Нил Никандров

На «заднем дворе» США

Сталинские разведчики в Латинской Америке

© Никандров Н., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Вступление

События 1917 года прервали связи России со странами Латинской Америки и Карибского бассейна. На их восстановление Советскому Союзу потребовались годы, и загранработникам, подобно «колумбам» ХХ века, пришлось фактически заново открывать и осваивать этот далёкий регион.

Сталин за годы нахождения у власти в редких случаях публично проявлял интерес к Латинской Америке. Прагматичный подход советского лидера к латиноамериканским делам был более чем очевиден: он считал этот регион геополитической периферией. Доминирование в нём Соединённых Штатов было бесспорным, и соперничать с ними в обозримой перспективе не имело смысла. Впрочем, Сталин инициативы НКИД по Латинской Америке поддерживал, если складывались благоприятные условия для полезных, с его точки зрения, отношений с той или иной страной региона.

Первыми отважились на установление дипломатических отношений с Советами Мексика в 1924 году и Уругвай в 1926 году, хотя, в отличие от Мексики, полпредство в Уругвае было открыто только в августе 1933 года. Однако правительства менялись, и новые «хозяева в доме» начинали выдвигать – по внутренним причинам или по подсказке Вашингтона – претензии неприемлемого характера, чаще всего политические. Буржуазной прессой обрабатывалось общественное мнение: насколько можно доверять «красным дипломатам»? Какую конкретную пользу можно извлечь из связей с Москвой? Для чего прибывают в страны Западного полушария нелегальные эмиссары Коминтерна? Не готовят ли они коммунистические перевороты в регионе, как об этом «сигнализируют» из Вашингтона и Лондона?

Недоверие возобладало. Мексика прервала дипломатические отношения с Советским Союзом в 1930 году, Уругвай – в 1935-м.

Вторая мировая война полностью «переформатировала» международную ситуацию. Победы Красной армии сопровождались дипломатическими «прорывами» Советского Союза. В 1943–1945 годах советские посольства в Латинской Америке и действующие под их «крышей» разведывательные резидентуры приступили к работе. Для Соединённых Штатов демонстрация «серпастого молоткастого» красного флага в заповедных краях «Доктрины Монро» («Америка для американцев!») стала настолько неожиданной, что Вашингтону потребовалось несколько лет, чтобы осмыслить возникшую ситуацию и предпринять меры для «наведения порядка» на своём «заднем дворе».

Появление советских миссий в регионе – от Мексики до Чили – демонстрировало латиноамериканцам, насколько возросло могущество «Красной империи» или, как нередко говорили, «Красного сфинкса»[1]. Инерция враждебности и недоверия пошла на спад, появились возможности для прямого политического общения, налаживания торгово-экономических и научно-культурных связей. Повседневная деятельность загранпредставительств в Латинской Америке во многом была работой на перспективу, поиск и закрепление отношений продуктивного сотрудничества.

По мнению Сталина, многообещающий вариант «наведения мостов» с Латинской Америкой обозначился в Аргентине. На рубеже 1940—1950-х годов в этой стране правил Хуан Перон, харизматичный волевой лидер того же склада, что и сам Сталин. Аргентинец, несмотря на его прежние «прогерманские» склонности, не мог не привлечь внимания советского руководителя. В речах Перона звучали антиимпериалистические мотивы, он последовательно выступал против диктата США в регионе, отстаивая как аргентинские, так и латиноамериканские интересы. С точки зрения Сталина, он был подходящим политиком для «стратегического общения».

Информация по Латинской Америке поступала в уполномоченные советские ведомства постоянно и по различным каналам. Руководство МИД и разведки при отработке сообщений для Сталина считало главным критерием их полезности – уровень секретности, упреждающий характер, объективность и конкретность содержания. Вопрос о направлении информации вождю решался после предварительной сверки: не «освещалась» ли тема в сообщениях ТАСС.

Какими были дипломаты и разведчики «сталинской закалки», которые «открывали» и осваивали далёкую Латинскую Америку в 1920–1950 годах? Какие миссии им поручались? Какой была жизнь этих людей, их будничные заботы, проблемы, с которыми они сталкивались? Как они воспринимали страны «служебного пребывания»? С кем общались на бытовом и профессиональном уровне? В какой степени проникались «латиноамериканским духом»? Эти и многие другие вопросы побудили автора, который тридцать лет проработал в странах Латинской Америки, заняться сбором материалов о жизни наших дипломатов и разведчиков в реальных обстоятельствах того времени, без натужной героизации и приукрашивания. Следует иметь в виду, что «рядовые» загранработники редко оставляли письменные свидетельства о своей жизни в командировках. Часто это вызывалось элементарной осторожностью. Мало ли в чьи руки могут попасть дневниковые записи, и как ими могут распорядиться в определённых обстоятельствах. Подвохов можно было ожидать и от «своих», и, тем более, от «чужих».

С тех «сталинских» времён минули десятилетия. Очень многое из того, что считалось секретным, уже рассказано в статьях, книгах и воспоминаниях иностранных авторов, материалах «Веноны» – расшифрованной переписки советских посольств и резидентур с Москвой. О тех давних событиях на фронтах «тайной войны» с изобилием подробностей повествуется в «тематических» циклах российских издательств, прессы и телевидения, посвящённых советской дипломатии и разведке.

В некоторых случаях «фактура» повседневной жизни советских дипломатов и разведчиков (не только в Латинской Америке») зафиксирована в мемуарах, изданных за рубежом на разных языках теми, кто «выбрал свободу», персонажами с изломанными судьбами. В букинистических магазинах нашли надёжное пристанище признания и откровения этих людей, пытавшихся оправдаться перед судом истории. Используя такие материалы, автор всегда помнил, что эти «разоблачительные» сочинения, как правило, ангажированы спецслужбами и органами пропаганды для тенденциозно показа изнанки советских загранучреждений.

Немало полезных сведений о деятельности советских дипломатов и разведчиков автору удалось обнаружить в фондах национальных библиотек стран Латинской Америки. В отделах периодических изданий – эмеротеках – хранится бесценная информация о первых советских посольствах. Нельзя не поражаться той открытости, которую демонстрировали дипломаты из России. Григорий Резанов, наш посол в Боготе, после публикаций о «сотнях советских дипломатов, прибывших в Колумбию для агитации, пропаганды и других неприглядных дел», разрешил колумбийскому журналисту из агентства «Юнайтед Пресс» побеседовать со всеми немногочисленными сотрудниками посольства и побывать во всех его закоулках, за исключением кабинета шифровальщика. Надо ли говорить, что мне в процессе работы над книгой репортаж колумбийца пригодился, как пригодились сотни статей и статеек о наших посольствах в газетах других странах континента, хотя далеко не все они были доброжелательными. Некий кубинский газетчик забрёл в опустевшую советскую миссию в Гаване после спровоцированного президентом Батистой разрыва отношений и (не без злорадства) обрисовал её «замусоренные» помещения, разбросанные папки, скомканные газеты, битую посуду и «огромные рулоны ваты, которую русские дипломаты использовали для упаковки вещей, купленных в нашей стране».

К сожалению, ничтожно мало материалов о загранработниках сталинской эпохи сохранилось в архивах и библиотеках российских посольств. «Наша беда состоит в том, – сказал автору один из библиотекарей на полставки, – что после каждой инвентаризации устаревшие материалы списываются. Стеллажи не резиновые»…

Советские полпреды в стране ацтеков

Открытие в 1924 году первого дипломатического представительства СССР в Латинской Америке – в Мексике – стало событием. Но буржуазная пресса с самого начала нагнетала тревогу: «Советы на этом не остановятся, и вскоре на континенте – от Мехико до Буэнос-Айреса и Сантьяго-де-Чили – появятся новые «красные миссии», о реальных планах которых можно только гадать».

В Москве понимали, что работа на «мексиканском направлении» будет трудной из-за удалённости от СССР, антибольшевистских настроений в правящей верхушке Мексики, а также сопротивления США. Североамериканские и вслед за ними европейские дипломаты разными словами, но единодушно заявляли, что «советскому посольству, кроме пропаганды, заниматься в Мексике нечем».

Полпред Станислав Пестковский, его жена и дочь, а также два сотрудника – Лев Хайкис и Морис Цейтлин – прибыли в Веракрус 30 октября. На следующий день поездом, преодолев более четырёхсот километров, они приехали в Мехико. Встретили их тепло: подступы к вокзалу были запружены людьми, красные флаги и транспаранты знакомо перекликались с кумачом праздничных манифестаций в Москве. На первых порах советские дипломаты поселились в отеле «Регис», расположенном в центре. У отеля Пестковского тоже ожидали толпы мексиканцев. Ему пришлось выйти на балкон, чтобы поприветствовать сторонников русской революции. Без всякого сомнения, полпред понимал, что стихийные манифестации подобного рода, не соответствующие чётким предписаниям дипломатического протокола, мексиканское правительство не одобрит.

Верительные грамоты Пестковский вручил президенту Альваро Обрегону 7 ноября 1924 года. От отеля до Национального дворца полпреда доставила президентская карета для специальных церемоний, сопровождаемая почётным конным эскортом. Во время акта во дворце Пестковский подчеркнул, что СССР и Мексика борются за одни и те же идеалы. Сказал о симпатиях советских рабочих и крестьян к мексиканскому народу, прилагающему огромные усилия для того, чтобы стряхнуть иго империалистического угнетения. Сказал, что в Москве высоко оценили сам факт дипломатического признания со стороны Мексики, поскольку понимают, как много препятствий пришлось преодолеть руководству дружественной страны.

После церемонии в Национальном дворце полпред сменил фрак на костюм и вечером отправился в Школу Сан-Ильдефонсо на встречу с коммунистами, рабочими и другими «симпатизёрами». Актовый зал школы вместил полторы тысячи человек. На мероприятии председательствовал известный художник Давид Альфаро Сикейрос, присутствовали ведущие руководители компартии. Встреча длилась четыре часа. Посланца Советской России не хотели отпускать. Пестковский говорил по-английски. На испанский язык его переводил Бертрам Вольф, коммунист из США. Каждая фраза полпреда сопровождалась овациями. Эмоции захлёстывали аудиторию. Затем выступил Вольф и процитировал фрагменты из письма героя мексиканской революции Эмилиано Сапаты одному из своих соратников. Сапата сравнил мексиканскую и большевистскую революции, назвал их спасительными для человечества. Кто-то из присутствующих прочитал стихи о Ленине и сразу же после этого запел «Ла Валентину», песню, посвящённую героине мексиканской революции. Сотни голосов подхватили это популярное в стране «корридо».

«О чём песня? – спросил Пестковский Хайкиса. – По-моему, ритм у неё не слишком революционный».

«Верно замечено, – усмехнулся Хайкис. – Поют о судьбе-злодейке, фатализм в чистом виде. Но мексиканцам такие сюжеты нравятся, ведь герой песни презирает смерть. Содержание примерно такое: Даже если появится сам дьявол, я знаю, как умереть, и сумею это сделать. Я в пыли лежу перед тобой, Валентина, и если завтра мне суждена смерть, почему не сегодня – раз и навсегда?»…

Вскоре «дипломатический коллектив» пополнился: до Мексики добрались Виктор Волынский[2] и Григорий Лапикян. К этому времени Лев Хайкис подыскал двухэтажный особняк с просторными комнатами в центре столицы. Именно там, по адресу Колония Эскандон, улица Рин,

37, и разместилось полпредство. Обязанности распределились следующим образом: правой рукой Пестковского был Хайкис, секретарём по печати (пресс-атташе) – Волынский, атташе по вопросам труда – Лапикян. Цейтлин исполнял обязанности делопроизводителя и печатал на машинке документы (в учётных документах мексиканского МИД он так и значился – mecanógrafo).

Надо ли говорить, что за полпредством и его сотрудниками с самого начала была установлена негласная полицейская слежка. Копии отчётов поступали в посольство США. Особенно подозрительным казался американским дипломатам Григорий Лапикян, который не хуже любого старожила ориентировался в столице, с завидной лёгкостью заводил связи и обладал цепким глазом, умело выявляя слежку. Они считали, что Лапикян на самом деле был «чекистом», который изучает американцев, живущих и работающих в Мексике, чтобы потом привлечь их к шпионской работе. В подобной же деятельности подозревались Бертрам Вольф и его жена Элла из близкого окружения Пестковского. Ходили слухи, что Элле «доверяли» дешифровку приходивших в полпредство телеграмм из Москвы[3]. В США супруги Вольф были включены в список «подрывных элементов», представляющих повышенную опасность[4].

Пестковский находился в сложной ситуации: помимо обязанностей дипломатических ему приходилось (тайно) заниматься коминтерновскими вопросами. Настороженность властей вызывали регулярные контакты сотрудников полпредства с местными коммунистами. Дипломатов часто приглашали на мероприятия, чтобы они рассказали об успехах советского строительства, просили предоставить литературу и периодику, издаваемую в СССР, показать новинки советского кинематографа. Как правило, «новинки» несли в себе мощный пропагандистский заряд: «Забастовка», «Броненосец «Потемкин», «Мать» и другие фильмы.

Приглашая мексиканцев на приёмы в полпредстве, Пестковский не придерживался «классового подхода». Он отлично понимал, что для объективного «считывания» обстановки в Мексике необходим максимально широкий круг общения. На приёмах можно было увидеть крупных предпринимателей, профсоюзных деятелей, влиятельных чиновников, дипломатов, художников, артистов, писателей и, конечно, членов Общества друзей. Многоголосая толпа в приёмном зале представляла экзотическое зрелище, своеобразный «Ноев ковчег» персонажей социально-политической и культурной жизни Мексики.

Президенты на приёмы в полпредство не приходили, хотя приглашения им направлялись. Всякий раз предельно вежливо объясняли, по какой «убедительной причине» вынуждены отказаться. Чаще всего: слишком много работы. Или: приглашение пришло поздно, есть другие, ранее намеченные обязательства. В частности, президент Плутарко Элиас Кальес старался как можно реже фигурировать рядом с «эмисариос совьетикос». Причина для этого была. Кальес пытался «пробить» закон, обязывающий применять к нефтяным компаниям США и Европы статью конституции, по которой все месторождения полезных ископаемых, включая нефть, были исключительной собственностью Мексики. Реакция США была максимально резкой: американский посол в Мехико назвал Кальеса «коммунистом», а госсекретарь разразился неприкрытыми угрозами.

Старался не «светиться» в полпредстве генеральный секретарь Компартии Мексики Рафаэль Каррильо: мол, не стоит давать лишнего повода для антисоветских кампаний.

Среди тех, кто бывал на приёмах, следует упомянуть экономиста Хесуса Сильву Эрцога, будущего посла Мексики в Москве. Дружеские отношения сложились у Пестковского с Рамоном де Негри, мексиканским политиком и дипломатом, который был весьма информированным собеседником. До назначения на пост министра сельского хозяйства и развития Негри служил в США консулом, а потом был временным поверенным в делах. Сведениями о закулисных аспектах американской внешней политики Негри охотно делился, часто повторяя при этом: «Мексике не повезло с соседом на северной границе, с Канадой было бы легче».

В дипломатическом корпусе знали, что Пестковский предпочитает «неформальный» стиль одежды, протоколом и этикетом пренебрегает, если знает, что собеседник готов к этому «маленькому восстанию против буржуазных церемоний». Поэтому неудивительно, что однажды художник Диего Ривера пришёл на приём в испачканном краской комбинезоне. Работая над муралью, он поздно вспомнил о приглашении и, бросив кисть, помчался в полпредство, поскольку обещал Пестковскому присутствовать.

Карлтон Билс, журналист из США, посещавший полпредство, описал Пестковского как человека корпулентного, с отменным здоровьем, смоляной бородой, жёлтыми от табака зубами. Полпред был человеком с характером, умел настоять на своём, и потому иногда воспринимался мексиканцами как человек упрямый, вспыльчивый и резкий до агрессивности. Однако, как типичный поляк, он мог быть воплощением любезности, тактичным и предупредительным. Пестковский хорошо владел английским, французским и немецким языками, за время пребывания в Мексике освоил испанский язык. О Марии Наумовне, жене Пестковского, сохранились тёплые отзывы: это – внимательная добрая женщины, которую гораздо больше беспокоят домашние дела, чем протокольные обязанности. За подготовкой угощения для приёмов и процедурой заваривания чая, который обычно предлагали гостям, следила именно она. Чай был действительно крепким и ароматным, и многие «визитёры» впоследствии упоминали о нём в мемуарах.

Полпред сетовал на то, что из Москвы редко поступают конкретные руководящие указания, запрашивал дополнительные средства на представительские цели, чтобы приглашать друзей на обеды в миссии и налаживать с ними доверительные отношения. Деньги также требовались для печатания газеты «Либертадор», с помощью которой Пестковский надеялся «расширить» идеологическое влияние полпредства на страны Латинской Америки. И ещё он хотел издавать посольский бюллетень, чтобы регулярно информировать мексиканцев о советских достижениях. На эти публикации полпред просил немного, не более трёхсот долларов ежемесячно, впрочем, без успеха, денег в казне всегда не хватало.

В размеренную жизнь полпредства иногда «врывались» гости из Союза. Самым заметным событием стал приезд в Мексику поэта Владимира Маяковского. С его появлением 9 июля 1925 года размеренное существование небольшой советской колонии в Мехико было нарушено. Как позднее вспоминала жена Пестковского, «вместе с ним под крышу полпредства словно вошла сама большая, радостная, шумная московская жизнь»[5]. Тёплый приём настолько тронул Маяковского, что он уже на следующий день после приезда перебрался в полпредство с двумя «безразмерными» чемоданами. «Во-первых, это приятней, – сообщил он близким в Москву, – потому что и дом хороший, и от других полпредств отличается чрезвычайной малолюдностью. Во-вторых, это удобно, так как по-испански я ни слова, и всё еще путаю: грасиас – спасибо, и эсккюзада – что уже клозет. В-третьих, и деньгов нет, а здесь складчина по

2 песо (2 руб.) в день, что при мексиканской дороговизне сказочно».

Первые впечатления поэта от мексиканской столицы были не самыми лучшими: «Город же Мехико тяжёл, неприятен, грязен и безмерно скучен. Я попал не в сезон (сезон – зима), здесь полдня регулярно дождь, ночью холода и очень паршивый климат, т. к. это 2400 метров над уровнем моря, – поэтому ужасно трудно дышать и сердцебиения. Что уже совсем плохо».

К советскому поэту первым примчался за интервью корреспондент газеты «Эксельсиор». Маяковский пригласил его на плоскую крышу полпредства, где были расставлены шезлонги, на которых по вечерам иногда отдыхали сотрудники, наслаждаясь мягкой вечерней прохладой. Сохранился снимок, сделанный Элли Вольф. Она была своим человеком в семье полпреда, вот и воспользовалась удобным случаем, чтобы запечатлеть прославленного пролетарского поэта. Переводчиком был эмигрант Витас, то ли чех, то ли хорват, то ли латыш, владевший кроме русского испанским и английским языками. Витас был высокого роста, выше Маяковского, и когда они шли рядом по улице, то неизменно привлекали внимание невысоких в большинстве своём мексиканцев. Переводчик сопровождал Маяковского на некоторые встречи и по его просьбе делал вырезки из газет с интервью и статьями о нём[6]. Встреч было столько, что Витас по просьбе поэта заказал «в срочном порядке» визитные карточки с его именем – Vladimir Majakovsky.

Мексиканская пресса доброжелательно освещала пребывание поэта, который предпочитал говорить только о творчестве, избегая, по просьбе Пестковского, острых тем, особенно политических. То самое интервью, данное на крыше полпредства, было опубликовано в «Эксельсиор» 10 июля: «Маяковский предполагает написать книгу о Мексике. Он сказал, что уже приступил к работе. Он предупредил нас, что она будет лишена каких-либо политических тенденций, в ней будет говориться исключительно о традициях мексиканцев, и что он постарается выразить в своих стихах национальный дух нашего народа». В отношении «политических тенденций» поэт, конечно, схитрил: писать о Мексике, не упоминая о её опыте революционной борьбы, было невозможно. Но имена мексиканских коммунистов, с которыми встречался, и всё, что могло показаться «красной пропагандой», Маяковский в своём блокноте перед поездкой в США зачеркнул, чтобы «не возникло вопросов» при пограничном досмотре.

Пестковский по случаю приезда поэта организовал приём. Его живописно описал в мемуарах Диего Ривера: «В доме наших советских друзей, людей весьма уважаемых, собралась группа мексиканцев, среди которых были политические деятели, депутаты и сенаторы, писатели, бывшие бойцы, художники, инженеры, врачи, экономисты и несколько дам. Каждый из них был готов убить того, кто осмелился бы усомниться в его революционности… Начались тосты, речи, завязались споры – и вдруг возникла драка, в которой было невозможно понять, кто с кем и из-за чего дерётся. Советские товарищи, возмущённые таким странным способом заканчивать банкеты, призвали к спокойствию и предлагали дерущимся выйти на улицу и продолжить сражение там. Сначала оружием, кроме кулаков, служили бутылки, стаканы, стулья, но потом внезапно засверкала сталь револьверов. До сих пор Владимир только улыбался и жестами призывал к спокойствию. Но, увидев револьверы в руках мексиканцев, которые в таких случаях пользуются ими для удара дулом, а под конец стреляют, и как бы предвидя это, Маяковский голосом, перекрывшим шум, крикнул по-русски: «Слушайте!» Все прекратили драку и уставились на него, а он стал читать «Левый марш», и голос его звучал всё громче и звонче. Мексиканцы успокоились и, когда поэт закончил чтение, устроили ему бурную овацию: бросились к нему, чтобы обнять его, и стали обнимать друг друга. Так чудодейственный голос Маяковского и его поэзия восстановили мир. Достигнув этого, поэт вышел на улицу, и все последовали за ним».

Затушив конфликт, Маяковский вздохнул с облегчением. Если бы дело дошло до перестрелки, а то и кровопролития, замолчать случившееся в полпредстве стало бы невозможно. Враждебная пресса раздула бы инцидент до предела, появились бы невероятные версии в отношении планов и намерений «заезжего советского агитатора». Пришлось бы распрощаться с надеждой на поездку в Соединённые Штаты.

Впрочем, Маяковский, если бы американцы не дали визы, вынашивал запасной вариант – поездку с Хайкисом, «моим лучшим другом», на юг страны, «внутрь Мексики – в тропические леса; плохо только, что там жёлтая лихорадка, и придётся, очевидно, ограничиться только поездом». Но всё обошлось, хотя на границе американские чиновники долго допытывались, для чего Маяковский так стремится в США. Ему разрешили полугодичное пребывание в стране как туристу под залог в 500 долларов. Эти деньги Маяковскому, ограниченному в финансах, одолжил Хайкис.

Через три с лишним месяца после визита Маяковского в Мексике появились велосипедисты Илья Фрейдберг и Александр Князев. Выпускники Московского института физического воспитания совершили велопробег из Москвы до Мехико[7] в честь открытия советского полпредства в Стране ацтеков. Начали вояж в Москве, пересекли Сибирь, потом из Владивостока пароходом до Шанхая и оттуда тоже пароходом – в Японию. Из Токио отплыли в Северную Америку, сделали небольшую остановку на Гавайях, и потом через Сан-Франциско добрались на том же пароходе до мексиканского порта Мансанильо.

По-испански они не понимали ни слова, в карманах ни одного песо, плюс к этому – разбитые дороги и тучи комаров. Питались тем, чем угощали добрые мексиканцы – лепёшками-тортильяс, фруктами, картошкой, иногда – для тонуса – в придорожных кантинах им наливали по стаканчику «текиля», так называли велосипедисты текилу. Надо ли говорить, что Пестковский и персонал полпредства чествовали Фрейдберга и Князева как героев. «Здесь мы встретили тёплый, радушный приём, – написали они в книге о своём путешествии. – Нам дали комнату и всячески позаботились о нас».

Опекать велосипедистов поручили пресс-атташе Волынскому, который оповестил редакции газет и спортивные организации о прибытии героев-путешественников. «На третий день после нашего приезда к нам явились представители спортклубов с извинением, что по незнанию не встретили нас, и предложили устроить торжественную встречу, – вспоминали велосипедисты. – Мы охотно приняли приглашение». Вместе с Волынским, лёгким на слово и шутку, Фрейдберга и Князева нарасхват приглашали в рабочие и спортивные клубы Мехико. В итоге Волынский записал в свой актив десятки репортажей, появившихся в мексиканской прессе, в которых с восхищением говорилось о спортивно-физкультурных достижениях Страны Советов.

Побывали путешественники на экзотической корриде. В своей книге они в подробностях описали бой быков. Вот финальные строки этой главки: «Кровавый спектакль закончился. Бык падает, из его горла льётся кровь. Публика ревёт от восторга. Шляпы без конца летят к ногам победителя. Под звуки марша матадор раскланивается. Прислуга быстро убирает быка, волоча по песку арены остатки кровавого зрелища. За первым быком идёт второй, третий, и так до шести… Надо признаться, что это зрелище нас не особенно увлекло, домой мы пришли совершенно разбитые».

Поскольку велосипедистам надо было на что-то жить и возвращаться на родину, они занялись поисками работы. В конечном счёте им помог всё тот же Волынский, пристроивший парней рабочими в ботаническую экспедицию из России, которая отправлялась в Центральную и Южную Америку[8]. Так и вышло. Фрейдберг и Князев вернулись в Россию только в 1927 году.

Заметных успехов по налаживанию политических и торговых отношений с Мексикой Пестковский не добился. Более того, в 1926 году мексиканское правительство денонсировало русско-мексиканский торговый договор 1909 года. По этой причине Коллегия НКИД в октябре 1926 года приняла постановление о «незаинтересованности» Советского Союза в заключении нового договора с Мексикой. В НКИД постепенно созревало мнение о чрезмерной «дороговизне» содержания полпредства и консульства. Дипкурьеры тоже обходились «в копеечку». Литвинов, будучи ответственным за «американское направление», говорил о полпредстве без энтузиазма: оно «не может [оперативно] информироваться о наших делах, ни информировать нас о мексиканских делах».

Командировка Пестковского в Мексику закончилась в октябре 1926 года, но интерес к этой стране его не покинул. Он написал «Историю мексиканских революций» и исследование об аграрном вопросе в Мексике. Эти работы были изданы в 1928 году. В книгах содержалось немало критических высказываний о президентах Плутарко Кальесе и Альваро Обрегоне. Тщательному анализу Пестковский подверг «ошибки» мексиканской революции. По просьбе НКИД бывший полпред встречался с гостями из Мексики, а работая в МОПРе и в Исполкоме Коминтерна, уделял повышенное внимание латиноамериканцам и особенно мексиканцам, которых нередко сопровождал в поездках по СССР. Частым гостем у Пестковского был посол Мексики Хесус Силва Эрцог; навестил бывшего полпреда и художник Диего Ривера, приехавший в Москву в 1927 году. Ривера старался понять суть революционно-преобразовательных процессов в Советском Союзе, намеревался создать мураль, посвященную его достижениям. Но планы так и остались планами, в 1928 году Ривера прервал свои политические и творческие проекты в Москве и вернулся в Мексику. Причина проста: он хотел полной творческой самостоятельности, которую чиновники от искусства допустить не могли, прибегая к тактике ползучего саботажа.

В конце 1926 года полпредом в Мексику была назначена Александра Коллонтай. В дорогу отправилась с Пинной – Инной Васильевной Прокофьевой, помощницей по посольству в Норвегии, которой Коллонтай полностью доверяла. «Доброжелатели» в НКИД ей намекали, что Пинна является секретным сотрудником «органов». Коллонтай отшучивалась: «Значит, я буду под надёжной охраной».

Самое «страшное» своё переживание по пути к месту назначения она подробно описала в путевом дневнике:

«В руках Пинны Васильевны неизменная сумка с самым драгоценным нашим багажом – новым шифром. Пинна Васильевна не выпускает сумку из рук, сидит на ней за столом, обедая, и ночью спит на ней. Пинна поговорила со знакомыми пассажирами и скрылась. Прошло довольно много времени. Пинна не показывалась. Пошла её искать. Её нигде нет. Меня это начало беспокоить. Ведь у Пинны в сумке новый шифр. Что если на неё напали, отняли сумку и сбросили Пинну в море? Прошёл час, два, почти три – Пинны всё нет… Я пошла к помощнику капитана, прося о содействии. Он поднял на ноги служащих, и по всему судну пошли поиски. До трюма включительно. Целая паника… И в тот момент, когда я хотела убежать в каюту, чтобы отдаться приступу отчаянья, появляется Пинна под руку с помощником капитана, прижимая к сердцу драгоценную сумку.

– Пинна, Пинна, где вы были все эти часы?

– Где я была? Просто у парикмахера, делала перманент, готовилась к Мексике!»

Тысячи человек, которым был безразличен традиционный дипломатический протокол с его ограничениями, приехали в Веракрус, чтобы поприветствовать нового советского посла. С борта парохода «Лафайет» можно было рассмотреть встречающих с красными флагами. Секретарь полпредства Лев Хайкис обеспечил «эвакуацию» на берег Коллонтай и её багажа – двух чемоданов. «Что в чемоданах? – крикнул кто-то из журналистов. – Красная пропаганда?» Коллонтай не говорила по-испански, но вопрос поняла. Она невозмутимо ответила по-французски: «В одном – мои личные вещи, в другом – книги о Мексике». Хайкис перевёл её слова на испанский язык.

Верительные грамоты Коллонтай вручила президенту Плутарко Кальесу 24 декабря 1926 года. Коллонтай записала в дневнике: «Приём в Национальном дворце. Чёрное шёлковое платье, строгое. Шляпа и туфли куплены здесь. Белые перчатки – в руке. Встречает музыка. Анфилада зал, масса народа вдоль стен. Здесь вручение грамот происходит публично. В последнем зале – всё правительство, дипломаты, журналисты, фотографы. Пока идём через зал, надо сделать три поклона. Волнуюсь. Но я умею владеть собой в такие минуты. Вручаю грамоту. Дальше обычный церемониал: надо сесть на кресло рядом с Кальесом и беседовать через переводчика».

Первые недели в Мехико Коллонтай жила в отеле «Женева» на улице Ливерпуль 133. Коллонтай осмотрела порядком запущенное посольство на улице Рин, приказала снять и убрать подальше портрет Троцкого.

Это распоряжение удивило Хайкиса. Вроде бы опальный, но всё ещё видный руководитель партии. Разговор с Хайкисом Коллонтай записала в дневник: «У Пинны Васильевны вышло разногласие с Видасом по поводу портретов на стене, – сказал Хайкис. – Пинна Васильевна говорит, что вы не хотите у себя портрет Троцкого… Это верно?» «Верно, – подтвердила я».

Коллонтай эту тему не развила. Она ещё не успела разобраться, как сотрудники относятся к внутрипартийным баталиям на родине между сторонниками Сталина и «объединённой оппозицией», возглавляемой Троцким, Зиновьевым и Каменевым. Биографы Коллонтай считают, что именно в годы мексиканской командировки она решила, что будет следовать «линии Сталина» и воздерживаться от протестов по поводу чисток в партии, даже если они затронут её прежних друзей. Позднее Коллонтай объяснила свою позицию так: «Моё сердце поделено на две части. Одной частью я сознаю, что творится вокруг меня, другой же – верой и правдой служу советскому правительству и своему народу»[9].

После косметического ремонта посольства Коллонтай и Пинна переехали туда. Персонал по-прежнему был немногочисленным: два дипломата, охранник и обслуга – садовник и кухарка. «Охранником» она назвала того самого Витаса, который помогал Маяковскому как переводчик. Но для Коллонтай он – Видас. В её дневниках он проходит под этой фамилией. Странный персонаж, то переводчик, то сторож, – человек без прошлого, «на подхвате»…

Начались будни. В начале 1927 года Коллонтай записала в дневник: «Не понимаю, как можно работать, когда в штате всего два человека, Хайкис и я. Других сотрудников всего трое. И даже нет настоящей охраны. И потом – нет диппочты. Деловые письма идут пароходами или через Нью-Йорк. Но тоже простой почтой. Письма сами шифруем. Мы страшно оторваны. Это жутко и грустно».

Официальные лица Мексики, в том числе в Министерстве иностранных дел, не баловали её вниманием. Министр Луис Н. Моронес несколько раз назначал и отменял встречи. Приходилось приспосабливаться к «местным» условиям и традициям.

Эта экзотическая страна, несмотря на бытовые и рабочие проблемы и неувязки, Коллонтай понравилась, было интересно наблюдать за напряжённой политической жизнью Мексики, прогнозировать развитие событий, познавать многовековую культуру древних народов, её населявших. Узнав, что политики, дипломаты, общественные деятели и деятели искусства предпочитают встречаться в ресторане «Sanborns», Коллонтай отправилась туда с Пинной. Барочный дворец в центре столицы, роскошный фасад которого был полностью декорирован сине-белыми изразцами, меньше всего напоминал ресторан. Скорее музейное здание, и это впечатление подкреплялось муралью Хосе Клементе Ороско «Всеведение». Знаменитостей в «Sanborns» в этот раз наблюдать не пришлось. Пинна, как бы между прочим, обронила, что в ресторане «на сей момент» находится только одна знаменитость – Александра Коллонтай, но говорить об этом вслух не стоит, чтобы не возбуждать публику и спокойно пообедать.

Коллонтай, выполняя дипломатические обязанности, помнила о проблемах, с которыми сталкивался Пестковский, и потому в коминтерновские дела в Мексике не вникала. Это была работа специальных эмиссаров ИККИ, пусть они ею и занимаются, не втягивая полпредство в авантюры. Она хорошо усвоила инструкции Сталина: «Вы – как представитель Советского Союза – не должны поддаваться ни на какие соблазны революционных авантюр. Ваша задача – укреплять наше влияние, помочь развитию торговых и культурных связей».

Взвешенный подход Коллонтай к контактам в мексиканском обществе, её продуманные публичные высказывания, отсутствие «идеологической» прямолинейности в её интервью (по сравнению с Пестковским) способствовали росту авторитета Коллонтай в Мексике и параллельно – широкого общественного интереса к Советской России. Это нравилось далеко не всем. Чтобы скомпрометировать Коллонтай и напомнить мексиканцам о её «сомнительном прошлом», некая «инициативная группа» взялась за перевод её романа «Свободная любовь: любовь пчёл трудовых», опубликованного в 1923 году. Показать полпреда из Советской России сторонницей сексуальной распущенности («теории стакана воды») и эмансипации «без берегов» – такой была поставленная «переводчиками» задача. Газеты охотно печатали выдумки о тяготении Коллонтай к роскоши, наличии в её гардеробе дорогих мехов и золотых украшений и бриллиантов, конфискованных чекистами у представителей царской знати. Коллонтай не сомневалась, что оплачивало эти «грязные кампании» американское посольство.

В довершение ко всему из Советской России бастующим мексиканским железнодорожникам поступило 25 тысяч песо от советских собратьев по профессии. Организовал эту помощь Пестковский, но расплачиваться «за вмешательство» пришлось Коллонтай. Отношение к ней правительственных кругов заметно ухудшилось. Участились нападки в прессе. Было несколько эпизодов, когда незнакомые люди пытались нагрубить ей, провоцировали скандал. Вполне возможно, что таким образом ей давали понять: вы в Мексике – нежелательная персона, пора убираться!

Климат высокогорья, на котором располагается Мехико, не самым лучшим образом сказывался на здоровье Коллонтай. «В нашем официальном доме нет отопления, – посетовала она в одном из писем, – а я мёрзну по вечерам». Головная боль, тахикардия, ощущение перманентного недомогания мешало работе. Акклиматизация проходила трудно. Периодические выезды в Куэрнаваку, курортно-дачный район в восьмидесяти километрах от Мехико, облегчения не приносили. Пересиливая себя, она проводила приёмы, встречалась с официальными лицами, наносила визиты.

На просьбу Коллонтай о прекращении командировки из-за ухудшения здоровья НКИД отреагировал быстро – согласием. В мае 1927 года Коллонтай оставила в дневнике такую запись: «Конец моей работы в Мексике. Надо бы радоваться, а я почти огорчена. Сейчас я уже втянулась в работу и привыкаю к климату и высоте. И работа становится интересней. Но перерешать нельзя».

За день до отъезда с Коллонтай произошёл курьёзный случай. На прощальном вечере сотрудники полпредства хором пели русские песни. Проходивший по улице полицейский патруль, услышав странные песнопения, принял их за религиозный обряд явно не католического богослужения, и поэтому, когда Коллонтай появилась в дверях, её арестовали за нарушение действовавшего тогда в Мексике запрета на проведение религиозных мероприятий. Разумеется, вскоре недоразумение было улажено[10].

Если «большевистские дипломаты» могли, по крайней мере, «заниматься пропагандой и исподволь готовить мексиканских коммунистов к захвату власти в стране», то мексиканским дипломатам в России заняться было нечем.

Первым посланником Мексики в Советской России стал Басилио Вадильо. Он вручил верительные грамоты председателю ЦИК СССР Михаилу Калинину 19 ноября 1924 года. Вадильо был участником мексиканской революции 1910–1917 годов, обладал необходимым опытом и наблюдательностью, чтобы оценить политические тенденции в Советской России с точки зрения интересов Мексики. Одну из своих депеш в Мехико Вадильо так и озаглавил: «О большевистской опасности». В числе опасных агентов Коминтерна Вадильо назвал Бертрама Вольфа, мексиканского представителя на V конгрессе Коминтерна в Москве: «Я уверен, что Вольф является секретным агентом русского правительства и [кадровым] пропагандистом Интернационала». Информация о враждебности Коминтерна поступала практически из всех посольств и консульств Мексики.

Другой мексиканский посол – Хесус Силва Эрцог – оставил мемуары о пребывании в Москве. В них нет ни слова о конкретных делах, о попытках сдвинуть с мёртвой точки двусторонние отношения. Посол в деталях описал экскурсию в Ленинград, посещение Эрмитажа, Петропавловской крепости, Летнего дворца с Янтарной комнатой. Чуть позже вместе с семьёй он совершил «ознакомительную» поездку по России: на поезде – до Нижнего Новгорода, потом на пароходе по Волге, с посещением Казани, Самары, Саратова и Сталинграда. Затем доехал по железной дороге до Новороссийска и морем – в Сочи. Несколько дней курортного отдыха и затем – возвращение в Москву. В советской столице он чувствовал себя неуютно: «С первых дней Москва произвела на меня не совсем благоприятное впечатление: ужасный холод, люди, одетые в поношенную одежду, трудности с транспортом. Но особенно тяготили бесконечные очереди москвичей на улицах холодным утром или вечером, чтобы купить фунт хлеба. Признаюсь, что в силу моей мелкобуржуазности я привык к другому образу жизни».

Эрцогу повсюду мерещились агенты ГПУ: обслуживающий персонал в посольстве, попутчицы в поезде, экскурсоводы в Эрмитаже.

Туристические, по сути, функции Эрцога в Советском Союзе осложнились из-за событий в Мексике в мае 1929 года: казни в Дуранго мексиканских коммунистов. Пролетарскую солидарность никто не отменял: в Москве расправу с товарищами-однопартийцами резко осудили. По всему миру коммунисты, протестуя, били стёкла в мексиканских посольствах и консульствах.

По мнению очередного президента Мексики Эмилио Портеса Хиля, руководил действиями мексиканских и иностранных коммунистов Александр Макар, третий по счёту полпред СССР.

Александр Макар прибыл в Мексику в марте 1928 года и, по сложившейся «неофициальной» традиции, был тепло встречен мексиканцами. Со времени отъезда Александры Коллонтай прошло десять месяцев, за которые каких только версий не высказывалось в мексиканской прессе о причинах столь долгого отсутствия в стране советского представителя. Была ли манифестация в честь Макара стихийной, или к её проведению приложили руки активисты КПМ, можно только гадать, но несколько портретов Ленина и Сталина над толпой возвышалось. Верительные грамоты Александр Макар вручил президенту Кальесу 23 марта.

Через неделю полпред созвал пресс-конференцию для представителей мексиканской и зарубежной прессы. Встреча с журналистами прошла в новом здании полпредства на улице Элисео, 19, более просторном, чем прежнее на улице Рин. Особняк был настолько просторным, что по распоряжению Макара в нём оборудовали зал для показа кинофильмов. В принципе можно было договориться о покупке здания, однако существовал сдерживающий фактор – часто меняющийся «подход» мексиканского руководства к Советскому Союзу.

В подборе кандидатов на пресс-конференцию решающее слово принадлежало Хайкису, «старейшине полпредства» (слова Макара), который за годы работы в Мексике хорошо изучил, «quien es quien» в местной прессе. Около двух часов потребовалось полпреду, чтобы изложить свои тезисы и ответить на вопросы. Макар заявил, что постарается развеять ту клевету, которая распространяется недругами о Советском Союзе, пользуясь его удаленностью от Американского континента: «Трудящиеся Мексики имеют право знать правду о своих братьях по труду, знать, как они устроили свою жизнь, как управляют своими фабриками и заводами, как они эксплуатируют свои недра. И это будет не политическая пропаганда, а лишь правда. И если эта правда вызывает симпатии трудящихся всего мира, это только радует Советский Союз. В этом нет его вины».[11]

На следующий день после выступления полпреда и его ответов на вопросы в газетных публикациях не появилось ни слова критики. Даже «Нью-Йорк таймс» воздержалась от резких выпадов. В газете «Реденсьон» из Гвадалахары Хайкис обнаружил строки, которые больше всего порадовали Макара: «Этим приёмом для журналистов советский посол начинает с нами сердечные и искренние отношения, порывая с протокольной холодностью, господствующей в жизни других дипломатов». Было также отмечено, что Макар превосходно владеет английским языком. «Ни одного чёрного шара! – с удовлетворением констатировал Макар. – Вот что значит правильный, то есть дружеский, подход к людям пера, точные формулировки, чтобы они были всем понятны, и в заключение – хорошо накрытый стол».

Полпред вроде бы шутил, но на деле хорошо знал о значении журналистики: в 1917–1925 годах он опубликовал на родине более четырёхсот статей, в которых разъяснял ситуацию в стране, освещал победы Красной армии, разоблачал белогвардейцев и преступления Антанты. Работу для печати Макар совмещал с партийно-государственной деятельностью. В 1923 году он был направлен за границу для работы «на дипломатическом поприще». В характеристике были отмечены его организаторские данные, особо подчеркнуто, что это «образованный, культурный и хорошо воспитанный товарищ».

Макар свободно говорил не только по-английски, он владел немецким и французским языками, знал латынь и греческий. В январе 1924 года Макар выехал в Италию, где работал советником в полпредстве, а через два года был назначен полномочным представителем в Норвегии, заменив на этом посту Александру Коллонтай. Так случилось, что через год на её место в Мексике был назначен Макар, а Коллонтай вернулась в Норвегию. В коридорах НКИД посмеивались: «Посты полпредов в Норвегии и Мексике навсегда закреплены за Александром и Александрой».

Тайная полиция Мексики с усердием искала связи «красного полпреда» с местными лево-марксистскими и анархическими группами, которые по «указке из Москвы» использовались для вмешательства в политические процессы в стране. Мексиканцев, занимавших активную «просоветскую» позицию, ставили на полицейский учёт. Эта участь не миновала художников Диего Риверу и Давида Сикейроса, побывавших в Советской России на Четвёртом конгрессе Красного Профинтерна. В мае 1928 года их принял Сталин. На встрече, которую организовал Маяковский, обсуждались задачи революционных преобразований в культуре. Позиция Сталина, в отличие от высказанной мексиканскими художниками и Маяковским, была взвешенной и прагматичной: «Культурные революции в области искусства не происходят одновременно с политическими революциями». И другой ключевой тезис: «Новые цивилизации продолжали в области искусства традиции как раз тех цивилизаций, которые они должны были бы разрушить»[12].

Полпред Макар с головой погрузился в работу, за короткое время овладел испанским языком. Он ежедневно просматривал кипу газет и журналов, вникал в непростые проблемы мексиканского государства, и, можно сказать, без раскачки стал направлять докладные записки в центр. Публично знание испанского языка он продемонстрировал в сентябре 1928 года перед показом в полпредстве фильма Эйзенштейна «Октябрь». Аудитория была поражена лёгкостью, с которой Макар излагал мысли, не прибегая к заранее подготовленному тексту. В феврале 1929 года полпредство посетил и присутствовал на просмотре «Октября» президент Эмилио Портес Хиль. Уникальный случай для этого президента! Он избегал посещений иностранных посольств.

Макар многое сделал для развития культурных связей между СССР и Мексикой. Друзьями полпреда стали писатели-интеллектуалы Хосе Мансисидор и Рафаэль Педруэса. В 1928 году Макар организовал для Педруэсы поездку в Советский Союз, где он провёл полгода, собирая материал для книги «Красная звезда: двенадцать лет советской жизни». В начале 1929 года в Мексике группой писателей во главе с Мансисидором и Педруэсой было создано Общество культурной связи с СССР. Основной задачей Общества стало издание в Мексике произведений советских авторов. Макар умел привлекать к себе талантливых людей. Достаточно сказать, что он дружил с Диего Риверой, который на память о добрых отношениях с семьёй Макара нарисовал портрет Софьи Исаевны, жены полпреда. Душевно принимали в стенах полпредства Тину Модотти, мастера художественной фотографии. Наверное, Макар – единственный посол, который удостоился чести быть запечатлённым её гениальной фотокамерой.

В выходные дни, если не было «рабочих авралов», небольшой коллектив полпредства отправлялся на экскурсии в окрестности столицы. Несколько раз выезжали в Пуэблу с её колониальной архитектурой или в Таско, «серебряный город», за сувенирами. Чаще отдыхали в «дачном» (по сути) городке Куэрнавака. Там можно было надышаться свежим воздухом и посидеть в какой-нибудь «харчевне» с традиционной мексиканской едой. Макар, любитель природы, отправлялся вместе с хорошим знакомым – Алеманом Пересом, известным хирургом, побродить по окрестностям или пострелять уток.

Для советских посольств самым важным был праздник 7 ноября – годовщины Октябрьской революции. В 1929 году в особняк на улице Элисео пришло не менее трёхсот гостей, можно сказать, вся элита политической и культурной жизни Мексики. Макара лично поздравил новоизбранный президент Паскуаль Ортис Рубио, который по традиции через несколько недель должен был вступить в высокую должность. Этот жест симпатии и расположенности к советскому послу заметили все присутствующие.

Насколько достоверной была информация, которой располагал действующий президент Хиль, принимая решение о разрыве отношений с Москвой?

Обстановка в Мексике была непростой: в период избирательной кампании шла жёсткая «подковёрная» борьба за президентский пост, оппозиционные генералы развязали военные выступления в провинции, активизировались католические фанатики. Негативную реакцию в правящих кругах Мексики вызвало заявление Коминтерна по поводу расправы с коммунистами в Дуранго. В этом документе, в частности, говорилось, что президент Хиль и генерал Кальес являются «лакеями империализма». Посол Эрцог направил ноту протеста в Наркоминдел. Ему ответили, что Коминтерн, хотя его штаб-квартира находится в Москве, отношения к советскому правительству не имеет. Хиль счёл такой ответ издевательским.

В такой обстановке мексиканское руководство посчитало удобным взвалить на «большевиков» вину за беспорядки в стране. Основания для такой трактовки событий имелись. В 1928 году VI конгресс Коминтерна провозгласил курс на «обострение классовой борьбы и экспорт революции». Соответственно, тайная полиция получила указания всерьёз взяться за «красных агитаторов»[13]. ФБР помогало мексиканским «органам» в сборе доказательств о подстрекательской деятельности «советских эмиссаров».

В структуре Министерства внутренних дел Мексики действовал «Секретный отдел». Его сотрудники выслеживали, вербовали доносчиков, собирали компромат, негласно обыскивали жилища «разрабатываемых лиц». В декабре 1929 года мексиканские власти объявили о получении полицией данных о «главных агитаторах» Коминтерна. Из мексиканцев к агитаторам причислили лидера компартии Рафаэля Каррильо, о котором с таким восхищением отзывался Маяковский. Среди иностранцев фигурировали итальянец, герой войны в Испании, Виторио Видали и «подозрительный завсегдатай» советского полпредства Хулио Гомес. На самом деле Гомес был Юлием Исааковичем Розовским. Родившийся в России, он приехал в Мексику вместе с семьёй в 1925 году и действительно поддерживал регулярные контакты с полпредством. Видимой причиной для этого был Клуб граждан СССР, созданный Гомесом по заданию Пестковского. В полиции, тем не менее, считали, что Гомес использовался для «тайного финансирования» компартии Мексики. Поэтому в январе 1930 года Хулио Гомес-Розовский был выслан из Мексики как нежелательный элемент. Так был создан пропагандистский стереотип восприятия деятельности русских в стране: это почти всегда подрывная работа с помощью «золота Москвы».

Внутренняя ситуация в Мексике осложнялась с каждым днём. В июне 1929 года компартия Мексики была объявлена вне закона, многие её руководители были арестованы или высланы из страны.

Несмотря на солидный дипломатический опыт, открытость в общении, связи в правительственных кругах, Макар не смог предотвратить решения мексиканского правительства о разрыве отношений. Позже в мемуарах Хиль в оскорбительной форме отозвался о полпреде Макаре: «Это был человек низкой культуры, с ограниченными интеллектуальными возможностями, мало знакомый с нашими реалиями. Он был, без всякого сомнения, главным ответственным за то, что Мексика в январе 1930 года разорвала отношения с Советской Россией». Как видим, ложь высших должностных лиц для оправдания своих «волевых, часто неправедных решений» – не изобретение сегодняшнего времени.

В различных городах Мексики прошли митинги протеста против разрыва отношений с Советами. Вину за протестные акции правительство Мексики приписало активистам Коминтерна.

Мексиканский посол Эрцог выехал из России «по-хорошему», до обострения конфликта, а полпреду Макару пришлось покинуть Мексику «по-плохому». В советских газетах за 13 февраля 1930 года появилась информация под заголовком «Полицейский наскок на советского полпреда и миссию в Мексике. Тов. Литвиновым послана телеграмма мексиканскому мининделу с решительным протестом против возмутительного поведения мексиканской полиции»:

«Нью-Йорк, 10 февраля. Бывший полпред СССР в Мексике тов. Макар, находящийся в Вера-Круце на пути в СССР, в беседе с представителем газеты «Эксцельсиор» заявил, что тайная полиция задержала его на железнодорожной станции на 45 минут. Обыскав как его самого, так и его жену. Кроме того в гостинице был обыскан его багаж, при чем полиция отобрала у него много личных вещей и документов посольства. Тов. Макар заявил, что он будет жаловаться мексиканскому министерству иностранных дел. Из Вера-Круц далее телеграфируют, что полиция арестовала жену тов. Макара на 3 часа. И тов. Макар и его жена подверглись личному обыску. Дипломатические печати на всём багаже были сломаны. Чемоданы вскрыты и многие вещи украдены. Завтра тов. Макар выезжает в Европу».

Параллельно полиция нагрянула в представительство СССР:

«По сообщению из Мексико, вчера ночью 20 полицейских произвели обыск в советской миссии, не предъявив письменного ордера. Были обысканы квартира и служебное помещение тов. Макара, но не было тронуто служебное помещение коммерческого атташе Фридмана, который остаётся ещё на несколько месяцев в Мексико для ликвидации коммерческих дел. Были обысканы слуги и арестован один из них, Хуан Гонзалес. Конфисковано много бумаг и визитных карточек. Исполняющим обязанности наркома иностранных дел тов. Литвиновым послана телеграмма мексиканскому мининделу с решительным протестом против возмутительного поведения мексиканской полиции, представляющего грубое нарушение общепринятых в международном общении правил. Как известно, мексиканский поверенный в делах до момента оставления им территории СССР пользовался всеми правами и преимуществами дипломатического представителя. Поведение мексиканской полиции является хорошей иллюстрацией к заявлениям мексиканских официальных лиц, обвинявших СССР в несоблюдении норм международного права».

На следующий день, 11 февраля, в помещении полпредства, в стенах которого находилось торгпредство, был произведен вторичный обыск. Торгпред Фридман посетил начальника полиции и заявил ему протест».

Но вскоре пришлось покинуть Мексику и торгпреду.

Скандальные обстоятельства прекращения Мексикой дипломатических и торговых отношений с Советским Союзом интерпретировались с обвинительным «антибольшевистским» уклоном даже через многие десятилетия. Полпред Макар назывался «тёмной личностью из ведомства Менжинского – Ягоды», которое якобы «оттесняло Наркоминдел во главе с Чичериным и Литвиновым». Обличался и Коминтерн, «направляемый ГПУ»: заговорщики из Коминтерна сочли Мексику «слабым звеном» империализма в подбрюшье США и «начали действовать соответственно». «В результате в 1930-е годы Мексика прервала дипотношения с Советским Союзом»[14].

Резидент «Кади» сообщает из Монтевидео

Арендовать здание для полпредства в Монтевидео удалось не сразу. Более двух месяцев первым советским дипломатам, приехавшим в Уругвай в начале 1934 года, пришлось жить в гостинице. Полпред Александр Ефремович Минкин[15], вернее, его супруга никак не могла подыскать подходящий особняк. Как написал в отчёте в Москву резидент НКВД в Уругвае Наум Маркович Белкин («Кади»[16]): «Всё им хотелось «пошикарнее и повеличественнее», чтобы не ударить лицом в грязь перед уругвайцами и иностранными миссиями-лилипутами».

Дом, в конце концов, подыскали, но неудобный, чем-то напоминающий вытянутый в высоту торт, изукрашенный кремом и марципанами. Служебных кабинетов на весь персонал не хватило, пришлось объясняться с Минкиным с глазу на глаз, напомнить, что без своей «берлоги», ему, Белкину, будет трудно выполнить задачи, возложенные на него начальником разведки Артуром Христиановичем Артузовым. Только после выяснения отношений Минкин выделил ему кабинет…

В середине сентября 1934 года Белкин вышел из таможни и неторопливо зашагал по улочке Старого города. Сделав сотню-другую шагов, он заметил, что в некотором отдалении, на противоположной стороне улицы, параллельным курсом тащится некий субъект в серой шляпе с атласной лентой и в тёмно-сером дешёвом костюме, купленном, конечно, не в «Английской лавке». «Неужели наружное наблюдение? – удивился Белкин. – К чему бы это? Для профилактики? Или провокацию готовят, как несколько лет назад в Буэнос-Айресе, когда захватили тамошний офис «Южамторга»? А «хвост» – парень молодой, начинающий, наверное, дальше агента первого класса ещё не продвинулся. Тянет лямку за пятьдесят песо в месяц и надеется на мне сделать карьеру»…

Резидент подошёл к лоточнику на углу улиц Саранди и Кастельяно, купил пакетик с земляными орешками. Переждав на перекрестке поток автомашин, пошёл дальше – в сторону площади Индепенденсия, размышляя о том, что напишет в центр о первых своих шагах в Монтевидео. Да, дела складываются не лучшим образом, и большей частью – не по его вине. Хорошо, что удалось сменить «крышу». Прежняя – заведующий канцелярией – не позволяла полноценно общаться с нужными людьми, особенно из дипломатического корпуса. Исполнение консульских обязанностей расширило его оперативные возможности, облегчило организацию конспиративных встреч, легендирование отлучек из полпредства.

По «совместительству» Белкин имел прикрытие корреспондента ТАСС, но без права на активную журналистскую работу, только с использованием местных публикаций. Поставленная перед ним задача была нелёгкой: организовать регулярное поступление надёжных паспортов из стран Латинской Америки для документации сотрудников и агентов ИНО НКВД.

Резидент рассчитывал, что ему поможет Нелин, оперработник, находившийся под «крышей» уругвайского отделения «Южамторга», акционерного общества, созданного в Аргентине в конце 1927 года для развития торговых отношений между СССР и Южной Америкой. Оказалось – пустой номер. Нелин не передал ему никаких заделов: ни наводок на перспективных людей, ни отработанных каналов связи с Буэнос-Айресом, который тоже входил в сферу разведывательного «обслуживания».

С характерной для тех лет бескомпромиссностью Белкин так отозвался о Нелине в письме № 1:

«Моя первая встреча и дальнейшее знакомство с ним убедили меня, что он – никудышный работник. Будучи целый год старшим земляком [секретарём парторганизации «Южамторга». – Н.Н.], сидя рядом с группой вредителей, он не смог выявить их моральной и политической физиономии. Это обошлось «Южамторгу» в копеечку. Его безделье непростительно, принимая во внимание его знание испанского языка, наличие родственников и связей по периоду прежнего пребывания в Аргентине (около 10 лет) и свободу передвижения из Уругвая в Аргентину, которую имеют южамторговцы. Когда я спросил его о причинах бездействия, он ответил: «Левин [один из руководителей «Южамторга». – Н.Н.] запретил заниматься нашими делами. «Домой» не писал потому, что уничтожил адреса и рецепты чернил для тайнописи». Наши поручения по Буэнос-Айресу он выполнял бестолково, предпочитая вызывать людей в Монтевидео. Как оперативник по «транспорту» он тоже никуда не годится. Стараюсь получить от него всё, что возможно, но месяца через два его надо отозвать, тем более что этого требует «землячество» [парторганизация. – Н.Н.].

Спокойное течение жизни, явное отсутствие революционной ситуации, торжество «демократических правил политической игры» – столь характерные черты Уругвая, что эту страну часто называли и называют «южноамериканской Швейцарией». Но умиротворённость Уругвая и законопослушность уругвайцев мало интересовали резидента. Впечатления его были противоречивыми и не всегда лестными для Уругвая. В личном письме Артузову он не мог удержаться от раздраженно-ироничной оценки:

«Нет, это не Америка, а какая-то «американская Аравия». Климат отвратительный, народ – ненадёжный (но с нашей точки зрения – хорошо!), жуликоватый, падкий на взятки, без конца поглощающий мясную пищу, от чего у них пухнут ноги и отказывают почки. Вся эта публика, даже аристократы, очень нуждается и для пополнения своего бюджета способна на разные махинации, вплоть до «иждивения» у бакалейщиков (бесплатного получения продуктов). Взамен же господа-бакалейщики получают от подкармливаемых чиновников лицензии на беспошлинный ввоз товаров в гораздо большем количестве, чем положено. Так что действовать приходится очень осторожно. Нужным нам делом (паспортным) промышляют классические мошенники и авантюристы, несмотря на имеющиеся у них юридические дипломы».

На первых порах Белкин подбирал полезные контакты в основном среди посетителей полпредства. Работа с ними требовала бдительности и проницательности, особого чутья на «двойничество» и политическую нечистоплотность. Пришлось начинать с нуля, в одиночку, под косыми взглядами сотрудников миссии, которые быстро распознали подлинную «ведомственную принадлежность» Белкина. Провокаторы и агенты полиции нащупывали «нелегальные связи» полпредства с местными коммунистическими организациями, Секретариатом южноамериканского бюро Коминтерна, латиноамериканским филиалом Красного Профинтерна, штаб-квартира которого находилась в Монтевидео.

Из десятков посетителей Белкин подобрал двух кандидатов, показавшихся ему перспективными для использования по документальному направлению. Резидент сообщил о них в Москву, в общем-то, обнадёживающие данные.

Барканский Иосиф Иосифович, 54 лет, уроженец Бессарабии. Бежал в Аргентину во время Русско-японской войны, чтобы избежать призыва в царскую армию. Провёл в Аргентине около 30 лет. Был главным каналом передачи взяток от «Южамторга» министрам и другим влиятельным лицам, занимался конвертацией аргентинской валюты в «твёрдую». Сейчас материально нуждается. Для него добыча паспортов – не проблема. В годы президентских выборов они фабрикуются тысячами – так партии получают дополнительные голоса. Барканский знаком с техникой законного и незаконного оформления документов. Он готов «делать» паспорта за деньги. Ему присвоен псевдоним – «Беглец».

Второй кандидат – Рудницкий Лев Лазарович, 48 лет, родом из Чечерска Могилевской губернии. Уехал из России в 1911 году. Возвратился в 1927-м, но вследствие оппозиционных склок вернулся в Аргентину, поселился в Буэнос-Айресе, омещанился, завёл семью. Ведает финансово-экономическим отделом журнала «Нотисиас-Графикас». В Советском Союзе якобы имеет брата-фотографа, служащего в нашем «тресте» в Минске. Рудницкий пару лет назад работал в аргентинском филиале Южамторга до его закрытия. По его словам, может через приятеля – губернатора провинции Санта-Фе – добыть 3–4 паспорта. Рудницкий предлагает нам также несколько испанских паспортов, которые он может получить у Родриго Сориано, посла Испании, человека леворадикальных убеждений, «сосланного» в Чили. Рудницкому присвоен псевдоним – «Бывший».

Белкин получил от «Беглеца» и «Бывшего» образцы паспортов, однако сообщил в Москву, что за последние годы в Аргентине, Уругвае и Бразилии стало гораздо сложнее «натурализоваться» из-за принятых парламентами законов, затрудняющих оформление гражданства иностранцами. Обязательно требовалось подтверждение полиции о благонадёжности, квитанция об уплате за квартиру за два года проживания, метрика страны происхождения, заверенная в консульстве, и т. п. Для малоимущих эмигрантов эти правила были труднопреодолимыми. Исключалась заочная выдача документа из-за обязательной процедуры снятия отпечатков пальцев в паспортных отделах полиции.

Итак, дело сдвинулось с мёртвой точки. С помощью «Бывшего» и «Беглеца» резидент надеялся преодолеть все сложности. Однако из-за отсутствия налаженной связи с Москвой Белкин так и не дождался решения Центра по этим кандидатурам[17]. За всё время пребывания Белкина в Монтевидео туда ни разу не прибыли дипкурьеры, а постоянная телеграфная связь была невозможна из-за финансовых ограничений: выделенных на это денег хватало на две-три небольшие телеграммы в месяц. Основную переписку резидент вёл через «оказии» – выезжавших в Советскую Россию сотрудников полпредства и «Южамторга» или забредавших на этот край света редких командированных. Свои послания Белкин маскировал под журналистские материалы, в которые симпатическими чернилами вписывал оперативный текст.

Но к трудностям Науму Марковичу Белкину было не привыкать! За плечами у него была интересная, насыщенная событиями жизнь.

Из послужного списка.

Родился в 1893 году в городе Жлобин (Белоруссия). Член партии с 1918 года. К разведработе был привлечён во время командировки по линии НКИД на Ближний Восток (Аравия) в 1924–1931 годах. В 1929 году он был резидентом в Йемене, в начале 1930-х годов работал в Персии. В 1933–1934 годах находился на нелегальной работе в Болгарии и Югославии, прикрываясь документами гражданина Канады Самуэля Соболева (псевдоним «Бел»).

И вот – должность резидента в Уругвае.

Налаживанию разведывательной работы сильно навредила серия скандалов вокруг «Южамторга», привлёкшая внимание прессы к деятельности «красных купцов» в Южной Америке. Ключевой фигурой в одном из таких дел был кассир «Южамторга» в Монтевидео Абрам Каплан, о котором Белкин писал в Москву с нескрываемым возмущением: «Этот мошенник, выходец из Литвы, был принят на службу в 1928 году. Пьяница, кутила, лодырь – об этом многие знали и предупреждали. Не в его пользу говорила и его дружба с комиссаром Центрального района полиции. Но Минкин, будучи в то время руководителем «Южамторга» в Уругвае, решил повысить его в должности. А в результате – заполнение дел карандашом, подчистки, махинации. И после всех этих безобразий он успешно скрылся, похитив, как предварительно установлено, более 120 тысяч песо. Будучи кассиром-инкассатором, Каплан систематически присваивал погашения местных купцов за наши товары. В балансах эти суммы из года в год переносились как не покрытые. Гарантию честности Каплана дал главбух Арендт, немец, служивший в годы мировой войны в германской контрразведке. Кстати, он по совместительству работал у шурина Каплана – оптового торговца мясом. Арендт – соучастник Каплана, замечен в подлогах и фальсификации бухгалтерских книг, приобрёл в Монтевидео «домик» стоимостью в 10 тысяч песо».

Разоблачённый Белкиным кассир Каплан бежал в Бразилию и начал выдавать себя за разоблачителя-правдолюбца, пытавшегося вывести «Южамторг» на чистую воду, поскольку за его фасадом, скрывается, дескать, «представительство Коминтерна».

Уругвайский посол в Рио-де-Жанейро «по дружбе» сообщил адвокату «Южамторга» Юзу, что обвинения Каплана произвели впечатление взорвавшейся бомбы в правящих кругах латиноамериканских стран. К тому же несколько месяцев тому назад в ходе арестов в Сан-Пауло полиция обнаружила у коммунистов крупные счета в банках. Судя по всему, эти средства предназначались для закупки оружия и организации восстания в Бразилии. Не из «Южамторга» ли эти деньги?

Белкина особенно возмутила пассивность Минкина, его нежелание потребовать выдачи Каплана уругвайским властям для последующего преследования по суду: «Это вопрос – позорный для нашего представительства и «Южамторга». Из боязни, что Каплан на суде займётся шантажом, его решили оставить в покое».

Свой кусок от южамторговского пирога решил урвать и бывший адвокат «Южамторга» в Буэнос-Айресе Онорио Пуэйредон – будущий министр иностранных дел Аргентины. Он потребовал триста тысяч песо за свою прежнюю работу «в качестве полного и удовлетворительного расчёта». В случае отказа от полюбовной сделки он грозил помешать налаживанию торговли «Южамторга» с Соединёнными Штатами, наложить арест на его имущество и счета, сообщить прессе имена тех аргентинцев, которые были «подкуплены» «Южамторгом» в Аргентине.

Резиденту пришлось временно свернуть уже налаженную связь с Аргентиной, «изолироваться», переждать затяжной скандал, раздувавшийся, словно по чьей-то указке, враждебной прессой. Эта антисоветская кампания по своим масштабам не имела прецедентов в Латинской Америке. Её тезисы нашли отражение в воспоминаниях коммуниста-ренегата Яна Валтина «Ночь осталась позади». В 1930 году в качестве курьера Коминтерна он, по его утверждениям, доставил в представительство Профинтерна в Монтевидео ролики фотоплёнки с инструкциями и три увесистых пакета со значительными суммами, предназначавшимися для «подрывной деятельности» в Аргентине, Чили и Уругвае.

«Деньги для Латинской Америки, – пишет Валтин, – обычно передавались через советское торговое представительство «Южамторг» в Буэнос-Айресе. В кругах Коминтерна подразумевалось, хотя никогда не упоминалось вслух или обсуждалось, что средства, направлявшиеся не телеграфом, а секретными курьерами, были в фальшивых банкнотах, изготовлявшихся для Коминтерна немецкими умельцами в Берлине». По утверждению Валтина, денежную посылку у него приняла представительница «Южамторга» в Буэнос-Айресе, которая прибыла в Монтевидео на одном из пароходов, курсировавших между столицами по реке Ла-Плата: «Это была сухощавая, анемичная женщина лет 35, элегантно одетая, весьма строгих правил. Она являлась секретарём парторганизации большевиков в «Южамторге» и, возможно, местным представителем ГПУ. Ей я вручил кожаный саквояж». Экс-коммунист считал также, что «Южамторг» причастен к «кровавому восстанию» в Бразилии.

Нельзя не отметить, что, защищаясь от «проникновения» коммунистов, уругвайские власти просмотрели, как с 1933 года в их стране стал набирать силу настоящий заговор, который впоследствии получил название «Дело Фурмана». По планам арестованных в 1940 году заговорщиков (самого Г. Фурмана, агентов гестапо Р. Майснера, Р. Беккера, Ш. Гордона и др.), за считаные дни Уругвай должны были захватить военизированные отряды местных нацистов и мобильных групп фашистов из соседних стран, прежде всего Аргентины. Планировалась также высадка частей вермахта. Заговорщики собирались насадить повсюду немецких чиновников и превратить страну в процветающую «сельскохозяйственную колонию» Германии.

Профашистские перевороты готовились в Аргентине и Бразилии. Тесно связанные с нацистами отряды бразильских интегралистов в ночь с 10 на 11 мая 1938 года осадили президентский дворец в Рио-де-Жанейро. Застигнутый врасплох президент Варгас, его дочь и четверо охранников несколько часов отстреливались из окон дворца, пока не подошли верные подразделения правительственных войск. Мятеж был подавлен.

Одним из важных направлений работы резидента было изучение обстановки в колониях русских эмигрантов в Уругвае, Аргентине, Парагвае и Бразилии. Наибольшую помощь в этом оказал Белкину агент «Роке» – Михаил Немцов, 25-летний торговец в магазине мужской одежды, русский, но родившийся в Аргентине. Его родители покинули Россию задолго до революционных событий, но сам он с благоговением относился ко всему, связанному с далёким Советским Союзом.

Вот одна из справок Белкина по русским колониям:

«В Аргентине и Уругвае проживает 3,5–4 тысячи белоэмигрантов. В Буэнос-Айресе под редакцией белолатыша Степана Стапрана издаётся газета «Русский в Аргентине», не имеющая значительного влияния на эмигрантскую среду. Это безграмотный печатный орган, существующий на объявления врачей-специалистов по венерическим болезням, с тиражом в 1200–2000 экземпляров. Небольшая белоэмигрантская колония в Монтевидео (700–800 человек) несколько активизировалась, что совпало, кстати, с нашим приездом сюда. Они взялись за издание газеты «Славянин», вокруг которой группируются сливки уругвайской белогвардейщины. Они с нетерпением ожидают приезда русского фашистского вождя Анастасия Вонсяцкого, находящегося сейчас в Бразилии. Его приезд связан с созданием фашистских групп в Южной Америке и сбором средств на их содержание. В Монтевидео журнал Вонсяцкого «Фашист» регулярно получает некто Гинц[18]. В приложении к журналу публикуются имена местных представителей РОВСа и других антисоветских организаций.

В Бразилии издаётся «Русская газета» и «Время» – орган «национал-большевиков».

Большая белая колония имеется в Парагвае, куда недавно из Европы прибыли две сотни эмигрантов. Ожидаются ещё 400 переселенцев. Мужчин активно вербуют в армию и направляют на фронт для борьбы с боливийцами в Чако-Бореаль. Руководитель белого движения генерал Иван Тимофеевич Беляев занимает крупный пост в парагвайской действующей армии».

В одном из отчётов Белкин высказал мнение, что в Америке «подготавливается мощный белый кулак», влиятельный центр белоэмиграции, который потребует особого внимания и мер по нейтрализации. Такая оценка была, разумеется, преувеличением. Русская эмиграция в Южной Америке, как, впрочем, и в других местах своего рассеяния, никогда не могла консолидироваться, являя этим печальный контраст с другими национальными колониями – итальянской, немецкой, испанской, венгерской…

К визитам «белых» соотечественников Белкин относился с понятной осторожностью. Среди них были разные люди, в том числе потенциальные фанатики-террористы. Но один из посетителей заинтересовал его. Полковник Андрей Двигубский пришёл в консульство в начале декабря 1934 года и предложил Белкину свои услуги по разоблачению антисоветской деятельности Лиги Обера, руководящий центр которой находился в Швейцарии. Со слов полковника резидент узнал, что в прошлом Двигубский являлся разведчиком украинской армии Антонова-Овсеенко. После Гражданской войны оказался за границей. В 1925 году обратился в советское консульство в Париже и заявил о готовности сотрудничать с советской властью, но ответа так и не дождался. В Южную Америку Двигубский попал как переселенец в июле 1934 года. Таких переселенческих групп при активном содействии генерала Беляева прибыло несколько. Организовано всё было плохо, из-за чего русские «южноамериканцы» получали малоплодородные земли в парагвайском приграничье, не обеспечивались сельскохозяйственным инвентарём, посевным материалом и продовольствием. Переселенцы превращались практически в белых рабов, не обладающих какой-либо правовой защитой. Двигубский решил вернуться в Париж, чтобы с помощью РОВСа и белоэмигрантских изданий начать антибеляевскую кампанию, приостановить отправку новых групп эмигрантов и пушечного мяса для парагвайско-боливийской войны.

Полковник обязался держать полпредство в курсе антикоммунистических мероприятий Лиги Обера и его представителя в Асунсьоне – Лонера, рассказал об инструкциях, которые тот получил в связи с открытием советского полпредства в Уругвае. Особенно заинтересовала Белкина информация о том, что Лонер договорился с министрами внутренних дел Бразилии и Чили о постановке специальных меток в виде букв и цифр в удостоверениях личности тех лиц, которые подозреваются в коммунистических симпатиях и связях с Советским Союзом.

Двигубский принёс с собой подробную справку о русских эмигрантах в Парагвае, автобиографию, письмо Лонера в Лигу Обера и письмо Лонера швейцарскому консулу в Чили (через которого обычно шла переписка). В отчёте о беседе резидент просил санкцию на продолжение контакта с Двигубским. Но ответа получить не успел. Белкин был отозван в феврале 1935 года. Руководство ИНО НКВД признало «непродуктивным» сохранение разведточки в Уругвае.

Из рапорта начальника 1-го отделения ИНО тов. Самсонова на имя заместителя начальника отдела тов. Бермана:

«За время нахождения тов. Кади в Монтевидео наметились кое-какие паспортные возможности. Вместе с тем, даже при благоприятном разрешении задачи – получение паспортов без явки будущих владельцев – мы не можем оперативно воспользоваться этими возможностями из-за отсутствия диппочты в Уругвай. За 8 месяцев не было ни одной, и по сообщению НКИД, посылка курьеров на этой линии не предвидится. Поездка в Монтевидео сопряжена с потерей 2–3 месяцев и с громадной стоимостью проезда и содержания людей в течение этого периода (ориентировочно около 1500 американских долларов в месяц). Сам въезд в страны Южной Америки сопряжён с большими трудностями получения виз. Для этого требуется солидный паспорт и солидное прикрытие. При личном получении документа наши работники должны хотя бы немного владеть испанским языком».

Резолюция Бермана: «Тов. Самсонов. Отозвать «Кади», направить его в Вену – согласуйте это с НКИД».

…За день до отъезда Белкин побродил по городу, уже не слишком беспокоясь, есть за ним наружное наблюдение или нет. Он посидел в тенистом парке Родо, покормил белок орешками. Потом вышел на набережную Президента Вильсона, неторопливо прошагал несколько километров вдоль моря, вдыхая свежий ветер, пахнущий солью и йодом. Там, где начинался столичный район Поситос, резидент спустился на пляж, прошагал по песку к воде и пошарил в кармане в поисках монеты, чтобы бросить её в волну. Что ни говори, а Уругвай – неплохая страна, хотя слишком омещанилась и заелась. Ничего, когда-нибудь и до неё докатятся бури социальных потрясений… Монетки Белкин так и не нашёл. Чертыхнувшись, он потоптался у кромки воды, вздохнул и пошёл назад. Пора паковать вещи…

Для последующей судьбы Белкина были характерны взлёты и падения: таким было время. После Уругвая в том же 1935 году его командировали в Берлин, а не в Вену, как планировалось. Работал с ценным агентом «Балтийцем» – Арвидом Харнаком, от которого получал важную информацию о деятельности и планах правительства Гитлера. Белкин принимал активное участие в испанских событиях, был заместителем резидента НКВД в Испании Александра Орлова («Шведа»). За работу в Испании награждён орденом Красного Знамени.

Служебная близость к Орлову сыграла негативную роль в дальнейшей карьере Белкина. В 1938 году в связи с невозвращением «Шведа» его отозвали из командировки и уволили из разведки. Несколько лет он был в тени – работал в Радиокомитете заведующим отделением информации и рекламы. В ноябре 1941 года Наума Белкина восстановили на работе в органах госбезопасности и по линии Четвёртого управления НКВД направили в Иран для развёртывания работы среди курдов. В мае 1942 года он умер в Тебризе от тифа …

В связи с событиями в Бразилии и скандалом вокруг «Южамторга» полпредство в Уругвае не питало иллюзий о намерениях правительства президента Габриэля Терры свернуть отношения с Россией. Но попытки смягчить ситуацию предпринимались. 9 декабря 1935 года полпред Минкин направил телеграмму в Наркоминдел: «Министр иностранных дел передал, что президент очень заинтересован, чтобы мы купили пару сотен тонн уругвайского сыра, чтобы смягчить обиду, нанесённую ему отказом принять Радовицкого[19]. Считал бы целесообразным в целях улучшения наших отношений с президентом Терра закупить небольшую партию сыра».

На следующий день тема сыров была забыта. 11 декабря Минкин телеграфировал в Москву: «Представитель Юнайтед Пресс сообщил мне, что он узнал от секретаря МИД, что бразильское, аргентинское и чилийское правительства сделали уругвайцам какое-то представление о советском полпредстве и «Южамторге» и что уругвайцы ждут донесения своего посла в Бразилии, прежде чем предпринять какие-либо шаги. По сообщениям газет, депутат правительственной партии Кусано заявил вчера в парламенте, что Уругвай является центром революционной агитации в Южной Америке…»

Пребывание советской миссии в Уругвае пресса объявила опасным для общественного порядка в Южной Америке и призвала правительства Уругвая, Аргентины, Бразилии, Чили к совместной борьбе против коммунистической опасности.

Дипломатические отношения с Советским Союзом уругвайское правительство разорвало в декабре 1935 года. В коммюнике уругвайцев утверждалось, что Москва через своё полпредство в Монтевидео «инспирировала» коммунистическое восстание в Бразилии. В январе 1936 года была прекращена деятельность «Южамторга», многие сотрудники которого уже находились на пути к родным берегам.

Новый резидент – нелегальный – прибудет в Уругвай только через несколько лет, после начала Второй мировой войны. Им будет «Артур» – Иосиф Ромуальдович Григулевич. Из людей Белкина он возьмёт только «Роке», который станет одним из наиболее полезных агентов его резидентуры.

Дипломатические отношения СССР и Уругвая на уровне миссий были восстановлены в 1943 году.

Кто кого: тайная война в Мексике

«Советское проникновение» в Латинскую Америку – неиссякаемый источник конспирологических сюжетов. Дипломатические отношения СССР с Мексикой были возобновлены в ноябре 1942 года, в самый разгар войны. В этой связи западные «шпиологи» чаще всего упоминают посла Константина Уманского, которого современная ему пресса нередко называла «специальным уполномоченным Сталина по созданию просоветских режимов в Латинской Америке».

До Уманского на посту чрезвычайного и полномочного посланника до апреля 1943 года «мимолётно» фигурировал Виктор Алексеевич Федюшин. Его мексиканская миссия завершилась, фактически не начавшись. Молотов решил подыскать другого кандидата на этот пост, считая принадлежность Федюшина к разведке серьёзным препятствием для использования в Мексике. Сам Федюшин в Мехико не рвался. Солидного оперативного и дипломатического опыта у него не было. Токарь по профессии, он учился в Московском авиационном институте и был зачислен в органы НКВД по «рабочему набору» в апреле 1938 года. Спецподготовку получил в Центральной школе ГУГБ НКВД. В Мексику был переведён с должности генконсула СССР в Нью-Йорке.

Агенты ФБР методично следили за ним, концентрируя сводки наблюдения и агентурные сообщения в досье. Реальная «принадлежность» Федюшина не вызывала сомнений. Гувер считал, что его перевод в Мехико предвещает активизацию советской разведки на континенте, в том числе из-за дела «Джексона», ликвидатора Троцкого. Убийца, нанёсший роковой удар топориком 20 августа 1940 года, был схвачен на месте преступления телохранителями Троцкого и беспощадно избит. Ничего вразумительного извлечь из него не удалось, если не считать произнесённых в полубеспамятстве слов «они меня заставили, у них находится моя мать». Мексиканской полиции ассистировали американцы из ФБР, но выяснить по горячим следам, действовал ли «Джексон» в одиночку или был орудием в чьих-то руках, не удалось. Эта неудача отозвалась бессрочной охотой за «сталинскими агентами» в Мексике.

Интерес, проявленный Федюшиным к тюрьме Лекумберри, где «Джексон» отбывал двадцатилетний срок, для людей Гувера не остался незамеченным. Тревогу по этому поводу забили и нелегалы советской разведки «Хосе» и «Хуан», готовившие побег «Джексона» – агента НКВД Рамона Меркадера. Сообщение из нью-йоркской резидентуры о том, что Федюшин «засветился» на начальном этапе работы в Мексике, вызвало в Москве острую реакцию. В итоге – стремительное завершение разведывательно-дипломатической карьеры Федюшина. В сентябре 1943 года он оказался в Уфе в должности младшего военного представителя на авиамоторном заводе № 26. На этой должности Федюшин пробыл несколько лет, менялись лишь номерные заводы, на которые его время от времени перебрасывали.

Резидентура ФБР в Мехико регулярно направляла в штаб-квартиру в Вашингтоне отчёты о ситуации с «Джексоном». Гувер был уверен, что рано или поздно советские агенты попытаются освободить человека, который покончил с главным врагом Сталина. Фэбээровцы привлекли к этой работе мексиканскую полицию, держали «под колпаком» тюрьму Лекумберри. Периодически под видом журналистов «Джексона» «прощупывали» агенты ФБР. Не исключалось, что он может решиться на сделку с властями и под определённые гарантии раскроет все обстоятельства убийства Троцкого…

Элегантный советский дипломат Лев Тарасов

Пожилой кадровик, которому Лев Василевский вручил заполненную анкету нового образца, неожиданно заговорил об Эйтингоне:

«Когда Наум вернулся из Мексики, он с серьёзным видом доказывал, что это не страна, а приключенческий роман с незавершённым сюжетом. Шутил, конечно. Но получается, Лев Петрович, что этот роман придётся дописывать именно тебе»…

О командировке в Мексику Льву Василевскому объявил Гайк Овакимян [начальник 3-го отделения 3-го отдела 1-го Управления] в январе 1943 года: «Будешь работать под прикрытием первого секретаря. Пока главная твоя задача – подготовить приём посольства. После операции «Утка» не прошло и трёх лет: сам понимаешь, за тобой будут крепко присматривать».

Начальник разведки Павел Фитин в предотъездной беседе с Василевским сосредоточился на деле Рамона Меркадера – «Гнома»: «По информации из Мексики наш агент сильно нервничает, и есть от чего нервничать. Срок большой, перспективы мрачные, живым из тюрьмы вряд ли выйдет. Троцкисты отомстят. Надо вызволять человека».

Фитин налил в стакан минеральной воды, сделал глоток и, тщательно подбирая слова, продолжил:

«Вы работали по этому делу. Знаете фигурантов и сможете оценить обстановку на месте. Наши люди в Мехико занимаются подготовкой побега «Гнома». Руководит ими резидентура в Нью-Йорке. Время идёт, назрела необходимость сопровождения операции на месте, в Мехико. Насколько реальны планы «выписки» «Гнома»? Необходимы свежий взгляд и свежие предложения. Какими бы железными нервами ни обладал «Гном», всё может случиться».

Фитин поставил стакан на край стола и предупредил:

«Провал операции грозит тяжёлыми последствиями. Санкцию на побег мы получим только при полной уверенности в успехе»…

Решение мексиканского президента Авилы Камачо о возобновлении отношений с Москвой Фитин объяснил прагматизмом:

«Мексиканцы спешат исправить ошибку. В 1930-ом они поддались нажиму американцев, разорвали с нами дипломатические отношения. Однако прошло три года, и США направили в Москву своего посла Буллита. Сейчас в Мексике понимают, что с нами полезнее дружить, чем ссориться по чужой подсказке»…

Полтора месяца до отъезда прошли для «Юрия» (новый оперативный псевдоним Василевского) в лихорадочных хлопотах. Много времени потребовала стажировка в МИДе, согласование вопросов служебного и бытового характера. Нужно было приодеть семью – жену и детей, – чтобы внешне соответствовать рангу «первого секретаря». В военной Москве экипироваться было сложно, и Фёдор Гаранин, который сидел в соседнем кабинете и готовился резидентом на Кубу, посоветовал отложить эту «головную боль» до прибытия в США: «Там будет проще, все товарищи так делают».

Среди коллег Василевский выделялся элегантностью, и его озабоченность была понятна: из посольского коллектива он должен был прибыть в Мехико первым, чтобы обеспечить приём посла и сотрудников, их предварительное расселение, пока не будет найдено здание для размещения посольства. Конечно, внимание прессы будет сосредоточено на нём, первом после разрыва отношений, советском представителе в стране.

Следует подробнее рассказать о Льве Петровиче Василевском, учитывая, что новые данные о нём появляются редко. Своеобразный заговор молчания – имя Василевского отсутствует даже в ведомственном сборнике СВР с биографиями сотрудников советской разведки.

Что обычно сообщается о нём и что он сам сообщал о себе? Родился в Курске в 1904 году [по другим данным – в 1903 г.]. Начал работать ещё подростком, подручным электромонтёра, после переезда в Харьков – смазчиком, а затем слесарем на паровозостроительном заводе. Вступил в комсомол в Харькове, «записался» в военизированный отряд «Юный коммунист» (Юки). Летом 1919 года из Харькова пришлось бежать – наступала армия Деникина. Десять комсомольцев «Юки» решили партизанить в тылу у белых. Обосновались возле городка Змиева, в деревенском доме одного из членов отряда. Связи с партийным подпольем у «юковцев» не было, заданий они не получали, жили в лесу голодно и холодно. Пришлось возвращаться в Харьков. Впрочем, через считаные дни, в декабре 1919 года в город ворвалась будённовская конница, белые были разгромлены.

В двадцатом году Лев был избран в губернский комитет комсомола. Участвовал в спектаклях театра рабочей молодёжи, мечтал об артистической карьере. В 1921 году перебрался в Москву. О причинах переезда Василевский не написал ни слова. Ограничился бытовыми подробностями московской жизни: полтора года жил в заброшенном магазине. Потом переехал в маленькую, узкую комнату «для прислуги» в бывшей барской квартире. «Это была первая отдельная комната» в его жизни с единственным предметом обстановки – «рваной парусиновой раскладушкой».

В 1927 году Лев Василевский вступил в ВКП (б). Мечтал о подвигах и «романтических далях», и, как оказалось, не напрасно: «Нас, группу молодых коммунистов, работавших на московских предприятиях, вызвали в Сокольнический райком партии и предложили перейти на службу в Объединённое государственное политическое управление – ОГПУ. Не колеблясь, все мы с радостью приняли это предложение».

Весной 1927 года Василевского направили в Батуми, «столицу Аджаристана». В сборнике автобиографических рассказов «Чекистские были» он написал, что в ГПУ республики работал «небольшой дружный интернациональный коллектив»: «Чекисты приняли меня в свою среду, и спустя несколько дней я уже чувствовал себя равноправным среди них». Именно там Василевский оказался в «команде» Всеволода Николаевича Меркулова, который в то время был заместителем председателя ГПУ Аджаристана, возглавляя Секретно-оперативное управление. В «Чекистских былях» Василевский вспоминает о нём как о «Сергее Александровиче». Большего Василевский в память о человеке, которого уважал, сделать не мог, потому что на имя Меркулова, наркома безопасности, которого расстреляли вместе с Берией и другими «заговорщиками» в декабре 1953 года, было наложено «вето».

В рассказе «Диверсия» Василевский дал портретную зарисовку «Сергея Александровича»: «Ему было немногим больше тридцати лет. Высокий, слегка располневший, светлый шатен с коротко подстриженными волосами на начинающей лысеть со лба голове, с глазами слегка навыкате, с чётко очерченными губами и маленькими усиками щёточкой, которые он имел привычку теребить». В этом рассказе Василевский поведал об одной из операций под руководством «Сергея» – Меркулова. В Батуми, на территории нефтеперегонного завода, была совершена диверсия: взорвали цистерны с керосином, готовым к перекачке в танкеры. Диверсию на охраняемом предприятии, производившем экспортную продукцию, могла осуществить только законспирированная вражеская группа.

В операции по разоблачению диверсантов Василевский сыграл важную роль. На встречу с руководителем банды, бывшим казачьим сотником из охраны генерала Шкуро, в Батуми на французском танкере прибыл некий Вересов, эмиссар Братства русской правды (БРП). Бандиты скрывались неподалёку от Батуми, вблизи городка Кобулети. Чекисты задержали Вересова, а вместо него к бандитам отправили Василевского. Именно Меркулов решил, что Василевский – подходящий кандидат для засылки в банду под личиной Вересова. Василевский так описал свою реакцию на неожиданное предложение: «Однако отказываться я не хотел. Партия послала меня служить в органы ГПУ. Риска я не боялся и смерти тоже, опасался только, что не сумею выполнить задание. Честолюбие, желание отличиться, показать себя в опасном деле не позволяло мне отказаться от задания. Ещё подумают, что я трус! К тому же я доверял старшим товарищам: уж если заместитель председателя ГПУ решил, что я подхожу к намеченной им роли, он лучше знает, какому риску подвергает своего подчинённого».

Операция завершилась успешно. Банду разгромили, диверсант, взорвавший баки-цистерны, был арестован.

В начале 1930-х годов Василевский служил в пограничных войсках, обеспечивал досмотр иностранных судов, приходивших в батумский порт. Потом увлёкся авиацией, как многие молодые люди в то время. Поступил в авиационную школу спортивного общества «Динамо» в Тбилиси. Прошло несколько месяцев, и Василевского направили на курсы комсостава при оперативном факультете Военно-воздушной академии им. Н. Жуковского. В начале 1936 года его назначили командиром отдельной авиачасти Управления пограничной и внутренней охраны УНКВД Казахской АССР (на границе с Китаем, в районе Синьцзяна). Об этом периоде жизни Василевский всегда вспоминал в той лирической тональности, в которой творил французский писатель и пилот Антуан де Сент-Экзюпери:

«Наш небольшой авиационный городок был расположен в старинном урочище, у подножия высокого горного хребта Заилийского Алатау. Его снежные вершины почти круглый год сверкали под лучами южного солнца. На севере, на сотни километров, вплоть до огромного озера Балхаш, простирались пустыни. Мы летали над высокими снежными горами, огромными ледниками, пустынями и большими озёрами, тянувшимися цепью на восток, через Джунгарские ворота, где всегда дуют бешеные ветры. Воздух там наполнен мельчайшей гранитной пылью, и кажется, что чья-то гигантская рука накинула на эту суровую землю тонкую сверкающую вуаль. Кто только не шёл по этим тропам сквозь вечный ветер Джунгарии!»

Когда вспыхнула Гражданская война в Испании, Василевский подал рапорт о желании принять «непосредственное участие в борьбе с фашистами». Вскоре Лев и попутчик-радист, тоже доброволец, отправились в путь: «Мы ехали в Испанию по железной дороге через гитлеровскую Германию и Францию. Красный паспорт с испанской визой, моя сильно загоревшая под жарким южным солнцем физиономия и вообще весь вид человека, не привыкшего носить штатский костюм, привлекали пристальное внимание нацистских чинов разных рангов и ведомств в Германии». По хорошо налаженному к тому времени маршруту – Париж – станция Сербер на границе с Испанией – испанская станция Портбоу – Барселона – Валенсия. В отеле «Мажестик», в котором размещались советские военные советники, Василевский познакомился со своим начальником – Григорием Сыроежкиным. Тот сообщил новоприбывшему, что рассчитывать на боевые поединки с фашистами в воздухе ему не следует. Как бывшему пограничнику и оперативному работнику, ему предстоит возглавить разведывательно-диверсионный отряд. Заместителем его будет надёжный товарищ – Александр Рабцевич, «старый белорусский партизан».

Василевский командовал разведывательно-диверсионной группой ИНО НКВД с 1936 по 1938 год. Это было, по его словам, время, «наполненное опасностями, риском, всем тем, из чего складывается жизнь человека на войне». Специальная работа Василевского прикрывалась должностью старшего советника Особого отдела Мадридского фронта. В предисловии к повести «Испанская хроника Григория Грандэ» Василевский написал: «В моём сознании Испания оставила глубокий след. Воспоминания о ней никогда не исчезали, и даже Великая Отечественная война, явившаяся в жизни нашего народа таким всеподавляющим событием, не накинула покрывала забвения на всё, что было в 1936–1938 годах».

В 1939–1941 годах Василевский – сотрудник посольства СССР в Париже, резидент ИНО НКВД. С этой позиции участвовал в операции по ликвидации Льва Троцкого в Мексике, за что был награждён орденом Красного Знамени. Среди наград Василевского есть медаль «За боевые заслуги». Он стал первым, кто получил её.

В 1941–1942 годах Василевский находился в Турции в должности подрезидента НКВД в Анкаре. Его подлинная фамилия была «засвечена» в Испании, поэтому в Турцию он отправился под фамилией Тарасов. Для группы чекистов была запланирована операция по ликвидации посла Германии в Турции фон Папена. Подготовкой покушения руководил Эйтингон, который действовал в Стамбуле под фамилией Наумов. Боевиками были болгары, связанные с ГРУ. Один из них бросил бомбу под ноги фон Папена, но слишком рано снял предохранитель и взорвался сам. Посол отделался лёгким испугом и ушибами. Турецкая полиция сработала быстро, задержала другого болгарина, входившего в группу. Он и рассказал туркам обо всём, что знал. Оперативных работников ГРУ и ИНО НКВД, включая Василевского, пришлось срочно отзывать в СССР.

После нескольких месяцев работы в Центре – новая командировка – в Мексику. К месту назначения он отправился с диппаспортом на имя Тарасова.

«Действую строго в рамках прикрытия»

Пароход «Минск», на борту которого находился дипломат Тарасов и его семья, покинул порт Владивосток 23 марта 1943 года. Пароход пересёк бухту Золотой Рог и у острова Аскольд повернул на юг. Путь предстоял рискованный – между двух огней: с одной стороны незримо присутствовали японцы, с другой – также незримо – американцы. Корабли и подводные лодки противоборствующих сторон часто «ошибались», и в перекрестья их прицелов попадали советские суда. Путь проходил через Японское и Восточно-Китайское моря, затем суда огибали острова Кю-Сю и через «разрешённый» японцами для транзита пролив между островами архипелага Рю-Кю выходили в Тихий океан. Потом по «коридору безопасности», согласованному с властями Соединённых Штатов и Японии, суда поворачивали на север и шли вдоль Японского архипелага и Курильской гряды к Командорским островам. Затем продвигались Беринговым морем к Камчатке, постепенно разворачиваясь на восток.

После месяца пути «Минск» вошёл в порт Сиэтла. Позднее разведчик вспоминал: «Первый американский город поразил нас богатством и изобилием. Ничто не напоминало здесь о войне. Контраст с суровой обстановкой городов нашей страны был поразительным. Он оставлял в наших душах горький осадок». Из Сиэтла на поезде отправились в Сан-Франциско, куда прибыли на следующий день. Генеральное консульство СССР находилось в конце улицы, которая обрывалась крутым склоном к заливу. С этого места открывался великолепный вид на пролив, который соединял заливы Сан-Франциско и Сан-Пабло, на впечатляющий мост Голден Гейт. В шифрованной переписке с Центром Сан-Франциско обозначался «Вавилоном», а резидентом был вице-консул Григорий Хейфец (псевдоним «Харон»). Он взял Тарасова под опёку, радуясь возможности поговорить со свежими людьми из Москвы. Хейфец выглядел измученным, жаловался на «недосып», на увеличение числа «дезертиров» с торговых судов. Разыскать удавалось не всех. Хейфец упомянул о том, что вскоре возвращается в Москву, и это объяснило Тарасову причину его настойчивых расспросов об обстановке «в нашей конторе».

Хейфец рассказал о наглых агентах ФБР, вынюхивающих, провоцирующих, создающих «подставы» для вербовки. Несколько раз сотрудники консульства обнаруживали микрофоны в самых неожиданных местах. Конечно, этим занимались не нацистские агенты, а ФБР. Хейфец пояснил, что проверка помещений проводится регулярно, но уверенности в том, что здание свободно от микрофонов, нет: «Эдгар Гувер ненавидит коммунизм и Сталина больше, чем нацизм и Гитлера, поэтому тут следят за всеми, кто с нами контактирует, составляют списки с подробными данными, адресами и номерами телефонов. Они уверены, что всё это в будущем пригодится».

На третий день пребывания Тарасова в Сан-Франциско в консульство позвонил из Вашингтона посол Максим Максимович Литвинов. Время звонка его помощник согласовал заранее, и Тарасов дожидался вызова дежурного по консульству в кабинете Хейфеца. Беседа состоялась, и Литвинов, осторожно подбирая слова (ФБР не дремлет!), дал Тарасову «несколько практических советов по организационным и финансовым вопросам», а также сообщил о назначении Константина Уманского послом в Мексику. «Для меня его советы были весьма полезными, – вспоминал Василевский-Тарасов. – Впервые в своей практике я оказывался в стране на положении временного поверенного в делах и первого советского дипломата, прибывающего в Мексику после тринадцатилетнего перерыва в отношениях между нашими странами».

Из Сан-Франциско Тарасов с семейством перебрались в Лос-Анджелес, где при содействии вице-консула Михаила Мукасея[20] погрузились в «пульман» с кондиционером и с комфортом добрались до последней остановки на американской территории – «города скотоводов» Эль-Пасо. Потом – пересечение границы и путь в Мехико по мексиканской «железке», конечно, не в таком комфортном вагоне, как «пульман».

До мексиканской столицы добрались 5 мая и поселились в семейном отеле «Хинебра». Тарасов не взял даже небольшой паузы, чтобы отдохнуть. Принял душ, сменил рубашку, облачился в чёрный костюм и на такси отправился в протокольный отдел.

Пресса пронюхала о прибытии советского дипломата. Вот как обрисовал ситуацию Тарасов: «На следующий день я был атакован большой группой корреспондентов мексиканских и американских газет. Все они хотели получить интервью и просили сделать какое-нибудь заявление. До приезда посла и вручения им верительных грамот президенту я не должен был делать никаких заявлений, но отказаться вообще от разговора с представителями прессы всё же было невозможно. Ограничился короткой информацией о том, что прибыл подготовить приезд посла, и только… Но вопросы сыпались один за другим… Наутро многие газеты поместили информацию о приезде первого советского дипломата в Мехико-сити, описали мою внешность, костюм, всё в достаточно корректном и доброжелательном тоне».

В гостинице Тарасова навестили Игнасио Идальго де Сиснерос, бывший командующий ВВС Испанской республики, и его жена Констанция де ла Мора (для друзей – Кони). Игнасио в «конторе» хорошо знали. В годы гражданской войны в Испании он приезжал в Советский Союз, его принимали Сталин, Молотов и Ворошилов. Обсуждались вопросы поставок вооружений для республиканских войск. После испанской эпопеи Игнасио остался другом Советского Союза, но оперативного интереса для «конторы» уже не представлял.

То же самое можно было сказать о Констанции, испанской аристократке, связавшей свою судьбу с компартией и республиканским правительством. В годы гражданской войны она руководила Отделом МИД Испании по работе с иностранной прессой, занималась пропагандой и, конечно, тяжело переживала поражение Республики. Именно Игнасио и Констанция помогли Тарасову подготовить приезд советского дипперсонала. Они же рекомендовали для аренды небольшой меблированный дом, в котором Тарасовы поселились.

После переезда из гостиницы в «бунгало», как назвали Тарасовы своё жилище, Тарасов вылетел в США для «урегулирования некоторых посольских дел». За неделю пребывания в Нью-Йорке он написал отчёт о первых шагах в Мехико, ознакомился в консульстве с почтой, поступившей на его имя. Главное – письмо начальника разведки Фитина от 22 февраля 1943 года:

«Посылаем Вам «Основные задачи резидентуры», которыми Вы должны руководствоваться в повседневной работе. Прилагаем справки на законсервированных с 40-го года стажёров в «Деревне» [Мексике]: «Коня», «Маргариту», «Баска», «Тихого», «Ковбоя», «Матильду», «Дипломата», «Пугливого», «Антиадольфа», «Виктора». В период ознакомления с условиями для нашей работы в «Деревне» связь с ними не устанавливайте, но соберите из разных косвенных источников максимально полные данные на них для принятия окончательного решения. Следует иметь в виду, что многие из них занимают в «Деревне» известное положение. Для Вашей конторы направляем фотоаппарат «Лейку» с тремя линзами и двумя кассетами, фотоаппарат «Робот» с двумя кассетами, химикалии и рецепты для тайнописи».

«Основные задачи резидентуры» подписал начальник 3-го отдела 1-го Управления НКВД подполковник госбезопасности Гайк Овакимян.

Война с Третьим рейхом и его союзниками была в самом разгаре, поэтому военно-разведывательная проблематика в «задачах» преобладала:

«Больше всего внимания должно быть обращено на вербовку агентуры для посылки в нейтральные европейские страны и страны оси, в частности, из числа дипломатических работников южноамериканских стран, представителей Красного Креста, экспортно-импортных фирм (особенно аргентинских и чилийских) и т. д. Активно разрабатывать католические организации, немецкие, итальянские, японские, испанские легальные и нелегальные фашистские и профашистские организации с целью их использования для засылки нашей агентуры в соответствующие страны. Отслеживать деятельность иностранных разведок в Мексике, активно разрабатывать их представителей для выявления перспективных на вербовку. Создать в Мексике нелегальную резидентуру из имеющейся проверенной агентуры и наших нелегалов. Изучать условия нелегального въезда в страну, процедурные моменты легализации наших людей как в Мексике, так и в странах Южной Америки. Уделять постоянное внимание приобретению агентуры в контрразведывательных органах. В максимально короткие сроки обеспечьте получение полезной информации, для чего уделите внимание окружению президента Камачо и его друзьям, ищите подходы к политическим соратникам, ближайшим сотрудникам и секретарям».

О первых шагах в Мехико Тарасов написал кратко: «Действую строго в рамках прикрытия. За минувшее время нанёс несколько визитов к лицам, на которых указал тов. Реджи [Меркулов В.Н., министр госбезопасности. – Н.Н.]. Поддерживаю связь с МИД Мексики, побывал в некоторых иностранных миссиях. С «земляками» контакта у меня нет и не будет, ибо здешних руководителей знаю только с отрицательной стороны ещё по «Строительству» [работе в Испании. – Н.Н.]. Познакомился с руководством ряда общественных и политических организаций. В их число входит «Свободная Германия», которую возглавляют известный писатель Людвиг Ренн и бывший председатель коммунистической фракции Рейхстага Пауль Меркер. Легендируясь посольской работой, я получил от них обширный материал о деятельности нацистов и троцкистов в Мексике».

Шифрпереписка резидентуры в Мехико-сити и Центра была налажена только после открытия посольства в сентябре 1943 года.

Поиски подходящего здания затянулись. Те особняки, которые осмотрел Тарасов, «не соответствовали»: «Нет представительности, – объяснял он посреднику. – Будем искать ещё». В Нью-Йорке Тарасов купил для будущего посольства автомашину «плимут» и воспользоваться ею для возвращения в Мехико. Предстояло проделать путь в 7200 километров. В воспоминаниях Василевский упомянул, что его попутчиком до Вашингтона был третий секретарь посольства СССР в США В.М. Зубилин. Разумеется, Василевский хорошо знал, что эта фамилия – такая же фикция, как для него самого фамилия «Тарасов». На самом деле это был Василий Михайлович Зарубин[21], руководитель «легальной» резидентуры в США с осени 1941 года. Перед отъездом в командировку 12 октября резидент был принят председателем ГКО Сталиным, причём в беседе принял участие и руководитель внешней разведки Павел Фитин, что придавало особое значение будущей американской миссии Зарубина. Главная задача, поставленная Сталиным: разобраться в хитросплетениях борьбы двух политических группировок в США – «изоляционистов» и сторонников Рузвельта, которые считали необходимым оказать помощь СССР в борьбе с гитлеровской агрессией. Разобраться и всячески способствовать торжеству «линии Рузвельта».

Вернувшись в Мехико, Тарасов занялся подготовкой встречи Уманского: телеграмма о его скором приезде пришла из посольства в Вашингтоне. К тому времени для посольских нужд был временно арендован небольшой особняк, но персонально для Уманского Тарасов зарезервировал роскошный номер в отеле «Реформа». И вот их встреча состоялась. Посол и резидент понравились друг другу. Уманский навёл справки о Тарасове по своим каналам, резидент – по своим. «Уверен, мы сработаемся, – с улыбкой сказал посол в первой беседе. – Задачи вашей службы я понимаю, сам имел к этому отношение. Проблем всегда много, будем решать их совместно и конструктивно».

Жена посла выглядела отрешённой, вопросов почти не задавала. Резидент знал о причине: незадолго до отъезда Уманских из Москвы в их семье случилось несчастье. Дочь Нина была убита сыном наркома авиации Шахурина. Роковой выстрел прозвучал на Каменном мосту, когда Нина ответила отказом на требование влюблённого подростка остаться в Москве. Вторым выстрелом он убил себя. Уманский старался не проявлять своих переживаний: раз и навсегда закрыл эту тему для обсуждения с посторонними…

Тарасов вручил послу «для ознакомления» подготовленные им характеристики на ведущих политиков. Разумеется, Уманский заинтересовался справкой на президента:

«При анализе событий Мануэль Авила Камачо выдаёт достаточно точные прогнозы, но остротой и тонкостью ума не отличается. Он склонен к долгим размышлениям, решая вопросы управления страной, уверен, что хорошо знает своё дело, и потому ревниво оберегает президентские полномочия. Камачо не допускает подсказок со стороны, никакого вмешательства в свои дела. Гордится Мексикой как страной и потому он антиамериканец. Его тяготит всё, что носит печать «американизма». Он болезненно переживает превосходство «северного соседа» и высокомерный тон американцев в отношении Мексики. Главное его беспокойство: нехватка современного оружия в армии, что в имеющихся обстоятельствах можно решить только с помощью США.

Умеет владеть собой, его трудно вывести из равновесия. Скорее простит большую ошибку подчинённого, чем невнимание к себе как президенту. Он упрям, но эту черту характера проявляет обычно в малозначащих делах для демонстрации своей воли и власти. Ввиду того, что Камачо не принимал участия ни в одной «революции» (таких генералов в Мексике очень мало), он всячески маскирует этот недостаток биографии. Отсюда преувеличение личной смелости, демонстрация великодушия, патриотизма, любви к народу, тяготения к национальным традициям. Он старается быть мексиканцем в большей степени, чем его предшественники на этом посту.

Как все руководители, имеет в окружении подхалимов и политически сомнительных лиц. В личной жизни президент скромен, но не до пуританства. Любит блеснуть прочитанным, хотя читал и читает мало. Его материальные запросы – это обычный стандарт жизни состоятельных людей. В быту предпочитает патриархальный уклад. Отрицательно относится к алчным и безнравственным людям. Любит вспоминать родителей, особенно мать, встречаться с близкими родственниками для поддержания семейных традиций. Президент терпит различные выходки брата Максимино и вряд ли порвёт с ним, хотя порой дело доходит до выяснения отношений на повышенных тонах.

Играя на уязвимой струнке президента – гуманности, – можно наладить тёплые отношения с ним, несмотря на возможное различие идеологических позиций. Чтобы по-настоящему сблизиться с Камачо, надо восхищаться его знанием лошадей, успехами конного поло в Мексике.

Мексиканские коммунисты, по мнению президента, несерьёзны, «пытаются привлечь к себе внимание, но сами не знают, чего хотят». В одной из бесед с близким ему человеком он сказал: «Сталин приказал бы расстрелять некоторых местных коммунистов, ибо они плохие руководители и похожи на политиков из пивных. Они никчемные патриоты и должны больше заботиться о Мексике, чем о России». Камачо не является неизлечимым антикоммунистом, но с брезгливостью относится к тому, что ему кажется погоней за дешевой популярностью под громкими лозунгами. Раньше он часто с уважением говорил о Ленине, а теперь – о Сталине.

Камачо не любит вспоминать, что до 1939 года увлекался, как многие мексиканские политики, всем немецким. Он был президентом Германского конного клуба, часто встречался с немецкими коммерсантами и дипломатами, чтобы пригубить в их компании баварского пива. Восхищался воинственностью и зрелищностью парадов в Третьем рейхе, и, по слухам, немцы организовали для него «закрытый показ» документального фильма Лени Рифеншталь «Триумф воли». Разумеется, что с началом войны пронемецкие «завихрения» у Камачо прошли, он твёрдо стал на сторону США и союзников.

Министра внутренних дел Мигеля Алемана можно считать его любимчиком, хотя тот – смертельный враг Эсекиэля Падильи, министра иностранных дел. Их вражда выгодна Камачо, помогает сдерживать этих амбициозных политиков. Алеман и Падилья – конкуренты в будущей борьбе за президентский пост. Алеман не принадлежит к реакционерам, но к местным коммунистам и политически активным испанским беженцам относится враждебно. Для министра внутренних дел иная позиция, в принципе, невозможна. Он не любит постороннего вмешательства в дела своего министерства и подведомственных органов, чем грешат американцы. Поэтому Алеман в своём кругу нередко допускает антиамериканские высказывания. Любит весёлые компании, не чуждается похождений, и из-за женщин, которые ему нравятся, готов на многое. Тем не менее, умеет избегать скандалов по этой части. Явных грязных дел (как у Максимино Камачо) за ним не числится. Но возможностями для получения «доходов» он, несомненно, обладает: его имение «Макамбо» этому доказательство».

До вручения верительных грамот ещё оставалось несколько дней, и Тарасов познакомил Уманских с достопримечательностями мексиканской столицы и её окрестностей. Резиденту пришлось попотеть за рулём, чтобы удовлетворить любознательность посла. Экскурсию начали с площади Сокало, посмотрели близлежащие соборы, Дворец изящных искусств, парк и крепость Чапультепек, президентский дворец. В Теотиуакане Уманского поразили древние пирамиды Луны и Солнца: «Какая мощная, самостоятельная культура у мексиканцев!» Тарасов уже успел побывать в этом туристическом месте, расположенном в полусотне километров от Мехико, и слово в слово пересказал послу всё то, что поведал ему гид.

На обратном пути заехали в книжный магазин, в котором посол купил самоучитель испанского языка и испанско-английский словарь. Один из маршрутов Тарасов проложил так, чтобы проехать мимо строения за высокой стеной на углу улиц Вена и Рио-Чурубуско.

«Бывшая «крепость» Троцкого, – пояснил Тарасов. – Он тут и похоронен. Его вдова – Наталья Седова – отказалась переехать в другое место».

Специальной охраны у здания за высокой стеной не было. Но маршруты патрульных автомашин были проложены так, чтобы не оставлять «крепость» без присмотра. Седова в переписке с Центром проходила под именем «Вдова». Наблюдение за нею не велось, хотя её имя иногда появлялось в агентурных сообщениях. Делегации троцкистов из США и стран Латинской Америки, приезжавшие в Мексику, считали долгом посещение последнего прижизненного убежища Троцкого и его могилы.

В воспоминаниях Василевский-Тарасов уделил Уманскому много места. Иначе быть не могло. Работали плечом к плечу, умели находить общий язык. Посол – крупная историческая фигура. Любая подробность имеет значение. Послу было за сорок лет, когда он приехал в Мексику. Характеризуя его, резидент особо отметил его «исключительно хорошую память», «быстрый и острый ум», «находчивость и остроумность»: «Он был среднего роста, с выразительным лицом и умными глазами. И, несмотря на свою сравнительную молодость, уже имел солидный опыт работы за границей. Несколько лет провёл в европейских странах в качестве корреспондента ТАСС, затем перешёл на дипломатическую службу, был советником посольства в Вашингтоне, а затем там же – поверенным в делах… Блестяще владел пером, умел очень хорошо составлять сложные дипломатические документы. Максим Максимович Литвинов, часто возражавший Сталину при обсуждении дипломатических дел, говорил, что написанные Константином Александровичем документы обычно «легко» проходили у Сталина, а поэтому часто поручал ему их составление. К этому стоит добавить, что некоторое время Константин Александрович выполнял обязанности личного переводчика И.В. Сталина при его переговорах с высокопоставленными особами, приезжавшими к нам»…

Уманский был трудоголиком и считал, что такие «почти» круглосуточные нагрузки обязательны для всех сотрудников. Поэтому обязанности Тарасова по прикрытию постоянно росли. В этих условиях оперативная работа велась за счёт сокращения скудных часов на отдых. В одном из отчётов Тарасов констатировал: «Являясь основным помощником посла, я не имею свободного времени. Моя постоянная головная боль – создание дееспособного агентурного аппарата, для чего требуется много времени. Торопливость в вербовочной работе чревата неприятностями».

Церемония вручения верительных грамот прошла 22 июня 1943 года в тёплой обстановке. Президент Мануэль Авила Камачо внимательно всматривался в Уманского. Назначением в Мексику одного из лучших советских дипломатов с блестящим опытом работы в США Сталин сигнализировал: мы готовы забыть о прежних недоразумениях и конфликтах! У наших двусторонних отношений блестящие перспективы! На этой церемонии Уманский пообещал мексиканскому президенту выучить язык его страны: «Прошу вас назначить мне приём, ну, скажем, через два месяца, считая от этого дня, и я обещаю говорить с вами по-испански»…

Посол и советские дипломаты произвели на Камачо хорошее впечатление. В своём кругу он с похвалой отозвался об Уманском: «Посол Сталина приятен, изящен, во всём подобен настоящему кабальеро». Встреча с Уманским вызвала у Камачо вспышку интереса к Советскому Союзу. Советникам президента пришлось обновить досье справок о внутренней жизни России, её внешней политике. Больше всего Камачо, который был уверен в неминуемом разгроме Третьего рейха, интересовала позиция Сталина по послевоенному переустройству мира, «трансформации европейской политической карты». Такое поручение было дано Луису Кинтанилье дель Валье, мексиканскому послу в Москве (который вручил свои верительные грамоты Михаилу Калинину 12 апреля 1943 года).

Авиле Камачо хотелось, чтобы его представителя принял сам Сталин. Это способствовало бы повышению престижа Мексики, да и самого президента. Так и случилось: дипломатический этикет предусматривал личный приём посла при вручении персонального президентского послания. Беседа Сталина с Кинтанильей продолжалась около часа. Прежде всего, Сталин расспросил посла о ситуации в самой Мексике, продолжают ли немецкие субмарины топить мексиканские суда? Кинтанилья ответил утвердительно, подчеркнув, что за эти агрессивные действия Мексика объявила войну Германии. Сталин задал вопрос об отношении к Аргентине, в которой заправлял профашистский режим, поддерживавший явные и тайные связи с Берлином. Затронули в беседе и вопрос о будущем взаимовыгодном сотрудничестве СССР и Мексики. Оптимистический поворот в беседе Сталину явно понравился. Надо думать о будущем, несмотря на войну! Кинтанилья сказал, что Мексика может предложить СССР тропические фрукты и хотела бы закупать сельскохозяйственные машины. Сталин ответил: «Это нам нетрудно сделать, так как мы имеем крупные заводы сельскохозяйственного машиностроения. Со своей стороны, мы готовы покупать у Мексики тропические фрукты и хотели бы сделать это сейчас! Эти фрукты нам нужны». Кинтанилья посетовал, что у Мексики нет пока пароходов для подобных перевозок, и Сталин обещал переговорить с советскими внешнеторговыми органами о выделении судов.

Кинтанилья понравился Сталину, и он сказал мексиканскому посланнику, что если в будущем тот пожелает его увидеть, то может сказать об этом Молотову…

Доброжелательное отношение Сталина к послу во многом объяснялось тем, что Луис Кинтанилья с 1938 года сотрудничал с советской разведкой. Фитин доложил «объективку» на агента «Баска» за несколько дней до приёма.

Между тем поиски здания для посольства продолжались. К работе подключился МИД Мексики, рекомендовав надёжного и ответственного архитектора по имени Хосе. Василевский-Тарасов вспоминал: «Прошла неделя, и молодой архитектор пригласил меня поехать осмотреть ещё один дом, который как он уверял, обязательно должен понравиться нам и удовлетворить всем требованиям. Дом находился на авениде Такубая, 24, невдалеке от парка Чапультепек, в десяти минутах ходьбы от главной улицы – Пасео-де-ла-Реформа [нынешнее название авениды Такубайя – улица Хосе Васконселоса]. Трехэтажный особняк в «английском стиле» ранее сдавался посольству Бразилии.

Он стоял в тенистом саду, отгороженный от улицы высокой и очень красивой кованой решёткой. В центре дома находился большой двухсветовой холл под стеклянным куполом и балюстрадой с колоннами на втором этаже. Кроме холла, на первом этаже были зал с позолотой, приёмный кабинет с панелями красного дерева, курительный салон, обитый серой материей, малая и большая столовые, отделанные тропическим деревом. На втором этаже – ряд больших светлых комнат, двери которых выходили на балюстраду. Мраморная лестница в два марша вела из холла на второй этаж. Короче говоря, это была великолепная резиденция, будто специально сделанная для размещения посольства».

Тарасов приложил немало усилий, чтобы договориться с Парадой, владельцем особняка, об окончательной цене и определиться с МИД Мексики о процедуре оформления сделки. Уманский был в курсе событий, вдохновлял Тарасова, подсказывал, иногда консультировался с Москвой. Долгожданный день всё-таки настал. Василевский-Тарасов вспоминал: «Когда я доложил послу о результатах своих переговоров в МИДе, он, смеясь, сказал:

– За все ваши хлопоты я дарю вам этот дом. Заключайте сделку на своё имя. Надеюсь, вы нас не выселите?

Превратившись при покупке дома у Парады в частное лицо, я занялся оформлением сделки. Итак, почти в центре Мехико-сити я стал «владельцем» старинного поместья. Вскоре сеньор Хосе [архитектор] отремонтировал дом и переделал домовую церковь в уютный кинозал на тридцать мест. В нём мы показывали на приёмах нашим гостям новые советские фильмы и фронтовую кинохронику».

Наконец-то 22 сентября «въехали» в служебные кабинеты дипломаты, смогли приступить к своей работе шифровальщики. В некотором отдалении от «дипломатического сектора» посольства располагалась редакция бюллетеня на испанском языке. Уманский пригласил Констанцию де ла Мора редактором-стилистом. В этой работе ей помогал испанец Хосе Эррера Петере[22], участник гражданской войны, поэт, прозаик и драматург. Надо ли говорить, что бюллетени и «Боевые листки» к нему издавались на высоком литературном уровне, и лейтмотивом многих публикаций была необходимость открытия второго фронта в Европе.

Здание посольства не имело помещений для квартир сотрудников. В нём могли разместиться только сам посол, завхоз, заведующий шифровальным отделом, шифровальщик резидентуры, курьер спецохраны и уборщица. Все другие снимали частные квартиры в городе. Средний и высший состав посольства не испытывал сложностей с оплатой жилья, низкооплачиваемые сотрудники – жаловались. Они выходили из положения «вскладчину»: нанимали общие квартиры и делили их по комнатам.

С Пабло Нерудой, генеральным консулом Чили в Мехико-сити, Тарасова познакомила Констанция де ла Мора. «Просоветские» политические взгляды Неруды сформировались ещё в годы работы в Испании и Франции. Кони подтвердила это: «Взгляды Пабло остаются непоколебимо советскими, его поэма «Песнь о Сталинграде» – замечательное доказательство этому». Неруда пригласил Констанцию и Тарасова с женой на день своего рождения. Кони посоветовала Тарасову не покупать имениннику подарок, мол, «в доме поэта ценят оригинальные, не совсем обычные вещи». Тарасов обсудил с женой ситуацию: разве можно идти на день рождения без подарка? И выход нашёлся: «Решили принести с собой наше национальное блюдо: русские жареные пирожки с мясом. Сотни две этих пирожков мы уложили в большую эмалированную кастрюлю и, захватив бутылку русской водки, отправились в гости».

Шумная весёлая публика, собравшаяся в резиденции Неруды – вилле «Роса Мариа», – расхватала пирожки на дальних подступах к имениннику, незаметным образом исчезла и бутылка с водкой.

По свидетельству Тарасова, именно он представил Уманского Пабло Неруде. В свою очередь Неруда познакомил советских дипломатов с вице-консулом Энрике Делано, который симпатизировал Советскому Союзу, считал Сталина лидером прогрессивного человечества. Встречи Тарасова и Делано получили продолжение. В воспоминаниях Василевский-Тарасов отметил, что «Энрике сразу расположил к себе простотой и душевностью. Он всегда был полон творческих замыслов. Рассказывая о своей стране, он говорил слегка нараспев, а когда увлекался, опять переходил на изложение своих литературных замыслов». Делано был знатоком советского киноискусства: видел многие советские фильмы. Оказалось, что его хороший знакомый, сенатор-коммунист Пайроа, владевший сетью кинотеатров в Чили, приобретал их в представительстве Совэкспортфильма в Нью-Йорке и показывал чилийцам.

Для Тарасова чилийский вице-консул был перспективным кандидатом на вербовку. Резидент дал ему псевдоним «Фрегато» и сообщил в Центр: «Энрике Делано – близкий друг Пабло Неруды, которым и был мне рекомендован. В настоящее время я использую его для получения справок и характеристик, но в дальнейшем намерен оформлять с его помощью нужные нам документы и получать визы, а также освещать характер паспортного режима в его стране, пересылать через него почту и поддерживать связь с нашими стажёрами в странах Южной Америки. Эту работу «Фрегато» можно доверить полностью».

Из Центра разъяснили: «Делано для нас человек не новый. Ещё в мае 1942 года наш работник «Артур» [И.Р. Григулевич. – Н.Н.] имел рекомендательное письмо к нему от руководителя чилийских земляков [Гало Гонсалеса. – К.С.], который просил «Фрегато» оказывать нам помощь в работе[23]. Руководитель земляков характеризовал «Ф» положительно, отзывался о нём, как о растущем и способном дипломатическом работнике. Тогда по ряду обстоятельств Центр не санкционировал его привлечения к нашей работе (не был достаточно изучен, вроде бы состоял в одной из масонских лож и пр.). Ваши слова о том, что он «старый земляк», не подтверждаются. Мы его проверили по учётам, нашим и Большого дома, – таких сведений о нём нет. Учтите это. «Фрегато» будем именовать в дальнейшем «Франк», поскольку он был зарегистрирован под этой кличкой».

Реакция Центра по поводу установления Тарасовым контакта с Делано была относительно мягкой. Но с подтекстами. Главное: чилиец по-настоящему не проверен, и предлагать его на данном этапе для выполнения весьма деликатных поручений преждевременно.

В первом отчёте из Мехико резидент написал: «Высланную вами ранее почту с данными на стажёров я просмотрел во время пребывания в городе тов. «Луки» [П. Пастельняка. – К.С.]. Плёнку пришлось оставить у него, поскольку в Мехико я некоторое время не имел возможности пользоваться секретными материалами из-за жизни в отеле. Несмотря на мои напоминания, эту почту с планом-заданием я не получил до сих пор, хотя курьеры приезжали сюда дважды. Видимо, тов. «Лука» слишком занят. Средства для приобретения необходимого инвентаря в резидентуру пока не поступили, посему я вынужден послать эту почту не на плёнке. Часть документов и добытой информации пришлю, когда будет налажена фотолаборатория».

В резидентуру, наконец, прибыли сотрудники. Первым Тарасов встретил в аэропорту шифровальщика Павла Прошина («Семёна»). Следом – через неделю – ступили на мексиканскую землю оперработники: Дмитрий Потемкин («Вега»), прибывший по линии ТАСС, и Виктор Болотов («Владимир»), который тоже был связан с ТАССом, последние годы работал там редактором. Резиденту сообщили, что «Владимир» имеет неплохую политическую подготовку, знаком с «Вегой» и с Юрием Дашкевичем. В «контору» Болотов был зачислен три месяца назад: «Он обладает всеми данными, чтобы быстро освоить нашу работу в условиях закордона и стать полноценным сотрудником. Перед ним поставлена задача изучения языка за 3–4 месяца в такой степени, чтобы самостоятельно вести работу с переданным ему на связь по вашему усмотрению стажёром».

Финансирование, в том числе на приобретение «инвентаря», пришло в сентябре. Быстро «меблировали» помещения резидентуры: привезли сейфы, столы и стулья. Всё это подбиралось без предварительных согласований, тут же оплачивалось и вывозилось под неусыпным контролем Тарасова, шифровальщика и курьера спецохраны. Правила на этот счёт всегда были жёсткие. Нельзя доверять доставку оборудования продавцам. «Конкуренты» следят за посольством, вполне могут установить прослушивающие устройства, если у них будет достаточно времени. Чтобы обезопасить посольство от враждебных вторжений, окна защитили решетками, а вход в помещение шифровальщиков был прикрыт стальной дверью с «глазком».

В свой кабинет Тарасов поставил письменный стол, кресло, несколько стульев, полку для книг, повесил на окно шторку из плотной ткани, на стенах закрепил карты Мексики, Мехико-сити, США и Гватемалы. Стеллаж для справочников, журналов и канцелярских папок для «тематических» вырезок из прессы сколотил шифровальщик Прошин. Бамбуковый столик для телефона Тарасов приобрёл на личные деньги – увидел на рынке, понравился. Повесив портрет Сталина, прикинул место для фотографии, сделанной в горах Сьерра-де-Гвадаррама, на которой он был запечатлён среди бойцов отряда в чёрном берете, с маузером через плечо. После некоторых раздумий убрал фото в ящик стола. Подравнял на книжной полке путеводитель и несколько справочников по стране, атлас США, книги воспоминаний Игнасио и Кони о событиях в Испании с прочувствованными автографами. Да, многие из тех, кто имел отношение к «Строительству», воплотили свои испанские наблюдения и переживания в поэтические и прозаические произведения. Энрике Делано, чилийский вице-консул, тоже подарил Тарасову книжечку очерков.

Открытие советского посольства по-хорошему всколыхнуло русскую (вернее сказать, русскоязычную) колонию. Кинорежиссер Аркадий Бойтлер[24] нанёс визит одним из первых, и Тарасов, как дежурный дипломат, принял его. Гость оказался разговорчивым, сразу заявил, что следит за героическими сражениями Красной армии и уверен в неминуемом разгроме Рейха: «В начале двадцатых я работал в Германии, насмотрелся на них. Всё это брехня, что немцы – сплочённая нация. Сейчас они на последнем издыхании. Скоро увидим финальную сцену со словами «Гитлер капут» на весь экран».

Бойтлер не без грусти поведал, что «в своё время» был известен в России, снимался в комических короткометражках.

Тарасов всмотрелся в него и заулыбался:

«То-то я думаю, знакомая личность! Когда-то в Харькове хохотал до слёз на фильмах про непоседливого Аркадия. Подражание Чаплину было явное, зато русский юмор брал своё. Но тот Аркадий был тощий и вёрткий, нынешний куда солиднее и спокойнее».

Бойтлер усмехнулся:

«Вот как! Россия помнит обо мне! Радостный факт! Да, Чаплин был в моде, на нём можно было заработать. Уехав в Европу, я с того и начал, снял комический фильм «Бойтлер против Чаплина», и ещё несколько в этом же роде. Заработали, уехали с Линой, моей женой, в Южную Америку – Аргентина, Чили, Перу. Там работал в театре, когда удавалось – снимались в кино. Потом направились в США, где ещё существовал спрос на комические короткометражки. В 1931 году мы поехали в Мексику, узнав, что Эйзенштейн снимает там фильм «Qué viva México!». Я сыграл в массовке в эпизоде «Фьеста» и был счастлив, что довелось наблюдать за работой мастера. Жаль, что фильм не завершён, Эйзенштейн сетовал, что был ограничен в финансах, да и командировке подходил конец».

«Здесь, в Мексике, удалось что-нибудь снять?»

«Десять лет назад, звуковой фильм «Женщина из порта». Сценарий я написал на основе рассказов Льва Толстого и Мопассана».

«Неужели удалось совместить таких разных писателей?» – удивился Тарасов.

«Мир страстей и переживаний, обман и бесчестие, роковой конец героини, – мексиканцы любят мелодрамы».

«С удовольствием посмотрел бы, хотя, наверное, фильм давно сошёл с экранов?»

«Ну, устроить показ всегда можно. У меня есть небольшой кинотеатр «Синеландия». Приглашаю в удобное для вас время».

Своё обещание Бойтлер выполнил. Тарасов с женой посмотрели «Женщину из порта» в пустом зале кинотеатра для детей на улице Сан-Хуан-де-Летран. Фильм понравился Тарасову «остротой социальной критики», и, конечно, первое, о чём он спросил Бойтлера после сеанса, почему тот перестал снимать.

«Пытался, выпустил несколько фильмов, но они провалились, – самокритично сказал Бойтлер. – Выдохся, много конкурентов. В подобных обстоятельствах лучше сменить амплуа. Скажем, стать кинопродюсером, хотя здесь конкурентов ещё больше. У меня есть приятель – Оскар Данцигер, который занимается кинобизнесом, и даже он, – с его железной хваткой и связями в Голливуде, – далёк от процветания».

Бойтлер стал для резидента «окном» в культурную жизнь мексиканской столицы. Именно от него Тарасов впервые услышал имена многих мексиканских знаменитостей в кино, музыке, литературе, изобразительном искусстве. Однако идеологически Бойтлер был, в глазах Тарасова, человеком «расплывчатым». Когда Бойтлер упомянул, что Диего Ривера и Фрида Кало являются его друзьями, Тарасов поинтересовался, состоят ли они, как раньше, в Интернационале Троцкого. Бойтлер отмахнулся:

«Талантливые люди имеют право на политические причуды, заблуждения и громкие скандалы на этой почве. Любые события, даже с негативным зарядом, – обогащают творчество».

Бойтлер признался Тарасову, что мексиканские друзья часто называют его в неформальной обстановке Gallo Ruso – Русским петухом.

«Неужели за драчливость?» – удивился Тарасов.

«Нет, у них петух – символ мужественности, надёжной защиты и энергии. Таким они видят меня со стороны, и это меня потешает неимоверно»…

Бойтлер был человеком состоятельным: страна переживала кинематографический бум, и его кинотеатр приносил стабильный доход. Финансовый успех побудил Бойтлера взяться за строительство второго кинотеатра, для взрослых. По секрету он сказал Тарасову, что назовёт его «Аркадия»:

«Удивляюсь, что до сих пор никто не использовал этого названия, Аркадия – страна счастливой, беззаботной жизни. Именно так мы ощущаем себя, когда приходим в кино».

Бойтлер, как обещал, познакомил Тарасова с другим кинодеятелем «с русскими корнями» – Оскаром Данцигером[25]. Тот весьма расплывчато рассказывал о своей прошлой жизни: упоминал Москву, дореволюционную Литву, переезд во Францию в начале 1920-х, вынужденное бегство из неё в 1940 году. Данцигер намекнул, что был членом французской компартии, но когда Тарасов напрямую спросил его об этом, только улыбнулся, как бы давая понять, что предпочитает об этом не распространяться, «при всём уважении к советскому дипломату». После Франции Данцигер пытался устроиться в США, однако быстро понял, что в Мексике добьется большего. Сообразительные партнёры из Голливуда подсказали ему, как воспользоваться американской «Политикой добрососедства». Данцигер стал получать киноплёнку из правительственных резервов США по льготным ценам. Созданная им кинокомпания пошла в гору. Разумеется, «независимый мексиканский кинопродюсер» ориентировался на сотрудничество с Голливудом.

Данцигер, моложавый, подтянутый, с иголочки одетый, умел поговорить на такие легкомысленные с точки зрения Тарасова темы, как женская мода или любовные скандалы в мире голливудских и мексиканских кинозвёзд. Если Бойтлер тяготел к общению с Уманским и Тарасовым, «серьёзными людьми», – как говорил он, то Данцигер предпочитал дамское окружение, блистая рассказами о гламурной стороне мексиканской жизни…

Агентурный аппарат – инструмент резидента

Установление шифровальной связи с Центром обрушило на резидента поток заданий, инструкций, рекомендаций, вопросов. Большой объём работы предстоял с нелегалами «Хосе» и «Антоном», которые по заданию Центра должны были готовить побег Рамона Меркадера – «Гнома». Позже этот псевдоним из-за опасения «утечек» был сменён на «Риту». Резиденту в работе с нелегалами предписывалось: «Установите с ними связь и обеспечьте их прочное оседание. Пока не следует нагружать их оперативными задачами. Займитесь организацией для них соответствующего прикрытия. По «Гному» руководствуйтесь данными Вам перед отъездом указаниями».

Деловой тон письма ясно указывал, что, по мнению Центра, период раскачки для «Юрия» завершился:

«Задание по «конкурентам»: Используйте имеющиеся в Вашем распоряжении возможности для получения материалов, характеризующих деятельность разведывательных организаций «Страны» и «Острова» в «Деревне». При этом нас особенно интересует их структура, методы их работы в стране Вашего пребывания, их основные кадры, какими вопросами занимаются и т. д. То же самое сделайте в отношении разведорганов самой «Деревни».

О кандидатах на вербовку: Из предложенных Вами людей на контрактацию все являются эмигрантами. Строить нашу работу на эмигрантах мы не можем, потому что они не располагают необходимыми возможностями. «Сапата» [Roberto Calvo-Ramirez. – С.К.] – единственное исключение. Вы сообщили о нём, что он – старый революционер, симпатизирует Советскому Союзу и якобы был «земляком». Вы выражаете уверенность, что «Сапата» с энтузиазмом пойдёт на сотрудничество с нами, и предлагаете использовать генерала в качестве переправщика нелегалов из Мексики в США и обратно – без его тщательного изучения, что говорит о несерьёзном подходе к делу.

Об информационной работе: Небольшое количество Ваших стажёров, являющихся ценными по возможностям, несомненно, могут добывать нужную нам политическую информацию. Однако по ряду важнейших событий, имевших место в странах Латинской Америки, Центр не был своевременно информирован. С учётом постоянно меняющейся общей ситуации и возможными масштабными событиями в будущем, просим умело использовать ваших людей в информационном плане. По имеющимся у нас данным, группа Индалесио Прието (бывшего министра в республиканском правительстве Испании) ведёт антисоветскую работу не только среди испанской эмиграции, но и в смычке с реакционными кругами «Деревни», печатает в их органах враждебные для нас статьи. Поинтересуйтесь его деятельностью и направьте нам подробные материалы по этому вопросу.

Для проведения анализа в Центре в отношении кандидатов на контрактацию, просьба присылать на них более подробные данные. Ненормальной является ситуация и в том, что связь со всей агентурой поддерживаете Вы лично, подвергая себя большому риску расшифровки и ставя под удар нашу работу.

О самоусовершенствовании: как вы работаете над собой, повышая знание языка и страны? Как обстоят дела с языком у «Семёна», как он осваивает технику нашей работы? Мы планируем его использовать как оперативника».

Последний вопрос – «О самоусовершенствовании» – Тарасова неприятно удивил. В отношении «Семёна» понятно, Мексика – это его первая зарубежная командировка. Но в отношении его самого, после его боевой работы в Испании, среди испанцев, как понимать этот вопрос о повышении знания испанского языка!? Кто-то «напел» в Москву, что он изъясняется с испанцами на пальцах?

Часть инструкций направлялась в резидентуры в «профилактических целях», для предупреждения «отдельных нежелательных явлений» среди сотрудников. Вот фрагмент такого документа: «Есть случаи, когда некоторые наши работники уклоняются от участия в деятельности общественных организаций, мотивируя это своей занятостью, стремятся занять привилегированное положение. Они снимают дорогие квартиры и покупают вещи, превышающие их официальные финансовые возможности. В разговорах с другими сотрудниками загранучреждений стараются подчеркнуть, что они являются «специальными работниками». Без видимых причин группируются между собой, что даёт повод для домыслов об их взаимоотношениях по какой-то «особой линии». Хвастаются своими внешними контактами, не соответствующими положению по должности прикрытия. Часто наши автомашины лучшей марки, чем у посла и т. д.». Центр указывал на недопустимость подобных проявлений, чреватых расшифровкой «реальной принадлежности» оперработников.

Одну из первых телеграмм Тарасов воспринял как завуалированный выговор: «Вам не следует подменять посла или советника в вопросах общения с представителями госучреждений и общественных организаций, а также корреспондентами газет и журналов. Никакой специальной работой, помимо порученных вам основных наших дел, вытекающих из последних решений инстанции, вам заниматься не следует».

Резидент, конечно, отреагировал, и напомнил, что два месяца находился в Мехико в одиночестве: «За это время я сделал несколько официальных визитов. Мои беседы с журналистами были впоследствии одобрены послом. Избежать их было невозможно».

В переписке с Центром Тарасов предложил доплачивать шифровальщику «за переработку» и получил «мотивированный отказ»: «По нашим данным он недорабатывает». Резидент настоял на своём. Он напомнил, что «Семён» является шифровальщиком не только «Конторы», но и «Треста», и кроме того, имеет поручения по оперработе, ведёт техучёт, оформляет почту и т. д. Чтобы немного разгрузить «Семёна», Тарасов предложил оформить его жену вторым шифровальщиком. После небольшой паузы на размышления Центр согласился: «Семён» действительно перегружен сверх нормы».

Тарасов поднял также тему безопасных маршрутов для дипломатической почты: «Пора поставить вопрос о запрещении нашим дипкурьерам следовать в Мехико-сити воздушным путём. Это более чем неудачный маршрут: к нам они попадают с Кубы, с которой имеется только авиасвязь. Из Мехико их тоже отправляют самолётом, хотя имеется прекрасное ж.-д. сообщение. Из-за имеющейся инструкции курьеры лишены возможности забирать тяжёлую почту, да и в лёгкой почте ограничены жёсткими лимитами авиакомпаний. Нельзя игнорировать и такой фактор: воздушная трасса из Мексики в США пролегает через высокий горный хребет Сьерра-Мадре с вершинами до 6 тыс. метров. Только за год было три катастрофы с самолётами. В случае подобного происшествия не исключено попадание нашей почты в руки конкурентов. Для обеспечения безопасности почты было бы целесообразней не практиковать кругового маршрута на Кубу, и выделить его в самостоятельный рейс Нью-Йорк – Куба – Нью-Йорк, а в Мексику наших курьеров направлять по ж.-д. – Вашингтон – Мехико – Вашингтон».

В Москве на послание резидента по дипкурьерам отреагировали без задержки: маршруты изменили.

Необходимость в отправке тяжёлой почты возникала часто. Например, поступило задание на приобретение для нужд отдела в Москве трёх десятков «глазков», используемых для чтения материалов «в плёнке». На каждый кабинет в «конторе» – по глазку. Случались и более весомые отправления: «Посылаю в двух чемоданах испанские учебники по Вашему заказу. В отдельном ящике – пластинки с курсом испанского языка. Также по Вашему запросу – комплекты мексиканских газет и журналов, книги с очерками на политические и бытовые темы и 2 экземпляра произведения Маргариты Нелькен «Кремлёвские башни».

Потребность Центра в справочных материалах постоянно росла. В начале 1944 года Тарасов отправил в Москву ежегодники «Who is who in Latin America?», «Almanach de Gotha», «Statesman’s yearbook», «Political handbook», «South American handbook». Не прошло и месяца – новый «заказ», на этот раз на экономические и политические карты Мексики, Центральной Америки, Аргентины, Бразилии и Чили. Вскоре Москве потребовались справочники по столицам – Мехико-Сити, Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро, Сантьяго-де-Чили и их подробные планы.

В Мексике далеко не все испытывали эйфорию от побед Красной армии. Газеты и радио, используя американские источники информации, обрабатывали население в антисоветском духе. Особенно выделялась газета «Эксельсиор» и её ведущий обозреватель Карлос Денегри[26], который нагнетал панические настроения, призывал не доверять Сталину: «С каждым днём всё очевиднее – русская экспансия угрожает западной цивилизации». Тарасов предложил отреагировать на грубую провокацию газетчика, но Уманский возразил: «Эксельсиор» – это частная газета, которая критикует всех, в том числе правительство. Связываться с ним не стоит».

Уманский был прав, отказавшись от полемики. Ничего страшного, от ещё одной клеветнической статьи Советский Союз не развалится. Денегри использовал любую возможность для саморекламы, ввязывался в дискуссии, ссоры, стычки по любому поводу. Правительственные чиновники его откровенно боялись: Денегри долгие годы доминировал в мексиканской журналистике. Он обладал «нокаутирующим» даром слова и часто пользовался этим, шантажируя очередную жертву. Но конец бесчинствам Денегри всё-таки наступил. Финальную точку поставила его жена. Впрочем, случилось это годы и годы спустя после разговора Уманского и Тарасова. Очередной запой журналиста привёл к трагедии. Как это случалось ранее, он стал издеваться над молодой женой, избивать её и провоцировать, рассказывая о своих изменах.

Линда – жену звали Линда – воспользовалась револьвером мужа, и выстрелила в него всего один раз – в голову, когда Денегри повернулся к ней спиной. Потом, отсидев два года в тюрьме, она написала книгу «Я убила Карлоса Денегри?». Именно так, с вопросительным знаком в названии…

Тарасов знакомился с полезными людьми в МИДе, посольствах, общественных и политических организациях. Продолжил деловой контакт с руководителями «Свободной Германии» – писателем Людвигом Ренном и Паулем Меркером, бывшим председателем коммунистической фракции рейхстага. Резидент приступил к «ревизии» людей, включённых в план-задание: кто из них будет полезен, а от кого следует отказаться. Первую «установку» Тарасов провёл в отношении Самуэля Риша, имевшего псевдоним «Деловой». Из ориентировки на него следовало, что Риш родился в 1896 году в России, в настоящее время – мексиканский подданный, крупный коммерсант-меховщик с обширными коммерческими связями, в том числе в США. В 1939 году Риш участвовал в торгах пушного аукциона в Ленинграде, где и был привлечён к работе.

Предварительно Тарасов навёл справки в Еврейском комитете помощи России. Выяснилось, что такой человек существует, но данные на «Делового» не соответствовали реальному положению вещей. В отрасли он был одним из самых мелких коммерсантов и продавал дешёвые меха в провинции.

Тарасов поднялся в конторку Риша как обычный клиент, желающий купить каракуль на воротник. «Деловой» обитал в двух полутёмных комнатушках на четвёртом этаже старого запущенного дома, в котором ютились всевозможные заведения кустарного типа. С первых же слов Тарасова меховщик понял, что перед ним – русский, и не смог скрыть испуга. Потом кое-как совладал с нервами и спросил, откуда покупателю известен его адрес.

«Проходил по улице, увидел вашу табличку, вспомнил о воротнике, – ответил Тарасов. – Почему вы так разволновались?»

Риш чуть расслабился и рассказал, что несколько лет назад ездил в Россию, где имел очень неприятный разговор с «одним человеком» (по предположению Тарасова – с «Максимом»), который предложил ему «помогать Советскому Союзу» и которому он не решился отказать. Боялся, что не выпустят из страны или репрессируют родственников.

Дрожащим голосом Риш сказал Тарасову:

«Я был бы очень рад, если бы вы больше ко мне не приходили. У меня маленькое дело, и если американцы узнают, что я имею общие дела с вами, это станет катастрофой для моего бизнеса. Никакая американская фирма не продаст мне ни одной шкурки».

Резидент выяснил, что по сведениям, собранным в Еврейском комитете, Риш действительно купил меха на ленинградском аукционе, но на деньги, полученные от группы мелких коммерсантов. Сам Риш участия в деятельности Комитета помощи России не принимает, всегда отказывал в пожертвованиях. Вывод Тарасова: «Омерзительный тип. После разговора я решил с ним больше не связываться, ибо он ничего для нас не сделает».

Начальник отдела Граур написал под текстом телеграммы только одно слово: «Согласен».

Столь же объективно, но с элементами «литературной образности», Тарасов отчитался в отношении «Антиадольфа» и «Тихого» с кратким резюме: «Для использования в наших интересах категорически не подходят, идейно и морально переродились».

С Еленой Васкес Гомес («Се́дой») Тарасов связался в сентябре 1943 года. Строгая сотрудница мексиканского МИДа в чёрном костюме мужского фасона оказалась информированным человеком, с широким кругом интересов. Она была доверенным лицом экс-президента Ласаро Карденаса, часто выполняла его конфиденциальные поручения, вращалась среди политиков и дипломатов и, соответственно, была в курсе текущих внутри– и внешнеполитических событий. Елену Васкес Гомес в окружении Карденаса считали своей, ценили за надёжность и умение молчать. Зная о патриотическом прошлом семьи Гомес[27], с доверием относился к Елене и действующий президент Авила Камачо.

В агентурную сеть ИНО НКВД Гомес была включена в 1938 году во Франции, её «крёстным» в разведке стал Эйтингон. В Париже она работала 3-м секретарём посольства Мексики. В учётах Центра Елена вначале значилась под псевдонимом «Он», затем стала «Се́дой», от испанского слова seda, означающего «шёлк, шёлковая». Трудно сказать, почему избрали такой псевдоним, может быть, по контрасту с её реальным характером? Елена точно не была ни мягкой, ни шёлковой, ни податливой. По крайней мере, для мира мужчин. О том, что она лесбиянка, догадывались многие, но только догадывались. Её многолетняя подруга Тереса Проэнса Проэнса тоже придерживалась левых взглядов и с 1938 года тоже была включена в агентурную сеть советской разведки.

К концу президентского периода Карденас отозвал Елену Гомес из Франции и представил своему преемнику – Мануэлю Авиле Камачо как надёжную и умную помощницу, не раз выполнявшую поручения конфиденциального характера. В то время Камачо очень беспокоили закулисные манёвры соперника – генерала Альмасана, которого поддерживала не только «пятая колонна» нацифашистов, но и ультраконсервативные круги в Соединённых Штатах. Поручение для Елены тут же нашлось. С санкции Карденаса она выехала на Кубу «под видом» сотрудницы мексиканского посольства и за короткое время организовала наблюдение за Альмасаном и его американскими покровителями. Через Елену проводилась работа по созданию в кубинской прессе «позитивного образа», как бы сейчас сказали, будущего президента Мексики. С этими поручениями Елена Гомес успешно справилась, что определило её дальнейшие доверительные отношения с Камачо.

Елена Гомес вернулась в Мехико, и стала информационным «кладезем» для Тарасова. По полученным от неё данным резидент подготовил десятки сообщений, в том числе о Пелайо Гарсии-Олае, представителе Франко на Кубе, о деятельности Индалесио Приэто, «троцкисте» Диего Ривере, о направлении мексиканских войск в Европу, действиях США по экономическому закабалению стран Южной Америки, о положении в Аргентине.

В январе 1944 года Тарасов по запросу Центра направил характеристику на «Седу»:

«В первой же беседе после восстановления связи она заявила, что находится в нашем полном распоряжении и берётся выполнять любые задания, поскольку считает себя другом СССР. «Седа» внешне очень интересная женщина со строгими и мужественными чертами лица и строгими глазами. У неё крепкое, близкое к атлетическому, телосложение, низкий голос. Она имеет одну «ненормальность», которая никак не сказывается на её деловых качествах. Она – лесбиянка, совершенно отвергающая интимную связь с мужчинами. Эту свою склонность она держит под контролем. «Седа» поддерживает нормальные деловые отношения с мужчинами, в их обществе держится серьёзно, в обычных поведенческих рамках. По тому, как она говорит, одевается или жестикулирует, а также по тому, как обставлена её квартира, можно сделать вывод об элементах «мужественности» в её природе, но не более того.

Положительные качества «Седы»: деловитость, целеустремлённость, скромность, смелость. Она умеет авторитетно поставить себя, а если надо, схитрить. Обладая по рождению большой примесью индейской крови, «Седа» считает себя стопроцентной представительницей коренного народа Мексики. Она увлечена национальной культурой и историей, фольклорным творчеством своего народа, отвергает модную в зажиточных слоях страны американщину. Она хорошо знает и любит европейскую и русскую литературу. Для нас это перспективный человек. После войны она может занять ключевую должность в каком-либо из европейских посольств».

Неплохое впечатление сложилось у Тарасова о «Дипломате». В ориентировке на него сообщалось: «В 1920—1930-х гг. мексиканский дипломат Гарса (Гарсия) Маседонио, 1887 года рождения, уроженец Монтеррея, неоднократно предлагал нам свои услуги. Его законтрактовал резидент «Сом» в Данциге в 1933 году, где Маседонио работал консулом. Сотрудничество планировалось по немецкой линии, но развития не получило из-за отъезда Гарсы в Мексику в 1934 г. Маседонио и его жена (армянских корней) прогрессивно настроенные люди, симпатизируют нашей стране. В 1942 году «Дипломат» работал преподавателем экономического факультета в Университете Мехико и состоял в организации земляков. Его жена преподаёт иностранные языки. Полагаем, что с Маседонио можно восстановить связь, чтобы использовать для получения наводок».

Других вариантов Центр не предлагал по понятной причине: Маседонио не скрывал связей с коммунистами и наверняка находился под негласным надзором полиции. Маседонио стоял у истоков создания Лиги революционных писателей и художников, которая призывала бороться с фашизмом и империализмом, и был своим в компании «известных коммунистов» Риверы, Сикейроса, Луиса Ареналя и других. Это Маседонио перевёл с французского языка на испанский фундаментальное исследование Анри Се «Истоки и эволюция современного империализма». Труд штудировали в политкружках латиноамериканских компартий. С будущей женой – Армен Аганян[28], – Маседонио познакомился в 1922 году, сделал ей предложение и женился, не откладывая дела в долгий ящик. Брак оказался долгим и счастливым.

Армен была не только талантливой танцовщицей, ни в чём не уступавшей Айседоре Дункан, но и модной писательницей, книги которой с экзотическими сюжетами из иранской, турецкой, армянской и русской жизни имели успех у читателей в Западной Европе. Сам Анатоль Франс написал предисловие к её книге «Шамаханская танцовщица». Позже свет увидели другие книги, среди них путевые очерки «В одной шестой части мира: путешествие в Россию в 1928 году».

Армен разделяла левые убеждения мужа и в «пропагандистском плане» была даже активнее, ограничиваясь, правда, литературой и культурой. В 1937 году бывшая «шамаханская танцовщица» опубликовала в Мехико труд под названием «Марксистский анализ испанской литературы». В 1939-м – «Крестьянские войны в России и Толстой». Вместе с мужем она переводила книги советских писателей, проводила конференции на тему культурных достижений в Советском Союзе. В посольстве США деятельность Маседонио и Аганян воспринималась однозначно: это агенты влияния Москвы.

Центр неодобрительно отнёсся к предложению Тарасова о восстановлении связи с агентом «Виктором» – Виктором Николаевичем Александровым. В материалах резидентуры НКВД в Испании Александров, бывший мичман, служивший на флоте у Врангеля, проходил как Виктор Николас Мартинес.

Жизнь порядком потрепала его. После разгрома белой армии в Крыму Виктор оказался в африканском порту Бизерта, куда врангелевцы увели корабли Черноморского флота. В поисках удачи Александров перебрался в Испанию, где нанялся штурманом к частному судовладельцу. Плавал на рыболовецких судах в Средиземном море и бороздил Атлантику на торговых пароходах. Когда в Испании началась гражданская война, Виктор связался с советским военно-морским советником Кузнецовым, предложил свои услуги переводчика. Он совершил несколько боевых походов на Ц-2 – подводной лодке республиканцев, потом был зачислен в диверсионный отряд Василевского, не раз посылался в тыл к мятежникам с заданиями. «Виктор никогда не трусил, – позже вспоминал о нём Василевский, – всегда проявлял себя как стойкий боец, не терялся в самой безнадёжной обстановке, – достаточно вспомнить операцию в Сьерра-де-Гвадаррама. А ещё вывод моей группы и вывод семей членов ЦК земляков в августе 1937 года после прорыва мятежников на Арагоне и их выхода к морю у Кастельон-де-ла-Плана». После поражения республиканцев пути Василевского и Виктора разошлись, и вот – неожиданная встреча в Мехико, на площади Сокало!

Центр, игнорируя предложения Тарасова об использовании Виктора, перечислил подозрительные моменты в его поведении в испанский период. Резидент не согласился: «Виктора уволили из группы военных переводчиков «не по причине сознательного извращения переводов», а потому, что наша резидентура взяла его на работу в диверсионную группу». Отверг Тарасов и другое обвинение: «Когда произошёл взрыв дредноута «Хайме I», Виктор должен был находиться на его борту в соответствии со служебными обязанностями. По каким-то причинам его там не оказалось. За это его чуть не расстреляли». Опять, по мнению Тарасова, неточное изложение фактов. «Виктор был переводчиком у нашего командира подлодки Ц-2 и участвовал в походах в составе её экипажа. Иногда в этих рейсах принимал личное участие адмирал Кузнецов, который был знаком с Виктором. Насколько мне известно, подлодка Ц-2 была потоплена бомбой, сброшенной с немецкого самолёта. Но это случилось через год после ухода Виктора с флота».

Тарасов отметил, что некогда бравый моряк выглядел не лучшим образом: «Тяжёлые условия жизни наложили на него заметный отпечаток, он занимается мелкой комиссионной работой, нуждается в деньгах. Прибыл в Мексику из США как испанский беженец по австрийскому документу. Живёт Виктор у Ксении Макароны, своей любовницы. Ходят слухи, что в период жизни в Германии она была интимной подругой Розенберга, но покинула страну из-за преследования евреев. Общение Макароны с Розенбергом не прервано, переписка ведётся через шведскую миссию в Мехико. В местном обществе Ксения имеет определённый успех, о чём свидетельствует социальная хроника. В роли официальной жены Виктора (для облегчения натурализации) выступала испанка Мария дель Кармен Лабра, актриса, которая в годы гражданской войны сотрудничала с республиканской военной разведкой и нередко выполняла деликатные поручения, на которые пошла бы далеко не каждая женщина. Сейчас она работает в театре «Идеал», иногда снимается в эпизодических ролях в кинофильмах. Кармен близко сошлась с американцем Гибсоном, представляющим в Мехико ФБР по линии контрразведки. Есть реальная перспектива его изучения через связку Кармен – Виктор».

Тарасов предлагал также использовать Виктора для «освещения» русской эмиграции в Мексике. Данные для этого у него были: «В нём сочетались остатки аристократизма флотского офицера – подчёркнутая изысканность в обращении с людьми и безупречная вежливость, с одной стороны, и с другой – напускная небрежность, ирония не без остроумия – черты, приобретённые за время скитания в эмиграции».

Чтобы перепроверить Виктора, Тарасов задействовал источники в мексиканской полиции: компромата на него не обнаружилось. Тем не менее, одно серьёзное «но» оперативного плана имелось. Виктор в течение десяти месяцев был «приписан» к резидентуре в Нью-Йорке. Руководил им Павел Пастельняк («Лука»). Неожиданно, не уведомив своего куратора, Виктор уехал из США. Тарасов сообщил в Центр версию Виктора о причинах. Во-первых, отсутствие надёжных документов, во-вторых, слежка ФБР: хозяйка небольшого отеля, в котором Виктор жил в Нью-Йорке, сказала ему, что его вновь разыскивали полицейские «для беседы». Третьей, и решающей, причиной Виктор назвал отсутствие «взаимопонимания» с «Лукой». Свой отчёт резидент завершил выводом о том, что «некоторые сотрудники» проявляют элементы субъективизма в отношении Виктора: «Не стоит отказываться от него. Он может быть содержателем конспиративной квартиры или возглавить небольшое предприятие для «трудоустройства» нелегалов. Надо помнить, что Виктор многое знает о нашей работе. Всё схватывает на лету. Он сообщает о ситуации в эмигрантской среде, о лицах, подозреваемых в работе на полицию и ФБР, даёт наводки на лиц, перспективных для «контрактации». Сейчас он работает в ресторане, которым владеет грузин Георгий Элиава. Там часто бывает публика, интересующая нас».

Один из прежних друзей Виктора – Хустиниано Гарсия – мог, по мнению Тарасова, пригодиться для «эвакуации» «Гнома» из Мексики. Гарсия во время войны в Испании служил в республиканской разведке, с ним плотно контактировал Эйтингон по разработке троцкистов. Виктор встретил Гарсию в начале 1943 года в Мехико, и тот, зная о его прежней близости к резидентуре НКВД, спросил, поддерживает ли он сейчас контакты с «этой организацией». Получив отрицательный ответ, Гарсия, тем не менее, оставил Виктору свой адрес и просил, «если возникнет оказия, передать привет советским товарищам». Гарсия бывал в Мексике наездами. Он обосновался в Коста-Рике и занимался грузовыми перевозками на собственном пароходе каботажного плавания «Дельфин». Вопрос о пароходе время от времени возникал в переписке резидента с Центром. Так что Гарсия после проверки вполне мог пригодиться для переброски «Гнома» на Кубу. Тарасов предложил «прозондировать» Гарсию: «Я планирую поездку в Коста-Рику вместе с «Редактором», который отправится туда для вручения верительных грамот».

На Центр никакие аргументы резидента в отношении Виктора не действовали: «Мы считаем нецелесообразным восстановление с ним связи. Он – бесперспективен. В «Тире» мы потратили на него много средств, и всё без пользы. В его поведении были подозрительные моменты. Он проявил себя бесполезным и малоуправляемым агентом». Центр не заинтересовали и гипотетические возможности Кармен, подруги Виктора, по разработке сотрудника ФБР в Мехико.

Спорадические контакты с Виктором Тарасов поддерживал вплоть до отъезда из Мексики, выдавая ему при встречах некоторые суммы, чтобы «не озлоблять против нас».

Тарасов так и не изменил своего отношения к Виктору, симпатизировал ему, его «укоренившейся офицерской лихости», стремлению «поиграть с опасностью», «пококетничать со смертью». В воспоминаниях об испанской эпопее у Василевского-Тарасова нет ни одного критического слова о Викторе. Для него – это настоящий герой, боец без страха и упрёка. Последний эпизод воспоминаний – отступление диверсионного отряда через горы к французской границе. Виктору поручили минировать мосты и взрывать их, чтобы затруднить франкистам преследование. Это была профессиональная работа: «Пока Виктор пристраивал заряд, Таба [его напарник] бил из ручного пулемёта по марокканскому разъезду, который шёл по пятам. Виктор поджигал бикфордов шнур от горящей сигары. «Готово!» – говорил он. Тогда они садились на велосипеды и мчались к следующему мостику».

Василевский завершил рассказ об «отважном Викторе» прочувствованными словами: «После поражения Испанской республики, в 1939 году, ему удалось из Франции уехать в Мексику, ведь у него был паспорт испанского гражданина. Там, в Мехико-сити, он работал, как и тысячи испанских эмигрантов. Там он и умер в 1944 году с мыслью о далёкой, любимой им России». Для чего автор воспоминаний «похоронил» Виктора, – можно только гадать. Скорее всего, для зашифровки этого персонажа: книга – документальная, герой обрисован узнаваемо. Не стоит создавать ему проблем: умер – и точка!

Виктор Серж – «наиболее известный троцкист»

В декабре 1943 года Тарасов получил от агента картотечные материалы мексиканской полиции о троцкистах – с именами, установочными данными, адресами, оценками «степени опасности». В Москву написал: «Не представит труда подобрать в этих кругах осведомленного стажёра, но будучи в настоящее время связан известными Вам указаниями тов. Петрова [Берии Л.П. – К.С.], я вынужден этот участок работы не активизировать».

Через полгода, 20 мая, Тарасов сообщил в Центр о Викторе Серже[29], «наиболее известном троцкисте»: «Русский по происхождению, натурализованный француз. Получает корреспонденцию на имя Подеревский. Единомышленники считают его эгоистом, самовлюблённым человеком, старающимся доминировать. Живёт в Койоакане (в районе гор) на средства, получаемые от друзей из США, и на заработки какой-то женщины, его нынешней спутницы. Законная жена Сержа находится во Франции, где помещена в психиатрическую больницу».

Серж прилетел в Мехико из Санто-Доминго (Доминиканская республика) в августе 1941 года. Там, дожидаясь визы на въезд в Мексику, он по заказу друга, троцкиста Хулиана Горкина, написал за месяц книгу «Гитлер против Сталина. Решающая фаза мировой войны». Деньги на издание дали французские коммерсанты. Серж предсказал в книге тяжелейшие испытания для СССР в ходе войны, череду поражений из-за ослабленного в результате сталинских «чисток» военного руководства, примиренческую позицию крестьянства в отношении немцев. Однако Серж, в конечном счёте, не сомневался, что гитлеризм потерпит поражение. Позже в воспоминаниях о Серже Горкин написал, что его друг ошибся в своей книге только в одном, считая неизбежной демократизацию советского режима после войны.

Пресс-конференция Сержа, приуроченная к выходу антисталинской книги, проходила во Дворце прекрасных искусств. На неё пришли сторонники Горкина-Сержа, анархо-синдикалисты и «левые испанские» социалисты, которые после Испанской войны решили, что им не по пути со Сталиным. Присутствовали социалисты из еврейской колонии, в основном выходцы из России и Польши, и так называемые «независимые социалисты» из стран Западной Европы, которые порвали со Сталиным из-за «пакта Берлин – Москва» 1939 года.

Рядовые мексиканцы конференцию не поддержали, они не разбирались в причинах постоянных конфликтов и стычек среди иностранцев, приехавших в Мексику из-за войны. Но коммунисты пытались сорвать эту «антисоветскую акцию», ворвались на сцену, где находились Серж и Горкин, выкрикивая угрозы в адрес наёмников Гитлера и Франко. Если верить Горкину, аудитория не разбежалась и даже «выставила» коммунистов из дворца.

В Мексике «антисталинская группа Горкина – Сержа» была ограничена в средствах и пропагандистских возможностях, но всячески пыталась продемонстрировать «врагам», что обладает ресурсами и способна к «наступательным действиям». В самом начале сороковых годов советского посольства в Мексике ещё не было, к врагам «группировка» относила мексиканских и испанских коммунистов, «просоветских» эмигрантов, и, разумеется, Ломбардо Толедано, лидера «левых сил» в стране, собиравшего многотысячные митинги в поддержку России.

Вести враждебную СССР работу в самые напряжённые дни борьбы против гитлеровской агрессии, было, без всяких сомнений, делом рискованным. Подобные действия в Мексике воспринимались как прямое пособничество Рейху. Вряд ли Горкин сильно преувеличивал, когда писал, что в 1942–1944 годах Сержу и ему приходилось скрываться в глубоком подполье. «Наше убийство открыто готовилось, – вспоминал он. – Моё было публично объявлено в колонках газеты, которая вдохновлялась Ломбардо Толедано. Мы направили «Открытое письмо» президенту республики… Мы опубликовали это и другие документы в брошюре под названием «ГПУ готовит новое преступление».

Виктор Серж сочинил для брошюры «Совместную декларацию», в которой, в частности, говорилось: «Лозунг всемогущего Генерального Секретаря Сталина состоит в том, чтобы задушить наш голос и подавить нас, воспользовавшись оправданной популярностью замечательных побед Красной армии, которые идут на пользу СССР и укрепляют альянс этой страны с воюющими западными демократиями». Серж и его сторонники заявляли, что вопреки всему будут бороться против всех вариантов тоталитаризма, культа вождя, за свободу слова и мысли, за построение новой демократической Европы, за подлинный социализм: «Ведя эту битву, мы хорошо знаем, что было в прошлом, и этого мы никогда не забудем – бесчисленные расстрелы в России, бойцов Испании, подло убитых в спину, обезглавленных революционеров Германии, заключённых в концентрационных лагерях Дахау, точно таких же, как на Соловецких островах».

В апреле 1943 года Горкин и Серж провели очередную акцию «поминовения» жертв сталинизма. Мероприятие проходило в Иберо-мексиканском культурном центре. Прозвучало всего несколько слов, когда в зал ворвались «вооружённые молодчики», прибывшие на нескольких грузовиках. Завязалась потасовка. Сержа успели укрыть в одном из подсобных помещений, поскольку «мы знали, что ему угрожает наибольшая опасность». «Нас отвезли в «Зелёный крест» в той же самой машине скорой помощи, в которой везли смертельно раненого Льва Троцкого в августе 1940 года, – не без пафоса вспоминал Горкин. – И нас оперировали в той же самой клинике, где оперировали его. Это мерзкое покушение вызвало единодушное осуждение в Мексике, с откликами в Соединённых Штатах и некоторых латиноамериканских странах».

Видя во всём «руку Москвы», Горкин вспомнил об Уманском, «сравнительно молодом человеке, интеллигентном, динамичном, элегантном и не без умения вызывать симпатии». Уманский «ранее руководил Агентством ТАСС, пользовался доверием Берии, Мануильского и Вышинского. Принадлежал к самым сливкам сталинской школы. Его сопровождал многочисленнейший и хорошо подготовленный персонал [посольства]. В то время, когда Уманский организовывал дорогостоящие приёмы, фигурировал в обществе и завоёвывал общественные симпатии, его коллаборанты, многие из них сотрудники ГПУ, внедряли своих людей в Администрацию и в прессу, замышляя в тени свои манёвры. Многие статьи, которые появлялись в независимых газетах с подписью мексиканских или испанских авторов или совсем без подписи, исходили прямиком из советского посольства. Для нас же, наоборот, закрывались одна трибуна за другой».

В последние полтора-два года своей жизни Серж заметно сдал физически, реже ходил на митинги, полностью погрузился в литературную работу, словно предчувствуя, что времени у него осталось мало. Рукописи его не находили издателей «из-за неблагоприятной политической ситуации». Горкин советовал не отчаиваться. Прочитав роман Сержа «Дело Тулаева» о сталинских репрессиях внутри страны, Горкин посоветовал другу: «Теперь ты должен написать роман о деятельности НКВД за пределами СССР. Об убийстве Нина и нашем процессе, убийстве Рейсса и Кривицкого. Возможно, об убийстве Троцкого? Чтобы никто не думал, что НКВД действует только в границах сталинской империи». Серж загорелся идеей, сказал, что возьмётся за дело, как только завершит рукопись, над которой работал.

Под влиянием Горкина Серж начал подумывать о переезде в Европу, но реализовать это намерение не успел. Врач, который следил за всё более тревожным состоянием здоровья Сержа, предупредил Горкина, что дни его друга сочтены: сердце стало давать перебои, работает на пределе.

Серж почувствовал себя плохо в городе, куда отправился по делам. Он успел остановить такси, сел в него и повалился набок: моментальная смерть. Шофёр отвёз «неизвестного» в полицию. Там его и отыскали друзья, едва узнав в поношенной рубахе рабочего, в башмаках с дырявыми подошвами.

Поскольку накануне смерти Серж жил замкнуто, не участвовал в антисталинских акциях, поэтому он выпал «из поля зрения» резидентуры почти на год. Только после запроса Центра в январе 1948 года – «просим проверить достоверность информации о смерти Виктора Сержа» – тогдашний резидент «Грант» поспешил навести справки. Проверка подтвердила, что Серж действительно скончался 17 ноября 1947 года: «Его смерть зарегистрирована в похоронном бюро Мехико 18 ноября. В тот же день он был погребён во Французском пантеоне. Сын Сержа политических акций по этому поводу не устраивал. Его видели на бое быков 25 января 1948 года. Горкин, известный напарник Сержа, выехал в Европу корреспондентом ряда газет США».

Павел Федотов (первый заместитель Комитета информации) дал указание подготовить сообщение по Сержу на имя Абакумова. С телеграммой ознакомился Александр Гукасов, который руководил отделом по разработке репатриантов и эмигрантов. Вскоре материалы на Сержа перекочевали в архив.

Агент всех разведок Эдуард Вайсблат

В августе 1943 года на приёме в миссии Чехословакии к Тарасову подвели мужчину лет пятидесяти: «Он очень хочет познакомиться с вами». Это был Эдуард Северинович Вайсблат [вариант – Эдвард Вейсблат. – К.С.]. Успешный бизнесмен и небедный человек, он дал понять резиденту, что «за последнее время многое переоценил в своей жизни» и потому хотел бы навсегда связать судьбу с Россией. В этом его «фанатично» поддерживает жена, «религиозная русская женщина из дворянского рода Бритвиных, имеющая родственников в Москве».

Тарасов несколько раз встречался с Вайсблатом, навёл справки о нём. Польский еврей, родился в Варшаве в 1894 году. Инженер, связанный с авиацией. Долгое время жил в Москве. После Октябрьской революции работал в Польше в департаменте авиации при военном министерстве, затем представителем французской фирмы «Ситроен Лорен». Свой талант инженера, добившегося успеха в конструировании авиамоторов и их использования в строительстве торпедных катеров, Вайсблат успешно совмещал с коммерческой деятельностью. В 1925 году в Париже он открыл контору по реализации продукции заводов Лорена, а в 1927 году представителем этой фирмы отправился в СССР. За годы сотрудничества с фирмой состояние его заметно выросло, он стал одним из крупных акционеров, а ещё совладельцем судостроительной компании в Англии. Предприятия Вайсблата работали по заказам французского и английского военных флотов, в европейских промышленных кругах его имя приобрело определённую известность.

Дальнейшая карьера Вайсблата полна пробелов и туманностей. Тарасову он подавал себя с «политически-наилучшей» стороны, чтобы заинтересовать советского дипломата своими возможностями и побудить его к развитию отношений.

По словам Вайсблата, в начавшейся войне он сделал ставку на французов, но перемирие, подписанное Петэном с немцами, вынудило его бежать: он понимал, что если попадёт в руки гитлеровцев, ему не сдобровать. В Лиссабоне за большую взятку Вайсблат получил польский паспорт и выехал в Бразилию. Оттуда он пытался попасть в Англию, но разрешения на въезд не получил, якобы потому, что английская разведка подозревала его в сотрудничестве с Советами. В 1942 году Вайсблат перебрался в Мексику.

Тарасов пытался разобраться в мотивах «просоветских симпатий» Вайсблата. Настораживающих моментов в его поведении не видел, хотя характер и манеры бизнесмена восторга у него не вызывали: «У Вайсблата образ жизни культурного буржуа, весельчака-жуира, – во Франции таких персонажей называют «бонвиванами». Он обладает рядом неприятных, чисто польских качеств, слишком любезен и льстив, злоупотребляет алкогольными напитками, слаб по женской части». Тем не менее, резидент решил, что сотрудничество с Вайсблатом имеет перспективу, и дал ему псевдоним «Рапид».

Из отчёта Тарасова о Вайсблате:

«Он просит разрешения на поездку в СССР на любых условиях. Предлагает советскому правительству услуги в качестве инженера по налаживанию строительства современных торпедных катеров для укрепления военной мощи России. Для начала «Рапид» безвозмездно передаст нам расчёты и рабочие чертежи катера К-40, не менее 2 тысяч листов. До окончания войны он намерен перевести в Россию всю свою наличность из мексиканских банков, а после войны – средства из Англии, где на его счетах лежит не менее полутора миллионов долларов.

На просьбы «Рапида» о поездке в Советский Союз я в полушутливой форме предупредил, что там он столкнётся с непривычной для себя обстановкой. Он должен иметь в виду, что ему придётся от многого отказаться, что от него потребуют напряжённого труда и т. п. «Рапид» реагировал с пониманием, подчёркивал, что ему всё это известно: «Главное для меня – жить и работать в стране, которую люблю, в будущее которой верю. Я хочу приносить пользу России. Ваши инженеры вершат великие дела и, наверное, неплохо устроены в быту. Денег у меня хватит и на жизнь и на водку. Построю себе дачу под Москвой, куплю квартиру, автомобиль, набью шкаф русскими книгами».

Вайсблат пытался заинтересовать Тарасова своими «полезными» связями, не скупился на «просоветские» высказывания. В начале 1944 года Вайсблат вручил резиденту увесистый пакет с чертежами катера. Центр пожурил резидента: «Получение такой документации без санкции руководства является нарушением установленного порядка. Напоминаем, что контрактации среди поляков должны основываться на тщательном предварительном их изучении». Чертежи, тем не менее, были переданы в Наркомат ВМФ, откуда 14 февраля сообщили, что полученные материалы будут использованы при проектировании отечественных торпедных катеров.

Тарасов несколько раз напоминал Центру, что «Вайсблат может стать полезной фигурой в польских делах: капиталист, без явной политической окраски, известен близостью к генералу Сикорскому (переписывается с ним). По моему совету «Рапид» финансирует здешнюю организацию «Друзей дивизии им. Костюшко». Его можно прибрать к рукам, ибо он не прочь попробовать себя в будущей демократической Польше на ответственном экономическом посту».

Однако в Центре с недоверием отнеслись к кандидату на вербовку с миллионным состоянием. Санкцию на предлагаемую Тарасовым контрактацию не дали. Решили Вайсблата основательно проверить. Работа эта заняла не менее года. Данные поступали противоречивые. Чаще всего Вайсблата воспринимали или как авантюриста, или как «вероятного советского агента».

Из резидентуры в Париже телеграфировали, что Вайсблат рассматривается французской разведкой как «советский агент в Мексике и поэтому находится под наблюдением».

Помощник военного атташе США в Мексике напустил ещё больше тумана: «По непроверенным данным, Вайсблат был основным немецким агентом в Испании. Он продавал вооружение Республиканскому правительству, затем сообщал маршрут судов немцам, которые их топили. По различным сведениям, Вайсблат сопровождал немецкую армию при занятии ими Варшавы и Парижа, ездил вместе с немецкими «туристами» в Копенгаген. В Бразилию он эмигрировал якобы по паспорту, которым его снабдил Отто Абец. Из этой страны был выслан за «профашистскую деятельность». Установлено, что в Мексике Вайсблат находится в связи с Журавским, главой польской разведки, и урождённой Гертер, муж которой арестовывался в Лондоне за связь с Освальдом Мосли, основателем Британского союза фашистов».

В Мехико Вайсблат, набиваясь в друзья к Тарасову, в близком окружении, однако, не скрывал, что его главная цель – посол Уманский, и потому он не прочь вбить клинья в отношения посла и резидента. «Отъезд главного чекиста из Мексики, – откровенничал Вайсблат, – покажет, что я пользуюсь доверием Уманского со всеми вытекающими из этого последствиями».

Для чего Вайсблат пытался «вытеснить» Тарасова? Вероятнее всего, чтобы тот не мешал карьерным планам Вайсблата, его «бесконтрольному» общению с Уманским. Именно через советского посла, у которого была, как полагал Вайсблат, прямая линия связи со Сталиным, можно было добиться высокой должности в новом польском правительстве. Вайсблат намекал, что его вполне бы устроил пост замминистра промышленности («еврею в Польше не стоит претендовать на министерское кресло»). После гибели Уманского Вайсблат, по-видимому, был разочарован столь неожиданным финалом своей «комбинации», прервал контакты с советским посольством и решил вновь попытать счастья во Франции, сдав польский паспорт и приняв французское гражданство.

В Центре определились с Вайсблатом только в мае 1945 года. Резидент «Дар», преемник Тарасова в Мехико, получил указание: «Учитывая разработку «Рапида» «конкурентами» ряда стран и наличие более чем сомнительных моментов в его биографии, связь с ним не восстанавливать».

Через тридцать с лишним лет Василевский-Тарасов упомянет о «Рапиде» в воспоминаниях: «Совершенно особой фигурой был проживавший в Мехико-сити эмигрант из Франции Эдуард Вайсблат, поляк по происхождению. Во Франции он владел верфью, выпускающей торпедные катера, и был совладельцем крупного завода авиационных моторов «Лорен». Этот «бедный» эмигрант перед германским вторжением во Францию бежал из Парижа, и через Испанию и Португалию добрался до Америки, сумев обеспечить себе солидный счёт в американском банке и захватив в «изгнание» изготовленный по особому заказу в Англии автомобиль «Роллс-ройс», секретаршу-англичанку и шофёра. Его активное участие в деятельности «Общества помощи России в войне» преследовало определённые цели: он хотел не более и не менее, как добиться через нас поста министра промышленности в новой Польше».

Так что, как ни старался Тарасов выяснить, чьим агентом был Вайсблат, так и осталось тайной.

Мексиканская обкатка нелегалов

Много сложностей возникло у Тарасова в работе с нелегалами, которых после подготовки в Советском Союзе в начале 1940-х годов направили в Мексику. Предполагалось, что в этой стране нелегалы «доработают» легенды прикрытия и обеспечат себя надёжными документами. Резидентура в Нью-Йорке создала переправочный маршрут США – Мексика, который в переписке проходил под кодовым названием «Достижение».

К обслуживанию маршрута были привлечены ранее проверенные на конкретных делах американские коммунисты, хотя на отдельных участках приходилось прибегать к услугам мексиканских контрабандистов. Иногда импровизировали, учитывая, что прибывали нелегалы на советских судах, приходивших за грузами по ленд-лизу[30]. Чтобы «спустить» людей на берег, при таможенно-паспортном контроле прибегали к различным отвлекающим моментам, как это было с нелегалом «Рембрандтом» (Хосе Санча Падрос). Внешность у него была «ярко выраженного испанца», а фамилия в предъявляемом паспорте русская.

По полторы-две недели нелегалов прятали на квартирах сотрудников резидентур. Разумеется, жёны оперработников подключались к этой работе. Они готовили еду для прибывших товарищей, покупали одежду, давали советы по «вживанию» в местные условия. Чтобы «транзитники» могли немного развеяться, их водили в кино. Когда вопросы о времени и маршруте переброски урегулировались, нелегалов передавали «перебросчикам» – «Гёрл», «Трипу», «Мажору» и другим. Обычно людей переправляли в Мексику через города Сан-Антонио – Ларедо – Нуэво Ларедо.

В Мехико нелегалов встречал «Бенито» – Бенито Родригес Гутьеррес, член компартии, агент советской разведки со времени гражданской войны в Испании. Он вводил вновь прибывших в курс дела, обеспечивал их жильём и, самое главное, оказывал помощь в легализации и документации. Бенито – член секретного аппарата КПИ в Мексике – привлекал к этой работе с разрешения Центра самые надёжные кадры из этой структуры. На работу с нелегалами, включая их помесячное жалованье, Бенито получал деньги, причём немалые.

Ещё до передачи нелегалов на связь Тарасову их прежний куратор «Леонид» [Павел Кларин. – К.С.], сотрудник резидентуры в Нью-Йорке, сообщал в Центр об их «недисциплинированности»:

«В Мехико я выяснил, что, несмотря на строжайшее указание «Дома» и «Максима», наши нелегалы встречались друг с другом. Первая их встреча случилась у «Бенито», а потом они виделись регулярно. «Оливер» (живет по паспорту на имя Антонио Гомес Динс) и «Рембрандт» – друзья, были в Испании, знакомы не первый год. «Бенито» легализовал их по схожей схеме, направив обоих в приморский город. Для экономии жили тогда две недели по одному адресу.

«Рембрандт» ещё недостаточно вжился в роль нелегала (готовится во Францию, жена болгарка – в Москве). Он даже пытался «организовать» через меня приезд девушки из США, мексиканки из Нью-Джерси, с которой познакомился в июне 1943 года, когда оформлял документы. А ведь по его документам у него уже есть жена и ребенок. И они должны приехать к нему. Прикрытие «Рембрандта» – работа художника. Он взялся за организацию в Мехико художественного ателье, специализирующегося на оформлении витрин: это хорошо оплачиваемое дело. Занимался творчеством – писал пейзажи и портреты, всем, кто проявляет интерес к нему, говорит, что готовит выставку своих работ. Картины продаёт разным людям «по случаю». Знаком с Игнасио Идальго, бывшим министром авиации Испании, и с Констанцией де ла Мора, секретарём посла Уманского».

Биографические данные на «Рембрандта»:

«С началом гражданской войны в Испании Хосе поддержал республиканское правительство. Для этого у него и его братьев были идеологические и личные причины: в 1936 году от рук франкистов погиб отец, а чуть позже, не выдержав обрушившихся на неё испытаний, умерла мать. Хосе прошёл курс обучения в Школе наружного наблюдения в Барселоне, служил в контрразведке Интернациональной бригады, контактируя по линии НКВД с советниками из СССР. После поражения республиканцев выехал в Советский Союз. Там женился на Анелии Стояновой, дочери известного болгарского писателя. Семейное счастье было прервано войной: Хосе воевал в диверсионной группе НКВД в гитлеровских тылах, защищая Москву. В 1942 году получил предложение о переходе в нелегальную разведку и согласился без колебаний».

«Другой нелегал – «Оливер» использовал испанскую «книжку», чтобы легализоваться в Мексике, хотя внешне облику типичного испанца не соответствовал, – светлокожий блондин! «Бенито» устроил его в небольшую кустарную радиомастерскую, в которой «Оливер» ремонтирует приёмники. Хозяин – испанский земляк, который при проверке всегда подтвердит, что Томас работает у него».

Биографические данные на «Оливера»:

«Англичанин Томас Сирил Боттинг родился в 1915 году в Портсмуте, по профессии авиаконструктор. К работе на советскую разведку был привлечён в 1936 году в Англии, откуда после провала его группу вывели в Испанию. Несколько месяцев Томас находился в рядах Интербригады. После поражения республиканцев был эвакуирован в СССР, где с 1939 по 1942 гг. работал на горьковском автозаводе им. Молотова. Женился на испанке по имени Анхела. Она приехала в СССР, сопровождая группу испанских детей после прихода к власти Франко. С началом войны Боттинга призвали в Красную армию, но вскоре им заинтересовалась разведка. С июля по декабрь 1942 года Томаса готовили «в ускоренном режиме» к нелегальной работе, и уже в 1943 году он ступил на землю Мексики».

Последняя встреча «Леонида» с нелегалами до их передачи Тарасову прошла в октябре 1943 года. Из отчёта «Леонида»:

«Утром я пошёл к «Рембрандту» на квартиру. Дом его расположен в 10 кварталах от нашего посольства, квартира состоит из 3-х небольших комнат. Одна из них увешана картинами нелегала на мексиканскую тематику, уставлена безделушками, то есть является типичной мастерской художника. Застал Хосе ещё в постели. Он встретил меня радостно. Договорились о месте и времени встречи, но на следующий день туда пришёл другой наш нелегал – «Оливер»! Сообщил, что Хосе попал в больницу: у него прободение желудка. Хотя ещё вчера никаких признаков заболевания не было.

С острыми приступами боли в полости живота Хосе пошёл к «Оливеру» в 11 часов ночи. Он разыскал «Бенито», и они вместе отвезли художника, теряющего сознание, в больницу. Врач Сориано – испанский земляк, сказал, что необходима немедленная операция, и рекомендовал хирурга Сеговию. Тот осмотрел Хосе и приказал срочно готовить операционную. В 5 часов утра операция была сделана. «Оливер» четыре дня дежурил у кровати друга: состояние художника было тяжёлым. Потом пошло на поправку. Оказалось, что причиной прободения у Хосе была язва желудка, о которой он не имел понятия!»

Овакимян, просмотрев последний отчёт о нелегалах, вызвал к себе Граура:

– Если всё это правда, надо решительно отказаться от таких методов переброски и легализации. Пока же следует рассредоточить нелегалов по разным городам Мексики. Прошу ориентировать об этом резидента. Надо выяснить реальное положение с документами и ход легализации каждого. Что конкретно делается для развития прикрытия каждого? Придётся создать новую организацию по типу «Достижения», учесть все ошибки, не поручая этого дела землякам. «Бенито», конечно, следует постепенно «отвести» от нелегалов, он многим известен как земляк.

Москву обеспокоили вопросы безопасности в работе с нелегалами в Мексике. Одна из претензий возникла по поводу их переписки с родственниками. По заведённой практике, письма передавались резиденту на очередных встречах для отправки в Центр. Неожиданно в Москве спохватились: «Эти материалы являются фактором опасности. Даже при случайном задержании и обыске нашим сотрудникам будет трудно объяснить некоторые пассажи в письмах, которые наверняка укажут на страну проживания адресата».

Тарасов ответил, не слишком скрывая негативные эмоции:

«Полученные от Вас указания ломают порядок связи нелегалов с семьями, запрещают мне принимать от них письма для родных. Ваше предупреждение о том, что в дальнейшем Вы не будете принимать и пересылать эти письма, ставит меня в исключительно трудное положение. Я оставляю за собой право оспаривать правильность этой директивы как вредной для дела и соображений человечности. До сих пор я следовал проверенному правилу: на встречах давал нелегалам письма родственников для прочтения, а потом забирал. Ответы наши товарищи писали в виде коротких записок прямо на встрече, в моём присутствии. Этот способ гарантировал от возможных потерь писем и их перлюстрации. Заменить эту личную связь короткими безликими стандартными телеграммами вредно, в том числе из-за отрицательного воздействия на моральное состояние нелегалов. Как можно убедить наших людей в том, что у нас «нет средств» для переправы писем? Зная их настроения, я пока не решился передать им данную директиву.

В этой связи конкретно о каждом из них:

«Рембрандт»: у него «дома» жена и ребенок, о которых очень беспокоится. Просит и настаивает на постоянной связи с ними. Хочет видеть письма, написанные лично женой.

«Оливер» – детей не имеет, но очень любит жену. Спрашивает о письмах от неё на каждой встрече.

«Патриот» – у него остались дома мать и младший брат, живущие где-то в провинции в тяжёлых условиях. Его отец умер от голода, братишка сильно ослабел. Нелегал убедительно просит переслать ему письма от них, а также сообщить мне их адрес, чтобы я смог послать за его счёт продуктовую посылку.

При этом направляю письма моих нелегалов родным».

В мае 1944 года Центр снова запросил отчёт о состоянии дел с нелегалами. Тарасов направил отчёты по каждому из них. Весьма критично, без дипломатии, он написал о ситуации с Томасом Боттингом – «Оливером»:

«Нелегал был переброшен в «Деревню» по плохо продуманной легенде, как беженец. В условиях здешнего беспорядка и наличия огромного количества эмигрантов «Оливеру» удалось достать настоящие внутренние документы для проживания. Мексиканские власти не обращают особого внимания на наличие подозрительных элементов в документах или на саму внешность иностранцев-беженцев. Только этим можно объяснить, что легенда «Оливера» с его «испанским происхождением», матерью-англичанкой и т. д. здесь прошла без явных проблем. Не проявляя активности, «Оливер» чувствовал себя неплохо, но как только он попытался устроиться на службу на одно из промышленных предприятий по своей профессии авиаспециалиста, возникли сложности. На заводах подобного типа владельцами часто являются американцы, их много на управленческих должностях. Если бы мы активно двигали «Оливера», он точно попал бы в разработку. Испанский «беженец» с ярко выраженной англо-саксонской внешностью и сильным английским акцентом не может не привлечь внимание американских конкурентов.

Агентурные пути для легальной переброски «Оливера» в «Страну» отсутствуют. Местное генеральное консульство США выдаёт визы только с разрешения Госдепартамента, и на каждого заявителя заполняются умопомрачительные анкеты. Агентурный подход к сотрудникам консульства практически невозможен: почти весь его состав – это кадровые конкуренты, враждебно настроенные к испанским беженцам, не говоря о том, что по этой категории лиц имеются специальные указания. Таким образом, до окончания войны и смягчения жёстких правил пограничного контроля надеяться на переброску «Оливера» не приходилось. Может быть, есть смысл подобрать для него документы на другую национальность? Его легенда была бы существенно усилена, если бы сюда была переброшена его жена-испанка».

Последнее предложение резидента Граур подчеркнул красным карандашом и сбоку приписал: «Ни в коем случае!»

Критическая оценка разведывательных перспектив «Оливера» оказалась правильной. В 1946 году он вернулся в СССР по советским документам. Жена, несмотря на переживания, связанные с трехлетним отсутствием Томаса, его дождалась. Для знакомых долгое отсутствие Томаса было легендировано работой за рубежом в качестве эксперта по ленд-лизу. Супруги оформили советское гражданство, получили квартиру, завели детей – двух мальчишек. В Горьком Томас восстановился на автозаводе, где был на хорошем счету как конструктор. Когда через шесть лет после возвращения из Мексики к нему обратились с предложением снова поехать на закордонную работу в «более подходящую страну», Томас отказался. Он был доволен тем, как сложилась жизнь, и новых приключений на свою голову искать не хотел.

Мнение о Хосе Санчесе – «Рембрандте» – у Тарасова сложилось не самое лучшее, хотя с документами и «крышей» дела у того обстояли терпимо. Хосе был снабжён надёжной карточкой эмигранта. По используемой легенде он не должен был скрывать, что находился в Испании, а потом оказался во Франции. Логично и то, что «из-за немецкой оккупации он перебрался в Мексику», где работает как художник, готовит выставку картин, получает стабильный доход от их продажи. Придраться вроде бы не к чему. Но, если руководствоваться принципом «Платон мне друг, но истина дороже», «Рембрандт» по многим параметрам своей личности не соответствовал требованиям, предъявляемым к нелегалам. Аргументов у Тарасова хватало:

«Я знаю Хосе Санчеса по «Строительству», – полгода он был моим подчинённым в Барселонской школе «наружки». Он ничем не выделялся, но «Швед» (Орлов) благосклонно относился к его сестре по имени Соледад. Она была его личным переводчиком. Хосе и его брат Луис (в настоящее время находится в Англии) пользовались привилегиями, разъезжали по своим делам и до самого бегства «Шведа» подчинялись только ему. Однажды без разрешения «Шведа» я послал братьев на операцию с Д-группой во вражеский тыл. Братья хорошо показали себя на этой операции и, я думаю, очень подходили для подобных дел, потому что ненавидели Франко, приказавшего расстрелять их отца.

«Рембрандт» – верный нам человек, талантливый, но типичный интеллектуал-художник, с детства пропитанный богемой. Любит комфорт, хорошую одежду, идеализирует каждую встречную женщину. Не обладает сильным характером. С общежитейской точки зрения он непрактичен. Жесткая дисциплина и спартанские условия нелегальной жизни будут его тяготить. Странно, что о нём не навели справки у кадровых работников, бывших на «Строительстве». Немыслимо доверять ему как нелегальному резиденту ценную агентуру.

В декабре 1943 года Хосе тяжело заболел, перенёс серьёзную операцию. Для ухода за собой «вызвал» из США хорошую знакомую («Грингу»), которая три недели ухаживала за ним. С нею нелегал познакомился на конференции Комитета политических эмигрантов (FUARE), куда не имел права соваться. Там он, конечно, встретил много людей, которых знал по «Строительству» и позже – по совместному пребыванию «Дома». «Гринга» вернулась в США. Вскоре нелегал от неё узнал, что «Гринга» ожидает ребенка. В начале апреля она вновь оказалась в Мехико: якобы развелась с мужем из-за беременности. Я спросил у Хосе: «Как же твоя настоящая семья, жена и ребенок?» Он ответил: «Гринга» знает, что у меня есть семья. Если жена объявится, то «Гринга» уйдёт без скандала». Ситуация создалась действительно тупиковая».

Тарасов старался развязать эту историю в нужном для разведки ключе. Но Хосе стал действовать самостоятельно. План был такой: выехать с «Грингой» в США, заключить брак, дождаться рождения ребёнка. Поступок честного мужчины! Однако в паспортной службе Мексики у него стали выяснять, почему он молчит о первой семье. О том, что она есть, свидетельствует въездная анкета. Хосе кое-как замял тему, но запаниковал и поспешил вызвать Тарасова на встречу. Основания для тревоги были: если этому делу дадут ход, то Хосе вполне могут привлечь к уголовной ответственности, обвинив если не в убийстве жены, то в двоежёнстве.

По мнению Тарасова, выход из ситуации был один: «легально или нелегально перебросить Хосе Санчеса в США и оттуда отправить в Мурманск на советском пароходе, чтобы никогда больше не использовать его по нашей линии». В Центре торопиться с «Рембрандтом» не стали. «Гринга» ведёт себя тихо, скандалов не устраивает, у Хосе хороший заработок, денег не просит. Выжидательная позиция – наилучший вариант на данный момент.

Забегая вперёд, можно сказать, что новый резидент к ситуации с «Рембрандтом» подошёл прагматично. Он предложил переправить художника в Англию и посмотреть, как тот проявит себя в европейских условиях. В Центре резидента поддержали. Томас, старший брат Хосе, служивший в Лондоне, добился для него въездной визы. Хосе вручил своей подруге «Гринге» две тысячи долларов, обещал высылать деньги на воспитание ребёнка (хотя сомневался в своём отцовстве) и отбыл на Европейский континент. Война завершилась, готовился суд над нацистскими преступниками в Нюрнберге, Советский Союз и западные страны ещё открыто не конфликтовали. Нелегальная работа уже не казалась «Рембрандту» чем-то запредельно рискованным.

Он воссоединился с семьёй. Пытался найти работу вначале в Лондоне, потом в Париже, но без успеха. Замечал за собой слежку, признаки негласных обысков жилья. Всё это стало тяготить, ведь «шпионаж» – это постоянный дискомфорт. Поэтому Хосе с радостью отозвался на предложение Анелии уехать на её родину в Болгарию. Он стал работать сценографом в театрах и художником в книжных издательствах Софии. Лет через десять перебрались в ГДР. После смерти диктатора Франко Хосе Санча смог вернуться в Испанию. Его пейзажные работы с испанскими, болгарскими, английскими и немецкими сюжетами хорошо продавались. Но картин с мексиканскими мотивами он никогда не выставлял, словно их и не было.

Вопросы по документации нелегалов Тарасов намеревался решать с помощью агента «Знакомого». Связь с ним резидент установил в апреле 1944 года, позвонив в Веракрус, где тот работал на таможне. Передал привет от «Тома», сказал, что было бы желательно повидаться. Договорились о свидании в Мехико. Твёрдые условия для встречи – место и время – Эйтингон обговорил с агентом, покидая страну.

«Знакомый» – Матео Попайкономос – был привлечён к сотрудничеству с советской разведкой в Испании. Вначале планировался для работы в Греции, но в Мексике оказался нужнее. В ходе операции «Утка» он помогал Эйтингону в «организации» документов прикрытия для некоторых её участников. Позже он помогал «Тому» в «эвакуации» основных боевиков Сикейроса за пределы Мексики.

После четырёхлетнего перерыва «Знакомый» не утратил желания сотрудничать с советской разведкой. Поставленную перед ним задачу – создать «независимый» аппарат по документации в системе МВД – Матео воспринял с пониманием. Он занимался этой работой для «Тома», готов выполнять её для нового советского представителя. Было придумано кодовое слово для этого аппарата – «Индейцы». В МВД у Матео имелись неплохие личные связи, идейная основа подходила не для всех, но с достаточным материальным стимулом обозначенная разведкой задача была решаема в Мексике практически с любой категорией лиц. Тарасов разобрался с ситуацией самого агента. В Веракрусе Матео поселился по состоянию здоровья: в Мехико для него было слишком высоко, сердце давало сбои. В интересах дела он был готов приезжать в столицу три-четыре раза в месяц, но зарплаты Матео в таможне едва хватало на жизнь, оплату поездок и отелей он бы просто не потянул. За услуги резидент ежемесячно вручал «Знакомому» денежное вознаграждение, и вскоре вместо прежней убогой комнатки агент снял квартиру из двух комнат, которая – в перспективе – могла быть использована в оперативных целях, в том числе для временного укрытия «Гнома».

Первым делом «Знакомый» восстановил контакт с «Ларедо», который в МВД занимался туристическими и эмиграционными делами. В феврале – ноябре 1940 года именно его по рекомендации Эйтингона использовал «Знакомый» для оформления документов прикрытия ряду участников операции «Утка». Тарасов сообщил в Москву: «Ларедо» работает за небольшие деньги из идейных соображений, считая, что помогает испанским эмигрантским организациям. Как и другие «индейцы» он не знает, что действует в наших интересах».

Резидент направил в Центр список «индейцев», подготовленный Матео. Среди них – секретарь замминистра МВД (идейно); его помощник (за деньги); управляющий делами департамента по эмиграции (без денег). Плюс другие: отдел заключений на ходатайства иностранцев (пять сотрудников, – за деньги); архивный отдел (четверо сотрудников, – за деньги); демографический отдел (за деньги). Нельзя было обойтись без таких служб, как каталог-картотека (трое – деньги, идея); отдел национальной регистрации (трое – деньги, идея). Большое внимание «Знакомый» и «Ларедо» уделяли центральному аэропорту, отделению эмиграции (начальник – за деньги). Это отделение имело особую важность, именно оно выдавало туристические карточки иностранцам на право полугодового проживания в стране сразу же по прибытии.

Требовалось укреплять позиции в городе Колима. Там находился центр, которому подчинялась эмиграционная служба в порту Мансанилья, основном по связи с южноамериканскими странами на тихоокеанском побережье. Аналогичная задача стояла по городу Нуэво-Ларедо на границе с Соединёнными Штатами, через который проходит железная дорога и панамериканское шоссе. В обозримом будущем Тарасов планировал нацелить «Знакомого» на вербовку капитана небольшого парохода, одного из тех, что курсируют между Мексикой и Карибскими островами. Вариантов «эвакуации» «Гнома» было несколько, но «карибский» казался наиболее подходящим.

Маргарита Нелькен, псевдоним «Амор»

Тарасов, который клялся и божился, что не будет иметь дел с «земляками», то бишь с местными и испанскими коммунистами, стал невольным «действующим лицом» в их междоусобицах. Летом 1943 года испанских эмигрантов в Мехико взбаламутила новость: из Москвы прибыл Хесус Эрнандес, один из руководителей испанской компартии, её представитель в Коминтерне. Мексиканские власти встретили Эрнандеса с почестями: он хоть и бывший, но всё-таки министр республиканской Испании! Эрнандес и другой посланец из Москвы – Франсиско Антон, прибывший в декабре, – должны были «дисциплинировать» мексиканский филиал КПИ.

У испанских коммунистов постоянно возникали конфликты с республиканскими органами в изгнании. Трения мексиканского «филиала» партии с «попутчиками», выяснение отношений даже между собой не лучшим образом сказывались на настроении партийцев. Не дремала франкистская охранка: эмиссары КПИ, направляемые в Испанию для воссоздания нелегальных структур, часто проваливались.

Чтобы разобраться в ситуации, Центр дал указание Тарасову «получить надёжную информацию» по КПИ в Мексике. В июне 1944 года резидент установил контакт с Висенте Урибе, бывшим министром сельского хозяйства Испанской республики, которому в Москве доверяли. В материалах разведки он проходил под псевдонимом «Дон». Тарасов встречался с ним, соблюдая конспирацию. Значительная часть переписки Урибе с Долорес Ибаррури и Компартией шла через резидентуру. «Дон» помогал «доводить до ума» документы прикрытия для некоторых нелегалов, передавал политическую информацию. Но бдительность в отношении руководителей КПИ ослаблять не следовало. Чем объяснить их нездоровый интерес к деятельности посольства? Неужели всё это из-за «Гнома»?

Для отслеживания обстановки в КПИ Центр не стал возражать против установления Тарасовым личной связи с Маргаритой Нелькен, активной помощницей Эйтингона в операции «Утка». Правда, резидента предупредили, что «она будет интересоваться действиями Москвы по вызволению «Гнома». Рекомендация была чёткой: информацией не делиться, ограничиваясь констатацией «работа идёт».

Из справки Центра: Маргарита Нелькен, «Амор», 1896 г.р., бывший депутат кортесов республиканской Испании, известная писательница. В прошлом – социалистка, затем член ЦК Испанской компартии. Привлечена к работе по нейтрализации Троцкого в 1938 году (дело «Утка»). «Куки», дочь «Амор», привлечена к работе по делу в 1939 году. «Амор» и её дочь были в Мехико-сити основными людьми, на которых опирался «Том» во время операции. Муж «Амор» – Мартин де Поль, испанец, дипломат, привлекался к нашей работе в 1939 году во Франции. Позднее – ушёл в коммерцию. Увлёкся карточной игрой, растратил состояние, опустился морально. С Нелькен развёлся».

В 1930—1940-х годах имя Нелькен было известно многим. Побывав в СССР, Маргарита опубликовала цикл статей о стране победившего социализма и успехах колхозного строительства. В Советской России Маргарита нашла достойные образцы для подражания – Ларису Рейснер и Александру Коллонтай. Эта поездка повлияла на решение Нелькен покинуть ряды Соцпартии, чтобы вступить в КПИ. Победа Народного фронта в Испании ещё больше радикализировала Нелькен. Она мечтала о победе коммунизма в своей стране, хотя и понимала, что добиться этой цели будет нелегко.

В начале 1936 года Нелькен написала в одной из статей: «Нам требуется титаническая по масштабу революция. Нам не подходит даже опыт русской революции. Мы хотим пожарищ, всполохи которых окрасят небеса и моря, и потоков крови, которые зальют всю планету». Маргарита была творческим человеком, любила экспрессивные образы. Франкистская пропаганда часто ссылалась на её высказывания как на типичное проявление «красного мракобесия и разнузданного экстремизма». В радиопрограммах, которые транслировались на Республику, франкистский генерал Кейпо де Льяно мрачно предсказывал: «Если такие, как Нелькен, возьмут верх в Испании, её ожидает террор, от которого содрогнется всё человечество». Республиканцы проиграли, но террор всё же обрушился на страну. Генерал Франко железной рукой очищал Испанию от любого инакомыслия: в расход отправляли коммунистов, социалистов, анархистов, членов масонских лож и даже поэтов…

В годы гражданской войны Маргарита Нелькен вела пропагандистскую работу по разоблачению «пятой колонны» франкистов. Она выезжала на фронт, пламенными речами поднимала боевой дух бойцов. Она не сомневалась, что борьба идёт не на жизнь, а на смерть. «Если враг не сдаётся, его уничтожают, – повторяла она, – альтернативы нет!» Её фотографии постоянно появлялись в газетах: хрупкая женщина в кожанке, перепоясанной ремнём, с неизменным маузером в кобуре. Вездесущая Нелькен часто общалась с руководителями советской резидентуры в Испании – Александром Орловым и его заместителем Наумом Эйтингоном. Она делилась оценками политических сил в испанском правительстве и парламенте, давала прогнозы развития событий, указывала на ячейки «пятой колонны» в министерствах и госаппарате. В оперативной переписке она стала проходить под кодовым именем «Амор».

После поражения республики Нелькен и её семья – мать, дочь Магда и внучка Куки бежали во Францию. Сын Сантьяго был интернирован французскими властями, но в лагере не задержался. Маргарита добилась его освобождения. Сантьяго некоторое время провёл у отца в Голландии, потом уехал в Советский Союз, учиться на инженера.

Эйтингон посоветовал Маргарите перебраться в Мексику: в случае наступления немцев будут отрезаны все пути для бегства из Франции. Намекал: «Предстоит большая работа по нейтрализации Троцкого». Эта перспектива вдохновляла Нелькен. Как многие республиканцы, она считала Троцкого и его последователей главными виновниками поражения Республики.

В Мехико Нелькен вошла в интеллектуальные круги, писала киносценарии и книги об искусстве, участвовала в мероприятиях испанской эмиграции. Партийная работа её по-прежнему интересовала, но внутренние конфликты в КПИ побуждали Маргариту критично относиться к руководству партии, которое, надо сказать, не слишком жаловало внутренне независимую и острую на язык женщину. Были и такие, которые считали её потенциальной соперницей Пассионарии – Долорес Ибаррури – в борьбе за возглавление партии. Сплетни о проблемах, возникающих между Нелькен и мексиканским филиалом КПИ, живо распространялись в испанской колонии. Эйтингон успокаивал Маргариту: «Для нашего дела слухи о твоём троцкизме очень кстати. Тем меньше подозрений будет у полиции. С партией ты потом уладишь, мы поможем».

В Мехико Эйтингон поселился у Нелькен, превратив её дом в штаб-квартиру по проведению операции «Утка». Название выбрал Эйтингон, памятуя о том, что Троцкий любил утиную охоту. Маргарита одобрила включение в оперативную группу в качестве связницы дочери Магды. Она обеспечивала связь резидента с боевой группой Иосифа Григулевича, готовившей атаку на «крепость» Троцкого в Койоакане, на окраине Мехико. Непосредственное руководство боевиками осуществлял художник Давид Альфаро Сикейрос, участник гражданской войны в Испании, имевший прозвище «Лихой полковник».

Провальная атака Сикейроса на «крепость» Троцкого вынудила Эйтингона использовать запасной вариант операции. «Том» заверил Центр: «Мы исправим наш промах». Промах был исправлен с помощью Рамона Меркадера. Операция прошла успешно, но Меркадер был схвачен на месте преступления.

Перед резидентурой в Нью-Йорке была поставлена задача по вызволению Меркадера из мексиканской тюрьмы. Оттуда и осуществлялось руководство операцией. Нелькен входила в «группу поддержки» «Гнома» и была посвящена в некоторые детали операции. «Вытащить» Меркадера из тюрьмы было поручено нелегалам «Хуану»[31] и «Гарри»[32]. Затем планировалась переброска Рамона в Акапулько, и позже – на Кубу. Нелькен подталкивала нелегалов к более энергичным действиям. Она была уверена, что в 1941–1943 годах для побега имелись самые благоприятные условия. Если бы операция удалась, искать в этом «руку Москвы» было бы сложно, поскольку посольства СССР в Мехико тогда ещё не было.

О связях Нелькен с НКВД руководители КПИ в Мексике догадывались и считали, что она «приставлена» к партии для негласного контроля. От Маргариты добивались признаний: «У тебя не должно быть секретов от партии. В чём конкретно ты помогаешь «совьетикос»? Нелькен не поддавалась на давление, поскольку обещала Эйтингону, что при любых обстоятельствах будет молчать. Её обвиняли не только в «скрытом троцкизме», но и «предательской деятельности», в связях с немецкой разведкой. Недруги распространили фальшивку о том, что Нелькен работала на немцев ещё в годы Первой мировой войны, когда «вышла замуж за немецкого дипломата, от которого родила своих детей Магду и Сантьяго». На самом деле Магда родилась в 1915 году вне брака, от богемного художника из тогдашнего окружения Нелькен. Мужем и отцом Сантьяго (родился в 1922 году) был Мартин де Поль.

Злонамеренные выдумки привели в 1942 году к исключению Нелькен из партии «за троцкизм». Она тяжело переживала несправедливость, добивалась пересмотра решения. Эти интриги, сплетни и обвинения пришлось распутывать Тарасову. Свои выводы он сообщил в Центр в мае 1944 года:

«После прибытия в Деревню я выслушал от нелегалов «Гарри» и «Хуана» жалобы на «неправильное поведение» «Амор». Ощущалось, что эти нападки исходят от «земляков» «Строительства». Я решил детально проверить слухи. После проверки убедился, что большая часть того, что говорит о ней руководство местных «земляков», – злостная клевета. Например, Антонио Михе распространил слух, что «Амор» состоит на службе у мексиканского правительства. Действительно, её приняли на работу в министерство просвещения. Однако, что ей оставалось делать после исключения из партии и лишения материальной помощи? Михе повторяет также сплетни, что «Амор» – давний немецкий агент. Фактически её шантажируют. После каждого отказа «рассказать правду», выдумки о работе на немцев раздаются с новой силой. «Хуан» и «Гарри» использовали эти нападки как предлог для отстранения «Амор» от работы по «Гному». Их необъективные характеристики повлияли на решение «Луки» об отстранении, который никогда лично с «Амор» не встречался. Она была единственным человеком здесь, которая побуждала «Хуана» и «Гарри» к настойчивым действиям, резко критикуя их за пассивность. Вывод очевиден: «Амор» заслуживает полного доверия».

Первая встреча Тарасова с Нелькен прошла у неё дома. Она открыла дверь, и лицо её осветилось улыбкой: гостя Нелькен узнала, хотя после их последней встречи в Испании прошло шесть лет, и каких лет!

«Как всё изменчиво в этом мире, – сказала Нелькен. – Бывший партизан и диверсант стал дипломатом».

«Вы тоже заметно переменились, – подхватил тему Тарасов. – Где ваша кожаная куртка и грозный маузер?»

Маргарита быстро перешла к болезненной для неё теме, рассказала о реальных причинах её исключения из компартии Испании. Было заметно, что говорит об этом с болью, хотя уже прошло несколько месяцев. Нелькен исключалась «как враг партии и испанского народа». Всем членам партии предписывалось не только «разорвать отношения с авантюристкой и интриганкой Нелькен, но и принципиально разоблачать её поведение».

Она не скрывала, что исключение из партии ухудшило финансовое положение её семьи. На литературную продукцию писательницы во многих печатных органах, имевших отношение к коммунистическим и левым организациям, было наложено вето. Семья Нелькен – все женщины: престарелая мать, дочь Магда, внучка Куки, – денег постоянно не хватало. Тарасов обещал помочь – после «согласования». Нелькен рассказала, что под её проекты искусствоведческого характера президент Авила Камачо выделил некоторые средства. Приходилось жертвовать самолюбием, чтобы выжить.

Нелькен подарила Тарасову свою книгу «Башни Кремля», посвящённую сыну Сантьяго, который воевал в России против гитлеровцев. От книги пахло свежей типографской краской. Нелькен провела рукой, словно погладила, по обложке, на которой был изображён рисованный профиль Сталина с трубкой на фоне Спасской башни.

«Эта книга, – сказала Нелькен, – мой ответ на клеветническую кампанию».

И ещё она вручила резиденту увесистый пакет:

«Здесь вся история моего исключения из партии. Прошу направить эти документы в Москву, чтобы там четко представляли, кто организовал эту показательную расправу со мной и почему. Одна из причин – Троцкий. В партии есть люди, которые хотят прояснить характер моего участия в деле. Большой вопрос, по чьему заданию они это делают. Их очень раздражает моё молчание».

Позже, в резидентуре, Тарасов просмотрел содержание книги Нелькен. Замечательное произведение с безусловной верой в скорый разгром врага. С политически верными акцентами. Поражения Красной армии в начале войны Нелькен объясняла предательской деятельностью Троцкого. Это он задолго до войны способствовал возникновению «неописуемого беспорядка» в руководстве вооружёнными силами Советского Союза, справиться с которым Сталину удалось далеко не сразу.

О вожде Нелькен написала с тёплой интонацией. Она вспоминала тот единственный раз, когда в 1935 году на встрече с писателями и артистами близко увидела его. В воспоминаниях Нелькен Сталин был скромным, дружелюбным, спокойным человеком, с неторопливой речью. И ещё ей запомнилось, как он тогда попросил принести пепельницу для писателя Эмиля Людвига, заядлого курильщика. Маленькая, но трогательная деталь к масштабному портрету ведущего политика современности. Книгу Нелькен Тарасов отправил в Москву для перевода на русский язык.

После отчёта резидента о встрече с Нелькен доверие Центра к ней было восстановлено. «Амор» была в курсе проблем, с которыми сталкивался Меркадер в «Лекумберри», даже на расстоянии ощущала перепады его настроения и те кризисные моменты, когда было необходимо вмешаться, поддержать узника. Нелькен периодически получала сведения о попытках мексиканской полиции докопаться до «вдохновителей» и конкретных организаторов убийства, знала о «расследованиях», которые вели троцкисты Юлиан Горкин и Виктор Серж.

Работа Тарасова с Нелькен была омрачена трагедией – гибелью сына. Сантьяго служил в артиллерийских частях, и 5 января 1944 года был смертельно ранен на Украине у села Митрофановка. Извещение о смерти пришло в советское посольство с большой задержкой. С дипломатической почтой прибыл пакет, содержащий личные документы Сантьяго, боевые награды, лейтенантские погоны, а также фотоснимок его могилы. Всё это со словами соболезнования посольство передало Маргарите Нелькен. По мнению Тарасова, этого было недостаточно. В декабре 1944 года он направил в Центр телеграмму:

«В связи с гибелью сына «Амор» считаю необходимым: получить письма-соболезнования от Стасовой, с которой она переписывается, а также от Мануильского; возобновить ей высылку ВОКСом литературы; дать категорическое распоряжение землякам (руководству КПИ) прекратить травлю «Амор», в том числе распространение клеветнических слухов о том, что она является агентом нацистов. Посол Уманский согласен с этим планом. Вначале, под влиянием земляков он недружелюбно относился к «Амор» и даже не ответил на её любезное письмо с поздравлениями по случаю приезда. Теперь он убедился в своей ошибке, ибо «Амор» написала множество статей и две книги («Башни Кремля» и «Первый фронт») в пользу СССР. Приглашение её в посольство вместе с другими писателями и политическими деятелями расшифровкой не грозит. «Амор» можно верить, она ничего не сделает в ущерб Советскому Союзу»…

В начале 1947 года Нелькен, которой предстояло лекционное турне по Европе, обратилась в американское посольство для оформления визы. Потребовалось много усилий, подключение к делу французского консула и мексиканских властей, чтобы получить необходимый штамп в паспорт. Американский дипломат подверг Нелькен допросу с пристрастием: зачем вы едете в США? Почему перешли из социалистов в коммунисты, а потом были исключены из партии? Почему вы послали сына сражаться на стороне большевиков? Собираетесь ли вы посетить Советский Союз? Поддерживаете ли какие-либо связи с советскими представителями в Мексике? Все вопросы и ответы фиксировались машинисткой. Нелькен отвечала корректно, не давая воли эмоциям.

В поездку по странам Европы с лекциями Нелькен отправилась в 1948 году. Она питала надежду, что сможет ненадолго прервать своё турне и посетить могилу сына на Украине. От этого плана пришлось отказаться. Позднее Нелькен объясняла, что было бы сумасшествием в условиях холодной войны отправляться за «железный занавес». Американцы, без всяких сомнений, решили бы, что Нелькен отправилась в Россию за подрывными и шпионскими инструкциями. В конечном счёте эта поездка сказалась бы на благополучии семьи. Быть уволенной с преподавательской работы, утратить авторские колонки в газете «Эксельсиор» и «Новедадес» – всем этим американцы могли отомстить ей, обрекая на нищету престарелую мать, Магду, внучку Куки. Наступает время, когда понимаешь: твоя борьба в прошлом, и твой лимит бунтарства и авантюр полностью исчерпан…

Умерла Маргарита Нелькен 9 марта 1968 года. Её смерть вызвала множество прощальных откликов – и солидарных, и враждебных. С искренним сочувствием написала о ней анархистка Федерика Монтсени, знавшая Нелькен со времени осады Мадрида: «Ошибкой Маргариты Нелькен был переход из социалистической в коммунистическую партию. Это произошло, возможно, потому, что она ощущала себя лучшей писательницей и оратором, лучше подготовленной, чем Пассионария. Она думала, что добьётся места первой женщины в партии. Но первое место уже было занято Долорес Ибаррури, которая была хорошо укоренившимся мифом, очень трудным для смещения. Социалисты не простили ей того, что считали предательством, и коммунисты всегда относились к ней с некоторой ревностью и недоверием. В этом и заключалась для меня трагедия Маргариты Нелькен. Но Маргарита Нелькен – критик искусства, Маргарита Нелькен – журналистка, Маргарита Нелькен в любой области обладала по-настоящему неповторимыми достоинствами, во все времена и во всех ситуациях. Возможно, из-за того, что она была выдающейся женщиной, молчание обрушилось на неё, как тяжелейшая каменная плита».

Внутренние посольские проблемы

В переписке резидента и Центра нередко возникали болезненные для резидента темы. Например, о «пренебрежении элементарной бдительностью». «Мы располагаем данными о крайне небрежном отношении к хранению в Вашей конторе совершенно секретных документов, – прочитал однажды Тарасов. – Были случаи, когда они оставались в открытых столах. Так, один из сотрудников посольства во время дежурства в спецпомещении обнаружил фрагмент документа под названием «Письмо по советской колонии № 7». И дальше – указания на трёх листах, каким образом наладить конспиративность и бдительность в коллективе».

Ещё более неприятный случай произошёл у «соседей». Военный атташе потерял бумажник, в котором находилась памятка по условиям встречи с нелегальной разведчицей «Камилой». Памятку атташе получил в Сан-Франциско от тамошнего работника ГРУ. Теперь у товарища есть серьёзные основания для беспокойства перед выходом на встречу. «Камила» ждала связь с представителем Центра с 1939 года, причём два последних года сидела без денег.

Однако и сам Тарасов попадал «на карандаш» начальства.

В апреле 1944 года в Мехико из Гаваны приехал по делам вице-консул Виктор Петрович Ястребов. Вернувшись на Кубу, рассказал временному поверенному Заикину, дипломатам Василькову и Гаранину о том, что «все в посольстве СССР в Мексике знают, что Тарасов – представитель НКВД». Гаранину пришлось сообщить об откровениях Ястребова в Центр: «Судя по его словам, сотрудники в Мехико разделены на две группы: одна из них во главе с Малковым (торговым атташе) конфликтует с группой, возглавляемой Уманским. Посол называет его не иначе, как «лидер оппозиции». Тарасов играет в этом безобразии не последнюю роль. Хвалился, что хорошо совмещает официальное и неофициальное направления в работе. Заикин, который был генеральным консулом в Нью-Йорке, вспомнил, как Тарасов навестил его там и рассказывал о своей работе в Испании и Франции».

Телеграмму о «нездоровой» обстановке в посольстве в Мексике и поведении резидента доложили Фитину. Сигнал о расшифровке – это серьёзно.

С конфликтами в посольстве в Мехико разбирались в Москве в организациях, направлявших сотрудников на работу в Мексику. Долгое время ключевой фигурой перманентного противостояния в Мехико был торговый атташе Малков, моложавый блондин с залысинами, холодными голубыми глазами и монотонным голосом. Испанский язык он выучил, сопровождая отца (уполномоченного Наркомвнешторга) в Мадриде в годы республиканского правительства.

В замкнутых коллективах избежать вмешательства в личную жизнь сотрудников было почти невозможно, и Малков «с компанией» этим пользовались. Рассказывали, что Малков завёл специальный «кондуит», в который заносил «компроматы» на тех, кого причислял к враждебной стороне.

В этом противоборстве резидент занял сторону посла Уманского. Тарасов сообщил в Москву: «В колонии имеется группа в составе торгового атташе Малкова, 3-го секретаря Костягина, курьера спецохраны Воротникова (наш стажёр) и других, которые занимают откровенно враждебную позицию в отношении руководства. Возглавляет группу Малков, сколачивая оппозицию на почве раздувания всяких бытовых инцидентов и конфликтов. Он не сделал нужных выводов и после откомандирования одного из своих «сторонников», продолжая собирать вокруг себя лодырей и болтунов.

Негативное поведение Малкова облегчалось тем, что он использовал возможность бесконтрольной отправки почты домой, и мог в искажённом свете информировать своё руководство о деятельности посольства. Малков поставил себя в положение самозваного комиссара, критикуя все мероприятия посла, начиная от вывесок на дверях посольства, до содержания его выступлений – как в коллективе, так и ориентированных на мексиканскую аудиторию. Дела посольства обсуждались на квартире торгпреда за бутылкой вина, несмотря на возможность вражеского прослушивания. Жена Малкова, полячка по происхождению, тоже занимается науськиванием сотрудников на посла, заявляя, что они в Мексике работают самостоятельно и никому не подотчётны».

Фрондёрство Малкова приобрело такую остроту, что Уманский всё-таки решил, наконец, послать «аргументированную» шифртелеграмму о его вызывающем поведении Молотову и Микояну. Посол рассказал Тарасову об этом, пояснив, что терпел выходки Малкова по причине дружеских отношений того с Микояном, не хотел жаловаться на посланного им человека. На обращение Уманского Микоян отреагировал без задержки, направив Малкову телеграмму ультимативного содержания: ещё один «прокол», и командировка будет завершена.

О приёмах в советском посольстве мексиканская пресса писала много, преувеличивая их размах и роскошь. Негативный пропагандистский подтекст в этом просматривался: друзья СССР постоянно проводят кампании по сбору средств на нужды Красной армии, но на что на самом деле расходуются деньги?

Подготовка к празднованию 27-й годовщины Великого Октября в посольстве была омрачена ссорой между женой Уманского и Констанцией де ла Мора. Резиденту пришлось сообщить об инциденте в Москву:

«Эта испанская писательница играла большую роль в работе посольства. Она не только редактировала бюллетень, но и была правой рукой посла по переписке с мексиканским МИДом, составлению его речей, картотеки посольства, списков приглашаемых на приёмы. Жена Уманского некоторое время дружила с Мора, но в последнее время стала её ревновать к мужу.

Нарастающая неприязнь к испанке вылилась 6 ноября в громкий скандал, свидетелями которого стали сотрудники, поскольку случилось всё днём, в рабочее время. Уманская поругалась с Морой, обвиняя её в «командовании» посольством, непонимании своего места иностранной служащей и отсутствии скромности.

В истерике, с громким плачем Мора выбежала из комнаты Уманской с криками: «Я не могу больше, меня оскорбляют». Она заявила послу, который в данный момент беседовал в коридоре с сотрудниками, что покидает службу в посольстве. Уманский отвёл Констанцию к себе в кабинет, где, видимо, пытался уговорить её остаться, но Мора собрала вещи и ушла, заявив всем, что больше не работает. Посол распорядился оплатить ей работу на месяц вперёд, как за отпуск.

Через неделю Мора посетила меня и просила организовать выезд её дочери из Союза в США, куда она сама планирует уехать в ближайшее время. Желание увидеть дочь понятно: Мора не видела её восемь лет. Дочь почти все эти годы находилась на попечении Долорес Ибаррури.

Место Мора в посольстве занял её помощник Хосе Эррера Петере, малоизвестный испанский писатель, приехавший в Мексику в 40-м году. Сотрудничает в правительственной газете «Эль Насьональ». Недавно выяснилось, что он уносил документы домой, чтобы «спокойно работать с ними» (например, по составлению картотеки). Я неоднократно говорил послу, что наша канцелярия может вполне обходиться без помощи иностранцев: сотрудники хорошо овладели испанским языком. Посол всегда отвечал: «Не становитесь на путь общего подозрения к иностранцам, Мора и Петере – честнейшие люди».

Американская слежка

Тарасов начинал свою чекистскую карьеру в контрразведке и, основываясь на собственном опыте, был уверен, что американцы недоброжелательно относятся к деятельности советских представителей в стране. Причины понятны: популярность СССР в Мексике росла с каждой новой победой Красной армии, а посольство Соединённых Штатов ревниво относилось к любым потенциальным соперникам. Посол Мессершмит болезненно воспринимал дипломатические успехи Уманского в Мексике, его завуалированную работу по «проникновению» в Центральную Америку. Считал недопустимым укрепление позиций России в подбрюшье США.

Уманский чувствовал, что в Мексике наступил «звёздный час» его карьеры. Дорожил своим влиянием и популярностью. Однажды, когда он ужинал в ресторане «Сан-Суси» с руководящими сотрудниками посольства, там появился посол Мессершмит со свитой. В зале были другие послы, которые, отложив вилки и ложки, поспешили ему навстречу, чтобы поприветствовать влиятельного коллегу. Кто-то из спутников Уманского, сидевшего спиной к входной двери, сказал ему: «Пришёл Мессершмит, все с ним здороваются. Надо бы пожать ему руку».

Уманский только усмехнулся: «Ничего, сам подойдёт».

Так и случилось: через несколько минут Мессершмит оказался у советского стола.

«Проблема Уманского» существовала для Мессершмита не только в плане личного соперничества. Он и его посольская команда рассматривали ситуацию масштабнее: изучались различные варианты пресечения угрожающе возросшего «советского присутствия» к югу от Рио-Гранде. Для этого требовалось доскональное знание противника, причём для американцев не потенциального, а реального. Василевский-Тарасов вспоминал: «Особенно бесцеремонно вела себя американская разведка, установившая слежку за сотрудниками советского посольства. Следили также и за людьми, посещавшими по разным делам наше посольство. На противоположной стороне улицы, откуда был виден вход в консульский отдел посольства, американская разведка организовала наблюдательный пункт под видом фруктового ларька».

К созданию Специальной разведывательной службы (СРС) директор ФБР Эдгар Гувер приступил в июле 1940 года. На это расходовались средства из засекреченного президентского фонда. В Конгрессе о планах по развертыванию СРС долгое время ничего не знали. Вначале заниматься делами организации Гувер поручил своему помощнику Перси Фоксворту, который прежде возглавлял отделение Бюро в Нью-Йорке.

В американских посольствах появилась новая должность – атташе по правовым вопросам. Как у военного и военно-морского атташе, у человека, занимавшего эту должность, имелся дипломатический статус, привилегии и защита, предоставляемая посольством. Фактически это были ответственные официальные представители Специальной разведывательной службы. Через таких атташе завязывались полезные контакты с начальниками местной полиции и контрразведки, министрами внутренних дел и т. д. Программы взаимодействия, которые направлялись американскими атташе по правовым вопросам, стали фундаментом «политики добрососедских отношений» Франклина Делано Рузвельта с Латинской Америкой во время войны.

С конца 1942 года сотрудники СРС получали практически любую помощь в своих расследованиях от полиции в любой стране Латинской Америки. Министры внутренних дел и начальники полиции (многие из них были на жалованье у СРС) обеспечивали людям Гувера доступ к информации из почтовых отделений, телефонных и телеграфных сетей, воздушных и мореходных компаний, таможни и правительственных учреждений, включая во многих случаях президентские дворец.

Пик разоблачений нацистских агентов в Латинской Америке пришёлся на 1942–1943 годы. Большая заслуга в этом принадлежала Отделу радиоразведки (ОРР). Сотрудники ОРР перехватывали сеансы связи немецких разведслужб с резидентурами в Латинской Америке.

В конце 1943 года успешная статистика борьбы СРС со шпионской деятельностью Рейха резко упала. Именно тогда, чтобы сохранить потенциал своей службы на годы вперёд, Гувер поставил перед СРС новую задачу – борьбу с проникновением «русского коммунизма» в страны Западного полушария.

Один из агентов Тарасова – Гомес Лоренсо («Волк») – рассказал ему об Альваресе, члене компартии Мексики, который в начале 1944 года признался, что сотрудничал с «разведкой» гринго в борьбе с нацистскими агентами в Мексике. Его непосредственным начальником тогда был «мистер Остин», который давал задания, принимал донесения и платил за проделанную работу. Одно время начальником был «мистер Кеннеди», который впоследствии уехал в Португалию. Альварес вспоминал, как ему пришлось следить за одним очень проворным немцем, который ловко ускользал от наблюдения, пересаживаясь с такси на такси. Потом выяснилось, что немец был не нацистом, а коммунистом! Это раскрылось потому, что Альварес установил адрес этого объекта, дал швейцару денег и смог просмотреть и сфотографировать бумаги на квартире немца. Кеннеди позабавила ошибка: «Сейчас мы с русскими сотрудничаем, после войны этого не будет, считай, что ты просто обогнал время».

Противодействие мексиканской полиции – это одно, но контрразведка США – совершенно другой коленкор. Об этом фактически и шла речь в запросе Центра: «Нас интересуют конкретные данные, характеристика деятельности американской контрразведывательной организации, якобы легально присутствующей в стране вашего пребывания, о чём вы сообщали тов. Реджи».

Для «освещения» американцев Тарасов подключил «Ковбоя» – мексиканского дипломата Маурисио Фреско, который начал сотрудничать с советской разведкой ещё в 1927 году в Шанхае. Фреско прославился тем, что, находясь на консульской работе, написал разоблачительную книгу о преступлениях англо-американского империализма в Китае. Его труд вызвал такое негодование в Лондоне и Вашингтоне, что ему пришлось спасаться бегством: расправа казалась неминуемой. Потом Фреско работал в странах Южной Америки, Португалии, Испании и Франции. В 1939–1941 годах Фреско находился на консульской работе в Бордо, обеспечивал эвакуацию испанских беженцев из французских концлагерей в Мексику[33]. Он был близок к коммунистам, но политическими симпатиями или антипатиями при формировании групп на отправку не руководствовался.

Вернувшись в Мехико, Фреско устроился на работу в МИД, руководил департаментом Координационного комитета по американско-мексиканскому экономическому сотрудничеству. С министром иностранных дел Эсекиелем Падильей Фреско дружил с юношеских лет. Маурисио, будучи, как о нём писали, бойким и талантливым журналистом, помогал министру в подготовке текстов по актуальным вопросам международной жизни.

Возможности для разработки американцев у Фреско имелись. Казалось бы, старая история, полузабытый эпизод. В 1942 году, работая консулом в Лиссабоне, Фреско с огромным трудом посадил на судно, отправлявшееся в Мексику, Фернандо Меку Санчеса. Тот в годы республики возглавлял отдел информации министерства внутренних дел. Поэтому за ним охотился и абвер и франкистская охранка[34]. Если бы не Фреско, Мека Санчес вряд ли остался в живых. Когда они снова встретились в Мехико-сити, у испанца не было секретов от Фреско, он о многом рассказал, в том числе о своём сотрудничестве с разведывательной службой американцев.

Это было очень кстати. Фреско, якобы от имени министерства иностранных дел Мексики, стал регулярно обращаться к Меку: «Нам необходимо знать, чем здесь занимаются гринго, которым ни в чём нельзя доверять». Тарасов в своей переписке обозначил Меку псевдонимом «ФБИ». Из сообщений Меки стала вырисовываться общая «картина разведывательных усилий» американцев: за последний год объём заданий по германской агентуре заметно снизился; освещение деятельности японцев в Мексике сохраняет актуальность, все сигналы тщательно проверяются. Американцы интересуются работой англичан, причём попутно ведут скрытую политическую пропаганду против Лондона. Резко возросло количество заданий по «советской тематике», сбору данных о советских организациях, действующих в Мексике, их сотрудниках. Американцы начали активно подыскивать агентов среди эмигрантов из России.

По данным Меки, работой против советского посольства и мексиканских коммунистов занималась группа, возглавляемая Даниэлем Фордом. Это был человек Гувера из Специальной разведывательной службы. Штаб-квартира СРС находилась на авениде Чапультепек, № 153. Среди мексиканских агентов Форда выделялся капитан Маровер из военной полиции. Ему было 55 лет. Достаточно образованный, хамелеонистый, он умел легко сходиться с людьми, и потому использовался как вербовщик. В донесениях нередко допускал преувеличения и подстрекательство: «Мне коммунистов не жалко».

В числе помощников Форда Мека назвал испанца Дурана, с которым регулярно общался и неплохо изучил его. На одну из встреч с Тарасовым Мека принёс письменный «доклад» о нём:

«Экспедито Дуран Фернандес, 38 лет, рост 177, худой, болезненного вида, каштановые волосы, аккуратно подстриженные усы, золотой зуб в верхней челюсти. Женат. Состоял в Федерации анархистов Иберии, был мэром Хероны в Каталонии. Называет себя человеком демократических убеждений. Прибыв в Мексику, пристроился в штат министра внутренних дел Алемана, став одним из его порученцев. В настоящее время является старшим в агентурной группе ФБР из семи человек. Для выполнения заданий используются три автомашины. Оперативные встречи проводятся в респектабельных кафе – Тупинамбо, Париж, Папагайо, Бейтис. Дуран с фанатизмом относится ко всему, что имеет отношение к тайным операциям. Дома хранит личный архив о нацистах и фалангистах, располагает фотолабораторией, аппаратурой для тайного прослушивания.

Дуран рассказывал, что в США действует сеть спецшкол ФБР. Сам он находился на переподготовке в Сан-Антонио. За последние месяцы Гувер добился заметного увеличения штатов. Слушатели проходят теоретический курс в течение 7 недель: их обучают радио, системе идентификации, шпионажу и контрразведке. Затем 12 недель практики. Обычно их направляют в Мексику. В Сан-Антонио хранятся оперативные учёты на 14 тысяч испаноамериканцев, есть также данные на немцев, японцев, русских. Можно представить, насколько обширна центральная картотека ФБР».

Дуран поведал Меке Санчесу, что в контракте, который он подписал с ФБР, отмечено, что ему не будут давать задания против испанцев, мексиканцев и революционных организаций. Из этого Мека сделал вывод, что Дуран пытается этим подчеркнуть свою принципиальность в столь щекотливых вопросах. И ещё испанец считает «неблагородной» слежку американских и мексиканских секретных служб за советским посольством и компартией Мексики. При этом заметил: «Не думаю, что американцы преуспели в работе против советской разведки, поскольку русские давно ведут активную тайную войну. Приобрели ценный опыт. Если бы американцы занялись этим раньше, война не застала бы их врасплох, и они не получили бы Перл-Харбора. Сейчас американцы изучают опыт зарубежной службы НКВД, усиленно рассылают агентов по всему миру и, конечно, в карибские и южноамериканские страны. Кадры также готовятся для освобождённых зон Европы и для работы в СССР».

Однажды Дуран как бы невзначай обронил: «Если бы русские хотели получить ценные материалы по работе американцев против Советов, то им стоило бы проникнуть на квартиру агента Рикардо из группы Форда на улице Паравийо № 64».

Мека Санчес прокомментировал:

«Не исключаю, что Дуран рекомендовал это из лучших побуждений, но в таких случаях надо предполагать самое худшее, вплоть до хитроумно подготовленной ловушки»[35].

По просьбе Тарасова Мека Санчес навёл справки о Карлосе Ромеро. Он был одним из тех, кто навязчиво посещал посольство после его открытия, – часто без серьёзных причин. Резидент знал Ромеро по Испании и не исключал, что тот мог что-то знать о его прошлой деятельности:

«Ромеро – бывший военный. Когда началась гражданская война, находился в резерве в чине капитана. Принял сторону Республики. Был командиром 2-го корпуса. Под предлогом нехватки вооружений наладил работу двух литейных заводов, на которых отливались мортиры. Их Ромеро продавал правительству через посредников-снабженцев корпуса, которым командовал. То есть, даже в обстоятельствах борьбы с Франко преследовал корыстный интерес. Бежал во Францию после поражения. Остался в занятом немцами Бордо и организовал там производство сорочек и нижнего белья для немецкой армии. Был арестован за продажу изделий частным лицам и спекуляцию. Сумел выкрутиться и перебраться в Мексику.

В Мехико редактирует журнал «Дефенса», собственник которого – подполковник Луис Виньялс Карси, – шеф адъютантской службы президента Мексики. В своей компании Ромеро любит порассуждать о «призраке коммунизма». При несогласии с его тезисами, обвиняет такого человека в принадлежности к коммунистической агентуре или в шпионаже. Ромеро порядочный интриган. Сейчас «копает» под начальника разведывательной службы Мексики. Дескать, и сам начальник, и некоторые его помощники, – на самом деле являются ненадёжными людьми, которые «делятся» с русскими секретными документами. Предел мечтаний Ромеро – местечко советника в мексиканской разведке».

Тарасов добавил несколько строк к донесению Меки: «С Ромеро я был знаком по Испании. Он, будучи командиром 2-го корпуса, который занимал фронт непосредственно в Мадриде от Национального дворца до площади Монклуа, часто общался со мной, бывал по делам, обедал и т. п. В Мехико я до сих пор удачно избегал встреч с ним, хотя он заходил в посольство за материалами для журнала «Дефенса». Уже находясь в Мексике, Ромеро написал книгу, в которой поведал, что был арестован гестапо на территории Франции за испанские дела и подвергался пыткам. Он всегда тяготел к литературным преувеличениям. О личности Ромеро я проинформировал Уманского, и он распорядился больше его не принимать».

В посольство приходили письма, как правило, анонимные, предупреждающие о возможной опасности. В 1943–1944 годах от доброжелателей поступило десятка полтора подобных «сигналов». По содержанию отдельных посланий можно было сделать вывод, что авторы имели доступ к информации закрытого характера. Вот одно из таких предупреждений:

«Сеньор Посол! Вчера в посольство в качестве посетителя вошёл г-н Бернардо Вандали в сопровождении Георга Ульриха Реме, который является немецким шпионом. Родился он в Германии, где находятся сейчас его жена и ребенок. До войны Реме работал в Берлине в «Америкен Экспресс Компани». Был близким другом д-ра Блоха, руководителя германской разведывательной службы. В США был сотрудником германского консула Фрица Видемана в Сан-Франциско (до его высылки из США). В Мексику прибыл в июне 1941 г. Находился в контакте с немецким послом. Реме ежемесячно получал деньги из посольства Германии, сейчас получает их по другим каналам. Он стремится расширять источники информации в правительственных кругах, интересуется военными портами Веракрус и Акапулько. Связь с Германией поддерживает через Швецию с помощью Роберто Эйзенбаха, который живёт неподалёку от Парка Чапультепек. Он же хранит деньги Реме, который снимает квартиру на ул. Република-дель-Сальвадор. В случае проверки деятельности Реме надо проявлять осторожность. У него есть свои люди в МВД. Он натурализовавшийся американец и имеет паспорт США. Известно, что Реме хранит в своей квартире много компрометирующих документов».

Содержание этих писем обсуждалось в резидентуре. Не осталось без внимания, что в письмах постоянно упоминались секретные или компрометирующие документы, хранящиеся по месту жительства предполагаемых немецких шпионов и агентов. Тарасов не без иронии оценил этот факт: «Примитивная повторяющаяся наживка. Пытаются заманить в ловушку, чтобы взять с поличным. Скорее всего, это американцы из ФБР осваивают навыки контрразведывательной работы».

«Конкуренты» в Мексике: у всех своя игра

Тарасов при каждой возможности ходил на приёмы в посольства западных стран – «конкурентов». Прекрасная возможность «нащупать» идеального кандидата для «контрактации». Надо было лишь внимательнее всматриваться, прислушиваться, использовать «подсказки» уже имеющейся агентуры. Подсказки могли быть разными, но главным в них должен быть мотив, из-за которого кандидат пошёл бы на «неформальный» контакт с советским дипломатом.

Среди западных «конкурентов», конечно, имелись тайные поклонники СССР и Сталина. Но, разумеется, тайные симпатии – это далеко не всё, для «контрактации» необходима основа. Самая проверенная основа для западников, далёких от коммунистических идеалов, – это деньги. Тарасов знал по опыту товарищей из разведки и своему собственному, что чем больше предлагалось денег перспективному кандидату, испытывающему нужду в финансовых средствах, тем проще проходила «контрактация». Кандидат из американцев, как прописано в «плане-задании», был бы идеальным вариантом, но помимо американцев обретаются в Мехико французы, англичане и их «попутчики», типа поляков и «разных прочих шведов». Для начала Тарасов решил «прощупать» именно поляков.

Заметными фигурами в польской колонии в Мексике были Владислав Нейман и Генрих Стебельский. Агент «Ковбой», используя свои связи в МИД Мексики и эмигрантской среде, подготовил для Тарасова характеристики на них, и резидент для большей рельефности добавил своих «штрихов», с учётом ситуации, сложившейся в международных делах по «польскому вопросу».

В отношении Неймана, польского посланника, сомнений не было – для «контрактации» не подходит:

«Он старый член Польской социалистической партии, крайне правого крыла. Крещёный еврей. Непримиримый враг СССР. Здесь, в Мексике, выдаёт себя за заслуженного польского патриота, всегда боровшегося против захватнических тенденций Москвы и «разлагающего» влияния польской компартии. Выступает против Ванды Василевской и называет её позором Польши, хвалится тем, что всегда боролся против неё. Нейман закрывает глаза на антисемитскую агитацию в лагере польских беженцев, прибывших из СССР. Полякам-евреям запретил жертвовать в пользу СССР, угрожая нарушителям включением в «чёрный список. Несмотря на решение польского правительства в Лондоне о восстановлении в гражданстве поляков – политических эмигрантов, польским участникам интербригад в Испании в этом отказывают. Нейман следует этим курсом, общаясь с интербригадовцами в грубой издевательской форме. Занимается крупной торговлей серебром, которое отправляет в США, используя дипломатическую почту. Американцы ему не мешают, и это ясно показывает, что он их человек».

По поводу Стебельского Тарасов написал в Центр оптимистичнее: «Работа с ним имеет определённую перспективу, но я не намерен форсировать личного контакта с консулом из-за понятной деликатности вопроса. «Конкуренты» обратят внимание на частые встречи первых секретарей советского посольства и миссии Польши и начнут копать: о чём там сговариваются представители вроде бы не столь дружественных сторон?».

Генрих Стебельский появился в Мексике с первой партией польских беженцев из СССР. Он прошёл через тяжёлые испытания во время пути через Иран, Ирак, Египет и Северную Африку. О создании в Мексике лагеря для поляков генерал Сикорский договорился с президентом Авилой Камачо во время визита в эту страну. К тому же на Камачо оказали сильное давление американцы и англичане, и он согласился принять пять тысяч выходцев из Польши. Они были размещены властями на севере страны, в имении Санта-Роса в окрестностях города Леон. Обстановка в лагере была сложная, многие считали его гнездом антисоветизма и антисемитизма.

На встрече с представителями еврейской общины в Мексике Сикорский не скрыл раздражения, когда его спросили о том, сколько ещё дополнительных виз он сможет получить для евреев: «Чего вы на самом деле от меня хотите? Вы и так уже привезли сюда всех еврейских торговцев бриллиантами!» В еврейских газетах этот инцидент обсуждался с негодованием, но через полгода генерал погиб в авиакатастрофе, и его эпатирующее высказывание было забыто.

На фоне постоянных конфликтов в польской колонии Стебельский выглядел приличным персонажем. В противовес клевете о жизни в СССР, распространяемой многими прибывшими в страну поляками, Стебельский заявлял, что они жили на равных правах с русским населением. Хотя в период продвижения немцев в глубь территории СССР и ощущался недостаток в продуктах питания, польские подданные имели равные условия с советскими гражданами и получали по 800 граммов хлеба в день, а все остальные продукты – по общим нормам.

Более того, Стебельский не скрывал критического отношения к некоторым действиям польского правительства. Членов его группы обманули, обещали работу в Мексике, и вместо этого людей поселили в лагерь, где процветает полнейшее разложение. Жизнь в лагере контролируют антисоциальные элементы. Стебельский отрицательно относится к Нейману: «Это недостойно – совмещать торговлю и спекуляции с дипломатической работой».

Для Тарасова политические взгляды Стебельского в отношении России были «достаточно взвешенными»:

«Он примыкает к либерально-демократическим кругам и не является непримиримым врагом СССР, хотя не отрешился полностью от обывательского страха перед большевизмом. Психологически Стебельский находится на распутье, в состоянии сомнений, упадка и пессимизма. Он болтает об опасности «красного террора» в случае занятия Польши Красной армией и одновременно предчувствует бесперспективность польского правительства в Лондоне. По поводу шумихи, поднятой в последнее время Польским правительством в Лондоне в отношении будущей границы, Стебельский занял позицию компромисса, находя требования СССР не чрезмерными».

Предложения Тарасова по Стебельскому понимания в Центре не вызвали. Ответ был кратким: «Встречаться с ним не следует».

Однако отслеживать обстановку среди поляков Тарасов не прекратил. Руководитель польской миссии Нейман, следуя указаниям из Лондона, «разоблачал» советские планы по «превращению» послевоенной Польши «в зависимое государство». Польская проблематика действительно была сложной, обсуждалась союзниками на различных уровнях. Провокационные выпады Неймана Уманский старался не замечать. Всему своё время…

Французов в советском посольстве привечали. Уманский поддерживал тёплые отношения с Морисом Гарро-Домбалем, послом правительства «Свободной Франции», другом генерала де Голля. Домбаль считал, что только сближение его страны с Россией поможет Франции занять достойное место в мировой политике после разгрома Германии. К Соединённым Штатам и Англии Домбаль относился более чем сдержанно, не сомневаясь, что они попытаются низвести Францию до роли второстепенной державы на Европейском континенте.

На приёмы в советском посольстве приходил, как правило, весь французский дипломатический состав из пяти человек. Тарасов охотно обменивался мнениями с военным атташе Франции, носившим форму иностранного легиона: длинный чёрный мундир с большими эполетами с золотой бахромой и якорями на воротнике, и золотыми аксельбантами через правое плечо, определявшими его принадлежность к Генеральному штабу. Военный атташе был прямодушен, на лавры изощрённого дипломата не претендовал. Как и Домбаль, он не питал симпатий к американским и английским союзникам, и потому легко «заводился», если в беседе затрагивалась тема об эгоизме англо-американского дуэта.

Без каких-либо «оперативных намерений» Тарасов общался с другим французским атташе, графом де Караман, потомком участника наполеоновских походов. «Это был веселый, беспечный молодой француз, – вспоминал позднее Тарасов, – не кичившийся своим родом и графским титулом. Караман был убеждённым сторонником генерала де Голля и ярым противником маршала Петэна». Он активно посещал социальные и светские мероприятия, любил посидеть в ресторане с «приятными собеседниками», к которым относил и Тарасова. Графа часто сопровождала жена – англичанка Нада Маклин, тоже с бесконечной аристократической родословной. Её отец Ноэль Кэмпбелл-Маклин прославился тем, что организовал в Англии массовый выпуск двигателей для десантных судов, с которых была осуществлена высадка в Нормандию.

Между тем дружественные французы, как выяснилось, не теряли времени напрасно и, в свою очередь, также изучали сотрудников советского посольства. Из Мехико в Париж поступали разведывательные доклады некоего Жака Констана. Так, в декабре 1944 года он сообщал:

«Уманский – организатор и руководитель забастовок, социальных волнений, потрясающих Мексику и ввергающих её в анархию. Вскоре красным элементам останется только представить себя народу в качестве единственных представителей той социальной системы, которая известным образом показала себя в России. Для встречи с Уманским и получения верного представления о нём нужно познакомиться с Долорес дель Рио или Аркадием Бойтлером, которые принимают его в домашней обстановке. У Бойтлера, советского агента, можно получить более полное представление об Уманском, чем через официальные контакты. Долорес дель Рио помогла мне связаться с послом Уманским. После моего разговора с ним и секретарём посольства Тарасовым последовало «дело Вассермана» [судя по всему, о «нецелевом расходовании» мексиканцами средств, собранных в фонд оказания помощи Красной армии. – К.С.]».

Констан привёл список лиц, «сотрудничающих» с посольством СССР: «Оскар Данцигер – советский агент, связан с людьми ГПУ. Он стал советским гражданином, расходует и проигрывает большие деньги. Ненавидит Францию. Близким другом Данцигера является некий Вайсблат, который часто встречается с мадмуазель Себастьян – советской гражданкой». Констан назвал с десяток имён других «советских агентов» и предложил установить за ними слежку с помощью «профессионального игрока в бридж Жака Мартиме, услуги которого в этом деле придётся оплачивать».

В Москве изучили «донесения» Констана. Выводы: никто из названных им «советских агентов» таковым не являлся. Московский куратор резидентуры в Мехико перечислил их с соответствующими пояснениями: «Долорес дель Рио, известная мексиканская актриса, – по нашим делам не проходит. Считается прогрессивно настроенной, посещает приёмы нашего посольства. Бойтлер – выходец из России, был актёром и режиссёром кино, сейчас промышленник, часто приглашался на приёмы в нашем посольстве. В порядке взаимности приглашал «Редактора», «Юрия» и «Леонида» к себе на дачу».

И так – по всему «шпионскому списку» Жака Констана с резюме: «Это выдумки. Его подпись в сообщениях – оперативный псевдоним. Используется имя известного французского писателя».

Тарасов тоже высказался по поводу этих «фантазий»: «Дипломатическая служба графа де Каламан не главное его занятие в Мексике. Из персонала посольства Франции в Мехико «фактурой» разведчика обладает только он – подвижный, контактный, умеющий расположить к себе. Человек он высокообразованный, с литературными задатками, внешне раскованный, иногда до панибратства. Но это всё обманчиво»[36].

Характеризуя отношения с английскими дипломатами в Мехико, Тарасов называл их «холодными» или «подчёркнуто корректными». Такими они, в основном, и были – без каких-либо повышенных «союзнических» эмоций. Посол Великобритании редко встречался с Уманским. Избегал общения и военный атташе подполковник Райт, женатый на русской белоэмигрантке. Она не хотела встречаться с «советскими» по «личным причинам».

Однажды Райт всё-таки пригласил к себе и Уманского и Тарасова. Приём был организован по случаю посещения Мехико генералом Дином, командующим вооружёнными силами Англии в карибском регионе. Конечно, Дин был в центре внимания. Иногда генерал в ходе беседы, как вспоминал Тарасов, «кокетливо вплетал в свою речь русские слова». Конечно, его собеседники поинтересовались, где он учился русскому языку. Подвыпивший генерал утратил бдительность и сказал, что лет двадцать назад имел такую возможность, когда служил лейтенантом в бригаде генерала Лионеля Денстервиля.

«Так вы были в Баку, может быть и в Закаспии?» – спросил Тарасов.

Вопрос был острым: Дин мог иметь отношение к расстрелу Бакинских комиссаров под Красноводском в сентябре 1918 года. Генерал понял, что сболтнул лишнее, но отступать было поздно, пришлось подтвердить, что он «посещал те места».

В беседу вступил Уманский, который, не скрывая иронии, спросил:

«Скорее всего, вы были в тех местах, генерал, без нашего официального приглашения?»

«Ну, господин посол, зачем вы так? Я выполнял приказ и по молодости лет не задумывался над вопросами политики».

«Возможно, вполне возможно. В этом вы, генерал, не оригинальны, – заметил Уманский. – Но теперь, когда вы не чужды политике, можете хотя бы задним числом оценить действия генерала Денстервиля?»

«Представьте себе, господин посол, как-то мне не приходилось вспоминать это прошлое», – ответил Дин, обретая прежний тон и уходя от неприятной для него темы.

Как бы там ни было, в этом эпизоде «противостояния» английскому конкуренту советская дипломатия и разведка взяли верх, вынудив генерала Дина занять глухую оборону…

На фоне скрытно недоброжелательных соотечественников Питер Смитерс[37], помощник военно-морского атташе Великобритании, выглядел привлекательнее. Возможно, потому, что «был, по существу, единственным английским дипломатом, поддерживавшим с нами систематический контакт». Таким и обрисовал его Василевский-Тарасов в своих записках: «Смитерс не был профессиональным военным. Своими изысканными манерами, высокой образованностью, предупредительностью и простотой в обращении он представлял разительный контраст с большинством английских офицеров, людей надменных и чванливых. Высокий, худой, рыжеватый блондин с бледным лицом. Выходец из старого аристократического рода, он с начала войны по традиции пошёл во флот, хотя по образованию был, если не ошибаюсь, искусствоведом. Участвуя в морском сражении, был ранен, а после излечения получил пост помощника морского атташе в Вашингтоне с постоянным пребыванием в Мехико-сити».

Тарасов признался, что «серьёзное отношение» Смитерса к военному союзу Англии с Советским Союзом «поражало и настораживало», хотя объяснить это можно было тем, что в советском посольстве военный и морской атташе появились не сразу. Смитерс считал своим «союзническим долгом» время от времени информировать Уманского о тех военных новостях, которые могли быть полезными России. К тому же Уманский его привлекал как человек, хорошо разбирающийся в хитросплетениях современной политики, не склонный к доктринёрству, способный выслушать иную точку зрения.

Тарасов уловил, что по вопросу открытия второго фронта в Европе искренность Смитерса была «значительно лимитирована»: «Он утверждал, что так называемый «западный вал» немцев на побережье Английского канала представляет собой труднопреодолимое препятствие, что лучше было бы начать эту операцию, как выражался Черчилль, с «подбрюшья», т. е. с Балкан и т. п. Когда он говорил с нами на эти темы, я не мог отделаться от ощущения его неискренности, а взгляды, которые он высказывал, не могли убедить меня в том, что он действительно не понимал истинного положения вещей».

В оперативных отчётах Тарасова Смитерс проходил как английский разведчик. Когда в посольстве приступил к работе военный атташе Павлов, Тарасов первым делом предупредил его о «разведывательной подоплёке» Смитерса: «Внешне безобидный, умный и настырный, всячески демонстрирует, что он единственный англичанин в Мексике, с которым полезно контактировать». На одном из приёмов в июне 1944 года Тарасов познакомил Павлова со Смитерсом, сказав при этом, что лет через десять Смитерс станет министром обороны Англии. Смитерс улыбнулся и разъяснил, что так далеко его амбиции не простираются. Новоприбывшего русского коллегу он предупредил, что «у г-на Тарасова есть излюбленные шутки, и по всему видно, что он не намерен вносить изменения в свой репертуар до конца войны».

Смитерс продолжил разговор, высказав мнение, что после войны авторитет Сталина станет непререкаемым, а идеи коммунизма распространятся на многие страны. Как бы невзначай он упомянул, что его «удивили» нелояльные высказывания одного советского моряка («имя которого я называть не буду») о Сталине. Смитерс встречался с моряком в Вашингтоне и был поражён, что даже на такой работе, на которую в Советском Союзе тщательно отбирают людей, ухитряются пробираться противники власти. В отправленной в Москву в тот же вечер телеграмме Тарасов обозначил круг подозреваемых: «В ходе дальнейшего разговора я выяснил, что Смитерс в Вашингтоне контактировал с тремя сотрудниками нашего военно-морского атташата: Иваном Егорычевым, его помощниками Николаем Скрягиным и Пашковым. Других знакомых моряков Смитерс в Вашингтоне не имел». Разумеется, этих данных было достаточно, чтобы «вычислить» потенциального перебежчика.

Через агентуру Тарасов навёл справки о Смитерсе, чтобы получить представление о характере его разведывательной деятельности. Выяснил, что в Вашингтоне англичанин вместе с американскими военными проводил операции по дезинформации немцев и японцев. После вступления США в войну Смитерса направили в Мексику. Немецкие подлодки всё чаще атаковали в Карибском море пароходы с грузами для Англии. Смитерс проверял сигналы о «секретных базах» на мексиканском побережье и в Центральной Америке, с которых немецкие подводные лодки якобы снабжались топливом, продовольствием и водой.

Тарасов, сумевший вычислить Питера Смитерса как английского разведчика, представить себе не мог, что много лет спустя тот прославится как прототип героя романов Яна Флеминга – Джеймса Бонда. А ведь подсказку о том, что Смитерс является весьма оригинальной личностью, Тарасов получил ещё в 1944 году от своего агента «Седы».

Елена Гомес, работавшая в секретариате военного министра Ласаро Карденаса, не раз встречала Смитерса в коридорах министерства. Он был вхож во многие кабинеты и старался быть там «своим парнем». Елена назвала его «эксцентричным типом», который, несмотря на войну, службу и молодую жену с недавно родившейся дочерью, ухитрялся находить время для своего хобби – выращивания цветов! Университетская подруга Елены, преподающая ботанику, рассказала ей, что Смитерс в саду своего дома в Куэрнаваке культивирует орхидеи и удивляется тому, что мексиканцы не проявляют интереса к цветоводству. В Мексике этим делом увлекаются в основном выходцы из Германии и Японии, и Смитерс, то ли в шутку, то ли всерьёз, жаловался, что из-за войны общаться с ними не может: «Безобидными занятиями прикрываются порой очень опасные люди». Замечательная фраза, её вполне мог произнести и Джеймс Бонд.

В отличие от многих своих друзей Смитерс в разведке не остался. Сменил несколько профессий, избирался в парламент, был секретарём министра колоний. Пять лет возглавлял Совет Европы. Был возведён в рыцари. Переехал в Швейцарию. Писал книги о садоводстве. Создавал новые сорта цветов. Он умер в июне 2006 года. И очень многие некрологи о нём начинались словами: «Умер прототип Джеймса Бонда».

В сентябре 1943 года Центр предупредил Тарасова о вероятном приезде в Мехико Якоба Ландау[38]. Телеграмма гласила: «Ландау действует «под крышей» агентства «Оверсиз Ньюс Эйдженси», филиала английской разведки в США. По её заданиям освещает официальных советских представителей в США. Со многими из них он знаком лично. По заданию англичан Ландау планирует встретиться в Мехико с «Редактором», с которым якобы находится в хороших отношениях. Мексика рассматривается английской разведкой как центр коммунистической деятельности в Латинской Америке. По этой причине освещение деятельности «Редактора» и приехавших с ним сотрудников представляет для англичан большой интерес. Обратите особое внимание на деятельность «Оверсиз Ньюс Эйдженси» и займитесь разработкой Ландау и его связей».

О содержании телеграммы Тарасов сообщил «Редактору» – послу Уманскому. Для профилактики, чтобы не забывал о бдительности.

В декабре Ландау действительно появился в Мехико. Общаясь с прессой, он заявил, что главная цель его приезда – привлечь местную еврейскую колонию к финансированию агентства. На деле же он в основном занимался сбором информации о работе советского посольства. Уже в первый день пребывания в Мехико Ландау, улыбчивый общительный толстяк, нанёс визит Уманскому и затем делал это почти ежедневно в течение трёх недель. Из состава посольства с ним общался только Тарасов. Он присутствовал на всех встречах Ландау с послом. Разговорчивый визитёр старался «подкупить» советских собеседников осведомлённостью. Он «доверительно» рассказал об антисоветской деятельности ряда ответственных сотрудников посольства США, о недружественных высказываниях польского посланника об СССР. Ландау всячески подчёркивал, что настроен антипольски, видимо, полагая, что это будет «позитивно» воспринято советскими дипломатами.

За неделю до отъезда Ландау сказал не без упрёка Уманскому: «Я скоро уезжаю, а мы с вами ни разу не поговорили о внешней политике Советского Союза». По мнению Тарасова, посол правильно отреагировал на его слова о личности Ландау и был сдержан в беседах, несмотря на свою тягу к «интересным и умным собеседникам», каковым гость, несомненно, являлся.

В отношении связей Ландау Тарасов был краток: «Из них представляют интерес и.о. морского атташе при английской миссии Смитерс, кадровый разведчик, и подполковник Райт – военный атташе Англии».

В первых числах января 1944 года Якоб Ландау снова приехал в Мехико, чтобы заручиться помощью Уманского в получении визы для жены. Ландау собирался направить её в СССР в качестве корреспондента Еврейского телеграфного агентства. Кроме того, Ландау зондировал возможность направления в Москву сионистской делегации из США в ответ на приезд Михоэлса и Фефера в Америку.

Елена Гомес сопровождала Ландау по линии МИДа и присутствовала при его встречах с мексиканскими политиками. Визитёр настойчиво внушал собеседникам, что Уманский – не только посол, но и «особоуполномоченный» советского руководства в Западном полушарии. Тарасов был уверен, что такими высказываниями Ландау сознательно привлекает внимание «мексиканских должностных лиц» к послу как представителю Коминтерна и разжигает кампанию прессы против пропагандистской активности посольства.

Отголоском этих спекуляций Ландау стало «открытое письмо» президенту Мексики от его брата: «Обращаюсь к тебе не как к брату, а как мексиканец к президенту»… И дальше он всячески доказывал, что основная угроза для Мексики исходит от Уманского и Ломбардо Толедано…

Якоб Ландау вновь «засветился» в Мехико в июле 1944 года проездом из Нью-Йорка в страны Южной Америки. Он провёл несколько встреч, в том числе с советским послом. Уманский не захотел беседовать с Ландау тет-а-тет и снова пригласил Тарасова.

Резидент сообщил в Центр квинтэссенцию откровений Ландау, прежде всего в отношении разведывательных служб США:

«В споре между ОСС Донована и ФБР именно Гувер добился полномочий на работу в Латинской Америке и на Карибских островах. Таким образом, ОСС операций в этом регионе не проводит. На вопрос, откуда ему известны подобные вещи, Ландау ответил, что имеет друзей в ОСС и что Донован – человек широких убеждений, не реакционер. В числе его связей много прогрессивных политических деятелей, включая социал-демократов. По ряду замечаний Ландау можно сделать вывод, что он сотрудничает именно с ОСС, а не с английской разведкой. Ландау также поведал, что в прошлый приезд он тесно общался с Гибсоном, первым секретарём посольства США, руководителем ФБР в Мексике».

«Закулисные» подробности нового визита Ландау в Мехико, сентябрьского, Тарасов осветил с помощью Елены Гомес:

«Снова в Деревне появился Ландау и развил тут бурную деятельность. Самым активным образом обрабатывал нашу «Седу», которая является председателем Комитета по борьбе с расизмом. Её репутация близости к «верхам», включая Ласаро Карденаса, и её внимательное отношение к просьбам Ландау помогли ей завоевать доверие гостя.

«Седа» выяснила, что официальный мотив визита Ландау – организация в Мексике еврейской колонии для нескольких сот человек, находящихся в оккупированных немцами странах. При этом Ландау откровенничал, что на финальной стадии войны нет особого смысла вывозить евреев из стран оси. Его реальная миссия: организовать борьбу с антисемитизмом в Латинской Америке. Ландау доверительно рассказал «Седе», что он формирует в Мексике разведывательную службу для выявления фактов антисемитской работы профашистских организаций, и предложил ей рекомендовать и подготовить «подходящего мексиканца» в качестве руководителя. Первые же разъяснения Ландау показали, что «еврейская разведка» интересуется всей жизнью Мексики. Поэтому «Седа» думает, что под этой вывеской скрывается один из органов ОСС, так как Ландау постоянно хвалит Донована как человека близкого «Капитану» [Рузвельту. – К.С.]. Здесь одно из двух: или Ландау наивно верит Доновану, который привлёк его на удочку борьбы с антисемитизмом, или Ландау этим только прикрывается, зная об антиамериканских настроениях «Седы».

Под большим секретом Ландау сообщил «Седе», что под видом помощи газете «Шкипера» «Эль Популар» он вручил ему 75 тыс. долларов, из них 25 тыс. должны пойти на борьбу с антисемитизмом, а остальное – в полное распоряжение «Шкипера».

Здесь необходимо пояснить, что псевдонимом «Шкипер» обозначен Ломбардо Толедано, влиятельный мексиканский политик, левые симпатии которого были хорошо известны.

С шифртелеграммой Тарасова ознакомились Фитин – Овакимян – Граур – Кумарьян – Потемкин. Резолюция: «Центр не возражает против внедрения «Седы» в разведорганизацию Ландау. Взять его самого на учёт, если он не взят, и завести на него дело-формуляр «Лис».

Особо ценный «Шкипер» и связница «Ада»

Тарасов понимал, что в контактах с Висенте Ломбардо Толедано, как ни конспирируйся, будут сложности. Он публичная фигура, всегда на виду, у него много врагов. Когда много врагов, много и недоброжелательных глаз. По поводу Толедано высказывались все, кто имел отношение к политике и кто боролся за власть в стране. Сторонники считали его последовательным борцом за права трудящихся. Ненавистники называли «марионеткой Москвы». Сходились в одном: главная мечта его жизни – стать президентом Мексики.

Сам Толедано разъяснял, что всё, к чему он стремится, направлено на достижение социального прогресса в Латинской Америке. Особо доверенных лиц посвящал в «предысторию» своей политической карьеры: «Я не состою в компартии, так как в 1935 году в Москве товарищ Мануильский в присутствии Эрнана Лаборде [руководителя коммунистов Мексики. – К.С.] заявил, что одобряет моё нахождение вне КПМ и расценивает это как позицию, соответствующую интересам развития рабочего движения Латинской Америки».

Противники постоянно атаковали Толедано, изобличали в различных грехах, даже в получении взяток, однако представить доказательств не могли. Толедано в ответ заявлял, что всё его имущество – небольшой дом в районе Сан-Анхель (пригороде Мехико). За неимением лучшего звучали откровенно смехотворные обвинения: дескать, у Толедано имеется обширный гардероб одноцветных костюмов – одноцветных, чтобы скрыть их количество. Предполагали, что закулисно правительство пользуется Толедано, чтобы не допустить радикализации рабочих масс. Взамен он получает компенсацию, но не в собственный карман. На эти «субсидии» существует контролируемый им Рабочий университет.

Работоспособность Толедано поражала всех, кто был с ним знаком. Он участвует в редактировании газет и журналов. Находится на передовой линии политической жизни страны, часто совещается с президентом Камачо, который является его земляком. Еженедельно читает лекции в Рабочем университете, принимает делегации, выносит на общественное обсуждение злободневные вопросы. Всё, что он написал о России, написано искренне: «50 истин об СССР», «Путешествие в мир будущего», «Гениальный Ленин», «Русская революция – мексиканская революция: прошлое, настоящее и будущее». В полицейских органах считают Толедано «вменяемым политиком», поскольку он не является коммунистом «в русском стиле».

Для осуществления завуалированных контактов с Толедано («Шкипером») в сентябре 1943 года Центр направил в Мехико нелегальную разведчицу «Аду» – Китти Харрис.

Работа с Китти у Тарасова на первых порах складывалась не лучшим образом: её атаковали болезни. В декабре удалили опухоль, потом – воспалился аппендикс. Снова операция. После госпиталя Китти настолько ослабла физически, что её пришлось отправить в санаторий. Хирургу заплатили 4 тысячи песо, оплата санатория обошлась в 1250. Тарасов объяснил Центру такое «своевольство»: «Запрашивать Вас о разрешении на траты я не мог – тянуть с операцией было невозможно».

Китти была рада новому человеку из «своих», возможности выговориться. Резидент с пониманием отнёсся к «исповедальным» откровениям «Ады». Он так объяснил ситуацию кураторам в Москве: «Жизнь на высоте 2400 метров резко отражается на нервной системе людей, непривычных к таким условиям. На «Аду» они влияют особенно сильно. Сказываются недели полного одиночества. Она нуждается в общении, причём с надёжными людьми, с которыми связана по работе. «Ада» предложила недавно, чтобы я периодически приглашал её домой и т. д. Она – женщина бальзаковского возраста, неуравновешенная и чувственная в отношении мужчин. У неё были мимолётные связи такого рода, о чём она мне рассказывала».

Китти сетовала, что плохо переносит «простои». Говорила, что просилась радисткой к партизанам в немецкий тыл, но «не получилось, решили иначе, отправили сюда». Понимая состояние Китти как «результат бездеятельности», Тарасов написал в Центр, что именно этим объясняются её кажущиеся капризами требования. Например, она просила связать её с нелегалом «Антоном», который мог бы посещать её дома «под легендой» лечащего врача.

Документы прикрытия Китти оказались ненадёжными. Как выяснилось, её послали в Мексику по «слабому» документу. Это было подлинное свидетельство о рождении, но без развёрнутой справочной информации к нему, в том числе «о родственниках» в США.

По этому поводу Тарасов высказался критически: «Всё-таки надо добывать более «зрячие» бумаги. Из-за отсутствия легенды о родственниках, прежнем местожительстве и прочих жизненных обстоятельствах, «Ада» лишена возможности легализоваться как подданная США, поскольку, чтобы получить легальным путём документы для проживания, необходимо ходатайство американского консула. Но она не знает своего «прошлого» и обращаться к консулу не рискует».

Проблема с документированием Китти сохранялась. Тарасов сообщил: «Оперативным путём мы ей достали документ студентки на 5 лет с ежегодной перерегистрацией. По её возрасту, это, конечно, не то, что требуется. Надо помнить: документ и легенда к нему должны быть «проходными» в американском консульстве».

В марте 1944 года Центр информировал Тарасова о том, что американская разведка приказала своим резидентурам ужесточить наблюдение за деятельностью советских представительств в Мексике и других странах Латинской Америки. При этом в телеграмме подчёркивалось: «Имейте в виду, что «Шкипер», возглавляющий Конфедерацию трудящихся Мексики (CTM), рассматривается американцами как главный контакт советского посольства в Мексике. Соблюдайте максимальную осторожность в работе».

Китти ответственно относилась к встречам со «Шкипером». Они проходили в доме политика в Сан-Анхеле, куда Китти добиралась в утренние часы после соответствующей проверки. Слежки за собой она не замечала, но уверенности в том, что за домом «Шкипера» не следят, не было никакой. Однако других вариантов для общения не было: Толедано не стал бы заниматься откровенно шпионскими играми. Китти проводила свидания со «Шкипером» динамично, нацеливалась на получение от него интересующей Центр информации. Иногда вопросы имелись у Толедано, и Китти отвечала на них в рамках своей информированности и полномочий.

Как и предвидел резидент, из-за Толедано возник конфликт «межведомственных» интересов – дипломатов и разведки. Сказывался «фактор Уманского». Из бесед с хорошо информированным послом Толедано мог почерпнуть немало полезного, и, разумеется, Китти в этом негласном соревновании проигрывала. Всё настойчивее она просила резидента о передаче ей «полезной политической информации» о мероприятиях советского правительства. Свои просьбы мотивировала тем, что, будучи связанной с такой «крупной фирмой», как советская разведка, она должна делиться со «Шкипером» чем-то более значимым, чем то, что можно вычитать из газет. Слова резидента, что он не располагает такой информацией, Китти воспринимала с обидой: «Вы мне не доверяете».

Уманский познакомился с Толедано через несколько дней после вручения верительных грамот, и произошло это по инициативе посла. Тарасов в письме к Фитину отметил, что причина сближения понятна: это тяготение посла к «умным и содержательным собеседникам». Связь Толедано с Уманским не осталась незамеченной. В прессе появились статьи об этих контактах, о том, что Толедано получает «от русских» деньги и директивы. Эта тема возникала в газетах постоянно.

Резидент подсказывал Уманскому, что в организации связи с Толедано необходимо больше конспиративности, с чем он соглашался. В итоге, посол лично определил порядок конспиративного вызова Толедано на встречи. Он поручил «тассовцу» Дашкевичу согласовывать свидания с Толедано через Алехандро Каррильо, редактора газеты «Эль Популар». В принципе, это был простой и естественный вариант: Толедано дружил с Каррильо. И всё же, по мнению резидента, худшего способа для связи придумать было невозможно. Первый минус: достоверной информации о личности Каррильо в посольстве не имелось. Второй минус: Дашкевич являлся кадровым сотрудником «соседей» [ГРУ] и мог воспользоваться поручением в интересах своей «конторы». Однако вмешаться Тарасов уже не мог, поскольку Уманскому не понравилось бы возвращение к этой теме.

Само собой, Тарасов навёл справки о Каррильо. Что выяснилось? Образование получил в Сан-Антонио (США). Старается быть полезным Толедано, закрепиться в его команде. Агентура давала ему в основном уничижительную оценку: «Этот претендент на роль рабочего лидера – завсегдатай кабаре, балов, шикарных ресторанов, носит смокинг и, – в стороне от пролетарских глаз, – с упоением соблюдает тонкости буржуазного этикета. Корыстен и двуличен».

Тарасов выяснил и другое, весьма тревожное: Каррильо встречается с сотрудниками американского посольства! Недавно он побывал в США как делегат от Мексики на празднике независимости, где был встречен с особым почётом. За какие это заслуги? В беседах с Уманским Каррильо пытался доказать, что России «в Мексике не следует бороться против США». Уезжая из Мексики по делам, Толедано всегда указывал на Каррильо как на связника. Эти рекомендации Китти не выполняла, считая, что Каррильо могут использовать американцы.

Тарасов признавал роль Уманского в активизации мексиканца на «советском направлении»: «Некоторыми своими выступлениями, которые инспирировал посол, Толедано, без сомнения, принёс нам большую пользу. Мексиканец высоко ценит Уманского, к суждениям и оценкам которого прислушивается. Посол сумел расположить Толедано к себе в личном плане. Это умение является неоспоримым качеством Уманского».

В отношении Толедано, у резидента, тем не менее, были сомнения: «Очевидно, что «Шкипер» жаждет власти, и он ведёт работу по выдвижению своей кандидатуры на следующие президентские выборы. Учитывая, что «Шкипер» для нас не совсем ясная фигура (тов. Павел высказал о нём веские подозрения), я считаю опасным откровенные разговоры Уманского с политиком, в которых посол занимает предельно антиамериканские позиции. Необходимо отметить, что «Шкипер» считает его (как почти все здесь) каким-то особым представителем нашего руководства и особо доверенным лицом тов. Сталина. Следовательно, все высказывания посла «Шкипер» воспринимает как мнение и линию нашего правительства».

Ситуацию, сложившуюся с Толедано, начальник разведки Фитин обсудил с Грауром. Решили чётко «ориентировать» Толедано на работу с разведкой в информационном плане и, соответственно, побудить его к сокращению контактов с Уманским. Тарасов встретился с Китти, чтобы сообщить ей указание Центра. Разговор получился тяжёлым.

Из сообщения Тарасова:

«В настоящее время «Шкипер» находится в США. Поэтому мы не можем приступить к его незамедлительному переводу на работу по информации для нашей конторы, как вы требуете. Этот вопрос более сложен, как кажется. Перевод «Шкипера» на наши рельсы – дело деликатное, требующее осторожности и ловкости. Для него престижнее работать именно с «Редактором», которого он считает особым представителем нашего правительства. «Ада» такого же мнения о «Редакторе» и поэтому вначале отказалась выполнить указание о необходимости «переориентации» «Шкипера». «Ада» мало подходит для такой беседы в силу чрезмерного «обожания» «Шкипера», которого она чтит как исключительную личность. В нём она также видит мужчину, в которого влюблена со страстью своего опасного возраста.

Пришлось убеждать «Аду», что легенда об особой роли «Редактора» создана нашими врагами. Они пытаются «доказать», что мы заинтересованы в «перехвате» у американцев Латинской Америки. Конечно, «Редактор» – хороший и умный работник, опытней и грамотней некоторых наших послов в других странах, но он отнюдь не является особоуполномоченным нашего руководства в этом регионе, и не более близок к руководству, чем другие наши послы. [В этом месте примечание Граура: Юрию не стоит так откровенничать]».

Тарасов предложил Китти продумать план беседы с Толедано, с простыми и очевидными тезисами: частые встречи Толедано с Уманским вредят делу, в конспиративной обстановке они встречаться не могут, поэтому надо сократить число встреч, не ставя вопроса об их полном прекращении. Толедано должен понять, что именно мы – самый прямой путь к советскому руководству. Информацию о «конкурентах» целесообразно передавать только нам.

Усилия Центра, направленные на «дистанцирование» Уманского от Толедано, результата не дали. В 1944 году они регулярно встречались, обменивались «точками зрения» на процессы в мире, обсуждали латиноамериканские проблемы в свете неминуемого разгрома Германии. Уманского, разумеется, интересовали прогнозы собеседника о политике США в отношении Советского Союза, о тех пределах сближения стран Латинской Америки с Россией, на которые согласится Вашингтон. Толедано не испытывал оптимизма по поводу гармоничного переустройства мира: «Не доверяйте гринго, обманут, как всегда обманывали нас». Толедано делился сведениями о перспективах международной борьбы за нефть, планах Вашингтона по сохранению военных баз в Латинской Америке.

Тарасов несколько раз передавал Китти рекомендации Центра по работе с Толедано. Резидент докладывал в Москву: «Передача ей Ваших указаний по «Шкиперу», в конце концов, подействовала. Теперь она бросилась в другую крайность: раньше было слепое почитание, сейчас – полное недоверие. «Шкипер» информацию ей не даёт, и не даст. Он с нею совершенно не считается. Но, по крайней мере, она в прошлом умела серьёзно работать с такими крупными агентами как «Стюарт».

По поводу замечаний Тарасова в отношении «Ады» Центр в сентябре 1944 года отозвался телеграммой с «подтекстом»: «Далеко не все оперработники обладают таким послужным списком, как она». Резидент не промолчал: «Мне неизвестно, что имеется в деле «Ады», и её биографию я изложил, не зная этих материалов. Сам факт не даёт никаких оснований работнику отдела писать мне в таком поучающе-наставительном тоне по совершенно несущественному вопросу, и только указывает на нелояльное отношение отдела к резиденту».

В декабре 1944 года Тарасов уведомил Москву, что Толедано передал Уманскому большой материал о позиции Мексики по решениям международной конференции в Думбартон-Оксе[39]. Толедано получил его для подготовки отзыва непосредственно от президента Камачо. Об этом документе Толедано не сказал Китти ни слова. Резидент оценил ситуацию кратко: «Она для него не авторитет». В Центре интерпретировали этот факт под другим углом: «Юрий» был оттеснён Уманским в работе со «Шкипером».

Формулировка не слишком лестная для Тарасова, не отражающая его действительной роли в «борьбе» за Толедано. Резидент был прав, указав на «нелояльное отношение отдела» к себе. Объяснял он это своей принципиальностью в решении служебных вопросов: «Я никогда не поддакивал, делал всегда так, как считал правильным. Далеко не всем это нравилось».

Как бы там ни было, но Китти Харрис осталась не у дел. После отъезда Тарасова из Мексики связь с нею поддерживал резидент «Дар». В январе 1946 года он изложил свои выводы: «После неудачной попытки склонить «Шкипера» на работу с нами, «Ада» никак не используется. Она не хочет оставаться в Мексике, настроение её упадническое. Оперативный простой, отсутствие связи с родными, невозможность её продуктивного использования – все эти обстоятельства указывают на целесообразность прекращения её командировки».

Центр с предложением резидента согласился, тем более напрашивался вариант отправки её домой вместе с шифровальщиком «Семёном»: «Она давно работает с нами, много знает по разным странам. Знает нашу ценную агентуру. Быть уверенными, что она не установлена конкурентами США, Англии или Мексики, никак нельзя. В своё время она была выдана конкурентам Кривицким. Она так же хорошо известна как жена «Рулевого» [Эрла Браудера, генерального секретаря компартии США. – К.С.]. Всё это требует сугубой осторожности при её выводе из Мексики. Ни в коем случае через территорию США. Наилучший вариант: на нашем пароходе по мексиканским документам. После войны появились новые пути сообщения с Европой. Можно на шведском пароходе, мы допускаем и такой вариант».

Резидент воспользовался ближайшей оказией для отправки Китти: «Ада в сопровождении Семёна выехала на пароходе «Гоголь» 16.05.46. Прибудет во Владивосток 16–18 июня. Просим принять меры к обеспечению их дальнейшего следования и организацию досмотра багажа в Москве».

В Советском Союзе судьба Китти сложилась не лучшим образом. Существуют разные версии, почему разведчицу с уникальным послужным списком отправили на периферию в Ригу. Одна из них такова: Харрис попала под кампанию выселения иностранцев из Москвы. Послевоенную Латвию сочли наилучшим вариантом адаптации Китти для жизни в СССР. В этот период времени Харрис не раз пыталась выехать за рубеж для воссоединения с семьёй, к сёстрам, которые жили в США. Разумеется, подобная перспектива отвергалась руководством разведки категорически. По этой же причине с подозрением воспринимались её просьбы о направлении в загранкомандировку. Ситуация становилась всё более конфликтной. Харрис была арестована сотрудниками МГБ Латвийской ССР как «социально-опасный элемент». В 1952 году её отправили в город Горький, где поместили в областную психбольницу.

Выпустили Китти только в 1954 году по ходатайству генерал-лейтенанта Василия Рясного и его преемника Александра Короткова, которые хорошо знали разведчицу и могли гарантировать её лояльность разведке. После освобождения Китти осталась в Горьком, где жила до своей смерти в 1966 году. О её рижском и горьковском периоде жизни свидетельств не сохранилось: ни воспоминаний тех, кто общался с Китти, ни её фотографий.

Агент «Рабин», Анна Зегерс и другие немцы

С писательницей Анной Зегерс Тарасов встретился в Мехико через три года после того, как помог ей и членам её семьи перебраться из Парижа в Марсель. В свободном от немецкой оккупации городе они дождались спасительного парохода, чтобы перебраться в Мексику. Антифашистские убеждения Зегерс и её мужа Ласло Радвани, венгерского еврея, были широко известны. Их имена были занесены в списки гестапо, так что несложно представить их дальнейшую судьбу в случае ареста. Переживания этого периода Зегерс отобразила в романе «Транзит», в котором, однако, нет ни слова о советском консульстве в Париже и генконсуле Василевском, снабдившего их деньгами на первое время.

В Мехико Анна Зегерс основала журнал «Свободная Германия», где работали немецкие писатели-эмигранты, а также антифашистский «Клуб Генриха Гейне». В июне 1943 года в Мехико Зегерс едва не стала жертвой наезда на неё грузовика, который скрылся с места происшествия. Она получила серьёзную черепно-мозговую травму, оказалась в госпитале в бессознательном состоянии. В эмигрантских кругах распространился слух о преднамеренности этого инцидента, «покушении» на жизнь писательницы.

Когда здоровье Зегерс пошло на поправку, Уманский послал ей цветы с пожеланием скорого возвращения к активной творческой и антифашистской деятельности. Он с уважением отзывался о писательнице, говорил Тарасову, что по прочности убеждений она на голову выше большинства немцев, обосновавшихся в Мексике: «Да, казалось бы, многие из них политические беженцы, члены компартии, но путаница в головах изрядная. Они годами живут в эмиграции, не имеют никакого контакта со своим народом и народами тех стран, где нашли временный приют. Они говорят, что работают для будущего, но результатов своих усилий не видят. Среди них преобладают интеллигенты, а это означает зависть, раздоры, внутренние интриги. Всё это сдобрено немецким нахальством и педантизмом. От этих негативных качеств часто не могут отделаться даже коммунисты».

Тарасов встречался с Зегерс всякий раз, когда требовалась информация по обстановке в немецкой колонии. Попутно обсуждались вопросы международной жизни: резиденту было интересно мнение писательницы. Встречи проходили дома у Зегерс. Однажды она вручила Тарасову папку с машинописными копиями аналитических материалов, подготовленных Радвани:

«Ласло, которому я иногда пересказываю содержание наших бесед, считает, что эти документы могут вам пригодиться, как дипломату».

В резидентуре Тарасов просмотрел материалы и убедился, что Радвани располагает информационными возможностями. Через жену он фактически «подал сигнал» о готовности сотрудничать с советским дипломатом.

В Центр в январе 1944 года ушла телеграмма: «Направляю материалы Института общественного мнения, полученные мною через писательницу Анну Зегерс. Материалы подготовлены её мужем Ласло Радвани. Они отражают мексиканский подход к наиболее важным вопросам международной политики. Радвани и Зегерс – мои старые знакомые по «Гавани» [Франции], где я оказал им материальную помощь и помог перебраться в неоккупированную зону, откуда они были переправлены в «Деревню». Радвани является ответственным сотрудником секретариата «Шкипера». Преподаёт марксизм в Рабочем университете «Шкипера» и группирует вокруг себя молодых экономистов, которые служат в различных министерствах. Под предлогом подготовки аналитических материалов Радвани использует их возможности для получения сведений закрытого характера».

В дальнейшей переписке Тарасов известил, что присвоил Радвани псевдоним «Рабин». Работал он продуктивно, в одном только 1944 году подготовил аналитические справки по важнейшим для того времени проблемам: «О сохраняющихся позициях стран оси в Латинской Америке»; «Англо-американские противоречия в Мексике»; «Формы проникновения США и Англии в экономику Мексики и их послевоенные планы»; «Деятельность Бюро межамериканской координации»; «О положении в Колумбии»; «Отношение политических и общественных кругов Мексики к Советскому Союзу» и другие.

Резидент поощрял Радвани ежемесячными денежными выплатами. Чтобы не «засветить» отношения с Радвани и Зегерс, Тарасов отказался от посещений их дома. С Радвани встречался в небольших кафе. На встречах Радвани часто критиковал «двуличное поведение» руководителей немецкой колонии, в том числе организации «Свободная Германия». Резидент в комментариях к сообщениям «Рабина» сохранял объективность: «В местной организации «Свободная Германия» много людей, которые, безусловно, будут строить новую Германию после ликвидации гитлеризма. Но дела в «Свободной Германии», действительно, сложные, буду их отслеживать».

В декабре 1944 года Радвани пришёл на встречу в крайнем возбуждении: «Они постоянно атакуют Тшиби, им не нравится её объективный подход к событиям в Германии». [Ласковым именем «Тшиби», что по-венгерски означало «булочка», Радвани называл Анну.] Разоблачения Радвани Тарасов использовал для информации Центра: мол, не всё так просто даже среди людей, которые считаются антифашистами:

«Чем ближе конец войны, тем острее разворачивается в немецкой колонии борьба мнений в отношении «германских поджигателей войны». Руководители местной организации «Свободная Германия» – писатель Людвиг Ренн и бывший председатель коммунистической фракции рейхстага Пауль Меркер проводят кампанию защиты германской армии от ответственности за преступления на оккупированных территориях. Эти лица выступили против известной писательницы Зегерс, автора антифашистского романа «7-й крест» и разоблачительных статей о германских зверствах. Указанные лица отказались печатать её статьи в своём издательстве «Либре Либро», называя Зегерс «вторым Эренбургом». Стоит отметить, что организация «Свободная Германия» считает Эренбурга «кровавым писателем», якобы требующим уничтожения всего немецкого народа. Недавно директор издательства «Либре Либро» Вальтер Янка выступил с заявлением, что сообщение о лагере смерти в Люблине является клеветой на германскую армию, ибо он «в действительности был создан исключительно в «гигиенических целях», для сжигания трупов заключенных, умерших «естественной смертью».

Агенты «Свободной Германии» по указанию Ренна и Меркера обходят богатых еврейских эмигрантов из Германии и, фактически применяя методы рэкета, вымогают у них деньги. Этим беглым миллионерам, которых в Мексике довольно много, даётся «гарантия», что в Германии им будут возвращены собственность и капиталы. Агенты «Свободной Германии» составляют списки имущества этих евреев и получают от них значительные суммы для ведения пропаганды по защите немцев от ответственности за зверства».

Радвани объективно отозвался о Ренне: «Он бывший офицер, после первой мировой войны примкнул к германской компартии. Когда нацисты пришли к власти, был арестован и два года содержался в заключении, затем Ренн появился в Париже, где занял руководящее место в аппарате Коминтерна. В период Испанской войны участвовал в организации Интернациональной бригады, и некоторое время, демонстрируя «личный пример», командовал отрядом на передовых позициях. Из Испании уехал до окончания войны, так как конфликтовал с представителями ГПУ по вопросу террора. Эта организация готовила его арест, но друзья писателя организовали его отправку в США для рекрутирования бойцов в Интербригаду. После возвращения Ренна в Париж в Коминтерне постарались уладить его «недоразумения» с ГПУ, и он по-прежнему фигурирует на ответственных постах. Ренн – гомосексуалист и этого не скрывает, даже гордится этим. До последнего времени собрания членов «Свободной Германии» проходили в доме его сексуального партнёра, тоже писателя».

Сигналы Радвани побудили Тарасова уделять больше внимания немцам «левых политических взглядов», связанных с посольством. Появился и дополнительный стимул для этого: запрос в отношении Ханнеса Мейера, возглавляющего Советско-мексиканский институт культурных связей (СМИКС). Центр просил разобраться, что это за человек, можно ли доверять ему ту ответственную работу, которую он выполняет.

Делами института по линии посольства занимался Андрей Глебский. Тарасов считал его сугубо кабинетным работником, переложившим почти всю «внешнюю деятельность» на официального председателя СМИКСа Мейера. Тот рассказывал о себе, что происходит из немецкого района Швейцарии, по образованию – архитектор-урбанист. До установления дипотношений между СССР и Мексикой Мейера знали в Мехико как представителя ВОКСа. После приезда в страну советского посла Мейер подбирал и рекомендовал ему людей для института.

Мейера стали называть «советским агентом» задолго до открытия посольства СССР. В декабре 1939 года об этом заявил Диего Ривера, временно «увлёкшийся» троцкизмом. Он собрал пресс-конференцию иностранных журналистов в Мехико и огласил обширный список «агентов, работающих на Москву». Ханнес Мейер оказался в компании людей, чьи имена тогда были у всех на слуху. Среди них – Виктор Мануэль Вильясеньор, Нарсисо Бассольс, Алехандро Каррильо, Хосе Бергамин, Хосе Мансисидор, Македонио Гарса, Эрнан Лаборде, Густаво Корона и, разумеется, Ломбардо Толедано. Сотрудник американского посольства, присутствовавший на пресс-конференции, встрепенулся, услышав имя Мейера, и объявил во всеуслышание, что он является «главой ГПУ в Мексике».

Политически Мейер не раз попадал в двусмысленные ситуации. В начале 1943 года его исключили из организации «Свободная Германия». Из компартии в Мексике его также изгнали с формулировкой «за активную оппозиционную деятельность». Источники в компартиях Испании и Мексики подтвердили резиденту, что Мейер поддерживал связи с оппозицией в КПМ, находился под её влиянием и потому «протаскивал их идейки в работе СМИКС». «В совете Института есть такие крупные фигуры как Эдуардо Вильясеньор, директор «Банко де Мексико», и популярный писатель Альфонсо Рейес, – писал в Центр Тарасов. – К сожалению, бытует мнение, что среди работников Института преобладают лица с негативным отношением к президенту Камачо. Властям в этих обстоятельствах ничего не остаётся, как усиливать слежку за членами СМИКС».

Ситуацию в Советско-мексиканском институте Тарасов обрисовал в негативном свете:

«Вообще, в политических кругах страны считают подбор руководящих работников Института «сектантско-левацким». Из нынешнего состава только Чавес Ороско и Альфонсо Прунеда могут поддерживать отношения с правительственными кругами с позиций лояльности. Нелепо, когда немец, а не мексиканец, заведует в Институте отделом советской литературы. Отдел научной педагогики курирует Луис Альварес Барей, исключенный из КПМ. В Институте нашла пристанище экстремистская группа «Аксьон Политика», лидер которой «Баск» вынужден был на некоторое время уехать из Мексики. Они нам полезны как преданные стажёры, но вредны и опасны в СМИКСе. Активная работа «Стахановца» и «Трибуна» в Институте вредит нашей главной работе.

В обстановке тотального контроля за нами со стороны американских конкурентов подобный состав Института даёт пищу для антисоветских спекуляций, размахивания жупелом «красной опасности» в Западном полушарии. В газетах регулярно пишут, что посольство СССР является центром подрывной деятельности в стране, что СМИКС подстрекает и дестабилизирует. Характерно, что мы долго не могли снять здание для Института, потому что домовладельцы не хотели иметь с ним дела. Увы, но СМИКС – это единственная проблема, по которой я до сих пор не договорился с послом. Он стоит на своём, утверждая, что Ханнес Мейер – жертва наветов и эмигрантских скандалов.

Серьёзные замечания к Институту высказывают «земляки». Когда я встретился с Антонио Михе, руководителем местных испанских коммунистов, он передал мне претензии генерального секретаря КПМ Энсины по поводу того, что посол не желает встречаться с ним, в то же время поддерживает контакт с оппозицией через Ханнеса Мейера, «который влез к послу в полное доверие». Должен сказать, что это подозрение ни на чём не основано. Просто Мейер своей услужливостью и вкрадчивостью, готовностью взяться за любое дело сумел убедить посла, что он является «жертвой эмигрантской склоки». Мейер стал в посольстве своим человеком: приходит и уходит в любое время, роется в книгах, часами торчит в кабинете у Глебского, всегда разговаривая с ним на немецком языке, хотя владеет русским. Мейер часто бывает у Глебского дома, оказывает на него заметное влияние. Считаю необходимым вмешательство «Дома» для отстранения Мейера от работы в посольстве и Институте».

Реакция Центра на подобные критические обзоры довольно часто была замедленной. Так произошло и на этот раз. Однако в отношении Глебского Москва отреагировала быстро: «Тов. Юрию. Для сведения. Работая в 1942 году военным переводчиком в разведотделе, Глебский поддерживал интимную связь с разведчицей М., которую после выброски в тыл противника арестовали немцы. На допросе она созналась, что является разведчицей Красной армии. При сомнительных обстоятельствах бежала на нашу сторону. В связи с этим Глебский разрабатывался по подозрению в шпионской деятельности в пользу немцев».

От работы в институте Мейер был отстранён и переживал из-за этого. С Советским Союзом его связывало многое. В 1931 году с группой друзей-энтузиастов он приехал в Москву, чтобы участвовать в строительстве социалистических городков при заводах в Магнитогорске, Свердловске, Перми, Соликамске. Он всегда хорошо себя чувствовал в компании с русскими. Но всему приходит конец. Что касается работы в Мексике, он без дела не оставался: проектировал дома для состоятельных людей. В 1949 году Мейер вернулся в Швейцарию.

Посольские хроники: и праздники и сплетни

Тарасов не был «букой», при необходимости умел поговорить «по душам», вообще «прощупать обстановку». Неплохие отношения у него сложились с торгпредом Кириллом Алексеевым, который прибыл в Мексику с семьёй в июле 1944 года на замену конфликтного торгпреда Малкова. По всему было видно, что Алексеев – трудоголик, посольских дрязг избегал, на просьбы Тарасова помочь в чём-то – всегда с готовностью откликался. Симпатизировали друг другу жёны Тарасова и Алексеева. С подчёркнутым уважением относился к Тарасову секретарь Уманского Юрий Вдовин – энергичный, уверенный, он понимал важность его роли в посольской иерархии.

В воспоминаниях Василевского-Тарасова нет ни слова о трениях или конфликтах с послом. Отношения были дружескими. Как бы в доказательство, Василевский-Тарасов с изобилием подробностей рассказал о совместной с Уманским туристической поездке к вулкану Паракутин где-то в первой половине 1944 года. Вулкан находился в 500 километрах от Мехико и был замечателен тем, что «вырос» буквально на ровном месте: земля задымилась, из недр полетели камни, хлынула раскалённая лава, и через месяц там, где прежде находилось маисовое поле, возник огнедышащий конус в несколько сот метров высотой.

Уманский пользовался любым случаем, чтобы увидеть в Мексике что-то новое, да и сам Тарасов был не прочь «посмотреть это редкое явление». Если судить по воспоминаниям резидента, он и Уманский отправились в путь на автомашине. Вдвоём! За девять часов, меняясь за рулём, добрались по горным дорогам штата Халиско до городка Лос-Рейес, откуда до вулкана оставалось километров пятнадцать. Последний отрезок пути предстояло проделать на низкорослых лошадках с деревянными сёдлами.

Небо было покрыто тяжёлыми чёрными тучами, в которых время от времени сверкали молнии. Путешественники купили в городке широкополые соломенные шляпы, надели плащи и в сопровождении двух индейских проводников тронулись в путь. Уже в сумерках дипломаты продолжили рискованный подъём к вулкану. Перешли бурную речку, преодолели заросли мёртвого леса, засыпанного пеплом. Гнетущая тишина периодически нарушалась рёвом вулкана, ощущался сильный запах серы, иногда начинал моросить чёрный дождь. Наконец, выехали на поляну, посреди которой торчал невысокий крест. Один из проводников показал на него и пояснил, что там, внизу, под пеплом, находится сама церковь и весь поселок Паракутин. Из жителей уцелели только они.

Стоит привести полностью завершающий фрагмент этой «вулканической авантюры» в изложении Василевского-Тарасова:

«Наступила ночь. Нас окружил бархатный мрак. И только впереди, за чертой возвышавшегося гребня, дрожало, то вспыхивая, то угасая, дымно-малиновое зарево. Оставив проводников с лошадьми у подножия гребня в неглубокой лощине, мы стали подниматься в гору, светя себе электрическими фонариками. Перед нами открылся вид на вулкан. Правильный конус вершины был ровно срезан и опоясан золотистым венцом вытекавшей из кратера раскалённой лавы. Столб дыма багрово клубился, уходил вверх, темнел и сливался там с огромной черной тучей. С оглушающим гулом и грохотом, как из огромной паяльной лампы, вырывалось пламя. Высоко взлетали камни, падали и катились по склону, дымясь и шипя в потоке лавы. Белёсые пары серы поднимались над остывающей лавой, дышать было трудно.

От кратера нас отделяло только неглубокое ущелье, куда стекала лава. Уставшие, оглушённые, мы попытались уснуть в шалаше. Но вулкан грохотал, дрожала под нами земля. Наступил рассвет, открыв нашим взглядам дымящуюся границу лавового потока. Мы спустились к нашим проводникам. Они терпеливо ожидали нас у маленького костра. Их закутанные в ветхие пончо согбенные фигуры издали походили на камни.

Опять мы ехали по мёртвому лесу. Впереди, над Лос-Рейес, кончалась граница пепельных туч. За ними светило солнце. Его яркие косые лучи неестественным светом освещали полузасыпанный лес».

Экспрессивная лексика, напряжённая ситуация. Однако повествование Тарасова-Василевского грешит неточностями. Во-первых, исходная дата «зарождения» вулкана Паракутин – 20 февраля 1943 года. И произошло это не в штате Халиско, а в штате Мичиокан. В окрестностях Паракутина не было городка Лос-Рейес и деревеньки Миль Кумбрес, «Тысяча вершин». Так мексиканцы называют обширный горный район западной Сьерра-Мадре. Что касается прямых «жертв вулкана», то их не было, за исключением двух-трёх инфарктов из-за стресса. События развивались постепенно, и жители Паракутина имели время для эвакуации, хотя большую часть домашней живности спасти не удалось. Церковь селения Паракутин частично пострадала от лавы и пепла, но её главная башня с крестом уцелела, сохранился алтарь, который до сих пор периодически используется для богослужений.

Автор в рассказе о поездке странным образом умолчал о поведении Уманского и его реакции на всё увиденное. А ведь по характеру посол не мог быть безмолвным статистом. Поэтому трудно поверить в правдоподобность этой истории, особенно эпизода с шалашом, в котором дипломаты коротали ночь в опасном соседстве «с грохочущим вулканом», с «трясущейся землёй» под ногами и «неглубокой лощиной, куда стекала лава»…

Напрашивается вопрос: для чего Василевский сочинил эту захватывающую историю? Чтобы поразить читателя? Чтобы поиграть словом, продемонстрировать свои литературные способности? Или этот рассказ отражал запоздалое сожаление Василевского, что работа, обязанности и заботы помешали ему по-настоящему сблизиться с Уманским?

Разумеется, «здоровое» соперничество Тарасова с Уманским по добыванию информации существовало, но конфликтным не было. Много лет спустя Василевский-Тарасов не без восхищения вспоминал о методах, к которым прибегал Уманский, чтобы получить сведения по запросам МИДа: «Часто по утрам в парке Чапультепек советского посла можно было видеть верхом на строевой лошади в обществе начальника Генерального штаба мексиканской армии. Он смело брал барьеры, прыгал через канавы, наполненные водой, и даже занимался вольтижировкой. Человеку, не ездившему ранее верхом, совсем непросто было заниматься конным спортом. В этом тоже проявлялся характер и сильная воля Уманского».

Существует другая, беллетризированная версия увлечения Уманского конным спортом. Только «объектом» этой дипломатической комбинации посла известный разведчик-латиноамериканист Николай Леонов назвал не начальника Генштаба, а президента Авилу Камачо: «Было известно, что президент страны, будучи по своей армейской профессии кавалеристом, каждое утро совершал конные прогулки по лесопарку Чапультепек, находившемуся в те времена на окраине столицы. Не так далеко от места прогулок было расположено и советское посольство, занимавшее старинный особняк. Посол, не очень молодой человек, купил себе лошадь, сбрую и начал также совершать конные утренние моционы, чем и обратил на себя внимание президента-кавалериста. Вскоре они стали выезжать вместе, их прогулки стали регулярными. Поскольку президента всегда сопровождал адъютант, то посол сделал очередной «ход конём»: стал брать с собой очаровательную девушку, работавшую у него заведующей канцелярией. Включение амазонки в кавалькаду придало всей группе особый шарм. Сейчас трудно восстановить, о чём говорили между собой посол и президент, какие телеграммы уходили из Мехико в Москву. Но, наверное, у Уманского не было никаких трудностей, если учесть, что когда, например, он однажды пожаловался на головную боль от бессонной ночи по причине грохотавших трамваев на улице, то президент тут же предложил перенести трамвайную линию на другую улицу».

Бернардо Клараваль, бывший член ЦК комсомола Мексики, описал в своих мемуарах приём 7 ноября 1943 года в посольстве. Лично ему побывать на нём не удалось, поэтому он использовал публикацию в газете «Новедадес»:

«По случаю очередной годовщины Октябрьской революции посол Уманский даёт свой первый приём в представительном здании русского посольства в Такубайя в 8 часов вечера. Были накрыты столы в восьми помещениях старинного Дома де ла Кондеса, превращённого в роскошнейшее дипломатическое представительство пролетарского СССР. В них был накрыт «замечательный и изобильнейший» ужин. Конечно, были икра, водка и самые дорогие вина, подавали жареных индеек. Были куриные грудки, рыба, мясные блюда, фуа-гра, фруктовые салаты, пирожные, фланы и так далее. Было всё, чтобы утолить аппетит двух тысяч персон. Когда ужин подошёл к концу, гостей (первое место занимали среди них дипломаты, видные чиновники, писатели, артисты «из левых», все со своими богато наряженными жёнами) порадовали концертом русской музыки».

Клараваль не удержался от упрёка: мол, всё это происходило на фоне «голода, в котором живут низшие слои среднего класса и бедняков Мексики, и полного равнодушия правительства к тяжким условиям нашей повседневной жизни».

Праздничные приёмы в крупных посольствах часто имеют пропагандистский характер, поэтому возмущение Клараваля было наигранным.

Приём 1944 года по случаю годовщины Великой Октябрьской революции и приготовление к нему подробно описала в своих мемуарах Н.И. Алексеева, супруга торгпреда. Книга[40] была написана и издана за границей после того, как семья Алексеевых, закончив командировку в Мексике, не вернулась на родину. Приготовление угощения для гостей поручалось двум-трём ресторанам, там же напрокат брали столы, стулья, посуду, бокалы. Посольские женщины привлекались к «лепке» пирожков и изготовлению сладкого фигурного печенья. Самые важные гости принимались в роскошно меблированной «малой столовой». Основная масса гостей концентрировалась в просторной столовой на втором этаже, на балюстраде, на большой террасе и в саду. Ещё за две недели до приёма Уманский дал распоряжение бухгалтеру «не экономить на мелочах»: «Празднование 7 ноября в нашем посольстве должно запомниться всем. Ещё несколько месяцев, и мы нанесём сокрушительное поражение злобному и жестокому врагу. Наше торжественное застолье станет доказательством уверенности Советского Союза в победе».

К работе над списком гостей привлекались все ответственные сотрудники, это был серьёзный политический вопрос. Нельзя было обойти вниманием членов мексиканского правительства, представителей общественно-политической жизни страны, деятелей культуры и искусства. Плюс к этому – дипломатический корпус, в первую очередь союзники СССР по антигитлеровской коалиции. Важным персонам курьеры развозили приглашения на хорошей бумаге с тиснёным гербом СССР, всем другим – здесь счёт шёл на сотни человек – рассылали по почте.

В процессе отбора гостей приоритетное значение имели политические и идеологические моменты, и, конечно, вопросы безопасности: «Списки тщательно проверялись послом и затем окончательно отшлифовывались Тарасовым, который безжалостно вычеркивал имена: – Этому сукину сыну здесь делать нечего. Этого на пушечный выстрел не следует подпускать к посольству… – работал он по спискам красным карандашом. Доставалось и спискам Уманского: – Нет, Константин Александрович, будьте осторожны в подборе ваших друзей… Х. – американский шпион. У. – английский, а этот работает на тех и на других. Положитесь на меня! Уманский пытался возражать, но безуспешно».

Всем другим тем более приходилось сражаться с Тарасовым за своих «кандидатов». Компромиссов он не допускал, и можно было услышать, как Тарасов в очередной раз выговаривал военному атташе Павлову: «Опять в ваших списках сплошь постовые полицейские». Павлов оправдывался, стараясь доказать, что его гости очень важные и нужные. Но Тарасова обмануть было трудно, он знал всех очень хорошо». Уманский лично инструктировал сотрудников по поводу их обязанностей во время приёма. «Диспозиция» и обязанности каждого были отмечены в подробном документе: «кто и где должен дежурить, кому занимать гостей в помещениях посольства и следить за порядком, а кому находиться во дворе и вести внешнее наблюдение».

За вопросы безопасности на празднике отвечал Тарасов. Полиция после его обращения усилила внешнюю охрану посольства, внутреннюю охрану контролировал он сам. Ему помогали сотрудники резидентуры. Настроение у всех было по-настоящему радостное. Ещё 4 ноября резидент ознакомил их с содержанием телеграммы Центра: «Поздравляем всех Вас с днём Великой Октябрьской социалистической революции. Наша Родина полностью очищена от фашистских захватчиков. Желаем здоровья и успеха в работе».

К процедуре проверки здания резидент отнёсся с максимальной ответственностью: «За день или два до приёма Тарасов в сопровождении завхоза Прошина с большими электрическими фонарями в руках тщательно осматривали чердаки, обширные подвалы и все уголки посольских владений. Таков был порядок: перед большим приёмом надо было быть бдительными, чтобы не дать возможности провести какую-нибудь диверсию. Прошин сам проверил всю телефонную и звонковую проводку в помещениях. Электрическое освещение территории посольства было усилено. Никаких пакетов и посылок, полученных по почте, в посольство вносить не разрешалось. Их следовало складывать в отдалённом углу посольского двора, там же распаковывать и тщательно проверять содержимое. Приказано было быть осторожнее с цветами, которые в большом количестве слали иностранцы».

Время приёма было чётко обозначено с шести до девяти часов вечера. Форма одежды для гостей была оговорена в приглашениях самая «демократическая», повседневная, – traje de calle. Служебный персонал посольства был в тёмных костюмах, белых рубашках, галстуках неброской расцветки. Дипломатический состав блистал новой официальной формой, введённой министерством иностранных дел: чёрные двубортные кители с золотым шитьём, дубовыми веточками на воротниках и обшлагах, золотые погоны, элегантные кортики.

Дежурные встречали гостей у массивной металлической двери парадного входа. Первой подъехала на такси пожилая дама лет восьмидесяти, Мария Александровна, вдова русского эмигранта – географа Корзухина. Её провели в Золотой салон, где находился посол с женой, явно заряженный на затяжной праздничный марафон, и рядом с ним два официанта с большими подносами, плотно заставленными рюмочками с водкой.

Корзухина подготовила небольшую речь и произнесла её без запинки: «От всей души и от всего русского сердца поздравляю вас с днём великого праздника и желаю счастья и успеха нашей великой Родине. Передайте от меня самые горячие пожелания успехов нашему великому руководителю и собирателю земли Русской гениальному Сталину. На трёх китах держится земля Русская. Первый кит – Петр Великий, создавший силу и мощь великого Русского государства. Второй – императрица Екатерина Великая, просветившая народ русский, и третий кит – Сталин, приумноживший мощь России и просвещение народов, её населяющих».

На приём пришли американский посол Джордж Мессершмит, бывший президент Мексики генерал Ласаро Карденас, министр внутренних дел Мигель Алеман, другие министры мексиканского правительства, латиноамериканские дипломаты. С каждым из них Уманский выпивал рюмочку водки, но держался стойко, потому что ещё со времени своей миссии в США использовал проверенный метод: две-три рюмки растительного масла для «нейтрализации» желудка.

Фотографы социальной хроники охотились за мексиканскими знаменитостями: певцом и артистом Хорхе Негрете, художником Хосе Клементе Ороско, композитором Агустином Ларой, песни которого постоянно звучали в мексиканском радиоэфире. Тощий и некрасивый, но всегда изящно одетый, с манерами аристократа, он пользовался успехом у женщин. Как раз в это время пресса много писала о его недавней женитьбе на красавице киноактрисе Марии Феликс, которая алкоголь не употребляла, однако с Уманским рюмку водки всё-таки выпила. Посольские женщины пожирали глазами и Марию Феликс (как одета, какие украшения) и другую актрису – Долорес дель Рио, мелодраматично-детективный фильм с участием которой, «Другая», недавно вышел на экраны. Раиса Уманская организовала «культпоход» на этот фильм. Говорила, что «в Мексике снимают кино лучше, чем в Голливуде, больше настоящих человеческих эмоций».

Следует отметить, что связи Долорес дель Рио с организациями испанских эмигрантов и её посещения советского посольства вызывали подозрения американской контрразведки. На самом деле Долорес нечего было скрывать: никаким партиям она не сочувствовала, Гитлера ненавидела, радовалась, как и многие мексиканцы, победам Советской армии, приближавшим мир на Европейском континенте. Поэтому Долорес, ни о чём не подозревая, приняла приглашение журналиста, агента СРС, пообедать в ресторане «Papillion» для интервью в «непринуждённой обстановке». И ещё она сходила с ним на бой быков, показала патронируемый ею дом для детей-сирот, родители которых погибли в испанской войне. Забота Долорес о сиротском доме и центрах, приютивших беженцев из Испании, выглядела, по мнению агента, подозрительной. К тому же он «засёк» в её окружении «несколько бывших комиссаров из Интернациональной бригады». Вот и весь компромат на Долорес дель Рио, который удалось наскрести шустрому агенту…

Местный хроникёр спросил у Тарасова, пригласили бы на приём в посольство художника Сикейроса, если бы он находился в Мексике? Тарасов отмахнулся: «На провокационные вопросы не отвечаем». Но дилемма существовала. Художник был известен как верный друг Советского Союза. После убийства Троцкого и затяжной шумихи прессы по поводу возможных участников это было принципиально: включать ли Сикейроса в будущие списки гостей? Для Мексики события, связанные с Троцким, не потеряли остроты. Он и члены его боевой группы разными маршрутами покинули Мексику в 1940 году. С помощью Пабло Неруды художник получил въездную визу в Чили. Там, в городке Чильяне, художник работал над росписью «Смерть захватчикам», которую завершил в 1943 году. В 1944 году он перебрался на Кубу и предпринимал шаги для возвращения в Мексику. Как быть посольству с Сикейросом, когда он вернётся? Общаться или игнорировать?

Решили держаться от него и членов его семьи на дистанции. В октябре 1946 года резидентура на запрос Центра о художнике ответила: «В связи с обострением обстановки в Мексике общения с Сикейросом не было и не планировалось. Посол хотел пригласить его на приём в ноябре, но по нашему совету от этого воздержался».

На ноябрьском приёме 1944 года, разумеется, не было Диего Риверы. После братания с Троцким он надолго стал «нерукопожатным» для советских представителей. Из компартии Мексики его исключили. В НКВД на него завели дело. В оперативной переписке Ривера обозначался неблагозвучным именем «Гиена». В июне 1946 года в резидентуру поступил запрос Центра: «Сообщите о причинах и целях, побуждающих «Гиену» добиваться возвращения в компартию. Так ли это?»

Резидентура ситуацию разъяснила: «Гиена» подал землякам заявление о восстановлении в рядах, мотивируя это желанием быть в рядах организации, действительно борющейся против наступления реакции. «Гиена» дал несколько интервью с признанием своих ошибок, разоблачением США, осуждением троцкистов. Как человек с мировым именем, «Гиена», имеющий большой вес в Мексике, несомненно, потянет за собой колеблющиеся слои интеллигенции. В этой связи: стоит ли его использовать для разоблачения деятельности троцкистов». Ответ последовал краткий: «Не стоит». Иного ожидать не приходилось: для разведки тема троцкизма навсегда утратила актуальность.

В своей книге Алексеева поведала, что отношения Тарасова с Уманским «первоначально были нормальными, но со временем становились всё более натянутыми». Мемуаристка чисто по-женски считала, что причиной было подспудное соперничество: посол в присутствии Тарасова, особенно на приёмах, проигрывал в представительности. Иногда Тарасова даже принимали за посла! Дипломатическая форма на Уманском сидела мешковато, он был полноват, среднего роста, а Тарасов – высокий, по-мужски красивый, подтянутый, уверенный в себе, невольно притягивал взгляды. Дамы его обожали, но Тарасов был неприступен, хорошо понимая в силу своей профессии: «Коготок увязнет, всей птичке пропасть».

Конкурировать с послом Тарасову и в голову не приходило, он держался в тени, понимая своё место в посольской иерархии. Но Алексеева почему-то пришла к мнению, что «самолюбие его по этой причине страдало». По утверждению Алексеевой, которое сейчас невозможно проверить, их противостояние «иногда прорывалось в бурные сцены», после которых в посольстве якобы говорили: «Нашла коса на камень».

Ещё в июле 1944 года Центр санкционировал Тарасову поездку в Коста-Рику, с которой были установлены дипломатические отношения. Уманский должен был вручить там верительные грамоты. Тарасов «для ориентации» взялся за изучение обстановки в этой небольшой центральноамериканской стране, получал от агентуры материалы «полезного содержания», которыми делился с послом. Поездка Уманского в Сан-Хосе несколько раз откладывалась. Тарасов вспоминал: «Прошло несколько месяцев, прежде чем дипкурьеры привезли из Москвы верительные грамоты, и была согласована дата их вручения президенту Коста-Рики в конце января 1945 года».

В сентябре жена Тарасова, «милая и интеллигентная женщина», по словам Алексеевой, перестала появляться в посольстве даже на приёмах. Уважительная причина для этого была: в сентябре она родила и занималась малышом. Сам Тарасов ходил хмурый и неразговорчивый. В середине ноября 1944 года посол получил распоряжение отдела кадров НКИД об откомандировании Тарасова домой. Ознакомившись с указанием, резидент возмутился. Обычно такие решения принимаются Центром после согласования с оперработником, подготовка к отъезду длится несколько месяцев, а НКИД в качестве «крыши» только оформляет решение. Но в данном случае распоряжение сформулировано в категорической форме: «Завершить дела в месячный срок»… Что за спешка? Что за пожар? Бросить все дела и уезжать?

Но скандалить Тарасов не стал. Ограничился сообщением в Центр о неожиданном распоряжении кадрового отдела НКИД и его несвоевременности: «В связи с тем, что выход «Гнома» подготовлен новым аппаратом на 9 декабря, было бы целесообразно отложить мой выезд на полтора месяца для оформления этого дела. Прошу дать указание «Редактору» о моей задержке в «Деревне» на этот срок». Соответствующую телеграмму, подписанную Фитиным, Уманскому направили.

Увы, из попытки очередного «лечения» «Гнома» ничего не вышло. Из-за побега заключённых, сидящих за уголовные преступления. После каждого такого побега режим содержания для остальных ужесточался. Персонал тюрьмы Лекумберри постоянно тасовали и пополняли новыми людьми. На их изучение и «приобщение» к работе требовалось время. Тарасову пришлось возвращаться в Москву, не выполнив главного задания на командировку.

Резидент запросил у Центра разрешения на возвращение домой по короткому маршруту – через Мурманск, «ввиду наличия в семье 2-х месячного ребёнка, который не выдержит длительный зимний путь». Разрешение было дано, но Тарасову снова пришлось менять маршрут. Он написал 8 декабря: «По новым данным, поездка через Мурманск может оказаться более длительной, чем через Владивосток, поскольку в Исландии придётся долго ждать конвой сопровождения. Прошу санкции на возвращение через Владивосток». Резолюция Фитина от 11.12.44: «Пусть едет, как хочет».

За четыре дня до встречи Нового года Тарасов с семьёй выехал в США. Он отклонил предложения об организации «прощания» с коллективом посольства: «Дел по горло, сами понимаете». Не устроил он и «отходную» для сотрудников резидентуры: «Не та обстановка, слишком много недоброжелателей вокруг». Некоторые обстоятельства отъезда Тарасовых зафиксировала в воспоминаниях Алексеева: «Я была немало удивлена, когда пришла провожать их на вокзал. Несмотря на то, что по должности он был один из главных представителей в дипломатическом корпусе посольства, никто из членов посольства не пришёл их провожать. Уманский в силу необходимости явился в самую последнюю минуту, попрощался и быстро исчез».

Первоначально, после возвращения в Москву, дела у Василевского складывались вроде бы неплохо. Ему была поручена ответственная работа по линии научно-технической разведки НКГБ, включая атомную проблематику. Иногда выезжал в краткосрочные загранкомандировки. С 1948 года Василевский – пенсионер МГБ СССР. До 1953 года работал заместителем директора Главкинопроката Госкино.

Человеком он был неординарным, выделялся из общей массы, не всегда мог воздержаться от многозначительных намёков, когда рассказывал о своём прошлом. В его окружении были «бдительные» лица, которым он казался подозрительным. Периодически на Василевского поступали в органы «сигналы». Характерным было донесение агента «Светозарова», который общался с Тарасовым в Мексике. Бывший осведомитель не скрывал к нему неприязненного отношения:

«Тарасов всегда старался подчеркнуть самостоятельность своей должности в посольстве, независимость даже от посла. Подчёркивал, что имеет своего шифровальщика и автомашину. Не скрывал, что просматривает письма сотрудников посольства, отправляемые в Москву с диппочтой. О его особом положении знали некоторые иностранцы. Вспоминается случай, когда мы провожали урны с прахом Уманского и других погибших товарищей. Ко мне подошёл русский эмигрант д-р Олейник и сказал, что если бы не отъезд Тарасова, то этой диверсии не произошло бы, ведь он разведчик! Олейник был одним из близких Тарасову людей. Среди других эмигрантов из России, постоянно крутившихся вокруг него, могу назвать Аркадия Бойтлера, развязного типа, выдававшего себя за большого друга Уманского и Тарасова. Он часто сопровождал посла и Тарасова в загородных прогулках, устраивал им охоту и т. п. Ещё один его приятель – Эдуард Вайсблат, главный конструктор торпедных катеров во Франции, якобы бежавший в Мексику от нацистов. Этот господин поставлял на приёмы в посольство водку, изготовленную на его заводике близ Мехико-сити.

Припоминаю некоего Вайсмана, называвшего себя югославским эмигрантом. Он занимался в Мексике скупкой и перепродажей дефицитных товаров. В посольстве, к примеру, снабжал всех сотрудников «лучшими часами в стране». Общался Тарасов с Марком Короной, крупным фабрикантом, владельцем обувных магазинов, который возглавлял еврейское общество, кажется «Израиль». Тарасов ввёл в посольство ещё одного эмигранта – Оскара Данцигера, выходца из Литвы, выдававшего себя за кинорежиссёра. Тот настолько вжился в посольский коллектив, что завёл знакомства с некоторыми легкомысленными жёнами дипломатов.

Я знаю, что тов. Потёмкин, работавший корреспондентом ТАСС, тоже допускал элементы беспечности. Курьер охраны В. сказал мне однажды, что Потёмкин оставил в одном из кабинетов черновик большого письма с характеристиками на работников посольства. Там были сведения и секретного порядка. Многое разбалтывала его жена, чтобы таким образом расположить к себе людей. Перед отъездом на родину она сказала провожавшим её посольским дамам: «Бойтесь «Светозарова», именно он пишет на всех доносы!» Стоит сказать несколько слов о них. Эти легкомысленные дамы заражены обывательщиной. Сплетницы. Соперницы по нарядам. Всегда держались в стороне от коллектива, часто бывали в ресторанах, развлекались. Пик их вольготной жизни пришёлся на время, когда мужья были в Москве.

В 1949 году Тарасов заходил в Радиокомитет и просил называть его Василевским. Тогда он изъявил желание писать статьи об Испании. Сказал, что работает в Министерстве кинематографии заведующим одного из спецотделов. Когда Тарасов уехал, его «хозяйство» принял тов. Каспаров, в том числе автомашину броского цвета, которая стала притчей во языцех».

В 1954 году Василевский был исключён из партии и лишён воинского звания «за политические ошибки в заграничной работе». Конечно, отягчающим фактором при принятии «Инстанцией» такого решения было его давнее знакомство с Берией и Меркуловым. Одной пенсии Василевскому на жизнь не хватало, и он начал писать заметки в научно-популярные журналы, потом очерки мемуарного характера в толстые журналы. Из-под его пера вышли документальные повести «В оккупированном Париже (воспоминания генерального консула)», «На земле Монтесумы», «После Зорге», «Испанская хроника Григория Грандэ», «Чекистские были», многие рассказы и очерки. Совместно с Анатолием Горским (в годы войны резидент в Англии) Василевский перевёл на русский язык приключенческий роман Рафаэля Сабатини «Одиссея капитана Блада», который выдержал множество переизданий. Пик его переводческой работы пришёлся на 1960–1970 годы. Среди переводов, пользовавшихся успехом, мемуары крупных фигур Гражданской войны в Испании – Игнасио Идальго де Сиснероса «Меняю курс» и Энрике Листера «Наша война».

Сын наркома госбезопасности Меркулова – Рэм Всеволодович – рассказывал много лет спустя после событий 1940—1950-х годов: «Хочется вспомнить друга нашей семьи разведчика Льва Василевского. Он возглавлял отдел, занимавшийся добычей информации об атомных разработках в мире. Тогда следили за всеми: и за друзьями, и за врагами – немцами. Работали над добычей атомных секретов ещё до начала войны. А уже в военное время тайно вывезли в Советский Союз нескольких видных европейских учёных-атомщиков, которые внесли большой вклад в разработку ядерного оружия в СССР. Если бы не разведка, на создание атомной бомбы у нас ушло бы гораздо больше времени. Разведка в то время была очень мощной. В подтверждение тому вспоминается одна история. Лев Василевский остался с нашей семьёй и после гибели отца[41]. Однажды мы с ним были на международной авиавыставке (у меня к тому времени появилось хобби – конструирование), и мне приглянулся один небольшой прогулочный вертолётик американского производства. Я обратился к Василевскому с просьбой достать чертежи. И уже через месяц он мне их принёс – вот так работала разведка. Несколько лет я собирал вертолёт, успешно испытал его и летаю на нём до сих пор».

Василевский был реабилитирован в 1959 году: восстановлен в КПСС и звании полковника.

Гибель Уманского

Новый 1945 год в посольстве встречали без Тарасова. Его обычное место на мероприятиях (справа от посла) занял Григорий Каспаров («Дар»)[42]. Рядом с ним скромно жалась жена, на предпоследнем месяце беременности. Праздник официального характера не носил, поэтому угощение готовилось вскладчину. Празднование началось в 10 вечера и проходило в посольском кинотеатре. Вначале был прочитан доклад о текущем положении, потом был зачитан текст поздравительной телеграммы генералиссимусу Сталину. «Интернационал» уже не исполняли, сотрудники прослушали новый гимн Советского Союза, который с приятным акцентом пел Поль Робсон. У многих появились слезы на глазах. «Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил».

Потом сели за стол, заставленный холодными закусками – селёдка с луком, заливная рыба, колбаса, икра, а ещё пирожки, кулебяки и винегрет. Композицию дополняли бутылки с водкой, вином и шампанским. Во всю длину стола на белоснежной скатерти эффектно смотрелись лозунги, сложенные из красных гвоздик: «Да здравствует Год Сталинских Побед!» и «Слава Сталину!» Первый тост подняли за товарища Сталина, потом тосты посыпались как из рога изобилия. Кто-то предложил провести денежный сбор для подарков бойцам Красной армии, люди охотно откликнулись на призыв, после чего спустились в гостиную, включили радиолу и устроили танцы.

Танцевали, конечно, не все. Кто-то предпочёл поболтать, кто-то поговорить о служебных делах. Под конец вечера была запланирована «пиньята»: нужно было разбить (вслепую, с завязанными глазами!) глиняный горшок, доверху заполненный конфетами, орехами, шоколадками, фруктами в глазури. Первым кандидатом на право разбить «пиньяту» стал Уманский, других претендентов не нашлось. Посол проявил необычайную меткость, скорее всего благодаря неплотно завязанному платку, и со второго удара попал по движущейся вверх-вниз на верёвке цели. Горшок разлетелся на осколки, и детвора налетела на его содержимое со всех сторон.

Новый план-задание для мексиканской резидентуры нарком госбезопасности Меркулов утвердил в декабре 1944 года. Каспарову поручалось общее руководство и работа с нелегалами. Были расписаны оперативные задачи для молодых сотрудников «Владимира» и «Семёна». Каспарова назначили резидентом в Мексику «переводом» из консульства в Сан-Франциско. На всех прежних участках работы Каспаров проявлял себя с наилучшей стороны. Был награждён знаком «Почётный чекист» и именным оружием.

Первая телеграмма Каспарова, отправленная в Центр из Мехико, была озаглавлена: «О попытке вербовки агентами ФБР шофёра нашего посольства». В Мексике американцы не давали передышки «Советам» ни на день, давая понять, кто является настоящим хозяином к югу от Рио-Гранде.

Дурные предчувствия тревожили Раису Уманскую перед поездкой в Коста-Рику. Из депрессивного состояния выходила с помощью таблеток, привезённых из Москвы. Уманский считал их «подозрительными», опасался, что она может покончить с собой.

Готовясь к отъезду, посол поручил Каспарову все посольские дела. Резидент не совсем ещё освоился, но выхода не было. Все другие потенциальные кандидаты «на роль и.о.» были в командировках. Перед отъездом посол пригласил Каспарова к себе, чтобы дать указания по исполнению последних телеграмм из МИДа. Уманский не сомневался, что Каспаров справится: опытный работник, разведчик.

Закрыв сейф, Уманский бросил взгляд на письменный стол, чтобы проверить, всё ли в порядке. Фотография дочери в рамке, стилизованной «под березку»: Нина погибла год назад, и боль потери всё еще бередит сердце. Стопка визитных карточек, карандаши в коробочке из тиснёной кожи, перекидной календарь. На листочке с датой 25 января 1945 года написал: «Начало визита в Коста-Рику, вылет в 5.30 утра». Календарь для Уманского был своего рода дневником: по ключевым словам при необходимости можно будет восстановить хронику событий. Для подробных записей времени у посла часто не хватало.

Уманский машинально выровнял нефритовые фигурки двух оскалившихся ацтекских божков, сказал Каспарову:

«Раньше в их компании был зубастый аллигатор. Я подарил его на память Тарасову. Кажется, фигурка Льву Петровичу понравилась. «Коллега, – пошутил тот тогда, – тропический чекист».

Вначале Уманский собирался лететь в Сан-Хосе рейсом «Пан-Америкэн» и забронировал шесть мест: для себя, жены, первого секретаря Л.И. Тройницкого с супругой Марой, помощника военного атташе подполковника С.А. Савина-Лазарева и атташе Ю.Е. Вдовина. Однако в середине января военный министр Мексики Ласаро Карденас через своего адъютанта обещал предоставить в распоряжение Уманского специальный самолёт, который и должен был доставить посла и его свиту в Коста-Рику. Уманскому продемонстрировали этот пятиместный самолёт и представили экипаж. Посла тронула забота хозяев, и он рассказывал об этом великодушном жесте мексиканских властей своим знакомым. Неожиданно, накануне назначенного дня вылета, Карденас уведомил, что советской делегации будет предоставлен более вместительный самолёт с другим экипажем. Обсуждая этот вопрос с резидентом, Уманский признал, что подобная замена – дело необычное и даже подозрительное. Но переносить время отлёта не стал.

Делегация приехала на аэродром ранним утром 25 января. Её провожали Каспаров, сотрудники посольства и дипкурьер Мельников, который (вместе с напарником) сделал остановку в Мехико на пути в Монтевидео. Его привёз на аэродром Каспаров. По подчеркнуто уважительному отношению резидента к Мельникову было заметно, что должность дипкурьера для того – не более чем прикрытие.

Уманского и других привели к 11-местному «дугласу» старого типа. После проверки готовности самолёта к взлёту дверь в пассажирский салон закрыли. Но тут к «дугласу» подошли двое военных, и её пришлось открыть. Неизвестные офицеры проникли внутрь, прошли, как позже выяснилось, в хвостовую часть самолёта. Наконец, они показались вновь. Один из них вынес из «дугласа» лёгкое мужское пальто. Военные отошли к зданию аэропорта и стали дожидаться взлёта. Вдруг из самолёта вышел Вдовин и быстро, почти бегом, направился в комнату ожидания. Оказалось, что у Раисы Михайловны Уманской пропали золотые часы, которые принадлежали её дочери. После смерти Нины Уманская никогда с ними не расставалась, и восприняла их пропажу в день отъезда как недобрый знак. Она несколько раз повторила, что в Коста-Рику не поедет, что предчувствия не обманывают её. Уманский привык к повышенной нервной чувствительности жены и в мягкой манере призывал её не поддаваться «суеверным предрассудкам».

Вдовин ещё занимался поисками, когда лётчики стали форсировать работу моторов, явно готовясь к выруливанию на взлётную полосу. Дипломат едва успел вернуться на борт самолёта. С земли шофёр Гусаров показал жестами, что и в автомашине он часов не обнаружил.

В этот момент «дуглас» тронулся с места, разогнался по взлётной полосе и поднялся в воздух. Неожиданно, через считаные секунды, не успев набрать высоту, самолёт стал падать. Провожавшие его люди слышали, что перед падением аппарата внутри его прогремел взрыв. Потом – второй. «Дуглас» рухнул на землю и загорелся.

Каспаров, его коллеги из посольства, мексиканцы из аэродромной службы после минутного замешательства бросились к месту падения самолёта, где громадным костром полыхал авиационный бензин. Откуда-то появились люди, перекрывшие проход на поле. Примчалась пожарная дружина. Только через четверть часа Каспаров и другие сотрудники посольства смогли приблизиться к месту катастрофы. Через обломки «дугласа» всё ещё пробивались языки огня, обугливая разбросанные тела, разбитые чемоданы и баулы, личные вещи членов экипажа и пассажиров. Тела Уманского, Тройницкого и Вдовина были сильно повреждены, но узнать их было можно. Уманскую опознали только по нитке жемчуга. Савин-Лазарев сидел в самолёте вместе с мексиканскими офицерами, и их останки были настолько перемешаны, что идентифицировать их было невозможно. Из экипажа спасся один бортмеханик. Его контузило, он первое время ничего не соображал, шагал, как сомнамбула, в сторону от пылающих обломков самолёта.

Маре Тройницкой повезло, если это можно назвать везением. Её выбросило вместе с креслом, которое смягчило удар о землю. Лицо, руки и ноги Мары были сильно обожжены. Находилась она в сильнейшем шоке, и если приходила в сознание, то на секунду-другую, не больше. Говорить была не в состоянии. Санитарный автомобиль увёз Мару в английский госпиталь, где врачи диагностировали смещение позвоночника.

Вместе с первыми представителями мексиканских властей, спешно прибывшими на аэродром, появился помощник военно-воздушного атташе США майор Десмонд Холдридж, желавший лично разобраться в случившемся. Он вникал во все детали, тщательно осмотрел место происшествия, беседовал с аэродромным начальством и персоналом.

В первый же день после катастрофы в посольстве стали готовиться к церемонии прощания. Все без исключения сотрудники находились в стрессовой ситуации. Но делали всё возможное, чтобы не допустить хаоса и суматохи. Опечатали рабочие кабинеты. Наглухо перекрыли некоторые коридоры. Из библиотеки доносился непрерывный стук молотков: рабочие декорировали её чёрным крепом. Везли и везли венки от посольств, министерств, профсоюзов, организаций, сотен частных лиц. Телефоны звонили без передышки. Отвечать на звонки было поручено тем, кто умел изъясняться по-испански. Здесь помогла пресс-атташе Александра Никольская.

Каспаров не успел познакомиться со всеми посольскими служащими и членами их семей. Между тем иностранцы во всё более возрастающем числе прибывали в посольство, чтобы выразить соболезнования. Поэтому Каспаров просил торгпреда Алексеева быть рядом, чтобы тот подсказывал, «кто есть кто» среди послов, мексиканских министров, журналистов, политических и общественных деятелей.

Сергей Павлов, занимавший пост военного атташе до приезда Савина-Лазарева, сообщил, что мексиканские власти не разрешили везти катафалки из морга днём во избежание демонстраций, поскольку улицы по маршруту были переполнены народом. Катафалки обещали доставить с наступлением темноты. К вечеру на подступах к посольству собралось столько людей, что буквально яблоку негде было упасть. После девяти появились катафалки: они продвигались через толпу – все пять катафалков. Они въехали в широко открытые ворота. Затем гробы начали вносить в библиотеку. Первый у входа был Константин Уманский, за ним жена Рая Михайловна, рядом – Лев Тройницкий, затем Сергей Савин-Лазарев и Юрий Вдовин. Гробы были обтянуты красным кумачом с траурной отделкой, на каждом фотография погибшего. Поставили почётный караул, и в библиотеку непрерывным потоком потянулись люди.

Жёнам старались не говорить, когда привезут погибших, их решили привести к гробам, когда уйдут все посторонние.

К полуночи, когда закрыли ворота, жён погибших допустили в библиотеку до начала бальзамирования. В Москву направили срочную телеграмму: отправлять тела в гробах или кремировать в Мехико и отправить урны. До получения ответа решили начать бальзамирование этой же ночью. Мужчины завёртывали тела в простыни и переносили из библиотеки через вестибюль в кухню на втором этаже, где специалисты делали своё дело.

На следующий день, 26 января, для прощания с погибшими был открыт доступ публике. Трое суток с раннего утра до поздней ночи поток людей не прекращался ни на одну секунду. Пропускали всех, от членов мексиканского правительства до простых мексиканцев. Некоторые целовали портреты погибших. Популярность Уманского была велика не только среди элиты, приглашаемой на банкеты, но и среди широких масс.

В почётном карауле перестояли все члены мексиканского правительства – президент Авила Камачо, экс-президент Ласаро Карденас, мининдел Падилья, военный министр Хара, послы и дипломаты. Мексиканские офицеры стояли в почётном карауле у гроба Савина-Лазарева.

Врачи позволили навещать Мару, и к ней пошли посольские женщины и Павлов.

– Хотели убить Уманского, – сказала она, – а все остальные просто случайные жертвы, из которых я одна чудом уцелела. Было два сильных взрыва, второй был сильнее первого, и я никогда не забуду выражение ужаса в его глазах, когда Константин Александрович схватился за ручку переднего кресла. Я в Бога не верила, – заключила Мара, – но теперь я уверенно могу сказать, что меня Бог спас ради сына.

Лишь поздно вечером (26-го) Каспаров добрался до тесной комнатки секретно-шифровального отдела. Там его ожидала телеграмма из Центра: «Считаем недопустимым Ваше молчание по поводу катастрофы с самолётом «Редактора». Мы узнали об этом от третьих лиц [то есть из сообщения ТАСС]. Немедленно телеграфируйте нам обо всех обстоятельствах катастрофы. Постарайтесь выяснить её причины, не причастны ли к ней наши враги в Деревне».

Тяжело вздыхая, Каспаров написал срочную телеграмму в два адреса: в НКИД и НКГБ. Для доклада руководству требовались максимально полные и объективные сведения, и Каспаров спешил изложить всё, что видел и знал, несмотря на усталость и вторую бессонную ночь. Центр отозвался новым замечанием: «Ваша информация по делу «Редактора», направленная нам и в НКИД, совершенно идентична. Чтобы не оказаться в неудобном положении при информировании нами НКИД, просим Вас указывать в своих телеграммах по «Редактору», что аналогичные сведения были переданы руководству НКИД».

Получилось так, что после гибели посла и сопровождавших его дипломатов Каспаров остался единственным ответственным лицом из посольской «номенклатуры». Советник Якубовский был в Москве, третий секретарь Глебский находился по делам в США, хотя в ближайшие часы должен был вернуться.

Из Москвы пришло распоряжение кремировать погибших и выслать в Москву урны. Возник вопрос, как разместить в трёх посольских машинах всех сотрудников посольства, желающих поехать на кладбище. Друг Уманских (тот самый, который по вечерам играл с Раей Михайловной в бридж) предоставил посольству восемь машин.

Женщины вынесли гроб Уманской к катафалку.

Похоронная процессия выехала из посольства около трёх часов дня. Все тротуары от посольства до крематория были забиты народом. Смотрели из окон, с крыш, даже с деревьев.

Подъехать к кладбищу оказалось невозможным. Полиция долго не могла справиться, расчищая дорогу. Помогли курсанты военной школы: оттеснив толпу, они освободили небольшой проход, через который с трудом пронесли гробы к дверям крематория[43].

Поставили небольшую трибуну, с которой произносили прощальные речи. С прочувствованными словами выступил министр иностранных дел Падилья. От посольства – Глебский, который только что вернулся из США. Жены погибших прижались с глухими рыданиями к крышкам гробов. Жене Каспарова стало дурно, её увели в машину.

К кремации должны были приступить только на следующий день. Печи крематория были не электрические, а газовые, и их бесконечно долго надо было накалять. Из посольства выделили пять человек для наблюдения за этой процедурой, длившейся сутки.

Позже Агентство ЮПИ распространило материал под названием «Как были сожжены останки посла Уманского». Статью опубликовали многие латиноамериканские газеты:

«Процедуру провели с большой простотой, без каких-либо церемоний, в присутствии только членов советской миссии, а также друзей и служебного персонала Пантеона. Процесс сжигания был чрезвычайно медленным, из-за того, что печь для кремации очень примитивна и находилась в плохом состоянии. Пришлось сделать срочный ремонт, чтобы ею можно было воспользоваться. С раннего утра началось разогревание печи, чтобы она была в функциональном состоянии к 11.00, когда прибыл временный поверенный в делах России господин Каспаров, чтобы приступить к процессу кремации, в соответствии с инструкциями, полученными из Москвы.

На часах было ровно 11.15, когда тело посла Уманского было помещено в железный аппарат, похожий на большую паррилью с чуть волнистым стальным листом в поддоне. Через час пятьдесят минут печь открыли и извлекли из этого аппарата пепел. Останки, которые уместились в двух сложенных ладонях, были помещены в небольшой мешочек из ткани кофейного цвета, а затем в ящичек тонкой работы из кедра, похожий на небольшую древнюю шкатулку.

Временный поверенный господин Каспаров находился неподалёку от печи, сопровождаемый членами дипломатической миссии, господами Андреем Глебским, первым секретарём; Кириллом Алексеевым, торговым представителем; Юрием В. Дашкевичем, корреспондентом ТАСС. Также входили в эту небольшую группу лиценциат Виктор Мануэль Вильясеньор как представитель Российско-мексиканского Института по культурному обмену, и его сеньора; Хосе Итурриага, из этого же Института; Нарцисо Бассольс-младший, как представитель своего отца, нынешнего посла Мексики в России.

После останков Уманского в печь были помещено тело его сеньоры, на кремацию которой тоже потребовалось около двух часов. Процедура с мешочком и деревянным ящичком повторилась, и имя Уманской было обозначено на прикрепленной к шкатулке табличке. Так один за другим были сожжены все тела. Грустная операция завершилась после 18.00. Один из членов миссии сообщил нам, что позднее пепел будет помещён в урны из серебра, которые без задержки будут отправлены в Россию.

Об этом заслуживающем сожаления происшествии посольством готовится детальный отчёт. Он будет направлен в Москву вместе с официальными разъяснениями правительства Мексики. На сегодняшний день в посольстве не имеют определённых данных, по каким причинам произошла катастрофа. Заключения экспертов, занимающихся расследованием этого дела, пока нет, и потому делать окончательные выводы преждевременно.

Корреспондент ТАСС Дашкевич, который вернулся в субботу из Коста-Рики, был потрясен этим событием и сказал нам, что даже представить себе не может, что случилось на самом деле: «На сегодня всё это лишь гипотезы, и ни на одну из них мы не можем опереться, пока не станет известным официальный отчёт правительства. Я читал в газетах, что самолёт напоролся на ограждение из железной сетки, чем и объясняется это происшествие. Но лучше было бы предположить, что это всего лишь последствие аварии: аппарат упал на сетку сверху, когда с ним уже что-то случилось».

Дашкевич живёт в Мехико более года и выезжал в Коста-Рику заранее, чтобы дожидаться там прибытия русской миссии. Он отказался высказать своё мнение о происшествии, потому что не находился в то время в Мексике, и не обладает достаточными фактами, чтобы сделать более или менее приблизительные выводы»[44].

Дашкевич старался отделаться от назойливого корреспондента ЮПИ, но тот прилип как репейник. Слишком много вопросов. Явная подстава СРС. Наверняка с их подачи в «Харперс Мэгэзин» появилась статейка о том, что «отделение ТАСС в Мексике возглавляет Юрий Дашкевич, который все 15 лет своей журналистской деятельности поддерживал связь с секретными агентами ОГПУ в разных странах».

…Следующую телеграмму о катастрофе Каспаров направил в Центр 4 февраля. По его оценке, «расследование, несмотря на ряд подозрительных обстоятельств, пошло по пути доказательства того, что катастрофа – результат несчастного случая». Каспаров также выяснил, что члены специальной комиссии, которые настаивали на объективном и тщательном расследовании, были из неё выведены. Ссылаясь на заявление одного из них, резидент сообщил, что специалисты отказались от обычной практики: «Обломки самолёта были собраны и увезены с места катастрофы в тот же день, без серьёзной технической экспертизы, хотя эксперты в подобных случаях обычно работают в поле по 3–4 дня. Комиссия занималась не расследованием как таковым, а выдвижением каждым её членом своих «мнений» о причинах, вызвавших аварию. В итоге всё свелось к двум версиям:

– самолёт с делегацией, взлетев следом за другим аппаратом, попал в полосу разреженного воздуха и потерял скорость;

– пилот утратил контроль над управлением и не сумел своевременно выровнять крен при взлёте, из-за чего «дуглас» зацепил крылом ограду, находившуюся за пределами аэродрома».

Эти версии Каспаров назвал «несостоятельными», потому что все провожавшие были свидетелями того, что первый самолёт был высоко в воздухе, когда «дуглас» выруливал на взлётную полосу. Ограда же тянулась в полутора-двух километрах от взлётной полосы, т. е. на таком расстоянии, на котором самолёт должен был набрать определённую высоту. Видимо, что-то произошло внутри «дугласа», что помешало самолёту взлететь. Каспаров обратил внимание на то, что аэродромное начальство спешило поскорее отделаться от самолёта с советским послом, отправив его в рейс, словно эта «горячая картофелина» сильно жгла руки (эпизод с Вдовиным).

Неужели всё-таки диверсия? Может быть, таким способом американцы через мексиканских исполнителей решили показать, что Советам не стоит соваться в Центральную Америку? Каспаров не сомневался в точности свидетельства Тройницкой: «Сразу же после взлёта я услышала звук, напоминающий взрыв бомбы, после чего самолёт резко накренился, вначале в одну, затем в другую сторону и стал падать. При первом ударе я потеряла сознание, но через мгновение – от второго – пришла в себя. Меня выбросило из самолёта вместе с креслом. Увидев механика Нобле, который тоже был в самолёте, я позвала его на помощь, но он уходил в сторону, не оборачиваясь».

Майор Десмонд Холдридж, помощник военного атташе американского посольства в Мексике, направил в Вашингтон 27 января свой анализ об обстоятельствах гибели Уманского. Через три дня с переводом телеграммы Холдриджа ознакомились Фитин и Аллахвердов:

«Когда разбился самолёт, на котором находился Уманский и его группа на пути в Коста-Рику, то обстоятельства этой катастрофы были таковы, что слухи о диверсии казались почти достоверными. По крайней мере, русские придерживались такой точки зрения в течение нескольких часов после несчастья. Разумеется, первым человеком, которого советское посольство информировало о смерти Уманского, был Эдвард Вейсблатт. В свою очередь, он созвал проживающих в Мехико русских и распространил эту новость. В своем рассказе он описал катастрофу как диверсию, назвав её «работой какого-то фанатика».

Сейчас штат посольства придерживается мнения, что факт диверсии не исключён и что проявленная мексиканской армией небрежность стоила жизни лучшего из советских дипломатов. Поэтому никакое расследование обстоятельств, проведённое властями Мексики, их не удовлетворит. Следует иметь в виду, что в советском посольстве наблюдается тенденция усматривать нацистскую руку в любом диверсионном акте. Но в близких к посольству кругах определённо циркулируют версии, что авария самолёта была подстроена агентами Соединённых Штатов.

В департаменте Федерального округа ходили слухи о диверсии, причём вначале она приписывалось реакционным мексиканским элементам. В этой связи как возможные исполнители упоминались польские и американские агенты. В настоящее время всё более определённым становится предположение, что аварию устроили поляки, лояльные польскому лондонскому правительству. По этой причине мексиканскими властями тщательно расследуются все поездки различных поляков, совершённые за день до вылета самолёта.

От двух источников поступила информация, о достоверности которой говорить трудно, что в Мексику прибыл «неизвестный американский генерал» специально для организации аварии самолёта Уманского.

Согласно откликам прессы, миссис Тройницкая, единственная русская, оставшаяся в живых, сообщила, что перед взлётом самолёта уже на взлётной дорожке услышала странный шум в моторе и, встревожившись, спросила членов команды – нормально ли это? Прежде чем они смогли ответить, раздался взрыв, и Тройницкая потеряла сознание. Члены советского посольства говорят, что при анализе обстоятельств катастрофы они будут полагаться на её рассказ.

В разговорах о том, кто станет возможным преемником Уманского в Мексике, советские служащие в частных беседах предполагают, что кандидатура Максима Литвинова является весьма вероятной, если только он может быть освобождён от своих нынешних обязанностей.

В данное время советское посольство возглавляется недавно прибывшим Григорием Каспаровым, который настолько полагается на Александру Антоновну Никольскую, пресс-атташе, что фактически эта молодая способная женщина руководит советскими делами в Мексике.

Итоговый комментарий:

Следовало ожидать, что в связи со смертью Уманского будут вестись разговоры о диверсии, но до тех пор, пока русские не получат конкретных указаний из Кремля, какой позиции надлежит придерживаться, они, очевидно, будут весьма сдержаны.

Вполне возможно, что советской разведке в Мексике нанесён серьёзный удар, поскольку предполагается, что секретная деятельность была настолько сконцентрирована в руках Уманского, что никто другой в посольстве не представляет себе всех разветвлений этой работы полностью. Предполагают также, что независимо от того, имела место диверсия или нет, но официально советская сторона должна будет рассматривать аварию как несчастный случай. Всякая другая позиция будет означать риск сведения к нулю всей работы Уманского в Латинской Америке. Более того, натянутые отношения между Москвой и Мехико, несомненно, вызовут напряжённость в отношениях между Москвой и Вашингтоном. Как бы ни был хорош Уманский, он едва ли стоит того, чтобы идти из-за него на это».

Фитин испещрил перевод телеграммы Холдриджа пометками, обратив особое внимание на строки: «Советской разведке в Мексике нанесён серьёзный удар».

«Американцы плотно присматривали за Уманским, – заключил он. – Без серьёзных оснований такие выводы не делаются. Резидентуре стоит выяснить, с кем он встречался, насколько ценны были его связи, кого можно использовать в наших интересах».

В этот же день Каспарову направили шифровку:

«Редактор» имел в Деревне обширные знакомства и среди них ряд ценных связей. Следует обратить внимание на выявление этих людей и переключить их на деятельность в интересах резидентуры. Серьёзная работа с бывшими связями «Редактора» может нам помочь в добывании ценной информации и расширении круга полезных контактов как «Дара», так и направленного в резидентуру «Гранта» (Кумарьяна). «Дар» должен выявить людей, с которыми «Редактор» был близок, часто встречался или вёл какие-то дела. Связи с ними целесообразно восстанавливать под предлогом продолжения начатых дел или завершения возможно имеющихся вопросов. Не оставляйте без внимания посетителей, ссылающихся на какие-либо договоренности с «Редактором», и адресованную на его имя корреспонденцию».

Между тем обстановка вокруг посольства заметно ухудшилась. По оценке Каспарова, политика попустительства со стороны властей привела к активизации фашиствующих и реакционных группировок, враждебно настроенных к Советскому Союзу. Из разных источников поступали сведения, что финансируются они людьми из окружения брата президента Максимино Камачо.

На другой день после катастрофы, 26 января, неизвестными была обыскана квартира завхоза Кирмасова. Через два дня кто-то пытался проникнуть в дом Глебского. Генерал Дельгадо, шеф полиции Мехико, связался с Каспаровым и сообщил ему, что во время траурной церемонии в здание посольства было заложено взрывное устройство замедленного действия. Полицейский начальник предложил направить специальную команду для разминирования, но Каспаров отказался. Поиски были проведены силами сотрудников посольства. Взрывчатку не обнаружили. В этот же день поступило предупреждение от мексиканских друзей, что жизни Тройницкой угрожает опасность. Каспаров тут же распорядился перевести её в надёжно охраняемый госпиталь, установил в палате дежурство сотрудников.

Через два дня после траурной церемонии, в полночь к посольству подъехали три легковые автомашины с вооружёнными людьми и в агрессивной манере потребовали выдать «начальника разведки Рохаса», якобы укрывшегося в здании миссии. Только после появления «подкреплений» за спиной забившего тревогу охранника мексиканцы удалились. По мнению Каспарова, неизвестные готовили провокацию, но провести её не решились: посольство было ярко освещено, почти все сотрудники находились на рабочих местах. Телеграмма резидента была незамедлительно доложена наркому госбезопасности Меркулову. Создавалось впечатление, что некие силы, близкие к мексиканскому руководству, пытались навредить отношениям двух стран, а по возможности, спровоцировать жёсткую реакцию советского правительства.

Рузвельт выразил Сталину соболезнование в связи с гибелью Уманского 7 февраля. Затронул вопрос об отправке его праха в Москву. Через два дня Сталин, находившийся тогда в Ливадии, дал согласие на использование военного самолёта США.

Источник ГРУ сообщил, что представитель Французского комитета национального освобождения в Мексике Домбаль телеграфировал 25 января в Париж, что смерть Уманского доказывает масштабность деятельности нацистских элементов в Мексике, которые имеют сообщников в высших правительственных кругах. При этом Домбаль сослался на заявление, сделанное ему генералом Адольфо Леоном Оссорио за день до смерти Уманского: «Завтра для газет будет сенсационное известие». Осорио является другом Максимино Авилы Камачо, брата президента, и поддерживает тесную связь со многими нацистами Мексики».

Кто такой генерал Оссорио? Каким образом попала к нему информация о предстоящем «сенсационном известии»?

Авантюрная биография Оссорио началась в период Мексиканской революции. Позднее много лет провёл за границей, посетил многие страны Латинской Америки. Выступал с поэтическими концертами, которые пользовались успехом. Оссорио нападал на американский империализм с позиций мексиканского патриота, и одновременно призывал проявлять бдительность в отношении «ударов когтистой лапы сталинского медведя».

О пронемецких симпатиях генерала и его связях с нацистскими и фалангистами в Мексике знали многие. Реакционная общественность так и рассматривала его как «рупор» этих сил в СМИ. Не исключено, что единомышленники Оссорио сообщили ему о «неминуемой акции» против «представителя Сталина». Но диверсия оказалась настолько масштабной, с таким количеством жертв, в том числе мексиканцев, что Оссорио предпочёл наглухо забыть о своих откровениях, чтобы не попасть в эпицентр расследования. Если это действительно был заговор, то болтать не следовало. Политические авантюристы в Мексике умели заметать следы, особенно те, кто находился в родственных отношениях с президентами.

Личным представителем Сталина на континенте считал Уманского и Гюнтер Рейнхардт, нештатный агент ФБР в Мехико-Сити. Свои сообщения в Бюро составлял в соответствующем идеологическом обрамлении. В 1953 году, в разгар холодной войны, он воспользовался копиями этих донесений, чтобы написать книгу «Преступление без наказания» о «коммунистическом проникновении» в США и Латинскую Америку.

Рейнхардт назвал Константина Уманского агентом секретной полиции: «Это был палач под дипломатическим прикрытием». Чтобы подтвердить столь категоричное обвинение, Рейнхардт обвинил Уманского в «причастности» к арестам и последующим казням в СССР посла Александра Трояновского [1882–1955, репрессиям не подвергался] и корреспондента ТАСС Владимира Ромма [спецкор «Известий» в Вашингтоне, 1934–1936, репрессирован в 1937 г.]. По мнению Рейнхардта, советский посол в Мексике являлся тайным представителем Коминтерна, который прекратил своё существование «только на словах». Автор с удовольствием демонизировал Уманского, утверждал, что тот обладал огромной властью, «решал вопросы жизни и смерти». Об авиакатастрофе Рейнхардт упомянул в книге с откровенной мстительностью: «Собственная кровь Уманского окропила мексиканскую землю, которую он коррумпировал своей недружественной деятельностью».

Имя Уманского ещё долго отдавалось эхом в антисоветской пропаганде в Мексике и Латинской Америке. Для резидента «Дара» она однажды прозвучала в оперативном контексте. В феврале 1946 года в посольство наведался мексиканец Луис Вент-Саласар, лет сорока, который предложил советским представителям «услуги» на условиях оплаты, «устраивающей обе стороны». Предупредил, что против «интересов своей страны» работать не будет, и «доверительно» сообщил, что ранее помогал французам и русским против немцев. В частности, сказал, что встречался с Уманским в Париже в июне 1936 года и получил от него 150 тысяч франков как вознаграждение за образцы новых немецких мин и бомб замедленного действия. Мексиканец добавил, что некоторые образцы он доставил в посольство Испанской республики и передал заинтересованным лицам: испанскому дипломату и «советскому товарищу, который сильно хромал». Луису пообещали проверить, действительно ли это новые образцы, и потом заплатить. Вент-Саласар хохотнул: «Эти игрушки Красной армии пригодились. Мой небольшой вклад в вашу победу».

Мексиканец рассказал о себе, понимая, что без этого не обойтись. По специальности он инженер-строитель, образование получил во Франции и Бельгии. В 1936 году по собственной инициативе как связник Генштаба Франции выехал в Германию, где установил связь с абвером. Стал работать как «двойник». Задание Генштаба Франции как раз и состояло в получении новых образцов бомб и мин. После первого успеха мексиканец несколько раз выезжал в Германию, но в августе 1937 года из-за угрозы провала вернулся в Мексику. На родине устроился в мексиканскую разведку и проработал в ней до 1942 года. Затем вернулся к профессии инженера-строителя в американской фирме. Последнее время Вент-Саласар нигде не работает, что, видимо, и послужило причиной его прихода в посольство.

Резидент обсудил с заместителем «Грантом» достоверность «легенды» визитёра. Тот вспомнил, что встречал в Париже представителя «соседей» (военной разведки») по фамилии Василенко, который соответствует описанию Вент-Саласара. Запросили санкцию Центра на продолжение работы с Вент-Саласаром: «Судя по его словам, мексиканец знаком с постановкой дела у «местных конкурентов», осведомлён о технике агентурной работы. Поскольку его легенда необычна для рядовой провокации, стоит проверить его рассказ о связях с военными «соседями». В зависимости от результата, можно будет постепенно, с максимальной осторожностью, привлекать Вент-Саласара для освещения деятельности «конкурентов» США и их влияния на местную политику».

Граур поручил проверить «инициативника» по учётам МГБ и ГРУ. «Грант» на всякий случай просмотрел материалы на немецкую агентуру, которые были получены Тарасовым в период его пребывания в Мексике.

Материалы пригодились. С марта 1939 года посольство и военная разведка США в Мексике приступили к сбору информации о лицах, подозреваемых в шпионаже на Третий рейх. Следили за каждым шагом пресс-атташе Артура Дитриха, экс-главы гестапо в Испании. Он по совместительству был представителем Испаноамериканского института, который занимался нацистской пропагандой в Латинской Америке. В числе его сотрудников, судя по спискам, добытым Тарасовым, значился Луис Вент-Саласар. Но действительно ли он «честно» служил нацистам? Неужели сотрудники ФБР в Мексике упустили такого перспективного кадра для вербовки?

Послужной список этого мексиканца, склонного к авантюрным комбинациям, не внушал доверия. К тому же он отказался информировать по мексиканским вопросам, хотя моральная сторона шпионажа его беспокоила меньше всего. Вся хитро сконструированная легенда Вент-Саласара явно была направлена на то, чтобы советское посольство воспользовалось его «возможностями» по американцам. Впрочем, мексиканец быстро почувствовал перемену отношения к себе, хотя Каспаров при встречах крепко жал ему руку. Может быть, слишком крепко…

Мексиканские друзья Уманского не могли примириться с тем, что его больше нет. Они отвергали все обвинения в адрес Уманского. Нарсисо Бассольс, который готовился к вручению верительных грамот в Москве, поделился переживаниями с журналистом ТАСС Хосе Луисом Саладо. «Не могу поверить, что это случилось именно с Уманским, – сказал Бассольс в интервью, – он столько сделал и мог ещё сделать для развития связей Советского Союза с Мексикой и Латинской Америкой! Это наша общая трагедия!»

Интервью было опубликовано в информационном бюллетене посольства СССР в Мексике в феврале 1945 года. Бассольс заявил, что рад оказаться в Москве «в момент триумфальных побед советского оружия». И тут же признался, что радость пребывания в СССР омрачена гибелью «моего друга Уманского», которого Бассольс уважал за прочность убеждений, как энергичного и пассионарного человека: «С первого дня его пребывания в Мексике и до момента моего отъезда из Мехико, когда Уманский пришёл на станцию проводить меня, наша дружба только крепла. Известие о его гибели стало для меня ужасным ударом, и я знаю, что и для всего мексиканского народа. Константин Уманский был великим дипломатом, сближавшим наши страны. Я был бы счастлив, если бы мне удалось осуществить в Москве такую же работу, которую он с его выдающимся талантом выполнил в Мексике».

Эти намерения Бассольса так и остались намерениями. В июне 1945 года он приехал в Мехико по служебным делам и ощутил, что консервативная пресса создаёт «сенсационалистко-жульническую» атмосферу вокруг его личности и высказываний. В интервью газете «Эль Популар» Бассольс заявил, что с удовольствием, без ненависти и предвзятости, рассказал бы «крупным газетам» о впечатлениях об СССР, «великой стране, которая сделала возможным поражение Гитлера и спасение Европы и всего мира». Но такой возможности ему не предоставили. Бассольс выразил сожаление по поводу тех «неблагородных» искажений правды в прессе, которые дезориентируют мексиканский народ и мешают ему объективно воспринимать события и «понимать общество, в котором мы живём».

Бассольс предвидел, в каком направлении будут развиваться события в послевоенном мире, в Латинской Америке, в Мексике, и «жертвовать принципами» не собирался. В том же самом интервью он чётко сформулировал отношение к стране, в которую был направлен послом:

«Как известно, я не являюсь свежеиспечённым другом СССР. Мои симпатии не датируются даже 22 июня 1941 года, то есть, началом агрессии нацистов против советской страны. Я её старый друг, вот уже двадцать лет, всю мою взрослую жизнь. И вот, первые мои месяцы в Москве, чтобы обобщить в двух словах мою позицию, не только не изменили, не разрушили и не заставили поблекнуть мои прежние симпатии и восторги, а наоборот, послужили укреплению и упрочению моих убеждений. Человечество не имеет другого пути как социализм, и именно поэтому Советский Союз является моральным авангардом мира. Я сохраняю уважение к нему, как никогда прежде».

Вопреки всему, правда о личности Уманского пробивалась на страницы многих газет и журналов в Латинской Америке. Примером искренней реакции на гибель посла стал некролог, опубликованный 1 февраля 1945 года в газете испанских эмигрантов в Чили «La Verdad de España». Катастрофа с самолётом была названа «подозрительной», потому что Советский Союз потерял выдающегося дипломата сталинской школы, «из плеяды молодых учеников Литвинова», самоотверженно служившего делу демократии и освобождения народов. Было обозначено главное достижение Уманского: «Находясь на своём посту в ацтекской столице, он способствовал возникновению мощного стремления к сближению с Советским Союзом во всех странах этого полушария и всегда с чрезвычайным энтузиазмом проводил твёрдую линию на сближение народов Америки с блоком великих наций, которые победоносно и беспощадно борются с нацистским варварством». В некрологе подчёркивалось, что Уманский при любой возможности выражал солидарность с борьбой испанского народа против Франко, делал всё возможное, чтобы разоблачать агентов фалангизма, которые используются Франко против демократий в Америке.

Заботы резидента «Дара»

Временного поверенного Каспарова в феврале 1945 года посетил Ласло Радвани и сообщил, что «всесторонне помогал Уманскому, используя редакцию латиноамериканского еженедельника». Прикрываясь редакцией, Радвани добывал Уманскому полезную информацию по его «заказам». При этом Ласло упомянул, что часть материалов «специфического характера» он передавал первому секретарю посольства Тарасову, «которые тот сообщал какому-то другому ведомству».

Каспаров продолжил отношения с Радвани, начатые Тарасовым. Разведке были полезны аналитические материалы Радвани по вопросам международной политики. При рассмотрении проблем Западного полушария надо он прежде всего исходил из стратегических установок США для региона. Впрочем, иногда на его выводы влияла массированная американская пропаганда. Так, в марте 1945 года он вручил Каспарову обзорный материал «Опасность создания фашистского блока в Южной Америке». В анализе просматривались формулировки резко враждебной позиции США по Аргентине. Представлять Перона как лидера «фашистского блока» в Южной Америке могли, преследуя свои интересы, только американцы. Вице-президент Перон, будучи реалистом в политике, фашистом не был и подобных планов не вынашивал. Шокирующие формулировки – отравленная начинка любой пропаганды, на неё часто клюют даже очень подготовленные люди…

Разумеется, Радвани регулярно писал о деятельности бюро германской компартии в Мексике и организации «Свободная Германия». Он не возражал, чтобы материалы доводились до сведения руководства КПГ, но всякий раз просил не расшифровывать его «авторства» перед Вильгельмом Пиком и Вальтером Ульбрихтом.

После капитуляции Германии колония немецких изгнанников в Мексике жила одним стремлением: как можно скорее вернуться на родину. В числе первых обратился в посольство публицист Александр Абуш – по поводу выдачи транзитной визы через Советский Союз в Германию. Он был в числе основателей Национального комитета «Свободная Германия». Прославился тем, что в 1933 году принял участие в издании «Коричневой книги гитлеровского террора и поджога рейхстага». Но Абуша по поводу визы для проезда через СССР опередил Пауль Меркер. Он получил «добро» на проезд в августе 1945 года. За него ходатайствовал сам Вильгельм Пик.

Меркер приходил в посольство как на работу. Без каких-либо просьб со стороны Каспарова передавал ему материалы о деятельности нацистов в Южной Америке, списки членов нацистской партии в Германии, характеристики на немецких политиков, которые намерены сотрудничать с англо-американскими оккупационными властями. Вручил резиденту бланки удостоверений, которые выдавались членам «Свободной Германии», а также фотокопию записной книжки «известного немецкого разведчика», в которую были занесены «полезные» адреса.

Каспаров знал, что Меркер и его окружение по-прежнему вели «внутреннюю работу» по выявлению врагов в своих рядах. Среди материалов, которые он вручал, были выдержки из «недружественных» писем немцев с установочными данными на них. В беседах с резидентом Меркер нередко упоминал, что американцы «не доверяют» членам «Свободной Германии», контролируют их переписку в США и Мексике.

В связи с отъездом (немцы должны были выехать отдельными группами в феврале, марте и апреле 1946 года) Меркер выразил готовность передать своё издательство в Мехико, созданное в 1943 году, в распоряжение советского посольства. Книги антифашистского содержания пользовались спросом, всегда была чистая прибыль от их реализации. Центр предложения не принял: «Немецкие эмигранты вскоре вернутся в Европу, спроса на книги не будет».

Меркер сообщил Каспарову о другом члене «Свободной Германии», Вальдемаре Альтнере, владельце мастерской, в которой производилось электрооборудование. Альтнер предложил доставить в посольство чертежи машины для проходки туннелей без проведения взрывных работ. Опытный экземпляр был построен и хорошо показал себя. Чтобы показать ценность изобретения, Меркер поведал, что американцы проявили к машине интерес, но Альтнер поспешил её разобрать, не желая, чтобы его изобретением воспользовались капиталисты.

Каспаров переслал диппочтой в Центр несколько писем Меркера для Вильгельма Пика. В «сопроводиловке» резидент благожелательно отзывался о Меркере: «Он реалистично оценивает перспективы послевоенного переустройства в Европе, полностью поддерживает советскую линию и может быть привлечён к работе «по нашей линии». Прошу обратить внимание, что в одном из писем Меркера идёт речь о приближающейся 75-й годовщине со дня рождения Генриха Манна. Меркер просит Пика и других товарищей прислать без задержки приветствие для специального номера журнала «Новая Германия» (ранее он назывался «Свободная Германия»), посвящённое этой дате». На сопроводительном письме «Дара» Фитин написал «Тт. Грауру и Лебедеву – срочно передайте».

Вскоре Меркер сообщил резиденту, что он получил письмо от Генриха Манна из Лос-Анджелеса, в котором писатель уведомлял, что готов выехать в занятую советскими войсками зону, если ему предложат такой вариант. Каспаров, ссылаясь на мнение Меркера, считал вероятным, что за ним последуют Иоганнес Бехер, Лион Фейхтвангер, другие писатели и деятели культуры, находящиеся в США.

Но отправка основной массы немецких эмигрантов на родину задерживалась. Посольство США в Мехико под разными предлогами задерживало выдачу виз, необходимых для проезда через США и американскую зону оккупации. Причём это касалось не только немцев. В похожей ситуации пребывали находившиеся в Мексике деятели из Италии, Венгрии и Австрии. Подоплёка американского саботажа была понятна: как можно дольше не пропускать «просоветские кадры» в Европу. Об этих «зловредных акциях» Фитин переговорил с Грауром, который поручил Ершову «без проволочки» изучить варианты ускорения отъезда «немецких друзей». Но бюрократии в послевоенном мире становилось всё больше…

Эмигранты обивали двери посольства СССР, выясняя, не ожидаются ли заходы советских пароходов в мексиканские порты.

Весь 1946 год Анна Зегерс добивалась разрешения на проезд в Европу через американскую территорию. Она намеревалась заключить несколько контрактов с издательствами в США, ускорить выплату причитавшихся ей ещё с довоенной поры гонораров. Первоначально в запросах на проезд фигурировал и Ласло Радвани.

Для супругов забронировали каюту на пароходе «Маршал Говоров». Однако Зегерс пришлось отправиться в путь без мужа. Всем, кто интересовался причиной, Анна отвечала, что Ласло должен завершить научные и преподавательские дела в Мексике.

Но Радвани с отъездом не торопился совсем по другой причине: он увлёкся своей научной ассистенткой Леной Хаек. Во всех публикациях этого периода Радвани благодарил её за помощь в исследованиях. В письмах к жене Радвани обещал ускорить свой отъезд в Германию. Но конкретных шагов не предпринимал, объясняя оттяжки интересной работой, перспективами научного роста и т. п.

Между тем сигналов о том, что к Радвани в США относятся как к вероятному советскому шпиону, становилось всё больше. Ещё в сентябре 1948 года Госдепартамент отказал Радвани в визе: он собирался выступить на научной конференции в США. Газета «Ультимас Нотисиас», которую посольство США использовало для продвижения антисоветских «активок», опубликовала в марте 1949 года материал «Институт общественного мнения Мексики – центр коммунистического шпионажа». В статье говорилось, что Радвани «на самом деле является доктором Шмидтом, немцем по происхождению, который был агентом ГПУ в Париже, а потом перебрался в Мексику, под личиной политического эмигранта». Обвинительный характер публикации придавали «данные» о том, что Радвани руководил такими «одиозными фигурами» как Людвиг Ренн, Витторио Видали, и другими «просоветскими элементами».

Центр настаивал на повышении мер безопасности в работе с Радвани, полном отказе от проведения оперативных встреч на его квартире: «Приучайте его к конспирации». Радвани, казалось, не реагировал на «внешнее давление», инспирированное посольством США. В декабре 1951 года резидент сообщил в Москву, что вручил «Рабину» новогодний подарок – ручку и карандаш фирмы «Паркер», – самые необходимые для аналитика «инструменты». Так Радвани прозрачно намекнули: разведка надеется на дальнейшее сотрудничество с ним в Мексике.

Долгое эхо операции «Утка»

Каридад Меркадер («Клава») появилась в Мехико в середине декабря 1944 года. Путь из Москвы во Владивосток, затем по безбрежному Тихому океану и железным дорогам США она перенесла плохо. Нервы её были на взводе.

По документам, Каридад путешествовала с «дочерью». В этой роли выступала Анна Камаева, сотрудница ИНО НКВД («Зина»). По плану командировки, Камаева должна была руководить действиями Каридад, следуя указаниям Центра. «Силовых действий» по освобождению Рамона Меркадера не планировалось, не те были времена, чтобы ставить под удар советско-мексиканские отношения. Поэтому «бродячий сюжет» о том, что Анна и Каридад в 1944–1946 годах участвовали «в подготовке операции по вооружённому нападению на тюрьму в Мексике, где содержался Рамон Меркадер», не соответствует действительности.

Предполагалось, что Анна и Каридад обоснуются в Гаване, чтобы подготовить для «Гнома» конспиративную квартиру. После побега и «эвакуации» Меркадеру предстояло несколько месяцев отсиживаться на Кубе. Именно поэтому методичную, терпеливую и хладнокровную Анну приставили к Каридад, чтобы она контролировала и предупреждала её импульсивные, порой нерасчётливые поступки. Характеризуя Каридад, Анна сетовала на её самоуверенность и тяжёлый нрав, используя испанское слово «mandona» – командирша.

Сразу после прибытия в Мехико Каридад заявила Тарасову, что «далее терпеть подобную спутницу она не намерена». Объясняла своё поведение следующим образом: «В силу моего внешнего контраста с «Зиной» быть для меня с нею рядом – опасно. Для полиции не составит труда обнаружить фиктивность родства с моей так называемой «дочерью». Каридад потребовала также раздельного проживания с Камаевой, поскольку её тяготили любые формы контроля.

Тарасов готовился к отъезду в Москву, был занят до предела и ограничился тем, что послал за ней посольскую автомашину. Каридад перевезли на новую квартиру. Уманский знал о гостьях из Москвы и настаивал на их немедленной отправке к месту назначения – на Кубу. Его секретарь Вдовин приобрёл билеты для Анны и Каридад на самолёт в Гавану. С помощью посольского водителя он нашёл Каридад по новому адресу. Та приняла Вдовина недружелюбно, заявив, что не знает, где находится её «дочь». Когда дипломат пытался вручить ей билеты, она буквально вытолкала его из квартиры. Так в посольстве узнали, что Каридад «разошлась» с Анной.

Встречаясь с Каридад, резидент убедился, что «Зина» не преувеличивает, рассказывая о её недисциплинированности. Каридад установила связь с Нелькен и её дочерью без предварительного согласия резидента. Потребовала от них помощи по налаживанию и поддержанию контакта с Рамоном. Приходила к ним и для того, чтобы «излить душу», хотя американцы вполне могли прослушивать эти разговоры. Заработал «беспроволочный телефон», поползли слухи, что Каридад прибыла в Мехико как «агент Москвы».

В одном из посланий к сыну, которые передавала Куки во время посещений тюрьмы, Каридад написала: «Дорогой мой, я здесь случайно, но никакая сила не заставит меня уехать отсюда, пока ты не будешь на свободе».

Попытки Каридад освободить сына, игнорируя резидентуру, поставили операцию на грань провала. Каспарову, сменившему Тарасова, пришлось действовать в стрессовой ситуации, учитывая те эмоциональные и физические перегрузки, которые обрушились на него после гибели Уманского. Меркадер сообщал, что его три раза посетила дочь Маргариты Нелькен и настойчиво расспрашивала об организации его связи с внешним миром. При этом «Куки» упоминала нелегала «Антона», назвав его настоящую фамилию. Меркадер ответил, что он связан только с «Глицерином» (адвокатом) и об «Антоне» ничего не знает. «Куки» вела себя неосторожно, рассказывала в присутствии посторонних, что её брат Сантьяго сражается в рядах Красной армии и был награждён.

Не имея иного выхода, для обсуждения создавшейся взрывоопасной ситуации Каспаров вызвал на личную встречу «Антона», нелегального куратора операции «Гном». Решили, что «Антону» необходимо побеседовать с Каридад и, используя самые сильные аргументы, побудить её уехать из Мексики.

О результате «Антон» должен был сообщить утром 25 января 1945 года, но его встреча с Каридад сорвалась: накануне она попала в автомобильную катастрофу, после которой её нашли в бессознательном состоянии. Ситуация возникла угрожающая: при Каридад находилась сумка с большой суммой денег, а также шифрами. Потом, говоря о происшествии, Каридад утверждала, что всё обошлось благополучно, что сумка в посторонние руки не попала. Однако травмы, полученные ею, были серьёзными – повреждены рёбра, и никто не мог сказать, как долго длилось её бессознательное состояние.

Каридад отлёживалась дома, и «Антону» пришлось пойти к ней. Он убеждал её отстраниться от дел, не мешать мероприятиям по «Гному». Она пообещала уехать на Кубу после выздоровления, через один-два месяца. Беседуя с «Антоном», Каридад не удержалась от негативных реплик в адрес России: «Находясь там, я поняла националистическую политику СССР. Были преданы греки и китайцы, а Испанию продали в Тегеране за горсть гороха. Испанцы – дураки, сражаются за них, не жалея жизни. Я жила Дома четыре года и не была принята товарищем Сталиным, это называется социалистической демократией. Здесь я нахожусь один месяц и уже беседовала с министром Карденасом и буду принята президентом Камачо».

Ещё одно высказывание Каридад из обвинительной серии: «В демократической Мексике через МИД я смогла узнать о судьбе моих детей, чего не сделал представитель СССР. Моя дочь Монсеррат жива, а сын в безопасности. И кто-то ещё говорит о «хорошей работе» Лео [ «Юрия»]. Я уверена в его виновности в гибели моего сына (входил в диверсионно-разведывательную группу) и заявляю вам, что, где бы я его не встретила, я убью его собственными руками».

Каспаров написал в Центр, что запретил «Антону» снова встречаться с Каридад по причине её плохо контролируемых эмоций и поступков.

В своих отчётах Каспаров признавал, что по ряду вопросов Каридад обоснованно обижалась на «контору». Например, из-за проволочек по установлению местонахождения её дочери во Франции. Это определяло отношение Каридад к «конторе». Она с враждебностью отзывалась о некоторых работниках Управления, не лучшим образом обобщала свой опыт сотрудничества и приписывала недоработки разведслужбы «недостаткам системы», «общему положению в Советском Союзе и в органах». Каридад неоднократно заявляла, что «если бы не служение общей идее», она бы давно порвала с «конторой» и работала с одной из компартий.

В разговорах с Маргаритой, Куки и нелегалом «Антоном» Каридад не скрывала своих негативных настроений. Создавалось впечатление, что она старалась настроить нелегала против «конторы». Когда Нелькен получила сообщение о смерти сына Сантьяго, Каридад «доверительно» сказала Куки, что его убили не на фронте, а он был расстрелян. Мол, такие слухи ходят среди земляков-эмигрантов.

Эта информация из Мехико была по указанию Кобулова доложена Берии. Поведение Каридад вызывало тревогу. К тому же она вновь сменила квартиру, не предупредив об этом Анну, хотя и оставила адрес консьержке. Камаева с её далеко не мексиканской наружностью и сильным акцентом была вынуждена выяснять у консьержки, куда подевалась её «мать». Возобновлять общение с «Зиной» Каридад категорически не захотела. Каспаров окончательно убедился, что Каридад не воспринимает Камаеву как «авторитетного представителя Центра».

В середине июня 1945 года Каридад пришлось отправить в Центр отчёт о своих действиях по «Гному». Отмолчаться, как это было раньше, она не могла, поскольку вопросы Центра были заданы от имени тов. Павла, т. е. Берии. По содержанию её ответов было видно, до какой степени Каридад раздражена и недовольна сложившейся ситуацией.

В конце июля 1945 года Каспаров сообщил о новых поворотах в деле «Гнома» (вариант с «Мором»). Он не был уверен, что в итоге что-либо получится, много неясного: «Гном» установил дружеские отношения с секретарём госпиталя [тюрьмы. – К.С.]. На днях он передал через невесту «Аделиту» предложение о его использовании для организации выписки [побега]. Секретарь согласится участвовать, если ему пообещать отправку в Советский Союз вместе с «Гномом». «Антон» ответил ему через «Аделиту», приказав не вступать в переговоры с малоизученным человеком. «Гному» был объявлен выговор за такое поведение».

Центр разрешил Каспарову перейти на прямую связь с Каридад. От встреч на улицах пришлось отказаться. К конспирации Каридад относилась легкомысленно. Дело дошло до того, что она напрямую обменяла в банке крупные купюры в американских долларах, полученные в Центре. В итоге была задержана инспектором полиции. По её словам, всё ограничилось «лёгким испугом», потому что за неё вступился кассир банка, заявивший, что хорошо знает её как постоянного и состоятельного клиента. «Клава» изменила внешность: покрасила волосы, сняла очки (при её близорукости!), приобрела довольно экстравагантную одежду, чем привлекала внимание. От замечаний по этому поводу отмахивалась: «Ничего страшного, я всегда привлекаю внимание».

Встречи назначались на квартире Каридад, в наиболее безопасное время суток, после проверки общей обстановки в доме и его окрестностях.

Она потребовала допустить её к работе по делу «Гнома». Каспаров сообщил об этом Центру и получил неожиданное указание: передать ей всю работу по «Гному», что полностью противоречило прежним установкам. Резидент не стал торопиться с его выполнением и, как оказалось, поступил правильно. Через три недели пришли инструкции совершенно иного характера: «Добивайтесь от «Клавы» согласия на выезд в Европу и приступайте к его организации».

О переменчивости Центра в отношении работы по «Гному» резидент написал: «Мы получали самые разноречивые указания. В одной телеграмме предлагалось оставить «Клаву» в Мексике для «лечения» «Гнома», а «Зину» отправить в Монтевидео. В другой – Центр настаивал на переброске «Зины» в США».

Под нажимом Каспарова Каридад прекратила использование Куки для поддержания связи с сыном, и свои записки она стала переправлять через резидента. По крайней мере появилась возможность для контроля за содержание переписки.

Каридад знала, что советские сотрудники в Париже выясняли по официальным каналам новый адрес её дочери Монсеррат. С ответом вышла задержка, и Каридад – без консультаций с резидентурой – обратилась с такой же просьбой к Ласаро Карденасу. Он принял Каридад у себя, и они беседовали не менее четверти часа. Карденас обещал ей помочь в розысках дочери через мексиканское посольство в Париже. Через две недели Каридад получила адрес дочери. Это вызвало новый поток упрёков на встрече с Каспаровым. Резидент в свою очередь неодобрительно отозвался о её встрече с Карденасом: он мог её опознать, так как встречал прежде, в 1937 году, когда она приезжала в Мехико по вопросу о поставках оружия. Каридад только отмахнулась: нет, не признал, хотя сама не раз говорила, причём не без гордости, что её «броская внешность» легко запоминается.

Была ли Каридад на приёме у министра внутренних дел Мигеля Алемана, выяснить не удалось. В записи беседы «Аделиты» с Алеманом, которую она сделала для Каспарова, зафиксированы слова министра о том, что к нему «уже обращались» по поводу выхода «Гнома» на свободу. Кто именно обращался, не уточнено. Можно предположить, что это была Каридад, хотя она отрицала факт такого обращения. Не исключено, что с Алеманом, по настоянию Каридад, встречалась Нелькен, и после этой встречи написала Эйтингону о необходимости ускорения «вывода» «Гнома».

Для получения согласия Каридад на отъезд в Европу резиденту всё-таки пришлось использовать Рамона. В небольшом «обезличенном» письме он просил мать «как можно скорее покинуть Мексику, чтобы не ставить под удар всю операцию и его судьбу».

Каспаров не без облегчения информировал Центр о перемирии с Каридад: «На встрече с «Клавой» достигнута договорённость: 1. Мы попытаемся привести в порядок её документы, поставить въездной штамп «Деревни», после чего она должна будет выехать отсюда. «Клава» настаивала на возможности легального выезда в «Страну», согласившись с тем, что пребывать здесь во время вывода «Гнома» опасно. От выезда в компании с «Зиной» она категорически отказалась. 2. В дальнейшем «Клава» не будет пытаться обменивать доллары и постарается не привлекать к себе внимания. Из имевшейся у неё суммы я взял половину для обмена. При этом «Клава» заявила, что 300 долларов в месяц ей не хватит. Для неё из-за привычки хорошо одеваться, пользоваться дорогой косметикой, питаться в хороших ресторанах и пр., этих денег недостаточно. Увеличение её содержания до 400 долл. может удовлетворить её потребности полностью. 3. Поскольку связь с резидентурой через «Зину» «Клаву» не устраивает, по мере необходимости с нею буду встречаться я сам. Встречи с её квартиры переносятся в город. 4. Настроение «Клавы» по отношению к нам остаётся прежним. Она выражала недовольство «Юрием», задержкой «Гнома», отсутствием писем от Луиса и т. п. Однако каких-либо признаков того, что она намеревается порвать с нами, не отмечено. Расстались мы с ней до очередной встречи очень тепло».

Призывы Рамона к материи «покинуть Мексику», наконец, подействовали. Каридад вызвала Каспарова на внеочередную встречу и заявила, что обратилась во французское консульство с ходатайством о визе. Неожиданно выяснилось, что её кубинский паспорт был старого образца. Решили, что Каридад будет действовать официально. Каспаров вручил ей список сотрудников кубинского посольства в Мексике, чтобы она выяснила, через кого целесообразнее решать вопросы. Однако Каридад «организовала» себе встречу с послом. Блеснув знанием высшего кубинского света и намекнув на родственные отношения с состоятельными людьми на острове, она настолько очаровала посла, что в итоге он распорядился о выдаче ей заграничного паспорта.

В июле 1945 года Каридад всё ещё находилась в Мехико. Она вызвала Каспарова на встречу и заявила, что день назад обратилась к французскому консулу с просьбой о предоставлении визы. Каридад просила передать в Москву следующий текст:

«Немедленно сообщите Монсеррат, чтобы они просили в Париже визу для меня. Моё полное имя – Мари де ла Каридад Эустаси; фамилия – Дель Рио и Эрнандес (не называть Меркадер), возраст согласно паспорту – 53 года. Мотивировка: дети – главным образом Жорж (Хорхе) – нуждаются в моей поддержке. Указать, что Жорж с 1942 года находился в немецком концлагере. Если необходимо, дайте его фамилию – Жорж Меркадер дель Рио, так я написала здесь. Отец – испанец, я – кубинка, почти всю свою жизнь (с восьми лет) провела во Франции. Постоянное местожительство в Париже – Rue Belloni 7. В Мехико-Сити – улица Гамбург 29. Профессии нет. Источник существования – имение на Кубе. Нужно, чтобы оттуда дали разрешение на выдачу мне визы в Мехико. Монсеррат не должна говорить ни о Луисе, ни о Рамоне, как будто их не существует. Также не должна вспоминать о Паблито и месте его смерти. Ни в коем случае нельзя проговориться, что Каридад – испанка и коммунистка. Надо действовать энергично, чтобы французы не имели времени для наведения справок».

Через неделю Каридад обратилась в посольство Франции, где получила въездную визу. Оформление американской транзитной визы после этого не составило проблемы. Перед отъездом Каридад заручилась представительскими документами от крупной мексиканской фирмы по производству изделий из серебра. Быть торговым агентом в Париже – не самая худшая перспектива.

Легко представить, какое облегчение испытал Каспаров, когда Каридад покинула Мехико. На случай каких-либо затруднений с нею была обусловлена явка в Нью-Йорке. Но условного сигнала от неё не поступило. Видимо, не возникло необходимости. Каридад прислала Нелькен 16 октября 1945 года короткую весточку о себе: «Я в Нью-Йорке, 24 числа отправляюсь в Гавр на пароходе «Санта Паула». Прибытие – 31 октября или 1 ноября».

Уже из Парижа Каридад наладила переписку с Нелькен, которая сообщала в резидентуру о каждом письме, поскольку в них вкладывались записки для Рамона. Запретить Нелькен вести переписку было трудно, потому что инициатором являлась не она. Такое запрещение привело бы к тому, что Нелькен и Куки стали бы скрывать от резидентуры факт переписки. Резидентура в Мехико просила Центр повлиять на Каридад, напомнить ей о том, что такого рода обмен корреспонденцией может нанести непоправимый вред делу.

Фитин счёл просьбу оправданной: «Тов. Грауру и Яковлеву. Заготовьте указание для «Клавы» за подписью наркома. 22.01.46».

Пока решались выездные проблемы Каридад, Каспарову пришлось проявить максимум выдержки. Он старался не обострять отношений из-за её «критических» выпадов. О причинах нервных срывов Каридад он писал в Центр:

«Настроение «Клавы» ухудшилось в связи с тем, что её сын Луис в письме, пришедшем с нашей диппочтой, сообщил, что, по словам «Леонида» [Эйтингона], мы намерены вывезти Жоржа из Франции для отдыха «Дома». Это дало ей повод разразиться упрёками, что в «Дом» легко приехать, но трудно выехать, и она не хочет, чтобы с Жоржем повторилось то же, что было с нею».

Центр оценил работу Каспарова по «Гному» положительно. Но с оговорками: «По делу «Гнома» был сохранён тот неопределённый статус-кво, который был создан ещё при «Юрии». Он заключался в отсутствии конкретного плана действий, предусматривающего тщательную разработку всей операции от вывода «Гнома» до его укрытия и последующего вывоза из Мексики. Своего вклада в это дело резидентура не внесла».

Тем не менее в Центре признали, что Каспаров пытался найти пути легального решения вопроса, выявить позицию мексиканского руководства по этой проблеме и найти подходы к тем лицам, которые могли бы оказать необходимую поддержку. Каспаров в трудных условиях сумел склонить «Клаву» к выезду во Францию и тем самым значительно уменьшил опасность провала. Резидент сумел правильно организовать работу с «Амор» и «Куки», что предотвратило их открытое выступление против компартии Испании с возможным возникновением угроз для работы резидентуры в Мексике. Каспаров установил хороший рабочий контакт со «Шкипером», который, помимо прочего, не только обещал, но и оказывал помощь в деле «Гнома».

Анна Камаева («Зина») была оставлена в Мехико в качестве сотрудницы посольства.

Посольство в глухой обороне

Несколько недель Каспаров исполнял обязанности временного поверенного, и вздохнул с облегчением, когда на этот пост был назначен Василий Якубовский, бывший советник Уманского. С персоналом посольства Якубовский сохранял дистанцию, никаких излишеств, особенно в плане застолий, себе не позволял, склонности к сантиментам точно не испытывал, компаний не водил. Сотрудники заметили, что Якубовский методично избавлялся от служащих, которых в той или иной мере привечал Уманский. Алексеева отметила в мемуарах: «С сотрудниками вёл себя грубо, был по натуре человеком чёрствым, не проявил снисхождения даже к вдовам погибших сотрудников. Никому из них не разрешил задержаться в Мехико, хотя Лидия Вдовина, Валентина Савина-Лазарева и Мара Тройницкая просили дать им несколько месяцев, чтобы заработать хотя бы на одежду».

В конце 1945 года советское посольство в Мексике ожидало приезда нового посла. В ноябре 1945 года Центр сообщил Каспарову, что «новый посол является «нашим стажёром», кличка «Огородников». Пароль для связи: «Привет от товарища Иванова из Вашингтона». Резиденту рекомендовали использовать «принадлежность» посла для установления с ним хорошего контакта в работе, создания нормальной обстановки во всей колонии».

Алексеева описала в мемуарах встречу с послом на вокзале: «Всех поразил невзрачный, небольшого роста пожилой человек, за ним вышла бледная, бесцветная дочь и тучная, по виду – крепкая купчиха – жена посла, которая кинулась сразу считать чемоданы». «Период бури и натиска Уманского» сошёл на нет, о Капустине даже жёлтая пресса не говорила, что он «эмиссар Сталина для стран Западного полушария».

Алексеева не преувеличивала и не шаржировала, когда написала: «И пошла в посольстве жизнь тихая, тихая, спокойная. Как будто посольство существовало для того, чтобы вариться в своём собственном соку… Жена посла оказалась экономной, скромной женщиной. Часто рассказывала, как она где-то за городом, на каком-то рынке купила по дешёвке мясо. Их бледнолицая дочь никогда и нигде не показывалась, не вылезала из своей «светёлки». Капустин не любил пышных приёмов, предпочитал встречи с ограниченным количеством гостей, которых нередко развлекал своими американскими киносъёмками, героем которых был его прежний шеф в Вашингтоне – Анатолий Громыко.

Ветеран-разведчик Николай Леонов в книге воспоминаний «Лихолетье» рассказал о причине стремительной карьеры Капустина. Инженер-механик по образованию и опыту работы, он оказался на дипломатической работе в 1940 году, причём в Германии, где был 3-м секретарём. Само собой, после 22 июня 1941 года с Германией пришлось распрощаться. Потом Капустин служил в Тегеране. В 1943 году, накануне встречи Сталина, Рузвельта и Черчилля, ему поручили восстановить работу фонтанов на территории советского посольства. С заданием Капустин справился быстро, уже на следующий день фонтаны функционировали на полную мощность. Сталин похвалил Капустина за эффективность и исполнительность: «Таких людей надо ценить!» В результате Капустин был направлен советником в Вашингтон, а в 1945 году стал послом в Мексике. За годы службы в Стране ацтеков Капустин восстановил проржавевшую систему водоснабжения и канализации в посольстве, обновил электросеть, снабдил хозчасть полным набором инструментов для ремонтных работ.

Капустин проработал в Мексике восемь лет, до июля 1953 года! Был крайне осторожен с дипломатическими инициативами, интервью давал редко. С резидентами Капустин не конфликтовал, потому что знал подоплёку разведывательной и контрразведывательной работы. К сотрудничеству с органами НКВД он был привлечён в Иране, в те дни, когда шла подготовка к проведению Тегеранской конференции. Потом это сотрудничество само собой прекратилось, к участию в других эпохальных конференциях Капустин не привлекался, видимо, на них с фонтанами всё было в порядке.

Среди членов дипкорпуса посол выделялся увлечённостью любительской киносъёмкой. «Снимаю Мексику в разных ракурсах, – как-то сказал он Каспарову, – вот выйду на пенсию, может, и документальный фильм сооружу». Резидент понимающе улыбнулся: «Надеюсь, Александр Николаевич, не забудете выделить мне пригласительный билет на премьеру». В принципе, оба понимали, что ни фильма, ни премьеры не будет. Это старая история: загранработники часто планируют воплотить свои впечатления, чаще всего в книгах с путевыми заметками, но после возвращения на родину почти всегда оказывается «не до того». Как говорится, «мечты, мечты, где ваша сладость»…

В январе 1946 года сменивший Каспарова в должности резидента Иван Александрович Кумарьян («Грант») принял в посольстве испанца Карлоса Дьеса Фернандеса по его просьбе. Познакомились они ещё в Москве, где у жены Кумарьяна было много друзей среди испанских эмигрантов. Испанка Мария дель Патросинья стала женой Кумарьяна во время гражданской войны в Испании и вместе с ним приехала в Москву.

Во время войны в Испании Дьес был крупным начальником в системе санитарно-медицинского обеспечения республиканской армии, он организовал первый специализированный госпиталь для Интернациональной бригады.

В Мехико Карлос Дьес пытался найти работу по своей профессии врача, специалиста по туберкулёзу. Конечно, решил заглянуть в советское посольство, вдруг что подскажут, помогут с трудоустройством. «Не конкретизируя», Карлос дал понять Кумарьяну, что осведомлён о некоторых своих соотечественниках, которые прибыли из Советского Союза «не просто так». В частности, он рассказал о «странном поведении» своей соотечественницы Кармен Бруфау: «Она заявила, что антисоветские высказывания в первый месяц пребывания в Мексике делала специально. Я уверен, она оказалась в Мексике неспроста, с каким-то секретным заданием московских товарищей. По отношению к ней я несу определённую ответственность: я устроил её на работу и временно поселил в своей квартире. Всё чаще она возвращается домой не слишком трезвой. Под Новый год её не было почти сутки. Потом призналась, что ей дали что-то выпить, после чего она полностью «отключилась». На замечание, что надо быть осторожным в выборе друзей, Кармен заявила, что давно повзрослела и что, «может быть, это нужно в интересах дела». После этого разговора она стала скрывать свои знакомства». Дьес, как выяснилось, также был в курсе, что Кармен Бруфау обучалась шифровальному делу и «пушнине».

Более того, оказалось, что Дьесу известно содержание дела «Гнома». Как врач, он лечил многих в испанской колонии и был в курсе многих событий и слухов. Ещё в Москве он узнал, что Каридад попала в серьёзную катастрофу, а сейчас находится во Франции.

Решение по Дьесу и Бруфау должен был принять Центр, поэтому в Москву был отправлен запрос: не следует ли привлечь Дьеса к нашей работе? Это обяжет Карлоса сохранять тайну и поможет лучше контролировать Кармен Бруфау.

Центр насторожило «всеведение» Дьеса. Кумарьян получил указание пока поддерживать с испанцем только светские связи: испанец требует дополнительной проверки.

Проверка в Москве показала, что поведение Дьеса в первый период жизни в СССР было типичным для эмигранта-республиканца. Он с благодарностью относился к стране, предоставившей ему убежище. Сразу же после прибытия весной 1939 года ему предложили место врача в Доме для инвалидов-интернационалистов. Он отказался, сказав, что хотел бы заниматься научной работой, и без сложностей получил место в Центральном институте по изучению туберкулёза. После нападения Германии Дьес пошёл добровольцем в армию, обеспечивал взаимодействие между санитарными частями на фронте и тыловыми службами. Нагрузки были огромными. Находясь на передовой, он перенёс инфаркт миокарда. Был награждён орденом Красной Звезды, но службу в армии пришлось оставить. Продолжил занятия наукой, защитил в МГУ докторскую диссертацию по медицине. Был взят в Центральный институт «по туберкулёзу» старшим научным сотрудником.

Как врач Дьес пользовался в Москве популярностью среди испанцев и латиноамериканцев. К нему обращались мексиканский посол Нарсисо Бассольс и уругвайский – Эмилио Фругони. Дьес часто общался с уругвайским дипломатом, медиком по профессии, Лауро Крус Гойенолой. Контакты Дьеса с уругвайцами вызвали интерес во 2-м Управлении МГБ: «поступала информация о том, что оба собирают материалы для книг об СССР, и уверенности в их положительном отношении к советской жизни не было никакой». Среди туберкулёзных больных, которых лечил Дьес, была Елена Имберт, жена Рамона Меркадера, жившая в квартире Каридад. Елена умерла в апреле 1944 года в санатории для туберкулёзных больных. В последние дни её жизни Дьес был рядом с нею.

Он получил разрешение на выезд из СССР в числе первых испанцев. Времени на оформление необходимых документов было мало, и он обратился за помощью к уругвайскому послу Фругони. Тот без проблем устроил американскую визу на проезд Дьеса и его семьи через территорию США в Мексику.

После первого визита в советское посольство Дьес пропал почти на год. Занимался своими, не слишком успешными, делами. В январе 1947 года он снова напросился на встречу с Кумарьяном. Дьес нервно курил и выглядел не лучшим образом: заметно похудел, был бледен, натужно кашлял. Резидент отметил в отчёте, что Дьес «сосредоточился на вопросе о своих материальных затруднениях и долге в 10 тыс. песо. Он задолжал 1500 песо даже «Амор», сделавшей перевод его книги. Дьес после московских «лишений» жил на широкую ногу и никак не мог остановиться».

По мнению Кумарьяна, «разговор с Дьесом носил с его стороны определённый характер шантажа». С учётом этих обстоятельств, Кумарьян ушёл в глухую оборону, заявил Дьесу, что ему непонятно, о чём тот говорит и на что намекает, потому что живёт на строго ограниченное жалование и не имеет других источников поступления денег.

В Мексике набирала силу антисоветская кампания, и прозрачные попытки Дьеса «заработать» на шантаже грозили будущими осложнениями. Но резидент распрощался с Карлосом по-хорошему, проводил до выхода из посольства, пожал руку, выразил уверенность, что финансовые трудности Дьеса носят временный характер. После этого, не откладывая, внёс испанца в список нежелательных для приёма в посольстве лиц.

В 1946 году в связи с «канадским делом» – изменой шифровальщика посольства СССР в Канаде Гузенко – Кумарьян в телеграмме об оперативной обстановке в Мексике написал о том, что в прессе были названы имена «полутора-двух десятков наших людей», но углублять тему не стал, чтобы не обвинили в паникёрстве.

Центр такую лаконичность не одобрил:

«Как понимать Ваше сообщение о том, что мексиканские газеты называют имена десятков наших людей? Используются выражения «агенты Москвы», «советские агенты» и что-то в этом роде, или же их прямо называют агентами советской разведки? Это важно знать, потому что в первом случае речь может идти только об антисоветской кампании, в ходе которой называют «советскими агентами» лиц, бывавших в Советском Союзе, коммунистов и вообще всех симпатизирующих СССР. Эти факты не представляют никакого секрета, поскольку официально они известны даже властям. Во втором случае речь может идти о провале нашей работы. Просим подробнее и точнее телеграфировать, в каких газетах и как именно назывались наши люди? Если их обвиняют в связях с нами, то о каких конкретно идёт речь – о связях идеологических или агентурных?»

Кумарьян постарался дать развёрнутый ответ, чтобы показать: раскручивается антисоветская кампания небывалой мощности, и постепенно называются имена некоторых агентов. Реакционная пресса, а другой в стране не имеется, систематически атакует СССР, компартию и прогрессивные организации. Нигде в мире нет такой продажной печати, как в Мексике. Денег на подкуп у американцев хватает. В течение нескольких месяцев газета «Эксельсиор» публиковала пасквиль Троцкого на Сталина. Именно эта газета ежедневно посвящает целые страницы разоблачению «Красной империи». В другой реакционной газете – «Новедадес» печатаются клеветнические измышления перебежчика Кравченко о Советском Союзе. Там же одна за другой идут статьи некоего Карла Рифнера, для которого политэмигранты являются «агентами Москвы», «секретными агентами России», «агентами русской секретной полиции». Регулярно печатаются статьи прохвоста Миральеса, бывшего пресс-атташе Кубы в Москве. Недавно за клевету его избили испанцы. В фашистской газете «Омбре Либре» рекламируется небезызвестная книга Яна Валтина «Ночь осталась позади».

Эти и другие факты доказывают: поэтапно развивается тщательно разработанная антисоветская кампания. Есть вбросы более конкретного характера. Газета «Новедадес» 9 сентября сообщила некоторые имена. Назван способным агентом ГПУ Ганс Майер, который «длительное время находился в СССР и пользовался полным доверием Берии». По данным газеты, наиболее опасный агент русской разведки – Лео Цукерман. Та же газета 17 сентября утверждала, что Ласло Радвани – не менее известный агент ГПУ, действовавший раньше в Европе. В том же духе газета отозвалась о Людвиге Ренне. В мексиканской прессе появились статьи, в которых упоминались имена резидентов в Уругвае и на Кубе – Рябова и Гаранина. При этом газета «Новедадес» подчеркнула, что Гаранин, секретарь советской миссии, руководит всей деятельностью ГПУ на острове.

Радвани, Ренн и Цукерман написали, по совету Кумарьяна, опровержение, которое было опубликовано в «Новедадес» и газетах «Эль Насьональ» и «Популар». Тем не менее разведывательная работа резидентуры в Мексике была приостановлена. Как оказалось, на четыре года! Вся агентура была законсервирована.

Запрет на активную работу нарушать было нельзя, но Кумарьян пользовался любой возможностью для освещения «конкурентов» в Мексике. Более того, иногда, как бы «случайно», пересекался с агентами в укромных местах Мехико. Задавал вопросы о деятельности американской разведки. По полученным данным, в октябре 1946 года в Мексику прибыла группа американских агентов для «помощи» по реорганизации мексиканской разведки и координации действий спецслужб. Прессе выделили дополнительные долларовые «субсидии», чтобы подбодрить её антисоветскую кампанию. Появились новые «сюжеты», в том числе об испанцах, перебрасываемых Москвой в Мексику для «подрывной работы». Реакция властей последовала незамедлительно: полиция и военная контрразведка обложили наблюдением со всех сторон левые испанские организации. Усилилась слежка за «Славянским клубом», самыми активными его членами. Работа против компартии и её лидеров даже не маскировалась. У здания КПМ полиция организовала круглосуточное дежурство, чего раньше не было.

Газета компартии сообщила, что кадровые сотрудники мексиканской разведки ведут наружное наблюдение за лидерами КПМ, в том числе за Сикейросом. В мае ему вернули партийный билет. От приёма Диего Риверы пока воздержались. Генеральный секретарь КПМ заявил агенту «Лаку», что реакция обрабатывает общественное мнение, чтобы смягчить протесты в час «Х», когда будут развязаны репрессии против компартии и левых организаций. В КПМ стало известно о подготовке нападения на их главную штаб-квартиру.

В посольстве усилили меры безопасности, повысили контроль над выходом сотрудников в город. Но разве всех устережёшь?

Самолёт, на котором семейство Алексеевых тайно покинуло Мексику, приземлился в городе Бронсвилл (Техас) 27 ноября 1946 года. Причиной, побудившей их к бегству, стала телеграмма с извещением о завершении командировки. Неожиданный отзыв встревожил Алексеевых. В Наркомате внешней торговли работой Кирилла Алексеева были вроде бы довольны, за всё время пребывания в Мексике – никаких нареканий, несколько благодарностей. Неужели в Москве докопались до тщательно скрываемой ими семейной тайны: отец Нины в сентябре 1937 года был арестован как «враг народа»? При оформлении загранкомандировки Алексеевы скрыли этот факт. Не всё в порядке было с родственниками: отец у Алексеева до революции служил городовым.

Эта пугающая неопределённость побудила Алексеевых стать невозвращенцами. В журнале «Saturday Evening Post» в 1948 году была опубликована исповедь Алексеева о том, почему он «выбрал свободу». Главные причины – неуверенность в будущем семьи и страх: в Мексике, и потом в США, ему казалось, что за ним постоянно следят: «Агенты НКВД, следовавшие за мной по пятам, не спускали с меня глаз и провожали меня домой по ночам, оставаясь у дверей дома до раннего утра. Проследив за ними, я обнаружил, что они уходили сейчас же, как только мы тушили свет, думая, что мы легли спать». Определял Алексеев агентов НКВД «по типично русским лицам», причём в любом месте – от кино до магазинов и парков.

Во многом на «разоблачительной» антисоветской тональности статей Алексеева сказалась обстановка в США: в 1948 году в американском Сенате шли слушания специальной комиссии о советском шпионаже, вызванные отчасти нашумевшими изменами сотрудников разведки (шифровальщик Игорь Гузенко – один из них) и агентов (Элизабет Бентли). Следует сказать, что Алексеев не имел отношения к разведке, доступом к закрытой информации не обладал, но в силу требований момента использовал обычную для перебежчиков методу «сгущения красок» и подсказки кураторов из ЦРУ: «Когда я прибыл [в Мексику] в мае 1944 года, нашим послом был Константин Уманский, видный дипломат, который когда-то блистал в качестве советского посла в Вашингтоне. Посторонние считали его преуспевающим карьеристом. Он держал себя гордо. Но это была лишь видимость. Уманского разоблачал НКВД, и он опасался ареста. Начальник тайной полиции Лев Александрович Тарасов держал Уманского в постоянном страхе. Этот Тарасов был опытным шпионом. Он был коммунистическим казначеем в Мадриде во время испанской гражданской войны. В Мексике он выступал в роли первого секретаря нашего посольства. В конце января 1945 года посол Уманский и его жена были убиты в результате авиационной катастрофы, которую официально преподнесли как «несчастный случай». Никто за пределами посольства, по-видимому, не знал, что Уманский был обречённым человеком».

После бегства Алексеев «накрутил» в своих статьях и интервью много фантазийных сюжетов, но потом, как говорится, в целях безопасности надолго «залёг на дно». Под вымышленным именем получил работу инженера. Дети пошли в школу, тоже под вымышленными именами. Алексеевы стали жить как американцы среднего достатка, не претендуя ни на что большее.

В Москве Василевского расспросили об Алексеевых: замечал ли он настораживающие моменты в их поведении, включая контакты с американцами. На эти вопросы бывший резидент «Юрий» дал отрицательные ответы.

В апреле 1947 года общественный деятель Мексики Хосе Мансисидор, председатель Общества друзей СССР, сообщил Кумарьяну, что американцы добиваются от президента Алемана разрыва дипломатических отношений с Москвой. Мансисидор не исключал провокаций со смертельным исходом, чтобы вынудить советское руководство к разрыву отношений.

В последние месяцы 1947 года Кумарьяну несколько раз звонили неизвестные с угрозами. «Холодная война, – пожимал плечами резидент. – Американцы знают, кому из посольства следует звонить по этому поводу». Шифртелеграммы Центра призывали к повышению бдительности в связи с обстрелом нашего посольства в Чили и «оголтелой» антисоветской кампанией в странах Латинской Америки. Рекомендовалось своевременно сообщать обо всех провокациях против посольства и членов совколонии.

С 10 по 20 ноября Кумарьян находился в командировке. В один из этих дней обстреляли его квартиру. Стреляли по окну спальни на втором этаже. Одна из пуль пробила плотную штору и вошла в стену. Жена находилась с детьми в столовой на первом этаже, когда услышала выстрелы и звон стекла. Не испугалась, бросилась к окну и увидела двух неизвестных, убегавших вдоль ограды. 17 декабря квартира Кумарьяна была снова обстреляна. Пуля попала в окно спальни, ударилась в потолок и упала на пол. Сам резидент с женой был на приёме, дети оставались дома одни. После этого пришлось переехать в посольство. Центр сообщил Кумарьяну, что его отъезд назначен на январь, в крайнем случае, на февраль.

Посол Капустин получил 23 декабря указание Молотова сделать устное представление МИД Мексики и потребовать расследования по фактам обстрелов. Капустин должен был подчеркнуть, что в интересах Мексики и СССР эти инциденты не будут преданы гласности.

Кумарьян обратился к испанцам-республиканцам за помощью с охраной посольства по внешнему периметру: до нормализации обстановки.

10 декабря 1947 года в советское посольство в Мехико поступило указание МИД об увольнении иностранцев. Подобный циркуляр был направлен во все советские представительства за границей.

Более месяца потребовалось мексиканским властям, чтобы приступить к расследованию обстрелов квартиры советского дипломата: 8 февраля 1948 года в посольство пришёл Сальвадор Мехиа, представившийся Кумарьяну секретным агентом по особым делам. Он пришёл по поручению Рафаэля Фуэнтеса, заведующего протокольным отделом МИД Мексики. Кумарьян попросил его «подтвердить свою личность» документами. Тот показал жетон № 121. На вопрос, нет ли у него других документов, Мехиа достал удостоверение агента.

Из отчёта Кумарьяна о беседе: «Мехиа сейчас в чине сержанта, служит в Управлении секретной полиции 16 лет. Попал туда по протекции дяди, который сотрудничал с Управлением. Выше среднего роста, полный, смуглый, лицо продолговатое, бреется, растительность на лице редкая. Внешне напоминает типичного калмыка. Волосы чёрные, зачёсывает их назад, но они падают по сторонам и образуют как бы пробор. Два верхних передних зуба вставные – держатся на еле заметных золотых пластинках. На левой руке – большое золотое кольцо с вмонтированным ярко-красным камнем, а также золотые часы с ремешком, составленным из нескольких золотых пластинок. Говорит медленно, как бы взвешивая слова. Ногти обкусаны до предела.

Мехиа предупредил, что всё расследование будет вестись в тайне. Сказал, что кроме него об этой истории знают министр иностранных дел, заведующий протокольным отделом и его заместитель. Затем начал задавать обычные в таких случаях вопросы: имел ли я с кем-нибудь острые конфликты? Не вхожу ли в какой-либо клуб? В какое время обычно возвращаюсь домой? Было заметно, что часть его вопросов не имела прямого отношения к делу. В конце беседы Мехиа заявил, что вряд ли удастся найти лиц, совершивших обстрел: «Возможно, причиной послужили мотивы личного или политического порядка. Если бы вас действительно хотели убить, то подкараулили бы, когда вы возвращаетесь со службы домой. И тогда стреляли бы прямо в вас, а не по окнам. Эти люди хотели запугать вас и вызвать скандал».

Через две недели Мехиа снова нанёс визит в посольство. Поинтересовался, нет ли чего нового. О ходе расследования не сказал ни слова, просил звонить, если будет что сообщить. Обусловил такую фразу: «Говорят из Кальсада Такубайя». Это будет означать, что звонят из советского посольства». Однако Кумарьян рассказал агенту Мехиа всё, что знал, а у того, судя по всему, новой информации не появилось: на этом всё и заглохло.

В январе 1948 года, ещё до бесед с Мехиа, Кумарьян встречался с другим агентом – подполковником Альваро Басаилом. Жетон № 2 ясно указывал на его высокое положение в Управлении безопасности Федерального округа. В «сопроводиловке» к отчёту Кумарьян написал: «Данное учреждение является прикрытием. На самом деле, это Управление президентской разведки. Басаил по происхождению баск, родился в 1895 году в местечке Монтеморрос (около Монтеррея). Служит в полиции больше двадцати лет. Пришёл он в посольство по поводу нападения на дипкурьеров, которых ограбили и избили 3 декабря 1947 года. Басаилу было поручено побеседовать с ними и выяснить «советскую версию» того, что произошло. Разумеется, этих дипкурьеров в Мексике давно нет, и вряд ли их будут направлять в страны Латинской Америки в ближайшие годы».

Скорее всего, и сам Басаил не верил, что дипкурьеры когда-нибудь снова ступят на мексиканскую землю. Но с Кумарьяном общался охотно, выпил с ним рюмку-другую водки, хотя и заявил, что спиртным не увлекается. Кумарьян сказал, что он тоже не злоупотребляет алкоголем, но мескаль и текилу ценит, как, впрочем, все мужчины в посольстве: «Это напитки для людей, крепких духом и телом». Было заметно, что Басаил пытается направлять беседу, затрагивая темы, которые, как он полагал, могли заинтересовать собеседника.

Вначале «наживкой» был Троцкий. Басаил рассказал, как начальник секретной полиции назначил его шефом охраны русского революционера, которого президент Карденас пригласил присутствовать на военном параде 16 сентября. «Имей в виду, если с гостем что-то случится, – ответишь головой». Опасались всего, ведь идейных врагов у Троцкого в Мексике было немало. И все мы, все восемь человек, живой стеной сопровождали его на парад и обратно. Среди наших агентов есть выходец из Испании – Агустин Дарка Понсе, который когда-то был членом компартии Каталонии. Однажды он принёс донесение, в котором подробно описал личность убийцы Троцкого, потому что знал его и его родителей по Барселоне. Всерьёз это донесение мы не приняли. Нам, служившим в полиции, эта история была известна от начала до конца, как Джексон приехал в Мехико в компании с Агеловой, как крутился вокруг дома Риверы и так далее. Мы читали материалы допросов Агеловой, и ничего нового в донесении Дарка не увидели».

Кумарьян пояснил в отчёте, что тему убийства Троцкого не поддержал. Тогда Басаил перешёл на другую, и опять – «в увязке» с Дарка: «Недавно я узнал, что он служит у американцев. Совмещает! Получает у них неплохое жалованье. Теперь мне понятно, почему он интересуется испанской и каталонской компартиями, некоторыми коммунистами и планами Толедано. Не так давно Дарка просил меня направить его в мексиканский порт Прогрессо для наблюдения за русским пароходом «Багратион». Для чего? Чтобы выполнить задание американцев. По имеющимся у них данным, на борт парохода будет взят Сэм Карр, скрывающийся в Мексике. Якобы это тот самый агент, который выдал СССР секрет атомной бомбы. Ещё Дарка намекнул, что на судно хотят загрузить мексиканский уран. Вот где мне показалось, что он привирает: если бы в Мексике имелись месторождения урана, то американцы проглотили бы нас с потрохами».

На наживку про «атомного шпиона» Кумарьян тоже не клюнул. И Басаил плавно перешёл на тему американцев в Мексике. Сказал, доверительно наклонившись к Кумарьяну, что два дня назад в одной кантине убили двух американцев, которые занимались разведкой нефти. «Не любят их в нашей стране. В 1924 году я работал торговым агентом в американской нефтяной компании в районе Тампико. Компанию возглавлял американец Сиверс. Я повседневно видел контраст между ужасающими условиями жизни мексиканских рабочих и чрезмерной роскошью гринго. На меня это производило столь гнетущее впечатление, что однажды, не выдержав, я обратился к Сиверсу: «Неужели ничего нельзя сделать для улучшения жизни мексиканцев?» Этого было достаточно, чтобы на следующий день меня уволили. У меня есть другие претензии к Америке. Моя мать родом из Кампече, на Юкатане. Наша семья унаследовала в том районе обширные земельные угодья. Но в один черный день для всех нас в ту зону нагрянула американская компания по производству чикле. Она повела дело таким образом, что мои родители лишились своей собственности.

Но я им отомстил. Я был обижен и пошёл устраиваться в полицию. Вначале вспомогательным полицейским. Затем был направлен на нефтепромыслы, где собрал полезную информацию о тёмных сторонах деятельности компаний США. Эти сведения были использованы Ласаро Карденасом при экспроприации. Американцам предъявили много документальных материалов, по которым они должны были платить. Вот почему я быстро продвинулся по служебной линии, вырос до подполковника секретной службы полиции. Карденас всегда поддерживал патриотов».

Басаил посетовал, что американцы из ФБР командуют мексиканской полицией: «Недавно к нам в разведуправление заходил их начальник Джон Спикс. Стал нам, как школярам, читать нравоучения о том, как должна строиться разведывательная работа, и какие технические средства необходимо для этого использовать. Их организация размещается в здании на углу улиц Инсурхентес и Лондрес на расстоянии одного квартала от посольства США. Это новый трехэтажный дом, в котором работает несколько десятков человек. Основная часть американских разведчиков живёт в отеле «Империаль».

Мексиканец сказал, что ему и его подчинённым «ужасно надоело» проводить сложные расследования для невежественных работников ФБР, которые целыми днями сидят в барах, получают информацию от заваленных работой мексиканских детективов и отправляют их отчёты в Вашингтон, подписывая своими именами. Поощрения и премии кладут себе в карман. По словам Басаила, «в ФБР не слишком интересуются мексиканскими событиями, но они всячески пытаются узнать, чем занимаются русские в Мексике». Детектив подчеркнул, что, по оценкам ФБР, «русские используют Мексику как базу для шпионажа в США и Латинской Америке.

Как бы «между строк» Басаил похвастал, что американцы ему доверяют, поэтому привлекли для охраны президента Трумэна.

Басаил рассказал, что работает в здании на улице Сосиал, около памятника Революции. Сейчас в штате управления семьдесят сотрудников. Службе всего один год, её задача – информировать президента о политическом положении в стране, внутренних и внешних угрозах.

Увлёкшись разговором, мексиканец с жаром рассуждал, что для наведения порядка в Мексике необходима ещё одна революция, чтобы «избавиться от чиновников, разбогатевших на обмане народа»: «Разве я для того участвовал в революции, чтобы всякие «максимино камачо» жирели за счёт государства и безнаказанно сорили деньгами?» Он говорил, что президент Алеман и его окружение тоже погрязли в воровстве и охоте за наживой. Алеман построил себе дорогую яхту, заказал самолёт за миллион долларов и возводит усадьбу близ парка Чапультепек. Бывший президент Авила Камачо приобрёл богатейший нефтяной участок, известный под именем Пальма. У него есть конюшня с полусотней отборных скакунов, виллы на побережье, акции. Им подражают все чиновники.

Прощаясь, Басаил «вроде бы не для проформы, а с неподдельной искренностью сказал, что всегда восхищался прогрессом русского народа за последние годы». И предложил, «если позволит время», общаться в неформальной обстановке. Кумарьян развёл руками: «Очень и очень жаль, но я готовлюсь к отъезду. Билеты зарезервированы, пора возвращаться в Москву»…

Потом Кумарьян просмотрел имевшиеся в резидентуре материалы на Басаила и обнаружил, что тот ничего не скрывал, умолчал лишь об одном: в 1942–1944 годах он поддерживал рабочий контакт по линии управления с ветераном ФБР Гасом Джонсом, которого Эдгар Гувер направил в Мексику руководителем Секретной разведывательной службы.

После отъезда Кумарьяна Басаил других попыток выхода на советских представителей не предпринимал. В конце 1948 года Кумарьян, перелистывая в своём московском кабинете полученные с диппочтой мексиканские журналы, наткнулся в журнале «Тьемпо» за 12 ноября на сообщение о смерти Альваро Басаила. Он умер от сердечного приступа.

На вопрос, по собственной ли инициативе Басаил пытался завязать тесные отношения с Кумарьяном и чего добивался, вряд ли удастся ответить.

Кумарьян с семьёй выехал на родину 13 февраля 1948 года. В последние дни он был занят до предела, поэтому сувениры в Москву покупала жена: миниатюрные сомбреро из соломки, серебряные цепочки с подвесками, яркие платки с изображениями пирамид и индейских вождей майя. В багаж запаковали несколько бутылок текилы для угощения «экзотикой» друзей и коллег, которые прошли через Мексику. Ностальгические чувства к этой стране испытывали все, кто в ней побывал. В основном сохранялись между ними и дружеские отношения, поэтому их часто так и называли – «мексиканцами».

У разведки не бывает «мёртвого сезона»

Замена Кумарьяна – первый секретарь Алексей Прохорович Антипов[45] («Илья») – прибыл в Мексику только через два года. Временно поселился в гостинице «Рузвельт» на авениде Инсурхентес. В прошлом Антипов работал в Колумбии, под прикрытием второго секретаря посольства. В Мексике ему предстояло прослужить пять лет.

Перед отъездом из Москвы Антипова попросили подробно осветить все перипетии поездки к месту работы в Мехико: «У наших товарищей много нареканий. Ты человек опытный, надо разобраться, почему это происходит, какие есть узкие места».

Из отчёта резидента Антипова о поездке к месту работы в Мехико:

«Я выехал из Москвы в последний день января 1950 года. В пути выяснилось, что Управление кадров МИД рекомендовало всем членам группы советских граждан, всего 20 человек, обращаться ко мне за советами и помощью как старшему по положению и имеющему опыт загранработы. Все мы ехали в одном вагоне и утром 1 февраля прибыли в Брест. После таможенного досмотра и проверки паспортов мы разместились в помещении местного отделения «Интурист», несмотря на откровенное сопротивление его персонала. Эта недоброжелательность усугубилась тем, что у одного из членов группы пропал чемодан. Директор отделения Петров заявил в грубой форме: «Мы обслуживаем иностранцев, а не советских граждан, так как, если бы не было иностранцев, не было бы «Интуриста». Только общее возмущение побудило его заявить о пропаже чемодана в транспортное отделение милиции.

Процедура досмотра багажа в таможне носила поверхностный характер. Разрешение министерства финансов на вывоз валюты отбиралось тут же. В 16.00 все выезжающие были посажены в отдельный вагон и доставлены на польскую пограничную станцию Тирасполь, где в вагон вошли польские иммиграционные чиновники, которые собрали наши паспорта и унесли их в помещение погранпункта. Через полчаса документы вернули. Досмотр багажа у лиц со служебными паспортами проходил в скоростном режиме: приоткрывались крышки чемоданов, и только. Затем оформлялись в помещении таможни справки о наличии валюты. После этого наш вагон прицепили к поезду, отправившемуся в 18.30 на Варшаву. Четыре часа все мы провели в мягком, но страшно грязном и душном вагоне без света и воды. В Варшаве группа была встречена сотрудниками нашего консульства и доставлена в гостиницу «Бристоль». Обычно наши граждане размещаются в общежитии при торгпредстве, но тут отчего-то внесли изменения. Пребывание в общежитии обходится примерно в 10 раз дешевле, чем в гостинице (250 злотых в сутки вместо 2000–3000 злотых).

На следующий день сотрудник консульства обменял в правлении пароходной линии наши оплаченные требования на билеты на пароход «Баторий». При этом оказалось, что случайно или умышленно, но из всей группы мне и ещё двум сотрудникам нашей организации московская контора «Интурист», бронировавшая каюты на пароходе, отвела самые дешёвые каюты, лишённые дневного света, в туристском классе, на третьей палубе внутри корпуса корабля. Надо полагать, что это произошло с ведома оформлявших нас сотрудников отдела кадров МИД. Другие члены группы, ехавшие в командировку в качестве курьеров охраны, завхозов и поваров, получили каюты или в первом классе, или комфортабельные каюты на первой палубе туристического класса. Это безобразный факт, поскольку при оформлении посадки на пароход я неоднократно предъявлял вместе с билетом дипломатический паспорт. Скажу, что я не раз замечал на себе недоуменные взгляды со стороны портовых чиновников и членов команды. Это было неестественно, так как половина кают 1-го класса пустовала. Надо отметить, что большую часть пассажиров туркласса составляли направляющиеся в США или Канаду польские переселенцы и мелкие еврейские торговцы.

Из Варшавы наша группа выехала 3 февраля вечером в отдельном вагоне. В Гдыню прибыли 4 февраля утром и, не встретив никого из сотрудников советского консульства, наняли такси и отправились в порт. Прошли посадочные формальности, и в 2 часа дня «Баторий» вышел в море. Переход в Нью-Йорк длился 12 суток. Как обычно, пароход заходил в Саутгемптон, где число пассажиров увеличилось, примерно, на 200 человек. Весь путь от Англии до Нью-Йорка проходил при сильной штормовой погоде, и из нашей группы оказались не подверженными морской болезни только я, Широков и повар Тепляков.

Дня за три до прибытия в Нью-Йорк пассажирам было предложено представить сертификаты Красного Креста о прививках. Лицам, не имевших их, тут же в обязательном порядке делали прививку от оспы, за что взимали один доллар с человека. На следующий день пассажиры давали в канцелярии парохода сведения о количестве чемоданов (интересовались главным образом наличием спиртных напитков), а также заполняли анкеты для иммиграционных властей в порту. Тут же каждому в зависимости от национальности вручались карточки определённого цвета, на которых был проставлен номер иммиграционного инспектора, которому пассажир должен был представиться. В Нью-Йорк мы прибыли вечером 16 февраля. Ночь провели на пароходе. Утром 17 числа «Баторий» вошёл в реку Гудзон, где его подтянули к причалу примерно против 46-й улицы. Поднявшиеся на борт иммиграционные чиновники расположились в салоне 1-го класса, где в соответствии с ранее выданными карточками выстроились очереди пассажиров. Проверявший мой паспорт инспектор задал мне несколько вопросов анкетного характера: ф.и.о., куда направляетесь из США, каким транспортом, сколько дней думаете пробыть в стране? После этого чиновник проставил на приложенной к моему паспорту вкладной американской визе срок пребывания до 22 февраля, то есть 5 суток.

В таможенном зале на пристани нас встретил завхоз и курьер охраны советского представительства при ООН, которые после формальной проверки багажа у наших людей отвезли нас в гостиницу «Линкольн», угол 8-й авеню и 45-й улицы. В ожидании ж.д. билетов до Мехико-Сити мы провели в Нью-Йорке 4 дня. Вечером 20 февраля выехали по маршруту. В соответствии с билетами в дороге сделали две пересадки: в Сан-Луисе, где ожидали другого поезда четыре часа, и в Сан-Антонио, где едва хватило времени, чтобы пересесть в поезд, стоявший на соседнем пути. По приезду в Ларедо сменилась поездная прислуга, вместо негров появились мексиканцы, тоже служащие компании Пульман. Затем в вагон вошли американские иммиграционные и таможенные чиновники, которые проверили наши паспорта и спросили для формальности, куда мы направляемся. Багаж не проверяли.

Затем снова тронулись в путь. Проехали по мосту через Рио-Браво. Остановились на станции Нуэво-Ларедо, уже на мексиканской территории. Таможенные чиновники приступили к проверке багажа, к моим чемоданам даже не притронулись. После этого пассажиров пригласили в вагон-ресторан, где расположился иммиграционный чиновник, проверявший паспорта, и тут же на пишущей машинке заполнявший со слов пассажира анкеты. Вопросы были обычными. Эта последняя проверка проходила уже во время движения поезда, вышедшего из Нуэво-Ларедо в 6 часов вечера. На следующий день 23 февраля в 20.30 мы после 24-дневного путешествия прибыли, наконец, в Мехико-Сити. На вокзале нас встретил стажёр посольства Николаев и шофёр Михайлов, которые отвезли нас в гостиницу «Рузвельт» на авениде Инсурхентес».

В сопроводительном письме к отчёту Антипов «только для сведения руководства отдела» упомянул о беседе с послом Капустиным:

«Утром он принял меня и мою жену в кабинете. С первых же слов спросил о моём действительном амплуа. Потом весьма пространно говорил о том, как хорошо и конспиративно вёл себя Каспаров и как быстро расшифровался Кумарьян из-за собственной неосторожности и, главным образом, жены, откровенничавшей с испанскими эмигрантами. Посол в особенности указывал на необходимость повышенно конспиративного поведения среди персонала посольства и членов их семей. К сожалению, со стороны самого посла эти пожелания делом не подтверждались».

В мае – июне 1950 года в Мексику из США прибыло более пятидесяти человек якобы на борьбу с афтозой. Часть из них разместилась в Мехико, в том числе в отеле «Женева». Другие направились в Веракрус, Салина-Крус, Акапулько и другие города. Все были разбиты на группы, хорошо экипированы, имели радиопередатчики. В советской резидентуре быстро разобрались, что прибывшие были сотрудниками ФБР.

Центр поручил Антипову наладить наблюдение за американцами, выяснить персональный состав прибывшей «команды», формы координации работы с мексиканской контрразведкой и другими службами. Причина столь пристального интереса Москвы к «пополнению» представительства ФБР в Мексике была очевидной: через Мексику намечался вывод агентов, работавших по атомной проблематике. Антипов подготовил с помощью «Баска» конспиративные квартиры для приёма американцев (с жёнами и детьми), изучал варианты их отправки в Европу. Наиболее подходящими пунктами для пересечения мексиканско-американской границы были на территории США город Ногалес (штат Аризона) и Калексико (штат Калифорния).

Первым надлежало переправить «Мигеля». Испанским языком американец не владел, поэтому Антипов должен был обеспечить ему условия, при которых «не требовалось общения с внешним миром». С «Мигелем» всё вышло идеально. Паспорт он получил, был устроен на конспиративной квартире у надёжного человека. Благополучно прибыл в Мехико «Луис» с женой. По указанию Центра в Европу их планировали отправить через Аргентину, Бразилию или Уругвай.

Однако переброску агентов пришлось задержать на несколько месяцев из-за драматической истории, в которую попал «Хуан» – Мортон Собелл. В июле Центр предупредил Антипова: «Если кто-то явится с паролем, то это не наши люди. Предупредите хозяев консквартир». Вскоре дежурный комендант доложил послу, что в помещение для приёма посетителей пришёл человек, назвавший себя Мортоном Собеллом и говорящий только по-английски. Он заявил, что в США был связан с советскими работниками, а в Мексику прибыл из-за ареста в Нью-Йорке некоего Розенберга. Визитёр был возбуждён, говорил, что его преследуют, просил о помощи. Ему не поверили и выпроводили из посольства как провокатора.

О том, как Собелл был похищен и вывезен из Мексики, написал в мемуарах Говард Хант[46], тогдашний резидент ЦРУ в стране: «В те времена в прессе много говорилось о сети атомного шпионажа, созданной Фуксом, Розенбергами и Голдом. Однажды утром, как только началась работа, посол О’Двайер позвонил мне в кабинет, пригласив на совещание, в котором приняли участие, кроме посла и меня, шеф по безопасности и правовой атташе. Донельзя раздражённый посол набросился на спецагента ФБР, возглавлявшего бюро в Мексике, за арест Мортона Собелла и его высылку в Соединённые Штаты. Из последующего разговора стало ясно, что в ФБР узнали, что Собелл, который сбежал от правосудия, скрылся в Мексике и что у него есть соответствующие инструкции для установления контакта с советским представителем. В назначенный день Собелл должен был находиться вблизи статуи Христофора Колумба, неподалёку от американского посольства, и там дожидаться человека со сложенной газетой под мышкой. После обмена условными фразами Собелла должны были вывезти из Мексики и переправить, как можно было предположить, в Советский Союз. Американцы сработали с опережением и через свою агентуру разыскали Собелла в мотеле на окраине Мехико. По просьбе ФБР федеральная мексиканская полиция задержала Собелла и затолкала его в автомашину с агентами ФБР. Один из них сидел за рулём, и ещё там находился мексиканский полицейский, чтобы придать определённый аспект легальности фактической депортации Собелла. Меняясь за рулём, агенты ФБР прибыли к границе с Соединёнными Штатами незадолго до нашей встречи с послом и вручили Собелла другим агентам, которые их дожидались на американской территории».

Хант изложил претензии посла к представителю ФБР: какой мог произойти скандал, если бы с автомашиной случилась авария, и какие проблемы могли возникнуть с министерством иностранных дел Мексики.

Шпиономания раскручивалась в Мексике на всю катушку. Газеты «Эксельсиор», «Универсаль» и другие опубликовали «фейковое», как сказали бы сейчас, заявление профсоюзного лидера Моронеса[47] о том, что военные атташе России, Чехословакии и Польши «совещались» в доме Ломбардо Толедано. На встрече якобы присутствовали советские «полковники» Громушкин, Куклин, Хохлов, Гусев, Балаян. О них мексиканская пресса уже сообщала: «Приехало много русских, которые скрывают цели своего приезда».

Для того, видимо, чтобы узнать, чего добиваются русские, активизировались «монтёры телефонной компании». Для «проверки линии» они наведались к сотрудникам, живущим на арендуемых квартирах, пришли (без приглашения) в Мексиканско-русский институт культурного обмена, и даже сменили в кабинете директора Виктора Вильясеньора телефонный аппарат. По его мнению, без американцев тут не обошлось: «Получить новый аппарат в настоящее время можно с большим трудом и только при помощи взятки». Вильясеньор припомнил другой странный факт: несколько дней назад его жена наняла на бирже новую работницу, которая до этого якобы жила в американской семье. Их удивил высокий культурный уровень служанки, её равнодушие к размеру зарплаты и использованию выходных дней. Сомнений в связи служанки с ЦРУ не было.

В информационных сводках ТАСС фиксировались все публикации и заявления о советском шпионаже и прочих «неблаговидных делах Москвы». Интерпретировались они соответственно – это «утки». Так, 21 августа агентство распространило материал «Об измышлениях мексиканской печати»:

«ЮПИ сообщает, что информация, касающаяся передвижения американских войск, возможно, «посылается в Советский Союз через подпольные передатчики», расположенные в Мексике. Это расследование было начато после захвата радиопередатчика в городе Чихауахуа, принадлежащего испанскому эмигранту Энрике Рикарту Корту. Полковник полиции Галиндо заявил, что Корт передавал сообщения на английском и французских языках в Республику Андорру.

Одновременно мексиканская печать распространяет ложные слухи о «таинственных советских подводных лодках», которые будто бы заправлялись горючим в Пуэрто-Барриосе (Гватемала). Эти лодки якобы «видели» три англичанина, личности которых не установлены. Недавно ЮПИ распространило слух о том, что будто бы где-то в районе лагуны Петен (северо-восточная часть Гватемалы) находится «русская база».

Эти и другие подобные утки имеют целью оказать давление на правительство Гватемалы и повлиять на исход президентских выборов, назначенных на ноябрь».

После успешного захвата Собелла резидентура ЦРУ в Мехико настойчиво искала других советских агентов, бежавших из США. В этих условиях Центр решил, что «Луису» и «Мигелю» лучше затаиться в Мексике и не торопиться с выездом. Их перевели на запасные консквартиры. Антипову регулярно напоминали: «Действуйте осторожнее, чтобы не поставить под удар себя и агентов».

В обеспечении безопасности «Луиса» и «Мигелю» резиденту помогала агентурная группа «Лака» – испанца Фелипе Муньоса Арконады. Во время Гражданской войны он был политработником, после войны был интернирован во Франции. В 1939 году выехал в Доминиканскую республику, а затем из-за болезни переехал в Мексику. Его брат – писатель Сесар Арконада – работал редактором журнала «Интернациональная литература» в Москве. В качестве толкового, конспиративного и заслуживающего полного доверия работника Фелипе Муньос был рекомендован советской разведке руководителем испанской компартии в Мексике Висенте Урибе.

Совместно с Муньосом резидентура детально прорабатывала операцию поэтапного вывода агентов в Европу. План для «Луиса» и его жены:

«Выезжают из Мехико-Сити на автомашине, которая будет приобретена на имя помощника «Лака» – «Яра». Управлять ею будет «Яр». В городе Пуэбла к ним присоединится «Орёл» под видом попутчика.

В городе Тапачула «Луис» получит гватемальские туристические визы или карточки и сразу следует в Гватемалу вместе с «Орлом» и «Яром». В Гватемале «Луис» и «Орёл» получают туристические визы или карточки в Венесуэлу и без задержки вылетают туда через Кубу или Ямайку.

Если летняя прямая линия Гватемала – Куба уже закрыта (хотя по имеющимся данным она должна действовать до 30 сентября), то «Луис» и «Орёл» вылетят на Кубу через Мериду на полуострове Юкатан, где самолёты заправляются, причём документы у пассажиров не проверяются.

«Яр» на авто возвращается из Гватемалы в Мексику.

В Венесуэле «Луис» и его жена оформят голландскую туристическую визу и на самолёте голландской компании KLM вылетят по маршруту: Каракас – Парамарибо – Дакар – Лиссабон – Амстердам.

После выезда «Луиса» из Каракаса «Орёл» вернётся в Мексику.

Чтобы попасть на прямой самолёт на Кубу, «Луис» должен выехать из Мехико-сити не позднее 25 сентября. Явку для «Луиса» в Амстердаме необходимо сообщить до его отлёта».

Операция по переброске «Луиса» и его жены прошла успешно. В октябре 1950 года они прибыли в Прагу. Этот же путь через недельный промежуток повторил «Мигель» с супругой. Все агенты, участвовавшие в операции, были поощрены денежными премиями. Оперативная группа «Лака» в Мексике успешно действовала ещё некоторое время. С её помощью осуществлялись документация и переброска агентов, была организована связь на США, Европу и страны Латинской Америки. Люди «Лака» оказывали содействие в выявлении американской агентуры.

В марте 1951 года посольство в Мехико посетил репортёр газеты «Ультимас Нотисиас». Предлог – выяснение «советского мнения» об американце Дэвиде Грингласе, признавшегося в шпионаже в пользу СССР. Гринглас дал показания об участии советского посольства в Мексике в «переброске шпионов из США в Европу». Репортёра принял атташе по печати Спирин, заявивший журналисту, что Гринглас посольству не известен и что всё появившееся в газетах является клеветой. Позже репортёр пришёл снова, и Спирин в жёсткой манере отбил все инсинуации: «Разве вы не знаете, что против Советского Союза развязана холодная война? Оружием служат ложь и клевета. Мы не знаем ни Грингласа, ни его шурина Розенберга».

Вечером этого же дня «Ультимас Нотисиас» опубликовала пространное сообщение о показаниях Грингласа о советском посольстве в Мехико, разбавив материал о «красных шпионах» фрагментами из интервью со Спириным. Газета отметила, что вопросом о «русском шпионаже» занимается палата депутатов и специальная президентская полиция. Через день представитель МВД Мексики заявил, что все разговоры о «советском шпионаже» являются абсурдными: «Никаких расследований не ведётся, поскольку подобная деятельность прежними проверками не подтверждалась!»

«Ультимас Нотисиас» подбросила 16 марта новую горячую тему: об аресте в США «атомного шпиона Уильяма Перла». Разумеется, советского шпиона. К этому газета добавила мексиканской сенсации. Якобы в Федеральном управлении полиции «имеются данные» обо всех лицах, занимающихся шпионажем в пользу СССР. Главным образом это выходцы из стран Латинской Америки, среди которых есть и мексиканцы, как частные лица, так и государственные служащие. Все они объединены в группы и находятся на жаловании у «иностранных хозяев».

Антипов констатировал: «Антисоветский шабаш действует даже на таких испытанных агентов как «Орёл» и «Баск». Нервничают практически все люди. «Седа» и «Стахановец» на очередные встречи не явились».

Тем не менее работа с агентурой вскоре возобновилась. «Седа» сообщила: «МИД Мексики рассматривает кампанию по Грингласу как стремление Госдепартамента ускорить разрыв отношений между Мексикой и Советским Союзом. На предстоящей конференции министров иностранных дел в Вашингтоне США намерены придать особое значение вопросам, связанным с обороной Западного полушария, и Мексика всесторонне поддержит американцев».

Резидент ЦРУ в Мексике Говард Хант в «Мемуарах шпиона» обрисовал, какие методы использовали американцы для противодействия посольству СССР в начале 1950-х годов: «Между тем, агенты моей резидентуры создали антикоммунистические организации, которые охватили многие слои мексиканской жизни, в частности молодёжь, студенчество, женщин, церковь, рабочих. С помощью журналистов, которые нам помогали, я имел доступ к страницам самых престижных мексиканских газет, и мои агенты имелись также в мексиканской коммунистической партии, в партии троцкистов и в двух других организациях, которые могли проводить манифестации настолько оперативно, как это требовалось»[48].

Осуществлялись более сложные операции. Так, резидентура ЦРУ воспользовалась поездкой одного из лидеров компартии Мексики в Китай для компрометации коммуниста. Для этого был сфабрикован номер китайской газеты с «интервью» этого лидера, в котором он уничижительно отзывается о способностях мексиканцев, «не имеющих никаких шансов на то, чтобы достигнуть высочайшего культурного уровня китайских крестьян». Десять экземпляров фальшивки, отпечатанной в типографии ЦРУ в США, Хант получил накануне возвращения партлидера в Мексику. Хант передал газету подопечным журналистам, и на следующий день в основных периодических изданиях Мексики появились «разоблачительные» статьи. Они сопровождались фоторепродукцией «интервью» на китайском языке. Коммунисты протестовали, но обвинить кого-либо конкретно было трудно. Казалось невероятным, что кто-то мог соорудить фальшивку на китайском языке (!) за столь короткое время.

Другую операцию резидентура США провела в отношении посольства, которое Хант вначале назвал «коммунистическим», а потом, как бы проговорившись, посольством Гватемалы. Для того чтобы перекопировать документы, хранившиеся в сейфе посла, за посольскими служащими было установлено наблюдение, завербована уборщица, которая помогла сделать слепки входных ключей, а ночного дежурного по зданию отвлекал агент, приносивший с собой текилу. Для проведения операции в Мехико прибыла специальная группа ЦРУ, занимавшаяся вскрытием сейфов. Как написал Хант, всё прошло без сбоев: агенты проникли в кабинет, прикрыли окна глухими экранами, включили электричество, изготовили с помощью принесённого оборудования ключи от сейфа, открыли его, сфотографировали полароидом расположение папок внутри, а потом приступили к пересъёмке документов. На всю работу ушло три часа.

О результате операции Хант написал так: «Ещё до рассвета команда преодолела на самолёте расстояние от Мехико до Далласа. Там участники операции сменили документы прикрытия на настоящие и пересели в другой самолёт, направлявшийся в Вашингтон. В пакете, который перевозился отдельно, находился результат ночного фотографирования. Плёнка с шифровальной книги была направлена в NSA (Агентство национальной безопасности), все другие плёнки были переданы в соответствующие подразделения ЦРУ. Резидентура в Мехико получила списки мексиканцев, которых посольство Гватемалы привлекло к своим делам. Не менее важными были заметки посла о планах по закупке оружия и боеприпасов в Мексике, описание внешности связника советского посольства с послом, и его личные оценки руководящего состава американского посольства»[49].

Резидентура ЦРУ в Мексике вела целевую издательскую работу, привлекая в качестве авторов бывших попутчиков и сторонников СССР. В книге Ханта есть эпизоды, посвящённые подопечным «писателям». О некоторых он умолчал, считая, что они ещё состоят в сети, в частности, о Хосе Антонио Рико Мартинесе, воспоминания которого «Во владениях Кремля» появились на полках книжных магазинов в Мехико в 1950 году[50].

Хант поведал ещё об одном подопечном – Валентине Гонсалесе («Кампесино»), который прославился в Испании как партизанский командир. О его боевых рейдах по тылам франкистов написал Эрнст Хемингуэй в романе «По ком звонит колокол». После испанской войны Гонсалес попал в Советский Союз, был принят на учёбу в Военную академию им. Фрунзе, но из-за нарушений дисциплины, хулиганства и прочих проступков был отправлен «на перевоспитание» то ли в Сибирь, то ли в Казахстан. После всех злоключений Гонсалес, живой и здоровый, очутился в Париже. Там на него наткнулся троцкист Горкин. «Кампесино» показался ему подходящим персонажем для книги, разоблачающей сталинизм. Горкин предложил резидентуре ЦРУ в Париже подготовить «автобиографию» испанского героя гражданской войны. Предложение было принято. В целях конспирации Горкина и Гонсалеса переправили в Мексику, где они попали под опёку Ханта.

«Кампесино» поселили на конспиративной квартире в Куэрнаваке. К нему ежедневно приходил Горкин: задавал вопросы, записывал ответы, переспрашивал, уточнял. По вечерам Горкин со свойственной ему нацеленностью на «конечный пропагандистский результат» обобщал материал, составлял очередной фрагмент «автобиографии». Не без удовлетворения Хант констатировал, что автобиография Гонсалеса под названием «Жизнь и смерть в СССР» была переведена на многие языки и распространялась во всех странах Латинской Америки.

Посол Капустин избегал публичных выступлений в духе Уманского. Наступательная внешняя политика – это звучит хорошо, но для Мексики, считал Капустин, «тихая дипломатия» является наиболее подходящим вариантом общения с правительством, без требовательных нот и заявлений, предпочтительнее в устной форме. Впрочем, фигурировать в публичных акциях иногда приходилось. Так, июнь 1951 года был объявлен «Месяцем дружбы между народами Мексики и СССР», и Капустину пришлось быть в центре событий. Основное мероприятие прошло в театре «Арбеу». В президиуме находились Хосе Мансисидор, председатель Общества друзей СССР, Луис Чавес Ороско, руководитель Мексиканско-русского института культурных связей, дипломаты союзных стран.

Основную речь произнёс Ломбардо Толедано, завершив её словами: «Слава Сталину!» В правительственной газете «Ла Насьон»[51] было отмечено, что в театре «Арбеу» все ораторы единодушно утверждали: «Народ Мексики ни при каких обстоятельствах не будет воевать против СССР». Но без нескольких капель дёгтя не обошлось. Репортаж имел двусмысленный подзаголовок «Советское проникновение». В опубликованной в газете программе «Месяца дружбы» фотовыставка «Победа Советской демократии» не без иронии была названа «сюрреалистической». Имелись и другие ехидные реплики: «После завершения выступления Висенте Ломбардо Толедано посол СССР и подчинённые функционеры, которые его сопровождали, сеньор Филлип Катц, временный поверенный Польши в нашей стране, и Олдрич Кайср, посол Чехословакии, покинули театр и сели в роскошные автомобили Бьюик, те самые лимузины, которые используют плутократы и производят ненавистные американские капиталисты».

В театре разбросали листовки в защиту Валентина Кампы, коммуниста, бывшего лидера железнодорожников: «Подлинный друг СССР сидит в тюрьме». В листовке было всего несколько строк: Кампа попал за решётку в 1949 году, потому что он защищает СССР и дело мира, разоблачает воинственные планы Трумэна и империализма янки. Свободу Валентину Кампе!

Вечером, в посольстве, Капустин поблагодарил сотрудников, сопровождавших его в театр, и заметил, что листовка правильная по содержанию, но товарищи выбрали не то место и не то мероприятие, чтобы её распространять. «Не исключаю, что это хитро задуманная провокация. Чья, гадать не буду. У нас много врагов».

Развитие культурных связей с Мексикой посол Капустин считал самой «бесконфликтной» областью двусторонних отношений. Уманский оставил ему в наследство проект обмена работ советских и мексиканских художников. Гибель посла в авиакатастрофе не позволила завершить проект, но девятнадцать художников Мексики успели передать свои произведения Мексиканско-русскому институту для отправки в Москву, где их собирались показать советскому зрителю. Недавно прошедшая в советской столице выставка мексиканского плаката пользовалась громадным успехом, и такой же реакции можно было ожидать от художественной экспозиции. Работы были отправлены в Москву и поступили в ведение ВОКС – Всероссийского общества культурных связей. Посол в письме от 10 октября 1945 года поблагодарил отдельными письмами всех мексиканских дарителей.

Переписка по поводу организации выставки мексиканцев длилась полтора года. Много времени потребовалось для сбора биографических справок на дарителей. Но в Москве, ознакомившись с присланными произведениями, твёрдо решили работы публично не показывать из-за их формалистического декадентского содержания. Только две-три графических работы отвечали критериям реализма, демократического содержания и антиимпериалистической направленности. По этой причине все присланные работы осели в хранилищах ВОКС.

Среди дарителей стоит выделить двоих – Луиса Ареналя и Фриду Кало.

Луис Ареналь – художник и график, входил в круг Давида Сикейроса и был одним из участников первого покушения на Троцкого в мае 1940 года. Сложные времена он переждал в Чили вместе с Сикейросом и членами его «команды». Когда Луис вернулся в Мехико, власти его не преследовали.

Фрида Кало передала в дар СССР самую большую свою картину «Раненый стол». Об этой картине вспомнили в 1952 году. Мексиканцы решили показать её на выставке в Париже – «Искусство Мексики с доколумбовых времён до наших дней». Об этих планах посол Капустин сообщил в Москву. Оттуда через МИД ответили, что «указанная картина не имеет художественной ценности, никогда не выставлялась и хранится в ВОКСе». Руководство ВОКСа предложило передать работу Кало мексиканскому посольству в его полное распоряжение. Несмотря на фактическое согласие советской стороны вручить картину посольству, там сочли, что её транспортировка будет слишком дорого стоить, и потому работа осталась в хранилище ВОКСа.

В феврале 1953 года МИД СССР переслал руководству ВОКСа информацию из советского посольства в Мексике:

«Фрида Кало, жена известного мексиканского прогрессивного художника Диего Риверы, в разговоре с послом в Мексике А. Капустиным сообщила, что Д. Ривера завершает работу над портретом Иосифа Сталина. Фрида Кало хотела бы лично привезти этот портрет в Москву, и просит помочь ей в организации поездки этим летом. Товарищ Капустин отметил, что Фрида Кало является художницей футуристического стиля. Известно, что в 1948 году она послала в адрес ВОКСа свой дар [картину «Раненый стол»]. По данным Капустина, желание художницы Фриды Кало посетить Советский Союз, по-видимому, вызвано необходимостью её осмотра советскими специалистами, поскольку она страдает от серьёзных травм ноги, вызванных автомобильной аварией. Пожалуйста, сообщите о вашем решении по поводу возможности приезда Фриды Кало в Москву».

Из ВОКСа ответили 23 мая: «В приезде художницы не заинтересованы».

Уже после смерти Фриды Диего Ривера решил показать её картину «Раненый стол» на выставке в Варшаве и ряде других европейских городов. «В память о жене», – так он объяснил просьбу, обратившись в конце 1954 года к новому советскому послу в Мехико. Возражений у ВОКСа не было, картину отправили в Польшу, где она пользовалась успехом у зрителей. Однако после показа в Варшаве следы картины затерялись. До сих пор её судьба остаётся загадкой. Не исключено, что Ривера, узнав о пренебрежительном отношении московских кураторов к одной из последних и, несомненно, знаковой работе Фриды, решил надолго вывести её из выставочного «оборота». Картина «Раненый стол» была возвращена им в Мексику. Вполне может быть, что её «случайно» обнаружат в каком-нибудь из банковских хранилищ Мехико, как раз к столетнему юбилею со времени создания…

С кубинской сигарой, коктейлем в руке…

О предстоящей загранкомандировке Федор Гаранин узнал от друга-кадровика, встретив его в коридоре Лубянки в середине июня 1943 года: «Строго между нами. Тебя планируют резидентом на Кубу. Других кандидатов нет. Так что готовь чемодан и жену к поездке».

Это известие Гаранин встретил со смешанными чувствами. Война с Гитлером в самом разгаре, ожесточённые бои идут по всей линии фронта, главная сфера деятельности разведки – оккупированная территория СССР и Европа, а его отправляют за тридевять земель на тропический курорт.

Будущий резидент был молод (всего-то 33 года) и жизненным опытом мало чем отличался от коллег-сверстников: из рабочей семьи, сам потрудился на заводе, окончил Институт иностранных языков, в органы госбезопасности пришел в 1937 году, пополняя ряды чекистов после очередной волны «чисток». С 1938 года Гаранин работал в разведке, вначале в центральном аппарате, а в 1940 году под «крышей» корреспондента ТАСС был командирован в Финляндию. Участвовал в обороне Москвы.

Если отправят на Кубу, то на два-три года. Придётся следить за ходом войны по газетам. Разве можно с этим согласиться? Через несколько дней, докладывая начальнику 3-го отдела 1-го управления НКГБ полковнику Овакимяну проект плана-задания на командировку, Гаранин попросил направить его на более «острый участок» разведывательной работы. Овакимян раздражённо развёл руками: «Вы что, все сговорились? Для разведчика передовая там, куда его посылают. Латинская Америка нашпигована агентурой Гитлера и Муссолини, там активно действуют фалангисты, пособники Франко и, конечно, оперируют англо-американские разведчики. Латинская Америка, действительно находится у чёрта на куличках, и потому это весьма удобное место для всяких закулисных сделок немцев с нашими союзниками. За ними нужен глаз да глаз, когда мы начнём громить фашистов на их собственной территории. Это одна из причин создания наших опорных точек в Мехико, Боготе, Монтевидео и в твоей Гаване. Не просмотреть бы сепаратных махинаций!»

После беседы с Овакимяном Гаранин в унылом состоянии духа переделал план-задание. Условия для работы на Кубе резидент «Сын» (такой псевдоним избрал Гаранин) представлял себе плохо, но задачи для себя наметил по максимуму:

«Наладить разработку местной эмиграции, в первую очередь немецкой и итальянской, для выявления различных аспектов подрывной деятельности стран оси против СССР и союзников. Осуществлять среди эмигрантов подбор лиц, пригодных по своим качествам к заброске с агентурными и диверсионными целями в Германию и на территорию её вассалов, а также – для ведения нелегальной разведки – во Францию, Испанию и Португалию. Приобретать агентуру для получения актуальной политической информации в ближайшем окружении президента Батисты, МИДе, министерстве внутренних дел, контрразведывательных органах, ведущих политических партиях и прессе. Изучать структуру и методы работы разведывательных и полицейских органов. Уделять внимание выявлению агентуры германской, американской и английской разведок. Восстановить связь с агентами «Мексиканкой» и «Асей».

Финансовая смета на квартал была определена в 600 американских долларов. В примечании к смете указывалось: «Денежное вознаграждение «Аси» – 100 долларов, но это не означает, что ей надо эту сумму выплачивать регулярно».

Кроме Гаранина в Гавану направлялся шифровальщик – Александр Мельников («Ник»). Ему в качестве служебного «довеска» была поручена «внутренняя работа» по небольшой советской колонии.

Дипломатические отношения между Советским Союзом и Кубой были установлены в октябре 1942 года. Инициативу проявила Куба через своего посланника в Соединённых Штатах Фернандо Кончесо, который обратился по этому вопросу к советскому послу в Вашингтоне Максиму Литвинову. Москва дала «добро» на переговоры, которые завершились подписанием соглашения 14 октября 1942 года. Именно с Кубы началось «триумфальное шествие» советских посольств в странах, расположенных к югу от Рио-Гранде.

Литерное дело «Остров», в которое подшивались всякие случайные материалы по Кубе, в том числе сообщения ТАССа, Гаранин просмотрел и сделал вывод, что кубинские политики – люди вспыльчивые и самолюбивые. При малейших признаках неуважения со стороны оппонентов пускают в ход револьверы. Революции на острове – обычное дело, но коммунисты не рискуют, проводят гибкую политику, дожидаясь, видимо, наиболее благоприятного развития событий для прихода к власти.

Июль ушёл на процедуру оформления, ускоренную стажировку в дипломатическом ведомстве, проработку маршрута через Владивосток, Йокогаму (Япония), Сан-Франциско, Нью-Йорк. В августе Гаранин с женой тронулись в путь, вооружившись русско-японским и русско-испанским разговорниками. Японский разговорник не пригодился: советские суда в Йокогаме «обслуживались» местным персоналом. Эти люди были любезны, предупредительны и говорили по-русски, из чего Гаранин сделал вывод, что они являются сотрудниками контрразведки. Ничего удивительного в этом не было: Япония находилась в состоянии войны с Соединёнными Штатами и тщательно контролировала любые подозрительные поползновения иностранцев. Они ничего не должны были увидеть и услышать из того, что могло повысить информированность врага, его боевой дух.

Из-за штормовой погоды путь до Сан-Франциско затянулся на несколько дней. Морская болезнь не пощадила ни Гаранина, ни его жену. От приступов тошноты не спасали даже специальные таблетки, выданные судовым врачом. Но комфортная поездка пульманом до Нью-Йорка скрасила все тяготы и неприятности, хотя Гаранин зорко присматривался к попутчикам, проводникам и официантам в вагоне-ресторане. По итогам поездки «к месту назначения» ему, по имевшейся практике, предстояло составить подробный отчёт.

В Нью-Йорке Гараниных встретил сотрудник консульства (коллега-разведчик) Василий Миронов[52], устроил их в гостиницу на Манхэттене, вручил деньги на текущие расходы. Потом повёз Гаранина в консульство для встречи с резидентом «Максимом» – Василием Зарубиным. До последнего времени вся работа по странам Латинской Америки велась через нью-йоркскую резидентуру. Ещё в Москве Гаранина предупредили: «Максим» располагает полезной информацией по Кубе, конкретными данными на законсервированную там агентуру. Всё получишь у него». Однако обстоятельного разговора не получилось. В своём первом информационном письме в Центр «Сын» сообщил:

«Очевидно, я попал к «Максиму» в неудачное время, тот был занят по горло. В короткой беседе «Максим» сказал, что у него есть для меня подготовленные люди в Гаване, и вручил мне список с минимальными данными на них. Некоторые имена мне ничего не говорят (например, «Соло»), поэтому прошу дать сведения о каждом (список прилагаю). Вниманием «Максима» я остался недоволен. Когда я сказал ему, что хотел бы обсудить ряд вопросов по Кубе, он предложил мне встретиться в Вашингтоне. Я поехал туда к назначенному времени. Целый день прождал и уехал ни с чем. Миронов предупредил, что такие случаи бывают довольно часто. Обращаться в Вашингтоне к «Луке» по кубинским делам я не стал, поскольку мы с ним не знакомы».

С помощью Миронова Гаранин приобрёл билеты на авиарейс Нью-Йорк – Майами – Гавана и в первых числах сентября ступил на кубинскую землю, вернее, на асфальт столичного аэропорта Ранчо-Бойерос.

Дипломатический и технический персонал советской миссии до её официального открытия жил в одном из лучших отелей Гаваны – «Президент». Для размещения посольства был приобретён особняк на 17-й улице в тихом фешенебельном районе Ведадо. До войны в нём располагалась миссия Японии. Дом был приобретён в собственность СССР несколько месяцев назад, когда Гавану посетил генеральный консул из Вашингтона Дмитрий Иванович Заикин[53]. Ему и было поручено возглавить миссию. Гаранин нашёл с ним общий язык, поскольку Хозяин не был человеком авторитарного склада и с резидентом конфликтовать не хотел. Описывая впечатления о Заикине в личном письме, Гаранин назвал его «формалистом»: «Я согласен с мнением «Максима»: «Это чиновник на все пуговицы». «Как администратор, – писал Гаранин, – работает он неплохо. Но ему не хватает твёрдости. Для решения одного и того же вопроса сотрудники ходят к нему по несколько раз. Таков его обычный стиль. Нашего брата (чекиста) не очень-то жалует, но при всех обстоятельствах кашу с ним сварить можно».

О дипломатической деятельности Заикина Гаранин писал критически:

«Он предпочитает посещать всякого рода собрания, особенно эмигрантских организаций прогрессивного толка: украинско-белорусской, еврейской, армянской и других. За всё время он был в МИДе всего лишь раз, чтобы представиться министру иностранных дел. Мы бываем там только для вручения нот по незначительным вопросам. На приёмах в миссии дипломатов тоже не видно. За всё время был только чешский посланник в Вашингтоне, который приезжал в Гавану и нанёс Заикину визит вежливости. Дошло до того, что американский посол ждал его, ждал, и, наконец, был вынужден позвонить и пригласить к себе, чтобы познакомиться. Многих вопросов Заикин пока вообще не знает и часто обращается за советом, то к чеху, то к норвежцу. В беседах с иностранцами он говорит только о втором фронте, горячо доказывая его необходимость. Я как-то сказал ему, что мы слишком много времени уделяем собраниям коллектива, на подготовку которых уходит больше времени, чем на установление контактов с местными руководящими кругами. Заикин со мной не согласился: «Наоборот, собраний надо проводить ещё больше». Но коллективные мероприятия за пределами миссии организовывать отказывается. У Заикина завышенная самооценка, он мне часто говорит (наверное, и другим сотрудникам): «Я неплохой руководитель».

Заикин много времени уделяет своей семье, в свободное время с сотрудниками не общается. Должен отметить, что у нас много болтовни. Всякое событие немедленно становится предметом обсуждения. Профорг Ястребов (секретарь парторганизации) считает своим долгом поделиться горячей новостью со мной («строго между нами»), Васильковым и Любомирским. Затем докладывает Хозяину. Тот в свою очередь всё рассказывает мне и обязательно Тихомирову. Чаще всего источником слухов бывает Нора Чегодаева[54], которая в подобных случаях в первую очередь бежит к Ястребову. Любит болтать Тихомиров».

«По крыше» резидент занимался в миссии протокольными и хозяйственно-финансовыми вопросами. О том, что Гаранин является его заместителем, Заикин объявил на первом общем собрании. В сентябре Гаранин был единственным «штыком» резидентуры. Шифровальщик Александр Мельников прибыл в Гавану с опозданием. Японцы придрались к каким-то грузам и задержали судно в йокогамском порту. Прозвище «японский узник» надолго прилипло к Мельникову. Уже на следующий день после его приезда «личный состав» резидентуры взялся за оборудование референтуры – помещения для секретно-шифровальной работы. Фотоаппарат «лейку» и инструкцию к нему Гаранин привёз с собой, всё остальное – столы, шкаф, канцелярские принадлежности, оборудование и материалы для фотолаборатории – закупили в специализированных магазинах Гаваны.

Под стекло на своём рабочем столе Гаранин поместил список сотрудников генконсульства (так именовалась миссия на начальном этапе существования). Помимо упоминавшихся выше лиц список включал пятнадцать человек:

Лабзин Сергей Гаврилович – секретарь;

Ястребов Виктор Петрович – вице-консул;

Тихомиров Виктор Петрович – зав. шифротделом (СШО);

Козинец Андрей Андреевич – сотрудник СШО;

Васильков Иван Георгиевич – торговый атташе;

Чегодаева Нора Павловна – пресс-атташе;

Любомирский Николай Борисович – стажёр;

Берёзкина Елена Дмитриевна – корреспондент;

Серекова Ксения Федоровна – секретарь торгового атташе;

Филиппов Леонид Николаевич – завхоз-комендант;

Костина Евгения Николаевна – бухгалтер;

Епаков Николай Иванович – старший курьер охраны;

Егоров Петр Васильевич – дежурный комендант;

Хаджибеков Кари Христофорович – шофёр;

Тихомирова Мария Михайловна – уборщица.

Под каждой фамилией была указана дата рождения, и Гаранин старался первым поздравить именинника или именинницу и заранее (конспиративно) организовывал «сбор средств» для покупки подарка, чтобы Заикин торжественно вручил его «от лица коллектива».

Коллектив был разношёрстный, сформированный в спешке, и «сплотить» его было трудно. Имелись фронтовики. Людомирский служил в Ленинграде в 1941–1942 годах на эсминце «Строгий», отвечал за системы управления артиллерийским огнём. Боевое прошлое было у Чегодаевой, чем она, конечно, гордилась.

С самого начала много проблем доставил Козинец, у которого явно «поехала крыша». Отклонения в психике у него проявились в марте 1944 года, когда Козинца провожали в аэропорт Ранчо-Бойерос, чтобы отправить к новому месту службы, в советскую миссию в Уругвае. По дороге в аэропорт Козинец с заметной обеспокоенностью говорил о том, что на немецких подводных лодках установлены ракеты ФАУ, которые могут сбивать самолеты на любой высоте. Гаранин назвал это выдумками: ФАУ системами точного наведения не обладают. Немцы используют их для стрельбы по городам Англии фактически наугад. Но Козинец не поверил: «Вы скрываете от меня правду». Уже в самолёте, не дойдя до кресла, он потерял сознание. Пришлось возвращаться с ним в миссию.

Мельников, давно знакомый с Козинцом, назвал его «мастером симуляции»: «В 1940 году Козинца хотели послать в Китай, но он, зная, что там идёт война, придумал себе кучу болезней, чтобы не лететь. Когда ему сказали, что «раз так», то придётся ехать пароходом, он стал выяснять, какая обстановка в странах по маршруту, много ли риска, часто ли топят корабли. В итоге Козинец за два дня до отъезда «захворал», прикинулся, что у него неполадки с сердцем. Но в Гаване жалоб на сердце я от него не слышал».

Через месяц предприняли ещё одну попытку отправить Козинца в Монтевидео. Не получилось. Гаранин сообщил в Москву: «Накануне отъезда Козинец снова заболел. Поведение странное, плыть в Уругвай он боится, в Гаване тоже не хочет оставаться. По словам «Ника», Козинец сильно мечтает об Америке, по-доброму беседовал с ним, и в итоге Козинец согласился на Уругвай. Когда «Ник» предложил сообщить в Центр о его согласии, Козинец стал протестовать и заявил, что он поедет не «по согласованию», а во имя долга, «рискуя собой». Врачи точного заключения о его психике сделать не могут, так как Козинец в ходе консультаций чего-то не договаривает. По заключению врачей, сердце и центральная нервная система Козинца вполне здоровы. Хозяин решил на время оставить его в Гаване. Я считаю необходимым отправить его домой. Козинец – это трус и паникёр, которого надо судить».

В июне предприняли новую попытку его отправки в Уругвай. Гаранин сообщил о неудаче срочной шифртелеграммой: «Козинец вновь опозорился: при посадке в самолёт упал в обморок. Провожавший его Ястребов считает, что Козинец – симулянт. Поведение его на аэродроме было очень странным. Козинец стонал и плакал, и, судя по его эмоциональному возбуждению, мог натворить много неприятностей. По словам доктора, Козинец заявил, что покончит жизнь самоубийством, если его не оставят на Кубе».

Гаранин высказал мнение, что для решения проблемы лучше всего отправить Козинца под предлогом назначения в Нью-Йорк к «Максиму», а оттуда – на пароходе – домой.

В процессе этой возни с Козинцем выяснилось, что в прошлом он хорошо знал Орлова, резидента «Шведа», сбежавшего из Испании в Соединённые Штаты. «Они старые друзья по чекистской работе», – написал Гаранин в Центр, ссылаясь на признание самого Козинца Норе Чегодаевой. – «Ник» отказывается от дальнейших воспитательных бесед с ним и справедливо настаивает на его скорейшем удалении из СШО».

В Москве, конечно, обратили внимание на фразу из телеграммы резидента о том, что Козинец «сильно мечтает об Америке». Именно там скрывался «Швед». Начальник разведки Фитин распорядился: «Тов. Грауру. Надо рапортом информировать наркома о Козинце и просить его отозвать». Справка о Козинце была доложена наркому Меркулову, который за несколько секунд решил судьбу шифровальщика.

В тот же день из Москвы в миссию было направлено указание за подписью Фитина: «Козинца отправить в Нью-Йорк под предлогом работы. В пути держать под контролем». Ещё одну телеграмму отправили в Нью-Йорк: «По прибытии Козинца принять меры по его отправке домой на нашем пароходе. Для предотвращения случайностей установить за ним тщательное наблюдение с помощью судовой агентуры до выхода из американских территориальных вод, а затем арестовать и сопровождать до Москвы».

Через неделю Гаранин, наблюдая в гаванском порту за манёврами судна, уходившего рейсом на Нью-Йорк, смог вздохнуть с облегчением. Понурая фигурка Козинца виднелась на верхней палубе, и рядом с ним прощально махал рукой «сопровождающий» – надёжный товарищ из Москвы, который занимался в Гаване делами по торговой линии.

Слежку за собой Гаранин заметил на третий день после прибытия в страну. Вели её агенты кубинской полиции («хаты»): крепкие улыбчивые мулаты в белых рубашках – гуайаберах, легко растворяющиеся в многоликой толпе. Резидент выявил также стационарный пост наблюдения: в доме, расположенном за садом миссии. На балконе второго этажа агенты изображали скучающих обывателей, покачивались в шезлонгах, пили пиво и «кока-колу». Слежка не прекращалось даже ночью. Лучи мощных фонарей регулярно обшаривали территорию представительства, окна рабочих и жилых помещений.

Официальная полицейская охрана миссии велась только днём, с 11.00. до 16.00, причём стражник в указанное время имел право отлучиться на два часа для отдыха. Дежурные коменданты Коля Епаков и Петя Егоров, которые из-за рабочих нагрузок редко высыпались, завидовали кубинцу белой завистью, но объясняли его льготное служебное расписание просто: «У них тут всё, как в оперетте, – поют, танцуют, никаких забот. Вечный праздник! День прошёл, и ладно. Тропический образ жизни!» Со временем этот стражник настолько сроднился с миссией, что считал необходимым предупреждать своего «лучшего друга Александра» (Мельникова) обо всех подозрительных типах, проявляющих интерес к посольству. Вскоре Гаранин стал приплачивать полезному кубинцу, знавшему всех в округе, по 10 долларов за полезную информацию и присвоил ему псевдоним «Мавр».

Обязанности по миссии помогли Гаранину быстро освоиться с повседневной жизнью Гаваны. У него появились знакомства в дипломатической среде, политических и журналистских кругах, иностранных землячествах. Свободное время резидент посвящал изучению испанского языка, так как быстро уяснил, что на Кубе «английский не в почёте». Преподавал castellano сотрудникам миссии испанский эмигрант-республиканец Франсиско Мартинес Альенде. В биографической справке на него, направленной в Центр, Гаранин указал: «Испанский драматург, режиссёр, мастер художественного чтения, политэмигрант. Возраст – 32 года. В прошлом посещал Советский Союз. Виртуоз по заведению связей, в Гаване знает всю политическую и культурную элиту. При необходимости его «втёмную» можно использовать для подбора «стажёров». Он знаком со многими испанскими эмигрантами на Кубе и в Латинской Америке. Главный источник существования для него – преподавательская работа. Миссия платит ему 50 долларов в месяц».

Во время занятий с Франсиско Гаранин узнал много полезного для себя о менталитете кубинцев, их привычках и традициях. Большое внимание учитель уделял местной бытовой лексике. Особо предупредил сотрудников, чтобы на рынке, покупая папайю, никогда не употребляли это слово, оно в ходу в странах Южной Америки, но на Кубе – ругательное, нужно говорить «лечоса».

В качестве «книги для чтения» на уроках языка Гаранин предложил использовать объёмистый том речей президента Фульхенсио Батисты. Том был обильно иллюстрирован фотографиями, по которым можно было оценить трансформацию кубинского политика-самородка: от незаметного сержанта-стенографиста в помятом полотняном френче до «лидера нации» в идеально сшитом костюме. В тот период кубинский руководитель – «образцовый демократ и защитник социальной справедливости» в странах Карибского бассейна – был в апогее политической карьеры. Ещё в декабре 1941 года, после нападения Японии на Пёрл-Харбор, Батиста объявил о полной поддержке «справедливого дела союзников», о разрыве дипломатических отношений со странами оси, а осенью 1942 года с «пониманием» отнёсся к рекомендации Госдепартамента США установить их с Советским Союзом.

При каждом удобном случае президент Рузвельт ставил Батисту в пример как надёжного регионального союзника. Его поддерживали кубинские коммунисты, симпатии которых Батиста приобрёл тем, что не мешал им расширять влияние в профсоюзах, заниматься пропагандой марксистско-ленинских идей и восхвалять Сталина. Учитель испанского Мартинес относился к президенту Кубы с недоверием: «Он делает то, что ему выгодно. Поэтому он грозит кулаком Гитлеру и дружит со Сталиным. Пока он коммунистов не трогает. Но запомните мои слова: когда закончится война, Батиста перестанет быть паинькой».

Кубинские условия поначалу показались Гаранину благоприятными для разведывательной работы. Кубинцы легко шли на контакт, рассказывали о себе, давали характеристики «лицам, представляющим оперативный интерес», и комментировали текущие политические события, не оглядываясь с опаской по сторонам.

Активность резидента контрастировала с размеренным режимом «чистых» сотрудников миссии и требовала от него ухищрений для зашифровки «ведомственной принадлежности». Резидент написал об этом в конце 1943 года в личном письме Кумарьяну, куратору резидентуры: «Кубинцы, как правило, работают до двух часов дня, затем погружаются в социальную жизнь: встречаются с друзьями, отдыхают в кафе и ресторанах, решают личные вопросы. Я часто получал от кубинцев приглашения встретиться в послеобеденное время и почти всегда отказывался. Распорядок миссии резко отличается от местной традиции: мы работаем с утра до ночи с часовым перерывом на обед. Я много терял от этого, так как не мог поддерживать с людьми постоянные отношения. Мною просто переставали интересоваться. Конечно, я мог бы нарушить этот распорядок, но тогда стал бы слишком заметен, потому что и без того кубинцы считают меня единственным человеком в миссии, который общается, поддерживает личные отношения и стремится контактировать с ними. А кубинцы весьма ценят персональные связи».

Гаранин сблизился со многими видными писателями, художниками и поэтами. Это был цвет кубинской творческой и интеллектуальной элиты. Они в большинстве своём симпатизировали Советскому Союзу, помогали ему в борьбе с фашизмом – материально, выступлениями в печати и на радио, участием в массовых акциях, прежде всего за открытие в Европе второго фронта. Советского дипломата охотно принимали в литературных салонах, в том числе у Сары, сестры почитаемого на острове писателя, драматурга и дипломата Альфонсо Эрнандеса Ката, погибшего в 1940 году. Это открыло Гаранину двери многих респектабельных и влиятельных семей в Гаване. Представитель страны, дающей героический отпор гитлеровским агрессорам, пользовался популярностью у кубинок. Он был крепко сколочен, уверен в себе. Волнистые волосы, голубые глаза, его славянское обаяние было неотразимо. В письме «куратору» Кумарьяну Гаранин без ложной скромности признался: «Местные дамы меня преследуют, но поползновения такого рода я мягко, но решительно отклоняю».

О своей «акклиматизации» в стране резидент писал почти по-журналистски, с живописными подробностями:

«Испанский язык меня ещё плохо слушается, но я стараюсь изучать его в активном режиме и встречи с кубинцами провожу регулярно. Гавана своеобразный город. Просто пройтись по улице здесь невозможно: они узкие, во многих местах приходится пробираться буквально боком. Повсюду теснота, жара, потоки автомашин, назойливые нищие и женщины легкого поведения. То и дело подходят подозрительные типы, говорят: «У меня есть красивая дочь, не хотите ли провести с нею время?»

Куба – уродливая колониальная страна, в которой бросаются в глаза разложение, взяточничество, жульничество, всеобщее мошенничество и крайняя бедность населения. Говорят, на острове воруют все, начиная с президента. Повсюду тебя обступают попрошайки, надоедают спекулянты и продавцы лотерейных билетов. Много пьянства. Всё списывают на проклятую войну, которая пагубно отражается на жизни простых кубинцев. Необходимо помнить, что в стране всё контролируется американцами. Только официальных представителей США в посольстве 40 человек. А сколько понаехало других, не дипломатов?

Деловые свидания вся приличная публика проводит в кафе, пивных заведениях, барах, где есть кондиционеры. Обращаться к Хозяину за «представительскими» я не хочу, т. к. нужно докладывать, куда идёшь, какие вопросы будешь решать, получены ли тобой нужные результаты. Плюс к этому ведение дневника официальных встреч с обязательным указанием имени собеседника, что для нашей работы недопустимо. За прошедшее время на угощение полезных кубинцев в городе (см. отчёты) я израсходовал из кассы резидентуры 50 долларов. Но главная статья моих расходов – телеграфная связь: 150 долларов за два последних месяца. Моё общение с кубинцами позволило мне приобрести «местный колорит» и не слишком выделяться из общего ряда, как это было поначалу. «В белом костюме, с коктейлем в руке я затерялся в весёлой толпе», – написал один местный поэт. Это, на мой взгляд, и есть самая подходящая «акклиматизация» по-кубински. Свой «парадный» чёрный костюм из Москвы я повесил в шкаф и пользуюсь им крайне редко: слишком выделяется своим угловатым фасоном».

Вспоминая о первых днях на Кубе, Гаранин признавался, что его раздражала беззаботная жизнь Гаваны, казавшаяся ему празднично-карнавальной по сравнению с тем, что он оставил дома, за тысячи километров от этого тропического рая. В памяти постоянно всплывали ежедневные сводки Информбюро о положении на фронтах, бесконечные санитарные составы с ранеными, серо-землистые лица людей в тылу, преобладание тёмных и защитных тонов в одежде, ожесточённость душ и ненависть к врагу. Гаранину иногда казалось, что кубинцы с недостаточным сочувствием и пониманием относятся к борьбе СССР с фашистской Германией, что солидарность их – не более чем «исполнение союзнического долга» на дипломатических приёмах или общественных мероприятиях. Нет, к кубинцам надо было привыкнуть, разглядеть за их негаснущими улыбками и внешней легкомысленностью людей чести и долга, готовых жертвовать собой за идеалы, которым они поклялись служить, как это было в годы гражданской войны в Испании.

Напряжённые будни в тропическом раю

Отношения Кубы с Советским Союзом в 1943 году складывались самым лучшим образом. Президент Батиста назначил своего вашингтонского посланника Фернандо Кончесо «по совместительству» посланником Кубы в СССР. В апреле 1943 года он вылетел в Россию по характерному для того времени извилистому маршруту, включавшему Африку, и в середине мая прибыл в Куйбышев, куда в дни немецкого наступления на Москву был переведён основной состав НКИД и весь дипломатический корпус.

В Советском Союзе Фернандо Кончесо находился до первых дней июня. Апогеем его визита стала встреча со Сталиным 28 мая в Кремле в 22.00. Несмотря на огромную занятость (готовилось Курское наступление), Сталин принял кубинского посланца, который привёз личное письмо президента Батисты. А. Сизоненко, специалист по Латинской Америке, в одной из публикаций рассказал о том, как проходила эта встреча:

«Переводил беседу известный кремлёвский переводчик В.Н. Павлов (посланник говорил по-английски). Первым делом Кончесо передал Сталину письмо. Оно было в двух экземплярах – на испанском и английском языках. Павлов тут же перевёл Сталину его текст. В письме содержалось выражение симпатий правительству и народу Советского Союза от имени президента и правительства Кубы, а также кубинского народа. Далее говорилось, что нападение Германии «вынудило Советский Союз мобилизовать внутренние силы, чтобы спасти вместе с завоеваниями вашей великой революции независимость Советского Союза и свободу мира. Народ Кубы, любящий свободу, за которую он боролся в течение десятилетий, сумел оценить ваши титанические усилия. Установлением дипломатических отношений между нашими двумя странами он хочет воздать должное и честь вашему патриотизму, армии и народу Советского Союза»… После того как Сталин был ознакомлен с содержанием письма, он спросил, нужно ли его публиковать. Кончесо ответил утвердительно. Сталин также сообщил посланнику, что ответ Батисте будет дан в скором времени»[55].

Вся беседа Сталина с Кончесо заняла двадцать минут. Парадоксальной стороной её было то, что советский лидер не задал самого очевидного вопроса: о вкладе Кубы в борьбу с гитлеровской Германией. Все вопросы, обращённые к кубинскому посланнику, носили «страноведческий характер» или «уточняли» характер существующих отношений между Кубой и Соединёнными Штатами. Запись беседы подтверждает это:

«Сталин спрашивает, является ли Куба независимой страной, не зависит ли она от США. Кончесо отвечает, что Куба является независимой страной с 1902 г. Но до 1933 г. в её Конституции была оговорка, что в случае беспорядков Соединённые Штаты имеют право вмешиваться во внутренние дела Кубы. В 1933 г. эта оговорка была исключена из Конституции.

Сталин спрашивает, имеются ли на Кубе американские войска. Кончесо отвечает, что раньше на Кубе американских войск не было. Теперь, во время войны, на Кубе, как и в Бразилии, имеются американские войска на одном из аэродромов, где они проходят обучение.

Сталин спрашивает, как велико население Кубы. Кончесо отвечает, что население Кубы – 4,5 млн человек.

Сталин спрашивает, всё ли население является испанским по национальности. Кончесо отвечает, что 95 % населения Кубы составляют испанцы.

Сталин спрашивает, имеет ли Куба свою армию. Кончесо отвечает, что в её армии примерно 40 тыс. человек.

Сталин спрашивает, что экспортирует Куба. Кончесо отвечает: тростниковый сахар, который она производит в количестве 4–5 млн. мешков в год, а также стратегические материалы, такие, как вольфрам и марганец»[56].

На послание Батисты был подготовлен ответ от имени Молотова. «По поручению» Сталина он передал президенту Кубы благодарность за высказанные им дружеские чувства в адрес Советского Союза. В конце июня Кончесо вернулся в Гавану, чтобы дать отчёт Батисте о результатах своей миссии.

В интервью журналу «Боэмия» Кончесо, опытный, много повидавший на своём веку дипломат, с восхищением отозвался о Советской России, боевом духе её руководителей и народа, которые «полностью убеждены в том, что победа будет за ними. В этот исторический час они смогли сконцентрировать всю свою энергию. И никакая неудача не может сломить эту веру русского народа в его окончательный триумф. Там жертвуют для этого всем, чем только можно… Советский народ мобилизовал экономику для военных нужд, и этого мог добиться только прочный советский строй… Русская армия хорошо выглядит, отлично снабжена… Русские утверждают, и это действительно так и есть, что они сильнее, чем в начале войны. Россия – это великий и сильный народ»[57].

В октябре 1943 года в кубинских кинотеатрах был показан советский кинофильм «Черноморцы». Для членов Национального антифашистского фронта устроили премьеру фильма «Сталинград». В митинге 6 ноября в честь героического советского народа приняло участие семь тысяч человек. Перед кубинцами выступил посол Дмитрий Заикин и деятели Антифашистского фронта. На приёме 7 ноября в миссии был настоящий аншлаг – четыреста человек гостей! В первых числах декабря в Капитолии с успехом прошла выставка «СССР в войне и мире», на которой было представлено полторы тысячи экспонатов. Выставку посетило тридцать тысяч человек.

В конце декабря 1943 года в Гавану прилетел Андрей Громыко, посол СССР в США и по совместительству – посланник СССР на Кубе. Громыко был рад возможности отвлечься от нелёгких вашингтонских обязанностей. Заикин ввёл его в курс кубинских дел, дал «принципиальную» характеристику президенту Батисте, назвав его «марионеточным правителем» и «буржуазным псевдодемократом с диктаторской подкладкой». Перспективу развития советско-кубинских отношений Заикин обрисовал без оптимизма: «Вашингтон не позволит Батисте и тем, кто придёт после него, слишком тесное общение с Москвой. Торговлю с островом американцы узурпировали – сахар, табак, хлопок – всё забирают на корню. Нам, если что и достанется, то крохи. Сомневаюсь, что ситуация изменится после войны».

Обстановку в миссии Заикин назвал спокойной и деловой. О сотрудниках отозвался с похвалой: «Народ компетентный, ответственный». Громыко спросил, кто является «ближним соседом» (т. е. представителем разведки), и потом пригласил Гаранина в посольский сад и долго беседовал с ним «по широкому кругу вопросов: от внутриполитической обстановки на острове до взаимоотношений в коллективе». В отчёте о беседе резидент написал: «Основные работники миссии воспользовались приездом Громыко, чтобы пожаловаться на Хозяина, в первую очередь пресс-атташе Нора Чегодаева. Она посетовала на «невыносимую обстановку» и попросилась в другую страну. Свои жалобы высказал вице-консул Виктор Ястребов.

Я узнал об этом и решил, что в отношении Хозяина необходимо занять лояльную позицию. Отвечая на вопросы Громыко, я так и сделал. Охарактеризовал Заикина как профессионала, владеющего всеми секретами дипломатического мастерства. Для объективности упомянул, что Заикин обладает нужными данными, чтобы руководить работой коллектива, но из-за мягкотелости не всегда требует жёсткого соблюдения дисциплины. В результате некоторые сотрудники распустились, много болтают. Я думал, что Громыко соберёт людей, даст всем хорошую зарядку, однако он уехал очень мирно, ограничившись указанием о более чётком распределении обязанностей между сотрудниками».

В отчётах в Центр Гаранин подобной гибкости не проявлял: объективность превыше всего! Весьма критично он написал о внешней работе миссии:

«Хозяин даже не задумывается о приобретении солидных контактов, а следом – подчинённый ему аппарат. В итоге миссия не в состоянии дать сколько-нибудь объективную и глубокую характеристику внешней и внутренней политике страны, получить реальное представление о кубинских руководящих кругах. За последнее время миссия, в основном, занималась Еврейским антифашистским комитетом, поскольку он проводил кампании по сбору средств и подарков для Красной армии. Не меньше внимания уделялось Украинско-белорусскому комитету, кстати, весьма сомнительному по своей прошлой деятельности (засоренному проходимцами из «бывших»).

Из подлинно кубинских организаций особым вниманием миссии пользуется Национальный антифашистский фронт, который превратился в, своего рода, «справочное бюро», куда часто обращается Чегодаева. Всем тут известно, что Комитетом руководит «Братская» (т. е. компартия). Его генеральным секретарём, фактическим руководителем, является Эдит Бучака. С президентом Фронта – Гирауди, видным деятелем партии «аутентиков», – никакой связи не поддерживается. Другие контакты – в других местах – носят случайный характер, целенаправленно в этом плане работает, пожалуй, только Нора.

Показателен такой факт: американский посол Спруилл Браден пригласил к себе Хозяина и намекнул ему, что получил информацию о том, что антифашистский фронт, собирая большие средства в помощь союзникам, использует часть их – и немалую! – не по назначению, иначе говоря, для «коммунистической пропаганды». Вместо того чтобы заявить, что ему ничего об этом не известно, Хозяин выступил перед Браденом в роли «адвоката коммунистов». Он сказал, что получил от Фронта чек на одну тысячу долларов и намерен «ходить повсюду и работать со всеми», если это будет «полезно общему делу». Хозяин понял слова Брадена только в том смысле, что «реакционные американцы» крайне недовольны «прогрессивными кубинцами». А ведь Браден этим приглашением дал ему сигнал о том, что ему известно об особой связи Фронта с миссией. В противном случае, какой смысл американцу предупреждать Хозяина, что на Кубе действует большая организация фалангистов, и что по этой причине ему и Хозяину следует чаще консультироваться.

Хозяин был явно не прав. Мне он сказал потом: «Американцам многое не нравится на Кубе. Мешает им фронт. Надо что-нибудь придумать, чтобы они относились к нему лучше». Эти соображения Хозяина основаны на следующих обстоятельствах. Газета американцев «La Havana Post» не опубликовала фамилии Хозяина, когда он 7 апреля был на приёме у жены министра иностранных дел. Это обидело Хозяина. Он видит в этом осознанную «линию» янки. В том же апреле прошёл приём Кубинско-американского фонда, на который пригласили всех дипломатов кроме советских. Для Хозяина это стало новым доказательством, что американцы нас игнорируют. На самом деле, его жена отказалась принимать участие в подготовительных мероприятиях, и в Кубинско-американском фонде сочли, что приём нас вообще не интересует.

В конце апреля Хозяин поехал на приём в министерство иностранных дел. Когда он вернулся в миссию, то рассказал, что все присутствующие подошли поздороваться к Брадену, а он нет, остался в сторонке. И после этого глубоко обиженный Хозяин больше часа клеймил передо мной политику союзников в отношении Второго фронта. Мировые проблемы затмили проблемы миссии. За год нашего пребывания на острове я не видел в стенах миссии ни одного дипломата, ни одного местного деятеля, которых Хозяин пригласил бы для приватной беседы. Ходить сам на приёмы он тоже не любит. Часто говорит мне: «Сходите, Фёдор Алексеевич, я бы пошёл, но Ляля (его жена) не хочет».

Самотёк в работе миссии продолжается. Работаем без настоящего лидера. Более или менее серьёзные поручения из Центра застают аппарат врасплох. Например, указание по составлению справок-характеристик на членов правительства. Вместо месяца они пишутся уже год. Вот буквальные слова Хозяина: «Как вы будете выполнять задание, меня не касается. Идите, разговаривайте с народом, собирайте материалы».

Сам он не написал ни строчки. Секретарь Ястребов составлял обзор по партиям, записал несколько слов из того, что рассказал эмигрант-коммунист, преподающий в миссии испанский язык. Ценность такого обзора – очевидна.

Ещё один показательный пример. Здесь находился поверенный в делах Кубы в Москве Эррера. Хозяин дал в его честь обед. После еды говорили о погоде и прочих нейтральных вещах. Хозяин, однако, записал в дневнике встреч, что «гость похвалил протокольный отдел НКИД, его отношение к дипломатам в Москве» и т. д. Ничего такого я от Эрреры не слышал.

Иногда мы стараемся помочь Хозяину, подсказываем, каковы кубинские реалии. Но он – очень доверчив, о кубинцах и их отношении к нам судит по их словам. Поэтому результат нашего вмешательства всегда один: «Нет, товарищи! У нас в нью-йоркском консульстве было так и не иначе!»

В последние дни 1943 года в миссию пришел некто Илья Александрович Шварцер. Из сводки Информбюро он узнал об освобождении города Проскуров, где его родные жили до войны, и захотел выяснить, можно ли восстановить с ними связь. Гаранин, принимавший Шварцера, отметил для себя, что разговорчивый гость с аккуратной «латиноамериканской» полоской усов «очень непрост», не только умеет расположить собеседника к себе, но и заинтересовать его своими возможностями.

Шварцер поведал Гаранину, что в прошлом имел отношение к ВЧК. Признание резидента заинтересовало, и он, «строго с позиций прикрытия, но досконально» расспросил посетителя. Выяснилось, что в 1921 году он поступил на службу через биржу труда: стал конторщиком в административном отделе Продовольственного комитета Запорожской губернии. Через несколько месяцев перешёл в следственную часть Губчека. Вначале занимался регистрацией дел, потом стал привлекаться к работе следователя. Некоторое время служил в отделе по борьбе с бандитизмом и контрреволюцией (в период ликвидации отрядов Махно). В 1922 году вернулся в Проскуров, чтобы продолжить учебу (как несовершеннолетний), но через полгода вновь устроился в ВЧК – в Осведомительный отдел. Иногда, «для закалки», его направляли в «летучий отряд» для ликвидации бандгрупп.

К этому времени относится знакомство Шварцера с уполномоченным Иностранного отдела Игнатовским, который свёл Илью со своим шурином Станиславом, закордонным агентом. Для них была разработана операция по «оседанию» в Львове, принадлежавшем тогда Польше. Шварцер должен был внедриться в какое-либо «значимое» польское учреждение, «построить карьеру». Станислав руководил операцией. Во время первой ходки на советскую сторону для отчёта он наткнулся на польскую стражу, оказал сопротивление и был застрелен.

Узнав об этом из газет, Илья в тот же день сбежал, выехал поездом в Варшаву, где у него имелся родственник, владелец перчаточной фабрики. Освоившись в новой обстановке, Шварцер перебрался в Бельгию, где устроился инспектором в Синдикат по строительству железных дорог и мостов. До 1940 года он получил профессию инженера, побывал во многих странах Западной Европы, специализируясь на военно-промышленной тематике. Шварцер встретил 1940 год в Португалии, где при его участии осуществлялась программа модернизации авиазавода «Бреге», выпускавшего для Франции транспортные самолеты. На континенте в самом разгаре была война, и под нажимом немцев португальская полиция арестовала Шварцера как агента Франции. Он оказался в лиссабонской тюрьме «Форт-де-Кашилес». После долгих мучений ему удалось получить за немалые деньги кубинский паспорт. Шварцера освободили, и с первым же рейсом он вылетел в Гавану.

На Кубе Шварцер обратился в министерство обороны, предложив программу модернизации кубинских заводов, чтобы наладить выпуск военной продукции. Девиз всего проекта – «Промышленность Кубы – победе союзников» – президенту Батисте понравился, и он поддержал Шварцера, интересовался ходом дел, оказывал содействие, торопил. Однако всё уперлось в американцев, которые не хотели конкуренции в сфере вооружений, да к тому же у себя под боком. После всех неудач Шварцер создал фирму «Индустриа де Дефенса», которая, как позже выяснил Гаранин, не имела ни реального веса, ни солидных заказов.

По словам Шварцера, действия американцев открыли ему глаза на истинную политику Соединённых Штатов на Кубе и в Западном полушарии. Он «признался» Гаранину, что собирается написать «антиамериканскую книгу разоблачительного характера». Он понимает, что последствия для него могут быть тяжёлыми, но он должен раскрыть кубинцам и Латинской Америке всю правду о лицемерии американцев. Попутно Шварцер пытался ознакомить Гаранина с документами военного характера, содержанием своей обширной переписки с военным министерством Кубы и посольством США. Гаранин отмахнулся: советская миссия подобными материалами не интересуется.

Когда не вышло с Гараниным, Шварцер решил «прощупать» другого дипломата, принёс ему пачку «секретных документов», включая секретную телеграмму Госдепартамента, которая «запрещала» Кубе развивать торговлю с Советским Союзом. Отказ взять документы не охладил стремления Шварцера к «развитию отношений». Он предложил дипломату «совершить экскурсию по Гаване», провести вместе выходной день на лоне природы, сходить в театр или какое-нибудь увеселительное заведение. Дипломат, как мог, отбивался: много работы, все дни заняты, в том числе выходные.

В отчёте для Центра Гаранин высказал мнение, что не поиски родных, а финансовые проблемы побудили Шварцера, «эмигранта поневоле», как он себя называл, обратиться в советскую миссию. В Москве считали, что при любых условиях связь со Шварцером опасна. Телеграмма Гаранина прошла по инстанциям и обросла резолюциями. Одна из них была наложена начальником разведки Фитиным: «Товарищ Овакимян! Нужно запретить «Сыну» связи с такими подозрительными лицами». И ещё резолюция Овакимяна – Грауру: «Ш. – подозрительная личность. Он может быть подставой американцев, кубинской контрразведки или антисоветских организаций в Гаване. За предложениями Ш. могут скрываться его собственные авантюры. Больше никаких встреч! 28.01.44».

Визит Громыко в Гавану отозвался всплеском «нездорового интереса» (выражение Заикина) к миссии, хотя наблюдение за нею началось ещё до её официального открытия 11 ноября 1943 года.

Люди в штатском лениво фланировали вдоль ограды миссии и по близлежащим улицам. Иногда слежка приобретала такой вызывающий характер, что приходилось реагировать на неё радикальным образом. Военный атташе вышел вечером из дому и направился в миссию, чтобы завершить работу над годовым отчётом. И вдруг, буквально на своей шее, почувствовал прерывистое дыхание одного из «топтунов». Атташе – человек крепкой комплекции, спортсмен, – резко развернулся и выставил вперёд плечо: соглядатай «на полной скорости» врезался в него и оказался на земле. Извиняться он, конечно, не стал, вскочил на ноги и растворился в темноте. После этого агенты стали вести наружное наблюдение с «более приличной дистанции».

«Наружка» была замечена у домов, в которых сотрудники миссии арендовали квартиры. Для экономии валюты семьи Гаранина и Мельникова поселились вместе. Не проходило дня, чтобы «любопытствующие прохожие» не заглядывали в окна квартиры и не торчали без видимых причин на противоположной стороне улицы. Когда мужчин не было дома, за всеми изменениями «оперативной обстановки» по месту жительства следили жёны. Их особенно удивляло то, что «наблюдатели» подбирали и увозили пакеты с мусором, которые по утрам выставлялись на обочину. Неужели надеются найти черновики служебных бумаг?

После того, как подозрительные типы забрались на крышу дома и пытались пробраться через чердачное окно в квартиру «Ника», Гаранин принял решение о переселении Мельниковых на территорию миссии. Но и там не обошлось без вторжений. Поздней ночью жена Мельникова, которая кормила грудного ребенка, услышала треск черепицы на крыше гаража, вплотную прилегавшего к балкону их новой квартиры. По внутреннему телефону она позвонила мужу, находившемуся на дежурстве. Мельников оповестил комендантов о вторжении. Они бросились к гаражу, но успели увидеть только силуэты двух мужчин, перелезающих через решётку ограждения.

Вскоре последовал ещё один непрошеный визит, на этот раз утренний. В половине девятого, перед началом консульского приема, завхоз Филиппов заметил, что по территории миссии вдоль декоративного кустарника пробирается здоровенный негр. Завхоз, заподозрив неладное, с криком бросился к нему. Короткая погоня за нарушителем экстерриториальности закончилась у ограды. Филиппов вцепился в ноги негра, но тот, отбиваясь, сумел перемахнуть через решётку на соседний участок, тот самый, на котором находился стационарный пост полицейского наблюдения.

В траве были обнаружены трофеи – отвёртка и долото. Что собирался вскрывать в миссии нарушитель, так и не поняли. После этих вторжений Заикин направил в Москву «аргументированный» запрос по увеличению штата охраны на два человека. Министерству иностранных дел Кубы вручили несколько нот по фактам проникновения на территорию посольства подозрительных лиц, но реакции не последовало. «Даже для маленьких миссий, – написал по этому поводу Гаранин, – обеспечивается круглосуточная полицейская охрана. Молчание кубинских властей на наши обращения – дело их совести».

Попытки вторжений, и особенно к «Нику», встревожили Гаранина. Неужели конкуренты узнали, что он является шифровальщиком, и надеялись найти кодовые таблицы под матрасом супружеской кровати? Опасения резидента были не напрасны. В конце 1944 года один из советских агентов в Вашингтоне сообщил, что американская служба дешифровки пытается «расколоть» советские коды. Эта сверхсекретная операция получила название «Венона». Работа шла туго, и потому резидентуры СРС в тех странах Латинской Америки, где имелись советские представительства, получили указание Гувера сделать всё для получения оригинальных шифровальных таблиц.

Гаранин подыскал себе другую квартиру, ближе к миссии и более безопасную, как ему казалось, но ошибся. Через неделю в квартиру залезли воры. Ценных вещей там не было, а личные деньги Гаранин хранил в ящике рабочего стола в миссии. Пропал только конверт с публицистическими статьями Эренбурга на русском языке и папка с газетными вырезками, которые собирал Гаранин для справочных целей. «Воры» наносили спорадические визиты и к другим сотрудникам, живущим в городе. Правда, страдали сотрудники посольства и от настоящих преступников – карманников и пляжных воришек, которые похищали ботинки, кошельки и кожаные ремни.

Стало рутиной ночное «обшаривание» светом мощных фонарей территории миссии с автомашины без номерных знаков. Всякий раз, когда дежурный комендант выходил на улицу, автомашина резко срывалась с места и уезжала.

Со временем появились новые наблюдательные пункты за миссией. Один из них располагался в торговой палатке на углу 17-й улицы и авениды Пасео. Хозяин её, испанец, общаясь с советскими клиентами, изо всех сил старался показать себя поклонником Сталина. Первым сигнал тревоги подал садовник Дравица: «Из палатки идёт слежка, записывают номера всех подъезжающих автомашин, а также время выезда и приезда автомашин миссии». Франсиско Мартинес, преподаватель испанского языка в миссии, тоже предупредил Гаранина: «Владелец палатки – сторонник Франко, не верьте ни единому его слову».

Несколько раз на бронзовой табличке миссии какой-то недоброжелатель малевал свастику. Заикин пригласил к себе Гаранина и Ястребова, сказал, что надежды на кубинскую полицию никакой, но что «наглеца следовало бы проучить». Организовали усиленные ночные дежурства, к которым привлекли даже дипломатов. На двадцатый день бессонных ночей рисовальщик свастики был схвачен «с поличным» и основательно поколочен. Остатки чёрной краски вылили ему за шиворот. Гаранин выяснил, что злоумышленник принадлежал к пронацистской эмигрантской группе Головченко. Это отчасти объясняло, почему в числе тех, кто вёл слежку за миссией, были лица, говорившие по-русски.

Не остался незамеченным возросший интерес «кубинских кавалеров» к девушкам миссии. Подозрительным выглядел визит к секретарю Лизе лифтёра из отеля «Президент», в котором жили сотрудники миссии после прибытия в Гавану. Ровно через год после их шапочного знакомства он появился у порога её квартиры и, не теряя времени на долгие разъяснения, предложил встречаться, «потому что не мог забыть того момента, когда впервые увидел её в холле отеля».

«У меня есть жених, дипломат, который хорошо зарабатывает», – ответила Лиза.

Лифтёр понял свою несостоятельность и ретировался. Вскоре обнаружился ещё один потенциальный кавалер – сорокалетний сосед по дому с прилизанной причёской и усиками «под Хорхе Негрете». «Надоел со своими приставаниями, – жаловалась Лиза. – Несёт от него, как из парфюмерной лавки, ноги, как спички, нос крючком, как у ястреба. Идеал тропической красоты! Если будет распускать руки, придётся научить его хорошим манерам».

Лиза увлекалась волейболом, и удар у неё был хорошо поставлен. Так что ухажёру повезло, что он «не распускал руки». Заикин разрешил Лизе сменить квартиру. Принял и другое решение: чтобы девушки «не кисли» и могли немного развеяться, им разрешили посещать советские торговые суда, заходившие в порт Гаваны. Разговоры об их не слишком «моральном» поведении во время этих визитов Заикин отвергал: «Приход наших судов – это разрядка для всех нас. Нашим девушкам лучше отдыхать с советскими моряками, чем с местными донжуанами».

По просьбе Гаранина Заикин на общих собраниях напоминал сотрудникам: «Телефоны миссии прослушиваются. В телефонных разговорах не болтайте лишнего. Болтун – находка для врагов, которых на Кубе хватает». Мельников проверил внутренний коммутатор (на 20 номеров) и выяснил, что от него за пределы миссии идёт несколько «странных ответвлений». По ним, вполне возможно, прослушивались внутренние помещения миссии. Обратились в телефонную компанию. Руководитель отдела по обслуживанию клиентов сокрушенно покачал головой: «Понимаю ваше беспокойство. Но от прослушивания избавиться трудно. Техника подобного рода шагнула далеко вперёд».

Как-то на совещании у посла Гаранин затронул вопрос о частых звонках активистов кубинской компартии в миссию: «Об этом наверняка докладывают Батисте, а он очень боится заговоров и покушений. Американцы его настраивают против нас: мол, красные готовят переворот. Надо сократить до минимума такие звонки, и реже встречаться с коммунистами в самой миссии. Подобные контакты опасны и за её пределами. Любую встречу с партийными деятелями враги могут истолковать превратно. Во враждебной нам газете «Диарио де ла Марина» подобные намёки звучат постоянно».

«Если мы откажемся от помощи коммунистов, – сказал Нора Чегодаева, – работа по организации кампаний солидарности и сбору средств для Красной армии пойдёт под откос. Надо всё делать открыто, тогда и подозрений не будет».

Охота за нацистской агентурой

Ещё в Москве, готовясь к командировке, Гаранин ознакомился с материалами ТАСС об аресте в Гаване «нацистского шпиона» Хейнца Августа Лунинга. Судя по публикациям, это был матёрый агент, который руководил разветвлённой сетью информаторов и саботажников в странах Центральной Америки и Карибского бассейна. Сведения, которые поступали от Лунинга, использовались для наведения германских подводных лодок в Атлантике на суда союзников. По совокупности совершённых преступлений Лунинг был приговорён к смерти и казнён.

Едва освоившись в Гаване, резидент решил выяснить, насколько масштабно действуют нацисты на Кубе. Оказалось, что после казни Лунинга на острове не задержали ни одного гитлеровского агента. Но продолжают ли свою работу разведывательные сети Рейха? Складывалось впечатление, что сообщники Лунинга были своевременно предупреждены об опасности и затаились. Чтобы оценить ситуацию, Гаранин поручил «Асе», проверенному агенту с опытом работы в Испании (о ней речь впереди), «в предельно осторожной форме» затронуть этот вопрос в разговоре со своим поклонником, заместителем начальника полиции полковником Бенито. Интерес к столь специфической теме можно прикрыть намечаемой поездкой в США. Насколько безопасно пароходное сообщение? Нет ли угрозы со стороны других «лунингов», способных подложить бомбу или направить на пароход гитлеровскую подлодку?

«Ася» встретилась с Бенито и выяснила, что нет никакой уверенности в том, что гитлеровская агентура на Кубе нейтрализована. Бенито в «строго доверительной форме» сказал, что виноват в этом его прямой начальник – шеф полиции Мануэль Бенитес. Отдал приказ об аресте Лунинга и спугнул его сообщников. Бенито не мог удержаться от сильных выражений по адресу начальника: «Жалкий актёришка! Позёр! Эксгибиционист!» В общем-то, он не преувеличивал. Бенитес и в самом деле был самовлюблённым, эгоистичным типом, который в свои молодые годы пытался сделать артистическую карьеру в Голливуде, но дальше второстепенных ролей не пробился.

Гаранин навёл дополнительные справки и установил, что дело Лунинга вели совместно Федеральное бюро расследований Кубы, американское представительством ФБР на острове (Секретная разведывательная служба – СРС) и английская резидентура МИ-6. В деятельности Лунинга было ещё много неясного, когда Бенитес отдал приказ о его аресте. Полиция нагрянула к дому № 366 на улице Теньенте Рей, в котором жил немецкий шпион, при полном свете дня. Операцией руководил сам Бенитес, в свиту которого входило несколько газетных репортёров. Дело Лунинга прославило шефа полиции, но поставило крест на планах СРС и МИ-6 использовать немца в качестве «двойного агента» в оперативной игре с абвером.

Допросы Лунинга шли несколько месяцев. В кубинской прессе о нём писали много, с изобилием подробностей. Из публикаций можно было сделать вывод, что он рассказал всё, что знал о функционировании центра абвера в Гамбурге, где проходил подготовку, о каналах заброски агентов в латиноамериканские и карибские страны. Лунинг сообщил о своих контактах на Кубе, в США, Доминиканской республике, Чили и других странах.

Гаранин отыскал публикации о нём, внимательно просмотрел и сделал вывод, что «зловещий шпион Гитлера», расстрелянный в Замке Принца, не такой, в принципе, зловещий.

«Слишком много пропаганды во всём, что говорят о Лунинге, – сказал он Мельникову, – и очень подозреваю, что заурядного окуня пытаются выдать за хищную акулу».

Гаранин вытащил одну из газетных вырезок:

«Вот пример! Автор – Рафаэль Миральес, хорошо знакомый мне сеньор Миральес. Эту статью он написал до отъезда в Москву на должность атташе по печати посольства Кубы. Название – «Суд над нацистским шпионом». Вот пара абзацев: «В один из дней 1936 года Август Лунинг, в паспорте которого имелась отметка о его профессии коммерсанта, выехал из Германии в числе многих других «туристов», которых Рейх направлял в Америку. После двух лет путешествий по Новому свету и знакомства с нашим образом жизни, он вернулся на родину. В штаб-квартире нацистского шпионажа появился ещё один увесистый доклад, составленный агентом Лунингом. В очередной путь Лунинг отправился в сентябре 1941 года с паспортом гражданина Гондураса. Он представился еврейским беженцем и открыл в Гаване лавку модной одежды для прикрытия своей подлинной деятельности. Лунинг приобрёл радиодетали, которые использовал для сборки передатчика и установления связи с Германией и нацистскими шпионами в странах Америки. С помощью шифров, он направлял в Лиссабон и Испанию письма коммерческого содержания, под безобидной внешностью которых скрывалась ценная информация о морских караванах, военных базах, переброске войск и прочие шпионские данные. Однажды удача ему изменила, и Лунинг попал в руки полиции… На скамье подсудимых этот человек, уверенный в своём арийском превосходстве, заметно сник. Ещё недавно он без колебаний обрекал на смерть беззащитных моряков, но теперь думал только о том, как спасти свою жизнь. Август Лунинг! Ты был безжалостен к кубинским морякам с «Мансанильо» и «Сантьяго-де-Куба». Поэтому готовься к неизбежному наказанию, памятуя о том, что сироты, жёны и родители наших моряков безутешно оплакивают смерть близких, которых ты отправил на морское дно».

Взяв карандаш, Гаранин подчеркнул сомнительные места в статье и набросал свой комментарий:

«Похоже, что Лунинг был завербован абвером не в 1936-м, когда посещал США и Латинскую Америку по личным и торговым делам, а в июне – июле 1941 года. Радиопередатчик, обнаруженный у него на квартире, был в нерабочем состоянии. Поэтому он вряд ли виноват в гибели кубинских судов. Лунингу приписывают то, чего он не делал или не успел сделать. Тайнописные послания, направляемые обычной почтой, из Гаваны доходят до Португалии и Испании за три-четыре месяца. За такой срок любая информация устареет, а корабли вернутся в порты приписки! Мне кажется, что этому немцу просто не повезло. Полиции нужно было доказать, что она успешно борется со шпионами Рейха. Подвернулся Лунинг, и его превратили в матерого аса нацистской разведки».

Свою версию о Лунинге Гаранин высказал английскому вице-консулу Гарольду Риддлу, с которым познакомился на мероприятии в поддержку второго фронта. Риддл занимался пропагандой: рассылал информационные письма и бюллетени. Гаранина удивляло, что англичанин сочинял стихи на русском языке в честь СССР и даже нарисовал картину «Сталинград – кладбище фашизма». Неужели не притворяется? При каждом удобном случае Риддл напоминал, что в годы гражданской войны находился в Испании и, несмотря на запреты начальства, помогал республиканцам. Гаранина заинтересовал «либерально-прогрессивный» англичанин, которому он дал кодовое имя «Пинтор».

Тема Лунинга в общении с Риддлом представлялась Гаранину нейтральной: дела «давно минувших дней», более года прошло после казни немецкого агента. Поэтому, встретившись с англичанином в одном из баров в районе порта «для налаживания союзнических связей», Гаранин упомянул в беседе Лунинга:

«Немцы послали его на Кубу, потому что не имели лучшего кандидата. Видимо, плохи у них дела. В «Ридерс-Дайджест» есть статья о Лунинге, какой он опасный и безжалостный, но я прочёл и не испугался. Много внешнего драматизма, эмоций, но мало убедительных фактов».

Риддл испытующе взглянул на Гаранина, посмотрел по сторонам, придвинул к себе бокал с пивом:

«Скажу по дружбе, доверительно. Первыми на след Лунинга вышел центр английского почтового контроля на Бермудах. Они обнаружили письмо с тайным текстом симпатическими чернилами. Об этом сообщили американцам, а они – уведомили кубинскую полицию. Занимался поисками отправителя письма начальник контрразведки Мариано Фагет. Он хорошо подготовлен, аналитик. Других таких профессионалов на Кубе нет. С ним было легко работать. Но всю славу разоблачителя нацистов присвоил Бенитес. На мой взгляд, тёмная и ненадёжная личность, опасный карьерист. Надеется, что Батиста выберет его преемником. Бенитес провозгласил себя главным охотником за нацистами на острове, обхаживает американцев, но по сути, это беспринципный тип, который чувствовал бы себя комфортно и в компании нацистов. Что касается Лунинга, то, я думаю, он заслужил свою участь, поскольку до самого ареста выполнял задания абвера. Плохо или хорошо выполнял – это другой вопрос».

На отчёт Гаранина о встречах с «Пинтором» из Центра ответили коротко: «Контакт с ним нецелесообразен». Резидент принял это к сведению: в Москве виднее, кто целесообразен, а кто нет. Возможно, Гаранин так никогда и не узнал, что в МИ-6 разведывательными операциями в Испании и Португалии, а также в странах Латинской Америки и Карибского бассейна, руководил в то время Ким Филби, агент советской разведки. Он был в курсе текущих дел Гарольда Риддла, и потому оперативная работа с ним в Гаване действительно не имела смысла.

Впрочем, Гаранин продолжал изредка встречаться с Риддлом на приёмах и в «аристократическом клубе», членом которого стал с разрешения Центра. Англичанин увлекался популярной на Кубе игрой в домино и, приглашая Гаранина за стол, всякий раз говорил: «В Гаване, где ничего не происходит, эта игра – самый лучший способ дожидаться разгрома Гитлера». Как-то вице-консул напомнил о себе, прислав в миссию книгу Алана Чейза, недавно изданную в Гаване, – «Фаланга. Секретная армия оси в Америке». На титульном листе Риддл написал по-русски: «Другу Фёдору – с лучшими пожеланиями. Тут есть о Лунинге. Очень патетично и патриотично!»

Некоторые абзацы были отмечены галочками:

«Наконец, 15 августа 1942 года, после того, как он включил свой радиопередатчик, Лунинг стал для кубинских и американских следователей тем самым человеком, за которым они шли по следу. Капитан Фагет из секретной полиции Кубы и агент Свит из ФБР, действуя согласованно, задержали его, когда он собирался направить сообщение, которое привело бы к потоплению ещё одного американского судна. Только главное командование немцев знает сегодня, сколько судов Объединённых Наций, сколько людей ушло на морское дно по вине Хейнца А. Лунинга. Было столь исчерпывающим проведенное по делу Лунинга расследование, что шпион не имел иной альтернативы, как немедленно сознаться во всём.

На президента Батисту и других членов его кабинета оказывалось мощное давление, чтобы приговор Лунингу заменили на более «обоснованный» срок тюремного заключения. Газеты Гаваны начали публиковать сентиментальные рассказы об изящных манерах молодого нацистского шпиона, поведение которого было обусловлено его патриотизмом. Одна из газет зашла так далеко, что напечатала купон, заполняя который, читатели могли выбрать не столь жестокое наказание для Лунинга.

Дело решилось 10 октября 1942 года – в дату празднования Дня независимости Кубы. Не Верховный суд вынес окончательный вердикт, а сам кубинский народ. В этот день антифашистские организации собрались в Национальном театре, чтобы отметить дату вместе с правительством. Парк вокруг театра был оцеплён и уставлен стульями, громкоговорители транслировали речи. На эстраде премьер-министр Зайдин подошёл к микрофонам и произнёс главную речь этого торжественного акта. Говоря на тему внутренней жизни страны, он назвал дело Лунинга примером образцовой защиты интересов Объединённых Наций. Слушатели вздрогнули, когда Зайдин после относительно спокойного выступления, неожиданно вскричал: «Лунинг должен умереть, Лунинг умрёт, стоя перед расстрельной командой!»

И множество людей в театре встали на ноги, чтобы поддержать его. Из лёгких вырывались лозунги, которые могли бы привести к апоплексическому удару у Вильгельма фон Фаупеля, если бы он услышал это. В этом ощущалась горечь, оправданная ненависть, решение народа, разъярённого до пароксизма. С того дня, когда Куба объявила войну странам оси, не было слышно столь громких криков, как в тот раз в Гаване…

Лунинг оказался один на один с винтовками расстрельного отряда во дворе Гаванской крепости утром 8 ноября 1942 года. На его губах отпечаталась ярость. Мягкая привлекательность, которую он так старательно культивировал и которой тронул редакторов стольких газет Гаваны, теперь была ненужной. С обнажённой головой, со странно впавшей грудью, Хейнц Август Лунинг предпочёл до конца оставаться верным агентом гестапо. Нацист умер с уверенностью, что в то самое время, когда пули пронзали его глаза, другие испанские суда, несущие других лунингов, бороздили моря в направлении портов на севере, в центре и на юге американского континента. Суда Трансатлантической испанской компании до сих пор перебрасывают агентов оси на нашу сторону океана».

Недели через две, после очередной партии в домино Риддл спросил, понравилась ли книга.

Гаранин рассмеялся: «Это самая героическая книга о борьбе с нацистами, которую я прочитал. Будет ли продолжение?»

«Сомневаюсь. С нацистским саботажем и шпионажем в карибских странах фактически покончено. Лунинга не воскресить. Будем искать нового врага, угрожающего нашей западной христианской цивилизации».

«Есть кандидаты?» – заинтересовался Гаранин.

«Самый хороший будущий враг уже имеется, – усмехнулся Риддл, – но надо подождать разгрома Гитлера».

Как-то вечером в кабинет Гаранина заглянул Виктор Ястребов и вручил ему увесистый пакет с фотоклише о деятельности испанской фаланги на Кубе за 1938–1941 годы и биографическими материалами на Лунинга:

«Моё начальство считает, что эти документы могут пригодиться твоему ведомству. Они были получены через посредника от Калюсио Лосы Гонсалеса, испанского товарища. Я с ним не работал, поэтому всё остальное – на твое усмотрение».

Гаранин месяца два назад сообщил о Гонсалесе в Центр, просил проверить его по оперативным учётам, поскольку тот привлекался миссией для перевода официальных документов с русского языка на испанский. Его статьи нередко публиковались (под псевдонимами) в информационном бюллетене миссии. Москва приказала резиденту поддерживать с Гонсалесом только официальные отношения: «После поражения «строительства» он находился в СССР и работал на Ворошиловградском паровозостроительном заводе. Получил разрешение на выезд из страны по запросу испанских земляков. Он был причастен к их нелегальной работе, в частности, переброске людей в тыл Франко».

Позже Гаранин выяснил, что Гонсалес, зарабатывая на жизнь продавцом в книжном магазине, по-прежнему занимается «специальными делами» и имеет возможность получать документы из Службы по расследованию вражеской деятельности. В одной из бесед с Гараниным Гонсалес намекнул, что важную роль в контрразведывательных операциях посольства США играет Дюран, бывший республиканец. Гонсалес был разочарован тем, что его информация оставила дипломата равнодушным. На самом деле Гаранин наводку воспринял: Дюран, несомненно, был осведомлённым человеком.

После запрета Центра на работу с Гарольдом Риддлом резидент переключился на изучение Дюрана. Теоретически кандидатура подходящая: если удастся подтвердить теорию практикой, вербовка гарантирована. Ведь в плане-задании на командировку ясно обозначено: «Уделять внимание выявлению агентуры германской, американской и английской разведок». Дюран – идеальная фигура для такой работы!

Интерес Гаранина к Дюрану первоначально был вызван «нелогичным поведением» бывшего республиканца, избегающего приёмов в советском посольстве, хотя приглашения ему направлялись. Резиденту удалось выяснить, что Дюран командовал на фронте дивизией едва ли не до последних дней республики. Из страны его вывезли на миноносце в Англию. В Лондоне в начале декабря 1939 года Дюран женился на состоятельной американке Бонте Кромптон, с которой вскоре выехал в США. Близость Бонте к семействам Рокфеллеров и Рузвельтов облегчила Дюрану получение американского гражданства. Позже, используя связи в Госдепартаменте, Дюран добился места в посольстве США на Кубе. Чета Дюранов высадилась в гаванском порту 12 ноября 1942 года.

Формально Дюран был в посольстве США советником по культуре, но главной его обязанностью стало выявление испанских фалангистов и нацистской агентуры на острове. Ограничениями секретной работы объяснялось, отчасти, нежелание Дюрана общаться с советскими дипломатами. Собранная информация подтверждала: для Дюрана период «республиканской романтики» раз и навсегда завершился. Он пересмотрел политические ориентиры, своё будущее связывает с Соединёнными Штатами и, встречая в различных публикациях упоминания о себе как о «красном командире», возмущался: «Я никогда не был красным, я сражался за республику. За демократическую, а не коммунистическую республику!».

Гаранин отказался от дальнейшего изучения Дюрана. Лучше самому «отсеять» неподходящего кандидата, чем получить ещё одно порицание. В принципе, в «отсевах» не было ничего необычного: хорошо, если из полусотни кандидатов Москва одобряла хотя бы одного.

Но работать, совсем не получая нареканий Центра, не всегда получалось. Время от времени проблемы возникали. Однажды досталось шифровальщику, который обычно переснимал на плёнку материалы, направляемые в Центр с дипкурьерами: «Ваши материалы в плёнке получили при фотографировании большую передержку. Нижние строки текста отрезаны. Отпечатанные клише прочесть невозможно. Следует серьёзно относиться служебным обязанностям».

Самому Гаранину досталось за «формализм» в ответе на очередной запрос Центра. К этому времени Гавана стала «перевалочным пунктом» для дипломатов и разведчиков, командированных в советские посольства в Северной и Южной Америке – в Мексику, Колумбию и Уругвай. Время было военное, и такие поездки готовились заранее, тщательно прорабатывались с точки зрения безопасности маршрута. «Втык» из Москвы был строг, но справедлив: «Вы ответили не по существу. Повторяем задание. Собрать по имеющимся легальным каналам полную информацию о порядке транзитного проезда, начиная от Сан-Франциско до Монтевидео через Мексику, Кубу и т. д. При этом следует указать пункты проезда, полицейские и таможенные порядки, касающиеся возможных обысков, контроля паспортов, багажа, отметок в документах и прочих важных моментов».

Иногда поступали и совсем «экзотические» для несведущих лиц задания. Например, по приобретению женской одежды. И речь, конечно, шла не о «заказе» для жены какого-нибудь начальника, а об экипировке перед командировкой женщин-нелегалов.

Разведчики и связи с «Братской»

В план-задание Гаранина был включён такой пункт: «Подыскивая кандидатов на контрактацию, резидентура должна отказаться от использования руководства местной компартии для получения рекомендаций на подходящих нам людей. Хорошо известные лица с прогрессивными убеждениями не должны привлекаться к агентурной работе». Руководитель дипломатической миссии Заикин получил в чём-то схожую установку наркомата: «Не оказывать предпочтения ни одной из политических партий Кубы, учитывать, что привилегированные отношения с компартией могут вызывать демарши со стороны политических оппонентов».

Однако держать компартию «на дистанции» в кубинских условиях советским представителям было трудно. Это была влиятельная сила: не менее тридцати тысяч членов, свои газеты, журналы и радиостанции, и даже коммерческие предприятия, оформленные на доверенных людей, которые перечисляли доходы в партийную кассу. Компартия была главным организатором сбора финансовых средств, продовольствия и медикаментов в пользу Красной армии. В стране действовал Антифашистский фронт, созданный 9 июля 1941 года. В него вошли видные общественные деятели, представители науки, культуры и искусства. Негласное руководство фронтом осуществляли коммунисты. Они поддерживали правительство Батисты и его курс на безоговорочную поддержку союзников.

Ещё в сентябре 1940 года Батиста запретил деятельность фалангистов на острове, объявил вне закона Кубинскую нацистскую партию. Были интернированы на острове Пинос подданные Рейха и «империи Муссолини» – 700 немцев и 1400 итальянцев. В начале декабря 1941 года Куба объявила войну странам оси, и в окрестностях Гаваны стали строить большую американскую базу. Военная помощь США Кубе была значительно увеличена, выделен крупный кредит на производство дополнительных объёмов сахара.

Для компартии годы войны были самыми спокойными и благополучными за всю её историю. Руководство КПК пользовалось «внутриполитическим затишьем» для укрепления позиций в стране, продвижения своих людей (иногда негласно) в те государственные учреждения, которые прежде казались «заповедными». Особое внимание уделялось полицейским органам, чтобы своевременно пресекать провокации против компартии.

Одним из «своих среди чужих» был полицейский хроникёр газеты «Нотисиас де Ой» Фернандо Карр. В годы войны по поручению партии он «дал согласие» на сотрудничество с тайной полицией. Перед ним поставили задачу: выявлять членов нацифашистского подполья в Гаване. Возможности для такой работы у Карра были. Он был общителен, вхож в различные эмигрантские объединения, о которых часто писал в свою газету.

С 1939 года Карр сблизился с руководством Украинско-белорусского комитета прогрессивных организаций. В комитет входили в основном выходцы из западных районов Украины и Белоруссии. Через них Карр стал получать информацию о бывших белогвардейцах – участниках профашистских групп на острове.

Особенно Карр подружился с Михаилом Шенюком, возглавляющим комитет, и при встречах всегда говорил: «Врачи мне запрещают спиртное, но с тобой я готов выпить кружку пива». Карр ни разу не был в Советском Союзе и хотел знать как можно больше о первой стране социализма. Отсюда – желание иметь друзей из России, стремление попасть на приёмы в миссию, журналистский интерес к советским судам, заходившим в гаванский порт.

Карр не скрывал, что повсюду имеет внештатных «корреспондентов». По его данным, были арестованы и на время войны высланы в лагерь на остров Пинос украинские националисты Головченко, Слюсарчик, Петляр и многие другие. Не раз Карр оказывался единственным репортёром на месте проведения острых полицейских операций. Статьи Карра создали ему имя борца с нацистами. Бдительные кубинцы стали писать ему о подозрениях по поводу «нацифашистских агентов». Иногда эти подозрения находили подтверждение.

«Ушами и глазами» компартии в полиции был Гервасио Реймонт Сотолонго. Для него всё началось 1 сентября 1933 года, когда он присоединился к манифестации, направлявшейся на улицу Реина, где проходило прощание с прахом Хулио Мельи, который погиб от пуль террориста в Мехико-сити. С 1934 года Гервасио стал работать в нелегальном Военном бюро партии. В 21 год Гервасио был принят на место бухгалтера в полицию. С этого и началась его карьера: полицейская академия, школа сержантов, школа лейтенантов, служба в Бюро расследований Кубы. С марта 1942 года Гервасио – сотрудник Службы расследований вражеской деятельности, которая базировалась в Замке принца. Он работал в тесном контакте с представителями ФБР (СРС) и МИ-6 в стране и был у них на хорошем счету. По рекомендации СРС Гервасио был со временем назначен шефом Бюро расследований Кубы.

Его упреждающая информация не раз помогала компартии избегать провокаций и покушений на её лидеров. В военном отделе партии имелись списки сотрудников полиции, а также разведчиков СРС и МИ-6, действующих в стране, и значительной части их агентуры. Кубинские земляки передавали эти материалы в миссию, чаще всего через пресс-атташе Нору Чегодаеву, которая дружила с Эдит Бучакой, членом политбюро компартии.

Контакты советских дипломатов с представителями компартии не проходили незамеченными для полиции, ФБР и МИ-6. Личные встречи Норы Чегодаевой с Эдит Бучакой интерпретировались ими, как передача «инструкций Москвы». Подозрения ещё более возросли, когда Чегодаева, в ноябре 1943 года, приняла в миссии председателя компартии Маринельо. Беседа затянулась до часу ночи. В начале января Чегодаева вновь встретилась с ним на явочной квартире партии. Ключ от квартиры Норе передали заранее.

Гаранин сообщил в Москву: «Чегодаева слишком много болтает по поводу своих тесных связей с «Братской», что крайне опасно в местных условиях». Центр тут же потребовал от резидента подробностей по фактам «несанкционированных контактов сотрудников миссии с руководством компартии». Резидент не хотел «трений» с Заикиным, но осветить сложившуюся ситуацию пришлось:

«Систематических встреч с представителями «Братской» сотрудники не устраивали. Конечно, приём Маринельо в миссии можно было не устраивать, как и на конспиративной квартире. Хозяин в своём объяснении Центру скрыл факт нелегальной встречи, которая была проведена по его указанию. Он всё подал так, что Маринельо, дескать, является министром, давно просил о встрече. Мол, вина Хозяина состоит только в том, что он доверил это дело Норе (за что уже получил крепкий нагоняй). Хозяин мне доказывал, что обстановка на Кубе благополучная: «Ничего страшного нет. В Центре смотрят по-своему, но мне здесь на месте виднее». Он пытался выяснить, что я писал в Москву. Хозяин считает, что в такие мелкие вопросы Центр посвящать не надо, их лучше разрешать на месте. Хозяин дал указание Тихомирову (начальнику СШО) «прощупать» «Ника» по данному факту на предмет нашей информированности. «Ник» держит язык за зубами, и Хозяин уверен, что мы ничего не знаем, и потому решил скрыть факт конспиративной встречи. Он только что вылетел в Доминиканскую республику и дал Тихомирову указание не докладывать мне телеграммы, которые будут поступать из Москвы, хотя ответственность за дела миссии возложил на меня».

Излишняя самостоятельность и независимость, проявляемые Норой Чегодаевой, побудили Гаранина пристальнее присмотреться к ней[58]. По отдельным её репликам он узнал, что она находилась в Испании в годы гражданской войны, была награждена орденом Красного Знамени. После нападения Гитлера на Советский Союз принимала участие в боевых действиях, позже привлекалась к допросам пленных из Голубой дивизии Франко, воевавшей в России. Всё указывало на то, что Чегодаева была направлена в Гавану не только по дипломатической линии.

Она работала «в связке» с вице-консулом Виктором Ястребовым. Тот любил крепкие армейские выражения, иногда вёл «теоретические споры» с Гараниным о красоте кубинок и проявлял живой интерес к американским базам на острове. Однажды вице-консула, который увлечённо фотографировал какой-то военный объект, задержал полицейский патруль. Но проблем не возникло: это же советский дипломат! Нора тоже как-то «прокололась», задав «некорректные вопросы» врачу Луису Диас Сото, который обслуживал миссию. Кубинец пожаловался Заикину, мол, Чегодаева «расспрашивает о таких вещах, на которые он, как патриот своей страны, отвечать не должен». После этих инцидентов Гаранин окончательно убедился в том, что Чегодаева и Ястребов направлены в Гавану Главным разведывательным управлением. Коллеги! Но с зашифровкой у них дела обстоят не очень: рискуют!

Неудивительно, что в посольстве США в Гаване заинтересовались деятельностью Чегодаевой. Посол Браден направил в Госдепартамент 23 февраля 1944 года телеграмму с тревожным заголовком – «О контакте, недавно установленном между советской миссией и кубинской армией». Вот текст телеграммы: «Имею честь сообщить, что атташе по правовым вопросам сообщил мне, что некий сотрудник официального журнала кубинской армии «Четвёртое сентября» обратился к пресс-атташе советской миссии Норе Чегодаевой с просьбой предоставить ему 15 фотографий и 4–5 статей для публикации. Они условились, что этот сотрудник посетит миссию и выберет наиболее подходящие материалы. По мнению нашего атташе, которое я разделяю, эта договорённость даёт СССР великолепную возможность продвигать свою пропаганду (через посредство миссии) в ряды кубинских военных в замаскированной, но эффективной форме»[59].

Критикуя Чегодаеву, Гаранин сам не избежал строгого внушения Центра. Телеграмма из Москвы стала для него неожиданностью:

«Обращаем ваше внимание на неправильное поведение, выражающееся в излишних разговорах, могущих принести вред нашему делу. Вы, очевидно, забыли, что являетесь официальным представителем Советского Союза на Кубе. Это возлагает на вас определённые обязанности, независимо от ваших политических взглядов и ваших оценок событий. Конкуренты знают о связях миссии с «Братской», нужно проявлять максимум осторожности в этом отношении. Однако вы пренебрегли элементарными правилами конспирации. Вместе с женой, земляками, Эдит Бучакой, хорошо известной на Кубе, вы отправились в кафе, где стали обсуждать внутренние дела страны пребывания. Где гарантия того, что ваше «мнение о президенте» и «плохой работе «Братской» каким-либо образом не дойдёт до соответствующих лиц и организаций и не вызовет затруднений в вашей работе? Вы обязаны знать, что встречи с руководителями братских организаций должны проводиться только с санкции Центра».

Гаранину пришлось оправдываться, доказывать, что «источник информации» сгустил краски, создав искажённое представление о его высказываниях. Резидент не сомневался, что нагоняю из Центра он обязан Чегодаевой. Эдит Бучака подробно рассказала подруге о той встрече в кафе, и Нора накатала на него «телегу» своему начальству в ГРУ.

Как бы там ни было, но американское посольство отслеживало любые, даже внешне незначительные, факты «советской активности» на Кубе.

Чтобы не складывалось впечатления о его «склонности к коммунистам» в подборе стажёров, Гаранин направил в Москву список связей, включавший семьдесят имён. Коммунисты среди них были, но в ограниченном числе:

«Хуан Маринельо – президент Народной социалистической партии. Сенатор. Из буржуазной семьи. Образованный марксист, весьма популярен в массах. Многие политики, ненавидящие коммунизм, поддерживают с ним личные отношения. Знаком мне по официальным мероприятиям. Прио Сокаррас, очень влиятельный на Кубе человек, сказал как-то о Маринельо: «Если бы он состоял в «порядочной партии», то давно был бы президентом».

Карлос Рафаэль Родригес – видный деятель партии, министр без портфеля в правительстве у Батисты. Руководит партийным издательством «Пахинас».

Эмилио де Сото – архитектор, президент Общества изящных искусств. Почётный консул Эстонии. Посещал Москву в 1935 году. Постоянный посетитель Яхт-клуба, где мы регулярно встречаемся. Используется для получения «втёмную» характеристик на возможных стажёров.

Марсело Поголотти – писатель. Долгое время жил во Франции, откуда вернулся на остров, примерно, в 1942 году. Он – слепой, и ему во всём помогает жена – литовская еврейка, хорошо знающая русский язык. В первый раз они появились в миссии, чтобы взять что-нибудь почитать. Я подарил ему несколько книг на испанском языке, в том числе «Тихий Дон» Шолохова. Марсело очень интересовался творчеством Н. Островского (если есть возможность, прошу прислать экземпляр книги «Как закалялась сталь»). Судя по рассказам супругов Поголотти, они хорошо знают Эренбурга (встречались в Париже).

Хуан Давид – местный Борис Ефимов. Карикатурист газеты «Информасьон». Встречаемся часто, но, главным образом, на официальных мероприятиях.

Франсиско Парес – журналист, испанский эмигрант. Печатает статьи в газете «Информасьон» по польскому вопросу (антисоветские), за что получает от польского посланника 25 долларов в месяц. Знакомство наше – случайное.

Петр Вачнадзе – грузинский князь. Приехал из Франции. Зарабатывает на жизнь преподаванием русского языка. По его словам, Ната Вачнадзе, известная киноактриса, – его родственница.

Алехо Карпентьер – писатель, журналист и музыкальный критик. Сотрудник реакционной газеты «Информасьон» и радиостанции СМ-3 министерства просвещения. Его богатая тёща аристократических кровей (маркиза) придерживается либеральных взглядов. Часто бываю у них в доме. Сам Алехо – беспартийный, «из сочувствующих». Весьма образованный и культурный человек. Жил во Франции. Обладает обширными связями среди писателей и журналистов. Жена – из русских.

Альфредо Валье – журналист, издаёт газету «Либертад». Выступает против засилья американцев на острове и строительства их баз. Сейчас испытывает финансовые затруднения, потому что американские бизнесмены перестали помещать в газете свою рекламу. Любит ходить на приёмы. Симпатизирует Советскому Союзу. Говорит: «Я – к вашим услугам. Мой дом – ваш!» Не исключено, что он надеется на нашу финансовую помощь[60].

Палко Лукач – 32-х лет, художник, венгерский эмигрант. Я познакомился с ним в ноябре 1943 года на небольшой выставке его картин – «5 лет на Кубе», на которую пришло довольно много гостей. Палко рассказал, что его мать – Ильма Бернгард – была секретарём начальника полиции во время венгерской пролетарской революции. Начальник застрелился после того, как контрреволюция взяла верх. Мать была вынуждена бежать в Советский Союз. Во время войны была эвакуирована в Андижан, где преподавала рисование в Доме пионеров[61]. Лукач – интересный человек, ему часто заказывают портреты представители высшего кубинского «света».

Отто Теодор д’Осмонд – немецкий (с французскими корнями) эмигрант, тип обедневшего аристократа, лет 65-ти. В основном жил в Европе. Познакомился я с ним на выставке картин Лукача. Узнав, что я русский, он затронул тему гитлеровской агрессии против СССР и сказал, что до сих пор не может понять, как могло случиться, что граф фон Шуленбург стал инструментом в развязывании этой войны. Заметив мое удивление, он объяснил, что фон Шуленбург является его старым другом, с которым он часто встречался в бытность его послом Германии в Румынии. По словам д’Осмонда, Шуленбург – авантюрный и странный тип, благодаря чему он, видимо, и очутился в России. Поясняя свою мысль, д’Осмонд рассказал, что однажды в Бухаресте немец пригласил его в одну из своих комнат и, показав страшную фигуру-муляж человека, заявил: «Таков я в действительности».

Мы обменялись визитными карточками. Я ещё не определился, какой линии поведения с ним следует придерживаться».

Агент «Ася» боялась судьбы Маты Хари

Условия связи с «Асей» были отработаны «Лукой» в Нью-Йорке. Один из вариантов: человек позвонит ей на домашний телефон с 8 до 9 часов утра и, представившись как Перес, скажет: «Видел Луису, она передала вам привет». На следующий день «Ася» должна прийти в 16.00. в кинотеатр «Америка» со своей собачкой. Пароль для связи: «Простите, вашу собачку зовут Рики?» «Нет, её кличка Юки». «Это фокстерьер?» «Нет, это пинчер из Парижа».

Связь с «Асей» Гаранин установил 2 декабря 1943 года. Для соблюдения легенды ему пришлось высидеть весь киносеанс с непоседливым пинчером Юки на коленях. Потом они отправились в ближайшее кафе. «Ася» была рада возможности высказаться, поделиться наболевшим:

«Вы меня упрекнули за то, что я проявила свои симпатии работой по оказанию помощи Советскому Союзу. Когда Родина воюет, и ты долгое время не имеешь связи, и почти потеряла на неё надежду, трудно сидеть сложа руки. У меня сердце обливалось кровью при мысли, что немцы разоряют нашу землю, мучают и убивают родных мне людей. Поэтому я помогала Красной армии, как могла, проводила кампании по сбору средств на приобретение медикаментов и продовольствия. Теперь на Кубе больше знают о страданиях русского народа и его борьбе с фашистскими варварами. Простите меня, если это повредило нашей работе. Но поверьте: всё это легко поправимо. Я отошла от всех коммунистических организаций. Осталась только в тех, которые занимаются оказанием помощи союзникам. По работе в отделе военной пропаганды я гораздо чаще соприкасаюсь с американцами и англичанами, чем с советскими представителями. Я очень переживала, когда не получила приглашения на официальный приём 7 ноября. Все знакомые спрашивали о причинах. Пришлось говорить, что была больна, хотя этому мало кто поверил. Для многих это стало подтверждением того, что советские товарищи мне не доверяют. Стали распространяться фантастические слухи о том, что я была направлена «шпионить» в Гавану по личному указанию Франко. Сами понимаете, что с такой пугающей этикеткой меня трудно представить в роли «красного агента»…»

Биография «Аси» мало чем отличалась от жизненных судеб тысяч и тысяч русских эмигрантов. Мариана Александровна Юстицкая родилась в 1900 году в Петербурге. Её отец был членом правления Невского судостроительного завода, умер после Октябрьской революции. Накануне революции Мариана вышла замуж за офицера флота Бориса Кислинского, командира подводной лодки на Балтийском флоте. Брак оказался непрочным. В 1918 году они развелись. О дальнейшей судьбе Кислинского Мариана ничего достоверного не узнала, хотя до неё доходили слухи, что он умер от сыпного тифа.

Мать и сестра Марианы уехали в Париж. Она предпочла остаться, потому что мечтала об оперной сцене. Её артистическая карьера в Советской России успешно начиналась, ставить на ней точку смысла не было. В 1923 году мать тяжело заболела, боялась, что умрёт, не простившись с Марианой. Пришлось хлопотать о заграничном паспорте.

Страхи матери оказались напрасными, она выздоровела. Потом Мариана не раз сетовала на то, что её «сорвали» из Советской России, где она могла стать знаменитой. Однако и на европейской сцене Мариана сумела заявить о себе. Она подписала контракт с Театром Елисейских Полей. Девичья фамилия матери – Гонич – стала её сценическим именем. Исполнение Марианой партии Анны в опере «Дон Жуан» было встречено публикой с восторгом. «Восходящая оперная звезда, лучшее сопрано Европы» – писали о ней критики. Подтверждением её «звёздности» стало приглашение на роль Маргариты в опере «Фауст». Ещё бы, партнёром был сам Фёдор Шаляпин, который, по словам Марианы, отверг не менее «двух десятков певиц», пока не прослушал её. Уже во второй половине 1920-х годов имя Марианы Гонич включали в музыкальные энциклопедии.

В 1933 году Мариана вышла замуж за кубинского музыканта и композитора Педро Гида. Он зарабатывал на жизнь игрой на саксофоне в монмартрских кабаре, не отличался практичностью, и потому главным кормильцем и лидером в семье была Мариана.

Резидент в Париже Лев Василевский обратил на неё внимание, когда Вторая мировая война уже сотрясала Европу. Советская разведка пыталась восстановить агентурные сети в Испании на «особый период». Наводку на певицу дал агент Василевского «Виктор», бывший морской офицер. Жена агента – Ирина Пласкова – была знакома с Марианой и отзывалась о ней как о «тайной стороннице Советов». Это была идеальная характеристика для её привлечения к разведывательной работе. После победы в гражданской войне карательные органы Франко железной метлой вычищали всех подозрительных «на принадлежность» к коммунистам, анархистам и масонам. «Политического» прошлого в биографии Гонич не было.

Резидентура НКВД в Париже получила «добро» Центра на командировку Гонич в Испанию в сентябре 1939 года. Василевский писал в Центр: «Если франкистская контрразведка заинтересуется Гонич, то ничего компрометирующего не раскопает». Действительно, в эмигрантской среде Мариану воспринимали как человека «аполитичного и прагматичного», озабоченного певческой карьерой и гонорарами.

Певица любила Испанию, где не раз выступала с гастролями. Это знание страны облегчало решение её разведывательных задач. Василевский поручил ей внимательно смотреть и слушать, изучать обстановку в Испании, проверить несколько адресов, чтобы выяснить судьбу испанцев, помогавших ИНО НКВД во время гражданской войны. Как артистке ей было рекомендовано устраивать концерты в пользу фаланги и армии, чтобы зарекомендовать себя сторонницей фашистского режима. Гонич имела все шансы на успех, ведь в Мадриде у неё был очень влиятельный друг – Мигель Примо де Ривера[62], младший брат Хосе Антонио Примо де Ривера[63], основателя партии Испанская фаланга. С Мигелем Мариана познакомилась в августе 1928 года в Париже и вскоре вновь встретилась с ним в Нью-Йорке. В то время Мигель больше увлекался живописью и игрой в поло, чем политикой. Он просил Мариану позировать, и она согласилась. Так начался их недолгий, но пылкий роман. Они расстались, потому что испанец не мог оставаться в стороне от политических событий на родине, а её ждал ангажемент во Франции. Но дружеские отношения между ними не прервались. Вот и на этот раз – в телефонном разговоре, содержание которого Мариана пересказала резиденту, – Мигель обещал ей помочь с устройством дел в Испании.

Василевский условился с Гонич, что отчитываться она будет во время приездов в Париж, то есть раз в два-три месяца. Договорились также о том, что она будет ежемесячно посылать почтовые открытки нейтрального содержания на обусловленный адрес в Париже как сигнал, что у неё всё в порядке.

Первые впечатления об Испании Мариана изложила в отчёте, который вручила Василевскому на конспиративной квартире в Париже:

«На пограничной станции в Ируне охрану несут части «рекетэ». Всех въезжающих в Испанию направляют в комендатуру и тщательно опрашивают. При малейшем подозрении подвергают обыску: не пропускаются никакие лекарства, печатные издания, личные письма, иностранная валюта. Обмен её производится по принудительному курсу: иностранцу за доллар дают 12 песет, испанцу – 9. Для передвижения по Испании требуется «salvoconducto» – специальный пропуск. Впрочем, его редко спрашивают, если у тебя не пролетарский вид.

В мадридских кварталах, подвергавшихся бомбёжкам и артобстрелам, идёт расчистка улиц, разбираются разрушенные здания. По ночам улицы погружены во тьму: для немногих уцелевших электростанций не хватает топлива. Введены продовольственные карточки. После французского изобилия поражает скудный выбор товаров в магазинах, заоблачные цены на «чёрном рынке». Немецкая речь звучит в правительственных учреждениях, в публичных местах, в курортных городах. Немцы вездесущи, ведут себя как хозяева положения. Страна фактически оккупирована Третьим рейхом, который стал победителем в гражданской войне. Власть Франко распространилась на все стороны жизни, установлен жесточайший контроль над умами и личной жизнью испанцев, финансами и экономикой страны. Газеты объясняют такой контроль задачами восстановления Испании и войной в Европе: ждать помощи со стороны не приходится. Стране надо рассчитывать только на собственные силы».

Ставка на Мигеля оказалась верной. Он помнил об их беззаботных и счастливых днях в Америке и, конечно, помог бывшей возлюбленной. «Буквально в один день он всё устроил, – написала она в отчёте. – Мне продлили визу, выдали разрешение на постоянное проживание и работу в испанских театрах, хотя обычно преодолеть их дремучие бюрократические формальности очень сложно. Мигель способствовал заключению моего контракта с Мадридской оперой».

Характеристика, которую Гонич дала своему покровителю, была лишена каких-либо личностных нюансов:

«Он является национальным советником и членом хунты (Высший политический совет), которую в качестве председателя возглавляет Серрано Суньер. Мигель входит в ядро немногих «идейных», группирующихся вокруг него. По личным заданиям Суньера он разъезжает по Испании, занимаясь партийными делами. Сейчас Мигель – стопроцентный националист, проникнутый великодержавным духом. Он фанатично верит в будущее фаланги в Испании и за её пределами (в Латинской Америке), не допускает мысли, что его страна может стать чьим-то сателлитом. Несколько раз он намекнул на то, что после объявленного Франко слияния всех реакционных партий в единую – Испанскую традиционалистскую фалангу и ХОНС – в руководящих кругах страны существуют (и развиваются) серьёзные внутренние конфликты».

Мигель Примо де Ривера был человеком занятым, но выполнил всё, что обещал: по его рекомендации генералиссимус Франко с супругой удостоили своим присутствием премьеры опер «Аида» и «Тоска», аплодировали Мариане Гонич. Её стали приглашать на частные концерты в аристократические дома. Проявили к ней интерес русские эмигранты. Первым дал о себе знать полковник Николай Болтин, с которым Гонич была знакома по Парижу. Полковник сражался на стороне Франко и после победы, как многие другие русские добровольцы, получил испанское подданство. Некоторые из его соратников пошли служить в Иностранный легион. Сам Болтин предпочёл военной рутине должность в отделе тайной полиции, занимавшемся «красными». Он женился на испанке, и Гонич часто бывала у них дома. «Специфика» новых профессиональных обязанностей сказалась на Болтине не лучшим образом. Он страдал шпиономанией и время от времени «проверял» Мариану, причем самыми «дурацкими», по её мнению, способами:

«Как-то я была у них в гостях и пила чай. Вдруг позвонили по телефону. Болтин долго говорил с кем-то, а потом, глядя на меня в упор, сказал:

«Мне только что сообщили, что в нашей русской колонии есть красный агент».

Я спокойно ответила:

«Неужели? Что за чепуха, откуда ему быть в стране, где такой строгий контроль?»

«Ходят слухи, что вы были подругой Плевицкой, жены генерала-предателя Скоблина».

«Проверяйте, мне будет интересно самой узнать, так ли это».

Больше он эту тему не затрагивал. Но как-то не удержался, спросил, кому я пишу по-русски в Париж? «Только маме», – ответила я. Тогда он пояснил: «Значит, я был прав, а то, знаете ли, меня спросили в цензуре, хорошо ли я вас знаю и кому конкретно вы пишете? Я поручился за вас, сказав, что мы знакомы с давних времён и что ваше прошлое политически безупречно».

Как-то после очередного выступления в Мадридской опере ей представили симпатичного блондина – немца Отто Мюллера, лет тридцати, с явной военной выправкой. Мариана так описала ситуацию:

«Немцы, вероятно, рассчитывали, что я очаруюсь им, и тогда они смогут вить из меня верёвки. Они вынашивали в отношении меня какие-то тёмные планы. Не напрасно Отто советовал мне сменить французский паспорт на кубинский, дескать, с ним будет легче путешествовать в военное время. Немцем я не «очаровалась», а он в мои сети попал, настаивал, чтобы я развелась с мужем и вышла за него. Отто словно забыл, что в Германии его ждала невеста. Он умолял меня провести с ним двухнедельный отпуск в любом месте в Испании, и я, чтобы проверить его, предложила Аликанте. Он два-три раза упоминал этот город в разговорах. Я знала, что в этом городе находится база немецких подводных лодок и расположена мощная радиостанция. Отто смутился и сказал: «Только не там, хозяйка гостиницы слишком хорошо меня знает». Судя по всему, он бывает в тех местах по служебным делам как сотрудник абвера. Слабость Отто ко мне его начальники не могли не заметить. Во время нашей последней встречи он признался, что ему запретили встречаться со мной».

История с Отто Мюллером насторожила резидента. Почему их заинтересовала «Ася»? Допустила какую-то ошибку? Вели изучение, чтобы завербовать и направить в Латинскую Америку? Василевский посоветовал Мариане придерживаться прежней линии поведения.

В Москву он писал: «Из-за войны «Ася» считает работу рискованной. Она хорошо помнит о судьбе Мата Хари. В период первой империалистической войны в Испании работало много женщин-агентов, и контрразведка стала «опытной» в этом отношении. «Асю» надо беречь, если её разоблачат, то, безусловно, расстреляют, никакие связи не помогут».

В 1940 году Гонич с театром Мадридской оперы ездила с гастролями по Испании. Она воспользовалась этим, чтобы проверить адреса, полученные от Василевского. Никого из ранее проживавших там людей найти не удалось: «Умер, убит, пропал без вести».

Василевский предупреждал Мариану, что из-за сложностей военного времени связь между ними может прерываться. Так и случилось. Шли недели, а никаких вестей от него не поступало. О том, что советская разведка о ней не забыла, Гонич поняла по денежному переводу, пришедшему в Париж из Нью-Йорка.

Вермахт нанёс решающий удар на Западе, Франция капитулировала. Казалось, что нет силы, способной остановить Гитлера. Жизнь в Испании становилась всё более тяжёлой, карточная система невыносимой, полицейский контроль казался вездесущим. Мариана с мужем решили перебраться на Кубу – подальше от европейской войны! Первым уехал Педро. Вскоре прислал письмо: «Работа для тебя здесь найдётся». Чтобы купить билет на пароход и не умереть в пути от голода, Мариана продала жемчужное ожерелье, подаренное ей Мигелем.

Куба поразила жарой, весёлой суетой гаванских улиц, улыбчивостью и общительностью людей. Поначалу казалось, что везение было на стороне Марианы. В Гавану прибыл на гастроли театр Метрополитан из Нью-Йорка, и Гонич на время взяли в труппу. Но гастроли театра кончились, и с работой стало совсем плохо. Приходилось соглашаться на всё, что подворачивалось: она выступала на радио, устраивала концерты в пользу Красного Креста, вела класс вокала в Гаванской консерватории. Гонич назвала 1941 год самым тяжёлым в своей жизни: он был безрадостным, безденежным, без перспективы возвращения на большую сцену. «Мне было очень плохо морально: сказывалась отрезанность от всего русского, близкого и родного». Следуя парижским инструкциям Василевского, она регулярно помещала объявления в гаванских газетах от имени «Берты Густавы», но ответа на свои призывы «в пустоту» так и не получила.

Услышав по радио о нападении Германии на СССР, Гонич направила письмо со словами солидарности в советское посольство в Вашингтоне. Ответ с благодарностью за поддержку пришёл быстро, но без конкретных предложений. Мариана была в отчаянии: её страна воюет, а она ничем не может помочь!

Жизнь снова приобрела смысл после знакомства с Офелией Домингес Наварро, директором отдела военной пропаганды Министерства обороны Кубы. Она приобрела известность как защитница прав женщин. С помощью Офелии Гонич получила постоянную работу на радио, стала составлять литературно-музыкальные пропагандистские программы в поддержку союзников. За необходимыми материалами она обращалась в посольства США и Англии. «Я полгода писала сценарии, – вспоминала Гонич, – не получая поначалу ни копейки денег. Но не переживала, эта работа приносила пользу моей родине».

Гонич принимала участие в работе Антифашистского комитета, которым негласно руководили кубинские коммунисты. Но серьёзных поручений ей не доверяли: мол, приехала из франкистской Испании, не шпионка ли? Мариана вновь написала в советское посольство в Вашингтоне, и стала получать оттуда фотографии и плакаты на тему Великой Отечественной войны. Организованная Гонич выставка «Красная армия бьёт фашистов» имела большой успех у кубинцев.

В начале мая 1943 года в Гавану приехал из Вашингтона вице-консул Дмитрий Заикин. Он должен был подготовить всё необходимое для открытия дипломатической миссии на Кубе. Под предлогом приглашения на выставку Гонич разыскала Заикина и сообщила ему о своей связи с советской разведкой и желании продолжать работу. Вернувшись в Вашингтон, Заикин рассказал об этой беседе резиденту «Максиму» – Василию Зарубину. Тот проинформировал Москву. Вскоре Павел Пастельняк («Лука»), работавший в Нью-Йорке, получил указание провести с Гонич контрольную встречу.

В конце августа свидание состоялось. «Лука» написал в Центр: «Ася» произвела хорошее впечатление, это умный и способный стажёр. В будущем целесообразно решить вопрос о переезде «Аси» в США, это совпадает с её (и мужа) планами».

«Лука» предупредил Гонич, что до конца года в Гаване с нею свяжется «наш товарищ». Так и получилось.

Гонич стала для Гаранина надёжным источником информации. В её связи входил заместитель начальника столичной полиции полковник Антонио Брито. Он увлёкся русской певицей, оказывал ей знаки внимания, попутно давая дельные советы по «акклиматизации» на Кубе. Его меткие характеристики на персонажей кубинской политической элиты резидент нередко использовал в информационных сообщениях в Центр. О том, что происходило в окружении президента Фульхенсио Батисты, Гонич узнавала от его адъютантов – капитана Гонсалеса Кобо и капитана Луиса Рамоса. Оба слыли меломанами, коллекционировали пластинки с классикой, дорожили общением с прославленной оперной дивой и потому охотно посещали её домашние музыкальные вечера, которые из кассы резидентуры финансировал Гаранин.

В президентском дворце у Гонич был ещё один источник – сотрудница администрации Гильермина Фольо. Она была посвящена во многие теневые стороны жизни Батисты, но воспринимала их с пониманием, «поскольку (по её словам) лучшего, чем он, политика на Кубе не родилось». Тогда Батиста слыл за демократического деятеля, почти либерала, и в этом качестве пользовался популярностью в странах Латинской Америки. Среди подруг Гонич была Сара Перес Рейес, работавшая в центре по слежению за содержанием передач радиостанций. По мнению Гонич, Сара была информатором американского представительства ФБР в Гаване. Разумеется, Гаранин советовал Гонич быть предельно осторожной в контактах с Сарой, скрывать «советские симпатии».

Следуя советам резидента, Гонич при содействии капитана Кобо, который был не только адъютантом Батисты, но и директором президентской радиостанции, стала участвовать в подготовке программ, восхваляющих вклад кубинского президента в борьбу против фашистов. Её старания были замечены и, по словам Кобо, одобрены: «Мариана, президент просил выразить тебе благодарность. Отныне радиостанция в твоём полном распоряжении». Чтобы развить успех, Гонич передала Батисте через Кобо в подарок несколько пластинок с записями оперных арий в своём исполнении. Результат не заставил себя ждать: её стали приглашать на правительственные мероприятия, дипломатические приёмы, включать в концертные программы по торжественным поводам.

В Москве считали, что «провинциальные» кубинские условия не соответствовали разведывательным возможностям «Аси». Гаранин получил указание Центра подготовить её переброску в США. Но хлопоты оказались напрасными. Американское консульство отказало Мариане Гонич в визе, несмотря на «железную» легенду её обращения: проведение концертного турне. Центр забил тревогу: надо выяснить причины отказа!

«Испанский период» в биографии Гонич казался подозрительным не только Антифашистскому комитету, но и Секретной разведывательной службе (СРС) США на Кубе. Её подозревали и как потенциальную «шпионку» Франко – Гитлера, и как возможного советского агента.

На встрече с Гараниным Мариана сообщила, что заметила за собой наружное наблюдение – «весьма грубое, почти демонстративное». Решили обратиться за помощью к полицейскому поклоннику Марианы, полковнику Брито, который выделил для её сопровождения сотрудника. Вскоре Брито рассказал Мариане, что слежка действительно велась, но «агентами другого отдела». Он назвал это «ошибкой». Агенты «должны были наблюдать за другой иностранкой». Брито заверил: «Больше тебя беспокоить не будут».

Но интерес американцев (и подопечной им кубинской полиции) к личности Гонич не затухал. В середине марта 1944 года в советскую миссию наведался некий Фернандо Альфаро, который представился работником бюро расследований Кубы. Его интересовало: является ли Гонич советской гражданкой? Поддерживает ли она какие-либо связи с миссией? Ответы были даны отрицательные: гражданкой не является, а миссию посетила только раз, предлагая свои услуги по музыке, от которых отказались. Прощаясь, Альферо сказал, что в бюро считают Гонич подозрительной, что у неё «франкистское прошлое».

Чуть позже советскую миссию посетила Сара Перес, та самая «подруга», которую Гонич подозревала в связях с американской разведкой. Посетительница заявила Чегодаевой, что она является другом Советского Союза, восхищается героизмом Красной армии, критиковала задержку со вторым фронтом в Европе, назвав западных союзников России «слишком медлительными». Гостья даже пошутила: «Если они не выйдут из спячки, то Сталин встретится с Гитлером в Берлине без их помощи». Как бы между делом Сара спросила Чегодаеву, знакома ли она с Марианой Гонич. Услышав отрицательный ответ, визитёрша сказала: «Это к лучшему, потому что Гонич не внушает доверия. У Франко есть на острове агенты, и лучше всего на эту роль подходит Гонич».

На каждой встрече резидент призывал «Асю» к осторожности, разъяснял, как контрразведка проводит «комплексное наблюдение» за «подозреваемым лицом»: «Перехитрить их будет сложно, ведь американская разведка и кубинская полиция тесно сотрудничают».

В начале января 1944 года посол США на Кубе Браден направил в Госдепартамент телеграмму об усложняющихся отношениях с президентом Батистой, который «возомнил» себя «каудильо Карибского моря». По мнению посла, Фульхенсио Батиста «исчерпал ресурс надёжности». Браден подчеркнул, что ему внушает опасения деятельность коммунистов на Кубе, сильно влияющих на Батисту, а также связь кубинской компартии с советской миссией. Послу непонятно, для чего «Советам» потребовался штат в 25 человек в стране, не представляющей для них «особой важности».

Батиста не хотел покидать президентское кресло, но сигналы, поступавшие из Вашингтона, были однозначно категоричными: пора уходить, уступить место свежему политику. Скрывая негативные эмоции даже от близкого окружения, Батиста остановил выбор на Карлосе Саладригасе[64]. Правительственная коалиция выглядела непобедимой: демократы (партия Саладригаса), либералы, партия ABC, коммунисты.

Все источники резидентуры, а также официальные связи миссии предсказывали победу «блока Саладригаса». На встречах в апреле и мае 1944 года Гаранин расспрашивал Гонич о приближающихся президентских выборах. Какие прогнозы? Наиболее вероятным победителем Гонич тоже считала кандидата правительственного блока, «протеже» Батисты – премьер-министра Карлоса Саладригаса. Все её высокопоставленные связи придерживались этой точки зрения. «Диктатор заинтересован в его победе, – сказала Гонич. – Такой вариант позволит Батисте править, оставаясь за кулисами. Он уже прибегал в прошлом к подобному трюку».

Она не скрывала от Гаранина, что Саладригас в неё влюблён, и потому (далее цитируются слова «Аси»), «учитывая ваши интересы, я эти чувства не игнорирую». Резиденту очень хотелось сообщить о столь блестящей перспективе в Центр: иметь под боком у будущего президента Кубы проверенного человека – о большем разведчику и мечтать не приходится!

Он тоже считал, что Саладригас обладает наилучшими шансами, но с прогнозами в Центр не спешил, поскольку у Батисты не всё ладилось в отношениях с Вашингтоном. Грау Сан-Мартин выглядел для американцев более приемлемым кандидатом. Он и стал новым президентом Кубы.

В своей победной эйфории Грау, инаугурация которого должна была пройти 10 октября, заявил, что его задачей является «борьба против коммунизма и догматов классовой борьбы».

В советской миссии поняли: добиваться компромиссов с вновь избранным президентом будет сложнее, чем с Батистой. В биографической справке на Грау, направленной в Центр, Гаранин предсказал, что «после Батисты рассчитывать на улучшение наших отношений с новоизбранным президентом Кубы не приходится»:

«Грау – слабохарактерный безвольный человек. Состояние его здоровья сильно беспокоит его близких: у него туберкулёз костей. Грау обычно находится под влиянием более сильного лица. Говорят, что когда он находился в США, его регулярно навещал посол Браден. Сейчас Грау «управляет» его свояченица Паулина. В дипломатических кругах Гаваны циркулирует слух о том, что Грау имеет с ней супружеские отношения. Она практически является «Первой дамой». Прежний муж Паулины покончил самоубийством, когда убедился, что его жена – любовница брата. Грау очень злопамятен. Является тонким игроком, когда дело идёт о том, чтобы расположить к себе людей, заручиться их дружбой. В свой кабинет Грау вводит людей на основании их личной преданности. Он враг коммунистов, которые вели с ним борьбу в первый период его нахождения у власти (с сентября 1933 по январь 1934 г.). Внешняя политика Грау предсказуема. Куба является внешней линией обороны США. Только следование американскому курсу гарантирует Грау стабильность правления. Всякие попытки изменить курс вызовут в Вашингтоне решительный отпор».

В советском посольстве в августе был проведён приём, на который среди прочих был приглашён близкий друг Грау – Гильермо Бельт. На его приход не надеялись, но Бельт пришёл, сияющий, оптимистичный, внешне благорасположенный к «советскому союзнику» в борьбе с «варварским тоталитаризмом» Третьего рейха. Он намекнул, что ему за отсутствием подходящих кандидатур «придётся» занять пост посла Кубы в США.

Резидент написал о нём в Москву: «С Бельтом меня познакомила супруга Хозяина. Бельт не производит впечатления солидного человека. Он начал беседу со стереотипной фразы о погоде, сказав, что на острове жару хорошо переносят только негры. Бельт хорошо говорит по-испански, и в ходе беседы сказал, что намерен изучать русский язык, поскольку он «не исключает», что ему придётся побывать в Советском Союзе».

Не слишком «солидный» Бельт точно обрисовал свою перспективу в правительстве Грау. Он был назначен послом США с одновременным исполнением обязанностей посла в Советском Союзе. То есть «совместительствовал», хотя в основном пребывал в Вашингтоне. Удалось ли ему выучить русский язык, история умалчивает.

В августе 1944 года по распоряжению Центра Гаранин законсервировал контакт с Гонич. Договорились, что в случае необходимости связь будет восстановлена по телефонному звонку от имени Ольги Лопес. Предпринимать самостоятельные действия для восстановления связи Гонич не должна ни при каких условиях. Объясняя ситуацию, Гаранин сказал: «Сегодня американцы наши союзники, но после разгрома Германии всё переменится. Соединённые Штаты будут бороться за мировое господство. Тем, кто на стороне России, придётся трудно. В Гаване ты слишком заметна. Мы не хотим подвергать тебя ненужной опасности».

Мариана сосредоточилась на педагогической работе. Она не раз вспоминала прощальные слова советского резидента. Точка в её разведывательной карьере была поставлена вовремя. В январе 1959 года Мариана Гонич приняла участие в гала-концерте в Посольском салоне отеля «Гавана-либре». Среди тех, кто аплодировал ей, был Фидель Кастро. Так начался новый этап её жизни в стране, которую Мариана называла второй родиной. Она добилась всего, чего хотела, о чём мечтала когда-то в России: успешной певческой карьеры, народной любви и возможности передавать свой опыт. Мариана ушла из жизни 14 января 1993 года. Многие талантливые ученики обязаны ей своим творческим становлением. По их инициативе на Кубе ежегодно проводится престижный конкурс вокалистов имени Марианы Гонич. Её имя носит Национальная академия вокального пения. В день смерти Гонич в храме Казанской иконы Божьей Матери Русской православной церкви в Гаване проходят панихиды и концерты, посвящённые певице.

Она похоронена на кладбище Колумба. Для Гаваны это то же самое, что для Москвы – Новодевичье.

Лесбиянки тоже ходят в разведку

«Мексиканку» Гаранин разыскал не сразу. Вообще не было уверенности, что Тереса Проэнса находится на Кубе. Однажды, дожидаясь приёма к дантисту, Гаранин перелистывал дамский журнал «Эльяс» и увидел её имя под одной из статей. Остальное было делом техники. Через три дня они встретились у входа в отель «Амбос Мундос» и поднялись на лифте в ресторан, из окон которого открывался вид на соборную площадь, черепичные крыши старого города, порт и морскую даль. Как отметил в отчёте Гаранин, «Мексиканка» вела себя естественно, без видимых признаков настороженности или беспокойства. Она была рада возобновлению контакта с советским представителем.

Гаранин, готовясь к командировке, успел просмотреть личное дело «Мексиканки». Она родилась в 1909 году на Кубе. Училась на педагогическом факультете Гаванского университета. Принимала участие в подпольной работе против диктатуры Мачадо. После разгрома движения была вынуждена искать убежище вначале в Гондурасе, затем в Гватемале. В 1933 году Тереса перебралась в Мехико, где окончила Высшую рабочую школу им. Карла Маркса. Была активисткой МОПРа и Комитета по оказанию помощи испанским детям. В мае 1937 года выехала в Испанию в качестве корреспондента мексиканских газет «Насьональ», «Мачете» и кубинского журнала «Медиодиа де ла Гавана». В этом же году, в Барселоне, Проэнса вступила в Объединенную партию коммунистов и социалистов Каталонии. Вскоре Проэнса стала своим автором и в республиканских газетах – «Лас Нотисиас», «Требало», «Трабахадорес», «Френте Рохо».

Журналистская активность Проэнсы привлекла к ней внимание резидента «Шведа». Он провёл с ней вербовочную беседу от имени «секретного отдела Коминтерна». Тереса дала согласие без колебаний. Советские товарищи оказали ей высокое доверие. Самое главное теперь – не подвести их! В коротком телеграфном сообщении о «Мексиканке» в Москву Орлов отметил, что она обладает разветвлёнными связями в дипломатических кругах и потому может быть использована для получения виз в Мексику. Он не исключал возможности внедрения её в окружение Троцкого.

Орлов подчеркнул, что Проэнса является лесбиянкой. По его мнению, это качество «Мексиканки» не окажет отрицательного влияния на её сотрудничество с «конторой». Вместе с тем «Швед» указал на необходимость учёта этой особенности Проэнсы в планировании разведывательной работы: «Если она будет командирована в Мексику, то только вместе с «подругой», о которой мне дали хорошие отзывы по парижским делам. Если этого не сделать, боюсь, что «Мексиканка» напорется на невыгодную для неё и нас партнёршу».

После войны в Испании Проэнса оказалась в одном из лагерей, в которых размещали республиканцев. Условия содержания в нём были настолько ужасными, что она поторопилась связаться с мексиканским дипломатом Ф., умоляя его о помощи. Тересе повезло: дипломат сумел вытащить её из французского лагеря.

Эйтингон сообщил в Москву в октябре 1938 года: «В соответствии с вашим указанием «Мексиканку» направили в Париж для налаживания отношений с Сильвией (Шелтон) из кубинского посольства. Кроме того, ей поручено присмотреться к Флоре, секретарю этого же посольства (левых убеждений). «Мексиканка» ориентирована также на сближение с Лидией Кабрерой, известной кубинской писательницей и художницей. Она – пожилая женщина, холостячка, очень богатая, имеет салон в Париже, который посещается многими латиноамериканскими дипломатами и видными французскими чиновниками. «Мексиканка» давно знает Лидию и считает, что ей будет нетрудно восстановить старые отношения».

Эйтингон вручил Проэнсе деньги на текущие траты и оплату номера в отеле «Малиербе». Тереса выполнила его поручения, в деталях описала беседы с Сильвией, Флорой и Кабрерой. По её мнению, из них только Сильвия обладала данными для «секретной коминтерновской работы».

В конце февраля 1939 года Эйтингон написал в Москву: «Моя подопечная познакомила меня с секретарём посольства Мексики Еленой Гомес, 27 лет («Матильда» для переписки). Пока я договорился с нею о поддержании контакта для отбора и отправки в Мексику нужных нам испанских беженцев. Во время следующего свидания поговорю подробно о возможностях «Матильды». Если договорюсь, то «Мексиканку» лучше направить на родину с задачей получения официального назначения в одно из консульств Европы (лучше в Германии, Италии, Польше) или Америки, где она будет нам весьма полезна. Здесь «Мексиканка» указала на перспективных для нас людей: «Баска», а также сестру «Матильды», которая работает секретарём мексиканского консульства в Нью-Йорке. «Мексиканка» близко знакома с «Конём» (Давидом Сикейросом) и бывшим мексиканским послом в Испании полковником Альбертом Техедой. Среди её связей много южноамериканских дипломатов».

Очередные «чистки» в аппарате разведки в Москве привели в 1939 году к сбою в работе с Проэнсой. После ареста Шпигельгласа личное дело «Мексиканки» обнаружили в его сейфе. После изучения материалов начальство решило из сети её не исключать. Эйтингон, который готовил отъезд Проэнсы на Кубу, писал в начале октября из Парижа: «Прошу прислать деньги для «Мексиканки» сразу за три месяца. Бросать её без связи не следует, она может крепко пригодиться нам в недалёком будущем». Подтекст этого сообщения был очевиден: в Мексике готовилась операция по ликвидации Троцкого. На счету был каждый стажёр.

Отправляясь в Гавр, чтобы сесть на пароход, идущий на Кубу, Проэнса бросила в почтовый ящик открытку с предельно коротким текстом: «Мой временный адрес в Гаване – с/о Мирта Агирре I и 25. Дай бог, быть там полезной для вас. Извещайте меня. Крепкого здоровья. Тереса».

В начале 1940 года Эйтингон вызвал Проэнсу в Мехико. Сделано это было через Иосифа Григулевича, который руководил боевой группой Сикейроса. Он отправился в Гавану и, убедившись, что вокруг Тересы «обстановка нормальная», подошёл к ней на улице и произнёс пароль. У «Мексиканки» была отменная реакция: отзыв прозвучал через две-три секунды. Последовал короткий разговор, и Иосиф убедился, что Тереса не изменила своего решения о сотрудничестве с «Коминтерном». Григулевич передал ей условия связи в Мехико и деньги на дорогу:

«Выезжай без задержки, тебя уже ждут».

Псевдоним «Мексиканка», данный «Шведом», Эйтингон заменил на другой – «Анита».

Эйтингон поручил Проэнсе арендовать дом в Мехико, чтобы использовать его для конспиративных встреч. Вторая поставленная перед «Анитой» задача была сложнее: сближение с Фридой Кало и – через неё – изучение обстановки вокруг Троцкого. С Фридой Тереса сблизилась, но к тому времени отношения художницы с русским революционером были безнадёжно испорчены. Эгоцентризм Троцкого раздражал и Фриду, и её мужа Диего Риверу. Как говорится, от любви до ненависти – один шаг.

После первого покушения на Троцкого Проэнса вернулась в Гавану. Охота на Троцкого вопреки всем осложнениям была близка к завершению. Для ключевых участников операции – Эйтингона и его спутницы Каридад, матери Рамона Меркадера, – требовалось подготовить убежище, чтобы переждать самое напряжённое время преследования полицией и ФБР.

Прощаясь с Тересой в Гаване, Эйтингон приказал: никому ни при каких обстоятельствах не рассказывать о событиях, участницей которых ей довелось стать. Поэтому, описывая Гаранину события, последовавшие после её выезда из Франции, Проэнса не слишком распространялась: «В начале 1940-го года товарищ Котов вызвал меня в Мексику, где я выполнила определённую работу. Вернувшись на Кубу, продолжала её выполнять. В 1942 году связь с советскими товарищами я потеряла. Прождала до конца года и потом стала работать в Антифашистском комитете под руководством Эдит Бучаки»…

В поисках заработка Тереса написала письмо «самому» Батисте. Начальник секретариата президента пригласил Проэнсу, известную журналистку и общественную деятельницу, для разговора. Он сказал, что «на данный момент» свободных вакансий не имеется, и когда они будут, «неизвестно». В качестве «утешения» он вручил просительнице конверт с чеком на триста долларов. На следующий день Тереса, обдумав ситуацию, вернула чек, заявив, что не может «просто так» получать деньги. Через некоторое время начальник секретариата вновь вызвал Тересу, сказал, что Батиста очень рассердился, но «обеспокоился» её будущим и потому изыскал ей место чиновника «класса 5а» в Министерстве просвещения с зарплатой сто долларов: «Позже вам подыщут более подходящую должность, с хорошей оплатой и перспективой роста». Через некоторое время Проэнсу перевели в Министерство обороны – в Отдел женской службы в системе гражданской обороны. Дополнительно Тереса пополняла свой бюджет статьями и переводами с французского языка для издательства компартии «Пахинас».

Гаранин посоветовал Проэнсе прекратить сотрудничество с издательством: «Любое другое – вполне допустимо, но связь с «Пахинас» указывает на ваши политические симпатии». Тереса так и поступила. Заодно отошла от работы в «Антифашистском национальном фронте» и в Комитете борьбы за освобождение Карлоса Престеса, которые находились под контролем компартии.

Работа Проэнсы в Министерстве обороны была полезной. Благодаря «женскому телеграфу» из различных отделов и управлений, она получала самую разнообразную информацию. По её отчётам Гаранин написал в Центр о кубинско-американском военном сотрудничестве, о планах США по усилению обороны стран Западного полушария, об испытаниях химического оружия на Панамских островах в Тихом океане. По линии Министерства обороны Проэнса несколько раз выезжала в Мексику, чтобы ознакомиться с местным опытом привлечения женщин к гражданской обороне.

Встречаясь с Тересой, Гаранин не забывал, что к сотрудничеству её привлёк Александр Орлов. Судя по всему, о предательстве Орлова она не знала. Проэнса также не упомянула ничего такого, что можно было бы истолковать как проявление к ней повышенного интереса полиции и контрразведки после 1938 года, когда беглый резидент «Швед» вместе с женой сел на корабль, отплывавший из Гавра в Нью-Йорк. Всё указывало на то, что «Швед» её не выдал, как, впрочем, и других известных ему агентов.

Со временем, когда работа на советскую разведку осталась в прошлом, Проэнса сумела устроиться в Министерство иностранных дел Кубы и получить назначение в Мексику, чтобы быть рядом со своей подругой Еленой Гомес. Работала в консульстве Кубы. Именно там случилось событие, не связанное ни с ИНО НКВД, ни с разведкой КГБ, которое привлекло к ней внимание спецслужб – американской и кубинской. Проэнсе не повезло: в конце сентября 1963 года в кубинское консульство в Мехико пришёл Ли Харви Освальд. Он хотел получить въездную визу на остров и даже принёс с собой папку с газетными вырезками и другими документами, доказывающими его поддержку кубинского режима. Визу он не получил, но факт общения Проэнсы с будущим «убийцей» президента Кеннеди стал обрастать таким количеством «фейковых» подробностей, что кубинские власти были вынуждены отозвать Тересу в Гавану.

Негативную роль в её судьбе сыграла дружба с людьми, которые были заподозрены в оппозиционной деятельности. «По совокупности» проступков (преступлениями их назвать трудно) Проэнса была осуждена на несколько лет, с отбыванием наказания в «домашних условиях». Когда ей разрешили, Тереса вернулась в Мексику.

Перипетиями жизни этой неординарной женщины заинтересовался мексиканский историк и искусствовед Ксавьер Гусман Урбиола. Обстоятельства свели его с Проэнсой за несколько месяцев до её смерти. Тактичный и внимательный Гусман сумел завоевать доверие Тересы, которая, рассказывая о Фриде Кало и Диего Ривере, попутно поведала много интересного о своей собственной жизни, включая коминтерновское прошлое. Позже Гусман расспрашивал о Тересе её близких, рылся в архивах, просматривал материалы «Веноны» с расшифровками телеграмм советской разведки, получил даже доступ к досье на неё Федерального управления безопасности Мексики. Результатом этих раскопок стала книга «Для того, чтобы не забыли: Тереса Проэнса, кубинская шпионка в политике, культуре и искусстве Мексики»[65]. Своё исследование Гусман Урбиола считает «промежуточным», остаётся ещё много разрозненных, пока недоступных фактов, которые следует извлечь из забвения[66].

Хемингуэй, он же – «Арго» и «08»

Когда в Гаване открылось советское посольство, Хемингуэй по собственной инициативе в сентябре 1943 года нанёс «визит солидарности». Через несколько дней глава миссии Дмитрий Заикин и второй секретарь Фёдор Гаранин побывали с ответным визитом на вилле писателя «Ла Вихия». Обсуждали ход войны, перспективы разгрома гитлеровских армий и открытия англо-американскими союзниками второго фронта.

Гаранину писатель понравился: «Он простой и душевный человек. Знаменитая с проседью борода делает его весьма похожим на Энгельса». Договорились о новой встрече, и вскоре Гаранин снова приехал к Хемингуэю. В качестве подарка привёз бутылку водки. «Это как раз то, что надо», – сказал писатель и, посетовав, что на Кубе в условиях войны трудно достать настоящую русскую водку, тут же предложил выпить за победу над общим врагом. Потом последовали другие «союзнические тосты», в том числе за Сталина, Жукова и Красную армию. Налаживание отношений, без всяких сомнений, удалось, и Гаранин, чтобы развить успех, пригласил писателя к себе в гости. Из Москвы лаконично порекомендовали: «Окажите «Арго» соответствующий приём и внимание, но никакого разговора о нашей работе не ведите. О дате выезда «Арго» в Англию и его предполагаемом адресе сообщите телеграфом».

Хемингуэя всегда интересовали «секреты» секретных служб, люди, работавшие в них, драматические истории, связанные с их деятельностью. В годы гражданской войны в Испании писатель тесно общался со многими из тех, кто сражался на тайных фронтах. Можно упомянуть Хаджи Мамсурова, направлявшего диверсионные отряды в тыл фашистов; Пепе Куинтанилью, одного из руководителей республиканской контрразведки; Билла Лоуренса, который обеспечивал внутреннюю безопасность в батальоне американских добровольцев имени Линкольна. В Мадриде, подвергаемом артобстрелам и бомбардировкам, Хемингуэй помогал республиканской контрразведке создавать агентурную сеть для борьбы с саботажниками и диверсантами. Этот опыт писатель использовал в пьесе «Пятая колонна».

Главный её герой – американец Филипп Ролингс, в характере, привычках, манере говорить которого современники узнавали самого писателя. Ролингс, убеждённый антифашист, служит в республиканской контрразведке: «Впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и я подписал договор на весь срок». О «необъявленных войнах» Хемингуэй впервые сказал на Втором конгрессе американских писателей, проходившем в начале июня 1937 года в Нью-Йорке. Он назвал противника: «Есть только одна политическая система, которая не может дать хороших писателей, и система эта – фашизм. Потому что фашизм – это ложь, изрекаемая бандитами». Призыв Хемингуэя бороться с фашизмом на всех фронтах был встречен овацией.

Иностранный отдел НКВД проявил интерес к Хемингуэю в октябре 1940 года. Писатель уже вернулся из Испании и собирался в новое путешествие – в Китай. Крышей нелегального резидента в США «Звука» – Якова Голоса – было туристическое агентство, которых тогда было не так много, и потому он одним из первых узнал о готовящейся поездке. В те годы Китай был в списке приоритетов советской разведки, и «Звук» решил «прощупать» готовность писателя к сотрудничеству. Это сделали через журналиста Джозефа Норта из рабочей газеты «Дейли Уоркер». Норт тоже прошёл через войну в Испании, и, конечно, при встрече с писателем не удержался от критики «идейного содержания» романа «По ком звонит колокол», посвящённого испанским событиям.

Хемингуэй не возражал, что «допустил некоторые ошибки» из-за «недостаточной политической подготовленности». Оправдываясь, Хемингуэй сказал, что не хотел бы ссориться с коммунистами: «Ведь, в конце концов, проделанная мною в Испании работа не подвергалась критике». Норт подытожил: «Моё окончательное впечатление такое: он серьёзно хочет работать с нами и намерен компенсировать свои ошибки».

Норт встретился с Хемингуэем ещё раз, чтобы уточнить его китайский маршрут и обсудить условия связи. Все эти сведения были направлены «Звуком» в ИНО НКВД. Однако установить контакт с писателем в Китае (от имени «земляков») советским разведчикам не удалось. Хемингуэй выехал туда на месяц раньше и не раз перекраивал свой маршрут. След его надолго затерялся. В Москве всю переписку о писателе в марте 1941 года подшили в дело-формуляр и, по заведённому порядку, присвоили его «фигуранту» псевдоним «Арго».

Хемингуэй напомнил о себе заявлением, опубликованном в советских и некоторых американских газетах летом 1941 года: «На все сто процентов солидарен с Советским Союзом в его военном отпоре фашистской агрессии. Народ Советского Союза своей борьбой защищает все народы, сопротивляющиеся фашистскому порабощению».

В 1942 году Хемингуэй вновь публично выступил в поддержку России: «Двадцать четыре года дисциплины и труда во имя победы создали вечную славу, имя которой – Красная Армия. Каждый, кто любит свободу, находится в таком долгу перед Красной Армией, который он никогда не сможет оплатить. Всякий, кто будет участвовать в разгроме Гитлера, должен считать Красную армию героическим образцом, которому необходимо подражать».

В 1941–1942 годах Хемингуэй вёл разведывательную работу, имея кодовый номер «08». Однако НКВД не имело к этому никакого отношения. Работа велась под контролем посла США на Кубе Спруилла Брадена. Свою организацию, в которой состояло 15 человек, Хемингуэй назвал «Плутовской фабрикой». В неё входили таксисты, официанты, бармены, рассыльные и даже один священник. «Фабрике», которой посольство США ежемесячно выделяло 500 долларов, было поручено выявлять тайных агентов Гитлера и Франко на Кубе. Браден ценил информацию, поступающую от агента «08». Однако представительство ФБР, которое вскоре обосновалось на острове, не испытывало энтузиазма от наличия конкурирующего «любительского органа». Началась игра в перетягивание каната.

Директор ФБР Гувер инструктировал своего представителя: «Любые данные, которые вы можете получить о ненадёжности Хемингуэя как информатора, в доверительной форме сообщайте послу Брадену. Например, стоит уведомить его, что недавняя информация Хемингуэя о том, что германские субмарины пополняют свои запасы топлива в бассейне Карибского моря, не соответствует действительности». После нескольких «разоблачений» подобного рода Браден распорядился прикрыть «Фабрику». Так возникла подспудная вражда между Хемингуэем и всесильным хозяином ФБР, который называл писателя «алкоголиком и почти коммунистом». В ответ Хемингуэй скажет: «ФБР Гувера – это антилиберальная, профашистская организация, с весьма опасной тенденцией к превращению в американское гестапо».

После закрытия «Фабрики» Хемингуэй без дела не остался: договорился с представителями ВМФ США на острове о привлечении его яхты «Пилар» к противолодочному патрулированию в Мексиканском заливе. Яхту соответствующим образом вооружили, и её капитан Хемингуэй очень надеялся на встречу «один на один» с гитлеровской субмариной. Но и в этом ему не повезло, хотя впечатлений и наблюдений было много, и они впоследствии использовались писателем для работы над романом «Острова в океане».

Сотрудник советской разведки «Ива» встретился с Хемингуэем в Лондоне 26 июня 1944 года, разыскав его в отеле «Дорчестер». Завязавшаяся беседа показала, что писатель держится в стороне от «официальных лиц» и не в курсе текущих политических событий: «Я предпочитаю смотреть по сторонам, жить с лётчиками и собирать материалы для новой книги». Он рассказал о том, как летал на планере, как друзья-пилоты брали его на перехват ракет ФАУ и бомбёжки. «Ива» описал образ жизни «Арго»: «Живёт он один, но вокруг него кружится много соотечественников – журналисты, киношники и женщины. Накануне он получил из США перевод на 15 тыс. долларов от какого-то издательства, так что пьют они здорово и почти беспрерывно».

Хемингуэй вернулся на Кубу в конце марта 1945 года. Гаранин сообщил в Москву: «Арго» пригласил меня к себе на виллу, и мы с женой поехали к нему 10 апреля. Ничего особенного он не рассказал, может быть, потому, что там были другие гости. Его самочувствие плохое: он был ранен, физически ослаблен, к тому же его старший сын находится в плену. Эрнст сильно переживает за него. Немцы могут убить Джона из-за ненависти к писателю. После небольшого отдыха он собирается писать книгу о войне».

На этом спорадические контакты советской разведки с Хемингуэем были прекращены. Когда в начале 1956 года в Москве в «инстанциях» заговорили о возможности приезда маститого писателя в страну, в разведке решили: «По нашей линии вопрос о приглашении Хемингуэя в СССР не ставить».

«В глубоком кубинском тылу»…

В середине 1944 года Гаранин не слишком радужно воспринимал свою работу на Кубе. Прагматичную, вполне оправданную линию Заикина на поддержание спокойной – «без громких претензий» – работы миссии он не разделял. «Если бы мы находились в Союзе, – сетовал Гаранин, – то можно было бы сказать, что наша миссия – захудалая контора незначительного ведомства. Кубинская сидячка отрицательно сказывается на мне».

Гаранин преувеличивал свою «сидячку». С каждой почтой он направлял материалы на людей, подготовленных для «контрактации», но бдительный, осторожный и всеведущий Центр или отклонял кандидатов, или указывал на необходимость их «дополнительного, более глубокого изучения». Некоторых потенциальных «стажёров» Гаранина неожиданно переводили в другие страны. Резидент не без огорчения вычёркивал их из своей рабочей тетради.

Успешно складывались отношения с генеральным консулом Чили Мануэлем Эдуардо Хюбнером[67]. Познакомился с ним Гаранин на приёме в посольстве Мексики и обратил внимание на то, что Хюбнер «не прочь хорошо выпить». Мексиканцы угощали гостей кубинским ромом и текилой, малоизвестным национальным напитком. Хюбнер предпочёл текилу, объяснив Гаранину, что, как писатель, любит дегустировать «экзотические виды алкоголя». После третьего бокала текилы они договорились о встрече в ресторане «Эль Темплете» на авениде дель Пуэрто.

Гаранин приехал в ресторан первым, припарковал автомашину так, чтобы не упускать её из виду: воры были бедствием Гаваны. Хюбнер не опоздал, крепко пожал руку Гаранину и показал на Гаванский залив с военными кораблями:

«Мы здесь под надёжной защитой, никакие нацистские субмарины не помешают беседе».

В отчёте о встрече резидент сообщил: «Дучо» считает себя писателем и журналистом, хотя в последнее время больше занимается политикой и дипломатическими делами. В прошлом он брал интервью у президента США Гувера, президента Иригойена в Аргентине. Я проявил интерес к его литературному творчеству, зная, как это ценят писатели, и «Дучо» обещал мне подарить что-нибудь из своих произведений. Он – человек открытых эмоций, общаться с ним легко. Говоря о своих политических взглядах, чилиец подчеркнул, что он сочувствует «Братской», но считает более полезным «для общего дела» находиться вне её рядов. С этой точки зрения он нам подходит. На мои слова о том, что местная жизнь носит своеобразный характер и создаёт много препятствий для прямого общения, «Дучо» прореагировал с пониманием, заметив, что на первых порах в Гаване сам столкнулся с этим. Он предложил свои услуги: «Я готов подобрать ключи ко многим дверям кубинского общества и дать справки по любым вопросам, на любое лицо». «Дучо» упомянул о своих связях в дипломатических кругах, назвал среди них – английского посланника Огилви-Форбса. Подробно рассказал «Дучо» о ситуации в Чили: «Публикации в прессе США о засилье нацистов в Чили лживы, «пятая колонна» в стране практически разгромлена».

«Дучо» рассказал Гаранину, что в Гавану будет переведён чилийский консул из Нью-Йорка Педро Угалде Левансини: «Он собирается обосноваться здесь надолго. На него стоит обратить внимание, это информированный человек, который «идеологически» близок к «Братской».

На отчёт Гаранина о встрече с «Дучо» Центр отозвался фразой – «С контрактацией не спешить». Это означало, что у Москвы были «сомнения» по поводу кандидатуры. Конечно, резидент поворчал по этому поводу, возвращая телеграмму шифровальщику:

«Они там сами не знают, кто им конкретно нужен. Может, Фульхенсио Батиста подойдёт?»

Мельников покачал головой:

«Не подойдёт. На Фульхенсио у разведки не хватит денег».

«Доводить» «Дучо» до нужной «контрактационной» кондиции Гаранину не пришлось. Чилиец позвонил ему через две недели после встречи в «Эль Темплете» и пригласил к себе на приём. Оказалось, что приём – прощальный. Хюбнер отбывал в Сантьяго-де-Чили, чтобы получить назначение послом в Австралию. Но о своём обещании Хюбнер не забыл: вручил Гаранину небольшую книжечку – роман «Враги» и аккуратно упакованную бутылку:

«Не знаю, понравится ли по вкусу, но по градусам наша чилийская водка не уступает вашей «Московской»…

В числе «забракованных» Центром контактов Гаранина был поэт Николас Гильен. С ним резидент познакомился в литературном салоне Сары Эрнандес Каты, дочери известного дипломата и писателя, погибшего в авиакатастрофе. Эта дама лет сорока, работавшая в музыкальной редакции радиостанции, была, по мнению Гаранина, излишне богемной, со склонностью к скандальным похождениям. Раз в неделю у неё в доме собирался весь цвет кубинской культуры, журналисты и дипломаты. Энергичная Сара умела собрать под своей крышей самых интересных людей на острове. Пожалуй, только Хемингуэй не поддался её натиску. Скорее всего, она была не в его вкусе.

В отчётах Гаранин не скрывал, что нравится Саре: «Её интерес ко мне – чисто женский. Но я дал понять ей, что все её усилия будут тщетными. Приглашения Сары встретиться приватно я отклоняю, хотя всегда помню, что она может быть полезной для установления перспективных связей».

Гильен был давним другом Сары, и, конечно, она представила его Гаранину. После нескольких бесед тет-а-тет с поэтом резидент решил, что для дальнейшего развития контакта надо запросить Центр, поскольку Николас был членом «Братской» – вступил в партию в Испании, в 1937 году.

«Прошу дать указания в отношении Николаса Гильена, 45 лет, мулата, лучшего современного поэта Кубы, – написал Гаранин в Москву в декабре 1944 года. – Он широко известен в странах Латинской Америки и в США, жил в Европе. Вращается во влиятельных кругах кубинского общества, в курсе текущих политических процессов в стране. Гильен понимает, что сведения конфиденциального порядка необходимы для моей работы дипломата, и предложил мне встречаться в «частном порядке». Узнав о характере препятствий для этого (членство в «Братской»), Гильен заявил, что он «больше поэт, чем земляк». Пока я уклонился от окончательного ответа, но считаю, что Гильен представляет для нас несомненный интерес».

Ответа по каналам разведки Гаранин не получил, но в личном письме куратор резидентуры предупредил: «О поэте больше сюда не пиши, не нарывайся на взбучку».

Гаранин счёл ошибкой реорганизацию Национального антифашистского фронта в Общество дружбы с Советским Союзом. Он написал в Москву в феврале 1945 года: «Руководит этим процессом Эдит Бучака. Хозяин дал согласие на реформу и ждёт ответа Центра в отношении дотации обществу. Если реорганизация будет проведена, то это покажет, что фронт был просоветским органом. Сомнительно, что в общество пойдут буржуазные деятели, если его возглавит Бучака, видный деятель «Братской». Для меня постоянное общение с Бучакой по делам общества весьма нежелательно с оперативной точки зрения. Слежка, несомненно, будет усилена».

Предполагалось, что Гаранину придётся принимать дела по обществу у Чегодаевой, командировка которой подходила к завершению. В конце января 1945 года она вылетела на родину. Гаранин вздохнул с облегчением. Стычки с нею случались по разным поводам, часто – по инициативе Норы. Она следовала правилу никому ни в чём не уступать, к дипломатическим рангам и тонкостям относилась пренебрежительно. В Центре заметили напряжённый характер отношений между Гараниным и Чегодаевой, сделали замечание: «В нашей переписке вы уделяете ей слишком много внимания».

Отъезд Чегодаевой не смягчил Гаранина. Последнее слово он постарался оставить за собой. В очередном письме в Центр резидент сообщал: «Пако» посетовал, что Нора не передала ему связи по прессе. Оказалось, что все материалы ВОКСа, личные письма и прочее она складывала в кучу и не передавала адресатам, хотя местные деятели часто просили статьи о Советском Союзе. Один журналист посоветовал «Пако» не повторять методов Норы, которые он назвал «безответственными». Из этого следует, что единственными связями Норы как пресс-атташе были Эдит Бучака и её муж. Они и провожали Нору на аэродром».

В марте 1945 года Центр известил Гаранина о его переводе в Вашингтон и передаче дел Мельникову. Попутно резиденту разрешили командировку по стране, о чём он давно просил. Гаранин вместе с женой на посольской автомашине отправились от столицы до Сантьяго-де-Куба. Плюс к этому заезд на обратном пути в городок Мансанильо, куда его несколько раз приглашал Николай Яворский[68].

Бывший белогвардеец Яворский иногда приходил в миссию, чтобы получить материалы о советском балете. Радовался, когда были фотографии: «Будет что показать моим ученикам». О себе он рассказал далеко не всё, но не скрывал, что был офицером-артиллеристом, а в годы Гражданской войны сражался против Красной армии на юге России. Родом Яворский был из Одессы. Балетом увлёкся с юношеских лет. Эмигрировав в 1920 году из России, танцевал в труппе Белградского народного театра. Затем – в «Русской частной опере в Париже». В 1931 году судьба занесла его на Кубу, где Яворский в поисках средств существования организовал балетную школу. Многие из его учеников стали звёздами кубинского балета, среди которых ярче всех блистала Алисия Мартинес (Алонсо).

Через две недели Гаранин[69] покинул Кубу. Мельников ко времени отъезда резидента освоил специфику его работы. Ещё бы, через его руки прошли тексты сотен телеграмм, подготовленных Гараниным. Мельников изучал испанский язык, хотя уроки с приходящим преподавателем пришлось прекратить из-за предостережения Центра: «Шифровальщикам миссии запрещено заниматься языком с преподавателями-иностранцами». Но местное радио шифровальщик слушал, в кино ходил, газеты читал, язык с кубинцами «практиковал».

Вместе с сотрудниками миссии он побывал на грандиозном митинге Победы. Искреннего энтузиазма и радости было столько, что Мельников шёпотом предупредил спутников: «Ни слова по-русски! Если услышат, будут качать!»

В конце мая Мельников сообщил в Центр:

«Эдит Бучака по поручению «Братской» уведомила Ястребова, что секретная служба американцев (посольство) наняла в Гаване известного кубинского криминалиста и с его помощью составляет списки всех членов и сочувствующих партии. Можно предположить, что такая же работа проводится в других странах Латинской Америки».

Мельников навёл справки об этом «криминалисте» – его звали Сальвадор Диас-Версон[70]. Он действительно с 1940 года сотрудничал с американским посольством, как на почве разоблачения «пятой колонны» нацистов и фалангистов, так и борьбы с «красной угрозой». В 1930—1940-е годы составлял картотеку на кубинских коммунистов, затем взялся за их выявление во всех странах Латинской Америки и Карибского бассейна. По данным самого Диаса-Версона, в его картотеке было не менее 250 тысяч имен и 900 «персональных досье». Своеобразное хобби криминалиста пригодилось «людям Гувера»: «справочное бюро» Диаса-Версона работало безотказно. Да и сам он сотрудничал с американскими спецслужбами для запуска «долгоиграющих» фальшивок. Это стало его настоящей профессией.

Позднее, в 1960-х годах, когда «главным врагом» США в Западном полушарии стал Фидель Кастро, мастер фальшивок Диас-Версон заявил, что первые сведения о «сотрудничестве» Фиделя с Советским Союзом были получены ещё в 1943 году[71].

По версии Диаса-Версона, полторы сотни человек дипломатической миссии СССР вели на Кубе пропагандистско-подрывную работу. Среди них наиболее влиятельной фигурой был Гумер В. Баширов[72], участник гражданской войны в Испании. Он занимался обработкой и вербовкой «политически перспективной» кубинской молодёжи. Его штаб-квартира находилась в доме № 6 на 6-й авеню, в столичном районе Мирамар.

Среди десятков (якобы) рекрутированных Башировым молодых людей Диас-Версон назвал Фиделя Кастро и Алисию Алонсо, будущую всемирно прославленную балерину! Кто-то из кубинцев позже был направлен советской миссией в Чехословакию для получения «специальной подготовки», другие использовались для ведения политической работы в Мексике, Венесуэле и Гватемале, третьи оказались в Москве для инструктажа по методам проникновения в буржуазные партии и их разложения изнутри.

По версии Диаса-Версона, организационные способности Фиделя Кастро были использованы Москвой в 1948 году для срыва Панамериканской конференции в Боготе и создания беспорядков в Колумбии. Все детали предстоящей операции обсуждались в резиденции Баширова в Мирамаре. В Боготу были направлены Фидель Кастро и некий Альфредо Гевара Вальдес с семьюдесятью тысячами долларов для вовлечения в акцию студенческой молодёжи. По утверждениям Диаса-Версона, «сценарий Москвы» по дестабилизации Колумбии был реализован полностью: в истории страны ещё не было такого кровопролития. Вернувшись в Гавану, Кастро отчитался перед советским наставником и получил новое задание: разжечь революцию на Кубе!

Якобы в 1952 году кубинские власти выслали Баширова в Мексику, но Кастро отыскал его и в Мехико. Кадровый советский агент потребовал расшевелить кубинцев, организовать безнадёжно-фантастическую по своей сложности операцию с использованием оружия: к примеру, штурм казарм Монкада. Надо только начать, потом революцию не остановить! Разве не так было, когда кубинский народ решил сбросить диктатора Мачадо?

После штурма казармы Монкада Фидель стал самым перспективным кубинским политиком. Диас-Версон так описывает его последующие связи с Москвой: «Кастро продолжал получать помощь из Советского Союза, даже оказавшись в тюрьме. Его контактом была молодая женщина, которая называла себя Каридад Меркадо. Всякий раз, когда она прибывала из Мехико с этой миссией, она селилась в небольшом доме в Ломас-де-Сан-Висенте в городе Сантьяго-де-Куба. Позднее, когда Фидель был прощён правительством Батисты и выслан в Мексику, Москва возобновила ему финансовую помощь на весь период изгнания». Диас-Версон настаивает также на версии, что экспедиционное судно «Гранма» и оружие для партизанской борьбы было предоставлено Фиделю Кастро Советами…

Говоря о судьбе своей картотеки и персональных досье, Диас-Версон категоричен: материалы были изъяты 19 января 1959 года «ордами бородатых коммунистов, которых направил Фидель Кастро». Среди конфискованных и уничтоженных материалов якобы было объёмистое «Досье № А-943» с письмами, которыми обменивался Кастро со своими «советскими хозяевами», с поддельными паспортами и фотографиями, которые зафиксировали его визиты в тайную штаб-квартиру Советов в Мирамаре.

Эпизоды холодной войны на Кубе

Обзор прессы Кубы за май – июнь 1945 года, который миссия направила в МИД СССР, был тревожным:

«Перед окончательным крушением Третьего рейха кубинская буржуазная пресса вновь начала разворачиваться в сторону откровенного антисоветизма. Проводится линия неизбежности новой войны – со стороны Англии и США против Советского Союза. Умаляется роль и значение СССР в победе над гитлеровской Германией, распространяются слухи об оккупации и большевизации Европы, идёт спекуляция польским вопросом, распространяется паника перед опасностью советского влияния в странах Латинской Америки. Заметна тенденция к тому, чтобы «доказать», что Советский Союз не был союзником Англии и США в минувшей войне, а лишь готовил «революцию» в ходе самой войны. СССР хочет, мол, обосноваться в Латинской Америке для того, чтобы нейтрализовать здесь «своим влиянием» влияние США в европейских странах – Румынии, Польше, Венгрии и т. д. Пытаются доказать родство нашей системы и фашистской. Особенно старается на этом «фронте» реакционная газета «Диарио де ла Марина».

В середине 1945 года первые симптомы холодной войны уже витали в воздухе. В Вашингтоне противодействовали любому «советскому присутствию» в Латинской Америке. Местные политики уловили тенденцию и начали делать карьеру на антисоветизме. Мельников старательно фиксировал подобные проявления в кубинской политике, сообщал о них в Центр. Когда усилился нажим властей на коммунистов, партийная газета «Ой» опубликовала материал «О шпионской деятельности США на Кубе» (16.12.1945), чтобы показать, откуда дует враждебный ветер:

«Одним из руководителей американской разведки на Кубе является Георг Льюис, сотрудник ФБР США, известный под кличкой «Луисито». Он и другие американские разведчики устанавливали контакты с кубинскими гражданами, занимающими видные служебные посты, тем или иным способом получали от них интересующие их сведения. Работа велась с размахом: в ресторанах их просто спаивали, водили в публичные дома и т. д. Резидентура ФБР находится на четвёртом этаже посольства США и занимается политическим шпионажем. Всю полученную информацию передают в Вашингтон. У ФБР на Кубе имеется обширная картотека со сведениями на каждого мало-мальски заметного кубинца. Все сотрудники прошли специальную подготовку в Вашингтоне, обладают большим шпионским опытом, хорошо владеют дактилоскопией, фотоделом и т. д. Секретные указания получают через «Инструктивно-информационный бюллетень ФБР». В передовой статье одного из них глава Бюро откровенно пишет о политических задачах шпионажа в Латинской Америке.

Льюис часто посещал Израэля Кастельяноса – директора национального отдела идентификации, который передавал ему сведения на интересующих ФБР кубинцев и иностранцев. Первое время встречи проводились в кабинете Кастельяноса, но потом в целях большей конспирации свидания стали проходить в его квартире. Фактически Кастельянос давно работает в американской разведке. Он неоднократно получал вознаграждение за свою помощь ФБР. У лиц, собиравшихся поехать в США и посещавших американское посольство, неизменно складывалось впечатление, что консульство располагало исчерпывающей информацией о них. Конечно, это дело рук Израэля Кастельяноса и других кубинских помощников, работающих на ФБР».

Мельников выяснил, что Кастельянос является поклонником теории Ломброзо и старается с её помощью «научно» объяснить «негритянскую преступность» на острове. Обладая доступом к тюремным архивам и антропометрическим карточкам «чёрных преступников», Кастельянос выстроил теорию о том, что причина природного «негритянского варварства и отторжения культурных стереотипов белых народов» – это следствие доминирования в чёрной расе «неандертальских корней». По мнению Кастельяноса, негритянское танцевально-песенное искусство было «дегенеративным», нуждающимся в долгой цивилизаторской шлифовке». Расистские мотивы научных изысканий Кастельяноса не вызывали отторжения его американских друзей: в резидентуре ФБР увлечения афрокубинской культурой не было.

В середине 1940-х годов правая печать Латинской Америки в изобилии публиковала статьи «специалиста по проблемам красного проникновения» Гюнтера Рейнхарда. Через несколько лет этот малоизвестный журналист (и попутно «внештатный агент» ФБР) объединил их под обложкой книги «Преступление без наказания. Секретный советский террор против Северной Америки». Книга была переведена на испанский язык для «целевого» распространения в странах Латинской Америки[73].

Показательна статья Рейнхарда о посещении им Кубы в 1938 году. Тогда Рейнхарда интересовало, где, каким образом и из каких социальных слоёв «секретная полиция Советов рекрутировала бойцов за демократию в Испании». В сборе информации ему помогал «Карлос Мартинес», кубинский эксперт по проблематике «красной угрозы».

Если верить Рейнхарду, «Мартинес» провёл его по лабиринту узких улиц и показал ему здание в исторической части Гаваны, которое снаружи ничем не отличалось от обычного жилого дома для семей среднего класса. Через жалюзи на окнах первого этажа пробивались полоски света. Второй этаж был погружён в темноту. Далее цитируется Рейнхард:

«Когда мы приблизились к зданию, его внешняя похожесть на жилой дом пропала из-за рокота многих голосов и пронзительной музыки граммофона. Ещё до того, как Мартинес постучал в дверь, я понял, что мой гид привёл меня в бордель. Внутри, в баре, где мы устроились, главной темой громких разговоров, дискуссий и шуток была война в Испании. На втором этаже, куда уходили и откуда возвращались парочки, находился самый обычный офис по рекрутированию (добровольцев). Меня очень развлекло сравнение этого способа по оказанию помощи республиканцам в Испании с теми элегантными приёмами с чаем и коктейлями, которые во имя этого же дела проводили некоторые наиболее видные персоны в Соединённых Штатах».

Свои впечатления Рейнхард подытожил таким образом: «Ни в каком другом месте они не могли отыскать столь подходящие отбросы для своих хорошо оплачиваемых отрядов убийц, как здесь, среди негодяев, преступников и грабителей Гаваны».

В августе 1946 года вице-президент Кубы Карденас опубликовал в журнале «Картелес» статью, в которой подверг критике международную и внутреннюю политику Советского Союза. Подобные выпады со стороны официальных лиц иностранных государств сталинская дипломатия никогда не оставляла без внимания. В «Правде» 13 августа появилась ответная статья. Её перевод был напечатан в газете «Нотисиас де Ой» и в информационном бюллетене миссии. Энергичное содержание статьи и указания на то, что Карденас поёт с чужого голоса, не понравились вице-президенту, который заварил кашу, но сам расхлёбывать её не захотел, взывая к поддержке «всех кубинских патриотов».

Мельников сообщил в Центр: «Публикация нашей статьи вызвала вой реакционной печати. Появились обвинения в нетактичном поведении и оскорблении вице-президента, требования принять меры. Некоторые местные радиостанции заявили о невозможности дальнейшего пребывания на острове советской миссии. Этот вопрос обсуждался на повышенных тонах в сенате, который вынес решение, отвергающее оскорбительные обвинения официального органа советской миссии».

После двухнедельной паузы последовала новая вспышка антисоветской истерии. «В ночь на 10 октября, – написал Мельников, – на улице, где расположена наша миссия, были развешаны лозунги враждебного содержания: «Долой советскую миссию», «Протестуем против оскорбления вице-президента», «Уничтожим красный коммунизм» и т. д. Всего около 15–20 лозунгов и плакатов. В эту же ночь на балкон миссии был брошен камень, и группа неизвестных лиц проникла в сад. Звонили по телефону, и от имени «Братской» газеты рекомендовали выйти на улицу, т. к. «собрался народ». Некоторые радиостанции Гаваны требовали разрыва дипломатических отношений с Советским Союзом».

«Мавра», бессменного полицейского стража миссии, перехватили по пути домой сотрудники посольства США. Без долгих церемоний они предложили кубинцу наблюдать за «красными русскими», пообещав платить за любую полезную информацию. Испуганный «Мавр» согласие дал, но на следующий день рассказал Мельникову о случившемся. Кубинец был встревожен: если американцы нажалуются на него начальству, прощай, привычная работа! Могут вообще погнать со службы!

Мельников успокоил его, сказал, что оснований для паники нет. «Мавр» стоит у входа в миссию и может видеть только то, чему может стать свидетелем любой прохожий. Советским дипломатам скрывать нечего. И, в отличие от гринго, они не бегают за такими, как «Мавр», охранниками американского посольства. «Можешь рассказывать им всё, что видишь. Главное, никаких фантазий». Мельников вручил кубинцу бутылку водки «за честность». Подарок и совет стражник принял с благодарностью. Тайная слежка за русскими друзьями была бы тяжёлым испытанием для его простодушной натуры. Он вручил ответный подарок: книгу «Под командованием генерала Бенитеса».

«Сейчас у нас другой начальник, – сказал «Мавр», – но в полиции ничего не изменилось. Книга для внутреннего пользования, купить её нельзя».

Мельников высказался по всей этой ситуации:

«Мавра» не стоит отталкивать. Нам полезно знать, чем интересуются конкуренты, какие вопросы задают. По всему видно, что американцы с подобными просьбами к нему раньше не обращались. «Мавр» услужлив, словоохотлив. Живёт скромно. Экономит, чтобы дать образование детям. Имеет небольшой домик, сдаёт его, а сам ютится с семьей в бедняцком квартале. Надо помнить к тому же, что в стране разгул преступности, не редкость антисоветские проявления. Нашему персоналу иногда лучше не выходить за пределы миссии. «Мавр» и тут полезен: за небольшое вознаграждение он покупает и доставляет сотрудникам продукты».

Именно «Мавр» сообщил Мельникову о китайце Пау-Лине, который открыл неподалёку от миссии овощную лавочку. Пау-Лин (в посольстве его звали Павлином) казался безобидным, услужливым, и сотрудники, покупая у него, неосторожно вели разговоры о том, кто с кем дружит или враждует, кто ищет квартиру, у кого туго с деньгами, кто собирается уезжать домой в Россию.

В октябре 1947 года «Мавр» обратил внимание Мельникова на «торговца мануфактурой» Наума Шейниса, который искал клиентов среди жён сотрудников и друзей посольства. О себе Шейнис рассказывал, что он родом из Западной Украины, войну пересидел в Ташкенте. Потом выехал к родственникам в Польшу. Своё появление на Кубе он объяснял поисками спокойной и сытой жизни. Кое-что в его поведении настораживало. Например, повышенный интерес к прислуге посла – Лидии Эрнандес. Это заметил не только «Мавр», но и садовник Дравица. Как-то он шепнул Мельникову: «Лида – распущенная девица. У неё слишком много мужчин. Они то и дело обращаются ко мне с просьбой вызвать её на минутку. Шейнис из них – самый назойливый. Он скупой, но подарки ей делает, вот часики подарил, пытается войти в доверие. По-моему, его больше интересует посол, чем Лида».

Наблюдение за миссией и сотрудниками приобрело настолько вызывающую форму, что его стали замечать даже посторонние люди. Где-то в начале 1947 года, когда Мельников шёл домой по улице Пасео, из окошка притормозившего такси выглянул водитель и предупредил: «За вами следят. Агенты идут по параллельной улице». Позже в миссию пришёл другой таксист со стоянки недалеко от миссии и, сказав, что он бывший испанский республиканец, регулярно читает бюллетени миссии и симпатизирует Советскому Союзу, сообщил, что «полицейские наблюдатели» изменили свою расстановку. Если раньше они дежурили вблизи миссии, то теперь начинают слежку в двух-трёх кварталах от неё. Если кто-то из camaradas soviéticos садится в трамвай, то наблюдатель подсаживается на следующей остановке, чтобы не привлекать внимания.

Параллельно с усилением полицейского контроля, стало больше провокаций против сотрудников миссии. В январе 1947 года Мельников направил шифровку об очередном «ЧП»: «Примерно в 10 часов вечера в Капитолии (большом парламентском дворце) на выставке «800 лет Москвы», организованной миссией и Советско-кубинским культурным обществом, произошёл взрыв бомбы. Эффект был незначительным. Был ранен тридцатилетний кубинец, который по просьбе неизвестного ему лица «согласился» за плату в 20 долларов подложить в зал бомбу, изготовленную кустарным способом. Он был задержан. Выставке предшествовала антисоветская кампания, начатая реакционной газетой «Диарио де ла Марина». Газета назвала возмутительным тот факт, что «национальную гордость Кубы – Капитолий – отдали большевикам для ведения красной пропаганды». Редакция «Диарио» находится напротив Капитолия, и, как рассказывали очевидцы, в момент взрыва в окнах редакции были замечены фотографы, ведущие съёмку».

Через восемь месяцев «атака по запугиванию советского персонала» повторилась: бомбу заложили поздно ночью в просвет каменного ограждения миссии. Начальник полиции прибыл на место происшествия и выразил желание побеседовать с поверенным в делах Андреевым. Однако дежурный отказался беспокоить его: взрывы и выстрелы в Гаване – привычное дело! Мельников не сдержал эмоций в своём сообщении: «О происшествии поверенный якобы узнал только утром. Взрыв прозвучал в трёх метрах от окна его спальни, было много шума и разговоров у ворот миссии (соседи по улице были напуганы), но, по словам Андреева, он «не придал этому значения».

Внутриполитическая обстановка в стране накалилась до предела. Посольство по-прежнему оставалось целью для нападок. В октябре 1947 года Мельников отправил ещё одну тревожную телеграмму: «Послу сообщили по каналу «Академии» [компартии. – К.С.], что президент Грау Сан-Мартин намерен прекратить дипломатические отношения с Советским Союзом. Возможны новые провокационные действия. Рабочие бастуют, в Гавану введены войсковые части, повсюду – патрули. Все выезды из города перекрыты. Идут аресты. Радиостанция компартии «Миль Дьес» была закрыта накануне. Реакционная газета «Информасьон» и подобные ей сообщили, что забастовка организована коммунистами по заданию «одного иностранного государства». В радиопередачах прямо указывают, что «за всем этим стоят советские дипломаты». В миссию обратились неизвестные, представились коммунистами и просили предоставить им политическое убежище. Проявили крайнее недовольство, когда получили отказ».

Гонич (агент «Ася»), работа с которой была заморожена Гараниным в 1944 году, пришла в миссию, чтобы сообщить о сделанном ей провокационном предложении пронацистским эмигрантом Головченко: отправиться в Россию под видом репатриантки. «Этот наглый тип, называющий себя бывшим офицером царской армии, считает, что условия для свержения Сталина созрели, – с возмущением выпалила Гонич. – Таких «репатриантов» он намерен подбирать во всех странах Латинской Америки. Хвастался, что получает за эту деятельность большие деньги. Ему выделили помещение, привезли мебель, установили телефон».

В декабре 1947 года от Михаила Шенюка, секретаря украинско-белорусских организаций, поступила информация о подготовке в Гаване конгресса русских антикоммунистов. Обращение лидера профашистских эмигрантов Головченко было опубликовано в газетах: «Нами будут жестоко наказаны все те русские, которые не откажутся от служения Сталину». В обращении содержалось также приветствие в адрес Бразилии и Чили, разорвавшим дипломатические отношения с Советским Союзом – «пионерам борьбы с большевизмом в южноамериканских странах». Намёк был понятен: не пора ли Кубе поступить подобным образом?

В сопровождении соратников Головченко посетил кубинскую полицию и заявил, что Украинско-белорусский комитет во главе с Шенюком по заданию советской миссии занимается подрывной пропагандой. Он просил «во имя спасения Кубы» принять меры против миссии и её пособников. Журналист Карр выяснил, что визит был организован шефом полиции, который тайно общался с Головченко. Кубинские власти явно создавали предлог для разрыва дипломатических отношений.

Несмотря на протесты посольства, в Гаване начал работу антикоммунистический конгресс. Его формальным организатором значилась Национальная лига антикоммунистов, возглавляемая кубинцем Хесусом Марином. В годы войны он находился в ссылке на острове Пинос как немецкий агент.

Информация от журналиста Фернандо Карра поступала регулярно и, как правило, подтверждалась. На него завели в Москве дело-формуляр, присвоили псевдоним «Репортёр». Год рождения – 1914, место – Гавана. С молодых лет работал водителем автобуса, учился. В 1935 году вступил в компартию. В газете «Ой» – с 1938 года. Женат. Двое детей. На фотокарточке – типичный кубинец: удлиненное лицо, темные волосы с залысинами, грустные глаза под густыми бровями, крупный нос, ухоженные усы. Подбородок с ямочкой, не слишком волевой.

В декабре 1947 года Карр рассказал Шенюку о Грегорио Симоновиче: «Полиция ищет доказательства его связей с советской миссией. Пока безуспешно». Карр знал подноготную Симоновича. Он прибыл на Кубу из Советской России в 1924 году. До 1939 года занимался нелегальной переправой людей в Соединённые Штаты. Заработок был рискованным, поскольку приходилось иметь дело с криминальными элементами. Поэтому, когда некто Барбер устроил Симоновича на работу в иммиграционном отделе посольства США, он согласился. Ничего сложного от него не требовалось: перепроверять сведения о выходцах из восточноевропейских стран, подавших запросы на въезд в Соединённые Штаты. Барбер пристроил Симоновича под своё начало, потому что ценил его не только за умение получить нужную информацию, но и как массажиста. Симонович был магом в этой профессии, сам готовил лечебные мази-втирания, и своего начальника, человека пожилого и болезненного, обслуживал бесплатно. Симоновичу платили в посольстве 260 долларов в месяц, но он зарабатывал больше, получая «комиссионные» от проверяемых лиц за положительные отзывы.

Когда по распоряжению президента Трумэна государственную службу стали очищать от неблагонадёжных элементов, Барберу пришлось перевести Симоновича, репутация которого была не из лучших, на нештатную работу. Для поддержания привычного уровня жизни ста долларов из специального фонда Барбера Симоновичу не хватало, и он взялся за старое: с помощью американских пилотов и моряков наладил каналы переброски «чужаков» («aliens», по терминологии иммиграционных властей США) в штат Флорида. Заброшенные взлётно-посадочные полосы и укромные бухты, в которых можно было укрыться судам контрабандистов, облегчали задачу. За переброску каждого «чужака» Симонович получал от 1000 до 2500 долларов.

Только после выхода Барбера на пенсию иммиграционный отдел по-настоящему взялся за разработку Симоновича и получил необходимые доказательства его преступной деятельности. В феврале 1952 года он был осуждён на два года тюрьмы, а в мае – после нового судебного процесса – получил ещё 13 лет. Это «показательное наказание» должно было стать уроком для тех, кто продолжал заниматься подобным бизнесом.

Спецслужбы США на острове захотели «увязать» дело Симоновича с «подрывными операциями» советской миссии на Кубе. Соответствующую задачу поставили перед агентом-журналистом Гюнтером Рейнхардтом. Ему вручили «вспомогательные материалы», в которых «советский след» не просматривался, но который необходимо было создать. Рейнхардт взялся за творческую работу. В итоге в упоминавшейся книге «Преступление без наказания» появилась глава «Гавана. Пересадка». Имени Симоновича в ней нет. В разоблачительном ажиотаже Рейнхардт обошёлся без него. Стоит воспроизвести часть этой главы, чтобы показать, как монтировались антисоветские труды по американскую сторону «железного занавеса»:

«Агенты Советов давно доказали, что не нуждаются в дипломатических привилегиях, чтобы въезжать или выезжать с Кубы. В 1948 году одна из разведывательных служб правительства (не ФБР), которой я оказывал консультативную поддержку, вручила мне подробные материалы об операции, иллюстрирующей это дело.

В течение всего года рейсы 14-метрового баркаса «Sempre Fidelis» от уединённых якорных стоянок на Кубе к заливам Флориды тревожным образом совпадали с рядом сообщений об агентах Советов, которые были заброшены в Северную Америку. Каналы проникновения через Мексику продолжали быть самыми активными, но маршруты «Sempre Fidelis», как оказалось, тоже требовали внимания.

На борту «Sempre Fidelis» находилось ещё одно доказательство незаконного трафика: большое количество героина, упакованного в той характерной манере, которая хорошо знакома специалистам по наркотикам. Это упаковка европейского «синдиката» наркотиков, который всё еще возглавляет Лаки Лучиано. Его наиболее продуктивный и активно сотрудничающий источник наркопоставок, контролируемый Советами, находится в Красном Китае…

Контрабанда людей и наркотиков – это не единственная задача, которая поручена неутомимому флоту секретной службы Советов, действующему в территориальных водах Кубы. Алмазы и золото являются другой важной статьёй торговли. Контрабанда алмазов как средства оплаты всегда была предпочтительным трюком советской секретной полиции. В последние годы контрабанда драгоценных камней выросла. Правительственные эксперты считают, что этот рост во многом вызывается потребностями Советов в иностранной валюте. Потребность эта объясняется строгими торговыми ограничениями, введёнными Западом. Повсюду большинство контрабандистов, арестованных за последние три года, были «беженцами» из Восточной Европы.

Кроме контрабанды алмазами колония «беженцев» на Кубе занята ввозом предметов более прозаичных, к примеру, швейцарских часов. Определить вклад советских агентов в общий объём такой контрабанды можно только приблизительно, но полицейские агенты считают, что он огромен»[74].

20 апреля 1948 года миссия была обстреляна из автомашины. Раздалось не менее десятка выстрелов. Две пули попали в квартиру посланника, одна – в стену зала для приёмов, все остальные оставили отметины на цокольной стене здания. Пострадавших не было: сотрудники находились на политинформации. «Наш персонал панике не поддался, – сообщил в Центр Мельников. – Начальник полицейского участка в Ведадо появился в миссии через полчаса после обстрела. Он заявил, что будет проводить расследование, но быстрых результатов не обещал». По сведениям, полученным от «Репортёра», нападение на миссию было организовано «Союзом ветеранов Второй мировой войны», который находится на содержании посольства США.

Телеграмма Мельникова от 4.05.1948 г.: «Все гаванские газеты сообщили о разрыве Колумбией дипломатических отношений с СССР. Нота о разрыве была вручена советской миссии в Боготе 3 мая в 5 часов 45 минут после полудня».

Новые провокации против миссии на Кубе были отмечены 16 и 21 августа. Способ всё тот же: обстрел из автомашины. Точность попаданий с каждым разом всё выше. Били, главным образом, по окнам. Чудом обошлось без жертв. Поверенный в делах Андреев не разрешил пропустить полицейских на территорию: «Может быть, они хотят скорректировать точность стрельбы». Мельников не удержался от критики: «Он выглядел растерянным, я бы сказал, жалким. Радуется предстоящему отъезду в Москву». Кубинские власти ввели круглосуточную охрану миссии. Специальное сообщение о покушении на миссию, подписанное начальником разведки Петром Федотовым, было направлено т.т. Молотову, Вышинскому и Зорину:

«Сообщаю, что резидент К(омитета) И(нформации) в Гаване располагает сведениями, полученными от личного секретаря директора газеты «Ой» Фернандо Карра, которые свидетельствуют, что провокации против Советской Миссии в Гаване были организованы антикоммунистической лигой, созданной бывшим заместителем начальника полиции Кубы Диасом-Версоном. По данным Карра, в этих провокациях принимало также участие т. н. «Русское правительство в изгнании», которое возглавляет некий Головченко. Он тесно связан с указанной лигой и лично с Версоном. Известно также, что за несколько дней до первого обстрела нашей Миссии в августе с.г. Версон и Головченко встречались с представителем американской разведки Макнамарой».

К сообщению была приложена биографическая справка на Головченко: «Он бывший участник петлюровских банд. На Кубе находится с 1926 года. Возглавлял националистическую организацию «Украинская сечь», которая поддерживала связь с фалангистами и кубинским фашистским легионом. В декабре 1941 года был арестован кубинскими властями как немецкий агент. Освобождён после окончания войны. В 1947 году при содействии Рафаэля Рейна, президента «Общества друзей США», Головченко был провозглашён главой «Русского правительства в изгнании». Необходимо отметить, что в «славянской» колонии в Гаване не верят в успех этой авантюры. Постоянно ищут «предателей» в своей среде. Уличный фотограф Опанасец подтвердил, что «наши эмигранты», получая у него готовые карточки, обязательно требуют вручения негативов, чтобы они «не попали в миссию или НКВД».

В середине 1948 года на смену Андрееву временным поверенным в делах СССР на Кубе был назначен Геннадий Иванович Фомин[75]. Высокий, худой, въедливый, не допускающий поверхностности в информационных докладах в МИД, подчёркнуто строгий в отношениях с подчинёнными. В Гаване он пробыл до марта 1952 года, то есть до разрыва отношений.

Последняя попытка подрыва миссии случилась 10 апреля 1951 года. На балкон главного корпуса с улицы бросили бомбу, которая не сработала из-за бикфордова шнура плохого качества. Полиция разрядила «адскую машину». В атаке подозревали боевиков Головченко.

К разрыву дипломатических отношений с Кубой в миссии стали готовиться заранее. О перевороте, который готовил Батиста, предупредили кубинские коммунисты: «Теперь мы его узнаем с другой, радикально противоположной стороны. Вполне возможно, что партии придётся уйти в подполье, холодная война поощряет пещерный антикоммунизм».

Государственный переворот был осуществлён в ночь с 9 на 10 марта 1952 года. Батиста отменил конституцию 1940 года и установил военную диктатуру. С первых дней нахождения у власти его правительство de facto заняло враждебную позицию в отношении представительства СССР. Через несколько дней после переворота Батиста заявил, что приложит все усилия для «подавления коммунистического проникновения» на Кубу.

В аэропорту Ранчо-Бойерос 21 марта агенты полиции пытались задержать двух советских дипкурьеров и, вопреки нормам международного права, произвести досмотр их багажа. Распоряжение об этом поступило от Диаса-Версона, который тогда возглавлял контрразведывательное бюро армии. Советские курьеры воспротивились этому и приняли решение возвратиться в Мексику, откуда они прибыли. Деятельность советской миссии была блокирована. Каких-либо объяснений в отношении вызывающе грубого обращения с советскими курьерами от кубинцев не поступило.

Сотрудники миссии начали сколачивать ящики и паковать чемоданы. Дальнейшее развитие событий сомнений не вызывало.

В Москве 31 марта прошло заседание Политбюро. В протоколе после относительно недолгого обсуждения вопроса появилась запись «О прекращении отношений с правительством Кубы».

Из Постановления: «1. Поручить МИД СССР (т. Вышинскому) сообщить правительству Кубы следующее; 2. Утвердить проект указания поверенному в делах СССР в Кубе т. Фомину». Из телеграммы: «Вне очереди. Гавана. Совпосланнику. Посетите министра иностранных дел Кубы и вручите ему ноту следующего содержания. Получение подтвердите. Исполнение телеграфируйте».

Геннадий Фомин 2 апреля вручил министру иностранных дел Кубы ноту о разрыве дипломатических отношений.

Давая интервью американским журналистам, Батиста сказал: «Я порвал отношения с Россией, как вы – в США – того хотели».

После отъезда советских дипломатов Диас-Версон организовал полицейскую акцию по тщательному обыску покинутого здания миссии.

Антисоветская вакханалия на Кубе продолжалась. Налёт на здание Кубинско-советского института культурного обмена был совершён 12 августа 1952 года. Агентами диктатуры были уничтожены скульптуры и картины, повреждены сотни книг, брошюр и журналов. Батиста вновь показал, что не намерен церемониться с «красными». Налётом руководил лейтенант тайной военной полиции Кастаньо Кеведо[76]. Его описал в очерке «Три эпизода, в котором рассказывается о моем аресте» поэт Николас Гильен. Кастаньо Кеведо допрашивал его в лагере «Колумбия»[77]. «Молодой, белокожий, высокий, с крупными зубами» офицер сразу предупредил поэта, что это не арест, а только импровизированная встреча «для беседы». Кастаньо интересовало, какие конкретно задачи выполняет Гильен на острове «для враждебных сил». Является ли он просто связным, или координирует подрывную деятельность экстремистского характера?

Особенно насмешил Гильена вопрос о его возрасте. Два месяца назад ему исполнилось пятьдесят лет, юбилей широко праздновался, Пен-клуб устроил банкет, во всех газетах, даже в «Диарио де ла Марина», были опубликованы хвалебные статьи, а главный смотритель за политической благонадёжностью кубинской культуры ничего об этом не знал. Лейтенант пропустил мимо ушей перечисленные Гильеном примеры «международного чествования» его творческих достижений и продолжал бить в одну и ту же точку: «Меня не интересует ваша поэзия. Мы хотим знать о вашей политической деятельности. Ведь это вы написали стихи, посвящённые Сталину».

В «техническом отделе» военной полиции у Гильена взяли отпечатки пальцев обеих рук, сфотографировали в анфас и в профиль, измерили рост и даже взвесили.

На прощание Кастаньо сказал: «В конце концов, мы поступили с вами так, как поступите с нами вы, когда победят ваши идеи. Ведь ваш триумф уже близок, не правда ли?»

В каком-то плане это были провидческие слова. Через семь лет они сбылись. Режим Батисты рухнул под натиском атакующих колонн «бородачей» Фиделя Кастро. Диктатор бежал с острова, а вместе с ним несколько сот приближённых. Капитан Кастаньо был арестован победителями. Иначе и быть не могло: он являлся главным инструментом ЦРУ на острове, возглавляя Бюро по подавлению коммунистической активности (BRAC) [78]. В марте 1959 года Кастаньо предстал перед судом победителей в крепости Ла Кабанья и был приговорён к смертной казни. Тогдашний шеф ЦРУ в Гаване обратился (через посредника, журналиста Андрю Джорджа) к новым властям с просьбой о помиловании Кастаньо. Че Гевара, возглавлявший в те дни революционный трибунал, ответил: «Кастаньо должен умереть. Если не за то, что он был палачом Батисты, то за то, что он служил ЦРУ».

Услышав, каким был ответ Че Гевары, резидент ЦРУ мрачно заметил:

«Это объявление войны»…

В Центре в конце 1952 года материалы текущей переписки по Кубе были сданы в архив с формулировкой: «В связи с ликвидацией нашей резидентуры в Гаване оперативной необходимости в этом деле нет».

«В боготе почти все знают друг друга в лицо»

Нотами об установлении дипломатических отношений послы СССР и Колумбии – Борис Штейн и Габриэль Турбай – обменялись 25 июня 1935 года в Риме. Инициатива о нормализации отношений исходила от президента Колумбии Альфонсо Лопеса Пумарехо. Сталин без задержки откликнулся на предложение, ведь Лопес активно поддержал шаги Москвы по вступлению в Лигу Наций.

В советском МИДе внешнюю политику Лопеса оценивали как прогрессивную: он проводил курс на укрепление политической и экономической независимости страны. Колумбия заняла критическую позицию в отношении агрессии фашистской Италии в Абиссинии, а позже осудила вмешательство Германии и Италии в Испании. В Лиге Наций представители СССР и Колумбии нередко демонстрировали общность позиций по вопросам войны и мира, выстраиванию надёжной системы коллективной безопасности. Однако конкретные шаги к обмену посланниками были предприняты только 3 февраля 1943 года, после победоносной Сталинградской битвы.

На решение включить в состав посольства СССР в Колумбии сотрудников разведки (резидента и шифровальщика) повлияла в немалой степени пропагандистская кампания Соединённых Штатов по поводу «пятой колонны» в этой стране. Информационные агентства США постоянно сообщали о сотнях агентов Канариса и Гиммлера, о тайных радиостанциях и секретных аэродромах абвера в колумбийской сельве. Создавалось впечатление, что бомбардировщики люфтваффе только дожидаются приказа из Берлина, чтобы нанести сокрушительный удар по Панамскому каналу.

Резидентом в Колумбию направили Алексея Прохоровича Антипова. Это была его первая командировка в Латинскую Америку. Помимо Колумбии ему поручили освещать Венесуэлу, Эквадор и Панаму и на месте разобраться, действительно ли «пятая колонна» «командует там парадом». Неужели конкуренты из «Банка» не могут справиться с фашистами у себя под боком?»

Уезжал Антипов в спешке. Потом в Боготу приходили телеграммы: кому он передал «родные» документы нелегала С.? Куда делись ключи от сейфа К.? В какое конкретно дело он подшил последние материалы по «Достижению»?

Посольство СССР в Боготе ещё не приступило к работе, но тревожные для обывателя публикации появились в большинстве консервативных изданий – от столичных до провинциальных. Так, газета «Эль Коломбиано» в городе Медельин опубликовала (12.01.1944) такую статью:

«Советская дипломатия, начиная с Мексики, организует широкую кампанию по распространению коммунизма в Америке. Дипломатические миссии, аккредитованные в странах этого континента, будут центрами коммунистической деятельности и представят серьёзную угрозу миру, порядку, экономическому и социальному росту наших народов. Согласно широко распространившимся слухам, не получившим, однако, окончательного подтверждения, русская миссия в Колумбии будет состоять из шестидесяти должностных лиц. Среди них фигурируют секретари, военные атташе разных родов войск, специалисты по пропаганде, коммерческие эксперты и т. д. Никто не может понять направление этого избыточного персонала в тот момент, когда России более чем когда-либо нужны солдаты, инженеры, люди, способные сражаться и проводить гигантскую работу по восстановлению. Вероятно, должны существовать какие-то секретные цели, задачи по окончании войны и организации мира. Наша верность делу Объединённых наций не означает приспособляемости к коммунизму. Наши чувства одинаково далеки от всех тоталитарных государств – немцев, японцев, итальянцев и русских. На самом деле все они являются врагами демократии и все они в любое время готовы конспирировать против неё».

Тезис о направленном в Колумбию «многочисленном посольстве» вызвал полемику в прессе. В одной газете называлась цифра в 60 сотрудников, в другой – 70, в третьей – 80! Намекалось на то, что большая часть «советских» будет заниматься «коммунистической пропагандой», а то и «шпионажем». Часто упоминался Панамский канал как важный объект для ведения разведки с территории Колумбии. Появились также версии об использовании посольства в качестве «центра подготовки дипломатов и разведчиков для их переброски в другие страны Южной Америки».

В сентябре 1944 года в советское посольство в Боготе в течение нескольких дней, как на работу, приходил Гильермо Перес, колумбийский корреспондент агентства Юнайтед Пресс. С разрешения посла Владимира Григорьевича Резанова он свободно перемещался по территории миссии, беседовал с дипломатами, техническим персоналом и даже детьми. Ему всё было интересно, он вникал в мельчайшие подробности посольского быта, с дотошностью расспрашивал сотрудников об их советской жизни и прежних занятиях.

Посол Резанов приветствовал такую любознательность корреспондента: «В местных газетах слишком много публикаций, недружественных в отношении СССР. Перес работает в Юнайтед Пресс, на американцев, но по национальности – он колумбиец, пользуется здесь авторитетом. Нам скрывать нечего, надо помочь журналисту».

В своей статье Гильермо Перес указал точную цифру всех soviéticos, прибывших в Колумбию, – 41, характер их занятий, возраст и краткие биографии. По его данным, в посольстве работало 11 мужчин старше 20 лет, 11 женщин – их жёны, а также 2 учительницы и 4 переводчицы. Детей было 13. Перес опубликовал в газете полный список советского персонала:

«Полномочный посол Григорий Резанов и его супруга. Посол родился в Киеве, ему 40 лет. Он инженер, специалист по дизельным моторам. Ранее был консульским агентом СССР в Японии и Китае. Сеньора Резанова тоже инженер, специалист по химической промышленности. Эта супружеская пара своим мягким и любезным обращением произвела хорошее впечатление в дипломатических и социальных кругах Боготы. У них двое сыновей – Владимир 14 лет и Анатолий – 7 лет.

Первый секретарь Семён Гонионский и его жена – украинцы. По профессии – инженеры-железнодорожники. До приезда в Боготу около года работали в посольстве СССР в Вашингтоне. У них на Украине есть четырёхлетняя дочь и бабушка. Девочку долгие месяцы считали погибшей, только после освобождения города стало известно, что обеим удалось спастись, укрывшись в партизанском отряде.

Второй секретарь, сеньор Алексей Антипов, тоже инженер, хорошо говорящий по-испански. Он изучил язык в России с помощью испанских эмигрантов-республиканцев. Он был на фронте. Его работа заключается в приёме посетителей. Его жена – горный инженер. У них двое детей: девочка 12 лет и мальчик 8 лет.

Атташе по печати – сеньор Николай Алексеев. Литературная образованность его заметно превосходит ту, которой обладают товарищи по посольству. В России он получил качественную подготовку по истории, литературе и языку. Алексеева очень хорошо приняли в журналистских кругах Боготы. Он тоже участвовал в боевых действиях против Германии. Сеньоре Алексеевой 23 года, в России она работала репортёром Агентства ТАСС. У этой супружеской пары пока нет детей.

Ответственный за торговлю и статистику – сеньор Догадкин. Он тоже был на фронте. Некоторое время находился в Мексике и прибыл в Колумбию в сопровождении жены и с полуторагодовалой дочерью.

Третий секретарь – Афанасьев, который участвовал в войне против нацистов, и его жена. Он эксперт в области радиосвязи. Эта семейная пара имеет трёх детей: мальчика 9 лет, девочку 3-х лет и малыша, родившегося в Боготе несколько недель назад.

Секретарь-переводчица сеньорита Доброва. Ей 26 лет, с приятными утонченными чертами лица. Она из Ленинграда и находилась в этой старой столице России во время ужасной блокады. Она выучила испанский язык с удивительной лёгкостью. Не замужем, очень представительная внешне.

Переводчица Людмила Иноземцева, 28 лет, блондинка, элегантная. Переводит с русского на испанский язык и наоборот. Говорит по-французски.

Сеньорита Ольга Якубович – 20 лет, помощник по общим вопросам. Сотрудники относятся к ней с особым вниманием.

Сеньорита Валентина Клюквина, 18 лет, – секретарь Гонионского. Родилась в Подмосковье. Через её руки машинистки проходит почти вся переписка посольства. Она – любимица посольского персонала.

Сеньора Густехо, преподаватель английского языка. Находилась продолжительное время в Англии, хорошо владеет этим языком. Также преподаёт русскую грамматику в школе, которая открыта для детей в посольстве. Она вдова, с нею приехал в Колумбию сын 12 лет.

Ещё одна учительница, 26 лет, она – директор школы. Преподаёт русский язык, занятия длятся по 8 часов ежедневно.

Кассир-бухгалтер сеньор Глумов, участник обороны Москвы. Его жена заведует детским садом, который посещает и её дочь 8 лет.

Завхоз господин Тихомиров, который тоже был на фронте, и его супруга. Ей поручена кухня и три служанки-колумбийки.

Ответственный по уборке посольства и его территории Игнатьев и его жена. Одеваются скромно и имеют внешность простых рабочих. Они работают целый день и часть ночи в просторных помещениях различных зданий, в которых расположено представительство. У них есть дочь 13 лет, занимающая первое место в школе по успеваемости и прилежанию.

Контролёр радиотелеграфной связи господин Паншин и его супруга. Сражался на нескольких фронтах. Имеют девочку, больную детским параличом, которую сеньора постоянно носит на руках.

Шофёр-механик Григоринов, 30 лет, который тоже был фронтовиком. Не знает ни одного слова по-испански, но за короткий срок пребывания в Боготе ознакомился с городом и его трафиком, как коренной житель. Управляет подержанной автомашиной, приобретённой у Гонсало Рестрепо, нынешнего министра финансов. Её использует весь персонал, и поэтому Григоринов работает по 12 часов ежедневно. Его жена является второй помощницей по уборке. У них есть годовалый мальчик».

Конечно, после такого подробного рассказа о персонале посольства непредвзятым читателям трудно было поверить, что они «опасные люди, специалисты по красной пропаганде, прибывшие подрывать демократические устои Колумбии». Гильермо Перес изложил то, что увидел и что услышал. Заодно он сослался на позитивное мнение других колумбийцев, включая журналиста Монтойю Маркеса, который был приглашён посольством для преподавания испанского языка. «Это трудолюбивые самоотверженные люди, – заметил Перес, – которые не хотят, чтобы их воспринимали как агитаторов или пропагандистов идей, доминирующих у них на родине, или как самозванцев, пытающихся вмешиваться во внутреннюю политику страны». Он ответил и на вопрос, чем занимаются советские представители в Колумбии: «Их главной работой является изучение колумбийской прессы. Все материалы о Советах в их титанической борьбе последних лет, или публикации на политические, социальные или экономические темы незамедлительно переводятся и передаются в Москву».

Корреспондент рассказал, что первыми soviéticos, прибывшими в Боготу, были супруги Гонионские. Они сошли с трапа самолета в столичном аэропорту 30 ноября 1943 года. Столичные газеты откликнулись на это событие. Так, в колонке «социальной жизни» «Эль Тьемпо» были помещены фотографии Гонионского и его жены – Марии Омельченко: «Они улыбаются. Судя по всему, в Колумбии им понравилось».

Вначале Гонионские поселились в отеле «Гранада», затем арендовали квартиру. У них появилась служанка, пятилетний сын которой стал любимцем Гонионских, ничего не знавших о судьбе своей маленькой дочурки, оказавшейся с бабушкой в зоне военных действий на Украине. После того, как она нашлась, «советские дипломаты полюбили мальчика ещё больше, – написал корреспондент ЮПИ. – Мальчишка, очень живой и весёлый, называл их папой и мамой, они покупали ему одежду, брали с собой на прогулки или в гости к другим сотрудникам посольства».

После приезда посла довольно долго (из-за нелёгкого процесса согласования с Москвой) решался вопрос о приобретении здания и земельного участка. За 140 тысяч долларов наличными у миллионера Рафаэля Саласара был, наконец, приобретён просторный дом «La Selva» с прилегающими постройками и большим участком земли на северо-востоке Боготы в баррио Чапинеро. В те времена это был дачный район, в котором обитали состоятельные люди, хотя первенство по фешенебельности держал район Теусакильо. Перебравшись из отеля в посольство, посол Резанов дал указание завхозу Тихомирову «организовать» флагшток перед входом в здание. На третий день задание было выполнено, и по утрам – перед началом работы – дежурный сотрудник поднимал красный флаг с серпом и молотом, а по вечерам – уже в сумерках – опускал.

Первое время дежурным приходилось по телефону разъяснять, где именно находится посольство. Для них была на бумажке начертана крупными буквами и помещена под стекло на столе соответствующая фраза на испанском языке: «Кинта «Ла Сельва» находится в районе Чапинеро, на правой стороне дороги, ведущей в город Кукуту». До покупки автомашины сотрудники посольства для поездок в центр города пользовались трамваем, линия которого проходила поблизости. Для особых случаев нанималось такси.

В юмористическом ключе корреспондент ЮПИ изложил отнюдь не юмористическое для второго секретаря Антипова происшествие: «Не так давно он вышел из дома после обеда, чтобы направиться на работу. По пути дипломат наткнулся на двух молодых рабочих, которые несли большое бревно, предназначавшееся для стройки по соседству с посольством. Худой парень, которому досталась тяжёлая часть бревна, буквально прогибался под его весом. Дипломат бросился ему на помощь, потому что заметил, что парень уже находится на пределе сил. Из-за усталости и неуклюжести парень выпустил бревно из рук, и оно всей своей тяжестью упало на правую ногу «доброго самаритянина». Почти все кости и пальцы ноги у Антипова превратились в щепки. Раненый удержался от упрёков, ничем не показал, какую сильнейшую боль он испытывал. Нога распухла, и он с трудом доковылял до дома. Несколько недель сеньору Антипову пришлось провести в кровати. Его подвергли нескольким операциям. Раненая нога была загипсована. На работу ему пришлось добираться на костылях. Впрочем, вот уже несколько дней, как он не нуждается в костылях и может ходить с палочкой, хоть и не без труда. Можно считать, что это самое тяжелое испытание, которое пришлось испытать сотруднику посольства СССР в Колумбии».

Разумеется, никакого намёка на юмор не было в шифрованной телеграмме, направленной в Центр в конце июля 1944 года: «При оборудовании «кочегарки», упавшая балка перебила «Прохору» правую ступню. Наложили гипс. Месяц будет ходить на костылях». «Кочегарка» – помещение резидентуры, «Прохор» – псевдоним резидента.

Антипов помимо главной – оперативной работы – тащил на себе другие нагрузки: выполнял всю работу по линии ВОКСа и консульского отдела, то есть должен был ежемесячно обрабатывать и отвечать на 80—100 писем, принимать такое же количество посетителей, записывать беседы, оформлять дела по гражданству, выезду, розыску. А ещё он руководил работой Института культурной связи, Комитета помощи советскому Красному Кресту, организовывал выставки и концерты, составлял квартальные отчёты.

Посол Резанов пропускал мимо ушей просьбы Антипова о «разгрузке», передаче части обязанностей менее занятым «чистым» сотрудникам. Резиденту не оставалось ничего другого, как просить Центр о «воздействии» на посла, чтобы не так обременял поручениями, отвлекавшими от исполнения главной работы. Однако в Москве решили не вмешиваться, чтобы «не обострять ситуацию» между послом и резидентом. Впрочем, Граур оставил на телеграмме резидента по этому вопросу такую сентенцию: «Прохору» нужно просить не об освобождении, а поставить посла перед свершившимся фактом». Однако об этой рекомендации начальника резидент так никогда и не узнал.

Впоследствии в «объективке» на Алексея Антипова период его работы в Колумбии был отражён одной строкой: «Особых результатов резидентура не добилась. Резидент был загружен работой по прикрытию».

План-задание для резидентуры в Боготе (кодовое название «Монте») Павел Фитин подписал 15 ноября 1943 года, но ознакомиться с ним Антипов смог только через несколько месяцев: первые дипкурьеры приехали в Колумбию в июне 1944 года! Задачи ставились такие: «Тщательно ознакомиться со страной пребывания. Ориентироваться на вербовку агентуры в консервативных и реакционных кругах, практикуя использование «чужого флага». Для получения наводок на первом этапе работы используйте связи и знакомства, приобретённые официальным путём по линии ВОКСа, консульства и т. п. Если в интересах оперработы будет необходимо связаться с кем-либо из руководства местных «земляков», то такие контакты можно устанавливать только с санкции Центра. Нас интересует позиция виднейших руководителей страны в отношении послевоенного переустройства мира, получение актуальной политической информации. Поэтому обратите внимание на приобретение источников в близком окружении президента Альфонсо Лопеса и госучреждениях».

Резиденту поручалась разработка эмигрантских кругов, в первую очередь немцев, японцев, итальянцев для выявления подрывной деятельности стран оси против СССР и союзников. Попутно ставилась задача по подбору среди эмигрантов лиц, пригодных для заброски с разведывательными целями на территорию Германии и её вассалов, а также во Францию, Испанию, Португалию. Поэтому рекомендовалось настойчиво изучать и разрабатывать фашистские и антифашистские организации, как легальные, так и законспирированные, для поиска людей, перспективных на заброску в разведывательных целях.

Важным разделом задания была подготовка условий для организации нелегальной работы: «Вы должны в короткие сроки изучить возможности для создания прикрытий, изучить правила въезда иностранцев в Колумбию и правила их проживания в стране, варианты получения документов не только колумбийских, но и других латиноамериканских стран. Для этого наладить работу по представительствам Венесуэлы, Перу, Боливии, Эквадора, имея в виду перспективу восстановления связи с имеющейся в этих странах нашей агентурой».

Резиденту предписывалось «настойчиво выявлять» враждебную деятельность контрразведывательных органов Колумбии и «конкурентов» (сотрудников ФБР).

Первая шифртелеграмма, отправленная из Боготы в апреле 1944 года, сообщала, что шифровальщик «Кирилл» прибыл в посольство. В Москве с нетерпением ждали установления кодированной связи. Начальник отдела Овакимян написал на полученной телеграмме: «Наконец-то!» «Кирилл» был человеком ответственным, нередко сидел в шифровальной комнате ночами напролёт. Но вскоре его жизнь была омрачена болезнью сына, у которого выявили детский паралич. Сыну неотложно требовалось лечение, а в дальнейшем – операция. Траты предстояли большие. Чуть позже в посольстве появился ещё один больной – заболел дифтеритом посол!

В конце июля 1944 года Антипов направил диппочтой отчёт, написанный от руки, поскольку в Боготе достать пишущую машинку с русским шрифтом было невозможно. Обстановку в стране он назвал сложной: «Причина этого – временный отход президента Альфонсо Лопеса от власти (из-за болезни жены) и недавний военный мятеж. Президент был ненадолго арестован на военных манёврах в департаменте Мариньо. В стране начались стихийные демонстрации против партии консерваторов, которые явно стояли за мятежом. Правительство Лопеса консультировалось с руководством коммунистов и профсоюзов. КПК выпустила манифест в поддержку президента. Партия потребовала вооружить рабочих, закрыть реакционную газету «Эль Сигло» и радиостанцию «Голос Колумбии». Компартия поручила нашему контакту «Чарро» организацию рабочих дружин. Он беседовал с генеральным секретарём полиции Мартинесом Герра. Тот заявил, что настроение гарнизона Боготы – колеблющееся. Положительным итогом мятежа можно считать раскол в рядах консерваторов и дискредитацию в глазах народа консервативных лидеров во главе с Лауреано Гомесом».

На время всё вроде бы затихло. Мятеж провалился, некоторые зачинщики укрылись в бразильской и других дипломатических миссиях. В конце июля после ходатайства посольств они смогли выехать в Эквадор. Правительство подвергло судебному преследованию лиц, замешанных в мятеже. Постоянно сообщалось об арестах. Но брожение в армии, по информации «земляков», затушить не удавалось. Власти не располагали силой, способной стать ей противовесом.

Антипов поделился с Москвой первыми выводами: «Разведывательная работа в Боготе сопряжена с определёнными трудностями. Это, в принципе, маленький город с небольшим населением, где почти все знают друг друга в лицо. Из публичных мест можно назвать только три ресторана, несколько кафе (только для мужчин), кинотеатры и два небольших парка. Это сильно затрудняет встречи в городе и заставляет меня ещё раз просить разрешения на приобретение небольшой автомашины. Другой проблемой является всепроникающее влияние «конкурентов» из «Страны», проявляющих особый интерес к нашему делу. Во главе детективной конторы, работающей на них, стоит бывший начальник местной полиции адвокат Артуро Вальехо Санчес[79]. Среди поставленных перед ним задач – ведение наблюдения за нашим посольством и его персоналом».

По данным Антипова, проникновение СРС в полицейские органы Колумбии приобрело такой размах, что один из руководящих полицейских чиновников, «прогрессивно настроенный либерал, дружественно относящийся к «землякам», обратился однажды к Хильберто Виейре[80], председателю колумбийской компартии, с просьбой «порекомендовать» десяток надёжных людей для их «трудоустройства» в детективное подразделение. Просьбу он мотивировал тем, что «почти все работающие там агенты перекуплены американской разведкой. Виейра (по оперативной переписке «Водник») от выполнения этой просьбы уклонился, опасаясь провокаций. Однако Антипов счёл многообещающей эту возможность и запросил у Центра санкцию на беседу с «Водником» по вопросу «устройства в полицию нашего стажёра». Предложение резидента Москва не приняла.

Первая встреча с Виейрой, «хозяином земляков», состоялась ещё в мае по его собственному предложению. Как отметил Антипов, «прошла она в конспиративных условиях при участии посла». Во время встречи Виейра предложил в качестве своего связника с посольством Давида Дрессера («Торо»), человека всесторонне проверенного, хотя по социальному происхождению он был сыном фабриканта. «Торо» занимался в КПК вопросами безопасности и имел своих людей в полиции.

На этой встрече Виейра сказал, что нестабильную внутриполитическую ситуацию в стране будет трудно преодолеть. По его мнению, одна из причин – Хорхе Элиэсер Гаитан, «демагог и популист», «мешающий нашей организационной работе в массах». Антипов мнение Виейры о Гаитане разделял: «Он карьерист, левый демагог, заигрывающий с народными массами и консерваторами. Воспользовался выгодно сложившейся ситуацией, чтобы выставить свою кандидатуру на президентские выборы».

В 1944 году группой интеллектуалов был создан Колумбийско-советский культурный центр. Вначале инициаторы – Балдоромеро Санин Кано, Леон де Грейф, Альфонсо Лопес Пумарехо, Отто де Грейф и Луис Видалес – поделились замыслом с послом Резановым, который одобрил инициативу, дав совет заменить в названии слово «центр» – «институтом» – для солидности. Поначалу у «института» не было своего помещения, и колумбийцы собирались на квартирах друг у друга. Потом появился постоянный адрес в колониальном районе города Ла Канделярия.

На должность казначея в институт Антипов устроил Мигеля Адлера, бессарабского еврея, «бывшего сиониста», обладателя перуанского паспорта, окончившего университет в Лиме, владельца небольшого магазина. Адлер (псевдоним «Кант») освещал обстановку в институте, фиксировал визиты лиц, казавшихся ему подозрительными. Чутьё на них у «Канта» было удивительное. Он увлекался психологией, хорошо замечал «поведенческие отклонения» и истолковывал их. Адлеру не слишком хорошо жилось в Колумбии, он мечтал вернуться в Россию, в Москве жил его брат.

В Центре просмотрели архивы и прислали список агентов, которые, по довоенным данным, могли находиться в Колумбии. Среди них – «Нора» – немка Вера Карловна Беккер, 1911 года рождения, дочь военного инженера, служившего в Морском министерстве Германии. В 1933–1934 гг. она работала секретарем морского атташе Германии в Осло, в 1935 году – на аналогичной должности в Стокгольме, а затем – в Лондоне. В совершенстве владела французским, английским, норвежским, шведским и датскими языками, привлекалась для перевода совсекретных документов, то есть была полезным источником. К работе на советскую разведку (против англичан!) была привлечена в Швеции в 1936 году. С 1938 года контакт с нею прервался, поскольку она вышла замуж за Ганса Шнеера, германского консула в Колумбии. «Её предполагаемый адрес – Богота, Каррера 17, тел. 32–32».

Антипов усмехнулся: дипломатические работники Рейха покинули Колумбию после разрыва отношений. Консул Ганс Шнеер увёз жену на родину, там и надо искать «Нору», если она уцелела под бомбёжками.

Первым немцем, законтрактованным Антиповым, стал поэт Эрих Арендт[81], «земляк» с 1926 года. В 1936 году – выехал в Испанию, где сражался в Интербригаде. С 1939 года находился в Марселе, откуда вместе с женой сумел выбраться в Колумбию. Оказавшись в стране, вступил в Комитет «Свободная Германия». В материальном плане семье вначале было тяжело. Он торговал шоколадными конфетами, которые кустарным образом изготовляла жена. С ведома «Водника» Эрих, будучи антифашистом, предложил СРС свои услуги по разоблачению «пятой колонны». Однако американцы стали «попутно» интересоваться деятельностью «земляков». Узнав об этом от самого Арендта, «Водник» предложил ему прекратить столь опасное сотрудничество с людьми Гувера. Американцам это не понравилось, и, как следствие, местные власти запретили деятельность «Свободной Германии», хотя она была принципиально антифашистской.

По непонятной причине прервалась связь Арендта с Людвигом Ренном, руководителем Комитета, живущим в Мексике. Арендт подозревал, что «вмешались» мстительные американцы, перехватывая письма.

Арендт проходил в материалах резидентуры как «Томас». Он рассказал об интернировании всех подозрительных немцев, итальянцев и японцев в отеле «Ла Сабанета», расположенном в часе езды на автомашине от Боготы. «Американское посольство составляет и регулярно обновляет «чёрные списки» на лиц немецкого происхождения, – сообщил Арендт. – Для учёта также включаются связанные с ними местные жители, работающие в промышленности, банковской сфере, государственных учреждениях. Таких, насколько мне известно, не более трёх тысяч человек».

Арендт вручил резиденту списки «Свободной Германии» в Колумбии с характеристиками на каждого члена, на всех 450 человек.

Антипов проводил встречи с Арендтом далеко за пределами посольства. Жители провинциальной Боготы всегда обращали внимание на иностранцев, а шпиономания не затихала. В кафе и ресторанах Антипов свидания не назначал, перед встречами усиленно проверялся. В связи с этим Эрих как-то заметил, что в польской миссии представителем советской разведки считают первого секретаря Гонионского: подвижного, общительного, политически гибкого, «терпимого к людям диаметрально противоположных взглядов». По мнению поляков, такое поведение в советском посольстве было разрешено только разведчикам.

Однажды Арендт попросил Антипова переслать в Москву его стихи, посвящённые лётчице Расковой, композитору Шостаковичу и другим деятелям культуры. Получателем назвал Иоганнеса Бехера, редактора журнала «Интернациональная литература». Стихи резидент взял и вложил в дипломатическую почту в отдельном пакете. В сопроводительном письме пояснил: «Томас» хочет бороться с фашизмом и на литературном фронте».

Сотрудничество с Арендтом было недолгим. Вместе с женой он отправился в Мехико, чтобы возобновить связь со «Свободной Германией» и наладить контакты с немецкими писателями в Мексике и США. Интересно, что имя Арендта ни разу не упоминается в книге «Коммунацисты», написанной по архивным материалам ФБР о творческой немецкой эмиграции в США и Мексике. По каким-то причинам исследователя не допустили к документации на Арендта.

К Антипову иногда подходили «инициативники» – лица, желающие оказать посольству «особые услуги». В большинстве своём это были немцы или русские белоэмигранты. Некоторые «откровенно» рассказывали, что сотрудничают или сотрудничали с американской разведкой. Когда Колумбийско-советский институт наладил свою деятельность в собственном здании, туда зачастили «подозрительные» с точки зрения резидента люди: «Первое, что приходится иметь в виду при установлении контактов с местными, – это их связанность с американцами, а не с немцами», «конкуренты» пытаются окружить нас своими людьми».

Антипов составил объёмистый список «настойчивых» визитёров. Резидентура СРС набросила на страну мощную агентурную сеть, и её требовалось нагружать работой, оправдывая расходы кадровых сотрудников.

Сигналы об интересе СРС к советским гражданам поступали постоянно. «Торо», тот самый связник с компартией, имевший контакты в тайной полиции, постоянно сообщал Антипову об этом.

Иногда обращения по поводу готовности оказывать «особые услуги» поступали на имя посла. В конце августа 1944 года в посольство пришёл человек, вручил конверт дежурному и удалился, ни разу не оглянувшись. Резанов прочёл письмо и, вызвав к себе в кабинет Антипова, передал ему послание: «Это по твоему ведомству».

«Дорогой товарищ Резанов!

Хотел бы поговорить с Вами лично, но мне невозможно поехать в Боготу в настоящий момент. Поэтому посылаю это письмо с надёжным другом. Вначале расскажу о себе. Я работал в Союзе в 1933—37 гг. в качестве инженера строителя. Приехал в Москву как немецкий политэмигрант и работал в Кузнецкстрое. Позже – в Москве, в Промстройпроекте, что могу подтвердить документами. В 36 г. я подал заявление на вступление в советское гражданство и в 37 г. был принят.

С 1934 г. я начал поддерживать связь с НКВД и через несколько лет согласился поехать в Чехословакию, чтобы там работать на советскую разведку. Мне вернули немецкий паспорт, и я уехал в декабре 37 г. Мой пароль был «Активист». Вначале из Праги, потом из Парижа я писал на условный адрес, но ответа так и не получил. В конце концов, мне пришлось покинуть Европу.

С 1938 г. я работаю в Колумбии инженером. Принимаю активное участие в борьбе с наци-фашистами. Поддерживаю связь с американской и английской организациями – ФБР и Бритиш сикрет сервис. Когда я уезжал из Советского Союза, договаривался, что вернусь через два года. Теперь у меня немецкий паспорт, но я чувствую себя советским гражданином.

Предоставляю себя в Ваше распоряжение.

С приветом – Вальтер Розенталь.

Apartado aereo 503, Барранкилья».

Москва подтвердила установочные данные на Вальтера Германовича Розенталя, отметив, что он с 1934 года был связан с «рацией» (ГРУ). В октябре 1937 года Розенталь по «принудительной визе» выехал в Чехословакию. Резюме: «Связываться с ним не следует, так как его контакты с конкурентами «Банка» и «Островитян» вызывают подозрение. Может быть, «конкуренты» подсовывают своего человека».

В журнал посетителей миссии в январе 1945 года внесли имя Каролы Штруве Зиберт с пометкой «психически больная». Антипов побеседовал с нею, поскольку она заявила дежурному, что знает «тайну Гитлера». Карола рассказала, что фюрера нет в живых: он был расстрелян Роммелем год назад как иезуит и агент ортодоксального еврейского центра. Сейчас его роль играет двойник. Посетительница сказала, что нацисты охотятся за нею, чтобы заставить замолчать. Для самообороны она носит в сумочке револьвер, который был продемонстрирован Антипову. Уходя, Карола оставила свой многостраничный труд на немецком языке с изложением «версии».

Вскоре Карола прислала письмо, в котором предлагала раскрыть историю убийства Гитлера на пресс-конференции в советском посольстве. Ответа она, конечно, не дождалась, и вскоре прислала очередное послание, обвинявшее посольство в «близорукости». Карола предупредила, что «общие враги» готовят покушение на Резанова. Вспомнив о её револьвере, Антипов связался с полицией. Выяснил, что она приехала в Колумбию в 1937 году с мужем Рудольфом Гомесом, бывшим соратником Тельмана. Гомес несколько раз помещал жену в психиатрическую лечебницу, потом развёлся с нею. «Устанавливать с Гомесом контакт для дальнейшей проверки сигнала не планирую, – написал резидент, – поскольку он характеризуется как тёмная личность»[82].

Полезной связью резидентуры стал Густаво Мачадо, один из руководителей компартии Венесуэлы («Чарро»). В Боготе он жил с 1939 года. Существовал Густаво на скромные доходы от книжного магазина, попутно занимался прокатом мексиканских и советских фильмов. Резидент познакомился с Густаво в посольстве, куда он пришёл, чтобы выяснить возможность получения из СССР литературы на испанском языке.

Во время этой встречи венесуэлец рассказал, как в 1926 году приехал в Москву по линии Коминтерна, чтобы просить о предоставлении ему парохода для высадки отряда революционеров в Венесуэле. Задача ставилась грандиозная – свержение диктатуры Хуана Гомеса! «В Москве мне отказали, – улыбаясь, развёл руками Густаво. – Или от таких просьб у Коминтерна не было отбоя – или меня приняли за сумасшедшего».

Фиаско в Советском Союзе не заставило Мачадо отказаться от плана. Он и его сподвижники зафрахтовали французское судно в нью-йоркском порту, и в 1929 году высадились на острове Кюрасао, чтобы захватить оружие голландского гарнизона. Операция прошла успешно: винтовки и патроны получили все участники экспедиции. Воодушевлённые успехом, они направились к месту высадки на венесуэльском побережье в районе Ла-Вела-де-Коро.

Президент Гомес в борьбе за власть прошёл долгую школу вооружённой борьбы, повсюду имел шпионов, и заранее подготовился к атаке повстанцев. Они не выдержали прямого столкновения с войсками и были рассеяны. Мачадо удалось избежать ареста и расстрела только потому, что он уходил от преследования через горы, тяжелейшим маршрутом, который казался противнику «нелогичным».

Антипов запросил санкцию на контрактацию Густаво: «Он производит впечатление развитого, преданного нам и осведомлённого человека. Имеет обширные связи в либеральных кругах Колумбии и Венесуэлы. Будет использоваться для получения политической информации и наводок. Связь – через его жену, Марию Лукас де Мачадо, 37 лет, француженку из Бретани. Брак они заключили 17 лет назад, имеют троих детей. Мария училась в Париже, получила гражданство Венесуэлы, является членом КПВ. В 1936 году арестовывалась в Каракасе за участие в подпольной организации нефтяников. Энергичная, хитрая. Для переписки – «Бася».

Центр ответил на следующий день, без каких-либо комментариев: «Данными о приезде Густаво Мачадо в Москву в 1926 году не располагаем, не имеется также сведений о том, что он является руководящим деятелем КПВ».

Антипов разъяснил: «Чарро» приезжал в Москву как мексиканский эмигрант Антонио Моралес». Через день пришёл ответ: «Действительно, мексиканский гражданин Моралес, 1989 г.р., проходит по въездному делу № 83730. Прибыл 21.08.26. Выехал в Мексику. В декабре 1930 года Мачадо по ходатайству МОПРа был разрешён въезд в СССР. В ГРУ сведений на него нет. По линии Г. Димитрова тоже».

Густаво дал согласие помогать советской разведке. Основа, конечно, была единственно возможной – идеологическая. Он помог Антипову лучше понять непростую ситуацию в Венесуэле, после отъезда в Каракас присылал по каналам «земляков» политическую информацию. На «оперативные расходы» Густаво ежемесячно получал по сто долларов. Был обусловлен пароль для встреч с сотрудниками разведки: наш человек – «Mil saludos de Alejo», ответ – «Ah Rubio Español!» Нужно сказать, что в начале 1950-х годов, когда Густаво находился в эмиграции в Мексике, от «материальной помощи» советского резидента он отказался: «Сейчас деньги у меня есть».

Постепенно наладили выпуск посольского бюллетеня. Типография располагалась по соседству, её работники были членами КПК, что использовалось для раздувания слухов о финансировании посольством издания газет и листовок КПК. Возможно, по этой причине Антипов в январе 1945 года получил по «Воднику» указание: «Мероприятия через него не проводить. Связь с «земляками» запрещена категорически».

Общий контроль над выпуском бюллетеня осуществлял посол Резанов, «теневым» главным редактором был Николай Алексеев, атташе по печати. Технической редактурой занимался каталонец Габриэль Трильяс Бласкес, опытный журналист. Его считали полезным сотрудником, журналистскую закалку приобрёл на гражданской войне в Испании. К тому же он дружил и переписывался с колумбийским посланником в Москве Альфредо Микеленой. Именно от Трильяса в совмиссии узнали, что Микелена обратился к президенту Лопесу за разрешением заключить брак с русской гражданкой Дарьей Семёновой. Брак состоялся, однако новым послом Колумбии в Советском Союзе вскоре стал генерал Доминго Эспинель.

Сотрудники посольства с понятным нетерпением ожидали ежедневных сводок Информбюро о событиях на советско-германском фронте. На политинформациях для коллектива выступали Гонионский, Алексеев, Антипов, но чаще всех Догадкин. Его освещение событий однажды похвалил посол: «Чётко, доходчиво, анализ на уровне Генштаба!» Немногие посвящённые в характер служебных обязанностей Догадкина постарались спрятать улыбки. В посольстве он занимался не статистикой, как написал колумбийский корреспондент, а был командирован по линии Разведуправления Главного морского штаба ВМФ.

На бытовую сторону жизни в посольстве не жаловались. Коллективные выезды за продуктами в магазины и на рынок, культпоходы в кино, ознакомление с местными достопримечательностями. Поднимались на фуникулёре на вершину горы Монсеррат. Детей вывозили погулять по городским паркам. Нередко такие вылазки завершались посещением кафе-мороженых, которые часто носили «русские» названия: «Siberia», «Moscú», «Vladivostok», «Tobolsk» и даже «Oso Blanco» («Белый медведь»). На посольской территории разбили волейбольную площадку. Резанов поощрял спорт: «Для молодёжи это лучший способ избавиться от излишков энергии».

Посольский люд вроде бы привык к периодическому сотрясению почвы под ногами, знали, что в Боготе землетрясения не редкость. Одно из них произошло в 1947 году. В посольстве обошлось без разрушений, но в городе они были. Самый заметный ущерб был нанесён храму Лурдской Божьей Матери: рухнули башни и обрушились потолочные балки.

Коллективно праздновались дни рождения, деньги на подарки собирали со всех. В итоге образовывалась достаточно весомая сумма. Потом к имениннику подходил «ответственный» от коллектива, интересовался, «между прочим», что именно он желал бы получить в качестве подарка. Дружно отмечались правительственные награды. В сентябре 1944 года Антипов получил телеграмму из Центра о награждении медалью «За оборону Москвы». Это был хороший повод, чтобы организовать банкет для всей «посольской семьи». О том, чем конкретно Антипов занимался в дни обороны столицы, он, конечно, не распространялся, отделывался общими словами.

А ведь он был причастен к драматическим событиям. Антипов входил в специальную группу НКВД, которая готовила Москву к возможному захвату гитлеровцами, работала с минёрами, закладывавшими взрывчатку в административные здания, вела подготовку агентурных групп для организации покушений на высших иерархов Рейха.

Советские дипломаты совершали поездки по стране: их часто приглашали выступать с речами, открывать выставки, посвящённые Советскому Союзу, получать добровольные пожертвования для отправки на нужды Красной армии: чаще всего увесистые мешки с зёрнами колумбийского кофе и какао.

В декабре 1944 года стало ясно, что вылечить сына «Кирилла» в Боготе невозможно. Шифровальщик написал рапорт об откомандировании. В марте 1945 года вместе с семьёй он вылетел на родину. Центр уведомил резидента, что на место «Кирилла» подбирается замена. Этим всё и ограничилось. Трудоёмкие обязанности шифровальщика Антипову пришлось взвалить на себя. Немало времени уходило на сопровождение дипкурьеров. Из Боготы до Панамы, чтобы организовать их посадку на рейс в Мехико, и для встречи других дипкурьеров, чтобы «подстраховать» их на перелёте из Панамы в Боготу.

В сентябре – октябре 1945 года резиденту дважды пришлось отправляться в Каракас для организации встречи посла Требина и персонала. Им предстояло налаживать работу посольства в Венесуэле (в переписке прозрачно обозначавшейся словом «Нефтяная»). Заодно Антипов должен был подыскать для миссии здание. Вообще, проблем с посольством в Каракасе было много, главным образом из-за политической нестабильности в стране. По этой причине в Москве всерьёз рассматривали вопрос о переброске в Боготу части персонала, предназначавшегося для Каракаса. К тому времени количество наших дипломатов в Колумбии уменьшилось. В числе первых отбыл на родину Семён Гонионский. Потом был отозван и сам Антипов. Центр одобрил маршрут для возвращения: Богота – Мехико (самолётом), Мехико – Нью-Йорк (поездом), Нью-Йорк – Одесса (пароходом).

С последней почтой резидентуры Антипов направил в Москву акт об уничтожении шифрдокументов, пистолет в запечатанном пакете (личное оружие резидента), полезные материалы по Венесуэле, полученные от Густаво Мачадо, и справки Эриха Арендта по немецкой колонии. Резидент вложил в «тяжёлую почту» путеводители по Эквадору, Боливии, Венесуэле и Колумбии, книгу Мачадо «Нападение на Кюрасао» и брошюру, написанную его младшим братом Эдуардо Мачадо, – «Красная армия и причины её побед». Нашлось место для четырёх томов сочинений Покатерры, который был назначен послом в Москву. В сопроводительном письме резидент написал: «Эти произведения дают представление о биографии венесуэльского посла, его идейных и политических взглядах».

Памятуя о просьбах в личных письмах из Центра, Антипов вложил в вализы канцелярские принадлежности – авторучки, карандаши, копирку, ластики и прочее. С этим в «конторе» всегда была напряжёнка. Антипов вылетел с семьёй из Боготы в конце декабря 1945 года.

По мере приближения президентских выборов в Колумбии обстановка в стране осложнялась. Посол, опасаясь провокаций, распорядился тщательнее подходить к контактам с колумбийцами, особенно теми, кто находится в оппозиции к правительству. Ощущение тревоги в коллективе нарастало. В разговорах постоянно возникала тема «бесполезности» пребывания в Колумбии: «Нам тут нечего делать, американцы не позволяют колумбийским властям развивать отношения. Чем раньше мы уедем, тем лучше».

По прогнозам, «энергичный демагог» Элиэсер Гаитан должен был победить. Эта перспектива не устраивала олигархические круги, которых Гаитан подвергал бескомпромиссной критике. Возможный приход к власти сильного самостоятельного лидера, которого американцы в дипломатической переписке часто называли «каудильо», вызывал всё большую обеспокоенность Вашингтона. Не напрасно посол Джон С. Вилей в одной из депеш в Госдепартамент написал: «Гаитан постарается ощипать нашего орла». В ЦРУ Гаитан воспринимался как угроза для национальных интересов США в Западном полушарии. Сообщения из Боготы, поступавшие в штаб-квартиру ЦРУ в январе – марте 1948 года, накануне 9-й Панамериканской конференции, побуждали Вашингтон к принятию радикальных решений. Как по команде, западная пресса стала писать о планах Москвы по срыву конференции. Главный тезис был предельно упрощённым: «Советы намерены использовать свою «пятую колонну» на континенте (то есть, коммунистические и славянские организации) для ослабления оборонительного потенциала стран Западного полушария и осуществления стратегического плана по установлению контроля над Латинской Америкой». Профессионалы «чёрной пропаганды» проводили аналогии между политикой Советского Союза и Третьего рейха: «Кремль намерен использовать Латинскую Америку в качестве плацдарма для нападения на Соединённые Штаты». Посол Резанов цитировал на утренних совещаниях заявления американских официальных лиц и раздражённо отбрасывал газеты в сторону: «Это очередной сигнал тревоги. Вашингтон нагнетает обстановку. Единственно объективный печатный орган в стране – «Диарио Популар». Но тираж у газеты небольшой, голос правды до народа не доходит»[83]. Присутствие посольства СССР в Колумбии нервировало и раздражало недавнего союзника. Резидентура ЦРУ по разным каналам распространяла дезинформацию о том, что «советские эмиссары» готовят акции саботажа в зоне Панамского канала и колумбийских портах в связи с «приближающейся новой войной».

Посол Резанов покинул Колумбию под предлогом выезда в отпуск. Временный поверенный активности старался не проявлять. Мероприятия носили рутинный характер. Американский журналист Рей Джозефс «зафиксировал» эту ситуацию в книге «Латинская Америка: континент в кризисе». Вот фрагмент из неё под названием «Русское влияние»: «Советский посол обычно здесь отсутствует, имеется только поверенный в делах с небольшим персоналом. Колумбия почти не торгует с Россией, нет никаких официальных советских миссий, что-то покупающих или продающих. Колумбийско-советский институт проявляет скромность в своих программах, завлекает такими мечеными картами, как шахматные уроки. Институт недавно провёл советскую сельскохозяйственную фотовыставку в помещениях Общества колумбийских фермеров в Боготе. На церемонию открытия был приглашён падре Энрике Перес Арбелаес, известный ботаник. Результат: приличная реакция прессы, хорошая посещаемость. Несмотря на нынешнюю ситуацию, многие обозреватели мне говорили, что сила коммунистов и их значение не должны недооцениваться. Один профсоюзный лидер объяснил: «Они сосредоточены на ключевых отраслях, нацеливаясь на создание болевых узлов, создание хаоса и разобщённости, что позволит им получить всю полноту власти. Это их распространенная тактика – но мы думаем, что они потерпят поражение из-за свойственного колумбийцам чувства свободолюбия». Президент США считал Гаитана «тайной марионеткой Сталина». Причина понятна: в депешах ЦРУ Гаитан назывался в числе основных «связей» советского посольства! Американские представители в Боготе считали, что Гаитан скрывает свои «коммунистические убеждения» из тактических соображений. В одной из телеграмм в Вашингтон было указано, в частности, что некий «mister G.A.» действует в качестве посредника между советским посольством и Гаитаном и передаёт колумбийцу крупные денежные суммы на ведение политической и иной работы. Под «иной работой» подразумевался, разумеется, срыв 9-й Конференции, в том числе, с помощью «специально созданных штурмовых отрядов». Подобного рода фальшивки посол США «доводил» в конфиденциальных беседах до сведения колумбийского руководства. Цели были очевидными: скомпрометировать Гаитана и добиться изгнания «Советов» из Колумбии.

В других сообщениях из Боготы в Вашингтон упор делался на то, что «гаитанисты» взяли курс на свержение правительства Оспины Переса и для того якобы «накопили» значительные арсеналы, в которых, помимо стрелкового оружия и взрывчатки, имелась тяжелая артиллерия и даже самолёты! Отмечалось также, что только в колумбийской столице у гаитанистов было 17 оружейных складов и тайников с военным и полицейским обмундированием. О происхождении оружия сообщалось весьма неопределённо. То ли его забросили по «советским каналам», то ли поставщиком была «Революционная хунта», правившая в Венесуэле. Американцы считали, что в Хунту проникли «коммунистические элементы» во главе с Ромуло Бетанкуром, политиком с «тёмным коминтерновским прошлым». Венесуэльское посольство в Боготе рассматривалось ЦРУ как один из центров дестабилизации.

Убийца-«пистолеро» поджидал Гаитана 9 апреля 1948 года у дверей в здание, где находилась его адвокатская контора. Вместе с группой друзей Гаитан направлялся в любимый французский ресторан, чтобы отпраздновать успешную защиту. Далеко уйти ему не удалось. В 13.05. раздались выстрелы, три выстрела без какой-либо паузы, последняя пуля попала в уже распростёртого на земле Гаитана. Убийца пытался бежать с места преступления, но был задержан полицейскими, сумевшими обезоружить его. Из разъяренной толпы раздавались угрожающие выкрики. Полицейские пытались уберечь «пистолеро» от расправы, затолкнули его в аптечный магазин «Гранада». Жаждущие мести сторонники Гаитана стали выламывать решётку магазина. Именно в это время один из тех, кто находился в аптеке, задал убийце вопрос: «Почему ты убил доктора Гаитана?» Тот ответил слабым, прерывающимся голосом: «Потому что поддался внушениям… Это было повеление свыше»…

Вскоре яростная толпа ворвалась в аптеку, вытащила убийцу на улицу. На него со всех сторон обрушились удары. Через несколько минут обезображенное тело Хуана Роа Сьерры – так звали убийцу – потащили к президентскому дворцу. Многие сторонники Гаитана были убеждены, что приказ о расправе был отдан оттуда…

Личность Хуана Роа до сих пор вызывает вопросы, несмотря на бесчисленное количество исследований, посвящённых событиям 9 апреля. «Неприметный человечек», «неприкаянный», «деклассированный, психически нездоровый тип», «безликий индивидуум», – эти пренебрежительные оценки заранее предупреждали: этот персонаж не заслуживает внимания. Мол, куда важнее выяснить, кто именно вложил в его руку оружие и обозначил цель? Для буржуазной колумбийской прессы ответ был очевиден: конечно, коммунисты. Они, мол, пытались любой ценой сорвать Конференцию!

Но где логика? Если Гаитан был «тайным коммунистом», то в убийстве столь «перспективного кадра» не было никакого смысла.

В ряде публикаций о гибели колумбийского политика упоминается, что юный Хуан Роа в годы Второй мировой войны «симпатизировал» нацистам. Победы Гитлера вызывали у него восхищение. В сентябре 1946 года не слишком общительный Хуан познакомился с «настоящим немцем» – Умландом Гератом, который профессионально занимался хиромантией, предсказанием судьбы, вообще – таинственными эзотерическими материями. Немец познакомил Хуана Роа с основными догмами ордена розенкрейцеров. И надо отметить, проявлял к Хуану повышенное внимание, изучал особенности его психики, сильные и слабые стороны характера. Герату не потребовалось много времени, чтобы убедиться в том, что Хуан Роа обладал повышенной внушаемостью. Хватило одного пробного сеанса, чтобы он почувствовал себя «воплощением» Хименеса де Кесады, основателя Боготы.

Мать Хуана Роа, обеспокоенная непонятным для неё влиянием Герата на сына, в конце 1946 года посетила немца. Тот произвёл положительное впечатление: «Герат плохому не научит», – таков был её вывод. Впрочем, во время встречи с немцем мать больше рассказывала, чем расспрашивала. Между делом она упомянула о том, что её сын посещает контору Гаитана, пытаясь получить с помощью адвоката достойную работу.

В последний раз Хуан Роа встретился с Гератом 7 апреля, то есть за два дня до убийства, и – по свидетельству немца – рассказал ему о своём сне, «предвещающем благоприятные события». Во сне он видел два селения с индейскими могилами и хранящимися в них несметными сокровищами. Он решил отправиться на поиски этих селений. Хуан Роа приобрёл револьвер и патроны к нему. Почему же 9 апреля Роа оказался у входа в здание, где находилась контора Гаитана? Что повлияло на радикальное изменение его планов? В самом ли деле он говорил с Гератом о поисках сокровищ или это была выдумка немца, чтобы избавиться от не слишком профессиональных расспросов следователя?

Герат добился своего. В ходе дальнейшего расследования интереса к нему больше не проявляли. Немец остался в деле побочной фигурой с непрояснённой биографией. Он появился в Колумбии в 1936 году, но по какой причине, откуда, с какой целью – история об этом умалчивает. Непонятно, чем он занимался в Колумбии во Вторую мировую войну, особенно с 1942 года, когда немцы в странах Латинской Америки были взяты «на прицел» «разведкой Гувера» СРС. В материалах дела об убийстве Гаитана нет ни слова об интернировании Герата в годы войны. Логично предположить, что немец избежал этой участи, работая на «людей Гувера» и выявляя нацистов среди соотечественников. Если это так, то Герата надо рассматривать не как «побочного свидетеля», а как возможного участника заговора против Гаитана.

Кровавые события, захлестнувшие Боготу после убийства Гаитана, застали советское посольство врасплох. Но панических настроений не было. Радиоприёмники, имевшиеся в миссии, использовались для прослушивания эфира. Репортажи были противоречивыми, иногда откровенно провокационными. Бесчинства на улицах столицы приобрели угрожающий размах. Посольство забаррикадировалось изнутри. Мужчины были готовы оказать сопротивление провокаторам и грабителям. Бывшие фронтовики провели инструктаж о том, как оберегаться от шальных пуль, которые периодически вспарывали наружную штукатурку и оставляли отверстия в стёклах. Были взяты на учёт запасы продовольствия в посольстве, заполнены водой все ёмкости, поскольку уверенности в том, что беспорядки в столице завершатся через день-другой, не было. В ночь с 9 на 10 апреля поджигатели действовали свободно, и чёрные клубы дыма застилали центральные кварталы Боготы. То и дело звучали выстрелы.

К утру 12 апреля стало понятно, что вину за убийство Гаитана власти намерены взвалить на коммунистов: это, мол, они спровоцировали массовые беспорядки, чтобы воспользоваться всеобщим хаосом для «ускорения революционного процесса». В посольстве не сомневались: если обвиняют коммунистов, надо готовиться к разрыву дипломатических отношений. Утверждения о том, что советское посольство «манипулирует» компартией, ориентируя её на захват власти в стране, звучали всё чаще – со страниц консервативной прессы, в эфире, из уст политиков. Тревожным признаком стало отключение телеграфной связи с Москвой. Ситуация с фактической изоляцией советского посольства в Боготе завершилась 3 мая. Вот как описал эти события венесуэльский посол в Боготе Мариано Пикон-Салас:

«Правительство Колумбии через своего министра иностранных дел доктора Эдуардо Сулета Анхеля заявило, что речь идёт не о «разрыве», а о «приостановлении отношений», что придаёт особый дипломатический нюанс данному инциденту. Причиной, которой воспользовались колумбийцы, чтобы предпринять данный шаг, стало указание Советского правительства своей миссии в Боготе вручить жёсткую ноту, в которой СССР обвинил Колумбию в нарушении дипломатической неприкосновенности посольства и прекращении на значительный срок связи русских агентов с Москвой.

Примечательно, что эта жёсткая нота была сообщена телеграфом и предана гласности мировыми информационными агентствами ещё до поступления на рассмотрение правительства Колумбии. Отвергая обвинения Советского правительства, Колумбия заявила, что дипломатическая неприкосновенность жилищ русских агентов нарушениям не подвергалась, как и намеренная задержка или пресечение их связи с Москвой. Советское представительство столкнулось с той же ситуацией, в какую попали все другие миссии в дни беспорядков в Боготе. По этой причине отправка их телеграмм и служебных депеш за границу осуществлялась в те дни с объяснимой задержкой из-за всеобщего возбуждения и перебоев в работе государственных служб. Колумбийская полиция действительно обыскала помещение, граничащее с советским представительством, но не обозначенное соответствующими национальными символами. Там был обнаружен «kardex» Коммунистической партии и пропагандистские материалы. В указанном помещении редактировался, помимо прочего, Информационный бюллетень, распространяемый миссией. Общий тон указанной ноты протеста побудил Колумбию приостановить отношения с Советским Союзом».

В конце апреля 1948 года в столице Колумбии на 9-й Межамериканской конференции были подписаны документы о создании Организации американских государств (ОАГ). По замыслу Вашингтона, организация должна была стать безотказным инструментом в борьбе с коммунизмом в Западном полушарии. Подлинные причины «устранения» Гаитана были отодвинуты в тень. Следствие по делу велось без особой настойчивости и последовательности. Влиятельные политические силы Колумбии не были заинтересованы в выяснении истины. Хуана Роа превратили в главного виновника, «одинокого мстителя», «обидевшегося» на Гаитана за невнимательность и пренебрежение. Что-то пообещал и не выполнил. Некоторые американские участники событий в Боготе ушли из жизни при подозрительных обстоятельствах, и документальные свидетельства, которые могли пролить свет на обстоятельства убийства Гаитана, исчезли. Были уничтожены многие архивные материалы ФБР и ЦРУ за тот период.

О «советском следе» в убийстве Гаитана колумбийские журналисты, находившиеся в «орбите» посольства США, начали писать «по горячим следам». Типичным изделием на эту тему стала книжечка Франсиско Фандиньо Силвы «Советское проникновение в Колумбию и 9 апреля». У автора нет сомнений, какие именно «мрачные силы» несут ответственность за кровавые события в стране: «Три выстрела из револьвера, которые лишили жизни одного из самых выдающихся политических лидеров нашей истории, доктора Хорхе Элиэсера Гаитана, разбудили нацию. Когти коммунистов в этот раз вонзились в колумбийскую плоть. И тщательно разработанный план в считаные минуты произвёл нужный эффект: полуразрушенная Богота, подожжённые церкви, ограбленные магазины и жилища, вандализм, смерть, пожары… Одним словом, мастерски подстрекаемые советские орды стали хозяевами столицы и главных городов Колумбии. Честно говоря, пробуждение [от прежней летаргии] было очень резким. Если бы нация сберегла моральные силы и верила бы в себя, если бы должным образом подготовилась к борьбе с советской инфильтрацией, наверняка бы 9 апреля не произошло. Но таковы отягчающие обстоятельства, красный терроризм не был подавлен, и защитники московских интересов поторопились вбросить свою позорную клевету, следуя старым приёмам очернения, указывая на Испанию и Соединённые Штаты, как подстрекателей трагедии».

Неординарный колумбийский политик, предтеча нынешних латиноамериканских «популистов», Хорхе Элиэсер Гаитан похоронен в саду принадлежавшего ему дома в Боготе, превращённого в музей. Многие посетители воспринимают сейчас Гаитана совершенно иначе, не как «карьериста и демагога». Экскурсовод, рассказывая о колумбийском политике, не забывает упомянуть, что Гаитаном восхищался президент Венесуэлы Уго Чавес: «Вполне возможно, что их преждевременная смерть вызвана одной и той же зловещей, враждебной для наших стран силой». Какой именно, экскурсовод никогда не уточняет.

Русские в Каракасе, или водка вместо виски

В Венесуэлу, богатую нефтью, щедро поступали деньги из США, которые контролировали нефтедобычу. Вместе с американскими нефтяниками в страну проникал «american way of life»: Венесуэла заметно перегоняла своих соседей на континенте по количеству автомашин на душу населения и по использованию новинок бытовой техники. Страна превращалась в «витрину Южной Америки», и эксперты-латиноамериканисты из США уже не причисляли её к «banana republic». В моду вошло употребление виски, а традиционный ром сохранил свою популярность в основном «на народном уровне». Чтобы попасть в дорогие рестораны «Эль Кальварио», «Ла Урбина», «Ла Кастельяна», «Комодоро», приходилось стоять в очереди.

Первое посольство СССР, открывшееся в столице Венесуэлы, располагалось в районе Ла-Флорида, у подножия горы Авила, в кинте «Элиса» на авениде Лос-Пинос. В 1940-е годы это была окраина города, которую только начали осваивать. Рядом находились конечные остановки трамвайных и автобусных маршрутов, что и определило выбор места для «дислокации» посольства.

Лет сорок пять назад кинту «Элиса» снесли. На её месте возвели многоквартирный жилой дом. Вот она, безжалостная поступь времени. На улице, затенённой кронами манговых деревьев, не сохранилось никаких следов прошлого, даже нумерация домов изменилась. Трудно установить точные координаты места, где жили и работали соотечественники, приехавшие «на дипслужбу» в далёкую карибскую страну. Несмотря на все лишения и трудности, возникшие из-за холодной войны, они сумели, говоря высоким стилем, «уложить первые кирпичики в фундамент российско-венесуэльских отношений»…

МИД Венесуэлы впервые затронул тему советского посольства в переписке в январе 1943 года. Отвечая на уведомление Колумбии о принятом решении направить в Москву посла, Каракас ответил, что Венесуэла «до последнего времени не рассматривала вопрос об изменении своей позиции в отношении Советского Союза». Позиция была простой: весомых резонов для установления дипломатических связей с Москвой у Венесуэлы не было.

С наступлением коренного перелома во Второй мировой войне и в связи с неминуемым поражением нацистской Германии, «влияние советского фактора» в международных делах заметно возросло. Это сказалось на позиции президента Исаиаса Медины. И вот результат: 10 марта 1945 года в посольстве Венесуэлы в Вашингтоне состоялось предварительное обсуждение текстов документов об установлении дипломатических отношений. Главными действующими лицами этого знаменательного события были посол СССР в США Андрей Громыко и посол Венесуэлы в США Диохенес Эскаланте. Они договорились о том, что ноты будут официально подписаны ими 14 марта.

Левая пресса Каракаса откликнулась на это событие с энтузиазмом, правая – с нескрываемым раздражением. Консервативная газета «Эсфера» недоброжелательно отслеживала события в Вашингтоне и уже 16 марта разразилась таким опусом:

«Чем в Каракасе будет заниматься советское посольство? Да тем же, чем в Мехико и Боготе: распространять свои кровожадные доктрины, обучать своих местных сторонников, передавать им приказы из Москвы, повышать квалификацию «камарадас» в отработке тактики борьбы и подрывной деятельности против национальных институтов, религии, семьи, общества, частной собственности и капитала».

Не обошлось без саркастического прогноза:

«С появлением русских в Каракасе войдут в моду московские словечки и советские обычаи. Водка заменит виски, чай – употребление кофе. Туземные ловкачи будут набивать желудки икрой на приёмах в посольстве, а пребывание светловолосых северян отразится на характере рождаемости, чего нам так не хватает для улучшения нашей породы. И это будет единственно полезным результатом. Правда, будет и другое. Из-за войны у «совьетикос» развилась привычка к высоким наградам. Поэтому можно ожидать, что и посол с первых же шагов щедрой рукой начнёт распределять ордена Красной Звезды, которые будут ярко сверкать на лацканах наших государственных мужей».

Газета предупреждала «коммунистов домашней закваски»: «Если вы думаете, что советское посольство превратится в марксистскую штаб-квартиру, то не очень-то радуйтесь: долго эта дружба не продлится. Присутствие Советов в Венесуэле – временный фактор, вызванный хорошо известными всем международными причинами».

«Эсфера» также задавалась вопросом: кто из венесуэльцев будет направлен в составе дипломатической миссии в СССР? По мнению газеты, наиболее вероятными кандидатами могли быть адвокат Хосе Антонио Мартурет, прогрессивный политик Ховито Вильяльба, писатель Услар Пьетри, известный врач Рафаэль Эрнесто Лопес и видный предприниматель Джон Бультон. Но, предупреждала газета, будущего венесуэльского посла в Москве не ожидает ничего хорошего: «Как все дипломатические представители… он не сможет покидать пределы своего коридора в отеле и тем более – пределы столицы. Он не сможет завязать беседу с советским гражданином без надоедливого присутствия весьма неудобного свидетеля – полицейского агента. Вполне вероятно, что наш посол узнает об этой стране даже меньше, чем мы, имеющие возможность смотреть в кинотеатрах Каракаса документальные фильмы, которые охотно пропагандируют советскую жизнь».

Никто не догадался назвать писателя и дипломата Хосе Рафаэля Покатерру, хотя именно его президент Медина назначил главой миссии. В помощь ему были подобраны молодые люди, владеющие русским языком: на должность советника – Х.А. Мартурет, секретаря – Р. Габальдон.

Из советского посольства в Колумбии срочно направили в НКИД характеристики на венесуэльских дипломатов. Наш резидент в Боготе получил их от видного руководителя КПВ Густаво Мачадо, укрывавшегося в Колумбии от преследований венесуэльской полиции. Он хорошо знал людей, которые ехали в Москву:

«Покатерра при диктаторе Гомесе несколько лет находился в тюрьме, после чего жил в изгнании, главным образом в Канаде. Написал ряд книг, в частности «Ла Ротунда» – об ужасах пыток в застенках диктатора Гомеса. До получения назначения в СССР был послом в Лондоне (с 1944 г.). Активно выступал против фашизма. Настроен либерально. Близок к Демократической партии Венесуэлы, которая является главной политической опорой президента Медины. Сторонник союзников, прежде всего англичан. Связей с антисоветскими кругами не имел. Личным состоянием не обладает.

Мартурет придерживается левых взглядов. Имеет крупное состояние. Его жена, Мариса Герреро, дочь крупного финансиста и землевладельца. Он много путешествовал, жил во Франции в годы Народного фронта. Мартурета считают другом Советского Союза. С 1941 г. он настойчиво выступал в парламенте и в печати за объявление войны странам оси. Знаком с марксистской литературой. Честные элементы в КПВ считают это назначение удачным.

Габальдон воспитывался в атмосфере борьбы с Гомесом. Его отец – генерал – был непримиримым врагом диктатора, за это поплатился годами тюремного заключения. Габальдон-младший являлся членом КПВ, когда она находилась на нелегальном положении. Из её рядов вышел, не желая подчиняться партийной дисциплине. Друг СССР. Политически более зрелый, чем Мартурет. Холост».

Спустя 40 лет Габальдон вспоминал о первых московских впечатлениях: «В советскую столицу мы прибыли, когда там уже наступили сумерки (28 июля 1945 г.), но естественное освещение ещё позволяло разглядеть город. По улице Горького мы доехали до отеля «Националь», выходящего окнами на Кремль и на Красную площадь – самое сердце города. Через несколько дней, помимо установления сугубо протокольных контактов, мы приступили к непосредственному знакомству со страной, которая совсем недавно пережила самую жестокую войну в истории. В Москве разрушенных зданий не было видно, так как их уже разобрали. На их месте зияли большие пустыри. Не было и новых построек: война закончилась всего лишь два месяца назад»[84].

Дипломатическая рутина и бытовые неудобства компенсировались тем, что венесуэльцы едва ли не ежедневно посещали театры и концертные залы. Вскоре, в октябре 1945 года, в результате военного переворота в Каракасе было свергнуто правительство Медины. Покатерру и Мартурета отозвали, а Габальдон оставался в Москве до середины 1946 года в качестве временного поверенного. Уезжал он из Советского Союза не один: «В Москве произошла самая удивительная и важная встреча в моей жизни. Мой жизненный путь пересёкся с судьбой советской студентки. Мы познакомились 15 августа и поженились 1 сентября в скромном здании учреждения, где регистрировались брачные отношения. Софья не только сделала мою жизнь счастливой, но и помогла мне лучше понять советских людей»…

Дипломатическое ведомство СССР было перегружено работой, и потому вязкие проблемы с открытием посольства в Венесуэле решались с трудом. Многочисленные «согласования в инстанциях» тормозили отправку персонала. Наконец, 11 сентября 1945 года «венесуэльцы» (как их «окрестили» в наркомате) отбыли через Нью-Йорк к новому месту службы.

Тем временем, в начале сентября 1945 года, из Боготы в Каракас был командирован 2-й секретарь советской миссии в Колумбии Алексей Антипов. Ему поручили встретить соотечественников, обеспечить их обустройство и контакт с властями. Однако из-за очередных проволочек приезд дипломатов задерживался, и Антипов вернулся в Боготу. Он снова прилетел в Венесуэлу 17 октября и в аэропорту Майкетия встретил основную группу сотрудников посольства (Ф. Требина среди них не было) и привёз их в отель «Мажестик», находившийся в центре Каракаса.

Худшее время для приезда дипломатов трудно было представить. Утром 18 октября в венесуэльской столице начались вооружённые столкновения между сторонниками генерала Медины и заговорщиками. В число последних входили офицеры, увлечённые националистическими идеями аргентинской Группы объединённых офицеров, и члены партии Демократическое действие, которую возглавлял Ромуло Бетанкур. Перестрелки, погромы в различных частях города, противоречивые слухи – сводки новостей по радио не давали ясной картины происходящего в столице. Антипов и его подопечные находились в самом центре событий: от отеля до президентского дворца Мирафлорес было не более пятисот метров.

По радио сообщили, что Медина капитулировал, передал всю полноту власти заговорщикам – Революционной хунте. Утром следующего дня к Антипову явился венесуэльский лейтенант и потребовал сдать ему всё оружие (!), имевшееся в распоряжении сотрудников посольства. Антипов заявил, что пишущие машинки с русским алфавитом – единственное оружие, которым они располагают, и стал настаивать на организации ему встречи с кем-либо из ответственных членов Революционной хунты для выяснения ситуации и планов новой власти по установлению дипломатических отношений с Советским Союзом, чтобы «незамедлительно проинформировать об этом товарища Сталина». Лейтенант не захотел брать на себя ответственность, заметив, что «хунта ещё не определилась с конкретным лидерством». Настаивать на досмотре багажа он не стал и исчез за дверью, предупредив, что «разговор не окончен». Визит этот обеспокоил Антипова, и он, получив у администрации отеля номер телефона посольства США, позвонил туда и поинтересовался, можно ли использовать их каналы связи для информирования советского посольства в Вашингтоне о проблемах, возникших в Каракасе. Также он обратился к американцам с просьбой о предоставлении убежища женщинам и детям на территории посольства США, если ситуация ещё больше обострится.

Впрочем, уже 20 октября обстановка в столице нормализовалась. В Москве, в Наркомате иностранных дел, «революция» в Венесуэле особого удивления не вызвала: Латинская Америка традиционно славилась подобными событиями. С самого начала «дипломатического открытия» континента иллюзий на счёт стабильности местных режимов не возникало.

Как бы то ни было, из Венесуэлы поступали противоречивые сообщения. Чтобы разобраться в них, требовалось время, в том числе и для «переадресовки» верительных грамот Требина на имя нового венесуэльского лидера – Ромуло Бетанкура.

Падение Медины Москву, несомненно, огорчило. Его считали реформатором, прогрессистом, который без предубеждения относился к Советскому Союзу и проявил инициативу в установлении отношений. В «актив» Медины включали также легализацию венесуэльской компартии, введение обязательного социального страхования, подготовку аграрной реформы, установление «справедливых» таможенных налогов на вывозимую в США нефть.

В последних числах октября нарком иностранных дел Вышинский направил наркому госбезопасности Меркулову, в чьём ведении находилась тогда советская внешняя разведка, письмо следующего содержания:

«В связи с переворотом и формированием нового правительства в Венесуэле прошу срочно сообщить, что Вам известно о партии Демократическое действие и её руководителе Ромуло Бетанкуре. По нашим данным, он – ренегат рабочего движения, был связан с троцкистами и не раз в прошлом замышлял захват власти. Кроме того, прошу сообщить имеющиеся у Вас сведения о членах нового венесуэльского правительства».

Ответ поступил через две недели. Формулировки его сейчас кажутся жёсткими и категоричными, но такое было время:

«Основную роль в подготовке переворота сыграли партия Демократическое действие и её генеральный секретарь Бетанкур. Он в течение продолжительного времени находился в Мексике, откуда руководил подготовкой восстания. Незадолго до переворота Бетанкур выезжал в США, где был принят официальными лицами и договорился о поставке американского оружия для заговорщиков. Партия «ДД» была создана в 1940 г. небольшой группой троцкистов, которые до 1936 г. принадлежали к венесуэльской КП. Под прикрытием революционной демагогии и авторитета известных венесуэльских писателей Ромуло Гальегоса и Андреса Элоя Бланко им удалось приобрести значительное влияние, особенно среди мелкой буржуазии. По количеству членов «ДД» занимает сейчас третье место среди политпартий страны. Руководство «ДД» вело борьбу против правительства Медины, обвиняя его в реакционности. Для непосредственного совершения переворота был использован «Патриотический союз военных», организация молодых офицеров, объединявшая наряду с демократически настроенным офицерством милитаристские и профашистские элементы. Молодые офицеры постоянно выражали недовольство материальным положением и трудностями с продвижением по службе».

Наркомат госбезопасности подтвердил информацию о Бетанкуре: «Он находился во многих странах Латинской Америки, где вся его деятельность была направлена на борьбу с коммунистическими партиями. Имеет «славу» ярого врага Советского Союза».

Антисоветизм Бетанкура не мог не настораживать Москву: стоит ли торопиться с открытием посольства? В конце ноября – начале декабря 1945 года в НКИД даже рассматривали вопрос о временном переводе части посольского персонала из Каракаса в Боготу. Но вскоре Сталин всё-таки принял решение о признании хунты.

Вопреки опасениям советских дипломатов, Революционная хунта демонстрировала торжество демократии, предоставив полную свободу политическим объединениям и СМИ. Президентские выборы были запланированы на 1947 год, и многие венесуэльцы не сомневались в том, что президентом станет наиболее авторитетный в стране человек – писатель Ромуло Гальегос. В олигархических и офицерских кругах «разгул демократии» воспринимался с беспокойством. «Красные» всё активнее вели пропаганду, успешно рекрутировали в свои ряды рабочих, особенно в нефтяных районах. Тем не менее военные на обострение не шли, подчиняясь решениям хунты. Время для самостоятельных действий армии ещё не наступило.

В ожидании приезда посла – Требин всё ещё находился в США, куда ему должны были прислать «откорректированные» верительные грамоты, – советские дипломаты – первые секретари Геннадий Фомин и Леонид Лятко, второй секретарь Евгений Федин, атташе Борис Макашев и Лев Крылов[85] – понемногу налаживали «неофициальные контакты» с МИД Венесуэлы, проникаясь спецификой «тропических условий жизни». Они воздерживались от каких-либо заявлений, ограничиваясь небольшими «комплиментарными высказываниями» по поводу венесуэльской природы. Газеты охотно их цитировали. Самым многословным был второй секретарь Федин: «Каракас показался мне очень симпатичным. Какая свежая и приятная зелень! Дорога от Ла-Гуайры до Каракаса мне напомнила Кавказ и Крым. Я сейчас усиленно занимаюсь испанским языком, как и моя жена, которой Венесуэла тоже весьма понравилась»[86]. По-настоящему же, после суровых будней послевоенной России персоналу советского посольства Венесуэла казалась вызывающе праздничной и беспечной. Каракас беззаботно наслаждался жизнью, и дипломатам из России даже местные коммунисты казались людьми «легковесными»: где это видано проводить партийные собрания в ресторанах!

Понемногу обживали здание посольства на Лос-Пинос с «державным» фасадом, элегантным холлом, просторным обеденным залом и многочисленными комнатами, которые можно было приспособить под кабинеты. Хозяином «Элисы» и прилегающей к ней территории был видный венесуэльский предприниматель Марио Перес Писанти. Он был сторонником свергнутого генерала Медины, при котором пользовался монопольным правом на ввоз в страну оцинкованного железа. Свои немалые доходы венесуэлец вкладывал в строительный бизнес: население столицы стремительно росло, и потребность в жилье была огромной. По собственной инициативе Писанти стал помогать советским дипломатам в установлении полезных связей в местном обществе.

По утрам в советское посольство доставляли толстую пачку газет, и дипломаты по очереди проводили «политинформации» для сотрудников и членов их семей. Печаталось много материалов о Нюрнбергском процессе и о бегстве Мартина Бормана в Латинскую Америку; о том, что арестованы шпионы доминиканского диктатора Трухильо: ему не нравился режим «коммуниста» Бетанкура, и потому вокруг венесуэльского президента постоянно плелись заговоры. Позитивные эмоции у сотрудников вызвала публикация о том, что советские учёные создали «свою» атомную бомбу. С этим заявлением выступил в Англии Рафаэль Арматто, антрополог и политик из Ганы, участник движения за мир. По его словам, советская бомба, размером с теннисный мячик, уже прошла испытания. Разрушительный радиус её действия достиг 85 километров на поверхности земли и 10 километров над нею. Англо-американское изделие на фоне советской бомбы выглядит почти антикварным. Теперь сторонники мира могут с оптимизмом смотреть в будущее: СССР никому не позволит развязать новую войну.

Не будет преувеличением сказать, что советские дипломаты (и тем более технический персонал) жили в Каракасе в условиях «благородной бедности». В те годы официальный прожиточный минимум взрослого человека в Венесуэле составлял 1365 боливаров. Однако 2-й секретарь посольства, имевший жену и ребенка, получал 2000 боливаров. Стоявшие ниже его в иерархической «табели о рангах» сотрудники с семьями получали ещё меньше: от 1500 до 900 боливаров! Из этих скудных заработков приходилось выделять «средний процент» на приобретение облигаций государственного займа СССР «в помощь развитию народного хозяйства».

И на этом фоне «кусались» цены. Боливар был в то время единственной в мире валютой, которая по покупательной способности соперничала с американским долларом. Товары, производимые в Венесуэле, продавались по ценам, сопоставимым с теми, что существовали в Соединённых Штатах. Импортные товары поступали на венесуэльский рынок, «отягощённые» такими таможенными и прочими наценками, что их приобретение было серьёзным испытанием для семейного бюджета. Приходится только догадываться, как наши люди ухитрялись сводить концы с концами.

Приезд в Венесуэлу посла Фомы Андреевича Требина ещё больше подхлестнул интерес СМИ к советскому представительству. Журналисты самой популярной венесуэльской газеты «Ультимас Нотисиас», органа компартии, Котепа Дельгадо и Педро Бероэс первыми взяли интервью у советского посла. Они сумели пробиться к нему и поговорить на волнующие общественное мнение темы, сидя в кабинете посла под портретами Сталина и Молотова.

Русский посол был экзотичен для венесуэльцев, венесуэльцы в такой же степени экзотичны для Требина. Дельгадо угостил посла сигаретой, фотограф щёлкнул «лейкой», и на следующий день этот снимок был опубликован в газете под заголовком: «Первая венесуэльская сигарета Фомы Требина». Его интервью в «Ультимас Нотисиас» прочли многие, ещё бы – ведь это откровения «представителя Сталина»:

«Я родился в Смоленске 18 октября 1904 года. В 1927 году завершил учёбу в Горной академии в Москве. В течение тринадцати лет был профессором и руководителем кафедры Института нефти в Москве. Опубликовал более сорока работ. Принял участие в войне с немцами на Ленинградском фронте. Был награждён орденами: Трудового Красного знамени, Знак почёта, медалями за оборону Москвы и Ленинграда. Я женат, и моя супруга также является специалистом по нефти. Я очень благодарен венесуэльцам за ту приязнь, с которой они относятся к моей стране. Я без труда могу объяснить это тем, что все, кто мыслит реалистически, оценивают Россию положительно, поскольку война, которую пришлось ей вести, была в защиту всех народов на земле. Несмотря на огромные трудности, пережитые моей страной, Красная армия не остановилась на границе, а двинулась дальше – в Польшу, Югославию, Болгарию, Румынию, Германию, пока не разгромила фашистов и не добилась окончательной победы вместе с нашими союзниками»[87].

Верительные грамоты посол Фома Требин вручил президенту Ромуло Бетанкуру 21 февраля 1946 года. Церемония состоялась во дворце Мирафлорес. Советскому послу были отданы соответствующие почести: перед ним торжественным маршем прошло подразделение батальона «Боливар» в мундирах начала XIX века, военный оркестр исполнил гимны Венесуэлы и Советского Союза. По сообщениям прессы, беседа Бетанкура и Требина была дружественной и сердечной. Во второй половине дня посол посетил Национальный пантеон и возложил венок к подножью усыпальницы с прахом Симона Боливара[88].

Фотографии, сделанные во время беседы Требина с Бетанкуром, оставляют двойственное впечатление. Вроде бы обычные официальные снимки, но есть нечто контрастное в «образах» советского посла и венесуэльского президента. Первый раскован, улыбается, явно расположен к продолжительной беседе. Второй подчёркнуто серьёзен, одна нога закинута на другую, пальцы рук скрещены. Даже начинающий психолог скажет, что это поза полной закрытости. Бетанкур явно не собирался откровенничать с Требиным. Достаточно взглянуть на протокольные фотографии встреч венесуэльского президента с другими послами, особенно с американцем Франком Корриганом, чтобы понять, что в иных ситуациях Бетанкур умел улыбаться…

После аккредитации посол Требин, не теряя времени, стал наносить визиты министрам. Он помнил о главной задаче, поставленной перед ним в Москве: развитие торгово-экономических связей. После войны Советский Союз нуждался во многом, и Венесуэла могла стать хорошим торговым партнёром. Изо всей номенклатуры товаров, которые она могла предложить, Россию не интересовала, пожалуй, только нефть…

В марте 1946 года посольство стало подыскивать кандидатов в правление Венесуэльско-советского института культуры. Атташе Лев Крылов составил предварительный список, затем посол встречался с каждым из кандидатов. Институт культуры начал свою официальную жизнь 4 апреля 1946 года. Организационное собрание было проведено в двухэтажном особняке, арендованном в тихом районе недалеко от исторического центра Каракаса. Поэт Карлос Аугусто Леон зачитал проект устава и предложил обсудить его. Дискуссия возникла лишь по одному пункту: кто-то высказался за «корректировку» названия института, заменить в нём слово «советский» на «русский». Для того, мол, чтобы название не было «слишком политизировано». Но большинство предложение не поддержало: слово «советский» подходит больше, потому что с максимальной точностью отражает «реалии страны Советов».

Президентом института был единогласно избран ректор Центрального университета Венесуэлы Хуан Оропеса, заместителем – писатель Антонио Паласьос, секретарём по связям и организации культурных мероприятий – Карлос Аугусто Леон. Общественному мнению страны институт был представлен 24 апреля на торжественном акте, который состоялся в Муниципальном театре. С речью выступил посол Требин, а после него – Антонио Арраис, видный писатель, главный редактор газеты «Насьональ». Темой выступления он избрал поэзию Владимира Маяковского, чьё творчество пользовалось огромной популярностью в Венесуэле тех лет, с её политическими кризисами и социальной борьбой.

В советском посольстве самым надёжным членом правления (с идеологической точки зрения) считали Леона. Он видел в Советском Союзе воплощение прогресса и социальной справедливости. Эту позицию поэт с ещё большим жаром отстаивал после поездки в Россию в 1948 году. Его поэмы «Я воспеваю Ленина» и «Москва, город человека» стали, без сомнения, самыми «просоветскими» произведениями венесуэльской литературы. Задолго до Уго Чавеса в документальном исследовании «Смерть в Голливуде» Карлос Аугусто Леон разоблачал навязываемый Венесуэле американский образ жизни. С точки зрения венесуэльца, голливудская продукция – это массированная «пропаганда империализма»: «Берегитесь, соотечественники, – предупреждал Леон. – Забота о личном обогащении и комфорте по американскому образцу искажает нашу венесуэльскую суть, порождает комплекс национальной неполноценности»[89].

Главным «проводником» культурно-просветительской и пропагандистской работы в Венесуэле был Лев Крылов, перешедший на дипломатическую стезю из журналистики («Комсомольская правда»). Именно он с помощью сотрудника «Ультимас Нотисиас» Нельсона Луиса Мартинеса организовал выпуск журнала «Сабадо», в котором разъяснялась политика Советского государства. К сожалению, венесуэлец вскоре покинул столицу по семейным обстоятельствам, и журнал прекратил существование. Однако Крылов нашёл выход. Он был своим человеком в «симпатизировавших Москве» газетных редакциях и через друзей «пробивал» публикацию пропагандистских статей и фоторепортажей об «уверенной поступи страны Советов».

Прочные отношения сложились у Крылова с журналистами Дельгадо и Бероэсом, которые при каждой возможности – «по дружбе!» – освещали в «Ультимас Нотисиас» различные аспекты дипломатической деятельности Крылова, брали у него интервью на актуальные темы и помещали его фотографии в разделе социальной хроники. Посол Требин, которого венесуэльская пресса также не обходила вниманием, обнаружив в газете очередное фотоизображение своего подчинённого, шутил: «Если так дальше пойдёт, то заберут тебя, Лёва, в артисты на «Мосфильм»…

Нужно сказать, что внешность Крылова была своеобразной, далёкой от канонов мужской красоты и стандартного образа дипломата. Взлохмаченные волосы (никаких прямых проборов!), заметная «косинка» правого глаза[90], неизменная сигарета во рту, пиджак нараспашку, небрежно повязанный галстук – забота об элегантности представлялась Крылову делом второстепенным. Он был человеком действия, эмоциональным, живо реагирующим на события, и потому к нему никак не подходило штампованное словосочетание «непроницаемое выражение лица».

Фома Требин запланировал несколько командировок по стране, в первую очередь – в нефтяной штат Сулия. (Не будем забывать, что Требин – в недавнем прошлом профессор Института нефти!). Как учёного его интересовало всё, связанное с «чёрным золотом». О поездке заранее был извещён венесуэльский МИД, и некоторые столичные газеты дали соответствующую информацию.

Однако недели за две до «экспедиции» Требина в главный нефтяной район страны к послу США обратились через прессу пятьдесят американских предпринимателей и торговцев. В письме утверждалось, что коммунисты «заметно активизировались» в Венесуэле, спасти которую от красной диктатуры может лишь срочное вмешательство Вашингтона. Из обращения следовало, что подрывная работа в различных регионах страны ведётся через пособников, «образованных, интеллигентных людей, посещавших или обучавшихся в России», которыми руководит советское посольство. В числе «подписантов» были представители «Дженерал моторс», «Проктер энд Гэмбл» и американских компаний, добывавших нефть в штате Сулия.

Требин выехал из Каракаса 10 августа 1946 года. Сопровождал его первый секретарь Леонид Лятко. Маршрут пролегал через штаты Арагуа, Карабобо, Яракуй, Лара и Трухильо. Путешественники были восхищены пышной природой страны, плодородием её земли. Особенно понравился послу город Баркисимето: своей ухоженностью, планировкой, упорядоченным движением транспорта, массовым возведением жилья для рабочих. Конечно, не обошлось без диссонирующих впечатлений от нищеты и убогости провинциальной жизни. Потом, давая интервью по итогам поездки, Требин отметит, что в Венесуэле «ещё много социальных контрастов», но что он убеждён в решимости Революционной хунты избавиться в кратчайшие сроки от этого «наследия прошлого».

В Маракайбо, столице штата Сулия, дипломаты поселились в отеле «Эскандия». Корреспондент местной газеты «Панорама» был первым «маракучо»[91], с которым они познакомились. Венесуэлец не удержался, выразил восхищение внешним видом дипломатов:

– Какие вы крепкие, румяные, энергичные!

Требин, угощая репортёра советскими папиросами «Салют», объяснил с улыбкой:

– Мы, русские, хорошо выглядим потому, что нас консервирует климат и к тому же у нас оптимистические взгляды на жизнь[92].

Губернатор штата Фелипе Эрнандес дал обед в честь Требина в салоне «Яхт-клуба». Там он произнёс речь, в которой с восхищением отозвался о решающей роли СССР в минувшей войне, его достижениях в мирном строительстве, признанном авторитете генералиссимуса Сталина. Своё выступление губернатор закончил словами:

«Существование Советского Союза – это гарантия того, что в мире больше не появятся тираны с претензиями на расовое превосходство».

Советские дипломаты были глубоко тронуты проявленным к ним вниманием. Жители Маракайбо приветливы, гостеприимны и горячи в своих чувствах, как их прокалённая солнцем земля. Обеды, эмоциональные речи. Темпераментные музыканты, исполняющие не только венесуэльские песни, но и «Катюшу», «Очи чёрные», – как тут не растаять душой и сердцем! Дни пребывания в штате Сулия пролетели быстро, на одном дыхании. И можно с уверенностью сказать, что «совьетикос» видели нефтяные комплексы североамериканских компаний «Креоле» и «Мене Гранде» только издалека, во время недолгих посещений посёлков нефтяников Лагунильяс и Кабимас, и для «шпионажа», и тем более «подрывной работы», чего так опасались американцы, не имели ни времени, ни возможности.

По свидетельству Маргариты Лопес Майа, эксперта в области американско-венесуэльских отношений, деятельность Требина с первого дня пребывания в Каракасе и советского посольства в целом находилась под «присмотром» военной разведки США и ФБР, а затем и созданного в 1946 году ЦРУ. Всё возрастающее недоверие американцев к союзнику по Второй мировой войне доходило порой до абсурда. В качестве примера Лопес Майа привела отчёт советника А. Доусона о посещении им советского посольства. Требин пригласил американца в рамках обычного дипломатического протокола, но и это показалось подозрительным. В засекреченной депеше в Госдепартамент Доусон сообщил, что на встрече было выпито восемь рюмок водки. Зафиксировал он и тот факт, что «русский посол выпивал их до дна», закусывая бутербродами с икрой. Советник отметил также, что Требин старался быть подчёркнуто радушным, в разговоре признался, что, несмотря на своё специальное образование, никогда не работал на нефтепромыслах. Резюмируя свои наблюдения, американец проницательно отметил: «Советский посол пытался выдать себя за простака»[93].

Конечно, американцы следили за всеми передвижениями и контактами Требина в Маракайбо. Отчёты, присланные из посольства в Каракасе, были использованы отделом по нефтяным делам Госдепартамента США в секретном циркуляре о росте «красной угрозы» для Венесуэлы. Поездка Требина «увязывалась» аналитиками Госдепа с «сигналами» (часто анонимными») о планах «мирового коммунизма» по проведению диверсионных акций в штате Сулия, чтобы дезорганизовать отлаженную систему нефтепоставок в США. Так, в феврале 1947 года с американским консулом в Маракайбо связался «некий сеньор», который заявил, что он принадлежит к «советской секретной службе». «Сеньор» поведал, что подготовка диверсий идёт полным ходом и он готов сообщить всё, что знает, если правительство США обеспечит ему защиту от мести «красных».

В посольстве США не могли не обратить внимания на сообщение в апреле 1948 года другого «информатора», сотрудника Министерства обороны Венесуэлы. Он рассказал военному атташе Ф. Бендеру, что после завершения работы Межамериканской конференции в Боготе агенты Москвы совершат ряд диверсий на нефтяных объектах. «Информатор» предложил Бендеру провести операцию по проникновению в посольство СССР с целью похищения «сверхсекретного плана развёртывания саботажа в Венесуэле». По словам осведомителя, ситуация стала критической, потому что в подвалах советской миссии хранятся ящики с оружием и взрывчаткой, которые вот-вот переправят агентам-диверсантам…

Посол Требин вряд ли подозревал о масштабах «нефтяной паранойи» американцев. Он ходил на дипломатические и правительственные приёмы, пытался «пробивать» торговые сделки с венесуэльскими предпринимателями, посещал вечера солидарности с испанскими беженцами, мероприятия Института культуры. На выставке венесуэльского искусства, которая прошла в стенах института, посол приобрёл на личные средства картину художника Антонио Алькантары «Вид на гору Авила», о чём широко сообщалось в печати и по радио. После этого Алькантара стал модным художником, и его работы активно раскупались венесуэльскими нуворишами и иностранными дипломатами.

На первом официальном приёме, данном советским посольством 7 ноября 1946 года, присутствовал весь цвет столичного общества. Правительственные лимузины с трудом пробивались сквозь нарядную толпу. Гостей у входа встречал Требин, который в парадном мундире и при всех наградах выглядел внушительно. Прибыли президент Ромуло Бетанкур с супругой, несколько министров и другие официальные лица. Заглянул «на советский огонёк» американский посол Фрэнсис Корриган.

На следующий день в столичных газетах появились репортажи об этом событии. Чаще всего повторялся заголовок «Блестящий приём в советском посольстве». В Каракасе, где роскошные праздники устраивались по любому поводу, получить такую оценку (даже от дружественных органов печати) было непросто. Требин был доволен и тепло поблагодарил за участие в подготовке приёма весь коллектив посольства, особенно женщин, пирожки которых шли нарасхват. Именно после этого приёма в космополитический лексикон каракасских гурманов вошло слово piroshky.

Казалось, что на горизонте советско-венесуэльских отношений нет ни одного тёмного облачка.

Но времена меняются. Эйфория общения с русскими дипломатами у венесуэльцев из «элитных кругов» прошла довольно быстро. Уже с начала 1947 года всё меньше официальных лиц посещало посольские приёмы. И всё чаще в адрес посольства звучали обвинения в шпионаже и подрывной деятельности.

Нужно отметить, что к Бетанкуру в США относились с подозрением. Если посол Корриган направлял в Госдепартамент более или менее взвешенные телеграммы о Революционной хунте и её главе, то американская военная миссия в Каракасе считала Бетанкура «скрытым марксистом и антиимпериалистом», заверения которого в безусловной ориентации на США не заслуживают доверия. После президентских выборов 14 декабря 1947 года и победы на них Ромуло Гальегоса тревоги американцев по поводу «надёжности-ненадёжности» правящей партии Демократическое действие на время затихли. Но со второй половины 1948 года ситуация вновь изменилась.

«Сигналы» об активизации подрывной деятельности коммунистов на нефтяных объектах Венесуэлы, словно «по разнарядке», поступали из Колумбии, Мексики, стран Центральной Америки и даже с Антильских островов. Распространялись выдумки о «советских планах саботажа». Президент Гальегос вроде бы с пониманием относился к обеспокоенности посольства США этой проблемой, но, по оценкам военной миссии и представителя ЦРУ, не проявлял должной энергии и инициативы для выработки срочных совместных мер по обеспечению безопасности нефтепромыслов.

Такой беспечности Ромуло Гальегосу не простили. Военные заговорщики отстранили его от власти 24 ноября 1948 года. Часть министров была арестована, часть перешла на нелегальное положение. Правительство de facto возглавил майор Карлос Дельгадо Чальбо, которого Гальегос знал с юных лет и которому доверял, как себе. Чальбо был «белой вороной» в военной среде, интеллектуалом, получившим великолепное образование в Париже. В посольстве США его ценили. В период правления Революционной хунты он был министром обороны и регулярно информировал американцев о главной внутриполитической проблеме того времени: трениях между гражданскими и военными членами правительства. В беседе с новым послом США Уолтером Доннели в декабре 1948 года Чальбо подробно изложил планы военного правительства, дал гарантии полной лояльности Соединённым Штатам, а также обещал прервать отношения с Советским Союзом.

В конце 1949 года Требин завершил свою работу в Венесуэле. Чуть раньше вернулся на родину Лев Крылов. Уезжая, Требин наставлял временного поверенного Глеба Хомицкого: «Проявляйте осторожность, наши недруги ищут любой повод, чтобы спровоцировать разрыв отношений. К этому их подталкивают американцы». Хомицкий последовал совету Требина и свернул деятельность посольства и Института культуры, особенно пропагандистскую, до минимума.

Чальбо пробыл в президентском кресле почти два года, так и не выполнив своего обещания американцам о разрыве отношений с СССР. Может быть, потому, что в деятельности советских дипломатов не было ничего «криминального»? Чтобы ускорить поиск «компромата», в мае 1950 года за посольством установили круглосуточное наружное наблюдение. У некоторых посетителей проверяли документы, их опрашивали, иногда фотографировали. Реакция посольства на недружественное поведение властей страны пребывания была закономерной: выходы в город для дипломатического и технического персонала ограничились, на заднем дворе жгли «лишние бумаги».

Мероприятия в Институте культуры, который возглавлял Хулио Сесар Марин, учёный-историк, не вызывали у венесуэльцев прежнего интереса. Никто не хотел рисковать, поскольку шли упорные слухи о том, что военный режим намерен усилить борьбу с «коммунистическими элементами». В то время многие «попутчики» почувствовали «бесперспективность» общения с «совьетикос»: это могло разрушительно сказаться на карьере. Заметив за собой полицейскую слежку, порвал контакты с Институтом культуры выпускник Центрального университета Леопольдо Фигарелья, которого собирались включить в правление. Это он станет много лет спустя всемогущим «цивилизатором» пустынных земель «к югу от Ориноко», создателем «Corporación Venezolana de Guayana».

Среди «отшатнувшихся» можно упомянуть Софию Имбер – двоюродную сестру известной советской поэтессы Веры Инбер[94]. София очень не любила, когда ей напоминали о «политически незрелых» увлечениях юности. Свою карьеру она сделала на совершенно иной идеологической базе: её многолетняя телевизионная программа актуальных интервью была, наверное, самой антикоммунистической в Венесуэле. Впрочем, Софию Имбер почитали в стране за иное: за пропаганду современного искусства и создание музея, в котором есть работы Пикассо, Матисса, Шагала и других великих мастеров ХХ столетия…

В ноябре 1950 года президент Дельгадо Чальбо был убит. Покушение организовал генерал Рафаэль Урбина, профессиональный авантюрист. Вскоре и сам Урбина был ликвидирован при довольно странных обстоятельствах. Обе смерти до сих пор остаются загадками новейшей венесуэльской истории. Одним из вероятных заказчиков убийства Чальбо считался министр обороны Перес Хименес. Об этой версии, циркулировавшей в Каракасе, Хомицкий сообщил в Москву, отметив, что Хименес под давлением США был вынужден отказаться от «назначения» на пост президента и уступил его Суаресу Фламеричу. По сведениям советского дипломата, «американцам не нравился национализм министра обороны, который со временем мог стать «карибским Пероном» и доставить немало хлопот в стратегической для США сфере – нефтяной».

В ряде публикаций того времени проскользнули инсинуации о том, что к убийству Чальбо «приложило руку» советское посольство. Следствие вёл брат Аугусто Леона, через которого в кинте «Элиса» знали о попытках полиции отыскать в этом преступлении «след Советов». Слежка за посольством в очередной раз ужесточилась, приняв, по оценке Хомицкого, «совершенно наглый и вызывающий характер»: «Нас пытались изолировать от внешнего мира, запугать местных граждан, чтобы они, опасаясь за своё благополучие, перестали посещать посольство».

Так совпало, что именно в это время разведка[95] направила в Каракас оперативных работников для организации резидентуры под «крышей» посольства. В первом составе посольства разведчиков не было. Однако венесуэльская контрразведка уже тогда старалась вычислить, кто из русских «шпионит», используя дипломатическое прикрытие. Своей активностью выделялся Лев Крылов, но он уехал в Москву. Хомицкий, временный поверенный в делах, ограничивался посещением протокольных мероприятий и настораживающих «импровизаций» не допускал.

Новые сотрудники посольства осваивали работу по прикрытию, «практиковали» испанский язык, изучали обстановку в стране. Опыт работы за рубежом имел только резидент «Остап», – Виктор Глотов[96]. Его команда состояла из двух молодых оперработников и шифровальщика. По тем временам почти все испытывали материальные затруднения и, собираясь в командировку в Венесуэлу, влезали в долги, обещая вернуть деньги в первый отпуск. Шифровальщик Б. воспользовался другой возможностью, не постеснялся обратиться к начальству:

«Заместителю председателя КИ т. Савченко Р.С.

В связи с предстоящим выездом в долгосрочную загранкомандировку по линии 1 Управления прошу Вашего распоряжения о выдаче мне и моей жене экипировки из фондов Комитета Информации, т. к. приобрести её за личные средства возможности не имею. Конкретно из вещей нам необходимо следующее: пальто мужское, костюм, ботинки, 3 сорочки; пальто женское, костюм, ботинки».

Всё необходимое шифровальщику, конечно, было выдано.

После убийства Чальбо ситуация в Венесуэле оптимизма не внушала: были отменены конституционные гарантии, введена цензура, запрещены собрания, митинги и демонстрации. Ещё в мае 1950 года после крупной забастовки рабочих-нефтяников была запрещена компартия. Проверка кандидатов на вербовку из списка Центра показала резиденту, что продолжение их разработки бесперспективно. Причины варьировались: кто-то оказался «мелкобуржуазным оппортунистом», кто-то предпочёл карьеру в банке, забыв об убеждениях, кто-то стал на путь предательства.

Глотов возлагал надежды на Эрнана Тортосу[97], испытанного коминтерновского кадра, работавшего в тридцатые годы в Москве. Постановление о привлечении его к разведработе утвердил сам Судоплатов в мае 1940 года. Однако связь с Тортосой (псевдоним «Ромеро») так и не была установлена. Возобновление контакта предусматривалось через его отца, администратора фабрики шоколада «Ла Индия» в Каракасе, но тот ничего определённого о местонахождении сына не сообщил.

В феврале 1951 года в Каракас вернулся Крылов, чтобы заменить Хомицкого в качестве временного поверенного. На вопрос Глотова о Тортосе Крылов замахал руками:

«Не думайте с ним встречаться, это провокатор. За раскольническую деятельность был исключён из партии. Об этом я узнал ещё в первый приезд в Каракас. Старый член партии Фортуль рассказал, что однажды после того, как у него на квартире ночевал Тортоса, из его стола пропали важные документы компартии. Тортоса, кстати, многим рассказывал, что, будучи в Москве, поддерживал связь с НКВД. И никуда он особенно не пропадал, работает в страховой компании «Ла Превисора».

Крылову, который теперь возглавил посольство, хватило несколько дней, чтобы убедиться в том, что венесуэльские власти тяготятся присутствием «Советов». Беседы с официальными лицами по конкретным вопросам не приносили ожидаемых результатов: дипломаты словно наталкивались на глухую стену. Впрочем, так повелось с самого начала. За годы работы в стране посольству удалось осуществить только одну крупную торговую сделку: венесуэльские издатели закупили в СССР партию газетной бумаги на сумму в миллион долларов! В области культурного сотрудничества, где, казалось бы, шансов на успех было больше, подвижек тоже не наблюдалось, если не считать издание в Москве романа Рамона Диаса Санчеса «Мене»[98]. Соглашение о публикации произведений Ромуло Гальегоса было заключено значительно позже – из-за сложностей с переводом…

Правительственная чехарда в Каракасе затрудняла работу венесуэльских дипломатов в Москве, не способствовала проявлению с их стороны инициатив по развитию двусторонних отношений. Венесуэльцы ехали в далёкую Россию с опаской, зная, что там их ожидают не только сложные климатические условия и нелёгкие бытовые обстоятельства, но и «политико-идеологические» проблемы. По возвращении в Каракас некоторые венесуэльские дипломаты сталкивались с тем, что к ним «присматриваются» с точки зрения благонадёжности. Кое-кто из них по этой причине отказался от дальнейшей работы в МИД.

Между тем в «Элису» поступил ещё один «сигнал» о слежке. Невероятно, но факт: начальник Управления национальной безопасности Мальдонадо Парилья[99], встретив в апреле 1951 года на дипломатическом приёме Хулио Сесара Марина, президента Института культуры, рассказал ему «по дружбе», что наблюдение за советским посольством ведётся с секретного поста, расположенного в доме напротив! Глотов, узнав об этом, был поражён: для чего столь конфиденциальная информация доводится до сведения посольского руководства. Предупреждают о неизбежном разрыве?

И ещё: почему «сигнал» поступил через Марина? Откуда он взялся вообще? Почему ему доверили институт? Художник Габриэль Брачо, член руководства института, давно предупреждал посольство, что Марин, по всей вероятности, является засланным «казачком». Достаточно взглянуть на его круг общения. Брат служит в МВД, о чём Марин помалкивает. Сам Марин якшается с троцкистами, а жена работает в посольстве Чан-Кайши. Вдобавок ко всему супруги находятся в тесных отношениях с семьёй нынешнего венесуэльского посла в Вашингтоне. Слишком много настораживающих моментов! Брачо высказал мнение, что Марин проявит своё настоящее лицо в самые трудные для посольства дни. Надо лишь набраться терпения.

В эти же апрельские дни к Крылову пришёл его хороший знакомый Агустин Катала, владелец издательства «Авила Графика». Он рассказал, что прежде не печатал книг, которые могут нанести ущерб Советскому Союзу. Поэтому Катала изумился, когда к нему обратился русский эмигрант Мягкоступ, сообщивший, что намерен опубликовать в «Авила Графика» разоблачительный труд «В паутине коммунизма». Крылов поблагодарил издателя за полезную информацию. Само собой, что о Мягкоступе Крылов проинформировал МИД, откуда поступило лаконичное указание: «Примите шаги к недопущению издания антисоветской книги».

Крылов посовещался с Глотовым. Мягкоступ – личность для резидента известная: этот власовец прибыл в Венесуэлу после войны, занимается антисоветской работой, сколачивает организацию на этой почве. О своей будущей книге Мягкоступ уже успел рассказать в интервью журналу «Элите»: ещё не опубликовал книгу, а рекламу ей уже делал. Крылов и Глотов обсудили ситуацию и решили, что лучше действовать через Агустина. Он приобретёт у автора права на публикацию книг и потом затянет её выход в свет на неопределённое время. Если Мягкоступ осмелится опубликовать рукопись в другом месте, то Катала обратится в суд. Венесуэльские суды с решениями не торопятся, и если всё-таки вынесут сентенцию в пользу Мягкоступа, то, глядишь, к тому времени содержание книги устареет.

Катала приобрёл авторские права, Мягкоступ воспользовался полученными деньгами для переезда в США. О судьбе своего антисоветского опуса у издателя больше не справлялся. Другая жизнь, другие заботы…

В середине мая Госдепартамент США снова выразил недовольство министру иностранных дел Венесуэлы по поводу отношений с Москвой. Судя по всему, прямым отзвуком той встречи стало принятие венесуэльским правительством секретного решения (25 мая) о разрыве с Советским Союзом, когда будет «найден удобный предлог». Об этом решении стало известно Владимиру Кхеку, послу дружественной Чехословакии, и он немедленно сообщил о нём Крылову.

В июле посольство направило в Москву следующее сообщение:

«Слухи о том, что правительство Венесуэлы намерено порвать отношения с Советским Союзом, широко распространяются в местных общественно-политических и дипломатических кругах. Компартия открыто обвиняет министра иностранных дел Гомеса Руиса в подготовке этой акции. В ряде городов КПВ провела митинги в защиту дружбы с СССР. Вскоре после них министр посетил совладельца газеты «Насьональ» Мигеля Отеро Сильву, близость которого к партии здесь известна, и в беседе с ним опроверг слухи о разрыве, как не соответствующие действительности».

На приёме в честь президента Эквадора член правящей хунты министр обороны Перес Хименес спросил у Крылова, известно ли ему об этих слухах. Получив утвердительный ответ, министр посоветовал не обращать на них внимания, заявив, что Венесуэла – «как малая держава» – проводит политику лавирования и поэтому не заинтересована в разрыве отношений с СССР. Однако на том же приёме один из старых знакомых Крылова в МИД Венесуэлы предупредил его, что США продолжают настаивать на разрыве. Венесуэльское правительство вынуждено подыскивать подходящий предлог и формулу для выполнения «заказа» из Вашингтона.

В январе 1952 года в Каракасе было создано и зарегистрировано «Общество белых русских». Возглавил его бывший царский генерал К.А. Кельнер, который пытался объединить послереволюционных и послевоенных эмигрантов. Их общая численность в Венесуэле достигла в то время 8–9 тысяч человек. «Русский бюллетень», который печатался на гектографе, ориентировал соотечественников «на участие в едином антикоммунистическом фронте»:

«Сегодня, когда на основе антикоммунизма происходит мировое объединение, мы остаёмся в стороне от этой общей цели, занимаемся взаимными раздорами, сведением личных счётов. Нужно понять, что такая разобщённость идёт в ущерб нам самим. Она облегчает нападки наших врагов, а немногочисленные друзья считают нас ненадёжными, ибо мы не имеем ни общей политической базы, ни авторитетного представителя. Наконец, мы и сами потеряли веру в свои силы, забыли гордость и достоинство представителей Великой России. Мы должны объединиться в крепкую семью – реальную силу, чтобы противопоставить её нашему общему врагу – большевизму, в том числе и на венесуэльской земле»[100].

В кинте «Элиса» считали, что за попыткой выдвижения Кельнера в качестве лидера русской эмиграции стоят американцы и начальник тайной полиции Педро Эстрада. Развёртывать свой «антикоммунистический фронт» в Венесуэле Кельнер мог только против посольства СССР…

Говорить, что посольство находилось в полной изоляции, было бы преувеличением. С некоторыми визитёрами беседовал Глотов. Виктор дель Бурго, итальянец, переводчик из паспортного управления МВД, как-то пришёл в посольство и на хорошем русском поинтересовался, есть ли в посольстве узкоплёночные художественные фильмы. Советские, разумеется. Такие фильмы, конечно, нашлись, и Виктор стал регулярно заглядывать в посольство «за новинками». Собеседником он был интересным, и Глотов несколько раз приглашал его в кафе, как сказал сам Виктор, «поговорить по душам». Выяснилось, что в 1920-х годах он был на консульской работе в Латвии, где и выучил русский язык. Контакт с Виктором помог Глотову разобраться в хитросплетениях внутриполитической жизни в Венесуэле. В оперативных письмах резидента он проходил под условным именем «Барон».

Когда нагрянул разрыв отношений, Виктор дель Бурго улучил момент, чтобы повидать Глотова и заявить ему, что не одобряет этого шага венесуэльского правительства и, вопреки всему, остаётся другом Советского Союза. Когда Глотов вернулся в Москву, ему сказали, что Виктор разведке известен. С ним работали в Риге, используя материальную основу.

«Странно, что он не просил у тебя денег, – сказал начальник отдела. – Наверное, разбогател в своём МВД».

«Я ему заплатил узкоплёночными кинофильмами, – рассмеялся Глотов. – Оставил ему весь посольский фонд. Не выбрасывать же»…

Однажды Глотов познакомился с полковником Артуро де Сантана, внуком известного мексиканского генерала. Внуку было под шестьдесят, если не больше, он хорошо говорил по-русски, по всему чувствовалось, что он рад общению с советским дипломатом. В посольство Сантана пришёл по конкретному делу: предложил купить у его фирмы партию алмазного порошка. Когда выяснилось, что торговый атташе находится в отпуске, Сантана не слишком огорчился, сказал, что вполне может подождать его возвращения. Тут же пригласил Глотова в гости, в своё поместье в окрестностях Каракаса.

Глотов предложение принял и потом несколько раз бывал у него, прихватывая, конечно, «для компании», кого-нибудь из резидентуры. О себе и своей жизни Артуро рассказывал с удовольствием. Его отец был поставщиком лошадей и мяса для русской армии. Артуро окончил в России кадетский корпус, принял российское подданство. В 1915–1917 годах был боевым лётчиком на фронте. Артуро показал альбомы с десятками своих фотографий за штурвалом самолётов. Он покинул Россию после Октябрьской революции. Отец умер в 1921 году во Франции, и Артуро уехал в Мексику. Потом женился на венесуэлке и отправился вместе с нею в Венесуэлу, где был представлен президенту Гомесу. Тот привлёк его к организации ВВС Венесуэлы и даже к налаживанию работы контрразведки.

После смерти Гомеса Сантана предпочёл представительскую работу в американских авиа– и судостроительных компаниях в странах Латинской Америки. Сумел хорошо заработать. Участвовал в переговорах между Венесуэлой и американцами по нефтяным вопросам. Успешное было время! Казалось, что так будет всегда. Но беда нагрянула по его собственной вине. Сантана «прогорел», вложив все свои средства в кофейные плантации. Просчитался! Колумбийцы и бразильцы чужаков безжалостно вытесняли с кофейного рынка. Сантана оказался не у дел, и чувствовал себя обиженным: «Нынешнее правительство меня игнорирует, мол, Сантана был слишком близок к диктатору Гомесу. А мы демократы и либералы! Хименес ещё покажет всем, какой он демократ, и года не пройдёт!»

Интерес Сантаны к общению с советскими дипломатами уменьшился, когда выяснилось, что алмазный порошок Советскому Союзу не нужен. А в отношении Переса Хименеса Сантана оказался прав: после убийства Чальбо Хименес был фактически «закулисным» главой правительства, и в декабре 1952 года объявлен временным президентом Венесуэлы. В 1953 году его президентство было узаконено Учредительным собранием.

Посольство в Каракасе «продержалось» до июня 1952 года. Для эпохи холодной войны это было в какой-то мере достижением, потому что в Чили, Бразилии, Колумбии и на Кубе миссии СССР к тому времени уже закрылись.

Конфликтная ситуация с венесуэльскими властями возникла внезапно и быстро завершилась.

Бывший советский дипломат вспоминал много лет спустя об этой истории, как типичном проявлении холодной войны:

«В начале июня 1952 года в посольство должен был прибыть на работу из Мексики новый технический сотрудник (завхоз или дежурный комендант) с женой. Он направлялся на Кубу, но в связи с прекращением отношений с этой страной было решено оставить его в Мексике, а затем направить в Венесуэлу. В день, когда мы их ждали, я ездил встречать их в аэропорт, но они не прилетели. Оказалось, что ввиду отсутствия у них транзитной визы, американцы (сотрудники летели через США) вернули их обратно в Мексику. Спустя два-три дня, уже с визами, они летели второй раз. Встречать их решил поверенный в делах Крылов с Алябьевым.

Когда самолёт прибыл, наших отделили от остальных пассажиров и, не разрешив встречающим к ним приблизиться, посадили в машину и отвезли в полицейский участок. Крылов направился за ними, открыл дверь в кабинет начальника и потребовал объяснений, но тот вытолкнул его за дверь и ударил в грудь. На заявленный венесуэльцам протест они выдвинули свою версию происшедшего и объявили Крылова и Алябьева «персонами нон грата». Местная пресса с подачи властей стала тенденциозно раздувать этот инцидент. Утверждалось, что прибывший работник, которого они вернули в Мексику, является руководителем советской агентуры в Латинской Америке»[101].

Венесуэльские СМИ назвали имя советского дипломата, задержанного агентами тайной полиции: Николай Якушев, он прибыл в Венесуэлу вместе с женой. Крылова и Алябьева к ним не допустили. Не были толком объяснены причины задержания. Столь вопиющее нарушение Венской конвенции советские дипломаты восприняли однозначно – это явная, заранее подготовленная провокация!

Много лет спустя Педро Эстрада вспоминал об инциденте в аэропорту: «Как-то в воскресенье мне звонят домой из пункта контроля тайной полиции международного аэропорта Майкетия и говорят: только что прибыл самолёт из Гаваны, а в нём один русский сеньор. Его встречают русский посол и ещё один дипломат. Но дело в том, что этот сеньор не может въехать в страну, потому что включён в список лиц, которым въезд запрещён. Я ответил: если он значится в списке, то зачем звонить? Потому, мол, что посол весьма взволнован и недоволен. Ну и что, успокойте его, ведь приехавший дипломат здесь не аккредитован. Прошёл час, и мне снова звонят: посол выражает всё большее недовольство. Я им приказал отвести прибывшего сеньора в одно из помещений, оставить там под охраной до прилёта первого самолёта, чтобы на нём отправить его обратно. После этого мне снова позвонили и сообщили, что русский посол и его помощник пытаются ногами разбить дверь, за которой держат этого сеньора. И тогда я сказал, что если русский посол использует силовые методы, тогда выдворяйте посла таким же способом. Это и было сделано. Посол отправился оттуда в Международный Красный Крест, чтобы сделать заявление, что его избили, и не знаю, что там ещё. И как следствие – разрыв отношений с Россией»[102].

В официальном заявлении советского правительства от 13 июня эти живописные подробности поведения поверенного в делах Крылова и Алябьева не фигурировали. Но было сказано, что Якушев и его супруга имели въездные визы в страну, выданные посольством Венесуэлы в Мехико. Без видимых причин их арестовали 7 июня в аэропорту и на следующий день незаконно выслали. В отношении советских дипломатов полиция совершила грубые действия, нарушающие элементарные нормы международного права. В ноте было также отмечено, что Луис М. Карраскеро, поверенный в делах Венесуэлы в Москве, пытался злонамеренно исказить суть событий, обвинив во всём советских дипломатов. В заключение подчёркивалось, что венесуэльские власти, судя по всему, пошли на эту провокационную акцию «по указке американских хозяев».

По ночам в посольстве жгли документы: вначале секретные, затем копии справочных материалов и сводок для Москвы, которые могли быть использованы для фабрикации фальшивок. Вечером 13 июня посольство было окружено полицией и изолировано от внешнего мира. Через день Глотову разрешили выезды в город для завершения дел. Ещё через день в посольстве появился чехословацкий посланник Кек, который помог в поддержании связи с Москвой. Но вскоре Кек оказался в такой же ситуации: венесуэльцы прервали дипотношения и с Чехословакией.

После задержания Якушева в Майкетии его имя прогремело на всю Латинскую Америку. Буржуазная пресса назвала его главным шефом КГБ на континенте. Утверждалось, что помимо ведения разведывательной работы Якушев «координировал деятельность местных компартий». В Венесуэле «в качестве главной задачи» ему приписывалась организация диверсий и саботажа на нефтяных предприятиях. Особую заботу о венесуэльской нефти всегда проявляли американцы. Поэтому легко догадаться, откуда взялась версия о «Якушеве-саботажнике»[103]. Чуть позже она «перекочевала» в многочисленные статьи и книги о росте «советской угрозы» в Латинской Америке.

«Общество белых русских» в числе первых приветствовало свершившийся разрыв. Был подвергнут обыску и разгрому Советско-венесуэльский институт культуры: разбросаны, осквернены книги, вдребезги разбиты гипсовые бюсты русских и советских писателей. Художник Габриэль Брачо, новый президент института, и некоторые активисты были арестованы. Прежний президент Марин подал в отставку за месяц до правительственных репрессий. Его преследования не затронули.

Советские, а вместе с ними и чехословацкие дипломаты[104] покинули страну на борту французского парохода «De Grasse». Пресса уделила этому событию не меньше внимания, чем первым дням пребывания «совьетикос» в Венесуэле. В газете «Эсфера» было отмечено, что общая численность русского и чехословацкого персонала, включая членов их семей, не превышала 50 человек. Имущество двух посольств – личные вещи, дипломатический архив и прочее – уместилось на четырёх грузовиках, причём глазастые газетчики ухитрились рассмотреть в багаже изделия венесуэльских кустарей: коврики работы индейцев гуахиро и соломенные шляпы.

«De Grasse» отчалил в 17.45 25 июня 1952 года и направился к Тринидаду, чтобы затем взять курс на Европу[105]. Однако с отъездом советских дипломатов враждебная кампания не только не прекратилась, но набрала обороты. На обывателя посыпались новые «разоблачения»: мол, по официальным спискам, в посольстве СССР работали 16 человек, а на самом деле – более 100. В подвалах кинты «Элиса» обнаружены камеры пыток, шпионские радиостанции и аппаратура для подслушивания; к тому же, красные дипломаты якобы не заплатили по счетам за аренду дома, обманули столяров, которые сколотили ящики для посольского груза. «И ещё называют себя защитниками интересов трудящихся!» – с возмущением восклицала «Эсфера».

Дипломатические отношения между двумя странами были восстановлены 16 апреля 1970 года. Противостояние «Восток – Запад» определяло политическую ситуацию в мире, и воздействие его сказывалось на характере советско-венесуэльских договорённостей по возобновлению деятельности посольств. В частности, была введена так называемая «квота» на дипломатический и технический персонал представительства Советского Союза в Венесуэле – она не превышала 15 человек (без учёта членов семей). Особо оговаривалось, что дипломатическую почту будут сопровождать два курьера, а пребывание их в стране ограничивалось четырьмя сутками. Одновременное пребывание в Венесуэле двух групп дипкурьеров запрещалось.

Можно предположить, что венесуэльцы настояли на подобных ограничениях из-за зловещих легенд первых лет холодной войны. Одна из них была озвучена президентом Чили Виделой в 1947 году накануне разрыва отношений с Советским Союзом. Он утверждал, что «Советы» используют курьеров для заброски в страну шпионов, диверсантов и саботажников: «Под личиной курьеров в Чили проникло не менее трёх тысяч советских агентов».

Венесуэльский МИД вряд ли верил в столь масштабное использование дипкурьеров для подрывной работы. Но если судить по документам в преддверии восстановления дипломатических отношений с Советским Союзом, в Венесуэле решили подстраховаться. «Железный занавес», заметно тронутый ржавчиной, всё ещё разделял страны.

Уругвай – комфортная для разведчика страна

Добравшись до Монтевидео в январе 1944 года, сотрудники советской дипмиссии поселились в первоклассном «Парк Отеле». Питание было включено в стоимость номеров, что существенно упростило первые дни в городе. Располагался отель неподалёку от парка Родо, в соседстве с пляжем Рамирес. Соотечественники-эмигранты предупредили: «Здесь не купайтесь, особенно во время прилива, в полукилометре отсюда – сточная труба». В отеле имелось казино, служащие которого активно зазывали soviéticos, но потом это занятие бросили, поняв его бесперспективность. «Красным дипломатам» азарт был категорически чужд.

После холодной, живущей по военному распорядку Москвы Монтевидео казался неторопливым уютным городом, в котором было тепло, сытно и безопасно. «Не расслабляйтесь, товарищи, – повторял на совещаниях коллектива посол Сергей Алексеевич Орлов. – Мы приехали не на курорт, а на работу». Второй секретарь Валентин Рябов[106], занимавшийся консульскими делами, одобрительно кивал головой: «Курортные настроения надо пресекать в корне!» Только посол «был в курсе», что Рябов (псевдоним «Рене») назначен резидентом разведки в Уругвае.

С картой в руках Рябов объездил всю столицу. Вскоре он провёл для сотрудников посольства и членов их семей что-то вроде обзорной лекции. Конспект его выступления сохранился, вот фрагмент из него:

«Для начала скажу не о городе, а о бдительности. В столице обитает много русских, украинцев, белорусов, литовцев и представителей других национальностей нашей страны. То, что большинство живёт в пролетарских районах, не означает, что они разделяют советские взгляды. И второе: у нас в стране существует коллективистский подход к человеческим отношениям. Уругвай – капиталистическая страна, и уругвайцы являются по натуре индивидуалистами, привыкшими во всём искать свою выгоду. Имейте это в виду при общении с ними.

Как вы успели увидеть за эти дни, Монтевидео – красивый, чистый город. По статистике, треть зданий – современной постройки. Много домов, рассчитанных на одну семью, а всего в городе семьсот тысяч жителей. Их, вроде бы, не много, но город растянут своеобразной змеёй на 25 км при ширине в 10–15 км. За день не обойдёшь, теперь я это знаю. Исторически Старый город – самая древняя часть столицы с узкими улочками, невысокими домами, возведёнными испанскими завоевателями. Есть и современные здания, типа отеля «Ногаро». Район прилегает к порту, так что там всегда оживлённо и суетливо. В Старом городе сосредоточены крупные банки, морские компании, таможня, другие портовые учреждения. Впрочем, попадаются и злачные заведения, обслуживающие иностранных моряков: кабаки, дансинги и бордели. У полиции в этом районе всё схвачено, поэтому любителям приключений на свою голову туда лучше не соваться. Центром столичные жители называют район, прилегающий к Площади Независимости и к началу Авениды 18 июля. Там находятся основные государственные учреждения, редакции газет, магазины и торговые компании. Эти кварталы усиленно перестраиваются, американизируются, хотя здания в староиспанском стиле стараются не сносить. Поэтому в районе можно встретить самую причудливую смесь архитектурных изысков. Наглядный пример – «Паласио Сальво», высотный дворец, который возвышается над домами колониальной эпохи. Такая чересполосица существует почти на всём протяжении Авениды 18 июля. Районы на севере и северо-западе Монтевидео являются рабочими, всего намешано – и промышленные предприятия и пролетарские жилища. Это районы Унион, Серрито, Итузанго, Виктория и Серро. Их можно считать пригородами. В Серро живут рабочие, которые, в основном, трудятся на мясохладобойнях, они здесь называются «фригорификами». Ароматы там ужасающие, но могу всех успокоить: здание для посольства мы подыскиваем в районе Поситос, который считается приличным по всем уругвайским меркам»…

Только в мае, после переезда из отеля в здание посольства, Рябов смог направить в Центр телеграмму, которую закодировал сам из-за отсутствия шифровальщика:

«Прибыли благополучно, изучаю обстановку в стране и людей. Обязанности в миссии – работа по ВОКСу и консульству. Это даёт широкие возможности для заведения связей. Хороший эффект в этом плане я получил от прочтения доклада в университете Монтевидео на тему о советской литературе. На нём присутствовал весь цвет уругвайской интеллигенции, чиновники МИД, сотрудники иностранных посольств.

По нагрузке приходится иметь дело с Уругваем, Аргентиной, Бразилией, Чили и Боливией. В Уругвае живёт большое количество выходцев из Европы. Обстановка для нашей работы на другие страны после завершения войны будет благоприятной. Американская и английская разведки действуют здесь почти открыто и тратят на свои цели колоссальные деньги. Одному работать трудно, заедают технические вопросы. Прошу утвердить жену машинисткой резидентуры, а также прислать машинку с русским шрифтом не пароходом, а самолётом. Сообщите родственникам, что у нас всё благополучно».

Начальник разведки Фитин написал: «Разрешить использовать жену». Граур добавил: «Машинку купить в нашем торге и переслать самолётом».

Для посольства подобрали, действительно, достойный особняк: с мебелью, «предметами роскоши», то есть скульптурами и картинами, «представляющими художественную ценность»[107]. Посол с завхозом дотошно всё осмотрели и обсудили будущую планировку. На первом этаже – зал для приёмов, столовая и кухня, кабинеты второго секретаря и переводчика, помещения для бесед с посетителями, пост дежурного коменданта. На втором этаже – кабинет и квартира посла, кабинет первого секретаря, канцелярия. В подвальных помещениях – общий зал клуба, библиотека-читальня, комнаты для приезжих, телефонная установка и котельная, кладовые.

В «сопроводительном письме» к контракту на аренду приводились весомые аргументы в пользу сделки: «Посольство находится в районе Поситос, в котором проживают состоятельные люди. Особняк выходит на три улицы: главный фасад – на бульвар Испания, № 2741. Миссия окружена небольшим садом, по тротуарам сад огорожен чугунной решёткой, вокруг расположены только жилые особняки. Среди соседей – начальник полиции Монтевидео, – в ведомственном доме. Неподалёку находятся итальянское посольство и консульство Колумбии. В прибрежной зоне района Поситос расположены пансионаты, отели, гостиницы, обычно пустующие в зимние месяцы (май – август) и переполненные в летние, поскольку здесь находится один из самых популярных пляжей. Летом в Поситосе оживлённо, зимой всё затихает, улицы пустеют».

В надворной постройке посольства устроили гараж, разместили редакцию информационного бюллетеня. Из-за нехватки «жизненного пространства» в посольстве в 1945 году арендовали дополнительные особняки для торгового атташе на бульваре Артигаса № 1120 и консульства – на улице Карлоса Берга № 2596. Корреспондент ТАСС обосновался в доме на улице Сармьенто № 2641, тоже по соседству с посольством.

В самом здании жил только посол с семьёй. Все остальные – на частных квартирах, арендуемых в индивидуальном порядке.

Вновь прибывшие сотрудники на первых порах, в период подыскания постоянного жилья, пользовались пансионатами «Марти» на авениде Бразиль, который содержала Эмилия Кац, эмигрантка из России, и «Трианон» – на улице Хуана Б. Бланко, владельцем которого был некий Мордухович. Он оформил себе советское гражданство, намереваясь уехать в СССР, но позже передумал и отправился в Палестину. По договоренности, в «Марти» и «Трианоне» готовили завтраки и обеды для сотрудников посольства, чем также пользовались дипкурьеры и командированные лица.

Для «технического» персонала проводились занятия «по элементарному знанию испанского языка». На случай посещения ресторанов предлагалась такая памятка:

«Чтобы разобраться с содержанием меню, надо знать, что все блюда в нём разделяются на следующие категории: fiambres – холодная мясная закуска; entradas – холодная закуска, уже готовое второе блюдо, которое может быть подано немедленно; omelettes y huevos – различные блюда из яиц; pastas – мучные блюда, макароны, равиолес и пр. Minutas – второе блюдо, для приготовления нужно 15–20 минут; parilla – жареное мясо, приготовленное на открытом огне или жаре (как шашлык). Parilla – местное национальное кушанье. Чтобы наладить по-настоящему дружеский контакт с уругвайцами, нужно научиться правильно есть это блюдо. Quesos – сыры. Postres – десерт».

Рынки располагались в 40–45 минутах езды от посольства на трамвае или автобусе. Поэтому сотрудники предпочитали покупать продукты в небольших лавках, которых в Поситос множество. В доставке купленного помогали muchachos на велосипедах, им давали чаевые. Практиковалась также покупка продуктов в кредит.

Некоторые сотрудники сетовали, что в районе посольства нет ни одного магазина «ширпотреба», но переизбыток цветочных киосков, пользы от которых – никакой! За «ширпотребом» отправлялись в центр, где располагались крупные универмаги: «Лондон – Париж» и «Английский магазин». Там можно было не только приобрести качественные вещи, но и подогнать их по размеру. Некоторые сотрудники обращались к частникам – сапожникам и портным.

Первые месяцы пребывания в Уругвае посольство испытывало сложности с медицинским обслуживанием. Сотрудники обращались к врачам, профессионализм которых вызывал сомнения. Посол Орлов навёл порядок: у миссии появились «доверенные врачи» – один по внутренним болезням, другой – по детским. Из-за того, что почти все сотрудники миссии в течение первого года страдали от болезней желудка, их приходилось определять на стационарное лечение (чаще всего в «Английский госпиталь»). Объясняя ситуацию финансовому отделу МИДа, бухгалтер посольства написала: «Медпомощь в стране сравнительно дорогая. Сотрудники имеют возможность возмещать расходы на сумму не более 50 %, и то не всегда. Соцстрах большими суммами не располагает. Для определения нетрудоспособности введены бюллетени, которые выдаёт доверенный врач. Это даёт определенные гарантии в правильности расходования средств».

Посол Орлов делился своими заботами с первым секретарем Рябовым. Понимал, что только совместными усилиями можно было наладить нормальную работу посольства. Собрания по служебной дисциплине, соблюдению правил поведения за рубежом проводились регулярно. Посол с подачи Рябова постоянно затрагивал вопросы политической бдительности. Строго контролировалось присутствие на таких собраниях всех членов миссии. «Почему отсутствует переводчик Загорский? Где директор школы Вовчан? Опять их забыли предупредить?» «Мировая война в самом разгаре, мы находимся в капиталистической стране, поэтому соблюдение бдительности – наша первейшая необходимость. Никто не застрахован от провокаций. В Уругвае издавна действуют гитлеровские шпионы и диверсанты. Надо быть внимательными и к манёврам местной реакции. Здесь до войны существовало советское посольство, очень недолго. Враги из местных устроили провокации, и добились разрыва отношений. Вряд ли они не попытаются добиться этого снова».

После «заселения» посольства резидент получил первые подтверждения о наличии слежки. Полицейская агентура была среди таксистов, стоянка которых находилась на бульваре Испания как раз напротив здания миссии. Позднее на этом месте появилась «овощная палатка», из которой вели наблюдение сотрудники контрразведки. «Никакой фантазии, – посмеивался Рябов, – Ну, хотя бы кофейню открыли с бутербродами и выпечкой, чтобы в обед можно было наскоро перекусить».

Несколько раз в миссию приходили люди, которые представлялись «садовниками» и предлагали «за небольшое вознаграждение» обрезать кроны деревьев в саду. Причина была понятной: ветви слишком разрослись и мешали следить за окнами первого этажа.

«Не болтайте! – призывал Орлов сотрудников. – Надо помнить, что в Уругвае много лиц, знающих русский язык. Это эмигранты – украинцы и белорусы из Польши, граждане прибалтийских стран. Встретить их можно везде, в самых неожиданных местах». В этом же ключе писал в Москву Рябов, информируя об обстановке вокруг советской колонии: «Здесь всегда рядом могут оказаться люди, владеющие русским языком. Например, в английском посольстве мажордом – русский белоэмигрант. Шофёр американского посла – украинец. Каждая третья или четвёртая лавка на главной улице имеет своего еврея, говорящего по-русски. Откровенные разговоры в публичных местах недопустимы. Это правило часто забывают, несмотря на воспитательную работу, и были случаи, когда наши сотрудники попадали в неприятные ситуации, обмениваясь какими-либо обидными замечаниями в отношении случайных прохожих. Первое время после приезда некоторые наши товарищи недостаточно знали испанский язык, поэтому возникала угроза их разработки конкурентами. Обычно появлялись чрезмерно активные лица из эмигрантов с предложением бытовых услуг: подыскания квартир, покупки вещей, устройства «скидок» и пр. Особенно выделялась чета русских белоэмигрантов Дробницких. Они знали всех членов миссии, посещали их на дому, приглашали к себе, творили чудеса по организации «скидок» и «льгот». Избавиться от них стоило большого труда, потому что некоторые члены миссии не хотели примириться с тем, что пропадут «такие возможности». Но были и другие подобные «доброхоты»: чета Зараховичей (крупный коммерсант), Каленов (советский гражданин), Розенфельд и т. д.».

Беспокойство Рябова вызывали также парикмахеры, портные, лица из сферы бытового обслуживания, к которым обращались жёны сотрудников. В итоге информация о внутренних делах в миссии утекала за её пределы. Проблемой была «надёжность» домашних работниц, которых нанимали в силу дешевизны их труда почти все сотрудники: «Опасность заключается в том, что у себя дома сотрудники и их жёны общаются более раскованно, забывая о бдительности».

Посол Орлов решил собрать «статистику» на иностранцев, работающих в миссии, в учреждениях и «на дому». Всего в учреждениях – самой миссии, консульстве, торгпредстве, ТАССе, редакции информационного бюллетеня – их набралось 15 человек. Проверка выявила, что подозрительнее всего ведёт себя белоэмигрант Хвеськовец. Первоначально он держался естественно. Говорил, что является «горячим сторонником» Советского Союза и просил советские книги и журналы. Однажды показал консулу свою записную книжку, в которую был вклеен портрет Сталина. Но потом Хвеськовец стал задавать слишком много вопросов, проявлял любопытство к тем сторонам работы дипломатов, которыми не должен был интересоваться. Когда он попытался перенести общение с сотрудниками за пределы миссии, приглашать в ресторан, всё стало понятно, ведь у Хвеськовца хронически не хватало денег. Кто-то его финансировал на эти цели. Конечно, от него постарались избавиться, не слишком соблюдая дипломатический этикет.

Потенциальную опасность представляли «разложенческие» моменты в коллективе. О шофёре Вершинине пошли слухи, что он регулярно бывает в казино «Парк Отеля», пристрастился к игре в рулетку. Его страсть поощрял некий Гофман, известный в преступных кругах Монтевидео контрабандист и авантюрист. Его уроки по системе «беспроигрышной игры» вдохновили Вершинина: он даже начал выигрывать, правда, небольшие суммы, и очень рассчитывал, что к концу командировки разбогатеет. Слухи есть слухи, и Рябов поделился сомнениями с нелегальным резидентом «Артуром» (Иосифом Григулевичем), который на время перебрался из Аргентины в Уругвай. «Артур» «навёл справки»: факт «тяготения Вершинина к азартным играм» подтвердился. В итоге Вершинина отправили домой.

Визиты «потенциальных провокаторов» участились. Чаще всего они обращались в консульство. Появились подозрительные гости из Аргентины. В 1944–1945 годах, когда правительство ГОУ развязало волну репрессий против аргентинских «демократов» (включая коммунистов), провокаторы приходили как «жертвы преследования фашистов». Они просили отправить их в Советский Союз «для отдыха», «учёбы», «политической переподготовки». Наскоро состряпанные импровизации не выдерживали элементарной проверки. В компартиях существовало правило: если коммунист хочет обратиться по какому-либо личному вопросу в советское учреждение, он предварительно испрашивал разрешение у партийного руководства и приходил с соответствующей рекомендацией. Так что всех посетителей «без рекомендаций», по выражению Рябова, «отшивали вежливо, но решительно».

В сентябре 1944 года в Монтевидео прилетел из Соединённых Штатов профессор Владимир Лебеденко, высококлассный хирург и физиолог-экспериментатор. Он находился в США как представитель Исполкома Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца. В Уругвай его направили по распоряжению из Москвы для проведения совместно с уругвайскими коллегами обследования посла Орлова, который угасал буквально на глазах. Заключение консилиума было таким: «Положение Орлова безнадёжно». «Рене» направил в Центр дополнительную информацию: «В частной беседе Лебеденко сказал, что конец может наступить через месяц-полтора. В официальное заключение этот категоричный прогноз не вошёл, Наркоминдел о нём не знает». Развязка наступила 24 октября 1944 года: Орлов скончался…

Только через год в резидентуре появился шифровальщик – псевдоним «Миша». Рябов его хвалил: «Это настойчивый и аккуратный работник. Кроме выполнения своих обязанностей, он занимается в резидентуре техникой: фотографией и микрофотографией, финансовой отчётностью». «Миша» иногда «выходит из строя» по причине болезни – язвы желудка. Из-за нервных перегрузок болезнь, кое-как залеченная, обострялась. Но не жалуется, готов терпеть до завершения командировки».

Связь с Москвой у посольства и резидентуры была ограниченной: далёкое расстояние, редкая диппочта, чрезвычайно дорогая телеграфная переписка. В 1944–1945 годах, то есть в период наиболее интенсивной телеграфной переписки, Рябову приходилось пользоваться жёстким телеграфным лимитом, который только наполовину удовлетворял потребность резидентуры. С одной стороны, резидент получал замечания о том, что информации недостаточно, с другой – предупреждения о том, что перерасходы сметы утверждаться не будут. По этой причине некоторые материалы информационного характера не направлялись в Центр. Когда они, наконец, уходили почтой, то в лучшем случае представляли только справочный интерес.

Через несколько месяцев в Уругвай на место Орлова прибыл Николай Горелкин. До войны он возглавлял посольство СССР в Италии и «видел живьём», как он не раз подчёркивал на совещаниях, «фашистский оскал диктатур Муссолини и Гитлера». Некоторые подробности своей итальянской деятельности Горелкин вспоминать не любил. И больше всего – то утро рокового дня 22 июня 1941 года, когда он отправился со старшими дипломатами посольства отдохнуть на пляже в Риччоне. Горелкин мог это позволить, ведь советское руководство на днях заявило, что у Советского Союза нет никаких конфликтов с Германией: «Слухи о войне – злонамеренная провокация». Оказалось, что всё не так. В тот день в МИД Италии сбились с ног, чтобы отыскать посла и пригласить его «для объявления важной информации». Информация была объявлена, и Чиано, министр иностранных дел, записал в своём дневнике: «Советский посол выслушал известие об объявлении войны с характерным для него неподвижным, не выражающим никаких эмоций лицом».

В Уругвай Горелкин приехал, чтобы добиваться позитивных результатов в отношениях с «самой маленькой страной на континенте». На совещаниях он неустанно повторял: «К нам в МИДе не должно быть претензий. Уругвай – благоприятное поле для нашей деятельности! В Москве ждут результатов, и мы дадим их: по налаживанию торговли, научно-культурного обмена, изучению социально-политических процессов в стране».

Дипломатический состав миссии по-прежнему был небольшим – первый секретарь Андреев и второй секретарь Рябов. Оба работали с перегрузкой. Перед отъездом в Монтевидео Горелкин был принят начальником разведки Фитиным, беседа прошла в тёплой обстановке. Посол обещал создать необходимые условия для Рябова, единственного сотрудника разведки, действующего «под крышей» миссии в Уругвае. Впоследствии, когда Горелкин завершил свою работу в Уругвае, он с похвалой отзывался о Рябове: «Дисциплинированный, работоспособный, исполнительный. Серьёзных трений мы не имели. Для посольства он делал всё, что в его силах».

Однако в Центре считали, что Рябов не проявил должной инициативы, чтобы наладить деловые взаимоотношения с Горелкиным. Как следствие – постоянный цейтнот в оперативной работе. Рябов сетовал: «У Горелкина нет никакого желания помогать мне. От него я встречал только препятствия. Несмотря на мои сигналы и просьбы, помощи от Центра в этом деликатном деле я не получил. Товарищ «Тагор»[108] может подтвердить мои слова. Он тоже пытался договориться с Горелкиным во время своего пребывания в Монтевидео, но без успеха». Подытоживая историю отношений с Горелкиным, Рябов, однако, говорил примирительно: «Они были напряжёнными, хотя до открытых столкновений мы старались их не доводить».

В Уругвае своему тяготению к пляжному отдыху Горелкин не изменил. Мало ли что сочиняют о нём буржуазные щелкопёры в заказных статейках. Советские дипломаты, как и все трудящиеся, имеют право на достойный отдых. Среди уругвайских пляжей Горелкин предпочитал тот, что расположен в Пунта-дель-Эсте, самом аристократическом курорте в регионе. Летом туда съезжались «сливки высшего общества» не только из Уругвая, но и Аргентины, Бразилии, Чили, Боливии, Парагвая. Классные отели, площадки для тенниса и гольфа – здесь можно было в неформальной обстановке встретить полезных людей из правительственных кругов, политических партий, дипломатов, и Горелкин этим часто пользовался, в том числе посредством задавания «вопросов в лоб». Многие его собеседники, привычные к витиеватым преамбулам, изящным намёкам и полуправдам, нередко терялись, и Горелкин получал нужную ему информацию.

Уругвайские пляжи с «оперативной точки зрения» (для проведения встреч) Рябов изучил досконально. Разумеется, он использовал для явок с агентурой и другие места – церкви, междугороднюю автобусную станцию, музеи. По оценке резидента, из последних более или менее подходили для свиданий Музей изящных искусств в парке Родо, Исторический музей на улице Саранди, Океанографический музей[109] – все с бесплатным доступом. К сожалению, музеи были небольшими, малопосещаемыми. Если часто ходить, можно примелькаться. Пляжи – другое дело! В подготовке «обзорной справки» по этой теме Рябову помог «Артур». Вот фрагмент из неё:

«Курортный сезон в стране начинается в декабре и продолжается до марта, хотя смельчаки купаются до мая. Есть даже «День пляжа» – 9 декабря. По традиции, архиепископ Монтевидео проводит церемонию «освящения воды». Основная масса туристов, до 50 тысяч, прибывает из Аргентины, поскольку там в этот период очень жарко. Монтевидео открыт морским ветрам, и погода в городе прохладная и комфортная.

Пляж в Монтевидео в летнее время может служить идеальным местом для встреч. Уругвайская столица летом – царство туристов, все пляжи от Рамиреса до Карраско забиты толпами народа, и потому вести здесь наружное наблюдение трудно. На городских пляжах за небольшую плату можно арендовать зонтик, кабинку для переодевания, полотенце, пользоваться душем и прочими услугами. Много разных торговцев – мороженым, кока-колой, пирожками и прочим. (Надо помнить, что среди лоточников могут быть агенты-опознаватели, которые помогают полиции). Пляж Бусео находится в двух километрах от Поситос. Бусео известен своим яхт-клубом и стоянкой для небольших судов. Популярен Мальвин – продолжающий Бусео. Он хорошо оборудован, рядом – много пансионатов и гостиниц. Небольшой и уютный пляж Онда находится на некотором отдалении от Мальвин. Верде – ещё один маленький пляж, рядом с которым расположена школа для плавания.

Карраско – крупный пляж, получивший название от района, в котором расположен. От центра города до него 15 километров. Им пользуются состоятельные местные жители и туристы, так как там действуют самые дорогие отели и построены виллы местных и иностранных миллионеров. За Карраско есть ещё один пляж, не имеющий названия. Члены советской колонии называют его «диким». Действительно, цивилизации там никакой: нет торговых палаток, ни зонтов от солнца, ни питьевой воды. Там часто бывают автолюбители, так как это единственный пляж, куда можно заехать на автомашине».

Из справки легко понять, какой пляж предпочитали для отдыха сотрудники посольства, приезжавшие туда со своей едой, питьём и зонтами от солнца. Самое главное, чтобы детям было где свободно порезвиться[110].

Рябов считал, что для кратковременного инструктажа агентов или «моментального» получения материалов можно было назначать встречи в парках – на вечернее время. Самый большой – парк Прадо, который имеет «уединённые уголки», несколько входов и выходов. По парку проходит трамвайная линия, есть дороги для автомашин. Прохожие встречаются часто, поэтому надо быть начеку. В парке имени Генерала Фруктуосо Риверы можно встречаться только днём, так как вечером он безлюден и имеет один вход. Днём можно использовать зоосад (вечером он закрыт). Дожидаться собеседника можно, сидя в ресторане. Ботанический сад не совсем удобен для оперативных свиданий, поскольку в дневное время и даже по праздникам в нём мало посетителей и много сторожей. Парк Карраско пригоден для встреч только в летнее время. Зимой он совершенно безлюден. Имеет много передвижных постов – пеших, конных, на автомашинах с радиостанцией. В парке расположены виллы уругвайских, аргентинских и бразильских миллионеров, поэтому он хорошо охраняется. Рябов считал, что можно встречаться с агентами и в Парке Союзников, но только со стороны стадиона. В противоположном направлении, там, где проходит бульвар Артигаса, расположены посольства США и Англии. Там есть полицейские посты и негласные пункты наблюдения.

Для встреч с полезными людьми, конечно, чаще использовались рестораны. Горелкин и Рябов досконально изучили «ресторанные возможности» Монтевидео. Иногда обменивались мнениями о кухне, качестве обслуживания, публике. Посол для неформальных бесед с уругвайскими политиками выбирал рестораны только первого класса. Среди них «Эль Агила» на улице Буэнос-Айрес, небольшой и дорогой, посещаемый дипломатами, крупными коммерсантами, состоятельными туристами. Он был примечателен тем, что клиенты обслуживались, по замечанию Горелкина, «без дурацких великосветских церемоний». Нравился ему ресторан «Морини» (улица Реконкисты), самый популярный в столице, возможно потому, что кухня была хорошей, а стоимость блюд «не заламывали» до небес. Там часто бывали вице-президент, министры, члены парламента, журналисты. Экзотикой было то, что официанты красовались в длинных белых фартуках, чем напоминали дореволюционных половых в России. Престижным считался ресторан «Ногаро» (на площади Конституции), находящийся в гостинице того же названия, – французская кухня и достойная клиентура: крупные коммерсанты, дипломаты и полицейские чиновники высшего звена. Любил бывать Горелкин в ресторане «Парк Отеля», где его хорошо помнили и обслуживали как престижного клиента. Рябов считал, что в этих ресторанах активно «работают» разведка «конкурентов» и агентура полиции. В приличную публику нередко проникали контрабандисты, шулера, мошенники, выдававшие себя за коммерсантов и даже аристократов.

Сам Рябов ориентировался на скромные рестораны. Некоторые он описал в своих отчётах. «Метро» – заведение 2-й категории, проходной двор в прямом и переносном смысле слова. Имеет два выхода, посещается самой разнообразной публикой, так как находится на бойком месте (площадь Свободы). Не очень дорогой. В него часто забегают одинокие деловые люди. «Триколис» – ресторан 3-го класса. Итальянская кухня. Посетители – коммерсанты, деловые люди (улица Сан-Хосе). «Данубио Асуль» (улица Колония) – ресторан 2-й категории. Хозяин – венгр, основная клиентура – венгры, югославы, чехи, поляки, уругвайцы. На окраинах Монтевидео удобных ресторанов нет. Существуют небольшие «обжорки», в которых появление хорошо одетого человека привлекает всеобщее внимание».

Для экономии оперативных средств Рябов чаще всего назначал свидания в кафе и конфитериях. «В Монтевидео их множество, – написал он в «страноведческой справке», – от первоклассных до маленьких «боличе», располагающихся обычно на углу двух улиц». Кафе в центре города категорически не подходили: «Они кишат аргентинскими контрабандистами, аферистами, шулерами, парагвайскими и бразильскими заговорщиками и «революционерами» и тому подобной публикой. Хозяева таких точек обычно связаны с полицией, частые гости в них – «блуждающие шпики». Особенно опасна зона, прилегающая к площади Независимости, а также район порта, где можно попасть в историю с подвыпившим матросом или назойливой женщиной легкого поведения».

По мнению Рябова, для рабочих встреч лучше всего подходили кафе «Американа» на авениде 18 июля, с большим залом и колоннами, и конфитерия «Лион д’Ор» на той же авениде, «небольшая и спокойная, без оркестра».

Посольские женщины предпочитали для прогулок и отдыха Парк Родо, расположенный в двух километрах от миссии на набережной Вильсона. Парк получил своё название в честь уругвайского писателя Хосе Энрике Родо. Дети чувствовали себя на территории парка, особенно в летний период, как дома: цирк, карусели, аттракционы, фокусники, всё что угодно, вплоть до катания на лодках по озеру. Работал муниципальный театр на открытом воздухе с эстрадной программой. При желании всегда можно было недорого перекусить в ресторане «Эль Ретиро».

Популярностью у сотрудников посольства пользовались кафе «Тупи-Намба» («старое», площадь Независимости, на улице Хункаль) и «Тупи-Намба» («новое» на улице 18 июля). Бывать в «старом», хотя и неказистом на вид, было престижно. Многие уругвайцы забегали в кафе по несколько раз в день, чтобы «засветиться» среди влиятельных людей. «Новое» кафе стало одним из самых модных в столице и могло вместить несколько сот человек. По вечерам в нём играл оркестр, выступали певцы, чередуя песенки из голливудских фильмов и популярные латиноамериканские шлягеры, чаще всего мексиканские, кубинские и аргентинские.

Страстные, чувственные, ритмичные песни завоевывали среди посольских меломанов всё больше поклонников. Кто-то начинал покупать пластинки «на память», и так – постепенно – складывались коллекции. К первому «завозу» в Советский Союз пластинок с Гарделем, Негрете, Тоньей «Ла Негрой» и другими были причастны, прежде всего, дипломаты и разведчики «сталинской эпохи», «латиноамериканисты», которые, побывав хотя бы раз на далёком континенте, уже не могли забыть его радушных объятий, несмотря на житейские проблемы и эксцессы холодной войны.

Среди задач, поставленных перед Рябовым по Уругваю, была работа по немецкой линии. Ознакомившись с обстановкой в стране, он сообщил: «Выходцев из Германии в Уругвае – 8 тысяч человек, половина из них – старые немецкие колонисты, другая половина – антифашисты, среди которых много евреев. Старая колония до сих пор является экономически влиятельной силой, обладает сильными позициями в правительственных кругах. Наиболее крупная организация немцев – «Немецкий антифашистский комитет», который связан с группой Людвига Ренна в Мексике. В Уругвае эту организацию возглавляет Вильгельм Эккерман. Карл Гольдбергер руководит «Комитетом Свободная Австрия». Всего в Южной Америке 4 тысячи австрийцев, в Уругвае – 500, и большинство входит в этот комитет».

В отношении стран оси, с которыми Уругвай находился в состоянии войны, существовал специальный режим: все их граждане были зарегистрированы в полиции и должны были сообщать о своих передвижениях по стране. Разрешение на выезд давалось только с санкции МВД. В отношении итальянцев режим был отменен раньше, чем для немцев.

Рябову не потребовалось много времени, чтобы убедиться: на «немецкой площадке» в Уругвае доминируют американские разведчики. В штате СРС состояло более сорока человек, которые работали не только по Уругваю, но и по Аргентине. Резидент «Артур» подтвердил, что американцы «расплодили» свою агентуру повсюду, и с 1943 года, «из-за нехватки немецких объектов, стали заниматься советскими, готовясь к усилению влияния СССР в Латинской Америке в послевоенное время».

О том, что в Уругвае есть враждебные СССР силы, в посольстве убедились во время празднования победы над гитлеровской Германией. В Монтевидео завершение штурма Берлина Советской армией было встречено народным ликованием. Эйфорическое настроение царило в советском посольстве. Войне конец! Мы победили! Горелкин не успевал отвечать на телефонные звонки: поздравляли его как официального представителя СССР не только главы дипломатических миссий, но и уругвайские политики, руководители левых организаций, испанские республиканцы, деятели искусства. Посыпались просьбы об интервью. В посольстве из представительского фонда достали «Столичную» и разлили по рюмочкам: в такой день и не выпить!

Тысячи людей вышли 2 мая на улицы. Неожиданно вблизи реакционной газеты «Эль Диа» возникли беспорядки – из-за отказа редакции вывесить государственный стяг Советского Союза среди флагов стран-союзников: «Это откровенная провокация, просто так этого оставить нельзя!» В окна редакции полетели камни. Полицейская «столичная гвардия» применила слезоточивый газ. Праздник был омрачён.

Рябов обрисовал («для справки») функции «Столичной гвардии»: «Это особый отряд вооружённой полиции (пистолеты, маузеры, винтовки), предназначенный для охраны президента, министра внутренних дел и членов правительства. В моторизованном отряде – около 350–400 полицейских. На них возлагается также охрана общественного порядка во время митингов, собраний, манифестаций. Такие акты всегда проводятся с разрешения полиции, поэтому известно, куда следует направлять наряды. Внутри полицейского аппарата «столичная гвардия» – это своеобразная ударная группа, употребляющая самые насильственные методы «восстановления порядка».

Есть ещё «Республиканская гвардия» с такими же, примерно, функциями, с той лишь разницей, что это – кавалерийский отряд в 500 сабель. По своему составу и идеологии это в ещё большей степени «цепные псы демократического режима». В отряд набирают малограмотных «пеонов» из деревни, причём в юношеском возрасте, держат в строгой дисциплине и превращают в слепые орудия полицейских начальников. Уругвайцы относятся к ним с ненавистью, потому что во время общественных беспорядков от «псов» обычно попадает и правым и виноватым. Во время майской демонстрации они, раздражённые сопротивлением людей, которые начали строить баррикады и отбиваться камнями, преследовали ни в чём не повинных зевак и прохожих на близлежащих улицах».

«Немецкая тематика» и после завершения войны в Европе постоянно возникала в сообщениях резидента. Преобладала информация о бегстве нацистских преступников, учёных и конструкторов военной техники в страны Южной Америки. Резидент, со своей страстью всё систематизировать, вёл личное досье по теме. Особую сенсацию вызывали факты прибытия к аргентинским берегам германских субмарин. В июле 1945 года Рябов направил в Центр сообщение, полученное от агента, побывавшего в портовом городе Мар-дель-Плата по делам торговой фирмы: «Немецкая подводная лодка всё ещё находится в этом порту. На её борту обнаружено не менее 100 тонн нефти и солидный запас продуктов, видимо перегруженных с судна-матки в Атлантике. Команда, находящаяся под арестом, – молодая, высокопрофессиональная, настроенная фанатично. Все они неизменно приветствовали нацистским салютом пожилого человека, который находился на борту лодки, демонстрируя подчёркнуто уважительное отношение к нему».

Ироничный Граур не удержался, написал на полях телеграммы: «Рене, наверное, думает, что это Гитлер».

Оперативные связи, которые завёл Рябов, в том числе в МИД Уругвая, позволяли ему «быть в курсе» даже того, чем занимался уругвайский посол в Москве. «Пользуясь своими дипломатическими возможностями для сбора материалов, Эмилио Фругони[111] пишет антисоветскую книгу в духе пасквиля Андре Жида, – сообщил резидент. – По этой причине он отклонил предложение своего МИД о переводе в Италию. Он акцентирует внимание на разоблачении «мифа» об исчезновении классов в СССР, затрагивает вопрос о «преследовании» испанской эмиграции в нашей стране, о красном шпионаже и т. д. Предисловие намеревается просить у Леона Блюма, французского социалиста».

В 1946 году Фругони подал в отставку, считая, что его пребывание в советской столице бесполезно и что отношение к нему «в правящих верхах» страны пребывания изменилось в худшую сторону. Своё многостраничное исследование Фругони завершил в 1947 году, а в следующем – опубликовал в аргентинском издательстве «Кларидад» под названием «Красный сфинкс». Реакционная пресса Латинской Америки отозвалась на книгу единодушной похвалой: «Это исчерпывающе полный диагноз болезней Советского Союза».

Рябов сообщил Горелкину о «лицемерном поведении» Фругони в Москве. Поэтому его произведения не вошли в книжную подборку «страноведческого характера», которую посольство, выполняя запрос, направило для библиотеки МИДа. После тщательного отбора, произведённого Горелкиным, осталось девять книг. В сопроводительном письме выбор обосновывался так:

«Эухенио Гомес. Задачи национальной экономики, 1945 г. Одна из лучших работ по экономике Уругвая, содержащая полный марксистско-ленинский анализ экономического положения страны. Автор – Генеральный секретарь КПУ.

Франциско Пинтус. Батлье и исторический процесс Уругвая. Автор – один из старейших членов компартии (основателей). Книга даёт толковый анализ т. н. «эпохи Батлье», знаменитого уругвайского социального реформатора.

Альберто Цум Фельде. Историческая эволюция Уругвая. Одна из лучших и объективных работ по Уругваю. Хотя автор страдает идеалистическим подходом при анализе событий и далёк от марксизма, всё-таки это наименее тенденциозное исследование проблемы.

Луис Мария Гинасо. Уругвай – тёплая Аркадия. 1945. Описание путешествия местного журналиста по стране. Полезно прочитать, чтобы узнать о нравах, обычаях, традициях народа.

Уго Фернандес Артусио. Нацисты в Уругвае. 1940. Компилятивная работа известного журналиста и писателя, председателя «Мундо Либре» о немецком проникновении в Уругвай. Работа не даёт глубокого понимания вопроса, но её полезно прочесть, чтобы получить общее представление.

Ф. Брена и Х. Итуронде. Высшая измена в Уругвае. 1940. Книга содержит много фактического материала о нацистах в стране, поэтому рекомендуется для прочтения, хотя издана давно. Большинство лиц, упоминаемых в тексте, до сих пор проживает в Уругвае и пользуется свободой.

Ежегодник «Эль Сигло». Адресная книга по стране. Содержит список домохозяев и квартиронанимателей в алфавитном порядке и по порядку расположения улиц. В ежегодник включены только лица, юридически проживающие в данном доме.

«Кто есть кто» – биографический справочник по государственным, общественным, политическим деятелям страны. Издатель собирает сведения, посещая кандидатов на включение. Оставляет анкету для заполнения. Эти данные и печатаются. Они, конечно, неполные и стопроцентно доверять им нельзя. Включение платное – 10 песо.

«Официальный путеводитель». Издаётся ежегодно национальным управлением по туризму. Содержит необходимые данные для туристов и иностранцев, впервые приехавших в страну».

Много сил и времени у Рябова отнимала работа с эмигрантами. В первое время, когда в Южной Америке действовало только советское посольство в Уругвае, через его руки проходили сотни заявлений с прошениями о репатриации. Рябов с несомненным знанием дела анализировал ситуацию с эмиграцией: «В регионе живёт, приблизительно, 300 тысяч выходцев из нынешних советских республик. Они приехали в Южную Америку, соблазнённые обещаниями легкого заработка. Многие не смогли устроиться материально и хотят вернуться домой… Эта эмигрантская масса практически не разрабатывается, хотя сильно засорена националистическими и антисоветскими элементами.

С помощью различных источников и обработки антисоветской прессы я подготовил «кондуит» на одну тысячу человек, в котором учтено большинство антисоветских элементов. Некоторые из них уже зарегистрировались в качестве советских граждан и сдали местные паспорта для обмена на советские документы».

Выходцам из России уругвайские власти доверяли всё меньше. С марта 1945 года полиция Монтевидео приступила к переписи русских. По сведениям Рябова, это делалось по указанию начальника полиции Гомеса Фолье. В анкете были пункты, которые по местным законам – антиконституционны. В частности, о политических взглядах и религиозной принадлежности. На вопрос о целях такой переписи полицейские «счётчики» отвечали по-разному. Часто звучало: «Это делается по просьбе советской миссии». Или: «Это начальный этап переписи всех славян и граждан республик, входящих в состав СССР, литовцев, латышей и других». Перепись завершена не была. Забили тревогу СМИ и общественные организации: попирается Конституция Уругвая!

Немало проблем доставляли экипажи советских судов, которые стали чаще заходить в порт Монтевидео. В телеграмме, направленной в мае 1946 года в Москву, Рябов сообщил об одном таком ЧП: «Личный состав парохода «Академик Крылов» вёл себя недисциплинированно: моряки посещали публичные дома, встречались с враждебными русскими элементами из эмигрантских организаций. Стажёр «Васильев» попал в полицию за драку в пьяном виде на улице. Перед следующим рейсом парохода необходимо провести основательную чистку команды».

В 1946 году персонал посольства начал обновляться. Вместе с членами семей было не более 25 человек. Обстановка в коллективе была спокойная, но без ЧП не обошлось. В мае 1948 года в день празднования третьей годовщины Победы в посольстве покончил с собой шофёр Дятлов. Как рассказала его жена, он выпил неочищенного спирта и на почве ревности порвал ей праздничное платье. Такое с ним уже случалось. После этого Дятлов ушёл в подвальное помещение. Кто-то из сотрудников слышал, как он сказал вслух: «Всё! Конец лавочке!» Потом видели, как он несколько раз выходил и спускался в подвал, видимо, подбирал место для самоубийства.

Встревоженная жена поспешила на поиски и нашла его повешенным на полотенце. Ноги его немного касались бетонного пола. С большим трудом Дятлова сняла его, развязала узел на полотенце. Оказалось, что муж ещё жив. Дятлова побежала за помощью, но когда сотрудники пришли на место происшествия, шофёр был уже мёртв. Был вызван уругвайский врач, который констатировал смерть Дятлова. Посол Горелкин предсказал: «Теперь начнётся шумиха в прессе. Агата Кристи, том тринадцатый, убийство в советском посольстве». Он корил себя за то, что вовремя не откомандировал Дятлова, поверив его словам, что «с выпивкой покончено».

Если считать первым сигналом антисоветской холодной войны в Уругвае события у редакции газеты «Эль Диа» в мае 1945 года, то 9 октября 1948 года можно считать датой её окончательного прихода в страну. В этот день в кинотеатре «Трокадеро» должна была состояться премьера антикоммунистического фильма «Железный занавес». Это была голливудская интерпретация судьбы Игоря Гузенко, сбежавшего шифровальщика посольства СССР в Канаде. Он прихватил с собой секретные коды и черновики телеграмм и передал эти материалы канадской контрразведке. Руководство компартии Уругвая приняло решение саботировать показ «глупой и грубой кинофальшивки». Как только на экране замелькали первые титры, в зале раздался громкий топот ног по полу, в сторону экрана полетели бутылки с дёгтем и едкой, дурно пахнущей жидкостью. Раздались крики «Долой империализм янки!», «Это фашистский фильм!», «Вечная дружба с Советским Союзом!».

Тайная полиция была предупреждена о подобном развитии событий в «Трокадеро». Протестанты направлялись в кинотеатр «по разнарядке» из низовых организаций КПУ, и, по-видимому, среди них были осведомители. Протесты в кинотеатре и на подступах к нему пресекли быстро, с неожиданной для уругвайской полиции жестокостью. Было задержано более сотни человек, многих допрашивали с применением пыток, выясняя, кто организовал акции саботажа, было ли причастно к этому советское посольство. В какой-то мере эти допросы стали проверкой эффективности Службы разведки и связи, созданной в 1947 году (SIE – Servicio de Inteligencia y Enlace). Личное внимание ведению допросов уделял комиссар Хосе Додера, шеф SIE. Доказательств о причастности к протесту посла Горелкина и дипломатов получить не удалось. Арестованные повторяли одно и то же: «Это первый антисоветский фильм, который мы увидели, и для нас любое оскорбление Советского Союза равносильно оскорблению нас самих». Пресса всячески изощрялась, доказывая, что «красный след» всё-таки имеется и что посольство необходимо изгнать из страны. В полиции тоже сделали выводы: компартия Уругвая в кадровой работе опирается на славянские и еврейские круги.

Из посольского отчёта об обстановке в Уругвае: «Антисоветская кампания в США повлияла на ухудшение ситуации вокруг посольства. Усилилась местная враждебная пропаганда. Прививается психоз войны. Заметны попытки изолировать наших дипломатов, нас реже приглашают на приёмы. Даже те дипломаты из латиноамериканских стран, которые в более «интимной» обстановке охотно беседуют с нами, на официальных приёмах стараются держаться подальше. Ответственные правительственные лица миссию не посещают. Активные участники «Комитета Антинаци» в период второй мировой войны после начала антисоветской кампании «превратились» в ярых проамериканцев. Один из них выступил в парламенте с требованием разрыва отношений с СССР. За зданием посольства ведётся постоянное наблюдение из двух стационарных НП. Подобные акции осуществляются в отношении нашего консульского отдела. Ведётся негласный контроль посетителей. В частности, Коновалов, председатель Комитета им. М. Горького, и его друзья всякий раз после посещения миссии замечали за собой наружное наблюдение».

«Миниатюрный» Уругвай уже не казался Рябову «удобной площадкой» для оперативной работы: «Здесь находятся многие панамериканские учреждения, часто проводятся конгрессы. Расположение страны на стыке двух исторических соперников – Аргентины и Бразилии – делает её идеальным местом для концентрации оппозиционных элементов из этих стран. Во время войны, когда отношения между режимом ГОУ и США были чрезвычайно напряжёнными и перонисты начали громить американскую агентуру в Аргентине, разведка США перебазировалась на позиции в Уругвае. Засилье американцев не вызывает сомнения. Их тут невероятно много, и мы, в нашем небольшом посольстве в этой маленькой стране, у них как на ладони».

Сантьяго-де-Чили: выстрелы на улице Биарриц

Советское посольство в Сантьяго-де-Чили обстреляли ранним утром 10 октября 1947 года. На сонную улочку Биарриц в респектабельном квартале Провиденсиа неспешно въехала легковая автомашина серо-стального цвета, прокатилась немного по брусчатке и чуть замедлила ход. В опущенном оконце за спиной водителя замаячило мужское лицо, потом появилось дуло автомата, и тут же раздались выстрелы, разорвавшие дремотную тишину…

Дежурный по посольству, бывший фронтовик, не потерял присутствия духа («не под такими обстрелами бывали») и тут же обзвонил дипломатов, чётко и без лишних слов сообщив о ЧП. Первым оказался на месте происшествия сам посол – Дмитрий Александрович Жуков: его апартаменты находились на территории посольства; следом примчался второй секретарь Николай Воронин (резидент «Мар»). Чуть позже срочной шифровкой в Москву были переданы обстоятельства происшествия:

«В ночь с 9 на 10 октября было обстреляно наше посольство. В окнах и стенах квартиры заведующего секретно-шифровальным отделом, которая находится на втором этаже, обнаружено 11 пуль. Жертв нет. Обстрел был осуществлён из проехавшей автомашины. Полицейский, который охраняет здание, находился в этот момент (по его утверждению) у посольства Канады, так как в его функции входит охрана 2-х зданий. О происшествии посол поставил в известность полицию Чили».

Далее сообщалось, что агенты 14-го комиссариата криминальной полиции с разрешения посла осмотрели место происшествия. По их предварительному заключению, обстрел был осуществлён из автомата «Томпсон». Несколько пуль попало в металлический герб СССР, висевший над главным входом, словно указывая на провокационный характер акции.

Посол дал указание об ужесточении мер безопасности: была усилена внутренняя охрана, ограничен выход персонала в город, часть секретной документации уничтожена. Не исключались новые провокации – в печати и по радио развернулась кампания, судя по всему, скоординированных нападок на «подрывную» деятельность советских дипломатов в Чили.

В Москве чилийского посла Круса Окампо пригласили в МИД, где ему был заявлен решительный протест, высказано требование скорейшего расследования инцидента и строгого наказания виновных.

В чилийской прессе вспыхнула полемика по поводу «авторства» провокации. В относительно нейтральном журнале «Эрсилья» появились такие версии: первая – «нападавшие принадлежат к радикальным антикоммунистическим кругам», и вторая – «это автопокушение, организованное самими членами КПЧ». В левых газетах без колебаний указывали на олигархическую теневую власть в Чили как вдохновителя преступной атаки. Правая пресса откровенно злорадствовала. Она выступала против установления дипломатических отношений с СССР и в 1930-е, и в 1940-е годы, предрекая чилийскому обывателю всякие ужасы: «красные заговоры, советизацию Чили, превращение её в подрывной форпост Коминтерна на континенте».

Через неделю, в телеграмме от 17 октября, посольство проинформировало Москву о новых враждебных выпадах: «На открытии традиционной сельскохозяйственной выставки группа реакционных помещиков устроила антисоветскую манифестацию под лозунгами «Долой посла Жукова», «Долой Россию» и т. п., в связи с чем советские представители были вынуждены покинуть выставку в сопровождении полицейской охраны и директора протокола МИД Чили». В конце телеграммы обращалось внимание Москвы на то, что «в Чили всё активнее циркулируют слухи о намерениях правительства Габриэля Виделы в ближайшем будущем порвать дипломатические отношения с Советским Союзом».

Предупреждение о возможности разрыва чилийской стороной дипотношений, к сожалению, оказалось верным. Посол Жуков был вызван 21 октября министром иностранных дел Чили Вергарой Доносо для вручения соответствующей ноты. Дипломатам дали трое суток для свёртывания дел. Как отметили чилийские газеты, советское посольство просуществовало в Чили всего-навсего 1 год 5 месяцев и 25 дней…

Куда дольше велась борьба просоветских общественно-политических кругов Чили за установление дипломатических отношений с СССР. Один из памятных этапов – создание в мае 1934 года «Ассоциации друзей Советского Союза» при активном участии коммунистической и социалистической партий. Филиалы Ассоциации появились в Вальпараисо, Консепсьоне, Антофагасте, Ла-Серене, Лоте и других городах. Одним из видных активистов был Борис Оржик, выходец из России, литератор, адвокат, посвятивший себя защите социальных прав трудящихся. Он многое сделал для бескорыстно-романтической пропаганды успехов Советской России. Именно он распространил текст новой советской (сталинской!) конституции со своими комментариями, редактировал бюллетень ассоциации, публиковал книги латиноамериканских авторов, посетивших Советский Союз, в которых в идеализированной – на сегодняшний взгляд – форме рассказывалось о достижениях советской власти и сталинского правительства. Исторически оптимизмом веяло и от изданной Оржиком серии брошюр под названием «Как живётся и работается в Советской России».

Пик общественно-политических выступлений за установление дипломатических отношений Чили с Советским Союзом пришёлся на период Второй мировой войны. В июле 1944 года был создан Чилийский институт культурных связей с Советским Союзом, президентом которого был избран профессор Алехандро Липшиц. В директорат и группу членов-основателей вошли поэт Пабло Неруда, сенаторы-коммунисты Контрерас Лабарка и Элиас Лафферте, представители русской колонии Анатолий Трахтенберг и Борис Аничков.

Росетти, бывший министр иностранных дел в правительстве Педро Агирре Серды, в интервью журналу «Зиг-Заг» (17.11.1944) рассказал, что в августе – сентябре 1941 года он получил разрешение президента на проведение зондажа по поводу восстановления отношений с Советами. По словам Росетти, попытка так и не была доведена до счастливого финала «из-за некоторых дипломатических препятствий». Кроме того, не было реальных возможностей для развития чилийско-советских торговых связей: ведущий экспортный товар Чили – медь – не мог поставляться в СССР как из-за транспортных проблем, вызванных войной, так и из-за того, что «медь принадлежала американским компаниям, торговавшим с Москвой напрямую, без необходимости привлечения к этому правительства Чили»[112].

Наибольшую интенсивность всевозможные акты, манифестации, выступления, демонстрации солидарности с Советским Союзом приобрели в октябре – ноябре 1944 года. Массовый характер приняло шествие 7 ноября, когда под лозунгом «Установить дипломатические отношения с СССР» по улицам Сантьяго прошли практически все левопрогрессивные партии, общественно-политические и профсоюзные организации Чили». В правительственной газете «Ла Насьон» (7.11.1944) была опубликована «расстановка» участников марша: 1. Группа, несущая чилийские флаги; 2. Хоровое общество железнодорожников; 3. Комитет в поддержку (дипломатических) отношений с СССР; 4. Колонна знаменосцев (антифашистских стран); 5. Колонна певческих коллективов; 6. Руководство Демократического альянса; 7. Радикальная партия; 8. Социалистическая партия (Ибаньес); 9. Демократическая партия; 10. Социалистическая партия (Грове); 11. Национальная фаланга (будущие демохристиане); 12. Компартия; 13. Молодёжная автоповозка; 14. Испано-чилийский комитет; 15. Делегации из соседних стран; 16. Духовой оркестр железнодорожников; 17. Конфедерация трудящихся Чили (КТЧ); 18. Федерация железнодорожных рабочих: 19. Федерация горняков; 20. Федерация металлургов; 21. Сельскохозяйственные труженики; 22. Чилийская электрическая компания; 23. Представители профсоюзов.

В соответствии с «диспозицией», выработанной организаторами марша, он – по традиции – начался на площади Бакедано и завершился под окнами президентского дворца Ла Монеда. Манифестацию приветствовали вице-президент и правительство в полном составе. Среди выступавших был и Габриэль Гонсалес Видела, лидер Радикальной партии, будущий президент страны.

Палата депутатов парламента Чили 8 ноября провела специальное заседание, посвящённое 27-й годовщине Октябрьской революции в России, на котором депутаты от КПЧ, Социалистической и Радикальной партий призывали правительство обменяться посольствами с СССР. Лейтмотивом звучал тезис о том, что только саботажникам из «пятой колонны» выгодны проволочки в столь принципиальном вопросе.

Надо отметить, что президент Хуан Антонио Риос никогда не спешил с принятием решений. Так, американскому правительству стоило немалых явных и тайных усилий побудить его к разрыву отношений с государствами оси. Считая установку на нейтралитет наиболее выгодной для Чили позицией, Риос сопротивлялся всем попыткам Вашингтона заставить его вступить в антигитлеровский континентальный блок. И только тогда, когда Риос почувствовал – «да, час пробил!», решение было принято. Если бы президент промедлил, Чили могло бы надолго остаться вне перспективы получения финансово-экономической помощи США.

Такую же «упёртость» проявил Риос в вопросе установления дипломатических отношений с Советским Союзом. Стараясь не конфликтовать публично с КПЧ и держа «на дистанции» её лидеров, Риос в доверительных беседах с друзьями не раз говорил, что примет решение по этому вопросу в самый подходящий момент с точки зрения государственных интересов Чили. И его решение не будет зависеть от той перманентной кампании давления в пользу СССР, которую ведут коммунисты и близкие к ним политические силы.

В конце сентября 1944 года в газете коммунистов «Сигло» было опубликовано интервью с бывшим послом Чили в США Митчелсом, из которого можно было сделать недвусмысленный вывод: г-н Митчелс поддерживал в Вашингтоне пусть и спорадические, но вполне нормальные отношения с Литвиновым, а затем с Уманским и Громыко. Во время бесед советские дипломаты постоянно высказывались за «поддержание самых сердечных отношений со странами Америки». Митчелс заявил также, что победоносная Россия будет играть одну из ведущих ролей в послевоенном устройстве, в связи с чем «Чили экономически только выиграет от установления отношений с Москвой».

Чилийский дипломат Рафаэль Вальдивьесо рассказал в своих воспоминаниях о том, как начинался этот процесс: «Пока я находился в Соединённых Штатах, наш МИД направил инструкции по нормализации отношений с Россией, которые были прекращены в далёком прошлом. Их возобновление казалось необходимым в виду предстоящей развязки мирового военного конфликта. И вот чилийское представительство, в штат которого входил и я, провело несколько встреч по этому делу с сотрудниками советского посольства в Вашингтоне, которое возглавлял Андрей Громыко… В память врезалась одна произнесённая им наставническим тоном фраза, которая вполне могла быть квалифицирована как высокомерная: «Сейчас, – сказал он, – маленькие страны должны занять место, которое им соответствует». Тем не менее в ходе последующих встреч было достигнуто соглашение о подписании акта, где обе стороны засвидетельствовали бы готовность обоих народов к восстановлению отношений. Так и произошло: документ был подписан в одном из залов чилийской миссии, в том самом здании, в котором она и сейчас находится, на авениде Массачусетс в Вашингтоне»…

Известие о нормализации отношений с Россией в декабре 1944 года было с радостью встречено чилийскими левыми и крайне критически – в правоконсервативных кругах[113]. Позиция правительства Чили формулировалась прагматично. После войны влияние России на мировые дела неизмеримо возрастёт, потребности США в поставках меди, селитры и других минеральных материалов сократятся, и потому бездонный советский рынок может стать спасительным для чилийской экономики…

Ажиотаж и эйфория – именно этими словами можно охарактеризовать обстановку в Сантьяго в день прилёта советских дипломатов. По самым скромным подсчётам, 11 апреля 1946 года посла Дмитрия Александровича Жукова и сотрудников посольства встречали не менее ста тысяч человек.

Энтузиасты восстановления отношений с СССР создали комитет по встрече, хотя в газете «Импарсиаль» была опубликована небольшая заметка-намёк-рекомендация под названием «Имеет нюх»: «В хорошо информированных кругах комментируется, что новый посол Советов, прибытие которого ожидается в ближайшее время, просил членов коммунистической партии Чили, чтобы они не проводили манифестаций по этому поводу, поскольку он их не одобряет. Из этого следует, что посол является, должно быть, карьерным дипломатом, человеком с чутьём и дипломатическим тактом, так как подобного рода манифестации не приняты в других странах. Они идут в ущерб дружественным отношениям между дипломатическими представителями, создавая неприятные ситуации».

Атташе по печати советского посольства Вячеслав Чернышёв, прибывший в Чили на месяц раньше, чтобы подготовить приём сотрудников, в интервью журналу «Зиг-Заг» постарался разъяснить, что советские дипломаты не намерены иметь особых отношений с КПЧ: «У нас нет связей ни с чилийскими коммунистами, ни с их лидерами. Мы просто дипломаты». Чернышёв опроверг также гулявшие по страницам буржуазной прессы слухи о непомерной численности советского персонала: «В Сантьяго прибудут всего семь семей, включая посла и мою. Ни в одной латиноамериканской стране нет наших посольств, в которых было бы больше десяти русских семей. Я проработал два с половиной года в Мехико и могу вас заверить, что наше посольство имело куда меньший персонал, чем посольства других стран».

Но не всё зависело от желаний Жукова. Чилийская компартия считала своим долгом организовать запоминающуюся многотысячную встречу. В «Сигло» был опубликован маршрут автомобильной кавалькады Жукова до отеля «Каррера», чтобы по всей трассе его могли приветствовать жители Сантьяго. Организационные усилия КПЧ, а также вполне понятное любопытство – хотя бы глазом взглянуть на дипломатического эмиссара Советов! – собрали в аэропорту Серрильос огромную толпу. Из-за создавшейся давки члены оргкомитета по встрече (руководители КПЧ, Соцпартии, Радикальной партии, Союза во имя победы, земляческих организаций, включая Центр русских патриотов, испанцев-республиканцев и т. д.) потеряли контроль над развитием событий.

После изматывающего перелёта на «дугласе», зафрахтованном у американской авиафирмы «Тинан», советский посол нашёл в себе силы поприветствовать с трапа встречавших его чилийцев и крикнуть праздничной толпе: «Вива Чили!» Разработанный оргкомитетом по встрече сценарий так и не был осуществлён. Шеф протокольного отдела МИДа помог Жукову пробиться сквозь восторженную толпу к автомашине, сел рядом с ним и велел водителю мчать прямиком в отель. Руководители КПЧ, танцевавшие куэку на аэродроме в ожидании Жукова, так и не смогли пробраться к нему, о чём не без ехидства сообщили правые газеты.

Однако праздничная демонстрация в честь дипломатов из России всё-таки состоялась. Через час к отелю «Каррера» пришли десятки тысяч людей с плакатами, портретами Сталина и его соратников, красными флагами и факелами. Государственный стяг Советского Союза развевался и над входом в отель. Жуков и его жена были вынуждены пренебречь всеми советами и рекомендациями в отношении «хорошего дипломатического поведения» и подойти к окну второго этажа, чтобы поприветствовать демонстрантов. Впрочем, официально посол Жуков протокола не нарушал: демонстрация была разрешена вице-президентом Дуальде.

На следующий день в аэропорту Серрильос благополучно приземлился второй самолёт: теперь весь персонал посольства – дипломатический и технический – был в сборе.

О первых впечатлениях написал в Центр резидент «Мар» – Николай Воронин: «Несмотря на препятствия, чинимые правительством Дуальде, в день приезда советского посольства в Сантьяго компартией была организована многотысячная демонстрация. За первый вечер пребывания в столице нам удалось познакомиться с десятками людей, среди которых были профессор А. Липшиц, председатель Чилийско-советского института культурной связи, депутат парламента Наталио Берман, руководители славянских организаций в Чили и другие. С самого начала работы посольства (ведение консульских дел было возложено на меня) к нам стали обращаться по самым различным вопросам: от выяснения возможности закупки в СССР различных товаров, до розыска родственников и ходатайств о приёме в совгражданство».

Журнал «Эрсилья» опубликовал репортаж о Жукове и его семье – «Посол в поисках дома», выдержанный в благожелательной тональности. Посол и его команда действительно были заняты поисками подходящего здания для размещения посольства. Чернышёв в предварительном порядке подобрал трёхэтажный дворец с полной меблировкой на авениде О’Хиггинс. Пышное строение Жуков забраковал: слишком шумно, слишком на виду и слишком дорого.

Поиски были продолжены, от посредников по найму и продаже недвижимости не было отбоя: пахло хорошими комиссионными. Первый и второй секретари миссии Михаил Мухин и Николай Воронин сбились с ног, посещая за день по несколько особняков эпохи «селитряного бума» – один другого роскошнее. В еженедельнике «Сенсасьон» появилось по этому поводу сообщение о планах русских купить «Клуб Унион», штаб-квартиру чилийской элиты – олигархов, латифундистов, нуворишей. В клубе традиционно определялся стратегический курс внутренней и внешней политики страны, и известие о его продаже «красным» из-за долгов, накопившихся в результате нерасчетливого хозяйствования, вызвало шок: «Советы обладают огромными средствами и скупают всё, что им заблагорассудится».

Тайные недоброжелатели не дремали: на стенах домов близ отеля появились надписи: «Смерть еврею Жукову», «Вон красных из Чили» и другие в том же роде. Поступали анонимные письма, в которых дипломатам советовали быть осторожными, так как существовала опасность покушения местных нацистов.

Временное проживание в фешенебельных отелях «Каррера» и «Савой» стоило посольству немалых денег. В первом отеле поселились сотрудники рангом повыше, во втором – пониже, и этот «социальный подход» к размещению персонала не преминул отметить в своём материале репортёр «Эрсильи».

Наконец, подходящее пристанище для посольства подыскали на улице Биарриц, где во внушительном, но не выделяющемся в общем ряду особняке были размещены служебные кабинеты и выделены квартиры для некоторых сотрудников. По данным журнала, в доме было около 20 спален, 4 кухни, 9 туалетных комнат и 2 большие столовые. Часть дипломатов поселилась в арендованных поблизости от посольства квартирах, и их адреса и номера телефонов вскоре появились в справочнике МИДа Чили.

Помимо уже упомянутых дипломатов, в посольстве служили: советник по торговым вопросам Алексей Щелоков (прибыл в страну 4 августа 1946 года, то есть несколько позднее, чем его коллеги); третий секретарь Александр Бочкарёв; атташе Сергей Егиазаров. Вот и весь советский дипсостав. Кроме этого, несколько семей техперсонала: водители, дежурные коменданты, повар.

Надо сказать, что Чернышёв не хитрил, когда говорил о небольшой численности советского посольства. По количеству сотрудников оно значительно отставало от посольств недавних союзников по антигитлеровской коалиции – США и Великобритании. Но лет через десять историк Радикальной партии масон Флоренсио Дуран Берналес пустит в оборот такую фальшивку: «Дипломатическая миссия Советов в Сантьяго состояла, по меньшей мере, из тысячи человек, и это фантастическое по масштабам присутствие не могло быть оправдано никакими обстоятельствами. Это походило на армию вторжения, а не посольство».

Сеньор Дуран мог бы почерпнуть необходимые данные в дипломатическом справочнике за 1946 год или в архивном отделе МИД Чили. Однако холодная война требовала постоянной подпитки, и утверждение о тысячеликой «дипломатической армии вторжения» Советов звучало устрашающе актуально.

На первых порах чилийская пресса в основном благожелательно освещала деятельность советских дипломатов. Так, журнал «Эрсилья» не скупился на добрые слова в адрес посла. Особо отмечалось, что Жуков – самый молодой «чрезвычайный и полномочный» в МИД СССР с многообещающей карьерой впереди – ему было тогда 37 лет. Не забыл репортёр упомянуть и о том, что его красавицу-жену зовут Нина, а детей – Алексей (12 лет) и Николай (4 года), что рост Жукова – 1,87 метра, что он черноволос, обаятелен и прост в обращении, весьма элегантен (успел сшить костюмы во время остановки в Нью-Йорке). И ещё он курит «Честерфилд», любит яичницу с ветчиной и имеет фантастическое хобби – увлекается пилотированием. Часть пути от Нью-Йорка до Сантьяго он провёл за штурвалом «дугласа»!

Наверное, иностранные коллеги Жукова в чилийской столице с завистью читали дифирамбы в адрес советского посла и его супруги, по поводу которой было отмечено следующее: светлая шатенка, красит губы, носит богатое манто из черно-бурой лисицы, жемчужное ожерелье и серёжки, а своей манерой приветствовать людей чем-то напоминает королеву. Попутно читателям «Эрсильи» было рекомендовано придерживаться «испанской» манеры написания фамилии Жуков, а не англосаксонской, т. е. не ZHUKOV, а YUKOV, поскольку звучание русской буквы «ж» напоминает произношение «y» в испанском языке. «Многим вещам мы всё ещё должны обучаться у янки и их английских дядюшек, – отметила в одной из заметок «по поводу Жукова» «Эрсилья», – но, конечно же, нет необходимости следовать их фонетическим формулам. Будьте чилийцами, произносите и пишите YUKOV!»

Первым чилийским послом в Москве был назначен известный юрист, деятель правившей тогда Радикальной партии Луис Крус Окампо. Он с симпатией относился к Советскому Союзу, и отправился в Москву со всей своей семьёй. Установление и восстановление дипломатических отношений со странами, таковых ранее не имевших, обнажило проблему достойного размещения посольств. Гостиница «Националь» по этой причине превратилась в огромный дипломатический улей, в котором обосновались иностранные миссии и жили десятки дипломатов. Посол Крус Окампо и его семья воспринимали эти объективные обстоятельства стоически. Все эти сложности преходящи, зато очень немногие чилийцы получили такой шанс: познать жизнь Советской России изнутри, понять, в чём кроются секреты её побед и достижений.

Бытовые сложности забывались в череде приёмов, посещений театров, экскурсий, организуемых Медом. Беритта, молодая жена чилийского дипломата Франсиско Ойярзуна, однажды оказалась в центре восторженных пересудов дипломатического корпуса. Дипломаты были приглашены на премьеру в Большой театр, на которую неожиданно прибыл сам Сталин. Конечно, все занервничали, такое событие! Чилийцы были последними на церемонии представления. Сталин продвигался вдоль цепочки приглашённых гостей, пожимал руки, не говоря ни слова. Когда очередь дошла до Беритты, она неожиданно, в том числе и для себя, произнесла по-русски: «Железнодорожный вокзал находится налево». Сталин остановился, взглянул на неё и что-то переспросил своего переводчика. На уточняющий вопрос Беритта ответила, что это единственная фраза, которую она запомнила после своих занятий русским языком. Сталин разразился смехом. Это был сольный успех Беритты, ведь немногие видели советского вождя смеющимся. В этот день чилийское посольство было в центре внимания дипкорпуса, и Франсиско Ойярзун без устали отвечал на расспросы коллег о том, каким образом удалось развеселить грозного русского диктатора…

В посольстве США с пристальным интересом изучали Жукова и его первые шаги в Чили. Американский посол Клод Боуэрс, автор мемуарной книги «Миссия в Чили, 1939–1953 гг.», написал о русском коллеге и его супруге не без симпатии: «Он был высоким и подтянутым, с приятным лицом, естественными и скромными манерами. По-английски говорил с едва заметным иностранным акцентом. Откровенно признал своё незнание политической панорамы в Чили, а количество кандидатов в президенты вызвало у него улыбку… Жена Жукова, сердечная и милая, говорила по-английски, который изучила в Университете им. Ломоносова и которым вполне владела. Её манеры были трогательными. Она поинтересовалась у моей дочери, как должны осуществляться приглашения на приёмы – при помощи специальных карточек или путём публикации извещений в газетах, и мы предупредили её, что использование последнего метода привело бы к самому настоящему нашествию. Весьма по-женски она спросила и о том, как можно получить «Ladies’ Home Journal»[114]…

По мнению Боуэрса, личность Жукова была настолько обаятельна, что многие в дипкорпусе принимал его за декоративного «псевдопосла», служившего своего рода прикрытием для одного из второстепенных сотрудников посольства. Для Боуэрса «главным человеком» в посольстве был, скорее всего, атташе по связям с общественностью, «приземистый тип со зловещим взглядом искоса, являвшийся активным членом ЧК». Вот кто на самом деле обладал реальными властными полномочиями! Это он, – по информации американца, – бесконтрольно направлял свои доклады в Москву и шпионил за послом: «Всякий раз, когда я говорил с Жуковым на приёмах, этот прилипчивый человечек с настороженными и чуткими ушами ухитрялся оказываться рядом». Но у Боуэрса был и другой кандидат на роль «теневого посла»: «Некоторые наблюдатели были убеждены, что настоящим послом, назначенным для шпионства за своим шефом, был его шофёр, потому что кто лучше, чем он, мог секретно информировать Москву о визитах посла, куда они делались и сколько длились?»[115].

Первые месяцы в Сантьяго были благоприятны для работы посольства. В стране шла предвыборная кампания, в которой больше шансов было у Габриэля Гонсалеса Виделы, деятеля радикальной партии, масона, гибкого и динамичного политика. Долгие годы Видела поддерживал «полезные связи» с коммунистами и социалистами, массовыми в тогдашних чилийских условиях партиями, что и помогло ему в конечном счёте победить в избирательной гонке кандидатов правого спектра, не сумевших выступить общим фронтом. Все в Чили знали: без поддержки коммунистов Видела никогда бы не пришёл к власти.

Церемония вступления вновь избранного президента в должность прошла в Почётном салоне Национального конгресса. Посол Жуков присутствовал на этом «празднике демократии». Результаты выборов были многообещающими для левых сил. В новое правительство вошли три коммуниста.

В ноябре 1946 года президент Видела побывал – в первый и последний раз – в советском посольстве на приёме в честь годовщины Октябрьской революции. Посол Боуэрс, являвшийся дуайеном дипкорпуса, тоже посетил «роскошное», по его словам, представительство СССР в «элегантном районе», что он не преминул отметить в мемуарах. Во время приёма его особенно поразило разделение гостей на «категории». Гости «ограниченной важности» толпились в общем зале и принимались дипломатами среднего звена, а избранных – президента Виделу, бывшего президента Алессандри, чилийских командующих и самого Боуэрса – провели через анфиладу помещений и коридоров «с охраной» в своего рода «спецзал», где и был накрыт пиршественный стол. «Причина столь уникального разделения была очевидной, – сделал глубокомысленный вывод американский посол. – Коммунистическая демократия считала непозволительным, чтобы глава государства находился в общей толпе гостей, хотя это было обычным делом на приёмах в других посольствах».

Началась обычная дипломатическая жизнь. Жуков и дипломаты наносили протокольные визиты, заводили полезные связи, постепенно определялись с реальными перспективами работы в Чили. В редкие дни отдыха персонал посольства знакомился со «страной безумно красивых контрастных пейзажей», как сказал в одном из интервью атташе Чернышёв. Несколько раз совершали коллективные выезды в портовый город Вальпараисо, побывали на пляжах Картахены и Виньи-дель-Мар, вкусили блюда из марисков – неприглядных, но вполне съедобных существ, добытых в океанских глубинах.

Мужская половина посольства не обошла вниманием чилийскую виноградную водку – писко. Потребление этого напитка в силу его дешевизны почти не сказывалось на скудноватых семейных бюджетах, и поэтому у него появились в посольстве надёжные друзья, которые были в состоянии отличить «по насыщенному этиловому букету» «RRR» от «Control» и «Bella Vista» от «Conquistador». Не разочаровали посольский люд и столичные универмаги, особенно «Гат и Чавес». В нём-то и приоделись советские дипломаты, чтобы внешне «соответствовать» занимаемому положению. Предприимчивый комендант З. решил сэкономить, вычитав в газете, что «иностранец распродаёт практически не ношеную одежду в связи с отъездом». Два костюма, несколько рубашек и галстуков купил З., но в посольстве его проступок был замечен. Коменданта подвергли в коллективе суровой критике. Претензий к провинившемуся было много, но главная, что вещи распродавал американец, и З. скомпрометировал посольство, гоняясь «за американскими обносками».

Побывали на ипподроме Сантьяго, немало подивившись азарту любителей скачек – и тех, кто восседал на сиденьях для богатых, и тех, кто исступлённо болел за «своих» скакунов на рабоче-крестьянских скамейках. Имена у скаковых лошадей были самые разные – от Бонапарта до Мистраль, что казалось вполне допустимым: хотели назвать любимцев погромче и покрасивее. Однако участие в одном из забегов жеребца по кличке «Жуков» экскурсанты встретили настороженно: «Не провокация ли это против посла? Почему именно Жуков, а не Черчилль или, скажем, Боуэрс?»

На эту тему поспешил высказаться орган КПЧ «Сигло». Безымянный автор заметки обозвал владельца скакуна – некоего Эрнесто Хаймовича – непроходимым глупцом и пособником олигархов: «Эти нападки являются всего лишь жалкой реакцией фашистов на ту любовь, которую демонстрируют чилийцы великому советскому народу и его представителям». Через много лет бывший генсек КПЧ Луис Корвалан упомянет в своих мемуарах, что честь Жукова в столь бескомпромиссной форме защитил он. И как позднее выяснилось, никакого «фашистского заговора» против посла не было, наоборот – Эрнесто Хаймович всегда голосовал за КПЧ, жертвовал деньги на её нужды и искренне симпатизировал России, потому и назвал своего любимца-скакуна именем Жукова…

Персонажей, пытавшихся втереться в доверие к советским дипломатам, было немало. Случались визитёры, которые убедительно рассказывали о прежних «контактах» с советской разведкой. Воронин, исполнявший консульские обязанности, «бывших разведчиков» терпеливо выслушивал, а потом составлял отчёт о беседе. Обязательная процедура. В Москве каждого должны проверить по учётам и высказать мнение о целесообразности дальнейшей работы с тем или иным визитёром. Воронин не переставал удивляться запутанности некоторых судеб. Чем больше было запутанности, тем неизбежнее возникали сомнения о личности собеседника.

Первым в посольство явился Захар Лазаревич Рафалович. Именно так он представился и даже вручил визитку:

«Рафалович заявил, что хотел бы вернуться в СССР. И тут же задал вопрос: можно ли касаться в беседе со мной таких моментов его биографии, которые являются «особо секретными». Я ответил, что он может говорить обо всём существенном, поскольку речь идёт о его возвращении в Советский Союз. Рафалович рассказал, что, будучи служащим одной из фирм в Париже, поддерживал связь с работником советского посольства, которому передавал секретные чертежи и материалы по телефонному оборудованию. Когда его пребывание во Франции стало небезопасным, он получил разрешение на въезд в Советский Союз. В начале 1935 г. приехал в Москву и в декабре того же года получил советское гражданство. Работал по специальности, строил телефонную станцию в Нальчике. После начала войны в Испании получил предложение Коминтерна поехать туда. Его выезд оформляла Елена Благоева и капитан отдела контрразведки Елена Феррари[116]. В октябре 1937 г. Рафалович получил паспорт на имя Дубровского и выехал в Испанию, где служил в контрразведке интернациональной бригады в звании капитана (позднее майора) под кличкой «Жак». В октябре 1938 г. получил ранение, был эвакуирован во Францию, откуда после начала войны в Европе выехал в Чили вместе с женой-полячкой Евой Нейман. По прибытии в Сантьяго через советское посольство в Вашингтоне возбудил ходатайство о выезде в СССР. Позже по этому вопросу он переписывался с нашей миссией в Уругвае. В Чили Рафалович работал главным инженером телефонной компании (в которой заправляли американцы), принимал участие в деятельности польской колонии, являлся её делегатом в Межславянском координационном комитете».

После этой беседы Рафалович несколько раз приходил на улицу Биарриц, выясняя, не пришло ли разрешение, напрашивался на встречу с послом. Во время последнего визита Рафалович заявил, что его жена заболела острой формой ревматизма и потому, по рекомендации врачей, они вынуждены выехать в Аргентину, где намерены продолжить хлопоты по выезду в СССР.

Через день после прощального прихода Рафаловича в посольство, в неприёмный день и достаточно поздний час (для конспирации!), пришёл Юлиус Дорфман, который живёт в Чили с 1935 года. Он интересовался процедурой приёма в совгражданство. До приезда в Сантьяго Дорфман жил в Бессарабии, в Бендерах, где хозяйничали румыны. Работал в паспортном отделе полиции и якобы поддерживал связь с Василием Поляковым, сотрудником советского разведотдела в городе Тирасполь. Дорфман сообщал ему сведения о румынских властях, передавал чистые румынские бланки удостоверений личности. Имел псевдоним – «Идейный». В Сантьяго занимался коммерцией, в последнее время держит небольшой галантерейный магазин. Намекал, что при необходимости готов возобновить сотрудничество.

Вскоре Воронин познакомился с ещё одним «советским агентом» из прошлого: Францем Рамишем. Он приехал в Россию после Октябрьской революции из Праги, принимал участие в Гражданской войне в рядах Красной армии, в Сибири и на Дальнем Востоке. В 1920 году разведотдел из Иркутска направил его в город Калган[117] для продажи «конфискованного у буржуазии» золота и бриллиантов на доллары США. После успешного выполнения задания последовала другая командировка: в Шанхай для обмена фальшивых долларов, изготовленных в Иркутске, на настоящие банкноты. По словам Рамиша, эта операция способствовала росту его авторитета у чекистов, и в 1922 году его направили вместе с женой (Александрой Тельновой) на оперативную работу в Шанхай. Зарегистрировался там по чехословацкому паспорту и установил контакт с работником советского консульства. После тринадцати насыщенных событиями лет «начальство» решило использовать Рамиша в Аргентине, куда он отправился в составе группы из пяти человек. В Буэнос-Айресе в 1937 году все были арестованы. Рамиш просидел в тюрьме восемь месяцев и был выпущен с условием обязательного выезда из страны. Он перебрался в Чили, скопил денег и открыл небольшую пивную-закусочную. С семьёй он всё это время переписывался, переживал за жену и детей. Поэтому и решил вернуться в Шанхай, а потом в СССР.

Воронин уловил несколько «нестыковок» в рассказе Рамиша. Но углубляться в дебри его злоключений не стал. Разъяснил: из-за отсутствия документов, подтверждающих его советское гражданство, Рамиш должен «возбудить ходатайство на общих основаниях». Ответ Рамиша не удовлетворил, он несколько раз пытался попасть на приём к послу, но получал отказ. Правила есть правила, исключений быть не может, даже для бывших чекистов!

Между тем холодная война набирала обороты. Фултонская речь британского экс-премьера Черчилля о необходимости борьбы с «коммунистическим тоталитаризмом» была с восторгом встречена в чилийских правоконсервативных кругах, в которых всё чаще говорили о необходимости исключения компартии из политической жизни страны.

Вскоре после инаугурации нового президента подал в отставку посол Чили в СССР Окампо. Поползли слухи, что на его место будет направлен кто-то из руководителей КПЧ, дабы продемонстрировать скептикам, что отношения президента с компартией остаются непоколебимо гармоничными. Однако этот вопрос Видела решил по-своему: агреман был запрошен на Анхеля Файвовича, политика, принадлежащего к Радикальной партии, масона. Будущий посол принимал поздравления, его друзья отпраздновали назначение роскошным обедом, на котором присутствовал и Жуков. Файвович был настолько уверен в скором переезде в Москву, что нанял репетитора для изучения русского языка. Впрочем, до советской столицы он так и не доехал.

Первые признаки напряжённости в отношениях между Москвой и Сантьяго возникли после публикации в популярном журнале «Веа» в декабре 1946 года секретной аналитической справки с критической оценкой внутренней ситуации в Советском Союзе, написанной Окампо. В МИД Чили провели расследование по факту утечки дипломатических материалов, но виновника так и не нашли. Недружественная публикация была, конечно, замечена в советском посольстве. О ней сообщили в Москву.

В посольстве ощущали, что обстановка в стране меняется не в лучшую сторону. Опасались провокаций. Воронин присматривался к потенциальным исполнителям. Серьёзным врагом он считал организацию Чилийская антикоммунистическая акция (АЧА), которая была создана ультрареакционерами в ответ на включение в правительство Виделы коммунистов. Президент АЧА Артуро Олаварриа, экс-министр внутренних дел, описал в своих мемуарах историю этой организации, которая была задумана и сформирована «национально-патриотическими кругами» как гражданская демократическая милиция, способная оказать вооружённое сопротивление «международной секте коммунистов», если та попытается установить контроль над правительством.

Каждый член АЧА обязывался безоговорочно подчиняться приказам руководства и имел опознавательный знак – бляху с изображением парящего кондора на фоне национального флага. Четырехтысячный отряд АЧА был разбит на семь групп, причём первая и вторая группы являлись своего рода «отрядами быстрого реагирования». В первую входили студенты университетов, во вторую – молодые служащие частных предприятий. Отрядами командовали бывшие военные, в основном из ВВС. Штаб АЧА располагался в особняке на авениде О’Хиггинс и вёл вербовочную работу в провинции. Добровольцы проходили стрелковую подготовку, закупалось оружие – автоматы, винтовки, пистолеты.

Впервые свою потенциальную боевую мощь отряды АЧА продемонстрировали 1 октября 1947 года, когда провели «не санкционированный правительством» марш-парад перед монументом О’Хиггинса.

Никто из террористов, стрелявших по советскому посольству, так и не был задержан. Криминальная полиция поначалу обещала быстро найти злоумышленников, потом стала отмалчиваться. Пожалуй, только печатный орган КПЧ «Сигло» едва ли не ежедневно «сигнализировал» о бездействии властей, помещая заметки о том, что следствие по факту обстрела советского посольства ведётся столько-то дней и столько-то недель. В правой прессе о террористическом акте постарались забыть, хотя многое указывало, что исполнителей нападения следует искать в АЧА.

В воспоминаниях Олаварриа отмечалось, что, несмотря на железную дисциплину, в организации имели место случаи, когда отдельные боевики выходили из повиновения и пытались предпринять что-то на свой страх и риск, «противодействуя» коммунистам. Олаварриа привёл пример, когда ему удалось предотвратить нападение группы «ачистов» на жилище сенатора-коммуниста Элиаса Лафферте, что было бы, по мнению мемуариста, «трусливым и позорным актом».

Подробно рассказал Олаварриа об одном из таких неподконтрольных экстремистов, проникших в ряды АЧА, – отставном армейском капитане Октавио О’Кингстоне. Капитана как-то изгоняли из организации за авантюризм. Позже он был не только восстановлен, но и назначен шефом одного из подразделений. Однажды Олаварриа стал свидетелем самовольного вывоза оружия, в том числе трех автоматов, из штабного арсенала. На вопрос, имеет ли на это О’Кингстон разрешение непосредственного начальника, отставной капитан ответил утвердительно. Он заявил, что отправляется на стрельбище для проведения занятий. Как выяснилось на следующий день, это было ложью, но получить разъяснения от самого О’Кингстона не удалось. В штабе АЧА он больше не появлялся.

Был ли О’Кингстон организатором и главным исполнителем нападения на советское посольство? Вполне возможно. Олаварриа подробным рассказом об этом авантюристе и пропавших автоматах фактически дал ключ к разгадке этой позорной истории.

Компартия не претендовала на министерские портфели в правительстве Виделы, исходя в первую очередь из международной ситуации. Для партии было выгоднее оставаться в тени, сохраняя решающее влияние во внутриполитическом раскладе сил. Однако эта позиция была пересмотрена по настоятельному требованию президента. Видела пришёл на заседание руководства КПЧ, где решался этот вопрос, и попросил слова: «Если вы не будете участвовать в правительстве министрами-коммунистами, я отказываюсь от поста президента республики».

Только потом стало понятно, что это был не более чем театральный жест. По свидетельству политика и писателя Володи Тейтельбойма, Видела с самого начала «вынашивал в отношении компартии предательские планы, согласованные с американцами». Вполне возможно, что эти закулисные переговоры велись за спиной Боуэрса, имевшего в американском истеблишменте репутацию человека левых взглядов (до приезда в Чили он был послом в республиканской Испании). Вероятнее всего, о предполагаемом разрыве отношений США с Советским Союзом Видела узнал от американского адмирала Уильяма Леги. Беседуя с чилийским президентом, он «намекнул» на высокую вероятность превентивной атомной войны США против СССР. В подробности адмирал не вдавался, только десятилетия спустя стало известно, что ВВС США в ходе внезапного нападения собирались сбросить 130 атомных бомб на 70 советских городов.

Побудительным сигналом для осуществления собственной «превентивной» операции Виделы против КПЧ («коммунистической секты», как он потом говорил) стал небывалый успех коммунистов на муниципальных выборах в начале апреля 1947 года, когда кандидаты от КПЧ заметно потеснили другие партии, включая радикалов. «На следующий (после выборов) день, – вспоминает Тейтельбойм в автобиографической книге, – мы, то есть генеральный секретарь Рикардо Фонсека и два члена политической комиссии – Гало Гонсалес и я, направились в Ла Монеду, чтобы побеседовать с президентом. Мы думали, что в начале беседы обменяемся с ним несколькими радостными словами по поводу победы, одержанной накануне, но он встретил нас в штыки. Набросился, как бык, ослепший от ярости. Он не мог понять, как это произошло, как могли коммунисты стать в результате выборов самой влиятельной партией. Он использовал выражение, которое впоследствии стало модным: он попросил нас «уйти под воду» (submarinear). «Вы должны погрузиться во тьму. Стать рыбами, не производить шума, находиться там, где никто вас не увидит. Это условие для того, чтобы выжить. В противном случае вы погибнете».

Руководители КПЧ с негодованием отвергли столь «недемократичное предложение» и покинули президентский дворец с ощущением того, что присутствовали при «стриптизе демагога».

Вскоре Видела отправил в отставку министров-коммунистов, положив начало процессу дистанцирования от «внутреннего врага», завершением которого стал указ, известный как «проклятый закон», запрещающий компартию. За день до разрыва отношений с СССР, 20 октября 1947 года, Видела приказал директору криминальной полиции провести аресты руководителей и активистов КПЧ. Кто-то из них успел получить предупреждение о грозящей опасности от «своих людей» в полиции и уйти в подполье, кто-то был схвачен и брошен в тюрьмы и концентрационные лагеря. Особо мрачной славой пользовался лагерь в Писагуа, расположенный на жарком севере страны, на пустынном берегу океана. Там-то и заставляли арестантов отказываться от ошибочных идеологических увлечений.

В тех местах, кстати, проходил службу молодой амбициозный офицер Аугусто Пиночет, на которого, помимо прочих чисто военных обязанностей, было возложено обеспечение порядка и дисциплины в концлагере. Сам он почти не появлялся среди неприглядных бараков, возложив «воспитательно-педагогическую работу» на подчинённых. Но в критические моменты Пиночет всегда оказывался на месте. Именно там, в Писагуа, и произошла первая личная встреча Пиночета с Сальвадором Альенде, депутатом от Социалистической партии. Он приехал в концлагерь для проведения парламентского расследования в отношении фактов бесчеловечного обращения с заключёнными. Если верить воспоминаниям Пиночета, «поле боя» осталось за ним, угроза применения силы возымела действие. Альенде пришлось уехать, так и не ступив на территорию лагеря…

И на внешнеполитическом фронте Гонсалес Видела начал действовать жёстко и решительно: 8 октября 1947 года из страны были высланы югославские дипломаты, обвинённые в «организации» забастовки чилийских шахтёров в угледобывающих районах Лота и Коронель. Предлогом послужили копии «служебного отчёта» и писем между секретарём миссии Югославии в Буэнос-Айресе Далибором Якашем, который находился с визитом в Чили, и его женой в Аргентине. В письмах – жене! – с «несложным шифром», упоминалось о социальных проблемах шахтёров Лоты. Якаша якобы сообщал: «Забастовка развивается в соответствии с планом М.Т. [Маршала Тито. – К.С.] Поэтому есть уверенность, что мы будем иметь полный успех, если товарищи индейцы, которые заняты углём, проникнутся необходимой верой в наше дело и смогут всё-таки продержаться несколько месяцев». Попали в руки полиции и другие документы, «доказывающие» участие в подрывной деятельности других югославских дипломатов: генерала Илича, который присутствовал в качестве представителя Тито на мероприятиях по передаче президентской власти в Чили, и посла в Аргентине генерала Пирка.

Видела приказал выслать из страны Якаша, а также временного поверенного Андреса Кунху. Дипломаты были отвезены в аэропорт Серрильос и посажены в самолёт на Буэнос-Айрес. Сама по себе акция была для тех времён неординарной, ведь холодная война между «коммунизмом и демократиями» только начиналась. Ответ Белграда не заставил себя ждать. В заявлении правительства было прямо сказано, что Видела принял такое решение под воздействием Соединённых Штатов, которые провоцируют широкомасштабный международный конфликт. Через два дня после задержания и высылки дипломатов правительство Тито порвало отношения с Чили.

Посольство СССР направило в МИД Чили ноту, в которой уведомляло, что принимает на себя обязанности по обеспечению югославских интересов. Чилийцы ноты не приняли, ссылаясь на то, что «в соответствии с дипломатической практикой нужно было в предварительном порядке проконсультироваться с чилийским правительством, но сия процедура не была произведена». (Впоследствии МИД СССР ответит той же монетой, затягивая ответ на ноту аргентинцев по вопросу обеспечения чилийских интересов в Москве.)

Подлинность документов, сыгравших роль детонатора, была подвергнута сомнению как Югославией, так и восточноевропейскими странами, находившимися в сфере влияния Советского Союза. Есть много загадочного в неожиданном – «приуроченном» – появлении этих документов, в их содержании и формулировках, далёких от принятых в коммунистической среде, примитивном способе «шифрования», который без особых проблем раскрыли агенты криминальной полиции. Не могло не удивлять, с какой лёгкостью попались в расставленные сети изощрённые «конспираторы-заговорщики». А с какой «циничностью», судя по перехваченным материалам, относились они к местным коммунистам! Не верится, что в личной переписке югославские дипломаты называли своих идейных сторонников «товарищами индейцами», «не способными к решительным действиям лентяями, требующими постоянного подстёгивания». Здесь скорее чувствуется стремление побольнее оскорбить, вбить клин, продемонстрировать высокомерие югославских агентов. Эти материалы как бы «подсказывали»: «КПЧ – всего лишь марионетка, безропотно таскающая каштаны из огня для Советского Союза и его сателлитов».

И зачем Югославии – даже в роли коминтерновской страны – потребовалось дестабилизировать Чили в регионе, где не существовало абсолютно никаких шансов на «победу социализма в отдельно взятой латиноамериканской стране»? Так ли авторитетны были югославские эмиссары для чилийских коммунистов, что те слепо исполняли их указания? И что это за «план М.Т.»? «План маршала Тито» по захвату власти в Чили с привлечением коммунистических элементов из югославских общин? Чем непонятнее, тем тревожнее…

Посол Жуков внимательно отслеживал перипетии чилийско-югославского конфликта. «Видела начал скандалить, – сказал он Воронову после высылки югославов. – Сегодня югославы, завтра – мы. Надо быть готовыми к подобному развитию событий. Это сигнал для нас». Официальную трактовку сути чилийско-югославского конфликта дал в своём выступлении перед парламентом министр внутренних дел Чили контр-адмирал Иммануэль Хольгер. Доклад министра позже был опубликован под названием «Подрывная деятельность международного коммунизма в Чили. Позиция правительства по борьбе с ней». Доклад претендовал не только на раскрытие различных аспектов коммунистического проникновения в страну, но и на разоблачение послевоенной стратегии СССР, ориентированной на установление «мирового господства».

По оценке Хольгера, главным орудием Советского Союза для достижения этой цели в Европе была программа панславянизма, создания агрессивного союза стран, говорящих на славянских языках, в который должны были войти СССР, Польша, Чехословакия, Болгария и Югославия. «Славянский фактор» в странах Южной Америки существует, поскольку общая численность «поляков, украинцев и русских евреев на континенте (так в тексте доклада. – К.С.) достигла ста сорока тысяч человек». Хольгер утверждал, что инфраструктура «славянских культурных организации» в Южной Америке в час «Х» будет использована для «синхронизированного выступления» с целью «советизации континента».

Никаких цитат из циркуляров Москвы или Белграда для южноамериканских организаций славянских меньшинств Хольгер не привёл (их никогда не существовало), ограничившись перечислением культурных центров и кружков выходцев из России, Польши, Югославии в таких странах, как Уругвай, Бразилия, Аргентина и Чили. Были названы имена руководителей этих просветительско-культурных организаций. В Чили председателем Межславянского координационного комитета (МКК), созданного в конце августа 1945 года, был русский Борис Аничков. В руководящее бюро входили также семеро югославов, четыре чеха, три поляка и двое русских. Представляли они Комитет национальной обороны Югославии, Национальный чехословацкий комитет, Комитет польских патриотов и Центр русских патриотов. Центр патриотов был единственной русской организацией в Чили, поддерживавшей отношения с посольством СССР.

Министр Хольгер признал, однако, что в деятельности МКК не удалось документально зафиксировать какого-либо «коммунистического проникновения», поскольку, мол, таковыми были «общие инструкции, направлявшиеся из Москвы: избегать публичных совместных действий с национальными коммунистическими элементами».

Резидент Воронин, который, казалось бы, должен был что-то знать о «подрывном использовании» славянских организаций в Чили, в своих отчётах даже не касался этой темы. В августе 1947 года он подготовил справку «О русской колонии в Чили». Ни слова о «синхронизированном выступлении» и других ужасах! Справка интересна с исторической точки зрения, поэтому стоит привести её целиком. Очевидно, что при её подготовке Воронин использовал материалы, полученные из «Центра русских патриотов в Чили». Нет сомнений, что «заговорщицких планов» патриоты не вынашивали:

«По данным Центра, в стране находится выходцев из России свыше 2000 человек. В основном это русские евреи, бежавшие из царской России в период погромов 1905–1906 гг., а также евреи, эмигрировавшие из Бессарабии, Западной Украины, Белоруссии и Прибалтики. В Чили они занимаются преимущественно коммерцией. Многие были приняты в местное гражданство, являются активистами политических партий, занимают посты на чилийской службе. Анхель Файвович входит в эту категорию лиц.

Вторая группа русских эмигрантов прибыла из Китая, Манчжоу-Го и Японии. Большинство из них в период Второй мировой войны подавали заявления через Вашингтон и мексиканское посольство о желании вступить в Красную армию, принимали участие в сборе средств для Советского Союза.

Третья группа. В период 1927–1933 гг. из СССР в Чили приехало более 80 граждан с общегражданскими паспортами. Они получили разрешение на постоянное проживание в стране и не пытались вернуться на родину. Из них пока установлено 14 человек.

Четвертая группа. Белоэмигранты. Они прибыли в Чили в разное время из Франции и других стран Европы. В основном, эта группа реакционная, не патриоты.

До начала Великой Отечественной войны вопрос об объединении в какую-либо организацию не ставился. После нападения Германии на СССР реакционная часть выходцев из России пыталась наладить через православную церковь (она появилась здесь ещё до начала войны) сбор средств в пользу Германии. Это вызвало раскол в эмигрантской среде. К началу 1943 г. сложились две противостоящих организации. С одной стороны – антисоветский «Союз русских в Чили».[118] Их около 60–70 человек. Печатного органа сейчас не имеют. Изредка собираются, обмениваются клеветнической информацией. В Европе они контактируют со многими антисоветскими организациями, помогают соотечественникам получать чилийские визы. Их «протеже», оказавшись в Чили, распространяют слухи о зверствах советских офицеров и солдат на территории Германии, Австрии и других стран, о насильственной отправке в СССР всех русских из Франции и Югославии, не изъявивших желания получить советское гражданство.

«Центр русских патриотов» занимается разоблачением этой клеветы. В нём около 80 человек, 23 из них попросились в советское гражданство. Во время войны они собрали более 100 тыс. песо в пользу СССР. В июле с.г. «Центр» подготовил к отправке подарки для советских детей-сирот на 48 тыс. песо. Своего помещения не имеют и арендуют небольшую комнату в «Чилийско-советском институте». Печатного органа у них нет. С июня 1946 г. президентом «Центра» является Гречанинов И.В.»

То есть политически– и общественно-активных русских эмигрантов в Чили было не более 150–160. К тому же их разделяла вражда. Вот тебе и «синхронизация» подрывной работы русской общины против демократии в Чили. Не лучшим образом обстояло дело с «синхронизацией» в других славянских колониях. Фантом «Панславянского союза», изобретённый пропагандистами США, был обречён на забвение, так и не родившись…

Последнее «позитивное» событие в советско-чилийских отношениях произошло 4 сентября 1947 года, когда алькальд Сантьяго Хосе Сантос вручил Жукову золотой ключ с гербом города для его отправки в Россию по случаю 800-летия основания Москвы. Советский посол поблагодарил алькальда за этот дружеский жест. Событие было отмечено, несмотря на утренний час «мероприятия», шампанским…

Компартия заклеймила Гонсалеса Виделу как «предателя». Сенатор-коммунист, поэт Пабло Неруда, который по поручению КПЧ активно участвовал в предвыборной президентской кампании, теперь выступал с гневными разоблачениями. В речи в сенате 10 декабря 1947 года он вскрыл побудительные мотивы действий Виделы. По мнению Неруды, «президент-предатель» – участник заговора против присутствия СССР и других «славянских демократий» в Латинской Америке. Заговор организован Вашингтоном, а его стратегия разработана американским экспертом Джорджем Ф. Кеннаном. Среди поставленных целей – разжигание антисоветизма в Латинской Америке, подрыв политического влияния компартий, компрометация планов СССР по развитию торговли со странами континента.

Как считал Неруда, Видела из амбициозных побуждений пытался возглавить антикоммунистический поход в регионе: «Едва был «разоблачён» югославский заговор в Чили, Гонсалес Видела стал вопить, словно обуянный дьяволом, и дёргаться, рассылая телеграфные сообщения правительствам соседних стран и названивая по телефону главе аргентинского правительства с просьбой прислать полицейских советников-экспертов. Он верил, что громкими воплями сможет убедить наше правительство, будто выдуманный им заговор является настоящим и, следовательно, все должны сопровождать его в этом героическом походе, который воскресший архангел Габриэль собирается предпринять для того, чтобы прикончить югославского коммунистического дракона»…

О возможности скорого разрыва чилийцами дипломатических отношений Воронин сообщил в Москву телеграммой от 17 октября 1947 года. Он информировал о принятых мерах: «Усилена охрана помещения СШО и посольства в целом. Приступили к уничтожению секретных документов. Сотрудники, несущие дежурство, проинструктированы на случай возможных провокаций…» Газета радикалов «Ла Ора» напечатала информацию об активизации деятельности контрразведки Чили «по выявлению в стране агентуры СССР». Преследуются даже те чилийцы, которые регулярно слушали передачу «Радио Москвы»: «El Mundo al día para América del Sur». Под давлением враждебной кампании Чилийский институт культурных связей с Советским Союзом и Центр русских патриотов приостановили свою деятельность.

Прогноз Жукова оказался верным. После Югославии наступила очередь СССР. Во внеочередной телеграмме резидента 21 октября 1947 года об этом событии было сообщено кратко: «К 18.30 посол Жуков был вызван к чилийскому мининдел Вергаре Доносо. Он заявил о разрыве дипломатических отношений между Чили и СССР. Посольству дан срок в 3 суток для свёртывания дел. С учётом этого, мною все секретные документы и запасные блокноты уничтожены, а шифр и пока действующие блокноты оставлены».

Корреспондент газеты «Ора» сумел перехватить русского посла при выходе из МИДа. На вопрос: «Как вы прокомментируете решение нашего правительства?» – Жуков серьёзно и внешне невозмутимо ответил: «У меня одно желание – поскорее уехать домой, в Россию»…

В тот же день о разрыве было объявлено «красному сателлиту» Москвы – представителю Чехословакии Франтишеку Сейхе. Эта миссия была поручена Бернштейну, заместителю министра. Как он вспоминал позднее, Сейха побледнел, задрожал от охвативших его эмоций и попытался перехватить инициативу, заявив, что министр иностранных дел Ян Масарик бесстрашно борется со всё более растущим влиянием коммунистов в стране, что он – Сейха – сам убеждённый антикоммунист и что в Чехословакии известие о разрыве воспримут как катастрофу.

Нет, Бернштейна уговорить не удалось. Решение принял Видела.

Среди причин, которые якобы побудили чилийские власти к резкому изменению первоначально дружественной политики в отношении СССР, в прессе тех дней назывались и такие: советское посольство в Чили стало одним из центров «красного шпионажа» и революционного подстрекательства в стране и Латинской Америке. Например, в той же газете «Ора» (16.10.1947) была опубликована заметка, что чилийская контрразведка проводит работу по выявлению в стране широкой русской шпионской сети. Сформирована она якобы из дипкурьеров, прибывающих в Чили на время, но остающихся на постоянное проживание, причём не по тем адресам, которые они указывали в регистрационных карточках.

Так ли это? Арестовала ли криминальная полиция хотя бы одного такого «курьера»? Много ли успели нашпионить soviétcos за 16 неполных месяцев пребывания в Чили? Вмешивались ли они во внутренние дела страны? Помогала ли им в этом компартия?

Отчасти ответить на эти вопросы позволяет следующий «одиночный» факт: в апреле 1947 года Воронин направил в Москву шифровку, в которой говорилось: «Посольство посетил председатель контрольной комиссии ЦК КПЧ Гало Гонсалес. В беседе с пресс-атташе Чернышёвым он заявил, что во время войны многие коммунисты по его указаниям работали против нацистов по спецзаданиям двух советских товарищей. Так как эти товарищи в данное время находятся вне Чили, указанные коммунисты обращаются к Гонсалесу с вопросом относительно их дальнейшей работы. Список товарищей, работавших с представителями СССР, он имел с собой. Кроме того, Гонсалес сообщил, что в последнее время в Чили приезжают из Германии и других европейских стран антисоветски и профашистски настроенные немцы, русские и лица других национальностей. Если они нас интересуют, то все необходимые данные можно получить по первому нашему запросу, так как у Гонсалеса имеются надёжные люди в министерствах и контрразведывательном аппарате».

Из содержания телеграммы можно сделать следующий вывод: Гало Гонсалес, как и другие лидеры КПЧ, не был завсегдатаем посольства, более того, его принимали на уровне атташе по печати. Каких-либо серьёзных бесед до апреля 1947 года советские дипломаты не имели, тем более «об организации коммунистических выступлений с целью захвата власти». Что-что, а вооружённый захват Ла Монеды и провозглашение советской власти вряд ли в то время представляло какой-либо интерес для чилийских коммунистов. Когда – несколькими годами позднее – один из членов КПЧ Луис Рейносо ударился в экстремизм и стал развивать идею «прямых действий», создания молодёжных вооружённых групп с целью свержения режима Гонсалеса Виделы, партия воспротивилась авантюре и исключила Рейносо из своих рядов.

В середине ноября 1947 года «белая» русская колония, бойкотировавшая советское посольство, издала бюллетень, в котором приветствовала разрыв отношений с Советским Союзом: «Мы, русские, придерживающиеся антикоммунистических убеждений и нашедшие свою вторую родину в свободных странах, не можем и не должны оставаться равнодушными в столь серьёзный момент, когда весь цивилизованный мир готовится к обороне против «красного тоталитаризма». Наши отцы, которые с 1917 года сражались в рядах белых армий, до сего дня вспоминают ледяные степи Кубани и сибирские снега, щедро политые кровью павших за отечество. Их дети, родившиеся в тяжелейшие дни изгнанничества, хотят одного: увидеть свою родину свободной, искренним другом других наций, а не новой «жёлтой опасностью», которая грозит террором и рабством всему цивилизованному миру».

Призывая разоблачать «красную сатанинскую власть», авторы бюллетеня выдвинули программу возрождения России: свободные выборы, создание свободной прессы, разрешение свободной торговли и частной собственности, ликвидация концентрационных лагерей, восстановление подлинно дружеских отношений с демократическими странами, развитие экономической кооперации с ними. «Белая» колония ясно дала понять: ничего общего с «красным панславянизмом» она не имеет».

Анализируя более чем через полвека скрытые причины разрыва дипотношений между Чили и Советским Союзом, один из деятелей КПЧ Володя Тейтельбойм высказал такое мнение: «В 1945 году завершилась мировая война, и мир разделился на два блока. Многие страны присоединились к ним, но сделали это по-своему, сохраняя свои внутриполитические свободы. Гонсалес Видела из-за своего темперамента и недостаточной политической подготовленности поверил сказочке о том, что в 1947 году, через 90 дней, разразится третья мировая война, на этот раз атомная, что в принципе казалось вероятным, поскольку Вторая мировая война завершилась атомными бомбардировками Хиросимы и Нагасаки. Видела решил стать союзником Соединённых Штатов, для чего должен был порвать с коммунистами».

Приложили американцы руку к разрыву отношений?

Бернштейн, заместитель мининдел Чили, утверждает, что решение было принято самостоятельно, без какого-либо давления со стороны США. В мемуарах он рассказал, что посол Боуэрс воспринял новость о разрыве Чили с Советским Союзом «весьма сдержанно». Более того, американец якобы заявил, что данное решение принято поспешно. По словам Бернштейна, «узнав, что разрыв будет произведён в этот же день, Боуэрс попросил его отсрочки. Позднее, по телефону, после консультаций с Вашингтоном он вновь стал настаивать на своей просьбе. Я ответил ему, что удовлетворить её невозможно, потому что представители СССР и Чехословакии уже приглашены в МИД».

Небезынтересно отметить, что Боуэрс во время одной из встреч с Жуковым «предсказал» ему сценарий, по которому может произойти разрыв отношений. Когда советский посол сказал Боуэрсу, что его основной задачей является заключение торгового соглашения, и выразил обеспокоенность тем, что ему будет крайне трудно установить полноценные контакты с влиятельными предпринимателями, для которых его принадлежность к компартии может стать жупелом, Боуэрс рекомендовал Жукову сосредоточиться только на торговом соглашении и не принимать никакого участия во внутренних делах Чили. «Я предупредил его, – пишет далее Боуэрс, – что вина за его дипломатический провал, если это произойдёт, всецело ляжет на его партию. Он спросил: почему? Я быстро обрисовал общую картину коммунистической активности в Чили и дал понять, что именно его сделают виновником всех неприятных инцидентов, к которым он не будет иметь никакого отношения».

Если верить Боуэрсу, он – задолго до разразившихся событий – «предупредил» Жукова, что ему придётся пострадать из-за забастовочной, а следовательно, антиправительственной деятельности КПЧ. Видимо, всё же был в курсе разыгранного сценария…

Даже сейчас, через десятки лет, сложно понять все скрытые причины, побудившие Виделу к разрыву с Советским Союзом. Пытались разобраться в хитросплетениях внешней политики Чили и её соседи. Так, через полтора года после отъезда из Сантьяго советских дипломатов аргентинский посол в Вашингтоне Х. Реморино направил в свой МИД телеграмму (29.12.1949), в которой объяснил решение Виделы американским воздействием: «Стремление США укрепить свою оборону в Тихом океане (так как баз только на Дальнем Востоке недостаточно) заставило их обратить внимание на Чили, учитывая, что правительство Гонсалеса Виделы находилось в то время в тяжёлом политическом и экономическом положении. Именно тогда в Сантьяго была направлена секретная миссия для переговоров с президентом страны и генеральным штабом чилийской армии. Было выработано несколько проектов, но их осуществление затруднялось тем, что в Чили имелось дипломатическое представительство СССР, которое было хорошо организовано и располагало многими источниками информации, что представляло угрозу для реализации намеченных американцами планов.

По хорошо известным причинам приходилось отвергать прямой разрыв между Чили и СССР. Но когда вспыхнула забастовка горняков, в которой приняли участие многие славянские элементы, и чилийцы, и американцы сочли наступивший момент удобным, чтобы приступить к действиям. Агенты ФБР, подготовившие в Чили благоприятную обстановку для достижения своих целей, обвинили с помощью прессы, существовавшей на американские деньги, югослава Якаша в том, что он подстрекает к коммунизму в Латинской Америке. Это и дало чилийскому правительству возможность предпринять шаги, которые повлекли к разрыву отношений вначале с Югославией, а затем с СССР и Чехословакией. Американцы изгнали из Чили тех, кто мог им помешать».

Началась спешная подготовка советского посольства к отъезду. В газете «Меркурио» в конце октября 1947 года появилось объявление о срочной распродаже посольского имущества в салоне антикварного магазина на улице Ла Монеда, 778. Покупателям предлагались три сейфа, столовая мебель во французском стиле, спальня из орехового дерева, письменные столы, импортные ковры, столовый сервиз на 900 предметов, две газовые плиты «Мадемса» и, конечно, автомобили – «Студебеккер» и «Чемпион».

Даже завзятые пессимисты считали, что скоро увидят родину: осталось согласовать некоторые технические детали и скоординировать время выезда дипломатов из Москвы в Сантьяго. В телеграмме от 21 октября посольство сообщило в Москву, что сотрудники отправятся в Нью-Йорк на пароходах из Аргентины четырьмя группами. Первая должна отбыть 29-го числа, вторая – 30-го, третья – 6 ноября (в её составе – Воронин), четвёртая – 13 ноября (с послом Жуковым). «Чилийские власти препятствий в отъезде сотрудников не чинят», – подчёркивалось в телеграмме.

Но, увы, разъехаться быстро не удалось. В день празднования годовщины Октябрьской революции большая часть дипломатов и техсостава всё ещё находилась в Сантьяго. После разрыва отношений все контакты посольства с МИД Чили осуществлялись через Воронина. Трудные вопросы координации действий по «окончательному разъезду» он решал с Бернштейном. В одну из встреч тот заявил: выезд оставшихся сотрудников посольства невозможен без гарантий выезда чилийских дипломатов из Москвы. В середине ноября Бернштейн вновь уведомил Воронина, что Жуков и его сотрудники не уедут до тех пор, пока не будет уверенности в том, что посол Чили Окампо, вся его семья и личный секретарь – сеньорита Меса – покинули Москву.

Что же случилось в советской столице? Почему задерживался выезд чилийцев? В Москве разыгралась настоящая трагедия. Сын чилийского посла – Альваро – в декабре 1947 года женился на советской девушке Лидии Лесиной. Уговоры отца не спешить с браком, проверить чувство, дождаться более благоприятного политического момента не были услышаны. Окампо словно в воду глядел: через считаные недели после свадьбы в СССР был принят закон, по которому запрещался выезд из страны советским гражданкам, находящимся замужем за иностранцами. Закон привёл к многочисленным трагедиям, не обойдя стороной и семью посла Чили. Советские власти не препятствовали отъезду чилийских дипломатов, но с одним условием – без Лидии Лесиной.

Никакие аргументы и ссылки на международное право, дипломатические нормы, на то, что закон «не имеет обратной силы», не помогли. Даже президент Видела стал сомневаться, стоит ли требовать выезда Лесиной. В одном из интервью в начале января 1948 года он обронил как бы невзначай: «Если сеньора Лесина будет настаивать на своём, её отправят в Сибирь»…

Скандал, вызванный «делом Лесиной», рассматривался в самых высоких международных инстанциях, в том числе в ООН. В конце концов, этот конфликт был решён компромиссно. Чилийский дипломатический персонал покинул СССР, оставив молодых в Москве. Альваро приняли на работу в посольство Аргентины переводчиком, а его супруга отсиживалась в номере гостиницы «Националь», не рискуя выходить из него в одиночку, поскольку угроза ареста по-прежнему существовала. Ситуация фактической несвободы длилась несколько лет. Только после смерти Сталина Альваро и Лидия смогли покинуть Советский Союз.

Дальнейший путь Лидии Лесиной не был усыпан розами. После приезда в Чили в августе 1953 года у Альваро была выявлена неизлечимая психическая болезнь, из-за которой он подолгу находился в специальной клинике. Когда со здоровьем немного налаживалось, работал на малозаметной должности в Национальной библиотеке. У Лидии не было детей, и это тоже последствие пережитого в годы «добровольного заключения» в номере 442 гостиницы «Националь»: ребёнок мог стать заложником, помешать отъезду из СССР…

Несколько лет назад Альваро умер. Лидия Лесина живёт замкнуто, почти не покидая небольшой квартиры в небогатом районе Сантьяго. Она ничего не знает о судьбе своих родных в Калужской области, с которыми порвала отношения в далёком 1947-м («ведь они помогали МГБ»). Её всё ещё преследуют тени прошлого, она всё ещё полна страхов, для неё холодная война не закончилась…

Задержка с выездом продемонстрировала сотрудникам посольства СССР, какие зловещие теллурические силы скрываются в земной толще этой страны. Это случилось 11 декабря. Землетрясение магнитудой 6 по шкале Рихтера в течение двадцати секунд ощутили все: мужчины словно окаменели, прислушиваясь к разъярённому рокоту земных глубин, женщины испуганно кричали, глядя на сотрясавшиеся стены.

После нескольких месяцев «сидения» выехала из Чили последняя группа сотрудников советского посольства. Чилийский автор Эрнан Сото написал: «Около десяти месяцев они находились в Сантьяго как бы в положении заложников. Только 27 августа 1948 года они смогли покинуть Чили и прибыть в Буэнос-Айрес в сопровождении сотрудника чилийского МИД и представителей аргентинского посольства, которое взяло на себя ведение советских дел»[119].

Здание под номером 1970 на улице Биарриц, в котором располагалось советское посольство, не сохранилось. Память о нём мало-помалу стиралась. Погребённые в хранилищах, пылились старые дипломатические справочники, подшивки газет и журналов, из которых можно было узнать о посольстве и его сотрудниках. Были написаны мемуары, но в них о тех драматических событиях упоминалось вскользь, без особого желания и подробностей. Даже чилийские краеведы и историки путались, называя иные адреса, вспоминая не те улицы.

В наше время улица Биарриц остаётся такой же тихой и зелёной, как полвека с лишним назад, она словно замерла во времени. Лишь иногда, когда по улице проносится мотоциклист, будоража привычную тишину выхлопами, похожими на выстрелы, иллюзия возвращения в прошлое на мгновение, только на мгновение, становится почти реальностью.

Краткий курс ВКП(б) для Бразилии

В какую страну прибыли в 1946 году сотрудники первого советского посольства в Бразилии? Можно без преувеличения сказать: чрезвычайно американизированную. Бразильский историк и публицист Мониз Бандейра так обрисовал обстановку в стране:

«Экономическое и военное проникновение США затронуло всю надстройку бразильского общества, изменило обычаи и нравы, эталоны поведения, сознание и язык. Кино насаждало военную тематику, идею героя-одиночки, воплощением которого неизменно выступал американец – солдат, детектив или ковбой. Появились комиксы – рассказы в картинках, – супермены, олицетворявшие американский образ жизни и освящавшие своей показной безупречностью и героизмом идеологию насилия и жестокости, мифологию империализма. Пластмассовые солдатики, так же как индейцы и ковбои, заменили оловянных солдатиков в детских играх. Подростки в конце войны жили по примеру героев кинофильмов и комиксов, жевали резинку и пили кока-колу. Девушки из буржуазных и мелкобуржуазных семей отличались свободою нравов, курили и заменили юбки на шорты и брюки. Мужчины и женщины слушали джаз, танцевали свинг и блюз. Радио насаждало американскую музыку. Голливуд – идеалы красоты… Многие кинозвёзды работали в военной тематике, прославляя Соединённые Штаты. Американские товары пользовались большим спросом. Влияние европейской культуры практически уже не ощущалось. Французский язык, бывший до этого языком бразильской элиты, уступил свои позиции английскому, распространению которого способствовало присутствие американских войск. «Гудбай», «найт-клаб», «мани» и другие слова и выражения вошли в речь бразильцев»[120].

Посол Яков Захарович Суриц впервые увидел Бразилию в мае 1946 года. По кинофильмам и фотографиям он имел представление о неповторимой красоте Рио-де-Жанейро и всё равно не удержался от восторженных слов, обозревая с палубы парохода развёртывающуюся перед ним панораму. У трапа Сурица приветствовал Карлос Престес, лидер бразильских коммунистов, постоянный возмутитель политического и социального спокойствия в стране. Посол понимал, что тёплый приём со стороны коммунистов не понравится властям. Так оно и было. Министр иностранных дел Бразилии Фонтура вспоминал об этой встрече: «Там было всё: выкрики vivas, фейерверк, сектантские речи, то есть вещи, которые вызвали огромное неудовольствие во всех слоях общества, особенно в военной среде».

Президент Эурику Гаспар Дутра разделял оценку Фонтуры. Не исключал, что Суриц с первых минут пребывания в стране начал использовать эти «коммунистические демонстрации под руководством Престеса» для демонстрации «своих возможностей».

Политическое и военное руководство Бразилии было осведомлено об активной деятельности Коминтерна на территории страны в 1934–1935 годах. В то время левые партии Бразилии, включая компартию, входили в Национально-освободительный альянс (НОА). Коммунисты были заметной силой в НОА, но не более того. Однако генеральный секретарь КПБ Антонио Бомфим и Престес сумели убедить Москву, что в Бразилии сложилась революционная ситуация, которой Коминтерну следовало бы воспользоваться, чтобы не упустить подходящего момента. Игнорировать этот призыв в Коминтерне не могли, и направили в Бразилию эмиссаров: А. Эверта и П. Стучевского, кадрового сотрудника ГРУ в недалёком прошлом.

Стучевскому поручили создание «аппарата», который должен был координировать вооружённое выступление НОА. Бразильские власти пытались задушить заговор в самом начале и запретили НОА, воспользовавшись, как предлогом, призывом Престеса к свержению диктатуры Варгаса. «Левые» партии, недавние союзники компартии, поспешили выйти из Альянса. Однако компартия продолжила подготовку к «восстанию», которое началось 27 ноября 1935 года. Оно было подавлено в считаные часы, основные руководители арестованы: Бомфим, Престес, Эверт и Стучевский. В ходе допросов была вскрыта вся организационно-оперативная структура провалившейся «революции» во главе с Коминтерном.

Ко времени приезда Сурица в Бразилию о «советском следе» не забыли. Более того, президент Дутра решился на установление отношений после долгих консультаций с Соединёнными Штатами. Американцы не возражали, мотивируя свою позицию тем, что СССР являлся союзником в борьбе против стран оси…

Суриц вручил верительные грамоты президенту Дутре и, конечно, заметил, что бразилец не слишком улыбчив. Соответственно, сдержанно вёл себя и советский посол. Этот эпизод запечатлел официальный фотограф президента. Крупноголовый Дутра во фраке и брюках в полосочку всматривается в лицо Сурица, а тот внимательно изучает президента. Седые усы и борода скрывают губы, и трудно понять, то ли посол улыбается, то ли умело сдерживает эмоции, ведь процедура с вручением грамот ему хорошо знакома.

Прохладные отношения между бразильским правительством и советским посольством можно было предвидеть. Суриц ещё толком не приступил к работе, а частота негативных выпадов со стороны прессы и радио возросла, причём без каких-либо поводов со стороны посольства. «Отношение президента ко мне холодное, – сетовал на утренних совещаниях посол. – Дутра перед американцами расшаркивается, министр иностранных дел откровенно лебезит. Нас тут просто терпят, ведь политически и идеологически мы с ними несовместимы. Так что в налаживании связей мы далеко не уедем. Я уверен, что бразильский посланник в Москве много чего наплёл о том, как его плохо приняли, что сказывается на отношении к нам бразильцев[121]. На лучшее рассчитываться не приходится, а худшее более чем вероятно».

Раздражение властей вызывала просоветская и антиамериканская пропаганда КПБ, которая велась по политическим «установкам» Карлоса Престеса. Его прежние высказывания о том, что в случае войны между Бразилией и СССР его сторонники будут воевать плечом к плечу с Советами, были растиражированы правительственной пропагандой, не раз цитировались на парламентских заседаниях. В марте 1946 года Престес повторил свои полемичные слова в ходе дебатов в Конституционной ассамблее. Пресса единым фронтом набросилась на него: «Престес обслуживает русские интересы!»

Конечно, эти заявления нанесли немалый вред попыткам Сурица выработать конструктивную линию по налаживанию диалога с правительством Дутры. Недоверие к советскому послу росло и крепло, поскольку он не мог публично дистанцироваться от Престеса и бразильских коммунистов. Молчание Сурица воспринималось как его тактический приём, как неявное поощрение коммунистической активности в стране и «секретных планов по захвату власти». К этим выдумкам бразильские СМИ добавили шпионский ингредиент. Специалисты из США[122] выявили, что с территории Восточной Германии, занятой советскими войсками, была якобы проведена серия пробных радиопередач для установления связи с «неустановленными» операторами в Бразилии. Выводы напрашивались очевидные: русские намерены развернуть в Бразилии разведывательную сеть, которая будет снабжать информацией посла Сурица.

Резидентом разведки в Бразилии был назначен Георгий Александрович Соколов («Нил»), с опытом работы в центральном аппарате и за рубежом (последняя командировка была в Японию). Отношения с послом у него не заладились с самого начала. Резиденту не нравились «буржуазные повадки» Сурица, как и его постоянные отвлечения на «мемуарные воспоминания», чтобы вызвать на откровенность. Суриц, ветеран дипломатической службы, был на хорошем счету у Сталина. В прошлом, по довоенному периоду работы в Афганистане, Турции, Германии и Франции, посол тесно общался (и по службе и в личном плане) с руководящими сотрудниками разведки, и потому к резиденту относился без пиетета. Соколов воспринимал «авторитарность» Сурица настороженно и присматривался к нему, стараясь понять, чего можно ожидать от посла с весьма непростой биографией. Яков Захарович родился в семье владельца ювелирного магазина, учился в европейских университетах, был дипломатом до мозга костей и в некоторых служебных ситуациях не мог не чувствовать своего превосходства, и, самое главное, не всегда мог этого скрыть.

В июле 1946 года по запросу ответственного работника ЦК ВКП(б) Панюшкина разведке поручили изучение вопроса о возможности издания в Бразилии «Краткого курса» на португальском языке. Из-за того, что телеграфная связь между Москвой и резидентурой МГБ в Рио-де-Жанейро не была налажена, туда, по указанию тогдашнего начальника ПГУ МГБ Кубаткина, направили резидента Рябова из Уругвая. Он вылетел в Рио 23 июля, где передал указание Центра Соколову по поводу «Краткого курса ВКП(б)» и через шесть дней вернулся в Монтевидео.

Нескольких дней в Рио хватило Рябову, чтобы составить мнение о «неполадках» с безопасностью в миссии.

«Считаю необходимым обратить внимание Центра на подозрительных местных русских, которых я видел в нашем посольстве в Рио-де-Жанейро. Удивляет та свобода передвижения и степень доверия, которыми они пользуются. Завхоз Дукат, армянин по национальности, поддерживает приятельские отношения с Отрошкевичем, установленным полицейским агентом, о котором я ранее сообщал. При этом Дукат работает «безвозмездно», отказываясь от вознаграждения, и заявляет, что оказывает помощь «только из патриотизма». Другим говорит, что мечтает о возвращении в Армению. Он старается быть «на подхвате» у прибывающих в Бразилию советских делегаций и граждан, что не может не настораживать. Вольнонаемный шофёр Борис вызывает подозрение у ряда сотрудников посольства назойливыми расспросами. Он предоставляет для служебных разъездов личную автомашину, в которой вполне могли установить аппаратуру подслушивания. Можно сказать, что присутствие этих людей в посольстве объясняется недостатками штатного расписания, но если это так, тем более их необходимо тщательно контролировать».

Среди «не внушающих доверия» Рябов упомянул Соломона Стареца, инженера по профессии, работавшего в посольстве переводчиком. Он помогал бывшему торговому атташе Силкину закупать кофе через сомнительные, по мнению Рябова, славянские контакты. Он же привлекался послом Сурицем к ежедневной «обзорной читке» местных газет. Рябов присутствовал на двух-трёх таких сеансах, и сделал вывод, что Старец в ряде случаев «делал довольно откровенные и энергичные комментарии».

Следует сказать, что подозрения Рябова в отношении Стареца оказались беспочвенными. После выезда посольства СССР из Рио бразильская печать и радио обрушились на Стареца с обвинениями в том, что он «оставлен русскими» с заданием по ведению подрывной пропаганды и реорганизации компартии. Полиция арестовала Стареца, продержала в тюрьме, а потом выслала в Уругвай. Полиция в Монтевидео не захотела иметь в стране такого опасного человека и потребовала от него уехать куда-нибудь подальше. Ситуация казалась безысходной. Старец отправился в советскую миссию и попросил о помощи.

Посол Горелкин в Уругвае сообщил о нём в Москву, отметив, что Старец может быть полезен нашей стране как инженер-физик и запросил разрешения на выдачу ему визы, особо подчеркнув, что деньги на поездку у него есть. Судя по всему, вопрос прорабатывался в МИДе и ПГУ. Заключение было положительным. Трудно сказать, сложилась бы у Стареца карьера инженера-физика, но русско-португальскими и португальско-русскими словарями – составителя Соломона Мееровича Стареца – в России до сих пор пользуются.

Недолгая командировка Рябова в Бразилию обернулась серьёзными последствиями. В середине августа Очейто, корреспондент ЮПИ в Уругвае, сообщил Рябову по телефону, что начальник полиции Рио – Перейра де Лира – выступил с неприятным для советского дипломата заявлением. Оказывается, по данным бразильской полиции, Рябов в сентябре 1945 года нелегально высадился с парохода в Порто-Алегре, где, «переодетый моряком», занимался работой по координации деятельности местных коммунистов, вовлечением в советское гражданство славянских эмигрантов и т. д.

Расследование показало, что эти утверждения ложны. Рябов в сентябре 1945 года в Бразилии не был. Он написал в объяснении для Центра: «Моя поездка к Соколову не давала никакого повода для провокации. С бразильцами и, тем более, с коммунистами я не встречался». Вполне возможно, что Перейра де Лира специально переврал реальную дату пребывания Рябова в этом порту. В 1944 году Рябов, направлявшийся к месту работы в Уругвае, задержался в Порто-Алегре. Он налаживал связи с бывшими сотрудниками ВОКСа, получал от них материалы по тематике культурных связей.

В дальнейшем, пока советского представительства в Рио не было, Рябову, сотруднику посольства в Уругвае, приходилось обслуживать Бразилию по консульским делам. За его подписью туда шли сотни писем с анкетами по гражданству, документами, уточняющими запросами и т. д. Подобная переписка шла с Аргентиной, Чили, Парагваем, где находилось много славян-эмигрантов. «Проверка этой почты, адресованной славянам, на предмет «криминала», – объяснял Рябов, – доставляла местной полиции много хлопот. Ведь славян часто ассоциируют с коммунистами. Следует иметь в виду, что в Бразилии, как и в других южноамериканских государствах, ревниво относятся к попыткам вернуть домой славянских эмигрантов. Для них это, действительно, подрыв основ: вывоз дешёвой и качественной рабочей силы. Именно поэтому Перейра де Лира инкриминировал мне «вербовку» советских граждан в Бразилии. Что касается «моряка», то, по-видимому, он действительно существовал и занимался нелегальной перевозкой литературы на русском и украинском языках из Аргентины в Бразилию. Судя по всему, этот «моряк» был полицейским провокатором».

В связи с «разоблачениями» Перейры де Лира Центр запретил Рябову заниматься агентурно-оперативной работой и в Уругвае, и в Аргентине, куда он был переведён и.о. резидента в сентябре 1946 года. Объёмистый архив дел по советским эмигрантам в Бразилии Рябов передал Резову, сотруднику советского посольства, приехавшему из Рио.

Резидент Соколов сообщил своему начальству об излишне «вольном», по его мнению, поведении Сурица. Информация была использована для доклада «наверх»:

«Совет министров СССР т. Сталину

МИД СССР т. Молотову В.М.

Совет министров СССР т. Берия Л.П.

Докладываю следующее сообщение в отношении посла СССР в Бразилии Сурица Я.З., полученное мною от резидента МГБ СССР в Бразилии, работающего в посольства в качестве советника.

«Считаю необходимым кратко сообщить свои впечатления о после Сурице. Я убедился, что он идейно чуждый нам человек. Суриц не раз высказывал несогласие с некоторыми мероприятиями нашего правительства в области внешней политики и пытался склонить меня на свою сторону. Местное политическое положение оценивает, исходя не из положений ленинизма, а как наболтают ему здешние послы, знакомые интеллигенты и прочие. Выписывает меньшевистский журнал и читает белогвардейскую литературу. Прочитав в иностранной литературе какую-нибудь клевету о наших вождях, болтает об этом среди знакомых.

Суриц даёт нелестные характеристики некоторым нашим руководителям и крупным деятелям, которых знает лично. Молодых заместителей министра называет мальчишками. Дельными людьми в Москве считает только Коллонтай и Литвинова, отставкой которых сильно обеспокоен.

Стремясь к красивой фразе и позе, Суриц выбалтывает иногда в присутствии иностранцев такие сведения, которые могут причинить нам немалый ущерб. Свою командировку Суриц считает ссылкой, работой посольства занимается поверхностно. Неискренний и лживый человек, центр информирует недобросовестно. Поддерживает связь с белоэмигрантами и местными евреями. Уносит на квартиру секретные документы и держит их там неделями. Имеет откуда-то дополнительные доллары. Привёз их с собой или получил за границей – неизвестно.

Его дочь общается с американскими офицерами и миссионерами, бывает в гостях у русских эмигрантов, установила связь с семьёй посла Эквадора, с которым у нас нет дипломатических отношений. Заметив, видимо, что её связи стали мне известны, Суриц однажды сказал мне, что он предупредил дочь, чтобы она не болтала лишнее американцам и не рассказывала им о посольских делах, о том, где хранятся посольские документы и т. п.

Живёт Суриц в отдельном доме, в 10 километрах от посольства, вся его прислуга из иностранцев».

По нашему мнению, пребывание Сурица за границей может принести нашей стране больше вреда, чем пользы.

АБАКУМОВ».

О причинах интереса Елизаветы Суриц[123] к «русским эмигрантам» много лет спустя рассказала она сама. С юных лет её страстью был балет, и во время командировок отца она пользовалась любой возможностью для изучения русских балетных трупп. Вскоре после приезда миссии в Бразилию Елизавете представилась такая возможность: в стране начались гастроли «Оригинального русского балета». Им руководил «полковник де Базиль», бывший казачий офицер Василий Григорьевич Воскресенский[124]. Разумеется, без личного общения с членами труппы Елизавета Суриц вряд ли смогла собрать материал для насыщенного фактами и подробностями рассказа о де Базиле, балеринах и танцовщиках, выступавших в Рио-де-Жанейро летом 1946 года.

О глубоком знании Елизаветой Суриц бытовых подробностей жизни русских балетных групп за рубежом свидетельствует и такой фрагмент из её статьи: «Труппа де Базиля, приезжая в тот или иной город, всегда интересовалась местным балетом. В Рио-де-Жанейро полковник с женой – Ольгой Морозовой, Сергей Григорьев с Любовью Чернышевой (они вели занятия и репетиции. – К.С.) и хореограф Ваня Псота посетили, в частности, детский приют, где был балетный класс, который вёл чех Вацлав Велчек, и смотрели выступления детей. Такие контакты, несомненно, много значили для местных артистов и школ. Однако де Базиль не был склонен при этом поступаться собственными интересами и чинил препятствия тем, кто изъявлял желание покинуть труппу, чтобы остаться работать в каком-нибудь латиноамериканском городе. Такой случай произошёл как раз в Рио-де-Жанейро годом раньше: две способные солистки труппы, Татьяна Лескова и Анна Волкова, получили предложение подписать выгодный шестимесячный контракт для работы в местном казино «Копакабана». Де Базиль решительно отказал им в отпуске и удерживал их, пользуясь тем, что у артистов труппы была единая общая виза. Танцовщицам удалось добиться своего лишь с помощью хитрости: был инсценирован их арест на улице в момент, когда труппа уезжала, с последующим запретом покидать страну, после чего через знакомых они добились индивидуальных виз».

В 1946 году посол Бразилии в Москве Марио де Пиментель Брандао давал негативную оценку практически всем предложениям советской стороны по активизации сотрудничества. Он был решительно против открытия в Москве бразильского торгпредства. По мнению Пиментеля, Советский Союз от этого только выиграет, потому что потребует взаимности и пошлёт в Бразилию людей, которые будут заниматься «распространением красной веры» и подготовкой «пятой колонны». Отверг бразильский посол идею налаживания туристических связей между Бразилией и Советским Союзом: «Единственными туристами, которые будут приезжать к нам, станут лица, подконтрольные советскому правительству, на которых будут возложены политические функции».

Пожалуй, Пиментель воздержался от подозрений только в одном случае: когда советская сторона направила запрос о допуске на территорию Бразилии радиоастрономической научной экспедиции. Весь мир ожидал редчайшего феномена: полного солнечного затмения 20 мая 1947 года. Лучше всего за ним можно было наблюдать именно из Бразилии.

В ночь на 9 декабря 1946 года в ресторане отеля «Насьональ» произошёл инцидент с бразильским атташе Суарешем Пинной, живущим в № 407. Судя по всему, он скандалил в нетрезвом состоянии: сломал несколько стульев, разбил какие-то стёкла, вызывающе вёл себя в отношении служащих, распустив кулаки, о чём написали в заявлении официанты. Служащим пришлось применить силу и связать дебошира полотенцами, чтобы его утихомирить. Когда Пинна, вроде бы, успокоился, его развязали, и он снова начал буянить, швырять в служащих предметами сервировки. Инцидент был соответствующим образом запротоколирован.

На следующий день Пиментель пытался нормализовать ситуацию, направил в МИД ноту с просьбой о предоставлении Пинне отдельного номера в другом отеле («Савое» или «Метрополе»). Посол дал понять, что не намерен давать ход этой «неприятной ситуации». Но в МИДе уже приняли другое решение, и соответствующая нота была направлена. В ноте были зафиксированы все деяния Пинны: в состоянии алкогольного опьянения направился в ресторан отеля, пытался забраться на эстраду с джаз-оркестром, после чего устроил скандал, несовместимый с его дипломатической должностью. По вине Пинны физически пострадали пятеро граждан, которые находились на службе. Кроме того Пинна взломал дверь в кафе отеля, сломал светильник, другое вспомогательное оборудование, письменный стол и стул администратора, повредил наручные часы метрдотеля ресторана. Потом ввязался в драку у входа в отель, не подчинился милиционеру, несущему охрану, сорвал саблю с офицера, пытавшегося помочь стражу порядка. Общая сумма нанесённого ущерба равнялась 8500 рублям.

От бразильского посольства потребовали возмещения убытков, а также немедленного выезда Пинны с территории СССР. Вскоре дипломат вылетел из Москвы в Париж. Дирекция ресторана, хотя и не сразу, добилась от бразильского посольства возмещения указанной суммы. В Бразилии этот бытовой, в принципе, конфликт освещался в политизированном ключе. Под воздействием недостоверной информации студенты провели антисоветские акции протеста на ступеньках Муниципального театра.

В начале мая 1947 года Суриц выехал в командировку в Москву, где «серьёзно заболел», и по этой причине больше в Бразилию не вернулся.

Кей, поверенный в делах США в Бразилии, направил в Госдепартамент под грифом «секретно» текст меморандума об отъезде советского посла Сурица: «От источника в Министерстве иностранных дел Бразилии стало известно о письме советского посла Сурица, направленного министру. Посол в нём заявил, что очень сожалеет о событиях, которые привели к запрету коммунистической партии и которые, возможно, станут причиной изгнания коммунистов из Национального парламента. Далее Суриц констатировал, что он далее не может представлять в Бразилии страну, глава правительства которой ежедневно подвергается в прессе оскорблениям и клеветническим выпадам. Суриц заверил, что он сохраняет свою симпатию к бразильскому народу, но в сложившихся обстоятельствах не имеет иного выхода, кроме того, который он избрал».

Посол США в Бразилии Вильям Поули[125] с самого начала отслеживал развитие конфликта по поводу дипломата-дебошира Пинны. В телеграмме, направленной в госдепартамент под грифом «restricted» (21.01.1947), посол сообщил о публикации в бразильской прессе ноты правительства Дутры, разъясняющей, что поведение Пинны «было вызвано не столько алкоголем, сколько его раздражением и реакцией на неоправданное унижение и физическое насилие; нота обвиняет управляющего отелем и государственных служащих в сознательном унижении секретаря». Мол, всё делалось для того, чтобы свалить на него вину за ущерб, нанесённый ресторану. Поули отметил также, что в ноте признаётся право советского правительства потребовать отъезда секретаря из России. Американский посол добавил, что этот инцидент косвенным образом увязывается «с жалкими условиями, в которых находится бразильское посольство в Москве». Сравнение не в пользу Советского Союза, ведь советское представительство в Бразилии функционирует в гораздо лучших условиях: «Налицо отсутствие взаимности». В ноте подчёркивается, что «такое положение дел не может более продолжаться. Если ситуация не изменится, правительство Бразилии будет вынуждено, по меньшей мере, пересмотреть категорию и состав своего представительства в СССР».

Об ответе Москвы бразильцам посол Поули сообщил в Вашингтон 4 февраля 1947 года: «Советский МИД не согласен с бразильским пониманием сути инцидента (с Пинной) и считает бесполезным его дальнейшее обсуждение. Что касается (нынешнего) размещения посольства Бразилии, (советское) правительство рассматривало его как временное, вызванное последствиями войны. Но правительство разъясняет, что соответствующие шаги будут предприняты для достойного размещения всех дипломатических миссий, в том числе Бразилии».

По поводу запрета Верховным судом Бразилии деятельности компартии в мае 1947 года посол Поули, информируя Госдепартамент, написал, что полиция «закрыла» комитеты КПБ «в соответствии с законом». «Каких-либо беспорядков в связи с этим не наблюдалось ни в одном районе Бразилии». С точки зрения Поули, это отвечало интересам США, поскольку «ослабляло» базу поддержки советского посольства. Газета компартии «Трибуна Популар» в номере от 15 мая опубликовала факсимиле меморандума Объединённой военной комиссии Бразилия – США[126], подписанного бригадным генералом Гордоном П. Савилье 7 мая, в котором американские военнослужащие предупреждались о возможности уличных беспорядков в связи с важными «политическими решениями» правительства Бразилии. Компартия «сигнализировала», что президент Дутра, принимая важнейшие решения такого рода, ставит о них в известность американцев.

В начале 1947 года стало заметно, что бразильские власти «утратили интерес» даже к развитию культурного обмена с советской стороной. Владелец бразильской кинопрокатной фирмы «Суис филм» пожаловался представителю «Совэкспортфильма» на ухудшение условий для демонстрации советских фильмов. Объяснял он это «изменением политической обстановки» в стране и вмешательством американцев: «После того, как здесь демонстрировался фильм «Парад молодости», владелец кинотеатра был вызван в контору одной крупной американской компании, и ему задали вопрос, не стал ли он советским пропагандистом». В октябре 1947 года холодная война на «бразильской территории» была в самом разгаре.

Посол Пиментель в своих депешах из Москвы пытался бросить тень на советское посольство в Рио, утверждая, что «это убежище для шпионов, защищённых дипломатическим иммунитетом». Какие у него были основания для голословных обвинений, сказать трудно. Хотя можно предположить, что «разоблачительную информацию» он черпал у западных коллег в Москве, у которых ежедневно получал новостные сводки по СССР. Пиментелю не удавалось подобрать постоянного переводчика, что порядком осложняло его работу. Конечно, в этом сказывалась его подозрительность: все переводчики в Москве – агенты НКВД!

Поводом для радикализации бразильской позиции стала публикация в «Литературной газете» статьи Л. Славина о Дутре под заголовком «Его наградил Гитлер»[127]. По оценке латиноамериканиста А. Сизоненко, она была написана «в крайне резком, даже оскорбительном для Дутры тоне». Публикация, видимо, явилась реакцией тогдашнего руководства СССР на конференцию в Рио-де-Жанейро по вопросу Межамериканского договора о взаимной помощи (конечно же, перед лицом «постоянно возрастающей советской угрозы»). Статье о Дутре, «кофейном генерале», предшествовали не менее острые публикации о Трумэне, Черчилле и других западных политиках.

К этому добавилось прошедшее 6 октября 1947 года по западным информационным каналам сообщение о создании Коминформа со штаб-квартирой в Белграде. В Бразилии, как и в других странах, это интерпретировали как возрождение Коминтерна и посчитали серьёзной угрозой: Москва берётся за старое, активизировала создание «красной пятой колонны». Международная ситуация была чревата новой мировой войной, в которой не исключалось превентивное использование Соединёнными Штатами атомного оружия против СССР. Для Бразилии дилеммы не существовало. Бразильские солдаты сражались плечом к плечу с американскими союзниками против Гитлера в Европе. Вместе проливали кровь и одержали победу. Укрепление союзнических отношений с американцами являлось для Бразилии единственным вариантом действий на перспективу.

Поверенный в делах США Кей узнал о намерении Бразилии разорвать отношения с Советским Союзом ещё 8 октября. Во время беседы с министром Раулем Фернандесом он задал вопрос, имеют ли какую-нибудь почву публикации на эту тему, появившиеся в местных газетах. Министр ответил, что в стране вызвала глубокое возмущение оскорбительная и клеветническая статья о президенте Дутра, которую опубликовали в Москве. Бразильскому послу в Москве направили указание потребовать извинений и опровержения. Статья в «Литературной газете» – целенаправленная акция с учётом строгого правительственного контроля над советской прессой. Если Советский Союз откажется удовлетворить требования, бразильское правительство разорвёт с ним дипломатические отношения.

По словам министра, события показали, что отношения с Россией невозможны. Бразильская миссия в Москве находится в изоляции, её сотрудники живут в плохих условиях, что препятствует их работе, в то время как советским дипломатам в Бразилии предоставлены все возможности и полная свобода действий. СССР злоупотребляет этим, засылая в страну «многочисленных агентов» и создавая проблемы. Бразилия выиграет всё и не потеряет ничего, разорвав отношения. Министр также заявил, что вполне понимает, почему позиция США отличается от бразильской: Вашингтону нельзя терять контакт с Москвой из-за ситуации в Европе, необходимости продолжать переговоры по некоторым договорам, их ратификации и многих других весомых причин. Это объясняет бразильцам, почему США не предприняли никаких резких действий в отношении не менее злобной статьи по поводу президента Трумэна.

Посол Бразилии Пиментель, единственный дипломат с архаичным моноклем из аккредитованных в Москве, выполняя указания своего МИДа, отреагировал на статью. Предупредил соответствующей нотой, что бразильское правительство ожидает «корректировки» советской позиции, фактически извинений. МИД СССР ноту не принял, аргументируя отказ тем, что «тон документа является недружественным». В связи с фактическим отказом советского правительства дать удовлетворение бразильской стороне посольство Бразилии 21 октября 1947 года сообщило, что дипломатические отношения между Бразилией и СССР прерываются[128].

Так получилось, что «разводящей» стороной выступил Госдепартамент США и американские дипломаты в Рио и Москве. Через них координировалась организация «синхронизированного» выезда персонала советского и бразильского посольств. Если бразильцы сразу запросили американцев о помощи, то Москва так и не назвала представляющей её интересы страны. В общем, обошлись без ультиматумов, жёстких условий и затяжек времени. Имели место осложняющие моменты? Да, в Рио-де-Жанейро. Первый секретарь Соколов обратил внимание американцев на то, что бразильские «злоумышленники» пытались забросать камнями здание посольства, и что такой же атаке подверглась его автомашина, когда он выезжал по делам в город.

Американцы выяснили, что нападение произошло, когда автомашина находилась на значительном отдалении от посольства, и поэтому полицейская охрана вмешаться не успела. Пассажиры в автомашине не пострадали, если не считать «обстрела» куриными яйцами. Одно яйцо попало в ухо помощнику Соколова, второе – задело кончик носа его сына. Здание посольства от камней не пострадало, от ограды до него – приличная дистанция.

Впрочем, персонал посольства нападение проигнорировал: все занимались упаковкой вещей. По договорённости об условиях отъезда, разрешалось взять любой груз без досмотра, включая архивы. Всего на отъезд было заявлено 35 человек: 9 дипломатов, 15 – технический персонал, остальные – члены семей. Большая часть багажа была отправлена 1 ноября на норвежском грузовом судне «SS Bowplate» до Нью-Йорка в сопровождении пяти человек. Все другие сотрудники вылетели туда же тремя группами на самолётах «Pan American Airways».

Угроза новой мировой войны поблекла 6 ноября 1947 года, когда министр иностранных дел СССР Вячеслав Молотов заявил, что секрета атомной бомбы «давно не существует». Формулировка была намеренно-обтекаемой, но беспокоящей: если секрета бомбы не существует, воспользовалась ли им Россия? Одновременно в западных СМИ появились сообщения, не подтверждённые официально, что «русские взорвали атомную бомбу на тайном полигоне в Сибири». В США поспешили опровергнуть эту информацию: «Это блеф! Советам потребуется минимум пять лет, чтобы овладеть атомным оружием». Но сомнения в стане «планировщиков войны» были посеяны. А если это не дезинформация, к которой часто прибегают Советы, и где-то на огромной территории Сибири действует сверхсекретный атомный полигон?

Монопольное владение США ядерным оружием было недолгим. В СССР атомная бомба была успешно испытана 29 августа 1949 года. Для стран Латинской Америки этот взрыв стал, по сути, исходной точкой для поиска совместного пути по достижению региональной ядерной безопасности. Впервые идея о создании зоны без ядерного оружия в Латинской Америке и Карибском бассейне была обнародована в сентябре 1962 года на Генеральной Ассамблее ООН. В апреле 1968 года договор Тлателолко официально вступил в силу, определяя нормы, правила и процедуры режима ядерного нераспространения в регионе.

Запрет Сталина на активную разведработу в Аргентине

Теплоход «Академик Крылов» с работниками торгпредства для Аргентины пришвартовался в порту Монтевидео 8 апреля 1946 года. Через два дня они отбыли в Буэнос-Айрес на борту местного пассажирского парохода. На аргентинском причале ранним утром их встретили таможенники, полиция и несколько фотографов.

В таможне даже у дипломатов потребовали открыть чемоданы. После заявленного протеста и затяжных объяснений багаж пропустили без досмотра. Таможенники не решились доводить дело до скандала. Завершив формальности, торгпредовцы поехали в «Сити-Отель», где для них были зарезервированы номера.

Газеты опубликовали сообщения о прибытии торговой миссии. С первого дня её руководителя Константина Шевелева начали осаждать корреспонденты с просьбой об интервью. После его отказов в газетах появились различного рода выдумки о неких «таинственных задачах» миссии. Это побудило Шевелева направить в ведущие газеты письмо, в котором разъяснялось, что возглавляемая им миссия является торговым представительством и, соответственно, нацелена на ознакомление с рынком Аргентины, никаких побочных задач она перед собой не ставит.

Шевелева навестили два чиновника из Министерства труда, объяснили, что пришли по поручению президента Хуана Перона, и просили не вступать в переговоры с правительственными органами до встречи с ним самим. Местные пропагандисты, говоря о Пероне, не жалели эпитетов: огромная, почти магическая сила воли, незаурядные способности, неиссякаемая энергия. Только таким может быть отважный и неподкупный патриот Аргентины, которого так ненавидят в Вашингтоне и Лондоне! Встречу Перон обещал устроить в ближайшее время.

Пауза несколько затянулась, и члены миссии занимались в основном закупкой товаров для загрузки «Академика Крылова». В отеле и на подступах к нему торгпредовцев осаждали «заинтересованные лица»: представители фирм, научных организаций, врачи, юристы, биржевики, политики «левого толка». Отметились также руководители славянских организаций.

Кадры наскребали по сусекам

Человеком от «конторы» в составе делегации был заместитель торгпреда Кирилл Юрьевич Лакс («Мори»). Следует сказать, что его торгпредовский стаж – 20 лет! – по продолжительности многократно превышал время работы в разведке. По сути, он был новобранцем в этом деле, что и признавал: «Опыта оперативной работы у меня не было, не было элементарных знаний по Аргентине, и нагрузки по прикрытию не давали возможности развернуться по-настоящему».

Первая встреча с Пероном почти секретно состоялась 23 апреля. Аргентинцы предупредили, что общение не будет официальным, так как Перон ещё не вступил в полномочия президента.

В обусловленное время его помощники зашли в отель и пригласили членов делегации пройти вместе с ними в Министерство труда, которое находилось в пяти минутах ходьбы от «Сити-отеля». На встречу отправились Шевелев, Малков, Марьинский, Лакс и представитель ТАССа Дашкевич. В министерстве к группе присоединились будущие министры правительства Перона Брамуглия и Лагомарсин. От министерства поехали на автомобилях, причём посадка проводилась хозяевами «конспиративно», чтобы о встрече не пронюхали газетчики.

Всех привезли в частную квартиру Перона, которую он при необходимости использовал для рабочих встреч, и рассадили в небольшой гостиной, куда минут через десять явился Перон. Пропагандисты не преувеличивали, он действительно обладал импозантной внешностью лидера – с крупными чертами лица, орлиным носом, пронзительным взглядом. Перон радушно поприветствовал всех, выразил в общих словах интерес к налаживанию торговли с Советским Союзом. После этого заявил, что хотел бы установления нормальных дипломатических отношений между СССР и Аргентиной. Сразу после этого он спросил, возможна ли поставка газетной бумаги из СССР, в которой Аргентина очень нуждается.

Участники встречи вели себя сдержанно, никаких обещаний не давали, сам Шевелев больше слушал, чем говорил. Он обратился к Перону с вопросом о предоставлении торгпредству права пользования шифром для переписки с Москвой. Перон рекомендовал обратиться с этим к министру иностранных дел, который позже разъяснил, что до установления дипломатических отношений такого права предоставить невозможно.

Следующая встреча с Пероном состоялась 13 мая. Шевелев уже получил телеграмму из Москвы о том, что он уполномочен начать предварительные переговоры об установлении дипломатических отношений, если аргентинцы будут настаивать на этом вопросе. Этой же телеграммой сообщалось о согласии на поставку 10 тысяч тонн газетной бумаги.

По мнению и.о. резидента Лакса, вторая встреча была более дружественной, чем первая, «но Шевелев не совсем точно выполнил указания, не дождался, когда первым заговорит Перон. Шевелев сразу же заявил, что у него имеются очень хорошие вести. Перон, выслушав сообщение о нашей готовности к переговорам о восстановлении дипломатических отношений, и что он, Шевелев, уполномочен на это, внешне очень обрадовался, вскочил со стула и начал театрально обнимать присутствующих. Такая же реакция последовала, когда он услышал, что в Москве положительно решён вопрос о поставках газетной бумаги. Артистизма Перону не занимать».

Лакс не одобрил поведение торгпреда:

«Почему Шевелев отступил от указаний? Он преданный и честный человек, энергичен, инициативен и хорошо знает своё дело. Иногда он чрезмерно поддаётся эмоциям, иногда излишне самомнителен, не терпит соперников. Возражений не выносит. Любит выступать на первых ролях, тает от похвал… Шевелев, видимо, решил, что лучшим методом для выполнения порученного ему дела является простота в общении и прямота в высказываниях, «в духе» деланой простоты Перона и близких к нему лиц. Шевелев не раз повторял Перону, Брамуглии и Лагомарсину, что он не дипломат и считает для себя лучшим говорить откровенно, без умолчаний».

Во встрече участвовали те же лица, что и в первый раз. Причём коммерческий советник Малков пришёл с супругой, которая свободно говорит по-испански. Её чисто по-женски интересовала Эва Перон, о которой много пишут в журналах мод. Как только она появилась, Малкова тут же к ней подсела, и во время переговоров они говорили только о тряпках. Сам Малков был торгпредом в Мексике, но там не прижился из-за конфликтов, и был командирован в Аргентину для закупки продовольствия. Последняя его сделка – приобретение растительного масла, которое грузилось на танкеры «Сахалин» и «Азербайджан».

Третья встреча с Пероном состоялась утром 25 мая после получения Шевелевым телеграммы из Москвы с согласием на предложение аргентинцев установить дипломатические отношения. На этой встрече с советской стороны были те же лица, кроме Марьинского, а с аргентинской – Перон, Лагомарсин, Брамуглия. Правда, на этот раз Перона пришлось ждать довольно долго. Присутствовавших занимала разговором его жена Эвита, явившаяся в утреннем халате.

Встреча прошла в той же внешне искренней и дружественной обстановке. Услышав о согласии Москвы на установление дипломатических отношений, Перон встал и заявил, что это самый счастливый день в его жизни, и тут же добавил, что вести переговоры будет Брамуглия – будущий министр иностранных дел. Перед этой встречей Шевелев сделал Перону подарок, послав ему чёрную икру, водку и палехские шкатулки. Встреча завершилась тем, что все выпили по рюмке водки, после чего Перон разбил свою рюмку о паркет, воскликнув, что таков обычай аргентинцев. Все последовали его примеру. В отчёте Лакс не удержался от иронии: «Этот обычай наш Шевелев довольно хорошо освоил, в дальнейшем рюмки бились неоднократно».

Корреспондент ТАСС Юрий Дашкевич лучше всех умел подыграть Шевелеву. Лакс характеризовал журналиста не лучшим образом: «Возможно, Дашкевич хороший корреспондент, но честолюбец, карьерист, льстец и невыдержан в поведении. Дашкевич оказывал на Шевелева вредное влияние. Если бы не Дашкевич, Шевелеву удалось бы избежать многих ошибок. Держать себя в нужных рамках Дашкевич не умеет, позволяет себе фамильярность и плоские шутки. Обычным его коньком является саморекомендация как «представителя красного империализма». Это он говорил Перону, Брамуглии и Лагомарсину».

По мнению Лакса, Шевелев подходил к работе с официальными лицами Аргентины «с элементами импровизации». Однажды после приёма у Перона 6 июня[129] Шевелев пригласил правительственных чиновников на ужин, и не нашёл лучшего места, чем ресторан «Русалка» с балалаечным оркестром «из беляков». Трактирный тип ресторана не соответствовал статусу Шевелева, но он «не хотел менять привычки и регулярно приглашал туда иностранных коллег».

Закрытого канала для дипломатической переписки ещё не было, и Лаксу надо было ехать в Монтевидео за телеграммой из Москвы с полным текстом коммюнике по поводу установления дипломатических отношений. Адресовалась телеграмма на «совпосла тов. Шевелева». Из этого торгпред сделал вывод, что именно он назначается послом и быстро вошёл в эту роль. Были заказаны визитные карточки и конверты с соответствующими атрибутами. В газетах появилось сообщение, что «из авторитетных источников стало известно, что Советский Союз будет представлять в Аргентине Константин Шевелев». Лакс не без оснований подозревал в этой утечке Дашкевича.

Аргентинцы начали называть торгпреда не иначе как «embajador» и оказывать ему особые знаки внимания. Дашкевич настолько сблизился с Шевелевым, что тот иногда представлял его «будущим первым советником». В коллективе Дашкевич демонстрировал свою осведомлённость. Жене Лакса, то ли в шутку, то ли всерьёз, сказал, что её мужа ожидает пост военного атташе, а Малковой он шепнул, что её супруг станет торгпредом.

В полном тексте телеграммы, которую Лакс привёз из Монтевидео, сообщалось, что послом назначается Михаил Сергеев[130]. Шевелев был потрясён. Такой поворот событий поставил его в крайне неудобное положение перед аргентинцами. Конечно, он пытался объяснять, что ранги посла и торгпреда равноценны, что торгпред самостоятелен и независим в табели о рангах, но звучало всё это неубедительно.

Торгпредство было первым советским учреждением в Буэнос-Айресе, поэтому, когда прибыли дипломаты, некоторых из них их пришлось «подселить» в торгпредство. Оно находилось в пятиэтажном здании на углу Генерала Сельи Обес и Копернико. Кабинет торгпреда Шевелева и рабочие помещения сотрудников находились на втором этаже. На третьем – располагалась квартира торгпреда. На первом, «вестибюльном», этаже дежурили коменданты, контролируя посетителей. Там же находилась скромная квартира портье – Романа Абрамчука, его жена была уборщицей, а дочь – домработницей торгпредства. Четвёртый и пятый этажи были отданы под квартиры сотрудников. «Жилплощадь» имелась также в надстройке на крыше.

Персонал посольства прибыл в Буэнос-Айрес 31 августа 1946 года на борту парохода «Академик Крылов». Юрий Папоров, писатель и разведчик, вспоминал о том, как формировался состав будущего посольства: «И когда генерал Перон, пришедший к власти в Аргентине, предложил установить с Советским Союзом дипломатические отношения, Сталин на его телеграмме написал: «Оформить посольство в течение месяца». Это было в мае 1946 года, кадров было мало, и оформить посольство в такой короткий срок было невозможно. Наскребли, как говорится, по сусекам, взяли бывшего посла из Голландии, консул приехал из Уругвая… Таким образом, я в двадцать один год оказался атташе в Аргентине»[131].

За день до прибытия «Академика Крылова» газета компартии «Ла Ора» на первой полосе опубликовала портрет Сталина и адрес магазина, где можно было купить советские флаги.

Из аргентинских официальных лиц посла Михаила Григорьевича Сергеева в порту приветствовал Альберто Виньес, шеф протокола правительства. Из соотечественников Сергеева встречал торгпред Шевелев, его заместитель Лакс, другие сотрудники торгпредства. Ни на шаг не отходил от Сергеева корреспондент ТАСС Дашкевич. Аргентинские журналисты упомянули в репортажах дипломата Рябова, который «до последнего времени работал в советском посольстве в Уругвае».

Встречать Сергеева пришли дипломаты дружественных стран – посланник Югославии и генконсул Чехословакии. Около порта собралось несколько тысяч сторонников Страны Советов. Сергеева, «чтобы избежать инцидентов», увезли другим маршрутом. Толпа, тем не менее, ненадолго прорвала полицейское оцепление, радостные эмоции было невозможно сдержать.

На первое время сотрудники посольства разместились в двух гостиницах – «Альвеар Палас» и «Кларидис». Бдительные дипломаты быстро выяснили, что среди «коридорных» есть много лиц, владеющих русским языком, – выходцев из Западной Украины, Белоруссии, Латвии и т. д. Установили и то, что номера тщательно обшаривались, именно обшаривались в процессе уборки. Какие-то вещи пропадали. Например, привезённые отрывные календари («Кого-то из бывших соотечественников ностальгия замучила?» – предположил посол Сергеев). Самым серьёзным «ЧП» стало «исчезновение» аттестатов на сотрудников посольства, которые хранились в номере бухгалтера Шалиловой.

Из-за отсутствия разрешения властей Аргентины на шифрованную связь краткий отчёт о посольстве был направлен в Москву через Рябова из Монтевидео:

«Первая встреча посла с министром иностранных дел Хуаном Атилио Брамуглией состоялась только 3 сентября (для справки: министр принял британского и американского послов в день их прибытия). Брамуглия заставил наших дипломатов ожидать приёма 45 минут, объяснив это «занятостью» с британским послом. Время приёма, разумеется, было назначено заранее самим Брамуглией. Наша встреча носила официальный характер и имела целью передачу министру копий верительных грамот и выяснение даты вручения грамот Перону.

Посол затронул тему запроса депутата-консерватора Пастора в нижней палате о том, какие меры намерено предпринять аргентинское правительство «для получения удовлетворения» от советского правительства за арест в 1918 г. в Петрограде начальника канцелярии и дипкурьера аргентинской миссии. Сергеев спросил, как Брамуглия предполагает ответить на эту интерпелляцию. Вопрос был задан не совсем в тактичной форме, и Брамуглия довольно резко ответил, что его правительство не нуждается в помощи других стран на составление ответов в палате депутатов или сенате. После уточнения Сергеева, что он не намерен подсказывать ответ, а только интересуется его содержанием, Брамуглия дал соответствующие объяснения.

При ознакомлении с положением в Аргентине бросаются в глаза усилия Перона «загладить свои грехи» перед американцами, рост влияния и активности антиперонистов, разлад в среде его сторонников, попытки Перона объединить их хотя бы формально единой организацией».

Под проливным дождём с градом Сергеев 12 сентября поехал вручать Перону верительные грамоты. Посол был тронут тем, что у президентского дворца его ожидала насквозь промокшая, но преисполненная энтузиазма дружественная манифестация.

Более года потребовалось на подбор подходящего здания для посольства. Поиски осложнялись тем, что в столице был «дефицит» на обособленно стоящие особняки. Такая вот особенность Буэнос-Айреса – плотная застройка улиц, дома тесно прижаты друг к другу. Предложений на аренду почти не было, только на продажу. Аренда в «приличных» районах колебалась от 1200 до 2500 долларов в месяц, приобретение в собственность – от 180 тысяч долларов до 400 тысяч.

Послу и шифровальщику пришлось тесниться в торгпредстве. Им временно выделили две комнаты: в одну «заселился» Сергеев, другая использовалась как рабочее помещение шифровальщиками – посольского и резидентуры. «Миша» из Монтевидео привёз всю необходимую для работы документацию.

Для военного атташата места не нашлось: Шевелев вначале отказал. Но после дискуссии на повышенных тонах военный атташе получил под рабочий кабинет комнату на пятом этаже – размером 3 на 3,5 метра с цементным полом, без отопления и телефона, рядом с кухней. Разумеется, женщины толпились там с утра до вечера, готовя еду и, как жаловался в Центр руководитель атташата, «проявляя нескромное любопытство». В коридоре можно было наткнуться на посторонних людей из «местных»: референтов, преподавателей испанского языка, дворника, шофёра и т. д. Имелись неудобства чисто рабочего плана: не было пишмашинок, мебели, канцелярских принадлежностей.

Сотрудники временно устроились в двух меблированных квартирах. Аренда обходилась дорого, дипломаты тратили на неё более половины зарплаты. В первой квартире обустроились три семьи (Лазаренко, Щучкина и Буйленко). Каждая получила по комнате, общее «пространство» – столовая, кухня и приёмная. Во второй квартире обосновались семья Орищенко и руководитель атташата. Туда же (в комнатку для прислуги) пристроили шифровальщика с женой.

Аргентинская контрразведка интересовалась причинами такой «скученности», её агенты пытались проникнуть в эти квартиры под любыми предлогами: от ремонта телефонной линии до выяснения причин «протечки воды» на нижний этаж. Иногда визитёры предлагали для найма более дешёвое жильё, по-видимому, с внедрёнными микрофонами. Лазаренко сходил «для интереса» в предлагаемую квартиру. «Не квартира, а одно большое ухо, – сделал он вывод. – Причём консьерж поляк, бывший участник Армии Крайовы».

Мужчины, «читавшие газетку» неподалёку от торгпредства, были из наружного наблюдения. Когда сотрудники выходили в обеденный перерыв перекусить или походить по магазинам, без «хвоста» не обходилось. Москва не спешила с ответом на заявку о покупке автомашины. Пришлось временно арендовать бьюик с шофёром, которого уже на следующий день вызвали в контрразведку и завербовали. Несколько раз его видели у полицейского участка на улице Лас-Эрас, видели, как он спешно звонил куда-то, если сотрудники атташата отлучались «в пешем порядке» по своим делам. Он же, подслушав разговор о сейфе, поинтересовался, на какой этаж его «пришлось затаскивать».

Портье торгпредства (он же дворник) – Роман Абрамчук, бывший польский подданный, из Западной Белоруссии, хорошо говорил по-русски. По мнению торгпредовских сотрудников, он интересовался вещами, которые заведомо были вне его «компетенции». Наблюдение за сотрудниками велось из постоянного полицейского поста. Оттуда шло «наведение» агентов наружного наблюдения за обитателями торгпредства, выходящими в город.

На официальных приёмах в доверие к офицерам атташата старались втереться женщины, которые по всем признакам были агентами контрразведки. В отчёте об одной такой попытке Лазаренко отметил: «Они сами предложили знакомство, приглашали в «Casino Russo» и нахально преследовали нас даже тогда, когда мы показали им своё неудовольствие».

По «нахальству поведения» всех превзошёл некто Матчурин. Он буквально «влез» в квартиру офицеров и предложил услуги по ремонту. Было время обеда, и незваный гость бесцеремонно, «по-свойски», уселся за стол. Сказал, что играет на балалайке, что в 1914–1918 годах был трижды ранен на немецком фронте. Потом служил у Деникина, затем у Корнилова, участвовал в Брусиловском прорыве в 1916 году.

Стушевался Матчурин только после того, когда офицеры ему напомнили, что прорыв был в 1916 году. Ушёл он недовольный, но через час пришёл снова: «Отвёртку забыл». Ему дали возможность поискать отвёртку, хотя он ничего не ремонтировал. На попытки Матчурина снова завязать разговор Лазаренко молча показал на свои ручные часы: мол, пора и честь знать…

Рябов перевёз на новое место службы в Буэнос-Айрес приобретённую в Уругвае автомашину, которая была зарегистрирована на его имя. Порадовался, что аргентинцы перешли с «ненормального» левостороннего движения, на нормальное – правостороннее. На обращение Рябова в Центр выделить дополнительные песо на бензин и техосмотр получил отказ: «Варианты для вас такие – или её продать, или поставить на консервацию, или оплачивать из личных средств». Пришлось вступить в дискуссию, обосновать необходимость автомашины для служебно-оперативных целей. Разрешение получил, но не сразу. Разумеется, Рябов после этого пришёл к мнению, что у него в Центре завёлся персональный враг.

О проблемах с арендой здания под посольство Рябов сообщал в Москву неоднократно:

«Много времени было затрачено на переговоры с убеждённым врагом СССР Марко Рикаурте, крупнейшим боливийским помещиком, который пытался всучить нам свой дворец на авениде Альвеар 3323 по вдвое завышенной стоимости. Он закулисно препятствовал нашим переговорам с другими претендентами. Технический персонал посольства живёт в помещениях торгпредства в неблагоприятных условиях. Отсюда у некоторых сотрудников возникли нездоровые настроения. Большинство из них за границей впервые, испанского языка не знают. В Буэнос-Айресе полно лиц, говорящих по-русски, которые, как показывает опыт, используются иностранными разведками для разработки наших учреждений и сотрудников. Вокруг них всегда суетится большое количество «друзей», предлагающих услуги бытового плана, – по поиску квартир, приобретению вещей «по дешёвке» и всё в таком же роде. Несмотря на запрещение по линии МИДа, эти связи поддерживаются, а в некоторых случаях, когда запреты высказывались конкретным людям, переводятся «на конспиративную основу». Давно назрел вопрос о присылке в Аргентину сотрудника, который занимался бы только обеспечением безопасности советской колонии».

Но все проблемы когда-нибудь решаются. Консульство приступило к работе в небольшом 2-этажном особняке на улице Санта-Фе, 5131. На первом этаже – вестибюль-приёмная, кабинеты сотрудников, в дальнем конце здания – кухня. Здесь же устроился комендант посольства Цветков с семьёй. Позже подобрали здание под посольство – на улице Посадас, 1663. Посол Сергеев занялся распределением служебных и жилых помещений. Чтобы разведка не осталась на бобах, в Центр ушла телеграмма: «Надо вмешаться, и «волевым решением» зарезервировать помещения для резидентуры и жилплощадь для шифровальщика «Миши».

Из справки о посольстве, направленной в МИД:

«Здание имеет два основных этажа. Кроме этого в его структуру входят – полуподвал, полуэтажье и надстройка на крыше. Проживают в посольстве следующие товарищи:

Первый секретарь Игорь Дмитриевич Бударин (семья пока находится в Москве). Квартира его на 2-м этаже по фасаду.

Заведующий шифротделом Карпов с семьёй – на 3-м этаже, рядом со своим рабочим кабинетом. Завхоз Ожегов занимает отдельную комнату в междуэтажье. Живёт один. Комендант Коногоров – комната в полуподвале. В надстройке на крыше живут шофёр Шкулин и повар Фатов с семьями.

Нашлось пристанище и для дворника-истопника – Игнатия Федосьевича Алексейчука из Западной Белоруссии.

Остальные сотрудники посольства и консульства устроились на частных квартирах. В частности, завконсульским отделом Колосовский с семьей на улице Коронель; 2-й секретарь Борис Казанцев[132] с женой – на улице Билинхурст; сотрудник консульства Пименов – на улице Пампа, другой консульский работник Уполовников – на улице Эсмеральда; завканцелярией Юрий Папоров, имеющий ранг атташе, – на улице Уругвай».

У здания посольства был выставлен полицейский пост. С наступлением сумерек и до рассвета заступал на дежурство «дополнительный» полицейский – в штатском. Даже «чистые» дипломаты замечали слежку за собой. Это было рутиной. Сотрудник консульства Колосовский ходил играть в составе местной волейбольной команды «Комерсия и индустрия», и настолько привык к парням в шляпах, надвинутых на глаза, что стал с ними здороваться.

Когда в здании посольства временно разместили сотрудников советского посольства в Чили, выехавших оттуда после разрыва отношений, охрана была усилена: появился целый отряд в штатском, которые повсюду сопровождали «чилийцев». Ещё было замечено, что приход на работу и уход после дежурства сотрудников шифротдела специально «учитывался» полицейскими, вплоть до проверки их маршрута у шоферов такси.

Друзья и враги посольства

Оказавшись в Аргентине, Рябов с характерной для него методичностью приступил к изучению «страны пребывания». Очень быстро пришёл к выводу, что на континенте «только правительство Перона оказывает действенное сопротивление США». Поэтому резидент не любил, когда в его присутствии, в узкой компании своих, говорили «Аргентуевка», словно это была деревня в русской глубинке. «Не надо этого делать, – возмущался Рябов. – Аргентина, какой бы она ни была в недавнем прошлом, – наш потенциальный попутчик, к чему такие шуточки о стране? То же самое с Пероном. Персонаж, прямо скажем, политически тёмный. И что из этого? Сейчас другие времена. Чем больше он вызывает головной боли у американцев, тем лучше для нас».

Вести оперативную работу Рябову запретили: «Слишком засветился в Уругвае и Бразилии. В Аргентине надо обойтись без скандалов». Даже обычная «подкрышная активность» Рябова вызывала у недругов подозрения. С нападками выступил епископ Украинской автокефальной православной церкви Алексий (Пелипенко). Он вёл войну с коммунистической идеологией в Латинской Америке, используя «подсказки» дипломатов США. Вначале в статьях, а потом в книге «Коммунистическая конспирация в Латинской Америке» Пелипенко назвал Рябова «членом НКВД», обвинив его в причастности к подготовке «революции в Парагвае». В Парагвае!

Несмотря на строгую экономию валюты, Центр выделял средства на приобретение литературы для служебной библиотеки в Москве. Рябов занялся её пополнением, понимая, что следует закупать не только справочники, но и книги, которые будут полезны для подготовки молодых сотрудников, ещё не выезжавших за границу. Первым делом Рябов приобрёл «Путеводитель Пеусера по Буэнос-Айресу» карманного формата, «Справочник Пеусера по железнодорожному транспорту», «Справочник Автомобильного клуба по отелям». Биографический фолиант «Люди Аргентины» более чем в тысячу страниц тоже оказался кстати. Но в сопроводиловке к книге Рябов отметил, что к содержанию справочника надо относиться с осторожностью, так как данные предоставлены самими персонажами.

Несколько изданий Рябов подобрал на тему отношений Советского Союза и Аргентины. Автор позитивных книг – Камило Станчина, депутат парламента, подготовивший в своё время законопроект по восстановлению дипломатических отношений между Советским Союзом и Аргентиной. Конечно, приобретал Рябов и «вражеских» авторов. К ним он без сомнений причислил некоего Альваро Ресио Трехо, издавшего «антисоветскую книжонку» сразу же после прибытия советского посольства в Буэнос-Айрес[133].

История перонизма и его концептуальные основы – эту подборку книг Рябов считал основной. Особо выделил работу Эдуарда Колома «Революция «безрубашечников»: автор в курсе многих событий, являясь редактором перонистской газеты «Ла Эпока». Ценный труд для понимания процессов в Аргентине, теоретическое обоснование доктрины Перона – «Перонизм и наше время» (автор Абель Лернер). Внешней политике с точки зрения перонизма посвящена книга Циприана Понс Лезики «Международные задачи Аргентины».

Кое-что для отправки в Москву Рябов «вытащил» из посольского фонда. Например, «лишний экземпляр» «Пятилетнего плана правительства». По поручению Перона «План» направили во все посольства. В свободную продажу он не поступал. Был вложен в вализу на отправку «Доклад комиссии по наблюдению за вражеской собственностью». Рябов отметил, что «сейчас аргентинцы темнят в отношении нацистской собственности, поскольку некоторые фирмы, которые называются в нём, они предпочли бы считать аргентинскими».

Книги, журналы и отдельные статьи на аргентинскую тематику резидентура приобретала и в последующие годы. Отслеживались издания, содержавшие биографические сведения о Пероне, брошюры с его выступлениями по вопросам внешней и внутренней политики, книжечки с избранными местами из этих речей. Сборники «избранного из Перона» стали издаваться раньше, чем «цитатники» Мао Цзэдуна.

Чтобы МИД был в курсе текущих аргентинских событий, туда ежемесячно направлялись обзоры прессы, чем в основном занимался 2-й секретарь Борис Казанцев.

Повышенное внимание уделялось изданиям и публикациям, к которым имели отношение предательские «элементы», перебежчики, идеологические враги. «Продукция» предателей и перебежчиков постоянно росла, соответственно увеличивался вес упаковок с их «творчеством». От статей предателя Кравченко до карманных изданий предателя Яна Валтина – всё изучалось и анализировалось в Центре. Приобретались также аргентинские журналы с антисоветскими публикациями. Иногда в Москву уходили пакеты с монархической газетой Ивана Солоневича «Наша страна», которая давала некоторое представление о сварах и соперничестве в среде эмиграции. Приобретались прочие издания на русском языке: «Вестник», «Вехи», «Русское единство». Резидентура не обходила вниманием экзотические газеты «национальной ориентации»: «Украиньске слово», «Наш клич», «Бюллетень Украиньского допомогового комитету в Аргентине», «Хрватска Кроация», «Бальсас», «Глос польски», «Новы курьер».

В первый год президентства Перона не было жёстких ограничений на публикацию «просоветских» газет и журналов. В сентябре 1946 года «группа лиц из аргентинской интеллигенции» задумала журнал по образцу американского «Reader’s Digest», но на советском материале – «Selecciones Soviéticas». Первый номер вышел в ноябре тиражом 25 тысяч экземпляров! На обложке была помещена цветная фотография с девушками-спортсменками, марширующими по Красной площади. Вниманию читателей предлагались статьи на разнообразные темы: ЗИС-110 – автомобиль, который прибывает в Америку», «Медицинская помощь в социалистической стране», «Есть ли частная собственность в Советском Союзе?», «Хосе Марти в СССР», «Лысенко – волшебник сельского хозяйства», «Как одеваются советские женщины» и другие.

Успех у журнала был оглушительный, и в посольстве по этому поводу организовали приём. Следующий номер был выпущен тиражом в 80 тысяч. Но последующие выпуски ограничивались тиражом в 60 тысяч, потому что расчёт на рассылку журнала по странам континента не оправдался. Выяснилось, что Почта Аргентины на основании Панамериканской почтовой конвенции от 1937 года запрещала распространение такой издательской продукции, относя её к категории «коммунистической пропаганды». Эта статья конвенции гласит: «Не допускается пересылка корреспонденции, имеющей основной целью распространение в народе коммунистических доктрин».

Борис Казанцев, главный аналитик по СМИ, в квартальном отчёте отметил: «Журнал «Selecciones Soviéticas» не имеет рекламы, финансовое положение его плохое. Печатается на недоброкачественной бумаге, что делает его внешне ущербным даже в сравнении с ежемесячником «China», который издавался департаментом прессы Китайского посольства в Аргентине[134]. Статьи Совинформбюро – слабые, мало иллюстративного материала».

Рябов составил список врачей, которых можно было без опаски привлекать для лечения сотрудников советских учреждений. Часто приходилось прибегать к услугам врача-проктолога Родольфо Мастранхело. Именно к его услугам обратились, когда заболел торговый представитель Шевелев. Лакс, единственный оперативный соратник Рябова по «конторе», а по «совместительству» заместитель торгпреда, высказал мнение, что проблемы с кишечно-желудочным трактом у прибывающих сотрудников вызваны чрезмерным поглощением мясных продуктов. После скудных рационов на родине сдержаться было почти невозможно: дешёвые мясные блюда в ресторанах, изобилие колбас и прочих мясных изделий в магазинах…

Рабочая нагрузка у «Миши» была чрезмерной, и «болезни шифровальщиков» – язвы желудка – он не избежал. «Мишу» показали аргентинскому врачу, который по имеющимся симптомам – утомляемость, общая слабость организма, и особенно обильные желудочные кровотечения, установил: состояние очень тревожное, необходима срочная операция. «Миша» и его жена возражали, настаивали на проведении операции в Москве.

После очередного кровотечения «Мишу» отвезли в клинику в бессознательном состоянии. Хирург, делавший операцию, позже сказал дипломату, дежурившему у палаты:

«Положение было критическим, на грани смертельного исхода. Язва оказалась необычайно большого размера, 25 миллиметров в диаметре».

По словам хирурга, «Мише» пришлось влить 4 литра крови! Клиника выставила громадный счёт. Медицинской страховки у посольства не было, пришлось платить наличными. Из-за ограниченности средств на «медицину» в посольском бюджете проблемы возникали часто. Когда поверенный в делах (после отъезда посла Сергеева) Бударин занемог из-за обострения язвы двенадцатипёрстной кишки, запрашивать о выделении денег на лечение пришлось самого Вышинского, министра иностранных дел.

После операции «Миша» окреп довольно быстро. Заверил, что будет дожидаться плановой замены. Проблем с ним не возникало, дисциплинированный, толковый сотрудник. Однажды, впрочем, забеспокоился, когда прослышал о возможной ликвидации советских школ за границей. Просил отправить жену с детьми в Москву. Вскоре выяснилось, что школа в Буэнос-Айресе будет сохранена, и «Миша» успокоился.

Много внимания Рябов уделял выявлению провокаторов и жуликов, политически ненадёжных лиц, эгоистичных «прагматиков», пытавшихся использовать связи с посольством в корыстных интересах.

В разряд провокаторов Рябов включал персонажей, компромат на которых поступил от нескольких источников:

Евгения Дуб – дочь русских белоэмигрантов, посещала наше торгпредство, вела провокационные разговоры.

Левинтон Х. – врач, организатор школы русского языка. Морально нечистоплотный человек, исключён из КПА. Ищет знакомства в посольстве, имеет склонность к беседам провокационного характера.

Рене Арата – председатель аргентинской ассоциации международного туризма, посещал посольство с провокационными целями.

Роса Басан де Камара – писательница, перонистка. Связана с фалангистами. Прикидывалась просоветски настроенной, даже вошла в Аргентинско-советское общество культурных связей.

В Аргентине всплыл хороший знакомый Рябова по Уругваю – Энрике Юргес – немецкий авантюрист, зарабатывающий «разоблачениями». Прежде он специализировался на нацистах и пятой колонне, а теперь пытается завести знакомства в посольстве, не исключается, что он ищет новые жертвы у «Советов».

Потенциально опасным Рябов считал Омеро Гуглиенмини – лидера перонистской группы писателей, президента «Национальной комиссии интеллектуального сотрудничества». Одно время он был секретарём экс-губернатора Буэнос-Айреса Мануэля Фреско, который «при благоприятном стечении обстоятельств» мог стать аргентинским фюрером. Некоторые прогрессивные интеллигенты называли Гуглиенмини «аргентинским Розенбергом» за его профашистские симпатии.

Разнообразной в «списке Рябова» была категория «жуликов». Он считал необходимым «отодвинуть» их от посольства. В выражениях на их счёт он не стеснялся:

«Луис Беркман – адвокат «Инюрколлегии» в Аргентине, тёмный делец, его отец сыграл скверную историю в разгроме «Южамторга» (подозревался в предательстве). Беркман сознательно запутал наследственные дела «Инюрколлегии», заслуживает отстранения от должности.

Оскар Хельд – «барон» и международный авантюрист, знает русский язык, настойчиво пытается пролезть в наше посольство.

Михаил Андреевич Святополк-Мирский – авантюрист и жулик. Предпринимал шаги для сближения с некоторыми сотрудниками посольства, но они были прерваны его арестом за денежную аферу в уругвайской фирме «Анкап».

Ижар Эспер – сириец, псевдо-коммунист. Жулик и пройдоха, имеющий широкие связи. Доверять ему нельзя, т. к. знакомства с советскими дипломатами он пытается использовать в личных целях.

М. Морштейн – жулик, мастер на все руки по тёмным делам. К посольству нельзя подпускать даже на пушечный выстрел.

Маркос Моисеев – прибыл в Аргентину лет 40 назад. Разбогател на торговле житом. В 1946 году был советским морским агентом, позднее от его услуг отказались из-за нечистоплотности в обслуживании наших судов (приписки, фиктивные счета и пр.). Сейчас пытается пролезть в наше торгпредство, делает подарки ответственным сотрудникам.

Марио Матхов – адвокат, экс-редактор журнала «Селексьонес Совьетикос», издание которого прервалось в мае 1947 г. из-за финансовых затруднений. Матхов состоял в КПА, но был исключён за участие в оппозиции. Луис Бенджамин Урибуру – отпрыск одной из старейших (аристократических) семей, осаждал посольство с фантастическими прожектами аргентинско-советского сближения.

Томас Давыдов – бывший председатель «Славянского союза в Аргентине», бывший член КПА. Наркоман и психически ненормальный человек. Усиленно набивается на знакомство к советским сотрудникам, потом этим бравирует и попросту врёт о содержании своих «бесед» в посольстве».

Друзей у посольства было больше, чем врагов. Рябов вёл учёт дружественных связей и полезных официальных контактов, которые находились в «сфере притяжения» посольства. Рано или поздно ему придётся покинуть Аргентину, а списки в резидентуре сохранятся, будут полезны коллегам, которым не придётся начинать эту работу с нуля.

В список «просоветских» деятелей, безотказно участвовавших в мероприятиях в поддержку Советского Союза, Рябов включил:

Атауальпа Юпанки – певец, гитарист, собиратель фольклора, член КПА, подвергался полицейским преследованиям;

Карлос Эваристо Прелат – профессор химии, председатель аргентинского института культурных связей с Советским Союзом, разоблачавший угрозу атомной войны;

Рикардо Ортис – член исполкома института культурных связей, профессор инженерного факультета;

Альфредо Варела – писатель и общественный деятель;

Рауль Сольди – художник;

Лоренсо Пароди – профессор естественных наук;

Роберто Фернандо Джусти – писатель, профессор филологии;

Мануэль Кантор – карикатурист;

Эмилио Тройсе[135] – терапевт, общественный деятель;

Рауль Туньон – поэт;

Альваро Юнке – писатель;

Франсиско Пероне – режиссер;

Орестес Кавиглиа – актёр и кинорежиссер;

Леонидас Барлетта – писатель и режиссёр, симпатизирующий СССР, но политически неустойчивый;

Хуан Хосе Кастро – директор театра «Колон», выступавший против политики Перона (за что был изгнан из театра);

Орасио Хуарес – скульптор, член правления аргентинско-советского общества культурных связей;

Хорхе Рауль Виале – технический секретарь общества, нотариус, член КПА;

Райн А.Р.Л. – миллионер, президент «Аргентинской рыболовной компании», является нашим морским агентом, сотрудничает с торгпредством;

Луис Сомми – журналист, член КПА. Написал толковую книгу «Немецкие капиталы в Аргентине». В настоящее время пишет исследование об англо-американских капиталах в стране. Его жена – Лиля Герреро – поэтесса, переводчица с русского языка, была знакома с Маяковским. Организует вечера, посвящённые советской поэзии;

Христо Гоневский – один из руководителей «Славянского Союза». Болгарин, коммерсант. Редактор газеты «La Voz Eslava». Политически грамотен, его характеристикам можно доверять;

Луис Сосиас Дальмау – адвокат, секретарь парламентской фракции «Прогрессивных демократов». Был представителем литовского агентства ВОКСа в Аргентине, но ушёл с этого поста, т. к. это не давало ему заработка. Политически недостаточно грамотен, но честен и дружески настроен в отношении СССР;

Максим Лапко (Лапако) – представитель «Международной книги» в Аргентине;

Омеро Клеричи – владелец издательства «Амайта». Имеет книжный магазин рядом с факультетом философии и литературы Университета Буэнос-Айреса. В КПА вступил в 1946 году. Дружественно относится к СССР. Может быть использован при организации мероприятий по линии ВОКСа. Обладает широким кругом связей. К его характеристикам, однако, надо относиться осторожно: они не всегда объективны;

Сара Маглионе де Хорхе – директор просоветского издательства «Лаутаро»;

Хорхе д’Урбано – владелец известного издательства «Вьяу», печатающего художественные монографии. Его книжный магазин на улице Флорида пользуется популярностью. Имеет полезные для посольства связи;

Хуан Хосе Сильвейра[136] – директор просоветского издательства «Пуэблос Унидос». Участник гражданской войны в Испании. Написал книгу о методах партизанской войны;

Энрике Аморим – известный писатель, довольно крупный помещик, по рождению уругваец. Через него можно выходить на интересных людей, но следует иметь в виду, что он недавно вступил в КПА;

Антонио Берни – крупный аргентинский художник, обладает интересными связями, настроен просоветски;

Виктория Томина де Россаткевич – бывшая балерина театра «Колон», организатор украинских и белорусских фольклорных групп. Настроена просоветски. Организовала концерт в честь прибытия в Аргентину посла Михаила Сергеева;

Исаак Архентино Вайников – представитель «Арткино» в стране, много сделавший для пропаганды советского кино в стране. Старый член КПА. Сидел в тюрьме. Получает фильмы из СССР по своим каналам, не прибегая к помощи посольства, чтобы избежать упрёков по поводу «идеологической работы» на Советы.

По «списку Рябова» кроме просоветских друзей были и просто полезные друзья:

Паулино Альберди Гонсалес – помощник главного редактора газеты КПА «Ла Ора». Служил связником между посольством и газетой для передачи материалов Совинформбюро.

Альфредо Биллингхурст – начальник таможни в «Десембаркадеро Сур». За небольшие взятки (водка, папиросы) устраивал пропуск грузов советских учреждений без досмотра.

Курт Гуггенхейм – швед немецкого происхождения (или наоборот). Ходатай по всяким делам, официально занимается арендой домов и квартир. Хосе Гальвец – из родовитой, но разорившейся семьи, имеет интересные знакомства среди «высшего общества». В силу бедности берётся за выполнение любых поручений.

Эдуардо Румбо – перонист, депутат парламента. Член комиссии по Пятилетнему плану, поэтому интересуется нашими «пятилетками».

Раймонд Реми – директор мебельной фабрики «Янсен С.А.», поставляющей мебель в «великосветские» салоны. Вращаясь в этих кругах, Реми в курсе слухов и интриг «высшего света».

Винсент Фриас – метрдотель известного ресторана «Ла Кабанья». Испанец. Хорошо относится к России. Как и Раймонд, Реми всегда в курсе «великосветских» сплетен, которыми охотно делится.

Не забыл Рябов включить в список друзей посольства Степана Эрьзю: «Это известный скульптор (см. БСЭ), советский гражданин, живёт в Аргентине около 20 лет, прославился работами из кебрачо. Общается, однако, с рядом подозрительных лиц из белогвардейской эмиграции. Предполагает поехать в Советский Союз».

Рябов не ограничился этой отпиской, решил посмотреть работы скульптора, о котором много писали в уругвайской и аргентинской прессе. Он побывал в мастерской Эрьзи в Буэнос-Айресе и был потрясён: «Уникальный талант, гениальные произведения! Надо помочь скульптору с возвращением на родину. Если мы этого не сделаем, прощения нам не будет». С подачи Рябова с Эрьзей познакомился посол Сергеев и его жена Тамара, скульптор по профессии, восторгам которой не было предела, а она была человеком с изысканным вкусом. Возможно, именно её слово стало решающим для посла: не откладывая дела в долгий ящик, он направил в Москву телеграмму с обоснованием целесообразности скорейшего возвращения Эрьзи на родину.

Конечно, за скульптора пришлось побороться, и в этом благородном деле объединили свои усилия посол, Рябов и Папоров, который был чем-то вроде связника между посольством и скульптором. Эрьзя несколько раз упаковывал свои скульптуры, их было около двухсот, и распаковывал. Постоянно возникали какие-то препятствия, вызывавшие сомнения у немолодого уже мастера.

Из интервью Папорова:

«В общем, он страшно переживал, и порой мне приходилось очень трудно с ним разговаривать, убеждать его, что происходит какое-то недоразумение. Я читал ему статьи, что вот Конёнков вернулся в СССР, что и его, Эрьзю, там ждут. А Эрьзя мне очень разумно на это отвечал: «А почему ни в одной статье за эти два года у вас обо мне нет ни слова? Почему там, где опубликованы фамилии художников, посвятивших своё творчество революции, нет моей? Я первым создал скульптуру Ленина ещё в 1918 году. И Маркса, Энгельса. Фронтон Дома профсоюза горнорабочих в Азербайджане. И обо мне ни одного слова. Значит, моё творчество в СССР не признаётся. А везде его признают»[137].

Эти переживания плохо сказывались на творчестве Эрьзи, и к тому же его стали соблазнять огромными деньгами за продажу «оптом» всех работ в американские музеи. Папоров решил надавить на бюрократов в Москве через аргентинскую компартию:

«Я приехал к Хорхе Виале, который работал нотариусом и был членом компартии, связником. Через него проходили документы, деньги, шифрованные сообщения. И я объяснил ему: «Ситуация с Эрьзей складывается так, что подрывается авторитет Советского Союза». Он меня очень быстро понял, и в тот же день в ЦК аргентинцы отправили об этом сообщение. И я параллельно переговорил с поверенным в делах, высказал ему своё мнение об этой уже четырёхлетней волоките с возвращением скульптора. В результате, 15 июня 1950 года ни свет ни заря раздаётся звонок из посольства: «Одевайся и приезжай». И мне вручают шифрованную телеграмму, в которой содержится это окончательное решение высылать Эрьзю со всеми вещами, работами как можно скорее. Рабочие из «Славянского союза» снова забивают 97 ящиков, в которых 180 скульптур из дерева, гипса, бронзы, мрамора. 175 тонн!»

Был арендован итальянский пароход, который доставил Эрьзю в румынский порт, а оттуда его вместе с драгоценным грузом перевезли в Одессу. У мастера начался советский период жизни и творчества…

По словам Папорова, его собственная командировка в Аргентину завершилась в конце августа 1950 года, дней через 10 после него страну покинул Эрьзя. В Москве они больше не общались, потому что Папорову пришлось поменять место работы. Его вызвали в ЦК партии, где сотрудник из внешней разведки предложил молодому дипломату перейти к ним на работу. «Я стал отказываться, – вспоминал Папоров, – но против решения ЦК ничего сделать было невозможно. Эта служба тогда находилась вне КГБ, называлась – «Комитет № 4 Совета Министров СССР». Вот так я и попал в разведку».

Папоров проработал в Комитете № 4 несколько лет. На больший срок его не хватило. В книге о Григулевиче Папоров назвал причины своего ухода из разведки: «Дискомфорт, невозможность работать осмысленно и в полную силу с некомпетентными коллегами, не обладающими достаточной культурой, общими и профессиональными знаниями, с психологией грубых, неотёсанных, всегда готовых на подлость людей»[138]. Вот такие резкие слова, за которыми наверняка скрываются какие-то острые конфликты Папорова с бывшими сослуживцами.

Впрочем, о начальнике разведки Короткове Папоров отозвался хорошо: «Меня он понял и, дав умный совет, помог мне безболезненно уйти из разведки. Он был председателем спортколлектива ПГУ, а я – его заместителем»[139].

Рябов, воспользовавшись тем, что резидентура находилась «в консервации» (активная работа была запрещена), обратился в начале 1947 года к руководству с рапортом об откомандировании. В марте Центр дал «добро» на отъезд. Подтверждение по линии МИДа поступило в апреле. Рябову повезло с пароходом. Оказии долго ждать не пришлось: 27 мая он с семьёй поднялся на борт «Пскова».

В Москве Рябов подвёл некоторые итоги своей командировки:

«За три с половиной года пребывания на южноамериканском континенте мне основательно пришлось ознакомиться с Аргентиной, Уругваем, Парагваем и Бразилией. Этот малоизвестный для нас регион, о котором в МИДе, ВОКСе, ТАССе, МВТ и нашем министерстве существует слабое и часто ошибочное представление, – должен больше привлекать наше внимание. Он открывает немалые возможности для нашей работы. Южноамериканские страны переполнены американской и английской агентурой, и наши позиции на континенте не достигают сотой доли того, что организовано англичанами и американцами на базе различных ведомств и учреждений прикрытия.

Аргентина должна представлять для нас большой интерес, потому что после прихода к власти Перона она стала оплотом национализма в Южной Америке. Аргентина является единственной страной, которая оказывает действенное сопротивление проникновению США в регион, и именно в этой стране антиамериканские чувства наиболее сильны, вернее, находят самое конкретное выражение. Ещё со времён образования Панамериканского союза в конце прошлого века Аргентина систематически на всех международных конференциях всегда была явным или тайным организатором антиамериканского блока. Сейчас в системе блока американских стран, над которым усиленно работают США, – Аргентина является самым слабым звеном.

Следует иметь в виду, что перонистское правительство собирается ввезти в страну по пятилетнему плану более полумиллиона европейских эмигрантов, главным образом из Италии и Испании. Важно постараться не упустить эту возможность для засылки туда наших людей. С начала 1947 года в Европе находится специальная комиссия аргентинских иммиграционных властей, которая ведёт переговоры с правительствами ряда европейских стран о направлении потока эмигрантов в Аргентину. Комиссия проводит непосредственный отбор эмигрантов, главным образом по идеологическому критерию.

Из Аргентины можно работать на Англию. Хотя Аргентина не является «частью британской короны», она занимает не менее важное место в системе британской империи, чем Канада. Англичане почти столетие потребляют 70–80 % аргентинского мяса. Правда, американцы вытеснили англичан из некоторых сфер аргентинской экономики, но англичане упорно отстаивают свои позиции, и эта борьба обещает быть острой и затяжной.

Аргентина перспективна с точки зрения документации нелегалов, так как государственный аппарат, коррумпированный ещё со времён Сан-Мартина, особенно прогнил сейчас, после того, как Перон «обновил» его своими людьми».

Корреспондент ТАСС Дашкевич покинул Аргентину в мае 1947 года Аргентину на пароходе «Сухона». Его склонность к эпатажу не осталась без последствий. Ещё в марте секретарь ЦК КПА Хосе Реаль вручил послу СССР «записку» об идеологически ошибочной болтовне журналиста, в которой приводились имена свидетелей из числа советских работников. Реаль также сообщил, что Дашкевич общался с партийными оппозиционерами, которые часто ссылались на его поддержку. Посол переслал «записку» в Москву, и Дашкевича отозвали под благовидным предлогом «для прояснения вопроса». Через некоторое время в резидентуру в Буэнос-Айресе прислали записные книжки Дашкевича («что-то может пригодиться», визитные карточки иностранцев, медную оперативную печать № 415). В резидентуре сделали очевидный вывод: у Дашкевича в Москве возникли серьёзные проблемы…

Тихая работа на перспективу

Посол Сергеев с красным карандашом в руке изучал текст выступления Перона 10 июня 1947 года на заседании перонистов – членов Конгресса. «Ничего не скажешь, свою внешнюю политику излагает откровенно. Вопрос только один: как долго он продержится в президентском кресле? Слишком много у него врагов. Наверняка спит с револьвером под подушкой. Но планы свои он изложил доходчиво, надо обобщить, уложить содержание в телеграмму. Вот главные тезисы:

«Лицом к лицу находятся два мощных империализма: капиталистический и коммунистический, и ввиду того, что в результате их столкновения мы не выиграем, а потеряем, нужно, чтобы Аргентина в соответствии со своей прошлой историей предложила миру мир как единственное средство спасения человечества…

Наша страна до сегодняшнего дня являлась наковальней, по которой били другие страны. Необходимо положить конец этому положению, взяв на себя инициативу и обратившись к латиноамериканским народам для того, чтобы укрепить нашу братскую дружбу.

Аргентинская позиция должна быть в первую очередь пацифистской, третьей линией, к которой должны прийти многие из тех, что находятся в двух лагерях»…

В выступлении 23 июня Перон развил свою концепцию о третьей линии:

«Мы будем продолжать идти по нашему пути, не обращая внимания на тех, кто находится на крайних идеологических границах, потому что, как говорят арабы, «поздно прибывает в свой дом тот, кто слезает с коня для того, чтобы бросить камни в мосек, лающих у него на дороге…

Другим сектором, который полностью противостоит нам, являются саботажники, и вы лучше, чем я, знаете, какова точка зрения, которую они отстаивают, и почему они оказывают противодействие нашим реформам. Потому что они получают приказы извне и не слушают своё сердце аргентинцев, так как мышление иностранцев для них является более почётным и достойным, чем подчинение своим собственным товарищам и соотечественникам. Но эти также не уйдут далеко. Нельзя безнаказанно работать против страны, находясь в стране…

И мы выступаем как против капиталистического империализма справа, так и против коммунистического империализма слева, причём я больше обвиняю капитализм, потому что он является виновником коммунизма: он породил его своим противодействием. И нашей программой должно стать следующее: покончить с капитализмом и покончить с коммунизмом. Когда имеешь тяжёлую болезнь, то нужно покончить с нею, потому что, если этого не сделать, болезнь покончит с ним».

С первых дней работы в Аргентине Сергеев ясно видел, что у Перона много врагов, и внутренних и внешних. Слухи о готовящихся против него заговорах возникали постоянно. Президент умело лавировал, проводил социальные реформы, позволившие улучшить жизнь простых аргентинцев. Он выступал как идеолог: «хустисиализм», придуманный им, сочетал элементы капитализма и социализма, что, по его задумке, способствовало установлению классового мира в стране.

Было очевидно, что Аргентина совершила качественный рывок в здравоохранении и образовании, фактически решила проблему безработицы. В этой миссии по модернизации жизни в стране Перона поддерживала его молодая жена Эвита, которую называли в народе «Знаменосцем малоимущих». Она проводила благотворительные акции, щедро раздавала детям подарки: от велосипедов до кукол. Тысячи швейных машинок получили женщины: «Чтобы вы сами могли заработать на достойную жизнь». Деятельность Эвиты освещалась в кинохронике, радиопередачах, в прессе. Перонистская пропаганда с гордостью отмечала: «Иностранцев поражает, что в нашей стране нет нищих и уличных попрошаек».

Советским людям, пережившим тяготы военных лет, Аргентина казалась райской страной, в которой «есть всё». Аргентинцы, в большинстве своём люди с южной кровью, выходцы из Италии и Испании, не были склонны поддаваться унынию. Кафе, рестораны, бары – переполнены, причём от самых дорогих до самых скромных. В кино не всегда попадёшь, то и дело натыкаешься на объявления: «Все билеты проданы!» Продавцы предметов роскоши пользуются конъюнктурой, радостно потирают руки: ликёры, драгоценности, парфюмерия – товары не залёживаются! Столько тратится денег, словно они сыплются из рога изобилия. Курортные города не узнать: новые виллы, отели переполнены! Новые жилые кварталы для рабочих утопают в зелени! Спасибо Перону, это он поднял страну! Ещё несколько лет назад казалось, что всё это по карману только американским туристам или индийским раджам…

Праздничная жизнь за стенами посольства действовала «разлагающе» на нестойких членов коллектива. Лакс старался фиксировать «отклонения сотрудников от нормы», следуя требованиям инструкции «Об основных задачах работы по советской колонии». «Задачи», в частности, требовали предупреждать «невозвращенчество» путём своевременного «реагирования» на элементы бытового разложения.

Из отчётов резидентуры по данному вопросу:

«К. в разговоре «по пьяной лавочке» признался, что возвращаться в СССР не намерен. Б. – сожительствует с литовкой Матильдой Чакускайте, даже возил её в ресторан «Кабанья». В., нарушая порядок дежурства, покидает на час-другой свой пост в шифротделе. Секретарь-переводчик А., истерзанная одиночеством, нервничает из-за больной матери в Москве. Проведение подписки на государственный заём показывает, что часть персонала относится к этому неправильно, пытается уклониться, преследуя шкурные интересы. У З. – чрезмерный перебор вывозимого из Аргентины имущества, включая пять браслетных золотых часов, которые он собирается прятать в мыле. Плюс к этому велосипеды и швейные машинки».

С неодобрением Лакс отметил, что женщины в посольстве берут уроки игры на аккордеоне у преподавателя-аргентинца с «ярко выраженными повадками Донжуана».

В «Основных задачах работы по колонии» предусматривалась гибкая тактика борьбы с изменническими проявлениями:

«Не всегда следует торопиться с увольнением лиц, заподозренных в работе для иноразведки, особенно, если их пребывание в соворганизациях не опасно. Рекомендуется так наладить их разработку, чтобы вся их деятельность находилась под контролем. Мы также не исключаем возможности перевербовки отдельных агентов иноразведки».

Установление дипломатических отношений ничуть не ослабило антисоветские кампании в Аргентине. СМИ под любым предлогом били в набат по поводу «подрывной работы красных» в Южной Америке. Так, в октябре 1947 года чилийское правительство объявило о «раскрытии» широкой сети коммунистической организации саботажа и шпионажа, якобы «руководимой» югославскими дипломатами в Чили и Аргентине. Главный центр находится в аргентинском городе Росарио, откуда «направляются в Чили коммунистические агенты с фальшивыми паспортами». Организатором этого центра полиция считала генерала Любомира Илича, которого Тито направил посланником в Чили в ноябре 1946 года. Отмечалось, что «в связи с этим состоялся телефонный разговор между президентом Чили Виделой и Пероном, которые обсудили меры энергичного противодействия планам коммунистов».

Из-за угрозы новых провокаций росла напряжённость в славянских организациях Аргентины. Распространились слухи, что между Бразилией, Аргентиной и Чили достигнуто соглашение по созданию общего фронта против коммунизма. Соответствующие консультации проводились между другими странами Западного полушария. Но «по факту» общий фронт уже был развёрнут. Межамериканская конференция в Боготе должна была придать ему «законный» характер.

В посольстве отслеживали развитие ситуации. Что означает увеличение числа агентов контрразведки, дежурящих у посольства? С какой целью «одни и те же типы» ведут «демонстративное» наблюдение за сотрудниками, фотографируют и записывают имена посетителей? По некоторым данным, эти сведения попадали к американцам, которые планировали издать «Чёрную книгу» о явных и тайных «коллаборантах» советского посольства.

Посол Сергеев проработал в Буэнос-Айресе почти два года. Позднее он тепло вспоминал о «стране гаучо и танго», хотя без кризисных моментов в период его работы в Аргентине не обошлось. Серьёзная напряжённость в советско-аргентинских отношениях возникла из-за двух испанских беженцев, которые пытались бежать из Советского Союза в чемоданах аргентинских дипломатов. Побег организовали сотрудники «рабочего атташата» в аргентинском посольстве. Они сжалились над мытарствами испанцев и проявили «пролетарскую солидарность». Дипломаты завершали работу в СССР и имели возможность взять с собой большой багаж.

Утром 2 января 1948 года аргентинцы приступили к заключительной стадии рискованной операции в московском аэропорту. Один из дипломатов благополучно вылетел рейсом в Прагу со своим грузом, второму пришлось задержаться из-за перевеса до следующего рейса. Так получилось, что «узник» чемодана, уже летевшего в Прагу, не выдержал тесноты, стал задыхаться и взывать о помощи. Крики привлекли внимание стюардессы. Чемодан открыли, откуда извлекли полуживого беглеца. Разумеется, командир экипажа развернул самолёт и взял курс на Москву. Когда всё раскрылось, скандал был неописуемый. Впрочем, для аргентинских дипломатов история завершилась благополучно: им разрешили покинуть СССР. Для испанцев «эпопея» в России затянулась надолго. Их приговорили к длительному сроку лагерей. В 1953 году после смерти Сталина они вышли на свободу, а на родину смогли выехать в 1966 году.

После отъезда Сергеева обязанности временного поверенного исполнял Игорь Бударин. В своих прогнозах он был оптимистичным: на разрыв отношений с Советским Союзом Аргентина не пойдёт. Это означало бы капитуляцию Перона перед американцами, демонстрацию слабости. Президент до последнего будет сохранять весомую советскую «карту» для «продолжения торга» с Вашингтоном. Совсем недавно американская пропаганда убеждала латиноамериканцев, что Аргентина является нацистским бастионом на континенте. И вот эти же профессионалы пера и микрофона не моргнув глазом превратили страну в «красный бастион»! Объём дезинформации, подстегивающей вражду, постоянно возрастал.

Хронику таких «новостей» в прессе Южной Америки ещё до отъезда из страны начал вести Рябов. Продолжил её Лакс. Десятки неподтверждённых сообщений! Вот некоторые из этих записей:

В город Арекипу (Перу) по железной дороге тайно прибыли из Боливии четверо советских агентов для акций саботажа. Полиция ведёт их розыск для предания суду.

В Саньяго-де-Чили арестован русский шпион Евгений Василевич, работавший на «медной» компании «Браден Купер». Чтобы разоблачить его, Василевичу подсунули фальшивые материалы. Шпиона схватили при попытке их передачи в советское посольство.

Дипкурьеры Джамай и Крохин были задержаны на таможне на 8 часов. Эти действия могли означать, что инцидент был создан намеренно, чтобы завладеть вализами.

В Буэнос-Айресе арестовали Жана Матвеева, 52 лет, русского, в прошлом врача. Он подозревался в связях со «Славянским союзом», соучастии в его подрывных замыслах. Позже выяснилось, что Жан – не советский гражданин, что он живёт в Аргентине 4 года, куда прибыл из Франции. Был освобождён…

Лаксу в условиях «обезлюженной» резидентуры пришлось заниматься информационной работой. Центр, давая оценку его сообщениям, указывал на их недостатки:

«Некоторые телеграммы затрагивали интересные вопросы, например, о мероприятиях американцев по осуществлению нажима на Аргентину с целью включения её в «План Маршалла». Просим чётче указывать источники информации, т. к. это позволяет определять её достоверность. Сведения об изменениях в составе дипломатического корпуса – это хорошо, но надо анализировать, выяснять: зачем? почему? Какие процессы за этим?»

Перон знал, чем можно «расшевелить» американцев, заставить их быть более конструктивными в отношениях с Аргентиной. На утреннем заседании правительства 9 июня 1948 года было принято решение о возобновлении переговоров с Советским Союзом о заключении торгового договора. Не прошло и суток, как США «предъявили аргентинскому правительству требование» (именно так квалифицировало посольство СССР этот шаг) прекратить переговоры с Москвой.

Струве Хенсел, советник при администрации экономического сотрудничества с Латинской Америкой, прибывший из США в Буэнос-Айрес, имел полномочия (набор «морковок») по соблазнению Аргентины достоинствами Плана Маршалла. Не исключалось предоставление Аргентине займа для закупки товаров в США. Попутно развивались американо-аргентинские контакты по военной линии. В США пригласили военного министра Сосу Молину для обсуждения поставок в Аргентину вооружений на сумму 1500 миллионов долларов. Позже в Вашингтон вылетел вице-адмирал Карранса для уточнения номенклатуры вооружений для флота. Перон воодушевился, пригласил к себе членов экономического кабинета, вновь начались дебаты «за и против» в отношении дальнейшего сближения с Соединёнными Штатами.

Разумеется, кабинет вынес решение «временно» воздержаться от переговоров с советским посольством о долгосрочном торговом договоре. Потребуется несколько лет, чтобы тема торгового договора с Москвой вновь заинтересовала Буэнос-Айрес.

В мае 1949 года в Аргентину прибыл резидент Константин Монахов («Алексей»)[140]. Чтобы не привлекать внимания контрразведки, он на первых порах занимался только «подкрышными» делами. Работы было пропасть: одних советских граждан было в стране тридцать тысяч! Времени на их полноценное консульское обслуживание катастрофически не хватало. В этом деле ему помогал Казанцев, но этого было недостаточно: требовался штат по меньшей мере с дюжиной помощников, чтобы разгрести завалы по обслуживанию соотечественников.

Материалы по резидентуре Монахов принял от Лакса в июне, не преминув отметить в отчёте, что тот «вручил дела с превеликим удовольствием». Впечатлением от помещения резидентуры Монахов поделился с куратором в личном письме:

«Вид нашей конторы в посольстве произвёл удручающее впечатление. Представь себе маленькую пустую и бесконечно грязную комнатку с одним поломанным стулом и крохотным столиком, на котором «Миша» готовит на электроплитке еду и принимает пищу. Ни одной географической карты на стене, ни одной книги или справочника. Пришлось засучить рукава, взяться за швабру, всё вычистить. Был поставлен второй большой стол, а также стулья. Столовую «Миши» перенесли в другое место. Начали потихоньку приобретать справочную литературу: биографический словарь, план города, путеводители по провинции, телефонный справочник и др. материалы. Стенки [помещения] тонкие, уязвимые для дистанционной прослушки. Такое ощущение, что ты в фанерном домике на улице. А враг – давно известно – не дремлет. Мы уже заготовили стальные листы, будем покрывать стены. Работа задерживается из-за отсутствия в Буэнос-Айресе качественного цемента».

Монахов был прав, проявляя беспокойство о безопасности резидентуры. Документы, находившиеся в ней, относились к категории строгой отчётности. В первую очередь, это был код, действующие и запасные блокноты. Имелся список условных названий, инструкция по «ботанике», вопросники по информационной работе и агентуре. Важным документом была инструкция о порядке упаковки и адресовании почты в Центр. Хранились письма Центра, «чёрные списки» предателей и полицаев, объявленных в розыск. Сохранялась отчётность по финансовой переписке.

Информационное задание на 1949 год было составлено Центром с «акцентом» на работу по американцам. Оно и понятно – США стали главным противником, причём надолго! Тематика очевидна, но всегда полезно освежить её в памяти: практическая деятельность военно-политического блока американских стран под руководством США; политическая, экономическая и военная экспансия американцев в Аргентине; столкновение англо-американских противоречий в Аргентине; борьба аргентинского народа против внутренней реакции и империалистической политики США.

Временный поверенный Бударин ввёл Монахова в курс многих обстоятельств, в частности, рассказал Монахову, что связником посольства с компартией Аргентины является Хорхе Виали, секретарь Аргентинско-советского института культурных связей. Правда, стабильности в поддержании контакта от него ожидать не приходилось. Полиция придиралась к нему по каждому поводу, часто арестовывала. Отношение самого Перона к коммунистам загадки не представляло. Агент «Гонец» чётко изложил его позицию, не прибавить, не убавить:

«Подход президента к коммунистам диктуется следующими принципами: не допускать, чтобы Компартия подорвала его влияние на массы, что является прочной политической основой перонизма. Второе, не допустить, чтобы слишком жесткое обращение с КПА испортило отношения с Советским Союзом, с которым политика «третьей позиции» требует поддерживать доброжелательную связь. Перон не отказывает Компартии в предоставлении конституционных прав. Нет и речи о роспуске, или каком-либо ущемлении политических прав коммунистов. С другой стороны полиции даны крайне строгие инструкции относительно ограничений этим правам. Всегда находятся предлоги для того, чтобы не разрешить проведение митингов. В случае неповиновения проводятся аресты в грубой форме, иногда ретивые полицейские прибегают к пыткам. Коммунистические группы напичканы доносчиками. Подобная политика даёт результаты, на недавних выборах КПА потеряла четверть своих избирателей».

Брамуглия, который осуществлял внешнеполитический курс «третьей позиции», маневрируя между США и СССР, в августе 1949 года ушёл в отставку из-за конфликта с Эвой Перон по поводу аргентино-американских отношений. Эва была сторонницей более жёсткого курса. Однажды Брамуглия, не скрывая раздражения, сказал по поводу её вмешательства во внешнеполитические дела: «Имейте в виду, сеньора, что президент во время моих заграничных поездок пишет мне каждый день». Эвита тут же парировала: «Вы, Брамуглия, не забывайте, что со мной президент каждую ночь спит».

Крыть министру было нечем.

Монахов пришёл к выводу, что Эва Перон существенным образом влияет на формирование политики Аргентины. В материалах «конкурентов», которые резидент получал из разных источников, именно так оценивали её возможности. Шеф французской разведки в Буэнос-Айресе считал её, без всяких оговорок, главной опорой президента:

«Помощником Перона является его жена, бывшая актриса Мария Эва Дуарте, на которой он женился в октябре 1945 года. Эвита, как все её обычно называют, прошла большой путь с тех пор, как она оставила пеструю карьеру исполнительницы второстепенных ролей в кино и на радио, чтобы стать госпожой Перон и влиятельной силой в общественной и политической жизни Аргентины. Для Перона она не только жена, но и советчик. Влияние Эвиты на мужа бесспорно по нескольким причинам: интимного порядка; наличия некоторых качеств, присущих ей и отсутствующих у Перона (он сам это понимает); умение быстро оценить ситуацию, сильный инстинкт выживания. Очевидны услуги, оказываемые ею президенту, прежде всего по укреплению престижа перонизма в массах. Социальная деятельность госпожи Перон является шедевром плодотворной демагогии, проводимой методично изо дня в день. Она проникает во все слои населения и завязывает «узлы», которые сам Перон не смог бы завязать. Эвита является, бесспорно, царицей в области социального обеспечения. Будучи хладнокровной, решительной и умной, быстро вынося суждения, имея здравый рассудок, она совершенно свободно чувствует себя при решении конкретных вопросов. Действуя очень тонко, госпожа Перон не задевает самолюбия президента и не пытается непосредственно влиять на решение политических и экономических проблем. Эвита лишь пользуется авторитетом жены президента при назначении ближайших сотрудников мужа, что позволяет ей осуществлять свою политику дальнего прицела. В этих вопросах она следует подсказкам двух близких советников – отца Филиппа и министра образования Оскара Иванесевича, бывшего посла в Вашингтоне. Эти два (довольно различных) влияния дополняют друг друга. Она постепенно укрепляет свои позиции на международной арене. Её последним триумфом была поездка в Европу. Франко приветствовал Эву Перон салютом главы государства из двадцати одного орудия и дал высшую награду Испании – орден Изабеллы Католической. Госпожа Перон выглядела элегантно и в высшей степени фотогенично, отдавая фалангистский салют приветствовавшим её толпам мадридцев».

Как и Монахов, Бударин внимательно присматривался к действиям Эвы Перон: «Она всегда фигурирует там, где возникают проблемы, это как подсказка для нас, на что, прежде всего, следует обратить внимание в планировании информационной работы». Вполне здравое предложение. Вообще о себе сам Бударин рассказывал мало, возможно, потому, что в недалёком прошлом был, как говорится, «военной косточкой». На его дипломатической форме в дни приёмов поблескивали ордена Красной Звезды и Красного Знамени. Разумеется, Монахов с уважением относился к нему, воздерживался от дискуссий, которые Бударин мог истолковать как претензию на неформальное лидерство в посольстве. Слишком много проблем существовало за пределами посольства, чтобы создавать их внутри.

Однако неприятности возникали постоянно. У шифровальщика «Миши» начались проблемы с женой, психическое состояние которой вызывало тревогу. «Она на грани помешательства», – так было сообщено в Центр. Там отреагировали быстро. В июле 1949 года «Миша» с женой отбыли на родину на финском пароходе. В октябре того же года самолётом через Стокгольм вылетел в Москву Лакс. Состав резидентуры полностью обновился. В неё входили сотрудник «Ван» под прикрытием завхоза посольства; сотрудник под женским псевдонимом «Волга» (стажёр посольства); шифровальщик, тоже под женским псевдонимом, – «Вера».

В своей посольской работе Бударин придерживался принципа: «нам нечего делить, мы работаем на страну». Как должное он воспринял указание Вышинского о передаче резиденту на связь чехословацкого дипломата, который обозначался в переписке с Москвой псевдонимом «Жук». Отныне Монахов лично получал, оценивал, обрабатывал и передавал в Центр содержание получаемых документов. Они были ценными, потому что «Жук» имел источника в секретариате президента Перона. Кто этот источник – оставалось загадкой. Раскрыть его вначале пытался Лакс, потом – Бударин, затем соответствующие указания давались Монахову. Но для «Жука» этот «секретный» поставщик информации был гарантией стабильного «заработка» в долларах, и он держался как скала: о загадочном источнике не проронил ни слова!

Разумеется, Монахов постарался узнать больше о самом «Жуке» – Александре Куноши, посланнике чехословацкой миссии. Резидент выяснил, что распоряжение о передаче документов «советским товарищам» Куноши получил из Праги от «непосредственного начальника». Судя по всему, этот начальник, несмотря на «засоренность» чехословацкой дипломатической службы враждебными элементами, лояльно относился к Советскому Союзу. Получаемые материалы – оригиналы шифртелеграмм, а в ряде случаев – выписки из них. Документы передавались в заранее обусловленных местах, иногда на приёмах. После пересъёмки в резидентуре материалы без задержки возвращались. Монахов считал Куноши «до наивности неосторожным», ведь каждый эпизод с передачей документов мог обернуться неприятностями. Но ничего, серьёзных осечек со стороны Куноши не было.

Монахов пытался понять причины, которые побуждали Куноши так рисковать. Только алчность? В 1941–1944 годах он находился в Лондоне, называл себя «левым социалистом». Опубликовал книгу с оптимистическим прогнозом в отношении будущей Чехословакии[141]. Монахов встречался с людьми, знавшими Куноши по Англии. На многих он производил впечатление «оппортуниста и карьериста». Его жена, француженка, студентка, после оккупации Праги гитлеровцами вернулась в Париж, где продолжила учёбу вплоть до освобождения Франции. Откликаясь на процессы «политической трансформации» Чехословакии, Куноши вступил в 1946 г. в компартию.

Он был потрясён бурным развитием событий в Чехословакии после гибели Яна Масарика. Самоубийство? Убийство? Неужели он стал жертвой советских агентов? Именно по этой причине многие чехословацкие дипломаты увольнялись и просили политическое убежище в странах, где работали. Куноши был в числе немногих, кто не уволился. Монахов отметил в характеристике на «Жука»: «Он многого не понимает в своей стране, поэтому не торопится с принятием решений». Впрочем, Куноши отказался публиковать в бюллетене своего посольства статьи, показывающие «прогрессивную роль СССР – лидера демократического лагеря». Мотивировал свою позицию просто: «Сограждане меня заклюют за такую пропаганду».

В середине 1950 года Куноши пропал. За несколько недель ни одного упоминания о нём в дипломатической хронике! «Жук» игнорировал обусловленные сигналы о необходимости выхода на явку. Напрашивался вывод: у Куноши возникли проблемы, не хочет рисковать. Всё стало ясно, когда Монахов осенью 1951 года наткнулся на небольшое сообщение в газете «Ла Насьон» об аресте Куноши в Чехословакии. Его подозревали в заговорщицкой деятельности. Как выяснилось позже, без суда он просидел в тюрьме два года. Был освобождён из-за отсутствия доказательств. На дипломатическую службу не вернулся – не взяли. Монахова огорчила потеря агента. Но таковы реалии разведывательной работы: вечных источников информации не существует.

В июле 1949 года Монахов получил от агента «Хавьера» материал о сотрудниках политической и военной разведки США в Аргентине. В документе указывалось, что резидентура ЦРУ работает по следующим направлениям: разработка аппарата президента и правительственных учреждений; разработка ведомств, которые занимаются внутренней политикой (от сената и парламента до МВД и полиции); разработка учреждений, занимающихся внешнеполитическими делами (МИД, парламентская комиссия по иностранным делам, дипкорпус). Осуществлялся также контроль над прессой и радиостанциями, на учёт ставились авторы «антиамериканских публикаций».

Американские военные разведчики вызывали у Перона ярость, потому что они «конспирировали» с тайными врагами президента внутри армии. В материале «Хавьера» подчёркивалось, что «сейчас работа военного атташата США затруднена по причине недавней чистки, проведённой по указанию Перона в военном и морском министерствах, было уволено большое количество военных и служащих, завербованных американцами. Причиной для чистки стало раскрытие заговора против Перона и его жены, а также обращение военных к президенту с целым рядом требований, фактически ультимативного характера».

Резидент обратил внимание на такой пассаж из сообщения «Хавьера»: «Майор Хорхе Осинде из Федеральной координации, отдела по борьбе с коммунизмом, – постоянно шлёт доклады о том, как американцы, прикрываясь выдумками о распространении «красной угрозы» в Аргентине, занимаются у нас шпионажем. Пугают для того, чтобы вмешиваться в наши внутренние дела».

Перон, укрепляя личную власть, многое сделал, чтобы разведка, контрразведка и полиция повысили эффективность. Начальник секретариата разведки полковник Оскар Уриондо заявил на межведомственном совещании в сентябре 1949 года: «Наша Служба информации заслуживает высокой оценки. Ей не приходится завидовать английской или американской стратегическим разведкам. Нашим верховным руководителем является президент, по инициативе которого и была создана Служба. Мы всесторонне, регулярно и своевременно информируем президента. Кроме того мы ведём пропаганду и контрпропаганду, её упреждающий характер идёт стране на пользу».

Начальник полиции Артуро Бертольо поддержал Уриондо, оседлав любимую тему: «Периоды, когда коммунисты внешне вызывают меньше беспокойства, чем обычно, являются самыми тревожными для органов, занимающихся наведением порядка в стране. Мы руководствуемся в данном случае тактикой генерала Перона, вызываем инциденты различного рода, чтобы враг проявил себя».

Монахов приобрёл источника в эмигрантской организации Российское военно-освободительное движение имени генералиссимуса А.В. Суворова (так называемый «Суворовский союз»). Основа вербовки была простой: ностальгическая. Агент «Грачёв» любой ценой стремился вернуться домой, и последствия его не волновали: «Хуже, чем пришлось пережить, не будет». «Грачев» передал Монахову пачку журналов «Суворовец», в котором проповедовался патриотизм, разумеется, не советский, но всё-таки патриотизм, не напрасно девиз был выбран для журнала соответствующий: «Мы русские, с нами Бог!»

Руководитель «Суворовского союза» Борис Смысловский в своих статьях критиковал намерения стран Запада решить «проблему СССР» силой оружия, оккупации и далее – «раздела наследства российского». Прогноз его был своего рода предупреждением для западных политиков и военных: «Что будет, если они даже при помощи атомной техники выиграют чудом Третью мировую войну. Что будет дальше? Россия не Германия. Это не государство, а континент. Для оккупации одной шестой части света понадобится вся действующая армия, которую придётся оставить под ружьём на веки веков. Ибо на всём необъятном пространстве, по городам и болотам, в лесах и руинах засядут партизаны. Миллионы партизан. Красные и белые, старые и новые. Вся Национальная Россия уйдёт в леса и начнётся… «ни проходу, ни проезду». Начнётся Четвёртая мировая война, огневая, холодная, психологическая, экономическая, национальная и гражданская»[142].

Следовало выяснить через «Грачёва» и другие источники из эмигрантов, имелись ли шансы на оперативное сближение со Смысловским, что конкретно могло побудить его к «деловому» общению с советским дипломатом.

Практически всю жизнь Смысловский был врагом советской власти в России. Однако случались же парадоксальные повороты в мировоззрении самых твердокаменных врагов, которые уставали ненавидеть, признавали поражение и шли на поклон к победителю. Бывало и так, что у самых непоколебимых идейных противников возникала потребность в деньгах, и тогда требовалось только одно: правильно выстроить беседу в отношении денежного эквивалента за «смену флага». На первый взгляд, финансовых затруднений у Смысловского не было. Он жил в привилегированном районе Буэнос-Айреса, имел автомашину, которую водил один из его бывших подчинённых в «Особой дивизии Р» на Восточном фронте. Иногда Смысловский устраивал для «бойцов» обеды, которые оплачивал из своих средств.

Источником этих денег был Перон! После прибытия в Буэнос-Айрес Смысловский получил аудиенцию у президента, поведал ему о той работе, которую он выполнял для Третьего рейха, и предложил Перону профессиональные услуги разведчика и контрразведчика. Перон благосклонно отнёсся к генералу, рассчитывая использовать его опыт для борьбы с политическими экстремистами. По указанию Перона, Смысловского пригласили в Военную академию для чтения лекций по теории антипартизанской борьбы.

Слухи о том, что военное министерство Аргентины выделяло Смысловскому значительные суммы на специальную работу, в эмигрантской среде никогда не затихали. Хотя существовал ещё один потенциальный источник финансирования – Специальный отдел полиции. Возможно, часть средств поступала и оттуда. Для поддержания связи со Смысловским Военное министерство выделило специального офицера. Правительство Перона не чинило препятствий деятельности «Суворовского Союза», иначе и быть не могло. В организациях славянских эмигрантов Смысловским была создана разветвлённая сеть информаторов. Его проверенные люди вели наблюдение за советскими учреждениями, выявляя корыстолюбцев, политически и морально нестойких людей. В некоторых случаях, когда у аргентинской полиции возникали сомнения в отношении «перемещённых лиц» с советским прошлым, для их проверки привлекали агентов Смысловского. Если у эмигранта, устраивающегося на работу, была его рекомендация, проблем с трудоустройством не возникало.

Монахов «раскусил» подоплёку Смысловского, понял суть его «патриотизма»: ничего за душой, кроме гипертрофированного эгоизма и амбициозности. Помимо сотрудничества с «силовыми структурами» Аргентины, Смысловский тесно общался с американскими дипломатами. Выяснилось, что первый контакт с ЦРУ Смысловский установил в 1947 году в Лихтенштейне. Глава ЦРУ Ален Даллес предложил ему перебраться в Аргентину вместе с соратниками, чтобы «переждать» вдали от Европы сложный послевоенный период и заодно поработать на Управление.

Сведения, добытые резидентурой, о распорядке жизни Смысловского, его адресах, контактах, прогулочных маршрутах, были исчерпывающими. Но возможности для их реализации в условиях Аргентины не имелось.

После Аргентины Смысловский жил в США, консультировал американскую разведку по вопросам работы на «советском направлении», написал исследование «Война и политика», в котором назвал бессмысленными планы развязывания атомной войны. Он был уверен, что такая война приведёт к взаимному уничтожению противоборствующих сторон. Когда здоровье Смысловского стало сдавать, он вернулся в Лихтенштейн, где получал «приличную» пенсию и от правительства Лихтенштейна, и от ЦРУ.

Легенда об аргентинской атомной бомбе

В сентябре 1949 года Хуан Дуарте (брат Эвы), личный секретарь Перона, отчитался президенту о поездке в США. В его выводах было мало обнадёживающего: Госдепартамент США не изменил отрицательной оценки политики Аргентины. Американцы считают, что для улучшения отношений Аргентина должна проводить более дружественную политику. Не будет ни сотрудничества, ни экономической помощи со стороны США, если Аргентина не откажется от политики «третьей позиции». Вашингтон предъявил Дуарте для «передачи Перону» минимум условий (фактически требований). Вот они:

– В самой Аргентине и за её пределами должна быть занята решительная и активная позиция против коммунизма.

– В целях подготовки пакта о борьбе с коммунизмом и воспрепятствования проникновению коммунизма на весь Южноамериканский континент, Аргентина должна выполнять решения конференции латиноамериканских стран в Рио-де-Жанейро. Речь идёт об инициативе Бразилии, которую поддержали Чили, Колумбия и некоторые страны Центральной Америки. Участие Аргентины позволило бы создать санитарный кордон против влияния Советского Союза и его союзников, который необходим как дополнение к аналогичному кордону в Западной Европе.

– Заключение секретного договора о военных базах США в Аргентине, необходимых на случай войны между США и СССР».

Перон через несколько дней после доклада Хуана Дуарте направил инструкции Хосе Арсе, руководителю делегации Аргентины на 4-й сессии Генассамблеи ООН:

«Атомно-водородная бомба. Аргентина должна проявлять бдительность с тем, чтобы не вступать в несовместимые с её мирной политической линией соглашения. С уравнением сил между США и СССР возможность войны в ближайшее время исключается, и правительство Аргентины считает, что, по истечению нескольких лет, эти страны постараются найти хотя бы временное решение проблем, которые их разделяют. Арсе должен быть крайне осмотрительным и не создавать бесполезных для страны затруднений. Правительство Аргентины считает, что эта сессия окажет благоприятное влияние на смягчение холодной войны между Россией и Америкой».

Эпизодически аргентинские власти «наглядно» показывали, какие акции «просоветских» элементов они считают недопустимыми. Во время доклада писателя Альфредо Варелы о его поездке в СССР в Советско-аргентинском институте культурной связи полиция оцепила здание, ворвалась туда, арестовала докладчика и всех присутствующих в зале, не менее трёхсот человек. Все арестованные были отправлены в Первое отделение полиции Буэнос-Айреса. Полиция пыталась «прихватить» Казанцева, второго секретаря посольства. Он сбросил со своего плеча руку полицейского, заявил, что является советским дипломатом, и был отпущен. Но всех задержанных слушателей отправили за решётку. Официальный мотив ареста: проведение мероприятия без предварительного разрешения властей, хотя институту, согласно его статусу, такого позволения не требовалось.

Подобные события, не предвещавшие ничего хорошего, Бударин и Монахов обсуждали едва ли не ежедневно. Бросалось в глаза, что власти последовательны в ликвидации учреждений, так или иначе связанных с советским посольством. Были закрыты издательства и книжные магазины, которые реализовывали советскую литературу. Был запрещён Славянский союз и арестовано его руководство. Из девяти человек почти все были советскими гражданами, полиция освобождать их не спешила, явно готовя к депортации. Без проволочек был «прикрыт» Институт культурной связи. Полиция напала на здание компартии, когда там проходило заседание в честь 32-й годовщины Октябрьской революции. Были арестованы руководители партии и несколько сот участников.

Бударин был настроен не лучшим образом: «Взят курс на изоляцию нашего посольства. Всё на фоне сдачи Пероном позиций на международной арене. Равноудалённость от США и СССР остаётся для него недостижимой целью. Сенат одобрил Пакт об обороне континента, принятый в Рио. Палата депутатов наверняка его ратифицирует».

В ноябре 1950 года в Буэнос-Айрес прибыл советский посол – Григорий Фёдорович Резанов, тот самый, который работал в Колумбии в 1940-х годах. Он часто вспоминал кровавые события в Боготе после убийства народного лидера Гаитана, нервные обстоятельства выезда из Колумбии персонала посольства. Надеялся, что в «почти европейской» Аргентине сможет работать без потрясений подобного рода.

Рязанов, конечно, сильно напрягся, когда появились сообщения, что в Аргентине «успешно экспериментируют» с атомной энергией учёные, «вывезенные» из Германии и Австрии. Об этом во всеуслышание заявил сам Перон: «Наши учёные, используя только местные материалы, осуществили управляемое высвобождение атомной энергии, то есть атомный взрыв. Он не потребовал ни урана, ни плутония».

В Москве задались вопросом: как это удалось аргентинцам? Советский Союз с огромным напряжением сил, привлечением ведущих учёных, десятков разведчиков, несколько лет работал над смертоносным «изделием», чтобы догнать американцев, а тут Аргентина, раз-два, и в дамках: объявляет о колоссальном научном прорыве.

И посол, и резидент получили указания разобраться: неужели у Перона каким-то образом оказались секретные разработки немцев по атомному оружию?

Судя по всему, Перон испытывал такую эйфорию от прорывного достижения учёных, что потерял обычную осторожность, говоря об аргентинском атоме: «Когда я что-то говорю, то знаю, о чём говорю. Я это говорю со всей серьёзностью и предварительно проверяю информацию. По крайней мере, я до сих пор старался не лгать и думаю, что получилось. В общем, то, что я говорю, – это абсолютная правда, не подлежащая сомнению».

В конце марта 1951 года Монахову по внутреннему телефону позвонил шифровальщик:

«Вы у себя? Есть срочная».

Так и есть, снова запрос по атому: «Известен ли резидентуре работающий в Аргентине Рональд Рихтер, учёный из Австрии? Что известно о других учёных, ведущих в Аргентине работу по атомной энергии? Какие есть данные, характеризующие наличие и добычу атомного сырья в Аргентине и других странах Латинской Америки? Для прояснения обстоятельств разрешаем использовать всю имеющуюся агентуру и другие возможности».

Монахов так и поступил, дав агентуре задание по Рихтеру – когда появился в Аргентине, какие политические взгляды, прежние научные достижения. Что это за супер-засекреченный атомный гений? Закулиса «атомного прорыва» Аргентины становилась всё запутаннее, назвать её мистификацией было бы опрометчиво. Источники резидентуры давали противоречивые ответы. Монахов решил обратиться к «списку Рябова»: может, кто-то из указанных в нём лиц владеет нужной информацией? Перебрали почти всех, но без результата. Учёный-химик Карлос Эваристо Прелат, последний в списке, иронично хмыкнул, услышав от Монахова имя Рихтера:

«Он не принадлежит к учёным ни первого, ни даже второго ряда. Он всегда имел репутацию импровизатора, предпочитающего работать по наитию. У Аргентины нет обнадёживающих результатов по атомной энергии, ни мирной, ни военной».

По данным Прелата, Рихтер пытался построить первую экспериментальную установку для управляемой термоядерной реакции в горах под Кордобой. Её пришлось забросить из-за пожара. Рихтер обвинил в этом «саботажников», пытающихся сорвать его работу. Второй исследовательский комплекс был возведён на острове озера Науэль-Уапи в провинции Рио-Негро в конце 1949 года. То есть своё выдающееся открытие Рихтер совершил всего за полтора года исследований. Карлос Эваристо был лаконичен в оценке: «Много шума из ничего».

Вообще, реакция научных «светил» на сенсационные достижения Рихтера была настолько возмущённой, что Рихтером занялась авторитетная комиссия. Согласие на проверку дал президент Перон, который не мог поверить, что на этот раз интуиция его подвела. Рихтер оказался прожектёром, не мошенником, а именно прожектёром, погружённым в мир фантазий. Этим, в конечно счёте, и можно объяснить, что провал атомного проекта на Рихтере персонально никак не отразился. Перон не хотел лишний раз напоминать о провале своей «абсолютной правды». Рихтер, как и следовало ожидать, ни на секунду не засомневался в своей гениальности, с чувством хорошо исполненного долга благополучно дожил до старости.

В начале февраля 1953 года в советское посольство в Буэнос-Айресе пришла телеграмма, в которой «доводилась для учёта в работе» информация о приёме Сталиным аргентинского посла Леопольдо Браво. Верительные грамоты аргентинец вручил Николаю Швернику полгода назад. Должно было случиться что-то экстраординарное, чтобы Сталин по собственной инициативе пригласил Браво в Кремль. Он не баловал вниманием латиноамериканских послов.

Посол Резанов и резидент обсудили неожиданную новость и пришли к выводу, что Сталин «очень своевременно обратил внимание на Латинскую Америку». Посол высказал мнение, что здравомыслящим политикам в регионе «надоел диктат США, и Сталин, основываясь на всём объёме имеющейся информации, прозорливо решил, что Аргентина – самое слабое звено в империалистических тенетах, которыми США и Англия опутали Латинскую Америку».

Резидент подхватил мысль, заметив, что причина «весьма вероятного» разворота в сторону Аргентины понятна: на неё можно опереться как на делового и внешнеполитического партнёра. Страна весомая, с солидными торгово-экономическими ресурсами, динамичным развитием, а президент Перон – влиятельный лидер, с которым даже американцам приходится считаться.

С отчётом посла Браво о встрече со Сталиным советский резидент в Буэнос-Айресе ознакомился через неделю после того, как она произошла. Аргентинская точка зрения на событие – вот что представляло интерес. Браво сообщил в свой МИД, что настрой советского вождя был позитивный, он улыбался, даже поинтересовался, как господин Браво чувствует себя в Москве после трёхлетнего перерыва? [143] Посол передал приветствия от Перона. В ходе беседы советский лидер затронул несколько тем. Нефтяную, возможность продажи Аргентине нефтяного оборудования, «часть которого производится в СССР на очень высоком уровне». Другая тема – развитие двусторонней торговли, готовность Москвы к продаже Аргентине всех товаров, в которых она нуждается: «Я с энтузиазмом отношусь к развитию торговли между Советским Союзом и всеми дружественными к нему странами».

Сталин спросил посла об основах доктрины Перона. Браво ответил, что она базируется на трех фундаментальных принципах: экономической независимости, политическом суверенитете и социальной справедливости. Сталин выслушал переводчика и сказал послу, не давая ему возможности продолжить:

«В реальной жизни последние два принципа зависят от претворения в жизнь первого. При всём моём уважении к Аргентине, я думаю, что отдельная страна сравнительно мало что может сделать в борьбе против чуждых ей интересов. С каждым днём я всё больше убеждаюсь, что единственный путь, остающийся у латиноамериканских наций, – это их объединение в федерацию, чтобы противостоять с большей вероятностью успеха давлению капиталистических держав. В федерации латиноамериканским государствам будет значительно легче. Мы хорошо знакомы с этим вопросом[144]».

В отчёте для МИДа Браво подчеркнул, что для Сталина ключевым пунктом беседы была тема латиноамериканской федерации. Причём подтекст был не слишком завуалированным: обращение с этой идеей к аргентинскому представителю означало, что Сталин не видит в Латинской Америке никого другого, кроме Перона, кто в разгар холодной войны способен к её реализации.

Но в самом начале встречи Сталин затронул вопрос, оказавшийся для Браво неожиданным:

«Господин посол, чем объясняется возвышение Эвы Перон: её личными качествами или тем, что она была женой президента?»

Не мудрствуя лукаво, Браво дал личную оценку «феномена Эвы» в Аргентине, упирая на то, что важными были обе причины.

Этот вопрос Сталина ясно показал, что он готовился к беседе с Браво, «проявил знание ситуации не только в Аргентине, но и в целом в Латинской Америке»[145]. Не напрасно Сталин упомянул о покойной Эве Перон с её практическим умом и способностью к решительным поступкам.

Упомянув о личных качествах Эвы Перон, Сталин, прежде всего, имел в виду её умение говорить с народом, улавливать чаяния трудящихся и действовать в критические моменты. По большому счёту, эти её качества не раз помогали Перону преодолевать трудности. Благожелательность Сталина явно указывала, что он нацелен на диалог и углубление отношений с Аргентиной. Встреча с послом Браво была своего рода символическим жестом готовности Сталина к рукопожатию с Пероном.

Сталин умер через месяц после этой беседы. Аргентинцы возложили к гробу Сталина два громадных венка из живых цветов – от имени Хуана Перона и непосредственно от посольства.

Следует сказать, что задуманное Сталиным стратегическое сближение с Аргентиной обладало такой инерционной энергией, что осуществлялось вопреки негативным факторам того времени: от сопротивления реакционных кругов в Аргентине до саботажа со стороны США. В августе 1953 года было подписано советско-аргентинское соглашение, придавшее серьёзный импульс двусторонней торговле: Аргентина поставляла в СССР сельскохозяйственную и животноводческую продукцию, Советский Союз – нефть, промышленные товары, железнодорожное оборудование и т. д. Аргентина стала первой латиноамериканской страной, заключившей с Советским Союзом соглашение такого масштаба, о чём не без гордости заявил сам Перон.

В 1954 году активизировались культурные связи. Аргентину посетила делегация советских кинематографистов. Перон встретился с её членами 18 марта, и, разумеется, это событие широко освещалось национальной прессой. Сохранилось несколько анекдотических историй, связанных с киноделегацией. Одна из них связана с Сергеем Столяровым, сыгравшим главную роль в фильме «Садко», который был показан в Аргентине:

«На приём к президенту Хуану Перону полагалось идти во фраке, которого у отца, естественно, не было, и он надел вышитую русскую рубаху и пиджак песочного цвета. Среди дам в декольте он производил впечатление человека, одетого в индейский костюм. Президент поинтересовался у отца насчёт заработка. А у отца была единственная награда – Сталинская премия. Но президенту отец гордо ответил, что за каждый фильм получает сто тысяч. А эта единственная премия была разделена на двадцать человек. Перон ещё спросил, сколько стоит надетая отцом рубаха? Отец ответил, что она не продаётся»[146].

Советское кино пользовалось популярностью в Аргентине, кинофестиваль в Мар-дель-Плата в очередной раз доказал это[147]. Подписанное 3 сентября двустороннее соглашение по развитию кинематографических связей позволило советским кинозрителям познакомиться с творчеством многих звёзд аргентинского экрана, и прежде всего Лолиты Торрес. Именно она станет для советских людей олицетворением далёкой Аргентины и аргентинского «образа жизни», в основном счастливого, несмотря на порой возникающие душевные страдания из-за неразделённой любви.

Промышленная выставка СССР открылась в Буэнос-Айресе 2 июня 1955 года. После смерти Сталина прошло два с половиной года, и можно сказать, что выставка стала завершающим этапом его «проекта» для Аргентины. Более миллиона человек ознакомилось с экспозицией. Посол Резанов и его посольская команда преодолели немало трудностей, чтобы сделать «проект» былью. Пришлось сражаться с бюрократией – и советской, и аргентинской. С советской было сложнее: в России шла борьба за власть, за «сталинское» наследство.

Резанов находился неподалёку от Перона, когда тот сел за столик с книгой для почётных посетителей и первым оставил в ней запись: «Нас, людей труда, вдохновляет всё увиденное, как СССР непомерными усилиями и жертвами завоевал орудия своего величия. Мы хотим следовать этой дружбе для будущего сотрудничества и работы дружественных и братских народов».

Через две недели после открытия выставки пилоты ВМФ Аргентины пытались убить Перона, совершив боевой налёт на Майскую площадь, на которой находится президентский дворец. Перон остался жив, но погибли сотни аргентинцев, ещё больше было раненых и искалеченных. Выставка продолжила свою работу, но обстановка в стране ухудшилась, что во многом сказалось на её коммерческом результате. Буклеты, брошюры и значки этой выставки имеют сейчас коллекционную ценность.

В сентябре 1955 года заговорщики достигли своей цели: Перон был вынужден покинуть Аргентину. Некоторое время он переезжал из страны в страну, пока не обосновался в Испании, «под крылом» генералиссимуса Франко. Жизнь Перона в изгнании продлилась до 1973 года. В одном из интервью этого периода он сказал в полушутливой форме: «Если бы в 1955 году русские были в состоянии поддержать меня, то я стал бы первым Фиделем Кастро на континенте»[148].

Посол Резанов никакой награды за проведение выставки в Аргентине не получил. В те времена дипломатов и разведчиков награждали редко. Впрочем, на память об этом выстраданном событии в советско-аргентинских отношениях он сохранил сувенирный значок с изображением выставочного павильона, напоминающего московские высотки, с красной звездой на шпиле, датой 1955 и кольцевой надписью «Exposición industrial de la U.R.S.S. Buenos Aires».

Вместо эпилога. Портреты вождя в посольских печках

Интересный факт. 17 февраля 1951 года была опубликована беседа Сталина с корреспондентом газеты «Правда»[149]. Без всяких сомнений, беседы как таковой не было, Сталин давно практиковал такого рода «автобеседы-интервью» по острым вопросам международной жизни. И на этот раз он сам поставил вопросы и сам ответил.

Давая оценку войне в Корее и разоблачая клевету Запада в отношении СССР, Сталин включил в «агрессорское ядро ООН» на Корейском полуострове помимо десяти стран НАТО девятнадцать латиноамериканских государств и перечислил их: Аргентина, Бразилия, Боливия, Чили, Колумбия, Коста-Рика, Доминиканская республика, Эквадор, Сальвадор, Гватемала, Гаити, Гондурас, Мексика, Никарагуа, Панама, Парагвай, Перу, Уругвай, Венесуэла. Важно отметить, что из них больше половины никогда не имели дипломатических отношений с Советским Союзом. А четыре страны их разорвали, подчинившись англо-американскому сценарию холодной войны: Бразилия (1947), Чили (1947), Колумбия (1948), Венесуэла (1952).

Разоблачения Сталина стали символической «чёрной меткой» для врагов СССР в Западном полушарии, публичной демонстрацией резкого осуждения стран, которые Сталин назвал «наиболее сплочённой и послушной армией США» в ООН. Сталин объяснил подобное подчинение латиноамериканцев курсу США и Канады по развязыванию новой войны капиталистической алчностью, жаждой помещиков и купцов региона продавать воюющим сторонам товары по сверхвысоким ценам, чтобы «нажить на этом кровавом деле миллионы». В интервью со Сталиным есть и мобилизующий мотив: «Поэтому широкая кампания за сохранение мира как средство разоблачения преступных махинаций поджигателей войны имеет теперь первостепенное значение».

После смерти Сталина его портреты ещё несколько лет висели на стенах посольских кабинетов, хотя в соседстве с ним постепенно появлялись другие. Их присылали в централизованном порядке, и первое время портреты размещали в таком порядке: Сталин, Маленков, Булганин, Хрущёв.

В 1953 году в Латинской Америке действовало всего три советских посольства: в Мексике, Аргентине и Уругвае. На латиноамериканском направлении, «в поле», работало не более 20 «чистых» дипломатов, а по линии разведки – 10 оперработников и три шифровальщика. Сотрудников ГРУ можно было пересчитать по пальцам одной руки. Для оперативной работы наступили тяжёлые времена. Американцы вмешивались повсюду, предпочитая методы провокации и шантажа. Повседневность холодной войны – от попыток «физического воздействия» до обстрелов – сказалась на дипломатической и разведывательной деятельности загранработников.

Советские спецслужбы, чтобы держать руку на пульсе событий в регионе, активизировали нелегальную разведку. В странах Латинской Америки приступила к работе плеяда блестяще подготовленных разведчиков-нелегалов, которые сумели обеспечить Центр информацией стратегического характера. Всего два примера: испанка «Патриа» – Африка де лас Эрас Гавилан – в 1948 году покинула Европу и натурализовалась в Монтевидео, став хозяйкой салона французской моды. Позже эта «крыша» была заменена на магазин по торговле антиквариатом. Несколько десятилетий проработала «Патриа» в Южной Америке вместе с мужем-итальянцем, нелегалом «Модесто».

Выдающихся результатов добилась другая супружеская пара нелегалов – Михаил Филоненко и Анна Камаева, которые более десяти лет работали в Латинской Америке. Они осели в Рио-де-Жанейро, и Филоненко в короткие сроки завоевал в предпринимательских кругах репутацию серьёзного партнёра. Его агентурная сеть накрыла весь континент – от Колумбии до Чили, и результаты не заставили себя ждать: от разведчика поступали данные о военных базах США и НАТО, о передислокации стратегических подразделений войск государств – противников СССР, о плане превентивного ядерного нападения на Советский Союз, носившем кодовое наименование «Дропшот».

Условия для «возвращения» Советского Союза в Латинскую Америку, постепенно, незаметно и неумолимо созревали. Несмотря на «Доктрину Монро» и неспособность латиноамериканских правительств выбраться из-под «железной пяты» империализма США, на континенте появились молодые политики с такой жаждой революционных преобразований, что сдержать их не могли никакие репрессивные силы. Николай Леонов, ветеран разведки, автор многих книг о Латинской Америке, не раз вспоминал, как в мае 1953 года он поднялся в Генуе на борт сухогруза «Андреа Гритти», направляясь в Мексику к месту работы в советском посольстве. На борту судна молодой стажёр, впервые выехавший в командировку, познакомился с невысоким кубинским пареньком Раулем Кастро. Леонову тогда было 24 года, а Раулю – 22. Через два месяца он вместе с братом Фиделем возглавил группу патриотов, штурмовал казармы Монкада.

В 1956 году, в Мексике, Леонов вновь встретился с Раулем Кастро, познакомился с Фиделем, Че Геварой. Революционный дух этих людей, их готовность к действию вопреки всем мыслимым и немыслимым препятствиям произвели на Леонова неизгладимое впечатление: «Их мировоззрение основывалось на необходимости бороться против зависимости Кубы от США. Этот национально-освободительный элемент плюс социально-экономические преобразования в социалистическом духе служили доминантой мировоззрения братьев Кастро и Че Гевары. И это привлекало меня».

Победа революционных «барбудос» на Кубе стала для Советского Союза сигналом, возвестившим, что в Латинской Америке впервые появились настоящие друзья – по общности идей и задач борьбы за социализм. Одно за другим стали открываться посольства, торгпредства, другие представительства СССР. Кадровый голод «сталинской эпохи» на специалистов по Латинской Америке со знанием испанского и португальского языков был навсегда преодолён.

Во многом стала другой повседневная жизнь советских загранработников. Из кабинетов посольств и резидентур, как по команде, исчезли портреты Вождя, спокойного, уверенного в себе и светлом будущем своей страны. Вначале портреты отправили в бытовки, а потом в специальные печи, в посольских подвалах, которые использовались для сжигания ненужных документов. В кабинетах появились совсем другие «руководящие» портреты. Сталинская эпоха ушла в прошлое.

Иллюстрации

Карикатура из чилийского журнала «Эль Эсфуэрсо» о соперничестве США и Советского Союза в Латинской Америке. Июль 1947 г.

Посол С. Пестковский и секретарь Л. Хайкис. Мехико, 1924 г.

В. Маяковский с переводчиком советского посольства в Мексике Витасом. Июль 1925 г.

Н. Белкин (псевдоним «Кади») – резидент советской разведки в Уругвае в 1934–1935 гг.

Писательница Маргарита Нелькен («Амор») работала в тесном контакте с советской резидентурой в Мехико. Фото 1937 г., Испания

Автопортрет нелегала Хосе Санча Падроса («Рембрандт»)

Резидент в Мексике в 1943–1944 гг. Лев Тарасов (Василевский)

Нелегал Томас Боттинг («Оливер»), проходивший «обкатку» в Мексике

Посол К. Уманский и его ближайшие сотрудники на корриде в Мехико

Посол К. Уманский с женой и дочерью

Павел Фитин, руководитель внешней разведки СССР в 1939–1946 гг.

Пресс-атташе посольства Нора Чегодаева

Посольство СССР в Гаване, 1944 г.

Резидент ЦРУ в Мехико Говард Хант (на снимке рядом с женой) считал своей главной задачей работу против советского посольства

Федор Гаранин («Сын») – резидент советской разведки на Кубе в 1943–1945 гг.

Мариана Гонич (агент «Ася») и её кубинский муж Гидо

Писатель Э. Хемингуэй («Арго») на Кубе. 1940-е гг.

Тереса Проэнса («Мексиканка», «Анита») освещала для советской разведки политическую и дипломатическую жизнь в Гаване. На фото рядом с нею художница Фрида Кало (в центре) и фотограф Беренис Колко

Военно-морской атташе Англии Питер Смитерс – прототип Джеймса Бонда – входил в число полезных контактов резидента Гаранина

Фома Требин – специалист по нефти, направленный послом в Венесуэлу

Хорхе Гаитан, колумбийский политик-популист, которого ЦРУ подозревало в тайных связях с Советским Союзом

Одна из сотен книг, изданных ЦРУ, с разоблачением «коммунистического проникновения» в Америку

Книга К.А. Леона «Москва – город человека» с его впечатлениями о поездке в СССР

Советский посол – популярный персонаж чилийских СМИ. Жуков на обложке журнала «ZIG ZAG»

Посол Д. Жуков и дипсостав в президентском дворце Ла Монеда после вручения верительных грамот

Посольство СССР в Монтевидео, 1945 г.

Резидент советской разведки в Уругвае, затем в Аргентине – Валентин Рябов («Рене»)

Николай Воронин («Мар») – резидент разведки в Чили

Хуан и Эва Перон в неформальной домашней обстановке

Приём в МИДе Аргентины. В первом ряду в центре посол М. Сергеев. Слева от него министр Х. Брамуглия и советник И. Бударин. В верхнем ряду – второй справа – В. Рябов. Сентябрь 1946 г.

Посол М. Сергеев беседует с президентом Х. Пероном после вручения ему верительных грамот

Примечания

1

Эмилио Фругони, посол Уругвая в СССР в 1943–1946 гг., именно так назвал книгу, написанную на основе впечатлений от жизни в Москве – «La Esfinge Roja». Издана книга была в сентябре 1948 г. в Буэнос-Айресе.

2

Волынский (Рабинович) Виктор Яковлевич (1882–1934) – профессиональный революционер. Был осуждён на 12 лет каторги. После побега перебрался за рубеж, жил и работал в Англии, Аргентине и других странах. Вернулся в Россию в 1918 г. Заведовал отделом агитпропа Одесского обкома КПБ(У). В конце 1920 г. был направлен на работу в Наркоминдел, служил первым секретарём в советских полпредствах в Латвии, Эстонии и Мексики. В 1934 г. был направлен в Китай, где умер от рака желудка.

3

См.: Спенсер-Гроллова Даниэла. Время Эллы Вольф // Латинская Америка. 2001. № 10. С. 90.

4

В 1925 г. Бертрама Вольфа выслали из Мексики в США за организацию забастовки железнодорожников. В годы холодной войны он изменил «делу коммунизма» и стал антисоветчиком, экспертом Госдепартамента по идеологическим вопросам.

5

См.: Кэмрад С. Полпред стиха // Дружба народов. 1958. С. 207.

6

В 1930 г. Маяковский составил из этих вырезок альбом, который был показан на его выставке «20 лет работы».

7

См. подробно об этом путешествии: Князев А., Фрейдберг И. Вокруг света на велосипеде. М. – Л.: Молодая гвардия, 1929.

8

Экспедиция Всесоюзного института прикладной ботаники под руководством профессора Ю.А. Воронова.

9

См.: Спенсер-Гроллова Даниэла. Время Эллы Вольф // Латинская Америка. 2001. № 10. С. 96.

10

См.: Спенсер-Гроллова Даниэла. Время Эллы Вольф // Латинская Америка. 2001. № 10. С. 96.

11

El Demócrata mexicano (México). 1928. 4.04.

12

Цит. по: Альфаро Сикейрос Давид. Меня называли лихим полковником. М., 1986. С. 146.

13

Наиболее плотно была обставлена агентурой штаб-квартира компартии Мексики, которая находилась на улице Месонес, дом № 54. Там часто проходили заседания ЦК партии, там же базировалось руководство «Красной помощи» и редакции «Эль Мачете».

14

См.: Амбарцумов Е.А. Размышления российского посла по завершении миссии. Независимая газета. 1999. 6.08.

15

Минкин А.Е. (1887–1955) – в компартии с 1903 г., вёл революционную работу в Варшаве и на Урале. Подвергался полицейским репрессиям. Был секретарём ряда губкомов партии, членом коллегии Наркомторга. После командировки в Уругвай – заместитель председателя Верховного суда РСФСР.

16

Такой псевдоним Н.М. Белкин взял себе в память о работе в арабских странах. Кади – у мусульман – судья, единолично осуществляющий судопроизводство на основе шариата.

17

Рудницкий Л.Л. снова попал в «поле зрения» советской разведки в 1946 году. Резидент «Рене» в Аргентине отозвался о нём критически: «Русский еврей, называет себя «революционером 1905 года». Настойчиво заводит знакомства в посольстве, предлагает различного рода услуги. Практически ничего серьёзного сделать не может. Рекомендуется не допускать его контактов с сотрудниками посольства».

18

Гинц Георгий Евстафьевич (1879–1950) – русский архитектор, окончил Академию художеств в 1904 г., по его проектам были возведены здания в Москве и Санкт-Петербурге. Эмигрировал, жил в Турции, США, Уругвае, где работал в управлении железных дорог.

19

Шимон Радовицкий – аргентинский анархист, убивший 14 ноября 1909 г. начальника Федеральной полиции Аргентины за репрессии в отношении рабочих. Разгон одной из манифестаций привёл к гибели 8 человек, и Радовицкий решил отомстить. За убийство его присудили к смертной казни, но, как несовершеннолетний, он был отправлен в тюрьму Ушуайя на двадцать лет. Для анархистов он стал символом сопротивления. В 1930 г. Радовицкий был выслан в Уругвай. Хотел переехать в СССР, но ему отказали. В 1936 г. он воевал в Испании, потом сидел в концентрационном лагере во Франции, откуда перебрался в Мексику. Умер в 1956 г.

20

Мукасей Михаил Исаакович (1907–2008) – советский разведчик, в 1939–1943 гг. по линии военной разведки работал в Лос-Анджелесе, занимал должность вице-консула. В 1955–1977 гг. находился на нелегальной разведывательной работе в США и Западной Европе. Почётный сотрудник госбезопасности, полковник. В 2004 г. супруги Мукасей издали книгу воспоминаний «Зефир и Эльза» о своей работе за рубежом.

21

Зарубин Василий Михайлович (1894–1972) – выдающийся советский разведчик, который 13 лет находился на нелегальной работе в Швейцарии, Дании, Германии, Франции и других странах. В 1944–1948 гг. был заместителем начальника внешней разведки. В последние годы жизни занимался подготовкой кадров. Награждён многими орденами и медалями, нагрудным знаком «Почётный работник ВЧК – ГПУ».

22

Петере Хосе Эррера, род. в 1909 г. в Гвадалахаре (Испания) в семье военного. Окончил Центральный университет Мадрида. В 1931 г. вступил в КПИ. Участник гражданской войны в Испании. Он автор «Марша Пятого полка» и многих стихов, посвящённых республиканцам. Лауреат Национальной литературной премии 1938 г. В феврале 1939 г. был интернирован во Франции. В мае – эмигрировал в Мексику, где жил около 10 лет. Принимал активное участие в жизни испанской эмиграции. В 1947 г. был приглашён на работу в Международную организацию труда в Женеве. В этом городе и умер в феврале 1977 г.

23

Григулевич рассказывал, что «после Троцкого» для въезда в Аргентину в 1940 г. он получил в консульстве Чили в Мексике паспорт на имя Себастьяна Франсиско Миранды. Имя вызывало прямые ассоциации с прославленным венесуэльцем, руководителем борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке. Подлинность документа удостоверяли подписи посла Пабло Неруды и консула Луиса Энрике Делано. Эту легенду не проверить, так как чилийский паспорт благополучно затерялся среди документов, «забытых» в иммиграционном департаменте Аргентины.

24

Бойтлер Аркадий Самуилович (Сергеевич), род. в 1895 г. в Москве. С юношеских лет увлекался театром и кино. Был актёром в труппах К. Станиславского и В. Мейерхольда. До 1920 г. жил и работал в Киеве и на юге России, затем в Австрии и Германии. В поисках новых горизонтов в 1922 г. уехал вместе с женой, актрисой Линой Оргиной, в США, путешествовал по странам Южной Америки, пока не обосновался в Мексике. Считается классиком мексиканского кино. Умер в 1965 г.

25

Данцигер Оскар Александрович – род. в Москве в 1902 г. Приобрёл известность как продюсер, сотрудничая с испанским кинорежиссёром Луисом Бунюэлем (1947–1965 гг.). За время совместной работы в Мексике было снято не менее 15 фильмов. В эпоху маккартизма Данцигер предоставлял работу «неугодным» Голливуду сценаристам, актерам, операторам. Он старался поддерживать «конструктивные» отношения с американскими властями, что порождало о нём слухи негативного характера. Умер Данцигер в Мехико в 1976 г.

26

Денегри Карлос (1910–1970) – мексиканский журналист, мастер репортажа и политической хроники.

27

Её дед и отец принимали активное участие в революционном движении Мексики. Отец был одним из ближайших соратников Эмилиано Сапаты, а позже – генерала Карденаса, который, став президентом, отметил заслуги семьи Гомесов высокими постами на государственной службе.

28

Подлинное имя А. Аганян – София Пирбудагян. Родилась в Шемахе (Азербайджан) в 1887 г., умерла в Мексике в 1976-м. Рано начала самостоятельную жизнь. Училась в школе пластики Л. Нелидовой в Москве и в студии К. Станиславского. Работала в Малом театре. В Персии изучила восточные танцы и до начала 1930-х гг. выступала на европейских сценах как «персидская танцовщица».

29

Виктор Серж – псевдоним русского писателя Виктора Львовича Кибальчича (1890–1947). Был членом партии эсеров, потом примкнул к анархистам. В 1919 г. вступил в ВКП(б), работал в аппарате Третьего Интернационала. За участие в антисталинской оппозиции был арестован и в 1936 г. выслан из СССР. В Испании в годы гражданской войны сотрудничал с троцкистской партией ПОУМ. В 1940 г. бежал из Франции в Мексику, спасаясь от репрессий немецких оккупационных властей.

30

Ленд-лиз – государственная программа, по которой США поставляли союзникам во Второй мировой войне боевую технику, боеприпасы, стратегическое сырье, включая нефтепродукты, продовольствие, медицинское оборудование и лекарства. Советский Союз был включён в программу с ноября 1941 г. Об окончании программы президент Трумэн объявил в августе 1945 г.

31

Хуан Гаитан Годой – агент советской разведки, привлечённый к операции по вывозу Меркадера из Мексики на Кубу.

32

Эпштейн Яков («Гарри») – род. в 1903 г. в Бруклине (Нью-Йорк) в семье эмигрантов из России. Окончил Корнелльский университет. В 1938 г. воевал в интернациональной бригаде в Испании, был тяжело ранен. К сотрудничеству с советской разведкой привлечён в конце 1930-х гг. Умер в 1998 г.

33

Об этом периоде своей жизни М. Фреско рассказал в кн.: La Emigración Republicana Española: Una Victoria de México. Editores Asociados, México, 1950.

34

Постановлением Специального трибунала по подавлению масонства и коммунизма в Мадриде Фернандо Мека Санчес 16 мая 1941 г. был объявлен в розыск и заочно приговорен к 16 годам тюремного заключения.

35

Через агентуру Тарасов получил дополнительные данные об Экспедито Дуране: «Бывший член НКТ Испании. На начало гражданской войны был алькальдом (городским головой) в Хероне, затем, после мобилизации, там же, стал интендантским комиссаром. Перед поражением республики бежал во Францию. От близкого окружения в Мексике Дуран не скрывал, что служит в американской разведке. Его агенты действовали под прикрытием транспортной компании, перевозившей грузы между Мехико, Веракрусом и Ларедо. В этот период многие в НКТ обвиняли Дурана в предательстве: он выдавал ФБР испанцев, которые пытались нелегально перебраться в США».

36

Имя де Карамана упоминается в мемуарах его «коллег» из МИД Франции крайне редко: «воин, дипломат, входивший в окружение де Голля», и только.

37

Питер Смитерс (Peter Henry Berry Otway Smithers) – родился 9 декабря 1913 г. в Йоркшире (Англия) – умер 8 июня 2006 г. в Вико Моркоте, Швейцария. Учился в Модлин-колледже (Оксфорд), специализация – история. С началом Второй мировой войны поступил на службу во флот, но из-за болезни его комиссовали. После выздоровления был приглашён на работу в разведку – Secret Intelligence Service.

38

В Советском Союзе это имя было известно. В 1936 г. Ландау от имени Еврейского телеграфного агентства, которое он создал в конце Первой мировой войны, направил вопрос Сталину о том, как в советской стране относятся к антисемитизму. Ответ не заставил себя ждать. 30 ноября 1936 г. в газете «Правда» была опубликована заметка «Об антисемитизме» за подписью Сталина. Позиция была определена чётко: «Коммунисты как последовательные интернационалисты не могут не быть непримиримыми врагами антисемитизма. В СССР строжайше преследуется законом антисемитизм как явление, глубоко враждебное советскому строю. Активные антисемиты караются по законам СССР смертной казнью».

39

Конференция в Думбартон-Оксе (август – октябрь 1944 г.) – Международная конференция стран – участниц Антигитлеровской коалиции, на которой обсуждались вопросы послевоенного устройства мира.

40

Здесь и далее цит. по кн.: Алексеева Н.И. Одна жизнь – два мира. Издательский дом «Языки славянской культуры», 2010.

41

О смерти министра государственной безопасности Всеволода Меркулова, расстрелянного как пособника Лаврентия Берии, его семья узнала из газет. Об этом рассказал сын Меркулова Рэм Всеволодович. Интервью Александра Гороховского с ним было опубликовано в еженедельнике «Факты» (Москва – Киев), 15.02.2002.

42

Каспаров Григорий Павлович, 1906 г.р., ур. Ростова-на-Дону, армянин, образование высшее, окончил Ленинградский институт востоковедения. После института в 1932 г. был зачислен в кадры РУ РККА и командирован в Японию, где проработал до октября 1934 г. Затем был переведён в ОГПУ – НКВД и направлен в Сеул (Корея) резидентом. С 1938 по 1943 г. работал в аппарате НКВД – НКГБ. С 1943 по 1944 г. – резидент в Сан-Франциско, работа по атомной проблематике; в 1944–1946 гг. – резидент в Мехико. Затем – командировки в Японию, Грецию, Сирию, работа в центральном аппарате.

43

El Horno Crematorio del Panteón Civil.

44

Статья приводится по публикации в чилийской газете «La Esfera» от 23.03.45.

45

Антипов Алексей Прохорович (1907–1970), выпускник Московского энергетического института, в органы госбезопасности пришёл в 1939 г.

46

Hant E. Hovard. Memorias de un espía. De la CIA al escándalo Watergate. Ed. Noguer, S.A. P. 100–101.

47

Луис Наполеон Моронес – (1890–1964). Профсоюзный руководитель, возглавлявший Региональную конфедерацию мексиканских рабочих (CROM). Претендовал на роль посредника между правящими кругами и рабочими. Сотрудничал с правительством, и по этой причине конфликтовал с коммунистами и социалистами. Не раз обвинялся в коррупции и заговорщицкой деятельности против Ласаро Карденаса. Эмигрировал в США, но в период правления Авилы Камачо ему разрешили вернуться в страну.

48

См.: Hant, E. Hovard. Memorias de un espía. P. 92–93.

49

См.: Hant, E. Hovard. Memorias de un espía. P. 103–104.

50

Мартинес находился «на контроле» Москвы с ноября 1949 г. Центр поручил резиденту КГБ «Фалу» выяснить, когда и каким путём Мартинес бежал из Советского Союза, а также сообщить «о содержании» подготовляемой им книжки.

51

La Nación. 1951. 11.06.

52

Капитан В.Д. Миронов «прославился» впоследствии тем, что оказался в эпицентре скандала, связанного с его внезапно вспыхнувшей любовью к жене резидента Зарубина – Екатерине. Чтобы добиться успеха у возлюбленной, он отправил в Центр («лично Сталину») донос, в котором обвинил «соперника» в предательстве. Зарубины были отозваны в Советский Союз для разбирательства. Обвинения не подтвердились. Миронова также вызвали в Москву. В ходе допросов выяснилось, что он направил письмо на имя шефа ФБР Э. Гувера, в котором назвал немецкими и японскими шпионами поименно всех сотрудников резидентуры. Миронова подвергли психиатрическому обследованию в Москве, признали шизофреником и, несмотря на это, расстреляли в 1945 г.

53

Заикин Дмитрий Иванович (1909–1983) – советский дипломат. На дипломатической работе находился с 1939 г. В 1943–1946 гг. – советник, поверенный в делах СССР на Кубе. В 1946–1948 гг. – работал в аппарате МИДа. В 1954–1956 гг. – временный поверенный в Уругвае, в 1959–1965 гг. – посол в Ливии. Был экспертом по вопросам демаркации границ.

54

Чегодаева Нора Павловна (1905–1971) – принимала участие в гражданской войне в Испании, была награждена орденом Красного Знамени (1937). Окончила Военную академию им. М. Фрунзе. Воевала на Волховском фронте, занималась подготовкой женщин-снайперов. В июле 1943 г. по линии ГРУ была командирована на работу в посольство на Кубе.

55

Сизоненко А.И. Россия – Куба: две памятные годовщины // Латинская Америка. 2003. № 1. С. 111.

56

Цит. по: Сизоненко А.И. С. 111–112.

57

Bohemia. La Habana. 1943. 4.07. Цит. по ст.: Сизоненко А. Россия – Куба: две памятные годовщины // Латинская Америка. 2003. № 1. С. 110–111.

58

Нора Павловна Чегодаева родилась в семье известного русского ученого Павла Чегодаева в 1905 г. Получила хорошее образование, в совершенстве владела французским и испанским языками. В 1930-х гг. училась в Военной академии им. Фрунзе. В звании капитана воевала на Волховском фронте, являлась помощником начальника отделения по авиаразведке. В декабре 1942 г. её отозвали в Москву и поручили формирование, а потом и руководство Центральными женскими снайперскими курсами. В 1943 г. Чегодаеву командировали на Кубу. В качестве пресс-атташе она проработала на острове до 1945 г. После возвращения в Москву была принята в аппарат МИДа. Позже Чегодаева – ответственный редактор французского издания журнала «Новое время». Умерла в 1971 г.

59

См. материалы: Hearings before the Subcommittee to investigate the administrations of internal security act and other internal security laws of the committee on Judiciary US Senate, March, April 1954.

60

В конце 1944 г. газета «Либертад» была закрыта.

61

Бернгард Ильма, род. в 1891 г. в Румынии, художница, проходит по «Книге памяти Московской области» как жертва репрессий с указанием её последнего адреса – Звенигородский район, пос. Голицыно. Тем не менее есть свидетельство Омри Ронена (Звезда. 2004. № 3), что «Ильма Бернгард, или Бернат, как она называла себя, вернулась в Будапешт после войны». В справочнике «Artists on artnet» указано, что она умерла в 1961 г.

62

Примо де Ривера, Мигель – род. в 1904 г. – умер в 1968 г. В годы гражданской войны в Испании попал в плен к республиканцам. Его обменяли на «красного», захваченного франкистами.

63

Примо де Ривера, Хосе Антонио (1903–1936). Он был арестован республиканцами в июле 1936 г. и через несколько месяцев казнен.

64

Саладригас и Сайас, Карлос – род. 13 октября 1900 г. в Гаване. Получил юридическое образование в Гаванском университете. Участник революции 1933 г. Был премьер-министром Батисты в 1940–1942 гг.

65

Guzman Urbiola Xavier. Para que no se olvide: Teresa Proenza (1908–1989). Una espía cubana en la política, la cultura y el arte de México.

66

Гусман Урбиола работает над расширенным вариантом биографии. «Когда ты изучаешь агента, – сказал он в одном из интервью, – не ожидай, что ты сможешь отыскать расписку с такими, примерно, словами: «Я, Тереса Проэнса, получила от НКВД 500 долларов за выполнение моего задания». Биограф не сомневается, что сумеет отыскать другие свидетельства о жизни Проэнсы, в частности, предпринимает шаги по получению доступа к материалам о ней на Кубе и в России.

67

Хюбнер Ричардсон, Мануэль Эдуардо (род. в Вальпараисо в 1905 г. – умер в Сантьяго-де-Чили в 1988 г.), известный писатель и журналист. С 1930-х гг. – член Социалистической партии Чили. Был депутатом в 1937–1941 гг. В 1941–1942 гг. являлся консулом Чили в Лос-Анджелесе (США), с 1942 по 1944 г. – генеральным консулом, а затем временным поверенным на Кубе.

68

Яворский Николай Петрович (1891–1947), кубинский педагог и балетмейстер.

69

После выхода в отставку Ф. Гаранин (1910–1981) посвятил себя научной деятельности. Был ведущим сотрудником сектора истории стран Латинской Америки в Институте истории АН СССР. Его монография «Народный фронт в Чили 1936–1941 гг.» (М., 1973) не утратила научной ценности. Коллега Гаранина по работе в институте Е. Ларин в воспоминаниях назвал его «человеком-загадкой», пришедшим в академический институт из органов госбезопасности. Вот фрагмент: «Меня лично он однажды потряс тем, что когда обсуждали мою главу («Куба в 1939–1952 гг.») для «Очерков истории Кубы», Ф. Гаранин выступил с едва ли не самым компетентным и критическим анализом, приведя ряд практически неизвестных деталей кубинской истории того времени». Причины столь глубокого знания Гараниным проблематики острова Ларину со временем удалось выяснить: «Его ответ потряс меня ещё больше, чем само выступление трехлетней давности: «А ты, что думаешь, что человек, бывший в 1942 году на свадьбе дочери Фульхенсио Батисты, не может знать каких-то второстепенных деталей?» (Цит. по интернет-публикации статьи Е. Ларина «Полвека научной деятельности Центра латиноамериканских исследований Института всеобщей истории РАН.)

70

Диас-Версон Сальвадор (1905–1982) – журналист, сотрудничавший с реакционными изданиями на Кубе. Создатель Антикоммунистической лиги в мае 1925 г. В 1934 г. после свержения диктатора Мачадо возглавил Национальную полицию Кубы. В годы Второй мировой войны был секретарём Комитета в защиту демократии. С 1948-го по март 1952 г. руководил военной разведкой Кубы (в период правления Карлоса Прио Сокарраса). Начиная с мая 1954 г., Диас-Версон участвовал в конференциях против советской экспансии в Латинской Америке. Автор книг: «Нацизм на Кубе» (1944), «Коммунизм и трусость» (1947), «Царистское движение в красных одеяниях» (1958), «История одного архива» (1961).

71

См. следующую публикацию Диаса-Версона: «When Castro became a communist: The Impact on U.S.-Cuba Policy», Institute for U.S.-Cuba Relations, Occasional Paper Series, Vol. 1, № 1, November 3, 1997.

72

Многие биографы Ф. Кастро считают Гумера Баширова вымышленной фигурой. Реального прототипа у этого «агента сталинского интернационала» и «агента НКВД» не было, если не считать известного татарского писателя Гумера Башировича Баширова (1901–1999). Вероятнее всего, его экзотическое имя попало на глаза Диасу-Версону в каком-нибудь советском издании на испанском языке. Это к вопросу о технологии провокаций. Стоит отметить, что в 1940-е гг. Баширов работал редактором журнала «Совет эдебияты», а затем – директором Таткнигоиздата.

73

Reinhardt Guenther. Crimen sin castigo. El terror secreto soviético contra Nortamérica. Ed. ZIG-ZAG. Santiago de Chile, 1954.

74

Далее Г. Рейнхардт подробно повествует о том, как из советского золота подпольно чеканятся фальшивые золотые доллары «идеального качества» для продажи коллекционерам. Рейнхардт сообщил также, что золотые слитки из Советского Союза приобретают алчные дантисты и спекулянты на Кубе. Слитки отправляются и в Европу, где цена драгметалла в три раза выше, чем в странах Западного полушария. Полученные средства идут на содержание советских разведывательных сетей и на проведение подрывных операций.

75

Фомин Геннадий Иванович (1914–1980) – кадровый дипломат. В 1948–1952 гг. – советник миссии, временный поверенный на Кубе. В Латинскую Америку он вернётся как посол СССР в Мексике в 1968–1970 гг.

76

Кастаньо Кеведо Хосе де Хесус (1915—7.3.1959) служил в тайной военной полиции с 1940 по 1952 г. Его специализацией было предотвращение «подрывной антидемократической деятельности». По совместительству Кастаньо преподавал иностранные языки (в том числе русский) в Военной академии.

77

См.: La Ultima Hora, La Habana, 17.10.52.

78

В испанском написании: Buró de Represión a las Actividades Comunistas (BRAC). Бюро было создано в 1956 г. при прямом содействии ЦРУ и использовалось для подавления «антиправительственных» организаций и диссидентских групп.

79

Вальехо Санчес возглавлял Departamento de Investigaciones de Policía Nacional.

80

Виейра Уайт Хильберто (1911–2000) – родился в семье инженера в городе Медельин. По профессии журналист. В 1930 г. участвовал в создании КПК. В 1939–1947 гг. – председатель компартии, затем неоднократно избирался её генеральным секретарём. Боролся с проявлениями «правооппортунистического ревизионизма» А. Дурана в КПК («браудеристы»), сторонники которого в августе 1944 г. добились переименования компартии в Социал-демократическую. В июне 1947 г. на 5-м съезде партии «группа Дурана» была исключена и прежнее название КПК восстановлено. В 1976 г. Виейра был награждён орденом Октябрьской Революции.

81

Арендт Эрих (1903, Нойруппин – 1984, Восточный Берлин) – немецкий поэт, писатель и переводчик. Родился в рабочей семье, в молодости сменил много профессий. Состоял в Ассоциации революционных писателей. Покинул Германию после прихода нацистов к власти. Участвовал в гражданской войне в Испании. Эмигрировал в Колумбию, где пробыл около десяти лет. С 1950 г. жил в ГДР. Автор нескольких поэтических сборников, часто обращался к теме эмигрантов. Лауреат Национальной премии республики.

82

По оценке Центра, такой же малоперспективной фигурой из-за близости к сионистским кругам был Сальвадор Розенталь. Выходец из России, зубной врач по профессии. До переезда в Колумбию жил в Испании. Находился в родственных отношениях со швейцарским адвокатом Динером, который по поручению советского правительства занимался делом об убийстве Воровского. Розенталь был членом компартии Испании. В годы гражданской войны в этой стране служил переводчиком у Г. Кулика, военного советника у командующего Мадридским фронтом.

83

Газета «Диарио Популар» – орган КПК. Первый номер вышел в свет в январе 1942 г. Большое внимание в публикациях газеты уделялось разоблачению реакционной политики партии консерваторов, в том числе её связей с диктатором Франко в Испании. Газета придерживалась лояльной позиции в отношении президента Лопеса с учётом его курса на сближение с СССР и «демократически взвешенный» диалог с компартией. Именно Лопес пригласил Хильберто Виейру на балкон президентского дворца в день празднования Первомая в 1936 году, чтобы он мог обратиться с приветствием к трудящимся.

84

Латинская Америка. 1985. № 3.

85

Лев Владиславович Крылов (1920–1987) дважды командировался в Венесуэлу – в 1945–1949 гг. и в 1951–1952 гг. В МИД СССР считался экспертом по венесуэльским делам. В центральном аппарате министерства проработал более четверти века. В 1965–1967 гг. был советником посольства СССР на Кубе, в 1980-х гг. – Чрезвычайным и полномочным послом в Гвинее-Бисау.

86

См.: Ultimas noticias. Caracas, 15.XII.1945.

87

Ultimas noticias. Caracas, 15.XII.1945.

88

Материалы, посвящённые церемонии вручения верительных грамот, были опубликованы под общим заголовком «Русский гимн впервые исполнен во Дворце Мирафлорес». Ultimas noticias, 22.II.1946.

89

Leon C.A. El Hombre y la Estrella. Caracas, 1965.

90

Один из венесуэльских журналистов, описывая внешность Крылова, так упомянул об этой характерной примете дипломата: «ojos divorciados» – «глаза в разводе».

91

Так называют себя коренные жители этого города.

92

Panorama. Maracaibo, 13.VIII.1946.

93

См.: Lopez Maya M. EE. UU. en Venezuela: 1945–1948 (Revelaciones de los archives estadounidenses). Caracas, Universidad Central de Venezuela, 1996.

94

Фамилия Инбер трансформирована в Имбер по правилам фонетики испанского языка.

95

Разведка после череды реорганизаций называлась тогда Комитетом информации при Министерстве иностранных дел СССР.

96

Глотов Виктор Николаевич (1918–1979), ур. г. Бежица Брянской обл. В органах госбезопасности с 1943 г. Учился в Московском юридическом институте, в Высшей разведшколе Комитета информации, на курсах редакторов ТАСС. В основном работал по линии политической разведки на латиноамериканском направлении.

97

Тортоса Эрнан (Герман), 1909 г.р., венесуэлец, делегат 7-го конгресса Коминтерна, одно время был членом политбюро компартии Колумбии.

98

Книгу издали в Москве в 1948 г. под названием «Нефть».

99

Был смещён со своего поста в начале сентября 1951 г. из-за «мягкотелого» отношения к левым, к которым военная хунта причисляла и партию Демократическое действие.

100

Всего в 1952 г. было напечатано четыре номера «Русского бюллетеня», после чего его издание прекратилось.

101

Николаев П.И. На дипломатической работе // Портал «Византийский ковчег», 7 августа 2016 г.

102

Цит. по: Reinhardt G. Crimen sin castigo. El terror soviético contra Norteamérica. Chile, 1954. P. 171.

103

Бывший начальник военной контрразведки Кубы Сальвадор Диас-Версон выступил с обличительным заявлением о шпионской деятельности Якушева, которое было широко распространено в СМИ Венесуэлы и Латинской Америки. По словам Диаса, о «зловещей активности» Якушева были хорошо осведомлены «центры по обеспечению безопасности в Западном полушарии».

104

Венесуэла разорвала дипломатические отношения с Чехословакией как «верным сателлитом» Советского Союза.

105

С отъездом советских дипломатов был «синхронизирован» выезд из Москвы в Хельсинки временного поверенного в делах Венесуэлы Луиса Карраскеро и сотрудников посольства.

106

Рябов Валентин Васильевич (1913–1974) – в органах госбезопасности с 1938 г. На сайте СВР о нём сообщены такие данные: выполнял разведывательные задания в долгосрочных командировках в Эстонии, Дании, Уругвае, Аргентине и Пакистане. В 1950–1953 гг. возглавлял резидентуру в Вашингтоне. Работал в центральном аппарате, занимал руководящие должности в системе НТР. Награждён орденом Трудового Красного Знамени, многими медалями, знаком «Почетный сотрудник госбезопасности». Среди наград Рябова – медаль «За оборону Москвы». В октябре – декабре 1941 г. он входил в спецгруппу Меркулова при московской «пятёрке», которая занималась минированием военно-стратегических и других объектов в Москве, на случай её захвата гитлеровцами.

107

Здание было построено в 1927 г. по проекту уругвайского архитектора Орасио Ассарини (Horacio Azzarini). Владельцем дворца был банкир Фернанадо Дарно. Одиннадцать лет здание арендовали, а в 1955 г. советское правительство приобрело его в собственность.

108

«Тагор» – Иосиф Львович Коген, руководящий сотрудник разведки, приезжавший в резидентуру в Уругвае с инспекционными целями.

109

Особого интереса экспозиция Океанографического музея не представляла, но история его создания была любопытна. Раньше в этом красивом здании в восточном стиле находился муниципальный ресторан. После открытия заведения выяснилось, что публика в него не ходит из-за кладбища по соседству. Вот и пришлось передать здание под музей.

110

«Рене» дал характеристики основным курортам Уругвая, отметив, что почти все они располагаются вдоль атлантического побережья. Особо он выделил два курорта: «Атлантида – находится в 59 км от Монтевидео. Это курорт 1-й категории, возникший 30 лет назад. Находится вне устья реки Ла Плата, поэтому омывается соленой морской водой. Раньше это место называлось «Пляж врачей», так как первыми его начали заселять врачи. Пириаполис – самый крупный и известный курорт. Расположен в 116 км от столицы, раньше его называли «Английский пляж». Приезжают сюда, в основном, евреи. Поэтому аргентинцы из «высшего общества», где сильно развит антисемитизм, этот курорт избегают. Внутри страны, в 127 км от столицы, находится курорт «Колония Суиса». Он действует круглый год, имеет хорошие парки, чистый воздух и рекомендуется для больных туберкулёзом и малокровием».

111

Фругони Эмилио (1880–1969) – уругвайский интеллектуал, журналист и талантливый поэт, выдающийся оратор. Был депутатом национального парламента, инициатором многих законодательных инициатив социального характера. Профессор кафедры трудового законодательства и социального прогнозирования в Университете Монтевидео.

112

Тот же Росетти сделал ещё одну попытку выхода на советское руководство – через Ролса Андворда, посла Норвегии в Чили, который во второй половине 1941 г. был назначен главой миссии в Советском Союзе. По словам Росетти, Андворд не подвёл и предпринял необходимые шаги в Куйбышеве, где временно обосновалось советское правительство, даже прислал телеграмму о том, что «почва подготовлена, и можно установить торговые отношения». Однако преждевременная смерть президента Серды помешала успешно завершить эту дипломатическую инициативу.

113

Не обошлось без дискуссий по этому поводу. Экс-президент Артуро Алессандри опубликовал в газете «Меркурио» две статьи (10, 14.01.1945), в которых указал на различные угрозы, которые возникнут после появления в Чили советских дипломатов. Алессандри даже припомнил инцидент с нападением аргентинской полиции на помещения «Южамторга» в 1931 г. осуществленным для захвата материалов, разоблачающих «подрывную шпионскую деятельность советских коммерсантов». Подобные нападки на СССР в Чили без ответа не оставались. Тогдашний генсекретарь КПЧ Контрерас Лабарка в рекордно короткий срок – за месяц! – написал брошюру под названием «Алессандри – рупор реакционных и профашистских сил», и камня на камне не оставил от аргументов экс-президента. Лабарка с фактами в руках напомнил о симпатиях Алессандри к странам оси. Для Лабарки экс-президент – безусловный представитель «пятой колонны», черпающий аргументы из арсенала «международных фашистских центров провокации и шпионажа».

114

«Домашний журнал для женщин» (англ).

115

Эти «сведения» Боуэрс, скорее всего, почерпнул из газеты «El Imparcial» (4.11.1947), в которой была опубликована заметка о «всесильном шофере», который «контролирует деятельность советского посла».

116

Феррари Елена (род. в 1899 в г. Екатеринославле – расстреляна в 1938 г. в Москве) – псевдоним, имя при рождении Ольга Фёдоровна Ревзина. Кадровая сотрудница Разведуправления РККА, капитан госбезопасности, награждена орденом Красного Знамени в 1933 г. Находилась на нелегальной работе во Франции, Германии, Италии, США. Известна также как поэтесса, сборники её стихов «Prinkipo» и «Эрифилли» изданы в 1920-х гг.

117

Город Калган (монгольское название) возник как пограничный пункт на Великой Китайской стене. Именно там пересекали границу русские посольства и купцы, направлявшиеся в Пекин. Это название использовалось до середины ХХ века. Сейчас это китайский город гораздо более известен как Чжанцзякоу.

118

Резидент «Мар» получил в конце 1946 г. копию доклада посольства США в Сантьяго «Шпионская организация нацистов в Чили». Американцы так освещали этот вопрос: «Расследование не пролило света на связи немецких агентов с колонией русских белых эмигрантов в стране. Их приблизительно 150 человек, и они подразделяются на 3 группы, крупнейшей из которых является «Союз русских». Очевидно, что он имеет некоторые контакты с немцами. Председателем «Союза» является Василий Вавилов, владелец антикварного и ювелирного магазина на улице Вальдивия № 327. К этой группе принадлежат также архитектор Вадим Федоров и Ирена фон Берг де ла Боссе, которая живёт на улице Суесиа. Эта элегантная женщина часто совершает подозрительные поездки в Аргентину. Её подруга – Александра Машнина, приехала из Парижа в 1934 г. Она вдова, владеет магазином модной одежды. Близко сошлась с женой президента Чили Риоса. Однажды в её доме был дан завтрак в честь немецкого посла фон Шоена». Вот и весь компромат американцев на «Союз русских в Чили».

119

Hernán Soto. Las relaciones entre Chile y la Unión Soviética 1917–1947. Santiago, Instituto de Ciencias de Alejandro Lipschutz 1991. P. 32.

120

Бандейра М. Проникновение США в Бразилию (два века истории). М.: Прогресс, 1982. С. 327–328.

121

Посол Суриц не ошибался. Пиментель Брандао, его бразильский коллега в Москве, в своих телеграммах постоянно сетовал на общую негостеприимную атмосферу, бытовые и прочие неудобства. Вот фрагмент из его телеграммы от 12 июля 1946 г.: «Советский Союз – страна малопривлекательная, холодная, с унылыми обитателями, с отсталостью лет на четыреста в понятиях о гигиене. В отеле, где нас поселили, унизительная обстановка, никакого комфорта. Питание здесь временами отвратительное».

122

Чаще всего в этой связи называется имя Роберта Линкса, сотрудника Federal Communcations Commissions, который с 1942 г. помогал бразильцам пеленговать подпольные радиостанции нацистских агентов. Он и его сотрудники снова были приглашены в Бразилию для локализации «советских радиопередатчиков».

123

См.: Суриц Елизавета. Полковник де Базиль. К 110-летию со дня рождения Василия Воскресенского, который продолжил дело Дягилева // Кулиса НГ. 1998. № 15. С. 13.

124

Балет гастролировал в странах Латинской Америки с 1942 по 1946 г.

125

Поули Вильям (1896–1977). Крупный бизнесмен в авиастроительной сфере, в годы Второй мировой войны имел отношение к организации заводов по сборке самолётов в некоторых странах Азии, созданию Первой группы добровольцев «Летающие тигры». При президенте Трумэне был послом в Перу, затем в Бразилии. Участник заговора против правительства Хакобо Арбенса в Гватемале в 1954 г.

126

Joint Brazil-United States Military Commission (JBUSMC).

127

Статья была опубликована 4 октября 1947 г.

128

См.: Сизоненко А.И. Сложные времена // Латинская Америка. 1993. № 10. С. 64.

129

В день объявления Пероном о восстановлении дипломатических отношений с Советским Союзом.

130

Сергеев Михаил Григорьевич (1903–1993) – советский дипломат, на дипломатической работе с 1936 г. До июля 1946 г. служил в европейских странах – Италии, Греции, Бельгии, Люксембурге. В 1943–1945 гг. заведовал I Европейским отделом НКИД СССР. В Аргентине был послом в 1946–1948 гг. Затем вернулся на работу в Европейский отдел МИД, заведовал, в частности, Отделом Скандинавских стран.

131

См. публикацию Р. Сенчина «Советский разведчик вернул нам Эрьзю» // Литературная Россия. 2015. № 2007. 23.02.2015.

132

Казанцев Борис Александрович (1917–2007) – карьерный дипломат, Высшую дипломатическую школу окончил в 1945 г., после чего в основном работал в Латинской Америке: в Аргентине (1946–1950), в США (1950–1952), и далее – в Мексике, на Кубе, в Венесуэле. В Боливии был послом СССР (1975–1981). В последние годы жизни находился на преподавательской работе в Дипломатической академии МИД СССР.

133

Alvaro Resio Trejo. Historia de las relaciones ruso-argentinas. Buenos Aires, 1946. Книгу щедро профинансировали и издали таким тиражом, что её и сейчас можно без проблем приобрести в букинистических магазинах Аргентины.

134

Журнал в это время издавался правительством Чан Кайши.

135

В годы войны с Э. Тройсе поддерживал контакт нелегал Иосиф Григулевич. См. об этом подробнее в книге Нила Никандрова «Григулевич. Разведчик, которому везло». М.: Молодая гвардия, 2005. С. 42–43, 322.

136

Лопес Сильвейра Хуан Хосе (1914–1965), уругваец, в 1936 г. дезертировал из армии Уругвая, чтобы принять участие в гражданской войне в Испании. Некоторое время служил под началом Давида Альфаро Сикейроса, который командовал 46-й бригадой. Позже в звании капитана Сильвейра руководил Дивизионной школой партизан Эстремадуры. По возвращении в Уругвай Сильвейра во второй половине 1940-х гг. после судебного процесса добился восстановления на военной службе в звании полковника. Позже увлёкся журналистикой, печатался в еженедельнике «Марча». В 1961 г. Сильвейра познакомился на Кубе с Че Геварой и отсоветовал ему читать свою книгу «Guerra de guerrillas», заявив, что после кубинской партизанской кампании она безнадежно устарела. После смерти Сильвейры его прах был развеян над рекой Такуарембо в Уругвае и Гуадиана в Испании. Его именем названа одна из улиц Монтевидео.

137

Сенчин Роман. Советский разведчик вернул нам Эрьзю // Литературная Россия. 2015. № 2007. 23.02.

138

Папоров Юрий. Академик нелегальных наук. СПб.: Нева, 2004. С. 6.

139

Папоров Юрий. Академик нелегальных наук. СПб.: Нева, 2004. С. 13.

140

В пассажирском списке парохода «Сестриере», опубликованном в Интернете, указано, что Константин Монахов, 1918 г.р., родом из Москвы, прибыл в порт Буэнос-Айреса 18 мая 1949 г. В материалах слушаний в Конгрессе США в отношении торгового эмбарго для Кубы есть справка о командировках Монахова: Мексика 1943–1946 гг., Аргентина 1948–1953 гг., 1958–1959 гг.; Куба – 1960–1963 гг.; Италия – 1967–1969 гг. (был выслан властями из страны).

141

Kunoši Alexander. The Basis of Czechoslovak Unity, London: Andrew Dakers, 1944.

142

Цит. по журналу «Суворовец». 1952. 19.04.

143

Леопольдо Браво работал в Москве в 1946–1949 гг.

144

В записи беседы, которую вели Вышинский и Колосовский, это предложение Сталина изложено несколько в иной формулировке: «Может быть, латиноамериканским странам следовало бы образовать что-нибудь вроде Соединённых Штатов Южной Америки? (…) надо создать какой-нибудь союз латиноамериканских стран для позитивных целей, для целей экономического строительства, а не только для организации сопротивления [Соединённым Штатам]».

145

Сизоненко Александр. Сталин интересовался Эвой Перон // Независимая газета. 2001. 20.01.

146

Раззаков Фёдор. Досье на звёзд: правда, домыслы, сенсации, 1934–1961.

147

Этот кинофестиваль первоначально (с 1954 г.) предусматривал только показы фильмов, и не имел конкурсной программы, никаких соревнований и номинаций.

148

Gutierrez Carlos María. Reportaje a Perón. Diálogo sobre la Argentina ocupada. Buenos Aires: Schapire editor, 1974. P. 31.

149

См. на сайте «Документы ХХ века», http://doc20vek.ru/node/1984.

Content

Нил Никандров
На «заднем дворе» США
Сталинские разведчики в Латинской Америке

Вступление

Советские полпреды в стране ацтеков

Резидент «Кади» сообщает из Монтевидео

Кто кого: тайная война в Мексике

Элегантный советский дипломат Лев Тарасов

«Действую строго в рамках прикрытия»

Агентурный аппарат – инструмент резидента

Виктор Серж – «наиболее известный троцкист»

Агент всех разведок Эдуард Вайсблат

Мексиканская обкатка нелегалов

Маргарита Нелькен, псевдоним «Амор»

Внутренние посольские проблемы

Американская слежка

«Конкуренты» в Мексике: у всех своя игра

Особо ценный «Шкипер» и связница «Ада»

Агент «Рабин», Анна Зегерс и другие немцы

Посольские хроники: и праздники и сплетни

Гибель Уманского

Заботы резидента «Дара»

Долгое эхо операции «Утка»

Посольство в глухой обороне

У разведки не бывает «мёртвого сезона»

С кубинской сигарой, коктейлем в руке…

Напряжённые будни в тропическом раю

Охота за нацистской агентурой

Разведчики и связи с «Братской»

Агент «Ася» боялась судьбы Маты Хари

Лесбиянки тоже ходят в разведку

Хемингуэй, он же – «Арго» и «08»

«В глубоком кубинском тылу»…

Эпизоды холодной войны на Кубе

«В боготе почти все знают друг друга в лицо»

Русские в Каракасе, или водка вместо виски

Уругвай – комфортная для разведчика страна

Сантьяго-де-Чили: выстрелы на улице Биарриц

Краткий курс ВКП(б) для Бразилии

Запрет Сталина на активную разведработу в Аргентине

Кадры наскребали по сусекам

Друзья и враги посольства

Тихая работа на перспективу

Легенда об аргентинской атомной бомбе

Вместо эпилога. Портреты вождя в посольских печках

Иллюстрации

Примечания