полными беспокойства и удивления.

Оливия покачала головой. Она не хотела… Нет, у нее не было сил объяснять.

— Ничего. Просто…

— Я узнала, — сказала Ань, подходя и садясь рядом с ней. — Я узнала этот голос. С секции, на которой мы слушали твой доклад. — Она сделала паузу, заглянув Оливии в глаза. — Это Том Бентон, да?

— Что за… — Малькольм встал. В его голосе звучала настоящая тревога. И гнев.

— Оливия, откуда у тебя запись, на которой Том Бентон говорит эту чушь? Что стряслось?

Оливия посмотрела на него, потом на Ань, потом снова на него. Друзья смотрели на нее взволнованно, словно не могли в это поверить. Ань, должно быть, в какой-то момент взяла Оливию за руку.

Оливия повторяла себе, что ей нужно быть сильной, прагматичной, бесчувственной, но…

— Я просто…

Она попыталась. Она правда попыталась. Но лицо у нее сморщилось, и последние несколько дней обрушились на нее, словно горящий дом. Оливия наклонилась вперед, зарылась головой в колени подруги и позволила себе разрыдаться.

Оливия не хотела снова слушать ядовитые слова Тома, так что она отдала друзьям наушники, пошла в ванную, открыла кран и лила воду до тех пор, пока они не закончили слушать. Это заняло меньше десяти минут, но все это время она всхлипывала. Потом Малькольм и Ань вошли в ванную и сели на пол рядом с ней. Ань тоже плакала, и по ее щекам катились крупные злые слезы.

«По крайней мере, тут есть ванна, которую можно заполнить слезами», — подумала Оливия, протягивая ей рулон туалетной бумаги, который держала в руках.

— Это самый отвратительный, бесстыдный, беспардонный человек, — сказал Малькольм. — Надеюсь, пока мы разговариваем, он мучается поносом. Надеюсь, у него в паху вскочат бородавки. Надеюсь, ему придется жить с самым большим и болезненным геморроем во вселенной. Надеюсь, что он…

Ань прервала его:

— Адам знает?

Оливия покачала головой.

— Ты должна сказать ему. А потом вы оба должны подать жалобу на Бентона и сделать так, чтобы его вышвырнули из университета.

— Нет. Я… Я не могу.

— Ол, послушай меня. То, что сказал Том, — это сексуальное домогательство. Адам точно поверит тебе… не говоря уже о том, что у тебя есть запись.

— Это не важно.

— Конечно, важно!

Оливия вытерла щеки ладонями.

— Если я расскажу Адаму, он больше не станет сотрудничать с Томом, а проект, над которым они работают, очень важен для него. Не говоря уже о том, что в следующем году он хочет переехать в Гарвард, и…

Ань фыркнула.

— Нет, не хочет.

— Да. Он мне сам сказал…

— Ол, я видела, как он на тебя смотрит. Он по уши влюблен. Он ни за что не поедет в Бостон без тебя… и я на сто процентов уверена, что не позволю тебе работать на этого придурка… Что? — Оливия с Малькольмом обменялись долгим взглядом, и Ань удивленно посмотрела на них по очереди. — Почему вы так смотрите друг на друга? Я что, не понимаю какую-то шутку?

Малькольм вздохнул, ущипнув себя за переносицу.

— Хорошо, Ань, слушай внимательно. И прежде чем ты спросишь: нет, я не выдумываю. Это реальность. — Он глубоко вздохнул, а потом начал: — Карлсен и Оливия никогда не встречались. Они притворялись, чтобы ты поверила, что Оливия больше не влюблена в Джереми… она и изначально не была в него влюблена. Не знаю, что от этого договора получал Карлсен, я забыл спросить. Но на полпути этих фейковых отношений у Оливии возникли чувства к Карлсену, она начала лгать ему об этом и притворилась, будто влюблена в кого-то другого. Но потом… — Малькольм искоса взглянул на Оливию. — Ладно. Не хотел совать нос в чужие дела, но, судя по тому, что на днях в этом гостиничном номере была разобрана только одна кровать, я почти уверен, что в последнее время кое-что изменилось.

Он описал все с такой болезненной точностью, что Оливия уткнулась лицом в колени. Как раз в тот момент, когда Ань сказала:

— Такого не бывает в реальной жизни.

— Бывает.

— Не-а. Это какая-то мелодрама. Или дурно написанная книжка для подростков. Ужасный сюжет. Оливия, скажи Малькольму, чтобы он не бросал работу: ему никогда не стать писателем.

Оливия заставила себя поднять глаза. Она никогда раньше не видела, чтобы Ань так хмурилась.

— Это правда, Ань. Мне так жаль, что я солгала тебе. Я не хотела, но…

— Ты встречалась с Адамом Карлсеном понарошку?

Оливия кивнула.

— Боже, я знала, что тот поцелуй был какой-то странный.

Оливия подняла руки, защищаясь.

— Ань, извини…

— У тебя были фейковые отношения с Адамом, блин, Карлсеном?

— Это казалось хорошей идеей, и…

— Но я видела, как ты его целовала. На парковке биофака!

— Только потому, что ты меня вынудила…

— Но ты сидела у него на коленях!

— Опять же, ты заставила меня… Кстати, не самый лучший момент нашей дружбы…

— Но ты натирала его солнцезащитным кремом! Вас видело человек сто!

— Только потому, что кое-кто подставил меня. Не замечаешь закономерности?

Ань покачала головой, как будто вдруг ужаснулась собственным поступкам.

— Я просто… вы так хорошо смотрелись вдвоем. Адам так смотрел на тебя, было очевидно, что он от тебя без ума. И ты тоже смотрела на него так, словно он — единственный парень на земле, и потом… всегда казалось, будто ты заставляешь себя сдерживаться, и мне хотелось, чтобы ты знала: можно выражать свои чувства, когда захочется… Я правда думала, что помогаю тебе, и… у тебя были фейковые отношения с Адамом Карлсеном?

Оливия вздохнула.

— Слушай. Извини, что лгала. Прошу, не надо меня ненавидеть. Я…

— Я тебя не ненавижу.

Правда?

— Нет?

— Конечно, нет, — возмутилась Ань. — Я немного ненавижу себя за то, что заставляла тебя делать все это. Ну, может быть, не «ненавижу», но если бы я писала себе письмо, то не стала бы стесняться в выражениях. И я невероятно польщена, что ты делала для меня подобное. То есть это было чересчур опрометчиво, все слишком запуталось, а ты — ходячее клише из ромкома, и боже, Ол, ты такая дура. Но очень милая дура, и моя дура.

Все еще не веря своим ушам, она покачала головой, но сжала колено Оливии и посмотрела на Малькольма.

— Погоди. А твоя связь с Родригесом настоящая? Или вы двое притворяетесь парой, чтобы судья передал ему опеку над недавно осиротевшими крестниками?

— Вполне настоящая. — Малькольм самодовольно улыбнулся. — Трахаемся как кролики.

— Потрясающе. Ну, Ол, мы еще поговорим об этом. Серьезно поговорим. Наверное, ни о чем другом больше не будем говорить, только об этих грандиознейших фейковых отношениях нашего века, но пока давай сосредоточимся на Томе, и… это ничего не меняет, вместе вы с Адамом или нет. Я по-прежнему считаю, что он хотел бы знать. Я бы в аналогичной ситуации хотела знать. Ол, если бы все было наоборот, если бы ты могла потерять что-то, а Адам стал жертвой сексуальных домогательств…

— Я не жертва.

— Нет, Ол, ты жертва. — Серьезный взгляд Ань прожег ее насквозь, и только тогда Оливия осознала всю чудовищность того, что случилось. Того, что сделал Том.

Она судорожно вздохнула.

— Если бы все было наоборот, я хотела бы знать. Но все иначе.

— Почему иначе?

Потому что я люблю Адама. А он меня нет. Оливия помассировала виски, стараясь думать вопреки нарастающей головной боли.

— Я не хочу отнимать у него то, что он любит. Адам уважает Тома и восхищается им, и я знаю, что Том поддерживал Адама в прошлом. Вероятно, лучше ему не знать.

— Если бы только был способ узнать, что предпочел бы Адам, — сказал Малькольм.

Оливия в ответ шмыгнула носом.

— Ага.

— Если бы только можно было спросить кого-то, кто знает Адама очень хорошо, — сказал Малькольм громче.

— Ага, — повторила Ань, — это было бы круто. Но никого нет, так что…

— Если бы только кто-то в этой комнате недавно начал встречаться с давним другом Адама. — Малькольм едва не кричал, полный пассивно-агрессивного возмущения, и Ань с Оливией обменялись изумленными взглядами.

— Холден!

— Ты можешь спросить совета у Холдена!

Малькольм фыркнул.

— Вы обе такие умные и при этом такие тормоза.

Оливия вдруг кое-что вспомнила:

— Холден ненавидит Тома.

— Правда? Почему?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Адам списывает это на какую-то странную причуду Холдена, но…

— Эй. Он идеален, у него нет причуд, — перебил Малькольм.

— Может, дело еще в чем-то?

Ань энергично закивала.

— Малькольм, где Оливия может найти Холдена прямо сейчас?

— Не знаю. Но, — он с самодовольной улыбкой постучал по телефону, — у меня как раз есть его номер, прямо тут.

Холден, или «Холден Милая Попка», как он значился в телефонной книге Малькольма, как раз завершал свой доклад. Оливия застала последние пять минут: что-то о кристаллографии, что она не понимала и не хотела понимать, — и была совершенно не удивлена тем, насколько талантливым, харизматичным оратором он оказался. Она подошла к кафедре, как только Холден закончил отвечать на вопросы, и он улыбнулся, увидев, что она поднимается по ступеням. Казалось, он был искренне рад ее видеть.

— Оливия. Моя сводная соседка!

— Точно. Да. М-м, отличный доклад. — Она приказала себе прекратить теребить собственные руки. — Я хотела задать тебе вопрос.

— Речь о нуклеиновых кислотах на четвертом слайде? Потому что я сам не понял, что говорил. Слайд делала моя аспирантка, а она намного умнее меня.

— Нет. Вопрос об Адаме…

Лицо Холдена прояснилось.

— Ну, вообще-то это насчет Тома Бентона.

Его лицо так же быстро помрачнело.

— Что насчет Тома?

Вот да. Что именно насчет Тома? Оливия не знала, как подобраться к теме. Она даже не знала, что именно хочет спросить. Конечно, она могла бы выложить Холдену всю историю своей жизни и умолять его решить все проблемы за нее, но почему-то это не казалось хорошей идеей. Она на мгновение задумалась, а затем решила начать вот с чего:

— Ты знаешь, что Адам думает переехать в Бостон?

— Ага.

Холден, скорчив гримасу, указал на высокие окна аудитории. Там виднелись огромные зловещие тучи, угрожавшие разразиться дождем. Ветер, уже холодный в сентябре, раскачивал одинокое дерево гикори.

— Кто не захочет переехать сюда из Калифорнии? — усмехнулся он.

Оливии нравилась смена погоды, но она оставила эту мысль при себе.

— Как ты думаешь… Как думаешь, он будет тут счастлив?

Холден с минуту пристально смотрел на нее.

— Знаешь, ты уже стала моей любимой девушкой Адама… Не то чтобы их было много, ты — единственная женщина за примерно десять лет, которая смогла конкурировать с компьютерным моделированием, но этот вопрос дает тебе пожизненное звание первой. — Он на минуту задумался. — Я думаю, что Адам мог бы быть счастлив тут… по-своему, конечно. Хмуро и уныло счастлив. Но да, счастлив. При условии, что ты тоже будешь тут.

Оливии пришлось сдержаться, чтобы не фыркнуть.

— При условии, что Том будет хорошо себя вести.

— Почему ты так говоришь? О Томе? Я… я не хочу совать нос в чужие дела, но в Стэнфорде ты предупреждал меня, чтобы я была осторожнее с Томом. Ты… не любишь его?

Он вздохнул.

— Не то чтобы не люблю… Хотя и правда не очень. Скорее, я ему не доверяю.

— Но почему? Адам рассказал мне, что делал для него Том, когда ваш научрук вел себя жестоко.

— Видишь ли, вот отсюда и проистекает большая часть моего недоверия. — Холден потеребил губу, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Том неоднократно вмешивался, чтобы спасти задницу Адама? Конечно. С этим не поспоришь. Но во-первых, как возникали такие ситуации? Наш научрук был тот еще фрукт, но он был не склонен контролировать каждую мелочь. К тому моменту, как мы стали его аспирантами, он, известный мудак, был уже слишком занят, чтобы вникать в повседневные дела лаборатории. Вот почему у него были аспиранты вроде Тома, которые руководили такими, как Адам и я, и фактически всей лабораторией. И все же наш научрук узнавал о каждой мелкой ошибке Адама. Каждые несколько недель он приходил, говорил Адаму, какой он неудачник, потому что взял не тот реагент или разбил мензурку, а затем Том, самый верный его постдок, публично вступался за Адама и спасал положение. Это была пугающе отработанная схема, и она касалась только Адама, самого многообещающего аспиранта нашей программы. Он был обречен на успех и все такое. Поначалу это вызывало у меня некоторые подозрения, я думал, что Том целенаправленно саботирует Адама. Но в последние годы я задумался, а не хотел ли он чего-то совсем иного.

— Ты говорил об этом с Адамом?

— Да. Но у меня не было доказательств, а Адам — ну, ты его знаешь. Он упрямо, непоколебимо верен людям, и он был безумно благодарен Тому. — Холден пожал плечами. — В конце концов они закорешились и близко дружат с тех пор.

— Тебе это неприятно?

— Само по себе нет. Я понимаю, что это может показаться ревностью, но правда в том, что Адам всегда был слишком сосредоточенным и целеустремленным, чтобы иметь много друзей. Я был бы счастлив за него. Но Том…

Оливия кивнула. Да. Том.

— Зачем он это делал? Что за… странная вендетта?

Холден вздохнул.

— Вот поэтому Адам отмахнулся от моих подозрений. Тут действительно нет ясных причин. На самом деле, я не думаю, что Том ненавидит Адама. Или, по крайней мере, все не настолько просто. Но я верю, что Том умный и очень, очень хитрый. Вероятно, здесь есть зависть, желание воспользоваться Адамом, может быть, получить контроль или власть над ним. Адам склонен преуменьшать свои достижения, но он — один из лучших ученых нашего поколения. Иметь влияние на него — привилегия и немалое достижение.

— Ага. — Оливия снова кивнула. В ее сознании зародился вопрос, который ей хотелось задать: — Зная все это, зная, как важен Том для Адама, если бы у тебя было доказательство того, какой Том на самом деле, ты бы предъявил его Адаму?

К его чести, Холден не спросил, что за доказательство или доказательство чего. Он пристально, вдумчиво всмотрелся в лицо Оливии и заговорил, осторожно подбирая слова:

— Я не могу ответить на этот вопрос за тебя. Не думаю, что мне следует это делать. — Он побарабанил пальцами по кафедре, словно глубоко задумавшись. — Но я хочу сказать тебе три вещи. Первое, что ты наверняка уже знаешь, Адам прежде всего — ученый. Как и я, и ты тоже. А хорошая наука случается лишь тогда, когда мы делаем выводы, основанные на всех имеющихся доказательствах… Не только тех, которые просты или которые подтверждают наши гипотезы. Согласна?

Оливия кивнула, и он продолжил:

— Второе — то, о чем ты можешь знать, а можешь и не знать, потому что это связано с политикой в академических кругах. Это нелегко понять, пока не придется раз в две недели высиживать пятичасовые факультетские собрания. Но вот в чем дело: сотрудничество Тома и Адама приносит больше пользы Тому, чем Адаму. Адам — главный исследователь по гранту, который они получили. Том… ну, его можно заменить. Не пойми меня неправильно, он очень хороший ученый, но большая часть его славы связана с тем, что он был любимцем нашего бывшего научного руководителя. Он унаследовал готовую лабораторию, хорошо отлаженный механизм, и теперь просто поддерживает ее в рабочем состоянии. Адам создал свою собственную линию с нуля, и… я думаю, что он склонен забывать, насколько он хорош. Что, наверное, и к лучшему, потому что он и так несносен. — Он фыркнул. — Можешь себе представить, что он вдобавок был бы высокого о себе мнения?

Оливия засмеялась в ответ, и ее смех вышел странно влажным.

Поднеся руки к щекам, она не удивилась, обнаружив, что они мокрые. Очевидно, молчаливые рыдания были ее новым дефолтным состоянием.

— Последнее, — продолжал Холден, не обращая внимания на протечку, — это то, чего ты, вероятно, не знаешь. — Он сделал паузу. — В прошлом Адама много раз звали в разные университеты. Много раз. Ему предлагали деньги, престижные должности, неограниченный доступ к помещениям и оборудованию. Включая Гарвард… эта попытка привлечь его к работе не первая. Но он впервые согласился на собеседование. И лишь после того, как ты решила пойти работать в лабораторию Тома. — Он нежно улыбнулся ей, а затем отвернулся и начал складывать в рюкзак свои вещи. — Делай выводы, Оливия.

Глава 20

Гипотеза: люди, которые перейдут мне дорогу, пожалеют об этом.

Ей пришлось соврать.

Снова.

Это становилось чем-то вроде привычки, и, рассказывая секретарю гарвардского биофака, что она — аспирантка доктора Карлсена и ей нужно срочно его разыскать, чтобы лично передать важное сообщение, она клялась про себя, что это в последний раз. Слишком большой стресс. Слишком сложно. Не стоит подвергать нагрузке собственную сердечно-сосудистую систему и психофизическое здоровье.

Плюс у нее плохо получалось. Секретарь факультета, похоже, не поверила ни единому ее слову. Но, видимо, решила, что не будет ничего страшного в том, чтобы сообщить ей название ресторана — преподавательский состав Гарварда пригласил Адама на ужин. В интернете Оливия нашла, что это дорогой ресторан и до него ехать на такси меньше десяти минут. Она посмотрела на свои рваные джинсы и сиреневые конверсы, гадая, впустят ли ее. Потом подумала, не разозлится ли Адам. Затем — не совершит ли она ошибку, не исковеркает ли собственную жизнь, жизнь Адама и жизнь водителя такси. У нее возникло сильное искушение сменить пункт назначения на свой отель, но машина уже встала на обочине, и водитель — Сара Хелен, если верить приложению — обернулась с улыбкой:

— Приехали.

— Спасибо. — Оливия начала выбираться с пассажирского сиденья и обнаружила, что не может пошевелить ногами.

— Вы в порядке? — спросила Сара Хелен.

— Да. Просто, мм…

— Вас не стошнит в моей машине?

Оливия покачала головой. Нет. Да.

— Может быть.

— Не стоит, иначе я опущу ваш рейтинг ниже плинтуса.

Оливия кивнула и попыталась вылезти. Ее конечности все еще оставались неподвижны.

Сара Хелен нахмурилась.

— Эй, что стряслось?

— Просто… — В горле стоял ком. — Мне нужно кое-что сделать. А я не хочу этого делать.

— Хм, — промычала Сара Хелен. — Это рабочее или любовное?

— Э… и то и другое.

— Фу. — Сара Хелен сморщила нос. — Двойная угроза. Можно отложить?

— Нет, не очень.

— Можно попросить кого-то сделать это за вас?

— Нет.

— А можно сменить имя, сжечь отпечатки пальцев, войти в программу защиты свидетелей и исчезнуть?

— Э, вряд ли. Все равно у меня нет американского гражданства.

— Тогда, наверное, нет. Можно сказать: «Да пошло оно все» — и разбираться с последствиями?

Оливия закрыла глаза и задумалась об этом. Какими будут последствия, если она не сделает того, что планирует? Том продолжит вести себя как абсолютный кусок дерьма, это раз. И Адам никогда не узнает, что его использовали. Он переедет в Бостон. И у Оливии больше никогда не будет шанса поговорить с ним, и все, чем он для нее был, закончится…

Ложью.

Это будет последняя ложь. Она столько лгала, столько раз могла бы сказать правду, но так и не сказала, а все потому, что слишком боялась правды, боялась оттолкнуть от себя людей, которых любит. Все потому, что боялась их потерять. Все потому, что не хотела снова остаться одна.

Что же, ложь сработала не слишком хорошо. На самом деле, в последнее время работала она просто отстойно. Значит, время для плана «Б».

Пришло время сказать правду.

— Нет. Я не хочу иметь дело с последствиями.

Сара Хелен улыбнулась.

— Тогда, дружок, тебе лучше пойти и сделать, что требуется. — Она нажала кнопку, и пассажирская дверь открылась со щелчком. — И не забудь про пять звездочек. За бесплатный сеанс психотерапии.

На этот раз Оливии удалось выбраться из машины. Она оставила Саре Хелен сто пятьдесят процентов чаевых, сделала глубокий вдох и пошла в ресторан.

Она сразу же увидела Адама. В конце концов, он был крупным мужчиной, а ресторан — маленьким, что значительно упрощало поиск. Не говоря уже о том, что он сидел в окружении примерно десяти человек, и они сильно походили на очень серьезных профессоров Гарварда. И конечно же, там был Том. «Твою ж мать», — подумала она, проскользнув мимо отвлекшейся хостес и направляясь к Адаму. Оливия решила, что ее ярко-красное пальто привлечет его внимание, а потом она жестом попросит его посмотреть в телефон и напишет ему, чтобы он, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, уделил ей пять минут после ужина. Она решила, что лучший вариант — рассказать ему все сегодня вечером: череда его собеседований закончится завтра, и он сможет принять решение, зная всю правду. Она решила, что ее план может сработать.

Она не думала, что Адам заметит ее посреди разговора с молодой красивой преподавательницей. Не думала, что он вдруг замолчит, широко распахнув глаза и приоткрыв рот, что он пробормочет: «Извините», уставившись на Оливию, и встанет из-за стола, не обращая внимания на недоуменные взгляды, что он направится к ней быстрыми, широкими шагами с выражением тревоги на лице.

— Оливия, ты в порядке? — спросил он, и…

Ох. Его голос. И глаза. И то, как поднялись его ладони, словно чтобы коснуться ее, убедиться, что она осязаема и действительно находится тут… хотя прямо перед тем, как его пальцы должны были сомкнуться на ее плече, он заколебался и вновь уронил руки.

Это ранило ей сердце.

— Я в порядке. — Она попыталась улыбнуться. — Я… Извини, что прерываю ужин. Я знаю, что это важно, что ты хочешь переехать в Бостон, и… это неприлично. Но вопрос стоит «сейчас или никогда», и я не была уверена, что мне хватит смелости, чтобы… — Она говорила бессвязно. Поэтому сделала глубокий вдох и начала заново: — Мне нужно рассказать тебе кое-что. Кое-что случилось. С…

— Привет, Оливия.

Том. Ну конечно.

— Привет, Том. — Оливия не отрывала взгляда от лица Адама и не смотрела на Тома. Он не заслуживал того, чтобы на него смотреть. — Дай нам поговорить наедине.

Краем глаза она видела его маслянистую, фальшивую улыбку.

— Оливия, я понимаю, что ты молода и не знаешь, как это все устроено, но Адам тут проходит интервью на соискание очень важной должности, и он не может просто…

— Уйди, — приказал Адам тихо и холодно.

Оливия закрыла глаза и кивнула, делая шаг назад. Все нормально. Все в порядке. Адам вправе не хотеть с ней разговаривать.

— Ладно. Извини. Я…

— Не ты. Том, оставь нас.

Ого. Ого. Ну ладно.

— Дружище, — сказал Том весело, — ты не можешь просто встать из-за стола посреди интервью и…

— Уйди, — повторил Адам.

Том рассмеялся, чувствуя себя в своем праве.

— Нет уж. Только если ты пойдешь со мной. Мы будем работать вместе, и, если ты ведешь себя как засранец во время ужина с моей кафедрой из-за какой-то аспирантки, которую трахаешь, это плохо отразится на мне. Ты должен вернуться за стол и…

«Такая хорошенькая девушка уже должна знать, что почем. Не надо лгать, не рассказывай, будто выбрала такое короткое платье не для меня. Красивые ножки, кстати. Могу понять, почему Адам тратит на тебя свое время».

Ни Адам, ни Том не заметили, как Оливия достала телефон и включила запись. Секунду они стояли, сбитые с толку, явно услышав эти слова, но не сообразив, откуда они звучат. А потом голос раздался снова:

«Оливия. Ты ведь не думаешь, что я взял тебя в свою лабораторию, потому что ты хороший ученый? Такая девушка, как ты... Которая так быстро сообразила, что знаменитые, успешные ученые, мать их, — это способ продвинуться. Ты ведь трахаешь Адама, так? Мы с тобой оба знаем, что ты трахнешь меня по тем же причинам».

— Что за… — Том сделал шаг вперед, протянув руку, чтобы выхватить телефон. Ему это не удалось, потому что Адам остановил его, уперев ему в грудь раскрытую ладонь. Том пошатнулся и отступил назад.

Адам по-прежнему не смотрел на Тома. И на Оливию тоже. Он смотрел на ее телефон, и в выражении его лица было что-то темное, опасное и зловеще неподвижное. Вероятно, ей следовало испугаться. Наверное, она все-таки немного испугалась.

«Еще скажи, что из твоей жалкой статьи сделали доклад благодаря высокому качеству и особой важности твоей работы. Кто-то здесь очень высокого мнения о себе, учитывая, что ее исследования бесполезны и вторичны и что она едва способна связать два слова, не заикаясь, как идиотка».

— Это был он, — прошептал Адам. Он говорил тихо, почти шепотом, обманчиво спокойным голосом. Взгляд его оставался непроницаем. — Это был Том. Вот почему ты плакала.

Оливия могла лишь кивнуть. Фоном все бубнил и бубнил записанный на диктофон голос Тома. Рассказывал о том, какая она посредственная. Как Адам никогда не поверит ей. Оскорблял ее.

— Чушь какая-то. — Том вновь подошел ближе и предпринял еще одну попытку отнять телефон. — Не знаю, что эта сучка напридумывала, но она явно…

Адам взорвался так быстро, что Оливия даже не успела заметить его рывок. Он стоял перед ней, а в следующий момент уже пригвоздил Тома к стене.

— Я убью тебя, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Если ты скажешь еще хоть слово о женщине, которую я люблю, если посмотришь на нее, если хотя бы подумаешь о ней… Я, мать твою, убью тебя.

— Адам. — Том задыхался.

— На самом деле, я все равно тебя убью.

К ним бежали люди. Хостес, официант, несколько членов кафедры от стола Адама. Начала собираться толпа, все растерянно кричали и пытались оттащить Адама от Тома — безуспешно. Оливия вспомнила, как Адам толкал пикап, и почти расхохоталась в истерике. Почти.

— Адам, — позвала она. Ее голос был едва слышен в окружающем хаосе, но он услышал только его. Он повернулся к ней, и в его глазах вращался весь мир.

— Адам, нет, — прошептала она. — Он того не стоит.

Вот так вот просто. Адам сделал шаг назад и отпустил Тома. Пожилой джентльмен, возможно ректор Гарварда, начал наседать на него, требуя объяснений, твердить, насколько неприемлемо его поведение. Адам проигнорировал и его, и всех остальных. Он прошел прямо к Оливии и…

Крепко обхватил ее голову обеими руками, запустив пальцы в ее волосы, и прижался лбом к ее лбу. Он был теплым и пах собой, безопасностью и чем-то родным. Его большие пальцы размазали слезы по ее щекам.

— Прости. Прости. Я не знал, прости, прости, прости…

— Это не твоя вина, — удалось пробормотать ей, но, кажется, он ее не слышал.

— Прости. Про…

— Доктор Карлсен, — прогремел позади мужской голос, и она почувствовала, как напряглось тело Адама. — Я требую объяснений.

Адам не обратил на него никакого внимания и продолжал сжимать голову Оливии в своих руках.

— Доктор Карлсен, — повторил голос, — это неприемлемо…

— Адам, — прошептала Оливия. — Ты должен ответить.

Адам выдохнул. Затем поцеловал ее в лоб долгим-долгим поцелуем и неохотно отпустил. Когда она наконец смогла хорошенько рассмотреть его, он казался уже больше похожим на обычного себя.

Спокойный. Злой на весь мир. Знает, что делать.

— Немедленно отправь мне эту запись, — пробормотал он ей. Она кивнула, и он обернулся к пожилому джентльмену, который только что подошел к ним. — Нам нужно поговорить. Лично. Может быть, у вас в кабинете?

Мужчина, казалось, удивился и оскорбился, но натянуто кивнул. Позади него суетился Том, и Адам стиснул зубы.

— Держите его подальше от меня.

Прежде чем уйти, он повернулся к Оливии, наклонился к ней и заговорил тише. Его теплая ладонь легла ей на локоть.

— Я обо всем позабочусь, — сказал он ей. В его глазах было что-то решительное, серьезное. Оливия никогда не чувствовала себя такой защищенной и такой любимой. — А потом я найду тебя и позабочусь о тебе.

Глава 21

Гипотеза: ношение контактных линз с истекшим сроком годности может привести к бактериальным и/или грибковым инфекциям, последствия которых будут длиться много лет.

— Холден просил тебе кое-что передать.

Оливия перевела взгляд от окна на Малькольма, который выключил самолетный режим в ту же секунду, как они приземлились для пересадки в Шарлотте.

— Холден?

— Ага. Ну, технически это от Карлсена.

Ее сердце пропустило такт.

— Он потерял зарядку для телефона и не может написать тебе, но они с Холденом летят обратно в Сан-Франциско.

— Ага. — Она кивнула, почувствовав небольшой прилив облегчения. Это объясняло молчание Адама. Он не выходил на связь со вчерашнего вечера. Она боялась, что его арестовали, и подумывала о том, чтобы помочь оплатить залог, опустошив свой сберегательный счет. Все двенадцать долларов и шестнадцать центов. — Где у них пересадка?

— У них не будет пересадки. — Малькольм закатил глаза. — Прямой перелет. Они будут в Сан-Франциско через десять минут после нас, хотя еще не вылетели из Бостона. Бей буржуев.

— Холден сказал что-нибудь о?..

Малькольм покачал головой.

— Самолет как раз должен был взлетать, но мы можем подождать их в аэропорту Сан-Франциско. Я уверен, у Адама есть для тебя новости.

— Ты просто хочешь поцеловаться с Холденом, а?

Малькольм улыбнулся и положил голову ей на плечо.

— Моя оливка хорошо меня знает.

Казалось невозможным, что она отсутствовала меньше недели. Что весь этот хаос случился за несколько дней. Оливия чувствовала оцепенение, контузию, как будто ее мозг отключился после марафонского забега. Она устала, хотела спать и есть. Она была зла и мечтала, чтобы Том получил по заслугам. Она была встревожена, нервничала, дергалась, как оголенный нерв, и ей хотелось, чтобы ее обняли. Предпочтительно Адам. В Сан-Франциско она сложила свое уже ненужное пальто в чемодан и села на него. Проверила, нет ли новых сообщений в телефоне, пока Малькольм покупал бутылку диетической колы. Было несколько сообщений от Ань, передававшей привет из Бостона, и еще одно — от домовладельца о том, что лифт не работает.

Оливия вздохнула, открыла свою рабочую почту и увидела несколько непрочитанных сообщений, помеченных как важные.

Нажав пальцем на красный восклицательный знак, она открыла одно из них.

Сегодня: 17:15

От: Anna-Wiley@berkeley.edu

Кому: Aysegul-Aslan@stanford.edu

Копия: Olive-Smith@stanford.edu

Тема: Ответ: Проект по борьбе с раком поджелудочной

Дорогая Айсегуль,

Спасибо, что написала. Мне посчастливилось услышать доклад Оливии Смит на Бостонской конференции — мы были в одной секции, — и я была весьма впечатлена ее работой по раннему диагностированию рака поджелудочной. Я бы с радостью приняла ее в своей лаборатории в следующем году! Может, нам втроем поболтать по телефону в ближайшее время?

С наилучшими пожеланиями,

Анна

У Оливии перехватило дыхание. Она прикрыла рот ладонью и тут же открыла следующее письмо.

Сегодня: 15:19

От: Robert-Gordon@umn.edu

Кому: Aysegul-Aslan@stanford.edu

Копия: Olive-Smith@stanford.edu

Тема: Ответ: Проект по борьбе с раком поджелудочной

Уважаемые доктор Аслан и мисс Смит,

Ваша работа по раку поджелудочной очень интересна, и я был бы рад сотрудничеству. Давайте организуем встречу в Зуме.

Р.

Было еще два письма. В общей сложности четыре от исследователей рака: все ответили на предложение доктора Аслан и сказали, что были бы рады принять Оливию в своих лабораториях. Оливия почувствовала такой прилив счастья, что у нее едва не закружилась голова.

— Ол, смотри, кого я случайно встретил.

Оливия вскочила на ноги. Малькольм держал за руку Холдена, а меньше чем в шаге от них…

Адам. Усталый, красивый и такой же большой, каким она его представляла последние двадцать четыре часа. Он смотрел прямо на нее. Оливия вспомнила слова, сказанные им прошлым вечером в ресторане, и почувствовала, как вспыхнули щеки, грудь сжалась, а сердце захотело выпрыгнуть наружу.

— Слушайте, — начал Холден, даже не поздоровавшись, — мы вчетвером, двойное свидание. Сегодня.

Адам проигнорировал его и подошел к Оливии.

— Как ты? — тихо спросил он.

— Хорошо. — Впервые за несколько дней это даже не было ложью. Адам был здесь. А на почте у нее было четыре письма. — А ты?

— Хорошо, — ответил он с полуулыбкой, и у нее было странное чувство, будто он говорит правду, совсем как она. Ее сердце забилось еще сильнее.

— Как насчет китайской кухни? — вмешался Холден. — Тут все любят китайскую кухню?

— Я не против китайской кухни, — пробормотал Малькольм, хотя он, казалось, был не в восторге от идеи двойного свидания. Скорее всего, потому, что не хотел весь ужин сидеть напротив Адама и заново проживать травму, полученную на диссертационном совете.

— Оливия?

— Эм… я люблю китайскую кухню.

— Идеально. Адам тоже, так что…

— Я не пойду в ресторан, — сказал Адам.

Холден нахмурился.

— Почему?

— Есть дела поважней.

— Например? Оливия тоже идет.

— Оставь Оливию в покое. Она устала, и у нас дела.

— У меня есть доступ к твоему гугл-календарю, засранец. Нет у тебя дел. Не хочешь проводить со мной время, так и скажи.

— Я не хочу проводить с тобой время.

— Вот жопа. После всего, что мы пережили за эту неделю. И в мой день рождения.

Адам слегка отшатнулся.

— Что? Сегодня не твой день рождения.

— Нет, мой.

— Ты родился десятого апреля.

— Уверен?

Адам закрыл глаза, потирая лоб.

— Холден, в последние двадцать пять лет мы общаемся каждый день, и я был по меньшей мере на пяти твоих днях рождения в стиле «Могучих рейнджеров». Последний раз — когда тебе исполнилось семнадцать.

Малькольм попытался скрыть смех кашлем.

— Я знаю, когда у тебя день рождения, — добавил Адам.

— Ты всегда путал дату. А я был слишком воспитан, чтобы тебе на это указывать. — Холден хлопнул его по плечу. — Итак, китайский ресторан, чтобы отпраздновать чудо моего рождения?

— Может, тайский? — вмешался Малькольм, обращаясь к Холдену и игнорируя Адама.

Холден издал жалобный звук и начал что-то говорить о том, что в Стэнфорде не найти хороший салат лаб. В обычных условиях Оливия с интересом послушала бы, вот только…

Адам вновь смотрел на нее. Возвышаясь на несколько сантиметров над головами Холдена и Малькольма, Адам смотрел на нее с наполовину извиняющимся, наполовину раздраженным и… таким родным выражением лица. Это было что-то знакомое, что они уже переживали вместе раньше. Оливия почувствовала, как что-то внутри нее растаяло, и подавила улыбку.

Внезапно ужин показался отличной идеей.

— Это будет весело, — сказала она ему одними губами, пока Холден и Малькольм спорили, стоит ли идти в новую бургерную.

— Это будет мучительно, — точно так же ответил он со смиренным и изможденным видом. В этот момент он был настолько Адамом, что Оливия не смогла удержаться от смеха.

Холден и Малькольм прервали спор и обернулись к ней.

— Что?

— Ничего, — ответила Оливия. Адам тоже улыбался уголком рта.

— Ты чего смеешься, Ол?

Она открыла было рот, чтобы отказаться, но Адам ее опередил:

— Мы пойдем. — Он произнес «мы» так, будто они с Оливией были «мы», как будто их отношения никогда не были фейком, и у нее перехватило дыхание. — Но я освобождаю себя от любых мероприятий, связанных с твоим днем рождения в следующем году. На самом деле — в следующие два года. И налагаю вето на новую бургерную.

— Почему?

— Потому, — ответил он, не спуская глаз с Оливии, — что на вкус они как подошва.

— Мы должны начать с обсуждения очевидного, — сказал Холден, жуя бесплатные закуски, и Оливия напряглась. Она не была уверена, что хочет обсуждать ситуацию с Томом в присутствии Малькольма и Холдена, прежде чем поговорит об этом наедине с Адамом.

Как оказалось, ей не стоило беспокоиться.

— А именно, что Малькольм и Адам ненавидят друг друга.

Сидевший рядом с ней Адам нахмурился в замешательстве. Малькольм, сидевший напротив, закрыл лицо руками и застонал.

— Из достоверных источников мне известно, — невозмутимо продолжил Холден, — что на диссертационном совете Адам назвал опыты Малькольма «небрежными» и обвинил его в «нецелесообразном расходовании средств на исследования» и что Малькольм обиделся на это. Итак, Адам, я сказал Малькольму, что у тебя, видимо, просто был плохой день: возможно, один из твоих аспирантов допустил грамматическую ошибку в электронном письме, или салат из руколы был недостаточно органическим. У тебя есть что сказать в свое оправдание?

— Э…

Адам нахмурился еще сильнее, а Малькольм еще плотнее прижал ладони к лицу. Холден с преувеличенным вниманием ждал ответа, а Оливия наблюдала за всем происходящим, раздумывая, стоит ли ей достать телефон и заснять эту катастрофу.

— Я не помню этот диссертационный совет, — наконец ответил Адам. — Хотя вполне мог так сказать.

— Отлично. А теперь скажи Малькольму, что в этом не было ничего личного, чтобы мы могли оставить эту тему и поесть жареный рис.

— Боже мой, — пробормотал Малькольм. — Холден, прошу.

— Я не ем жареный рис, — сказал Адам.

— Можешь жевать сырой бамбук, пока нормальные люди едят жареный рис. Но на данный момент Малькольм считает, что парень его подружайки, по совместительству моя подружайка, точит на него зуб, а я не люблю такие двойные свидания, так что, пожалуйста.

Адам медленно моргнул.

— Подружайка?

— Адам. — Большим пальцем Холден указал на Малькольма, сидящего с искривленным лицом. — Прямо сейчас, пожалуйста.

Адам тяжело вздохнул, но обернулся к Малькольму.

— Что бы я ни сказал и ни сделал, в этом не было ничего личного. Мне говорили, что я могу быть излишне враждебным. И неприступным.

Оливия не успела увидеть реакцию Малькольма. Потому что смотрела на Адама, на легкий изгиб его губ, почти превратившийся в улыбку, когда он повернулся к Оливии и встретился с ней взглядом. На секунду, на короткую секунду, пока он не отвернулся, она держала его взгляд, и они были только вдвоем. И их совместное прошлое, глупые шутки только для двоих, то, как они дразнили друг друга в солнечных лучах позднего лета.

— Идеально, — вмешался Холден, громко хлопнув в ладоши. — Яичные рулетики на закуску, да?

Ужин оказался хорошей идеей. Этот вечер, этот их стол, этот момент. Сидеть рядом с Адамом, вдыхать запах влажной земли, рассматривать темные пятна, оставленные дождем на сером хлопке «Хенли». Дождь полил как раз в тот момент, когда они вошли в ресторан. Им придется поговорить позже, серьезно поговорить о Томе и многом другом. Но сейчас все было так, как всегда было между ней и Адамом, как будто она надела любимое платье, которое долго не могла найти в шкафу, и обнаружила, что оно сидит так же хорошо, как и раньше.

— Я хочу яичные рулетики. — Она взглянула на Адама. Его волосы снова начали отрастать, поэтому она сделала то, что казалось естественным: протянула руку и пригладила вихор на макушке. — Дай угадаю: ты ненавидишь яичные роллы, как и все хорошее в этом мире.

Он одними губами произнес: «Очень смешно» — как раз в тот момент, когда официант принес им воду и меню. Три меню. Холден и Малькольм каждый взяли по одному, и Оливия с Адамом, обменявшись многозначительными веселыми взглядами, поделили оставшееся. Получилось идеально: он развернул меню так, чтобы овощные блюда оказались на его стороне, а всевозможные жареные закуски — на ее. Все сложилось так удачно, что она рассмеялась.

Адам постучал указательным пальцем по напиткам.

— Посмотри на эту мерзость, — пробормотал он, приблизив губы к ее уху. Она почувствовала дуновение горячего воздуха, родное и такое приятное под включенным на полную мощность кондиционером.

Она улыбнулась.

— Да ладно.

— Отвратительно.

— Прекрасно, ты хотел сказать.

— Нет.

— Это мой новый любимый ресторан.

— Ты еще даже ничего не попробовала.

— Это будет восхитительно.

— Это будет ужасно…

Кто-то кашлянул, напоминая, что они не одни. Малькольм и Холден оба уставились на них. Малькольм — проницательно и с подозрением, Холден — с понимающей улыбкой.

— Что происходит?

Оливия слегка покраснела.

— О. Ничего особенного. У них просто есть тыквенный пенистый чай.

Малькольм сделал вид, будто его тошнит.

— Фу, Ол. Отвратительно.

— Заткнись.

— Звучит замечательно. — Холден улыбнулся и склонился к Малькольму. — Мы должны взять один на двоих.

— Прошу прощения?

Оливия попыталась не рассмеяться, увидев испуганное выражение лица Малькольма.

— Лучше не упоминать тыквенные специи при Малькольме, — нарочито громко прошептала она Холдену.

— О, нет. — Холден схватился за грудь в притворном ужасе.

— Это серьезное дело. — Малькольм уронил меню на стол. — Тыквенные специи — это перхоть сатаны, предвестник апокалипсиса, и на вкус они как задница… в плохом смысле.

Адам медленно кивнул, весьма впечатленный этой тирадой.

— В одном латте с тыквенными специями столько же сахара, сколько в пятидесяти «Скиттлс»… и там вообще нет никакой тыквы. Сам погугли.

Адам смотрел на Малькольма, и лицо его выражало нечто близкое к восхищению. Холден встретился взглядом с Оливией и сказал ей заговорщическим тоном:

— У наших парней много общего.

— Это правда. Они считают, что ненависть к целым безобидным семействам продуктов питания — это черта характера.

— Тыквенные специи не безобидны. Это радиоактивная всепоглощающая сахарная бомба, проникающая во все виды продуктов, и она единолично несет ответственность за исчезновение калифорнийского тюленя-монаха. А ты, — Малькольм ткнул пальцем в Холдена, — ходишь по тонкому льду.

— Что… почему?

— Я не могу встречаться с человеком, который не уважает мою позицию в отношении тыквенных специй.

— Честно говоря, такая позиция не то чтобы вызывает уважение… — Холден заметил разъяренный взгляд Малькольма и примирительно поднял руки. — Я и представить себе не мог, детка.

— А стоило бы.

Адам весело цокнул языком.

— Да, Холден. Стоило бы. — Он откинулся на спинку дивана, и его плечо задело плечо Оливии. Холден показал ему средний палец.

— Адам знает и уважает позицию Оливии в отношении бургеров, а они даже не… — Что бы ни хотел сказать Малькольм, ему пришлось остановить себя. — Ну, если Адам знает о бургерах, то тебе стоит знать о тыквенных специях.

— Разве примерно двенадцать секунд назад Адам не был мудаком?

— Вот это поворот, — пробормотал Адам.

Оливия потянулась ущипнуть его за бок, но он поймал ее за запястье.

— Ты злой, — произнесла она одними губами.

Он просто улыбнулся своей злобной улыбкой и немного чересчур жизнерадостно посмотрел на Холдена и Малькольма.

— Да ладно. Это нельзя сравнивать, — говорил Холден. — Оливия и Адам вместе уже несколько лет. Мы познакомились меньше недели назад.

— Они не были вместе, — поправил его Малькольм, покачав пальцем. Рука Адама все еще сжимала ее запястье. — Они начали встречаться где-то за месяц до нас.

— Нет, — настаивал Холден. — Адам был много лет в нее влюблен. Наверняка он тайно изучил ее пищевые привычки, составил семнадцать баз данных и создал алгоритмы машинного интеллекта, чтобы предсказывать ее кулинарные предпочтения…

Оливия расхохоталась.

— Вовсе нет. — Все еще улыбаясь, она отпила глоток воды. — Мы не так давно встречаемся. С начала осеннего семестра.

— Да, но познакомились вы раньше. — Холден нахмурился. — Вы двое встретились в год перед твоим поступлением, когда ты приехала на собеседование, и с тех пор он сохнет по тебе.

Оливия покачала головой и рассмеялась, повернувшись к Адаму, чтобы разделить веселье. Вот только Адам уже смотрел на нее, и, казалось, ему не было смешно. Его взгляд был… каким-то другим. Может быть, беспокойным, или извиняющимся, или покорным. Может, он запаниковал? И внезапно, без предупреждения в ресторане воцарилась тишина. Стук дождя по окнам, болтовня людей, звон приборов — все это стихло, пол накренился, слегка затрясся, а воздух из кондиционера стал немного слишком холодным. Адам уже не держал ее за запястье.

Оливия вспомнила инцидент в туалете. Горящие глаза и влажные щеки, запах реагента и чистой мужской кожи. Размытый силуэт большой темной фигуры, стоящей перед ней, его глубокий, успокаивающий голос. Паника от того, что ей всего двадцать три, она одинока и понятия не имеет, что ей делать, куда идти и какой выбор будет правильным.

«Это достаточно веская причина, чтобы пойти в аспирантуру?» — «Это лучшая причина».

Внезапно все оказалось довольно просто. Все-таки это был Адам. Оливия была права.

Но она ошибалась, когда думала, что он не помнит ее.

— Да, — сказала она. Она больше не улыбалась. Адам все еще держал ее взгляд. — Видимо, так и есть.

Глава 22

Гипотеза: когда мне дают выбор между А (солгать) и Б (сказать правду), я неизбежно выберу… Нет. Не в этот раз.

Несомненно, Холден сильно приукрашивал свои байки, поскольку много лет ходил на курсы по стендапу, но все же Оливия безудержно хохотала над его рассказами.

— И вот меня будит этот льющийся сверху водопад…

Адам закатил глаза.

— Это была одна капля.

— Я недоумеваю, почему в домике идет дождь, но потом замечаю, что идет он с верхнего яруса кровати и что Адам, которому тогда было тринадцать…

— Шесть. Мне было шесть, а тебе — семь.

— …обоссал кровать, и моча просачивается сквозь матрас на меня.

Оливия прикрыла рот рукой в безуспешной попытке скрыть, как ей весело. Точно так же она потерпела неудачу, когда Холден рассказывал о щенке далматинца, который однажды укусил Адама за задницу, и о выпускном альбоме, где Адам занял первое место в рейтинге «Доведет тебя до слез».

Во всяком случае, сейчас Адам не смущался. И выглядел куда менее расстроенным, чем получасом ранее, когда Холден сказал: «Оливия, да он по тебе сохнет!» Что объясняло… так многое.

Может быть, всё.

— Чувак. Шесть лет. — Малькольм покачал головой и вытер глаза.

— Я был болен.

— И все же. Для такого инцидента ты был чересчур взрослый.

Адам просто смотрел на своего друга, пока тот не опустил взгляд.

— Э-э-э… А может, и не такой уж взрослый, — пробормотал он.

По пути к выходу Оливия заметила, что у кассы лежат печенья с предсказаниями. Она восторженно ойкнула, запустила руку в миску и выудила четыре маленьких пластиковых свертка. Потом вручила по одному печенью Малькольму и Холдену, а третье с озорной улыбкой протянула Адаму.

— Ты их ненавидишь, правда ведь?

— Да не то чтобы ненавижу. — Он взял печенье. — Просто думаю, что на вкус они как пенопласт.

— Пищевая ценность у них, вероятно, такая же, — пробормотал Малькольм, когда они скользнули во влажную вечернюю прохладу.

Как ни странно, у них с Адамом было много общего.

Дождь уже кончился, но улица блестела в свете фонаря. Легкий ветерок шевелил листья, стряхивая с них капли на землю. Оливия вдыхала полными легкими свежий воздух, такой приятный после нескольких часов в ресторане. Она закатала рукава и случайно коснулась рукой пресса Адама. Оливия посмотрела на него с игриво-извиняющейся улыбкой, а он вспыхнул и отвел взгляд.

Холден сунул в рот кусочек печенья и, моргая, посмотрел на бумажку с предсказанием.

— «У того, кто смеется над собой, всегда есть повод для смеха». Это что, стеб? Это печенье надо мной стебется? — Он с возмущением оглянулся по сторонам.

— Похоже на то, — ответил Малькольм. — У меня сказано: «Побалуй себя сам — зачем ждать, что это сделает кто-то другой?» Кажется, мое печенье тоже над тобой стебется, зайка.

— Похоже, с этой партией что-то не так. А у вас что? — спросил Холден у Адама и Оливии.

Оливия уже откусила уголок и вытащила бумажку. Фраза была банальной, и все же ее сердце екнуло.

— У меня нормальное, — сообщила она Холдену.

— Врешь.

— Нет.

— И что там?

— «Никогда не поздно сказать правду». — Она пожала плечами и повернулась, чтобы выбросить пластиковую обертку. В последний момент она решила сохранить клочок бумажки и сунула его в задний карман джинсов.

— Адам, открой свое, — сказал Малькольм.

— Не-а.

— Ну давай.

— Не собираюсь есть кусок картона только ради того, чтобы тебя утешить.

— Ты хреновый друг.

— Если верить производителю печенья, ты хреновый парень, так что…

— Дай сюда, — вмешалась Оливия, забирая печенье у Адама. — Я его съем. И прочитаю.

За исключением машин Адама и Малькольма, парковка была совершенно пуста. Сейчас Холден собирался вместе с Малькольмом поехать к себе домой, чтобы выгулять свою собаку.

— Адам тебя подбросит, так, Ол?

— Не нужно. Тут идти меньше десяти минут.

— Но как же сумка?

— Она не тяжелая, и я… — Она резко остановилась, прикусила губу, обдумывая возможные варианты, а затем почувствовала, что улыбается, одновременно робко и целеустремленно. — На самом деле, Адам проводит меня домой. Так ведь?

Мгновение он с непроницаемым видом молчал. Затем спокойно ответил:

— Конечно. — Он сунул ключи в карман джинсов и перекинул через плечо ремень ее спортивной сумки.

Когда Холден и Малькольм сели в машину, Адам спросил:

— Где ты живешь?

Оливия молча показала рукой.

— Ты уверен, что хочешь нести мою сумку? Я слышала, в определенном возрасте легко надорвать спину.

Адам сердито воззрился на нее, и она рассмеялась, подстраиваясь под его шаг. Вскоре они вышли со стоянки. Вокруг было тихо, только подошвы ее кроссовок шаркали по мокрому бетону, а спустя несколько секунд мимо проехала машина Малькольма.

— Эй, — окликнул Холден с пассажирского сиденья, — что было в предсказании Адама?

— М-м-м. — Оливия сделала вид, будто смотрит на бумажку. — Ничего особенного. Просто: «Доктор Холден Родригес — жалкий неудачник».

Малькольм поддал газа как раз в тот момент, когда Холден замахал руками. Оливия расхохоталась.

— Что там написано на самом деле? — спросил Адам, когда они наконец остались одни.

Оливия протянула ему скомканную бумажку и молча смотрела, как он наклоняет ее, чтобы прочитать в свете фонаря. Ее не удивило, что под скулами у него заходили желваки и что он, не говоря ни слова, сунул предсказание в карман. В конце концов, она ведь знала, что там написано.

«Можешь умереть от любви. Кто-нибудь тебя воскресит».

— Можно мы поговорим о Томе? — спросила Оливия, обходя лужу. — Это не обязательно, но мне хотелось бы.

— Можно. Нужно. — Она увидела, что его горло подрагивает. — Конечно же, из Гарварда его уволят. Другие дисциплинарные меры все еще рассматриваются… Совещание вчера шло до позднего вечера. — Адам бросил на нее быстрый взгляд. — Вот почему я не позвонил тебе раньше. Гарвардский координатор по работе с «девятым разделом» должен скоро с тобой связаться.

Хорошая новость.

— А что с твоим грантом?

Он стиснул зубы.

— Точно не знаю. Что-нибудь придумаю… или нет. Сейчас это меня не особо заботит.

Как странно, подумала Оливия. Но ее удивление быстро прошло: она осознала, что профессиональные последствия этой истории не так тяжелы, как личные.

— Мне так жаль, Адам. Я знаю, он был твоим другом…

— Не был. — Адам резко остановился посреди улицы. Он повернулся и посмотрел на нее своими глубокими светло-карими глазами. — Я понятия не имел, Оливия. Я думал, что хорошо его знаю, но… — Его кадык дернулся. — Нельзя было доверять тебя Тому. Прости.

Он так произнес это «тебя»… Будто Оливия была чем-то особенным, бесценным и незаменимым. Его самым обожаемым сокровищем. От этого Оливии хотелось дрожать, смеяться и плакать одновременно. Ей было неловко и очень радостно.

— Я… Я боялась, ты разозлишься на меня. За то, что я все испортила. Твои отношения с Томом и, может быть… может, теперь у тебя не получится переехать в Бостон.

Адам покачал головой.

— Ну и ладно. Мне это совершенно безразлично.

Он долго удерживал ее взгляд своим. Челюсти его двигались, словно остальные невысказанные слова он проглотил. Но он так ничего и не добавил, так что Оливия кивнула, повернулась и зашагала вперед.

— Кажется, я нашла другую лабораторию. Чтобы закончить исследование. Ближе к нашим местам, так что в следующем году мне не придется переезжать.

Она заправила волосы за ухо и улыбнулась ему. Было что-то глубоко приятное в том, что он рядом, такой осязаемый и бесспорный. Оливия чувствовала это на каком-то первобытном, интуитивном уровне — головокружительное счастье, всегда возникавшее в его присутствии. Внезапно ей совсем расхотелось обсуждать Тома.

— Отлично посидели. И кстати, ты был прав.

— Насчет тыквенной бурды?

— Нет, она была прекрасна. Насчет Холдена. Он действительно невыносим.

— Постепенно к нему привыкаешь, лет за десять или около того.

— Правда?

— Не, на самом деле нет.

— Бедный Холден. — Оливия издала смешок. — Кстати, не только ты помнишь.

Адам бросил на нее взгляд.

— Помню что?

— Наше знакомство. В туалете, когда я пришла на собеседование.

Оливии показалось, что он на мгновение замедлил шаг. А может, и нет. И все же в его глубоком вздохе слышалась нотка неуверенности.

— Правда?

— Ага. Просто до меня не сразу дошло, что это был ты. Почему ты ничего не сказал?

Ей было так любопытно, что происходило у Адама в голове в последние несколько дней, недель, лет. Кое-что она уже понимала, но некоторые моменты… некоторые моменты ему придется прояснить.

— Потому что ты представилась так, будто раньше мы никогда не встречались.

Оливии показалось, что он слегка покраснел. Возможно, лишь показалось. Под беззвездным небом, в слабом желтом свете фонарей трудно было сказать наверняка.

— И я… Я думал о тебе. Несколько лет. Я и не хотел…

Вероятно, ему приходилось непросто. Они пересекались в коридорах, ходили на одни и те же конференции и семинары. Оливия об этом не задумывалась, но теперь… теперь она невольно задавалась вопросом, что думал он.

«Он годами говорил и говорил об “этой удивительной девушке”, но волновался, что вы с одного факультета», — сказал ей тогда Холден.

Оливия столько всего напридумывала. И так ошибалась.

— Знаешь, тебе незачем было лгать, — сказала она без осуждения.

Адам поправил на плече ремень ее сумки.

— Я не лгал.

— В некотором роде да. Ты умалчивал.

— Верно. Ты… — Он сжал губы. — Ты расстроена?

— Да нет. Это не такая уж и плохая ложь.

— Не плохая?

Она на мгновение прикусила ноготь большого пальца.

— Я поступала намного хуже. И тоже не стала говорить о нашей встрече, даже после того, как все поняла.

— И все же, если ты чувствуешь…

— Я не расстроена, — сказала она нежно, но решительно.

И подняла взгляд на него, желая, чтобы он понял. Пытаясь понять, как ему сказать. Как показать ему.

— Я чувствую другое. — Она улыбнулась. — Радость, например. Что ты помнил меня с того дня.

— Ты… — Пауза. — Тебя нелегко забыть.

— Ха. На самом деле, нет. Я была никем… частью огромного потока поступающих. — Она фыркнула и опустила взгляд. Ей приходилось шагать намного быстрее него, чтобы не отставать. — Мой первый год был ужасен. Было очень тяжело.

Адам посмотрел на нее с удивлением.

— Ты помнишь свой первый доклад на семинаре?

— Да. А что?

— Ты свою краткую презентацию назвала сверхкраткой. И поставила на слайды картинку из «Звездного пути».

— О, да. Было такое. — Она тихо рассмеялась. — Не знала, что ты поклонник сериала.

— Был период. И еще я помню пикник в тот год, когда пошел дождь. Ты несколько часов играла в пятнашки с чьими-то детьми. Они от тебя были в восторге… младшего пришлось буквально отрывать от тебя, чтобы затащить в машину.

— Дети доктора Мосс. — Оливия посмотрела на него с любопытством. Поднялся легкий ветерок и взъерошил его волосы, но он, казалось, был не против. — Не думала, что ты любишь детей. Я полагала, совсем наоборот.

Адам вскинул бровь.

— Мне не нравятся взрослые люди за двадцать, которые ведут себя как малые дети. Но я ничего не имею против настоящих трехлеток.

Оливия улыбнулась.

— Адам, тот факт, что ты уже знал меня… как-то повлиял на твое решение притвориться, будто мы встречаемся?

Пока он искал ответ, у него на лице промелькнуло около десятка эмоций, и она не смогла прочитать ни одной.

— Я хотел помочь тебе, Оливия.

— Я знаю. Не сомневаюсь в этом. — Она провела пальцами по губам. — Только поэтому?

Он плотно сжал губы. Выдохнул. Закрыл глаза и долю секунды выглядел так, будто из него выдирают зубы и душу. Затем сказал, смирившись:

— Нет.

— Нет, — повторила Оливия задумчиво. — Кстати, мы пришли.

Она указала на высокое кирпичное здание на углу.

— Точно. — Адам огляделся, изучая улицу. — Отнести наверх твою сумку?

— Я… Может быть, позже. Мне нужно кое-что сказать тебе. Перед этим.

— Конечно.

Он остановился перед ней, и она, подняв голову, посмотрела на него, на очертания его красивого, родного лица. Между ними был лишь свежий ветерок и расстояние, которое Адам счел подходящим случаю. Ее упрямый, непредсказуемый фейковый парень. Чудесный, неповторимый. Восхитительно особенный. Оливия чувствовала, как грудь переполняют эмоции. Она глубоко вздохнула.

— Дело в том, что… Я была дурой. И все понимала неправильно.

Она нервно теребила прядь волос, затем рука ее опустилась к животу и… ладно. Ладно. Она скажет ему. Она сделает это. Прямо сейчас.

— Это как… как проверка статистической гипотезы. Ошибка первого рода. Опасная штука, правда?

Адам нахмурился. Он явно понятия не имел, куда она клонит.

— Ошибка первого рода?

— Ложноположительный результат. Решить, будто что-то есть, когда этого нет.

— Я знаю, что такое ошибка первого рода.

— Да, конечно. Просто… в последние несколько недель меня пугала мысль, что я могу неверно трактовать ситуацию. Могу убедить себя в чем-то, что не является правдой. Увидеть нечто, чего нет, просто потому что хочу это увидеть. Самый страшный кошмар ученого, да?

— Да. — Он хмурился. — Поэтому в анализах нужно устанавливать такой уровень значимости, чтобы…

— Но суть в том, что ошибки второго рода тоже плохи.

Оливия пристально посмотрела ему в глаза, нерешительно и в то же время настойчиво. Она была так напугана… так напугана тем, что собиралась сказать. Но в то же время радовалась, что он наконец-то узнает. Полная решимости извлечь это наружу.

— Да, — не спеша согласился он, слегка озадаченный. — Ложноотрицательные результаты тоже плохи.

— Вот в чем загвоздка с наукой. Нам вбивают в голову, что ложноположительные результаты — это плохо, но ведь ложноотрицательные тоже ужасны. — Она сглотнула. — Неспособность что-то видеть, даже если оно у тебя прямо перед глазами. Когда ты намеренно ослепляешь себя просто потому, что боишься увидеть слишком много.

— Ты хочешь сказать, что аспирантов некорректно обучают статистике?

Оливия коротко рассмеялась и почему-то вспыхнула, хотя их окружала темная вечерняя прохлада. У нее начало щипать глаза.

— Может быть. Но кроме того… Думаю, я вела себя некорректно. И я больше так не хочу.

Он сделал маленький шаг вперед, чуть сократив расстояние между ними. Он не вторгался в ее личное пространство, но все же оказался так близко, что она почувствовала его тепло.

— Оливия, что с тобой?

— Со мной столько всего случилось до нашего знакомства, и, кажется, меня это в каком-то смысле сломало. Я постоянно жила в страхе одиночества, и… я тебе потом расскажу, если захочешь. Но сначала мне нужно самой разобраться, почему я считала, что прятаться за стеной лжи лучше, чем признать хотя бы крупицу правды. И все же я думаю…

Она сделала глубокий прерывистый вздох. По ее щеке скатилась слеза, одна-единственная слеза. Увидев это, Адам одними губами произнес ее имя.

— Думаю, где-то в процессе я забыла о своей значимости. Я забыла себя.

И теперь она подошла ближе. Она положила ладонь на кромку его рубашки, слегка потянув и сжав ее, она начала к нему прикасаться, плача и улыбаясь одновременно.

— Адам, я хочу сказать тебе две вещи.

— Что я могу…

— Прошу. Просто дай мне сказать.

Все это у нее не очень получалось. Она просто стояла рядом с ним, а глаза ее все больше и больше наполнялись слезами. Адама явно беспокоило, что он никак не может помочь. Его опущенные руки сжимались в кулаки, и Оливия любила его за это еще сильнее. За то, что он смотрел на нее так, словно она была началом и концом каждой его мысли.

— Первая: я солгала тебе. И моя ложь была не просто умолчанием.

— Оливия…

— Это была настоящая ложь. Плохая. Глупая. Я позволила тебе… нет, я заставила тебя думать, будто у меня есть чувства к другому, тогда как на самом деле их не было. Никогда.

Его ладонь поднялась к ее щеке.

— Что ты…

— Но это не очень важно.

— Оливия. — Он притянул ее ближе, прижался губами к ее лбу. — Это не имеет значения. О чем бы ты ни плакала, я все исправлю. Я сделаю, как надо. Я…

— Адам, — прервала она, улыбнувшись сквозь слезы. — Это не важно, потому что есть вторая, главная вещь.

Теперь они были так близко. Она чувствовала его запах, его тепло, его руки, которые скользили по ее лицу, вытирая слезы.

— Милая, — тихо сказал он, — что это за вторая вещь?

Она все еще плакала, но была счастлива как никогда. И наконец сказала — вероятно, с ужаснейшим произношением:

— Ik hou van jou, Адам.

Эпилог

Результаты: тщательный анализ собранных данных с учетом потенциальных искажений, статистических погрешностей и предвзятости экспериментатора показывает, что, когда я влюбляюсь… на самом деле все оказывается не так уж плохо.

Десять месяцев спустя

— Стань там. Ты стоял прямо там.

— Разве?

Он немного поддразнивал ее. За последний год это восхитительное обиженное выражение лица стало у Оливии любимым.

— Немного ближе к фонтану. Идеально.

Она отступила на шаг, чтобы полюбоваться на свое творение, а затем подмигнула ему, достала телефон и сделала быстрый снимок. И на мгновение задумалась, не поставить ли это фото вместо нынешней заставки на телефоне (их селфи вдвоем, сделанное несколько недель назад: они стоят под юккой, Адам щурится на солнце, а Оливия прижимается губами к его щеке), но передумала.

Так проходило их лето: пешие походы, мороженое, ночные поцелуи у Адама на балконе, смех, обмен невысказанными историями, разглядывание звезд, намного более ярких, чем те, которые Оливия когда-то наклеивала на потолок своей спальни, стоя на стремянке. Она собиралась начать работать в онкологической лаборатории в Беркли меньше чем через неделю. Теперь у нее будет более плотный и напряженный график и увеличится путь до работы. И все же она не могла дождаться этого дня.

— Просто стой там, — приказала она. — Выгляди враждебно и неприступно. И скажи «тыквенные специи».

Адам закатил глаза.

— Какой план, если кто-нибудь войдет?

Оливия огляделась. В факультетском коридоре было тихо и пустынно, а тусклое освещение делало волосы Адама почти синими. Был поздний летний вечер, к тому же выходные — никто бы не вошел. И даже если бы вошел, Оливия Смит и Адам Карлсен уже не могли никого удивить.

— Кто, например?

— Может появиться Ань. Чтобы помочь тебе воссоздать волшебство.

— Практически уверена, что она гуляет с Джереми.

— Джереми? Парень, в которого ты влюблена?

Оливия показала ему язык и посмотрела на экран телефона. Счастлива. Она была так счастлива и даже не знала почему. Хотя нет — конечно, знала.

— Ладно. Через минуту.

— Ты не можешь знать точное время. — Адам говорил терпеливо и снисходительно. — Не с точностью до минуты.

— А вот и могу. В тот вечер я работала с белковым иммуноблотом. Я просмотрела свои лабораторные журналы и восстановила время и место в пределах погрешности. Я добросовестный ученый.

— Хм. — Адам сложил руки на груди. — Получился тот иммуноблот?

— Суть не в этом. — Она улыбнулась. — Кстати, что ты тут делал?

— В смысле?

— Год назад. Что ты делал на факультете поздним вечером?

— Не помню. Может, у меня был дедлайн. А может, я шел домой. — Он пожал плечами и окинул взглядом коридор, пока взгляд его не упал на фонтанчик. — Может, мне хотелось пить.

— Может быть. — Она сделала шаг ближе. — Может, ты тайно надеялся на поцелуй.

Он посмотрел на нее долгим, веселым взглядом.

— Может быть.

Оливия сделала еще шаг вперед, и еще, и еще. А затем ее будильник прозвонил — точно в тот момент, как она встала ровно перед ним. Еще одно вторжение в его личное пространство. Но на этот раз, когда она привстала на цыпочки, когда она закинула руки ему на шею, ладони Адама прижали ее к его груди.

Прошел год. Ровно один год. И теперь его тело было так хорошо знакомо ей: она знала ширину его плеч, щетину, запах его кожи — все наизусть. Она чувствовала улыбку в его взгляде.

Оливия погрузилась в него, позволила ему поддержать себя, потянулась, и ее губы почти коснулись его уха. Она прижала их плотнее и тихо шепнула:

— Можно я вас поцелую, доктор Карлсен?

Примечания автора

Я пишу истории об академической жизни, потому что это все, что я знаю. Научный мир — зачастую очень замкнутая, всепоглощающая, оторванная от прочего мира среда. В последние десять лет у меня были прекрасные наставницы, которые постоянно поддерживали меня, но я могу припомнить десятки случаев, когда чувствовала себя так, будто я — сплошное разочарование, неудачник от науки. Но такова аспирантура — как знают все, кто через это прошел: напряженное, выматывающее, конкурентное занятие. Научная карьера нарушает баланс между работой и личной жизнью своим особым способом: изматывает людей, заставляет забыть, что они стоят больше, чем количество публикаций или гранты, которые им удалось выбить.

К моему удивлению, слегка видоизменить мое любимое занятие (написание любовных историй), поместив действие в естественно-научный контекст, помогло мне, как хорошая психотерапия. Мой опыт отличался от опыта Оливии (у меня, увы, не было никаких фейковых отношений в стенах академии), но мне все же удалось вложить в ее приключения много своих проблем, радостей и разочарований. Как и Оливия, в последние несколько лет я чувствовала себя одинокой, сосредоточенной, беспомощной, испуганной, счастливой, загнанной в угол, неадекватной, неправильно понятой, воодушевленной… Работа над «Гипотезой любви» дала мне возможность пережить эти чувства с юмором, иногда потакая собственным слабостям, и понять, что я могу взглянуть на собственные злоключения со стороны — иногда даже смеяться над ними! Поэтому — и я знаю, что, возможно, не должна говорить об этом — эта книга значит для меня так же много, как моя докторская диссертация.

Ладно, это неправда. Она значит для меня намно-о-ого больше.

Если вы не в курсе, вот несколько слов о теме, которая поднимается в книге довольно часто. Девятый раздел — это федеральный закон США, запрещающий половую дискриминацию во всех учреждениях, получающих госфинансирование, например в университетах. Он юридически обязывает образовательные учреждения реагировать на ситуации неправомерного поведения и пресекать их, начиная от враждебной рабочей среды и заканчивая преследованиями и нападениями. В охваченных учебных заведениях есть координаторы Девятого раздела, в чьи обязанности входит рассмотрение жалоб и нарушений, а также просветительская деятельность и разъяснение прав сотрудникам и студентам. Девятый раздел имел и в настоящее время имеет решающее значение для обеспечения равного доступа к образованию и для защиты учащихся и сотрудников от дискриминации по признаку пола.

И последнее: организация «Женщины в естественно-научных институтах», о которой в книге говорит Ань, — выдумка, но в большинстве институтов есть подобные объединения. Их цель — поиск ресурсов для поддержки женщин-ученых в естественных науках.

Благодарности

Во-первых, просто позвольте мне сказать: аоаоаладаажы. Поверить не могу в то, что эта книга существует. Честно, арфыджаыжд.

Во-вторых, позвольте добавить: эта книга не появилась бы на свет, если бы примерно двести человек не поддерживали меня в последние два года. *Звучит песня с финальными титрами*. В очень беспорядочной последовательности я должна поблагодарить:

Тао Ле, моего замечательного агента (твои сообщения в директе кардинально изменили мою жизнь к лучшему); Сару Блюменсток, моего фантастического редактора (редактора совсем другого рода); Ребекку и Аланну, моих самых первых бета-читателей (и спасибо Аланне за название!); моих гремлинов за их гремлиновость и бесперебойную защиту моей клавиатуры; папочку Люси и Джен (спасибо вам за то, что столько раз перечитывали книгу, помогали мне с техникой и держали меня за руку); Клэр, Корт, Джули, Кэти, Кэт, Келли, Маргарет и мою жену Сабину (ALIMONE!), а также Джесс, Шеп и Трикс, моих почетных гремов. Моих корешей из Words Are Hard — Селии, Кейт, Сару и Викторию — за ноющую поддержку. Членов моей команды, которые верили в меня с самого начала: Корта, Дани, Кристи, Кейт, Мар, Мари и Рашель. Кейти — за то, что она была первым человеком в реале, который помог мне почувствовать, что я могу поговорить обо всем этом. Марго Липшульц и Дженни Конвей — за ценные отзывы о первых черновиках. Фрэнки — за суперсвоевременные пинки. Пси — за то, что вдохновила меня своим прекрасным стилем. Берклетов — за то, что гадили и путали пряжу. Шарон Ибботсон — за бесценный редакторский вклад и поддержку. Стефани, Джордан, Линдси Меррил и Кэт — за бета-чтения и помощь в редактировании. Лилит и народ из Penguin Creative — за потрясающее оформление и потрясающую обложку. Риан Джонсон — за то, что делала То, что вдохновило меня на Все Это.

По правде говоря, я никогда не думала, что буду писать что-либо, кроме научных статей. И я бы, вероятно, никогда не написала ничего другого, если бы не все авторы фанфиков, размещавшие онлайн свои потрясающие работы. Они вдохновили меня на то, чтобы начать писать самой. И у меня, конечно, не хватило бы смелости на оригинальные романы, если бы не поддержка, аплодисменты и одобрение, которые я получила от фэндомов «Звездного пути» и «Звездные войны/ Рейло». Всем, кто оставляет комментарии или хвалит мою писанину, кто отмечал меня в социальных сетях, кто писал в личку, кто рисовал для меня картинки или создавал мудборды, кто подбадривал меня, кто нашел время прочитать то, что я написала: спасибо. Правда, большое вам спасибо. Я многим вам обязана.

Последнее и, давайте будем честны, определенно наименее важное: хочу выразить слегка нерешительную благодарность Стефану за всю любовь и терпение. Лучше тебе не читать это, претенциозный хипстер.

Али Хейзелвуд — многократно публиковавшийся автор… увы, рецензируемых статей о науке о мозге, в которых никто не разбирается, а конец в них не всегда бывает счастливым. Родом из Италии, она жила в Германии и Японии, а потом переехала в Штаты, чтобы защитить докторскую по нейробиологии. Недавно она стала преподавателем, что повергает ее в ужас. Когда Али не на работе, ее можно найти на пробежке, за поеданием пирожных или за просмотром научно-фантастических фильмов в компании своих двух кошачьих повелителей (и чуть менее кошачьего мужа).

СВЯЗАТЬСЯ ОНЛАЙН

AliHazelwood.com

Примечания

1. BIPOC — аббревиатура, которая используется в основном в США и объединяет чернокожих, коренных американцев и всех, кто не причисляет себя к белым.

2. Постдок (англ. postdoc) — статус после защиты диссертации и до получения постоянной научно-исследовательской ставки в университете.

3. GRE (Graduate Record Examinations) — тест, который необходимо сдавать при поступлении в аспирантуру в американских университетах.

4. Один из важнейших принципов научного исследования — не постулировать причинно-следственную связь между явлениями только потому, что они как-то взаимосвязаны. Поэтому обратное утверждение должно вызывать у Карлсена крайнее отвращение. Прим. ред.

5. Несколько лет назад «Кока-Кола» в маркетинговых целях печатала на этикетках бутылок самые популярные имена. Прим. ред.

6. Блоттинг — совокупность методов анализа в молекулярной биологии. Определенный вид белков или нуклеиновых кислот переносится из раствора, содержащего другие молекулы, на отдельный носитель. Прим. ред.

7. Бейсбольная команда Бостона. Прим. ред.

МИФ

Проза

Вся проза

на одной странице:

https://mif.to/proza

Подписывайтесь

на полезные книжные письма

со скидками и подарками:

https://mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Валентина Люсина

Литературный редактор Юлия Милоградова

Арт-директор Вера Голосова

Иллюстрация обложки Мария Исупова

Корректоры Марина Боева, Юлия Молокова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2022

Content

Хейзелвуд Али Гипотеза любви