Роберт Ладлэм

Повестка дня — Икар

Для Джеймса Роберта Ладлэма

Всего хорошего тебе, дружище

Книга первая

Пролог

В дверном проеме появились смутные очертания силуэта. Человек вошел в комнату без окон, в темноте пересек ее, направляясь к столику слева, на котором стояла медная настольная лампа. Он нажал на выключатель, и косые тени легли на стены кабинета. Комната была небольшой, скудно обставленной. Стены ее не были украшены ни современными картинами, ни шедеврами минувших времен. Вместо этого в помещении находилось новейшее компьютерное оборудование. Щелкнул выключатель компьютера, экран ожил. Человек набрал код. Тут же высветилась зеленая надпись:

Максимальная надежность.

Защита от перехвата обеспечена.

Продолжайте.

«Я начинаю эти записи, так как уверен в том, что события, о которых поведаю, изменят судьбы нации. Человек приходит ниоткуда, не догадываясь о своем призвании, не зная о своей судьбе. Он замечает, что существуют вещи, находящиеся за пределами его понимания. Если мои предположения верны, то… Я могу только предполагать, как это все произошло. Уверен только в одном: все началось с полной неразберихи, с хаоса».

1

Маскат. Оман. Юго-Западная Азия.

Вторник. 10 августа.

6.30

Волнение в Оманском заливе было только прелюдией к шторму, стремительно надвигающемуся через Ормузский пролив. Солнце садилось. Гнусаво кричали муэдзины с минаретов портового города. Темное небо закрывали зловещие тучи. Огненные сполохи озаряли горизонт в той стороне, где в двухстах милях отсюда, за горами, находился Пакистан. На севере, за границами Афганистана, тянулась бессмысленная, жестокая война. На западе бушевала еще более бессмысленная бойня, вовлекающая в смертельный водоворот даже детей. И был Ливан, где люди убивали себе подобных, без зазрения совести обвиняя противника в терроризме, хотя все они, без исключения, грешили тем же.

Средний Восток полыхал, миром там и не пахло. Волны Оманского залива ярились этим ранним вечером, а темное небо угрожающе хмурилось. Волнения на улицах столицы Омана были созвучны непогоде, надвигающемуся шторму. Толпы фанатиков с горящими факелами вытекали из боковых улочек и переулков, выстраивались в колонны и, выкрикивая угрозы, направлялись к металлическим воротам американского посольства.

У розового фасада посольства расхаживали длинноволосые молодые люди, держащие напряженные пальцы на спусковых крючках автоматического оружия. Спусковой крючок — это смерть. Но в их безумных глазах, увы, не светился огонек разума. Их уверили, что смерти не существует, а мученичество будет вознаграждено. Чем мучительнее жертва, тем больше славы, а страдания врагов — не более чем пыль под ногами верблюда.

Слепцы! Безумцы!

Наступил двадцать второй день безумия, двадцать один день мир знал о мрачных вспышках бессмысленной жестокости. Злокачественная опухоль фанатизма, явившись как бы ниоткуда, распространилась повсеместно. Несколько мужчин и женщин анализировали причины мятежа, проводя дни и ночи за письменным столом. Кто стоит за всем этим? Каковы его намерения? Ответ на эти вопросы являлся ключом к сложившейся ситуации.

Факты. Двести сорок семь американцев под угрозой применения оружия были взяты заложниками и размещены в американском посольстве. Одиннадцать из них казнили, а тела вышвырнули из окон посольства. Звон разбитых окон означал еще одну смерть. Некоторые из террористов, как с дрожью в голосе подчеркивали очевидцы, были почти детьми.

Захмелевшие от крови фанатики за воротами заключали чудовищные пари. Через какое окно выбросят следующий труп? Будет это труп мужчины или женщины? Какая ваша ставка? Пари…

На крыше посольства располагался шикарный плавательный бассейн, узорная арабская решетка которого служила плохой защитой от пуль. Вокруг бассейна в ряд расположили заложников, а убийцы держали их под прицелом автоматов. Двести тридцать шесть испуганных, измученных американцев, ожидающих смерти.

Безумие!

Вывод. Эксперты пришли к выводу, что кровь, пролитая Израилем, вызовет яростный протест в арабском мире. Как же так, Соединенные Штаты привлекают террор для борьбы с терроризмом?! Это неприемлемо. Стремительный бросок вооруженных сил? Но как преодолеть четыре этажа под ураганным огнем? Десантироваться на крышу с вертолетов? Но ведь палачей этим не испугаешь, они только и мечтают о мученической смерти во славу Аллаха. Морская блокада батальоном моряков, готовых к вторжению в Оман? Но даст ли что-нибудь демонстрация военной мощи?

Султан и его министры меньше, чем кто-либо, думали о насилии в отношении посольства. Желающая сохранить стабильность королевская полиция пыталась остановить истерию, но не могла нейтрализовать действия целой банды подстрекателей. Полицейские не были готовы к подавлению подобных беспорядков. Если в помощь полиции бросить вооруженные силы от границ Йемена, то это может иметь непредсказуемые последствия. Следовало учесть и то, что служащие местных вооруженных сил были столь же дикими и необузданными, как и международные убийцы, с которыми им надлежало бы бороться. Из этого с неизбежностью следовало, что их вмешательство вызовет кровавую резню. Кровь будет струиться рекой по улицам города; кровь виноватых и невиновных смешается, как сказано в Писании.

Безвыходное положение.

Попытка решения. Заявить протест? Бессмысленно, ведь абсолютно ясно: кто-то управляет марионетками, которые истово верят в то, что выкрикивают и о чем поют. Одним из требований террористов было освободить их единомышленников из заточения. Но практически не было никакой возможности выполнить это требование: нескольким правительствам освободить более восьми тысяч террористов из таких организаций, как ИРА, ПЛО и еще целой кучи подобных мерзких объединений, которые сводили счеты в бесконечных склоках.

Можно было бы начать кампанию разоблачений, направленную против такого рода политики. Постоянные разоблачения, несомненно, спасли бы от смерти некоторых заложников, их казни были бы временно приостановлены, чтобы «нации-угнетатели» могли сделать свой выбор окончательно. Но в конечном итоге новости такого рода будут только еще более воспламенять безумноглазых кандидатов в мученики. Перед грозой всегда бывает затишье. Гром все-таки грянет, а убийство может оказаться последним и самым убедительным доводом.

Кто?

Почему?

Как?

Кто?.. Это был самый существенный вопрос, ответ на который мог бы привести к решению проблемы. Найти решение необходимо было в течение пяти дней. Приведение приговоров в исполнение приостановили на неделю, но два дня уже прошло; большинство лидеров секретных служб шести стран, обуреваемые яростью бессилия, собрались в Лондоне. Все они прибыли на сверхзвуковых самолетах, чтобы изыскать средство для спасения. Каждый из них знал, что его посольство может оказаться следующим. В любом месте… Они работали без сна и отдыха на протяжении сорока восьми часов. Но, несмотря ни на что, загадка Омана оставалась неразгаданной. Раньше он считался островком стабильности в неспокойном арабском море. Султанат всегда возглавляли просвещенные лидеры, лучшие люди страны были заодно с правительством. Руководители Омана считали, что Аллах не только одарил их правами, но и возложил на них ответственность за судьбы страны в двадцатом столетии.

Заключение. Мятеж спровоцировали извне. Около двух тысяч крикливых молодчиков специально выдавали себя за оманцев.

Офицеры тайных служб с данными о каждой из фракций левого толка арабского мира немедленно приступили к работе, вступая в контакты, давая взятки, а при необходимости и угрожая.

* * *

— Ты меня спрашиваешь, кто они, Азиз? Понятия не имею, кто именно участвовал в захвате заложников. Если не веришь моим словам, испытай меня. Выбери самое суровое испытание.

— Шесть секунд на размышление, Мехмет! Шесть секунд — и кисть твоей правой руки будет валяться на полу! Потом настанет черед левой. Признавайся, шелудивый пес! Выдай информацию!

Шесть, пять, четыре… Кровь.

И ничего более. Ноль.

* * *

А потом пришла не информация даже — намек на информацию. И пришел он от старого муэдзина, святого человека, чьи слова и память были столь же истощены и шатки, как и его фигура, которую разгулявшийся ветер мог бы легко снести в Ормузский пролив.

— Не ищите там, где вы предполагаете что-либо найти. Искать надо совсем в другом месте.

— Где?

— Там, где обида не порождена бедностью или заброшенностью. Истоки всего там, где Аллах оставил след своего благорасположения… в месте, радующем сердце правоверного.

— Пожалуйста, выражайся яснее, муэдзин!

— Аллах не желает абсолютной ясности. На то Его воля.

— Но ведь у вас были какие-то веские основания говорить то, что вы уже сказали.

— Аллах повелел мне поведать это. На все Его воля.

— Что же он повелел поведать конкретно?

— Тихую речь услышал я у мечети. Мои старые уши смогли разобрать кое-что в еле слышном шепоте. Но услышал я столь мало наверняка потому, что Аллах не хотел, чтобы я услышал больше.

— Ну, не тяните же!

— Они шептались о тех, кто извлекает выгоду из кровопролития.

— Кто они?

— Не было названо ни единого имени, и не был упомянут ни единый конкретный человек.

— Может, они говорили о какой-то группе или организации? Прошу вас, вспоминайте! Или речь шла о секте, стране, народе? Шииты, жители Саудовской Аравии, Иран, Ирак, Советский Союз?

— Нет. О конкретных именах не говорилось. Их называли словом «они».

— Они?

— Это все, что я услышал в темноте у угла мечети своими старыми ушами; именно то, что дозволено мне было услышать Аллахом — да свершится воля Его! Только слово «они».

— Можете ли вы узнать тех, чьи голоса слышали?

— Я почти слеп, а света было очень мало. Вряд ли мне удастся узнать их. Знаю только одно: я должен был сообщить об услышанном, ибо на то есть воля Аллаха.

— Почему, муэдзин? Почему на то воля Аллаха?

— Кровопролитие должно быть прекращено. В Коране говорится, что когда пролита кровь, то это не может быть оправдано даже горячностью юности…

— Хватит об этом! Мы пошлем с вами к мечети пару человек. Дайте нам знать, когда услышите что-нибудь подобное.

— Только через месяц, шейх. Я сейчас нахожусь в своем последнем паломничестве — хадже — в Мекку. Мой визит к вам сделан по пути. На то воля…

— Бог бы вас всех побил!

— Это ваш Бог побивает, наш — милует.

2

Округ Вашингтон.

Среда. 11 августа.

11.50

Полуденное солнце полыхало над столицей, желтком окрашивало тротуары. Воздух середины лета был удушающе жарок. Пешеходы чувствовали себя неуютно; мужчины распустили узлы галстуков, расстегнули воротники. Портфели и сумки висели, словно впечатанные в раскаленный воздух, в то время, как их владельцы бесстрастно стояли у перехода, ожидая зеленого огня светофора. И хотя мужчины и женщины — государственные служащие — имели неотлагательные дела, погода не благоприятствовала спешке. Будто жаркое покрывало опустилось на город, парализуя тех, кто рискнул выбраться из комнаты или машины, оборудованных кондиционерами.

На углу Двадцать третьей улицы и Виргиния-авеню произошло небольшое дорожное происшествие. Оно оказалось не слишком серьезным — транспорт особенно не пострадал, никто не был опасно ранен. Такси столкнулось с правительственным лимузином, неожиданно выехавшим из подземного гаража Государственного Департамента. Оба водителя, распаренные, пылающие праведным гневом, яростно спорили друг с другом, ожидая полицейского, которого вызвал государственный служащий. В считанные секунды дорожное движение нарушилось: гудели клаксоны, из открытых окон раздавались сердитые окрики.

Пассажир такси нетерпеливо выбрался с заднего сидения машины. Высокий стройный мужчина лет сорока одет был как приезжий. В руках он держал кейс. На нем были измятые брюки, высокие сапоги и не первой свежести хлопчатобумажная куртка-сафари. На первый взгляд казалось, что он не городской житель, а профессиональный проводник, спустившийся с диких гор. Лицо контрастировало с небрежностью одежды — четко очерченное, гладко выбритое. Пассажир окинул все вокруг острым взглядом голубых глаз, мгновенно оценил обстановку и принял решение. Он положил руку на плечо спорящего таксиста и, когда тот повернулся, вручил ему две двадцатидолларовые бумажки.

— Я выхожу, — бросил незнакомец.

— Эй, мистер! Вы же все видели! Этот сукин сын выскочил как сумасшедший и даже не просигналил. И вообще!..

— Прошу прощения, но ничем не могу помочь. Я не видел и не слышал ничего, что предшествовало столкновению.

— Ну, парень! Не надо валять дурака! Он говорит, что ничего не видел и не слышал. Ты просто не любишь ввязываться!

— Когда надо, ввязываюсь, — спокойно заметил пассажир, всовывая таксисту в верхний карман куртки еще одну десятидолларовую бумажку. — Но сейчас мне не до этого…

Необычно одетый незнакомец пробрался сквозь мгновенно образовавшуюся толпу и направился к Третьей улице, к сверкающей стеклом двери Государственного Департамента. Он был единственным человеком, бредущим в это время по тротуару.

На одной из дверей в подземном комплексе Государственного Департамента красовалась табличка с загадочной надписью: «ОГАЙО-4-0». Знающим шифр было известно, что это означает: «Оман. Чрезвычайное положение». За металлической дверью стояли компьютеры. Непрерывно щелкая, они обменивались информацией с центральным банком данных, и короткий сигнал давал знать, что пришло новое, ранее неизвестное сообщение. Мужчины и женщины с напряженным вниманием изучали распечатки принтеров, пытаясь сразу же, хотя бы ориентировочно, оценить отпечатанные данные.

Ничего. Ноль. Кровавое безумие продолжалось.

В этой большой, набитой электрооборудованием комнате имелась еще одна металлическая дверь, по размерам меньшая, чем первая, и не выходящая в коридор, подобно первой. За ней находился офис Главного лица, занимающегося кризисом в Маскате. На расстоянии вытянутой руки от Главного лица располагался ряд телефонов, позволяющих ему практически мгновенно связаться с любым исполнительным органом и с любым источником информации в Вашингтоне. В настоящее время владельцем кабинета был средних лет мужчина в должности заместителя директора Оперативного Отдела — малоизвестной структуры Государственного Департамента, которая занималась проведением секретных акций. Мужчину звали Френк Сван. Сейчас — в разгар жаркого дня — никто не беспокоил Френка, его рано поседевшая голова покоилась на скрещенных руках, лежащих на столе. Он почти неделю спал только урывками, по несколько минут. От резкого звонка Сван вздрогнул и проснулся. Правая рука его дернулась. Он зажег настольную лампу, поднял телефонную трубку.

— Да! Кто это?

Сван нервно дернул кадыком. Только сейчас он понял, что звонит его собственный секретарь, находящийся пятью этажами выше. Френк послушал немного и устало выдохнул:

— Кто? Конгрессмен? Чего мне сейчас не хватает для полного счастья, так это конгрессмена. Какой придурок выболтал ему мое имя? Ничего себе секретность! Ты что, ничего придумать не можешь? Секретарь называется! Соври ему, что я у… словом, у черта на куличках. Сам с ним пообщайся.

— Думаете, я не предлагал? Но он напористый! Поэтому и звоню из вашей конторы. Я сказал ему, что могу связаться с вами только по этому телефону.

Сван часто заморгал.

— Жаль, что далековато моя преторианская гвардия и Ив Ужасный.

— Френк, я ничего не могу поделать. Я только передаю его слова. Похоже, он слишком информирован, поэтому и звоню вам.

— Давай, валяй дальше!

— Он сказал, что каким-то образом связан с делами, которыми вы сейчас непосредственно занимаетесь…

— Никто не знает, кто я и чем занимаюсь. Забудь и ты. Что еще?

— То, что он попросил передать, я записал по буквам. Конгрессмен попросил передать вам следующее сообщение: «Ma efham zain». Это о чем-то говорит вам?

Сбитый с толку Сван потряс головой. Слишком пронырливый конгрессмен на арабском языке намекал на какие-то свои возможности.

— Приставь к нему охрану и доставь сюда.

Через семь минут дверь конторы в подземелье распахнулась, ее открыл сержант в форме военно-морского флота.

Посетитель вошел и величественным кивком отпустил охрану. Сван приподнялся, с изумлением рассматривая посетителя. Конгрессмен был не слишком похож на одетых с иголочки членов Палаты Представителей, которых ему доводилось встречать в Вашингтоне. На ногах вошедшего красовались сапоги, охотничья куртка была вся в пятнах жира, который так щедро выстреливает раскаленная сковородка, установленная над костром. Для конгрессмена видок не ахти. Может быть, это неуместная и несвоевременная шутка?

— Конгрессмен? — вопросил заместитель директора дрогнувшим голосом и протянул руку для рукопожатия.

— Эван Кендрик, — представился гость. — А вы мистер Сван? Я избран от Девятого округа Колорадо.

— Разумеется. Девятый… Колорадо… Прошу прощения, но я не…

— Да бросьте вы извиняться. Это я должен попросить прощения за свой внешний вид. Вы просто не могли знать…

— Я еще не закончил, — довольно резко прервал его Сван. — Вы тоже просто не могли знать, кто я и где нахожусь.

— Понимаю. Но уверяю вас, что добраться до вас было не так уж сложно. Сюда недавно прибыло несколько важных персон. Стоило проследить за их маршрутом… Вы понимаете? Это что касается места. Как я вычислил вас? Просто просеял сквозь мелкое сито возможные кандидатуры. Кто в Оперативном Отделе Государственного Департамента…

— Вы понимаете, что даже название нашего учреждения не может быть известным широкой общественности? — снова прервал его Сван.

— Да, конечно. А круг моих поисков не был слишком обширен. Я просто задал себе вопрос, кто может быть экспертом по Юго-Западной Азии? Кто хорошо знает язык и даже свободно владеет дюжиной диалектов? Только вы, мистер Сван.

— Вам пришлось немало потрудиться.

— Как и вам сейчас. — Эван кивнул в сторону компьютеров в соседней комнате. — Вы поняли, на что я намекал в своем сообщении, иначе вы бы меня не приняли.

— Разумеется, — кивнул заместитель директора. — Вы утверждали, что можете помочь. Это правда?

— Не уверен, но могу кое-что предложить вам.

— Предложить? Что конкретно?

— Присесть можно?

— Прошу. Не сочтите меня за невежу, просто я страшно измотан.

Кендрик опустился на стул. Сван уселся свободнее, искоса поглядывая на свежеиспеченного политика.

— Выкладывайте, конгрессмен. Сейчас дорога каждая минута. Не знаю, насколько важно то, что вы хотите сообщить. Если ваши сведения чепуха, то не понимаю, зачем вас сюда принесло?

— До самого последнего времени я ничего не знал о событиях в Омане.

— В это дьявольски трудно поверить. Конгрессмены не проводят отпуск в монашеском ските.

— Говоря о ските, вы оказались недалеко от истины.

— И вот, — с расстановкой произнес Сван, — молодой, честолюбивый человек, избранный от двух бань и трех раздевалок, решает ни с того ни с сего сигануть в большую политику. У вас это первая попытка?

Кендрик сидел неподвижно. Лицо его ничего не выражало. Но глаза…

— И смысл, и содержание вашего высказывания оскорбительны, — спокойно заметил он.

— Обстоятельства вынуждают. Уже убили одиннадцать человек. Двести тридцать шесть человек с ужасом ожидают казни. Поэтому я и требую конкретности. Скажите, как вы сможете помочь? Чем? На мои оголенные нервы сейчас все, что относится к Маскату, действует как электрический разряд. Вы передали мне несколько слов на языке, который изучили, вышибая деньгу на службе какой-нибудь нефтяной компании. Наверняка вы пришли к выводу, что эта малость даст вам право предложить свои услуги в качестве консультанта. Новичок-политик вдруг становится консультантом в Госдепартаменте во время национального кризиса. Что бы ни случилось, вы в выигрыше. Это заставит ваших колорадских земляков снимать перед вами шляпу.

— Это было бы весьма вероятно, если бы был хоть малейший шанс, что кто-нибудь в Колорадо узнает об этом.

— Что?! — Заместитель директора глянул на странного посетителя уже с меньшим раздражением. Ему вдруг показалось, что он уже где-то видел этого человека.

— Полагаю, что излишняя эмоциональность вашей речи — результат переутомления и стресса. А если так, мы сработаемся. Надеюсь, вы придете к правильному выводу, а именно: я представляю для вас немалый интерес. Для начала мои условия таковы: вы даете письменные гарантии о полной тайне нашего сотрудничества. Никто не должен знать, что я был здесь. Я никогда не видел вас и не говорил с вами.

Сван в замешательстве откинулся на спинку стула, потер заросший подбородок.

— Теперь я знаю, кто вы, — неожиданно мягко заметил он.

— Мы никогда не встречались.

— О чем вы хотите поведать мне, конгрессмен? Можете начинать с любого места.

— Я выехал к вам восемь часов назад. До этого целый месяц путешествовал, направляясь из Колорадо в Аризону. Места там довольно пустынные. Вот вам и скит для конгрессменов на время отпуска. Я миновал Лавовый водопад и достиг базового лагеря, где находились люди. Там впервые за четыре недели я услышал радио.

— Четыре недели? — переспросил Сван. — И все это время вы были изолированы от внешнего мира? Вы часто так поступаете?

— Ежегодно, — сказал Кендрик. — Это стало своего рода ритуалом. Я всегда путешествую в одиночестве.

— Ну что же, политические деятели бывают всякие и разные, — раздумчиво заметил заместитель директора, вертя в пальцах карандаш. — Вам не приходила в голову забавная мысль? Конгрессмен на время может забыть обо всем мире, но не может забыть об избирателях. Избиратели, знаете ли, такая публика, что…

— Политик политику рознь, — улыбнулся Эван Кендрик. — Мои избиратели мне верят. Как только я услышал новости из Омана, тут же нанял гидроплан, добрался на нем до Флагстаффа, а оттуда планировал вылететь до Вашингтона. Увы. Вылет на Вашингтон задерживался, потому что было слишком поздно. Пришлось добираться через Финикс, а затем самым первым утренним рейсом — на Вашингтон. В полете рация самолета работала исключительно на меня. Еще раз прошу извинить за неприглядный внешний вид. Бритва в самолете нашлась, а вот с утюгом оказалось труднее. И вот вы видите меня здесь, мистер Сван, а вы именно тот джентльмен, которого хотел увидеть я. Может, моя помощь совершенно не нужна и все так или иначе уже устроилось. Но если это не так, то осмелюсь сделать ряд предложений.

Во время монолога конгрессмена Сван машинально чертил на клочке бумажки слово «Кендрик». Он написал фамилию несколько раз и подчеркнул ее жирной чертой.

— Что? — переспросил он, хмурясь. — Что вы можете предложить?

— Мне известен любой из районов, где могут развернуться действия: Эмираты, Бахрейн, Катар, Кувейт. В тех местах мне довелось жить и работать, поэтому знаю их неплохо.

— Вы жили и работали на юго-западе?

— Да, в течение восьми месяцев… С моей семьей заключили контракт.

— Султан?

— Да. Тот, старый султан, что умер года два назад. Контракт с нами заключал султан и его министры. У меня была сплоченная, хорошая команда.

— Потом вы работали на компанию. — Это было утверждение, а не вопрос.

— Да.

— На какую же?

— На свою собственную, — коротко ответил конгрессмен.

— Вы организовали компанию?

— Именно так.

Заместитель директора пристально взглянул на посетителя, потом опустил глаза, вчитываясь в многократно переписанную фамилию необычного посетителя.

— Мой Бог! — выдохнул он. — Группа Кендрика! Как я сразу не сообразил? Я не слышал о вас года четыре, а то и все пять, если не шесть.

— Первый ваш выстрел оказался самым метким. Если быть абсолютно точным — четыре.

— Я, кажется, знаю вас. Там произошло тогда нечто…

— Вы говорили, что не знаете меня.

— Но я о вас слышал. Ваши люди создавали на Востоке абсолютно все: водопроводы, мосты, беговые дорожки, разрабатывали проекты домов, возводили загородные клубы и строили аэродромы.

— Что заказывали, то мы и строили.

— Я помню. Все это началось лет десять или двенадцать назад. Дюжина двадцати- и тридцатилетних американских парней, казалось, заполнила собой все Эмираты.

— Не все мы были настолько юными.

— Да, — прервал его Сван, хмурясь каким-то своим мыслям. — В ваших руках оказалось секретное оружие Израиля — весьма ловкий пожилой архитектор. Он всегда был готов (ради спасения Господнего) создать здание в исламском стиле, похлеще самого фанатичного мусульманина, и еще он был готов преломить хлеб с любым богатым арабом по соседству.

— Его звали Эммануэль Уэйнграсс, сокращенно — Менни. Ему пришлось сматываться в Израиль, чтобы его официально не заарканила вторая или третья его жена. Сейчас деду около восьмидесяти, и осел он в Париже. Живет далеко не в нищете, насколько мне удалось понять из телефонной беседы с ним.

— Да уж, — ухмыльнулся заместитель директора. — Ведь вы перед расформированием устроили распродажу миллионов этак на сорок.

— Да, мы уступили все Транснациональной компании всего-то за двадцать пять миллионов долларов. Они совершили удачную сделку, а я отошел от дел. Так было нужно.

Сван всматривался в голубые глаза посетителя, и ему казалось, что он вот-вот вспомнит что-то важное об этом человеке.

— Нет, — наконец проговорил он. — Удачной сделкой это назвать нельзя. — Голос его звучал мягко, почти нежно. — Теперь я вспомнил. Произошел несчастный случай возле Эр-Рияда — в одном из ваших мест. Вы были в пещере или гроте, когда кто-то взорвал газопровод. Все обрушилось. Более семидесяти человек погибло. Погибли ваши партнеры, служащие, несколько детей сотрудников.

— Погибли все дети, — поправил Эван спокойно. — Все дети и жены. Мы праздновали завершение третьей очереди газопровода. Все собрались в пещере. И тут рванул целый прогон, когда они были внутри. Я и Менни находились снаружи, натягивали дурацкие клоунские наряды.

— Потом было судебное расследование. Фирма-заказчик лживо утверждала, что там были дефекты, плохо укрепленные участки, вот поэтому и случилось несчастье.

— Может, так и было…

— В таком случае вас должна заедать совесть.

— Это разговор не по существу, — прервал Свана Эван. — Мы тратим время попусту. Какое отношение имеет то, что я делал или не делал пять лет назад, к тому, что мне сделать предстоит?

— Мои вопросы не напрасны. Время мы тратим не бесцельно. Справедливость должна восторжествовать. Вот что я имел в виду. Многие люди пытаются сделать политическую карьеру здесь…

— Ладно! Давайте ваши вопросы.

— Почему вы стали конгрессменом, мистер Кендрик? С вашими деньгами и профессиональной репутацией вы не нуждаетесь в этом. Не понимаю, ведь выгоды вам в этом никакой. В частном секторе вам не было бы равных.

— По-вашему, люди занимаются политикой или в поисках выгоды, или чтобы поиграть в так называемые политические игры?

— Нет, конечно, нет. — Сван умолк и потряс головой. — Простите, сорвалось с языка. Каков привет, таков и ответ. Мое предубеждение основано на том, что много амбициозных людей пытаются реализовать себя в политике. Если они прорываются к власти — конец. Что-то у нас пошел слишком откровенный разговор… И никакие законы не в силах остановить этих проныр. Впрочем, я не думаю, что из-за этого законодательство стоит менять. Вы заинтриговали меня. Знаю, откуда вы прибыли. Но я никогда не слышал о Девятом колорадском округе. Уверен, что это не Денвер.

— Едва ли вы найдете его на карте, — отозвался Кендрик. — Это одна из баз Рокки на юго-западе, неплохое местечко. Оно мне по душе, и я занимался строительством именно там. Это в стороне от проторенных дорог.

— Но почему? Почему вы все же подались в политику? Почему парень, поразивший Эмираты, заточил себя в глуши, а тут еще и политика?

— Давайте скажем так: ничего другого мне просто не пришло в голову.

— Это, конгрессмен, больше похоже на отговорку, чем на ответ.

Эван Кендрик пристально взглянул на собеседника и, пожав плечами, умолк. Сван почувствовал некоторое смущение.

— Ну ладно, все нормально, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно тверже. — Давайте будем считать, что мы не сразу друг друга поняли.

— Моя должность… Так получилось, что я вынужден был заполнить вакуум, образовавшийся после гибели моего предшественника. Я похоронил его. Меня не было там около двух лет. Увы. Но я надеюсь, что мое место займет со временем человек, более для этого подходящий.

— Два года? — переспросил Сван. — В ноябре будет только год, как вас выбрали. Так?

— Не спорю.

— И вы приступили к выполнению обязанностей в январе?

— Не понял.

— Ну… Мне бы не хотелось морочить вам голову, но срок пребывания на вашем посту — два года. Следовательно, вы находитесь на должности три года. Но никак не два или меньше.

— Верно подмечено. Но у нас там не так строго придерживаются формальностей. Оппозиции настоящей в Девятом нет. Мы договорились об этом сроке, потом перевыборы, и я уйду в отставку. Только и всего.

— Похоже на сделку.

— Я почувствовал, что должность меня связывает. Мне бы хотелось уйти. Они это знают.

— Спасибо за откровенность, но вы не принимаете в расчет некие побочные эффекты.

— Не понимаю вас.

— Предположим, что за эти дополнительные месяцы должность вам понравилась, и уйти вам уже не хочется. Что тогда?

— Это невозможно, этого не может случиться, поэтому и предполагать не стоит, мистер Сван. Но вернемся к Маскату. Это ужасное событие. Надеюсь, меня ознакомят с ним более детально.

— Ознакомят… Ознакомят… Ознакомлять-то буду я. — Заместитель директора покачал седой головой. — Да, действительно ужасное событие, конгрессмен. Мы убеждены, что события инициировались воздействием извне.

— На этот счет не может быть двух мнений, — согласился Кендрик.

— У вас есть какая-нибудь идея?

— Даже несколько, — ответил гость. — Прикрыть страну, никого в нее не впускать. Дестабилизировать оптовую торговлю.

— Идти на жесткие меры? — спросил Сван. — Совершить путч в духе Хомейни? Это не сработает. Ситуация тут иная. Не назрело всеобщее негодование, нет САВАКа.[1] — Сван помолчал и задумчиво добавил: — Не поможет ни шах, окруженный армией воров, ни Аятолла с армией фанатиков. Нет, ситуация тут иная.

— Я и не утверждаю этого. Оман — это только начало, испытательный полигон. Кто бы ни хотел взять контроль над страной, он или они не смогут остановить тех, кто загребает деньги. Заказывает музыку тот, кто платит.

— О каких деньгах речь?

— О миллионах! Эти деньги приносят долгосрочные проекты. В этих проектах заинтересованы даже враждебные правительства Юго-Западной Азии. Они бы хотели, чтобы ситуация относительно стабилизировалась. То, что происходит в Омане теперь, не очень отличается от таких силовых приемов, которые используют и в «свободном мире»: блокада транспорта или сбивание опор. Это внеэкономические методы принуждения. Там нет легальных забастовок и не заключаются коллективные договора — их заменяют угрозы и террор, который осуществляют фанатики. Схвачены заложники, и в этой тревожной обстановке команды строителей, прибывшие из-за границы, стремятся побыстрее ретироваться.

— И когда они все уберутся, — быстро добавил Сван, — террор прекратится. Очень похоже на работу нашей родной отечественной мафии…

— Да. Но с арабским колоритом, — вставил Кендрик. — Думаю, вы согласитесь со мной, что симптомы разразившегося кризиса проявлялись и раньше.

— У вас есть факты?

— Да. Нашей компании угрожали неоднократно. Но повторю ваши слова: у нас было секретное оружие — Эммануэль Уэйнграсс.

— Уэйнграсс? Какого дьявола? Что он мог такого сделать?

— Он умел необыкновенно изобретательно лгать. Как-то ему взбрело в голову представиться генералом израильской армии в отставке, который мог бы приказать совершить воздушный налет на любые арабские группировки, осмелившиеся нас побеспокоить. Потом Уэйнграсс уверял, что является высоким чином разведки Моссад, которому ничего не стоит выслать отряд коммандос для ликвидации всех, кто попытается препятствовать нам. Подобно многим стареющим неординарным людям, Менни был весьма эксцентричным и любил играть на публику. К своему несчастью, его многочисленные незаконные жены не смогли долго наслаждаться созерцанием своего великолепного супруга. Он бежал от сладкого плена Гименея быстрее лани. Да… Что касается арабских групп, то никто не котел связываться с помешанным израильтянином. Его тактика оправдала себя.

— Вы подозревали, что он завербован нами? — поинтересовался заместитель директора.

— Нет. Сейчас, несмотря на возраст, он прожигает жизнь в Париже с самыми шикарными женщинами, попивая самый дорогой коньяк. На данном этапе он ничем нам не сможет помочь. Но кое-что можете сделать вы.

— И что именно?

— Слушайте, — Кендрик склонился к собеседнику. — На протяжении последних восьми часов я постоянно думал об этом и с каждым часом все более убеждался, что всему этому есть логическое объяснение. Я вспомнил о нескольких фактах — на первый взгляд, ничего особенного — но то, что происходит сейчас, имеет связь с тем, что происходило четыре года назад.

— Вы о чем?

— Все началось со сплетен и слухов, потом в ход пошли угрозы. И это были не просто слова.

— Ну-ну, продолжайте. Я слушаю.

— Уэйнграссу удалось в одном злачном месте подслушать нечто, что мало походило на обычную пьяную болтовню. Говорилось о создании консорциума, если говорить точнее, промышленного картеля. Постепенно им удалось достичь контроля над дюжиной компаний со все возрастающими источниками рабочей силы, технологии и оборудования. Цель не вызывала сомнений, и если информация была достоверной, то ситуация прояснялась. Они хотели установить контроль над индустрией Юго-Западной Азии, над ее развитием. Насколько удалось разузнать Уэйнграссу, центр этого нелегального объединения был в Бахрейне. Менни несказанно изумило то, что среди тайных заграничных директоров был человек, назвавший себя Махди — подобно исламскому лидеру, который вышвырнул англичан из Хартума сто лет назад.

— Махди? Хартум?

— Точно. Имя имеет символическое значение. По слухам, человек этот уделял не слишком много внимания религии. Во всяком случае, намного меньше, чем крикливые фанатики. Он использовал их в конкурентной борьбе. Человек этот жаждал, чтобы все контракты и вся прибыль от сделок концентрировались в арабских руках, прежде всего в его руках.

— Подождите минуточку, — задумчиво прервал его Сван и, подняв телефонную трубку, коснулся кнопок. — Это вполне согласуется с тем, что пришло от МИ-6 в Маскате. Прошлой ночью нам сообщили нечто в подобном духе. Но версия до конца не отработана — слишком мало данных. — И уже в телефонную трубку: — Дайте мне Джеральда Брайса, пожалуйста. Джерри, это ты? Вчера, около двух часов ночи, получена шифровка от Бритса из «ОГАЙО». Разыщи ее и прочитай медленно, с расстановкой. Я буду записывать слово в слово.

Заместитель директора прикрыл трубку ладонью и шепнул беспокойно задвигавшемуся посетителю:

— Если то, о чем вы рассказали, имеет хоть какой-то смысл, то сейчас мы получим первое подтверждение.

— Поэтому-то я, еще пропахший копченой рыбой, и здесь, у вас.

Сван кивнул, нетерпеливо ожидая ответа от человека, которого он называл Джерри.

— Ну, давай, Джерри. Не искать там, где подсказывает логика? Смотреть в другую сторону? Да, уловил. Я помню это. Это стало ясно после… Думаю, что… «Где обида не порождена бедностью или заброшенностью»? Вот оно как! Давай дальше. «Там, где Аллах оставил след своего благорасположения…». Да, теперь немного назад. Там было что-то о шепоте. Вот оно! Ну-ка, еще раз… «Они шептались о тех, кто извлекает выгоду из кровопролития…». Дальнейшие расспросы ничего не дали?.. Ни имен, ни названия организации?.. Если что-то выяснится, Джерри, ты об этом узнаешь первым. Кстати, обрати внимание на то, что именно в Бахрейне целая куча фирм, зарабатывающих на нефти. Надо составить список лиц, которые в последнее время особенно энергично заключали договора. На когда составить список?.. На вчера, черт побери!

Сван повесил трубку, искоса взглянул на Кендрика.

— Вы слышали?

— Частично.

— Что вы сами можете предложить?

— Предложите мне работать на вас, мистер Сван, — скупо улыбнулся конгрессмен. — Пошлите меня в Маскат на самом скоростном транспорте, какой у вас есть.

— Зачем? — спросил Сван, с интересом поглядывая на Кендрика. — Что вы там можете сделать такого особенного, чего не смогли бы сделать наши люди, обладающие огромным опытом работы? Они не только свободно говорят по-арабски. Большинство из них — арабы…

— Которые работают на Оперативный Отдел, — закончил Кендрик.

— Именно так.

— Так будьте уверены, они давно засветились. Скажу точнее: они засветились четыре года назад. И если попытаются сейчас дернуться, то у вас появится еще дюжина трупов.

— Это утверждение вызывает у меня тревогу, — произнес Сван медленно, и глаза его превратились в узкие щелочки. — Значит, вы утверждаете, что они провалились. А подробнее нельзя?

— Несколько минут назад я говорил вам, что разыскать вашу организацию оказалось не так уж сложно. Ее имя чуть ли не у всех на устах.

— Имя нашей организации так широко известно?

— Скажу вам больше, если позволите. Мои инженеры и Менни Уэйнграсс посмеивались, упоминая вашу организацию.

— Посмеивались?!

— Для этого были основания. Я, разумеется, делаю скидку на специфику вашей работы, некоторые трудности… Объясню вам причины столь ироничного отношения к вам со стороны моего персонала. В тот день нас пригласили люди Хуссейна, чтобы подписать соглашение о строительстве нового аэродрома, после того, как мы завершили строительство аэродрома в Саудовской Аравии. На следующий день двое ваших пришли повидаться с нами, заглянули на чаек, так сказать. Они долго задавали вопросы на технические темы. Напирали на то, что наш долг как американцев дать им исчерпывающую информацию, потому что Хуссейн стал слишком часто и слишком тесно общаться с Советами. А ведь аэропорт планировали строить самый обыкновенный, да и в процессе строительства все можно было увидеть, стоило только пролететь над строительной площадкой.

— И это насмешило Менни и инженеров?

— Вначале только это. Менни с самым серьезным видом стал утверждать, что вся секретность нового аэродрома заключается в том, что длина двух главных взлетных полос семь миль, и они имеют специально созданное для этой цели суперсекретное оборудование. Агенты выскочили от нас с такой скоростью, будто им животы прихватило.

Сван наклонился вперед.

— Что было дальше?

— На следующий же день люди Хуссейна позвонили нам и посоветовали забыть о проекте. Им не понравилось, что у нас были гости из Оперативного Отдела.

Заместитель директора откинулся на спинку стула, его усталая улыбка выражала сожаление.

— Да, от глупости никто не застрахован.

— Сомневаюсь, что это была просто глупость, — возразил Кендрик.

— Нет, конечно, нет. — Сван рывком выпрямился. — Ясно, что и в этом случае замешаны деньги. Проклятые деньги!

— Если не остановить начавшуюся реакцию, то дела будут идти все хуже, — заметил Кендрик. — Намного хуже.

— Вы уверены в этом? В чем же причина, по-вашему?

— Тут экспериментируют с формулой экономической власти, происходит обкатка тактики. Если удастся нейтрализовать правительство Омана, они попытаются применить ту же тактику где-нибудь еще — в Эмиратах, Бахрейне, Катаре. Кто контролировал фанатиков, тот и заключал контракты. И все эти операции, на первый взгляд не связанные друг с другом, представляют опасную политическую силу в тех областях, которые носят туманное определение «зоны жизненных интересов».

— Бог мой, ну вы и напридумывали!

— Именно этим я и занимался на протяжении восьми часов.

— Скажите, если я пошлю вас туда, что вы намерены предпринять?

— Пока не окажусь там, не осмотрюсь, точно не знаю. Но у меня есть кой-какие мыслишки. Среди моих оманских знакомых есть очень влиятельные персоны, которых, я надеюсь, миновали беды. Постороннему человеку они не доверятся, другое дело — старый знакомый. Они доверятся мне. Я проводил дни и недели с их семьями. Я видел их жен без паранджи, я знаю их детей.

— Жены без паранджи и дети… — насмешливо повторил Сван.

— Они будут работать со мной, но не с вами. Я знаю многих: и докеров, и уборщиков в офисах, и тех людей, которые зарабатывают не совсем обычным способом. Мне хотелось бы найти след, который идет неизвестно откуда и заканчивается в посольстве.

— Некто, поставляющий продукты и оружие извне? — недоверчиво переспросил Сван, и брови его поднялись шалашиком.

— Именно так. Надо разорвать эту цепочку!

— Вы с ума сошли! — воскликнул Сван. — Эти заложники — наши люди. Мы открыли все закрома, стараемся снабжать их всем, в чем они могут нуждаться.

— Патронами, оружием и запчастями к нему?

— Конечно, нет!

— Из всех отчетов, которые я сумел заполучить, понятно, что каждый вечер в посольстве начинается «фейерверк», длящийся от четырех до пяти часов. Посольство извергает потоки ружейного и автоматного огня.

— Это все их проклятый террор! — взорвался Сван. — Можете представить, каково им внутри! Ты в ужасе вжимаешься в стену, а тьма вокруг вспарывается очередями. И каждую минуту их может настичь гибель. Если мы сумеем освободить несчастных, то им понадобятся годы, чтобы забыть об этом кошмаре.

Кендрик помолчал, давая угаснуть вспышке эмоций.

— Эти чертовы безумцы, мистер Сван, не могут иметь у себя арсеналы, чтобы ежедневно устраивать пальбу. Их постоянно снабжают. Кто — неизвестно. А кто работает на ксероксах, кто умеет использовать текстовый редактор и пользоваться телекамерой? Поверьте, один из двадцати этих молодчиков имеет зачатки интеллекта, но все же недостаточно умен, чтобы понять идеологию движения. Этими отбросами умело манипулируют. Вероятно, в этом есть и наша вина. Не знаю… Но я знаю, что их запрограммировали. А за этими марионетками где-то прячется человек, дергающий за ниточку, человек, который хочет прибрать к рукам всю Юго-Западную Азию.

— Вы говорите о Махди?

— Да.

— Вы полагаете, что сможете разыскать его?

— Мне нужна помощь. Нужно помочь вылететь по назначению. Арабская одежда. Тут я подготовил список.

Заместитель директора снова откинулся на спинку стула и энергично потер подбородок.

— Но почему, почему, конгрессмен, вы решились на это? Почему мультимиллионер Эван Кендрик так жаждет испытать судьбу? Это же в материальном плане вам ничего не даст. Скажите, почему?

— Полагаю, благороднее было бы ответить, что я желаю помочь несчастным. Но, как вы уже сказали, я немало вложил в этот регион. Попытаюсь спасти хотя бы часть затрат собственными руками.

— Ну, если дело касается денег, то я могу быть спокоен, — не без иронии заметил собеседник. — Но если я возьму вас, то вам придется бродить по минному полю, не имея навыков для выживания. Эта мысль не посещала вас, конгрессмен?

— Я не собираюсь брать штурмом посольство, — парировал Эван Кендрик.

— Этого и не понадобится, Стоит лишь вам, простите за прямоту, ляпнуть не то слово не тому человеку, и на это отреагируют быстро и четко.

— Конечно, в Маскате я могу попасть в переделку, такую же, как сегодня на углу Двадцать третьей улицы и Виргинии-авеню.

— Я знаю об этом инциденте.

— В Маскате, мистер Сван, если правильно выбирать маршрут, можно быть в большей безопасности, чем в Вашингтоне.

— Вы когда-нибудь служили в армии?

— Нет.

— Вы находились в призывном возрасте, когда грянул Вьетнам. Почему вы туда не попали?

— Я заканчивал специальное учебное заведение. Это избавило меня от службы.

— Вам приходилось когда-нибудь держать пистолет?

— Опыт мой весьма ограничен.

— Но вы можете отличить спусковой крючок от ствола?

— Ограниченный опыт не означает его отсутствие. В начале работы в Эмиратах мы постоянно держали при себе оружие во время работы. Да и позже приходилось иногда носить пушку.

— И вы стреляли? — продолжал допытываться заместитель директора.

— Разумеется, — отвечал Кендрик, и голос его был по-прежнему абсолютно невозмутим. — Я имел возможность изучить, где спусковой крючок и откуда вылетает пуля.

— Странный вопрос, может быть, но мне хотелось бы знать, приходилось ли вам стрелять в людей?

— Я обязан отвечать?

— Разумеется. Я ведь представляю в данный момент правосудие.

— Тогда я отвечу «да».

— Когда произошел этот случай?

— Не случай, а случаи, — уточнил конгрессмен. — В мою команду входили геолог, специалист по оборудованию, несколько бывших сотрудников Армейского корпуса инженеров. Они у нас выполняли функцию прорабов. Мы часто делали вылазки в те места, чтобы взять пробы грунта и подыскать площадки для нашей машинерии. Несколько раз на нас нападали вооруженные кочевники. Эта проблема существовала несколько лет. Местные шишки принимали кардинальные меры: советовали быть осторожнее тем, кто направляется в глубинку. Вот в те благословенные времена мне и довелось поупражняться с пистолетом.

— Чтобы проучить или чтобы убить, мистер Кендрик?

— В основном чтобы пугнуть, мистер Сван. Однако несколько раз пришлось стрелять не «на испуг». Ведь они хотели убить нас. Мы докладывали об инцидентах руководству.

— Верно, — согласился заместитель директора. — Что вы можете рассказать о своих привычках?

Посетитель не без раздражения покачал головой.

— Порой я курю сигары, а после еды, дорогой доктор, — сигареты. Пью умеренно. Я не сгоняю вес и не бегаю на марафонские дистанции. С другой стороны, мне по душе гребля, а также альпинизм.

— Думаю, мистер Кендрик, с вашими увлечениями придется на некоторое время расстаться. Простите меня за мои вопросы, но с их помощью можно дать всему оценку точно, как в аптеке. Той самой, которая обслуживает наших пациентов в Виргинии.

— Черт бы взял ваших психиатров.

— В вашей неприязни к ним есть что-то личное. Вы не могли бы сказать… — с враждебным смешком проговорил Сван.

— Нет, это вы скажите мне!.. — вспыхнул Кендрик. — Закончите вы, наконец, со мной игру в кошки-мышки? Еду я или нет, а если нет, то почему?

Сван взглянул на него в упор.

— Едете, конгрессмен. И не потому, что ваш вариант идеален, а потому, что у нас нет других вариантов. Я готов воспользоваться услугами любого сукина сына, у которого есть хоть малейший шанс на успех. Не исключено, что у вас он есть.

— Может быть, вы и правы, — усмехнулся Кендрик. — Вы дадите мне какие-нибудь бумаги, документы?

— Вас доставят на базу военно-воздушных сил. Но никаких бумажек. Вы можете оказаться под наблюдением, и тогда бумажки могут сыграть роковую роль.

— Понимаю.

— За вами будут тайно наблюдать наши люди, чтобы в случае чего оказать помощь. Но вы — частное лицо, действующее на свой страх и риск. Короче говоря, если вас захватят, то мы вас знать не знаем. Мы тогда не сможем вам помочь, так как не имеем права рисковать жизнью двухсот тридцати шести заложников. Это понятно?

— Да, конечно. Тем более, что это совпадает с моими собственными намерениями, которые у меня возникли еще тогда, когда я направлялся к вам. У меня даже возникла мысль попросить у вас письменные гарантии о неразглашении моего появления здесь. Я никогда не видел вас и не говорил с вами. А госсекретарю сообщите, что встретились со мной по просьбе моих политических союзников. Вы, разумеется, не хотели этого и всячески сопротивлялись, будучи уверенным, что это не более чем политический трюк. — Кендрик вынул из кармана записную книжку, открыл ее и протянул Свану. — Здесь адрес моего адвоката в Вашингтоне. Я хотел бы, чтобы у вас находилась копия моего письма к нему. Когда он получит его, я уже буду в воздухе.

— Наши цели общие и столь ясны и чисты, что мне остается только поздравить себя, — буркнул Сван. — Но с какой стати я должен ломать голову над тем, почему вы кое-что утаили от меня?

— Вы должны ломать голову и мучиться подозрениями постольку, поскольку это в вашей природе и в природе вашей профессии. Вам не удержаться в кресле без этих качеств.

— Ваше нежелание рассказать обо всем…

— Именно так, — оборвал его Кендрик.

— У меня есть причина для беспокойства. Двести тридцать шесть человек — в смертельной опасности. Мы не простим никому, по чьей вине нажмут спусковой крючок. С другой стороны, вы имеете шансы на успех, если только вас не прикончат. И все же почему вы так стремитесь сохранить инкогнито?

— Причина та же, что и у вас, — сказал конгрессмен. — У меня там много друзей. Я поддерживаю с ними постоянные контакты. Мы переписываемся, часто встречаемся. Это ни для кого не секрет. Если всплывет мое имя, то фанатики могут совершить «jaremat thaar».

— Удар по друзьям, — перевел Сван.

— Обстановка этому способствует, — добавил Кендрик.

— Подобный вариант не исключен, — раздумчиво произнес заместитель директора. — Когда вы хотите отправиться?

— Как можно быстрее. Ничто не мешает мне отправиться прямо отсюда. Только поймаю машину и смотаюсь домой, чтобы переодеться.

— Никаких такси, конгрессмен. С этого момента и до того времени, когда приземлитесь в Маскате, вы находитесь под нашей опекой. Полетите военным транспортом. — Сван поднял телефонную трубку. — Вас проводят к стоянке, там стоит машина без номеров. Она доставит вас домой, а затем отвезет на военный аэродром. В ближайшие двенадцать часов вы являетесь государственной собственностью и должны делать то, что мы вам велим.

Эван Кендрик сидел на заднем сиденьи машины без номеров и смотрел на буйную зелень, растущую по берегам Потомака. Вскоре водитель повернул влево и въехал в зеленую аллею. До стоящего на отшибе дома конгрессмена оставалось не более пяти минут езды. И казался тот дом таким одиноким. Теперь Кендрик ощутил это всеми фибрами души. И дела не меняло то, что там постоянно проживала пара старых друзей или какая-нибудь женщина, делившая с ним постель.

Четыре года — и ничего стабильного. Для него мир не был чем-то постоянным, он всегда ощущал потребность движения от одной работы к другой, поиска чего-то нового. Он нашел наилучшего учителя для детей партнеров. Детей Кендрик любил. Правда, своих у него не было, потому что никогда не оставалось времени ни на женитьбу, ни на обзаведение потомством. Идеи были его женами, проекты — детьми. Возможно, из-за этого он постоянно был лидером, быт не довлел над ним. Женщины, которых он любил, в чем-то казались похожими на него самого. Они недолго дарили ему радость и даже комфорт, все это оказывалось преходящим; и главным словом, определяющим весь его быт, было «временно». Были времена, когда судьба даровала ему и волнение, и смех, часы страха и мгновенья упоения, когда результаты проекта превосходили ожидания. Они строили пусть крошечную, но империю, и она все росла. Было время, когда Уэйнграсс полушутя утверждал, что дети сотрудников группы Кендрика будут посещать лучшие школы Швейцарии — подумаешь, всего несколько часов лета.

— Это будет сердцевина офиса международного значения, — с жаром восклицал Уэйнграсс. — Мы будем иметь самое лучшее образование и знание нескольких языков. Мы создадим величайшую коллекцию не только государственных мужей, но и женщин, способных управлять государством — типа Дизраэли и Голды.

— Дядя Менни, можно, мы пойдем удить рыбу? — умолял его будущий Дизраэли, широко раскрыв глаза.

— Конечно, Давид. О, Давид! Такое замечательное имя! Река — всего в нескольких километрах отсюда. Пустяки! Мы все пойдем ловить, я согласен не меньше, чем на кита. Обещаю вам кита!

— Менни, — порой обращались к нему матери, — вы не могли бы посмотреть их домашнюю работу?

— Эта работа — всего лишь домашнее задание. Всякий там синтаксис! А тут, в нескольких километрах отсюда, полная река китов!

Все тогда казалось Кендрику постоянным и неизменным. И вдруг все сломалось, зеркало разлетелось на тысячи осколков, сверкающих под солнечными лучами. И в каждом запятнанном кровью осколке все еще отражалась прежняя наполненная любовью реальность, ожидание чудесного. Теперь все зеркала затянула мгла ночи, они более не отражали ничего. Смерть!

— Не делай этого! — вскрикнул Эммануэль. — Я чувствую такую же боль, как и ты. Но разве ты не видишь, чего они хотят добиться от тебя? Не давай им спуску! Борись с ними, сражайся! И я буду сражаться с тобой рука об руку! Покажи им!

— Для кого теперь все это? Против кого сражаться?

— Ты знаешь не хуже меня. Мы будем первыми, за нами пойдут другие. Проект провалился, для них это только «инцидент». Ты простишь это?

— Мне теперь на все наплевать!

— Итак, ты позволишь ему победить?

— Кому?

— Махди!

— О существовании Махди предположили только на основании пьяного трепа.

— Он сделал это! Он убил их! Я точно знаю!

— Это не для меня, старик. Я не собираюсь гоняться за тенью. Это даже не смешно. Забудь об этом, Менни. Я сделаю тебя богатым.

— Не хочу. Это — плата за трусость.

— Так ты отказываешься от денег?

— Почему же? Я возьму их. Но должен сказать, ты меня очень разочаровал.

А потом прошло четыре года, заполненных беспокойством, суетой и скукой; изредка он словно пробуждался ото сна, удивляясь, когда теплый ветер любви или холодные порывы ненависти проникали в его выгоревшую душу. Но он не уставал твердить себе, что грядет время правых и вспыхнет огонь. И час пробьет, и ничто не сможет остановить его ненависть.

«Махди!

Ты виновен в смерти моих ближайших друзей. Вина твоя столь велика, что можно считать тебя непосредственным убийцей. Мне пришлось распознавать столько тел — растерзанных, скрюченных, истекающих кровью; это тела тех людей, которые значили для меня так много. Глубоко и холодно затаилась ненависть, и она не уйдет и будет жить во мне, пока живу я сам. Я должен вернуться и завершить начатое. Я иду за тобой, Махди! Я найду тебя, кто бы ты ни был и где бы ты ни скрывался! И никто не узнает о моей причастности к этому».

— Сэр, мы уже прибыли.

— Прошу прощения?

— Мы уже подъехали к вашему дому, — сообщил водитель в морской форме. — А вы, наверное, задремали в дороге?

— Какая там дремота?! Впрочем, ты, очевидно, прав. — Кендрик распахнул дверцу. — Мне на все про все понадобится около двадцати минут. Не зайдешь ко мне на чашечку кофе?

— Я не должен выходить из машины, сэр.

— Почему?

— Вы относитесь к «ОГАЙО». Порой у вас без стрельбы не обходится.

На полпути к двери Эван обернулся и посмотрел назад. В конце пустынной, обсаженной деревьями улицы замер у обочины одинокий автомобиль. На передних сиденьях развалились две неподвижные фигуры.

«На ближайшие двенадцать часов вы — собственность государства и должны делать то, что вам скажут».

* * *

Человек быстро вошел в комнату без окон, закрыл за собой дверь и в темноте проследовал к столу, на котором находилась маленькая медная лампа. Он включил свет, подошел к аппаратуре у правой стены, уселся у компьютера и коснулся рукой выключателя. Экран ожил. На экране появилась надпись:

Максимальная надежность.

Защита от перехвата обеспечена.

Продолжайте.

Он продолжал делать записи в своем дневнике, и пальцы его дрожали от возбуждения:

«Все пришло в движение. Действующее лицо в пути. Я не могу, разумеется, создавать для него какие-то особые условия. Знаю, что это в высшей степени неординарная личность. Когда-нибудь мы научимся учитывать абсолютно точно человеческий фактор, но этот день еще не наступил. Тем не менее, если он выживет, это будто молнией высветит, как реализуются различные возможности, как происходит выбор».

3

Ориентировочно, полетное время от Энди до базы военно-воздушных сил на Сицилии составляло около семи часов.

В Оман предполагалось прибыть около восьми. Они стремительно мчались над Атлантикой на военном самолете, переделанном «Ф-106 Дельта Дарт», в кабине которого установили два дополнительных сиденья сзади. Сиденья были снабжены откидными столиками. Тонкий луч света падал сверху на столик. Кендрик бегло просматривал листки, которые давал ему человек из «ОГАЙО», — каждый последующий листок вручался только после того, как возвращался на место предыдущий. За два часа двадцать минут он просмотрел первую кипу. Кендрик готов был приняться за вторую, когда черноглазый симпатичный молодой человек слева, представившийся просто как помощник из Госдепартамента, поднял руку.

— Может, немного прервемся, чтобы перекусить?

— Что? Ну, конечно. — Кендрик потянулся. — Было бы неплохо.

— Там может не представиться такой возможности, — заметил гладко выбритый молодой человек.

Эван изучающе посмотрел на него.

— Простите меня, ради Бога; надеюсь, мой вопрос не оскорбит вас. Управление проводит столь ответственную операцию, а вы еще так молоды. Вам чуть больше двадцати.

— Около того, — ответил помощник. — Как раз подходяще для того, что я делаю.

— То есть?

— Давайте обойдемся без комментариев, — парировал спутник конгрессмена. — Лучше займемся едой.

— И выпивкой.

— У нас есть спецзапас для гражданских лиц. — Брюнет помахал рукой, приглашая стюарда в форме капрала, сидящего за переборкой. Стюард подошел. — Белого вина. Боюсь, что кухня Пентагона слишком стандартна из-за курса на снижение расходов. Омары, минога с гарниром из спаржи, вареная картошка. Что закажем?

— Неплохое снижение.

— Омаров, — заказал молодой человек, ухмыльнувшись. — А на десерт — пирог «Аляска».

— Что это?

— Так не расскажешь. Надо попробовать.

Стюард принес заказ и вернулся к себе в отсек. Помощник поднял бокал.

— Ваше здоровье.

— И ваше. У вас есть имя?

— Можете выбрать любое.

— Коротко и ясно. Что, если я буду называть вас Джо?

— Джо — это неплохо. Такое имя меня устраивает, сэр.

— У вас преимущество — вы знаете, кто я, и можете обращаться, называя настоящее имя.

— Только не во время этого полета. Сейчас вы криптоаналитик, а зовут вас Аксельрод. Направляетесь вы в свое посольство в Саудовской Аравии. В общем-то имя ничего не значит. Если кто-либо в полете захочет к вам обратиться, он просто скажет «сэр».

— Вы доктор Аксельрод? — неожиданно вмешался в беседу капрал, и черноглазый молодой человек побледнел.

— Доктор? — переспросил несколько удивившийся Эван и скосил глаза на соседа.

— Конечно, он доктор, — подтвердил помощник.

— Неплохо, — прошептал Кендрик помощнику и сказал, обращаясь к стюарду: — Слушаю вас.

— Пилот хочет поговорить с вами, сэр. Не будете ли вы так любезны проследовать за мной в кабину?

— Всенепременно, — ответствовал Эван, откидывая крышку столика и передавая стакан «Джо». — Вы правы хотя бы в одном: «сэр» он все-таки сказал.

— Мне все это не нравится, — сказал «Джо» уже спокойно, но с некоторым напряжением в голосе. — Все ваши контакты должны осуществляться через меня.

— Вы хотите устроить сцену ревности?

— Забудем об этом, доктор Аксельрод. Помните одно: никаких решений без моего одобрения.

— Вы крутой парень.

— Не более, чем Конгресс, доктор Аксельрод. И я не молодой человек. Пусть моя молодость вас не беспокоит.

— Должен ли я сообщить о ваших пожеланиях пилоту?

— Можете сказать, что я перебью ему руки и кастрирую, если он еще раз осмелится на подобную выходку.

— Я не видел его ни разу за время полета. Знаю только, что он бригадный генерал.

— Для меня он значит не больше нуля.

— Боже ж ты мой! — хохотнул Кендрик. — Конфликт между двумя службами на высоте в несколько километров. Мне это не слишком по душе.

— Сэр, — заволновался стюард.

— Идем, идем, капрал.

В тесной кабине «Ф-106 Дельта Дарт» мерцали зеленые и красные огоньки на приборной доске. Первый и второй пилоты находились впереди, а справа и сзади — штурман с клипсой микрофона на левом ухе. Взгляд его был прикован к экрану компьютера. Эван, нагнувшись, сделал несколько шагов.

— Генерал, — сказал он. — Вы хотели меня видеть?

— Не так чтобы очень, — отвечал пилот, продолжая наблюдать за показаниями приборов. — Просто я должен передать вам сообщение, подписанное каким-то С. Вы знаете такого?

— Думаю, да, — кивнул Кендрик, сообразив, что радиограмму дал Сван из Госдепартамента. — Что в послании?

— Ничего хорошего для моей птички! — рявкнул бригадный генерал. — Мне там не приземлиться! Лучше бы они варили соус для спагетти, а не давали команду на приземление.

— Но ведь это наша база, — возразил Эван.

— Черта с два! — фыркнул пилот, а его помощник при этом неодобрительно покачал головой. — Мы меняем курс и направляемся к Сардинии. На Сицилию мы уже не летим. Я должен запороть моторы, чтобы выполнить приказание.

— Так что же это за послание? — спокойно поинтересовался Кендрик. — Есть же какая-то причина для изменения планов?

— Попробуйте объяснить сами. Для меня это необъяснимо! И меня это, черт возьми, очень беспокоит!

— Дайте, пожалуйста, радиограмму.

— Вот она. — Сердитый пилот поднес к глазам перфорированную ленту: — «Необходимо переключение. Все М. А. под наблюдением».

— Что значит вся эта абракадабра? «М. А. под наблюдением»?

— Это значит именно то, что написано.

— По-английски можно?

— Простите, я совсем забыл, что вы в нашей терминологии… Это значит, что база военно-воздушных сил в Сицилии находится под наблюдением, впрочем, как и каждое летное поле, где мы можем приземлиться. Эти арабские псы, эти психи что-то чуют, вынюхивают все, что может оказаться подозрительным.

— Не все арабы псы и психи.

— Я всех их имел в виду в прямом и в переносном смысле.

— Если вы не против, прочитайте радиограмму до конца.

Пилот сделал неприличный жест правой рукой и сунул перфорированную ленту Эвану.

— Читайте сами, любитель арабов. Но только из кабины не выносить!

Кендрик поднял радиограмму так, чтобы на нее падал свет, и начал читать:

«Необходимо переключение. Все М. А. под наблюдением. Поменять курс на гражданский запасной аэродром южного острова. Направляться к цели через Кипр. Наиболее подходит время Второй Опоры эль-Магреба. Простите. С.»

Эван протянул бумагу генералу.

— Полагаю, что «южный остров» — это Сардиния.

— Вы очень догадливы.

— Мне теперь придется провести добрых десять часов в самолете или самолетах, чтобы миновать Кипр, Саудовскую Аравию и, наконец, оказаться в Маскате.

— Одно хочу сказать вам, любитель арабов, — проворчал пилот. — Я рад, что вы полетите на этих старых развалюхах, а не со мной. Один совет: постарайтесь захватить место возле аварийного выхода; если сможете, купите парашют, тряхните мошной. И противогаз не помешает. Уж я-то знаю эти вонючие самолеты.

— Постараюсь не забыть ваши добрые советы.

— Теперь скажите мне вот что, — продолжил генерал. — Что это за Вторая Опора? Что это за дурацкие арабские штучки?

— Вы ходите в церковь? — неожиданно спросил Эван.

— Бываю, черт возьми… Когда я дома, то всей семьей заваливаемся туда на Рождество — это обязательно. А так захаживаю раз в месяц.

— А псы арабские не «захаживают раз в месяц». Они молятся пять раз в день. Можно ли сказать, что их вера слабее вашей? Вторая Опора эль-Магреба упоминается исламскими священниками во время захода солнца. Не очень удобно, не правда ли? Целый день они занимаются своими арабскими делами, большей частью бьют баклуши. А потом наступает час захода солнца. Никаких вечерних коктейлей, только возносится молитва Всевышнему. Может, это и есть их жизненный стержень. Подобно тем духовным песням, которые негры пели на плантациях.

Пилот медленно повернулся, лицо его осветили огоньки приборной доски. Кендрик невольно вздрогнул: бригадный генерал был негром.

— Прошу прощения. Я, кажется… Но и вам не стоило называть меня любителем арабов.

Заход солнца. Маскат. Оман. Допотопный самолет приземлился, подскакивая на неровностях взлетного поля так, что пассажиры невольно вскрикивали, инстинктивно хватаясь за поручни. Потом, уразумев, что прибыли благополучно и что будущее прояснилось, напевали, воздавая хвалу Аллаху. Им были обещаны риалы, если они будут выполнять приказы Омана. Так и будет. И все это намного лучше того, что осталось в прошлом.

Одетые в теплые костюмы бизнесмены из первого класса, прижимая к носу надушенные платки, торопились к открытой двери. Они судорожно сжимали ручки кейсов, все еще слишком взволнованные, чтобы сразу всей грудью вдохнуть воздух Омана. Кендрик стоял в проходе между креслами в конце очереди, наблюдая за окружающими и пытаясь сообразить, что же имел в виду Сван, говоря о «чистоте контактов».

— Идемте со мной! — крикнул какой-то араб из-за ограды для иммигрантов. — Тут есть и другой выход, мистер Аксельрод.

— В моем паспорте другое имя.

— Так-то оно так. Но вы должны поехать со мной.

— А как насчет иммиграционных формальностей?

— Оставьте свои бумажки в кармане. Никто не желает их видеть, да и я тоже не хочу этого.

— Тогда как…

— Не все сразу, шейх. Давайте-ка свой багаж. Идите за мной следом, метрах в четырех. Вперед!

Эван отдал чемодан и последовал за арабом. Они повернули направо, дошли почти до конца первого этажа, а затем повернули влево — к огромной изгороди, за которой извергали дым дюжина такси и автобусы.

Толпа за изгородью аэропорта была плотной, раздавались предостерегающие крики, призывающие к вниманию. Вдоль всего забора — на протяжении сотни футов — десятки арабов прижимали лица к металлическим прутьям решетки, вглядываясь в незнакомый мир за забором — мир гладкого асфальта, стремительных самолетов. Это было им чуждо и давало простор для фантазии.

Впереди высилось огромное металлическое строение. Это был склад аэропорта; Кендрик помнил его очень хорошо еще с тех пор, как они с Менни Уэйнграссом проводили много времени внутри склада, ожидая долгожданного оборудования, часто конфликтуя с представителями официальных властей, которые просто не могли понять, что же в заполненных формулярах означает тот или иной термин. Конечно, это происходило, если оборудование все же прибывало.

Ворота склада, похожие на ангарные, были открыты; внутри стояло множество грузовых контейнеров, непрерывно доставляемых различными самолетами. Охрана со сторожевыми собаками на поводках, посетители, втаскивающие груз, розничные торговцы, вечно озабоченные десятники… Глаза охранников настороженно бегали по сторонам, а руки сжимали автоматы. Они были призваны сохранить некое подобие порядка в этом море хаоса, и, несмотря на яростные протесты, упорно разыскивали среди груза оружие и наркотики с помощью собак, которые рычали и визжали, натягивая поводки.

Проводник остановился. Эван тоже замер. Араб повернулся и кивнул в сторону небольшой двери с надписью над ней: «Посторонним вход строго воспрещен. В нарушителей стреляют без предупреждения». Это был выход для охраны и официальных лиц. Дверь запирал электронный замок. Проводник еще раз кивнул в сторону двери, за которой «стреляли без предупреждения». Эван нахмурился. Под ложечкой у него засосало. В Маскате, находящемся на осадном положении, открыть огонь ничего не стоит. Араб заметил сомнение в его глазах и кивнул снова — медленно, как бы успокаивая. Проводник повернул вправо, взглянул на ряд контейнеров и сделал едва заметный жест правой рукой.

Вдруг из-за контейнеров до них донеслись звуки драки. Слышно было, как противники тузят друг друга кулаками.

— Контрабанда!

— Ложь!

— Твоя мать — дрянь.

— А ты — козел!

Пыль поднималась столбом от тел, катающихся по полу. Собаки яростно рычали, пытаясь сорваться с поводков, добраться до места схватки. Проводник подал знак Эвану, и они заторопились к выходу.

— Удачи! — пожелал охранник, и пока он набирал код на замке, его пес обнюхивал брюки Кендрика и угрожающе рычал. Прозвучал зуммер, и дверь распахнулась. Мужчины рысцой покинули помещение.

Снаружи у стены стоял дряхлый грузовик на полуспущенных скатах. Взревел мотор, задрожала и дала мощный выхлоп проржавевшая труба.

— Безарэ! — выкрикнул проводник, призывая Эвана поторопиться. — Это и есть ваш транспорт.

— Транспорт? Очень похоже.

— Добро пожаловать в Маскат, шейх.

— Вы знаете, кто я, — сурово заметил Эван. — Изо всей толпы вы выбрали именно меня. Кто еще знает обо мне?

— Очень немногие, сэр. Да и я знаю очень мало. Клянусь Аллахом!

— Почему я должен верить вам? — ворчливо спросил Кендрик.

— Я не произношу имя Аллаха всуе. Пожалуйста, поторопитесь.

— Благодарю, — сказал Эван и заторопился к кабине грузовика. Водитель неожиданно замахал руками, показывая, что надо забираться в кузов, под брезент. Допотопное чудище, вздрагивая, двинулось вперед, а пара сильных рук помогла Эвану забраться внутрь.

Растянувшийся на полу Кендрик поднял глаза на араба рядом. Тот улыбнулся и указал на длинную мантию «абу» и длинную рубаху до щиколоток, известную как «тоуб», висящую на крюке впереди. Рядом на гвозде болталась «готра» — головной убор — и пара белых шаровар. Этот уличный наряд арабов с самого начала Эван заказал в Госдепартаменте у Свана. Кроме того, он заказал еще одну любопытную вещь. С помощью этой мази можно было изменять пигментацию кожи, делать ее намного темнее. Для этого препарат следовало осторожно втереть в кожу. Житель запада с белой кожей становился похожим на местного жителя, обожженного горячим солнцем юга. Красящий пигмент будет действовать в течение десяти дней. Десять дней — более чем достаточно. За это время в живых останется или он, или монстр по имени Махди.

Женщина стояла всего в дюйме от металлических прутьев ограды аэропорта. Одета она была в белые широкие брюки и приталенную блузку, с кожаной сумочкой через плечо. Длинные черные волосы обрамляли ее лицо. Угловатая фигура не была лишена привлекательности. На носу красовались темные очки, занимающие пол-лица, голову покрывала широкополая шляпа с лентой из зеленого шелка. На первый взгляд она казалась состоятельной путешественницей из Рима или Парижа, Лондона или Нью-Йорка. Но внимательный взгляд мог обнаружить некоторые отличия от этого стереотипа. Прежде всего необычен был цвет кожи — ни черный, ни белый, а такой, какой бывает у людей, постоянно живущих в Северной Африке. Существовало и еще нечто, подчеркивающее оригинальность этой красавицы: в руках она держала мини-камеру размером не больше спичечного коробка с телескопическим объективом, позволяющим вести съемку на значительном расстоянии. Потрепанный грузовик исчез из виду; камера больше не была нужна. Женщина спрятала ее в сумочку, сумочку поудобнее пристроила на боку и удалилась.

— Калехла! — выкрикивал ее имя тучный лысый господин, который тянул в обеих руках по чемодану. Пот насквозь пропитал его рубаху и даже подкладку черного в розовую полоску костюма. — Ради Бога, почему ты ускользнула?

— Этот проклятый полет был смертельно скучен, дорогой, — отвечала женщина, и ее речь представляла своеобразную смесь диалектов английского, существующих в Великобритании, Италии и, может быть, в Греции. — Мне просто необходимо было прогуляться.

— Боже мой, Калехла, так нельзя поступать, можешь ты это понять? Эти места — дьявольски опасны.

Лицо англичанина побагровело и покрылось каплями пота.

— Я уже стоял вторым в этом дурацком иммиграционном отделе. Тут я оборачиваюсь, глядь, а тебя и след простыл! Где только я не искал! А ты — здесь! Во время поисков какие-то ненормальные с пистолетами задержали меня, завели в какую-то комнату и рылись в нашем багаже.

— Надеюсь, ничего запрещенного там не было, Тони?

— Негодяи конфисковали виски!

— Будем считать это жертвоприношением. Ничего страшного, дорогой. Я возмещу тебе эту потерю.

Взгляд бизнесмена скользнул по фигуре женщины.

— Ну ладно, все уже в прошлом. Мы возвратимся и забудем о случившемся.

Толстяк часто заморгал.

— Я нашел для нас чудесное гнездышко. Тебе в нем будет приятно, дорогая.

— Гнездышко? И разделить его с тобой?

— Ну разумеется.

— Боюсь, это невыполнимо.

— Но ты же говорила…

— Говорила?

Черные брови девушки изогнулись дугой над темными стеклами очков.

— Ты довольно ясно дала понять, что если бы я устроил тебе самолет, мы бы смогли здесь уделить некоторое внимание спорту.

— Спорту — да. Но какому? Выпивка с видом на залив? Завтрак в Эль-Кумене или что-нибудь в этом роде? А при чем тут твоя комната?

— Ну… некоторые особенности наших отношений не могли быть определены заранее.

— О, мой милый Тони. Прости, но произошло недоразумение! Просто моя старая подруга из Каирского университета посоветовала прибегнуть к твоей помощи. Разумеется, я не могу себе позволить чего-нибудь такого.

— Дрянь, — процедил вслед женщине преуспевающий бизнесмен по имени Тони.

— Мирайя! — крикнул Кендрик, стараясь перекричать грохот дряхлого грузовика, скачущего по дороге в Маскат.

— Вам понадобится зеркало, шейх? — поинтересовался араб, сидящий на скамейке в кузове трейлера; у него хоть и был ужасный акцент, но его английский был вполне понятен.

— Надо снять зеркало бокового обзора. Скажите водителю.

— Он не услышит, шейх. В этой старой развалюхе водитель нас не видит и не слышит. Нам до него не докричаться.

— Черт возьми! — в сердцах выругался Эван, сжимая в руке тюбик с гелем. — Тогда, сахби, ты будешь моими глазами. — Он назвал араба своим другом. — Подойди поближе и замри. Когда все будет в порядке, скажешь. Откинь брезент!

Араб откинул часть покрытия, впустив солнечные лучи в глубину кузова. Осторожно придерживаясь за борт, он добрался до спутника. Теперь араб находился в футе от Кендрика.

— Это та самая мазь? — полюбопытствовал он, указывая на тюбик.

— Йак, — вырвалось у Эвана, когда он увидел, что гель — именно тот препарат, который был ему нужен. Он втер мазь в небольшой участочек руки, и они принялись наблюдать. Препарат оказал свое действие менее чем через три минуты.

— Арма! — воскликнул араб и вытянул руку. Цвет кожи Эвана и его почти не отличались.

— Квийс, — согласился Кендрик и, набрав в ладонь немного геля, нанес его на лицо. Он медленно втирал гель, внимательно глядя на араба.

— Мейхул! — крикнул его новый спутник, оскалив зубы в восхищенной улыбке. Он был прав. Кожа конгрессмена приобрела неотличимое сходство с прокаленной солнцем кожей араба.

— Помоги мне переодеться, — попросил Кендрик араба, так как самому сделать это в судорожно дергающемся грузовике было нелегко.

— Конечно, помогу, — согласился араб, у которого чудесным образом куда-то исчез его чудовищный акцент. — Скоро нам расставаться. Простите меня за игру в «наив» и запомните, что здесь доверять нельзя никому. Вы рискуете, шейх, гораздо больше, чем я. Как любит говорить отец моих детей: «Это твой бизнес, а не мой». Я высажу вас в центре Маската, а что делать дальше — ваша забота.

— Спасибо, что вы доставили меня сюда.

— Это вам спасибо, что вы приехали сюда, шейх. Не пытайтесь следить за теми, кто помог вам. Знайте еще вот что: если провалитесь, постараемся убить вас раньше, чем вы расколетесь. Мы довольно спокойные люди, но и нам хочется жить.

— Кто вы?

— Люди, которым можно доверять. Это все, что вам нужно знать.

— Альфшакр, — поблагодарил Эван клерка в гостинице и, расписавшись в гостиничном журнале выдуманным арабским именем, получил ключи от номера. Он отказался от помощи мальчика, в лифте поднялся на свой этаж и вошел в номер.

Время, оно имеет огромную ценность, каждая минута. Так говорил Френк Сван из Госдепартамента. Вечерняя молитва эль-Магреб закончилась. Стемнело, и безумный шум, доносящийся от посольства, был слышен даже здесь. Эван вынул из-под одежды сложенные листки бумаги, на которых записал имена и телефонные номера. Сведениям было около пяти лет. С этими людьми необходимо встретиться. Он подошел к столу, сел и развернул бумаги.

Тридцать пять минут спустя была назначена встреча с тремя друзьями. Он выбрал семь имен из числа самых влиятельных людей, которых он помнил по прежним дням в Маскате. Двое умерли; одного не было в стране; четвертый сказал, что климат Омана перестал благоприятствовать встречам с американцами. Трое с некоторой опаской согласились прибыть в гостиницу на протяжении часа.

За тридцать восемь минут Кендрик распаковал багаж, а затем заказал виски. Исламская традиция запрещала употребление алкоголя, но закон гостеприимства позволял угощать гостя в нарушение традиции; этот урок Кендрик получил от вспыльчивого Эммануэля Уэйнграсса.

— Алкоголь — смазка цивилизации, сын мой…

Тихий стук в дверь прозвучал для него словно гром. Эван несколько раз глубоко вздохнул, пересек комнату и принял первого посетителя.

— Это в самом деле ты, Эван? Совсем не изменился!

— Входи, Мустафа. Рад видеть тебя снова.

— Тебя ли я вижу? — воскликнул Мустафа, одетый в темно-коричневый деловой костюм. — Что с твоей кожей? Она, пожалуй, такого же оттенка, как моя, если не темнее.

— Сейчас все тебе объясню. — Кендрик жестом пригласил гостя сесть. — Я заказал шотландского виски. Выпьешь?

— О, дух Менни Уэйнграсса вечно будет витать здесь. — Мустафа опустился на софу. — Старый плут часто оказывался прав.

— Погоди, Мустафа, — засмеялся Эван и головой кивнул в сторону бара. — Он вас ведь не принуждал.

— Конечно, нет. Никто из вас или ваших партнеров этого не делал. Каково вам теперь без них, друг мой? Многие из нас вспоминают о них и теперь.

— Порой мне нелегко, — признался Кендрик и сделал глоток. — Но пришлось с этим смириться. Надо бороться с самим собой, а это самая тяжелая борьба.

Он протянул Мустафе виски, уселся в одно из трех кресел напротив софы и поднял стакан.

— За все лучшее, Мустафа.

— Увы, старый дружище, сейчас худшие из времен, как писал когда-то ваш писатель Диккенс.

— Дождемся лучших.

Мустафа сделал глоток.

— Они могут и не прийти.

— Что?

— Одним словом этого не рассказать. На многих конференциях я представляю интересы большого количества людей. И мне хотелось бы установить в правительстве консенсус, но…

— Не понял. Ты забегаешь вперед.

— Это ты забегаешь вперед, Эван. Ты приехал и позвал нас. Двое или трое могут приехать сюда, но не семь. Твой поступок отважен, старый друг, однако для других это опасно.

— Почему?

— Опасно. Три человека из семи — уже много. А с незнакомыми людьми вообще никто общаться не будет.

Эван изучающе посмотрел на собеседника.

— Что такое, Мустафа? Зачем ты пытаешься все это объяснить мне? Ты говоришь о правительстве, о консенсусе… Но то, что сейчас творится за стенами посольства, не имеет отношения ни к правительству, ни к здравоохранению.

— Разумеется, нет, — твердо сказал араб. — Просто я пытаюсь объяснить, тебе, что здесь многое изменилось. Почему эти изменения возникли, не знает никто.

— Мне ясно пока одно: ты в террористы не подался.

— Естественно, нет. А ты бы хотел знать, что обо всем этом говорят «влиятельные» люди?

— Да, да. Продолжай.

— «Это пройдет, — успокаивают они себя и окружающих. — Только не надо вмешиваться — это только обозлит „крутых“».

— Не вмешиваться? — недоверчиво переспросил Эван.

— Да. Они считают, что политикой должны заниматься политики, а государственными делами — государственные деятели.

— Политики сами не разрешат конфликта.

— «Нет дыма без огня, — покачивают головами „влиятельные“. — Значит, был какой-то повод, из-за которого страсти разгорелись. Убийство, конечно, недопустимо, но в контексте текущих событий…»

— В контексте текущих событий? Каких событий?

— Текущих, старый друг, исторических, а если точнее — истерических. Так они реагируют на непродуманную политику Соединенных Штатов на Востоке. Это катастрофа, Эван. «Все захватил Израиль, — жалуются они, — а у нас не осталось ничего». Людей сгоняют с их исконных земель, отнимают дома и силой заталкивают в грязные лагеря, а израильтяне благоденствуют.

— Ни фига себе! — взорвался Кендрик. — Это же все выдумки фанатиков! Почему ни слова не сказано о двухстах тридцати шести заложниках, не говоря уже об одиннадцати убитых? Ведь заложники эти никакого отношения к политике не имеют. Ни к большой, ни к малой. Невинные люди были грубо и нагло захвачены и безжалостно казнены этими проклятыми животными. Как могут «влиятельные» люди возлагать на этих несчастных хоть какую-то ответственность за происходящее? Это же не члены кабинета министров или Кнессета. Это обычные гражданские служащие, туристы и семьи строителей. Повторяю: все это дурно пахнет!

Мустафа поудобнее уселся на софе и внимательно взглянул на Эвана.

— Я это понимаю. И ты понимаешь. Не сомневаюсь, что они знают об этом тоже и прекрасно все понимают, друг мой.

— Тогда почему?

— Правду говоря, — продолжал араб, и его голос звучал так же негромко, — произошли два события, которые послужили толчком для создания преступного содружества. Я не буду называть участников их настоящими именами, потому что не очень хочется создавать из собственного тела мишень.

— Непонятно. Мишень? Из собственного тела?

— Расскажу тебе интересную историю — быль. Жили да были двое мужчин, назовем их условно Махмудом и Абдулой. Разумеется, это не их настоящие имена; лучше и не знать их настоящих имен. Дочь Махмуда изнасиловали, лицо исполосовали лезвием; тело сына Абдулы с перерезанным горлом нашли в переулке недалеко от конторы отца. «Преступники, убийцы!» — кричали «влиятельные» люди. Но мы-то знали, где собака зарыта.

Во всем были виноваты Махмуд и Абдула, враждовавшие между собой. «К оружию! — кричали придурки. — Не дадим Маскату стать вторым Тегераном!» Главные герои нашей истории физически не пострадали. Пострадали те, кто был им дороже всего. Это, Эван, предостерегающий перст. Наивысшая ценность для нас — наши семьи. Даже истинный герой может преодолевать страх и жертвовать собственной жизнью, но не жизнью близких. Это касается и меня, а я далеко не герой.

— О Господи… — прошептал Эван. — Значит, друг, ты ничем не сможешь мне помочь.

— Но есть человек, который хочет увидеть тебя и узнать, что ты можешь предложить. Встреча должна состояться при соблюдении чрезвычайных мер предосторожности, в пустынной местности — в миле отсюда — не доезжая гор Джейбель Шем.

— Кто этот человек?

— Султан.

Кендрик молча смотрел на стакан. Через минуту он поднял глаза на Мустафу.

— Я не должен вступать в официальные контакты, — сказал он. — Тем более с султаном. Вношу ясность в вопрос: я не завишу от моего правительства и ничего ему не докладываю.

— Ты уверен, что не хочешь встретиться с султаном?

— Наоборот, очень хочу. Но должен уточнить свою позицию. Я не связан с разведкой, Госдепартаментом или Белым Домом — с последним в особенности.

— Не сомневаюсь. Это доказывает и твой наряд, и цвет кожи. Султан тоже не очень заинтересован вступать в контакты с Вашингтоном.

— Мои сведения несколько устарели, — признался Эван. — Старый султан приказал долго жить где-то через год после моего отъезда. Мне не нравится, что сейчас здесь происходит. Скверные дела. Таково мое мнение.

— Понятно. Султан, который сейчас находится у власти, — его сын; по возрасту он ближе к тебе, чем ко мне. После окончания школы в Англии он продолжил обучение в вашей стране. Дортмунд, Гарвард, если быть точным.

— Его зовут Ахмет! — вырвалось у Эвана. — Я встречал его пару раз. — Конгрессмен нахмурился. — Экономика и международные связи.

— Что?

— Это его профиль. Этим он занимался и в учебном заведении, и после.

— Он блестяще образован. Но, боюсь, слишком молод, чтобы решать возникшие сейчас столь сложные вопросы.

— Когда я смогу его увидеть?

— Сегодня вечером. Желательно до того, как о твоем присутствии узнают многие. — Мустафа взглянул на часы. — Через тридцать минут ты должен покинуть отель и пройти четыре квартала в северном направлении. За углом тебя будет ждать военный автомобиль. Садись в него и поезжай к предгорьям Джейбель Шем.

Худощавый араб в грязной накидке нырнул в тень магазина, расположенного напротив отеля. Он молча стоял возле женщины по имени Калехла, которая одета была как всегда элегантно: черный костюм, сшитый по заказу. Это придавало ей вид деловой женщины. Она ловко орудовала маленькой камерой. Вдруг два пронзительных гудка разорвали тишину.

— Быстрее, — сказал араб. — Он уже на выходе.

— Я и так тороплюсь, — выдохнула женщина, заканчивая манипуляции с аппаратом. — Сколько раз уже говорила, что нужна современная, приличная аппаратура.

— Он идет!

Калехла вскинула камеру, снабженную телеобъективом с инфракрасной насадкой, позволяющей делать снимки ночью. Она поспешно трижды щелкнула затвором, запечатлевая Эвана, наряженного в абу.

— Хотелось бы знать, — меланхолически обронила она, — сколько времени ему разрешат прожить?

И добавила деловым тоном:

— Надо как можно быстрее добраться до телефона.

* * *

Максимальная надежность.

Защита от перехвата обеспечена.

Продолжайте.

В дневник были внесены новые записи:

«Отчет из Маската удивителен. Субъект изменил свою внешность в Омане — переоделся, гиперпигментировал кожу. В этом городе он чувствует себя своим. Установил контакт с прежними друзьями. Отчет, однако, весьма фрагментарен. Кто знает, что происходило в то время, когда он был свободен от наблюдения? Я проинструктировал агентов, указав им на то, что работать необходимо более тщательно. Госдепартамент слишком мелко плавает. Разве не так?»

4

Бесконечные безжизненные пространства тянулись в свете фар. Лунный свет порой освещал каменистую гряду Джейбель Шем — титаническую груду камня, громоздящуюся на горизонте. Повсюду почва представляла из себя смесь земли и песка — пустынная ровная поверхность, лишенная даже намека на возвышенность. Порой, правда, встречались холмы из песка, нанесенные ветром, — дюны. Они казались переброшенными сюда неким колдовством из Сахары. Дорога, усеянная выбоинами, едва просматривалась. Военный коричневый седан, кренясь и буксуя на песчаных заносах, довольно быстро продвигался вперед. Кендрик, выполняя данные перед поездкой инструкции, сидел неподвижно рядом с вооруженным водителем, одетым в армейскую униформу. За спиной у него пристроился вооруженный офицер. Кроме краткого приветствия, он не произнес ни слова.

— Безлюдная местность, — заметил Эван по-арабски. — Почему эта дорога изобилует столькими поворотами, я уже не говорю о выбоинах?

— Прямые дороги небезопасны, — ответил офицер. — Их чаще обстреливают.

«Королевская безопасность», — мысленно прокомментировал Эван.

После двадцати пяти минут езды на запад «необстреливаемая» дорога осталась позади. В нескольких милях справа мерцал огонь костра. Когда они подъехали поближе, Эван увидел взвод солдат в форме, окруживших огонь и лицом повернувшихся во тьму. Все направления просматривались. В отдалении виднелись смутные очертания двух бронетранспортеров. Машина остановилась. Офицер выпрыгнул и распахнул дверцу со стороны американца.

— Идите вперед, сэр, — обратился он по-английски.

— Уже иду, — отозвался Эван, пытаясь угадать султана в неверных бликах костра. Нет ни одного знакомого лица, только люди в военной форме. Эван пытался вспомнить лицо молодого человека, которого встречал четыре года назад; молодого человека, который на рождественские и весенние каникулы уезжал в Оман; нет, не вспомнил. Одно всплывало в памяти: будущий султан был весьма приятным молодым человеком, который самозабвенно увлекался американским спортом. Нет, ничего более не вспоминалось, только мерцало имя Ахмет, о котором напомнил ему недавно Мустафа. Трое военных шагнуло от огненного кольца к нему.

— Вы позволите, сэр? — обратился к Эвану один из офицеров, остановившись перед ним.

— Что позволить?

— Знаете ли, обстоятельства таковы, что все посетители…

— Валяйте!

Солдаты быстро и споро обыскали Кендрика, заметив при этом белизну кожи в местах, где ее не коснулся гель. Офицер уставился на Эвана.

— У вас есть какие-нибудь бумаги, удостоверяющие личность?

— Никаких бумаг!

— Понятно. Оружие есть?

— Конечно, нет!

— Не обижайтесь, сэр. У вас есть неопределенные намерения, а у нас определенные условия.

Офицер вынул из-за пояса черную коробочку размером с пачку сигарет и нажал на красную кнопку.

— Подождите здесь, сэр.

— Я никуда не уйду, — заверил его Эван, поглядывая на вооруженную до зубов охрану.

— И я надеюсь, что такая мысль не придет вам в голову, — кивнул офицер, возвращаясь к огню.

Кендрик перевел взгляд на офицера, говорившего по-английски, того самого, который сопровождал его от Маската.

— Им приходится нелегко, — заметил Эван будто между прочим.

— На все воля Всемогущего Аллаха, — ответствовал офицер. — Султан — наш свет, наше солнце. Вы — белый, западный человек. Но и вы защищали бы честь своих предков, боролись за то, что принадлежит вам по праву происхождения?

— Думаю, что да.

— Наш султан — хороший человек, шейх; и не по годам мудр. Мы уже убедились в этом.

— Он здесь?

— Он прибыл, сэр.

Низкий рев мощного лимузина покрыл треск горящего костра, гул человеческих голосов. Автомобиль с затемненными стеклами развернулся перед кольцом стражи у костра и резко остановился. Не дожидаясь, пока водитель распахнет дверцу, из машины вышел султан и прошел сквозь цепь охранников. Он был одет в одежду, соответствующую его официальному статусу. Этот стройный мускулистый молодой человек швырнул пышную накидку в открытую дверцу машины, однако головной убор оставил. Под накидкой обнаружился наряд типично западный — коричневые широкие брюки и футболка с мультгероем на груди и надписью: «Патриоты Новой Англии».

— Сколько лет, сколько зим, шейх! — проговорил молодой человек с легким английским акцентом, улыбаясь и протягивая руку для рукопожатия. — Мне нравится ваш костюм, хотя он явно не от Брукс Брадзер.

— Ваша футболка тоже не от Кардена.

Они обменялись рукопожатиями. Рука султана оказалась сильной, жилистой.

— Спасибо, Ахмет, что вы согласились встретиться со мной. Простите. Я, вероятно, должен обращаться к вам «ваше королевское величество»? Мои извинения.

— Вы знаете меня как Ахмета, так называйте и впредь. А вас, шейх, если позволите, буду называть «сэр».

— Пойдет.

— Хорошо. Мы понимаем друг друга.

— Вы изменились, — заметил Эван.

— Было бы удивительно, если бы этого не произошло. Обстоятельства вынуждают быстро взрослеть. Перепрыгнул со ступеньки студента на ступеньку учителя.

— Вас тут уважают.

— Не человека уважают, а должность. Пойдемте, хочу поговорить без свидетелей. — Султан подхватил Кендрика под руку, повел за пределы освещенного круга, но тут же был остановлен офицером, встретившим Эвана.

— Ваше величество! — воскликнул он. — Ваша безопасность нам дороже нашей жизни. Пожалуйста, оставайтесь в пределах круга.

— Освещенный человек — прекрасная мишень.

— Мы окружим вас сплошной стеной. А местность здесь ровная, просматривается хорошо.

— Держите свое оружие наготове, сахби, — произнес султан, называя офицера своим другом. — Мы отойдем только на несколько метров.

— Я подчиняюсь с болью в сердце, ваше величество.

— Договорились. — Султан провел Кендрика через кордон. — Мои люди частенько бывают склонны к мелодраматизму.

— Это не совсем тривиальное желание — получить за султана пулю в грудь.

— Ничего особенного, Эван. Честно говоря, я знаю не всех, и лучше, чтобы наша беседа не долетала до посторонних ушей.

Они вошли в темноту. Кендрик внимательно посмотрел на молодого султана.

— Не понимаю. Вы не доверяете собственной охране?

— Все возможно в этом безумном мире. В глубине преданных глаз солдата может таиться и обида, и измена. Теперь мы отошли достаточно далеко.

Они остановились.

— «Безумный мир», — тусклым голосом повторил Эван, глядя, как мерцает костер и на фигуры солдат падает бледный свет луны. — Давайте поговорим именно об этом.

— Вы, конечно, приехали сюда из-за безумия, о котором говорит весь мир?

— Да, именно из-за этого.

— Какого дьявола? Что вы от меня хотите? — резким шепотом спросил Ахмет. — Что бы я ни предпринял, очередной заложник будет расстрелян, и тело его выбросят из окна. — Молодой султан покачал головой. — Я знаю, что вы работали вместе с моим отцом. Мы с вами встречались пару раз, беседовали. Я не думал, что вы меня запомнили.

— Запомнил. Вы уехали на второй год после окончания Гарварда. Ваш отец ушел в мир иной, и нужен был наследник.

— Спасибо за понимание, Эван. У меня тогда намечалась ужасно интересная работа у Гуттэн.

— Теперь у вас просто ужасная работа здесь.

— Я это знаю, — проговорил напряженным голосом Ахмет, забывая, что необходимо говорить шепотом. — Мне нужна уверенность, что мои решения верны. Есть решения самоубийственные. Можно, например, отозвать армию от границ Йемена и взять посольство приступом. Тогда смерть двухсот тридцати шести заложников неизбежна. Я предвижу заголовки в газетах: «Султан — убийца?» и так далее и тому подобное. Для Кнессета в Израиле — раздолье! Нет выхода, дружище! Я ведь не ковбой, который чуть что — нажимает на спусковой крючок и готовый рисковать и своей жизнью, и чужими. А пресса, готовая при малейшем промахе навесить на меня ярлык антисемита! О Боже мой! И Вашингтон, и Израиль, кажется, забыли, что мы все — семиты; что не все арабы — палестинцы; и что не все палестинцы — террористы. Я не могу дать заносчивым израильтянам повод послать американские Ф-14 убивать арабов, таких же невинных, как и ваши заложники. Вы следите за моей мыслью, Эван-шейх?

— Слежу, — хмыкнул Эван. — Хорошо бы вам поостыть и выслушать меня.

Султан шумно вздохнул и кивнул.

— Я непременно выслушаю вас, но это не значит, что я обязательно соглашусь с вашими доводами.

— Договорились. — Взгляд Эвана стал суровым, словно он пытался проникнуть в тайную суть того, о чем собирался сказать. — Вы слышали о Махди?

— Хартум. 1880-й год.

— Нет. Бахрейн. 1980-й.

— Что?

Эван повторил то, о чем уже поведал Френку Свану в Госдепартаменте. О неизвестном финансисте, который называл себя Махди и вознамерился выбросить людей Запада со Среднего Востока и Юго-Западной Азии, о человеке, стремящемся сосредоточить мощь индустриальной экспансии в руках арабов, прежде всего в своих собственных. Он распространяет идею исламской чистоты и формирует сеть фанатиков-последователей. Создается тайное объединение десятков, а может быть, и сотен компаний и корпораций, связанных между собой и входящих в его организацию. Эван рассказал, как старый израильский архитектор Эммануэль Уэйнграсс догадался о существовании необычной, строго законспирированной организации, действовавшей против группы Кендрика методом угроз и насилия. Несмотря на конспирацию, о существовании организации узнали.

— Оглядываясь на прошлое, — тихо продолжил Кендрик, глядя на мерцающий костер, — я ничуть не горжусь тем, что сделал. А сейчас мне хочется обобщить все происшедшее, подвергнуть его анализу. Когда-то я покинул эти края, бросил все дела, уклонился от борьбы. Менни укорял меня. Я сказал ему в сердцах, что у него чрезмерно развито воображение и что он безответственный, постоянно пьяный болван. Очень хорошо помню, что он ответил на это. «Пусть мое воображение не имеет ничего общего с реальностью. Но ведь Махди — реальность. Убийцы посланы им». Менни был прав тогда, прав он и теперь. Посольство атаковано, невинных людей казнят, а истинный смысл предъявленного ультиматума таков: «Идите прочь, западные парни! Вам здесь делать нечего! Следующий труп может быть вашим». Разве вы не видите этого, Ахмет? Во всем чувствуется рука Махди, которая умело управляет террористическим акциям.

— Я вижу, вы умеете убеждать, — скептически заметил султан.

— Есть люди в Маскате, которые не могут понять, что же происходит. Им трудно докопаться до причин. Они только констатируют факт: сейчас плохо. И от встречи со мной они отказываются, они, давние друзья, которых я знал не один год, работал с ними рука об руку и которые доверяли мне.

— Террор рождает страх и тревогу. А чего вы ждали? Вы — американец, замаскированный под араба. Одно это могло испугать их.

— Они не могли по телефону увидеть, как я одет.

— Но американский ваш акцент остался. Это тоже пугает, знаете ли.

— Парень с Запада?

— Здесь немало людей с Запада. Но США приказали всем своим «сделать большие ноги» и запретили все коммерческие рейсы.

— Ваши друзья задали сами себе одиозный вопрос. «Зачем его сюда занесло? И что ему здесь надо?»

— Может, они просто не хотят быть вовлеченными в безумие?

— Понятное желание. Но разве жертвы и родители детей, которых убивают, хотели быть вовлеченными?

Ахмет стоял неподвижно. Взгляд его черных глаз был суров.

— Полиция борется с преступностью и неплохо осведомлена, но я ничего не слышал об убитых детях.

— Вот как… Были случаи, когда девочку изнасиловали и лицо ей исполосовали лезвием, а парнишке перерезали горло.

— Черт вас возьми, если вы лжете! Я пока что беспомощен в тех вопросах, которые касаются посольства, но все, что происходит вне его стен… О ком вы только что говорили? Назовите имена!

— Мустафа их мне не назвал, поэтому ничего конкретного сообщить не могу.

— Он обо всем расскажет мне.

— Ну хоть тогда вы согласитесь с очевидным? — Голос Кендрика звучал почти умоляюще. — Все, о чем я говорю, реальность, Ахмет. И это в том числе. Создается нелегальная сеть. Махди и его люди с помощью террористов вышвыривают фирмы, которые работают над незавершенными проектами и на объектах, близких к завершению. Они стремятся к тотальному контролю над экономикой. Они хотят, чтобы все деньги стекались к ним.

Молодой султан замотал головой и прервал собеседника:

— Простите, Эван, но я никак не могу принять вашу концепцию. Они не посмеют решиться на это.

— Почему?

— Потому что все платежи осуществляются с помощью компьютера. Где бы ни происходила сделка, информация об этом стекается в одну точку и фиксируется.

— Вижу, что в этой отрасли вы разбираетесь лучше меня.

— Потому что вы не занимались компьютерным анализом, — заметил Ахмет. — Вы можете иметь тысячи и тысячи рассеянных, разбросанных данных; понадобятся месяцы и даже годы, чтобы обнаружить скрытые, неявные связи между ними. Компьютер сделает это за пару часов.

— Для меня многое проясняется, — ухмыльнулся Кендрик. — Но кое-что вы забыли.

— Что?

— Поиски связей могут быть осуществлены только после того, как эти разбросанные и рассеянные данные будут добыты, и только потом можно приступать к компьютерной обработке данных. Кого интересует, что какие-то силы травят людей, словно зайцев на псовой охоте? Чего волноваться? Поезда прибывают вовремя, никто их не взрывает. Ага, вот появилось новое лицо в правительстве — султан. Он пытается установить свои собственные законы. Сместить его! И снова дело всех — сторона. Ведь солнце восходит каждое утро и все имеют работу.

— В вашем изложении все это звучит даже привлекательно.

— Вначале всегда все именно так и выглядит — привлекательно. Во времена Муссолини поезда приходили строго по расписанию, а Третий рейх оживил промышленность.

— Я принимаю вашу точку зрения, за исключением возможности смещения султана. Промышленные монополии не могут существовать в пустоте и потрясать правительства — залог их собственной стабильности и роста.

— Стабильность и рост… Два очка в вашу пользу, султан, — согласился Эван. — Можете в качестве награды взять новую жемчужину в свой гарем.

— Рискните сказать об этом моей жене. Она пресвитерианка из Бедфорда, штат Массачусетс.

— Как вам удается справиться с такой ситуацией?

— Отец мой умер, а жена обладает большим чувством юмора.

— Не совсем вас понимаю.

— Об этом как-нибудь в другой раз. Давайте примем в качестве рабочей гипотезы ту, что вы правы. Какая в таком случае складывается ситуация? Вашингтон заинтересован, чтобы как можно дольше затянуть говорильню. За это время разработают варианты вступления в игру группы «Дельта». Будем откровенны, Америка и её союзники все же надеются на решение проблемы дипломатическим путем, так как любая попытка применить силу — гибельна. В чем заключается ваша идея?

— Использовать ваши хваленые компьютеры. Выявить центр, из которого тянутся ниточки к посольству. Оттуда идут не продукты или лекарства, а оружие и амуниция. Но главное — инструкции. Другими словами, следует выяснить, кто же управляет ими, кто такой этот таинственный Махди. Надо вскрыть этот гнойный нарыв.

Одетый в легкомысленную футболку султан взглянул на гостя горящими глазами.

— Вы, вероятно, осведомлены, что некоторые западные газеты смеют утверждать о моей причастности к событиям. Что якобы меня приводит в бешенство сама мысль о возможности западного влияния на страну. А другие спрашивают, почему я столь нерешителен и не предпринимаю никаких радикальных мер…

— Я знаю об этом, но, подобно Госдепартаменту, полагаю, что это бессмыслица. Кто имеет хоть крупицу здравого ума, тот не поверит в такую дурацкую выдумку.

— Госдепартамент… — задумчиво проговорил Ахмет, глядя на собеседника и не видя его. — Знаете ли, они являлись ко мне в семьдесят девятом году, когда рванул Тегеран. Не знаю, кого они предполагали встретить, но кем бы я ни был в их воображении, образ этот не соответствовал действительности. Может, я должен был предстать перед ними бедуином в длинном бурнусе, который сидит, скрестив ноги, и потягивает кальян. Очевидно, если бы я был одетым именно так, то и отношение оказалось бы другим, более серьезным.

— Мы снова отвлеклись.

— Простите. Видите ли, до них дошло наконец, что ни отец, ни я не имеем отношения к фундаменталистскому движению; они, похоже, недоумевали. Один из них, растрогавшись, говорил, что мое появление — это появление разумного Араба. В моей разумности они, вероятно, убедились, услышав, как я разговариваю по-английски. И еще они интересовались, что бы я посоветовал Вашингтону, если бы был шанс, что советы наши примут к сведению. Черт побери! Я оказался прав!

— В чем?

— Я помню точно. Я сказал… Сказал, что, вероятно, уже поздно, но я на их месте собрал бы самых ловких ребят и бросил не в Тегеран, а в Кум, туда, где находится тайная штаб-квартира Хомейни, на севере. Они послали туда агентов бывшей САВАК. Но эти придурки оказались безынициативными. Тогда я посоветовал тайно снять Хомейни в Куме. Покажите по телевидению, как нелепы и безграмотны муллы, составляющие его двор, — и дело будет сделано.

Эван изучающе рассматривал лицо рассерженного молодого человека.

— Может, Хомейни решил принять венец мученика?

— Поверьте мне, нет. Он не имеет ни малейшего желания отправляться раньше времени на небеса, чтобы приобрести мученический венец. К числу его «заслуг» относили и то, что двенадцатилетние ребятишки из-за него рискуют собственной жизнью.

— Почему вы так уверены в этом? — поинтересовался Кендрик.

— Мне довелось встречать этих полоумных в Париже — это я не к тому, чтобы оправдать Пехлеви, или его САВАК, или его родственников с липкими руками. А Хомейни… Я слышал, что вместо двух или трех сыновей у него двадцать, возможно, тридцать, а может и сорок сыновей. «Я должен распространять свое семя, и я буду его распространять! — восклицал он. — Ибо это Аллах повелел, чтобы семя мое распространялось далеко и широко». Дерьмо! Он просто слюнявый, грязный старикашка, скотобаза! Вы можете себе представить? Огромный мир — и весь заполнен маленькими копиями гадкого Аятоллы! Я высказал мысль, чтобы ваши люди сняли видеокамерой его гвардию, проповедь его священников, по сравнению с которыми самая отъявленная деревенщина — тонкий мыслитель; словом, всю эту дрянь. И волна смеха, которая прокатится по всему миру, смоет его святейшую особу.

— Я заметил, что Хомейни и Махди, если судить по их поступкам, имеют много общего.

— Не знаю. Весьма сомневаюсь, что Махди существует. Но если вы правы и он все же существует, то искать его надо не среди фанатиков, а на противоположном полюсе — среди прагматиков, далеких от религии. Я всё же не очень верю в это, Эван, хоть вы и говорили очень убедительно. Я сделаю все возможное, чтобы помочь вам, всем нам. Но все это еще так неопределенно, так далеко. Я дам вам номер телефона учреждения, которого в действительности не существует. Только два человека знают этот номер. По нему вы сможете связаться со мной. Видите ли, Кендрик, я не должен афишировать свое знакомство с вами.

— Вижу, что непопулярность моя растет. Вашингтон тоже знать меня не желает.

— Ясно почему. Никто не хочет, чтобы именно его руки запятнала кровь американских заложников.

— Мне нужны документы и, возможно, список судов и самолетов, находящихся в районе, который я укажу точно.

— Но никаких записей или бумажек, за исключением документов! Имена и адреса вам сообщат; документы передаст наш человек.

— Благодарю. Между прочим, Госдепартамент говорил мне почти то же самое и на записи наложил запрет.

— По тем же причинам, полагаю.

— И еще одно, Ахмет: мне бы хотелось, чтобы мы вели себя так, будто совершенно незнакомы.

— Действительно?

— Да, по тем же соображениям, по которым я вынужден был не поддерживать отношений со Штатами. Я прохожу по их документации как персона нежелательная, так пусть я буду таким же и для вас.

Молодой султан нахмурился.

— Я принимаю ваше предложение. На кон поставлена ваша жизнь. Вы можете выиграть, но можете и проиграть. Мне доложили, что вы занялись политикой, стали конгрессменом.

— Я бросил политику, Ахмет, и вернулся сюда. Хотелось возвратиться в места, с которыми так много связано, где так хорошо работалось когда-то. Открыто сейчас к вам не попадешь; кому охота делать из себя живую мишень? Или превращать в мишень того, кто находится рядом.

— Я принимаю ваши объяснения и благодарю. Отец не раз говорил, что вы и ваши люди были одними из лучших. Помню, он обронил как-то: «Сколько бы мы ни заплатили этим медлительным верблюдам, цена никогда не будет чрезмерной». Разумеется, он сказал это как комплимент.

— Едва успев что-то сделать, мы принимались за новый проект. Может быть, медлительность наша была не столь уж значительной. Нам хотелось работать на разумных основаниях, а цены не были сногсшибательными. Теперь, Ахмет, ближе к делу. Нам на все осталось лишь четыре дня. Затем казни возобновятся. Я хотел узнать: если мне понадобится помощь, могу ли я рассчитывать на вас? Теперь все стало на свои места. С этого момента нельзя терять ни минуты. Я принял ваши условия, а вы мои. По какому каналу можно связаться с вами?

— Записывать не надо.

— Понял.

Султан назвал номер. Вместо обычных для Маската первых трех цифр «745» тут были «555», затем следовало три нуля и пятерка.

— Запомнили?

— Тут и запоминать нечего, — ответил Кендрик. — Линия идет через дворцовый селектор?

— Нет. Прямо к двум телефонам, которые заперты в стальных ящиках. Один из них находится в моем офисе, другой — в спальне. Они не звонят, когда поступает сигнал, только начинает мигать маленькая красная лампочка. В офисе она вмонтирована в правую заднюю ножку стола, а в спальне — в прикроватный столик. После десятого сигнала телефон готов к ответу.

— Десятого?

— Это дает возможность своевременно избавиться от присутствующих и говорить свободно. Когда я покидаю дворец, а «бипер» предупреждает о звонке, я уединяюсь и слушаю послание, которое передается таким образом, чтобы никто не мог ни перехватить, ни расшифровать его.

— Вы упоминали о том, что тайну знают только два человека. Могу я узнать, кто это, или такое любопытство будет чрезмерным?

— Почему же? — Черные глаза султана были прикованы к лицу американца. — Один из них — мой министр безопасности, а второй — моя жена.

— Спасибо за доверие.

Продолжая всматриваться в лицо Кендрика, султан продолжил:

— С вами случилась ужасная трагедия в этой части мира, Эван. Так много смертей, гибель самых близких друзей — и за всем этим кроется гнусная алчность. Я должен спросить у вас… Может, это безумие в Маскате всколыхнуло самые болезненные воспоминания и все ваши теории о Махди не более чем самообман?

— Это не выдумка и не самообман. Думаю, мне удастся переубедить вас.

— Возможно, если останетесь в живых.

— Скажу вам то же, что говорил в Госдепартаменте. Надеюсь, вы не думаете, что я в одиночку решусь на штурм посольства?

— Вы решитесь только в том случае, если столь же безумны, как и фанатики. Они тогда признают вас за своего.

— Но вы-то считаете это невозможным.

— Без сомнения, — согласился султан Омана, продолжая рассматривать конгрессмена из Колорадо. — Полагаю, вы знаете, что случится, если ваш план провалится и вас раскроют? Долго вам тогда не жить. Но мне хочется вас спросить: если найдутся люди, находящиеся в конфронтации, и люди эти потребуют, чтобы вы открыли им свои намерения, что вы сообщите им?

— Истинную правду в разумных пределах. Столько, сколько можно. Я действую на свой страх и риск как частное лицо, а не как представитель моего правительства, что может быть подтверждено. Версия такова: у меня здесь были большие денежные вложения, поэтому я и вернулся. Хочу помочь, потому что это совпадает с моими корыстными интересами.

— Значит, надеяться вам надо только на себя самого. Вы сделаете все, что в ваших силах, и если безумие убийств не остановится, вам будет не в чем себя винить.

— Вы абсолютно правы.

— Будьте осторожны, Эван. Мало кто доверится вам, но если испуг, вызванный вашими словами, будет чрезмерен, а слухи о вас распространятся не только среди друзей, вы окажетесь на волосок от смерти.

— Меня уже предупреждали.

— Кто?

— Человек в грузовике, который помог мне в самом начале.

Кендрик лежал на постели, глаза его были открыты. Мысли вращались вокруг одного и того же вопроса; он перебирал варианты; вспоминались полузабытые имена, лица… Он мысленно возвращался к порту, к докам Маската. Почему?

Потом внезапно вспомнилось иное. Сколько раз он и Менни Уэйнграсс закупали дополнительные места для оборудования на сухогрузах, идущих из Бахрейна в Эмираты?! Не сосчитать! Тянущийся сотни миль морской путь вдоль южного побережья к Маскату и его близнецу, портовому городу Матраху. Все это было свободной территорией, но после достижения узкого пролива Масира путь становился хуже; путешественники подвергались риску нападения кочевников на лошадях, сбивавшихся в банды с целью грабежа. Часть из них занималась контрабандой.

Теперь по крайней мере шесть западных государств сконцентрировали свое внимание на южном побережье Омана в районе Маската — этот район изучался ими довольно интенсивно. Это были Америка, Франция, Италия, Западная Германия и еще парочка стран. Все они объединяли усилия, чтобы провести анализ и разрешить кризис, связанный с заложниками. В действительности там курсировали только несколько патрульных американских судов, которые находились на внешнем рейде из-за боязни быть обстрелянными в заливе. Те, кто не желал уклоняться от выполнения своих обязанностей, испытывали бессильную ярость при мысли о том, что люди могут быть уничтожены, а они не в силах этому помешать. Террористы желали, чтобы новые экзекуции произошли якобы не по их вине, а были спровоцированы западными государствами. Южное побережье Омана находилось под пристальным наблюдением.

Резкий, словно сирена, звук всколыхнул сухой, жаркий воздух гостиничного номера. Эван поднял трубку.

— Да?

— Уходите из гостиницы, — прозвучал спокойный голос.

— Ахмет? — Эван опустил ноги на пол.

— Да. Не беспокойтесь. Наша беседа «защищена». Даже если кто-нибудь подслушивает, то разговор для него прозвучит бессмысленной тарабарщиной.

— Я назвал вас по имени.

— Если они и разобрали его — не страшно. Людей с подобными именами — тысячи.

— Что случилось?

— Мустафа. Вы рассказали мне о детях, я позвонил ему и приказал немедленно прибыть во дворец. К несчастью, в ярости я брякнул, что заинтересован в выяснении ситуации. После этого он, вероятно, позвонил кому-то и что-то рассказал.

— Почему вы говорите мне об этом?

— По дороге ко мне его убили. Выстрелом из пистолета. Он убит прямо в машине.

— О Господи!

— Если не ошибаюсь, причина была одна: не дать ему возможности встретиться с вами и со мной.

— Боже!

— Покидайте отель немедленно, но не оставляйте ничего, что могло бы пролить свет на тайну вашей личности. Это может быть опасно для вас. На улице вы увидите двух полисменов; они последуют за вами. Это охрана. Один из них сообщит вам имя человека, который снабдит вас необходимыми бумагами.

— Уже иду! — воскликнул Кендрик, вскакивая. — Значит, так: паспорт, кошелек поясной, билеты на самолет и, наконец, наклейки и нашивки, которые могли быть сделаны только в Америке.

— Хорошо, — голос Ахмета был спокойным и твердым, — вы меня убедили. Махди существует. И его люди существуют в реальности. Идите за ними. Разыщите его!

5

— Нейсиб! — раздался предостерегающий оклик, означающий «берегись». Кендрик повернулся и прижался к стене здания. Улочка была полна народа. В нескольких метрах от него маячила фигура полисмена, который его охранял. На голове американца был восточный головной убор. Эван взглянул налево и увидел двух бородатых и патлатых молодчиков в полувоенной одежде, пробирающихся через улочку, заполненную торговцами. В руках они держали уродливые многозарядные винтовки. Пинком ноги эти наглецы сбили лоток и тяжелыми башмаками затоптали ковер.

— Осторожно, сэр, — с беспокойством прошептал полицейский, — кажется, они не видят нас.

— Не понимаю.

Один из юных террористов приблизился к ним.

— Прижмитесь к стене! — скомандовал араб, оттесняя Кендрика в тень и прикрывая его своим телом.

— Почему?

Вооруженные хулиганы прошли, нагло расталкивая людей.

— Подождите, сэр! Они пьяны или от запрещенного спирта, или от крови, которую пролили. Но, благодарение Аллаху, они не в посольстве.

— Что из того?

— Когда мы в форме, то к посольству не имеем права даже близко подходить. Однако сейчас-то молодчики снаружи, и руки наши развязаны.

— Что вы намерены делать?

Идущий впереди террорист ударил прикладом по голове возмущающегося оманца. Его товарищ с угрожающим видом направил карабин на толпу.

— Эти подонки навлекут на себя гнев Аллаха, — заметил полисмен шепотом, и глаза его были полны ненависти. — Они хотят присоединиться к другим грязным свиньям. Стойте здесь, шейх. Не уходите от маленького базара. Я ведь еще не передал вам сообщение.

— О каких «других грязных свиньях» вы говорили?

Слова Эвана затерялись в гуле толпы; офицер султана отошел от стены, присоединился к напарнику и теперь пробирался через бушующее море людей. Кендрик надвинул головной убор пониже и двинулся следом.

Все, что последовало затем, могло показаться неопытному глазу столь же профессиональным и молниеносным, как действия хирурга, проникающего скальпелем в пораженный орган. Первый полицейский бросил мимолетный взгляд на коллегу. Они понимающе кивнули друг другу, одновременно бросились вперед, настигая кичливых террористов. Впереди к улице примыкала аллея. Будто какой-то особый сигнал пронесся по ней: вмиг опустел «тротуарный базар», продавцы и покупатели рассеялись по подворотням. Аллея превратилась в безлюдный туннель.

Два полицейских ножа молниеносно вонзились в запястья спесивых убийц. Их крик перекрыл на секунду многоголосый шум на площади; руки их разжались, и оружие упало наземь. Из ран заструилась кровь. Они пялились на полицейских в бессильной ярости; смерть для них была явно предпочтительнее такого позора.

Стражи порядка увлекли террористов в сумрачную аллею; незаметно для окружающих они прижимали к их бокам оружие. Пройдя метров десять в глубину, полицейские уложили молодчиков на камни тротуара и приставили к горлу ножи.

— Ла! — выкрикнул полицейский Эвану, что означало «нет». — Возвращайтесь назад! — продолжал он по-английски, опасаясь, что Кендрик может его не понять. — Прячьте лицо и не говорите ни слова!

— Я должен спросить у вас, — воскликнул Кендрик, поворачиваясь, но игнорируя вторую часть запрета. — Ведь они, скорее всего, не знают английского…

— Скорее всего, знают, шейх, — с досадой заметил второй полицейский. — Все, что вам хочется сказать, скажете позже. В мои полномочия входит и право запрещать, не вдаваясь в объяснения. Это понятно, сэр?

— Понятно. — Эван быстро кивнул и пошел назад к арке у входа на базар.

— Я вернусь, шейх, — сказал полицейский, нависая над пленником. — Мы только отведем ребят куда надо и тут же вернемся за вами.

Его последние слова заглушил отчаянный крик. Эван повернулся и увидел картину, которую не смог забыть до конца своих дней. Террорист, находящийся слева, выхватил у полицейского нож с широким лезвием и с размаху всадил себе в горло. Это зрелище перевернуло у Кендрика все внутри. Его чуть не вырвало.

— Идиот! — простонал второй полицейский как бы от сильной боли. — Сопляк! Свинья! Зачем ты это сделал?

Но напрасны уже были все слова. Террорист умер. Кровь, заливая его молодое лицо, стекала по бороде на землю.

«Во всяком случае, — подумал Эван, — я свидетель микрокосма насилия, боли и тщетной суеты, сегодня олицетворяющему собой мир Среднего Востока и Юго-Западной Азии».

— Все меняется! — рявкнул первый офицер, убрал руку с ножом от горла недоверчиво глядящего пленника и похлопал товарища по плечу. Второй офицер потряс головой, будто пытаясь избавиться от видения окровавленного трупа на тротуаре, затем поспешно кивнул, давая знать, что все понятно. Первый офицер приблизился к Кендрику.

— Надо сделать так, чтобы информация об инциденте не слишком быстро распространилась. Поэтому мы должны действовать весьма оперативно. Человек, которого вы ищете и который ждет вас, известен под именем эль-Баз. Встреча произойдет в магазине за старой южной крепостью в районе порта. Там есть пекарня. Зайдете внутрь и спросите хозяина.

— Южная крепость в районе порта? — переспросил Кендрик.

— Там находятся две каменные крепости, построенные еще португальцами много столетий назад. Мирани и Джелайли…

— Да, да. Я вспомнил, — прервал его Эван, стараясь не смотреть на мертвое тело с изувеченной шеей. — Две крепости построены для защиты порта от нападения пиратов. Теперь они полуразрушены.

— Времени нет, сэр. Идите. Перебегайте на другую сторону. Вас не должны здесь видеть! Быстро!

— Сначала ответьте на мой вопрос, — отрезал Кендрик, к ярости полицейского не двигаясь с места. — Иначе я остаюсь на месте и за все последствия вы ответите перед султаном.

— Какой еще вопрос? Уматывайте!

— Вы сказали, что эти двое должны присоединиться к другим… свиньям. Что это за свиньи и где они?

— Нет времени!

— Отвечайте!

Полицейский фыркнул и побагровел от гнева.

— Ну, хорошо. Такой инцидент, как этим вечером, уже был. У нас есть заключение. Трупы опознали. Возникло предположение, что какая-то часть террористов из посольства не остается постоянно в его стенах, а курсирует.

— Сколько же таких «курьеров»?

— Тридцать или сорок. Теперь, возможно, около пятидесяти. Одни покидают посольство, а другие — всегда другие — занимают их место.

— Где?

Офицер взглянул на Эвана и покачал головой.

— Вот этого я вам не скажу, сэр. Идите же!

— Я понял. Благодарю.

Конгрессмен из Колорадо рысцой направился к выходу из переулка; когда он проходил мимо лежащего террориста, то отвернулся, чтобы не видеть, как струится кровь, заполняя щели между булыжниками.

Он выскочил на улицу, глянул на небо и определился с направлением. Надо было двигаться к морю, к руинам старинной крепости на южном берегу бухты. Конгрессмен должен найти человека по имени эль-Баз и решить вопрос с бумагами. Но больше его сейчас занимало иное: «Тридцать или сорок человек. Теперь, возможно, пятьдесят». Они содержались где-то в городе или поблизости от него в полной изоляции, секретно. Если его теория верна, эти юные головорезы являлись инструментом финансовых воротил из Бахрейна. Наиболее преданных фанатиков помещали в тюрьму, убеждая их, что там они будут получать все необходимое. Нужно было отобрать фанатиков с вполне определенными качествами. Это трудно, но возможно. Эван говорил Френку Свану, что наверняка один из двадцати террористов может оказаться достаточно интеллектуальным. По самым грубым подсчетам, десять или даже двадцать головорезов отвечали этим требованиям. В заключении находился, вероятно, не один такой человек. Если бы побыть в камере несколько часов, а лучше провести с ними ночь, то можно было бы дать вполне определенный ответ. Стоило ради этого постараться, потратить время. Чтобы начать охоту, ему нужно было несколько вещей: имя, код связи с Бахрейном и кое-что еще. Он обязан был пробраться к заключенным еще этой ночью. Казни возобновятся через три дня.

Но прежде всего — бумаги у эль-База!

Развалины старой португальской крепости мрачно вздымались в темное небо. Острые очертания ее и мощь кладки свидетельствовали о промчавшихся здесь военных бурях давних времен. Эван поспешно пробирался через район города, известный как Харат Вальят, к рынку Сабат Айнуб. В переводе это значило «корзина винограда». Здесь торговля шла более солидно; магазины выстроились в ряд вдоль площади. Архитектурный ансамбль являл собой смесь арабских, персидских, индийских и самых современных западных веяний. «Все эти веяния непостоянны, — думал Кендрик. — Оманская самобытность восторжествует. Исчезнут следы завоеваний, прекратится экономическая и политическая зависимость, забудут о террористах». Но более исторического наследия его беспокоило наследие Махди.

Он оказался на большой площади. Из фонтана времен римского владычества били струи воды и падали в темную воду бассейна, в центре которого находилось изваяние работы какого-то итальянца — фигура склонившегося шейха. Одежды его развевались. Внимание Эвана привлекла толпа. В основном она состояла из арабов, которые пытались всучить товары глуповатым, по их мнению, европейцам — туристам, запакованным в свою жаркую и неудобную одежду, абсолютно безразличных к тому, что происходит в посольстве. Между тем и находящиеся здесь оманцы казались похожими на роботов, обращающих внимание на второстепенное, несущественное, намеренно не глядящих в сторону посольства, находящегося отсюда на расстоянии меньше мили. Оттуда доносилась исступленная стрельба. И все же порой они как бы случайно косились в ту сторону и хмурились, будто не веря или не желая верить в то, что такое могло случиться в их мирном Маскате. Это было за пределами их понимания. Они не были частью этого безумия, а отгораживались от него, не желая ни видеть его, ни слышать.

Эван увидел пекарню с вывеской «Orange baklava». При ней имелся выстроенный в турецком стиле небольшой магазин со стеклянным фасадом. Магазинчик был зажат между большим, ярко освещенным ювелирным магазином и магазином, который торговал модной женской одеждой. Над грудами аксессуаров сверкала золотом и чернью надпись: «Париж». Кендрик по диагонали пересек площадь, миновал фонтан и подошел к двери пекарни.

— Ваши люди оказались абсолютно правы, — констатировала темноволосая женщина в прекрасно сшитом черном костюме, выходя из тени на Харат Вальят. В руке она держала миниатюрную камеру. Палец ее нажал на спуск затвора, запечатлев, как Эван входит в булочную, находящуюся у рынка Сабат Айнуб. — На базаре его видели? — поинтересовалась она, пряча аппарат в сумочку и обращаясь к низкорослому средних лет арабу, который стоял сзади.

— Говорили о каком-то человеке, бросившемся в аллею следом за полицией, — сообщил тот, поглядывая на пекарню.

— Значит, его видели?

— Да. Он вбежал, придерживая застежку, которую, вероятно, оторвали в толчее. Это информация, которую сообщил наш наблюдатель.

— Вы и ваши люди хорошо поработали, — одобрительно заметила женщина, мягко улыбаясь.

— Мы стараемся, йа аниса Калехла, — пробормотал араб, используя уважительную форму обращения.

— Но почему пекарня? — спросила Калехла. — Есть какие-то соображения на этот счет?

— А почему бы и нет? Хотя я баклаву не люблю. Это евреям она нравится.

— Любому ясно, что наш подшефный пошел в пекарню не за булочками и не за историческими материалами о Египте и Израиле в турецкой трактовке.

— В вас говорит дочь Клеопатры, — улыбнулся собеседник.

— Дочь Клеопатры не понимает, к чему вы все это говорите. Я просто хочу уяснить истинное положение вещей.

— Все началось с путешествия в военном седане, который подобрал нашего поднадзорного в нескольких кварталах к северу от отеля во время Второй Опоры эль-Магреба.

— У него должны быть друзья в армии.

— В Маскате только гарнизон султана.

— Что?

— Офицеры меняются каждые два месяца. Одни направляются на точки у Джидды и Мармула и в гарнизоны вдоль границы Южного Йемена, другие возвращаются в город.

— Ваши соображения?

— Их два, Калехла. Первое: я обнаружил удивительное совпадение. Объект после четырех лет пребывания здесь должен был довольно близко познакомиться с офицерским корпусом, и вот именно это формирование после всех ротаций на протяжении последних двух недель снова введено в Маскат.

— Согласна, совпадение любопытное. Тем не менее это может быть обычным совпадением. Ваше второе соображение?

— Второе в какой-то степени противоречит первому. В эти дни ни одна машина гарнизона без личного разрешения султана не перевозила бы иностранца.

— Разрешения султана?

— Именно так.

— Он не посмел бы! Он под колпаком! Одно неверное движение, и ему придется отвечать за возобновление казней. И если это случится, американцы вынуждены будут раздавить Оман. Султан знает об этом.

В тусклом свете можно было разглядеть напряженное выражение на лице Калехлы, с которым она вглядывалась в лицо мужчины.

— Если военная машина возила объект на встречу с султаном, то она же должна была отвезти его назад.

— Это так, — согласился араб.

— А из этого следует, что они могли прийти к какому-то общему соглашению. Но в любом случае все это остается под нашим контролем.

— Абсолютно точно.

— Мы должны знать, о чем они говорили и к какому соглашению пришли, не так ли?

— Для нас крайне опасно находиться в неведении, — кивнул араб. — Сейчас может решаться не просто вопрос о жизни и смерти заложников. Решается судьба нации. Моей нации. И я пойду на все, чтобы перевес оказался на нашей стороне. Вы понимаете меня, дорогая Калехла?

— Да, сахби эль-Амер.

— Из двух зол выбирают меньшее.

— Я понимаю.

— В самом деле? У вас, в Средиземноморье, было больше возможностей, чем имели мы в нашем мрачном заливе. Но теперь настало наше время. И ничто нас не может остановить.

— Я хочу, чтобы ваше время пришло, дорогой друг. Мы все хотим этого.

— Тогда делайте то, что вы должны делать, Калехла.

— Обязательно. — Женщина сунула руку в сумку и вынула автомат с коротким прикладом. Держа его в левой руке, она достала оттуда же обойму и со щелчком вставила ее в рукоятку. Оружие было готово к бою.

— Теперь идите, — сказала Калехла, поправляя ремешок на плече. Руку она держала в сумке, сжимая автомат. — Мы понимаем друг друга. Вы должны находиться в это время в том месте, где вас могут увидеть. Алиби. Отсюда вам пора уходить.

— Идите с Аллахом, Калехла.

— Я его отправляю к Аллаху ходатайствовать о своих делах. Быстрее! Он выходит из пекарни. Я последую за ним и сделаю все, что надлежит. Вы имеете в запасе от десяти до пятнадцати минут.

— Вы спасаете нас. Сокровище вы наше! Будьте осторожней, Калехла! А я пойду в мечеть Завади и поговорю со старшими муллами и муэдзинами. Они смогут подтвердить мое алиби. Туда не более пяти минут хода.

Женщина попрощалась и пошла через площадь, пересекая ее по левой стороне. Ее взгляд был прикован к американцу в арабской одежде, который миновал фонтан и направлялся к темной узкой улочке, идущей к востоку от Сабат Айнуб.

«Что этот чертов дурак делает? — подумала она, поправляя шляпу левой рукой и лихорадочно сжимая автомат правой. — Он направляется в Шари эль-Мишквис, — заключила она. Этот район был самым опасным в городе, и посторонние его обычно избегали. — Он действительно не профессионал. Я не могу идти за ним в этой одежде! Но я должна. Боже, из-за него погибну и я!»

Эван Кендрик торопливо шагал по неровной булыжной мостовой. Вдоль узкой дороги ютились ветхие здания с осыпающейся штукатуркой. Окна были выбиты и временно закрыты фанерой и вообще чем попало. Там, где оконные переплеты и рамы сохранились, их защищали старые перекошенные ставни. Обнаженные провода свисали до земли. Острый запах арабской кухни смешивался с более сильными запахами. Их невозможно было не узнать: гашиш, горящие листья коки. Эти контрабандные товары доставлялись через неконтролируемый Залив и заставляли людей выворачивать карманы.

Жители этого района, этого гетто, не шли, а пробирались, настороженные, опасливо озирающиеся; а в это же время из-за закрытых ставен доносились взрывы смеха. Восточные одеяния и синие джинсы мирно сосуществовали, рядышком находились вышедшие из моды мини-юбки и форма солдат и матросов доброй дюжины различных наций. Кендрик разыскивал Шари эль-Балах под номером 77. Здесь его должен был ждать человек по имени эль-Баз.

И вот перед ним оказалась тяжелая дверь с толстой металлической перекладиной на уровне человеческого роста. Справа у входа на корточках сидел человек.

— Эсмехле, — извинился Эван и шагнул вперед.

— Лей? — раздался вопрос.

— Мне назначена встреча, — ответил Эван по-арабски.

— Кто вас послал? — спросил тот же человек.

— Не ваша забота.

— Мне не по душе такие ответы. — Араб приподнялся. Его одежду немного оттопыривала рукоять пистолета. — Последний раз спрашиваю, кто вас послал?

Эван недоумевал, почему полицейский султана не дал ему пароль. Ему совсем не нравились неожиданные и ненужные препятствия. Он выпалил:

— Я был в пекарне на Сабат Айнуб, — и поспешно добавил: — Я сказал, что…

— Пекарня? — поднял бровь человек у двери. — На Сабат Айнуб по меньшей мере три пекарни.

— Черт возьми, это там, где баклава? — выпалил Кендрик, не отрывая взгляда от рукояти пистолета. — Такие дурацкие вывески!

— Достаточно, — прервал его араб, вставая. — Я, наконец, получил простой ответ на простой вопрос. Вас послал пекарь?

— Я твержу вам об этом уже целый час. Войти можно?

— Давайте все же определимся, к кому вы пришли.

— Черт бы вас всех побрал! К человеку, который живет здесь, работает…

— Имя хоть какое-нибудь у него есть?

— Вам это надо знать обязательно?

— Вы сказали только о Сабат Айнуб. И все…

— Бог с вами! — не выдержал Кендрик. — Хорошо. Меня направили к эль-Базу. Хоть теперь разрешите войти. Я тороплюсь.

— Вы должны все понимать, сэр. Он ждет вас. Но такова суровая необходимость для…

С улицы вдруг донесся неясный шум. Всплеск мужских голосов, крики, эхом прокатывающиеся по улице. И весь этот шум покрыл пронзительный женский голос:

— Сайбуни файхейли!

Потом тот же голос произнес на чистейшем английском:

— Проклятые выродки!

Эван и привратник рывком повернулись в ту сторону, откуда донеслись зловещие звуки рикошетирующих пуль.

Араб тут же бросился на пол. Эван осторожно выглянул на улицу. Там стояла женщина, одетая в темный европейский костюм. В левой руке она сжимала нож, а в правой — автомат; Кендрик сделал несколько шагов по тротуару к женщине. Их глаза встретились. Женщина рывком вскинула автомат. Эван замер, лихорадочно соображая, что же предпринять. Любое резкое движение могло спровоцировать выстрел. Выстрела, к счастью, не последовало. Вместо этого женщина, не опуская оружие, отступила на несколько шагов в тень. Раздался резкий свист, и она помчалась по улице.

Эта женщина выследила его и хотела убить. Кто она?

— Сюда, — донесся до него тревожный шепот привратника.

Эван повернул голову. Араб усиленно жестикулировал, показывая на замаскированную дверь.

— Поторопитесь, сэр! Никто не должен видеть, как вы сюда входите.

Араб небольшого роста захлопнул дверь и задвинул засов, косясь на гостя.

Эван находился в помещении, напоминавшем вестибюль. Дальше шел коридор, по обе стороны которого располагались запертые двери. Небольшие персидские ковры покрывали пол и стены. На любом западном аукционе они бы стоили кучу денег. Человек по имени эль-Баз обладал настоящим сокровищем. Без сомнения, этот человек не был беден, но не исключено, что ковры нужны были, чтобы прикрывать щели в стенах.

— Это я эль-Баз, — сообщил малорослый джентльмен. — Теперь вам придется забыть о своем имени. Идите, вторая дверь направо. Сейчас приступим к наиболее важной части нашего мероприятия. Остальное приложится.

— Что именно? — переспросил Эван.

— То, что необходимо, — ответил эль-Баз. — Документы оформлены в соответствии с последней информацией.

— С какой информацией?

— Кто вы, и что вы, и откуда могли прибыть? Это все, что мне нужно.

— Кто снабдил вас этой информацией?

— Не имею представления. — Собеседник коснулся руки Кендрика, предлагая пройти дальше. — Некто неизвестный дал мне по телефону инструкции. Откуда звонили — тоже неизвестно. Но она назвала пароль, и я должен был повиноваться.

— Она?

— Пол не играет роли, шейх. Важно, что было сказано. Входите же.

Эль-Баз открыл дверь в маленькую фотостудию; оборудование ее оказалось довольно старым. Оценивающий взгляд Кендрика не остался незамеченным эль-Базом.

— Камера слева служит для изготовления снимков на документы, — пояснил он. — Садитесь вот сюда на стул. Все произойдет быстро и безболезненно.

Эль-Баз работал споро. Пленка была позитивной, поэтому выход на документ шел без сучка и задоринки.

Правой ногой и рукой в хирургической перчатке он одновременно нажал на скрытые кнопки. В стене появилось отверстие около двух футов шириной. Низкорослый изготовитель поддельных документов ступил в образовавшийся проем, приглашая Кендрика следовать за собой.

Эван увидел на этот раз самое современное оборудование, которое и в Вашингтоне не всегда встретишь. Тут находились два больших 486-х компьютера с принтерами, четыре телефонных аппарата разного цвета, снабженных модемами.

— Вот, — произнес эль-Баз, указывая на компьютер слева. Экран ожил, на нем появились зеленые буквы. — Здесь вся необходимая информация. Вы будете снабжены документами, которые лучше подлинных. Садитесь. Изучайте самого себя.

— Изучать самого себя?! — вырвалось у Кендрика.

— Вы — уроженец Саудовской Аравии. Профессия — инженер-конструктор. В ваших жилах течет и европейская кровь — наследство дедушки, я полагаю. Все это видно на экране.

— Европейская кровь?

— Да, это будет объяснять некоторые особенности вашей внешности.

— Погодите минутку. — Эван склонился, вглядываясь в экран. — Этот человек существует в действительности?

— Существовал. Прошлым вечером скончался в Восточном Берлине.

— Умер? Вчера вечером?

— Разведка Восточной Германии находится под контролем Советского Союза. Смерть этого человека оставят в тайне на протяжении еще нескольких дней, а возможно, и недель. Между тем мистер Бахруди прибывает сюда, и должным образом заполняет иммиграционный бланк, и получает визу, действительную в течение тридцати дней.

— Итак, если кому-нибудь взбредет в голову учинить проверку, — добавил Кендрик, — то этот Бахруди здесь на абсолютно законных основаниях и, разумеется, он не умирал в Восточном Берлине.

— Точно.

— Что случится, если я провалюсь?

— Это будет иметь для вас самые плачевные последствия. На тот свет вы отправитесь курьерским.

— Но Советы могут побеспокоить нас. Они-то знают, что я не Бахруди.

— Смогут ли они? Захотят ли они? — Старый араб пожал плечами. — Никогда не упускаем случая поставить палку в колеса КГБ, шейх.

Эван помолчал, нахмурился.

— Кажется, мне понятно, к чему вы клоните. Но как у вас все это получается? Вы знаете о смерти саудовца в Восточном Берлине, у вас его полное досье. Известно даже, что дед его был европейцем. Невероятно!

— Поверьте, молодой человек, я его знать не знаю и никогда с ним не встречался. Конечно, есть во многих местах наши единомышленники, подобные мне, но это уже не ваша забота. Лучше изучайте факты биографии: как звали родителей, в какой школе и университете вы учились и как? Большего вам и не надо. Старайтесь выучить все на отлично, за четверку можно схлопотать пулю в живот.

Кендрик выбрался из подземного города — города в городе на окраине Вальят Госпитал в северо-восточной части Маската. Он находился менее чем в ста пятидесяти ярдах от ворот американского посольства. На полупустой улице шлялись самые твердолобые зрители. Факелы и вспышки выстрелов в посольстве создавали впечатление, что в нем Бог знает сколько безумствующих людей. Все это делалось развлечения ради. Постепенно все стихало, всеми овладевал сон. Впереди, менее чем в четверти мили от Харат Вальят, находился Алам-Дворец — приморская резиденция молодого султана. Эван взглянул на часы. У него нет и часа форы. Времени в обрез, а Ахмет человек быстрый. Он оглянулся в поисках уличного телефона и вспомнил, что находится рядом с больницей. Местность была знакома, так как Эвану дважды пришлось сопровождать сюда почтенного старого джентльмена. Первый раз, когда архитектор заявил, что ему в коньяк подсыпали яд, а второй, — когда некая оманка приложилась к его физиономии столь сурово, что пришлось наложить несколько скобок.

Три белых пластиковых раковины таксофонов тускло поблескивали в свете уличных фонарей. Он сунул руку в карман, чтобы убедиться, что фальшивый паспорт на месте, как вдруг безошибочный инстинкт будто толкнул его в спину. Он пробежал пару десятков метров, отошел под прикрытие здания и огляделся. Ложная тревога? Эван вернулся к телефону, вбросил сразу несколько монет и набрал необычный номер 555-0005.

Когда прозвучал восьмой гудок, лоб конгрессмена оросили капли пота. Еще два гудка, и ему ответят.

— Йах, — произнес приветливый голос. — Да?

— Легализовался, — сказал Эван.

— Так быстро? — удивился Ахмет.

— Теперь еще одно. За мной следила женщина. Освещение было скудное, но я рассмотрел, что она среднего роста, брюнетка с длинными волосами, одетая в темный дорогой европейский костюм. Вы знаете женщин, которым подошли бы эти приметы?

— Если вы имеете в виду тех, кто должен был следовать за вами к эль-Базу, то нет. Что дальше?

— Я думаю, у нее было намерение пристрелить меня.

— Что?

— Кстати! Информацию обо мне эль-Базу тоже дала женщина по телефону.

— Я знаю об этом.

— Нет ли здесь какой-нибудь взаимосвязи?

— Выражайтесь яснее.

— Кто-то мог пробраться в мою комнату, порыться в бумагах, а затем, чтобы внести сумятицу…

— Нелогично, — твердо заявил Ахмет. — Женщина, звонившая эль-Базу, — моя жена. Больше никто не имеет здесь информации о вас.

— Спасибо вам за это. Но тут обо мне прознал кто-то еще.

— Вы общались с четырьмя оманцами, Эван. Наш общий друг, Мустафа, убит. Очень похоже на то, что информация о вас каким-то образом расползается. Вот почему оставшиеся трое находятся под круглосуточным наблюдением. Возможно, и вы ненадолго должны уйти в тень, залечь на дно хотя бы на сутки. Я могу устроить это, а тем временем многое выяснится. К тому же мы с вами должны кое-что обсудить. Это касается Амаля Бахруди. Спрятаться на день — лучший выход, как вы думаете?

— Нет, — глухо отозвался Кендрик. — Скрыться, но не прятаться.

— Что-то я вас не понимаю.

— Я хочу быть схваченным и арестованным как террорист. Швырните меня в то бурлящее варево, которое мне просто необходимо попробовать. Я бы попросил вас, чтобы это случилось уже сегодня вечером.

6

Фигура в накидке трусцой бежала по середине широкой улицы Вади эль-Кабир. Человек этот вынырнул из тьмы где-то за массивом Матхейб Гейт, в нескольких сотнях ярдов от порта, к западу от старинной португальской крепости Мирани. Одеяние человека было пропитано нефтью, измарано, а головной убор, чудом удерживающийся на затылке, не прикрывал мокрые волосы. Люди, которых в этот поздний час на улице было немного, понимали, что человек этот только что выбрался из моря, спрыгнув с корабля, чтобы незаконно пробраться в мирный султанат; значит, он беженец или террорист.

Тишина взорвалась воем битональной сирены. Звук становился все громче, по мере того, как патрульная машина, повернув с Вади эль-Увар на Вади эль-Кабир, помчалась за бегущим человеком. Погоня приближалась; полицейских проинформировали о возможности провокаций, и они готовы были ко всему. В эти дни они находились в состоянии постоянной готовности — нетерпеливые и разъяренные. Слепящий свет прорезал темноту улицы; луч света полицейского прожектора выхватывал из мрака все детали. Вот в луч попал убегающий нелегал; он круто повернул к ряду магазинов. Их витрины теперь защищали металлические ставни — каких-нибудь три недели назад об этом и речи быть не могло. Человек снова повернулся и, несколько неуверенно, пересек Вади эль-Кабир. Вдруг он остановился — путь ему преградили запоздалые прогуливающиеся. Они стояли плечом к плечу, в настороженных глазах затаился не только страх, но и что-то иное, что сплачивало их. Эти люди хотели, чтобы все в городе, наконец, вернулось на свои места. Коротышка в европейском деловом костюме, но в арабском головном уборе осторожно ступил вперед. Двое его спутников — более крупные, но и более осторожные мужчины — последовали за ним. Мгновенно на Вади эль-Кабир собралась толпа; люди пытались выстроиться в линию — мужчины в длинных одеждах и женщины с закрытыми лицами. Мужество возникло из раздражения и ярости. Они хотели и могли остановить террориста.

— Уходите! Рассыпайтесь во все стороны. У него может быть граната.

Полицейский офицер выпрыгнул из машины и рванулся вперед. Его автомат следовал за целью.

— Разбегайтесь! — прокричал второй полицейский, со спринтерской скоростью бегущий по левой стороне улицы. — Не попадите под наш огонь!

Испуганные люди разбегались во все стороны, стараясь то ли удрать подальше, то ли спрятаться за строениями. Беглец только попытался сунуть руку под испачканную одежду, как тут же прозвучало стаккатто автоматной очереди. Он вскрикнул, призвав Аллаха, ухватился за плечо и рухнул на мостовую. Незнакомец казался мертвым, но в тусклом свете трудно было определить, насколько серьезна рана. Вот он вскрикнул снова, застонал, призывая все беды на головы нападавших. Полицейские сели в приблизившуюся машину и подъехали к раненому.

Патрульная машина резко остановилась, двое полицейских выскочили из нее, прижали нелегала к земле и поспешно связали. Третий полицейский — офицер — вышел наружу и приказал:

— Обыщите. У него должно быть оружие.

Но его подчиненные уже заблаговременно выполнили приказ.

— Это именно он, — произнес старший офицер, склонившись над пленником. Голос его звучал громче обычного. — Наложите ему повязку. Если есть какие-нибудь документы, давайте их сюда.

Наблюдающие все это люди, влекомые любопытством, медленно собирались к месту происшествия. Они покидали темноту, чтобы увидеть окончание спектакля в тусклом свете уличных фонарей.

— Вы правы, сэр, — рявкнул полицейский, находящийся слева от пленника. — Вот документы.

— Бахруди! — воскликнул офицер с триумфом, просматривая бумаги, вынутые из пакета. — Этот человек исчез в Восточном Берлине и теперь, слава Аллаху, оказался в наших руках.

— Эй, вы! — воскликнул полицейский, стоящий на коленях справа от беглеца, обращаясь к толпе. — Расходитесь. Прочь отсюда! У этого негодяя могут быть защитники. Это известный Бахруди, террорист из Восточной Европы. Мы немедленно даем радиограмму в гарнизон султана. Уходите побыстрее, а то как бы ненароком вас тут не пристрелили.

Свидетели тут же исчезли, обратившись в бегство в южном направлении по Вади эль-Кабиру. Их возродившееся было мужество не выдержало первого испытания — перспектива предстоящего сражения вызвала у них панику. Толпа была теперь твердо уверена, что пресловутый международный террорист Амаль Бахруди пойман.

— В нашем городе слухи распространяются с молниеносной быстротой, — прокомментировал сержант полиции на отличном английском, помогая «пленнику» встать. — Мы тоже внесем свою лепту, если возникнет необходимость.

— У меня к вам вопрос. Даже два. Простите, три! — Эван сбросил головной убор и взглянул на офицера. — Что это за слова «именно он»? Лидер исламистов из Западной Европы, что ли?

— Точно так, сэр. Это чистейшая правда.

— Думаю, мне надо идти.

— На машине, пожалуйста. Время дорого. Мы должны уже уезжать.

— Жду ответа на мой вопрос!

Двое полицейских подхватили конгрессмена под руки и подвели к задней дверце.

— Я согласен играть в эти веселые игры, если буду полностью проинформирован обо всем, — продолжал Эван, забираясь в зеленый полицейский седан. — Мне почему-то забыли сообщить, что почтенный гражданин, имя которого я принял, тот самый убийца, который швыряет бомбы направо и налево по всей Европе.

— Я могу только повториться, сказав то, что уже было сказано, — пробормотал сержант, усаживаясь рядом с Кендриком. — Вам все объяснят в лаборатории штаб-квартиры.

— Я знаю о лаборатории, но ничего не знаю о Бахруди.

— Он существует, сэр.

— Об этом я догадываюсь. Но все остальное…

— Поторопись, водитель, — приказал полицейский офицер. — А вы двое остаетесь.

Седан развернулся и покатил к Вади эль-Увар.

— Ну, хорошо, он реален, понимаю это, — настаивал Кендрик. — Но почему никто не поставил меня в известность, что человек этот — известнейший террорист?

— Все выясните в лаборатории, сэр. — Сержант полиции закурил коричневую арабскую сигарету и с облегчением выпустил дым через ноздри. Его часть работы была выполнена.

— Дело в том, что компьютер эль-База не показал всю информацию, — сказал оманский доктор, исследуя обнаженное плечо Эвана. Они были вдвоем в комнате для обследования, находящейся при лаборатории. Кендрик сидел на высокой кушетке, ноги покоились на подставке, пояс с деньгами находился рядом. — Как личный врач султана, каковым я являюсь еще со времен его золотого детства, буду вашей единственной связующей нитью с ним, если по какой-то причине не сможете выйти на связь с ним непосредственно. Это понятно?

— Как связаться с вами?

— Позвоните в больницу или по моему личному телефону. Я дам вам его, как только мы закончим все манипуляции. Брюки и прочее можете натянуть. Но прежде наложим на вас краску полностью. Она не должна покрывать вас пятнами или полосами, иначе вас молниеносно раскусят. И с поясом, хранящим наличность, придется распроститься.

— Вы сохраните его для меня?

— Ну, разумеется.

— Если вы не против, вернемся к Бахруди, — произнес Эван настойчиво, продолжая втирать в кожу пигментирующий гель. Оманский доктор помогал ему в этом, обрабатывая грудь и спину. — Почему же эль-Баз не сказал мне об этом интересном факте?

— Инструктаж Ахмета. Он опасался, что вы будете протестовать, и поэтому все хотел объяснить вам сам.

— Я разговаривал с ним менее часа назад. Он не сказал о Бахруди ничего особенного.

— И вы ужасно торопились, и у него по горло дел, связанных с организацией вашего мнимого ареста. Поэтому-то он оставил все объяснения на мою долю. Поднимите руку повыше, пожалуйста.

— И каково же объяснение? — потребовал Эван уже не таким сердитым голосом.

— Проще пареной репы. Если бы вас захватили террористы, у вас была бы на какое-то время удобная позиция для отступления. А мы бы имели определенный запас времени, чтобы помочь вам, если бы вообще были в состоянии сделать это.

— Какая такая удобная для отступления позиция?

— Они бы считали вас одним из своих до тех пор, пока…

— До тех пор, пока не выяснилось бы, что истинный Бахруди почил в бозе.

— Его труп в КГБ, — сообщил доктор. — Комитет проявляет явную нерешительность, опасаясь недоразумений.

— Эль-Баз что-то говорил об этом.

— Если и существует в Маскате человек, знающий что-нибудь определенное, так это эль-Баз.

— Если Бахруди — персона, желательная в Омане, а меня примут как Бахруди, то это может оказаться неплохой возможностью для… Если только Советы не вмешаются и не вынесут все, как на лопате.

— О, прежде чем Советы возьмутся за лопату, они предпримут детальное ее обследование со всех сторон, согласуют предмет исследования на всех уровнях. Им не хватает уверенности. Они опасаются подвоха, затруднительных ситуаций и потому только наблюдают за развитием событий. Теперь займемся вашей второй рукой. Держите ее прямо, пожалуйста.

— Еще один вопрос, — твердо произнес Эван. — Если, предположим, Бахруди проходил через ваши иммиграционные службы, почему же ваша служба безопасности не схватила его?

— Скажите, шейх, много ли у вас граждан, которых зовут Джон Смит?

— Ну…

— Бахруди довольно распространенная арабская фамилия. Чаще она встречается в Каире. Амаль — то же, что и Джо или Билл и, конечно, Джон.

— Итак, эль-Баз ввел его в иммиграционный компьютер. Все поднимают флаги…

— И тут же опускают. Официальные органы ограничиваются осмотром и наблюдением. Крутые меры предпринимаются редко.

— Будем считать, что по моей шее веревка не плачет, — прокомментировал Эван.

— Да. Террористы не делают объявления о своем прибытии в чужую страну, чтобы не причинять лишних хлопот местным органам правопорядка. У него фальшивые документы… Но может же быть, что у Джона Бута, фармаколога из Филадельфии, такое же имя и такая же фамилия, как и у наемного убийцы, сидящего в тюрьме Театр Форда.

— А вы неплохо ориентируетесь в американских делах.

— Медицинская школа Джона Гопкинса, мистер Бахруди. По милости отца нынешнего султана, который пришел к выводу, что дети бедуинов достойны большего, чем полунищее существование кочевника.

— Как это все случилось?

— Это уже совсем другая история. Можете опустить руку.

Эван взглянул на доктора.

— Полагаю, что вы очень преданы султану.

Оманский врач ответил ему пристальным взглядом.

— Ради него я готов на все, шейх, — тихо произнес он. — Необязательно мой метод будет отличаться жестокостью. Яд, или ошибочный диагноз во время кризиса, или неловкое движение скальпелем — таким образом я смогу отдать ему свой долг.

— Уверен, что вам это под силу. Надеюсь, вы на моей стороне.

— Постольку, поскольку. А вот доказательство моей осведомленности: я знаю некий телефон 555-0005.

— Принимается. Как вас зовут?

— Файзал. Доктор Амаль Файзал.

— Понимаю. Фамилия и имя столь же редкие, как и Джон Смит.

Кендрик соскочил со стола и, не одеваясь, направился к маленькой раковине в противоположном конце комнаты. Он смыл пятна с пальцев и осмотрел себя в зеркало. Тело потемнело, и он вполне мог сойти за араба. Эван придирчиво осмотрел изображение темнокожего человека в зеркале. Рядом с ним теснилось изображение врача.

— Я хочу знать, — заявил Кендрик отражению, — есть ли в тюрьме какие-либо ритуалы или обряды посвящения? Вы должны быть в курсе дела, ведь в любой порядочной тюрьме все прослушивается.

— Есть подслушивающая аппаратура. Есть! И заключенные догадываются об этом. Они собираются у двери, где спрятан главный микрофон, и поднимают страшный шум. Потолок слишком высок, и монтировать там аппаратуру бессмысленно, поэтому еще один микрофон замаскирован в бачке туалета. Именно туалеты в наших тюрьмах явились одним из признаков прогресса. Они построены несколько лет назад по приказу нового султана и заменили прежние норы в полу. Маскировка подслушивающих устройств не дала никакого эффекта. Заключенные приблизительно догадывались, где они находятся. Даже то немногое, что удается подслушать, малопригодно. Заключенные, подобно их собратьям на воле, постоянно соперничают: выясняют, кто из них самый рьяный, самый крутой. Из-за того, что постоянно поступают новички, многие не знают друг друга. Как следствие, крутые меры выяснения, кто есть кто, зачастую очень грубые. Они — фанатики, но не дураки, шейх. Бдительность — их кредо, а боязнь проникновения в их ряды врагов — постоянный пунктик.

— Это будет и мое кредо! — Кендрик вернулся к кушетке и стал перебирать одежду заключенного, приготовленную для него. — Я такой же фанатик, как и те, кто находится внутри, — продолжал он. — Я ничем не отличаюсь от них, — он повернулся к Амалю. — Мне необходимы имена лидеров, находящихся в посольстве. Я не делал никаких записей, но запомнил два имени, так как они повторялись несколько раз. Одного зовут Абу Нассир, второго — Аббас Захер. Что вы можете добавить?

— Абу Нассир исчез из поля зрения около недели назад; все решили, что он просто уехал. Захер вовсе не считается лидером — одна видимость. Недавно на горизонте появилась наша нежная красавица — женщина по имени Зайа Ятим. Она свободно владеет английским.

— Как она выглядит?

— Кто ее знает? Лицо всегда закрыто.

— Что еще?

— За ней постоянно следует молодой человек. Кажется, он просто ее компаньон. Этот субъект таскает с собой русское оружие, уж не знаю, какая это модель или марка.

— Его имя?

— Его зовут Азра.

— Он голубой?

— Да. Говоря о цветах, хочу упомянуть о личности с оригинальным окрасом — у него пряди седины в волосах. Для нашей нации это довольно необычно. Зовут его Ахбияд.

— Его признали как одного из хиджакеров из ТВА в Бейруте. Опознали Ахбияда только по фотографии.

— Нассир… Женщина Ятим… Голубой и седой… Этого должно хватить.

— Хватить для чего? — поинтересовался доктор.

— Для того, что я надумал предпринять.

— Подумайте хорошенько, стоит ли туда влезать, — посоветовал доктор негромко, наблюдая, как Эван натягивает на себя тюремные брюки с резинкой. — Ахмета задели за живое все эти события. Но эта борьба прежде всего ваша и вы можете оказаться в проигрыше. Он хочет, чтобы вы знали это.

— Я не окончательно свихнулся. — Кендрик надел серую тюремную рубаху и натянул тяжелые кожаные сандалии, общепринятые в арабских тюрьмах. — Если возникнет угроза, я попрошу о помощи.

— Если они что-то заподозрят, то бросятся на вас, как стадо обезумевших животных. Вы и пикнуть не успеете. Помощь к вам не успеет прийти.

— Хорошо, давайте договоримся об условном сигнале. — Эван застегнул голубую куртку и начал разглядывать полицейскую лабораторию. — Если люди, осуществляющие контроль, услышат, что я говорю о том, что из посольства контрабандой вывезли фотографии, входите и забирайте меня. Понятно?

— Чего тут не понять? Фотографии, которые контрабандой вывезли из посольства.

— Правильно. Я постараюсь держаться до последнего и произнесу фразу только в том случае, если они уж очень на меня насядут. Теперь прикажите ввести меня внутрь. Скажите, чтобы охрана высмеивала Амаля Бахруди — лидера исламских террористов в Восточной Европе, а попавшегося здесь, в Омане. Или четко рассчитанные планы вашего султана в отношении моей особы сегодня могут провалиться, или же мы сделаем значительный шаг вперед. И эта идея с паспортом… В этом прогнившем мирке…

— Паспорт предназначался вовсе не для этого.

— Такое впечатление, что всю операцию султан задумал уже очень давно, еще до того, как я начал действовать. Почему бы и нет?

— Это нелепо, — запротестовал доктор, протянув руки вперед ладонями к Эвану. — Послушайте меня. Мы все можем теоретизировать и постулировать столько, сколько влезет. Но стопроцентную гарантию того, что произойдет то, а не иное событие, дать мы не можем. Эта гремучая человеческая смесь находится под наблюдением охранников, но в душу каждого из них заглянуть нельзя. Предположим, среди них есть люди, симпатизирующие террористам. Взгляните на улицы. Безумные животные, предвкушающие очередные казни, животные, заключающие пари. Америка не любит арабов ни в гражданской одежде, ни в форме. Общеизвестно о наличии в Америке антиарабских настроений.

— Ахмет говорил почти то же самое своему собственному гарнизону здесь, в Маскате. Говорил он им об этом, глядя прямо в глаза.

— Глаза хранят секреты души, шейх, и султан был прав. Мы живем в постоянном страхе, в слабости и измене. Многие солдаты очень молоды, впечатлительны, способны делать скоропалительные выводы, смертельно обижаться на мелкие мнимые или реальные оскорбления. Предположим, только предположим, что КГБ решило прислать весточку, чтобы еще больше дестабилизировать ситуацию: «Амаль Бахруди умер. Человек, утверждающий, что он Бахруди, — самозванец». И тогда вы не успеете даже начать произносить условную фразу. И умрете вы не самой легкой смертью.

— Ахмет, должно быть, подумал и об этом.

— Вы к нему несправедливы! — воскликнул Файзал. — Вы приписываете ему те мысли и действия, о которых он и не помышлял. Лже-Бахруди использовался только как средство тактической диверсии в случае крайней нужды, не более того. Сам факт, что рядовые жители могут выступить как очевидцы поимки террориста и даже знают его по имени, — это уже перерастает в стратегию. Конфуз, замешательство, нерешительность. Но это лишь отсрочит ваш конец. С другой стороны, отсрочка может помочь вам выпутаться. Вот каковы намерения Ахмета. А ваш план проникновения сомнителен.

Сложив руки, Эван наклонился над столом, изучая оманца.

— Тогда я не совсем понимаю, доктор. Даже без помощи сверхъестественной силы я вижу дефект в ваших рассуждениях.

— Какой же?

— Легенда о террористе, в которую я должен был войти в качестве действующего лица, нужна была, чтобы обеспечить мне возможность отступить. Не так ли?

— Обеспечить вашу временную защиту, как вы сами это назвали, — поправил его Файзал.

— А если бы я не оказался в нужном месте в назначенное время?

— Ничего бы это не изменило, — отвечал доктор. — Все равно план бы работал. Скажем, вас поймали рано утром. И тогда весть о поимке Бахруди распространилась бы быстрее, чем слух о дешевом контрабандном грузе. Другой человек, кстати, мог бы выдавать себя за вас. Таков был план.

— В Вашингтоне сказали бы о единстве целей и средств. И никаких конфликтов. У нас любят повторять такие фразы.

— Я — врач, а не законник, шейх.

— Это заметно, — улыбнулся Эван. — Я размышляю о нашем юном друге во дворце. Он хотел «обсуждать» Амаля Бахруди. Хотел бы я знать, куда бы завела нас подобная дискуссия.

— Он тоже не законник.

— Занимая такой пост, он должен быть понемногу кем угодно, — довольно резко заявил Кендрик. — Он предается размышлениям — сейчас это весьма кстати. Мы теряем время, доктор. Помогите мне создать художественный беспорядок на физиономии. Глаза и рот не трогайте, щеки и подбородок — пожалуйста. Только не стирайте кровь!

— Не понял.

— О Господи? Неужели вы хотите, чтобы я сам себе насадил синяков?

Тяжелая металлическая дверь отворилась; двое солдат, распахнувших ее, тут же отступили, как будто ожидая нападения. Третий охранник втолкнул в большой бетонный холл окровавленного израненного заключенного. Низковольтная зарешеченная лампочка под самым потолком давала тусклый свет. Обитатели камеры собрались у входа, двое ухватили лежащего за плечи.

Новичок неуклюже попытался встать на колени. Несколько заключенных, столпившись у двери, оживленно болтали, почти кричали, чтобы то, о чем говорится внутри, не смогли услышать снаружи.

— Кеймбалак! — прорычал новичок и сделал правой рукой отмашку, освобождаясь от захвата. Затем кулак его врезался в лицо молодчика, который в улыбке скалил гнилые зубы. — Во имя Аллаха, я раздроблю голову каждому, кто осмелится коснуться меня! — продолжил Кендрик на арабском и встал во весь свой рост, оказавшись на несколько дюймов выше самого высокого из террористов.

— Ты один, а нас много, — прошипел юнец, прижимая к носу ладонь, чтобы остановить кровотечение.

— Пусть вас будет сколько угодно, но вы же любители, козлы вы вонючие. Глупцы! Прочь от меня! Я должен подумать!

Эван произнес эти слова и, освободив левую руку, с силой ударил локтем назад, угодив в горло заключенному, пытавшемуся удержать его. Тут же, развернувшись, он нанес удар костяшками пальцев по глазам не ожидавшего нападения заключенного.

Он не мог забыть, как когда-то вынужден был ударить другого человека, физически подавить другое человеческое существо. Память плоти не угасала. Он ходил тогда в школу. Мальчик по имени Питер забрал у его лучшего друга коробку с завтраком — жестяную красивую коробку с изображением героев Уолта Диснея на ней. Его друг был мал и слаб, а Питер силен. Эван защищал друга и побил хулигана. Наказание оказалось слишком суровым, и директор вызвал отца. Взрослые убеждали его, что нельзя разрешать конфликты с помощью силы. Молодой человек с такими физическими данными не должен ввязываться в драку. Это нехорошо!

— Но сэр! Папа!

Его голос не был услышан. Некоторое время спустя отец как-то сказал, что если подобное повторится, действуй, как действовал.

И вот снова возникла необходимость противостоять грубому физическому насилию. Кто-то ухватил его за шею сзади. Прием, спасающий жизнь. Почему это вспомнилось? Нажать на локтевой нерв! Лето… Курсы Красного Креста… Озеро… Сертификат по самообороне… Он вырвал руку, скользнул ею вдоль предплечья врага, нажал изо всей силы. Террорист взвыл, и захват ослаб. Эван перехватил руку и провел бросок. Террорист упал на спину на бетонный пол.

— Кому еще выделить порцию? — яростно прошипел новый заключенный. — Дурачье! Если бы вы не были такими идиотами, я бы и пальцем вас не тронул. Презираю таких! Теперь оставьте меня одного. Сказано же: дайте мне поразмыслить.

— Кто ты такой, чтобы отдавать нам приказы? — прошипело из другого конца помещения. Заячья губа искажала дикцию человека с безумно сверкающими глазами. Все это напоминало фантасмагорические картины из произведений Кафки. Откуда-то доносились крики заключенных, наказываемых за открытое неповиновение. Те, что говорили, то и дело поглядывали в сторону двери, где постоянно тараторили люди, чтобы сказанное в камере не вырвалось наружу и не достигло вражеских ушей.

— Я — это я. А большего вам, козлам, и знать не надо.

— Охрана назвала нам твое имя, — заикаясь, сказал тип с неопрятной бородкой и грязными длинными волосами. Он легонько шлепнул по своим губам, как бы пытаясь ударить произносимые слова. — Амаль Бахруди! — вдруг взвизгнул он и, кривляясь, повторил сказанное охранниками: — «Доверенное лицо из Восточного Берлина, а мы поймали его». Так что после этого? Кто ты для нас? Что это за зверь, Амаль Бахруди?

Кендрик взглянул на дверь, возле которой оживленно беседовали заключенные, и шагнул к собеседнику.

— Те, что послали меня, выше всех здесь находящихся; выше даже тех, кто сейчас в посольстве. Намного выше! Теперь я говорю вам в последний раз: дайте мне подумать! Я должен получить информацию из…

— Вы пытались, пытаетесь и будете пытаться бросать нас под огонь вооруженных солдат, — процедил какой-то заключенный сквозь зубы.

Это был странный человек, его мятые арестантские брюки покрывали многочисленные пятна.

— Ты этого боишься? — тихо поинтересовался Эван, пристально глядя на террориста, и в голосе его звучало отвращение. Было самое время все поставить на свои места. — Скажи мне, милый мальчик, боишься ли ты смерти?

— Только потому, что я не смогу больше служить общему делу! — выпалил парень, защищаясь и поглядывая по сторонам в ожидании поддержки. Некоторые из толпы поддержали его, некоторые просто кивнули, были и такие, что поддакивали Кендрику. Было забавно наблюдать, насколько расходятся во взглядах присутствующие.

— Тише, придурок, — холодно осадил парня Эван. — Думаю, что и твоя жизнь послужит общему делу.

Он повернулся и направился сквозь нерешительно расступающуюся толпу к каменной стене огромного помещения, где находилось прямоугольное окно. Прутья решетки были вделаны в бетон.

— Не так быстро, чудак! — Грубый голос едва доносился из другого конца камеры, заглушаемый гулом толпы. Коренастый бородатый мужчина выступил вперед. Ему поспешно давали дорогу как человеку, который имеет явное превосходство над другими. «Есть ли здесь кто-нибудь, кто занимает более высокое положение?» — задал сам себе вопрос Кендрик. Не исключено, что кто-то внимательно наблюдает за происходящим со стороны. Тот, кто действительно может отдавать приказы.

— Не понял, — спокойно произнес Эван.

— Поймешь. Мне не нравится, как ты смотришь. И физиономия твоя мне не нравится. Мне этого более чем достаточно.

— Достаточно для чего? — презрительно фыркнул Кендрик, держась за перекладину зарешеченного окна.

— Подчиняйся! — сказал незнакомец и железными пальцами одной руки схватил Кендрика за больное плечо, а второй рукой — за горло.

— А я приказываю тебе не притрагиваться ко мне! — заорал Эван, сжимая изо всех сил решетку, чтобы не выдать, как ему больно. Кажется, он сумел кое-что выяснить для себя. Что и требовалось доказать…

Пальцы, сжимающие горло, после команды самопроизвольно разжались. Но через секунду хватка возобновилась. Все объяснялось просто: человек этот не отдавал приказы, а выполнял их с бездумной поспешностью. Этот субъект находился не слишком высоко на иерархической лестнице. Существовал ли здесь кто-то поважнее? Об этом могло сказать только будущее.

Кендрик стал поустойчивее, затем резко развернулся, и нападающий потерял равновесие.

— Ну, хорошо же! — сказал он тоном обвинителя. — Я сообщу о вашем поведении. Я знаю, почему ты озверел, и могу поставить под сомнение твое право отдавать приказы. Может быть, за это ты меня и невзлюбил?

— Я и не отдаю приказы! — выкрикнул мускулистый террорист, защищаясь, как недавно защищался юноша, заявивший об отсутствии страха перед смертью. Тут же террорист приумолк, сообразив, что его крики, несмотря на шумовой заслон, могут прорваться наружу. Он снова принял самонадеянный вид.

— Молоть языком можно что угодно, — прошипел он, косясь на дверь. — Слова твои для нас — простое сотрясение воздуха. Мы не знаем, кто ты и откуда явился. Ты не похож ни на одного из нас. Ты отличаешься от всех.

— Эта песня не нова, начнем сначала. Я уже говорил…

— Смотрите, у него светлые глаза! — закричал старик с неопрятной бородой. — Он шпион! Он заслан шпионить за нами!

Толпа сгрудилась вокруг опасного незнакомца, бросая на него злобные взгляды.

Кендрик медленно повернул голову к новому обвинителю.

— Я имею на это право, потому что дед мой был из Европы. Если бы мне захотелось изменить цвет глаз, то проблем нет: несколько капель специального раствора — и глаза темнеют на неделю. Ну конечно, откуда вам знать о таких новшествах.

— На все у тебя есть ответ, — заворчал кандидат в лидеры. — У лжеца много слов, но все они стоят мало.

— А вот жизнь стоит много, — прервал его Эван. — Ее я бы не хотел терять.

— Боишься умереть? — тут же отозвался юнец с безумными глазами.

— Ты недавно хорошо ответил за меня. Не смерти я боюсь, а того, что не смогу выполнить то, ради чего приехал сюда.

— Снова слова, — с угрозой заметил кандидат в диктаторы, недовольный тем, что многие прислушиваются к речам араба-европейца. — Что это за фокусы, которые ты должен проделать в Маскате? Если мы так глупы, расскажи нам попроще, просвети нас.

— Все я расскажу тому, к кому послан. И больше никому.

— Ты должен сказать мне! — выпалил местный лидер, с угрожающим видом делая шаг к неподвижно стоящему американцу. — Пойми одно: ты можешь знать нас, а мы не знаем тебя. Это мне не нравится.

— А мне не нравится твоя глупость, — сказал Кендрик, указав сначала на ухо, а затем на толпу, оживленно беседующую у двери; голос его понизился до шепота. — Согласись, что ты глуп.

— Интересное предложение. — Его собеседник сверлил взглядом странную фигуру на фоне окна.

Эван проследил за быстрым взглядом араба и с высоты своего роста увидел ряд открытых туалетов, вокруг которых толпились заключенные. Некоторые из них со странно блестящими глазами прохаживались между толпой и дверью.

— О господин, — продолжил коренастый террорист. — У нас есть способ преодолеть собственную глупость. Ты должен доказать этим простым ребятам истинность своих слов.

— Не считаю необходимым что-либо доказывать сейчас.

— А мы рассчитаемся с тобой именно сейчас! — Мускулистый фанатик выбросил левую руку. Это был сигнал. На него ответили многочисленные голоса, выкрикивающие молитву о том, что они предают себя в руки Аллаха. А потом настало время действия.

Толпа навалилась на него вся разом. Посыпались разящие удары кулаками в живот и лицо. Он не мог даже закричать — рот зажала чья-то здоровенная лапа. Внезапно хватка ослабла.

— Говори! — закричал местный предводитель в самое ухо Кендрика. — Кто ты? Из какого проклятого места явился?

— Я — это я! — прохрипел Кендрик, гримасничая от боли. Оставалось надеяться на одно: перед тем, как его прикончить окончательно, они хоть на несколько секунд умолкнут. И тогда можно будет подать условный сигнал охране. О Господи! Они же забьют его насмерть! Чей-то кулак нанес ему резкий удар в пах. Когда же закончится эта мука? Когда настанет конец?

Туманная фигура нависла над ним, и он получил сокрушительный удар по левой почке. Но ни единого звука не вырвалось из его горла. Он каким-то чудом удержался от крика.

— Прекратите! — донесся голос из качающегося перед ним тумана. — Разорвите на нем рубаху. Осмотрите шею! Есть ли на ней какая-нибудь особая примета?

Эван почувствовал, как оголилась его грудь; дыхание прервалось в ожидании неизбежного. Ведь у него на шее не было никаких отметин.

— Это Амаль Бахруди, — произнес тот же голос. — По всей Европе известно, что у Бахруди знак на шее. Всем разослана его фотография с этой отметиной. А на самом-то деле у него ничего там нет. Это самое гениальное из прикрытий.

— Ты сбил меня с толку, — проворчал коренастый. — Какое прикрытие? Какой шрам?

— Шрам, которого никогда не было! Все они введены в заблуждение. Истинный Бахруди — голубоглазый человек, который только что стойко перенес испытание болью; именно он — доверенное лицо, он может, не обращая на себя особого внимания, находиться в европейских столицах — ведь дед его был европейцем. Взгляните на его шею, там нет рубца.

Ужасная боль туманила зрение, глушила сознание, но Эван понял, что пришла пора действовать. Он с усилием улыбнулся разбитыми губами, его взгляд сосредоточился на фигуре, склонившейся над ним.

— Разумный человек, — с усилием выдавил он. — Пожалуйста, помогите мне подняться, и пусть эти козлы отойдут от меня; видеть их не могу!

— Хорошо, — ответил неизвестный. — Вставай, Амаль Бахруди.

— Нет! — взревел местный лидер, нагибаясь и хватая Кендрика за плечо. — В том, что ты мелешь, нет никакого смысла. Белиберда какая-то. Нет какого-то шрама, который должен быть… Какой в этом смысл, спрашиваю я тебя?!

— Я могу определить, врет он или нет, — отвечал неизвестный, которого Кендрик наконец смог разглядеть. Это был юноша лет двадцати, с худощавым лицом. Темные глаза его смотрели зорко и умно, нос был прямым. На стройном теле рельефно выделялись мышцы.

— Пусть он встанет, — приказал молодой террорист негромким, но властным голосом. — Все, кто болтает у двери, должны одновременно замолчать, затем заговорить снова. Все должно выглядеть совершенно естественно.

Сердитый кандидат в лидеры напоследок пнул конгрессмена, кровь из плеча закапала на цементный пол.

— Спасибо, — задыхаясь и дрожа, поблагодарил Эван юношу. Он медленно встал, морщась от боли во всем теле и ощущая горячую пульсацию в ране, и прохрипел: — Скоро Аллах может принять меня к себе.

— Примет, если не остановить кровотечение.

Юный палестинец помог Кендрику подняться и прислонил его к стене.

— Понимаете ли, у меня нет твердой уверенности в том, что вы и есть Амаль Бахруди. Я полагаюсь на инстинкт. Из описания, которое мне сообщили, можно сделать вывод, что вы можете им быть. Ваша речь — речь образованного араба. Это совпадает. Кроме того, несмотря на угрозу жизни, вы противостояли требованиям выдать информацию. Вместо этого вы оказали открытое сопротивление, зная, что в любой момент вас могли просто придушить. Это не похоже на поведение агента, пытающегося внедриться в наше движение и более всего ценящего свою жизнь здесь, на земле. Чтобы получить доказательства, пришлось применить жесткие меры. Но у вас могут быть и другие причины поступать именно так.

«Боже мой, — думал Кендрик, чувствуя на себе изучающий взгляд юноши. — Что же придумать еще?»

— Что может окончательно убедить вас? Я еще раз повторяю, что не могу выдать секреты, которые раскрывать не должно. — Эван проглотил ком, застрявший в горле. — Даже если вы снова попытаетесь избить или задушить меня.

— Что же, я обдумаю ваше последнее предложение, — проговорил молодой террорист, явно сдерживаясь, и склонился над Эваном. — И все же вам придется рассказать, зачем вы здесь появились. Почему вас… тебя послали в Маскат? Кого тебе приказали найти? Твоя жизнь зависит теперь от твоих ответов, Амаль Бахруди. И только я могу принять решение.

Он прав. Несмотря ни на что, он прав! Сбежать!.. Он должен сбежать от этого юного убийцы.

7

Кендрик пристально смотрел на палестинца, будто пытаясь сквозь глаза заглянуть ему в душу. Его собственные опухшие глаза не могли выдать ничего, кроме страдания и боли. «Еще один микрофон расположен в бачке туалета. Доктор Амаль Файзал войдет в контакт с султаном…»

— Меня послали сюда, чтобы сказать вам, что среди ваших людей в посольстве есть предатели.

— Предатели? — Террорист даже не шевельнулся, поза его осталась неизменной, и лишь нахмуренный лоб выдавал его чувства. — Это невозможно, — сказал он, напряженно вглядываясь в лицо Амаля Бахруди.

— Не так уж это невозможно, — возразил Кендрик. — Я видел доказательства.

— Что за доказательства?

Эван вдруг поморщился, прижал рану на плече.

— Если не прекратится кровотечение, мне конец.

Оттолкнувшись от стены, он попытался встать.

— Прекрати! — скомандовал юный убийца.

— Почему? Почему мне нельзя подняться? Сам-то ты можешь мне доказать, что все вы тут не предатели, мечтающие заработать большие деньги?

— Деньги? Какие деньги?

— Вы не узнаете ничего до тех пор, пока я не буду убежден, что вы имеете право на информацию. — Эван, опираясь о пол и отталкиваясь от стены, попытался встать снова. — Вы говорите как мужчина, но вы же почти мальчик.

— Я быстро вырасту, — заверил террорист, толкая Кендрика.

— Надо, чтобы вы повзрослели прямо сейчас. Если я истеку кровью, то вы никогда ничего не узнаете! — Кендрик сорвал пропитанную кровью рубаху. — Это отвратительно, — сказал он, кивая на рану. — Сюда набилась грязь и всякая гадость благодаря вашему зверью.

— Они не зверье. Они мне братья.

— Пишите стишки в часы своего досуга, только мне не надо вешать на уши лапшу. Есть тут где-нибудь чистая вода?

— В туалете, — ответил палестинец. — Там справа есть раковина.

— Помогите подняться.

— Нет, Сначала — доказательства. Кто тебя послал? Кого тебе надо разыскать?

— Болван! — взорвался Эван. — Ладно… Где Нассир? Вас спрашивают: где Нассир?

— Умер, — ответил юноша без дальнейших комментариев.

— Что?

— Он наскочил на морской дозор и стал стрелять. Они его тут же убили.

— Об этом никто ничего мне не говорил.

— А что можно было сказать? — поморщился террорист. — К чему распространяться о том, как одолели еще одного из наших? Мы не любим демонстрировать свою слабость.

— Вы имеете в виду Нассира? — переспросил Кендрик. — Разве Нассир был слабаком?

— Он был теоретиком и для подобной работы оказался неподходящим.

— Теоретик? — Эван в изумлении вскинул брови. — Наш студент оказался оторванным от жизни аналитиком?

— Этот студент, по слухам, мог якобы определять те моменты, когда активное действие должно сменять пассивные дебаты, когда сила заставляет слова умолкнуть. Нассир слишком много говорил, слишком многое пытался оправдать или понять.

— А вы?

— Не я на повестке дня, а ты. Какие у тебя есть доказательства измены?

— Женщина Ятим, — начал было Кендрик. — Мне сказали, что Зайа Ятим…

— Ятим — предательница?! — вскричал террорист, и глаза его яростно сверкнули.

— Учитесь дослушивать до конца. Я этого не говорил…

— А что же ты сказал?

— Она была надежной…

— И более того, Амаль Бахруди, — юноша ухватил Эвана за клочья рубахи, — она всю себя посвятила нашему делу. Ятим не знает отдыха ни днем ни ночью. Она не щадит себя и устает гораздо больше, чем даже те, кто находится в посольстве.

— Она говорит по-английски, — произнес Эван, почуяв какую-то незнакомую нотку в голосе террориста.

— Я тоже! — последовала короткая злая реплика.

— И я, — спокойно сказал Эван, посмотрев на заключенных, которые поглядывали на них. — Может, перейдем сейчас на английский? — предложил он, еще раз взглянув на кровоточащее плечо. — Вы просили доказательства, и я могу рассказать вам, что видел собственными глазами в Берлине. Вы легко сможете понять, что все сказанное мною — правда. Ведь ваша компетентность несомненна. Но мне бы не хотелось, чтобы кто-либо из ваших животных, которых вы называете братьями, понял, о чем я говорю.

— Ты весьма высокомерен, а обстоятельства требуют иного поведения.

— Уж я таков!

— Ты об этом уже говорил. — Террорист кивнул и переключился на английский. — Ты начал говорить о Ятим. Заканчивай свою мысль.

— Вы предположили, что я хотел назвать Ятим предательницей.

— Кто посмеет…

— Я имел в виду совершенно противоположное, — с нажимом произнес Кендрик и, морщась, ухватился за плечо. — Она достойна доверия в высшей степени, ее работа просто великолепна. После Нассира она первая, кого я должен был найти.

Эван задыхался от боли, и каждое последующее слово давалось ему со все большим трудом.

— Если бы ее не оказалось в живых, то мне пришлось бы выходить на Азру. Если бы не прошел и этот вариант, в запасе оставался некто с седыми прядями в волосах по имени Ахбияд.

— Я — Азра! — выкрикнул черноглазый студент. — Это меня прозвали Голубым!

Кендрик вопросительно посмотрел на террориста.

— Почему же ты здесь, а не в посольстве?

— Решение нашего оперативного Совета, — отрезал Азра. — Во главе с Ятим.

— Не понимаю.

— До нас дошли слухи, что заключенных содержат в изоляции, истязают, пытаются подкупить, словом, любыми способами хотят вытянуть у них информацию. И вот на Совете было решено, что сильнейшие дадут себя арестовать, чтобы возглавить сопротивление.

— Они тебя выбрали? Она выбрала именно тебя?

— Зайа знала, что говорила. Я ее брат, брат по крови. Она не сомневается в моей преданности. Мы будем бороться вместе до самой смерти.

Идиотизм! Эван напряг шею, но голова бессильно ударилась о стену, и его наполненный болью взор скользнул по голому потолку с прикрытыми сеткой шарами ламп.

— Итак, самая нужная для меня встреча, похоже, произошла в очень неподходящем месте. Наверное, в конце концов Аллах нас оставил.

— При чем тут Аллах? К чертям! — воскликнул Азра, несказанно удивив Эвана. — Утром тебя освободят. Ведь на твоей шее нет метки. Ты освободишься!

— Не уверен в этом, — сказал Эван, морщась и снова касаясь плеча. — Мои фотографии разосланы, и в отношении шрама есть вопросы. В Эр-Рияд и Манаме идут поиски данных моих медосмотров. А в них есть все, в том числе и о шрамах. Если что-то прояснится, меня пошлют на свидание с израильским палачом. Хотя в этот момент это не ваша забота и не моя, если уж говорить откровенно.

— Твое мужество не уступает твоему высокомерию.

— Я уже сказал тебе, — огрызнулся Кендрик. — Пиши стихи в свободное от работы время… Если Азра брат Ятим, то информация может быть сообщена. Вам необходимо знать, что я видел в Берлине.

— Явная измена?

— Если не измена, то глупость. А если не глупость, то непомерная жадность, которая ничем не лучше измены.

Эван изловчился и сумел встать, опираясь спиной о стену. На этот раз террорист не мешал ему.

— Черт бы вас побрал! Неужели так трудно помочь мне? — крикнул Кендрик. — Я не могу думать в таком положении. Хочу смыть с себя кровь, глаза промыть.

— Хорошо, — неохотно согласился Азра. Лицо его выражало нетерпение. — Обопрись на меня, — без особого энтузиазма предложил он.

— Я попросил только помочь встать. — Кендрик медленно поднялся на ноги. — Сам доберусь, спасибо. Мне не нужна помощь сопливых.

— Если будешь так себя вести, то тебе еще не раз понадобится помощь.

— Я и забыл, — прервал его Эван, с трудом ковыляя к ряду четырех туалетов и раковин. — Конечно, господин студент одновременно и судья, и присяжные, и правая рука Аллаха, которого он, тем не менее, посылает к дьяволу.

— Поймите меня, религиозный человек, — твердо сказал Азра, стоя рядом с ершистым собеседником. — Я веду войну не за Аллаха или Христа. Это борьба за приличную жизнь против тех, кто пытается уничтожить нас то ли пулей, то ли законом. Я обращаюсь ко многим, когда говорю: наслаждайтесь своей верой, выполняйте ее наставления, но не нагружайте меня всем этим. С меня хватит того, что я веду борьбу за то, чтобы остаться в живых. Невзирая ни на что!

Кендрик глянул на сердитого юнца с интересом. Они уже приблизились к раковинам.

— Не знаю, должен ли я говорить с вами на эту тему, — проговорил он, глядя на собеседника сквозь узкую щель отекших глаз. — А вдруг ты не Азра, которого меня послали разыскивать?

— Верь мне! — воскликнул террорист. — В этой работе взаимодействуют люди самых различных взглядов и убеждений. Но то, что их объединяет, сильнее того, что может их разъединить.

— Мы понимаем друг друга, — кивнул Кендрик.

Они добрались до ржавых раковин. Эван до отказа открутил единственный кран с холодной водой. Потом, чтобы не так шумело, уменьшил напор и погрузил лицо и руки в воду. Он омыл верхнюю часть туловища, несколько раз промыл рану на плече. Эван продолжал умываться, чувствуя, как Азра наполняется нетерпением и переступает с ноги на ногу. Итак, микрофон в бачке туалета. Услышат его или нет? Как бы то ни было, час пробил!

— Достаточно! — взорвался террорист, хватая Кендрика за здоровое плечо и пытаясь отвернуть его от раковины. — Говори, что ты видел в Берлине! Сейчас же! И какое у тебя есть доказательство измены… или глупости… или жадности?

— В это дело вовлечен не один человек, — начал было Эван. Тут с ним случился приступ кашля, сотрясавший все тело. — Они вынесли…

Вдруг Кендрик наклонился, ухватившись за край раковины, а потом заторопился к туалету.

— Я вырву, — прохрипел он, наклоняясь.

— Что они вынесли?

— Фотографии, — прохрипел Эван. — Контрабандой вынесли фотографии из посольства! Для продажи.

— Фотографии?

— Две кассеты. Я перехватил их, купил обе.

Ничего более не было произнесено в бетонной клетке. Тишина взорвалась звоном и лязгом, оглушающими звуками сирены. Охранники в форме ворвались внутрь, держа оружие наготове. Глаза их рыскали по сторонам. В мгновение они обнаружили объект поисков и рванулись к туалетам.

— Никогда! — завопил Амаль Бахруди. — Убейте меня, но вы ничего, не узнаете. Ни-че-го!

Двое охранников приблизились. Кендрик бросился на ошеломленных солдат, которые полагали, что прибыли помогать агенту, над жизнью которого нависла угроза. Он ударил наотмашь по изумленному лицу сначала одного, затем второго.

Третий солдат несильно ударил прикладом Амаля Бахруди по голове.

Его окружала тьма, но Эван знал, что находится на кушетке в тюремной лаборатории. Он чувствовал компрессы на глазах, лед лежал на различных частях тела. Он убрал толстый, влажный компресс. Лицо над ним прояснилось — смущенное лицо, сердитое лицо. У Кендрика совсем не было времени.

— Файзал! — воскликнул он и продолжил по-арабски: — Где Файзал? Где доктор?

— Да здесь я! У вашей левой ноги, — ответил оманский врач по-английски. — Изучаю своеобразную рану. Подозреваю, что кто-то укусил вас.

— Больше он кусаться не сможет. Я видел эти зубы на полу. Очень похожи на зубы рыбы-пилы, только желтые.

— В этой части света диета порой отличается своеобразием.

— Попросите всех отсюда, доктор, — прервал его Кендрик. — Мы должны переговорить наедине и немедленно.

— После того, что вы натворили, они вряд ли уйдут, да и сам я не уверен, что надо их отпускать. Вы что, с ума сошли? Они пришли спасать вашу жизнь, а вы набросились на них. Одному разбили нос, второму чуть не раздробили переносицу.

— Я должен был защищаться. Скажите им, что… хотя нет. Пусть они выйдут. Скажите им, что хотите, но мы должны побеседовать. Потом вы свяжетесь с Ахметом. Давно я здесь?

— Почти час.

— О Господи! Который час?

— Четыре пятнадцать утра.

— Поторопитесь! Ради всего святого, не медлите!

Файзал как можно более спокойным голосом отослал солдат, объяснив, что есть некоторые вещи, о которых он пока не может рассказать. Последний охранник направился к двери. Он снял автомат и протянул его доктору.

— Держать вас под прицелом во время нашего разговора? — небрежно поинтересовался оманец после того, как солдат скрылся за дверью.

— Хоть до рассвета, — ответил Кендрик. Сбросив компрессы со льдом, он сел на кушетке. — Мне бы хотелось, чтобы прицел оказался не слишком точным.

— О чем вы говорите? Неужели нельзя быть серьезным?

— Если серьезно, то я хочу, чтобы Ахмет устроил мне побег.

— Что? Да вы сошли с ума!

— Я, доктор, как никогда в здравом уме и говорю абсолютно серьезно. Отберите двоих из тех, кому вы доверяете всецело, и пусть они транспортируют нас.

— Транспортируют?

— Да.

Эван покачал головой и сощурился — отек хотя и несколько уменьшился, но все еще давал о себе знать, несмотря на холодный компресс. Он пытался найти слова, которые смогли бы убедить изумленного доктора.

— Мне необходимо, чтобы произошло следующее: некто решил перевести нескольких заключенных из этого места в какое-нибудь другое.

— Кто должен это делать? И почему?

— Никто! Вы сами сделаете это без лишних объяснений. У вас есть фотографии заключенных?

— Разумеется. Снимки всегда делают после ареста, вот только имена вымышленные. Когда они называют свою фамилию, то это всегда ложь.

— Давайте посмотрим их. Я скажу, кого отобрать.

— Отобрать для чего?

— Для перевода.

— Куда их переводить?! Бессмыслица какая-то, в самом деле!

— Вы меня внимательно выслушайте. Вы их везете куда-нибудь улочками-закоулочками — и прочь из города. Затем мы разоружаем охрану и даем деру.

— Разоружаем? Мы?

— Я буду в этой группе и сбегу вместе с ней.

— Совсем свихнулся! — воскликнул Файзал.

— Абсолютно нормален! — улыбнулся Эван. — В тюрьме есть люди, которые сами доставят меня, куда надо. Просмотрим фотографии — и связывайтесь с Ахметом по известному вам номеру. Поведайте, о чем у нас шла речь. Он поймет. Поймет, разрази меня гром! Не исключено, что юный повелитель планировал это с самого начала.

— Думаю, вы тоже предусматривали такой вариант, американский шейх.

— Может быть, и да. Но подсознательно хочется обвинить кого-нибудь еще.

— Что-то подтолкнуло вас изнутри на решительные, нестандартные поступки. Человек, которого я видел совсем недавно, изменился. Да, да, это произошло.

Кендрик взглянул в карие глаза оманского доктора.

— Да, это произошло, — согласился он.

Вдруг в памяти его встали очертания мрачных силуэтов; фигуры людей и яростный огонь взорвавшейся преисподней. Дымный вихрь скрыл видения, а грохот рушащихся камней заглушил крики жертв.

Махди…

Убийца женщин и детей, дорогих ему друзей, сотрудников, его большой семьи. Все ушли, все мертвы, всех поглотил дым, все исчезли в тумане небытия; и ничего не осталось, кроме холода и мрака.

Махди!..

— Это произошло, — повторил Кендрик мягко, потирая лоб. — Дайте мне фотографии и позвоните Ахмету. Я хочу вернуться минут через двадцать, а еще через десять минут пусть приступают к перевозке. Ради Бога, пошевеливайтесь!

Ахмет, султан оманский, все еще в шароварах и футболке с мультгероем и надписью: «Патриоты Новой Англии», сидел в кресле с высокой спинкой; красный отсвет от его секретного телефона падал на правую ножку стола. Приложив трубку к уху, он напряженно вслушивался.

— Итак, это случилось, Файзал, — констатировал он. — Благодарение Аллаху, это случилось.

— Он утверждает, что вы предусматривали это. — Голос в трубке звучал вопросительно.

— Предусматривал — это слишком сильно сказано, мой старый друг. Скорее надеялся на такой исход.

— Я удалил ваши гланды, великий султан, и я всегда старался укрепить ваше здоровье, противостоять тому страху, который вы порой испытывали беспричинно. Кажется, мне это удалось.

Ахмет улыбнулся больше своим воспоминаниям, чем словам собеседника.

— А помнишь фантастическую неделю в Лос-Анджелесе, Амаль? Кто мог знать, что я подписал контракт?

— Как мы и договаривались, я никогда не говорил об этом вашему отцу.

— Ты думаешь, что сейчас я не захочу ввести тебя в курс дела?

— Такая мысль посещала меня.

— Хорошо, старый друг…

Вдруг молодой султан резко повернул голову. Дверь открылась, и вошли две женщины. Первой была его жена — блондинка, одетая в купальный костюм. По фигуре ее было видно, что она беременна. Жена султана родилась и жила в Бедфорде, штат Массачусетс. За ней появилась смуглокожая, темноволосая красавица, одетая в модный костюм. Домашние называли ее просто Калехла.

— Помимо обычных, дорогой доктор, — продолжал Ахмет, — у меня есть и иные источники информации. Наш общий знакомый нуждается в помощи, и кто лучше поможет ему, как не правитель Омана? Мы организуем утечку информации для этих подонков в посольстве. Заключенные, где бы они ни находились, подвергаются грубым издевательствам. Кое-кого послали поддерживать порядок и дисциплину. Кендрик вышел на лидера. Дайте нашему храброму американцу то, что он хочет, но задержите отправление минут на двадцать. Пусть прибудут двое полицейских офицеров.

— А ваш двоюродный брат?

— Двух спецполицейских будет достаточно, мой друг.

Наступило недолгое молчание. Собеседники подыскивали слова.

— Достоверны ли слухи, Ахмет?

— Не понимаю, о чем ты? Меня не интересуют ни слухи, ни сплетни.

— Правду говорят, что ваша мудрость старше ваших лет. Но вот что я вам скажу: он слишком крут. Приказывает, будто султан не вы, а он. Разве может это спокойно слышать ваш преданный слуга, который когда-то вылечил вас от свинки?

— Не бери все так близко к сердцу, доктор. Главное — информируй меня вовремя.

Ахмет дотянулся до выдвижного ящика и набрал на телефонном диске несколько цифр. Спустя секунду он заговорил:

— Простите, пожалуйста. Я знаю — вы спите. Но снова понадобилось побеспокоить вас. Идите тотчас же за ограду. Амаль Бахруди собирается уйти. С уловом…

Он повесил телефонную трубку.

— Что случилось? — заволновалась молодая жена султана и сделала несколько быстрых шагов вперед.

— Пожалуйста, — проговорил Ахмет, наблюдая за неловкой походкой супруги. — Не торопись так. Тебе ведь осталось ходить всего шесть недель, Бобби.

— Он сможет выдержать любые испытания.

— Королевское семя, Бобби, — улыбнулась Калехла.

— Пеленка всех равняет, — недовольно взглянула на нее жена. — Подумаешь, один ребенок. У моей матери появилось четверо за шесть лет. Дорогой, что-то случилось?

— Наш конгрессмен сумел наладить контакты в камере. Нам показали нос.

— Но это должно было сработать! — воскликнула Калехла, приближаясь к столу.

— Это была твоя идея, — сказал Ахмет.

— Пожалуйста, забудь об этом. Я все исправлю.

— Все должно идти по плану, — сказал султан твердо. — Сейчас мы, как никогда, нуждаемся в помощи и делом, и советом. Прости, Калехла, что я вытащил тебя из постели в такую рань, но я знал, что ты не откажешься прийти сюда.

— Естественно.

— Как ты не побоялась покинуть отель в четыре часа утра?

— Не думаю, что ее репутация от этого сильно пострадала, — с язвительной усмешкой сказала жена султана.

— К чему ты это? — Султан с недоумением взглянул на нее.

— Господи! — с чувством произнесла она с сильным бостонским акцентом. — Все знают, что эта милая леди — каирская куртизанка. Обстоятельства складываются таким образом, что я какое-то время вне игры. — Она провела руками по округлому животу и продолжила: — Высокое положение имеет свои преимущества. Ну что же, Генрих VIII Английский называл это «вскочить в седло». Это случилось, когда несчастная Анна Болейн оказалась не в состоянии приспособиться к своему монарху.

— Бога ради, Роберта, я не Юл Бриннер.

— Нет, друг мой, ты теперь выступаешь именно в этом качестве, — засмеявшись, жена Ахмета взглянула на Калехлу. — Будь уверена, если ты прикоснешься к нему, я тебе глаза выцарапаю.

— Я не очень боязливая, — парировала Калехла с раздражающей серьезностью. — Даже после того, что ты сказала мне…

— Ладно вам, — прервал перебранку Ахмет. В его взгляде чувствовалась искренняя симпатия к обеим женщинам.

— Мы не должны терять чувство юмора ни сейчас, ни в будущем, — заметила жена. — Это единственный способ не обезуметь полностью.

— Разумеется, — согласился Ахмет и обратился к женщине из Каира: — Как там твой дружок, бизнесмен из Англии?

— Пьянствует, — коротко отвечала Калехла. — Последний раз его видели на положении риз в американском баре отеля. Он все еще бормотал мое имя.

— А как там наши суперпатриоты, почтенные коммерсанты? Они все еще верят, что ты работаешь с ними?

— Да. Мой «друг» рассказывал на рынке Сабат Айнуб, что они убедились в твоей встрече с Кендриком. Его логика была такова, что пришлось согласиться с ним, когда он говорил в твой адрес нелестные комплименты.

— Какова же его логика?

— Они знают, что гарнизонная машина подобрала американца в нескольких кварталах от отеля. Я не могла возражать против этого, так как присутствовала при этом сама.

— Они следили за этой машиной… Но машины гарнизона мотаются по всему Маскату.

— Еще раз прошу прощения, Ахмет, что не сообщила о проколе раньше. Увы, не было связи. В плане появилась трещинка. Они знают, что Кендрик был здесь.

— Мустафа, — сердито прервал ее молодой султан. — Жаль, что он умер, но у него оказался слишком длинный язык.

— Может, это его вина, а может, и нет, — заметила Калехла. — Не исключено, что тут замешан Вашингтон. Слишком много людей оказались причастными к прибытию Кендрика, я наблюдала за этим. Насколько мне известно, операцию проводит Госдепартамент; там есть довольно ловкие люди.

— Мы не знаем, кто враг и где его искать! — Ахмет сжал кулаки, постучал костяшками по зубам. — Им может оказаться кто угодно; он может находиться где угодно, и даже совсем рядом. Что же делать?

— Выполнить просьбу американца, — сказала Калехла. — Дадим ему возможность действовать с солидным прикрытием. Пусть наладит контакты. Затем будем ждать момента, когда он выйдет на связь.

— И это все, что я должен сейчас делать? Просто ждать?

— Не только. Сообщи мне точный маршрут и предоставь самую скоростную машину. Я притащу оборудование, оно у меня в чемодане в холле, и пока я буду переодеваться, согласуй детали с кузиной и доктором, которого ты называешь старым другом.

— Погоди-ка, — запротестовал Ахмет. — Я не могу позволить тебе подвергать свою жизнь риску.

— Речь идет не о моей жизни, — холодно возразила Калехла, пристально взглянув на султана карими глазами, — и не о твоей, честно говоря. Речь идет о терроризме как о таковом и о спасении Юго-Западной Азии. Может, ничего и не произойдет этой ночью, но я должна действовать, а ты должен мне это позволить. Не к этому ли готовились мы оба?

— И дай ей номер, по которому она могла бы связаться с тобой или с нами, — спокойно сказала Роберта Яменни.

Султан Омана кивнул и прикрыл глаза.

— Иди переодевайся.

— Спасибо, Ахмет. Я буду спешить, но прежде мне надо связаться с моими людьми. Это не займет много времени.

Абсолютно пьяный лысый мужчина в растрепанной одежде был выведен из лифта двумя соотечественниками. Его спутникам с трудом удавалось поддерживать сраженного алкоголем толстяка.

— Чертов придурок, вот кто он! — выпалил сопровождающий слева, рассматривая ключи, позванивающие в его правой руке, в той самой, которой он поддерживал пьяницу.

— Хватит, Дик, — возразил его компаньон. — Мы все глотнули больше нормы.

— Черт бы побрал эту страну. Он мог бы ввязаться в кровавую драку, и нас бы подвесили за шею на ближайших фонарных столбах. Где его распроклятый номер?

— Надо еще пройти немного. Тяжелый парниша, правда?

— Готовый. По-моему, он наглотался чистого виски.

— Не знаю. Он показался мне нормальным парнем, который собирается подцепить на короткое время шлюшку.

— Кем он работает, не знаешь?

— В какой-то текстильной фирме в Манчестере. Она называется то ли Твилингейм, то ли Барлингейм.

— Никогда не слышал о такой, — проговорил мужчина справа, удивленно подняв брови. — Давай ключи. Кажется, добрались.

— Мы просто сбросим его на постель. Конечно, это не слишком вежливо, но…

— Как ты думаешь, тот парень не закроет бар, пока мы выполняем наш христианский долг?

— Этот сукин сын лучше бы не делал этого! — воскликнул Дик, когда все трое ввалились в комнату, освещаемую только светом из коридора. — Я оставил ему двадцать фунтов, чтобы он подождал нас. В темпе!

— Спокойной ночи, толстяк, — сказал компаньон Дика. — Пусть все черти унесут тебя подальше.

Полный мужчина в полосатом костюме оторвал голову от подушки и повернулся к двери. Шаги в коридоре стихли. Он перевернулся и встал на ноги. Комната тускло освещалась светом уличных фонарей. Толстяк снял пиджак и повесил, аккуратно разгладив складки. Потом развязал галстук и снял его с шеи. Затем расстегнул рубаху, пропитанную виски, и выбросил ее в мусорное ведро. Он вошел в ванную, открыл сразу оба крана и вымылся до пояса. Закончился туалет тем, что хозяин номера вытерся насухо и протер кожу одеколоном. Закончив процедуру, вернулся в комнату и направился к багажу, лежащему в углу. Он открыл чемодан, вынул черную шелковую рубаху и надел, заправив под пояс, охватывающий его объемистое брюхо. После этого подошел к окну, достал коробку спичек из кармана брюк, зажег спичку, дал пламени разгореться и сделал три круговых движения перед стеклом. Выждав секунд десять, владелец номера направился к левой стене и включил свет. Затем он открыл дверной замок, вернулся к постели, аккуратно взбил ее, уложил рядышком две подушки и накрыл их одеялом. Взглянув на часы, он приготовился ждать.

В дверь три раза поскреблись, затем — тишина. Тот, кто находился за дверью, прислушивался.

— Входите, — пригласил толстяк, сидящий на постели.

Темнокожий араб нерешительно вошел в номер, он чувствовал благоговейный страх перед окружающим великолепием и человеком, которого все это окружало. Его одежда была не просто чистой, но «с иголочки», головной убор не имел ни единого пятнышка. Он говорил спокойно, уважительным тоном:

— Вы показали священный знак полумесяца — и вот я здесь.

— Премного благодарен, — кивнул англичанин. — Войдите и закройте за собой дверь.

— О, разумеется, эфенди!

— Вы принесли мне то, в чем я нуждаюсь?

— Да, сэр. Со мной и оружие, и информация.

— Вначале оружие, пожалуйста.

— Конечно! — Араб достал откуда-то из-под одежды большой пистолет. Ствол его был снабжен глушителем. Другой рукой посетитель протянул маленькую серую коробку, в которой находилось двадцать семь патронов. Он подошел к постели и рукояткой вперед протянул оружие.

— Пистолет заряжен. Он девятизарядный. У вас всего тридцать шесть патронов.

— Спасибо, — поблагодарил англичанин, принимая пистолет. Араб подобострастно улыбнулся и отступил. — Теперь, если не возражаете, информация. Женщина, за которой ведется наблюдение, выезжала из дворца.

— Что?! — в изумлении воскликнул британский бизнесмен. — Вы уверены?

— Да, сэр. Она села в лимузин султана.

— Когда?

— Около десяти минут назад. Я проинформировал о событии немедленно.

— Как там старые коммерсанты? — Голос англичанина был напряженным, будто он с трудом сдерживал себя. — Она была с ними в контакте?

— Да, сэр, — ответил араб дрожащим голосом, словно боялся неудачным ответом навлечь на себя гнев. — Она пила кофе с нашим импортером Хайази. Потом много позже встречалась с ним на рынке Сабат Айнуб. Еще она фотографировала кого-то.

— Кого?

— Не знаю, сэр. Рынок был заполнен людьми, и ей удалось ускользнуть. Я не смог последовать за ней.

— Дворец, — хрипло прошептал бизнесмен, поднимаясь. — Невозможно.

— Но это правда, сэр. Мой информатор аккуратен. Недостоверную информацию я не стал бы предлагать столь уважаемой особе. Это так, эфенди. Я не перестану восхвалять Аллаха от всего моего сердца, в каждой моей молитве за то, что мне довелось встретиться с истинным учеником Махди.

Глаза англичанина остановились на согбенной фигуре посланца.

— Рад, что вы сказали мне об этом, — мягко промолвил он.

— Я не перестаю благодарить судьбу, ведь это мне, единственному из всех братьев, выпала такая удача.

— Кто еще знает об этом?

— Клянусь жизнью, сэр, никто! Ваше священное путешествие должно быть невидимым и неслышимым. Я унесу с собой в могилу тайну вашего пребывания в Маскате.

— Великолепная идея, — согласился толстяк, поднимая пистолет. Два бесшумных выстрела последовали один за другим. Араба отбросило к стене, его белые одежды пропитались кровью.

Американский бар не был освещен, если не считать тускло горящие люминесцентные лампы над прилавком. Бармен в белом переднике горбился в углу своего заведения, утомленно поглядывая на две фигуры у окна. Вид на улицу был скрыт полуопущенными шторами и жалюзи. Буфетчик полагал, что англичане глупы. Конечно, они могли и не представлять, в какой стране и в какое время они находятся. Эти двое защищены от насилия и могут отсиживаться за дверью отеля. Наверное, они и не догадываются, что их покой охраняют трое охранников в прихожей.

Бармен зевнул и в конце концов пришел к выводу, что безразлично, глупы они или мудры. Главное, что англичане очень щедрый народ. Это соображение, а также вид собственного оружия, лежащего под стойкой и накрытого полотенцем, внушали уверенность и спокойствие. Ирония судьбы: это был израильский автомат, который он купил по случаю прямо перед витриной на улице. Ха! Евреи действительно оказались самыми шустрыми. С того дня, как началось безумие, они вооружили половину Маската.

— Дик, взгляни, — шепнул более спокойный англичанин. Правой рукой он отодвинул пару планок жалюзи, прикрывающих окно.

— Что, Джек?

Дик поднял голову, недоуменно заморгал. Дозу он принял немалую.

— Не наш ли пьяница-земляк вышагивает по улице?

— Кто? Где? Боже мой, ты прав!

По пустынной, слабо освещенной улице шагал толстяк, оглядываясь по сторонам. Вот он зажег несколько спичек, сделал в воздухе какой-то знак. На девятой спичке из глубины улицы вынырнул темный седан. Вдруг погасло верхнее освещение. Изумленные приятели, оставаясь невидимыми, наблюдали за тучным земляком, который с поразительной энергией и целеустремленностью зашагал к машине. Когда он подошел к задней дверце, оттуда выскочил араб, наряженный в европейский костюм, но в арабском головном уборе. Последовала энергичная беседа, причем толстяк то и дело тыкал жирным пальцем чуть ли не в самое лицо собеседника. В конце концов он развернулся и указал на верхние этажи отеля. Араб, в свою очередь, повернулся и чуть ли не бегом пересек тротуар. Тут приятели рассмотрели, как их соотечественник достал из-за пояса пистолет, когда садился в автомобиль.

— Господи! Ты видел? — крикнул Дик.

— Да. Он переоделся.

— Надел другую одежду?

— Конечно. Освещение неважное, но кое-что рассмотреть можно.

Не стало белой рубахи, исчезли полосатые брюки. Был он одет в черную рубаху; пиджак и брюки из грубой шерсти — тоже черные.

— Наверное, это из-за климата.

— О чем ты говоришь?! — воскликнул пораженный Дик. — Какое отношение имеет климат к пистолету?

— Ну конечно, парень. Ты ведь имеешь отношение к металлу, а я только к текстилю.

— В самом деле, дружище, ты меня ошарашил. Мы оба видели пьяницу, который был настолько навеселе, что мы вынуждены были тянуть его наверх. И вдруг он появляется на улице, бегущий рысцой, трезвый как стеклышко. Недавний пьяница отдает приказы и размахивает пистолетом. И машину он подозвал условным сигналом. А взгляни только на его одежду!

— Что-то здесь не так, дружище. Много странного мы увидели: и пистолет, и араба, похожего на огромного зайца, и машину, управляемую каким-то маньяком.

— Мне лично самой странной деталью показалась одежда.

— Выражайся яснее.

— «Странная» — не совсем точное слово.

— Подыщи более точное, Джек.

— Хорошо, я попытаюсь. Был он пьян или нет — это дело десятое. Но одет-то он был как настоящий щеголь. Все эти модные полоски, рубахи от Анджело из Ист-Бонда, галстуки, которые предлагает Хэрродс, и туфли от Бенедиктина. Одет он был классно, и никакой климат не был ему помехой.

— Дальше, — с некоторым раздражением выпалил Дик.

— А как он оделся сейчас? Каким мы его видели на улице? Свитер и брюки самые обыкновенные. Они мало идут ему и не слишком подходят для этой погоды; он будет выделяться в толпе. И еще одно. Текстиль — моя профессия. Так вот, нет в Манчестере текстильной фирмы, с которой я не был бы знаком. Нет там фирм, чье название имеет хотя бы отдаленное сходство с Твилингеймом или Барлингеймом.

— Ты уверен?

— Да.

— Мое мнение, что мы должны изменить планы на это утро.

— Мой Бог! Почему?

— Думаю, мы должны с самого утра пойти в наше посольство и кой-кого разбудить.

— Что?

— Дик, а что если предположить, что это переодетый убийца?

* * *

Максимальная надежность.

Защита от перехвата обеспечена.

Продолжайте.

Дневник был продолжен:

«Последнее донесение обеспокоило; инсофар, примененный мною, не раскодировал систему, применяемую Лэнгли. Я даже не знаю, были ли извлечены данные или нет. Субъект вступил в контакт. Наблюдатель говорит о его действиях, сопряженных с неизбежным риском — да, неизбежным, но не слишком ли это опасно?

Что он делает и как он это делает? Каковы его методы и с кем он вступил в контакт? Я должен иметь об этом точные данные! Если ему удастся выжить, мне понадобится каждая деталь, так как из деталей складывается обоснование всякой чрезвычайной акции, на выполнение которой толкает субъекта национальное самосознание и совесть.

Но выживет ли он или будет похоронен как еще одна статистическая единица и вместе с ним будет похоронена цепь несостоявшихся событий? Мои методы не могут дать окончательный и строго определенный ответ; они могут только дать оценку его потенциальных возможностей, которые превратятся в ничто, если он погибнет».

8

Четверо заключенных террористов были в наручниках. Двое из них сидели справа по ходу яростно дергающегося полицейского фургона, двое — напротив, с левой стороны. Кендрик примостился рядом с молодым безумноглазым фанатиком, который из-за заячьей губы говорил гнусаво и неразборчиво. Азра располагался напротив, рядом с грубым старым убийцей, который недавно бросил Эвану вызов и избивал его потом — это о нем конгрессмен думал вначале как о главном лице. У дребезжащей металлической двери фургона стоял охранник-полицейский. Левой рукой он держался за перекладину у крыши, пытаясь сохранить вертикальное положение. Через плечо правой был переброшен ремень автомата МАС-10. Одна-единственная очередь могла превратить четырех живых заключенных в четыре бездыханных трупа. Как и было предусмотрено, на кольце, прикрепленном к поясу, висели ключи, с помощью которых можно было снять наручники. Уходило время, драгоценное время. Минуты казались часами, а часы — днями.

— Вы сошли с ума, знаете ли вы это?

— Доктор, у нас нет выбора. Этот человек — Азра Голубой.

— Неверно, неверно, неверно! У Азры борода и длинные волосы — мы все видели его по телевизору.

— Он сбрил бороду и обрезал волосы.

— Вы уверены в этом, Амаль Бахруди?

— Да.

— Этого человека доставили пять часов назад с базара. Пьяница, важничающий клоун — и ничего более. Его товарищ сам себе перерезал глотку ножом полицейского.

— Я был там, Файзал. Он Азра, брат Зайи Ятим.

— Вы поверили ему на слово?

— Я беседовал с ним, слушал его. Священная война этого человека направлена не против Аллаха или Христа. Он борется за выживание в этой жизни, на этой земле.

— Безумие. Все вокруг нас сумасшедшие.

— Что велел Ахмет?

— Делать, как вы предложили, но вы должны подождать его полицейских. Этим двоим он доверяет полностью.

— А, близнецы! Те двое, которые забрали меня на улице Вади эль-Кабир?

— Да. Один из них будет вести машину, а второй — будет играть роль сопровождающего вас охранника.

— Хорошенькие дела. Все, действительно, разворачивается по сценарию Ахмета!

— Вы не совсем правы, мистер Кендрик.

— Он не слишком себя утруждает. Здесь есть двое заключенных, которых желательно было бы отправить вместе со мной и Азрой.

— Почему? Кто они такие?

— Один из них — придурок, который разругался с собственной командой, а другой… Короче, заберите этих двоих, и не станет силы, цементирующей террористов.

— Вы говорите загадками.

— Те, что останутся, не слишком крепки на излом, доктор. Они действительно не знают ничего существенного. Я предлагаю взять трех или четырех из них на время в небольшую камеру. Они до смерти перепугаются возможной казни.

— Поберегите собственную шкуру, Кендрик. Вы попадете в мир, о котором не знаете ничего.

— Я научусь. Именно для этого я здесь.

Знак был подан. Охранник у двери ненадолго опустил левую руку, потряс ею, восстанавливая кровообращение, и тут же снова ухватился за перекладину. Он должен был повторить это же движение менее чем через минуту — и это должен был быть тот самый момент, который надлежало использовать Эвану. Все движения в лаборатории просчитали до точности. Атака планировалась быстрая и простая. Реакция охранника являлась ключом к успеху. Через двадцать две секунды левая рука стража упала в жесте усталости. Кендрик спрыгнул со скамьи, превратил тело в метательный снаряд, ударивший охранника с такой силой, что голова полицейского стукнулась о дверь, и он без чувств свалился на пол.

— Быстро! — скомандовал Эван, повернувшись к Азре. — Помоги мне. Сними с него ключи.

Палестинец прыгнул вперед следом за кандидатом в лидеры. Они забрали у лежащего автомат и сняли ключи с пояса.

— Теперь я убью его! — вскричал террорист с заячьей губой, целясь из автомата в голову лежащего без сознания человека.

— Остановите глупца! — приказал Азра.

— Идиот! — проревел кандидат в начальники, отбирая оружие у юного фанатика. — Водитель услышит выстрелы!

— Он наш враг! Заклятый враг!

— Он наш единственный путь выйти отсюда, ты, несчастный глупец! — прикрикнул на него Азра, снимая с Кендрика наручники и протягивая ему ключ.

Конгрессмен из Колорадо разомкнул наручники Азры, затем они освободили кандидата в лидеры.

— Меня зовут Йозеф, — сказал старик. — Это еврейское имя, ведь мать моя была еврейкой, но мы никогда не были частью иудеев Израиля. Ты храбрый человек, Амаль Бахруди.

— Это была вынужденная мера — впереди нас ожидали более чем крупные неприятности, — заметил Кендрик, сбрасывая наручники на пол и поворачиваясь к террористу, который хотел убить охранника. — Не знаю, освобождать его или нет?

— Почему? — заорал парень. — Потому что я буду убивать в нашей священной войне, ради наших идеалов?

— Не потому, молодой человек, а потому что из-за тебя могут пострадать люди, более ценные, чем ты.

— Амаль! — воскликнул Азра, хватая Эвана за руку, чтобы привлечь внимание. — Я согласен, что он идиот, но его непримиримость очень нам понятна. Поселенцы на Западном Берегу взорвали дом его предков и магазин одежды его отца. Отец его скончался после взрыва, и Опекунская Комиссия Израиля продала недвижимость новым поселенцам за бесценок.

Голубой заговорил тише, в самое ухо Кендрика.

— Йозеф и я присмотрим за ним. Освободите его.

— Смотрите, чтобы вам потом не икалось, поэт, — грубо прервал его Эван, поворачивая ключ в наручниках террориста.

— Почему ты решил, что нас должны прикончить в этой местности? — спросил Йозеф.

— А ну-ка, взгляни на эти пески, — сказал Кендрик, который знал заранее о предстоящем маршруте. — Нас бы тут сожгли и захоронили, и следов не осталось бы.

— Но почему? — поинтересовался старый террорист.

— Попытаюсь пояснить… Они не знали, что со мной делать, поэтому нашли самый простой способ разрешить проблему — убить меня. Если я опасен или имею какое-то влияние, то и опасность уйдет вместе со мной. — Эван умолк и покачал головой. — Подумайте вот еще над чем: Йозеф и парнишка кричали громче всех, и их узнали по голосу. Обнаружить их обоих оказалось легко.

— А меня почему? — спросил Азра, глядя на Кендрика в упор.

— Думаю, что ты можешь ответить на этот вопрос без моей помощи, — парировал Кендрик с презрением во взгляде. — Во время столкновения в туалете я пытался отбежать от тебя подальше, чтобы они не подумали, что мы заодно. Ты оказался слишком медлительным.

— Ты имеешь в виду, что они видели нас вместе, когда мы отделились от всех остальных и уединились?

— Машина начинает спускаться вниз! — воскликнул Йозеф, когда фургон наклонился вперед.

— Пора действовать! — скомандовал Эван. — Прямо сейчас. Там внизу, в домике, полно солдат. Быстро! Если не действовать оперативно, никогда не выберемся отсюда.

— Дверь! — крикнул Азра. — Снаружи может быть висячий замок.

— Понятия не имею, — соврал Кендрик, следуя сценарию, созданному в лаборатории. — Меня не перевозили в таких машинах. Но это не имеет значения. Металл здесь дерьмовый, в местах швов прочность никудышная. Вместе мы можем выбить панель. В центре самое слабое место. — Эван толкнул террориста с заячьей губой влево. — Вот так, парень. Бей дверь, будто это твой злейший враг. Итак, все четверо вместе! Раз!

— Погодите! — Азра пересек фургон. — Оружие! — Он поднял автомат и перебросил ремень через плечо. — Теперь все в порядке, — заявил он, присоединяясь к товарищам.

— Вперед! — крикнул Кендрик.

Четверо заключенных ударили в дверь, когда машина снова накренилась на одном из поворотов, ведущем вниз. Дверная панель треснула по шву, и в щель проник лунный свет.

— Еще раз! — проревел Йозеф. Глаза его горели.

— Помните, — скомандовал человек, в котором все уже признали Амаля Бахруди, — когда мы выпрыгнем, то сгибайте ноги в коленях, как только коснетесь земли. Мне не нужны травмы!

Они снова обрушились на наполовину выбитую панель. Заклепки были сорваны, дверь вылетела, и четверка оказалась на петляющей дороге, ведущей в пустынную долину. Внутри качающегося фургончика охранник перекатился, чтобы оказаться ближе к кабине. Лицо его покрывала испарина страха смерти. Он прополз на коленях к кабине и постучал. В ответ раздался глухой стук. Их работа этой ночью была наполовину закончена.

Беглецы несколько раз перевернулись, вывалившись из фургона. Азра и Йозеф поднялись на ноги первыми. Они повращали головой, дабы убедиться в том, что приземление прошло удачно, ощупали тело. Кендрик чувствовал, что плечо его будто в огне, ноги свела судорога. Палестинец с заячьей губой пострадал больше других. Он лежал на каменистой почве, стонал и корчился от бессильной ярости. На ноги он подняться не мог. Йозеф подбежал к нему. Эван и Азра рассматривали долину внизу.

Старик объявил:

— Малыш сломал ногу.

— Тогда пристрелите меня! — заорал молодой человек. — Я уйду к Аллаху, а вы будете сражаться.

— Заткнись, — оборвал его Азра, вместе с Кендриком направляясь к парнишке.

— Твое желание умереть утомляет. Разорвите ему рубаху на лоскуты, Йозеф. Свяжите ему руки и ноги и положите на дорогу; машина с минуты на минуту доберется до лагеря, и эти болваны обнаружат, что же случилось, — сказал Кендрик.

— Вы хотите выдать меня врагам? — завопил юнец.

— Успокойся! — сердито рявкнул Азра, вскидывая автомат на плечо. — Мы отправляем тебя в госпиталь, где о тебе будут заботиться. Детей не расстреливают.

— Я ничего не выдам!

— Потому что ничего не знаешь, — заметил парень, прозванный Голубым. — Связывай его, Йозеф, только осторожнее с ногой. — Это, молодой человек, путь к дальнейшей борьбе, а не к бесславной гибели. Пусть враги излечат нас для дальнейшей борьбы. Ты нам нужен!

— Йозеф, поторопись.

Старый террорист выполнил приказ. Азра и Кендрик шли по дороге вдоль скалы; далеко внизу расстилались бесконечные белые пески. В лунном свете они казались алебастровым полом, темное небо заменяло крышу. В отдалении на белом покрывале пустыни пульсировал огонек. Это был огонек, обозначавший место встречи, которое являлось существенной частью «бегства». Он горел слишком далеко, чтобы можно было хоть что-то различить, но фигуры у огня вполне могли принадлежать полицейским или солдатам.

— Вы лучше меня знаете эту местность. Далеко ли до лагеря? — спросил Амаль Бахруди.

— Километров десять, может быть, двенадцать. Но не больше. Дорога прямая как стрела. Они доберутся скоро.

— Тогда пошли. — Кендрик повернулся, наблюдая, как старый Йозеф укладывает юнца на дороге.

Азра не двигался.

— Куда, Амаль Бахруди? — крикнул он. — Куда мы уйдем?

Амаль мотнул головой.

— Куда? — переспросил он презрительно. — Для начала подальше отсюда. Скоро рассветет, и, если не ошибаюсь, скоро здесь появится целая дюжина вертолетов, которые будут мотаться как можно ниже, разыскивая нас. Мы можем затеряться в городе. Но не здесь.

— В таком случае, что делать? Куда идти?

В тусклом лунном свете Кендрик видел неясно. Он ощущал на себе напряженные, вопрошающие взгляды.

— Мы пойдем в посольство. К твоей сестре Ятим или к человеку по имени Ахбияд. Нужно остановить зарвавшихся фотографов.

— Как мы сделаем это? Как пронесем послание в посольство? Ваши люди сообщили вам об этом, Амаль Бахруди?

Эван был готов к такому вопросу; он был неизбежен.

— Честно говоря, они не были уверены, что проход будет именно там, где оговорено раньше. Мои люди полагали: если у вас есть хоть капля мозгов, месторасположение прохода будет меняться. Предполагалось, что я пройду через ворота, ведущие в ваш оперативный Совет через проход, который тогда находился в этом месте.

— Многие из посланий оказывались простыми ловушками. По какой такой причине это послание должно быть истинным, а тебе надо доверять больше, чем другим?

Кендрик помолчал, прежде чем ответить; голос его звучал тихо, спокойно, но хлестко.

— Потому что это — указание Махди.

Глаза Азры расширились. Он медленно кивнул и протянул руку.

— Где послание?

— Конверт был запечатан воском, имелась печать. Сначала было обидно — вроде бы какое-то недоверие ко мне. Но я принял условия тех, кто отправлял послание. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Давай послание, — коротко потребовал Азра.

— Идиот! — раздраженно вскричал конгрессмен из Девятого округа Колорадо. — Когда я увидел, что меня преследует полиция, то разорвал конверт в клочья и разбросал по Вади эль-Кабир. Вы бы поступили по-другому?

Палестинец оставался неподвижным.

— Точно так же, — согласился он наконец. — Во всяком случае это можно понять. Я проведу тебя в посольство. Проход, как ты его назвал, хорошо контролируется с обеих сторон.

— Настолько хорошо, что фотографии ускользнули из-под носа хорошо контролирующих охранников. Передай эти слова сестре. Надо проверить каждого из них; начинайте незамедлительно поиски камеры. Убейте того, кому она принадлежит, даже если он окажется вашим другом. Убейте его!

— При таком поверхностном расследовании, — запротестовал Азра, — мы рискуем наказать невиновного, ценного бойца.

— Не будем лицемерить, — рассмеялся Амаль Бахруди. — У нас не должно быть колебаний по отношению к врагу. Мы не убиваем «ценных бойцов». Мы убиваем невинных людей, чтобы мир услышал о нас; мир, который глух, слеп и безразличен к нашей борьбе за выживание.

— Во имя Всемогущего Аллаха! Теперь ты один из тех, кто слеп и глух! — фыркнул Азра. — Вы все верите западной прессе, это бесспорно. Из «одиннадцати трупов» четверо были уже мертвы. Одна из женщин покончила жизнь самоубийством — она была шизофреничкой, одержимой маниакальной идеей, что ее изнасиловал араб. Вторая сама набросилась на Нассира. Один из молодых идиотов только и ждал момента, чтобы разрядить пистолет. Двое мужчин были старыми и немощными людьми; они скончались от сердечного приступа. Это, конечно, не освобождает нас от ответственности за смерть невинных, но никто никого не убивал. Все это поведала им Зайа, но никто не пожелал поверить. Они никогда не поверят нам!

— С этими все ясно, но что с другими? Если не ошибаюсь, ты не сказал еще о семи.

— Они осуждены нашим Советом, и это совершенно справедливо. Офицеры службы безопасности раскинули сети по всему Востоку и вокруг Залива в частности. Это, как правило, члены Оперативного Отдела; там есть даже два араба. Они продали свои души, их купили с потрохами сионисты и их американские марионетки. Их смерть — справедливое возмездие; эти бесчестные люди лживо обвиняли нас во всех смертных грехах только за то, что мы хотим жить на своей собственной земле по своим законам.

— Хватит, хватит, поэт, — прервал его Кендрик, взглянув на Йозефа и молодого террориста, страстно жаждущего оказаться в руках Аллаха. — У нас нет времени для разглагольствований. Надо улепетывать.

— В посольство, — согласился Азра. — Через «проход».

Кендрик медленно подошел к палестинцу.

— Да, в посольство, — согласился он. — Но не через проход. Через ворота. В своей весточке сестре ты объяснишь все толком. На этом мои функции заканчиваются, завершатся и твои через денек-другой.

— О чем это ты? — недоуменно вопросил сбитый с толку Голубой.

— По инструкциям, полученным мною, я должен как можно скорее доставить кое-кого в Бахрейн. Выбор пал на тебя.

— Бахрейн?

— К Махди. Ваша встреча продлится несколько часов, и это крайне срочно. Он хочет дать вам новые указания, потому что не доверяет никому, кроме членов вашего Совета. А ты — член Совета. Однако мы еще не внутри посольства, а снаружи. Надо пробираться в Бахрейн.

— Аэропорт под наблюдением, — отрезал Азра. — Там и охрана, и специально обученные собаки. Никто не может войти в аэропорт или выйти без осмотра и допроса. То же самое в порту. Каждое судно останавливают для досмотра, в случае неподчинения — расстреливают.

— Но это не остановило тех людей, которые ухитрились и войти и выйти. Я видел результаты этого в Берлине.

— Ты говорил, что это дело срочное. Но пропуск и проверка прибывающих занимает от двадцати четырех до сорока восьми часов.

— Почему так долго?

— Приходится тщательно все проверять. А для того, чтобы отправить людей, нужно многое. Мы путешествуем на юг только ночью, надев форму йеменской береговой охраны. Если останавливают, говорим, что патрулируем побережье. Ну а потом нас встречают быстроходные суда из Бахрейна.

«Конечно, он прав, — думал Эван. — Южное побережье за пределами пролива Масира — открытая территория, дикая пустошь скалистого побережья, любимого только ворами, контрабандистами и, кроме того, террористами. Нет защиты лучше, чем форма береговой охраны».

— Это очень хорошо, — изрек Амаль Бахруди тоном профессионала. — Как же вы, во имя Аллаха, добываете эту форму? Наверняка, она чем-то отличается от настоящей: может, светлее, или не такие точно знаки отличия, или сапоги…

— Я достал, — отозвался Азра, глядя на долину. — В Бахрейне, конечно. Все по счету, все под замком. Вынимается, когда предстоит операция. Ты прав, мы должны убираться. Через пару минут фургон будет у лагеря. Поговорим дорогой. Пошли.

Йозеф уложил молодого террориста на дороге, успокоил его и дал инструкции. Подошли Азра и Кендрик. Эван сказал:

— Надо бы побыть здесь. Подождем, пока не увидим свет фар грузовика, поднимающегося из долины.

Последние слова были одобрены, и беглецы бросились бежать по извилистой дороге наверх, пока не оказались на плоской площадке в нескольких сотнях футов над долиной. Почва была сухая, поросшая кустарником, который только и мог расти здесь, да еще жалкие искривленные деревца цеплялись жесткими корнями за камни, и существовали-то они благодаря ночной влаге, приносимой ветром с моря. Так далеко, как только можно было видеть глазом, тянулась дорога, омываемая лунным светом.

Йозеф, тяжело дыша, проговорил:

— В трех или четырех километрах к северу деревья побольше и растут они погуще. Листва прикроет нас.

— Откуда тебе это известно?

Кендрик был неприятно удивлен, что еще кто-то знает эту местность.

— Именно эту дорогу я не знаю, — невозмутимо пояснил старый террорист. — Но они очень похожи. От побережья к Заливу местность меняется. Больше зелени, появляются небольшие холмы.

— Йозеф участвовал в разведывательном рейде Ахбияда, — объяснил Азра. — Они находились здесь за пять дней до захвата посольства.

— Ясно. Думаю, что даже лес не спрячет нас при свете дня. Тут будут и войска, и полиция, и вертолеты, которые прочешут каждую пядь. Нигде нам не укрыться. Только в Маскате.

Эван обратился к Голубому:

— У тебя, конечно, есть связи в городе.

— Навалом!

— Конкретнее можно?

— Ну, есть десять-двенадцать человек. Естественно, они не сидят на месте, мотаются туда-сюда.

— Созови их в Маскате и приведи ко мне. Я выберу одного из них.

— Так мало?

— Да. Потому что мне нужен только один человек, но это должен быть человек абсолютно надежный.

— К Махди?

— Да.

— Но ведь ты сам говорил, что не знаешь, кто он и где находится.

— Это так.

— Как же ты с ним встретишься?

— М-да, — кашлянул Кендрик, почувствовав стеснение в груди. — Конечно, немного обидно, но понять можно. Все это в интересах конспирации. Ведь я провожу операции в Европе, а не здесь. Полагаю, вы сами знаете, где его найти в Бахрейне.

— Наверное, вся эта информация была в том пакете, который ты уничтожил на Вади эль-Кабир.

— Я знаю, что всегда есть возможность выхода на него в случае крайней необходимости, — заметил Эван, пытаясь унять волнение.

— Есть, — согласился Азра задумчиво. — Но никто раньше не выходил напрямую на Махди. Ты должен знать, что даже имя его могут произносить не все, да и те — шепотом.

— Вы же знаете, что я не работал в этой части света, поэтому выбор пал на меня.

— Вероятно, — буркнул Голубой. — Ты далеко оторвался от своей базы, неожиданный посланник.

— Кажется, я сообразил! — воскликнул Эван. — Ты сегодня получил инструкции. Я угадал?

— Да, получил. — Азра бросил быстрый взгляд йа Йозефа. — Но, как и ты, я посланник.

— Что?!

— Я — член Совета; молод, крепок и не женщина. Но я не лидер. Мои годы не позволяют мне претендовать на такой пост. Нассир, моя сестра Зайа и Ахбияд были назначены Советом лидерами. До смерти Нассира эта тройка разделяла ответственность за операцию. Когда прибыли запечатанные инструкции, я отнес их, не взламывая печать. Только Зайа и Ахбияд знали, как добраться до Махди. И даже не к нему лично. Только через серию контактов можно донести до него известие.

— По радио ты можешь связаться с сестрой? Или по телефону, свободному от прослушивания? Она даст нам информацию.

— Исключено. У врагов слишком чувствительная аппаратура. Мы не можем сказать по радио что-нибудь такое, чего не могли бы сказать в присутствии посторонних.

— Ваши люди в Маскате… — поспешно заметил Эван, чувствуя, как капли пота выступают на лбу. — Может кто-нибудь пробраться внутрь и вынести, что нам надо?

— Информация, касающаяся Махди… — проговорил Азра. — Да она пристрелит каждого, кто будет ее требовать.

— Мы должны добыть ее. Я доставлю тебя в Бахрейн к нему уже сегодня вечером.

— Есть только одно решение, — выдохнул Азра. — О нем уже говорилось. Мы идем к посольству. Мы войдем в него.

— Только не надо усложнять, — настаивал Кендрик. — Я знаю Бахрейн. Мы выберем место и позвоним одному из твоих людей, чтобы он передал весточку твоей сестре. Она или Ахбияд найдут возможность выйти на контакт с Махди. О нас упоминать не надо. Мы потом сообщим о возникновении критической ситуации. Они будут знать, что это значит. Меня устроит любое место встречи: улица, мечеть, волнорез, загородный аэропорт. Кто-то должен прийти!

Мускулистый юный террорист молча изучал лицо человека, который, как он полагал, был его двойником в Европе.

— Я спрашиваю тебя, Бахруди, — выпалил он после десятисекундного молчания. — Ты настолько свободен от дисциплины в отношении источников в Берлине? Будут ли терпеть Московский или Болгарский банк, в Софии или в Загребе, такую финансовую распущенность?

— В случае крайней необходимости они должны проявить понимание.

— Если ты обнаглеешь настолько, что по собственной инициативе будешь объявлять чрезвычайное положение, то все кончится тем, что тебе перережут глотку.

— Заботься о своих источниках, а я буду заботиться о своих, мистер Голубой.

— Хорошо. Я буду заботиться о своих. Хорошо. Мы идем в посольство.

Ветер с Оманского залива порывами пролетал над выгоревшей травой, над узловатыми карликовыми деревьями, но его вой не мог заглушить напористый звук битональной сирены, который доносился из пустынной долины. Это был условный сигнал. Он означал, что надо скрываться.

— Бежим! — проревел Йозеф, хватая Азру за плечо и толкая вперед. — Беги, мой брат, как ты не бегал никогда в жизни.

— В посольство! — крикнул человек по кличке Голубой. — Мы должны успеть до рассвета.

9

Калехла прерывисто задышала. Ее взгляд приковывала появившаяся в зеркале заднего обзора точка, черная точка на темном фоне. Да, это не обман зрения. Вдалеке от холмов Маската за ней следовал автомобиль. Его фары не горели; он двигался в темноте. Впереди был правый поворот пустынной дороги, ведущий к спуску в долину — к пескам Джейбель Шема, где должны были находиться беглецы. Существовал лишь один вход и лишь один выход из долины. Она планировала незаметно следовать за Эваном Кендриком и его спутниками — пешком, от того места, где они покинули машину. Реализовать замысел оказалось весьма сложно.

«О Господи! Они же убьют всех заложников в посольстве. Что делать? Уйти! Убраться!» — Она повернула руль. Мощная машина съехала на песчаный грунт, пересекла колею примитивной дороги, разворачиваясь. Свет фар ударил в седан, едущий в том же направлении. Человек возле изумленного водителя попытался нырнуть вниз и спрятать лицо, но это при чрезмерной тучности пассажира оказалось невозможным.

Калехла не поверила своим глазам.

Но не верить было нельзя. Она очень хорошо рассмотрела его. Ошибки быть не могло. Бормочущий, косноязычный Энтони Мак-Дональд! Компания, принадлежавшая тестю, отправила его в Каир ради собственной же безопасности — там вреда от него было бы все же меньше. Представитель без портфеля, отличающийся тем, что он и его скучная, нескладная жена неизменно напивались. Казалось, компания вытатуировала у них на лбу крупными буквами:

«ВЪЕЗД В АНГЛИЮ РАЗРЕШЕН ТОЛЬКО В СЛУЧАЕ СОБСТВЕННЫХ ПОХОРОН».

Просто до гениальности! Разжиревший, спившийся, недалекий хлыщ, абсолютно безвкусно одевающийся.

Она снова и снова мысленно возвращалась к тому, как ему удалось провести ее. Мысли разбегались. У нее не было причин сомневаться в том, что он направлялся в Оман, совершенно не зная этой страны. Несколько раз, почти плача, Мак-Дональд жаловался, что фирма заставляет его ехать в Маскат, несмотря на ужас, который там творится. И она отвечала ему, успокаивая, что все происходящее в Маскате касается Америки и Израиля, но никак не Англии, поэтому ему ничто не угрожает. И когда ее направили сюда, она позвонила Тони, чтобы он сопровождал ее в Оман.

Боже мой, какую обширную сеть он раскинул! Чуть больше часа назад он был труп трупом, сраженный алкоголем наповал, молол всякую чушь в баре отеля, и вот в пять часов он уже здесь, преследует ее в черном седане. Вероятнее всего, он круглосуточно наблюдал за ней и засек ее, когда она выезжала из ворот дворца. А это значит, что ее связи с султаном Омана засвечены. Но для кого ведет свою умную игру Мак-Дональд? Кто дал ему доступ к совершенной агентурной сети Омана, кто снабжает автомобилями в любое время дня и ночи в этой осажденной стране, где каждый иностранец находится словно под микроскопом? На чьей он стороне, и если на вражеской — много ли людей вовлечено в его смертельно опасную игру?

Кто стоит за ним? Связан ли этот непонятный визит англичанина в Оман с Эваном Кендриком? Ахмет говорил осторожно, отвлеченно о тайных целях в Маскате; стал распространяться, что все можно было просчитать и предсказать, каким бы невероятным это ни казалось. Он поведал только, что бывший инженер из Юго-Западной Азии программно предсказал, что кровавый захват посольства может быть отслежен человеком, который работал четыре года назад в Саудовской Аравии и который постиг начало происходящего, хотя доказать тогда ничего не мог. Говорил он еще много чего, что она не сочла нужным сообщить своим людям. Интеллигентный, обеспеченный американец не полезет без прикрытия в самую гущу террористов без достаточных на то оснований. Официальный Вашингтон поможет ему только добраться, а затем он отречется от него и не поможет ничем.

— Но мы можем, я могу! — восклицал Ахмет.

А теперь появился Мак-Дональд — будоражащий фактор, нарушающий строго сбалансированные уравнения.

Профессиональный инстинкт подсказывал, что она должна уйти, удрать, ведь наверняка все пойдет вразнос. Но Калехла не могла так поступить. Она не могла вызвать вертолет, который унес бы ее со скалистого плато в Каир. Нет! Не теперь! Нужно было узнать слишком многое за очень короткое время. Она не могла остановиться на полпути.

* * *

— Не останавливайся! — проревел жирный Мак-Дональд, ударяя по сиденью. — У нее какая-то веская причина для поездки. Не ради же простого удовольствия она разъезжает здесь в такое время.

— Она могла заметить вас, эфенди.

— Не думаю. Но если и так, то я обычный пассажир в поисках проститутки. Поезжай дальше без света. Кто-то может ее ожидать, и я должен знать, кто это.

— Этому «кто-то» может не понравиться наше любопытство.

— В этом случае я притворюсь обыкновенным пьяницей, а тебя моя фирма наняла, чтобы ты вытаскивал неверного из всяких неприятностей. И первый, и второй вариант совпадают.

— Как пожелаете, эфенди, — согласился водитель, выключая фары.

— Что там наверху? — спросил Мак-Дональд.

— Ничего, сэр. Только старая дорога, которая ведет вниз, к Джейбель Шему.

— Что это за чертовщина?

— Начало пустыни. Она кончается у подножия гор, где-то на границе.

— Другая дорога есть?

— В нескольких километрах к востоку. Она менее проходимая — очень тяжелая дорога, сэр.

— Когда ты сказал, что там, наверху, ничего нет, что ты имел в виду?

— То, что сказал, сэр. Дорога ведет только к Джейбель Шему.

— Но вот эта дорога, — настаивал англичанин, — на которой мы находимся. Куда ведет она?

— Да никуда, сэр. Она сворачивает влево и вливается в дорогу, которая ведет в…

— В этот самый Джейбель, — закончил за водителя фразу Мак-Дональд. — Ясно. Значит, мы говорим не о двух дорогах, а об одной, которая ведет в вашу распроклятую пустыню.

— Да, сэр.

— Свидание, — прошептал англичанин сам себе. — Итак, старина, едем без света. Лунного освещения тебе вполне должно хватить, правда?

— О, конечно! — воскликнул водитель удовлетворенно. — Я знаю эту дорогу очень хорошо. Я вообще знаю каждую дорогу в Маскате и окрестностях очень и очень неплохо. Но должен вам сказать, эфенди, я кое-чего не понимаю.

— Все очень просто, мой мальчик. Если наша деловая шлюшка с кем-то должна встретиться, то все это произойдет где-то здесь еще до рассвета. Думаю, ждать уже недолго.

— Горизонт быстро проясняется, сэр.

— Именно так. — Мак-Дональд положил на колени пистолет и вынул из куртки массивные очки с толстыми линзами. Он поднес их к глазам и осмотрел через ветровое стекло местность впереди.

— Еще слишком темно, чтобы хоть что-нибудь рассмотреть, эфенди, — заметил водитель.

— Не для этой милой штучки, — пояснил англичанин.

Тем временем тусклый лунный свет высветил очередной поворот, и водитель, скосив глаза, притормозил массивный автомобиль. Дорога, простирающаяся перед ними, исчезала во мгле.

— Еще пара километров, и мы достигнем спуска в Джейбель Шем, сэр. Я должен снизить скорость — дальше начинаются многочисленные повороты, дорога усеяна камнями.

— Ах, Боже ж ты мой! — проревел Мак-Дональд, вглядываясь вперед сквозь инфракрасные очки. — Съезжай с дороги. Быстренько!

— Что, сэр?

— Делай, что я сказал! Вырубай двигатель!

— Выключить мотор?

Водитель направил машину вправо. Склонившись над рулем, он торопливо повернул его, пересекая глубокую колею. Дальше надо было избежать столкновения с низкорослыми деревцами, которые были едва видны в призрачном свете луны. Последние метры, которые машина, прежде чем остановиться, прошла по траве, сопровождались немилосердной тряской, низкорослые деревца терзали ее днище.

— Сэр?

— Спокойно! — прошептал упитанный англичанин, спрятал инфракрасные очки и взял в руки оружие. Левой рукой он потянулся к двери, чтобы открыть ее, но вдруг остановился.

— Когда дверь открывается, в салоне автоматически зажигается свет?

— О, да, сэр, — ответил водитель, указывая на лампочку наверху. — Это верхний свет, сэр.

Мак-Дональд ударил стволом пистолета по плафону на потолке.

— Я выхожу, — прошептал он. — Оставайся здесь и сиди безвылазно. Пока я тебе не прикажу, не выходи хоть до Судного дня. Попробуй только пикнуть, и мертвее тебя не будет никого. Дошло?

— Осмелюсь доложить, дошло. Только я хочу спросить, почему я должен это делать?

— Там впереди, на дороге, есть люди — не знаю, трое или четверо. Я рассмотрел только смутные очертания. Они передвигаются по этой дороге, и передвигаются быстро.

Англичанин открыл дверцу и неуклюже выбрался наружу. Пригибаясь как можно ниже, он торопливо преодолел двадцать футов по заросшей травой обочине. Темный костюм и черная шелковая рубаха делали его неразличимым во тьме. Он опустился возле пня, положил оружие справа от себя на скрюченный ствол дерева и снова оседлал нос инфракрасными очками. Мак-Дональд смотрел на дорогу, отыскивая приближающиеся фигуры.

Голубой! Это точно был Азра. Без бороды, но все равно не узнать его было нельзя. Самый молодой член Совета, брат Зайи Ятим, мозг Совета. Человек слева от него… Мак-Дональд никак не мог вспомнить его имя. Англичанин изучал фотографии, потому что они могли помочь ему преодолеть путь к безграничному богатству. У этого, самого страшного террориста с двадцатилетним стажем, какое-то еврейское имя… Йозеф? Именно так, Йозеф. Он прошел подготовку в Ливии после бегства с Голанских высот. Но кто это слева от Азры? Сфокусировав поточнее очки на прыгающем лице, англичанин почувствовал себя сбитым с толку. Бегущий человек был почти такого же возраста, что и Йозеф, но в посольстве было мало людей старше тридцати лет по причине, хорошо известной в Бахрейне. Сопляками, горячими головами, фанатиками манипулировать несравненно легче, чем людьми зрелого возраста. Потом Мак-Дональд заметил то, что должен был заметить с самого начала: трое были одеты в тюремную одежду. Что за ерунда! Неужели это были именно те люди, на встречу с которыми направилась Калехла? Если это так, то все становится еще более запутанным, еще более непонятным. Эта сучка из Каира работает на врагов! Информация о ней только поступила в Бахрейн, и необходимо было уточнить, насколько она достоверна. Вот поэтому-то он и «пас» ее, неоднократно говорил об интересах его фирмы в Омане, о том, как пугают его неблагоприятные обстоятельства и как бы он хотел направиться туда со знающим спутником. Она проглотила наживку, приняла его предложение, но настояла на том, что побудет какое-то время в Каире, а когда возникнут некие обстоятельства, полетит вместе с ним. Следовательно, цель ее полета была особенной, приуроченной к какому-то значимому событию.

Он созвонился с Бахрейном, и ему приказали продолжать наблюдение. Но в хаосе Маската она выскальзывала из-под наблюдения. Черт! В аэропорту ей удалось скрыться. Имела ли она какие-нибудь контакты с врагами? А если имела, то связано ли это с сегодняшним событием — бегущими по дороге заключенными?

Из множества намеков и полунамеков возникало подозрение, очень быстро переросшее в уверенность.

Да, судьба больших денег зависит от того, что произойдет на протяжении ближайших часов. Он пришел к заключению: необходимо решить загадку Калехлы, а ответ, в котором он так отчаянно нуждался, находится в самом посольстве. Но не только в деньгах было дело. Если эта сучка замешана в чем-то ужасном, а ему не удастся остановить ее, то гнев Бахрейна будет страшен. Махди не прощает ошибок.

Во что бы то ни стало надо пробраться в посольство.

«Локхид С-130 Геркулес» с израильскими опознавательными знаками летел на высоте тридцати тысяч футов над восточной частью пустыни Саудовской Аравии в районе Эль-Убайла. Курс пролегал от Хеброна, через Красное море — и далее к югу, вдоль Египта, над Суданом и Саудовской Аравией. Над Хамданой курс менялся, самолет направлялся к северо-востоку. Затем машина должна была заправиться и полететь обратно, но уже без пяти пассажиров. Они размещались в грузовом отсеке, пять солдат в гражданской форме; люди, которые специализировались в операциях по спасению людей, предупреждению саботажа и убийств. Среди них не было никого старше тридцати двух лет; все они свободно владели еврейским, арабским и английским языками. Это были отлично тренированные парни с молниеносной реакцией; загоревшие во время тренировок в пустыне, дисциплинированные, умеющие принимать мгновенные и безошибочные решения. Каждый из них имел свой личный счет к врагам, так как то ли они сами, то ли члены их семей пострадали от террористов. И хотя они пытались улыбаться, в глубине глаз затаилась горечь и ненависть.

Они сидели, склонившись вперед, на скамье в самолете, держась за лямки парашютов, которые недавно надели. Четверо из них беседовали, один сидел молча. Человек, который молчал, был их руководителем. Он сидел, глядя перед собой отсутствующим взглядом. Ему было под тридцать; золотистые волосы его выгорели под жарким солнцем. У него были карие глаза, скуластое лицо, массивный еврейский нос и тонкие, плотно сжатые губы. Этот человек не отличался от товарищей ни возрастом, ни внешностью, но по выражению лица, по взгляду чувствовалось, что это — лидер.

В Оман их направили по приказу Высшего совета обороны Израиля. Их шансы на успех были минимальны. Скорее всего их поджидала неудача, а может, и смерть. Тем не менее попытаться стоило. В числе заложников, находящихся в посольстве, оказался и глубоко законспирированный региональный директор Моссада. Если его раскроют, то тут же отправят в одну из «медицинских клиник», где с помощью внутривенных инъекций можно заставить человека признаться в чем угодно — пытки не нужны. Выплывет множество тайн, секретов, что подвергнет опасности государственную политику Израиля и поставит под угрозу Моссад на Среднем Востоке. Приказ звучал так: «Освободить его, если сможете. Если не сможете освободить — убейте!»

Руководителя спецгруппы звали Яков. Агент Моссада, находившийся в посольстве в качестве заложника, был его отцом.

— Внимание, — прозвучало из репродуктора. Интонация была спокойной и даже уважительной. — Цель будет достигнута через шесть минут тридцать четыре секунды. Но если над горами нам помешают встречные воздушные потоки, то время удлинится до шести минут сорока восьми секунд, может быть, даже до пятидесяти пяти секунд.

Четверо одновременно улыбнулись. Пилот продолжил:

— Мы опишем круг над целью на высоте восемь тысяч футов. Лично мне не хотелось бы прогуливаться на такой высоте.

Яков и его спутники улыбнулись снова.

Голос продолжал звучать:

— Люк откроет на высоте восьми с половиной тысяч футов наш добрый друг Джонатан Леви, который, подобно хорошему привратнику, надеется получить от каждого из вас «на чай». Красный сигнал будет означать, что вы должны покинуть наш замечательный небесный отель. Эти ребята внизу вряд ли подгонят вам такси, так что действуйте по обстоятельствам.

Парни дружно рассмеялись. Посмеивался даже Яков.

Динамик ожил опять; интонация голоса пилота изменилась, стала мягче.

— Наш любимый Израиль может существовать только благодаря безграничному мужеству его сыновей и дочерей. С вами всемогущий Бог, мои дорогие друзья. На выход!

Один за другим раскрывались парашюты в ночном небе над пустыней; один за другим коммандос отряда Моссад опускались возле янтарно светящегося круга на песке. У каждого из них был миниатюрный радиопередатчик, чтобы связаться с товарищами в случае необходимости. Приземлившись, они тут же закапывали парашюты. Потом все члены группы подошли к источнику света. Это горел ручной фонарик; сигнал подавал старший офицер Моссада, который прибыл из Маската.

— Дайте-ка на вас взглянуть, — проговорил он, направляя луч фонарика на каждого из солдат. — Совсем неплохо. Вы похожи на хулиганистых портовых грузчиков.

— Это уже ваши инструкции? — поинтересовался Яков.

— Если даже инструкции, то не всегда им надо следовать, — парировал агент. — Вас, должно быть, зовут…

— У нас нет имен, — резко прервал его Яков.

— Я заслужил упрек, — согласился человек из Моссада. — По правде говоря, мне знакомы только вы.

— Держите ваши знания при себе.

— Как же мне вас называть?

— Только по цветам. Справа налево: Оранжевый, Серый, Черный и Красный.

— Для меня честь встречать вас, — сказал агент, освещая фонариком каждого. — А вы? — поинтересовался он, направляя луч на Якова.

— Я — Голубой.

— Ну и имечко!

— А чем оно вам не нравится? — возразил сын заложника. — Голубой цвет дает самое жаркое пламя. Это все, что я могу вам сказать.

— Но это еще и цвет арктического льда, молодой человек. Впрочем, не в этом дело. Мой автомобиль находится в нескольких сотнях метров к северу. После веселой воздушной прогулки осмелюсь предложить вам наземный променад.

— Если бы кто знал, — вздохнул Серый, — как я ненавижу прыжки с парашютом.

Видавшая виды машина оказалась японским вариантом «Лендровера».

Их поездка в Маскат была неожиданно прервана. Небольшое пятно света появилось на дороге в нескольких милях от города.

— Это опасность, — сказал агент Якову, который сидел рядом с ним на переднем сидении. — Не должно быть задержек до самого Маската. У султана повсюду патрули. Доставайте оружие, молодой человек. Не исключено, что нам попытаются воспрепятствовать.

— Кто может нам помешать? — сердито воскликнул Яков, выхватывая из кобуры пистолет. — Наше появление здесь — абсолютная тайна. Никто не знает о нас. Даже моя жена полагает, что я на маневрах в Негеве.

— Линии связи могут прослушиваться. Наши враги порой оказываются очень ловкими. Скажите вашим друзьям, чтобы они приготовились стрелять.

Яков отдал приказ, его спутники вынули оружие. Однако тревога оказалась напрасной.

— Это же Бен-Ами! — воскликнул человек из Моссада, затормозив так резко, что завизжали покрышки. — Откройте дверь.

Маленького роста худощавый человек в синих джинсах и мятой белой рубахе ввалился внутрь, оттеснив Якова в сторону.

— Поехали, — приказал он. — Но без спешки. Патрулей здесь нет. Езды нам до того места, где могут тормознуть, минут десять. У вас есть чем присветить?

Агент Моссада протянул ему фонарик. Новый пассажир включил его, осмотрел сидящих сзади, а затем соседа.

— Господи! — воскликнул он. — Вы похожи на подонков из портового района. Если нас остановят, мычите по-арабски как можно невнятнее, притворяйтесь в доску пьяными, понятно?

— Амен, — произнесли три голоса.

Четвертый из парней — Оранжевый — запротестовал:

— Талмуд учит нас, чтобы мы говорили только правду.

— Да заткнись ты! — беззлобно прикрикнул Яков. — Нашел время для шуток.

— Что стряслось? Что вас сюда привело? — спросил агент Моссада.

— Безумие, — отвечал вновь прибывший. — Один из наших людей в Вашингтоне связался с нами через час после того, как вы покинули Хеброн. Его информация касается американца. Он конгрессмен, никак не меньше, и прибыл сюда нелегально, можете в это поверить.

— Если это правда, — заметил водитель, — то мое мнение о полной некомпетентности американских спецслужб подтверждается снова. Если его поймают, он станет парией в глазах всего цивилизованного мира. Риск огромный.

— Они пошли на этот риск. Он уже может быть…

— Где?

— Точно не знаю, но…

— Какое это может иметь отношение к нам? — попытался уточнить Яков. — Какие его полномочия?

— Должен заметить, что значительные, — сказал Бен-Ами. — И мы должны оказать ему самую действенную помощь.

— Что?! — воскликнул молодой командир отряда Моссад. — Почему?

— Так как, мой молодой коллега, Вашингтон великолепно осведомлен о возможных трагических последствиях. Поэтому-то американец и предоставлен самому себе. Если его накроют, то он не сможет даже позвать на помощь. Американец действует на свой страх и риск.

— Тогда я снова должен спросить, — настаивал Яков. — Если Америке это до лампочки, почему мы должны ввязываться?

— Да потому, что они никогда бы не помогли ему пробраться сюда, если бы в весьма высоких кругах не были уверены в том, что он способен на нечто экстраординарное.

— Повторяюсь, но почему именно мы? У нас и своей работы навалом.

— Потому что мы можем, а они нет.

— Уж эти мне политические штучки! — воскликнул водитель. — Вашингтон заварил кашу — и в сторонку, а все шишки на нас! Арабисты в Госдепартаменте вполне могли бы разработать вариант политического решения. Мы вмешаемся, все вылезет наружу, и тогда снова начнутся казни. И во всем снова обвинят евреев. «Опять эти убийцы Христа!»

— Вношу поправку, — прервал коллегу Бен-Ами. — Вашингтон и не думает сваливать все на нас, хотя бы потому, что о нашем рейде Вашингтону неизвестно. Если мы выполним нашу работу четко, то уличены не будем, а помощь окажем существенную, если это будет необходимо.

— Но вы не ответили по существу! — горячился Яков. — Почему?

— Да я ответил, юный друг, только ты не услышал. У тебя другое на уме. Я сказал, что мы сделаем только то, что сможем сделать. Никто не может дать никаких гарантий. Есть двести тридцать шесть человеческих существ в том ужасном месте; они страдают так, как только может страдать человек. Среди них и твой отец, его значение для Израиля трудно переоценить. Если у этого человека, этого конгрессмена, появится хоть тень надежды на успех, мы должны выложиться. Но прежде следует найти его.

— Кто он? — не без презрения поинтересовался водитель Моссада.

— Его зовут Кендрик.

После этих слов машина дернулась, такова была реакция водителя на слова Бен-Ами. Автомобиль чуть не сошел с дороги.

— Эван Кендрик! — проговорил он, вцепившись в руль, и глаза его расширились от изумления.

— Да.

— Группа Кендрика.

— Что такое? — спросил Яков, с интересом вглядываясь в лицо водителя.

— Он основал здесь такую компанию.

— Его досье выслали сегодня вечером, получим утром, — сказал Бен-Ами.

— Вы не нуждаетесь в этом, — почти выкрикнул агент Моссада. — Мы имеем на него материалов видимо-невидимо. Надо лишь только доставить Эммануэля Уэйнграсса. Он есть, но как часто нам хотелось, чтобы его не было.

— Короче!

— Его можно доставить сюда. Все, что необходимо для этого, — несколько часов времени и порядочное количество вина. А уж этот чертов Уэйнграсс сделает все, что необходимо.

— Выражайтесь яснее, пожалуйста.

— Короче — не всегда яснее. Если Кендрик вернулся, он, вне сомнения, желает отомстить за преступление четырехлетней давности — убийство семидесяти мужчин, женщин, детей. Их взорвали. Это была его семья. Вы должны понять это.

— Вы знали его? — спросил Бен-Ами, наклонившись. — Вы его знаете!

— Не так, чтобы очень, хотя достаточно, чтобы понимать его. Но есть человек, который знает его лучше. Этот человек — отец вралей, любитель застолья, лжедуховник и консул, гений и, главное, лучший друг Эвана Эммануэль Уэйнграсс.

Яков хмыкнул.

— Вы явно не в восторге от этого человека.

— Нравится он мне или нет, не в этом дело, — заметил офицер израильской секретной службы. — Но он представляет для нас определенную ценность. Хотелось бы, чтобы он был здесь, однако…

— Ценность для Моссада? — уточнил Бен-Ами.

Казалось, что агент за рулем почувствовал внезапное смущение. Даже голос его стал тише.

— Мы использовали его в Париже, — сказал он медленно. — Он устанавливал контакты с нужными нам людьми. Действовал довольно эффективно. Через него мы добрались до террористов, которые забросали гранатами один ресторан. Мы решили наши проблемы, но впутали его в дело с каким-то убийством. Глупо, очень глупо. К его чести, он передавал нам в Тель-Авив сообщения, которые помогли предотвратить пять подобных же эксцессов.

— Он спас много жизней, — сказал Яков. — Еврейских жизней. И все же вы недолюбливаете его.

— Да вы его не знаете! Это же семидесятивосьмилетний бонвиван, который проматывает полученные от нас и группы Кендрика деньги с одной, а иногда с двумя сразу «моделями».

— Так это умаляет его достоинства? — усмехнулся Бен-Ами.

— Он выбивает из нас деньги на обед в «Ла-Тур Д’Аргент». Это три, а то и четыре тысячи шекелей! А отказать мы не можем. Он оказался как-то свидетелем одной истории… Словом, если мы задерживаем платежи, этот кадр может и напомнить нам об этом.

— Он агент Моссада со всеми вытекающими отсюда последствиями, — изрек Бен-Ами.

— Если кто-нибудь и может найти Кендрика в Омане, так это Эммануэль Уэйнграсс. Когда мы прибудем в нашу штаб-квартиру в Маскате, тут же перезвоню в Париж.

* * *

— Сожалею, — произнес привратник отеля «Понт Рояль» в Париже. — Месье Уэйнграсс уже несколько дней как уехал. Однако он оставил номер, по которому его можно найти в Монте-Карло.

— Простите, — сообщил оператор в Монте-Карло. — Месье Уэйнграсс не в номере. Но этим вечером он будет ужинать в отеле через дорогу от казино.

— Вы можете дать номер телефона отеля?

— О да, — ответил мелодичный женский голос. — Месье Уэйнграсс — само обаяние!

— Увы, — вежливо отвечал оператор отеля. — Зал для обедов закрыт. Но приятели месье Уэйнграсса сообщили, что он будет у одиннадцатого стола по крайней мере часа два. Звоните Арманду в казино. Номер телефона…

— Простите, — ответствовал Арманд из казино «Де Пари» в Монте-Карло. — Уважаемого месье Уэйнграсса и его очаровательную даму в этот вечер постигла неудача в рулетке, и они направились в игральный зал Луи. Там очень квалифицированный крупье, естественно, француз, не итальянец. Попросите Луиджи, он найдет месье Уэйнграсса для вас. Передайте месье мои наилучшие пожелания и надежду, что завтра мы снова увидим его у нас. Может быть, завтра счастье ему улыбнется. Номер телефона…

— Всенепременно! — радостно проревел неизвестный Луиджи. — Синьор Уэйнграсс — дражайший друг мой! А как мой еврейский друг говорит на диалектах итальянского языка! Лучше, чем уроженцы тех мест. Вот он здесь, прямо перед моими глазами.

— Вас не затруднит пригласить его к телефону? Пожалуйста.

— Он очень занят, синьор. Его леди выиграла кучу денег.

— Скажи этому фанфарону, чтобы он немедленно шел к телефону, иначе я кастрирую его!

— Не понял…

— Делай, что велено. И скажи ему одно только имя — Моссад.

— Иду, — только и сказал итальянец, положив трубку и осторожно подходя к игровому столу.

У Эммануэля Уэйнграсса были шикарные усы под орлиным носом, его седые волнистые волосы красиво обрамляли лоб, словно вылепленный рукой скульптора. Уэйнграсс красовался в канареечно-желтом пиджаке и красном галстуке. Он поглядывал по сторонам, больше интересуясь азартными игроками, чем самой игрой. Но в то же время Эммануэль понимал, что кто-нибудь из игроков или болельщиков может наблюдать за ним самим. И вот теперь ему казалось, что кое-кто слишком внимательно изучает его лицо, не потерявшее еще привлекательных черт. Годы относительно щадили его, вдобавок молодил экстравагантный наряд. Те, кто знал старого бонвивана, сумели бы рассмотреть не столь явные особенности. Глаза — зеленые, живые; глаза наблюдателя и интеллектуала, никогда не удовлетворенные, всегда беспокойные.

Многие замечали, что Эммануэль эксцентричен, но не знали причины этой эксцентричности. Он являлся и актером, и бизнесменом. Но прежде всего он был самим собой. Его архитектурный гений считали частью непрерывной глупой игры; да и он сам считал жизнь игрой, которая закончится с окончанием самой жизни. Старик твердо решил дотянуть до восьмидесяти, но он был реалистом и мысли о смерти досаждали ему и пугали. Уэйнграсс посматривал на вызывающе чувственную девицу рядом. Он возьмет ее с собой в постель, будет ласкать ее груди, потом уснет. «Моя вина!» Но что поделаешь?

— Синьор, — прошептал ему в ухо итальянец. — Вам кто-то звонит, и я, имея к вам столь глубокое уважение, не могу…

— Странное вступление, Луиджи.

— Он оскорблял вас, мой дорогой друг, и его последняя угроза была особенно ужасна. Если хотите, я скажу ему в трубку пару таких слов, которые подействуют сразу.

— Никто не любит меня так, как ты, Луиджи. Что он сказал?

— Мне неудобно повторять это в присутствии крупье.

— Ты деликатен, мой друг. Он представился?

— Да. Синьор Моссад. Мне кажется, он ломает ваши планы.

— Большинство из них, — согласился Уэйнграсс и быстро пошел к телефону.

10

Рассветало. Азра посмотрел на светлеющее небо и проклял все и всех — они ошиблись, повернув у Кабритты Тауэр, и таким образом потеряли драгоценные минуты. Три фигуры в изодранной одежде заключенных выглядели весьма экзотично. Пока солнце не взошло, они могли бы сойти за рабочих, направляющихся сюда из Ливана или из трущоб Абу-Даби, где просаживали деньги единственно доступным для них способом — покупая проституток и виски.

Они добрались до Вальят Госпитал, который находился в двух сотнях ярдов от ворот американского посольства. Дальше — справа — узкая улочка пересекалась проездом. За углом протянулась цепь магазинов, затаившихся за металлическими ставнями. Сейчас было не до бизнеса. Во дворе собрались группки вяло прохаживающихся, словно лунатики, юнцов; тяжелое оружие оттягивало им руки, плечи, но это было необходимо для джихада — священной войны, которую они вели. Их заторможенность, однако, исчезала с первыми лучами солнца и ключом начинала бить маниакальная энергия, особенно при появлении первой волны радиожурналистов и телекомментаторов.

Азра изучал большой сквер перед воротами. Через дорогу — на северной стороне — тесно примыкали друг к другу три двухэтажных здания. Занавешенные окна не светились — ни проблеска. Если у окна и были наблюдатели, то на таком расстоянии увидеть их было невозможно. Попытка прорваться через баррикаду у входа могла оказаться смертельно опасной. В сквере находились только нищие в изорванной одежде, которые расположились у стен из песчаника с подносами для подаяний; некоторые из них были грязны до невозможности. Среди этих несчастных вполне могли скрываться агенты разведок или султана. Азра чрезвычайно внимательно понаблюдал за ними, ожидая внезапного движения, чего-нибудь, что выдало бы мнимого нищего. Только тренированный во всех отношениях человек сумел бы длительно сохранять неподвижность и спокойствие в такой стрессовой ситуации. Никто не двигался, ничто не нарушало почти идиллическую картину.

Азра ущипнул Йозефа, вынул из-под одежды автомат и дал его старому террористу.

— Я пошел, — сказал он по-арабски. — Прикрой меня в случае чего. Если кто-нибудь из этих нищих дернется, сделай из него решето.

— Иди. Я буду пробираться сзади перебежками от двери к двери по правой стороне. Моя помощь однозначна: только нищий вскочил — и его нет.

— Не предвосхищай событий, Йозеф. Не сделай ошибки и не открой огонь, когда в этом не будет особой нужды. Я должен добраться до одного из этих болванов внутри.

Молодой палестинец повернулся к Кендрику, который притаился за редкой листвой у больничной стены.

— Ты, Бахруди, — прошептал он по-английски, — когда Йозеф доберется до ближайшего здания на той стороне, очень медленно выходи и следуй за ним, но, ради всего святого, делай это не слишком заметно. Выжди секунду — и вперед. Не высовывайся; твоя фигура не столь хороша, чтобы выставлять ее на всеобщее обозрение.

— Я знаю, что делать! — вдохновенно солгал Эван. — Ты думаешь, что у меня нет опыта такой тактики? Да у меня его больше, чем у вас всех вместе взятых!

— Не знаю, что и думать, — ответил Азра просто. — Мне не понравилось то, как ты появился в Маскате. Мне рассказывали. Возможно, в ваших изысканных европейских столицах все обстоит по-иному.

— Уверяю тебя, что поступлю как следует, — холодно отрезал Кендрик, помня, что он должен выглядеть сильным в арабском понимании. Его слова были не более чем блеф, но молодой террорист ухмыльнулся. Впервые за все время знакомства с Азрой Кендрик увидел улыбку на лице ублюдка по кличке Голубой.

Голубой вскочил, быстро пересек небольшую больничную лужайку и направился к широкому проходу, ведущему к площади. Йозеф метнулся вперед, затем повернул на девяносто градусов вправо, перебежал узкую улицу в двадцати футах от угла и прижался к стене здания, затаившись в тени. Одинокая фигура Азры приближалась к воротам посольства, Йозеф скользнул за угол. Последнее, что увидел Кендрик, — смертоносное оружие, которое держал наизготовку в левой руке старый террорист. Кендрик понял, что наступило время броска, и тут ему вдруг ужасно захотелось очутиться где-то в Колорадо. Но через несколько секунд перед его мысленным взором встала ужасающая картина свершившегося когда-то. Гром! Несколько оглушительных взрывов. Дым! Стены рухнули… Крики гибнущих детей и безумные вопли молодых матерей, а масса щебня и почвы рушится на них, образовывая огромную братскую могилу.

Махди!

Эван вскочил, глубоко вздохнул и побежал к площади. Он достиг тротуара на северной стороне перед забаррикадированными магазинами.

— Женщина была права, — прошептал темнокожий, одетый по-западному араб, вглядываясь через слегка отодвинутую штору магазина, который еще двадцать два дня назад был привлекательным кафе, где продавали пирожные и фрукты. — Старый боров пробежал так близко, что я мог бы дотронуться до него. Говорю вам, я дохнуть боялся!

— Тс-с, — предостерег собеседника находящийся рядом человек, полностью одетый по-арабски. — Это американец идет. Его выдает грузная поступь.

— Его сможет выдать не только поступь. Есть кому его выдавать. Нет, не жилец он.

— Кто он? — вопросил закутанный в бурнус араб едва слышным шепотом.

— Мы не должны этого знать. Главное — он рискует ради нас своей жизнью. Слышал, что приказала женщина?

На улице появилась чья-то фигура, прошла мимо магазина, помедлила перед поворотом. Еще один смутный силуэт торопливо пробирался к воротам посольства.

Араб в западной одежде продолжал что-то высматривать сквозь щелочку.

— И тогда женщина тоже приказывала наблюдать за ними, — сказал он. — Возле порта, взяв маленькую лодку, и на дорогах — к северу и к югу. И даже здесь, где их появление менее всего ожидалось. Доберись до нее и сообщи, что маловероятное свершилось. Потом позвони парням в Калбах и сообщи, что они снимаются с наблюдения.

— Хорошо, — согласился человек в бурнусе и направился к пустому кафе, перевернутые стулья которого лежали на столах. У выхода он остановился, быстро повернулся и спросил у коллеги: — Так что же нам надо?

— Женщина скажет. Поторопись! Посмотри-ка: та чертова свинья уже делает знаки кому-то внутри. Вот куда они пробираются. Внутрь!

Азра ухватился за металлические прутья ворот, взор его обратился на небо: восток разгорался. Скоро мрак на площади рассеется резким, слепящим солнцем Маската. Рассвет наступит как взрыв. «Быстрее! Обратите же на меня внимание, вы, идиоты. Враг повсюду, он наблюдает, следит, готовый к внезапному броску, а я сейчас представляю для них ценность необыкновенную. Один из нас должен связаться с Махди. Во имя Аллаха, — молил он, — хоть кто-нибудь подойдет сюда? Я даже не могу подать голоса!»

Кажется, кто-то его заметил. Молодой человек в грязной одежде, поколебавшись, отошел от группы из пяти человек, посмотрел на еще сумрачный, но уже светлеющий небосвод и стал вглядываться в фигуру, стоящую слева от ворот. Подойдя ближе, он перешел на быстрый шаг, на его лице появилось изумление.

— Азра! — воскликнул он. — Это ты?!

— Спокойно! — прошептал Голубой, прижимая обе руки к ограде.

Подросток был одним из дюжины новобранцев, которых он учил, как обращаться с оружием. Насколько ему помнилось, этот юнец не блистал умом.

— Говорили, тебя направили с секретной миссией, назначение настолько святое, что мы вознесли хвалу Аллаху.

— Меня захватили в плен.

— Слава Аллаху!

— За что слава?

— За то, что ты убил пленивших тебя неверных! Если бы ты не убил их, то оказался бы в руках Аллаха!

— Я сбежал.

— Не убив неверных? — с грустью в голосе поинтересовался юнец.

— Они все мертвы, — отрезал Голубой с раздражением. — Теперь послушай…

— Восхвалим же Аллаха!

— Оставь в покое Аллаха и выслушай меня. Я должен войти внутрь и как можно быстрее. Сходи за Ятим или Ахбиядом; беги, словно от этого зависит твоя жизнь.

— Моя жизнь — ничто.

— Моя тоже, черт бы тебя взял. Пусть кто-нибудь вернется сюда с инструкциями. Бегом!

Голубой ждал, и после каждого взгляда на небо сердце его колотилось так, что отзывалось громом в груди и биением в висках. Скоро, очень скоро солнце могло осветить этот маленький клочок земли — и тогда конец; и он уже не сможет отомстить негодяям, поломавшим его жизнь, испоганившим детство, оборвавшим жизнь родителей орудийным огнем, санкционированным израильскими убийцами.

Память об этом жила и приносила боль. Отец его — стройный, красивый человек — был студентом-медиком третьего курса в Тель-Авиве. Руководство решило, что ему больше подходит быть простым фармацевтом. Это часто практиковалось. Не дать арабу получить высшее образование — таково было кредо израильских властей. Тем не менее, в последующие годы он стал «доктором» в их деревне на Западном Берегу. Правительство присылало к ним своих врачей — зачастую некомпетентных невежд, думавших только о том, как бы подзаработать побольше шекелей в маленьких городках и лагерях. Один из таких эскулапов нажаловался на отца. Врачебную деятельность пришлось прекратить.

— Они не дают нам жить по-человечески. Когда они нам дадут возможность просто жить?! — кричал отец.

Ответ пришел от дочери по имени Зайа и сына, который стал террористом Азрой. Израильская комиссия по арабским делам на Западном Берегу снова сделала официальное заявление. Их отец был объявлен лицом нежелательным. Семье приказали покинуть деревню.

Они отправились на север, к Ливану. Повсюду их неплохо принимали, наконец их путешествие подошло к концу, и они осели в лагере для беженцев Шатила.

Брат и сестра видели из-за низкой каменной стены, как убили их отца и мать; их тела истерзал ливень пуль. Кровь лилась изо рта и глаз. А сверху, с холмов доносился голодный рев израильской артиллерии. Кто-то остался весьма доволен проведенной операцией.

Так из нежного ребенка родилась Зайа Ятим с холодным взглядом стратега, а мир узнал Азру — новейшего некоронованного короля террористов.

Воспоминания поблекли при виде человека, бегущего к воротам посольства.

— Голубой! — вскричал Ахбияд; восходящее солнце высвечивало белые пряди в его волосах. Уже на бегу он произнес резким свистящим шепотом: — Во имя Аллаха, что стряслось? Твоя сестра рядом, но ведь она понимает, что здесь появляться нельзя. Повсюду есть глаза… Что случилось?

— Я тебе расскажу все, как только мы окажемся внутри. Но времени в обрез! Быстро!

— Мы?

— Я сам, Йозеф и человек по имени Бахруди. Он прибыл сюда от Махди. Да быстрее же! Где нам пройти?

— Боже мой! Махди!

— Пожалуйста, Ахбияд!

— Восточная стена, около сорока метров от южного угла, там, где старая канализационная система.

— Я знаю, где это! Мы направляемся туда.

— Нагибайся пониже и ползи медленно, ясно? Там есть проход…

— Под тремя большими камнями на воде, — продолжил Азра, поспешно кивая. — Пусть нас кто-нибудь ждет. Мы должны бежать почти засветло!

Голубой отошел от ворот и, сдерживая себя, медленно двинулся к южному краю стены. Он остановился, прижавшись спиной к стене, глаза ощупывали забаррикадированные магазины. Йозеф наполовину высунулся из дверного проема; он присматривал за Азрой и хотел, чтобы молодой руководитель знал это. Старик свистнул, и в ту же секунду «Амаль Бахруди» появился из узкой улочки между двумя домами. Оставаясь в тени, он бросился к тротуару и присоединился к Йозефу. Азра указал влево, давая понять, что нужно бежать по тропке, идущей параллельно стене посольства.

Вдалеке уже светился горизонт и вырисовывалась полоска набережной.

Один за одним пробирались по указанному пути беглецы в их рваной одежде и тяжелых сандалиях. Они шли вдоль стены посольства, с опаской поглядывая в сторону восхода. Вот они достигли выступа, под которым шумела вода. Не без волнения некоронованный король убийц направился вниз к большому валуну, а затем жестом пригласил за собой остальных, указывая на следующий участок. Очень скоро они достигли места, где большие камни, казалось, преграждали путь воде. Три камня у стены образовывали треугольник, в основании которого находилось отверстие не более трех футов в диаметре; туда и направлялся поток.

— Вот это место! — радостно воскликнул Азра. — Я знал, что найду его!

— Что это? — спросил Кендрик, указывая на перекатывающуюся через камни воду.

— Старая канализационная система, — пояснил Голубой. — Построена столетия назад. Раньше очищалась морской водой, которую таскали рабы.

— Они вручную пробили этот канал?

— Нет, Амаль. Они возвели валы, уложили камни. Остальное сделала природа. Это резервный акведук, так сказать. Туда вниз ведут ступеньки, сделанные для рабов, подобных нашим палестинским изгоям.

— Как же мы проберемся здесь?

— Ничего сложного. Под потоком воды. Если Иисус мог ходить по воде, то мы уж как-нибудь попытаемся пробраться под ней. В посольство!

Тяжело дыша, Энтони Мак-Дональд вскарабкался по открытой лестнице, идущей вдоль стены старого склада. Лестница скрипела под его ногами, и звук этот вплетался в звуки, доносящиеся от доков. Первые золотистые лучи солнца плясали на воде порта, разбивались лодками и носами видавших виды траулеров, вышедших на дневной лов. Патрульные суда сигналили им, приказывая остановиться для досмотра.

Сегодня, еще до того, как рассвело, Тони приказал направить машину назад в Маскат по пустынной дороге, не включая фар. Они достигли улицы, которая, пересекая город, вела к пристани. Только когда они оказались в черте города, Мак-Дональд приказал включить фары. Он не мог представить, где находятся беглецы, где они могут затаиться при свете дня в городе, в котором их разыскивает полиция. Англичанин надеялся, что помочь ему сможет один из самых странных агентов в этом городе. Существовало одно место, куда ему и нужно отправиться, там он встретится с этим типом без свидетелей. Наемный убийца был одним из тех отбросов человеческого общества, которые за деньги убивают эффективно и безжалостно. Этот подонок вступал в контакты с потенциальными заказчиками в грязных переулках Шари эль-Мишквис. Только тот, кто должен был знать, знал, где он ютится.

Тони закончил наконец свой подъем и оказался перед массивной дверью. За ней находился человек, которого он хотел видеть. Только англичанин решился было сделать шаг вперед, как замер в оцепенении, разинув рот, а глаза его едва не выскочили из орбит. Неожиданно дверь распахнулась, и на площадку выпрыгнул полуобнаженный убийца с острым, как бритва, ножом в одной руке и с пистолетом — в другой. Он приставил нож к горлу посетителя, а дуло пистолета направил ему в висок. Англичанин судорожно ухватился за перила, едва удерживаясь, чтобы не свалиться вниз.

— А, это ты, — прошипел тощий, со впалыми щеками человек. — Ты не должен был сюда приходить. Никто не смеет сюда являться.

Зацепеневший, неспособный пошевелить ни рукой, ни ногой Мак-Дональд, чувствуя на шее острое лезвие ножа, прохрипел:

— Я никогда бы не решился на это, если бы не чрезвычайные обстоятельства, это абсолютно точно.

— Абсолютно точно, что меня надувают. В прошлый раз, например.

— Никто и не думал!

— Каждый об этом только и мечтает!

— Я все вам компенсирую. Мы должны поговорить. Как я уже сказал, возникла чрезвычайная ситуация.

— Говори прямо здесь. Внутрь не пущу. Никто не может сюда войти!

— Очень хорошо! Если бы вы были столь любезны и разрешили мне стать более прямо, а не полувисеть на этих дряхлых перилах…

— Выкладывай!

Тони отступил вниз и, поглядывая на нож, носовым платком вытер обильный пот со лба.

— Крайне необходимо добраться до лидеров в посольстве. Если они не могут выйти, значит, я должен войти.

— Это очень опасно. Особенно для того, кто возьмется провести тебя внутрь.

Тощий убийца отнял лезвие от шеи Мак-Дональда только для того, чтобы упереть в нее острие ножа.

— Мог бы связаться с ними по телефону, там всегда полно людей, — процедил он сквозь зубы, не сводя недоверчивого взгляда с англичанина.

— Все, о чем я должен сказать, и все, о чем я попрошу их, не может быть доверено телефону. С лидерами надо поговорить с глазу на глаз.

— Я могу дать тебе номер телефона, которого нет ни в одном справочнике.

— Если знаете вы, то может знать еще кто-то. Я не могу рисковать. Мне надо попасть внутрь.

— Ты меня утомляешь! — взвился психопат, сверкая расширенными глазами. — Почему ты меня утомляешь?

— Потому что я очень богат, а вы — нет. Вы нуждаетесь в деньгах для ваших расточительных… привычек.

— Ты меня оскорбляешь! — заорал наемный убийца, и голос его донесся до рыбаков и докеров, работающих внизу.

— Нет, я просто придерживаюсь фактов. Сколько вы запросите?

Убийца выдохнул дурно пахнущий воздух прямо в лицо Мак-Дональда, опустил нож и втупился в благодетеля.

— Это будет стоить тебе немало. Больше, чем ты когда-либо платил мне.

— Я согласен на разумное повышение суммы, не чрезмерное, заметьте, а разумное. У нас всегда найдется для вас работенка.

— Сегодня в десять часов утра в посольстве состоится пресс-конференция, — прервал его наркоман. — Как всегда, журналисты и телевизионщики будут отобраны в последнюю минуту. Их имена выкрикнут перед самым началом у ворот. К этому времени будь там, а пока сиди у телефона, я звякну тебе в ближайшие два часа.

Тони дал ему свои координаты.

— Ну и сколько же вы хотите? — поинтересовался он.

Опустив нож, убийца назвал цифру в оманских риалах. Сумма была эквивалентной трем тысячам английских фунтов или, округленно, пяти тысячам американских долларов.

— У меня расходы, — неопределенно пояснил он. — Деньги на бочку, иначе я за себя не отвечаю.

— Но ведь это сумасшедшая сумма! — закричал Мак-Дональд.

— Тогда забудь ко мне дорожку.

— Ладно, договорились, — вздохнул англичанин.

Калехла меряла шагами номер отеля; и хотя в свои тридцать два года она была очень умеренна в курении, теперь курила одну сигарету за другой, не отрывая при этом взгляд от телефона. Ни при каких обстоятельствах нельзя было управлять из дворца. Эта связь могла представлять довольно значительную опасность. Черт бы взял этого сукиного сына!

Энтони Мак-Дональд — явно чей-то талантливый агент, имеющий совершенную сеть, но и она теперь не без прикрытия, во многом благодаря подруге по Редклиффу, которая стала женой султана. Ведь благодаря ей, Калехле, познакомился молодой араб с ее лучшей подругой несколько лет назад в Кембридже. Боже мой, как тесен мир! Ее мать, родившаяся в Калифорнии, встретила ее отца — студента из Порт-Саида — в Беркли. Она изучала египтологию, он писал диссертацию по западным цивилизациям. Оба мечтали о научной карьере. Они полюбили друг друга и поженились — блондинка из Калифорнии и смуглокожий египтянин.

С рождением Калехлы ошеломленные родственники с обеих сторон поняли, что для юных родителей есть нечто большее, чем чистота наследственной линии. Барьеры рухнули под напором любви. Четыре пожилых человека — две пары родителей — склонных испытывать отвращение друг к другу, перебросили мостик к чужой культуре, поняли, что цвет кожи не главное, и нашли радость в ребенке, а потом их объединило и многое другое. Они стали неразлучны — банкир с супругой из Сан-Диего и богатый экспортер из Порт-Саида с женой-арабкой.

«Что это я раскисла?» — прикрикнула сама на себя Калехла. Времени думать о прошедшем не было; все решало настоящее. Потом она сообразила, почему мысленный взор ее нырнул в прошлое. Ей было просто необходимо уделить внимание самой себе, вспомнить тех, кого любила, чтобы хоть что-то противопоставить ненависти, царящей повсеместно. Но существовала и вторая, еще более важная, причина. В памяти всплыл тот давнишний ужин; лица, произнесенные слова; и она, восемнадцатилетняя девушка, собравшаяся отправляться в Америку.

— Монархи прошлого делали ужасно мало для поддержания своей чести, — изрек ее отец, когда все домочадцы, включая дедушек и бабушек, собрались за столом в Каире. — Но они понимали нечто, чего наши нынешние лидеры не принимают во внимание, если только они не собираются стать монархами сами.

— Интересные мысли, молодой человек, — заметил банкир из Калифорнии. — Что касается меня, то я против монархии. Республика — это совсем другое дело.

— Ну, ладно, начнем с наших собственных фараонов, вспомним первосвященников Греции, императоров Рима и всех королей и королев Европы и России, которые устраивали браки таким образом, что представители различных наций образовывали единую большую семью. Одно лицо знает другое, встречаясь в самых различных ситуациях: за обеденным столом, на танцах. Они вместе шутили и смеялись. В таких условиях трудно сохранять расовые предубеждения, не правда ли?

Собравшиеся за столом поглядывали друг на друга, улыбались, ласково кивая.

— В этих сферах, однако, сын мой, — вставил экспортер из Порт-Саида, — не всегда все обстоит так гладко. Мне не хотелось бы поучать, но вспомните о войнах, когда брат сражался с братом, сын шел против отца…

— Это так, отец, но все же могло быть намного хуже, если бы не эти браки. Намного хуже. В этом я уверен.

— Не хочу, чтобы меня использовали в качестве политического инструмента, — воскликнула мать Калехлы, смеясь.

— Естественно, моя дорогая, все между вами устроили ваши лукавые родители. Интересно, какую выгоду они извлекли из вашего союза?

— Самую большую, вот эту. Очаровательную леди, мою золотую внучку, — сказал банкир.

— Увы, мой друг, она отправляется в Америку, — отрезал экспортер. — Вот и пропала вся ваша выгода.

— Как ты относишься к этому, дорогая? Настоящее приключение для тебя, правда?

— Но ведь я путешествую не впервые, бабушка. Мы приезжали к тебе и к дедушке. Я бывала в нескольких городах.

— Теперь это будет совсем другое, дорогая. Ты будешь там жить.

Калехла уже не помнила, кто сказал эти слова, но тогда была предсказана одна из самых страшных глав в ее жизни.

— Вот и отлично! Ведь ко мне все так хорошо относятся! Все так любят меня!

И снова сидящие за столом переглянулись. Банкир прервал молчание:

— Кто знает, куда ведет тот или иной путь? Еще будет время, когда ты окажешься нежелательной и нелюбимой, и это тебе будет крайне неприятно.

— В это трудно поверить, дедушка, — удивилась девушка.

Калифорниец бросил короткий взгляд на зятя.

— Да и мне в это трудно поверить. Не забудьте, юная леди: если возникнут трудности, поднимите телефонную трубку, и я вылечу к вам первым же рейсом!

— О дедушка, я не могу представить, что это возможно.

Да, она не лгала: представить такое ей действительно было трудно; но такие времена настали, и только гордость да сила воли помогли ей выжить. «Шварцен Арвиях! Грязный араб!» — таково было ее первое знакомство с ненавистью. Это оказалась не просто слепая, иррациональная ненависть толпы, бегущей по улице, размахивающей плакатами и делающей похабные жесты. Она столкнулась с ненавистью, общаясь с молодыми людьми, которые ей нравились, которые находились вместе с ней в классных комнатах и посещали тот же кафетерий. В этой среде очень высоко ценили личность.

Но как же тяжело было стать личностью ей; она теряла себя, ее не выделяли из общей массы людей, именуемых арабами. Грязными арабами, ненадежными арабами, кровавыми арабами. Араб, араб, араб — она не могла выносить этого больше. После занятий она обычно возвращалась в студенческое общежитие и оставалась там. Но ей все же довелось принимать участие в студенческих вечеринках. Двух раз оказалось более чем достаточно.

Собственно, уже первый случай мог бы переполнить чашу терпения. Она пыталась пройти в комнату для дам. Дорогу ей преградили двое американских студентов-евреев.

— А я думал, что вы, арабы, не пьете! — крикнул подвыпивший молодой человек слева.

— Это личное дело каждого, — парировала она.

— А мне говорили, что ваше племя мочится прямо на пол в своих шалашах! — крикнул второй, глядя на нее со злобой.

— Вас дезинформировали. Мы весьма аккуратны и брезгливы. Вы позволите мне пройти?

— Не сюда, арабка. Неизвестно, что ты оставишь после себя на сиденье унитаза.

Но самое ужасное произошло в конце второго семестра. Она посещала курс, который вел знаменитый еврейский профессор, один из лучших преподавателей. Она добилась в учебе наибольших успехов. В награду ей был подарен экземпляр книги профессора с его автографом. Все сокурсники — и евреи, и неевреи — поздравили ее, но когда она покинула здание, трое в масках из чулков, натянутых на голову, остановили ее на полпути к общежитию.

— Что ты ему сделала? — спросил один из них. — Пригрозила, что взорвешь его дом?

— Или что прирежешь детей острым арабским ножом?

— Да нет же! Она позвонила Арафату.

— Сейчас мы тебя проучим, грязная арабская свинья!

— Если эта книга так много для вас значит, заберите ее!

— Нет, арабка! Можешь теперь оставить ее себе!

Ее изнасиловали.

— Это за Мюнха!

— Это за детей в Голанских кибуцах.

— Это за сестру, которую вы, подонки, убили на побережье Ашдода.

Они не искали сексуального удовлетворения; этим отвратительным действием они хотели унизить и оскорбить ее — арабку.

Она то ползла, то, шатаясь, брела к общежитию.

В это время в ее жизнь вошел очень важный человек. Звали ее Роберта Олдридж, бесценная Бобби Олдридж, борец с предрассудками и догмами, дочь Олдриджей из Новой Англии.

— Подонки! — кричала она, и слышали ее деревья Кембриджа.

— Никогда не говори так, — просила ее юная египтянка. — Ты не понимаешь!

— Не беспокойся, милая! У нас в Бостоне есть выражения и похлеще. Попомнишь мои слова, эти сволочи еще наплачутся.

— Нет, моя дорогая подруга! Я не питаю неприязни к евреям, моя ближайшая, с детских лет, подруга — дочь рабби, с которым дружит мой отец. У меня нет ненависти к евреям. Враги мои будут утверждать обратное, потому что в их представлении я просто грязная арабка. Моим родителям очень не понравилось бы это. Ненависть губительна!

— Верь в это, козочка! Я ничего не говорила о евреях! О них заговорила ты! Я сказала «подонки», а это понятие международное.

— Все кончено. Я ухожу.

— Черт возьми! Если так, то уйдем вместе; у меня давно уже возникло такое желание.

«Слава Богу и Аллаху, всем святым, у меня есть друг», — обрадовалась Калехла.

И в эти времена горя и ненависти родилась основополагающая идея ее жизни. Восемнадцатилетняя девушка решила, чему посвятить остаток жизни.

Телефонный звонок. Прошлое испарилось, как туман. Настоящее стало всем. Она подбежала к аппарату.

— Да?

— Он здесь.

— Где?

— Посольство.

— Боже мой! Он пытается туда пробраться? Что он делает?

— Он тут с двумя…

— Их всего трое, не четверо?

— Мы видим только троих. Один из них у ворот, среди нищих. Он разговаривает с террористом внутри.

— Где американец?

— Недалеко, рядом со вторым беглецом. Оба притаились в тени. Вот один показался. Тот, второй, не американец, принимает какое-то решение.

— Что ты имеешь в виду?

— Они, кажется, обсуждают, как проникнуть в посольство.

— Нет! — воскликнула Калехла. — Они не могут! Он не может! Он не должен! Остановите их! Остановите его!

— Такой приказ может быть отдан только из дворца, мадам…

— Такой приказ отдаю я! Делайте, что велено. Мы не планировали, что он попадет в посольство. Только не он! Остановите их; если не сможете — убейте! Убейте его!

— Быстро! — крикнул араб в бурнусе, подбежав к коллеге у стены ресторана, на ходу передергивая затвор автомата и снимая его с предохранителя. — Приказано остановить их, остановить американца. Надо убить его, если не сумеем остановить.

— Убить его? — переспросил удивленный офицер из дворца.

— Это приказ. Убей его!

— Приказ отдан слишком поздно. Они ушли.

* * *

Максимальная надежность.

Защита от перехвата обеспечена.

Продолжайте.

Фигура в темной пустой комнате коснулась клавиш компьютера — быстро и сердито.

«Мне удалось разгадать код Лэнгли, пробраться в него. Этого сумасшествия ЦРУ не смогло сдержать. Вместо этого еще большее безумие — отправили в посольство! Он не выживет. Его — изуродованного — обнаружат в туалете. Я рассматриваю варианты каждой ситуации и вижу, что все же маленькая надежда остается. Возможно, мои программы несовершенны. Возможно, наш национальный мессия не более чем дурак, но тогда любой мессия должен считаться глупцом и идиотом, пока не будет доказано обратное. Это моя надежда, моя вера».

11

Три беглеца пробирались в темноте по старой, поросшей мхом канализационной трубе вверх, к зарешеченному люку в мощенном камнем дворе посольства. Их руки и ноги были исцарапаны в кровь. Они появились во дворе, когда уже сверкали солнечные лучи, и Эван стал свидетелем сцены, которую лучше было бы не видеть. Шестьдесят или более заложников перевели с крыши во двор для скудного завтрака и гигиенических потребностей. Туалет, сбитый из деревянных планок; женское отделение отделялось от мужского прозрачными перегородками, сделанными из вырванных оконных блоков посольства. Деградация среди стражей оказалась полной; они шатались по двору, отпуская громкие шуточки по поводу физиологических затруднений пленников. Роль туалетной бумаги здесь играли куски бумаги из принтера посольства.

Через дорогу — дальше к тылу — испуганные, униженные люди могли видеть три длинных узких стола, на которых стояли ряды металлических мисок с сухим хлебом и маленькими кусочками сомнительного вида сыра. Между мисками стояли грязные кувшины, наполненные белесой жидкостью — скорее всего, разведенным козьим молоком, которое группа вооруженных террористов, находившихся за столом, скупыми порциями разливала в деревянные кружки заключенных. Время от времени какому-нибудь заложнику не доставалось миски или черпака молока. Просить было бесполезно, любая просьба кончалась пощечиной, ударом кулака или черпака по лицу, если плакали слишком громко.

Кендрик, глаза которого еще не привыкли к яркому свету, заметил юного пленника — мальчика не старше четырнадцати-пятнадцати лет. Его мокрое от слез лицо вдруг исказила гримаса, и он закричал с вызовом:

— Вы, вшивые ублюдки! Моя мама больна! У нее рвота от этой дряни, которой вы нас пичкаете! Дайте ей что-нибудь приличное, сукины дети!

Мальчика тут же заставили замолчать, ударив прикладом винтовки по левой щеке. Вместо того чтобы утихомириться, мальчик рассвирепел еще больше. Резко перегнувшись через стол, он схватил мужчину с винтовкой за рубашку и разорвал ее на груди. Со стола с грохотом полетели миски и кувшины. В считанные секунды на мальчика набросились террористы, пытаясь оторвать от бородатого мужчины, которого тот прижал к земле. Скрюченное тело подростка, лежавшего на земле, били прикладами винтовок и пинали ногами. Размахивая в воздухе кулаками и издавая слабые хриплые звуки, вперед ринулось несколько других заложников, потрясенных поступком мальчика, пробудившим в них ненависть к врагам и придавшим им силы. Но враги были намного сильнее их. Мини-восстание было жестоко подавлено. Упавших заложников жестоко избивали до потери сознания, затем пинали ногами, словно это были туши животных.

— Зверье! — завопил преисполненный решимости и чувства собственного достоинства пожилой мужчина. Придерживая брюки и пошатываясь, он шел из туалета. — Арабские твари! Арабские дикари! Неужели у вас нет ни грамма элементарной порядочности? Неужели вы становитесь героями ислама, избивая до смерти слабых, беззащитных людей? Если это так, растерзайте меня и подцепите себе еще медаль. Но, во имя Бога, прекратите эту бойню!

— Чьего бога? — крикнул террорист, склонившийся над телом потерявшего сознание мальчика. — Христианского Иисуса, почитатели которого вооружают наших врагов, чтобы те могли убивать наших детей, используя бомбы и пушки? Или странствующего Мессии, люди которого захватывают наши земли и убивают наших отцов и матерей? Вот вам ваши боги!

— Хватит, — быстро шагнув вперед, приказал Азра.

За ним шел Кендрик, с трудом державший себя в руках. Еще пару минут назад он был готов схватить висевший через плечо Голубого автомат МАС-10 и разрядить его в террористов. Стоявший над истекающим кровью юношей Азра небрежным тоном продолжал:

— Урок был преподнесен. Но не переусердствуйте… Отправьте этих людей в лазарет, к врачу заложников… и найдите мать юноши. Отведите и ее туда, да не забудьте накормить.

— Но почему, Азра? — запротестовал палестинец. — С моей матерью так не церемонились! Она была…

— С моей тоже, — решительно оборвал его Голубой. — Лучше посмотри, какими мы стали сейчас. Отведи этого ребенка вниз и оставь его с матерью. И пусть кто-нибудь сделает вид, что заботится о них.

Потрясенный до глубины души Кендрик провожал взглядом безжизненные, окровавленные тела, которые уносили прочь.

— Ты поступил правильно, — сказал он Азре по-английски. Его голос был холодным и бесстрастным, как у робота. Всегда нужно уметь вовремя остановиться.

Новый король террористов пристально взглянул на Эвана.

— Я сказал то, что думаю. Посмотри, в кого мы превратились. Смерть наших близких изменяет нас. Вот мы еще дети, а на следующий день уже подростки — совершенно независимо от возраста. Все мы становимся специалистами, если речь идет о смерти, поскольку никогда не можем избавиться от воспоминаний.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, Амаль Бахруди. Вы ведете идеологическую войну. Смерть для вас — политический акт. Не сомневаюсь, ты страстный приверженец нашего дела, но все же то, во что вы верите, — это политика. Такая война не для меня. Мне чужда идеология, для меня важно лишь выжить, чтобы я смог на смерть ответить смертью и все еще оставаться в живых.

— Для чего? — с искренним любопытством спросил Кендрик.

— Как ни странно, для того, чтобы жить в мире, что было недоступно для моих родителей. Чтобы все мы могли жить на своей собственной земле, которую у нас отняли, собираясь отдать нашим врагам. Все это было оплачено богатыми народами, чтобы смягчить свою собственную вину за преступления против людей, преступления, которые были не нашими. А сейчас мы стали жертвами. Что нам еще остается, как не сражаться?

— Если ты не считаешь это политикой, предлагаю тебе подумать еще. Ты все такой же поэт, Азра.

— Вооруженный ножом и винтовкой, а также своими мыслями, Бахруди.

Во дворе опять засуетились, но на этот раз суматоха не представляла опасности. Из дверного проема выбежали женщина в вуали и мужчина с проседью. Это были Зайа Ятим и Ахбияд — человек с седыми прядями по кличке Белый, которого Эван, неподвижно стоявший в стороне, сразу узнал. Встреча Азры с сестрой была довольно необычной. Обменявшись взглядами, они официально пожали друг другу руки, затем обнялись. Общепринятое у арабов верховенство старшей сестры над младшим братом… Младший сын неизбежно станет сильнее — опорой при ведении хозяйства, но старшая сестра по-прежнему будет его опекать. Затем наступила очередь Ахбияда, который был менее официален. Он обнял самого молодого и самого сильного члена Совета, затем расцеловал его в обе щеки.

— Тебе есть о чем рассказать нам! — воскликнул Белый.

— Да, особенно об этом человеке, — согласился Азра, поворачиваясь к Эвану Кендрику. — Знакомьтесь. Амаль Бахруди из Восточного Берлина. Сюда, в Маскат, его прислал Махди.

Смотревшие поверх вуали глаза Зайи неотступно следили за лицом Эвана.

— Амаль Бахруди, — повторила она. — Конечно же, я слышала это имя. У Махди длинные руки. Вы слишком удалились от места своей работы.

— Что весьма неудобно, — ответил Кендрик. — Но за другими наблюдают, следят за каждым их шагом. Было решено, что сюда должен приехать кто-то малознакомый, тем более из Восточного Берлина довольно удобно совершать такие путешествия. Множество людей клятвенно заверят, что я все еще там. Когда Махди позвонил, я согласился. По правде говоря, я первым вступил в контакт с его людьми, когда здесь возникла проблема. Ваш брат все вам объяснит, я же скажу вот что: мы можем преследовать разные цели, но, сотрудничая друг с другом, все мы добьемся успеха, особенно если нам за это заплатят.

— Вы, — сказал, нахмурившись, Ахбияд, — тот самый Бахруди из Восточного Берлина, который бывает везде и всюду. Тем не менее вас выследили?

— Все верно. У меня репутация человека, который может выбраться из любой передряги, — слегка улыбнувшись, ответил Эван. — Но то, что случилось здесь, конечно же, не прибавит мне авторитета.

— Выходит, вас предали? — спросила Зайа Ятим.

— Да. Я знаю, кто это сделал, и найду его. Его тело будет вздернуто в его же убежище.

— Бахруди помог нам бежать из тюрьмы, — включился в разговор Азра. — Пока я думал, он занимался делом. Этот человек вполне оправдывает свою репутацию.

— Дорогой брат, давай зайдем в дом и там поговорим.

— Моя милая сестрица, — сказал Голубой, — здесь есть предатели, вот о чем хотел нам рассказать Амаль. Об этом и еще кое о чем. Они фотографируют, тайно проносят фотографии и продают их. Всю нашу жизнь нас будут преследовать… фотоснимки нашей деятельности, представленные на обозрение всему миру.

Темные глаза сестры теперь вопросительно и испытующе смотрели поверх вуали на брата.

— Фотоснимки? Полученные при помощи скрытых камер усложненной конструкции, которые совершенно невозможно заметить? Неужели среди наших сестер и братьев, большинство которых с трудом могут читать, есть такие специалисты?

— Он видел эти фотографии в Восточном Берлине!

— Поговорим обо всем в здании.

В здании Британского посольства за большим рабочим столом сидели два англичанина и изнуренный атташе, который все еще был в купальном халате и изо всех сил старался не уснуть.

— Да, парни, — зевая сказал он. — Они появятся здесь в любой момент, и если вы не против, я выскажу свою точку зрения. Я надеюсь, что в ваших словах есть рациональное зерно. Люди из МИ-6 находятся здесь в состоянии крайнего возбуждения, и им не очень понравится, если двое наших британцев отнимут у них несколько часов драгоценного времени, предназначенного для сна.

— Вот мой друг Дик был в гренадерах! — воскликнул Джек покровительственным тоном. — Если он считает, что вам нужно что-то рассказать, я думаю, вы должны обратить на это внимание. В конце концов, зачем мы здесь?

— Чтобы заработать деньги для вашей фирмы? — предположил атташе.

— Конечно, но это лишь минимум того, что нужно сделать. Прежде всего мы англичане, и не забывайте об этом. Мы не можем ждать, пока Империя будет предана забвению. Правда, Дик?

— Ее уже предали, — сказал атташе, снова зевнув, — сорок лет назад.

— Видите ли, — сказал Дик, — мой друг Джек — специалист по черным металлам, а я — по текстильным изделиям. Говорю вам, этот педераст был одет совершенно не так, как раньше — он явно замышляет что-то плохое. По ткани можно судить не только о человеке, но и о роде его деятельности. Если начинаешь об этом размышлять, то приходишь к выводу, что так было уже тогда, когда был соткан первый лен…

— МИ-6 получили информацию, — с унылым выражением на лице прервал его отупевший от неоднократного повторения атташе. — Скоро они будут здесь.

Не прошло и пяти секунд после замечания атташе, как в офис вошло двое мужчин в рубашках с открытыми воротами. Оба были небритыми и не особо привлекательными на вид. У второго мужчины в руках был большой конверт из Манилы. Заговорил первый.

— Так вы и есть те джентльмены, из-за которых мы примчались сюда? — спросил он, обращаясь к Дику и Джеку.

— Слева от меня Дик Хардинг, — представил их атташе, — справа — Джек Престон. А теперь позвольте оставить вас.

— Прошу прощения, дружище, — приближаясь к столу и на ходу открывая конверт, сказал второй мужчина. — Мы здесь по вашему приглашению, а посему вы должны остаться.

— Весьма любезно с вашей стороны, — в сердцах бросил работник посольства. — Однако я не вызывал вас, а лишь передал информацию. На встрече настаивали двое британских подданных. И это дает мне право немного поспать, поскольку я не имею к вам никакого отношения.

— Фактически, — вмешался в разговор Джек Престон, — на встрече настаивал именно Дик. Что касается меня, то я всегда считал, что во времена кризиса нужно учитывать абсолютно все: любую крупицу информации, любое предчувствие. А Дик Хардинг — бывший гренадер — всегда обладал сильной интуицией.

— Черт возьми, Джек, это не имеет никакого отношения к интуиции. Дело в том, во что он одет. Я хочу сказать, что человек будет изнемогать от зноя на севере и северо-западе Шотландии, если материал, из которого пошита его рубашка, — шелк или полиэстер. Несомненно, в такой одежде он будет задыхаться. Хлопок, чистый, пропускающий воздух хлопок — единственная одежда для такого климата. А одежда этого типа, как я уже тебе говорил…

— Вы не против, сэр? — взглянув на потолок, спросил второй человек, достал из конверта пачку фотографий и бросил их между Престоном и Хардингом, прерывая их диалог. — Посмотрите, пожалуйста, вдруг кто-нибудь из них покажется вам знакомым.

Задание было выполнено через одиннадцать секунд.

— Вот он! — крикнул Дик.

— Думаю, так оно и есть, — согласился с ним Джек.

— А вы оба чокнутые, — проворчал первый человек из МИ-6. — Это же Мак-Дональд — светский парень и пьяница из Каира. Его тесть — владелец компании, в которой он работает. Фирма выпускает запчасти к автомобилям. Он заместитель директора в дочерней фирме, расположенной в Каире, и рекламирует себя здесь, потому что абсолютный дурак. И хватит болтать об интуиции в такую рань. Не скажете ли мне, где вы оба провели ночь?

— Ну вот, Дик, я же говорил тебе, что ты слишком бурно реагируешь там, где совершенно нет оснований беспокоиться…

— Минутку, — прервал Джека второй мужчина из МИ-6, который, взяв увеличенную фотографию на паспорт, начал внимательно ее рассматривать. — Примерно год назад один из наших военных, который служил здесь, позвонил нам, чтобы договориться о встрече в связи с проблемой О. О.

— Какой проблемой? — спросил атташе.

— Определение оснащенности, то есть шпионаж. Конечно же, по телефону он не мог сказать все, однако подчеркнул, что мы будем крайне удивлены, узнав, кто подозревается. «Обрюзгший горький пьяница-англичанин, который работает в Каире» — вот что примерно он сказал. Это случайно не тот человек?

— Вот-вот, — взбодрился Джек. — Поэтому я и убеждал Дика довести дело до конца, а не останавливаться на полпути!

— Ну, парень, я бы не сказал, что ты проявлял такое уж рвение.

— И что же произошло во время встречи с тем военным? — наклонившись вперед, поинтересовался атташе, взгляд которого был прикован ко второму человеку из МИ-6.

— Встреча так и не состоялась. Он был убит в районе порта. Его нашли возле пакгауза с перерезанным горлом. Так как в его карманах ничего не осталось, сошлись на том, что это было убийство с целью ограбления.

* * *

— Махди? — воскликнула Зайа Ятим, сидевшая за столом в комнате, которая три недели назад называлась офисом американского посольства. — Вы должны доставить одного из нас в Бахрейн? Сегодня вечером?

— Как я уже говорил вашему брату, — Кендрик уселся на стул рядом с Ахбиядом и повернулся лицом к женщине, — инструкции, вероятно, были в том письме, которое я должен был вам доставить.

— Да-да, — Зайа говорила быстро и нетерпеливо. — Брат объяснил мне это, когда мы были вдвоем. Но вы ошибаетесь, Бахруди. Я не могу сразу связаться с Махди. Никто не знает, кто он.

— Полагаю, вы свяжетесь с тем, кто его знает.

— Естественно, но на это уйдет день, а возможно, и два. Не так-то просто все это. Нужно сделать пять звонков, затем еще десять раз по пять к не зарегистрированным в телефонных справочниках абонентам в Бахрейне, и лишь один номер будет номером Махди.

— А вдруг произойдет что-нибудь непредвиденное и нужно срочно с ним связаться?

— Это ничего не меняет, — вмешался Азра, прислонившийся к стене у окна, через которое лился солнечный свет. — Я уже говорил тебе об этом.

— Но это же несусветная глупость, мой юный друг. Не предусмотрев непредвиденные ситуации, нельзя сделать все как положено.

— Само собой разумеется, — кивнула Зайа Ятим. — Тем не менее, мой брат прав. Предполагается, что даже если нам понадобится срочная связь, мы будем осуществлять ее неделями. В противном случае нас бы не назначили руководителями.

— Превосходно, — сказал конгрессмен из Девятого округа Колорадо, почувствовав, как по его шее ручейками стекает пот, несмотря на прохладный утренний ветерок, веявший через распахнутые окна. — В таком случае вам придется объяснить Махди, почему мы не будем в Бахрейне сегодня вечером. Все, что зависело от меня, я выполнил. Даже спас жизнь вашему брату.

— В этом он прав, Зайа, — согласился Азра, отталкиваясь от стены. — Если бы не он, сейчас в пустыне лежал бы мой труп.

— Я безмерно благодарна Бахруди, но не могу сделать невозможное.

— Думаю, вам стоит попытаться. — Кендрик взглянул на Ахбияда, находившегося рядом с ним, затем опять повернулся к сестре Азры. — Вашему Махди стоило больших хлопот и уймы денег, чтобы я приехал сюда. А это означает, что у него дело, не терпящее отлагательства.

— Он поймет, что произошло, услышав о вашей поимке, — сказал Ахбияд.

— Вы действительно думаете, что органы безопасности Омана позволят просочиться информации о том, что они поймали меня лишь для того, чтобы я сбежал от них?

— Конечно, нет, — ответила Зайа Ятим.

— Махди субсидирует все ваши расходы, — прибавил Кендрик. — А также может влиять и на мои, что мне не совсем нравится.

— Нас плохо снабжают, — буркнул Ахбияд. — Нужно, чтобы суда из Эмиратов прибыли как можно быстрее. В противном случае все наши усилия окажутся тщетными. Вместо того чтобы устроить осаду другим, мы сами окажемся в положении осажденных.

— Кажется, есть выход, — вдруг поднявшись со стула, сказала Зайа. Ее руки все еще лежали на столе, а она, погруженная в мысли, невидящими глазами уставилась в пространство. — Сегодня утром мы планируем устроить пресс-конференцию. Она будет транслироваться везде, и ее, конечно же, увидит сам Махди. Когда я буду говорить, то в каком-то месте упомяну, что мы посылаем срочное донесение нашим друзьям. Донесение, на которое нужно немедленно отреагировать.

— И какой в этом прок? — поинтересовался Азра. — Все средства связи контролируются. И никто из агентов Махди не рискнет с нами связаться.

— А им это и не понадобится, — перебил его Эван. — Я понял твою сестру. Ответ и не должен выражаться словами, не нужна никакая связь. Мы не просим указаний, а сами даем их. Это именно то, о чем мы с тобой говорили несколько часов назад, Азра. Я знаю Бахрейн и выберу место, где мы будем ждать. Туда я направлю одного из ваших связных, который находится здесь, в Маскате, сказав ему, что это связано со срочным посланием, о котором упоминала на пресс-конференции твоя сестра. — Затем Кендрик повернулся к Ятим. — Вы подумали именно об этом, не так ли?

— Я не вдавалась в такие тонкости, — призналась Зайа, — но такое вполне осуществимо. Я просто собиралась ускорить процесс связи с Махди… Ну что же, этот план мне нравится.

— Да ведь это же выход из положения, — закричал Ахбияд. — И подсказал его нам Бахруди!

— И все же мы пока еще в тупике, — сказала Зайа и опять села. — Загвоздка в том, как мистер Бахруди и мой брат попадут в Бахрейн. Как это можно осуществить?

— Об этом позаботились, — ответил Эван. Сердце в груди учащенно забилось. Его поражало собственное самообладание, свой небрежный тон. Он все ближе и ближе к Махди! — Я говорил Азре, что у меня есть номер телефона, который я не могу вам назвать, но всего несколько слов помогут нам получить самолет.

— Даже так? — воскликнул Ахбияд.

— Здесь, в Омане, ваш благодетель обладает возможностями, о которых вы и не мечтали.

— Все телефонные звонки, направленные как сюда, так и отсюда, прослушиваются, — возразил Азра.

— То, что буду говорить я, можно подслушать, но слова человека, которому я позвоню, — нет. Меня в этом заверили.

— Устройство с помехами? — поинтересовалась Ятим.

— Это входит в комплект оборудования, которое мы используем в Европе. Простой предмет, имеющий форму конуса, прижимают к микрофону. Достигается полное искажение слов, за исключением прямой связи.

— Звоните. — Зайа решительно поднялась со своего места и, быстро обойдя вокруг стола, поменялась местами с Кендриком. Эван набрал номер.

— Алло, — донесся голос Ахмета.

— Самолет, — сказал Кендрик. — Двое пассажиров. Где? Когда?

— Боже мой! — воскликнул молодой султан Омана. — Дай подумать… В аэропорту, конечно. Не доезжая четверти мили до грузовой площадки. На дороге есть поворот. Вас подберет гарнизонный автомобиль. Я скажу, что его украли. На нем вы сможете беспрепятственно проехать мимо охраны.

— Когда?

— На это понадобится время. Везде рыщут люди из службы безопасности, и нужно время на подготовку. Можешь назвать мне пункт назначения?

— Двадцать вторая буква, разделенная пополам.

— V… разделенная пополам… в наклонном положении… I — Иран?

— Нет. По номерам.

— Двадцать вторая…

— Да.

— Бахрейн?

— Да.

— Уже легче. Я сделаю несколько телефонных звонков. И как быстро вам все это понадобится?

— В разгар торжеств. Мы воспользуемся суматохой, чтобы уйти незаметно.

— Это будет примерно в полдень.

— Как скажешь. Между прочим, вели врачу, чтобы он передал кое-что необходимое для моего здоровья.

— Пояс с деньгами, конечно. Его тебе передадут.

— Хорошо.

— На повороте перед грузовой площадкой. Будьте там.

— Будем. — Эван положил трубку. — Мы должны быть в аэропорту в двенадцать часов дня.

— В аэропорту? — закричал Азра. — За нами заедут?

— Нас подберут по пути. Похитят гарнизонный автомобиль, на котором доставят нас в аэропорт.

— Я организую, чтобы один из наших связных здесь, в городе, отвез вас, — сказала Зайа Ятим. — Это будет человек, которому вы дадите адрес в Бахрейне — место встречи. В вашем распоряжении по меньшей мере пять часов до отъезда.

— Нам нужно принять душ, переодеться и отдохнуть, — сказал Азра. — Я уже не помню, когда в последний раз спал.

— Мне бы хотелось продумать ход вашей операции, — заметил Кендрик, вставая со стула.

— Как вам будет угодно, Амаль Бахруди. — Зайа Ятим подошла к Эвану. — Вы спасли жизнь моему дорогому брату, и у меня не хватает слов, чтобы выразить свою признательность.

— Просто доставьте меня в полдень в аэропорт, — ответил холодно Кендрик. — Честно говоря, мне бы хотелось как можно скорее попасть обратно в Германию.

— Договорились. В полдень, — согласилась террористка.

— Уэйнграсс будет здесь в полдень! — воскликнул офицер Моссада, обращаясь к Бен-Ами и подразделению, состоящему из пяти человек, которые расположились в подвале дома в Джейбель Саали в нескольких метрах от могил англичан, захороненных столетия назад. Примитивный каменный подвал был превращен в штаб-квартиру израильской разведки.

— Как он доберется сюда? — спросил Бен-Ами, сняв с головы тюбетейку. Ему гораздо больше шли голубые джинсы и широкая темная рубашка, выглядевшие на нем куда естественней. — У него паспорт, который был выдан в Иерусалиме, а это не лучший из документов.

— Его паспорт вполне может быть выдан не на имя Эммануэля Уэйнграсса. Не сомневаюсь, что паспортов у него больше, чем нищих на площади Жаботинского в Тель-Авиве. Он велел ничего не предпринимать до его приезда. «Абсолютно ничего» — вот его точные слова.

— Похоже, вы относитесь к нему уже не с таким предубеждением, как раньше, — сказал Яков, он же Голубой, который был сыном заложника и командиром подразделения.

— Потому что на этот раз мне не придется подписывать бумаги по его расходам. Их не будет, — не без удовлетворения заметил офицер. — Все, что мне нужно было сделать, это упомянуть имя Кендрика, и он тут же ответил, что уже выезжает.

— Это вовсе не означает, что у него не будет расходов, — хихикнул Бен-Ами.

— Ну уж нет. Я очень конкретно спросил, во что выльется для нас его помощь, и он ответил совершенно недвусмысленно: «Ваши расходы я беру на себя!» Это американское выражение означает, что он освобождает нас от уплаты.

— Мы тратим попусту время! — крикнул Яков. — Нам нужно произвести разведку в посольстве. Изучив планы посольства, мы поняли, что существует по меньшей мере с полдюжины способов добраться туда и освободить моего отца!

Резко подняв головы, все удивленно посмотрели на него.

— Мы тебя понимаем, — тихо промолвил офицер.

— Прошу прощения. У меня это вырвалось непроизвольно.

— Ты больше, чем кто-либо другой, имеешь на это право, — сказал Бен-Ами.

— Все равно я не должен был произносить такие слова. Еще раз прошу прощения. Но почему мы должны ждать этого Уэйнграсса?

— Потому что он — связующее звено, и без него мы не можем начать.

— Понятно! Люди Моссада — всего лишь триггеры. Теперь вы уже хотите помочь американцу, а не человеку, которому собирались помочь раньше. Да, черт побери, моему отцу!

— Результат будет тот же, Яков…

— Я не Яков, — взорвался молодой командир. — Для вас я всего лишь Голубой — сын человека, на глазах у которого в Освенциме разлучили отца и мать, оторвав их друг от друга, перед тем как отправить в газовую камеру. Я хочу, чтобы мой отец целым и невредимым вышел оттуда, и помочь ему сделать это — в моих силах. Сколько еще страданий должно выпасть на долю этого человека? Детство прошло в страхе — он видел, как детей его возраста вешали за пищевые отбросы, которые они пытались украсть, чтобы поесть, как их насиловали свиньи-гомосексуалисты из вермахта. Ему приходилось скрываться, голодать, блуждая по лесам, разбросанным по всей Польше, пока не пришли союзники. Затем, позже, Бог подарил ему троих сыновей, но лишь для того, чтобы двое из них были убиты. Моих братьев зарезал в Сидоне мерзкий ублюдок — арабский террорист! Так почему же я должен заботиться о каком-то американском ковбое-политике, который хочет стать героем, чтобы сниматься в фильмах и чтобы его физиономия была на коробках с кашей?!

— Судя по тому, что мне о нем говорили, — спокойно сказал Бен-Ами, — все обстоит совсем не так. Этот американец рискует жизнью, обходясь без какой бы то ни было помощи со стороны своих соотечественников и не ожидая наград, если останется в живых. Как говорит наш друг, который находится здесь, причина, по которой он все это делает, ненамного отличается от твоей. Он хочет исправить вопиющую несправедливость, допущенную по отношению к нему, его семье, так сказать.

— Да ну его к черту! Это была семья, а не народ! Говорю вам, нужно идти в посольство!

— А я говорю, не пойдешь! — процедил сквозь зубы офицер, медленно выкладывая на стол пистолет. — В данный момент ты подчиняешься Моссаду и поэтому будешь выполнять наши приказы.

— Свиньи! — заорал Яков. — Какие же вы все свиньи!

— Настоящие свиньи, — ухмыльнулся Бен-Ами. — Все до единого.

10.48 по оманскому времени.

Пресс-конференция закончилась. Репортеры прятали записные книжки, съемочные группы сворачивали оборудование, готовясь к тому, что их выведут через холлы посольства к наружным воротам, патрулируемым молодыми мужчинами и женщинами в вуалях, которые шагали взад и вперед с оружием наготове. А внутри конференц-зала сквозь цепь охранников с елейными речами прорвался какой-то толстяк и приблизился к столу, за которым сидела Зайа Ятим. Пока он говорил, к его голове были приставлены дула винтовок.

— Я от Махди, который оплачивает все ваши расходы, — прошептал он.

— И вы тоже? Действительно, в Бахрейне, наверное, возникло что-то серьезное и непредвиденное.

— Прошу прощения?..

— Его обыскали? — спросила Зайа у охраны и, получив утвердительный ответ, приказала: — Пропустите его.

— Спасибо, мадам. И что же непредвиденное случилось в Бахрейне?

— Мы не знаем, что точно. Один из наших людей собирается туда сегодня вечером, чтобы все узнать и сообщить нам.

Мак-Дональд уставился в глаза, смотревшие поверх вуали. В его груди внезапно возникла тупая боль. Что же происходит? Почему Бахрейн обошел его? Ведь, в сущности, его отстраняют от дел… В связи с чем? Неужели это дело рук той грязной арабской потаскухи?

— Мадам, — медленно произнес он, взвешивая каждое слово. — Возникновение чрезвычайной ситуации в Бахрейне получило новое развитие, и я столкнулся с другой проблемой, в такой же степени серьезной. Наш благодетель хотел бы немедленно выяснить причину пребывания здесь, в Маскате, женщины по имени Калехла.

— Калехла? Среди нас нет такой женщины, но имя еще ни о чем не говорит, не так ли?

— Эта особа не здесь, не в здании, а за его пределами, и она контактирует с вашими людьми, фактически с вашим собственным братом.

— Моим братом?

— Именно. Трое сбежавших заключенных встретились с ней по пути в Джейбель Шем, встретились с врагом!

— Что вы говорите?

— Я не говорю, мадам, я требую. Мы требуем объяснений. Особенно на этом настаивает Махди.

— Да я понятия не имею, о чем вы говорите. Действительно сбежало трое заключенных, и один из них мой брат. Он бежал вместе с Йозефом и другим эмиссаром нашего благодетеля — мужчиной по имени Бахруди, который приехал из Восточного Берлина.

— Восточного? Мадам, вы слишком быстро говорите.

— Если вы человек Махди, то меня очень удивляет тот факт, что вы не знаете о нем. — Ятим замолчала, пронизывающий взгляд огромных глаз блуждал по лицу Мак-Дональда. — С другой стороны, вы можете прийти от любого другого человека и откуда угодно.

— В Маскате я единственный агент Махди! Позвоните в Бахрейн и убедитесь в этом сами, мадам.

— Вы прекрасно знаете, что нам запрещают делать такие звонки, — сказала Зайа и, прищелкнув пальцами, позвала охрану, которая бегом устремилась к столу.

— Уведите этого человека в комнату для совещаний. Затем разбудите моего брата и Йозефа и найдите Бахруди. Созываем вторую конференцию. Сию же минуту!

Комплект одежды, который выбрал себе Эван, был похож на одежду, которую носили террористы: неглаженые брюки цвета хаки, замусоленный пиджак с бортами, как у американцев, и темная рубашка с расстегнутым до середины груди воротом. Лишь возраст да глаза отличали его от большинства фанатичных неопытных юнцов, захвативших посольство. Смуглая кожа скрывала его возраст, а глаза затенял козырек матерчатой кепки. И завершали образ, который ему хотелось создать, финка в футляре, прикрепленном к пиджаку, и револьвер, корпус которого выпирал из правого кармана. «Надежному человеку» доверяли. Он спас жизнь Азре — главарю террористов и поэтому мог беспрепятственно расхаживать по территории захваченного посольства, поневоле становясь свидетелем многих отвратительных сцен. Он метался от одной группы перепуганных и отчаявшихся заложников к другой.

Надежда. Это все, что он мог им дать, хотя и понимал, что в конце концов она может оказаться несбыточной. Но он должен был заронить в их души искорку этой надежды, дать им что-то, за что они могли бы держаться. По крайней мере хотя бы думать о ней в темноте, в самые жуткие ночные часы.

— Я американец! — шептал он находившимся в шоке заложникам, когда встречал их собравшихся вместе по трое и более человек. Его блуждающий взгляд постоянно был направлен на бродивших поблизости неопытных юнцов, считавших, что Бахруди оскорбляет своих заключенных, время от времени разражаясь вспышкой гнева. — О вас помнят. Мы делаем все, что в наших силах. Не обращайте внимания на мой крик. Я должен.

— Слава Богу! — как правило, слышались первые произнесенные слова, за которыми следовали слезы и описание ужасов, неизменно включающее публичную казнь семи приговоренных заложников.

— Они убьют нас всех! Им безразлично! Мерзких тварей не волнует ничья смерть — ни чужих, ни своих.

— Сделайте все возможное, чтобы оставаться спокойными. И вот что я имею в виду конкретно. Постарайтесь скрыть свой страх, это чрезвычайно важно. Не вступайте в конфликт, но и не пресмыкайтесь перед ними. Ваш страх действует на них как наркотик. Помните это.

В какой-то момент Кендрик вдруг встал и закричал, осыпая оскорбительными словами группу из пяти американцев. Он заметил одного из телохранителей Зайи Ятим, который быстро направлялся к нему.

— Эй ты, Бахруди!

— Слушаю.

— Зайа хочет видеть тебя сейчас же. Иди в комнату для совещаний.

Проследовав за телохранителем через крышу, Эван спустился вниз, миновав три пролета ступенек, ведущих в длинный коридор. По пути он снял кепку и вытер пот со лба. Его проводили к открытой двери большого зала посольства. Он переступил порог, и через четыре секунды его мир чуть не рухнул. Он услышал слова, которые меньше всего хотел бы услышать:

— Боже мой! Эван Кендрик!

12

— Мен ир рах-гил да? — спросил Эван, разум и тело которого сковал страх. Напрягшись и прилагая невероятные усилия, он заставил себя идти обычной походкой да еще и спросить Зайю, кто этот полный человек, который говорит по-английски.

— Он утверждает, что пришел от Махди, — ответил Азра, стоявший между Зайей и Ахбиядом.

— Что он хотел сказать?

— Вы слышали его. Он говорит, что вы человек по имени Кендрик.

— Кто это? — спросил Эван по-английски, обращаясь к Мак-Дональду и отчаянно пытаясь сохранять спокойствие, привыкая к появлению человека, которого он не видел почти пять лет: «Мак-Дональд. Глупый светский пьяница из Британской колонии в Каире». — Меня зовут Амаль Бахруди, а вас?

— Вам прекрасно известно, кто я! — закричал англичанин, размахивая указательным пальцем и выразительно посматривая по очереди на четверых членов Совета, особенно на Зайю Ятим. — Никакой он не Амаль и не человек от Махди. Он американец, и зовут его Эван Кендрик.

— Я обучался в двух американских университетах, — улыбаясь, сказал Эван, — но меня никогда не называли Кендриком. Другими именами — да, но не Кендриком.

— Ты лжешь!

— Наоборот, скорее всего это ты обманщик, если утверждаешь, что работаешь на Махди. Мне показывали фотографии всех европейцев, которые задействованы в его секретной службе, но твоей фотографии среди них не было. Я бы точно тебя запомнил: уж больно приметные у тебя лицо и фигура.

— Лгун! Самозванец! Ты работаешь с Калехлой — шлюхой и врагом! Рано утром она собиралась встретиться с тобой!

— О чем ты говоришь? — Кендрик посмотрел на Азру и Йозефа. — Я никогда не слышал о Калехле, а на рассвете вместе с друзьями спасал свою жизнь. Уверяю тебя, нам некогда было флиртовать.

— Говорю вам, он врет! Я был там и видел ее! Я видел вас всех!

— Так ты нас видел? — спросил Эван, вопросительно подняв брови. — И где же, если не секрет?

— На дороге. Я ехал по обочине…

— Ты видел нас — и пальцем не шевельнул, чтобы помочь нам? — в сердцах прервал его Кендрик. — И после этого ты смеешь утверждать, что ты человек Махди?

— А ведь он прав, англичанин, — сказала Зайа. — Почему ты не помог им?

— Нужно было кое в чем разобраться, вот почему! А сейчас мне все ясно. Калехла и он…

— Ты обладаешь чересчур бурным воображением, вот и все, человек, имени которого я не знаю. Правда, мы очень легко можем его проверить, поскольку как раз собираемся отправиться в Бахрейн, чтобы встретиться с Махди. И поэтому возьмем тебя с собой. Большой человек несомненно придет в восторг, увидев тебя.

— Согласен, — решительно сказал Азра.

— Бахрейн? — заорал Мак-Дональд. — И как же, черт побери, вы собираетесь туда попасть?

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, как это сделать? — спросил Кендрик.

Эммануэль Уэйнграсс, худая грудь которого с шумом поднималась и опускалась, все еще ощущал боль после недавнего приступа кашля. Выйдя из лимузина, он остановился перед кладбищем в Джейбель Саали. Повернувшись к шоферу, придерживавшему дверь, он заговорил почтительно и с сильным британским акцентом:

— Я поклонюсь своим английским предкам. Немногие в наше время это делают… Приезжайте через час.

— Час? — переспросил мужчина, показывая один палец.

— Да, мой мусульманский друг. Я совершаю это паломничество каждый год, чтобы отдать дань уважения своим предкам. Можете вы понять это?

— Да, да! — ответил водитель, быстро кивая головой и восхваляя Аллаха. У него в руке были деньги — значительно больше, чем он ожидал. Он прекрасно понимал, что получит еще больше, возвратившись через час.

— А теперь оставьте меня, — попросил Уэйнграсс, — я хочу остаться один.

— Да, да! — Захлопнув дверцу, водитель тут же уехал прочь.

У Менни опять начался приступ кашля. Откашлявшись, он осмотрелся вокруг, чтобы правильно сориентироваться, и направился через кладбище прямо к кирпичному дому, который стоял на поле в нескольких сотнях ярдов от кладбища. Через десять минут он уже спускался вниз — в подвал, где находилась штаб-квартира израильской разведки.

— Уэйнграсс, — крикнул офицер Моссада, — рад видеть вас снова!

— Ну, это не совсем так. Вас никогда не радовали встречи со мной или наши разговоры по телефону. Вы совершенный профан в работе, которую выполняете. Вы обыкновенный бухгалтер и к тому же скупой.

— Послушайте, Менни, не начинайте…

— А я говорю, мы начнем, и сейчас же, — перебил его Уэйнграсс, посмотрев на Бен-Ами и пятерых членов подразделения Моссада. — Эй вы, лопухи, у кого-нибудь из вас есть виски? Я знаю, что у этого зохлаха нет, — прибавил он, весьма прозрачно намекая на то, что офицер скупердяй.

— Нет даже вина, — вздохнул Бен-Ами. — Оно не вошло в наш паек.

— Неудивительно, так как его составлял именно он. Ладно, бухгалтер, расскажи мне все, что тебе известно. Где мой сын, Эван Кендрик?

— Здесь, но больше нам ничего неизвестно.

— Весьма типично для вас. Вы всегда отставали от Саббата на три дня.

— Менни!..

— Успокойся. А то тебя хватит кондрашка, а мне не хотелось бы, чтобы Израиль потерял самого зажимистого бухгалтера. Кто может рассказать мне больше?

— Я могу рассказать тебе больше! — крикнул Яков, по кличке Голубой. — К этому времени мы должны были вот уже несколько часов заниматься планом посольства. У нас дело, к которому ты, американец, не имеешь никакого отношения!

— Оказывается, кроме бухгалтера, у вас есть еще и горячая голова, — молниеносно отреагировал Уэйнграсс. — Кто еще будет говорить?

— Кендрик здесь без поддержки, — сказал Бен-Ами. — Он был переброшен под прикрытием, но сейчас предоставлен самому себе. Если его поймают, то его имя останется тайной.

— Откуда у вас эти сведения?

— От нашего человека из Вашингтона. Не знаю, правда, кто он и из какого отдела или агентства.

— Насколько безопасно звонить по этому телефону? — спросил Уэйнграсс, усаживаясь за стол.

— Никаких гарантий, — ответил офицер Моссада. — Он устанавливался в спешке.

— И, уверен, за наименьшую сумму шекелей.

— Менни!

— Да заткнись ты! — Вынув из кармана записную книжку, Уэйнграсс пробежал глазами страницы, затем остановил свой взгляд на каком-то имени и номере. Он снял трубку, — набрал номер и спустя несколько секунд заговорил:

— Благодарю, мой дорогой друг из дворца. Вы так любезны. Меня зовут Уэйнграсс. Вам мое имя, конечно же, ничего не говорит. Но великому султану Ахмету оно знакомо. Естественно, мне бы не хотелось беспокоить такую знаменитость, но если бы вы оказали любезность и передали ему, что я звонил, возможно, он проявил бы благосклонность. Так вам можно дать свой номер? — Менни назвал номер, поглядывая на диск телефона. — Благодарю, мой любезный друг. Учитывая, что это безотлагательное дело, султан похвалит вас за усердие. Еще раз благодарю вас.

Некогда известный архитектор положил телефонную трубку и, откинувшись на спинку стула, начал глубоко дышать, пытаясь задержать хрип, вырывающийся из его груди.

— А теперь нам придется подождать, — произнес он, посмотрев на офицера. — Будем надеяться, что султан умнее и богаче вас… Боже мой, он возвратился! Бог услышал меня, и спустя четыре года мой сын возвратился!

— Зачем? — спросил Яков.

— Чтобы встретиться с Махди, — ответил спокойно Уэйнграсс, уставившись в пол.

— С кем?

— Скоро узнаешь, горячая голова.

— Он же не твой сын, Менни.

— Это единственный сын, о котором я когда-либо мечтал.

Зазвонил телефон. Схватив трубку, Уэйнграсс приложил ее к уху.

— Алло?

— Эммануэль?

— В те времена, когда мы были с тобой в Лос-Анджелесе, ты был менее официален.

— Клянусь Аллахом, я никогда этого не забуду. С тех пор, как я возвратился обратно, мне приходится постоянно контролировать себя.

— Скажи мне, юный гаденыш, тебе удалось сдать курсовую по политической экономии на третьем курсе?

— Лишь второй раздел, Менни. Мне следовало прислушаться к твоим советам, когда ты рекомендовал мне сделать ее более трудной для понимания, так как они любят сложности.

— Ты можешь говорить? — спросил Уэйнграсс, голос которого вдруг стал серьезным.

— Могу. А вот тебе нельзя. С этой стороны все установки стационарные. Понятно?

— Да. Наш общий знакомый, где он?

— Направляется в Бахрейн. С двумя из посольства. Предполагалось, что вместе с ним будет лишь один человек, но в последний момент все переиграли. И я не знаю почему.

— Возможно, это связано с кем-то еще. Это все?

Ахмет сделал небольшую паузу.

— Нет, Менни, — сказал он спокойно. — Есть один человек, в дела которого ты не должен вмешиваться ни при каких обстоятельствах. Это женщина — и зовут ее Калехла. Я сказал это тебе только потому, что доверяю тебе и ты должен знать, что она там. Но больше об этом не должен знать никто. Ее присутствие здесь должно храниться в такой же тайне, как и присутствие наших друзей. Ее разоблачение было бы катастрофой.

— Потрясающе, дружище! И как же я узнаю эту женщину, создающую вам проблемы?

— Надеюсь, тебе это не понадобится. Она спряталась в кабине пилота, и пока они не прилетят в Бахрейн, эта кабина будет закрыта.

— Ну что же, мне нужно улететь. Что ты можешь для меня сделать?

— Отправить тебя на другом самолете. При первой же возможности наш друг позвонит мне и расскажет о происходящем. Если ты доберешься туда, дай мне знать. — И Ахмет продиктовал Уэйнграссу зашифрованный номер частного телефона.

— Должно быть, новый коммутатор, — сказал Менни.

— Нет, не новый, — ответил молодой султан. — Тебя можно будет найти по этому номеру?

— Да.

— Я позвоню тебе, как только утрясу дела. Если в ту сторону будет лететь гражданский самолет, мне будет легче устроить тебя на его борту;

— Сожалею, но этот вариант отпадает.

— Почему?

— Все вокруг должны быть слепыми и глухими. Со мной семь павлинов.

— Семь?..

— Да, и эти чересчур смышленые птицы украшены голубыми и белыми перьями.

Султан Омана поперхнулся.

— Моссад? — прошептал он.

— Что-то в этом роде.

— Ну и дерьмо! — воскликнул Ахмет.

Пролетев на северо-запад на высоте тридцати четырех тысяч футов над Объединенными Арабскими Эмиратами, небольшой, рассчитанный на шестерых пассажиров реактивный самолет со скоростью восьмисот миль в час направился к Персидскому заливу, взяв курс на Бахрейн. На удивление спокойный и самонадеянный, Энтони Мак-Дональд сидел один в первом ряду двойных сидений. Азра и Кендрик устроились в последнем ряду. Дверь в кабину пилота была закрыта и, судя по словам человека, который встретил их в «угнанном» гарнизонном автомобиле и, проводив через грузовую площадку в отдаленный конец аэродрома Маската, усадил в самолет, эта дверь будет закрыта до тех пор, пока пассажиры не покинут самолет. В Мухарраке — международном аэропорту Бахрейна — их встретит человек и проводит через иммиграционную службу.

Самолет с Эваном и Азрой сильно опаздывал, и так как террорист никогда не был в Бахрейне, он делал заметки в своей записной книжке, записывая явки и их произношение. Кендрику во что бы то ни стало нужно было расстаться с Азрой хотя бы на час. Причиной тому был Мак-Дональд — самый неподходящий из агентов Махди. Вполне вероятно, что англичанин был приближенным Махди, и если это так, то Эвану придется оставить короля террористов.

— Не забывай, что мы сбежали из Джейбель Шема. Интерпол, не говоря уже об объединенных подразделениях разведки Европы и Америки, наверняка распространит повсюду листки с нашими фотографиями и надписью «разыскиваются». Поэтому нельзя, чтобы днем нас увидели вместе. С наступлением сумерек риск уменьшается, но даже тогда мы должны соблюдать все меры предосторожности.

— Какие меры?

— Ну, прежде всего нужно купить другую одежду. Эта подходит для Маската, но не годится здесь, так как на ней чувствуется налет низкосортности. Затем возьми такси до Маламаха — это город, который находится по ту сторону дамбы на большом острове — и поселись в номере в отеле «Арадус» на Вади эль-Ахд. В вестибюле отеля есть магазин мужской одежды. Купи себе европейский деловой костюм и постригись в парикмахерской. Запиши все это!

— Пишу. — Азра начал писать быстрее.

— Зарегистрируйся на имя… постой, тут надо подумать. Ятим — распространенное имя в Бахрейне, но давай не искушать судьбу.

— А как насчет имени моей матери Исхаад?

— В их компьютерах слишком много информации. Воспользуйся распространенным именем Фарух. Я буду у тебя через час или два.

— А чем ты займешься?

— Чем же еще? — почти откровенно ответил Кендрик. — Останусь с английским обманщиком, который утверждает, будто работает на Махди. Если он действительно тот, за кого себя выдает, и у него нет связи, то назначенную на сегодня встречу будет легко организовать. Но, по правде говоря, я ему не доверяю. И если он врет, я должен узнать, на кого он работает.

Азра посмотрел на человека, известного ему как Амаль Бахруди, и тихо заговорил:

— Ты живешь в более сложном мире, чем я. Мы знаем, кто наш враг. Поэтому направляем свое оружие на него и стараемся убить его прежде, чем он убьет нас. А вот ты, как мне кажется, не уверен и вместо того, чтобы стрелять из своего оружия, в разгар битвы начинаешь выяснять, кто враг, а кто нет.

— Тебе тоже приходилось просачиваться в тыл противника и считаться с вероятностью наличия предателей. Наши меры предосторожности не сильно отличаются друг от друга.

— Это не так уж и сложно, когда тысячи человек одеваются так же, как и мы, разговаривают на нашем родном языке. Что же касается предателей, то в Маскате мы не смогли их распознать, и ты указал нам на это.

— Я?

— Фотографии, Бахруди.

— Ах да, конечно. Извини. Я думаю о другом. — «Так случилось, но это не должно повториться», — подумал Кендрик, заметив, что молодой террорист с удивлением наблюдает за ним. Он должен устранить все сомнения Азры. И немедленно! — Что касается этих фотографий, то твоя сестра должна заготовить доказательства того, что она полностью разоблачила предателей. Я бы посоветовал сделать и другие фотографии — трупы рядом с разбитыми вдребезги фотоаппаратами. Ну а к снимкам неплохо было бы приложить запись признаний предателей и все это распространить.

— Зайа знает, что делать; ведь среди нас она самая сильная и самая преданная. Она не успокоится до тех пор, пока не перевернет вверх дном каждую комнату, не обыщет всех братьев и сестер.

— Все это слова, поэт, — начал выговаривать ему Эван. — Вероятно, ты не понимаешь: то, что произошло в Маскате — между прочим, из-за вашей халатности, — может повлиять на все наши дальнейшие операции. Если это выплывет наружу и пройдет безнаказанно, сюда толпой хлынут агенты, чтобы внедриться к нам, а затем разоблачать нас при помощи камер и записей.

— Ладно, ладно, — не желая и дальше слушать критику, кивнул головой Азра. — Моя сестра позаботится обо всем. Думаю, она убедилась в твоей надежности лишь после того, как поняла, что ты сделал для нас в Джейбель Шеме, и увидела, что ты можешь сделать по телефону. Она немедленно предпримет надлежащие меры, уверяю тебя.

— Хорошо! А сейчас отдохни, разгневанный поэт. Впереди у нас длинная вторая половина дня и ночь.

Кендрик откинулся на спинку сиденья и сделал вид, что хочет задремать. Из-под полуопущенных век он следил за затылком большой лысой головы Мак-Дональда, сидевшего в первом ряду. Ему нужно было о многом подумать и многое взвесить. И при этом превыше всего был Махди. Махди! Не тот, который окружил и морил голодом Хартум и Джорджа Гордона в середине XIX века, а живой негодяй, насаждающий террор в Бахрейне столетие спустя! Да, к этому монстру очень сложно подобраться. Его агентурная сеть скрыта, отлично приспособлена к местным условиям, но она есть. Он обнаружил придаток, возможно, лишь щупальца, но это была часть тела спрута. Убийца, сидевший рядом с ним, мог привести к главному проводнику, точно так же, как любой электрический кабель в здании ведет к центральному источнику энергии. «Нужно сделать пять телефонных звонков, десять раз по пять, к не зарегистрированным в телефонных справочниках абонентам в Бахрейне, и лишь один номер будет номером Махди», — сказала Зайа Ятим, а уж она знает, о чем говорит. Пятьдесят звонков, пятьдесят телефонных номеров — и один из пятидесяти неизвестных мужчин и женщин знает, где находится Махди, знает, кто это такой!

Он придумал «экстренный случай», действуя по системе Менни Уэйнграсса. А именно: когда имеешь дело с потенциальными клиентами, которые не хотят или не могут общаться друг с другом, нужно создать критическую ситуацию. Скажи, например, первому типу, что ты должен получить ответ в среду, а то мы уедем в Эр-Рияд. Второму невежде скажи, что мы не можем ждать дольше четверга, потому что в Абу-Даби полно работы и нам стоит только попросить и т. д.

Сейчас Кендрик, конечно, находился в несколько иной ситуации, но методика была та же. Лидеры террористов, находившиеся в посольстве в Маскате, были убеждены, что у их покровителя Махди возникла критическая ситуация, так как он велел Амалю Бахруди из Восточного Берлина доставить одного из них в Бахрейн. Агентам же Махди через международное телевидение было передано, что «друзьям» направлено «срочное послание», и на него нужно «немедленно ответить» — это был случай крайней необходимости!

«Все ли я сделал правильно, Менни? Я должен его найти, сразиться с ним, уничтожить его за то зло, которое он нам всем причинил!»

Вскоре глаза Эвана начали закрываться, на него навалилась мертвая тяжесть сна, с которым он не мог бороться. Ему показалось, что откуда-то издалека он слышит тихий смех Эммануэля Уэйнграсса, и он вспомнил свое первое путешествие в Бахрейн.

— …И ради Бога, заруби себе на носу, что мы имеем дело с народом, который управляет архипелагом, а не просто большой территорией, граничащей с другой территорией, которую обе стороны для удобства называют страной. Это государство, которым правит шейх, и состоит оно из более чем тридцати чертовых островов, расположенных в Персидском заливе. Их источник силы не имеет ничего общего с тем, что ты собираешься измерить в акрах, да они никогда и не позволят тебе сделать это.

— На что ты намекаешь, Менни?

— Постарайся понять меня, необразованный механик. Это независимое государство расположено на островках вулканического происхождения, которые защищают порты от штормов в Персидском заливе, между полуостровом Катар и Хаса — побережьем Саудовской Аравии. Последнее имеет особо важное значение из-за Саудовского рычага.

— А какое, черт побери, это имеет отношение к площадке для игры в гольф на этом вшивом острове? Ты играешь в гольф, Менни? Лично я никогда не мог себе этого позволить.

— Погоня за маленьким белым мячиком по территории, раскинувшейся на сотни акров, в то время как вас убивает артрит, а сердце разрывается на части от крушения надежд, никогда не была для меня идеалом цивилизованного преследования. Тем не менее мне известно, что мы вкладываем в эту отвратительную площадку для игры в гольф.

— Что?

— Напоминание о делах давно минувших дней. Так как их источник силы постоянно дает о себе знать каждому в настоящем.

— А ты не мог бы выразиться точнее?

— Прочитай историческую хронику Ассирии, Персии, греков и римлян. Загляни в ранние рисунки португальских картографов и книги Васко да Гамы. Во все времена все эти люди воевали за контроль над архипелагом. Португальцы удерживали его сто лет, а почему?

— Уверен, ты скажешь мне об этом.

— Из-за его географического расположения в заливе, а также из-за стратегической важности. В течение столетий он был желанным центром торговли и финансовым хранилищем.

В этот момент Эван Кендрик, который был намного моложе Уэйнграсса, приподнялся со своего места. Теперь он понял, на что намекал эксцентричный архитектор.

— Вот оно что происходит сейчас, — перебил он Уэйнграсса. — Со всех концов мира через границы туда быстро стекается капитал.

— Будучи независимым государством, которое не боится, что в современном мире его завоюют, — пояснил Уэйнграсс, — Бахрейн обслуживает как союзников, так и врагов. Таким образом, наш изумительный клуб, построенный на этой отвратительной площадке для игры в гольф, будет отражать историю государства. Мы сделаем это при помощи фресок. Представь себе, деловой человек поднимает свой взор на роспись над баром и видит все эти вещи. Он думает: «Боже мой, вот это так место! Все домогались его! Подумать только, сколько денег они истратили!» Естественно, ему еще больше хочется производить здесь операции. Ведь ни для кого не новость, что сделки как раз и заключаются на площадках для игры в гольф, ты, темнота. Как ты думаешь, почему они собираются здесь построить здание клуба?

После того как они построили гротескное здание клуба на второразрядной площадке для игры в гольф, группа Кендрика подписала контракт на строительство трех банков и двух правительственных зданий. А Менни Уэйнграсса, который устроил дебош в кафе на улице эль-Зубара, лично простил один из высочайших министров…

До слуха Эвана, глаза которого были прикрыты, донесся гул реактивного самолета.

— Лично я против этой второстепенной операции и хочу, чтобы мои слова записали и я мог предъявить доказательства, — заявил Яков, пока семеро человек поднимались в реактивный самолет, находившийся в восточной части аэродрома. Эммануэль Уэйнграсс уселся рядом с пилотом, не переставая тихо кашлять, пока закреплял ремень. Офицер Моссада остался в Омане. Ему предстояло выполнить кое-какую работу. Свой пистолет он предоставил в распоряжение Бен-Ами, который не прятал его в кобуру до тех пор, пока группа из пяти человек не заняла свои места в самолете.

— Все будет отражено в отчете, мой друг, — сказал Бен-Ами, пока самолет набирал скорость на взлетной полосе. — Пожалуйста, постарайся понять, что есть такие вещи, о которых мы не должны знать для нашего же блага. Мы солдаты, решения же принимает высший командный состав. Они выполняют свою работу, а мы — свою, и заключается она в выполнении приказов.

— В таком случае я возражаю против столь отвратительной аналогии, — заметил член отряда с условным именем Серый. — «Выполнять приказы» — не особо приемлемая фраза.

— Напоминаю вам, мистер Бен-Ами, — прибавил агент Оранжевый, — последние три недели на тренировках мы готовились к заданию, которое, полагаю, мы сможем выполнить несмотря на то, что на родине в этом сильно сомневаются. Мы подготовились, нас снабдили инструкциями, но вдруг без каких-либо объяснений все это преждевременно прекращают, и мы летим в Бахрейн, гоняясь за человеком, которого не знаем, действуя по плану, которого в глаза не видели.

— Если план вообще существует, — проворчал Черный. — А может, Моссад просто возвращает долг пожилому человеку, который хочет найти американца и иноверца «сына», который вовсе не является ему сыном.

Самолет быстро набирал высоту. Уэйнграсс оглянулся.

— Послушайте меня, тупицы! — крикнул он. — Если этот американец отправился в Бахрейн с придурковатым арабским террористом, это означает, что у него на то есть очень веская причина. Вам, интеллектуальным азартным игрокам в кости с накачанными мускулами, очевидно, не приходило в голову, что Маскат не входил в планы этих слабоумных идиотов, играющих оружием. Их мозг, простите меня за банальное сравнение, находится в Бахрейне. Теперь вы поняли, за кем охотится американец?

— Возможно, ваша версия и верна, — сказал Белый, — но мне совершенно неясно, каков план наших действий, мистер Уэйнграсс. Или прекратим прения по данному спорному вопросу?

— Разногласия будут еще больше, остроумный осел, но мы не прекратим. Как только мы приземлимся и начнем работать, я буду каждые пятнадцать минут звонить в Маскат, пока мы не получим интересующую нас информацию. Затем у нас появится план.

— Откуда? — сердито поинтересовался Голубой.

— Мы составим его, горячая голова.

Когда Азра и должностное лицо из Бахрейна начали удаляться, тучный англичанин ошеломленно застыл, не веря своим глазам. В аэропорту Мухаррак спокойный человек в униформе встретил их самолет «Роквелл» за последним ремонтным ангаром.

— Подождите! — крикнул Мак-Дональд, окинув стоявшего рядом с ним Кендрика диким взглядом. — Стойте! Вы не можете оставить меня с этим человеком. Я же говорил вам, что он не тот, за кого себя выдает! Он не наш человек!

— Так и есть, — остановившись и взглянув через плечо, согласился палестинец. — Он из Восточного Берлина, и он спас мне жизнь. Если ты не врешь, уверяю тебя, он спасет и твою.

— Вы не можете…

— Я должен, — перебил его Азра, повернувшись к должностному лицу и кивая ему головой.

Житель Бахрейна, ни мимикой, ни словами не выражая своего отношения, обратился к Кендрику:

— Видите моего товарища, который выходит из ангара? Он проводит вас к другому выходу. Добро пожаловать в нашу страну.

— Азра! — завопил Мак-Дональд, голос которого утонул в реве двигателей реактивного самолета.

— Успокойся, Тони, — сказал Эван, пока к ним приближалось второе официальное лицо из Бахрейна. — Мы прибыли сюда нелегально, и из-за тебя нас могут убить.

— Ты! Я знал, что это ты! Ты Кендрик!

— Конечно, это я, и если кто-нибудь из наших людей здесь в Бахрейне узнает, что ты назвал мое имя, твоя хорошенькая глуповатая Сесилия — Сесилия, не так ли? — не успеет моргнуть и глазом, как станет вдовой.

— Господи, я не верю своим глазам! Ведь ты продал свою фирму и опять вернулся в Америку! Мне говорили, ты стал политиком или что-то в этом роде.

— При помощи Махди я мог стать даже президентом.

— О Боже мой!

— Улыбнись, Тони. Этот мужчина не в восторге от того, чем занимается, и мне бы не хотелось, чтобы он подумал, что мы неблагодарны. Улыбнись же, жирный сукин сын!

Калехла, одетая в рыжевато-коричневые брюки, летную куртку и офицерскую фуражку с козырьком, стояла у хвоста реактивного самолета «Гарриэр» и наблюдала за происходящим в сотне футов от нее. Увели молодого палестинского убийцу по кличке Голубой; с другим человеком в форме остались американский конгрессмен и человек, которому не доверяли, по имени Мак-Дональд. Какой-то тип проводил их через лабиринт проходов по территории, предназначенной для грузов, чтобы избежать встречи с иммиграционными службами. Этот Кендрик оказался лучше, чем она думала. Он не только прошел через все ужасы, имевшие место в посольстве, — что она еще девять часов назад, пребывая в панике, считала невозможным, — но и разъединил только что террориста с агентом террористов. Что же он замышляет?

— Поторопитесь! — окликнула она пилота, который разговаривал с механиком, стоявшим у крыла самолета. — Пойдемте!

Пилот кивнул, и они вдвоем направились к выходу, предназначенному для летного состава, который уже прошел проверку. Ахмет, молодой султан Омана, использовал все свои огромные связи в Маскате. Троих пассажиров реактивного самолета должны были вывести к участку нижнего вестибюля аэропорта далеко за конечной остановкой такси, где на тротуаре были выставлены временные знаки остановки такси. Каждую из машин вел агент тайной полиции Бахрейна. Никому ничего не объясняли. Был лишь приказ: докладывать о передвижении каждого пассажира.

Калехла и пилот быстро распрощались и разошлись в разные стороны: он в диспетчерскую, чтобы получить инструкции по возвращению обратно в Маскат, она в вестибюль, где должна была найти американца, а затем следить за ним. Потребуется приложить максимум усилий, чтобы ее не заметили, пока она будет следовать за Кендриком и Мак-Дональдом. Тони узнает ее мгновенно, а крайне осторожный американец мог вспомнить темную, грязную улицу в Шари эль-Мишквис и женщину, державшую в руке оружие. Мужчине, который все время ходит по лезвию бритвы, нелегко будет поверить, что оно было направлено не на него, а на четверых человек, находившихся на этой замусоренной улице, которые пытались ее ограбить, а может, и того хуже. При сильном стрессе решительность и паранойя часто сливаются воедино. Он был вооружен, и один разрушающий образ мог привести в действие спусковой механизм. Калехла не боялась за свою жизнь. Восемь лет подготовки, включая четыре года пребывания в смертельной опасности на Среднем Востоке, научили ее предвидеть нападение и убивать, прежде чем убьют ее. Ее угнетала мысль, что она может стать палачом этого славного человека. И с каждой минутой это становилось все вероятнее.

Она была на месте раньше, чем пассажиры с оманского реактивного самолета. В том месте, куда прибывали автомобили, уличное движение было ужасным: лимузины с дымчатыми ветровыми стеклами, такси, обычные автомобили, марку которых трудно определить, грузовые автомобили с кузовами типа «пикап» всевозможных марок. Под сводами низкого бетонного потолка господствовали шум и дым. Пристроившись в затененном месте между двумя грузовыми бункерами, Калехла стала ждать.

Первым в сопровождении служащего в форме появился террорист, которого звали Азра. Его попутчик подал знак такси, которое быстро подъехало к стоявшему на тротуаре молодому человеку в грубой одежде. Он сел в такси и проинструктировал водителя, читая с листа бумаги.

Через несколько минут на тротуаре появились странный американец и Энтони Мак-Дональд. «Что-то тут не так!» — мгновенно подумала Калехла. Тони вел себя весьма странно. В каждом движении его огромного тела чувствовалось беспокойство, глаза чуть не выскакивали из орбит, выражение лица постоянно менялось, как у пьяницы, умоляющего проявить к нему уважение. Все это как-то не вязалось с образом опытного агента мирового уровня, который должен превосходно владеть собой в самой сложной ситуации. Нет, что-то было не так!

И вот это случилось! Когда такси стало подъезжать к тротуару, Мак-Дональд вдруг своим огромным туловищем толкнул американца на проезжую часть улицы прямо под колеса такси. Упавшее на капот автомобиля тело Кендрика отскочило от него и было подброшено вверх навстречу потоку транспорта. Пронзительно завизжали тормоза, раздались громкие сигналы, и конгрессмен с Девятого округа Колорадо налетел прямо на «дворники» небольшого японского седана. «Боже милостивый, он погиб», — подумала Калехла, выбегая на тротуар. Но нет… Вот американец шевельнул руками и попытался приподняться, однако тут же потерял сознание.

Калехла ринулась к автомобилю, пробираясь сквозь толпу полицейских и секретных агентов полиции Бахрейна, которые сбежались на место происшествия. Нанеся точный удар в селезенку мужчине, который преграждал ей путь, она прикрыла своим телом бившегося в судорогах Кендрика. Затем вынула револьвер из летной куртки и приставила его к голове человека в форме, который стоял к ней ближе всех.

— Меня зовут Калехла, — сказала она ему. — Это все, что вам нужно знать. Этот человек — мой, и я заберу его с собой. Скажите пароль и помогите нам выбраться, а не то я вас убью.

* * *

Максимальная надежность.

Защита от перехвата обеспечена.

Продолжайте.

Вбежавший в потайную комнату человек был настолько встревожен, что, сильно хлопнув дверью, чуть не упал в темноте, когда направлялся к своему оборудованию. Дрожащими руками он включил прибор.

«Что-то произошло! Прорыв или провал, охотник или преследуемый. В последнем донесении сообщалось о Бахрейне, но без каких-либо подробностей. Было сказано, что субъект был чрезвычайно взволнован и требовал, чтобы его немедленно отправили туда самолетом. Конечно же, это наводит на мысль, что он либо сбежал из посольства при помощи какой-то уловки, либо вообще никогда там не был. Но почему Бахрейн? Вся информация была чрезвычайно неполной, как будто тень субъекта намеренно скрывала все события в своих интересах — что весьма вероятно, учитывая все, что произошло за последние два года: и получение членами Конгресса повесток с вызовом в суд, и наличие различных специальных обвинителей.

Что случилось? Что происходит сейчас? Мои приборы жаждут информации, а я не могу дать им ничего! Выступать в качестве посредника — это лишь выдавать энциклопедические исторические данные, давно дополненные и модернизованные фотосканированием. Иногда я думаю, что меня подводят мои собственные способности, позволяющие чувствовать факторы и уравнения вне нашего поля зрения.

И все же он именно тот человек! Мои приборы указывают на это, а я им доверяю».

13

Эван попытался сорвать стягивающую левое плечо повязку, как вдруг почувствовал острую боль в верхней части груди, а также резкий запах антисептика. Он открыл глаза и с удивлением обнаружил, что сидит в кровати, опираясь спиной на подушки. Он находился в женской спальне. Слева от него был туалетный столик, возле которого у стены стоял низкий стул с золотой окантовкой. Перед большим трюмо находилась уйма жидких косметических средств и духов в маленьких витиеватых бутылочках. Сбоку от стола — высокие стрельчатые окна. Ниспадавшие каскадом портьеры персикового цвета из просвечивающегося материала просто-таки кричали, как, впрочем, и вся остальная мебель в стиле рококо, о слишком высоком гонораре архитектора, занимавшегося интерьером. Перед окном в конце комнаты стоял атласный шезлонг, за ним небольшой телефонный столик из розового мрамора с подставкой для журналов. Стена перед кроватью состояла из длинного ряда зеркальных стенных шкафов. Справа от Эвана за столом, который был у кровати, стоял письменный стол цвета слоновой кости с еще одним стулом с золотой окантовкой. А еще там был самый длинный комод, который ему когда-либо доводилось видеть. Он был покрыт лаком персикового цвета — peche, как утверждал бы Менни Уэйнграсс, — и тянулся вдоль всей стены. На полу был мягкий толстый белый ковер, ворс которого, казалось, был способен промассажировать босые ноги любого шагавшего по нему человека, если бы он осмелился это сделать. Единственно, чего не хватало, так это зеркала над кроватью.

Украшенная лепкой дверь была закрыта, хотя из-за нее доносились голоса — мужской и женский. Эван повернул запястье, чтобы посмотреть на часы. Их не было. Где он? Как он сюда попал? О Боже! Вестибюль аэропорта… Его толкнули под автомобиль… вокруг него собралась толпа, пока его, хромающего, не увели прочь. Азра! В гостинице «Арадус» его ждал Азра… А Мак-Дональд? Он сбежал! Все пошло прахом! Почти впав в панику, с трудом осознавая, что уже далеко за полдень и сквозь окна проникают последние солнечные лучи, Эван отбросил в сторону простыню и соскочил с кровати. Шатаясь, морщась от боли и при каждом новом шаге скрипя зубами, он все же двигался, и только это сейчас имело значение. А еще он был обнажен. Вдруг дверь распахнулась настежь.

— Я рада, что вы смогли встать, — прикрывая дверь, говорила женщина с оливковой кожей, пока Кендрик, шатаясь, шел обратно к кровати и простыне персикового цвета. — Это подтверждает диагноз врача, который только что ушел. Он сказал, что у вас сильные ушибы, однако при рентгене переломов костей не обнаружено.

— Рентген? Где мы и кто вы такая, леди, черт побери?

— Выходит, вы меня не помните?

— Если это, — сердито воскликнул Эван, жестом руки обводя комнату, — ваше скромное временное жилище в Бахрейне, то, уверяю вас, я никогда здесь не был. Такое место трудно забыть.

— Оно не мое, — с едва заметной улыбкой ответила Калехла, покачав головой и остановившись в ногах кровати. — Жилище принадлежит члену королевской семьи — кузену эмира, пожилому человеку, и его молодой жене — очень молодой… Они сейчас находятся в Лондоне. Он сильно болен, этим и объясняется наличие отличного медицинского оборудования в подвальном помещении. Титул и деньги везде в чести, но здесь, в Бахрейне, особенно. Ваш друг — султан Омана сделал это доступным и для вас.

— Но кто-то должен был сообщить ему о том, что произошло!..

— Конечно же, это сделала я.

— А ваше лицо мне знакомо, — нахмурившись, перебил ее Кендрик. — Просто не могу вспомнить, где и при каких обстоятельствах мы с вами встречались.

— Тогда я была одета не так, как сейчас. И мы встречались при весьма неблагоприятных обстоятельствах. В Маскате, в темном грязном переулке.

— Загнивающийся мерзкий город! Эль-Баз! — крикнул Эван, широко раскрыв глаза. — Вы были той женщиной с пистолетом, которая пыталась убить меня.

— Неправда. Я защищалась от четырех головорезов — трех мужчин и девушки.

Кендрик на мгновение закрыл глаза.

— Я вспомнил. Там был парнишка в обрезанных брюках…

— Это был не просто парнишка, — возразила Калехла. — Он был наркоманом, таким же законченным, как и его подружка, и они бы убили меня, чтобы расплатиться со своими арабскими поставщиками за то, что им было нужно. Я шла за вами — и больше ничего. Добывание информации — вот моя работа.

— Для кого?

— Для тех людей, на которых я работаю.

— Как вы узнали обо мне?

— На этот вопрос я вам не отвечу.

— На кого вы работаете?

— В широком смысле слова это организация, стремящаяся найти решение, которое бы положило конец многочисленным ужасам, имеющим место на Среднем Востоке.

— Израильская?

— Нет, — спокойно ответила Калехла, — мои истоки арабские.

— Это мне совершенно ни о чем не говорит, но несомненно пугает меня.

— Почему? Разве американцу так трудно представить, что мы, арабы, хотим найти справедливое решение?

— Я только что возвратился из посольства в Маскате. То, что я там видел, характеризует арабов не с лучшей стороны.

— Ваши упреки не по адресу. Хотя я тоже могу процитировать американского конгрессмена, который, выступая в Палате Представителей, заявил, что террористом не рождаются. Его таким делают обстоятельства.

Изумленный Эван сурово посмотрел на женщину.

— Это было единственное замечание, которое я когда-либо делал для прессы. Единственное.

— Вы так поступили после особенно злобной речи конгрессмена из Калифорнии, который практически призвал к широкомасштабной резне всех палестинцев, живущих в стране, которую он назвал Эретцким Израилем.

— Он не мог отличить Эретц от Биаррица! Этот книжный червь англосаксонец думал, что теряет голоса евреев в Лос-Анджелесе. Он сам сказал мне об этом, так как принял меня за своего союзника и считал, что я одобряю его действия, черт побери!

— Вы все еще верите в то, что сказали?

— Да, — нерешительно ответил Кендрик, как будто сомневаясь в собственном ответе. — Любой, кто побывал в грязных лагерях беженцев, не может считать, что у них есть хоть малейший шанс выйти оттуда нормальными людьми. Но то, что я увидел в Маскате, было уж слишком. Не будем говорить о воплях и диких песнях; там процветала какая-то хладнокровная методичная жестокость. Эти животные развлекались.

— Большинство этих молодых животных никогда не имело семьи. Их воспоминания о детстве связаны с путешествиями по лагерным мусоркам в поисках еды и одежды для своих младших братьев и сестер. Лишь жалкая горсточка этих людей овладела каким-либо ремеслом, получила школьное образование. Все это было для них недоступно. Они были изгоями на своей собственной родине.

— Расскажите это детям из Освенцима и Дахау! — едва сдерживая себя, сказал Эван. — Эти люди живы, и они являются частью человечества.

— Шах и мат, мистер Кендрик. У меня нет ответа. Я лишь испытываю стыд.

— Я не собираюсь вас стыдить. Я хочу лишь выйти отсюда.

— Вы не в состоянии продолжать свое дело. Взгляните на себя. Вы совершенно обессилены и к тому же получили сильные ушибы.

Кендрик, завернувшись до пояса в простыню, опирался о край кровати. Он сказал не спеша:

— У меня были пистолет, нож и часы, не говоря уже о других весьма важных вещах. Мне бы хотелось получить их обратно.

— Полагаю, мы должны обсудить ситуацию.

— Обсуждать нечего, — сказал конгрессмен, — совершенно нечего.

— Предположим, я собиралась вам рассказать, что мы нашли Тони Мак-Дональда?

— Тони?

— Я не работала в Каире. Мне хотелось бы вам сказать, что мы его искали в течение нескольких месяцев или даже лет, но это было бы ложью. На самом деле у меня впервые возникло подозрение сегодня утром, еще до того, как забрезжил рассвет. Он ехал следом за мной в автомобиле с погашенными фарами.

— По дороге за Джейбель Шемом? — перебив ее, спросил Эван.

— Да.

— В таком случае вы Каули или что-то в этом роде. Каули, между прочим, враг.

— Меня зовут Калехла. Первые два слога произносятся как французский портовый город Кале.

— Вы следовали за мной, — уверенно сказал он.

— Да.

— Значит вы знали о «побеге».

— И снова «да».

— Ахмет?

— Он мне доверяет. Мы с ним знакомы давно.

— В таком случае он должен верить людям, на которых вы работаете.

— Не могу на это ответить. Я сказала, он мне доверяет.

— Где Тони?

— Затаился в номере отеля «Тилос» на Гавермент-Роуд. Зарегистрировался как Стрикленд.

— Как вам удалось его найти?

— При помощи фирмы, в ведении которой находятся такси. По дороге он останавливался у магазина спорттоваров, где, как подозревают, незаконно продается оружие. Теперь он вооружен… Водитель, скажем так, посодействовал нам.

— Скажем так?

— Этого достаточно. О любом шаге Мак-Дональда вам будут немедленно сообщать. Он уже сделал одиннадцать телефонных звонков.

— Кому?

— Номера абонентов не зарегистрированы в телефонной книге. Приблизительно через час, когда он прекратит звонить, наш человек сходит на центральный коммутатор и выяснит имена. Вы их получите сразу же после того, как он доберется до служебного телефона или телефона-автомата.

— Спасибо. Мне эти номера очень нужны.

Подвинув маленький, в стиле рококо стульчик, который стоял перед туалетным столиком, Калехла уселась напротив Кендрика.

— Расскажите мне, конгрессмен, чем вы занимаетесь. И позвольте помочь вам.

— А почему я должен это делать? Вы же не хотите вернуть мне пистолет, нож, часы или мою одежду, которую, вероятно, уже продали. Вы даже не хотите рассказать мне, на кого вы работаете.

— Что касается вашего пистолета, ножа, часов, бумажника, пояса с деньгами, в котором около пятидесяти тысяч американских долларов, золотой зажигалки и раздавленной пачки отечественных американских сигарет, что было очень глупо с вашей стороны, то все это вы получите, если докажете мне, что в результате ваших действий не будут вырезаны двести тридцать шесть американцев, которые находятся в Маскате. Мы, арабы, не можем допустить такого поворота событий. Нас и так достаточно презирают за те ужасы, которые мы не можем контролировать. Что касается вопроса, на кого я работаю, то почему это интересует вас больше, чем нашего общего друга Ахмета? Вы ему доверяете, а он в свою очередь доверяет мне. Поэтому вы также можете мне доверять. А равно В, а В равно С. Поэтому А равно С. Ваша одежда, между прочим, обработана паром, выстирана и выглажена. Она находится в первом шкафу слева.

Эван, неуклюже сидевший на краю кровати, изумленно уставился на энергичную молодую женщину.

— Это чертовски важно, мадам. Я должен подумать о вашей алфавитной логике.

— Я не знакома с вашим графиком, но предполагаю, что у вас мало времени.

— Между 11.30 и полночью сегодня, — сказал Кендрик, не собираясь ничего сообщать, кроме отрезка времени. — Со мной в самолете был молодой человек. Это террорист из посольства в Маскате.

— Он остановился на Вади эль-Ахд, в отеле «Арадус». Зарегистрировался как Т. Фарух.

— Откуда?..

— Еще один «сотрудничающий» водитель, — улыбнувшись еще шире, сказала Калехла. — Скажем так, — прибавила она.

— Тот, на кого вы работаете, имеет большой потенциал в разных местах.

— Как ни странно, но те люди, на которых я работаю, не имеют к этому никакого отношения. Они так далеко не заходят.

— А вот вы зашли.

— Мне пришлось — по личным мотивам. А личные мотивы, скажу я вам, очень большая сила.

— А в вас что-то есть, Каули.

— Калехла — Ка-ле-хла. Почему бы вам не позвонить вашему другу в «Арадус»? Он купил в отеле одежду, а также постригся. Полагаю, таковы были ваши инструкции. Позвоните же ему, успокойте его.

— Вы чересчур уж проявляете готовность к сотрудничеству — как водители.

— Потому что я вам не враг и хочу сотрудничать с вами. Если хотите, можете позвонить Ахмету. Он повторит вам то же. Между прочим, у меня есть такой же номер, что и у вас. Три пятерки…

У него было такое ощущение, как будто с лица арабской женщины убрали невидимую вуаль. «Поразительно красивое лицо», — подумал Эван, пока смотрел в большие карие глаза, в которых было такое участие, а еще любопытство. Тут же он выругал себя за то, что был дилетантом и не смог распознать, кто настоящий, а кто нет. Между 11.30 и полночью. Это был решающий час, отрезок времени в тридцать минут. Время, когда он мог выйти на связь, связь с Махди. Можно ли верить этой эффектной женщине? И еще — может ли он сделать это сам? У нее номер, состоящий из трех пятерок… как ей удалось его заполучить? Вдруг у него все поплыло перед глазами, начала кружиться комната, проникающие через окна лучи солнца превратились в яркую вспышку оранжевых брызг. Куда подевались окна?

— Нет, Кендрик, — закричала Калехла, — не сейчас! Не теряйте сознание сейчас! Позвоните, я вам помогу! Ваш друг должен знать, что все в порядке! Ему некуда идти — вы должны позвонить!

Эван чувствовал, как его бьют по лицу, нанося сильные удары, чтобы к голове прилила кровь. К его голове, которая вдруг склонилась к правой руке Калехлы, в то время как левой рукой она потянулась к стакану на столе у кровати.

— Выпейте это! — приказала она, придерживая стакан у его губ. Он повиновался. И поперхнулся жидкостью.

— Боже! — взревел он.

— Смесь водки с бренди, — улыбнулась Калехла, все еще придерживая его. — Мне ее дал британец из МИ-6, которого зовут Мелвин. «Заставьте кого-либо сделать три глотка этой смеси, и вы сможете продать ему оптом все, что у вас имеется». Вот что сказал мне Мелвин. Можно вам что-нибудь продать, конгрессмен? Ну, скажем, телефонный звонок?

— Я не покупаю. У меня нет денег. Они у вас.

— Позвоните, пожалуйста, — настаивала Калехла, отпустив своего пленника и отступая к стоявшему у туалетного столика стулу с золотой окантовкой. — Я думаю, это чрезвычайно важно.

Кендрик тряхнул головой, пытаясь сконцентрироваться на телефоне.

— Я не знаю номера.

— У меня есть. — Калехла засунула руку в карман летной куртки и достала оттуда листик бумаги. — Номер такой: 5-9-5-9-1.

— Благодарю вас, мадам секретарь. — Эван потянулся к телефону, почувствовав покалывание во всем теле, как только наклонился над ним, затем поднял трубку и поднес ее к уху. Он был так слаб, что с трудом дышал и едва смог набрать номер. — Азра? — спросил он, услышав голос террориста. — Ты изучил карту Манамы? Хорошо, я зайду к тебе в отель в десять часов. — Кендрик сделал паузу, устремив взгляд на Калехлу. — Если по какой-либо причине я задержусь, встретимся на улице, в северной части Джума Моск, в том месте, где она соединяется с Калиф-Роуд. Я найду тебя. Понял? Ладно. — Дрожащей рукой Кендрик повесил трубку.

— Вам нужно позвонить еще в одно место, конгрессмен.

— Дайте мне пару минут. — Кендрик опять облокотился на подушки. Боже, как он устал!

— Нет, откладывать нельзя. Вы должны сообщить Ахмету, где находитесь, что уже сделали, что вообще происходит. Он ждет вашего звонка и заслуживает того, чтобы ему позвонили именно вы, а не я.

— Ладно, ладно. — Невероятным усилием Эван подвинулся вперед и снял трубку с аппарата, который все еще был на кровати. — Отсюда, из Бахрейна, прямая связь. Я и забыл. Какой код Маската?

— 9-6-8, — ответила Калехла. — Сначала наберите 0-0-1.

— Не мешало бы уменьшить нагрузки на мой бедный организм, — заметил он, набирая номер, едва различая при этом цифры.

— Когда вы в последний раз спали? — поинтересовалась Калехла.

— Два или три дня тому назад.

— А когда вы в последний раз ели?

— Не могу вспомнить… А сами-то вы когда? Ведь вы тоже были слишком заняты, мадам.

— Хм, не могу вспомнить. Ах, да, я ела. Уехав из Шари эль-Мишквис, я остановилась возле отвратительной булочной на площади и взяла несколько оранжевых баклава. Скорее затем, чтобы обнаружить, кто там был, нежели…

Эван остановил ее жестом руки, так как ответил закодированный личный телефон султана.

— Ивах?

— Ахмет, это Кендрик.

— Слава Богу, теперь я спокоен.

— А меня облажали.

— Что? О чем ты говоришь?

— Почему ты мне о ней ничего не сказал?

— О ней? О ком это?

Эван передал трубку ошеломленной Калехле.

— Это я, Ахмет, — растерянно пробормотала она. Восемь секунд спустя, когда голос ошарашенного молодого султана снова раздался в трубке, Калехла продолжила: — У меня не было выбора. Нужно было либо поступить таким образом, либо позволить прессе узнать, что американский конгрессмен, минуя таможню, прилетел в Бахрейн, прихватив с собой пятьдесят тысяч долларов. А сколько времени понадобилось бы им на то, чтобы узнать, что он прилетел на самолете, заказанном королевским домом из Омана? И как быстро после этого начались бы рассуждения по поводу его миссии в Маскате?.. Я воспользовалась вашим именем и обратилась к брату эмира, которого знаю давно. Он и устроил нас здесь… Спасибо, Ахмет. Передаю трубку ему.

Кендрик взял трубку.

— Она сухарь, мой старый-юный друг, но полагаю, лучше уж быть здесь, чем там, где я мог оказаться. Просто избавь меня в дальнейшем от сюрпризов, о’кей?.. Почему ты такой спокойный?.. Не обращай внимания, у меня есть план. И запомни — никакого вмешательства, пока я сам не попрошу об этом! Наш парень, которого я привез из посольства, находится в гостинице «Арадус»; еще возникли осложнения с Мак-Дональдом, о которых, вероятно, ты знаешь. — Калехла кивнула, и Эван быстро продолжил: — Как я понял, ты знаешь. В «Тилосе» за ним следят. Нам предоставят список владельцев номеров телефонов, по которым он звонил, как только он прекратит звонить. Между прочим, оба вооружены…

Затем измученный Кендрик описал особенности места встречи в таком виде, как они были переданы агентам Махди.

— Нам нужен лишь один, один человек, Ахмет. Человек, который приведет нас к нему. Лично я вылезу вон из кожи, лишь бы получить информацию, потому что другим способом нам ее не раздобыть.

Положив трубку, Кендрик упал на подушки.

— Вам нужно поесть, — сказала Калехла.

— Пошлите за чем-нибудь. Желательно из китайской кухни. Презренные тысячи у вас, а не у меня.

— Я велю приготовить вам что-нибудь на кухне.

— Мне? — Из-под полуопущенных век Кендрик наблюдал за женщиной с оливковой кожей, сидевшей на нелепом, окантованном золотом стульчике в стиле рококо. Белки ее темно-карих глаз были налиты кровью, глазные впадины посинели от усталости. Черты ее изумительного лица обострились, и она наверняка выглядела старше, чем на самом деле. — А как же вы?

— Не обращайте на меня внимания. Главное вы.

— Да вы вот-вот свалитесь со своего трона для лилипутов, королева-мать.

— Я буду держаться за него руками, благодарю вас, — ответила Калехла и вдруг озорно подмигнула ему.

— Поскольку вы не собираетесь возвращать мои часы, скажите, пожалуйста, который час?

— Шестнадцать десять.

— Порядок, — сказал Эван, опуская прикрытые простыней ноги на пол. — Уверен, что это ужасно цивилизованное заведение может оказать услугу и разбудить меня. «Отдых — это оружие», — прочитал я однажды. Сражения выигрывали и проигрывали большей частью из-за сна и недосыпания, нежели благодаря военному потенциалу… Если вы скромно отведете взгляд, я схвачу полотенце, размеры которого убеждают меня в том, что здесь самая большая ванная комната в Бахрейне, и найду другую кровать.

— Мы не можем выйти из комнаты, разве что покинем этот дом.

— Почему?

— Таковы здешние порядки. Эмиру безразлична молодая жена его кузена, тем не менее вашей персоне позволено осквернить территорию лишь этой комнаты. За этим следят часовые.

— Бред какой-то! Я этому не верю!

— Я ведь не устанавливала правила, а просто нашла место, где вы бы могли остаться.

Кендрик с закрытыми глазами перекатился обратно в дальний угол кровати, все время придерживая простынь.

— Ладно, мисс Каиро. Поскольку вы, как я вижу, и дальше намерены соскальзывать с этого нелепого стульчика, рискуя упасть лицом прямо на пол, вот вам подушка для полуденного отдыха. Но прежде договоримся о двух вещах: не храпите и обещайте разбудить меня до восьми тридцати.

Спустя двадцать мучительных минут Калехла, которая уже не могла держать открытыми глаза и дважды сваливалась со стульчика, вползла в кровать.

И тут случилось невероятное. Невероятное потому, что никто этого не ожидал, никто к этому не стремился и даже в мыслях не допускал такой возможности. Два напуганных, измученных человека почувствовали друг друга и скорее во сне, чем наяву начали сокращать разделявшее их расстояние, медленно и нерешительно сближаясь, пока в конце концов не слились друг с другом в объятиях. Распухшие, полуоткрытые рты отчаянно искали друг друга. Они занимались любовью с безумным неистовством, не как незнакомые люди, а как мужчина и женщина, которые интуитивно чувствовали, что в этом безумном мире обязательно должны быть сердечность и умиротворение.

— Думаю, я должен извиниться, — сказал Эван, голова которого лежала на подушках, а грудь тяжело вздымалась.

— Пожалуйста, не извиняйтесь, — спокойно произнесла Калехла. — Я не сожалею. Иногда… иногда мы все нуждаемся в том, чтобы нам напомнили, что мы являемся частью человеческой расы. Разве это не ваши слова?

— Полагаю, контекст был другой.

— На самом же деле нет. Нет, если хорошенько подумать… Спите, Эван Кендрик. Вторично ваше имя я не назову.

— Что это значит?

— Спите.

Через три часа, с точностью почти до минуты, Калехла встала с постели, подняла свою одежду с белого ковра и, посматривая на спавшего американца, оделась. Написав на листке бумаги записку, она положила ее рядом с телефоном на столике у кровати. Затем подошла к туалетному столику, выдвинула ящик и достала оттуда принадлежавшие Кендрику вещи, включая пистолет, нож, часы и пояс с деньгами. Все это она положила на пол у кровати, оставив только наполовину заполненную пачку американских сигарет, которую смяла и засунула в карман. Затем прошла к двери и тихо удалилась.

— Эсмах! — шепнула она бахрейнскому охраннику в форме, одним словом велев ему внимательно выслушать свои распоряжения. — Его нужно разбудить точно в двадцать тридцать. Я лично приду в эту королевскую резиденцию, чтобы проверить выполнение. Ты понимаешь?

— Ивах, ивах! — ответил охранник, послушно кивая головой.

— Сюда могут позвонить и спросить «гостя». Нужно все выслушать, информацию записать, положить в конверт, а затем просунуть его под дверь. Я утрясу это с властями. Там будут просто имена и номера телефонов людей, сотрудничающих с его фирмой.

— Ивах, ивах!

— Ладно. — Калехла осторожно опустила охраннику в карман динары Бахрейна, равные пятидесяти американским долларам. Теперь по крайней мере на пять часов он становился ее человеком. Затем она спустилась по витиеватой винтовой лестнице в огромное фойе и прошла к украшенной резьбой парадной двери, которую, раболепно кланяясь, ей открыл другой охранник. Она вышла на запруженную людьми мостовую и глазами поискала телефон-автомат. Увидев один на углу улицы, она ринулась к нему.

— На этот звонок ответят, уверяю вас, оператор, — сказала Калехла, назвав номер, который ей велели давать лишь в случае крайней необходимости.

— Слушаю. — Голос на расстоянии пяти тысяч миль был грубым и резким.

— Меня зовут Калехла. Полагаю, вы именно тот человек, с которым я должна связаться.

— Только со мной. Оператор сказал «Бахрейн». Вы подтверждаете это?

— Да. Он здесь. Я была с ним несколько часов.

— И что дальше?

— Между 23.30 и 24.00 возле Джума Моск и Калиф-Роуд назначена встреча. Я должна там быть, сэр. Он не подготовлен и не справится один.

— Ни в коем случае, леди!

— По сравнению с людьми, которые в этом задействованы, он совсем ребенок. Я могу ему помочь!

— Но вы можете впутать в это дело и нас, что совершенно исключено. И вам это так же хорошо известно, как и мне! Сейчас же уезжайте оттуда!

— Я догадывалась, что вы это скажете, сэр. Но позвольте мне объяснить то, что именно в этой операции я считаю отрицательной стороной уравнения.

— Не хочу больше ничего слышать об этом шпионском дерьме! Уезжайте оттуда!

Калехла вздрогнула, когда Френк Сван швырнул телефонную трубку в Вашингтоне.

— «Арадус» и «Тилос»… Мне эти отели знакомы, — сказал по телефону Эммануэль Уэйнграсс, сидевший в небольшом безопасном кабинете в аэропорту Мухаррак. — Т. Фарух и Стрикленд… Боже мой, прямо не верится! Этот бледно-желтый пьяница из Каира?.. Ой, простите, я имел в виду эту французскую сирень из Алжира. Продолжай. — Уэйнграсс записывал информацию из Маската, которую ему диктовал молодой человек. Этого человека Менни начинал уважать все сильнее. Уэйнграсс знал людей в два раза старше Ахмета и в три раза опытнее его, которые наверняка бы согнулись от напряжения, подобного тому, что испытывал султан Омана, не говоря уже о неистовой западной печати, понятия не имевшей о его мужестве. Мужестве идти на риск, которое могло привести его к ниспровержению и гибели. — О’кей, я все записал. Да, дружище, ты крутой парень. Ты дорос до настоящего мужчины. Конечно, я не исключаю возможности, что ты научился всему этому у меня.

— У тебя, Менни, я научился одному: принимать вещи такими, как они есть, и никогда не оправдываться. Ты утверждал, что человек может смириться с неудачей, но не с оправданиями, которые отнимают у него право на неудачу. Прошло много времени, прежде чем я это понял.

— Очень мило с твоей стороны, молодой человек. Передай это ребенку, которого, как я понимаю, ты ожидаешь. Назови это дополнением Уэйнграсса к десяти заповедям.

— Кстати, Менни…

— Да?

— Пожалуйста, не носи в Бахрейне один из своих желтых или красных галстуков в горошек. Они тебя выделяют. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— О, яйцо учит курицу… Ладно, я буду поддерживать с тобой связь, старик. Пожелай нам всем хорошей охоты.

— Желаю, мой друг. Больше всего мне хотелось бы быть вместе с тобой.

— Знаю. Я бы не был здесь, если бы не знал этого. — Уэйнграсс положил трубку и повернулся к шестерым мужчинам, сидевшим у него за спиной. Они расположились на столах и стульях. Одни осматривали свое стрелковое оружие, другие проверяли заряд батареек в портативных радиоприемниках. Но все они внимательно слушали пожилого человека.

— Мы разделимся, — сказал Уэйнграсс. — Бен-Ами и Серый пойдут со мной в «Тилос», а ты, Голубой, поведешь остальных в отель «Арадус». — Менни умолк, так как у него снова начался приступ кашля; лицо покраснело, а хрупкое тело сильно тряслось. Бен-Ами и члены подразделения Моссада переглянулись, но ни один даже не сдвинулся с места: все интуитивно чувствовали, что Уэйнграсс наотрез откажется от какой бы то ни было помощи. Ясно им было и еще одно: они смотрели на обреченного человека.

— Воды? — спросил Бен-Ами.

— Нет, — сердито отрезал Менни; приступ кашля утихал. — Паршивый бронхит! А все из-за отвратительной погоды во Франции… Ладно, на чем мы остановились?

— Я должен вместе с другими направиться в отель «Арадус», — ответил Яков, он же Голубой.

— Достаньте себе приличную одежду, чтобы вас не вышвырнули из вестибюля. Здесь, в аэропорту, есть магазины. Достаточно будет приобрести чистые пиджаки.

— Это наша рабочая одежда, — возразил Голубой.

— Выбросьте ее в корзину для мусора, — проворчал Уэйнграсс.

— Что нам нужно сделать в «Арадусе»? — соскочив со стола, спросил Голубой.

Менни посмотрел в свои заметки, затем поднял голову и взглянул на молодого командира.

— В номере двести один находится человек по имени Азра.

— По-арабски значит Голубой, — перебил агент Красный, выразительно посмотрев на Якова.

— Он был на совете террористов в Маскате, — вмешался в разговор Оранжевый. — Говорят, он вел отряд, который штурмовал Теверию возле Гали, убив при этом тридцать два человека, девять из которых были еще детьми.

— Он подложил бомбы в три учреждения на улице Западный Берег, — прибавил Серый, — и взорвал аптеку, при помощи пульверизатора написав краской на стене слово «Азра». Я видел его по телевизору.

— Свинья, — спокойно произнес Яков, пригоняя ремешки своего оружия под пиджаком. — Чем займемся, когда доберемся до «Арадуса»? Угостим его чаем и пирожками или дадим медаль за гуманность?

— Постараетесь, чтобы он вас не заметил, — резко ответил Уэйнграсс, — но сами не сводите с него глаз. Двое из вас пусть займут комнаты рядом с его номером и все время наблюдают за его дверью. Еще двое расположатся на улице, один перед отелем, другой рядом со служебным ходом. Поддерживайте связь друг с другом по рации. Придумайте простые коды, состоящие из одного арабского слова. Если он будет двигаться, передвигайтесь вместе с ним, но он не должен даже на мгновение заподозрить, что вы здесь. Помните, он такой же ловкий, как и вы, и тоже научился приспосабливаться к условиям, чтобы выжить.

— Мы что же, должны молча сопровождать его и на званый ужин? — с сарказмом спросил Голубой. — Этот план не включает даже самого элементарного проекта!

— Проект поступит от Кендрика, — сказал Менни, на этот раз не прибегая к оскорблениям. — Если он у него есть, — тихо прибавил он, и в его голосе чувствовалось беспокойство.

— Что? — поднялся со своего стула Бен-Ами.

— Если все пойдет в соответствии с намеченным планом, Кендрик зайдет за арабом в десять часов. В сопровождении маскатского террориста он надеется выйти на связь с одним из агентов Махди, который может проводить его либо к самому Махди, либо к человеку, который сможет это сделать.

— Из чего он исходит? — недоверчиво спросил Бен-Ами.

— Между прочим, его план не так уж плох. Люди Махди думают, что случилось что-то непредвиденное, однако не знают, что именно.

— Дилетант, — взревел Красный. — Могут быть подставные лица, их дублеры и подставные лица этих дублеров. Какого черта мы здесь делаем?

— Вы здесь для того и находитесь, чтобы выявлять подставных лиц, их дублеров и подставных лиц этих дублеров! — крикнул в ответ Уэйнграсс. — Если я должен разжевывать, что именно вам надо искать, возвращайтесь обратно и опять начинайте с организации бойскаутов в Тель-Авиве. Вы должны следить, защищать, а также выявлять плохих парней. Вы должны расчистить путь для дилетанта, который рискует своей жизнью. Этот Махди — ключ к решению задачи, и если вы до сих пор этого не поняли, то тут я бессилен. Одно его слово — желательно, чтобы при этом к его голове было приставлено оружие — и в Омане все прекратится.

— В этом есть рациональное зерно, — сказал Бен-Ами.

— Но это лишено всякого смысла! — крикнул Яков. — Допустим, что этот Кендрик действительно доберется до вашего Махди. Как он поступит, что скажет? — Голубой заговорил с американским акцентом, сильно искажая слова. — «Прошу прощения, я предлагаю вам чертовски интересную сделку, дружище. Отзовите своих головорезов, и я вам подарю свои новые кожаные ботинки». Да это же смешно! Ему прострелят башку в тот самый момент, когда спросят, что же это за случай крайней необходимости.

— Тоже верно, — кивнул Бен-Ами.

— Теперь я уже имею дело с юристами! — поднял глаза к небу Менни. — Вы что же, считаете моего сына дураком? Думаете, он строит воздушные замки? Как только у него появится что-то конкретное — имя, место, компаньон — он свяжется с Маскатом, наш общий друг султан тут же позвонит американцам, англичанам, французам, словом, всем, кому он доверяет в Омане, и они примутся за работу. Здесь, в Бахрейне, к ним присоединятся их люди.

— Толково, — опять кивнул Бен-Ами.

— Не без этого, — согласился Черный.

— А чем вы будете заниматься? — почти миролюбиво спросил Яков, у которого заметно поубавилось агрессивности.

— Посажу в клетку толстую лису, которая сожрала много цыплят в курятнике, а никто об этом даже не знал, — сказал Уэйнграсс.

Кендрик резко открыл глаза. Он услышал нарушивший царивший в спальне покой шуршащий звук, который не имел ничего общего с уличным движением за стрельчатыми окнами. Это явно было ближе, однако это была не женщина, которую звали Калехла. Она ушла. Некоторое время он прищурившись смотрел на вдавленные подушки, лежавшие рядом с ним, и вдруг ему стало грустно. Он грустил о тех нескольких непродолжительных часах, проведенных с ней; Эван понимал, что между ними возникли особые отношения, бывшие лишь частью их безумной физической близости, которая сама по себе никогда бы не возникла без этого чувства теплоты.

Который теперь час? Он повернул запястье и увидел, что на нем не было часов. Черт побери, эта сука все еще их не вернула. Он выкатился из постели и поставил ноги на пол. Подошвы прикоснулись к твердым предметам. Он посмотрел вниз на коврик из шкуры белого медведя и опять прищурился. Все вещи, которые раньше находились в его карманах, лежали там — не было только пачки сигарет, которых в этот момент ему так не хватало. Затем его взгляд привлек лежавший на столе у кровати лист бумаги, окаймленный золотом. Он взял его.

«Думаю, мы оба были так нежны друг с другом, потому что очень нуждались в душевной теплоте. Я ни о чем не жалею. Кроме одного: мы с вами больше не встретимся. Прощайте».

Никакого имени, никакого адреса… Единственное, что он понял, так это то, что уже далеко не полдень. Ему с трудом удалось прочитать записку Калехлы, поскольку через окна проникали последние лучи заходившего солнца. Протянув руку к часам, он увидел, что было девятнадцать пятьдесят пять. Итак, он проспал почти четыре часа. Ему сильно хотелось есть, а годы, проведенные в пустынях, горах и на белой воде, научили его не совершать длительные путешествия на голодный желудок. «Охранник», — сказала она. «За дверью», — уточнила она. Эван резким движением сорвал простыню с кровати, завернулся в нее и направился через комнату к двери, затем остановился — на полу лежал конверт. Так вот какой звук ему послышался: конверт просовывали под дверью, двигая его туда и обратно, так как мешал толстый ковер. Подняв конверт, он надорвал его и стал читать. В нем был список, состоявший из шестнадцати имен, адреса и номера телефонов. Мак-Дональд! Список телефонных номеров, по которым он звонил в Бахрейне. Он приблизился к Махди еще на один шаг!

Эван открыл дверь и быстро поздоровался по-арабски с охранником, стоявшим у двери.

— Вы уже встали, сэр. Вас приказали не тревожить до двадцати тридцати.

— Я был бы вам очень признателен, если бы вы принесли что-нибудь поесть. Женщина сказала, что я могу получить кое-что из вашей кухни.

— Все, что пожелаете, сэр. А что бы вы хотели?

— Любую пищу, которую найдете. Мясо, рис, хлеб, молоко… Хорошо бы молока. И принесите все это как можно быстрее.

— Сию минуту, сэр! — Охранник, повернувшись, устремился по коридору к лестнице.

Прикрыв дверь, Эван какое-то время стоял, пытаясь найти свои вещи в комнате, где уже было темно. Он включил настольную лампу, стоявшую на краю бесконечно длинного комода, затем по толстому ковру направился к другой двери, ведущей к одной из самых богатых ванных комнат в Бахрейне.

Приняв душ и побрившись, он вышел оттуда через десять минут. Сейчас на нем был короткий купальный халат. Затем он направился к стенному шкафу, в котором, как утверждала Калехла, находилась его одежда — выстиранная и выглаженная. Открыв дверь, он с трудом узнал разрозненный комплект одежды, которую он собрал в посольстве в Маскате; все это выглядело как приличная полувоенная форма. Он повесил накрахмаленное обмундирование на стул, подошел к кровати и уселся на нее, уставившись на принадлежавшие ему вещи, которые лежали на полу. Сначала он испытывал искушение проверить пояс с деньгами, чтобы убедиться, не пропали ли оттуда крупные купюры, но затем передумал. Если Калехла воровка, он не хотел этого знать, во всяком случае сейчас.

Ожил телефон, резкий звук которого был скорее похож на металлический скрежет, чем на телефонный звонок. Какое-то мгновение Эван с недоумением глазел на аппарат… Кто? Список телефонов, по которым звонил Мак-Дональд, у него уже был, а это был единственный звонок, как сказала Калехла, которого можно было ждать. Калехла? Неужели она передумала? В порыве неожиданно нахлынувшего чувства он схватил трубку и резко поднес ее к уху. Восемь секунд спустя он глубоко в этом раскаялся.

— Амрекани, — послышался мужской голос; в ровном монотонном голосе чувствовалась ненависть. — Посмей только выйти из королевской резиденции до наступления утра — и ты умрешь. Завтра же ты спокойно возвратишься туда, откуда приехал.

14

Эммануэль Уэйнграсс поднес рацию Серого к губам и заговорил:

— Идите вперед и не занимайте эфир. Я должен все слышать.

— Прошу прощения, Уэйнграсс, — ответил Бен-Ами, находившийся в полумраке на другой стороне Гавермент-Роуд. — Я буду чувствовать себя безопаснее, если наш коллега Серый также будет все слышать. Мы с вами не так приспособлены к подобным ситуациям, как эти молодые люди.

— В их коллективной башке отсутствует мозг. А у нас их два.

— Бросьте шутить, Эммануэль. Это то, что мы называем полем битвы, и ситуация может быть довольно мерзкой.

— И ты можешь гарантировать, что эти детские радиоприемники не подведут?

— Они работают без помех, как любое электронное подслушивающее устройство с дополнительной функцией прямой передачи. Нужно просто правильно нажимать на кнопки.

— Ты хочешь сказать, что я делаю это неправильно? — проворчал Уэйнграсс. — Ну, хорошо… Продолжай, а мы послушаем, что скажет этот Мак-Дональд-Стрикленд.

— Прошу вас, пусть первым идет Серый. — Выйдя из тени, отбрасываемой палаткой, стоявшей возле отеля «Тилос», Бен-Ами влился в толпу, собравшуюся поблизости от входа. Мимо проходили и проезжали люди. В основном это были мужчины, в большинстве своем одетые по-европейски, изредка попадались и женщины, облаченные исключительно в европейскую одежду. Из такси выходили пассажиры, а их места занимали другие. Они давали чаевые измученному швейцару, который только то и делал, что открывал и закрывал дверь и время от времени издавал резкие звуки свистком, чтобы скромный коридорный в униформе отнес багаж. Смешавшись с толпой, Бен-Ами вошел в вестибюль отеля. Через несколько минут он уже набирал номер, бросая настороженные косые взгляды по сторонам. Менни держал рацию между собой и мускулистым Серым, который был намного выше его. Первые слова, донесшиеся из двести второго номера, они не расслышали, затем заговорил агент Моссада.

— Шейх Стрикленд?

— Кто это? — Осторожный шепот англичанина был слышен совершенно отчетливо, видно, Бен-Ами отлично настроил рацию.

— Я внизу… Анах хенах, литти гахрах…

— Ах ты проклятый законченный дурак! — закричал Мак-Дональд. — Я не разговариваю на этом тарабарском языке. Почему ты звонишь из вестибюля?

— Я вас проверял, мистер Стрикленд, — быстро прервал его Бен-Ами. — Человек, который находится в состоянии стресса, часто не может себя как следует контролировать. Вы могли бы меня спросить, куда я ездил по делу, и, возможно, пытались бы подвести меня к последующему шифру. Тогда бы я понял, что вы не тот человек…

— Да, да. Ясно! Слава Богу, вы здесь! Вас так долго не было. Я ждал вас еще полчаса назад. Вы должны были мне что-то сообщить. Говорите!

— Не по телефону, — ответил решительно агент Моссада. — Ни в коем случае не по телефону, вам бы следовало об этом знать.

— Если вы считаете, что я собираюсь впустить вас к себе в номер…

— На вашем месте я бы этого не делал, — еще раз перебил его Бен-Ами. — Мы знаем, что вы вооружены.

— Знаете?

— Нам известно о любом оружии, которое продается нелегально.

— Да… да, конечно.

— Отоприте вашу дверь, и если я произнесу не те слова, убейте меня.

— Да… очень хорошо. Уверен, этого не понадобится. Но поймите меня, как там вас: стоит вам неверно произнести один слог, и вы станете трупом!

— Я потренируюсь со своим английским, шейх Стрикленд.

На небольшом передатчике, который находился в руке Уэйнграсса, вдруг замигал крошечный зеленый огонек.

— Черт побери, что бы это могло значить? — спросил Менни.

— Прямая передача, — ответил Серый. — Дайте его мне.

Он забрал приемник и нажал кнопку.

— Говорите.

— Он один! — раздался голос Бен-Ами. — Нужно поспешить и взять его сейчас же.

— И не шелохнемся, ты, моссадовский глупец! — выпалил Уэйнграсс. — Даже эти мутанты из Консульского Отдела Госдепартамента могут услышать то, что им говорят; но только не святоши из Моссада! Они слышат лишь собственный голос и, возможно, Авраама, если у него есть секретный телефон в коробке из-под кукурузных хлопьев.

— Менни, мне это не нужно, — невозмутимо сказал по рации Бен-Ами.

— Тебе нужны уши, вот что тебе нужно, ганза махер! К этому нарциссу в любую минуту может прийти человек от Махди, который не позвонит из вестибюля, а направится прямо к нему в номер. У него есть пароль, после которого Мак-Дональд откроет ему дверь. Вот когда мы присоединимся к этой компании и возьмем их двоих! А что ты надумал? Взломать дверь, как собирается это сделать учтивый неандерталец, который находится рядом со мной? Неудивительно, что такие идиоты провалили операцию в Вашингтоне. Вы думали, что пароль был упомянут Моссадом, а не во время телепередачи!

— Менни!

— Подними свой секретный зад на второй этаж! Мы будем там через пару минут. Понял, Пустозвон?

— Мистер Уэйнграсс, — на скулах Серого заиграли желваки, — по-моему, вы самый противный человек, которого мне когда-либо приходилось встречать.

— О, какие слова! В Бронксе за такие слова тебя бы избили, если бы ты попал в руки моих ирландских или итальянских приятелей. Пойдем! — Менни направился через Гавермент-Роуд, за ним шел Серый, продолжавший качать головой, но не потому, что был не согласен, просто он пытался избавиться от одолевавших его мыслей.

Коридор отеля был длинным, ковер — изношенным. Было обеденное время, и большинство посетителей ушло из отеля. Стоявший в одном конце коридора Уэйнграсс попытался закурить «Галуаз», но тут же смял сигарету и прожег дыру в ковре, так как к горлу подступил кашель. Бен-Ами находился невдалеке, изображая раздраженного гостя отеля, ожидавшего лифт, который все не приходил. Ближе всех к двести второй комнате стоял Серый, небрежно прислонившись к стене рядом с дверью на расстоянии пятнадцати футов по диагонали от комнаты мистера «Стрикленда», которая была напротив. Серый был профессионалом. Он очень удачно притворился молодым человеком, с нетерпением ожидавшим женщину, и даже сделал вид, будто разговаривает с ней через дверь.

Затем это произошло… Из лифта вдруг вышел швейцар, стоявший у входной двери отеля «Тилос» возле большого киоска. В его руке была фуражка с золотым кантом. Он приблизился к двести второму номеру, остановился, постучал, подождал, пока дверь на цепочке приоткроется, и заговорил. Цепочку убрали. Вдруг со скоростью и целеустремленностью олимпийского атлета Серый пружиной отскочил от стены, ринувшись к двум фигурам, стоявшим у дверного проема. На ходу он каким-то непостижимым образом сумел выхватить неизвестно откуда пистолет, затем налетел своим телом на двух врагов и повалил их на землю. Из пистолета офицера десантно-диверсионных войск раздалось два приглушенных выстрела; пистолет, находившийся в руке Мак-Дональда, отбросило в сторону вместе с двумя его пальцами.

Уэйнграсс и Бен-Ами, встретившись у двери, захлопнули ее и вбежали в комнату.

— Боже праведный, сглянься надо мной! — схватившись за свою кровоточившую правую руку, завопил лежавший на полу англичанин. — О Боже! У меня нет пальцев!

— Принеси из ванной комнаты полотенце, — спокойно велел Бен-Ами Серый. Агент Моссада выполнил приказ человека, который был моложе его.

— Я всего лишь посыльный! — вопил скорчившийся у кровати перепуганный швейцар. — Я просто должен был передать послание!

— Черта с два ты посыльный, — сказал стоявший над ним Эммануэль. — Да ты само совершенство, сукин сын. Ты видишь, кто приходит, приезжает — ты их проклятые глаза. О, я хочу побеседовать с тобой.

— Вы искалечили меня! — визжал тучный Мак-Дональд, под рукой которого растекались небольшие ручейки крови.

— Вот! — Бен-Ами опустился на колени и начал заворачивать полотенцем окровавленную руку англичанина.

— Не делай этого, — приказал Серый, затем схватил полотенце и отшвырнул его в сторону.

— Ты же сам велел мне принести его, — запротестовал смущенный Бен-Ами.

— Я передумал, — произнес Серый, голос которого вдруг стал ледяным, и опустил руку Мак-Дональда вниз; кровь тут же побежала сильнее. — Кровь, — продолжал он спокойно разговаривать с англичанином, — особенно из правой руки, поступает из аорты очень быстро. Скоро вся она будет на этом полу. Улавливаешь, ханцер? Понимаешь меня, свинья? Скажи все, что нам нужно, или лишишься жизни. Где Махди? Кто он?

— Не знаю, — закричал Энтони Мак-Дональд, закашлявшись. По толстым щекам и двойному подбородку катились слезы. — Как и все, я звоню по телефону, набирая номер, затем кто-нибудь отвечает мне! Это все, что я знаю!

Офицер резко вскинул голову. Он научился слышать звуки и ощущать вибрации, которые другие люди не слышали и не ощущали.

— На пол! — тихо сказал он Бен-Ами и Уэйнграссу. — Откатитесь к стенам! Спрячьтесь за стульями или за чем угодно!

Дверь с грохотом распахнулась, и на середину комнаты стремительно выбежало трое арабов в совершенно белых одеяниях и с прикрытыми тканью лицами. Их самодельные пистолеты с глушителями были на взводе, их мишени очевидны: Мак-Дональд и швейцар отеля, тела которых глухо шлепнулись на пол. Пули вылетали из пистолетов до тех пор, пока из окровавленных ртов не донеслось ни единого звука. Вдруг убийцы почувствовали, что в комнате есть еще кто-то. Они развернули свое оружие в поиске новых мишеней, но им трудно было тягаться со смертоносным человеком, которого звали Серый. Три палача были поражены мгновенно. В глазах мертвых ничего не отражалось.

— Уходим! — крикнул Серый и нетвердой походкой направился к Уэйнграссу, чтобы помочь ему встать на ноги. — К лестнице у лифтов!

— Если нас остановят, — прибавил Бен-Ами, бежавший к двери, — пусть считают, что мы люди, охваченные паникой после стрельбы.

На Гавермент-Роуд, пока они отдыхали в аллее, которая вела к бульвару шейха Хамада, Серый вдруг шепотом разразился проклятиями:

— Ах, дьявол! Черт побери! Мне пришлось их убить!

— У тебя не было выбора, — сказал Бен-Ами. — Стоило одному из них нажать на курок, и мы все могли погибнуть, во всяком случае один из нас так уж наверняка.

— Но если бы хоть один из них остался в живых, мы бы так много узнали.

— Кое-что мы узнали, Пустозвон, — сказал Уэйнграсс.

— Прекратите же наконец!

— Это от большой любви к вам, молодой человек.

— И о чем же мы узнали, Менни?

— Мак-Дональд был чересчур болтлив. Охваченный паникой англичанин говорил по телефону то, что не должен был говорить, поэтому за свою болтовню и был убит.

— А как объяснить появление швейцара? — спросил Серый.

— Это можно объяснить самым подробным образом. Он поспособствовал тому, чтобы Мак-Дональд открыл дверь и туда могла войти вооруженная группа Махди. А сейчас, когда мы узнали о болтливом Мак-Дональде, можно предположить два существенных факта — подобно факторам давления, когда вы проектируете выступающий балкон на здании: один центр тяжести нагромождается на другой уровень, отдаленный от центра тяжести.

— Черт побери, о чем вы говорите, Менни?

— Мой мальчик Кендрик сделал даже лучше, чем, возможно, считает сам. Махди напуган. Он действительно не знает, что происходит, и, убив большого говоруна, уже ничего и не сможет узнать. Он допустил ошибку, разве этого мало? Махди сделал ошибку.

— Если ваши архитектурные проекты так же непонятны, как и вы, мистер Уэйнграсс, — сказал Серый, — то ни один из них не будет принят в Израиле.

— О, какими словами манипулирует этот парень! Ты уверен, что не учился в средней школе Бронкса? Неважно. Давай проверим сцену в Джума Моск… Скажи мне, Пустозвон, ты когда-нибудь делал ошибки?

— Думаю, я совершил ошибку, приехав в Бахрейн…

Эммануэль Уэйнграсс не услышал ответа. Пожилой человек, у которого начался приступ кашля, стоял, согнувшись вдвое и прислонившись к стене на темной узкой улице.

Остолбеневший Кендрик уставился на телефонную трубку в своей руке, затем, рассердившись, швырнул ее на рычаг. Им овладело чувство гнева, разочарования и страха. «Посмей только выйти из королевской резиденции до наступления утра — и ты умрешь… Завтра ты спокойно возвратишься туда, откуда приехал». Если ему нужно было окончательное подтверждение, что он приблизился к Махди, то он его получил. Это, конечно, хорошо, но вот плохо другое: фактически он был заключенным. Стоило ему сделать один лишь шаг, чтобы выйти из этого роскошного дома, и он будет расстрелян на месте людьми, которые ожидают его появления. Даже его обработанная, выстиранная и выглаженная одежда будет принята за то, чем она является на самом деле: выстиранную одежду террориста. Впрочем, приказ убираться туда, откуда он пришел, вряд ли можно воспринимать серьезно. Сейчас им просто невыгодно убивать американского конгрессмена, особенно того, чье присутствие в Бахрейне можно было проследить вплоть до ужасов в Маскате, где он уже когда-то работал. Уничтожаемый Оман, который все больше донимают вопросами толпы американцев, был бы не в интересах Махди. С другой стороны, Махди просто не мог позволить этому конгрессмену возвратиться в Вашингтон, поскольку он знал слишком много. Решение Махди было очевидным: любопытный, назойливый американец станет еще одной жертвой — вместе с другими, конечно. Резня на конечной остановке в аэропорту, взорвавшийся в воздухе самолет, взрывчатка, подложенная в кафе — существовало так много способов убрать человека, который слишком много знал.

В финале все будет так, как он и представлял себе с самого начала. Он и Махди. Он или Махди.

В дверь сильно постучали.

— Одкхул, — сказал он по-арабски, приглашая посетителя войти и инстинктивно поднимая с белого ковра свое оружие. Вошел охранник, умело удерживающий большой поднос ладонью левой руки. Засунув пистолет под подушку, Эван встал, пока солдат нес поднос с едой к белому письменному столу.

— Все готово, сэр! — воскликнул охранник. — Я лично сам выбирал каждое блюдо, чтобы оно было достаточно вкусным. Моя жена утверждает, что мне больше подошла бы профессия шеф-повара, а не воина.

Кендрик не вникал в суть слов шеф-повара-воина, который пел дифирамбы самому себе. Он словно зачарованный смотрел на мужчину, который был ростом около шести футов, плюс-минус один дюйм, с широкими плечами и тонкой талией. Если не считать эту талию, он был такого же телосложения, что и Эван. Кендрик взглянул на чистую, накрахмаленную одежду, а затем опять перевел взгляд на яркую красно-голубую форму несостоявшегося кулинара. Затем он машинально достал спрятанный под подушку пистолет, пока солдат, жужжавший, как итальянский повар высшей квалификации, ставил парующие тарелки на стол. Мозг Кендрика сверлила одна-единственная мысль: эта выстиранная одежда террориста станет мишенью для пуль, зато форма бахрейнского королевского охранника — нет, особенно если он выходит из королевской резиденции. В сущности, альтернативы не было. Если он ничего не предпримет, то утром наверняка умрет. Нужно было что-то делать. И он решился. Обойдя вокруг огромной кровати и встав за спиной у охранника, он рукояткой пистолета ударил его по голове.

Потеряв сознание, охранник упал на пол. И опять совершенно бездумно Эван, усевшись за стол, стал быстро есть, быстрее, чем когда-либо ел в своей жизни. Через двенадцать минут солдат был связан и с кляпом во рту уложен на кровать. Кендрик же в это время рассматривал себя в зеркало, встроенное в шкафу. Умелые руки портного могли бы подогнать на нем измятую красно-голубую форму, но в данной ситуации и в полумраке вечерних улиц и так сойдет.

Обыскав все стенные шкафы, он нашел полиэтиленовую сумку для покупок, куда засунул свою маскатскую одежду.

Затем посмотрел на телефон. Эван понимал, что этим телефоном ему нельзя воспользоваться. Если ему удастся благополучно выбраться на улицу, он позвонит Азре с другого телефона.

Без пиджака, с кобурой на плече, одолеваемый мыслями о предательстве, Азра сердито метался по комнате в отеле «Арадус». Куда запропастился мужчина с голубыми глазами, который назвался Амалем Бахруди? Неужели он действительно кто-то другой, некто, кого глупый обрюзгший англичанин назвал Кендриком? Неужели все это было западней, ловушкой, в которую должен был попасть член Совета маскатской организации, террорист по кличке Голубой… Террорист? Как это типично для сионистских убийц! Как просто они вычеркнули из памяти резню «Джефтхаха» и Дейр Ясина, не говоря уже о палачах в Сабре и Шатиле! Они воруют у арабов родину и продают то, что им не принадлежит; убивают ребенка за то, что он несет палестинский флаг. «Случайный инцидент» — так они это называют. Так кто же тогда террорист?.. Если отель «Арадус» западня, он не мог оставаться в комнате, как в клетке, однако если это не ловушка, он должен быть там, где с ним могли бы связаться. Махди для них был всем, его вызов являлся приказом, так как он заронил в них надежду, обеспечил их средствами для осуществления их законной миссии. Когда же мир наконец их поймет? Когда такие, как Махди, будут не нужны?

Зазвонил телефон, и Азра устремился к нему.

— Алло?

— Мне пришлось задержаться, но я уже направляюсь к тебе. Они нашли меня и чуть не убили в аэропорту, к счастью, мне удалось спастись. К этому времени они, возможно, выследили и тебя.

— Что?

— Утечка информации. Выходи, но не через вестибюль. В отеле есть пожарная лестница. Я думаю, она находится в южном конце коридора. Воспользуйся ею и через кухню ресторана пройди к служебному выходу. Оттуда ты выйдешь на Вади эль-Ахд. Перейди дорогу, и там встретимся.

— Это ты, Амаль Бахруди? Можно тебе верить?

— У тебя, как и у меня, нет выбора, не так ли?

— Это не ответ.

— Я тебе не враг, — солгал Эван Кендрик. — Мы никогда не станем друзьями, но я тебе не враг. Ты, поэт, теряешь время, часть которого принадлежит мне. Я буду там через пять минут. Поторопись.

— Иду.

— Будь осторожен.

Положив трубку, Азра направился к своему оружию, которое он несколько раз почистил и аккуратно уложил на комоде. Он взял маленький пистолет, опустился на колени, подтянул левую штанину брюк и засунул его в перекрещивающиеся ремни из телячьей кожи, которые были у него под коленом. Вставая, он взял парабеллум, более мощный и более крупный по размеру, и засунул его в кобуру, висевшую на плече. Затем рядом с пистолетом прикрепил охотничий нож в футляре, направился к стулу, куда перед этим бросил пиджак от недавно приобретенного костюма, надел его и быстро вышел в коридор.

Ему бы ничего не показалось странным, если бы он не сконцентрировал свое внимание, пытаясь определить, в каком месте находится лестница, а еще он хотел сэкономить время — время, которое сейчас измерялось минутами и секундами. Он направился направо, в южный конец коридора, и боковым зрением увидел, как закрывали дверь, не открытую дверь, а ту, что была еле приоткрыта. Он не придал этому значения: невнимательный гость, европейская женщина, которая несла слишком много коробок с покупками. Затем, не увидев знака, указывающего на запасной выход, он быстро повернулся, чтобы проверить другой конец — в северной части коридора. Вторая дверь, та, что была приоткрыта не более чем на два дюйма, быстро и бесшумно закрылась. Он догадался, что первая дверь была приоткрыта специально, а вторая дверь лишь подтвердила его догадку. Они выследили его! За его номером вели наблюдение. Кто они такие? Азра продолжал идти, теперь направляясь в северный конец коридора, но как только миновал вторую дверь, развернулся у стены, засунул руку в пиджак, достал охотничий нож с длинным лезвием и притаился в ожидании. В считанные секунды дверь открылась, он развернулся и увидел человека, который, несомненно, был его врагом. Очень смуглый, мускулистый мужчина приблизительно его возраста; по нему сразу было видно, что он тренировался в пустыне — израильский солдат десантно-диверсионных войск. Вместо оружия в руках у изумленного иудея была рация; он был безоружным!

Азра приставил нож прямо к горлу израильтянина. Молниеносным движением тот отклонил лезвие; тогда террорист опустил нож вниз, ударив еврея по запястью; рация упала на прикрытый ковром пол, а Азра ногой закрыл дверь; щелкнул автоматический замок.

Схватившись за запястье, израильтянин внезапно лягнул его правой ногой, искусно угодив палестинцу в левую коленную чашечку. Азра споткнулся. Следующий удар твердого каблука угодил ему сбоку в шею, затем последовал еще один удар по ребрам. Но угол, под которым находилась цель, был подходящим; израильтянин потерял равновесие! Сделав выпад, террорист, протянув нож на расстояние вытянутой руки, всадил его прямо в живот солдата. Из раны хлынула кровь, забрызгав лицо Азры, когда израильтянин под кодовым именем Оранжевый упал на пол.

Палестинец изо всех сил старался встать на ноги, резкая боль пронзила его ребра и колено, сухожилия шеи были почти парализованы. Вдруг, даже не скрипнув, дверь, за которой не было слышно приближающихся шагов, с грохотом распахнулась, задвижка на двери была сломана. Второй десантник, помоложе, с мощными обнаженными руками и пылающими гневом глазами, увидев представшую перед ним сцену, молниеносным движением руки выхватил из кобуры пистолет, находившийся за правым бедром. Азра набросился на израильтянина, швырнув его на дверь с такой силой, что она распахнулась настежь. Пистолет десантника полетел на пол, правая его рука освободилась, и он смог перехватить руку палестинца, когда она со всего размаху опустилась вниз. Израильтянин ударил террориста коленом в грудную клетку и выкрутил ему руку по часовой стрелке, прижимая Азру к полу. Но палестинец все еще не выпускал из рук нож. Глаза обоих сверкали презрением и ненавистью.

— Горишь желанием убивать евреев? Так попробуй убить меня, свинья! — закричал Яков.

— А почему бы и нет? — прохрипел Азра. — Ты ведь убиваешь арабов! Ты убил мою мать и отца! Считай, что это ты лично спускал курок!

— А ты убил моих братьев во время патрулирования в Сидоне!

— Может, и я. Надеюсь, что это так. Я был там!

— Ты Азра!

Молодые люди в неистовой ярости набросились друг на друга, как два взбесившихся зверя. Отнять у врага жизнь — ненавистную жизнь — было их единственной целью, ради которой они жили. Разрывались связки, трещали кости, из разрезанной плоти ручьями хлестала кровь. Все это сопровождалось хриплыми возгласами, выражающими ненависть и презрение. В конце концов произошло то, что должно было произойти: грубая сила одержала верх.

Десантник вогнал нож в горло террориста по самую рукоятку.

Изнуренный и потерявший много крови Яков оттолкнулся от тела врага. Еще раз взглянув на своего убитого товарища, он закрыл ему глаза.

— Шалом, — прошептал он. — Обрети мир, которого все мы жаждем, мой друг.

«Некогда предаваться скорби», — подумал он через пару секунд. Нужно было убрать как тело товарища, так и тело врага. Он должен принять участие в последующих событиях, нужно догнать остальных. Азра убит. Теперь они могли лететь обратно в Маскат, им нужно лететь к его отцу. Голубой, прихрамывая, добрался до кровати и стянул с нее покрывало, под которым лежал ультразвуковой пистолет мертвого товарища. Он поднял его, неуклюже прицепил кобуру к плечу и вышел, чтобы проверить коридор. А теперь к отцу!

Находившийся в тени Вади эль-Ахд Кендрик понимал, что не может больше ждать, а также подвергать себя риску, используя телефон. Не мог он и бездействовать, спрятавшись в листве напротив «Арадуса». Время уходило, а связной от Махди надеялся в условленном месте найти Азру, некоронованного короля террористов. Сейчас Эвану все стало предельно ясно. Его вычислили то ли после событий, имевших место в аэропорту, то ли в результате утечки информации из Маската — от охваченных паникой людей, с которыми ему раньше приходилось разговаривать, от тех людей, которые, в отличие от Мустафы, отказывались с ним встречаться и, возможно, предали его ради своей безопасности. «Не втягивайте нас в это! Это безумие. Наши семьи будут уничтожены! Наши дети изнасилованы, обезображены, мертвы!»

Стратегия Махди была очевидной — изолировать американца и ждать, пока террорист один придет в условленное место. Схватить молодого убийцу, таким образом преждевременно захлопнув капкан, так как без американца он уже не нужен. Убить его, но прежде выяснить, что произошло в Маскате.

Где же Азра? С того времени, когда они разговаривали в последний раз, прошло тридцать семь минут. Араб по кличке Голубой опаздывал на тридцать две минуты! В одиннадцатый раз Эван посмотрел на свои часы и выругался про себя; его невысказанные слова были одновременно и мольбой о помощи, и взрывом злобы в водовороте крушения надежд. Он должен был куда-то идти, что-то предпринимать! Выяснить, куда запропастился Азра, так как без Азры нельзя заманить в ловушку Махди. Агент Махди не выйдет на связь с человеком, которого он не знает.

Кендрик швырнул полиэтиленовую сумку с накрахмаленным бельем в густые кусты, тянувшиеся вдоль тротуара Вади эль-Ахд. Затем пересек бульвар и направился к служебному входу с гордой осанкой и надменным видом королевского гвардейца, который направлялся по королевским делам. Пока Эван шел по аллее к служебному входу, он встретил нескольких выходивших из здания людей из обслуживающего персонала, подобострастно кивавших ему головой. Сразу бросалось в глаза, что они надеялись на то, что их не остановят и не обыщут, чтобы отнять небольшие сокровища, которые они похитили в отеле, а именно: мыло, туалетную бумагу и тарелки с едой, оставшейся от обедов европейцев, лишившихся аппетита из-за нарушения суточного ритма организма в связи с перелетом через несколько часовых поясов или слишком пьяных, чтобы есть. Как всегда, стандартная методика. Эван был в «Арадусе» не раз, поэтому он и выбрал этот отель. И опять-таки это было связано с Эммануэлем Уэйнграссом. Он и непредсказуемый Менни спасались бегством из «Арадуса», воспользовавшись кухней, потому что сводный брат эмира прослышал, что Уэйнграсс пообещал сводной сестре этого королевского брата гражданство в США, если она с ним переспит.

Кендрик прошел через кухню, добрался до лестницы, находившейся в южной части, и осторожно стал подниматься по ней на второй этаж. Достав из-под алого камзола пистолет, он открыл дверь. В коридоре никого не было. В это вечернее время прибывшие в Бахрейн гости, как правило, находились в кафе и казино. Вдоль левой стены Эван направился к двести второй комнате, осторожно ступая по вытертому ковру. Он прислушался, а затем тихонько постучал в дверь.

— Одкхуло, — отозвался кто-то на арабском, приглашая войти не одного, а нескольких человек.

«Странно, что-то здесь не так», — подумал Эван, пока его рука тянулась к шарообразной ручке. Почему множественное число, почему более чем один? Повернув ручку, он отпрянул к стене и ударом правой ноги распахнул дверь настежь.

Тишина, как будто это была пустая пещера, в которой звучал голос сверхъестественного существа, освобожденного от телесной оболочки. Крепко сжимая оружие, Кендрик проскользнул в дверной проем и вошел внутрь… О Боже! От увиденного он похолодел от страха и был потрясен до глубины души! У стены лежал Азра; в шее торчал нож, мертвые глаза были широко раскрыты, на грудь все еще стекали ручейки крови.

— Эта свинья, твой друг, мертв, — услышал он зловещий голос за спиной.

Молниеносно повернув голову на звук, Эван увидел молодого человека — такого же окровавленного, как Азра. Он прислонился к стене и с трудом держался на ногах, в руке у него был пистолет.

— Кто ты? — шепотом спросил Кендрик и тут же сорвался на крик: — Что ты натворил, черт тебя побери?

Прихрамывая, незнакомец быстро подбежал к двери и закрыл ее, все время держа Кендрика под прицелом.

— Я убил человека, который точно так же расправился бы с моими людьми…

— Боже праведный, ты израильтянин!

— А ты американец.

— Зачем ты это сделал? Что ты здесь делаешь?

— Я здесь не по собственному желанию.

— Это не ответ!

— Мне велели не отвечать ни на какие вопросы.

— Ты вынужден был убить его? — крикнул Кендрик, повернувшись и вздрогнув при виде мертвого искалеченного палестинца.

— Пользуясь его словами — «Почему бы и нет?». Они убивают наших детей во дворах школ, взрывают самолеты и автобусы, в которых есть наши сограждане, казнят наших ни в чем не повинных атлетов в Мюнхене, стреляют пожилым людям в голову только лишь потому, что те евреи. Они, крадучись, подбираются к нашей молодежи, отдыхающей на пляже, и убивают наших братьев и сестер — почему? Потому, что мы евреи, которые, если на то пошло, живут на смехотворно малой полосе бесплодной, пустынной земли.

— У них никогда не было шанса…

— Давай не будем, американец! Я знаю, что происходит, и это вызывает у меня отвращение. В конечном счете все будет так же, как было всегда. Негласно, шепотом мир все еще винит во всем евреев. И это после всего того, что мы вынесли! Ты слушай, слушай меня, самонадеянный дилетант, сующий нос не в свое дело. Мы хотим получить лишь то, что нам по праву принадлежит! Мы вышли из лагерей, печей и газовых камер, чтобы потребовать то, что нам положено.

— Будь ты проклят! — взревел Эван, злобно кивнув в сторону трупа террориста. — Ты говоришь точно так же, как говорил он! Как он! Когда же вы все остановитесь наконец?

— А тебе какая разница? Возвращайся обратно в свой модный загородный клуб, американец. Оставь нас в покое. Возвращайся туда, откуда пришел.

То ли на Эвана повлияли слова, которые в точности повторили те, что он слышал по телефону час назад, то ли он вдруг представил себе каскад бетонных блоков, обрушившихся на семьдесят восемь кричащих беспомощных людей, которые были ему небезразличны, то ли он понял, что ненавистный Махди ускользал от него, трудно сказать. Все, что Эван помнил в это мгновение, это то, что он, ослепленный яростью, набросился на ошеломленного раненого израильтянина, а по щекам его катились слезы.

— Ты, ослепленный ненавистью ублюдок! — рявкнул Кендрик, выхватив пистолет из рук Якова и бросив его через всю комнату. — Какое ты имеешь право указывать мне, что делать или куда идти? Мы видели, как вы, люди, убиваете друг друга и взрываете себя и всех вокруг во имя слепого фанатизма! Мы жертвуем жизнью, тратим деньги, сушим себе мозги и расходуем энергию, пытаясь хоть немного вас вразумить, но нет, никто из вас не отступит ни на дюйм. Может, и вправду мы должны оставить вас в покое и позволить устроить бойню, пусть фанатики перережут друг друга. Может, тот, кто останется в живых, будет хоть немного соображать. — Вдруг Кендрик поспешно вскочил и, перебежав через комнату, схватил пистолет. Затем возвратился к израильтянину и направил на него оружие. — Кто ты и почему находишься здесь?

— Мое закодированное имя Голубой. Вот мой ответ и другого не будет…

— Какое имя?

— Голубой.

— О Боже, еще один… — прошептал Эван, посмотрев на мертвого Азру. Затем опять повернулся к израильтянину и без каких-либо комментариев возвратил пистолет ошеломленному десантнику. — Вперед, — тихо сказал он, — терроризируй стрельбой затраханный мир. Мне наплевать. — С этими словами Кендрик прошел к двери и вышел.

Яков проводил взглядом американца, посмотрел на закрытую дверь, а затем на труп, распростертый на полу у стены. Левой рукой он опустил пистолет на пол, а правой вытащил мощную миниатюрную рацию, висевшую на поясе, и нажал кнопку.

— Итклем, — послышался голос Черного, находившегося снаружи отеля.

— Ты связался с другими?

— Человек под псевдонимом К сделал это. Они здесь. Я вижу, как они идут по Вади эль-Ахд. Наш старший коллега находится вместе с К. 3 находится с самым пожилым, но с последним что-то произошло. 3 держит его. А как ты?

— Сейчас я тебе не пригожусь. Возможно, позже…

— А Оранжевый?

— Он мертв…

— Что?

— У меня нет времени. Азра тоже мертв. Субъект как раз выходит; он в красно-голубой форме. Не упускай его из виду. Он сильно раздражен. Позвони мне в мою комнату, я буду там.

Как в тумане, Эван пересек Вади эль-Ахд и вышел прямо к зарослям кустарника, куда он выбросил свой полиэтиленовый кулек. Находился он там или нет, было не так уж и важно. Просто он бы чувствовал себя более спокойно. И, конечно же, в одежде из Маската он сможет быстрее передвигаться и не будет так выделяться, как сейчас. Несмотря на то, что он зашел слишком далеко, он уже не повернет назад. «Лишь один человек», — не переставая повторял он себе. Только бы ему удалось найти его не позже, чем состоится встреча. Махди! Он должен его найти!

Полиэтиленовый кулек лежал в том же месте, где он его оставил, и полумрак кустарника способствовал осуществлению его намерений. Присев на корточки, Эван сменил одежду. Затем вышел на тротуар и направился на запад к Шейх-Иса-Роуд и Джума Моск.

— Итклем, — сказал по рации Яков. Он лежал на кровати, его раны были туго перевязаны полотенцами, теплые, влажные куски материи разбросаны по всей комнате.

— Это С, — произнес агент Серый. — Насколько серьезно ты ранен?

— В основном порезы. Небольшая потеря крови. Я с этим справлюсь.

— В таком случае, если ты не против, я возьму на себя твои обязанности, пока ты не поправишься.

— Это в твоей компетенции.

— Мне хотелось услышать это от тебя.

— Ну вот ты и услышал.

— Мне нужно еще кое-что услышать. После того, как мы покончили с этой свиньей, не считаешь ли ты, что нам нужно сворачиваться и возвращаться обратно в Маскат? Я могу форсировать это, если получу твое согласие.

Яков уставился в потолок, внутри него происходила неистовая борьба. Жестокие слова американца все еще резали его слух.

— Нет, — торопливо произнес он, — он слишком далеко зашел и слишком рискует. Останьтесь с ним.

— Да, еще об У. Мне не хотелось бы брать его с собой. Лучше бы ему остаться. Желательно с тобой.

— Он ни за что не пойдет на это. Ведь там его «сын», помнишь?

— Ты прав. Забудь об этом. Скажу только, что он несносен.

— Расскажи мне о том, что мне неизвестно.

— Скажу, — перебил его Серый. — Субъект снял форму и только что прошел мимо нас по улице. Его заметил У. Субъект идет как обреченный человек.

— Возможно, так оно и есть.

— Конец связи.

Кендрик передумал и изменил свой маршрут.

Подсознательно он чувствовал, что должен затеряться в толпе, пока будет направляться к мечети. После того как на широкой Ваб эль-Бахрейн он повернет на север, нужно направиться прямо к огромной площади Ваб-Эль и выйти на Калиф-Роуд. Все время его донимали мысли, но они были разрозненными, бессвязными и нечеткими. Он шел в лабиринт, и он знал это, понимал он и то, что внутри этого лабиринта кто-то наверняка ожидает, когда появится погибший Азра. Это его единственное преимущество, но оно было значительным. Он знал, кого и что они искали, но они не знали его. Он будет ходить вокруг места встречи кругами, пока не увидит нужного человека, который отлично понимает, что погибнет, если не доставит лидера террористов к Махди. Этот человек выдаст себя, возможно, даже будет останавливать людей, заглядывая им в лица, с каждой минутой его волнение будет возрастать. Эван вычислит его, изолирует, заберет с собой и сломает…

А может, он заблуждается и ослеплен навязчивой идеей? Все это уже не имело значения, ничего не имело значения, кроме продвижения шаг за шагом вперед по тротуару. С огромным напряжением он пробирался сквозь ночные толпы Бахрейна.

Появилась группа каких-то людей, которые мгновенно окружили его. К плечу кто-то прикоснулся. Эван повернулся и быстро выбросил вперед руку, пытаясь вырваться из тисков. И вдруг он почувствовал, как острый кончик иглы вонзается в его тело. Затем все поглотил мрак.

Раздался резкий телефонный звонок, разбудивший Якова. Он схватил телефонную трубку.

— Алло?

— Они захватили американца! — сказал Серый.

— Где это случилось? Как?

— Это не имеет значения. Все равно я не знаю улиц. Важно лишь то, что мы знаем, куда они его забрали!

— Да ты что? Как вам это удалось? И не говори мне, что это не имеет значения.

— Это сделал Уэйнграсс. Черт побери, опять Уэйнграсс. Поняв, что не сможет и дальше выдерживать быструю ходьбу, он дал ненормальному арабу десять тысяч долларов за его поломанное такси! Этот придурок не будет просыхать полгода! Мы все залезли в машину и поехали за субъектом, поэтому и видели все, что произошло. Черт побери этого Уэйнграсса!

На лице Якова невольно появилась улыбка, которая тут же исчезла.

— Где сейчас находится Кендрик?

— В здании, которое называется Сахалхуддин, на Тужжар-Роуд.

— Кто владелец дома?

— Дай нам время, Голубой. Дай Уэйнграссу время. Сейчас он обзванивает всех своих бахрейнских должников. Мне страшно даже подумать, что скажет Комитет по нравам в Иерусалиме, узнав, что мы с ним связались.

— Отвечай по существу!.

— По-видимому, этот комплекс занимают шесть фирм. Но нужно еще уточнить…

— Пусть за мной кто-нибудь зайдет, — велел Яков.

— Итак, конгрессмен, ты нашел Махди, — сказал смуглолицый араб в снежно-белом одеянии и белом шелковом головном уборе с короной, усеянной сапфирами. Они находились в огромной комнате со сводчатым потолком, украшенным мозаикой. Окна были высокими и узкими, мебель — из темного полированного дерева. В комнате витал дух мечети, и она напоминала жилище какого-нибудь представителя высочайшего духовенства, принадлежавшего к странному, но могущественному ордену, изолированному от всего мира. — Теперь ты удовлетворен? — продолжал сидевший за столом Махди. — Или, может, разочарован, увидев, что я такой же человек, как и ты? Впрочем, нет, я не такой, как ты или кто-либо другой, но все же человек.

— Ты убийца, сукин сын! — Эван вскочил с громоздкого стула с прямой спинкой, но тут же был схвачен двумя охранниками, стоявшими с двух сторон, и брошен обратно. — Ты убил семьдесят восемь ни в чем не повинных людей — мужчин, женщин и детей, которые кричали, когда на них обрушилось здание! Ты мерзавец!

— Это было началом войны, Кендрик. А во время любой войны есть потери, и они не ограничиваются только участниками сражения. Я смею утверждать, что выиграл это очень важное сражение — ты исчез на четыре года, а я за эти годы значительно преуспел. Мне не удалось бы достичь таких успехов, если бы ты находился здесь. Ты или этот противный иудей Уэйнграсс с его претенциозным нахальством.

— Менни?.. Он все время говорил о тебе, предостерегая нас!

— Таких нахалов я очень часто заставляю замолчать при помощи кинжала! Но об этом потом… Сейчас остановимся на твоей персоне. Когда я услышал о тебе, то понял, что ты возвратился обратно именно из-за этого первого сражения, состоявшегося четыре года назад. Как говорят, ты меня вел, и еще девять часов назад это было смешное преследование, Амаль Бахруди!

— Не понял…

— У Советов хватает людей, которые предпочитают получать по дополнительной платежной ведомости. Бахруди, еврей-араб, несколько дней назад был убит в Восточном Берлине… На поверхность всплывает имя Кендрика; мертвый араб с голубыми глазами и резко выраженными чертами человека с запада вдруг появляется в Маскате! Да, это была чистой воды авантюра. По крайней мере, тебе должны были помочь, поскольку ты не столь опытен в таких делах.

Эван пристально смотрел на выразительное лицо с высокими скулами и горящими глазами, уставившимися прямо на него.

— Твои глаза… — пробормотал Кендрик, тряхнув головой, чтобы снять остаточное влияние наркотика, который ему ввели на улице. — Эта безжизненная унылая маска на лице… Я видел тебя раньше.

— Конечно, видел, Эван. — Махди медленно снял готру, обнажая голову с густыми курчавыми черными волосами с проседью. Высокий гладкий лоб, темные дуги бровей. Это было лицо человека, легко поддающегося навязчивым идеям, который требует их незамедлительного исполнения, независимо от того, какую цель они преследовали. — А ты бы узнал меня в иракской палатке? Или, скажем, на скамье, стоявшей у стены на среднезападном оружейном заводе?

— Боже мой! — прошептал Кендрик. — Ты приходил к нам в Басре семь или восемь лет назад и обещал сделать нас богатыми, если мы будем отказываться от работы. Ты говорил, что существуют планы разрушения Ирана и вы не нуждались ни в каких модернизированных аэродромах в Ираке.

— Так и случилось. Было создано настоящее исламистское общество.

— Бред собачий! Ты, должно быть, оценил их месторождения нефти к этому времени. И ты такой же мусульманин, как мой шотландский дедушка. Ты из Чикаго — то есть с среднезападного военного завода — и двадцать лет назад тебя вышвырнули из Чикаго, потому что даже твои собственные черные избиратели, которых ты обобрал до нитки, не могли вынести твоего фашистского вранья! Ты заграбастал их миллионы и приехал сюда, чтобы распространять свой гниющий мусор и на этом заработать еще больше миллионов. Боже мой, Уэйнграсс знал, кем ты был на самом деле, и советовал тебе убираться подобру-поздорову. Он называл тебя слизняком — жалким слизняком, если я правильно запомнил — и обещал, что если ты не выберешься из палатки в Басре, то он в конце концов потеряет контроль над собой и плеснет тебе в лицо хлорной известью, чтобы затем можно было сказать, что он застрелил белого нациста!

— Уэйнграсс — еврей, — спокойно заметил Махди. — Он пытался очернить меня, потому что величие, к которому он так стремился, ускользнуло от него; однако ко мне фортуна повернулась лицом. Евреи терпеть не могут, если успех приходит к людям других национальностей. Вот почему они будоражат мир.

— Кого, черт побери, ты высмеиваешь? Он назвал тебя гниющим мусором, и это не имеет ничего общего с белыми, черными или еще с чем-либо! Ты гной и мразь, аль-Фалфа, или как там ты еще себя называешь, и цвет твоей кожи не имеет никакого отношения к делу… После Эр-Рияда — этого чрезвычайно важного сражения — скольких людей ты еще убил, скольких зарезал?

— Лишь то количество, которое потребовалось в нашей священной войне за сохранение чистоты расы, культуры и веры в этой части мира. — Губы Махди из Чикаго, штат Иллинойс, медленно искривились в холодной усмешке.

— Ты гнусный вонючий лицемер! — крикнул Кендрик. Более не в состоянии совладать с собой, он опять вскочил со стула, его руки, словно две лапы с когтями, взметнулись над столом. Но прежде чем он успел дотронуться до Махди, его повалили на пол и стали наносить одновременно удары в живот и по спине. Закашлявшись, Кендрик попытался подняться. Не успел он встать на колени, как охранник, стоявший слева, схватил его за волосы и дернул голову назад. В это время араб, находившийся справа, приставил нож к его горлу.

— Твои жесты такие же жалкие, как и твои слова, — поднимаясь из-за стола, сказал Махди. — Мы преуспели в нашем деле строительства королевства здесь, и парализованный Запад не в силах нам помешать. Мы восстанавливаем народ против народа при помощи сил, которые они не могут контролировать, и одерживаем полную победу, хотя сами не делаем ни одного выстрела. А ты, Эван Кендрик, оказал нам неоценимую услугу. Нам удалось сфотографировать тебя в аэропорту, когда ты прилетел из Омана; у нас также есть фотоснимки твоего оружия, поддельных документов и пояса с деньгами, в котором, как оказалось, находились сотни тысяч долларов. У нас неопровержимые доказательства, свидетельствующие о том, что ты, американский конгрессмен, используя имя Амаль Бахруди, смог пробраться в посольство в Маскате, где убил красноречивого безобидного лидера по имени Нассир, а позже молодого борца за свободу — Азру. И все это случилось в те дни, когда наконец наступило драгоценное перемирие, на которое согласились все стороны. Как, по-твоему, можно расценить твои действия, агент жестокого правительства? Уверен, что так называемые демократические силы всего мира иными глазами взглянут на страну, которая пренебрегает жизнью своих соотечественников.

— Ты! — Подпрыгнув, Эван оттолкнул от горла нож и выдернул голову из руки, которая держала его за волосы. Его тут же ударили по затылку и опять начали тузить ногами.

— Погромы возобновятся завтра утром, — продолжал говорить Махди. — И спровоцированы они будут твоей подлой деятельностью, которую предадут огласке. Последуют хаос, кровопролитие, и все это по вине презренных американцев. Это будет продолжаться до тех пор, пока не будет найдено решение, наше решение — мое решение. Но все это уже не коснется тебя, конгрессмен. Ты исчезнешь с лица земли, естественно, благодаря твоему ужасно обеспокоенному правительству, которое не простит тебе явный провал. Труп не будет обнаружен, от тебя не останется никаких следов. Завтра утром, как только забрезжит рассвет, тебя отправят самолетом к морю. К твоему обнаженному телу будет привязана истекающая кровью свинья с содранной кожей, а затем тебя бросят в кишащее акулами мелководье Катара.

15

— Здесь ничего нет! — кричал Уэйнграсс, который стоя, сосредоточенно изучал лежавшие на столе бумаги в столовой, принадлежавшей чиновнику из Бахрейна. Этого чиновника он знал еще с тех времен, когда несколько лет назад группа Кендрика построила на архипелаге здание загородного клуба. — Так вот чем ты мне отплатил, Хасан, после всего, что я для тебя сделал? А ведь ты получал от меня не такие уж маленькие гонорары?

— Вскоре поступят еще бумаги, Эммануэль, — ответил нервничавший араб, так как слова Уэйнграсса слышали Бен-Ами и четыре десантника, сидевшие на расстоянии двадцати футов от них в меблированной на западный манер гостиной дома, расположенного в пригороде. Срочно вызвали доктора, чтобы наложить швы и перевязать раненого Якова, который отказывался ложиться и уселся в кресло. Мужчина, которого звали Хасан, посмотрел на него и лишь для того, чтобы изменить касавшуюся его прошлого тему разговора с пожилым архитектором, произнес: — Парень плохо выглядит, Менни.

— Он попал в переделку. Кто-то хотел украсть его коньки на роликах. Какие еще будут бумаги и когда? Это всего лишь список фирм, перечень продукции и услуги, которые они предоставляют. А мне нужны имена, люди!

— Именно это и принесут. Не так-то просто убедить министра промышленного товарооборота в два часа ночи покинуть свой дом, а затем направиться в офис, чтобы совершить противозаконный поступок.

— Промышленность и регулирование в Бахрейне — взаимоисключающие понятия.

— Это же секретные бумаги!

— Ой, не надо пудрить мне мозги, лучше принеси виски.

— Ты неисправим, дружище.

— Расскажите мне об этом, — донесся из гостиной голос агента Серого. Он отвернулся от телефона, которым ему разрешили воспользоваться при условии, что через каждые пятнадцать минут он будет делать перерыв.

— Принести вам что-нибудь, джентльмены? — спросил Хасан, направляясь к столовой.

— Вполне достаточно кофе с кардамоном, — ответил старший группы Бен-Ами. — Он весьма приятен на вкус.

— Если пожелаете, могу предложить алкогольные напитки. О них вы уже слышали из уст мистера Уэйнграсса. В этом доме живут религиозные люди, но мы не навязываем свою веру другим.

— Благодарим, но обойдемся без спиртного, мистер Хасан, — сказал Серый. — Если нам повезет, придется поработать сегодня.

— А если еще больше повезет, мне не отрубят руки, — спокойно произнес араб, направляясь на кухню. Затем остановился, услышав звук колокольчика на входной двери. Прибыл курьер высокопоставленного лица.

Через сорок восемь минут, разложив на обеденном столе распечатки компьютера, Уэйнграсс с особой тщательностью изучал две страницы, периодически возвращаясь то к одной, то к другой.

— Расскажите мне, что это за фирма — «Зариба, лтд».

— Название взято из суданского языка, — ответил чиновник в широкой одежде, который отказался представиться. — Дословный перевод звучит так: охраняемый лагерь, который окружен скалами или густой листвой.

— Судан?..

— Это государство, которое находится в Африке.

— О боги, а я думал, что в Америке! — грубо перебил его Уэйнграсс. — Почему у них так много филиалов?

— Это компания, владеющая контрольными пакетами акций других фирм; у них широкий круг интересов. Если фирме нужно получить от правительства лицензию на многократный экспорт и импорт, им проще ускорить это дело, воспользовавшись корпоративным прикрытием очень солидной фирмы.

— Бред собачий.

— Прошу прощения, но я не совсем понял…

— Это по-бронкски «О Боже мой». Кто руководит фирмой?

— Совет директоров.

— Совет директоров есть везде. У кого бразды правления?

— Честно говоря, никто этого не знает. Главное должностное лицо — очень добродушный парень. Я пил с ним кофе, но он не производит впечатление особо энергичного человека, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Итак, есть еще кто-то.

— Мне это неизвестно.

— Где список директоров?

— Прямо перед вами. Он находится под страницей, справа от вас.

Подняв страницу, Уэйнграсс достал ту, что находилась под ней. Впервые за два часа он уселся на стул, перебегая глазами от одного имени к другому снова и снова.

— Зариба… Хартум, — тихо повторял он, закрыв глаза; его изборожденное морщинами лицо постоянно кривилось от гримас, как будто он отчаянно пытался что-то вспомнить. Наконец он взял карандаш и обвел кружком имя, затем бросил лист бумаги через стол к все еще неподвижно стоявшему чиновнику.

— Это темнокожий человек, — сказал курьер.

— Кто у вас считается белым, а кто темнокожим?

— Обычно судят по чертам лица. Конечно, смешивание в течение столетий африканцев с арабами часто делает происхождение неясным.

— И это является спорным вопросом?

— Для некоторых, но не для большинства.

— Откуда он появился?

— Если он иммигрант, то страна, из которой он родом, внесена в этот список.

— Тут сказано «утаивается».

— Это значит, что человек спасался бегством от авторитарного режима, обычно фашистского или коммунистического. Мы защищаем таких людей, если они способствуют развитию нашего общества. Очевидно, он способствует.

— Сагиб аль-Фаррахкалиф, — произнес Уэйнграсс, выделяя каждую часть имени. — Какой он национальности?

— Понятия не имею. Очевидно, частично африканец, а частично араб.

— Заблуждаетесь! — рявкнул Менни, заставив вздрогнуть всех в обеих комнатах. — Это настоящий американский мошенник с вымышленным именем! Если он тот, о ком я думаю, то это черный сукин сын из Чикаго. От него отрекся его собственный народ. Соотечественники дали ему пинка под зад, потому что он украл их деньги — что-то около двадцати миллионов, между прочим, положив их в банки, расположенные по эту сторону Атланты. Каких-то восемнадцать-двадцать лет назад он был заядлым фанатиком, прошедшим огонь и медные трубы, и звали его аль-Фаррах. Нам известно, что эта большая глоксиния была в составе директоров одной из огромных корпораций, но мы не знали какой. К тому же мы неверно сориентировались. Хартум? Как бы не так! С южной части Чикаго! Вот он, ваш Махди!

— Вы уверены? — спросил Хасан, стоявший под аркой. — Обвинение очень серьезное.

— Уверен, — спокойно ответил Уэйнграсс. — Надо было застрелить этого ублюдка еще в палатке Басры.

— Прошу прощения, но я не понял… — Было заметно, как затрясся чиновник из Бахрейна.

— Детали вам знать необязательно…

— Из здания Сахалхуддина никто не выходил! — сказал Серый, направляясь под арку.

— Ты уверен?

— Я уплатил водителю такси, которому очень хотелось отхватить побольше денежек, и пообещал, что он получит еще столько же, если выполнит мое поручение. Каждые несколько минут я звоню ему. Оба автомобиля все еще там.

— Ему можно доверять? — спросил сидевший на стуле Яков.

— У меня есть его имя и номер водительских прав.

— Это еще ничего не значит, — фыркнул Менни.

— Я сказал ему, что если он меня обманет, я найду его и убью.

— Беру свои слова обратно, Пустозвон.

— Вы прекратите наконец…

— Заткнись! Какую часть здания занимает фирма «Зариба»?

— Если не ошибаюсь, два верхних этажа. Нижние этажи взяли в аренду филиалы. Зданием владеет «Зариба».

— Подходит, — сказал Уэйнграсс. — Вы не могли бы нам предоставить план сооружения, включая противопожарные системы сигнализации? Я в этом очень хорошо разбираюсь.

— В это время? — крикнул чиновник. — Сейчас четвертый час ночи. Совершенно не представляю, как…

— А вы постарайтесь. За миллион долларов, — вкрадчиво произнес Менни. — Я пришлю их из Парижа. Даю слово.

— Что?

— Истратите его по своему усмотрению. Там находится мой сын. Достаньте план.

В крошечной комнатке было темно, через находившееся под потолком окно проникали лишь белые лучи сиявшей луны. Окно было чересчур высоко, чтобы можно было до него добраться, так как в комнате не было никакой мебели, за исключением низко подвешенной койки, накрытой рваным куском холста. Охранник оставил ему бутылку местного виски, которое вызывало онемение тела, что наводило на мысль: то, что ожидало его впереди, лучше встретить в состоянии пьяного оцепенения. Искушение было большим, поскольку Эвана охватил всепоглощающий страх, от которого он вспотел так, что рубашка была насквозь мокрой от пота, а волосы слиплись, и единственное, что удерживало его от того, чтобы откупорить бутылку, — не проходившая злость и последнее дело, которое ему предстояло совершить. Он окажет яростное сопротивление, в глубине души надеясь получить пулю в лоб, которая быстро положит конец всем его мучениям.

Боже праведный, почему он считал, что сможет выполнить это? Что его заставило поверить, что ему удастся сделать то, с чем не смогли справиться гораздо более опытные люди, считавшие это самоубийством? Конечно, ответ был заложен в самом вопросе: он был одержимым. Горячие струи ненависти обжигали его изнутри. Если бы он не попытался, эта ненависть все равно бы сожгла его дотла. И все-таки его провал был неполным. Он загубил свою жизнь, но лишь потому, что достиг определенного успеха. Проложив тропу сквозь дремучие джунгли обмана и манипуляций, он доказал, что Махди существует. А его дело продолжат другие, и в этом он находил утешение.

И снова он смотрел на бутылку, на белую жидкость, которая могла бы избавить его от всех мучений. Сам того не замечая, он медленно качал головой, словно сожалея о содеянном. Махди сказал, что его жесты такие же жалкие, как и его слова. Ничего, когда он будет лететь на самолете над мелководьем Катара, все будет иначе…

Каждый солдат был готов ко всему с самого начала. Все проверили наличие пластмассовой ленточки вокруг левого запястья, чтобы удостовериться, что крошечная капсула с цианистым калием была на месте. Ни у одного из них не было документов или каких-либо предметов, по которым можно было бы установить их личность. Их «рабочая» одежда вплоть до дешевых пуговиц из раковин была приобретена агентами Моссада в Бенгази, в центре, где проходили подготовку террористы-новобранцы. В эти дни ни один из членов подразделения Моссада не должен был быть пойман живым там, где его действия могли хотя бы отдаленно связать с событиями в Омане. Израиль не мог допустить, чтобы на него свалили ответственность за убийство двухсот тридцати шести американских заложников. Нужно было избавиться от израильского призрака вмешательства даже ценой жуткого самоубийства людей, которых послали в Юго-Западную Азию. Все это осознавали, и на аэродроме в Хеброне каждый из них протянул свою руку врачу, чтобы тот закрепил рифленую ленточку из пластика. Достаточно прокусить мягкую ампулу, как тут же последует мгновенная смерть.

Тужжар-Роуд была пустынной, улицу и фонари окутали клубы тумана, ползущего из Персидского залива. В здании, известном как Сахалхуддин, были освещены лишь офисы на верхнем этаже, да еще был виден слабый свет, отбрасываемый неоновыми лампами, в фойе. Там, за стеклянными входными дверями, за столом сидел скучающий человек и читал газету. Небольшой голубой седан и черный лимузин были припаркованы на обочине. Два охранника в форме стояли перед дверями, за зданием тоже была охрана. Серый, Черный и Красный возвратились к разбитому такси на углу эль-Монтанна-Роуд. В машине на заднем сидении устроился раненый Яков, впереди сидели Бен-Ами с Эммануэлем Уэйнграссом, который при свете приборной доски все еще изучал план здания. Серый через открытое окно машины доложил обстановку. Яков тут же инструктировал их:

— Черный и Красный, снимите охрану и войдите в здание. Серый и Бен-Ами пойдут за вами и перережут провода.

— Не спеши, орел-разведчик! — повернувшись на переднем сиденьи, сказал Уэйнграсс. — Эта моссадовская реликвия, которая сидит рядом со мной, ни черта не смыслит в сигнализации, разве что может привести ее в действие.

— Это не совсем так, Менни, — запротестовал Бен-Ами.

— Ты же наверняка найдешь провода, которые ведут к поддельным патронам, рассчитанным на олухов наподобие вас. Вы устроите здесь итальянский фестиваль! Я собираюсь пойти вместе с ними.

— Мистер Уэйнграсс, — произнес Голубой с заднего сиденья, — а вдруг у вас начнется очередной приступ кашля, который мы все, к сожалению, неоднократно слышали.

— Не начнется, — просто ответил архитектор. — Я уже говорил вам, что там находится мой сын.

— Я ему верю, — сказал стоявший у окна Серый. — Хотя мне придется поплатиться жизнью, если я ошибаюсь.

— Ты ходишь вокруг да около, Пустозвон.

— Ну знаете, это уже переходит…

— Замолчи! Пойдемте.

Если бы в это время на Тужжар-Роуд находился бесстрастный наблюдатель, последующие минуты представились бы ему как сложный ход больших часов. Каждое зубчатое колесико вращало другое, которое в свою очередь передавало движение дальше, приводя в действие механизм. И никаких сбоев, нарушения последовательности или неверного движения.

Агенты Красный и Черный сняли двух охранников, стоявших перед дверью, прежде чем те поняли, что в сотне метров от них находится враг Красный сбросил свою куртку, натянул на себя форму одного из охранников, застегнул ее, надел кепку с козырьком, надвинул ее на лоб и устремился к стеклянным дверям. Затем легонько постучал, держась рукой за ягодицы и при помощи забавных жестов умоляя пустить его внутрь в туалет. Расстройство желудка здесь всеобщее бедствие; сидевший внутри мужчина рассмеялся, отложил газету и нажал кнопку, находившуюся на столе. Был включен автоматический прерыватель. Красный и Черный ворвались в помещение, и не успел ночной вахтер понять, какую он оплошность допустил, как, отключившись, свалился на мраморный пол. Далее появился Серый, волочивший прихрамывающего охранника через левую дверь, которую он придержал, прежде чем та успела закрыться, за ними — Эммануэль Уэйнграсс. В руках у него была куртка, которую снял Красный. По сигналу Черный выбежал за вторым охранником, пока Уэйнграсс придерживал дверь. Когда все собрались внутри, Красный и Серый связали и воткнули кляпы троим охранникам, сидевшим за широким столом приемной. Черный достал из кармана длинный шприц, снял пластмассовую упаковку, проверил наличие содержимого и сделал укол каждому находившемуся без сознания арабу. Затем трое десантников оттащили троих неподвижных служащих Сахалхуддина в самые отдаленные места огромного вестибюля.

— Отступите в тень! — шепотом велел Красный Уэйнграссу. — Поднимитесь в коридор лифтом.

— Что?..

— Я слышу чьи-то шаги снаружи!

— Правда?

— Вероятно, два или три человека. Быстрее!

Тишина. А за толстой стеклянной дверью появилось двое совершенно пьяных американцев, которые, покачиваясь, шли по мостовой. Донеслась знакомая мелодия, впрочем, слова скорее произносили, нежели напевали: «К столам, накрытым в Мори, туда, где нам так нравится…»

— Сукин сын, как это ты их услышал? — удивленно спросил Уэйнграсс.

— Направляйся за здание, — сказал Черному Серый. — Знаешь, как туда добраться?

— Я ознакомился с планом. Буду ждать твоего сигнала и сниму последнего охранника. У меня еще полшприца волшебного эликсира.

Черный исчез в южном коридоре, а Серый в это время уже бежал через вестибюль Сахалхуддина. Сейчас Уэйнграсс был впереди него и направлялся к стальной двери, ведущей в подвал здания.

— Черт побери, — воскликнул Менни, — она закрыта.

— Этого следовало ожидать, — хмыкнул Серый, доставая из кармана небольшой черный тюбик и открывая его. — Это не проблема. — Десантник выдавил из тюбика похожий на замазку гель, обмазал им вокруг замка и вставил туда бикфордов шнур длиной в один дюйм. — Отойдите назад, пожалуйста. Взрыва не последует, но будет очень жарко.

Уэйнграсс наблюдал, как горевший гель стал ярко-красным, а затем ярко-голубым. Такого цвета он никогда не видел. Прямо у него на глазах сталь расплавилась и весь замок вывалился.

— А ты ничего, Пусто…

— Не говорите так.

— Пойдем, — улыбнулся Менни.

Они нашли систему сигнализации, которая была вмонтирована в огромную стальную панель в северном конце подземного комплекса Сахалхуддина.

— Это страж более высокой квалификации, — пробормотал архитектор, доставая кусачки из левого кармана. — Для каждых шести проводов есть две фальшивые коробки, каждый вывод охватывает площадь от пятнадцати до двадцати тысяч квадратных футов. Принимая во внимание размер сооружения, здесь не более восемнадцати проводов.

— Восемнадцать проводов, — нерешительно повторил Серый. — Это означает шесть фальшивых коробок.

— Вот именно, Пустозвон. Не обращай на меня внимания. Кстати, как только мы перережем один из них, на улице раздастся рок-музыка в исполнении ревущего оркестра. Любишь рок-музыку?

— А как вам удастся их различить? Вы же сами сказали, что предварительно закодированные провода предназначены для дилетантов наподобие Бен-Ами. Как вы сможете их узнать?

— Благодаря механикам, мой друг. Неряшливые евреи, которые работают над этим оборудованием, терпеть не могут читать схемы, поэтому они упрощают их для себя и тех, кто будет обслуживать эти системы. На каждом фальшивом проводе ближе к главной клемме они делают отметку, обычно при помощи плоскогубцев. Ну а после ввода системы в действие они требуют деньги и говорят, что потратили целый час на определение фальшивых коробок, так как схемы были нечеткие — а они всегда нечеткие.

— А что если вы ошибаетесь, мистер Уэйнграсс? Представим себе, что здесь работал честный механик.

— Исключено. Я-то уж знаю евреев, — ответил Менни, доставая из правого кармана небольшой электрический фонарь и стамеску. — Живее взломай панель. У нас есть приблизительно восемьдесят-девяносто секунд на то, чтобы перерезать двенадцать проводов. Представляешь? Эта дешевка Хасан сказал, что гальванические элементы слабые. Продолжай!

— Я могу использовать гель, — сказал Серый.

— И запустишь всю сигнализацию, включая и противопожарную систему. Мещуга! А не пошел бы ты…

— Вы меня очень огорчаете, мистер…

— Заткнись и займись работой. — Архитектор вручил Серому долото, которое взял у Хасана, зная, что оно им понадобится, судя по планам охраны Сахалхуддина. — Только делай все быстро и осторожно, такие вещи очень чувствительны.

Десантник вогнал стамеску под замок панели и с силой, равной силе трех обычных мужчин, нажал, после чего панель с треском отскочила.

— Дайте мне фонарь, а сами ищите провода, — сказал израильтянин.

Двигаясь справа налево, Уэйнграсс озабоченно переходил от одного провода к другому Восемь, девять, десять… одиннадцать.

— Где же двенадцатый? — прошипел Менни. — Должен быть еще один.

— Вот он. На нем отметка. — Серый прикоснулся к седьмому проводу. — Он рядом с третьим фальшивым проводом. Вы его пропустили.

— Готово, я добрался до него, — промолвил Уэйнграсс и вдруг закашлялся. Скорчившись пополам на полу, он изо всех сил старался унять страшный кашель.

— Продолжайте, мистер Уэйнграсс, — ласково сказал Серый, тронув старика за плечо. — Не сдерживайтесь. Вас никто не слышит.

— Я ведь обещал, что не буду.

— Есть обещания, выполнение которых от нас не зависит, сэр.

— Перестань быть таким чертовски вежливым!

Кашлянув в последний раз, Менни с трудом встал на ноги. Десантник специально не предложил свою помощь.

— Ладно, дружище-солдат, — сделав глубокий вдох, произнес Уэйнграсс, — с нашей точки зрения это место уже не представляет опасности. Давай займемся поисками моего мальчика.

Серый придерживался иной позиции.

— Невзирая на вашу вредность, я вас уважаю, сэр, — сказал он, — и в целях вашей безопасности не могу позволить вам сопровождать нас и дальше.

— Ты что?

— Мы не знаем, что происходит на верхних этажах.

— А я знаю! Там мой сын!.. Дай мне пистолет, Пустозвон, а не то я пошлю телеграмму министру обороны Израиля, в которой сообщу ему, что у тебя есть свиноферма! — Уэйнграсс вдруг лягнул десантника по голени.

— Вы неисправимы, — пробормотал Серый, даже не шевельнув ногой. — Невозможны!

— Живей, баббелах. Небольшой пистолет. Я знаю, у тебя есть.

— Пожалуйста, не стреляйте, пока я вам не скажу, — сказал десантник, приподнимая штанину на левой ноге и доставая небольшой револьвер, прикрепленный под коленом.

— Кстати, я случайно не рассказывал тебе, что состоял в Хаданахе?

— Хаданахе?

— Именно. Мы с Менашемом участвовали во многих драках.

— Но Менашем никогда не состоял в Хаданахе.

— Должно быть, это был какой-то другой плешивый парень. Вперед, дружище!

Стоявший в полумраке у входа в Сахалхуддин Бен-Ами сжимал в руках Узи и поддерживал связь по рации.

— Но почему он с тобой? — спросил он Серого.

— Потому что это не старик, а стихийное бедствие, — раздраженным голосом ответил Серый.

— Это не ответ! — настаивал Бен-Ами.

— У меня другого нет. Конец связи. Мы подошли к шестому этажу. Я свяжусь с тобой, если будет возможно.

— Понятно.

Двое десантников встали по обе стороны широких двойных дверей, расположенных справа от лестничной площадки; третий стоял на другом конце коридора у единственной двери, через щель которой снизу проникал свет. Эммануэль Уэйнграсс с неохотой остался на мраморной лестнице. От волнения у него в груди возникали хрипы, но он решительно их подавлял.

— Давай! — прошептал Серый.

Двое дюжих парней, навалившись плечами на дверь, с грохотом открыли ее, но тут же упали на землю, так как двое арабов в халатах, стоявшие в противоположных концах комнаты, повернувшись, начали в них стрелять. Однако их оружие не шло ни в какое сравнение с бластером. После двух вспышек из механического оружия израильтянина оба тут же упали. Третий и четвертый араб попытались бежать. Один, тот, который был в белом халате, выскочил из-за огромного эбенового стола.

— Стоять! — крикнул Серый. — Или оба умрете!

Темнокожий мужчина в халате из дорогой верблюжьей шерсти неподвижно застыл на месте, затем перевел сердитый взгляд на израильтянина.

— Ты понимаешь, что натворил? — спросил он низким угрожающим голосом. — Система сигнализации в этом здании одна из лучших в Бахрейне. Власти будут здесь с минуты на минуту. Сдай оружие или будешь убит.

— Приветствую тебя, гниющий мусор, — крикнул Эммануэль Уэйнграсс, который, шаркая ногами, как раз вошел в комнату. Так ходят пожилые люди, когда ноги уже не слушаются их так же хорошо, как раньше, особенно после такого сильного напряжения. — Система не так уж и хороша, особенно если ты передоверяешь контракт пяти или шести сотням человек.

— Ты?!.

— А кто же еще? Мне нужно было покончить с тобой еще много лет назад в Басре. Но я знал, что мой мальчик снова найдет тебя, ты, земная накипь. Все было делом времени. Где он?

— В обмен на его жизнь моя.

— Не в твоем положении торговаться.

— Как сказать, — прервал его Махди. — Он сейчас на пути к не отмеченному ни на одной карте аэродрому, с которого самолет отправится к морю. Место назначения — мелководье Катара.

— Акулы, — тихо сказал Уэйнграсс, в глазах которого вспыхнула холодная ярость.

— Вот именно. Один из случаев, когда природа становится полезной. Ну так как, будем договариваться? Только я могу их остановить.

Старый архитектор, хрупкое тело которого вздрагивало при глубоких вдохах, уставился на высокого, темнокожего человека в халате. Напрягая свой голос, он ответил:

— Договорились. И предупреждаю: лучше сдержи слово и освободи его или я напущу на тебя армию наемников.

— Ты всегда был таким мелодраматичным, иудей! — Махди взглянул на часы. — Они должны вылететь на рассвете. Как только я выйду, сразу же позвоню. Самолет не отправится по маршруту, но ты и твоя маленькая армия, или как там она называется, уберетесь отсюда.

— И думать не смей о каких-либо уловках, ты, шарик из дерьма! Мы заключили сделку.

— Ну уж нет, — молниеносно выхватив свой нож, Серый бросился на Махди, схватил его за халат и швырнул на стол. — Никаких сделок, никаких договоров, никаких переговоров или чего-либо в этом роде. В данный момент речь идет о твоей жизни! — Серый воткнул кончик ножа чуть ниже левого глаза чикагца. Махди вскрикнул, когда кровь, скатившись по щеке, попала ему в открытый рот. — Звони сейчас же или потеряешь сначала этот глаз, затем другой! После этого ты уже не увидишь, куда вонзится мой нож! — Десантник, перегнувшись, схватил телефонный аппарат, стоявший на столе, и швырнул его рядом с головой Махди, из которой шла кровь. — Вот твоя сделка, подонок! Дай мне номер. Я наберу его за тебя — просто чтобы убедиться, что это действительно аэродром, а не какие-то частные бараки. Назови его мне!

— Нет-нет, я не могу!

— Клинок вонзается!

— Нет, остановись! Не существует ни самолета, ни аэродрома.

— Лжец!

— Не сейчас. Они будут позже!

— Так расстанься же со своим первым глазом, обманщик!

— Он здесь! Остановись! Он здесь!

— Где? — стремительно бросившись к столу, заревел Менни.

— В западном крыле… в коридоре направо есть лестница, которая ведет к небольшой камере под крышей.

Эммануэль Уэйнграсс больше не слышал ничего. Он ринулся из комнаты на такой скорости, на какую ему только хватало дыхания.

— Эван! Эван!..

«Я брежу», — подумал Кендрик. Его звал человек, который в прежние времена был ему очень близок, и сейчас этот человек ободрял его. «Единственная привилегия приговоренного человека», — грустно усмехнулся Эван. Лежа на койке, он устремил взгляд вверх на окно. Луна все больше удалялась, ее свет угасал. Другую луну он уже не увидит. Вскоре наступит кромешная тьма.

— Эван! Эван!

Голос был очень похож на голос Менни. Он всегда появлялся в тот самый момент, когда был очень нужен своему младшему товарищу. И сейчас, перед концом, он появился, чтобы утешить его. «Менни, Менни, надеюсь, ты каким-то образом узнаешь, что я возвратился сюда! Что наконец-то я послушал тебя. Я нашел его, Менни! Другие тоже найдут, я знаю! Ты можешь мной гордиться».

— Проклятье! Кендрик! Где ты, черт тебя побери?

Этот голос не мог быть галлюцинацией! А также и шаги человека, с трудом продвигающегося по узкой лестнице! И еще чьи-то шаги! Боже праведный, неужели он уже умер?

— Менни?.. Менни! — крикнул он громко. — Это здесь! В этой комнате! Ломай дверь, голова и два уха!

Дверь маленькой комнаты с грохотом распахнулась.

— Отвратительный мальчишка! — крикнул Эммануэль Уэйнграсс, увидев, как Кендрик, пошатываясь, встает с тюремной койки. — Неужели уважаемый конгрессмен должен себя так вести? Я думал, что дал тебе воспитание получше.

Со слезами на глазах отец и сын заключили друг друга в объятия.

Все они сидели в гостиной Хасана, обставленной на западный манер. Бен-Ами занял телефон после того, как его освободил Уэйнграсс, который долго и воодушевленно разговаривал с молодым султаном Ахметом, находившимся в Маскате. В пятнадцати футах от них, вокруг большого стола в столовой, собралось семь должностных лиц, представляющих правительства Бахрейна, Омана, Франции, Объединенного Королевства Великобритании, Западной Германии, Израиля и Организации Освобождения Палестины. По договоренности среди них не было представителя Вашингтона, но Америка могла не опасаться за соблюдение своих тайных интересов.

За столом был Эммануэль Уэйнграсс, и сидел он между представителями Израиля и ООП.

Эван находился рядом с раненым Яковом; оба сидели в креслах, им была оказана такая любезность, поскольку они пострадали сильнее всех.

— Я слышал ваши слова в «Арадусе», — сказал тихо Яков. — И я много думал над ними.

— Это все, что я просил вас сделать.

— Это сложно, Кендрик. Нам пришлось так много испытать, не мне, конечно, но нашим отцам и матерям, дедушкам и бабушкам.

— И их предкам, — прибавил Эван. — Ни один человек, способный чувствовать и обладающий хоть каким-то умом, не может этого отрицать. Но и палестинцы не были виноваты в погромах и резне. Они сами стали новыми жертвами, хотя и не понимали почему.

— И все же они убивают! Они убили двух моих братьев и неисчислимое количество других евреев…

— Когда-нибудь этому нужно положить конец. Все это — ужасные, бессмысленные жертвы.

— Мне нужно подумать.

— Это уже начало.

Сидевшие вокруг стола люди вдруг поднялись со своих мест, раскланялись и, миновав гостиную, направились к входной двери, а затем к служебным автомобилям, не обращая ни на кого внимания. Хасан, хозяин дома, прошел через арку и обратился к оставшимся гостям. Сначала его слова почти невозможно было расслышать, так как Эммануэль Уэйнграсс, скорчившись, раскашлялся в столовой. Эван начал подниматься, но Яков схватил его за руку. Кендрик понял его; кивнув головой, он опять уселся на место.

— Американское посольство в Маскате будет освобождено через три часа, террористов под конвоем проведут к кораблю, который стоит в порту и предоставлен Сагибом аль-Фаррахкалифом, — сообщил Хасан.

— А как поступят с ним? — сердито спросил Кендрик.

— Ответ будет дан, но лишь в этой комнате и больше нигде. Я получил инструкции из королевского дома и должен сообщить вам, что все это не должно отсюда выйти. Всем понятно и все согласны?

Все кивнули утвердительно головами.

— Сагиб аль-Фаррахкалиф, известный как Махди, будет казнен без суда и приговора, так как его преступления против человечества настолько чудовищны, что не заслуживают быть удостоенными юриспруденции. Как говорят американцы, мы сделаем это «по-своему».

— Можно мне сказать пару слов? — спросил Бен-Ами.

— Конечно, — ответил Хасан.

— Все уже готово к тому, чтобы я и мои коллеги отправились самолетом обратно в Израиль. Так как ни у кого из нас нет паспортов и документов, эмир предоставил в наше распоряжение специальный самолет. Через час мы должны находиться в вестибюле аэропорта. Простите за наш внезапный отъезд. Уходим, джентльмены.

— Простите нас, — кивнув головой, сказал Хасан, — за то, что не можем выдать вам денежное вознаграждение в знак благодарности.

— У вас не найдется виски? — спросил Красный.

— Все, что пожелаете.

— Отлично! Обратное путешествие будет очень долгим, а я ненавижу болтаться в воздухе.

Эван Кендрик и Эммануэль Уэйнграсс сидели в креслах в гостиной Хасана. Они ожидали дальнейших инструкций от раздраженного, озадаченного американского посла, которому разрешили контактировать с ними только по телефону. Все было так, как будто два старых друга никогда и не расставались — неоднократно попадавший впросак студент и ворчливый учитель.

Несмотря на это, студент был командиром, и учитель это понимал.

— Ахмет, должно быть, поднялся в воздух с облегчением, — отхлебывая бренди, сказал Эван.

— Есть кое-что, помешавшее ему улететь.

— О?

— Кажется, существует группа, которая хотела бы избавиться от султана, отправить его обратно в Штаты, так как считают Ахмета слишком молодым и неопытным, чтобы справиться с такими вещами. Он назвал их самонадеянными крупными оптовиками и пригласил их в свой дворец, чтобы все уладить.

— Что еще?

— Есть еще одна компания, которая хотела бы наложить на все свою лапу, взорвать посольство, короче, сделать все, чтобы их страна не развивалась. Это психи с автоматами. Кстати, это те же люди, которые были завербованы Консульским Отделом, чтобы увезти тебя из аэропорта.

— Что Ахмет собирается с ними делать?

— А ничегошеньки, чтобы твое имя не выкрикивали со всех минаретов. Если он их прижмет к ногтю, они завопят о причастности Госдепартамента, и все безумцы на Среднем Востоке изменят свой курс.

— Ахмету виднее. Оставим их в покое.

— И последнее. Он обязан предать дело гласности и убить всех этих мерзких ублюдков.

— Нет, Менни, так нельзя. Это будет продолжением террора.

— Неверно! — крикнул Уэйнграсс. — Ты ошибаешься! Их все время нужно учить на примерах, пока все они не узнают, какую цену должны заплатить! — Вдруг у старика опять начался длительный приступ кашля. Лицо его стало багровым, а вены на шее и лбу посинели и вздулись.

Эван схватил своего старого друга за плечо, помогая ему выпрямиться.

— Мы обсудим это позже, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты возвратился вместе со мной, Менни.

— Из-за этого? — Уэйнграсс покачал головой. — Это просто бронхит. Во Франции отвратительная погода, только и всего.

— Я думал о другом, — солгал Кендрик. — Ты мне нужен.

— Зачем?

— Возможно, я займусь несколькими проектами. И мне понадобится твой ум. — Это снова была ложь, поэтому Эван быстро прибавил, стараясь, чтобы его слова звучали как можно убедительнее: — А также нужно полностью реконструировать мой дом.

— Мне казалось, ты его только что построил.

— Я был занят другим и не обращал на это внимания. Проект здания ужасен. Нет даже половины того, что мне хотелось бы видеть — горы, озера…

— Ты никогда не был большим знатоком схематического интерьера.

— Прошу тебя. Ты мне нужен.

— У меня дела в Париже. Нужно отправить деньги, я дал слово.

— Пошли мои.

— Миллион?

— Даже десять, если нужно. Я ведь здесь, а не в брюхе акулы… Не буду умолять тебя, Менни, но ты действительно мне нужен.

— Ладно, разве что на недельку-другую, — проворчал вспыльчивый старик. — В Париже я тоже нужен, сам знаешь.

— Да, я знаю. Без тебя весь город вымрет, — с облегчением ответил Эван.

— Что?

К счастью, зазвонил телефон, и Кендрику не пришлось повторять фразу. Поступили инструкции.

— Я человек, с которым вы никогда не встречались и не общались, — сказал Эван, разговаривая по платному телефону на Эндрюсской базе Военно-Воздушных сил в Виргинии. — Я направляюсь в горы, где я был последние пять дней. Это понятно?

— Понятно, — ответил Френк Сван, заместитель директора Консульского Отдела Госдепартамента.

— Не буду даже пытаться благодарить вас.

— И не надо.

— А я и не могу, поскольку не знаю вашего имени.

* * *

Максимальная надежность.

Защита от перехвата обеспечена.

Продолжайте.

Над клавиатурой, сгорбившись, сидел усталый человек. Он беспрерывно делал глубокие вдохи, как будто каждый вдох помогал функционировать его организму. Следя за развитием событий в Бахрейне, он не спал почти сорок восемь часов. А там была засекреченность, прекращение связи… молчание. Он подумал, что сейчас ограниченный круг введенного в курс дела персонала Госдепартамента и ЦРУ тоже может вздохнуть с облегчением, чего не мог позволить себе раньше. Вместо этого все дружно затаили дыхание в ожидании развязки. Но все уже позади. Все закончилось. Субъект улетел. Он победил. Человек приступил к печатанию.

«Нашему человеку удалось это выполнить. Мои приборы в экстазе. Хотя они и отказались принимать на себя обязательства, но все же показали, что он может достичь цели. Неодушевленные металлические приборы увидели то, что предвидел я.

Этим утром под сильным прикрытием субъект прибыл сюда и считает, что все закончено и его жизнь возвратится в нормальное русло. Но он заблуждается. Все на месте, сделана запись. Нужно найти выход, и он будет отыскан. Разразится гром, а он будет молнией, которая изменит страну. Для него это лишь начало».

Книга вторая

* * *

Максимальная надежность.

Защита от перехвата обеспечена.

Продолжайте.

«Пути выхода найдены! Почти как в древних священных писаниях Веды, в качестве посланника к людям прибыл бог огня. Он послал мне весточку, а я ему. Оманский файл заполнен. В нем исчерпывающая информация! Получив доступ к информации и ознакомившись с ней, я передал все данные ему. Если подойти реалистически, он, полагаю, такой же удивительный человек, как я, и его самоотверженность под стать моей.

Поскольку файл заполнен и в нем исчерпывающая информация, ведение этого журнала закончено. Скоро будет начат другой».

16

Год спустя.

Воскресенье.

20 августа, 20.30.

Подъезжая по одному к особняку, расположенному на берегах Чесапикского залива, пять лимузинов, похожих на тихие элегантные фаэтоны, высаживали своих пассажиров перед мраморной лестницей, ведущей ко входу с колоннами. Если бы случайно оказавшиеся на шоссе или на улицах поселка, расположенного на восточном побережье Мэриленда, посторонние наблюдатели проявили излишнее любопытство, они бы не поняли, что прибывшие приехали по срочному делу. На первый взгляд, это была просто очередная неофициальная встреча чрезвычайно богатых людей, обычное зрелище на территории, где проживали могущественные финансовые маклеры. Процветающий местный банкир, выглянув из своего окна и увидев подъезжавшие сверкающие лимузины, с удовольствием послушал бы, о чем разговаривают мужчины, попивающие бренди или играющие в бильярд. Увы, об этом он мог только мечтать.

Чрезвычайно богатые люди проявляли щедрость к своему прежнему городскому окружению, и благодаря им горожане становились богаче, подбирая крошки с их столов. Часто это были премиальные оказывающим услуги по дому и в саду, родственники которых постоянно увеличивали штат рабочих и служащих, но хозяева ни разу не возроптали, поскольку по возвращении из Лондона или, скажем, Парижа они находили свои владения в полном порядке. А для людей, которые имели более высокий профессиональный уровень, иногда во время дружественного застолья в коммерческой таверне, расположенной в центре города, были наготове чаевые в виде акций.

Банкиры, лавочники и испытывавшие благоговейный трепет жители обожали своих благодетелей. Спокойно и непоколебимо они хранили секреты этих выдающихся мужчин и женщин. И если для сохранения тайны нужно было изредка преступить закон, что же, это было не такой уж большой платой. Да и зачем распространять сплетни, давать пищу для скандальных хроник разным там газетенкам и журналам? Любой заурядный человек мог, напившись, буянить на улице, драться до крови со своей женой или соседом и даже попасть в автомобильную катастрофу, но никому не придет в голову сделать его фотоснимки, а затем поместить их во всех бульварных газетах. Почему же уделяют такое внимание богатым, чтобы обеспечить сенсационным чтивом людей, у которых нет даже крупицы того таланта, которым обладают эти люди? Совсем другое — богатые. Они предоставляли работу и щедро одаривали, занимаясь благотворительностью, и всегда старались хоть немного облегчить жизнь людям, с которыми контактировали. Так какой же смысл их подводить?

Такова была логика городских жителей. Местная же полиция шла на небольшой компромисс, и книги записей были гораздо чище, чем могли быть на самом деле; это способствовало налаживанию гармонических связей, а также надежному сохранению тайн в этом привилегированном районе, где и находилось имение, расположенное на Чесапикском заливе.

Но понятие тайны — вещь относительная. То, что для одного человека секрет, для другого всего лишь объект шуток. К примеру, некий правительственный файл с грифом «секретно» очень часто появлялся в открытой печати, зато любовное увлечение видного члена кабинета сохранялось в большом секрете от его жены.

Словом, пять лимузинов проезжали этой ночью через деревню Синвид, направляясь к Чесапикскому заливу, в атмосфере полной секретности.

Внутри огромного дома, в крыле, расположенном у самой воды, находилась обставленная в чисто мужском вкусе библиотека с высокими потолками. Здесь преобладала кожаная и полированная мебель. Стрельчатые окна возвышались над скульптурами, расположенными перед домом. Сбоку от окон стояли кресла из мягкой коричневой кожи, рядом с ними — торшеры. Справа, в отдаленном углу комнаты, был письменный стол из вишневого дерева и вращающийся стул с высокой спинкой. Но более всего бросался в глаза огромный круглый стол в центре комнаты. За ним проводились деловые встречи. Похоже, в этой комнате было продумано все до мелочей. На столе перед каждым рабочим местом стояла латунная настольная лампа, которая освещала желтый блокнот. Создавалось впечатление, что небольшие яркие световые круги помогали сидевшим за столом сосредоточить свое внимание на пометках и не отвлекаться, рассматривая своих собеседников, так как другого освещения в комнате не было. В западной части библиотеки над книжными полками к верхнему карнизу была прикреплена длинная черная труба, из которой при нажатии кнопки выходил серебристый экран, который, опустившись к паркетному полу, занимал полстены, точно так же, как в данный момент.

Но это было лишь частью необычного технического оснащения. В восточную стену была встроена выдвигаемая при помощи электроники консоль с аудиовизуальными узлами, включающими проекторы для показа прямых телевизионных передач, видеофильмов, фильмов, слайдов и воспроизведения магнитофонной записи. При помощи перископического диска с дистанционным управлением, установленного на крыше, сложная аппаратура была способна улавливать спутниковые и коротковолновые передачи со всего земного шара. Такому оборудованию наверняка позавидовали бы и Белый Дом, и Пентагон, и Управление Национальной Безопасности. Стоило нажать кнопку, и весь мир — его прошлое и настоящее — могли предстать перед глазами посетителей этой удивительной комнаты.

А вот в дальнем правом углу можно было увидеть любопытный анахронизм. В нескольких футах от уставленной книгами стены обособленно стояла старая печка времен Франклина с дымовой трубой, поднимавшейся к потолку. Самым удивительным было то, что печка горела несмотря на то, что в Чесапикском заливе был теплый влажный вечер.

Эта печка имела существенное значение для встречи, которая вот-вот должна была состояться на побережье Синвид Холлоу. Все записи необходимо было сжечь, блокноты тоже, так как ни одно слово, произнесенное этими людьми, не должно было выйти за пределы дома. Ведь слова эти могли повлечь за собой отставку правительств, подъем и падение экономики; от решений находящихся в доме зависело ускорение начала войны или ее предотвращение. Они получили в наследство самую могущественную секретную организацию в свободном мире.

Их было пятеро.

— Через два года, в ноябре, подавляющим большинством голосов президент будет переизбран на повторный срок, — сказал седовласый мужчина с аристократическим лицом и орлиным профилем, сидевший во главе стола. — Для этого необязательно было заниматься прогнозированием. Президент владеет ситуацией и не допустит серьезных просчетов, так что тут никто ничего не сможет сделать, в том числе и мы. Тем не менее мы должны подготовиться и иметь под рукой своего человека.

— Странный термин — «наш человек», — заметил стройный лысеющий мужчина с впалыми щеками и большими спокойными глазами, которому было где-то за семьдесят. — Придется нам поспешить. И опять-таки все может измениться. Президент такой очаровательный, такой обаятельный человек, он так хочет всем нравиться…

— И не блещет умом, — вмешался в разговор широкоплечий темнокожий крепыш среднего возраста. Его голос был спокойным и холодным, безупречно сшитая одежда свидетельствовала о тонком вкусе и большом богатстве. — Лично я не питаю к нему неприязни, так как у него нормальные инстинкты. Он порядочный и, возможно, даже хороший человек. Это бросается людям в глаза. Нет, дело не в нем. Всему виной ублюдки, которые за ним стоят — они так далеко, что, весьма вероятно, он даже не догадывается об их существовании или знает их только как людей, финансирующих кампанию.

— Он не знает, — произнес четвертый — полный розовощекий мужчина среднего возраста с беспокойными глазами, смотревшими из-под копны густых рыжих волос. Твидовый пиджак с накладными заплатами на локтях свидетельствовал о том, что ему приходится проводить много времени за письменным столом. — И даю голову на отсечение, что еще до того, как закончится его первый срок, будет допущен серьезный промах.

— Вы проиграете, — произнесла пожилая женщина с серебристой сединой — пятый член группы. На ней было элегантное черное шелковое платье и почти не было украшений. — И не потому, что вы недооцениваете его, а так оно и есть на самом деле, а потому, что президент и те, кто за ним стоит, делают все, чтобы он стал непобедимым как политик. Уверена, что до тех пор, пока его оппозиция не потеряет почти все голоса, не последует никаких серьезных решений. Другими словами, они не собираются сдавать позиций и берегут силы на второй срок.

— В таком случае вы согласны с Джекобом, который предлагает действовать без проволочек, — сказал седой Сэмюэль Уинтерс, кивнув в сторону человека с изможденным лицом — Джекоба Менделя, сидевшего справа от него.

— Конечно же, я согласна, — ответила Маргарет Лоувел, небрежно пригладив свои волосы, затем вдруг наклонилась вперед, крепко опираясь локтями о стол, и сжала руки в кулаки. Это был чисто мужской жест, который сделала очень женственная женщина, но никто за столом не заметил этого. Центральное место сейчас занимал ее разум. — Если подойти к этому реально, я не уверена, что мы сможем действовать достаточно быстро, — произнесла она спокойным голосом. — Возможно, нам придется подумать о более крутых мерах для достижения цели.

— Нет, Мэг, — вмешался в разговор сидевший слева от Лоувел рыжеволосый ученый Эрик Сандстром. — Все должно быть совершенно естественным и приличествовать слабому правительству, которое превращает пассив в актив. Таким должен быть наш подход. Любое отклонение от принципа естественного развития — природа ведь вещь непредсказуемая — вызовет смятение и вполне естественное сопротивление. Дело очень даже может дойти до военного режима.

Гидеон Логан утвердительно кивнул большой темноволосой головой, губы его искривились в улыбке.

— О, они будут плясать вокруг костров, арестовывая всех прогрессивно мыслящих людей и постепенно разрушая государство. — Он остановился, глядя на Маргарет, сидящую напротив.

— Речь шла не о мелодраме, — настаивала на своем Лоувел. — Никаких выстрелов из оружия в Далласе или ненормальных парней с удавками. Я имела в виду лишь время. У нас есть время?

— При рациональном использовании — да, — ответил Джекоб Мендель. — Основным фактором является кандидат…

— В таком случае давайте перейдем к нему, — перебил его седой Сэмюэль Уинтерс. — Как вам уже известно, наш коллега мистер Варак завершил поиск и убежден, что нашел подходящего человека. Не стану утомлять вас рассказами о том, сколько кандидатов он перебрал, скажу лишь одно: он учел наши ориентировочные пожелания — ценные качества, которые, на наш взгляд, должны быть присущи кандидату, и склонности, которые для нас нежелательны. По-моему, он раскопал чудесную, хотя и весьма неожиданную кандидатуру. Не буду говорить вместо нашего друга — он сам с этим прекрасно справляется, но я бы был не прав, умолчав о том, что на наших многочисленных встречах Милош проявил такую же приверженность нашему делу, как и его дядя Антон Варак к нашим предшественникам пятнадцать лет назад. — Уинтерс умолк; пронизывающий взгляд серых глаз по очереди останавливался на каждом сидевшем за столом человеке. — Вероятно, это позволяет европейцу, лишенному привилегий, нас понять, осознать причину нашего существования. Мы наследники Инвер Брасса, воскрешенного из мертвых нашими предшественниками. Мы сами были бы избраны теми людьми, если бы их поверенные определили, что наши жизни будут служить продолжению того курса, который они предвосхитили. Когда каждому из нас вручили запечатанные конверты, мы все поняли. Нет более высоких привилегий, выгод и положения в обществе, чем те, которые мы уже имеем. Обладая своими способностями, мы получили свободу, дарованную лишь немногим в нашем ужасно беспокойном мире. Этому способствовало наше везение, невезение других, а возможно, мы получили ее по наследству. Но эта свобода налагает на нас и огромную ответственность, которую мы взяли на себя точно так же, как это много лет назад сделали наши предшественники. Мы должны максимально использовать свои возможности, чтобы сделать нашу страну лучшей, а значит, и улучшить мир. — Откинувшись на спинку кресла, Уинтерс развел руками и качнул головой; голос его был неуверенным, даже вопрошающим. — Видит Бог, нас никто не избирал, мы не являемся божьими помазанниками и, конечно же, никакие стрелы молний не ударили с небес, являя собой послание с Олимпа. Но мы занимаемся своей работой, потому что это в наших силах. И делаем это, потому что верим в наше коллективное беспристрастное мнение.

— Не надо оправдываться, Сэм, — мягко перебила его Маргарет Лоувел. — Ну, а что касается коллективного мнения, то мы все же отличаемся друг от друга и не представляем собой единственный цвет спектра.

— Не знаю даже, как это понимать, Маргарет, — сказал Гидеон Логан, брови которого поднялись в притворном удивлении, когда члены Инвер Брасса рассмеялись.

— Дорогой Гидеон, — ответила Лоувел, — откуда у вас такой великолепный загар? Палм-Бич в это время года?

— Кому-то же нужно было ухаживать за вашим садом, мадам.

— Если вы ухаживали, значит, я осталась бездомной.

— Очень даже может быть. Фактически консорциум пуэрториканских семей сдал собственность в аренду общине. — Над столом пронесся тихий смешок. — Простите, Сэмюэль, за наше неуместное легкомыслие.

— Совсем даже наоборот, — вмешался Джекоб Мендель, — это признак здоровья и перспективы. Если мы вдруг когда-либо перестанем смеяться, особенно над нашими недостатками, нам здесь будет нечего делать…

— Несомненно, Джекоб прав, — все еще ухмыляясь, согласился Сандстром. — Это способствует сохранению хоть и небольшой, но дистанции между людьми и их затруднениями. Однако, может, все-таки перейдем к кандидату? Я совершенно очарован. Сэм говорит, что он прекрасный избранник, хотя и весьма необычен. В противном случае я бы подумал, что это кто-то с крыльями, этакий политический Пегас, если угодно.

— Мне и в самом деле нужно как-нибудь прочитать одну из книг Сэма, — задумчиво промолвил Мендель. — Он рассуждает, как раввин, но я его не понимаю.

— И не пытайтесь, — сказал Уинтерс, одарив Сандстрома нежной улыбкой.

— И все-таки вернемся к нашему кандидату, — повторил Сандстром. — Как я понял, Варак подготовил представление?

— С его обычным вниманием к мельчайшим деталям, — ответил Уинтерс, поворачивая голову налево и указывая на красный огонек, горевший за ним на консоли, встроенной в стену. — Наряду с этим он раскопал довольно необычную информацию, связанную с событиями, которые почти день в день имели место год назад.

— Оман? — спросил Сандстром, прищурившись от света собственной настольной лампы. — На прошлой неделе более чем в дюжине городов состоялись поминальные службы.

— Пусть мистер Варак все объяснит, — сказал седой историк, нажимая на вмонтированную в стол кнопку. В комнате раздался тихий звук зуммера; спустя несколько секунд дверь библиотеки распахнулась, и в полумраке появился и остановился на пороге полный блондин, возраст которого приближался к сорока годам. На нем был рыжевато-коричневый летний костюм и темно-красный галстук, широкие плечи, казалось, растягивали материал, из которого был сшит его пиджак.

— Мы готовы вас выслушать, мистер Варак. Пожалуйста, входите.

— Благодарю, сэр.

Милош прикрыл дверь, через которую проникал тусклый свет, и направился в отдаленный конец комнаты. Остановившись перед опущенным серебристым экраном, он вежливо поклонился, приветствуя членов Инвер Брасса. Яркий свет настольных ламп, отразившись от блестящей поверхности стола, освещал его лицо, увеличивая выдающиеся скулы и широкий лоб, над которым свисала копна аккуратно причесанных прямых светлых волос. Разрез глаз был слегка узковатым, что свидетельствовало о славянском происхождении; глаза были спокойными, проницательными, даже холодными.

— Очень рад вас всех снова видеть, — четко произнес он на английском, хотя в голосе чувствовался иностранный акцент.

— Приятно встретиться с вами, Милош, — ответил Джекоб Мендель.

С короткими приветствиями к чеху обратились и другие.

— Салют, Варак! — откинулся на спинку стула Сандстром.

— Вы хорошо выглядите, Милош, — кивнул Гидеон Логан.

— Он похож на футбольного игрока, — улыбнулась Маргарет Лоувел. — Не показывайтесь на глаза «Краснокожим». Им нужны крайние полузащитники.

— Футбол — не моя стихия, мадам.

— Я рассказал всем о ваших успехах, — сказал Уинтерс. — Прежде чем сообщить нам, кто этот человек, не могли бы вы нам рассказать, каковы были директивы.

— Скажу, сэр. — Пока Варак собирался с мыслями, его глаза блуждали вокруг стола. — Прежде всего наш кандидат должен иметь привлекательную внешность, но не быть «хорошеньким» или женственным. Нужен человек, максимально отвечающий запросам ваших создателей имиджей, любое отклонение создаст слишком много преград, а у нас мало времени. С точки зрения мужчин он должен быть мужественным, а с точки зрения женщин — обаятельным. Позже он должен произвести впечатление человека совершенно неподкупного и с происхождением, которое бы подтверждало это мнение. Естественно, у него не должно быть никаких секретов, которые он утаивает. В конце концов, поверхностный аспект — наиболее важный в поиске. «Наш человек» должен обладать такими привлекательными личными качествами, которые позволят поставить его в центр политических событий. Это должна быть фигура с настоящей или кажущейся сердечностью и спокойным юмором, с задокументированным подтверждением проявления мужества в прошлом, но ничего такого, что могло бы затмить президента.

— Его люди это не примут, — сказал Эрик Сандстром.

— В любом случае, сэр, у них не будет выбора, — мягко, но убежденно произнес Варак. — Процедура имеет четыре стадии. Через три месяца наш совершенно анонимный человек станет заметным; через шесть месяцев — хорошо известным, а в конце года он будет иметь коэффициент признания наравне с лидерами сената и парламента; точно так же он будет приобретать популярность в народе. Четвертый этап начнется за несколько месяцев до съездов и завершится появлением его фотографий на обложках «Тайм» и «Ньюсуик», а также хвалебных редакционных статей в основных газетах. При должном финансировании в нужных районах все это можно обеспечить. — Варак сделал паузу, затем продолжил: — Мне кажется, мы нашли подходящего кандидата.

Слегка удивленные члены Инвер Брасса уставились на координатора, затем переглянулись.

— Если мы его нашли, — проворковала Маргарет Лоувел, — и он спустится с гор, я выйду за него замуж.

— Я тоже, — сказал Гидеон Логан. — И наплевать на смешанные браки!

— Простите, — перебил Варак, — я не собирался идеализировать предполагаемого кандидата. Он самый обыкновенный человек, а те качества, которыми я его наделил, в большинстве своем являются результатом уверенности, вызванной его огромным состоянием, которое он сколотил чрезвычайно тяжелым трудом, при этом рискуя там, где необходимо, и в нужное время. Он чувствует себя спокойно, и ему ничего не нужно от других, так как он знает, на что способен сам.

— Кто он? — спросил Мендель.

— Позвольте вам его показать, — не ответив, вежливо промолвил Варак, доставая из кармана устройство дистанционного управления и отступив от экрана. — Возможно, кто-то из вас узнает его, и мне придется забрать обратно слова, касающиеся его анонимности.

На консоли вспыхнул свет, и на экране возникло лицо Эвана Кендрика. Фотография была цветной, и на ней очень хорошо был виден сильный загар, а также борода и пряди светло-каштановых волос, падающие на уши и на затылок. Прищурившись на солнце, Эван смотрел на поверхность воды, лицо его одновременно выражало сосредоточенность и тревогу.

— Он смахивает на хиппи, — недовольно заметила Маргарет Лоувел.

— Позвольте кое-что объяснить, — сказал Варак. — Снимок сделан на прошлой неделе во время путешествия, которое он осуществляет по рекам в районе Скалистых гор. Он путешествует без компании и проводника.

Чех начал переставлять слайды, меняя их каждые несколько секунд. На фотографиях Кендрик был запечатлен в те моменты, когда он преодолевал пороги, энергично балансируя на своем крошечном суденышке и кренгуя между вероломно выступавшими из воды скалами, окруженный брызгами бурной воды и пеной.

— Задержитесь на минутку! — крикнул Сэмюэль Уинтерс, внимательно смотревший через очки в черепаховой оправе. — Остановитесь на этом кадре, — попросил он, изучая фотографию. — Если я не ошибаюсь, он огибает излучину реки, направляясь к основному лагерю ниже Лава Фолз.

— Верно, сэр.

— В таком случае он уже прошел через пороги класса пять, которые находятся выше.

— Да, сэр.

— Без проводника.

— Да.

— Он ненормальный! Несколько десятилетий тому я преодолевал этот участок с двумя проводниками и был напуган до смерти. Зачем ему это нужно?

— Он занимается этим в течение многих лет, как только возвращается в Соединенные Штаты.

— Возвращается? — наклонился вперед Джекоб Мендель.

— Еще пять лет назад он был инженером-строителем и разработчиком. Его работа была сосредоточена в восточной части бассейна Средиземного моря и Персидского залива. Вы не представляете себе, как далеко от гор и рек расположена эта часть мира. Думаю, для него это было чем-то вроде отдыха, когда он менял обстановку. Он занимался делом неделю или около того, а затем направлялся на северо-восток.

— Один? — спросил Эрик Сандстром.

— В эти дни нет, сэр. Он часто привозил с собой спутниц.

— В таком случае он, безусловно, не гомосексуалист, — заметила единственная женщина Инвер Брасса.

— А у меня никогда такого и в мыслях не было.

— Вы также не упоминали ничего о его жене или семье, а это, я считаю, немаловажно. Вы просто сказали, что он сейчас путешествует один и, очевидно, у него отпуск.

— Он холост, мадам.

— Это может создать проблемы, — вставил Сандстром.

— Необязательно, сэр. В нашем распоряжении два года, чтобы исправить ситуацию, а вероятность того, что он может жениться в тот год, когда состоятся выборы, довольно большая.

— Минутку! — Мендель поправил свои очки. — Так вы говорите, он работал в бассейне Средиземного моря пять лет назад?

— Он тогда занимался технологическим проектированием. Затем продал фирму и уехал со Среднего Востока.

— Почему он так сделал?

— Произошел несчастный случай, в результате которого погибли почти все его служащие и их семьи. Их гибель потрясла его.

— Это случилось по его вине?

— Вовсе нет. За наладку оборудования отвечала другая фирма.

— Он извлек из этой трагедии какую-нибудь выгоду? — спросил Мендель, мягкий взгляд которого вдруг стал суровым.

— Наоборот, сэр. Я все очень тщательно проверил. Он продал фирму менее чем за половину ее рыночной стоимости. Даже поверенные того конгломерата, который купил фирму, были изумлены. Они были готовы согласиться на цену, в три раза большую.

Глаза представителей Инвер Брасса опять были устремлены на фотографию человека в накренившемся суденышке, обходившем поворот на бурных порогах.

— Кто делал снимки? — спросил Логан.

— Я, сэр, — ответил Варак. — Я шел за ним по пятам, а он меня так и не заметил.

Просмотр слайдов продолжался, и вдруг картина на экране резко изменилась. На «кандидате» уже не было грубой одежды, в которой он преодолевал пороги в бурлящей воде, или видавшего виды комбинезона, в котором он сидел у костра и готовил над ним пищу. Сейчас он был чисто выбрит, волосы подстрижены и причесаны, в темном деловом костюме он шагал по улице с кейсом в руке.

— Это Вашингтон, — сказал Эрик Сандстром.

— А сейчас он на ступеньках, которые ведут к ротонде, — прибавил Логан, разглядывая следующий слайд.

— Он на Холме, — вскользь заметил Мендель.

— Я его знаю! — воскликнул Сандстром, пальцами правой руки потирая висок. — Мне знакомо его лицо, с этим человеком связана какая-то история, но не вспомню какая.

— Это не та история, о которой я собираюсь вам поведать.

— Ладно, Милош, — решительным голосом произнесла Маргарет Лоувел. — Вполне достаточно и этого. Кто же он такой, черт побери?

— Его зовут Кендрик. Эван Кендрик. Он член Палаты Представителей от Девятого округа Колорадо.

— Конгрессмен? — удивился Джекоб Мендель; на экране сейчас была фотография Кендрика, стоявшего на ступеньках Капитолия. — Я никогда о нем не слышал, хотя думал, что знаю всех, кто там находится. Конечно, по имени, а не лично.

— Он там относительно недавно, и о его избрании не сильно распространялись. Он пробился в президентское окружение потому, что в этом округе не существует оппозиции, и первичная победа равносильна избранию. Я упомянул об этом потому, что в философском смысле конгрессмен не очень хорошо сочетается с политикой Белого Дома. Во время первичных выборов он не затрагивал важных национальных вопросов.

— Ближе к теме, — проворчал Гидеон Логан. — Так вы полагаете, что он такой же независимый, как, скажем, Лоувел Вейкер?

— Да, сэр.

— Спокойный, уверенный в себе новичок, не слишком влиятельные избиратели, — как бы резюмируя, промолвил Сандстром. — С этой точки зрения ваш аноним в безопасности. Возможно, даже слишком. Нет ничего более мало запоминающегося в политических кругах, чем только что избранный конгрессмен из неизвестного района, о котором никто ничего не слышал. Денвер в Первом округе, Боуведер — во Втором, Спрингс — в Пятом… А где этот Девятый округ?

— На юго-запад от Теллурида возле границы Утаха, — ответил Джекоб Мендель и пожал плечами, как бы извиняясь за свою осведомленность. — У них были акции горнодобывающих компаний, довольно спекулятивные, к которым мы присматривались несколько лет тому назад. Но человек на экране — не тот конгрессмен, которого мы там встретили и который отчаянно пытался убедить нас гарантировать размещение выпуска акций на рынке.

— Вы подписали, сэр? — спросил Варак.

— Нет, — ответил Мендель. — Честно говоря, риск превышал рассчитанный риск вложенного капитала.

— То, что вы в Америке называете «возможным жульничеством».

— У нас не было доказательств, Милош. Мы просто отказались.

— Но представитель Конгресса от этого округа сделал все возможное, чтобы заручиться вашей поддержкой?

— Да, действительно, так оно и было.

— Вот почему Эван Кендрик сейчас конгрессмен, сэр.

— О?

— Эрик, — перебил Гидеон Логан, наклонив большую голову, чтобы увидеть лицо Сандстрома. — Вы сказали, что знаете его, по крайней мере, вам знакомо его лицо?

— Знаю. Уверен, что знаю. Сейчас, когда Варак рассказал нам, кто он есть, думаю, что именно его я встречал на одном из этих бесконечных вечеров с коктейлем в Вашингтоне или Джорджтауне, и четко припоминаю, как кто-то рассказывал, что он замешан в какой-то истории… Впрочем, самой истории я не слышал.

— Но Милош сказал, что история, о которой вы подумали, совсем не та, о которой собирался рассказать он, — сказала Маргарет Лоувел. — Не так ли? — посмотрела она на Варака.

— Да, мадам. То, что я сказал профессору Сандстрому, несомненно относилось к тому, как Кендрика избирали. Он буквально купил выборы. Разозлившись, он похоронил своего оппонента, обрушив на него лавину местных публикаций и серию дорогостоящих собраний и митингов, которые скорее напоминали цирк, нежели политические ассамблеи. Говорили, что когда занимающий в то время пост конгрессмен жаловался на нарушение процедуры выборов, Кендрик сталкивал его со своими адвокатами, но не для того, чтобы обсудить избирательную кампанию, а наоборот, чтобы выставить на всеобщее обозрение поступки своего оппонента в его кабинете. Жалобы мгновенно прекращались, и Кендрик выигрывал.

— Можно сказать, что он пускает в ход свои деньги, когда его разозлят, — спокойно заметил Уинтерс. — Однако у вас есть гораздо более удивительная информация, мистер Варак. Чрезвычайно интересная информация! Продолжайте, пожалуйста.

— Да, сэр.

Чех нажал кнопку дистанционного управления, и на экране появилась следующая картинка. Кендрик и ступеньки к ротонде исчезли, а вместо них предстала снятая сверху истерическая толпа, бегущая по узкой улице, по обеим сторонам которой стояли здания явно мусульманского типа, мимо магазинов с арабскими вывесками.

— Оман. Год назад, — сказал Эрик Сандстром, посмотрев на Уинтерса. Представитель исторической науки кивнул.

Слайды быстро сменяли друг друга: хаос и кровавая бойня, трупы с многочисленными пулевыми ранениями и усеянные пулевыми отверстиями стены, вывороченные ворота посольства и ряды опустившихся на колени напуганных заложников за решетчатой конструкцией на верху крыши; крупным планом были показаны кричавшие молодые люди, угрожающе размахивающие оружием, широко разинутые рты, дикие фанатичные глаза. Вдруг на экране появилась фотография, явно выпадавшая из предыдущего ряда, но она тут же приковала внимание Инвер Брасса. Высокий темнокожий человек в длинной белой одежде и с головой, прикрытой готрой, был сфотографирован в тот самый момент, когда он выходил из отеля: затем экран разделили пополам, на нем появилась вторая фотография, на которой был запечатлен тот же человек, мчавшийся через арабский рынок, расположенный перед фонтаном. Фотографии остались на экране. Молчание недоумевавших людей прервал Милош Варак.

— Этот человек и есть Эван Кендрик, — сказал он просто.

На смену недоумению пришло изумление. Все, за исключением Сэмюэля Уинтерса, наклонились вперед, пытаясь получше рассмотреть увеличенную фигуру, находившуюся на экране. Варак тем временем продолжал:

— Эти снимки были сделаны офицером ЦРУ, имевшим свободу действий в соответствии с циркуляром 4–0: ее заданием было вести наблюдение за Кендриком, где бы он ни находился. Она проделала огромную работу.

— Она? — с одобрением подняла брови Маргарет Лоувел.

— Специалист по Среднему Востоку. Ее отец — египтянин, мать — американка из Калифорнии. Свободно владеет арабским, поэтому ее в критических ситуациях там постоянно использует ЦРУ.

— Там? — прошептал ошеломленный Мендель. — Что он делал там?

— Одну минутку, — произнес Логан, буравя темными глазами Варака. — Если я не прав, остановите меня, молодой человек, но я точно помню, что в прошлом году в «Вашингтон пост» была статья, в которой шла речь о неизвестном американце, способствовавшем примирению в Маскате в то время. Многие люди думали, что это был техасский Росс Перот, но больше в печати о нем не появилось ни слова. Об этой истории забыли.

— Вы не ошибаетесь, сэр. Эван Кендрик и есть тот неизвестный американец, но под давлением Белого Дома эту историю замяли.

— Почему? На этом он мог бы нажить огромный политический капитал, если он действительно внес свой вклад в урегулирование конфликта.

— Вопрос действительно был урегулирован только благодаря его вмешательству.

— В таком случае я ничего не могу понять. — Логан перевел взгляд на Сэмюэля Уинтерса.

— И никто этого не понимает, — развел руками Уинтерс. — Не существует никакого объяснения. Просто есть спрятанный в архивах файл, который Милошу удалось заполучить. Кроме этого документа, нет ничего, что свидетельствовало бы о связи Кендрика с событиями, имевшими место в Маскате.

— Госсекретарь даже получил памятную записку, где совершенно дезавуируется такая связь, — дополнил Варак. — Она бросает тень на конгрессмена, поскольку можно предположить, что он-де оппортунист-одиночка, политик, который хотел бы продвинуться, используя для этой цели кризис с заложниками; мол, он работал в Арабских Эмиратах, в основном в Омане, и теперь старается туда проникнуть с целью саморекламы. Было рекомендовано не привлекать его к операции в целях безопасности заложников.

— Но ведь совершенно очевидно, что они его привлекли! — воскликнул Сандстром. — Привлекли и использовали! Он бы туда не попал, если бы не они, ведь были приостановлены все гражданские рейсы. Боже праведный, должно быть, он вылетел под чужим именем.

— И это так же очевидно, как и то, что он не оппортунист-одиночка, — прибавила Маргарет Лоувел. — Перед нашими глазами человек, при содействии которого удалось урегулировать кризис. И этот человек ни разу даже не заикнулся о своем участии в этом деле. Почему?

— А действительно — почему? — обернулся к Вараку Гидеон Логан.

— Чтобы понять это, я и обратился к источнику.

— К Белому Дому? — спросил Мендель.

— Нет, к человеку, который должен был знать все о своем новобранце. Он руководит психологическим центром здесь, в Вашингтоне. Его зовут Френк Сван.

— Как вам удалось его найти?

— Нашел не я. Это сделал Кендрик.

— Но как вам удалось отыскать Кендрика? — не унималась Маргарет Лоувел.

— Как и мистер Логан, я вспомнил эту историю о пребывании американца в Маскате, которую пресса так быстро замяла. Сам не могу объяснить почему, но я решил провести расследование, полагая, что здесь замешан кто-нибудь из высокопоставленных лиц, некто, к кому нам необходимо присмотреться, если вообще можно было верить этой истории. — Варак замолчал, на его губах промелькнула легкая, не свойственная ему улыбка. — Часто сами меры предосторожности становятся ловушкой для тех, кто их применяет. В данном случае это были журналы регистрации прихода и ухода в Государственный Департамент. Со времени убийств, имевших место несколько лет назад, все без исключения посетители должны были отмечаться при входе и при выходе, проходя через металлические детекторы. Среди тех, кто проходил туда во время кризиса с заложниками, неизвестно почему вдруг появилось имя новоизбранного конгрессмена из Колорадо, который встречался с мистером Сваном. Ни то, ни другое имя мне ничего не говорило, но наши компьютеры были проинформированы лучше. Мистер Сван — известнейший эксперт по Юго-Западной Азии в Госдепартаменте, а конгрессмен — человек, сколотивший свой капитал в Эмиратах, Бахрейне и Саудовской Аравии. Поскольку во время кризиса царила паника, кто-то забыл убрать имя Кендрика из журналов.

— Итак, вы отправились на встречу с этим Сваном, — сказал Мендель, снимая очки.

— Да, сэр.

— И что вы узнали?

— Что я полностью заблуждаюсь. Что они отказались от предложения Кендрика помочь, так как он просто не мог быть полезен. Сван прибавил, что Кендрик был лишь одним из многих, кто работал в Арабских Эмиратах и точно так же предлагал свою помощь.

— Но вы ему не поверили, — вмешалась Маргарет Лоувел.

— На это у меня были достаточно веские основания. Конгрессмен Кендрик больше не значился среди тех, кто прошел проверку при выходе после посещения Госдепартамента. Была среда, одиннадцатое августа, и его имя не значилось в журнале отъезжающих. Совершенно очевидно: его отправили специальным рейсом, что на деле означает рождение легенды, обычно очень засекреченной легенды.

— Консульский Отдел, — сказал Сандстром. — Государственный тайный связной с ЦРУ.

— Вынужденный, но необходимый компромисс, — прибавил Уинтерс. — На пятки наступают в темноте. Излишне говорить, что мистер Варак продолжал наводить справки как в Госдепартаменте, так и в Лэнгли.

— Герой Омана обнаружен, — тихо промолвил Гидеон Логан, уставившись на экран. — Ну и парень!

— Гроза террористов, — одобрительно пробормотал Мендель. — Похвально… похвально…

— Мужественный человек, — сказала миссис Лоувел, — рисковал своей жизнью ради двухсот незнакомых ему американцев, к тому же без всякой выгоды для себя…

— В то время, как мог получить все, что пожелает, — закончил Сандстром. — Я уж молчу о политическом капитале.

— Расскажите нам все, что вы узнали об Эване Кендрике, мистер Варак, — попросил Уинтерс и достал свой разлинованный желтый блокнот. Его примеру последовали остальные.

— Прежде чем это сделать, — ответил чех несколько нерешительно, — я должен сообщить вам, что летал в Колорадо на прошлой неделе и столкнулся с ситуацией, которую сейчас еще не могу как следует объяснить. Так вот, в пригороде Меса Верде в доме Кендрика живет пожилой человек. Как я узнал, его зовут Эммануэль Уэйнграсс, он архитектор с двойным гражданством в Израиле и США. Несколько месяцев назад старик перенес серьезную операцию и с тех пор выздоравливает, находясь в гостях у конгрессмена.

— И что из этого следует? — спросил Эрик Сандстром.

— Есть три факта, на которые я хотел бы обратить ваше внимание. Первый: насколько я могу судить, этот Уэйнграсс появился неизвестно откуда сразу же после того, как Кендрик возвратился из Омана. Второй: между ними несомненно существует тесная взаимосвязь. А вот третье обстоятельство меня очень настораживает. Дело в том, что личность старика, равно как и его присутствие в Меса Верде, тщательно скрывается, хотя им это плохо удается. И главным нарушителем секретности является сам Уэйнграсс; то ли из-за возраста, то ли по своей натуре он очень общителен с рабочими, особенно испанскими.

— Это не такая уж отрицательная черта, — улыбнулся Логан.

— Вероятно, он один из участников операции в Омане, — предложила свою версию Маргарет Лоувел. — И это тоже неплохо.

— Еще бы, — согласился Джекоб Мендель.

— Должно быть, он имеет сильное влияние на Кендрика, — сказал Сандстром, делая запись в своем блокноте. — Продолжайте, мистер Варак.

— Зная, что ничего не выйдет из этой комнаты, я приготовил досье конгрессмена для показа в слайдах. — Чех нажал на клавишу дистанционного управления, и вместо двойных фотоснимков с изображением переодетого Кендрика на улицах Маската, которые захлестнуло насилие, на экране появились отпечатанные на машинке страницы; буквы были большими, между строками — тройной интервал.

— Каждый слайд, — продолжал Варак, — представляет почти четверть обычной страницы, все негативы, естественно, были уничтожены в лаборатории, которая находится внизу. Я сделал все возможное, чтобы изучить личность кандидата как можно тщательнее, но не исключено, что и упустил что-нибудь. Поэтому не колеблясь спрашивайте меня. Я буду смотреть на вас, и по мере того, как каждый из вас кивнет головой в знак того, что он уже прочитал текст и сделал свои пометки, я буду знать, когда переходить к другому слайду. А сейчас — к делу… В течение следующего часа или около того перед вами пройдет жизненный путь конгрессмена Эвана Кендрика — со дня рождения вплоть до последней недели.

Спустя три часа четыре минуты Милош Варак выключил проектор. Через два часа семь минут после этого момента закончились вопросы к нему, и Варак покинул комнату.

— Используем метод нашего друга, — предложил Уинтерс. — Если каждый из вас кивнет, это будет означать согласие. Покачает головой — несогласие. Начнем с Джекоба.

Медленно и задумчиво один за другим члены Инвер Брасса кивали в знак согласия.

— В таком случае решено, — подвел итог Уинтерс. — Конгрессмен Эван Кендрик будет следующим вице-президентом США. Он станет президентом через одиннадцать месяцев после перевыборов лица, занимающего эту должность. Кодовое имя Икар в какой-то мере символическое. Будем надеяться, что он не станет, как многие из его горячих предшественников, подлетать к солнцу так близко, чтобы потом упасть в море. И пусть Бог будет милостив к нашим душам.

17

Член Палаты Представителей Кендрик из Девятого округа Колорадо сидел за столом в офисе, с искренним любопытством наблюдая за своим секретарем, у которой было неумолимое выражение лица, пока она вдохновенно говорила о почте первостепенной важности, повестках дня Палаты, бумагах, которые необходимо просмотреть до того, как они попадут в Парламент, а также о приемах, которые он все же должен посетить, а не посылать своего заместителя. Слова слетали с ее губ со скоростью пулеметной очереди, и это очень забавляло Эвана Кендрика.

— Ну вот вам, конгрессмен, расписание на неделю.

— Это уже что-то, Энни. Но не могли бы вы просто отправить им письмо на бланке, в котором бы сообщалось, что у меня социальная болезнь, и я боюсь кого-нибудь из них заразить.

— Эван, прекратите! — закричала Энни Малкэйи О’Рейли, весьма решительный «ветеран» Вашингтона. — С вас тут снимают кожу, а я этого не потерплю! Вы знаете, что они говорят здесь, на Холме? Так вот, они говорят, что вам все до лампочки, что вы потратили кучу денег, встречаясь с девицами, такими же богатыми, как и вы.

— Вы этому верите, Энни?

— Как я могу, черт побери? Вы никогда никуда не ходите, никогда ничего не делаете. Я бы благодарила всех святых, если бы вас поймали голым в Зеркальном бассейне с самой знаменитой милашкой Вашингтона! Тогда бы я знала, что вы хоть что-то делаете.

— А что если я не хочу ничего делать?

— Вы должны! Я печатала вашу программу для дюжины выпусков, она намного лучше, чем у восьмидесяти процентов здешних клоунов, но никто не обращает на нее никакого внимания.

— Она похоронена, потому что непопулярна, Энни; я не популярен. Меня не хотят ни в том, ни в другом лагере. Те немногие, кто заметил меня с обеих сторон, получили столько ярлыков, что немедленно дали задний ход. Они похоронили меня, что не очень трудно, поскольку я не жалуюсь. Значит, я этого заслуживаю.

— Бог мне свидетель, я не согласна с вами. Я же чувствую работу вашего интеллекта, когда смотрю на вас…

— Спасибо. Менни звонил?

— Я два раза от него отделывалась. Мне просто необходимо с вами посоветоваться.

Кендрик наклонился вперед, его светло-голубые глаза холодно заблестели, их выражение граничило с яростью.

— Никогда больше этого не делайте, Энни. Для меня нет ничего более важного, чем этот человек в Колорадо.

— Да, сэр. — О’Рейли опустила голову.

— Прошу прощения, — быстро сказал Эван, — я не должен был так говорить. Вы пытаетесь выполнить свои обязанности, а я не слишком хороший помощник. Еще раз прошу прощения.

— Не извиняйтесь. Я знаю, что вы пережили с мистером Уэйнграссом и что он значит для вас… Я не имела права вмешиваться. С другой стороны, я действительно стараюсь выполнять свою работу, а вот вы не самый трудолюбивый босс на Холме.

— Я бы с большим удовольствием находился на каком-нибудь другом холме.

— Кстати, о холмах… — Энни О’Рейли встала с кресла и положила скоросшиватель на стол Кендрика. — Я думаю, вам нужно посмотреть на предложение вашего коллеги по Конгрессу от Колорадо. Он хочет срезать вершину горы и сделать там водоем. В этом городе это обычно значит озеро, за которым следуют высотные дома.

— Сукин он сын, — прошипел Эван, раскрывая скоросшиватель.

— Вы читайте, а я тем временем свяжусь с мистером Уэйнграссом.

— Все еще мистер Уэйнграсс? — спросил Эван, листая страницы. — Вы не смягчились? Я слышал, как он сотню раз просил называть его Менни.

— О, время от времени я делаю это, но это нелегко.

— Почему? Потому что он постоянно вопит и ругается?

— Матерь божья, конечно, нет. Если вы замужем за ирландским туалетным детективом, вам на это начихать.

— Туалетным? — Кендрик поднял голову.

— Старое бостонское выражение. Так вот, его ругань и вопли здесь ни при чем.

— Что же тогда?

— Его весьма своеобразный юмор. Он начинает петь одну и ту же песенку, как только я называю его по имени. «Детка, — говорит он. — Я думаю, у нас получится прекрасная сцена из водевиля. Мы назовем его „У Менни ирландская Энни“. Как ты на это смотришь?» А я отвечаю: «Никак, Менни». А он говорит: «Оставь моего друга, кошечка, и улетай со мной. Он поймет мою неутолимую страсть». А я ему отвечаю, что у полицейского ТТ тоже есть страсть.

— Только не рассказывайте об этом своему мужу, — засмеявшись, предостерег Кендрик.

— Ой, а я уже сказала. Муж пообещал купить нам билеты на самолет. Конечно, он и Уэйнграсс пару раз вместе выпивали…

— Выпивали? Я даже не знал, что они встречались.

— Моя вина. К моему преогромному сожалению, это уже произошло около восьми месяцев назад, когда вы улетали в Денвер.

— Я помню. Правительственная конференция, а Менни все еще был в больнице. Я просил вас сходить и навестить его, а также занести парижскую «Трибюн».

— А я брала с собой Пэдди, когда ходила туда по вечерам. Я не слишком пуглива, но даже я не гуляю по этим улицам ночью, да и от полицейского ТТ должна быть хоть какая-то польза.

— Ну и?

— Они сразу же пришлись друг другу по душе. А однажды вечером я вынуждена была задержаться на работе, вот Пэдди и настоял, чтобы пойти в госпиталь одному.

Эван медленно покачал головой.

— Простите, Энни. Я ничего не знал. Я не собирался вмешивать вас и вашего мужа в свою личную жизнь. И Менни мне ничего не рассказывает.

— Наверное, виноваты бутылки Листерина.

— Чего?

— Они того же цвета, что и светлое шотландское виски. Так я свяжусь с ним по телефону?..

Эммануэль Уэйнграсс оперся о каменный выступ на вершине холма, который входил в тридцатиакровые владения Кендрика у подножия гор. Его клетчатая рубашка с короткими рукавами была расстегнута до пояса, так как он принимал солнечную ванну и вдыхал чистый воздух южных Скалистых гор. Он взглянул на свою грудь, на хирургические швы и задумался о том, стоит ли ему верить в Бога или в Эвана Кендрика. Врачи сказали ему через много месяцев после операции и многочисленных послеоперационных осмотров, что они вырезали черные маленькие клетки, которые съедали его жизнь. Он был чист, заявили они. Заявили человеку, который в тот день, на этой вот скале, под солнцем, поджаривающим его хилое тело, утверждал, что ему восемьдесят лет. Хилое, хотя не такое уж и немочное, потому что теперь он уже двигался лучше, говорил лучше и практически совершенно не кашлял. Однако ему ужасно недоставало сигарет «Галуаз» и сигар «Монте-Кристо», которые он так любил. Итак, что его ожидает? На сколько лет, месяцев или недель эскулапы продлили его жизнь?

Он посмотрел на свою сиделку в тени ближайшего дерева возле тележки для гольфа. Это была одна из круглосуточных сиделок, которые сопровождали его повсюду. Вдруг ему стало интересно, как она будет реагировать, если он ей сделает некое предложение. Небрежно опираясь на выступ, он ангельским голоском позвал ее и спросил:

— Прекрасный день, не правда ли?

— Просто великолепный, — последовал ответ.

— А что вы скажете, если мы снимем нашу одежду и получим истинное удовольствие?

Выражение лица сиделки ни на секунду не изменилось. Ответ был спокойным, неторопливым, даже ласковым:

— Мистер Уэйнграсс, но я же нахожусь здесь для того, чтобы ухаживать за вами, а не вызывать у вас сердечные приступы.

— Неплохо. Совсем неплохо. — Уэйнграсс был удовлетворен.

Радиотелефон на тележке для гольфа зажужжал, сиделка подошла к нему и сняла трубку. После короткого диалога, прерываемого смехом, она повернулась к Менни.

— Вас просит конгрессмен, мистер Уэйнграсс.

— Вы так не смеетесь, когда разговариваете с конгрессменом, — обиженно проворчал Менни, отталкиваясь от камня и вставая. — Голову даю на отрез, что это была Энни Глокаморра и рассказывала обо мне всякие глупости.

— Она действительно спросила, не удушила ли я вас еще. — Сиделка протянула телефон Уэйнграссу, который тут же рявкнул в трубку:

— Да я тебя быстрее удушу, голову оторву и скажу, что так и было!

— За что? — удивился Эван Кендрик.

— Парень, эта твоя Энни чертовски быстро спрыгивает с телефона, — смущенно пробормотал Уэйнграсс.

— Кто предостережен, тот вооружен, Менни, — засмеялся Кендрик. — Говорят, ты звонил. Все в порядке?

— Разве я должен звонить только в случае неприятностей?

— Ты редко звонишь. — Пауза. — Эта привилегия почти исключительно принадлежит мне. Что случилось?

— У тебя еще остались деньги?

— Конечно. А что?

— Помнишь пристройку, которую мы сделали, чтобы перед тобой открывалась панорама?

— Конечно.

— Я тут забавлялся некоторыми эскизами. Думаю, наверху нужно сделать террасу. Две стальные колонны будут выдерживать нагрузку, а может, понадобится и третья, если ты захочешь иметь ванну с паром у стены из стеклянных блоков.

— Из стеклоблоков? Это потрясающе! Действуй.

— Ладно. Утром я направлю туда водопроводчиков. Но как только это будет сделано, я возвращусь в Париж.

— Как скажешь, Менни. Кстати, ты говорил, что составил несколько проектов застекленного балкона там, где соединяются ручьи.

— Ты говорил, что не собираешься заходить так далеко.

— Я передумал. Это было бы отличное местечко, где можно было бы уединяться и думать.

— Местечко отличное, но не для такого непоседы, как ты.

— Ты само великодушие. На следующей неделе я заявлюсь на несколько дней.

— Я не могу ждать, — сказал Уэйнграсс, повышая голос и посматривая на сиделку. — Как только приедешь, освободи меня от этих тяжело дышащих сексуально озабоченных женщин!

Когда Милош Варак шел по безлюдному коридору здания Палаты Представителей, было чуть больше двадцати двух. Его впустили по предварительной договоренности, так как он был поздним гостем одного конгрессмена — Эрвина Партриджа из Алабамы. Варак подошел к массивной деревянной двери с медной пластинкой и постучал. Дверь почти мгновенно открыл стройный мужчина лет двадцати, глаза которого озабоченно смотрели из-под больших очков в роговой оправе. Нет, этот юнец явно не был председателем «Команды Партриджа», как назывался комитет по расследованию, преисполненный решимости выяснить, почему снабжение армии становилось все хуже, а затраты все больше. Что особенно беспокоило «Птиц» — еще одно прозвище — так это пятисотпроцентный перерасход и почти полное отсутствие конкуренции при заключении оборонных контрактов. То, что они лишь начали раскрывать, конечно же, было настоящей рекой коррупции, где было так много притоков, что не хватало парней, чтобы следовать по ним в имеющихся под рукой байдарках.

— Мне назначена встреча с конгрессменом Партриджем, — сказал Варак. Его чешский акцент, вероятно, был неверно истолкован стройным молодым человеком у двери, который, скорее всего, был помощником конгрессмена.

— Вы… вы… — смущенно промямлил он. — Я хочу сказать, когда вы проходили мимо охранников внизу…

— Если вы спрашиваете, проверен ли я на предмет наличия огнестрельного оружия, то да. Конечно же, меня проверили, и вы должны бы об этом знать. Вам звонили из службы безопасности. Пожалуйста, проводите меня к конгрессмену. Он меня ждет.

— Да, сэр. Он в кабинете. Сюда, сэр. — Нервный помощник проводил Милоша ко второй большой двери и постучал. — Конгрессмен…

— Пусть он войдет! — пророкотал низкий голос из комнаты. — А ты останься там и отвечай на все звонки. Мне плевать, даже если это будет спикер или президент. Меня нет ни для кого!

— Входите, — открывая дверь, сказал помощник.

Варака подмывало сказать обеспокоенному юноше, что он из КГБ, но затем он решил пощадить его нервную систему и молча вошел в большую комнату. Здесь было очень много фотографий — на письменном столе, стенах и столах; все они в той или иной мере свидетельствовали об авторитетности, патриотизме и огромных возможностях Партриджа. Сам конгрессмен стоял у занавешенного окна. Он был не такой уж представительный, как на фотографиях: небольшого роста, толстоват, с надменным неприветливым лицом и редкими крашеными волосами.

— Не знаю, что вы продаете, мистер Блондин, — сказал конгрессмен, напоминавший сейчас нахохлившегося перед дракой голубя, — но если это то, что я думаю, я спущу вас вниз так быстро, что вы пожалеете, что у вас нет парашюта.

— Я не продаю, а отдаю. И практически даром, хотя это нечто довольно ценное.

— Чушь собачья! Вы наверняка хотите получить прикрытие, заручиться моей поддержкой, но ни черта вы от меня не получите!

— Мои клиенты к этому не стремятся, и я, естественно, тоже.

— Чушь! Во время телефонного разговора вы упоминали о наркотиках, и я должен был к этому прислушаться. Поэтому я навел справки и выяснил то, что хотел. Так вот, мы чисты, чисты, как алабамский ручей! А сейчас мне хотелось бы выяснить, кто вас прислал, какой подлец и из какого воровского притона пытается запугать меня таким дерьмом?

— Не уверен, что вы захотите, чтобы это «дерьмо» стало достоянием общественности. Информация для вас губительная.

— Информация? Пустые слова! Инсинуации! Слухи, сплетни!

— Никаких слухов и никаких сплетен. Лишь фотографии. — Милош Варак, человек из Инвер Брасса, сунул руку в нагрудный карман своего пиджака и бросил на письменный стол белый конверт.

— Что? — Партридж подскочил к конверту; усевшись, он надорвал его и, доставая одну за другой фотографии, начал рассматривать их под настольной лампой с зеленым абажуром. Глаза его расширились, лицо побледнело, а затем побагровело от ярости. То, что он увидел, ошеломило его. На фотографиях были молодые люди: парочками, по трое, по четверо, полуобнаженные или полностью голые, они курили травку. На столах был рассыпан белый порошок. Попадались и нечеткие фотографии, на которых были сняты шприцы, таблетки и бутылки с пивом и виски, и очень качественные снимки нескольких парочек, занимавшихся любовью.

— В наши дни фотоаппараты бывают всевозможных размеров, — сказал Варак. — При помощи микротехнологии можно изготовить их такими же крошечными, как пуговицы на пиджаке или рубашке.

— О Боже милостивый! — с болью в голосе крикнул Партридж. — Это же мой дом в Арлингтоне! А это…

— Дом конгрессмена Бухбиндера, расположенный в Силвер Спрингс, а также дома еще троих членов вашего комитета. Из-за своей работы вы очень много времени проводите за пределами Вашингтона.

— Кто сделал эти снимки? — еле слышно спросил Партридж.

— Я не могу ответить на ваш вопрос, но готов поклясться, что этот человек находится за тысячи миль отсюда, у него нет негативов и совершенно исключена возможность его возвращения в эту страну. Могу лишь сказать, что это студент университета, занимающийся политобразованием. И приезжал он сюда по обмену.

— Мы так преуспели в своем деле, а сейчас все летит в тартарары из-за проклятой утечки…

— Почему, конгрессмен? — почти ласково спросил Варак. — Эти молодые люди не состоят в комитете. Они не ваши поверенные, не ваши бухгалтеры и даже не заместители. Это дети, которые совершили ужасные ошибки, испытав на себе тлетворное влияние самой могущественной столицы в мире. Избавьтесь от них; скажите им, что их жизнь и карьера будут разрушены, если они не примут помощь и не исправятся, но не разгоняйте свой комитет.

— Нам уже никто никогда не поверит, — едва слышно промолвил Партридж, вперив свой взгляд вперед, как будто разговаривал со стеной. — Мы такие же нравственно испорченные, как и те, кого ищем. Мы лицемеры.

— Никому и не надо знать…

— Проклятье! — вдруг взорвался конгрессмен из Алабамы и нажал кнопку вызова. — Сейчас же сюда! — рявкнул он. Когда Партридж поднялся из-за стола, молодой помощник как раз вошел в дверь. — Ты сопливый сукин сын! Я же просил тебя рассказать правду! Ты солгал!

— Нет, не солгал, — крикнул в ответ юноша, глаза которого за стеклами очков увлажнились. — Ты спросил меня, что происходит, а я сказал тебе — ничего, ничего не происходит. Три-четыре недели назад пару наших людей понизили в должности, и это всех нас напугало. Ладно, мы были глупыми, бестолковыми, и мы все с этим согласны. Но мы никому не причинили вреда, только себе! Мы бросили службу и всякое такое, но тебе и твоим отчаянным парням нет до этого дела. Твой гнусный штат использует нас восемьдесят часов в неделю, затем называет глупыми детками и накачивается нашими наркотиками, которыми мы их снабжали, пока не оказались перед камерами. Чего ты никогда не замечал, так это того, что здесь заново набранный детский сад. Все ушли, а ты даже и не заметил! Остался один я, потому что не мог уйти.

— Я увольняю тебя сейчас.

— Воля ваша, император Джонс!

— Кто?

— Намек дойдет до тебя, но будет поздно! — Юноша распахнул дверь настежь и громко захлопнул ее за собой.

— Кто это был? — спросил Варак.

— Эрвин Партридж-младший, — спокойно ответил конгрессмен и уселся, все еще не отводя глаз от двери. — Он студент третьего курса юридического факультета в Виргинии. Все они были студентами юрфака. Да, мы эксплуатировали их в хвост и в гриву за плевок и спасибо. Но мы и дали им немало. Увы, они не оправдали доверие, которое мы им оказали.

— И что же вы им дали?

— Опыт, который они бы не приобрели в любом другом месте: ни в суде, ни в книгах по правовым вопросам. Все это они могли получить лишь здесь. Мой сын изучил до мельчайших подробностей юридические основы, и он это знает. Он солгал мне, не предупредил о том, что может погубить нас… Я никогда не поверю ему снова.

— Сожалею.

— Это не ваша проблема, — огрызнулся Партридж сиплым голосом. — Ладно, дрянной мальчишка, жизнь тебя еще потрепает… — Он махнул рукой и спросил: — Скажите, что требуется от меня, чтобы не разогнали мой комитет? Вы сказали, что вам ничего не надо покрыть, но я полагаю, существует много способов не говорить об этом прямо, а лишь подразумевать. Я должен взвесить все плюсы и минусы, не так ли?

— Вам это ничем не грозит, сэр. — Варак достал скоросшиватель с несколькими листами бумаги и положил его на письменный стол перед конгрессменом. На первой странице была небольшая фотография в верхнем правом углу. — Моим клиентам нужно, чтобы этот человек вошел в ваш комитет.

— Он в чем-то замешан?

— Абсолютно ничего компрометирующего. Повторяю, моим клиентам ничего и никого не нужно покрывать, мы не просим протолкнуть или заблокировать какой-то законопроект. Этот человек не знает о моих клиентах, точно так же, как и они не знакомы с ним лично, и он совершенно не в курсе, что мы встречались сегодня.

— В таком случае, почему вы хотите, чтобы я взял его к себе?

— Мой клиенты считают, что он будет прекрасным дополнением к вашему комитету.

— Одному человеку это не под силу, и вы это знаете.

— Конечно.

— Если его внедряют для получения информации, то мы защищены от ее утечки. — Партридж взглянул на фотографии, лежавшие под настольной лампой, и, перевернув их, бросил на письменный стол. — По крайней мере, были защищены.

Склонившись над столом, Варак взял фотографии.

— Сделайте это, конгрессмен. Введите его в комитет. Или, как вы сказали, будет большая утечка информации. Как только он войдет в комитет, все это вам будет возвращено вместе с негативами. Сделайте это.

Взгляд Партриджа был направлен на находившиеся в руке блондина снимки.

— Дело в том, что как раз есть вакансия. Вчера подал в отставку Бухбиндер — по личным мотивам.

— Я знаю, — сказал Милош Варак.

Конгрессмен поднял глаза на гостя.

— Кто вы такой, черт побери?

— Преданный своей новой родине человек, но это неважно. Значение имеет этот человек.

Партридж посмотрел вниз на записи, лежавшие перед ним.

— «Эван Кендрик, Девятый округ Колорадо», — прочитал он. — Я почти ничего о нем не слышал, а то, что слышал, мне совершенно ни о чем не говорит. Он никто, богатый никто.

— Это изменится, сэр, — поворачиваясь и направляясь к двери, сказал Варак.

— Конгрессмен, конгрессмен! — закричал заместитель Эвана Кендрика, который, выбежав из приемной, направился бегом по коридору Парламента, чтобы догнать своего шефа.

— В чем дело? — спросил Эван, оторвав руку от кнопки вызова лифта и в недоумении уставившись на запыхавшегося молодого человека. — Это совсем не похоже на Фила, привыкшего не повышать голоса, а говорить конфиденциальным шепотом. Неужели на Девятый округ Колорадо обрушился грязевой оползень?

— Что касается вас, так оно и есть.

— А конкретнее?

— Конгрессмен Партридж. Партридж из округа Алабама.

— Хотя и грубиян, но хороший человек. Он решителен, и мне нравится то, что он делает.

— Он хочет, чтобы вы занялись этим вместе с ним.

— Чем заняться?

— Работать в его комитете.

— Что?

— Это же огромный шаг вперед, сэр!

— Это паршивое отступление, — возразил Кендрик. — Членов его комитета через неделю показывают по телевизору в вечерних новостях, и они выступают в роли «затычки» по воскресным утрам. Нет, меньше всего я хочу быть в этом комитете.

— Простите меня, конгрессмен, но вы должны хотеть этого больше всего, — сказал заместитель, встретившись взглядом с Кендриком.

— Почему?

Молодой человек по имени Фил, дотронувшись до руки Кендрика, отвел его в сторону от собравшейся у лифта толпы.

— Вы говорили мне, что собираетесь подать в отставку после выборов, и я согласился с этим. Но вы также сказали мне, что хотите получить право голоса в команде вашего преемника.

— Да, это так, — кивнул головой Эван. — Я боролся с этим отвратительным аппаратом, и мне хотелось бы продолжать его сдерживать. Боже праведный, да они бы продали последнюю гору в южных Скалистых горах для разработки урана, если бы им удалось добиться разрешения правительства на эксплуатацию — опустошительную, конечно.

— У вас вообще не будет никакого права голоса, если вы откажете Партриджу.

— Почему не будет?

— Потому что вы ему действительно нужны.

— Почему?

— Наверняка я знаю лишь одно: он ничего не делает просто так. Возможно, он хочет расширить свое влияние на западе, создать базу для своего личного продвижения — кто знает? Но он контролирует очень многих депутатов в Конгрессе, и если вы скажете «Нет, благодарю, дружище», он воспримет это как личное оскорбление и лишит вас всего как здесь, так и у вас на родине. Я хочу сказать, что он самый энергичный человек на Холме.

Наморщив чело, Кендрик вздохнул.

— В конце концов я всегда могу промолчать.

Прошло три недели с того момента, как конгрессмен Эван Кендрик получил место в комитете, возглавляемом Партриджем. Это совершенно неожиданное назначение в Вашингтоне не взволновало никого, кроме Энни Малкэйи О’Рейли и ее мужа Патрика Ксавьера, переселившегося из Бостона лейтенанта полиции, услугами которого пользовались столичные власти, ведущие борьбу с преступностью. Такое поведение председателя все объясняли тем, что старый профессионал хотел сфокусировать все внимание на себя, а не на других членов комитета. Если подобное предположение соответствовало действительности, то Партридж сделал очень удачный выбор. Во время двух еженедельных передач по телевизору конгрессмен из Девятого округа Колорадо почти все время молчал. «У меня нет вопросов», — говорил он, когда подходила его очередь задавать вопросы свидетелям. Самая длинная фраза, которую он произнес во время краткосрочной встречи с «Птицами», заняла двадцать три секунды. В ответ на приветствие председателя он спокойно выразил свое недоумение по поводу оказанной ему чести быть избранным в комитет и выразил надежду, что оправдает доверие председателя. На середине этой фразы — ровно через двенадцать секунд — от его лица убрали телевизионные камеры.

— Леди и джентльмены, — раздался приглушенный голос диктора, — даже на таких слушаниях, как эти, правительство не пренебрегает мерами предосторожности… Что? Ах, да, конгрессмен Оуэн закончил свое выступление.

Однако во вторник в конце месяца произошло нечто из ряда вон выходящее. В то утро велась первая на этой неделе телетрансляция слушания дела, вызвавшая повышенный интерес, так как основной свидетель был представителем ведомства Пентагона, которое занималось поставками. Это был довольно молодой, но совершенно лысый полковник, сделавший себе карьеру в области материально-технического обеспечения. Этот очень идейный солдат с непоколебимыми убеждениями был весьма способным и острым на язык. Не случайно он всегда выступал на первый план, когда приходилось иметь дело с распустившим слюни и таким жадным гражданским населением. Неудивительно, что очень много людей не могли дождаться, когда же наконец столкнутся полковник Роберт Бэрриш и такой же сообразительный, проворный и, конечно же, остроумный председатель комитета Партридж.

То, что конгрессмен Эрвин Партридж из Алабамы в это утро отсутствовал, было совершенно анормальным. Не помогли обнаружить местонахождение председателя ни телефонные звонки, ни группы помощников, рыскавших по всей столице. Он просто исчез.

Но комитеты Конгресса не замыкаются на одних председателях, особенно когда это связано с телевидением, поэтому повседневная работа комитета продолжилась и ввиду отсутствия председателя ее возглавил конгрессмен из Северной Дакоты — мягкий, воздержанный министр-евангелист, который в рот не брал спиртного и мечтал перековать мечи на орала. Естественно, он был легкой добычей для такого льва, как полковник Роберт Бэрриш.

— …и в заключение своего выступления перед этой гражданской инквизицией я категорически утверждаю, что являюсь сторонником сильного, свободного общества, созданного в смертельной борьбе с силами зла, которые разорвут нас на куски при первом же проявлении слабости с нашей стороны. Неужели же наши руки должны быть связаны из-за каких-то незначительных процедурных неувязок и манипуляций общественным мнением? Неужели мы будем играть на руку нашим врагам?

— Позвольте вас заверить, — пролепетал недальновидный временный председатель, — что никто из присутствующих не сомневается в вашей приверженности делу нашей государственной обороны.

— Надеюсь, сэр. А я, в свою очередь, хочу заверить…

— Остановитесь, солдат! — вдруг раздался громкий голос Эвана Кендрика.

— Прошу прощения?

— Я сказал, остановитесь на минуту, пожалуйста.

— У меня чин полковника американской армии, и хотелось бы, чтобы ко мне так и обращались, — раздраженно ответил офицер.

Эван сурово посмотрел на свидетеля, моментально забыв о микрофоне.

— Я буду обращаться к вам, как считаю нужным, вы, самонадеянный ублюдок, — камеры начали отъезжать в сторону, чтобы заглушить слова Кендрика звуковыми сигналами, но сделано это было слишком поздно, и все пошло в эфир, — пока вы лично не внесете поправки в конституцию, — продолжал Кендрик, изучая лежавшие перед ним бумаги и злорадно ухмыляясь. — Мое дело — расследование.

— Меня возмущает ваше отношение…

— А многие налогоплательщики возмущены вашим, — бесцеремонно перебил его Эван. Он только что просмотрел послужной список Бэрриша и почему-то вдруг вспомнил слова Свана, которые тот сказал больше года назад. — Скажите мне, полковник, вы когда-нибудь стреляли из боевого оружия?

— Я солдат!

— Мы с вами это уже установили, не так ли? Я знаю, что вы солдат, а мы — назойливые штатские, которые платят вам зарплату, пока вы не сдали напрокат свой мундир. — По залу Конгресса пронесся тихий смешок. — Вопрос, который я вам задал, был такой: вы когда-нибудь стреляли из оружия?

— Несчетное количество раз. А вы?

— Несколько раз и не в мундире.

— В таком случае, я полагаю, вопрос закрыт.

— Не совсем. Вы когда-нибудь использовали оружие для того, чтобы убить другого человека, который собирался убить вас?

Последующая пауза привлекла внимание всех. Тихий ответ Бэрриша не остался незамеченным:

— Я никогда не участвовал в сражении, если вы это имеете в виду.

— Но вы только что сказали, что были в смертельной схватке и так далее, и тому подобное, давая понять всем присутствующим и всей телеаудитории, что вы кто-то вроде современного Дэви Крокетта, удерживающего форт в Аламо, или сержанта Йорка, или даже Индианы Джонса, отстреливающегося от своры плохих парней. Но все это неправда, верно, полковник? Вы бухгалтер, который пытается оправдаться, украв миллионы, если не миллиарды долларов налогоплательщиков, прикрывшись флагом суперпатриотизма.

— Ах ты сукин сын! Да как ты смеешь? Да я тебя… — Камеры и звуковые сигналы опять опоздали, когда полковник Бэрриш, вскочив со стула и ударив кулаком по столу, начал изрыгать ругательства.

— Заседание комитета закрывается! — крикнул в изнеможении председатель. — Закрывается, черт бы вас всех забрал!

В затемненной дикторской одной из вашингтонских телестудий стоял седой ведущий новостей, прикипев взглядом к монитору. Он задумчиво поджал губы, что неоднократно делал на глазах у большей части населения Америки, а затем повернулся к ассистенту, находившемуся рядом с ним.

— Я хочу, чтобы этот конгрессмен, кто бы он ни был, принял участие в моей программе в следующую субботу.

Огорченная женщина из Чеви Чейс кричала в телефонную трубку:

— Говорю тебе, мама, я ни разу за всю свою жизнь не видела его таким! Он был пьяным вдрызг. Слава Богу, этот славный иностранец приволок его домой! Сказал, что нашел его возле ресторана в Вашингтоне и что он почти не мог двигаться — представляешь? Почти не мог идти! Он узнал его и, будучи хорошим христианином, подумал, что лучше увести его с улицы. Что меня сводит с ума, так это то, что я считала, что он даже в рот не берет спиртного. Что ж, как выяснилось, я ошибалась. Интересно, сколько еще секретов у моего верного министра! Утром он заявил, что не помнит ничего… О Боже милостивый! Мама, он как раз вошел в дверь… мамочка, он вырвал прямо на ковер!

— Где я нахожусь, черт побери? — прошептал Эрвин Партридж-старший, встряхивая головой и пытаясь сфокусировать свой взгляд на окнах с потрепанными занавесками. — В каком крысином гнезде?

— Вы не так далеки от истины, — приближаясь к кровати, сказал блондин. — За исключением того, что грызуны, которые часто посещают этот мотель, приходят сюда лишь на час или два, а их гнездо где-то в другом месте.

— Вы! — крикнул конгрессмен из Алабамы, уставившись на чеха. — Что вы со мной сделали?

— Не с вами, сэр, а для вас, — ответил Варак. — К счастью, я смог вытащить вас из весьма затруднительного положения.

— Что? — Партридж сел, свесив ноги с кровати. — Где? Как?

— Один из моих клиентов обедал в Кэрридж-Хаусе в Джорджтауне, где вы встретились с конгрессменом из Северной Дакоты. Опять-таки к счастью, я живу в этом районе и смог туда вовремя добраться. Между прочим, вы, очевидно, здесь не зарегистрированы.

— Минуточку! — завопил Партридж. — Чушь собачья! Эта встреча между святошей и мной была ловушкой! В его контору позвонили и сказали, что я хочу с ним встретиться по срочному делу комитета, в мою приемную поступил такой же звонок. В это утро мы должны были слушать этого пентагонского полового члена Бэрриша, поэтому мы оба поняли, что лучше нам встретиться. Я спросил у него, что произошло, а он у меня!

— Я ничего об этом не знал, сэр.

— Дерьмо собачье!.. Какая неприятность.

— Вы не рассчитали дозу.

— Чушь собачья! Я выпил одно отвратительное мартини, а святой отец пил лимонад!

— Тяжело в это поверить, конгрессмен. Ведь вы упали на стол, а министр пытался пить соль.

Председатель комитета Партридж посмотрел на чеха.

— Я понял, — сказал он спокойно, — это вы напоили нас какой-то дрянью.

— Бог с вами! До прошлого вечера я ни разу не был в том ресторане.

— Да вы еще и лгун! О дьявол, который час? — Партридж быстро повернул руку, чтобы посмотреть на часы, но Варак его остановил.

— Слушание закончено.

— Что?

— Ваш новый человек, получивший назначение, произвел на всех неизгладимое впечатление, сэр. Уверен, вы увидите фрагменты его спектакля в вечернем выпуске новостей, хотя некоторые слова, к сожалению, будут стерты.

— Кошмар, — прошептал конгрессмен и взглянул на чеха. — А что они сказали обо мне? Как объяснили мое отсутствие?

— Ваше ведомство распространило весьма убедительное объяснение. Вы были в рыбацкой лодке на побережье Мэриленда. Отказал мотор, и вам пришлось бросить якорь в миле от морских суден. Так что нет проблем.

— Мое ведомство распространило такое заявление? Кто распорядился?

— Ваш сын. Это удивительно чуткий молодой человек. Кстати, он ждет вас на улице в автомобиле.

Рыжеволосый комиссионер, находившийся в выставочном зале на Сааб, чрезвычайно удивился, когда подписал документы и получил десять стодолларовых банкнот.

— Ваш автомобиль будет готов к трем часам дня.

— Прекрасно, — сказал покупатель, который так обозначил свою профессию на финансово-арендном соглашении: «Буфетчик, в настоящее время работает в Кэрридж-Хаусе в Джорджтауне».

18

— Час ноль, мистер Кендрик, — приятно улыбаясь в камеру, сказал полковник Роберт Бэрриш, и голос его был полон рассудительности. — Мы должны быть к нему готовы, и с упреждающей эскалацией мы его все больше и больше отдаляем.

— Как раз наоборот, слишком большой запас оружия при малейшем просчете может привести к взрыву всей нашей планеты.

— Да ну что вы, — стал снисходительно увещевать Эвана армейский офицер. — Уже давно в результате модернизации разработан способ предотвращения таких просчетов. Мы — профессионалы.

— Вы имеете в виду нашу сторону?

— Конечно, я имею в виду нашу сторону.

— А как насчет врага? Разве они не профессионалы?

— Если вы попытаетесь поставить на одну линию наши технологические достижения и достижения нашего врага, я думаю, вы обнаружите, что вас неправильно информировали об их возможностях, так же как и об эффективности управления нашей системой.

— Насколько я понимаю, вы хотите сказать, что они не так хороши, как мы?

— Вы очень проницательны, конгрессмен. Не говоря о моральном превосходстве, инженерная подготовка наших армейских служащих самая передовая в мире. Я должен сказать вам, мистер Кендрик, что чрезвычайно горжусь нашими великолепными парнями и девушками.

— Как же иначе, я тоже, — отозвался Эван с легкой улыбкой на губах. — А я, полковник, должен вам сказать, что потерял нить ваших рассуждений. Я полагал, что ваш комментарий о профессионализме относился к моему замечанию о возможности просчета с арсеналами, набитыми оружием.

— Так и было. Видите ли, мистер Кендрик, я терпеливо пытался вам втолковать, что наш персонал, обслуживающий оружие, в своих действиях ограничен перечнем процедур, которые исключают просчет. Фактически мы работаем без сбоев.

— Мы — может быть, — согласился Эван. — А как насчет другого парня? Вы сказали — мне кажется, вы сказали, — что он не такой сообразительный и что нельзя нас ставить на одну линию, как вы выразились. Ну а предположим, он допустит просчет? Что тогда?

— У него никогда больше не будет возможности допустить еще один просчет. С минимальными потерями мы выведем…

— Постойте, солдат! — перебил полковника Кендрик. Тон его неожиданно стал резким, это был приказ, а не просьба. — Назад! «С минимальными потерями для нас…» — что это значит?

— Думаю, вы понимаете, что я не имею права обсуждать такие вопросы.

— А я думаю, что вам лучше сделать это. «Минимальные потери» означают только Лос-Анджелес, Нью-Йорк, или, может быть, Альбукерке, или Сент-Луис? Если мы все платим за этот зонтик, обеспечивающий минимальные потери, почему бы не рассказать нам, какая будет погода?

— Если вы считаете, что я стану по сетевому телевидению подвергать риску национальную безопасность… Мистер Кендрик, я искренне сожалею, что вынужден сказать это, но я не думаю, что вы имеете право представлять американский народ.

— Весь народ? Никогда не считал, что я это делаю. Мне сказали, что эта программа рассчитана на диалог между нами, что я оскорбил вас по телевидению, и вы имеете право ответить мне на той же арене. Вот почему я здесь. Отвечайте, полковник. Не бросайтесь в меня пентагоновскими лозунгами: я слишком уважаю нашу военную службу, чтобы позволить вам этим отделаться.

— Если, говоря о лозунгах, вы критикуете бескорыстных руководителей наших оборонных учреждений — людей честных и преданных, которые превыше всего ставят мощь нашей нации, тогда мне жалко вас.

— Бросьте. Я здесь не так давно, но среди появившихся у меня немногочисленных друзей есть несколько парней в Арлингтоне, которые, наверно, морщатся, когда вы вытаскиваете на свет Божий свой способ предотвращения просчета. Что я терпеливо пытаюсь вам втолковать, так это то, полковник, что у вас не больше прав на карт-бланш, чем у меня или у моего соседа по улице. Мы живем в реальном мире…

— Тогда позвольте мне объяснить, что такое этот наш реальный мир, — прервал его Бэрриш.

— Позвольте мне закончить, — сказал Эван, теперь уже улыбаясь.

— Джентльмены, джентльмены, — призвал их к порядку известный ведущий.

— Я нисколько не сомневаюсь в значимости вашей деятельности, полковник, — не унимался Кендрик. — Вы делаете свою работу и защищаете своих людей, я это понимаю. — Эван взял листок бумаги. — Но когда вы сказали во время слушаний — я это записал — «малозначительные академические фидуциарные процедуры», я заинтересовался, что это может значить. Вы действительно никому не подотчетны? Если вы так полагаете, скажите об этом выброшенному на улицу Джо Смиту, который пытается свести концы с концами в своей семье.

— Этот же самый Джо Смит станет перед нами на колени, когда до него дойдет, что мы обеспечиваем его выживание.

— Мне кажется, я только что слышал в Арлингтоне гул недовольства, полковник. Джо Смит ни перед кем не должен становиться на колени.

— Не выхватывайте мои замечания из контекста! — злобно промолвил полковник. — Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду. И не говори мне о людях с улицы, притворяясь, будто ты такой, как все. — Бэрриш остановился, затем, будучи не в силах больше сдерживать себя, закричал: — Ты даже не женат!

— Это самое точное утверждение, которое вы здесь сделали. Я действительно не женат, но если вы хотите назначить мне свидание, то я должен согласовать это со своей девушкой.

Силы оказались неравными. Выстрел большой пентагоновской шишки обернулся против него самого.

— Кто это, черт побери? — спросил мистер Джозеф Смит с Семидесятой Седар-стрит в Клингтоне, штат Нью-Джерси.

— Не знаю, — ответила миссис Смит, которая сидела перед телевизором рядом со своим мужем. — Однако он довольно остроумный, не правда ли?

— Я ничего не понимаю в остроумии, но он только что отбрил одного из наглых офицеров, от которых мне чертовски доставалось во Вьетнаме. Он — наш парень!

— А он хорош, — заявил Эрик Сандстром из Инвер Брасса, вставая и выключая телевизор. Дело происходило в его квартире, выходящей окнами на парк Грамерси в Нью-Йорке. Он осушил свой стакан с монтраше и посмотрел поверх него на Маргарет Лоувел и Гидеона Логана, которые сидели в креслах напротив. — У него быстрый ум, отличная реакция, трезвая оценка ситуации. Я знаю эту кобру Бэрриша; для него нет большего удовольствия, чем вкусить крови при свете прожектора. Кендрик облил этого типа его собственным дерьмом.

— Наш парень, кроме всего прочего, еще и остроумен, — добавила миссис Лоувел.

— Что есть, то есть, — согласился Логан. — А это весьма ценное качество. Он умеет быстро переходить от серьезного к смешному, как это он делал во время слушания. И это не случайность. У Кеннеди был тот же дар. В любой ситуации он умел выделить что-то комическое, двусмысленное. Люди это любят… И тем не менее, мне кажется, я вижу серые тучи на расстоянии.

— Таким человеком будет нелегко управлять.

— Если он тот человек, что нам нужен, — заявила Маргарет Лоувел, — а у нас есть все основания так полагать, то это не будет иметь значения, Гидеон.

— А если нет? Предположим, есть что-то такое, чего мы о нем не знаем? Ведь мы тогда запустим его, а не политический процесс.

А в это время в Манхэттене, в городском шестиэтажном доме из коричневого камня седовласый Сэмюэль Уинтерс сидел напротив своего друга Джекоба Менделя. Они уединились в большом кабинете Уинтерса на верхнем этаже. Несколько изумительных гобеленов висели на стенах между книжными полками, мебель тоже можно было отнести к произведениям искусства. Тем не менее комната была уютной. Ею пользовались; она была теплой и обжитой, шедевры прошлого находились здесь, чтобы служить, а не просто чтобы ими любовались. Используя дистанционное управление, историк-аристократ отключил телевизор.

— Ну? — спросил Уинтерс.

— Я должен немного подумать, Сэмюэль. — Глаза Менделя блуждали по кабинету. — Тебе все это принадлежало со дня твоего рождения, — как бы подтверждая этот факт, произнес биржевой маклер. — Но невзирая на это, ты всегда так много работал.

— Я выбрал ту сферу, где деньги все значительно облегчали, — ответил Уинтерс. — Иногда я даже чувствовал себя виноватым. Я всегда мог поехать туда, куда хотел, получить доступ к архивам, который не могли получить другие; учиться столько, сколько желал. Какие бы вклады я ни делал, они всегда были гораздо менее значительными по сравнению с тем удовольствием, которое я получал. Моя жена всегда это говорила. — Историк посмотрел на портрет прелестной темноволосой женщины, одетой в стиле сороковых годов; он висел за письменным столом между двумя огромными окнами, выходящими на Семьдесят третью улицу. Работая за столом, можно было всегда повернуться и посмотреть на него.

— Ты скучаешь о ней, не так ли?

— Ужасно. Я часто подхожу к портрету и разговариваю с ней.

— Я не думаю, что смог бы прожить без Ханны, однако, как это ни странно, принимая во внимание то, что она пережила в Германии, я молю Бога, чтобы она ушла первой. Смерть еще одного любимого человека будет для нее слишком болезненной утратой, которую она не сможет пережить в одиночестве. Я говорю ужасные вещи, да?

— Это звучит удивительно благородно, как все, что ты делаешь и говоришь, мой старый дружище. Надеюсь, Бог воздаст тебе за это.

— Кстати, когда ты последний раз был в церкви, Сэмюэль?

— Дай подумать. Мой сын женился в Париже, я же тогда сломал ногу и не мог присутствовать, как и моя дочь, сбежавшая с тем очаровательным умником, который зарабатывал денег больше, чем того заслуживал, сочиняя фильмы, которые я не понимаю. Значит, это был сорок пятый год, ну да, только-только вернулся с войны. Собор Святого Джона, конечно. Она заставила меня пойти туда, тогда как я в то время хотел одного: раздеть ее.

— Нет, это возмутительно! Я не верю ни одному твоему слову.

— Ты меня обижаешь.

— Он может быть опасен, — неожиданно сменил тему разговора Мендель и переключился на Эвана Кендрика. Уинтерс уже знал, что его старый друг может говорить об одном, а думать совершенно о другом.

— Каким образом? Все, что мы о нем узнали — а я сомневаюсь, что что-то еще осталось неизвестным — как будто отрицает наличие в нем стремления к власти. Тогда где же опасность?

— Он чересчур уж независим.

— Все это к лучшему. Он вполне может стать хорошим президентом. Никаких связей с болтунами, соглашателями и подхалимами. Понятно, что такой человек всегда будет яростно отстаивать свою точку зрения.

— А вот для меня еще далеко не все понятно, — вздохнул Мендель.

— Что ты имеешь в виду, Джекоб?

— Предположим, он о нас узнает. Предположим, ему станет известно, что у него кодовая кличка Икар и он является продуктом Инвер Брасса.

— Это невозможно.

— Это не ответ. Перепрыгни через невозможность. Предположи, что случилось невероятное, и он узнал. Так какова, по твоему мнению, будет его реакция? Помни, ведь он ужасно независим.

Сэмюэль Уинтерс поднес руку к подбородку и задумчиво посмотрел в окно, выходящее на улицу. Затем его взгляд переместился на портрет жены.

— Понимаю, — задумчиво промолвил он; неясные образы из прошлого проносились перед ним. — Он будет считать, что им манипулировали коррумпированные элементы. Он будет в гневе.

— И в таком гневе, — настойчиво продолжал Мендель, — как ты думаешь, что он сделает? В такой ситуации, я думаю, на разоблачение нас он все-таки не пойдет. Это было бы похоже на слухи о трехсторонней комиссии, поддерживающей Джимми Картера, потому что Генри Льюис поместил на обложке «Тайм» портрет малоизвестного губернатора Джорджии. В этих слухах было больше правды, чем лжи, но никого это не волновало… Так что сделает Кендрик?

Уинтерс взглянул на своего старого друга, глаза его расширились.

— Бог мой, — тихо сказал он. — Это вызовет в нем чувство отвращения, и он сбежит.

— Ситуация знакомая, Сэмюэль?

— Прошло так много лет… все было по-другому.

— Да не так уж и по-другому. Гораздо лучше, чем сейчас, но не по-другому.

— Я не был у власти.

— Это зависело только от тебя. Блестящий, необыкновенно богатый преподаватель из Колумбийского университета, совета которого спрашивали сменяющие друг друга президенты и чье появление в комитетах Палаты Представителей и Сената изменяло национальную политику… Тебя сватали на губернаторство в Нью-Йорке, буквально вытащили в Олбани, как вдруг за несколько недель до съезда ты узнаешь, что неизвестная политическая организация запланировала твое выдвижение и неизбежные выборы.

— Это был абсолютный шок. Я никогда не слышал ни о ней, ни о них.

— Тем не менее, ты сделал выводы — правильные или нет, не знаю, — что эта молчаливая машина ожидает от тебя выполнения всех распоряжений, и ты исчез, разрушив всю комбинацию.

— Я был взбешен. Это было против всех принципов открытой политической борьбы, за которые я всегда выступал…

— Стремясь к полной независимости, — добавил биржевой маклер. — А что последовало за этим? Вакуум власти, политический хаос, партия находилась в смятении. Продвинулись и взяли власть оппортунисты, на территории от нижнего до верхнего течения Гудзона установились драконовские законы и правила коррумпированная администрация.

— Ты за все это винишь меня, Джекоб?

— Все взаимосвязано, Сэмюэль. Цезарь трижды отказывался от короны, и что из этого получилось?

— Ты хочешь сказать, что Кендрик может отказаться принять предлагаемый ему пост?

— Ты же сделал это. Ты в ярости удалился.

— Потому что неизвестные мне люди вкладывали огромные суммы денег, чтобы продвинуть меня на пост. Почему? Если они действительно были заинтересованы в лучшем правительстве, а не имели каких-то личных интересов, почему они открыто не предложили свои услуги?

— Почему этого не делаем мы сами, Сэмюэль?

Уинтерс жестко посмотрел на Менделя, глаза его были печальны.

— Потому что мы выступаем в роли бога, Джекоб. Мы должны, потому что мы знаем то, чего не знают другие. Мы знаем, что произойдет, если мы не будем продолжать наше дело. Люди великой республики неожиданно получат не президента, а короля, императора всех штатов. Они не понимают, кто находится за спиной короля. Этих шакалов на заднем плане можно разогнать к чертовой матери, только заменив его. Другого пути нет.

— Я понимаю. И поэтому я так осторожен.

— Да, мы должны быть чрезвычайно осторожны и сделать все возможное, чтобы некий Эван Кендрик никогда о нас не узнал. Задача предельно ясна.

— Отнюдь не все так просто, — возразил Мендель. — Он не глуп. Он станет недоумевать, почему на него направлено все внимание. Варак должен быть искусным сценаристом — каждый шаг должен последовательно, логично и неизбежно вести за собой следующий.

— Я тоже недоумевал, — тихо сознался Уинтерс, еще раз взглянув на портрет своей покойной жены. — Дженни мне говорила: «Это слишком просто, Сэм. Любой другой из кожи вон лезет, чтобы о нем написали несколько строк в газете, тебе же посвящают целые передовицы и хвалят за то, что ты, а мы в этом вовсе не уверены, делал». Именно поэтому я начал задавать вопросы и именно так я выяснил, что случилось. Не кто был причиной, а как это произошло.

— И тогда ты удалился.

— Конечно.

— Почему, я действительно хочу знать, почему?

— Ты только что ответил, Джекоб. Я был в ярости.

— Несмотря на все, что ты мог бы сделать.

— Ну, очевидно.

— Справедливо ли будет сказать, Сэмюэль, что тебя не охватила лихорадка завоевать этот кабинет?

— Нет, категорически нет. Достойно это восхищения или нет, но мне никогда и ничего не было нужно завоевывать. Как сказал как-то Аурелий: «К счастью или несчастью, но мне не нужно было полагаться на мою теперешнюю работу, чтобы прокормить себя». Мне кажется, этим все сказано.

— Но лихорадка, Сэмюэль. Лихорадка, которой ты никогда не ощущал, голод, которого ты не испытывал, должны захватить Кендрика. В конце концов, он должен захотеть победить.

— Огонь в желудке, — хмыкнул историк. — Мы все должны были первым делом подумать об этом. Но почему все мы решили, что он непременно ухватится за такую возможность? Боже, мы были глупцами.

— Не «все мы», — запротестовал биржевой маклер, поднимая вверх ладони. — Я не думал об этом до тех пор, пока час назад не вошел в эту комнату. Неожиданно вернулись воспоминания, воспоминания о тебе и твоем… неистовом стремлении к независимости. Из исключительно ценного актива ты превратился в морально рассвирепевший пассив, который ушел со сцены и освободил место для всех грязных политических махинаторов в городе и за его пределами.

— Ты бьешь в цель, Джекоб… Мне нужно было остаться, я понимаю это уже многие годы. Моя жена в приступе гнева как-то назвала меня «добрым дядюшкой». Она, мне кажется, как и ты, была уверена, что я многое мог бы предотвратить.

— Да, мог, Сэмюэль. Гарри Трумэн был прав в том, что руководители формируют историю. Не было бы Соединенных Штатов без Томаса Джефферсона, и не было бы Третьего рейха без Адольфа Гитлера. Но ни один мужчина, ни одна женщина не станет лидером, если они не стремятся к этому. Они должны чувствовать жгучую потребность прийти к власти.

— И ты считаешь, что у Кендрика она отсутствует?

— Подозреваю, что да. То, что я видел на телевизионном экране, и то, что я видел пять дней назад во время слушаний комитета, дает мне основания думать, что это беспечный человек, которому абсолютно все равно, чьими костями он гремит, потому что он чувствует себя морально оскорбленным. Ум — да, мужество — несомненно, даже остроумие и привлекательность — все это, как мы согласились, должно быть присуще идеальному претенденту. Но я также увидел в нем и черту моего друга Сэмюэля Уинтерса, человека, который может в любой момент уйти из системы, потому что в его крови нет той лихорадки, которая побуждает бороться за высшую награду.

— Разве это так плохо, Джекоб? Речь сейчас не обо мне — я никогда не был так важен… Но разве так уж здорово для всех искателей этого поста постоянно болеть подобной лихорадкой?

— О Боже, Сэм, у меня от всего этого уже голова трещит.

— Может, что-нибудь выпьешь? — спросил Уинтерс и, зная ответ своего друга заранее, направился к бару под французским гобеленом на правой стене.

— Спасибо. То, что всегда, пожалуйста.

— Конечно. — Историк молча наполнил два бокала: в один — бурбон, в другой — канадское виски, и то и другое только со льдом. Он вернулся к креслам и протянул бурбон Менделю. — Все в порядке, Джекоб. Думаю, я во всем разобрался.

— Я знаю, что ты можешь готовить выпивку и одновременно думать, — улыбаясь, сказал Мендель и поднял бокал. — Ваше здоровье, сэр.

— Будь здоров, — ответил историк.

— Ну и что ты надумал?

— Каким-то образом лихорадку, о которой ты говоришь, эту потребность завоевать высшую награду, нужно внушить Эвану Кендрику. Без нее ему нельзя доверять, а без него ублюдки Гидеона — оппортунисты и фанатики — выйдут на сцену.

— Полностью с тобой согласен.

Уинтерс отхлебнул виски, глаза его блуждали по гобелену.

— Филипп и рыцари в Кречи были побеждены не только английскими лучниками и длинными мечами уэльсцев. Им пришлось состязаться с тем, что Сен-Симон описал через триста лет как «двор, обескровленный дикой буржуазной коррупцией».

— Твоя эрудиция выше моего понимания, Сэмюэль.

— Как нам привить подобную лихорадку Эвану Кендрику? Крайне важно это сделать. Сейчас я понимаю это очень четко.

— Я думаю, мы начнем с Милоша Варака.

Энни Малкэйи О’Рейли была вне себя. Четыре стандартные телефонные линии в офисе конгрессмена обычно использовались для исходящих звонков; именно этот конгрессмен, как правило, не имел большого количества входящих. Сегодня, однако, было не просто по-другому, сегодня был сумасшедший дом. В течение двадцати четырех часов самому маленькому и отнюдь не перегруженному работой штату на Холме пришлось бешено поработать. Энни даже позвонила двум работающим на картотеке конторским служащим, которые никогда не приходили по понедельникам, и попросила их явиться в офис. Затем она связалась с Филиппом Тобиасом, способным, хотя и безалаберным главным помощником, и потребовала, чтобы он бросил теннисную игру и притащил свою важную задницу в центр, иначе она его прибьет. («Что, черт побери, случилось?» — «Вы не видели вчерашнего Фоксли-шоу?» — «Нет, я плавал на яхте. Зачем оно мне?» — «Показывали его!» — «Что? Этого не должно было быть без моего одобрения!» — «Они, вероятно, позвонили ему домой». — «Сукин сын мне ничего не сказал!» — «Он и мне ничего не сказал, но я увидела его имя в последних выпусках в „Пост“». — «Господи Иисусе! Энни, достаньте мне пленку! Пожалуйста!» — «Только если вы приедете и поможете нам справиться с телефонами, дорогуша». — «Дерьмо собачье!» — «Я леди, а вы дурак. Не разговаривайте со мной таким образом». — «Прошу прощения, прошу прощения, Энни! Пожалуйста. Пленку!»)

В конце концов (и только потому, что она была в отчаянии, а у ее мужа Патрика Ксавьера О’Рейли по понедельникам были выходные, так как он работал по субботам в смене, которая занималась особо опасными преступлениями) она вызвала ирландского трудягу-детектива и сообщила ему, что если он не придет им помочь, она подаст на него заявление с обвинением в изнасиловании, хотя это и будет принятием желаемого за действительное, добавила она. Единственным человеком, с которым она не смогла связаться, был конгрессмен из Девятого округа Колорадо.

— Мне очень, очень жаль, миссис О’Рейли, — ответил ей мужчина-араб из супружеской четы, которая присматривала за домом Кендрика. Как подозревала Энни, он был, вероятно, безработным хирургом или экс-президентом университета. — Конгрессмен сказал, что будет отсутствовать несколько дней. Я не имею понятия, где он.

— Это чепуха, мистер Сахара.

— Вы льстите мне, мадам.

— Так вот! Вы найдете этого актеришку и сообщите ему, что мы здесь звереем! И все из-за его появления в Фоксли-шоу!

— Он произвел сильное впечатление, не так ли?

— Вы об этом знаете?

— Я видел его имя в последних выпусках «Вашингтон пост», мадам. А также в «Таймс» — нью-йоркских и лос-анджелесских, и в «Чикаго трибюн».

— Он получает все эти газеты?

— Нет, мадам, я получаю, но, конечно, ему не возбраняется их читать.

— Боже правый!

Столпотворение у дверей офиса стало невыносимым. Энни швырнула трубку и побежала к двери. Она открыла ее и с удивлением увидела Эвана Кендрика в сопровождении мужа, пробирающихся сквозь толпу репортеров, помощников в Конгрессе и других людей, которых она не знала.

— Заходите сюда! — заорала она.

Оказавшись в офисе секретарши и за закрытой дверью, мистер О’Рейли наконец заговорил.

— Я ее Пэдди, — сказал он, задыхаясь. — Приятно познакомиться с вами.

— Вы — моя защитная стена, дружище, — ответил Кендрик, пожимая ему руку и быстро окидывая взглядом большого широкоплечего рыжеволосого мужчину с брюшком, на четыре дюйма большим, чем позволял его высокий рост, и слегка красноватым лицом, на котором светилась пара умных зеленых глаз. — К счастью, мы пришли сюда в одно время.

— Если быть совершенно честным, то нет, сэр. Моя сумасшедшая мадам позвонила мне около часа назад, и мне удалось добраться за двадцать пять минут. Я увидел все это столпотворение в коридоре и предположил, что вы должны вот-вот появиться. Я вас подождал.

— Ты мог бы дать знать мне, паршивый ирландец! Мы здесь внутри с ума сходили!

— И заработать обвинение в уголовном преступлении, дорогая?

— Он действительно гнусный ирландец, конгрессмен…

— Замолчите оба! — приказал Эван, глядя на дверь. — Что будем делать со всем этим? Что случилось?

— Это же вы выступили в Фоксли-шоу, — фыркнула миссис О’Рейли, — а не мы.

— Я взял себе за правило никогда не смотреть подобные программы, — пробормотал Кендрик. — Если бы смотрел, то, наверное, понял, чем все это чревато.

— Не стоит огорчаться, конгрессмен, — язвительно промолвила Энни. — Ведь сейчас о вас знает уйма людей.

— Вы были великолепны, — добавил детектив полиции округа Колумбия. — Несколько ребят из отдела позвонили и попросили меня передать Энни, чтобы она вас поблагодарила. Я же говорил тебе об этом, милая.

— Во-первых, у меня еще не было возможности, а во-вторых, за всей этой суматохой я бы все равно забыла. Так вот, Эван, я думаю, что единственно честным поступком для вас сейчас будет выйти наружу и сделать нечто вроде заявления.

— Подождите минуту, — перебил Кендрик, глядя на Патрика О’Рейли. — За что это в полицейском департаменте кое-кто хочет меня поблагодарить?

— За то, что вы выстояли в схватке с Бэрришем и вмазали ему.

— Я это понял, но что для них Бэрриш?

— Он — наглец из Пентагона, у которого друзья на высоких постах. И вообще противно, проведя несколько бессонных ночей в засаде, получить вместо благодарности разнос.

— Какая засада? Что случилось?

— Мистер Кендрик, — вмешалась Энни. — Там снаружи просто зоопарк. Вы должны показаться и что-нибудь сказать.

— Нет, я должен сначала дослушать вашего мужа. Продолжайте, мистер… я могу называть вас Патрик или Пэт?

— Пэдди подходит лучше. — Полицейский похлопал себя по животу. — Именно так меня зовут.

— А я Эван. Опустите «конгрессмен», тем более, что я собираюсь навсегда бросить это занятие. Пожалуйста, продолжайте. Каким образом Бэрриш связан с полицией?

— Я этого не сказал, нет. Сам он чище, чем отбеленная на полуденном солнце простыня.

— Люди вашей профессии не благодарят тех, кто марает свежевыстиранное белье…

— Ну, это было не самое выдающееся событие; по правде говоря, само по себе оно было незначительным, хотя что-то из этого могло и выйти, если бы мы сумели все довести до конца. Ребята следили за одним известным отмывальщиком денег, через Майами направлявшимся на юго-восток на острова Кайман. На четвертую ночь наблюдения в отеле «Мэйфлауэр» они уже считали, что взяли его. Понимаете, один из этих придурков вошел в комнату в час ночи с большим чемоданом. Час ночи — не слишком подходящее время для начала или продолжения рабочего дня, правильно?

— Не совсем подходящее.

— Увы, оказалось, что этот парень осуществлял законные капитальные вложения в экономику США, а журналы Пентагона свидетельствовали, что он участвовал в деловых переговорах почти до одиннадцати тридцати вечера, а утром должен был успеть на восьмичасовый рейс самолета в Лос-Анджелес.

— А что же с чемоданом?

— Мы не смогли к нему даже прикоснуться. Этот тип вдруг начал вопить, что его обидели до глубины души, а вокруг появилось огромное количество людей из национальной безопасности. Понимаете, кто-то позвонил…

— Но не адвокату, — сказал Эван, — а полковнику Роберту Бэрришу из Пентагона.

— Именно так. Нас ткнули носом в грязь за то, что мы подвергли сомнениям деятельность прекрасного преданного американца, который помогает увеличивать экономическую мощь Соединенных Штатов. Ребятам здорово влетело…

— Но вы-то думаете иначе. Вы думаете, что в этой комнате произошло нечто гораздо серьезнее, чем законные инвестиции.

— Вы угадали, сэр.

— Спасибо, Пэдди… Все в порядке, миссис О’Рейли. Что мне сказать там, за дверями?

— Что бы я ни предложила, наш мальчик Фил Тобиас наверняка будет возражать, вы должны бы это знать. Он сейчас по дороге сюда.

— Неужели вы оторвали его от тенниса? Это мужество, выходящее за пределы чувства долга.

— Он очень мил и смышлен, Эван, но я не думаю, что его совет сейчас вам поможет; придется решать вам. Помните только, что эти стервятники за дверью убеждены, что вы «играли на публику» всю последнюю неделю. Вы приняли вызов видного тяжеловеса в политике и выставили его болтливым злодеем, а это делает вас сенсацией. Они хотят знать, куда вы ведете.

— Ну и что вы предлагаете? Вы ведь знаете, куда я веду, Энни. Что же мне им сказать?

Энн Малкэйи О’Рейли посмотрела прямо в глаза Кендрика.

— Что хотите, конгрессмен. Но пусть это будет правдой.

— Моя лебединая песня, Энни?

— Вам это будет известно, как только вы оттуда выйдете…

Волнение и шум за дверью дополнились ослепляющими вспышками прожекторов телевизионщиков, которые размахивали своими мини-камерами в толпе; несколько наиболее значительных фигур из прессы высокомерно настаивали на своем праве находиться на самых удобных местах. Короче, творилось черт знает что, поэтому конгрессмен из Колорадо от Девятого округа просто подошел к своему столу в приемной, отодвинул в сторону книгу записей, телефон и уселся на освободившееся место. Он весело улыбнулся, несколько раз поднял обе руки, но не произнес ни слова. Постепенно шум начал стихать, но все же то тут, то там вспыхивали перебранки, звучали язвительные замечания. В конце концов всем стало понятно: конгрессмен Эван Кендрик не собирается открывать рта до тех пор, пока его не станут слушать все. Восстановилась тишина.

— Большое спасибо, — сказал Эван. — Мне нужна помощь, чтобы определить, что же мне надо вам сказать…

— Конгрессмен Эван, — перебил его потрепанный журналист, явно расстроенный своим местом во втором ряду, — это правда, что…

— Нет, неправда, — твердо произнес Эван. — И не перебивайте меня, дружище. Вы привыкли к этому, а я нет.

— На телевидении, сэр, вы вели себя несколько иначе! — заметил знаменитый ведущий.

— Там, насколько я понимаю, было только двое — один против другого. А сейчас — один против целой толпы колоссов, и все они хотят обеда, достойного львов. Позвольте мне вначале кое-что сказать, о’кей?

— Конечно, сэр.

— Один из наиболее уважаемых членов моего штата, — начал Кендрик, — объяснил мне, что я должен сделать заявление. Это несколько страшновато для того, кто до этого никогда подобных вещей не делал.

— Но вы же боролись за кабинет, — перебил другой телевизионный репортер, стараясь, чтобы его белокурая голова попала в объектив камеры. — Наверняка тогда требовались заявления.

— Может быть… Но я этого не делал. Можете проверить, я даже настаиваю на этом. А сейчас позвольте мне продолжить. Или мне просто выйти? Я буду с вами совершенно откровенен. Мне действительно все абсолютно безразлично.

— Продолжайте, сэр, — великодушно разрешил джентльмен, которого коллеги называли «Стэном-мужиком», и широкая улыбка расползлась по его телегеничному лицу.

— О’кей… Очень ценный член моего штата также уверял меня, что некоторые из вас, если не все, убеждены, будто на прошлой неделе я «играл на публику». «Играть на публику». Насколько я понимаю смысл этого выражения, оно означает стремление привлечь к себе внимание, разыгрывая некое мелодраматическое действо со значением или без. Человек занимается лицедейством на трибуне, чтобы приковать к себе внимание толпы, которая за ним наблюдает. Если это определение соответствует действительности, тогда я решительно отвергаю титул «актера на публику», потому что я не ищу ничьего одобрения. Повторяю, мне все равно. — Из кратковременного шока конгрессмен попытался всех вывести, помахав несколько раз поднятыми перед собой ладонями. — Я совершенно искренен, леди и джентльмены. Я не собираюсь оставаться здесь надолго…

— У вас проблемы со здоровьем, сэр? — прокричал молодой парень из дальнего угла комнаты.

— А хотите со мной побороться?

— Я был чемпионом по боксу в университете, сэр, — неожиданно брякнул пышущий здоровьем репортер, чем вызвал насмешливые комментарии толпы. — Простите, сэр, — в смущении сказал он.

— Не извиняйтесь, молодой человек. Если бы у меня был ваш талант, я, вероятно, бросил бы вызов самому главе Пентагона и его коллеге в Кремле, и мы бы все решили старым верным способом. По одному представителю с каждой стороны. Вы только подумайте, скольких людей это могло бы спасти. Целые полки, батальоны… Увы, у меня нет вашего таланта, как нет у меня и проблем со здоровьем.

— Тогда в чем же причина? — спросил известнейший репортер из «Нью-Йорк таймс».

— Весьма польщен тем, что вы здесь, — отозвался Эван, узнав этого человека. — Я представить себе не мог, что достоин занимать ваше время.

— Я думаю, что достойны, да и время мое не настолько ценное. Откуда вы такой смелый, конгрессмен?

— Отвечаю на ваш первый вопрос: просто я не вписываюсь в эту обстановку. Что касается второго вопроса, скажу вам вот что: поскольку я не уверен, что должен остаться здесь, то я имею завидную возможность говорить все, что мне захочется, не заботясь о последствиях, я имею в виду политические последствия.

— Вот это новость! — воскликнул Стэн-мужик, делая запись в своем блокноте. — Итак, ваше заявление, сэр?

— Ну что ж, заявление так заявление… Я думаю, мне необходимо с этим покончить. Как и множеству других людей, мне не нравится то, что я вижу. Я находился за пределами этой страны в течение многих лет и убедился: человеку необходимо время от времени уезжать, чтобы осмыслить, что же на самом деле мы имеем. Все познается в сравнении. Мне казалось, что нынешним правительством как будто не должна управлять финансовая олигархия, тем не менее, похоже, такая появилась. Я не могу указать пальцем на кого-то конкретно, но они уже есть, я знаю это. Так же, как и вы. Они жаждут эскалации, всегда эскалации, указывая при этом на противника, который сам поднялся на вершину своей экономической и технологической лестницы. Где, черт побери, мы остановимся? Они остановятся? Когда мы перестанем являться причиной ночных кошмаров наших детей, потому что все они постоянно слышат об этой проклятой угрозе всеобщего уничтожения? Когда дети перестанут это слышать?.. Или мы будем продолжать подниматься по этому эскалатору, сконструированному в аду, до тех пор, пока исчезнет возможность спуститься, что, впрочем, уже не будет иметь никакого значения, потому что все улицы внизу будут объяты пламенем… Простите меня, я знаю, что огорчу вас, но я только что понял, что не хочу больше отвечать ни на какие вопросы. Я возвращаюсь в горы. — Эван Кендрик соскочил со стола и быстро прошел сквозь ошеломленную толпу к двери своего офиса. Он открыл ее, ускорил шаги и скрылся в коридоре.

— Он не собирается в горы, — прошептал Патрик Ксавьер О’Рейли своей жене. — Этот парень останется здесь, в этом городе.

— Молчи… молчи… — со слезами на глазах прошептала Энни. — Он только что полностью отрезал себя от Холма!

— Может быть, от Холма, девочка, но не от нас. Он только что основательно потряс осиное гнездо. Они все делают деньги, а мы все до безумия перепуганы. Наблюдай за ним, Энни, заботься о нем. Он — тот голос, который мы хотим слышать.

19

Бездумно переставляя ноги, Кендрик бродил по знойным замершим улицам Вашингтона (ворот рубашки расстегнут, куртка перекинута через плечо), не ставя перед собой никакой цели, а просто стараясь прояснить голову. Чаще, чем ему этого хотелось, его останавливали незнакомые люди, мнения которых разделились почти поровну, но все же с небольшим перевесом в его пользу. Он не был уверен, нравится ему это или нет.

— Вы хорошо поработали с этим лживым мерзавцем, сенатор!

— Я не сенатор, я конгрессмен. Ну что ж, спасибо.

— Что вы о себе возомнили, конгрессмен «Как-вас-там»? Стараетесь подловить такого прекрасного преданного американца, как полковник Бэрриш? Проклятый левый педик.

— Не хотите ли купить немного духов? Полковник себе купил.

— Ненавижу духи.

— Эй, парень, я видел твое выступление по телевидению! Тебе не кажется, что этот лысый кретин просто мечтает снова послать нас во Вьетнам в качестве пушечного мяса?

— Ну уж нет, солдат. Пусть сам лезет в мясорубку.

— Если вы умны, это не значит, что вы правы, сэр. И если он был обманут — что следует из его слов — это не значит, что он не был прав. Он — человек, который составляет силу нашей нации, а вы, что совершенно очевидно, нет!

— Мне кажется, я представляю разум, сэр. А в этом тоже сила нашей страны, во всяком случае, мне бы хотелось на это надеяться.

— Я не вижу ничего, что свидетельствовало бы об этом.

— Жаль. Свидетельства есть.

— Спасибо, конгрессмен, за ваши слова — вы выразили мнение многих из нас.

— Почему же вы не говорите об этом сами?

— Я не уверен. Куда ни повернешься, отовсюду услышишь: надо быть крутым. Я сам был крутым, хотя и был страшно напуган. Так уж случилось. Я хотел выжить. Но сейчас обстоятельства изменились. Это не просто люди против людей или пушки против пушек. Это машины, летающие в воздухе и делающие дырки в земле. Вы не можете в них прицелиться, не можете их остановить. Вы можете только ждать. Ждать смерти… Это ужасно!

— Жаль, что вас не было на слушании. Вы изложили бы мои мысли куда лучше, чем я, и с гораздо более впечатляющими аргументами.

Он действительно больше не хотел говорить; он выговорился, и незнакомцы на улицах мешали ему найти уединение, в котором он так нуждался. Он должен был привести свои мысли в порядок, разложить все по полочкам, решить, что делать, и решить быстро. Он принял назначение в комитет Партриджа, так как хотел заработать голос человека, который займет его место, и его помощник Фил Тобиас убедил его, что если он примет предложение Партриджа, это гарантирует ему голос. Но Эвана интересовало, действительно ли он вообще беспокоится по этому поводу.

Нужно признать, что до определенной степени беспокоится, но не из какого-то местного патриотизма. Может ли он сейчас просто закрыть лавочку и удалиться? Он не носил значок моральной чистоты на лацкане своего пиджака, но чувствовал врожденное отвращение к людям, которые взяли на себя определенные обязательства, а затем отказываются от них, так как это создает им личные неудобства. С другой стороны, он вышвырнул мошенников, которые норовили сорвать большой куш в Девятом округе Колорадо и отдать его на съедение волкам. Он сделал то, что хотел сделать. Чего еще могут требовать от него избиратели его округа, отдавшие за него свои голоса? Он пробудил их (по крайней мере, он так думал) и не жалел ни сил, ни денег, чтобы добиться этого.

Не спешить, подумать. Он действительно должен подумать. Наверно, ему придется отложить Колорадо на будущее. Сейчас ему сорок один год, через девятнадцать лет будет шестьдесят. Черт побери, это-то какое имеет значение?.. Это имеет значение… Он направлялся обратно в Юго-Западную Азию, к людям, которых прекрасно знал и знал, как с ними работать, но, подобно Менни, не собирался прожить свои последние годы — если повезет, десятилетие или два — в том же окружении… Менни, Эммануэль Уэйнграсс — гений, олицетворение гениальности, деспот, ренегат, совершенно несносный человек — фактически заменил ему отца. Эван по-настоящему не знал своего отца; тот далекий человек умер при строительстве моста в Непале, когда ему едва исполнилось восемь лет…

— Эй, — завопил какой-то толстяк, который как раз появился из завешенной пологом двери бара на Шестнадцатой улице. — Я только что видел тебя. Ты был в телевизоре, сидел за столом! Это была программа ежедневных новостей. Скукотища! Я не знаю, о чем ты там трепался, но одни бездельники хлопали, а другие тебя поносили. Это был ты!

— Вы, должно быть, ошиблись, — ответил Кендрик, торопливо проходя по тротуару. Боже мой, подумал он, ребята из кабельных новостей уже выпустили в эфир укороченную импровизированную пресс-конференцию. А ведь он оставил свой офис не более чем полтора часа назад. Значит, кто-то очень спешил. Эван знал, что кабельному телевидению постоянно требуется что-то свеженькое, но ведь столько событий происходит в Вашингтоне! Почему он?

Кендрик направился обратно в Мэдисон-отель, находящийся всего в квартале отсюда, туда, где он провел воскресную ночь и где у него хватило сил собраться с духом и позвонить к себе домой, чтобы узнать, не вызвало ли каких-либо осложнений его появление в Фоксли-шоу.

— Осложнения возникли только для тех, кому нужно сюда позвонить, Эван, — ответил доктор Сабри Хасан по-арабски; на этом языке оба они говорили не только для удобства, но и по другим причинам. — Телефон звонит не переставая.

— Тогда я останусь в городе. Я еще не знаю, где, но я дам вам о себе знать.

— Зачем утруждать себя, — возразил Сабри. — Наверняка вам не удастся прорваться. Я удивлен, что вы смогли сделать это сейчас.

— Ну, в случае, если позвонит Менни…

— Почему бы вам самому не позвонить ему и не рассказать, где вы, чтобы мне не пришлось лгать. Журналисты в этом городе дождаться не могут, когда араб начнет врать. Они ловят каждый его промах. Израильтяне могут утверждать, что белое — это черное, а сладкое — это кислое, а их лобби убедит Конгресс, что все это для нашего же собственного блага. У нас же это все не так.

— Прекратите, Сабри!

— Мы должны оставить вас, Эван. Мы вам приносим вред, мы принесем вам вред.

— О чем, черт побери, ты говоришь?

— Сегодня утром Каши и я смотрели программу. Ты был очень убедителен, мой друг.

— Мы об этом поговорим попозже.

Кендрик провел весь день, следя за бейсбольным матчем и потягивая виски. В шесть тридцать он переключился на новости, просматривая одну программу за другой, и везде короткими фрагментами показывали его самого во время Фоксли-шоу. В негодовании он переключился на канал искусств, по которому демонстрировался фильм о брачном периоде китов у побережья Огненной Земли. Лишь тогда ему удалось уснуть…

В этот раз инстинкт подсказал ему взять с собой ключ от номера, поэтому он прошел прямо по вестибюлю отеля к лифтам. Оказавшись в комнате, он разделся до нижнего белья и улегся в постель. Было ли это симптомом подавленного «я» или просто любопытством, но он взял в руки пульт дистанционного управления и включил канал кабельного телевидения, программу новостей. Через семь минут он увидел самого себя выходящим из своего кабинета.

— Леди и джентльмены, вы только что видели одну из самых необычных пресс-конференций, на которой присутствовал ваш корреспондент. Не просто необычную, но необычно одностороннюю. Член Палаты Представителей первого срока из Колорадо поднял вопросы общенационального значения, но отказался сообщить, каковы его выводы. Он просто ушел. К его чести следует сказать, что он отрицает «игру на зрителя», ибо не уверен, что собирается остаться в Вашингтоне. Тем не менее, его высказывания были по меньшей мере провокационными…

Видеозапись неожиданно прервалась, и на экране появилась ведущая программы:

— Сейчас мы включаем Министерство обороны, где, как мы понимаем, заместитель министра, ответственный за стратегическую оборону, собирается сделать заявление. Слово вам, Стив.

Появилось изображение темноволосого с расплывчатыми чертами лица репортера со слишком большим количеством зубов. Он уставился в камеру и сказал:

— Заместитель министра Джаспер Хефлефингер, которого вытаскивают на свет Божий, как только кто-то нападает на Пентагон, ринулся в щель, открытую конгрессменом — как его? — Хенриком из Вайоминга — где это? — Колорадо! Перед вами заместитель министра Хефлефингер.

Еще одно лицо. С тяжелым подбородком, но все же красивое лицо мужчины, волевое лицо с копной серебристых волос. И с голосом, которому позавидовали бы самые именитые радиоведущие сороковых годов.

— Я говорю конгрессмену, что мы приветствуем его заявление. Сэр, мы хотим того же! Предотвращение катастрофы, приверженность свободе…

Мерзавец продолжал говорить обо всем и ни о чем, ни разу не коснувшись вопросов эскалации вооружения и политики сдерживания.

«Почему я? — внутренне закричал Кендрик самому себе. — Почему я? Черт с ним! Со всем!» Он выключил телевизор и вызвал Колорадо.

— Привет, Менни, — сказал он, услышав голос Уэйнграсса.

— Парень, ты чего-то стоишь! — завопил старик в трубку. — Значит, я все-таки правильно тебя воспитывал!

— Заткнись, Менни, я не хочу быть в этом дерьме.

— А чего ты хочешь? Ты видел себя по телевидению?

— Именно поэтому я хочу уйти. Забудь застекленные паровые бани и бельведер внизу у ручьев. Мы займемся этим позже. Давай вдвоем махнем в Эмираты, конечно же через Париж… Может быть, пару месяцев проведем в Париже, если захочешь. О’кей?

— Нет, не о’кей, ты, паршивый клоун! У тебя есть что сказать, вот и говори! Я всегда учил тебя: потеряли мы контракт или нет — говори то, что ты считаешь правильным… О’кей, о’кей, может быть, мы немного и жульничали, но мы делали поставки! И мы никогда никого не лажали при расширении поставок, даже если нам приходилось платить!

— Менни, это не имеет никакого отношения к тому, что происходит здесь.

— Имеет, и самое непосредственное! Кстати, я уже начал строить эти паровые бани на террасе, да и планы для бельведера внизу у ручьев уже готовы. Никто не может остановить Эммануэля Уэйнграсса, пока он, к своему полному удовлетворению, не закончит своих проектов.

— Менни, ты невозможен!

— Это я уже когда-то слышал…

Милош Варак шел по усыпанной гравием дорожке парка под названием «Ручей у скалы» к скамейке, с которой открывался вид на ущелье. По ущелью неслись воды притока реки Потомак. Это было удаленное от бетонных тротуаров тихое местечко, которое облюбовали летние туристы, желавшие укрыться от жары и удрать подальше от суматохи городских улиц. Как и ожидал чех, спикер Палаты Представителей был уже там. Он сидел на скамейке, спрятав седые волосы под ирландской шапочкой, козырек которой наполовину закрывал его лицо; болезненно худую фигуру укутывал ненужный в этот знойный августовский день плащ. Спикер явно хотел, чтобы его никто не узнал. Варак приблизился и заговорил:

— Мистер спикер, для меня большая честь встретиться с вами.

— Сукин сын, ты, иностранец! — Исхудалое лицо с темными глазами и дугообразными седыми бровями было сердитым, но в то же время беззащитным. — Если ты — поганый посланник коммунистов, тебе не на что надеяться, Иван! Я не собираюсь баллотироваться на следующий срок. Я вне игры, в январе все будет кончено, капут, а что случилось тридцать или сорок лет назад, мне на это начхать. До тебя дошло, Борис?

— У вас была выдающаяся карьера, вы были созидательной силой в этой стране, которая стала и моей страной. А насчет того, что я русский или агент восточного блока, то скажу вам лишь одно: последние десять лет я боролся и с теми, и с другими, и об этом знает довольно много людей в нашем правительстве.

Серые глаза политика изучающе смотрели на Варака.

— У тебя не хватило бы храбрости или глупости сказать подобное мне, если бы ты не мог этого подтвердить. — Он говорил с заметным акцентом северного жителя Новой Англии. — Однако ты угрожал мне.

— Только чтобы привлечь ваше внимание, убедить вас встретиться со мной. Можно мне сесть?

— Садись, — произнес спикер так, будто обращался к собаке, которая обязана ему повиноваться. Варак сел, оставив между ними довольно много места. — Так что ты знаешь о событиях, которые могли происходить, а может быть, и нет, в пятидесятые годы?

— Если быть точным, это произошло семнадцатого марта тысяча девятьсот пятьдесят первого года, — ответил чех. — В этот день в благотворительном госпитале Девы Марии в Белфасте у молодой женщины, которая несколько лет назад эмигрировала в Америку, родился сын. Она вернулась в Ирландию, объяснив это следующим: ее муж умер, и, переживая свою тяжелую потерю, она хотела, чтобы их ребенок был на родине у ее родных.

— Ну и? — спросил спикер; взгляд его оставался холодным и твердым.

— Я думаю, вы все знаете, сэр. Никакого мужа не было, но был человек, который, похоже, очень ее любил. Многообещающий молодой политик, попавший в ловушку несчастливого брака, который он не мог расторгнуть по закону церкви. В течение многих лет этот человек, кстати, талантливый юрист, посылал женщине деньги и посещал ее и ребенка в Ирландии так часто, как только мог… конечно, под видом американского дядюшки.

— Ты можешь доказать, кто были эти люди? — резко перебил его спикер. — Не свидетельскими показаниями с чужих слов или сомнительным опознанием очевидца, а письменными свидетельствами?

— Могу.

— Чем? Как?

— Велась переписка.

— Лжец! — рявкнул семидесятилетний старик. — Перед смертью она сожгла эти проклятые письма.

— Боюсь, что она сожгла все, кроме одного, — тихо промолвил Варак. — Я полагаю, она собиралась уничтожить и его тоже, но смерть наступила раньше, чем она ожидала. Ее муж нашел письмо среди других вещей в ее туалетном столике. Конечно, он не знает, кто такой Э., да и не хочет знать. Он только благодарен, что его жена отвергла ваше предложение и оставалась с ним эти последние двадцать лет.

Старик отвернулся, в глазах его блеснули слезы, которые он тут же смахнул.

— Моя жена тогда меня покинула, — ответил он едва слышно. — Наши дочь и сын учились в колледже, и не было причины продолжать дальше притворяться. Обстоятельства изменились, взгляды изменились, я был в такой же безопасности, как и Кеннеди в Бостоне. Даже щеголи в епархии архиепископа держали рот на замке. Конечно, я дал понять некоторым из этих лицемерных подонков, что если церковь попытается вмешаться в выборы, я настрою против них черных радикалов и евреев, и они поднимут в Палате бунт против их свободного от уплаты налогов священного статуса. Епископ чуть было не получил апоплексический удар, посылая на мою голову всевозможные проклятия, но я заставил его замолчать. Я сказал ему, что моя бывшая жена, наверно, спала и с ним тоже. — Седоволосый спикер с изборожденным глубокими морщинами лицом замолчал. — Матерь Божья, — вскрикнул он, уже не скрывая слез, — я так хотел вернуть эту девушку!

— Я уверен, что вы имеете в виду не свою жену.

— Вы прекрасно знаете, кого я имею в виду, мистер Безымянный! Но она не могла этого сделать. Порядочный мужчина предоставлял ей домашний очаг и воспитывал нашего ребенка около пятнадцати лет. Она не могла оставить его, даже ради меня. Я скажу вам правду… Я тоже храню ее последнее письмо. «Мы соединимся на небесах, — написала она мне. — Но никогда нам не быть вместе на этой земле, мой дорогой». Что за вздор? У нас ведь могла быть общая жизнь, довольно большая часть жизни, будь оно все проклято!

— Если мне будет позволено, сэр… Я думаю, что это было мнение любящей женщины, которая так же уважала вас, как себя и своего сына. У вас были собственные дети, объяснения из прошлого могли разрушить их будущее. А у вас было будущее, мистер спикер.

— Я бы на все плюнул…

— Она не могла позволить вам сделать этого, как и не могла разрушить жизнь человеку, который дал ей дом, а ребенку имя.

Старый человек вытащил носовой платок и вытер глаза, его голос неожиданно вновь зазвучал твердо.

— Откуда, черт побери, вы все это знаете?

— Это нетрудно. Вы — лидер Палаты Представителей, второй человек после президента, вот мне и захотелось узнать о вас побольше. Простите меня, но пожилые люди более откровенны, нежели молодые, — в основном это вызвано тем, что они не придают значения так называемым секретам, и, конечно же, я узнал, что вы и ваша жена, оба католики, развелись. Если учесть ваше политическое положение в то время и власть вашей церкви, это было очень смелое решение.

— Черт побери, значит, вы искали людей постарше из моего окружения?

— И нашел их. Я узнал, что ваша жена — дочь богатого владельца недвижимости, жаждущего приобрести политическое влияние и в буквальном смысле слова финансировавшего вашу первоначальную кампанию, — имела более чем незавидную репутацию.

— И до и после, мистер Безымянный. Только я был последним, кто узнал об этом.

— Но вы это узнали, — твердо сказал Варак, — и в гневе и смущении стали искать себе другую подругу. В то время вы были убеждены, что ничего не сможете поделать со своей женитьбой, поэтому искали себе временное утешение.

— Это так называется? Я искал кого-нибудь, кто мог бы принадлежать только мне.

— И вы нашли ее в госпитале, куда пришли, чтобы сдать кровь, во время избирательной кампании. Она была дипломированной сестрой из Ирландии, которая проходила практику, чтобы зарегистрироваться в Соединенных Штатах.

— Дьявол, откуда вы…

— Старые люди весьма словоохотливы.

— Пи Ви Мангекавалло, — прошептал спикер, и глаза его неожиданно засветились, как будто воспоминание вернуло ему мгновения счастья. — У него был маленький итальянский ресторан с хорошей сицилийской кухней примерно за четыре квартала от госпиталя. Там меня никто никогда не беспокоил, и я считал, что никто не знает, кто я. Этот дешевый ублюдок, неужели он запомнил?!

— Мистеру Мангекавалло сейчас уже за девяносто, но он действительно помнит вас. Вы приводили туда свою очаровательную медсестру, а он обычно закрывал свой бар в час ночи и оставлял там вас вдвоем лишь с одним условием: тарантеллы в автопроигрывателе должны были звучать как можно тише.

— Прекрасный человек!..

— С исключительной памятью для человека своих лет, но, увы, без самоконтроля, характерного для более молодых людей. Он вспоминает детали, хотя и несвязные, рассказывает за кьянти такие вещи, которые никогда бы не рассказал еще несколько лет назад.

— В своем возрасте он имеет на это право.

— А вы ведь доверяли ему, мистер спикер, — сказал Варак.

— Да нет, — не согласился старый политик. — Но Пи Ви просто делал выводы, это было нетрудно. После того как она уехала в Ирландию, я заходил туда довольно часто, особенно первые пару лет. Я пил больше, чем обычно себе позволял, потому что никто, как я уже говорил, не знал меня и не интересовался, а Пи Ви всегда доставлял меня домой без всяких происшествий. Наверно, я слишком много болтал.

— Вы пришли в заведение мистера Мангекавалло и в тот день, когда она вышла замуж.

— О да, так и было! Я помню все, как будто это было вчера, помню, как вошел туда, но совершенно не помню, как вышел.

— Мистер Мангекавалло тоже абсолютно ясно видит этот день. Имена, страна, город… точная дата разрыва, вы ее назвали. Вот я и поехал в Ирландию…

Спикер резко поднял голову и посмотрел на Варака, его немигающие глаза сердито вопрошали: «Чего вы от меня хотите? Все прошло, все в прошлом, вы не можете мне навредить. Что же вам нужно?»

— Мы не требуем от вас ничего такого, о чем бы вы когда-либо пожалели или чего стали бы стыдиться, сэр, — ответил на этот немой вопрос Варак. — Можно провести самое тщательное расследование, и вы одобрите рекомендации моих клиентов.

— Ваших… клиентов? Рекомендации?.. Какое-то назначение в Палату?

— Да, сэр.

— Какого хрена я должен соглашаться, о чем бы вы там ни говорили?

— Потому что есть некоторые детали в Ирландии, о которых вы не знаете.

— Что еще?

— Вы слышали об убийце, называвшемся Тэмом О’Шентером, временном командире крыла «Ирландской республиканской армии»?

— Свинья! Пятно на гербах всех ирландских кланов.

— Он ваш сын.

Прошла неделя, и для Кендрика она стала еще одним подтверждением того, как быстро проходит слава в Вашингтоне. Трансляция слушаний комитета Партриджа была приостановлена по просьбе Пентагона, причиной чего, по его заявлению, послужила, во-первых, необходимость проверки определенных финансовых отчетов, а во-вторых, тот факт, что полковнику Роберту Бэрришу присвоили звание бригадного генерала и назначили на остров Гуам осуществлять надзор за этим важнейшим аванпостом свободы.

Некий Джозеф Смит с Семидесятой Седар-стрит в Клингтоне, Нью-Джерси, чей отец был в двадцать седьмом на Гуаме, разразился громовым хохотом, когда, сидя перед экраном телевизора, мял левую грудь своей жены:

— Ему влепили, крошка! И сделал это вон тот, как его там! Да я его просто обожаю!

— Мой Бог! — завопил Фил Тобиас, главный помощник конгрессмена, положив руку на телефон. — Это сам спикер палаты! Не помощник, не секретарь, а он сам.

— Может быть, тебе нужно дать знать другому «самому» об этом, — сказала Энни О’Рейли. — Он позвонил по твоей линии, а не по моей. Не болтай, дорогуша. Просто нажми кнопку и доложи. Он не из твоей лиги.

— Но это неправильно! Мне должны были позвонить его люди.

— Сделай это!

Тобиас сделал это.

— Кендрик?

— Да, мистер спикер.

— У тебя есть несколько свободных минут? — спросил уроженец Новой Англии с характерным акцентом.

— Да, конечно, мистер спикер, если вы считаете это важным.

— Стал бы я звонить какому-то говняному новичку, если бы не считал это важным.

— Тогда я могу только надеяться, что у говняного спикера действительно жизненно важный вопрос, — ответил Кендрик. — Если нет, я выставлю счет за почасовые консультации его лакеям. Это вам понятно, мистер спикер?

— Мне нравится твой стиль, парень. Мы находимся по разные стороны баррикады, но мне нравится твой стиль.

— Может, и не понравится, когда я буду в вашем кабинете.

— А вот это нравится мне еще больше.

Кендрик в удивлении стоял перед столом, молча уставившись в уклоняющиеся от прямого взгляда глаза на изможденном лице седоволосого спикера Палаты. Старый ирландец только что сделал из ряда вон выходящее заявление, которое могло, по меньшей мерс, быть предложением, но вместо этого стало сногсшибательной новостью, препятствием на пути отхода Эвана из Вашингтона.

— Подкомитет по надзору и анализу? — спросил в холодном бешенстве Кендрик. — Разведки?

— Именно так, — ответил спикер, глядя в свои бумаги.

— Как вы смели? Вы не можете сделать этого!

— Это сделано. О вашем назначении уже объявлено.

— Без моего согласия?

— Мне оно не нужно. Я не говорю, что вам вместе с лидерами вашей партии дается зеленая дорога — вы не самый популярный человек по вашу сторону изгороди, — но, выслушав некоторые аргументы, они согласились. Вы представляете собой нечто вроде символа независимой двухпартийности.

— Символа? Какого еще символа? Я не символ!

— У вас есть пленка с Фоксли-шоу?

— Она не имеет значения для истории. Это следует забыть!

— Или драчку, которую вы провели в своем кабинете на следующее утро? Тот парень из «Нью-Йорк таймс» выдал про тебя целую колонку и сделал из тебя… как это?.. я же сегодня ее перечитал… ага, «разумный голос среди столпотворения полоумных воронов».

— Все это происходило много недель назад, и с тех пор никто и слова об этом не промолвил. Я забыт.

— Вы просто затаились до полного расцвета.

— Я отказываюсь от назначения. Я не желаю быть погребенным в секретах, имеющих значение для национальной безопасности.

— Если вы откажетесь публично, ваша партия публично промоет вам косточки. Вам создадут репутацию эдакого ошибающегося и безответственного богача и оживят память о том болване, которого вы похоронили за свои деньги. Здесь не хватает его и его маленькой машины. — Спикер остановился, хмыкнув. — Они подкапываются под всех, кто имеет маленькие привилегии, такие, скажем, как личный реактивный самолет или причудливые гарнитуры с Гавайских островов и с юга Франции. Не имеет ни малейшего значения, к какой партии вы принадлежали, они просто хотят внести несколько дополнений к законодательству. Их не волнует, кто их предложит. Черт побери, конгрессмен, если бы ты отказался, ты оказал бы нам всем услугу.

— Да вы просто дерьмо, мистер спикер.

— Я прагматик, сынок.

— Но вы ведь совершали так много вполне приличных поступков.

— Они были результатом практичности, — перебил старый стручок. — Они не делаются с ведрами уксуса, они легче проходят с кувшинами сладкого сиропа, такого как вермонтский сироп. Вы понимаете, к чему я веду?

— А вы понимаете, что одним заявлением вы предали забвению политическую коррупцию?

— Черт побери, я сделал это! Я только что позабыл о коррупции в обмен на главное законодательство, которое поможет людям, действительно в нем нуждающимся! Я провел эти вещи, говнюк, закрывая глаза на некоторые привилегии, когда те, кто их имел, знали, что мои глаза открыты. Ты, богатый сукин сын, этого не поймешь. Да, у нас здесь действительно есть несколько миллионеров, но в основном они далеко не богачи. Они живут на годовую зарплату, которую ты бы разбазарил за месяц. Они оставляют кабинет, потому что не могут послать своих двух или трех детей в колледж на то, что они зарабатывают, не говоря уже о каникулах.

— Все правильно! — закричал Кендрик. — Я могу это понять, но я не могу понять моего назначения в надзор. В моей биографии нет ничего такого, что делало бы меня пригодным к этой должности. Я могу назвать вам тридцать или сорок человек, которые знают гораздо больше, чем я, а это несложно, потому что я не знаю ничего. Они секут в этих вещах, любят заниматься этим дурацким делом — я повторяю, что считаю это дурацким делом! Позвоните одному из них. Они носом землю будут рыть, лишь бы не упустить эту возможность.

— Такой аппетит — это не то, что мы ищем, сынок, — произнес спикер с акцентом, характерным для его родной Новой Англии, который не уменьшился за десятилетия изощренных политических переговоров в столице нации. — Здоровый скептицизм, который ты продемонстрировал этому лживому полковнику во время Фоксли-шоу, — это как раз то, что нужно. Ты внесешь очень весомый вклад в это дело.

— Вы ошибаетесь, мистер спикер, потому что мне нечего вкладывать, нет даже малейшей заинтересованности. Бэрриш злоупотреблял общими рассуждениями, высокомерно отказываясь говорить прямо и только пытаясь заткнуть мне рот. Это совершенно другое дело. Я повторяю, меня не интересует надзор.

— Ну, мой юный друг, интересы меняются вместе с условиями, как проценты в банке. Что-то случается — и проценты соответственно растут или падают. К тому же некоторые из нас лучше, чем другие, знакомы с беспокойными районами мира — о, в этом отношении вы очень даже подходите! Как сказано в какой-то книге, таланты, зарытые в землю, приносят меньше добра, чем коровий навоз, но если они извлечены на свет, то могут расцвести. Вот так расцвел и ты, раскрыв новые грани своего таланта.

— Если вы намекаете на то время, когда я работал в Арабских Эмиратах, то, пожалуйста, запомните, что я был строительным инженером, единственной заботой которого была работа и прибыль.

— Ой ли?

— Средний турист знал о политике и культуре тех стран больше, чем я. Все мы, занятые строительством, в основном держались особняком; у нас был свой круг, и мы редко из него выходили.

— Мне чертовски трудно в это поверить — ну просто невозможно. Я получил отчет Конгресса о твоем происхождении и о твоем прошлом, молодой человек. Честно говоря, он меня просто потряс. И вот ты здесь, в Вашингтоне; ты строил аэродромы и правительственные здания для арабов, а это значит, что у тебя там было чертовски много бесед с этой поганью из высших чиновников. Я хочу сказать, аэродромы — это военная разведка, сынок! Затем я узнал, что ты говоришь на нескольких арабских языках. Не на одном, а на нескольких!

— Это один язык, все остальное — просто диалекты.

— Говорю вам, сэр, вы бесценный специалист, и что не менее важно — это ваш патриотический долг поделиться тем, что вы знаете, с другими специалистами.

— Я не специалист…

— Кроме того, — прервал его спикер, откидываясь в кресле с задумчивым выражением, — в данных обстоятельствах, учитывая ваше прошлое и все такое, если вы откажетесь от назначения, значит, вам есть что скрывать, что-то такое, что нам, очевидно, следует изучить. У вас есть что скрывать, конгрессмен? — Глаза спикера неожиданно нацелились на Эвана.

Что-то скрывать? Ему все нужно скрывать! Почему спикер так на него смотрит? Никто не знал об Омане, Маскате и Бахрейне. Никто никогда не узнает.

— Мне нечего скрывать, черт бы вас побрал, но можно навесить все, что угодно, — твердо ответил Кендрик. — Вы окажете подкомитету плохую услугу, переоценив мои возможности. Сделайте любезность, найдите кого-нибудь другого.

— Великая книга, самая святая из всех книг, содержит много ответов, не так ли? — без выражения спросил спикер. — Многих можно позвать, но немногих выбрать, разве не так?

— Ради Бога!

— Возможно, это именно тот случай, молодой человек, — покачал головой старый ирландец. — Только время покажет… А пока руководство вашей партии в Конгрессе решило, что избраны вы. Итак, вы избраны — разве только вам есть что скрывать, что-то такое, чем нам нужно заняться. А сейчас проваливайте. У меня много работы.

— Проваливать?

— Убирайся отсюда к чертовой матери, Кендрик!

20

Две части Конгресса — Сенат и Палата Представителей — имеют несколько комитетов, выполняющих сходные функции, с одинаковыми или почти одинаковыми названиями. Есть Комитет финансов в Сенате и Комитет финансов в Палате, Комитет международных отношений Сената и Комитет иностранных дел Палаты, Специальный комитет Сената по разведке и Постоянный специальный комитет Палаты по разведке; этот последний имеет мощный подкомитет по надзору и анализу. Такая двойственность является еще одним примером республиканской эффективной системы контроля и равновесия.

Законодательная ветвь правительства, активно отражающая в процентном отношении настоящие взгляды более широкого спектра политического мировоззрения, чем окопавшаяся исполнительная ветвь или имеющая пожизненные полномочия судебная власть, должна добиваться консенсуса по каждому из сотен вопросов, представляемых ее двум совещательным органам. Этот процесс часто приносит разочарование и вызывает раздражение, но в общем является справедливым.

Если компромисс есть искусство управления в обществе плюрализма мнений, никто не сделает этого лучше, чем законодательная ветвь правительства Соединенных Штатов с ее бесчисленными, часто несносными и, как правило, нелепыми комитетами. Это суждение точное: общество плюрализма действительно является несносным для возможных тиранов и почти всегда выглядит нелепо в глазах тех, кто хотел бы навязать свою волю гражданам.

Этика одного человека никогда не должна стать законом для другого, как бы того ни хотели многие в исполнительной и судебной ветвях власти. Не один раз этим квазифанатикам приходилось нехотя отступать перед лицом недовольства, выражаемого беспокойными комитетами более низких слоев на Холме. Несмотря на редкие и непростительные отклонения, глас народа обычно слышен, и стране от этого лучше.

На Капитолийском Холме есть несколько комитетов, где голоса заглушаются логикой и необходимостью. Имеются маленькие ограниченные советы, которые заняты стратегией, разрабатываемой различными разведывательными службами внутри правительства. И может быть, потому, что голоса почти не слышны, а члены этих комитетов проходят строгую проверку служб безопасности, определенная аура царит над этими избранными из избранных комитетами. Они знают такие вещи, о которых другие даже не слышали; это люди, принадлежащие, и это очевидно, к особой породе мужчин и женщин. Между Конгрессом и средствами массовой информации существует негласная договоренность, чтобы последние воздерживались от замечаний по поводу деятельности этих комитетов и давали лишь сухие факты.

В случае с представителем Девятого округа Колорадо конгрессменом Эваном Кендриком было указано, что он был строительным инженером с большим опытом работы на Среднем Востоке, особенно в Персидском заливе. Так как мало кто что-либо знал об этом районе и все решили, что конгрессмен является сотрудником, который служил где-то в районе Средиземноморья много лет назад, назначение посчитали разумным и не нашли в нем ничего необычного.

Однако издатели, комментаторы и политики остро чувствуют нюансы растущего признания, потому что признание в округе Колумбия означает власть.

Есть комитеты, и опять же есть комитеты.

Человек, назначенный в Комитет по делам Индии, не находится на одной ступени с тем, кого послали в Комитет бюджетных предположений — первый выполняет минимальные обязанности, присматривая за отверженными, лишенными гражданских прав людьми, а второй опробывает методы и процедуры, чтобы окупить затраты всего правительства на бизнес.

Комитет по окружающей среде тоже не находится в одинаковом положении с Комитетом по военной службе — бюджет первого постоянно и оскорбительно сокращается, тогда как расходы на вооружение достигают немыслимых размеров. Распределение денег является самым престижным занятием. Но, говоря простыми словами, нескольким комитетам на Холме подошел бы нимб; тихая таинственность висит над теми из них, которые ассоциируются со скрытым миром разведки.

Когда делались неожиданные назначения в эти специальные комитеты, глаза наблюдали, в кулуарах шептались коллеги, пресса и телевидение замирали в готовности перед электронными записными книжками, микрофонами и камерами. Однако обычно за этими приготовлениями ничего не следовало, имена спокойно или неспокойно предавались забвению.

Но не всегда, и если бы Эван Кендрик чувствовал тонкости, он, может быть, и рискнул бы послать коварного спикера Палаты Представителей к черту. Увы, он их не чувствовал, да это ничего бы и не изменило; движение Инвер Брасса вперед не могло быть остановлено.

Было шесть тридцать утра, утра понедельника; раннее солнце уже готово было осветить холмы Виргинии, когда обнаженный Кендрик бросился в бассейн в надежде, что десяток-другой кругов в холодной октябрьской воде помогут снять усталость, пеленой застилающую ему глаза и болезненно стискивающую виски. Десять часов назад он выпил слишком много бренди, сидя с Эммануэлем Уэйнграссом в нелепом помпезном бельведере в Колорадо; оба они смеялись, наблюдая через стеклянный пол стремительно несущиеся внизу потоки воды.

— Скоро ты увидишь китов! — воскликнул Менни.

— То же самое ты обещал когда-то малышам возле наполовину высохшей реки.

— У нас была паршивая приманка. Мне нужно было использовать одну из их матерей. Помнишь ту черную девицу? Она была великолепна!

— Ее муж был майором, большим майором в инженерных войсках. Ему бы это могло и не понравиться.

— Их дочь была прелестным ребенком. Ее убили вместе со всеми остальными.

— О Боже, Менни. Почему?

— Тебе пора уходить.

— Я не хочу уходить.

— Ты должен! У тебя заседание утром, уже осталось два часа.

— Я могу его пропустить. Я уже пропустил одно или два.

— Одно — и моему благосостоянию был нанесен значительный ущерб. Твой самолет ждет на аэродроме в Меса Верде. Ты будешь в Вашингтоне через четыре часа.

Энергично гребя в воде, с каждым новым кругом увеличивая скорость, Эван думал о предстоящей утренней конференции подкомитета надзора. Если быть честным самим перед собой, он был рад тому, что Менни настоял на его возвращении в столицу. Заседания комитета заинтересовали его; разозлили, удивили, привели в ужас, но больше всего заинтриговали. В мире происходило так много событий, как поддерживающих интересы Соединенных Штатов, так и направленных против них, о которых он совершенно ничего не знал. Но только на третьем заседании он понял постоянную ошибку в подходе своих коллег к донесениям из различных разведывательных отраслей.

Ошибка заключалась в том, что они искали просчеты в стратегии выполнения определенных операций, тогда как должны были анализировать сами операции. Это было понятно, потому что люди, которые выступали в подкомитете с защитой своих дел, были вкрадчивыми профессионалами из жестокого таинственного мира разведки, которые разговаривали на своем, известном лишь посвященным, жаргоне, от чего у слушателей пухли головы, а уж о том, чтобы вникать в детали той или иной операции, и говорить не приходилось. Привлекательные, хорошо одетые, но скромные и сдержанные мужчины появлялись в подкомитете, чтобы холодным профессиональным языком объяснить, что они могут выполнить, если будут обеспечены деньгами, и почему так важно для национальной безопасности это сделать. Чаще всего их спрашивали: вы можете это сделать? И почти никогда: правильно ли это, имеет ли это смысл? Эти промахи при слушании случались достаточно часто, чтобы вызвать беспокойство конгрессмена из Колорадо, который хоть и недолго, но был частью этого дикого, жестокого мира. Он не мог романтизировать этот мир, как это делали некоторые взрослые, пребывавшие в плену юношеских фантазий, он его презирал и ненавидел.

Ужасный, перехватывающий дыхание страх был частью жуткой игры, в которой можно было забрать чужую жизнь или потерять свою в неизвестности, принадлежащей какой-то темной эпохе, где сама жизнь зависела исключительно от способности к выживанию. Человек не живет в таком мире, он терпит его с потом и тягостными болями в пустом желудке, как перетерпел Эван свое краткое в нем пребывание. Однако он знал, что этот мир продолжает существовать; его обитатели спасли Эвана от акул Катара. Как бы там ни было, он начал зондирование, задавая все более и более жесткие вопросы. Он понимал, что имя его произносилось все чаще (сначала спокойно, затем с удивлением, потом с многозначительным выражением лица) в залах Конгресса, в Центральном разведывательном управлении и даже в Белом Доме. Кто этот возмутитель спокойствия, нарушитель порядка? Это Эвана ничуть не волновало; вопросы были законными, и он их задаст. Кто, черт побери, может считать себя неприкосновенным? Кто может находиться над законами?..

Эван почувствовал вверху какое-то волнение, сквозь воду, омывающую его лицо, до него смутно донесся чей-то крик. Он остановился на середине пути и пошел к краю бассейна, тряся головой. Незваным гостем оказался Сабри, но такого Хасана Сабри Кендрик видел редко. Всегда спокойный доктор философии из Дубай усиленно старался овладеть своими чувствами и словами, но не очень-то преуспел в этом.

— Вы должны бежать! — закричал он, когда Эван прочистил уши от воды.

— Что?

— Оман! Маскат! Вашу историю рассказывают по всем каналам и по всем станциям. Даже показывают ваши фотографии в арабской одежде. Радио и телевидение постоянно прерывают программы, чтобы сообщить о последних событиях! Выпуск новостей был всего пять минут назад, утренние выпуски газет задерживаются с целью поместить в них как можно больше подробностей.

— Проклятье! — зарычал Кендрик, выскакивая из бассейна. Сабри тут же набросил на него полотенце.

— Репортеры наверняка будут здесь через несколько минут, — сказал араб. — Я снял телефонную трубку с аппарата, а Каши загружает нашу машину, прошу прощения, машину, которую вы любезно предоставили в наше распоряжение.

— Брось молоть ерунду! — завопил Эван, бросаясь к дому. — Что твоя жена делает с машиной?

— Складывает в нее вашу одежду, которой вам должно хватить на несколько дней. Ваш собственный автомобиль может быть узнан; наш — всегда в гараже. Мне кажется, вам нужно некоторое время, чтобы подумать.

— Некоторое время, чтобы спланировать пару убийств, — согласился Эван, выскакивая через дверь со двора и бросаясь к задней лестнице. Доктор Хасан неотрывно следовал за ним. — Как, черт возьми, это могло случиться?

— Боюсь, это только начало, мой друг.

— Что? — спросил Кендрик, врываясь в огромную спальню, окна которой выходили на бассейн. Он подбежал к своему шкафу, откуда начал поспешно выдвигать ящики и вытаскивать носки, нижнее белье и рубашку.

— Телевизионщики приглашают прокомментировать события самых разных людей. Все они, конечно, отзываются о вас исключительно похвально.

— А что еще они могут сказать? — фыркнул Эван, натягивая носки и шорты, в то время как Сабри развернул его чистую рубашку и протянул ему. — Что все они поддерживают своих дружков-террористов в Палестине? — Кендрик надел рубашку, подбежал к шкафу и выхватил брюки. В дверях появилась жена Сабри — Каши.

— Анахасфа! — воскликнула она и, попросив прощения, повернулась, чтобы уйти.

— Не время для елтакалед, Каши! — закричал конгрессмен; это означало, что сейчас следует забыть о принятых в обществе условностях. — Вы уже собрали мою одежду?

— Может быть, не все соответствует вашему вкусу, дорогой Эван, но на первый случай сойдет, — ответила озабоченная миловидная женщина. — Мне также пришло в голову, что вы можете нам позвонить, где бы вы ни находились, и я принесу вам все необходимое. Многие люди из газет знают моего мужа, но никто не знает меня. Я всегда стараюсь не попадаться никому на глаза.

Кендрик надел куртку и возвратился к шкафу за бумажником с деньгами и зажигалкой.

— Мы можем покинуть это место, Каши, и выехать в Колорадо. Там вы сможете стать официальной хозяйкой, — предложил он.

— О, это глупо, дорогой Эван, — хихикнула миссис Хасан. — Так не годится.

— Вы же профессор, Сабри, — добавил Кендрик, быстро водя расческой по волосам. — Когда вы собираетесь учить ее?

— Когда она станет слушать. Наверное, наши женщины обладают достоинствами, о которых мы, мужчины, не имеем никакого понятия.

— Пошли!

— Ключи в машине, дорогой Эван.

— Спасибо, Каши, — сказал Кендрик, выходя за дверь и спускаясь по лестнице с Сабри. — Скажите мне, — спросил он профессора, пока они пересекали портик и подходили к огромному гаражу, в котором находились мерседес с откидным верхом Кендрика и кадиллак Хасана, — как много они знают?

— Я могу только сравнивать то, что я слышал, с тем, что рассказал мне Эммануэль, потому что вы не сказали практически ничего.

— Это не значит, что я хотел что-то от вас скрыть.

— Пожалуйста, Эван, — махнул рукой профессор. — Я так давно вас знаю. Вы не любите хвалить себя, даже косвенно.

— Хвалить, черт возьми! — воскликнул Кендрик, открывая дверь гаража. — Да чем же мне хвастать? Тем, что я чуть не стал мертвецом с привязанным к спине окровавленным поросенком? Или тем, что меня чуть не выбросили на съедение акулам? Другие сделали все это, не я. Они спасли мою сверхудачливую задницу.

— Без вас они ничего не могли бы сделать.

— Бросьте, — буркнул Эван, стоя у кадиллака. — Как много они знают?

— По-моему, очень мало. Ни йоты из того, что рассказал мне Эммануэль. Журналисты рвут и мечут в поисках подробностей, но, очевидно, это им не очень удается.

— Это мне не слишком много говорит. Почему вы сказали, что «это только начало», когда мы шли из бассейна?

— Исходя из интервью, которое давал один человек, явно с готовностью покинувший свой дом для этого. Он, кажется, ваш коллега по подкомитету. Некий конгрессмен по имени Мэйсон.

— Мэйсон?.. — нахмурившись спросил Кендрик. — Его хорошо знают в Тулсе или Финиксе — я забыл, где точно, — но он нуль. Несколько недель назад его хотели убрать из Комитета.

— Его представили совсем не так, Эван.

— Уверен, что не так. Что же он сказал?

— Что вы — самый хитрый член Комитета. Вы, оказывается, выдающаяся личность, на которую все смотрели снизу вверх и прислушивались к вашему мнению.

— Дерьмо собачье! Я кое-что, конечно, говорил и задал несколько вопросов, но совсем немного. Не припоминаю, чтобы мы с Мэйсоном, кроме обычного обмена приветствиями, вообще сказали друг другу хоть слово. Вот дерьмо собачье!

— О вас уже говорят по всей стране.

Сквозь закрытые двери гаража послышался скрежет колес одного, затем еще двух автомобилей, затормозивших перед домом.

— Господи Иисусе! — прошептал Эван. — Меня загнали в угол.

— Еще нет, — успокоил его доктор Хасан. — Каши знает, что делать. Она примет первых прибывших и проведет их в солярий. Говорить, между прочим, она будет на еврейском и притворится, что не понимает их. Таким образом она задержит их, но не более чем на несколько минут. Езжайте, Эван, следуйте дорогой через пастбище. Через час я подключу телефон. Позвоните нам. Каши принесет вам все необходимое.

Кендрик продолжал набирать номер, нажимая на рычаг каждый раз, когда слышал сигнал «занято», до тех пор, пока, наконец, не услышал длинный гудок.

— Резиденция конгрессмена Кендрика.

— Это я, Сабри.

— О, я искренне удивлен, что вы смогли пробиться. Я также в восторге, что опять могу поднять телефонную трубку.

— Как у вас дела?

— Плохо, мой друг. Так же, как и в вашем кабинете и у вас дома в Колорадо. Все в осаде.

— Откуда вы знаете?

— К нам в конце концов дозвонился, как и вы, Эммануэль и подарил нам набор отборных ругательств. Он утверждал, что не отходил от телефона в течение получаса.

— Я превзошел его на десять минут. Что он сказал?

— Дом окружен, везде толпы. Очевидно, все люди из газет и телевидения помчались в Меса Верде, где большинство из них оказались в затруднительном положении, потому что три машины такси вряд ли могут вместить такое количество народа.

— Все это, видимо, сводит Менни с ума?

— Что его сводит с ума, как вы выражаетесь, так это недостаток санитарных удобств.

— Что-о?

— Он отказался пригласить их в дом, а затем обнаружил, что они справляют нужду вокруг всего дома, после чего бросился к вашим дробовикам.

— О Боже мой, они испражняются на газонах?!

— Я слышал тирады Эммануэля много раз, но сегодня он превзошел самого себя. Однако в паузах между своими высказываниями он все же умудрился попросить меня позвонить миссис О’Рейли в ваш кабинет, потому что она сама не сумела сюда пробиться.

— Что сказала Энни?

— Чтобы вы какое-то время не показывались на людях, а еще чтобы вы — цитирую — «ради Бога, позвонили ей».

— Я так не думаю, — задумчиво сказал Эван. — Чем меньше она будет знать на данный момент, тем лучше.

— Где вы сейчас? — спросил профессор.

— В мотеле в пригороде Вудбриджа, это довольно далеко от Девяносто пятого шоссе. Мотель называется «Три медведя», я обосновался в домике номер двадцать три. Он самый последний слева возле леса.

— Из сказанного вами я делаю вывод, что вам нужны вещи. Без сомнения, пища. Вам нельзя выходить, так как вас могут увидеть, а номера в мотеле с домиками не обслуживаются.

— Нет, еды не нужно. По пути я останавливался пообедать.

— Тогда что вам нужно?

— Подождите, пока выйдут поздние утренние газеты, и пошлите Джима, садовника, в Вашингтон купить как можно больше различных изданий, пусть хватает все, какие только ему попадутся.

— Я составлю ему список. Потом Каши привезет их вам.

Только к тринадцати тридцати прибыла жена Сабри в мотель в Вудбридже, Виргиния. Эван открыл дверь двадцать третьего домика и с удовольствием отметил, что она приехала на грузовичке садовника. Он даже не думал об отвлекающем маневре, зато два его друга из Дубай поступили разумнее и не стали гнать его мерседес мимо толпы людей у его дома. Пока Кендрик придерживал дверь, Каши быстро сделала две или три ходки к грузовичку, потому что, кроме пачки газет со всех концов страны, она привезла и продукты. Здесь были сэндвичи, упакованные в пластик, две кварты молока в ведре со льдом, четыре горячие тарелки, в которых было два арабских и два европейских блюда, и бутылка канадского виски.

— Каши, я не собираюсь торчать здесь целую неделю, — заметил Кендрик.

— Это на сегодняшний день и вечер, дорогой Эван. Вы находитесь в сильном напряжении и должны хорошо есть. В коробке на столе серебряная посуда и металлические стойки. Кроме того, я привезла матрасы и постельное белье. Но я бы хотела вас попросить вот о чем. Если вам придется срочно отсюда уезжать, пожалуйста, позвоните мне, чтобы я могла забрать серебряную посуду и постельное белье.

— Зачем? Разве квартирмейстер бросит вас в тюрьму?

— Я сама квартирмейстер, дорогой Эван.

— Спасибо, Каши.

— Вы выглядите усталым, йасахби. Вы не отдыхали?

— Нет, я смотрел этот проклятый телевизор. И чем больше я смотрел, тем больше сердился. Трудно отдыхать, когда ты в ярости.

— Как говорит мой муж, а я согласна с ним, вы выглядите очень эффектно по телевизору. Он также говорит, что мы должны вас оставить.

— Почему? Он сказал мне это несколько недель назад, но я не знаю почему.

— Поймите нас правильно. Мы арабы, а вы находитесь в городе, где нам не доверяют; вы на политической арене, где нас не выносят. И мы не хотим приносить вам вред.

— Каши, это не моя арена! Я ухожу, я сыт ею по горло. Вы говорите, что это город, который вам не доверяет. Да этот город никому не доверяет! Это город лжецов, жуликов и их пособников, мужчин и женщин, готовых, цепляясь своими когтями, вскарабкаться на любую стену, чтобы быть поближе к кормушке. Они сидят за одним столом и, благодаря довольно удачно отлаженной системе, высасывают кровь из каждой вены, в которой они могут сделать прокол, провозглашая святость своих целей, в то время как страна молчит и аплодирует, не зная, за что она платит. Это не для меня, Каши, я выхожу из игры.

— Вы расстроены…

— Расскажите мне, что здесь! — Кендрик бросился к кровати, где лежала пачка газет.

— Дорогой Эван…

Жена араба заговорила так твердо, как никогда раньше не говорила. Он невольно повернулся к ней, держа в руке несколько газет.

— Эти газеты оскорбляют вас, — продолжала она, и ее темные глаза смотрели прямо ему в глаза, — и, по правде говоря, там есть некоторые вещи, которые оскорбляют меня и Сабри.

— Понятно, — спокойно ответил Кендрик, пристально глядя на нее. — Все арабы — террористы. Я уверен, что об этом здесь напечатано самым крупным шрифтом.

— Да, это выделено.

— Но это для вас не главное.

— Нет. Я сказала, что вы будете оскорблены, однако слово это недостаточно сильное. Вы будете приведены в бешенство. Но перед тем, как вы сделаете что-либо непоправимое, пожалуйста, послушайте меня.

— Ради Бога, что случилось, Каши?

— Благодаря вам мой муж и я имели возможность посещать многочисленные сессии вашего Сената и Палаты Представителей. Также благодаря вам мы могли присутствовать даже на юридических дискуссиях между членами вашего Верховного Суда.

— Они не являются исключительно моими. Дальше.

— То, что мы видели и слышали, было замечательно. Государственные акты, даже законы открыто дебатировались, и не просто просителями, а учеными людьми… Вы видите только плохую сторону, видите зло, и, без сомнения, в том, что вы говорите, есть доля истины, но нет ли там и другой истины? Мы наблюдали, как много мужчин и женщин страстно отстаивали то, во что они верят, без страха, что их станут остерегаться или заставят замолчать.

— Их могут остерегаться, но не могут заставить замолчать. Никогда.

— Тем не менее, они все-таки рискуют, отстаивая свое дело, часто довольно сильно рискуют?

— Черт побери, да. Они становятся публично известными.

— Из-за своих убеждений?

— Да… — Слово Кендрика повисло в воздухе. Что хотела сказать Каши Хасан, было ясно: это было предостережением ему в момент всепоглощающей ярости.

— Значит, есть и хорошие люди в том мире, который вы называете «довольно удачно отлаженной системой». Запомните это, Эван. Пожалуйста, не унижайте их.

— Не делать чего?

— Я плохо выразилась. Простите меня. Мне нужно идти. — Каши быстро пошла к двери, затем обернулась. — Умоляю вас, йасахби, если в гневе вы почувствуете, что должны действовать очень решительно, во имя Аллаха, позовите сначала моего мужа или, если хотите, Эммануэля… Однако — поймите, это не предубеждение, потому что я люблю нашего еврейского брата так же, как люблю вас — лучше все-таки моего мужа, потому что он несколько лучше владеет собой.

— Можете рассчитывать на это.

Каши вышла за дверь, а Кендрик в буквальном смысле слова накинулся на газеты, разворачивая каждую из них на кровати и укладывая их первые страницы последовательными рядами так, чтобы были видны заголовки.

Если бы первобытный вопль мог уменьшить боль, его голос разнес бы вдребезги оконные стекла душного домика.

«Нью-Йорк таймс»

Нью-Йорк, вторник, 12 октября

Конгрессмен Эван Кендрик из Колорадо сказал, что способствовал разрешению кризиса в Омане.

Арабские террористы остались в дураках, гласит секретный меморандум.

«Вашингтон пост»

Вашингтон, округ Колумбия, вторник, 12 октября

Кендрик из Колорадо разоблачен как секретный агент США в Омане. Прослежена долларовая связь арабских террористов.

«Лос-Анджелес таймс»

Лос-Анджелес, вторник, 12 октября

Рассекреченные донесения показывают, что Кендрик, представитель от Колорадо, является ключом к решению Оманской проблемы.

Палестинские террористы имели арабскую поддержку — все еще секретно.

«Чикаго трибюн»

Чикаго, вторник, 12 октября

Капиталист Кендрик освобождает заложников, которых держали коммунистические террористы.

Разоблачение арабов-убийц приводит их в смятение.

«Нью-Йорк пост»

Нью-Йорк, вторник, 12 октября

Эван, человек Омана, обвиняет во всем арабов! Переехал в Иерусалим, чтобы стать почетным гражданином Израиля! Нью-Йорк требует расследования.

«США сегодня»

Среда, 13 октября

«Коммандос» Кендрик сделал это!

Арабские террористы хотят его голову! Мы хотим воздвигнуть памятник.

Кендрик стоял над кроватью, опущенные глаза быстро перебегали с одного заголовка на другой, в голове не было ни одной мысли, кроме единственного вопроса: почему?

21

Если и существовали ответы на каждый из этих вопросов, ни одного из них не было в газетах. Они ссылались на «авторитетные», «высокопоставленные» и даже «конфиденциальные» источники, которые в основном заявляли: «Никаких комментариев», «Нам нечего сказать на данный момент» или «События, о которых идет речь, анализируются», что являлось уклончивым подтверждением.

Началом скандала послужил сверхсекретный меморандум администрации под грифом Государственного Департамента. Он всплыл на поверхность из захороненных файлов. Вероятно, произошла утечка информации через какого-то служащего или служащих, которые решили, что в результате неразумных требований национальной безопасности с человеком поступили крайне несправедливо; но главной причиной этого, без сомнения, был параноидальный страх перед репрессалиями террористов. Копии меморандума были одновременно разосланы в газеты, на радио и телевизионные сети, все они прибыли между пятью и шестью часами утра по восточному времени. К каждой копии прилагались три различные фотографии конгрессмена в Маскате. Опровержение исключалось.

«Это было запланировано, — думал Эван. — Время выбрано так, чтобы всколыхнуть людей, пробуждавшихся по всей стране, обязательно давая сводки в течение всего дня».

Почему?

Что было наиболее поразительным, так это разоблачительные факты, поражающие как тем, что было пропущено, так и тем, что изобличалось. Они были удивительно точными и подробными, вплоть до таких деталей, как его полет в Оман под глубоким прикрытием и доставка из аэропорта в Маскате агентами разведки, которые обеспечили его арабскими одеяниями и даже гелем для окраски кожи в темный цвет.

Давались эскизные, часто предположительные детали его контактов с людьми, знакомыми ему в прошлом, хотя имена были вырезаны — черные пятна в меморандуме — по понятным причинам. Имелся абзац, рассказывающий о его добровольном интернировании в лагерь террористов, где он чуть было не потерял жизнь, но где узнал имена, которые ему были необходимы, чтобы выявить людей, стоящих за спиной палестинских фанатиков в посольстве, особенно одно имя — имя вырезано, в копии — черное пятно. Он выследил этого человека — вырезано, черное пятно — и вынудил его сорвать план террористов, занявших посольство в Маскате. Этот центральный человек был застрелен — детали вырезаны, черный параграф, — а Эван Кендрик, представитель Девятого округа Колорадо, вернулся под прикрытием в Соединенные Штаты.

Были вызваны эксперты, чтобы исследовать фотографии. Каждый отпечаток подвергся спектрографическому анализу на подлинность с учетом давности негативов и возможности лабораторных изменений. Все было подтверждено, вплоть до дня и даты, установленных путем двадцатикратного увеличения газеты в руках пешехода на улице Маската. Более ответственные газеты отмечали отсутствие альтернативных источников, которые могли бы подтвердить достоверность или недостоверность фактов, так как они были представлены только эскизно, но никто не сомневался в подлинности фотографий или в идентичности личности, изображенной на них.

И этого человека, конгрессмена Эвана Кендрика, нигде не могли найти, чтобы добиться от него подтверждения или опровержения невероятной истории. «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» раскопали нескольких друзей и соседей, их сумели обнаружить в столице, а также в Виргинии и Колорадо. Никто не мог вспомнить, видел ли он конгрессмена, получал ли от него известия в период, о котором идет речь.

«Лос-Анджелес таймс» пошла дальше и, не раскрывая своих источников, провела проверку телефонных переговоров мистера Кендрика. Кроме звонков в различные местные магазины и некоему Джеймсу Олсену — садовнику, за четырехнедельный период только пять звонков, предположительно имеющих отношение к делу, исходили из резиденции конгрессмена в Виргинии. Три звонка были сделаны на факультеты по изучению арабских стран в университеты Джорджтауна и Принстона; один — дипломату из Арабских Эмиратов в Дубай, который вернулся домой семь месяцев назад, и пятый — поверенному в Вашингтоне, который отказался разговаривать с прессой.

Менее ответственные газеты, то есть не имеющие средств для финансирования широкого расследования, а также все бульварные газетенки, которые ни на йоту не заботились о подтверждении «истинности», если они вообще могли правильно написать это слово, занимались псевдожурналистской деятельностью. Они взяли представленный им сверхсекретный меморандум и использовали его как плацдарм для необузданной патриотической шумихи, зная, что их выпуски пойдут нарасхват, ведь напечатанные слова для малоинформированных и не склонных к скептицизму читателей довольно часто становятся словами правды.

Однако в каждой статье отсутствовала истина, глубинная истина, которая терялась в удивительно детальных разоблачениях. Не было даже упоминания об отважном молодом султане Омана, который рисковал своей жизнью и положением, чтобы ему помочь, об оманце, охранявшем его как в аэропорту, так и на окраинных улицах Маската. Или о незнакомой обаятельной и умной женщине, спасшей его в переполненном вестибюле другого аэропорта в Бахрейне после того, как его чуть не убили; она нашла ему убежище и врача, который обработал его раны. Более того, не говорилось ни слова об израильском отряде, руководимом офицером разведки, спасшим его от смерти. При воспоминании об этом случае его до сих пор бросает в дрожь от ужаса. Или еще об одном американце, пожилом архитекторе из Бронкса, без которого он был бы мертвым уже год назад и останки его были бы уничтожены акулами Катара.

Вместо этого все статьи пронизывала общая тема: любой араб обладает пороком нечеловеческой жестокости и террористическими наклонностями. Само слово «арабский» представлялось синонимом безжалостности и варварства, ни малейших признаков благородства и приличия не признавалось за целым народом. Чем дольше Эван изучал газеты, тем больше он злился. Наконец в приступе ярости он смахнул их все с кровати.

Почему?

Кто?

А затем он почувствовал ужасную тупую боль в груди. Ахмет! О Боже, что он наделал? Поймет ли молодой султан, сможет ли он понять? Неупоминанием, умалчиванием американские средства массовой информации вынесли приговор всему государству Оман, давая простор измышлениям о бессилии арабов перед террористами или, что еще хуже, соучастии арабов в бессмысленном и беспощадном уничтожении американских граждан.

Ему нужно позвонить своему молодому другу, связаться с ним, сообщить, что он не владеет ситуацией. Кендрик сел на край кровати, поднял телефонную трубку, одновременно доставая из кармана брюк бумажник, прижал трубку подбородком, затем вытащил свою кредитную карточку. Не помня кода Маската, он набрал 0, чтобы вызвать оператора. Неожиданно гудок прервался, и на какое-то мгновение Кендрик запаниковал; его глаза широко открылись, он оглянулся на окна.

— Да. Двадцать третий! — послышался в трубке хриплый мужской голос.

— Я пытался вызвать оператора.

— Даже если вы набираете местный номер, вы должны расплатиться здесь.

— Мне нужно позвонить за океан.

— Нет, по этому телефону нельзя.

— По кредитной карточке. Как мне связаться с оператором? Я запишу это на номер моей кредитной карточки.

— Я буду ждать до тех пор, пока вы не скажете номер, понятно?

Ему было непонятно! Неужто ловушка? Неужели его выследили в этом захудалом мотеле в Вудбридже?

— Я не думаю, что могу принять эти условия, — запинаясь сказал он. — Это личный звонок.

— Подумать только, — иронически ответил голос. — Тогда пойдите и найдите себе платный телефон. Есть один в вагоне-ресторане за пять миль отсюда. Чао, дерьмо.

— Подождите минутку! Хорошо, оставайтесь на связи. Но когда оператор все выяснит, я хочу услышать, как вы отсоединились, о’кей?

— Вообще-то я собирался позвонить Лоэлле Парсон.

— Кому?

— Ладно, задница. Я набираю номер. Люди, которые целый день не выходят из дома, или сексуальные извращенцы, или террористы.

Где-то в недосягаемых просторах Персидского залива говорящий по-английски с арабским акцентом оператор выразил сомнение, что в Маскате есть телефонная станция с начальными цифрами 555.

— Наберите их, пожалуйста! — настаивал Эван и добавил жалостно: — Очень вас прошу.

Гудок прогудел восемь раз — и он услышал раздраженный голос Ахмета:

— Ивах?

— Ахмет, это Эван, — сказал Кендрик по-английски. — Я должен поговорить с тобой.

— Поговорить со мной? — взорвался молодой султан. — У тебя хватает наглости звонить мне, ублюдок?

— Значит, ты знаешь? О том… о том, что они обо мне говорят?

— Знаю? Я ведь очень богатый ребенок, и у меня на крыше есть тарелочки, которые ловят все, что я хочу и откуда я хочу! У меня даже есть перед тобой преимущество. Ты читал газеты отсюда и с Ближнего Востока? Из Бахрейна и Эр-Рияда, из Иерусалима и Тель-Авива?

— Естественно, нет. Я только видел наши…

— Это такая же макулатура! Годится для того, чтобы ты собрал ее в стопку и сел на нее. Живи и здравствуй в Вашингтоне, но не вздумай возвратиться сюда.

— Но я хочу возвратиться. Я возвращаюсь!

— Нет, не в эту часть света. Мы умеем читать, и мы умеем слушать, и мы смотрим телевизор. Ты сделал все это сам! Ты всю вину спихнул на арабов! Убирайся из моей памяти, ты, сукин сын!

— Ахмет!

— Прочь, Эван! Я бы никогда не поверил, что ты на это способен. Ты что, добивался в Вашингтоне власти, обзывая всех нас животными и террористами? Это что, был единственный способ?

— Я никогда этого не делал, я никогда этого не говорил.

— Твой мир это сделал! Уже за то, что вы повторяете это раз за разом, снова и снова, пока, наконец, всем не станет понятно, будьте вы все прокляты! Вы же хотите видеть всех нас закованными в цепи! И этот последний паршивый сценарий принадлежит тебе.

— Нет! — протестующе закричал Кендрик. — Не мне!

— Почитай вашу прессу! Загляни в нее!

— Это пресса, но не ты и не я!

— Ты — это ты — еще один из заносчивых ублюдков с вашим слепым благочестиво-показным иудейско-христианским лицемерием, а я — это я — исламский араб. И ты больше не можешь плевать мне в лицо.

— Я никогда даже не собирался этого делать… я никогда не смог бы…

— Ты больше не сможешь плевать на моих братьев, земли которых по вашему декрету должны быть у них отняты. Вы вынуждаете целые деревни покинуть свои дома, свою работу и свое маленькое дело — маленькое, но принадлежавшее им в течение многих поколений!

— Ради Бога, Ахмет, ты выражаешься, как один из них!

— Да что ты говоришь! — воскликнул молодой султан; в его голосе звучали одновременно злость и сарказм. — Под «ними» ты подразумеваешь тысячи и тысячи семей, под дулами пистолетов загнанных в лагеря, пригодные лишь для свиней. Для свиней, а не для семей! Не для матерей, отцов и детей! Послушайте, мистер Всезнайка, замечательно честный американец, если я говорю, как один из них, черт возьми, мне очень жаль! И я скажу, чего еще мне очень жаль: я попал сюда слишком поздно. Сегодня я понимаю гораздо больше, чем вчера.

— Что, черт побери, это значит?

— Я повторяю: читай свою прессу, смотри свое телевидение, слушай свое радио, и ты узнаешь, что вы, высшие люди, готовитесь бросить на грязных арабов атомную бомбу, чтобы не нужно было больше с нами считаться. Или вы хотите предоставить право действовать своим хладнокровным друзьям в Израиле? Вы просто дадите им бомбы.

— Прекрати! — закричал Кендрик. — Те израильтяне спасли мне жизнь!

— Ты прав, они это сделали, но ты им просто подвернулся под руку!

— О чем ты?

— Вообще-то я могу тебе и сказать, потому что никто другой этого не сделает, никто этого не напечатает. Ты их ни на грош не интересовал, мистер Герой. Та группа прибыла сюда, чтобы вытащить из посольства одного человека, агента Моссада, высокопоставленного стратега, выдающего себя за натурализованного американца, работающего по контракту с Государственным Департаментом.

— Не может быть, — прошептал Эван. — Уэйнграсс знал об этом?

— Если и знал, то держал свой рот на замке. Он вынудил их поехать за тобой в Бахрейн. Вот как получилось, что они спасли тебе жизнь. Это не планировалось. Их никто и ничто не волнует, кроме них самих. Иудеи!

— Проклятье! Слушай меня, Ахмет! Я не отвечаю за то, что здесь произошло, что было напечатано в газетах или показывалось по телевидению. Я меньше всего хотел…

— Дерьмо собачье! — перебил его молодой выпускник Гарварда и султан Омана. — Ничего из этого не могло бы попасть в газеты без твоей помощи. Я узнал вещи, о которых даже не подозревал. Кто эти агенты разведки, шныряющие по моей стране? Кем были все те люди, с которыми ты связывался? Кто ввез тебя на территорию страны, не поставив меня в известность? Кто имеет такое право? Пока что я управляю этим проклятым государством. Я что — «шарик» в детской игре?

— Ахмет, я ничего не знаю об этих вещах. Я только знал, что мне нужно туда попасть.

— А я случайный человек? Разве мне можно доверять?.. Конечно, нет, ведь я араб!

— А вот это уж точно дерьмо собачье. Ты был под защитой.

— От чего? От американо-израильского прикрытия?

— Умоляю, прекрати молоть вздор! Я ничего не знал об агенте Моссада в посольстве, о нем я впервые услышал только что от тебя. Если бы я знал, то рассказал бы тебе! И, раз уж мы об этом заговорили, мой вспыльчивый молодой фанатик, то я не имею никакого отношения к лагерям беженцев или к принудительному расселению в них семей под угрозой оружия.

— Вы все причастны к этому! — закричал султан Омана.

Связь прервалась. Хороший человек и верный друг, который сделал все возможное, чтобы спасти ему жизнь, ушел из его жизни. Планы Кендрика вернуться в ту часть мира, которую он так сильно любил, рухнули.

Перед тем как показаться на публике, он должен выяснить, что случилось, кто был виновен в случившемся! Он должен с чего-то начать, и этим «чем-то» был Государственный Департамент и человек по имени Френк Сван. Лобовое наступление на Департамент, конечно, исключалось. Как только он назовет себя, поднимется тревога, а так как его лицо постоянно мелькало по телевизору и пол-Вашингтона гонялось за ним, он должен тщательно продумать каждый свой шаг. Первое: как добраться до Свана, чтобы он или его сотрудники не узнали об этом. Его сотрудники… Год назад он вошел в кабинет Свана и заговорил с секретаршей, сказав ей несколько слов по-арабски, чтобы подчеркнуть безотлагательность своего визита. Она скрылась в своем кабинете, и десять минут спустя они со Сваном уже беседовали в подземном компьютерном комплексе. Эта секретарша была не только исполнительной, но и имела исключительную способность покровительствовать тем, кто ей понравится, как, очевидно, и большинство секретарей в коварном Вашингтоне. А так как любившая покровительствовать секретарша очень хорошо знала о существовании конгрессмена Кендрика, с которым она разговаривала год назад, может, она среагирует на другой голос, принадлежавший человеку, также находившемуся под защитой ее босса. Стоило попробовать; кроме того, это было единственное, что он мог придумать. Он снял трубку, набрал код района Вашингтона и подождал, пока грубый управляющий мотелем «Три медведя» возьмет трубку.

— Консульский Отдел, кабинет директора Свана, — ответила секретарша.

— Привет, это Ральф из отдела разведки, — начал Кендрик. — У меня есть новости для Френка.

— Кто это?

— Все в порядке, я друг Френка. Я только хотел сказать ему, что, возможно, сегодня днем будет созвано заседание отделов.

— Еще одно? Ему это не нужно.

— Как у него с расписанием?

— Все забито. Он на конференции до четырех часов.

— Если он не хочет, чтобы его опять допрашивали, ему следует по возможности укоротить свой рабочий день и пораньше уехать на автомобиле домой.

— На машине? Ему? Он спустится на парашюте в джунгли Никарагуа, но не будет рисковать при таком движении, как в Вашингтоне.

— Вы знаете, что я имею в виду. Здесь ситуация несколько нервная. Он может попасть на вертел.

— Он уже на нем находится с шести часов сегодняшнего утра.

— Я всего лишь хочу выручить приятеля.

— Вообще-то он сейчас пойдет на прием к врачу, — неожиданно сказала секретарша.

— Да?

— Да, сейчас. Спасибо за предупреждение, Ральф.

— Я вам не звонил.

— Конечно, нет, дорогуша. Кто-то из отдела разведки просто проверял расписание.

Эван стоял в толпе, ожидая автобус, на углу Двадцать первой улицы, откуда был прекрасно виден вход в Государственный Департамент. Поговорив с секретаршей Свана, он оставил домик и быстро поехал в Вашингтон, сделав короткую остановку в Александрии в аллее с магазинчиками, где купил темные очки, широкополую парусиновую рыбацкую шляпу и мягкую матерчатую куртку. Было три сорок восемь; если секретарша не соврала, Френк Сван, полномочный директор Консульского Отдела, в течение следующих пятнадцати-двадцати минут непременно выйдет из огромной стеклянной двери.

Так и произошло. В четыре ноль три он выбежал из здания и повернул налево по тротуару от автобусной остановки. Кендрик выскочил из толпы и бросился за человеком из Государственного Департамента, стараясь сохранять расстояние между ним и собой не менее тридцати футов, недоумевая, какое же средство передвижения выберет не умеющий водить машину Сван. Если он собирается идти пешком, Кендрик остановит его перед входом в миниатюрный парк или где-нибудь еще, где они спокойно смогут поговорить.

Сван не собирался идти пешком; он был готов сесть на автобус, направляющийся на восток по Виргиния-авеню, который, громыхая, уже приближался к остановке. Эван не мог позволить директору Консульского Отдела сесть на этот автобус. Он приблизился к Свану и коснулся его плеча.

— Привет, Френк, — дружелюбно сказал Кендрик, снимая темные очки.

— Вы?! — воскликнул удивленный Сван, испугав других пассажиров, когда дверь автобуса со скрипом открылась.

— Я, — спокойно согласился Эван. — Думаю, нам нужно поговорить.

— Боже праведный! Вы, наверно, сошли с ума!

— Если и так, то вы довели меня до этого…

Их короткая беседа дошла только до этого пункта, потому что неожиданно чей-то мощный голос наполнил улицу, отдаваясь эхом от стенки автобуса.

— Это он! — ревел неопрятный человек странного вида с вылезающими из орбит глазами и длинными растрепанными волосами. — Видите? Глядите! Это он. Десантник Кендрик! Я смотрел на него целый день по телевизору — у меня в квартире семь телевизоров! Не происходит ничего, о чем бы я не знал! Это он!

Не успел Эван среагировать, как человек сорвал с него рыбацкую шляпу.

— Глядите! Смотрите! Он!

— Надо убираться отсюда! — закричал Сван.

Они бросились бежать по улице, человек странного вида погнался за ними, его мешковатые с пузырями на коленях брюки хлопали на ветру, который он сам создавал при беге, в руках он держал шляпу Эвана.

— Он гонится за нами! — крикнул директор Консульского Отдела, оглядываясь назад.

— У него моя шляпа!

За два квартала впереди они увидели, как из машины, опираясь на палочку, выбирается трясущаяся леди с голубыми волосами.

— Туда! — завопил Сван. — В такси!

Лавируя в потоке машин, они бегом пересекли широкую авеню. Эван забрался в ближайшую дверь, а человек из Госдепартамента обежал вокруг автомобиля и помог пожилой пассажирке выйти, при этом он неумышленно подбил ногой ее палочку. Она упала на тротуар, а за ней и голубоволосая леди.

— Простите, дорогая, — сказал Сван, запрыгивая на заднее сиденье.

— Поехали! — завопил Кендрик. — Быстрее! Убираемся отсюда!

— Вы, парни, взяли банк, что ли? — спросил водитель, включая передачу.

— Вы станете богаче, если просто поторопитесь, — буркнул Эван.

— Я тороплюсь, тороплюсь. Но у меня же нет прав летчика. Я обязан держаться земли. Понимаете, к чему я веду?

Кендрик и Сван одновременно обернулись и посмотрели в заднее стекло. На углу они увидели человека с растрепанными волосами и пузырящимися брюками, что-то записывающего на газете. На голове у него была шляпа Эвана.

— Название компании и номер такси, — спокойно сказал директор Консульского Отдела. — Куда бы мы ни направлялись, нам нужно поменять машину, по крайней мере, за квартал от этой.

— Почему? Не почему менять, а почему за квартал?

— Чтобы наш водитель не видел, в какое такси мы сели.

— Вы говорите так, как будто знаете, что делаете.

— Надеюсь, вы тоже знаете, — задыхаясь ответил Сван, вынимая носовой платок и вытирая покрытое потом лицо.

Через двадцать восемь минут, оставив второе такси, конгрессмен и человек из Госдепартамента быстро шли по улице в захудалом районе Вашингтона. Они обратили внимание на появившуюся вверху красноватую неоновую надпись с отсутствующими тремя буквами. Это был убогий бар, который полностью соответствовал своему окружению. Они согласно кивнули друг другу и вошли внутрь, несколько испуганные чрезмерно темным интерьером, наверно, по контрасту с ярким октябрьским днем на улице. Единственным мерцающим источником света был телевизор, укрепленный на стене над стойкой бара. Несколько сгорбившихся неопрятных, с затуманенным взором постоянных клиентов подтверждали статус заведения. Кендрик и Сван двинулись в самый темный угол, нашли захудалую кабинку и, проскользнув в нее, устроились один напротив другого.

— Вы действительно настаиваете на необходимости нашего разговора? — спросил седоволосый Сван, тяжело дыша. Лицо его пылало и все еще было потным.

— Я категорически настаиваю и готов сделать вас кандидатом в морг, если вы откажетесь.

— Осторожно, у меня черный пояс.

— Где? Не вижу, — начал осматривать его Эван.

Сван нахмурился.

— Не паясничайте. Мне нужно выпить.

— Позовите официанта, — посоветовал Кендрик. — Я буду держаться в тени.

— В тени? — хмыкнул Сван, поднимая руку, чтобы подозвать полную темнокожую официантку с огненно-рыжими волосами. — А где здесь свет?

— Спрашивать буду я, — процедил сквозь зубы Кендрик. — Как вы могли, черт побери, вы, лжец?

— Какого хрена вы думаете, что это сделал я? — закричал человек из Госдепартамента и тут же замолчал, так как у стола, подбоченившись, остановилась официантка.

— Вы что будете? — спросил Сван Эвана.

— Ничего.

— Здесь это не годится. Может не поздоровиться. Две пшеничные водки, двойные, пожалуйста. Канадской, если у вас есть.

— Забудьте об этом, — ответила официантка.

— Забыто, — согласился Сван и, когда официантка отошла, опять перевел глаза на Кендрика. — Вы смешной человек, мистер конгрессмен, то есть я хочу сказать, у вас слишком развито воображение. К вашему сведению, госсекретарь издал директиву, из которой ясно, что он не знает, кем я, нерешительный ученый, проститутка, являюсь. Израильтяне подняли крик, так как они считают, что их драгоценный Моссад может быть скомпрометирован, если кто-нибудь начнет докапываться до истины, да и арабы, которым мы платим, сучатся, потому что им, видите ли, не отдают должного. А в три тридцать сегодня днем президент — чертов президент — будет пилить меня за неисполнение долга. Позвольте вам сказать, что он произносит эти слова так, будто знает, о чем говорит… Вы правите, мистер президент? Это я правлю. Уже почти тридцать проклятых лет я в этой паршивой политике.

— Именно так и я ее называю, — быстро, но спокойно перебил его Эван. — Извините.

— На вас это похоже, — сказал Сван, не пропуская удара. — Потому что кто же еще станет заниматься этим дерьмом, кроме нас — кретинов, более глупых, чем сама система? Мы нужны вам, и не забывайте об этом. Проблема заключается в том, что мы от этого почти не имеем никакой выгоды. Я имею в виду, что мне нет надобности нестись домой, чтобы удостовериться, что бассейн у меня на заднем дворе не зарос из-за жары водорослями… Главным образом потому, что у меня нет бассейна, а моя жена получила дом по условиям развода, так как устала от того, что я выхожу за буханкой хлеба и возвращаюсь три месяца спустя, а в ушах у меня все еще афганская грязь! О нет, мистер секретный конгрессмен, я на вас не насвистел. Наоборот, я делал все возможное, чтобы остановить свист. Мне не много осталось, но я хочу быть чистым и уйти таким, каким пришел.

— Вы пытались остановить свист?

— Осторожненько, без шума, очень профессионально. Я даже показал ему копию записки, которую послал наверх, с предложением отклонить вашу кандидатуру.

— Ему?

Сван с несчастным видом смотрел на Кендрика. Официантка, подав им выпивку, стояла рядом, постукивая пальцами по столу. Человек из Госдепартамента засунул руку в карман и, взглянув на счет, оплатил его. Приняв чаевые, женщина пожала плечами и отошла.

— Ему? — повторил Эван.

— Вперед, — сказал Сван скучным голосом, отхлебнув изрядную порцию виски. — Ну давай, еще удар, доводи дело до конца, какая разница? Осталось не так уж много крови.

— Насколько я понимаю, вы хотите сказать, что не знаете, кто он. Кто этот «он».

— Да нет, у меня есть имя, должность и даже первоклассная рекомендация.

— Ну и?

— Он не существует.

— Что?

— Вы что, глухой?

— Он не существует… — повторил обреченно Кендрик.

— Ну, один из них существует, но не тот, который приходил ко мне, — Сван прикончил свой первый стакан.

— Я этому не верю.

— Так же, как и Айви раньше. Айви — это моя секретарша. Айви — грозная личность.

— О чем вы говорите? — жалобно спросил Кендрик.

— Айви позвонили из кабинета сенатора Элисона, позвонил парень, с которым она встречалась пару лет назад. Он сейчас один из первых помощников сенатора. Он попросил ее устроить встречу с сотрудником, который выполнял секретную работу для Элисона, и она это сделала. Ну, этот тип оказался белокурым призраком с произношением, которое я отнес бы куда-то к центру Европы, но он не простак, он кого хочешь облапошит. Если у вас есть шрам, о котором знала только ваша мама, то будьте уверены, что у него есть снимок этого шрама.

— С ума сойти, — мягко прервал Эван. — Не понимаю, откуда он может это знать?

— Я тоже. Я хочу сказать, что вопросы, которые он задавал, содержали ВД.

— Прошу прощения?

— Важные данные о вас. Он дал почти столько же, сколько смог вытянуть из меня, и при этом показал себя таким профи, что я с готовностью сразу же предложил ему работу в Европе.

— Но почему я?

— Я тоже недоумевал. Поэтому и попросил Айви проверить кое-что в канцелярии Элисона. Я заинтересовался, почему у такого… низкосортного сенатора есть агент СП такого рода?

— Что?

— Не то, что вы думаете. Суперпризрак. Подумав об этом, начинаешь предполагать, что есть связь…

— Вы не могли бы придерживаться темы?

— Конечно, — сказал Сван, приступая ко второй порции виски. — Айви звонит своему дружку, а он понятия не имеет, о чем она говорит. Оказывается, он никогда ей не звонил и никогда не слышал о сотруднике, о котором идет речь, как бы там его ни звали.

— Черт возьми, разве она не узнала, с кем говорит? Его голос, манера изъясняться, то, о чем они обычно беседовали.

— Айви уверяла, что когда ее старый кавалер звонил ей из Джорджии, он хрипел, у него был ларингит. Но тот лжец, который ей действительно звонил, знал места, куда они ходили, вплоть до нескольких мотелей в Мэриленде, о которых Айви совсем не хотела сообщать своему мужу.

— Боже правый, вот это операция, — Кендрик протянул руку и взял стакан Свана.

— Почему вы только что выпили мой виски? Не забывайте, у меня нет плавательного бассейна. И даже дома.

Неожиданно со стороны мерцающего экрана телевизора, установленного над стойкой бара, донеслось произнесенное резким звучным голосом и резанувшее их слух имя «Кендрик!».

Оба подняли головы и посмотрели на экран. Глаза у них широко раскрылись, они не верили тому, что видели.

— Выпуск новостей! История этого часа, а может быть, и десятилетия! — вопил телевизионный журналист в толпе зевак, заглядывающих в камеру. — Последние двенадцать часов весь Вашингтон занят поисками конгрессмена Эвана Кендрика из Колорадо, героя Омана, но пока безрезультатно. Самые большие опасения вызывает, конечно, возможность арабского возмездия. Нам сообщили, что правительство попросило полицию, госпитали и морги быть начеку. Тем не менее, несколько минут назад его видели на углу этой самой улицы, опознал его некий Казимир Бола… Боле…славский. Откуда вы, сэр?

— Из Джерси-Сити, — ответил человек с дикими глазами и шляпой Кендрика на голове, — но корни мои в Варшаве! Благословенная Богом Варшава.

— Значит, вы родились в Польше?

— Не совсем.

— Но вы видели конгрессмена Кендрика?

— Точно. Он разговаривал с седоволосым мужчиной за пару кварталов отсюда у автобуса. Потом, когда я закричал: «Десантник Кендрик, это он», — они бросились бежать! Я знаю! У меня телевизор в каждой комнате, включая туалет. Я никогда ничего не пропускаю.

— Когда вы говорите «за пару кварталов отсюда», сэр, вы, конечно, имеете в виду угол за две с половиной улицы от Государственного Департамента, не так ли?

— Будьте уверены!

— Мы не сомневаемся, — проворковал доверительно репортер, глядя в камеру, — что власти проверят Госдепартамент на предмет того, есть ли там человек, подобный описанному нашим свидетелем, и может ли он быть участником этого чрезвычайного рандеву.

— Я преследовал их! — завопил свидетель в мешковатых брюках, срывая с головы шляпу Эвана. — Я добыл его шляпу. Смотрите, это собственная шляпа агента-десантника!

— Но что вы слышали, мистер Болеславский, там, у автобуса?

— Говорю вам, не всегда все так, как кажется! Перед тем как они убежали, мужчина с седыми волосами дал коммандос Кендрику приказ. Я думаю, у него был русский акцент, может быть, иудейский. Коммунисты и евреи — нельзя им доверять, вы понимаете, что я хочу сказать? Они никогда и близко не подходили к церкви! Они понятия не имеют, что такое священная месса.

Телевизионный канал неожиданно переключился на коммерческий, превозносящий достоинства дезодоранта для подмышек.

— Я сдаюсь, — сказал Сван, насильно забирая свою выпивку у Эвана и проглатывая ее. — Теперь я крот. Русский еврей из КГБ, который не знает, что такое месса. Вы от меня еще что-нибудь хотите?

— Нет, потому что я вам верю. Но вы можете для меня кое-что сделать, и это в наших общих интересах. Я должен выяснить, кто это со мной делает, кто делает то, в чем обвиняют вас, и почему.

— А если вы выясните, — перебил Сван, наклоняясь вперед, — вы мне скажете? Это единственное, что меня сейчас интересует. Мне необходимо сорваться с этого крючка и насадить на него кое-кого другого.

— Вы узнаете первым.

— Что вы хотите?

— Список всех тех, кто знал, что я поехал в Маскат.

— Это не список, это маленький узкий круг, — Сван покачал головой, не столько отказывая, сколько объясняя. — Ничего бы не произошло, если бы вы не предупредили, что мы вам можем понадобиться, если вдруг случится что-нибудь такое, с чем вы не сможете справиться. Я дал это понять. Мы не могли позволить себе признать вас из-за заложников.

— Насколько тесен круг?

— Все было устно, как вы понимаете.

— Понятно. Насколько узкий круг?

— Не участвующих в операции было ограниченное количество. Это явный мерзавец Герберт Дэнисон, развратный начальник штаба Белого Дома, госсекретарь и министр обороны, а также председатель объединенного правления начальников штабов. Я служил связником для всех четверых, и вы можете их исключить. Они слишком много теряют и ничего не получают взамен, разоблачая вас, — Сван нахмурился. — Оперативное подразделение работало по строгому принципу: «знать только по необходимости». Был Лестер Кроуфорд в Лэнгли. Лес — аналитик ЦРУ по тайной деятельности в этом районе. Завершает список начальник военно-морской базы в Бахрейне, некий Грейсон. Джеймс Грейсон. Он поднял шум по поводу вашего с Уэйнграссом исчезновения из этого района, считая, что компания сошла с ума и прямым ходом движется к ситуации «застукали на горячем». Застукали на горячем ЦРУ, понимаете?

— Я бы хотел не понимать.

— Затем еще были четверо или пятеро местных арабов, лучших из тех, которых имели мы и компания. Каждый из них изучил вашу фотографию, но никому из них не сказали, кто вы. Они не могли сообщить того, чего не знали. Еще двое знали, кто вы. Один участвовал в событиях там, а другой — здесь, в «ОГАЙО-4-0», обслуживает компьютеры.

— Компьютеры? — спросил Кендрик. — Распечатки?

— Ваша программа была только у него, поскольку вас убрали из центрального блока. Его имя Джеральд Брайс, и если он — свистун, я пойду в ФБР как еврейский крот, по словам мистера Болеславского, работающий на Советы. Он умный, с хорошей реакцией, прекрасно управляется с оборудованием. Этот парень когда-нибудь будет руководить Консульским Отделом, если девицы перестанут так сильно к нему липнуть и он сможет заняться своей карьерой.

— Повеса?

— Ради Бога, преподобный, может, мы с вами пойдем на вечернюю молитву? Парню двадцать шесть лет, он красивее, чем имеет на это право. Он еще не женат и скорее петушок, чем человек. Но другие болтают о своих похождениях, он — никогда. Я думаю, именно поэтому я и люблю его. В этом мире осталось не так много джентльменов.

— Я уже тоже люблю его. Кто был последним человеком, тем, кто участвовал в событиях и знал меня?

Френк Сван подался вперед, повертел в руке свой пустой стакан и внимательно изучил его, прежде чем поднять глаза на Кендрика.

— Я думал, вы могли бы это выяснить и сами.

— Что? Почему?

— Эдриен Рашад.

— Мне это ничего не говорит.

— У нее было прикрытие.

— Эдриен?.. Женщина?

Сван кивнул. Эван нахмурился, затем вдруг широко открыл глаза, брови его поднялись.

— Калехла? — прошептал он.

Человек из Государственного Департамента опять кивнул.

— Она была одной из ваших?

— Ну, не одной из моих, но одной из наших.

— Боже правый, она вывезла меня из аэропорта в Бахрейне! Этот толстый сукин сын Мак-Дональд толкнул меня прямо под машину, и я, черт побери, чуть было не погиб; я не знал даже, где нахожусь. Она меня вытащила из ада, но как ей это удалось, известно одному дьяволу.

— И мне тоже, — сказал Сван. — Она пригрозила снести головы нескольким бахрейнским полицейским, если она не получит зеленую дорогу, чтобы вас увезти. Она не только получила зеленую дорогу, но и машину из королевского гаража.

— Вы сказали, что она одна из вас, но не одна из ваших. Что это значит?

— Она из Бюро, но она еще и спецагент — настоящая неприкосновенность. У нее есть связи по всему Персидскому заливу и Средиземноморью. ЦРУ никому не разрешает работать с ней.

— Без нее мое прикрытие могло бы разлететься прямо в аэропорту.

— Без нее вы были бы мишенью для каждого террориста, разгуливающего по Бахрейну, включая солдат Махди.

Кендрик на короткое время замолчал, глаза его блуждали, губы полуоткрылись, он вспоминал.

— Она вам говорила, где меня прятала?

— Отказалась.

— Она имела право это делать?

— Я же вам сказал, что она спецагент.

— Понятно, — тихо промолвил Эван.

— Думаю, что мне тоже, — ответил Сван.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего. Она вытащила вас из аэропорта и уже через шесть часов вышла на связь.

— Это необычно?

— При данных обстоятельствах можно сказать, что это экстраординарно. Она должна была держать вас под наблюдением и немедленно докладывать о любом вашем решительном шаге прямо Кроуфорду в Лэнгли, который обязан был обратиться ко мне за инструкциями. Она этого не сделала, а в своем официальном отчете о выполнении задания даже не упомянула об этих шести часах.

— Ей нужно было защитить место, где мы скрывались.

— Еще бы. Ведь это место королевское.

— Конечно, — Кендрик замолчал и уставился в темный угол обветшалого бара. — Она была хорошим человеком, — наконец сказал он медленно и неуверенно. — Она так хорошо меня понимала. Я восхищался ею.

— Эй, послушайте, конгрессмен, — Сван нагнулся над своим пустым стаканом. — Вы думаете, такое произошло в первый раз?

— Что?

— Два человека в тяжелой ситуации, мужчина и женщина, и ни один из них не знает, увидят ли они следующий день или следующую неделю? Вот они и приходят к соглашению, это естественно. Ну так что?

— Это чертовски оскорбительно, Френк. Она для меня кое-что значила.

— Хорошо, я буду говорить прямо. Я думаю, что вы для нее ничего не значили. Она профессионалка, которая прошла через несколько черных ОП.

— Черных что? Не могли бы вы говорить по-английски или по-арабски, если хотите, но чтобы это было понятно.

— Операций.

— Это слово используют в газетах.

— Если бы это зависело от меня, я бы нейтрализовал всех ублюдков, которые пишут эти статьи.

— Пожалуйста, не объясняйте мне, что значит «нейтрализовать».

— Не буду. Я только пытаюсь вам втолковать, что в поле мы время от времени делаем ошибки, особенно когда измучены или просто испуганы. Мы предаемся на несколько часов безопасному удовольствию и списываем это на долгожданную награду. Не знаю, поверите ли вы мне, но мы даже устраиваем лекции на эту тему людям, которых посылаем на задания.

— Теперь я этому верю. Честно говоря, подобные мысли действительно приходили мне в голову в то время.

— Хорошо. Выбросьте ее из головы. Она работает только в Средиземноморье и не имеет никакого отношения к происходящему здесь. Для начала вам, вероятно, пришлось бы полететь в Северную Африку, чтобы найти ее.

— Значит, все, что у меня есть, это человек по имени Кроуфорд в Лэнгли и начальник базы в Бахрейне.

— Нет. У вас есть блондин со среднеевропейским акцентом, работающий здесь в Вашингтоне. Работает он очень углубленно, получил где-то информацию, но не у меня, не из «ОГАЙО-4-0». Найдите его.

Сван дал Эвану номера телефонов как своей канцелярии, так и своей квартиры и выскочил из темного убогого бара, как будто ему не хватало воздуха. Кендрик заказал у толстой чернокожей официантки с огненными волосами ржаную водку и спросил, где находится платный телефон, если таковой имеется. Она указала на темную стену.

— Если вы два раза стукнете по нижнему левому углу, то получите свои четверть доллара назад, — сообщила официантка.

— Если получу, то отдам его вам, хорошо? — спросил Эван.

— Отдайте его лучше своему другу, — ответила она. — Ничтожности в костюмах никогда не оставляют чаевых, белые или черные, не имеет значения.

Кендрик выбрался из кабинки и осторожно пошел к темной стене с телефоном. Пора было позвонить в свою контору. Он больше не мог подставлять под удар миссис Энн Малкэйи О’Рейли. Поморщившись, он вставил монету и набрал номер.

— Приемная конгрессмена…

— Это я, Энни, — перебил Эван.

— Боже мой, где вы? Уже больше пяти, а здесь все еще сумасшедший дом.

— Именно поэтому меня там нет.

— Пока я не забыла! — задыхаясь, прокричала миссис О’Рейли. — Недавно звонил Менни, он говорил очень настойчиво, но не громко. По-моему, это означает, что он был серьезен, и серьезен настолько, насколько это для него возможно.

— Что он сказал?

— Что вы не должны ему звонить по колорадскому номеру.

— Что?

— Он просил меня сказать вам «алкот масгул».

— Все ясно, Энни. Уэйнграсс сказал «алкхат машгул», что по-арабски значит «линия занята», простой эвфемизм для слов «подключено» или «прослушивается». Если Менни прав, значит, лазерным способом моментально определяется происхождение любого поступающего звонка. Я не буду звонить в Колорадо, — добавил Эван.

— Он просил передать вам, что когда обстановка нормализуется, он приедет в Меса Верде, зайдет ко мне и сообщит номер, по которому вы сможете с ним связаться.

— Я вам перезвоню.

— Ну а теперь, мистер Супермен, скажите: это правда, то, о чем все говорят? Вы действительно совершили все те подвиги в Омане или где-то там еще?

— Только некоторые из них. Но они не упомянули многих людей, о которых нужно было сказать. Кто-то пытается меня выделить и представить совсем не тем, кем я являюсь. Как вы справляетесь с обстановкой?

— Отвечаем стандартно: «Никаких комментариев» и «Наш босс отсутствует в городе», — ответила О’Рейли.

— Хорошо. Рад это слышать.

— Нет, конгрессмен, это не хорошо, потому что с некоторыми вещами нельзя справиться по стандарту. Мы можем контролировать сумасшедших, прессу и даже ваших коллег, но мы не можем управлять «1600».

— Белый Дом?

— Сам противный начальник штаба. Мы не можем ответить: «Никаких комментариев» глашатаю президента.

— Что он сказал?

— Он оставил мне номер телефона, по которому вы должны позвонить. Это его личный телефон, и он постарался, чтобы я поняла, что не более десяти человек в Вашингтоне имеют его…

— Интересно, президент тоже один из них? — перебил Кендрик не так уж и шутливо.

— Он уверял, что это так, и, между прочим, сказал, что это прямой приказ президента, чтобы вы позвонили его начальнику штаба.

— Прямой что?

— Президентский приказ.

— Когда же кто-нибудь удосужится прочитать этим клоунам конституцию. Законодательная ветвь правительства этой страны не подчиняется прямым приказам исполнительной, президентской или еще какой-нибудь власти.

— Согласна с вами, он выбрал глупые слова, — быстро продолжала Энни О’Рейли, — но если вы позволите мне закончить мой рассказ, может быть, вы будете более сговорчивым.

— Продолжайте.

— Он сказал, что они понимают, почему вы скрываетесь, и что они организуют незаметный подхват для вас, как только вы скажете… А сейчас могу я поговорить с вами как старший товарищ здесь, в Смешном городе, сэр?

— Пожалуйста.

— Вы не можете продолжать бегать, Эван. Рано или поздно вам придется показаться, и будет лучше, если вы до этого будете знать, что у них на уме. Нравится это вам или нет, они в курсе вашего дела. Почему бы вам не выяснить, что они собираются делать? Тогда можно избежать больших неприятностей.

— Говорите номер.

22

Герберт Дэнисон, начальник штаба Белого Дома, закрыл дверь своей личной ванной комнаты и достал бутылку Маалокса, которую хранил в правом углу мраморной стойки. В определенной последовательности он сделал четыре глотка мелообразной жидкости, зная по опыту, что это устранит жжение в верхней части груди. Многие годы назад в Нью-Йорке, когда начались приступы, он был так напуган, что не мог ни есть, ни спать, поскольку был уверен, что после того, как он выжил в аду Кореи, ему придется умереть на улице от сердечного приступа. Его тогдашняя жена, первая из трех, тоже была вне себя. Ей надо было решить, куда везти его сначала: в больницу или к их страховому агенту за расширенным страховым полисом. Не ставя его в известность, она предприняла последнее, и через неделю Герберт, стиснув зубы, лег в Корнуэльский медицинский центр для полного обследования.

Облегчение пришло, когда доктора объявили, что его сердце здоровое, как у молодого быка, объяснив ему, что спорадические приступы недомогания вызывались периодическим повышением кислотности, возникающим в результате стресса, и в этом нет сомнения. С этого дня у него в ваннах, кабинетах, автомобилях и чемоданах всегда были в наличии бутылки с белой успокаивающей жидкостью. Напряжение было частью его жизни.

Диагноз врачей оказался таким точным, что за годы он научился предсказывать, когда именно его начнет донимать эта кислотность, плюс-минус час или два. Когда он пребывал на Уолл-стрит, приступы неизбежно совпадали со временем диких колебаний стоимости акций на бирже или его баталий со своими коллегами, которые постоянно оказывались на пути его продвижения к богатству и высокому положению. Все они — блевотина, — подумал Дэнисон. Изысканные мальчики из изысканных семейств, которые принадлежали к изысканным клубам; они и плевать-то на него брезговали, не говоря уже о том, чтобы допустить в свое общество. А что теперь? Те же самые клубы принимают жидов, черномазых и даже нищих! Все, что им нужно делать, это говорить, как какие-то актеры-педики, и покупать свою одежду от Поля Стюарта или какого-нибудь французского гомика. Он плюет на них. Он смеется над ними. У него был внутренний инстинкт уличного борца на рынке; он так монополизировал рынок, сделал так много, что эта дерьмовая фирма вынуждена была дать ему пост президента, иначе он вышел бы на улицы и поднял бы миллионы. Он формировал эту корпорацию до тех пор, пока она не стала самой хитрой и самой агрессивной фирмой на Уолл-стрит. Он добился этого, избавляясь от гнилых нытиков и глупых команд так называемых практикантов, которые съедали деньги и воровали чужое время. Он придерживался двух принципов, ставших святым писанием корпорации. Первый: «Побей цифры прошлого года или уноси отсюда ноги». Второй звучал так же выразительно: «Если тебя здесь не вышколили, то ты попал сюда вышколенным».

Герб Дэнисон никогда не задавался вопросом, любят его или нет, это его не волновало; теория, что цель оправдывает средства, великолепно ему подходила, спасибо. В Корее он намотал себе на ус, что мягкотелые офицеры часто получали в награду солдатский гроб, так как у них не хватало на поле боя жесткой дисциплины и еще более жесткой власти. Он чувствовал: его подчиненные ненавидели его общеизвестную храбрость до такой степени, что ему приходилось постоянно, не отвлекаясь ни на минуту, быть начеку, чтобы его невзначай не убило осколком американской гранаты; несмотря на понесенные потери, он был глубоко убежден, что эти потери были бы гораздо большими, если бы командовали какие-нибудь хлюпики.

Как нытики на Уолл-стрит:

— Мы хотим строить все на принципах доверия, Герб, сохранения целостности…

Или:

— Юноша сегодня — это сотрудник корпорации завтра, и к тому же преданный.

Дерьмо! От доверия, целостности и преданности нельзя получить ни грамма прибыли. Вы получаете прибыль от чужих денег, которые стоят всей их преданности, целостности и доверия! И он оказался прав, когда раздувал списки клиентов до такой степени, что перегруженные компьютеры уже готовы были лопнуть; привлекая таланты из других фирм и удостоверившись, что получил то, за что платил, он тщательно следил, чтобы приобретенные таланты тоже получали по заслугам.

Конечно, он был крутым, может быть, даже безжалостным (так многие говорили как ему в лицо, так и в печати), и это привело к потере на его жизненном пути нескольких хороших людей, но главным было то, что в процентном отношении он был все-таки в выигрыше. Он доказал это как в военной, так и в гражданской жизни, хотя в итоге в обоих случаях эта блевотина его доставала. В Корее полковой командир обещал ему при увольнении звание полного полковника, но это так и не произошло. В Нью-Йорке его имя носилось в воздухе как имя нового члена Правления директоров «Веллингтон — Мидлантик Индастриз», самого престижного правления в сфере международных финансов, но увы — опять прокол. В обоих случаях члены братства, связанные старыми школьными узами, подстрелили его в момент взлета. Поэтому он забрал все свои миллионы и сказал: «Идите вы все…»

И опять он оказался прав, потому что нашел человека, которому нужны были как его деньги, так и его незаурядные способности: это был сенатор из Айдахо. Своим удивительно звонким страстным голосом он произносил слова, в которые горячо верил Герб Дэнисон. Это был политик, умеющий веселить и развлекать свою растущую аудиторию и в то же время навязывать ей свою точку зрения.

Сенатор из Айдахо был высоким и обаятельным, с улыбкой, подобной которой не видели со времен Эйзенхауэра и Шерли Темпл, он знал множество анекдотов и проповедей, утверждающих такие древние ценности, как сила и храбрость, уверенность в себе и самое главное — для Дэнисона — свободу выбора. Герб прилетел в Вашингтон, и с сенатором был заключен пакт. За три года Дэнисон отдал всю свою энергию и несколько миллионов — плюс дополнительные миллионы от многочисленных пожелавших остаться неизвестными людей, которым он сделал состояние, — пока у них не возник боевой фонд, за который они могли бы купить папство, если бы оно действительно продавалось.

Герб Дэнисон рыгнул: белая, как мел, успокаивающая жидкость действовала, но недостаточно быстро; он должен быть готов к встрече, которая произойдет с минуты на минуту. Сделав еще два глотка и посмотрев на себя в зеркало, Герб с огорчением отметил, что его седые волосы продолжают редеть, с левой стороны резко выделяется пробор, посредине четко просматривается макушка его головы. Все это вполне соответствовало образу делового человека. Вглядываясь в зеркало, он пожалел, что его серо-зеленые глаза не слишком большие, и открыл их так широко, как только мог, но они все равно оставались слишком узкими. Да и небольшая складка под подбородком напоминала ему о необходимости делать упражнения или поменьше есть — ни то, ни другое ему не импонировало. И почему, черт побери, несмотря на все деньги, которые он тратит на свои проклятые костюмы, он вовсе не выглядит как мужчины в рекламных проспектах, которые посылают ему его английские портные. Тем не менее, у него был впечатляющий вид сильного человека, подчеркиваемый его прямой осанкой и выдающейся челюстью.

Он рыгнул еще раз и сделал еще глоток своего личного эликсира. «Проклятый Кендрик, сукин сын!» — выругался он про себя. Этот никто, который неожиданно стал кем-то, был причиной его злости и беспокойства… Ну, если быть честным с самим собой, а он всегда старался быть с собой честным, чего редко придерживался с другими, это был не некто сам по себе, если сумел воздействовать на самого Лэнгфорда Дженнингса, президента Соединенных Штатов. Дерьмо, кислятина, мочевина!!! Что задумал Лэнгфорд? (В своих мыслях Герб тут же осадил себя, заменив имя Лэнгфорд на слово «президент», и это его еще больше разозлило; администрация Белого Дома требовала как напряжения, так и соблюдения дистанции, а Дэнисон этого не выносил…) После вступления в должность Дэнисон на протяжении трех лет обращался к президенту по имени, но вот во время одного из балов Дженнингс спокойно сказал своему начальнику штаба тем своим мягким шутливым голосом, который источал показное самоуничижение и здоровый юмор:

— Ты понимаешь, Герб, я не придаю этому никакого значения, но мне кажется, что администрация — не я, но администрация предпочитает, чтобы ты обращался ко мне «мистер президент». Ты, наверно, тоже так думаешь?

Проклятье! Вот так!

Что задумал Дженнингс? Что касается этого недоумка Кендрика, то президент вроде бы и согласился со всем, что предложил Герб, но ответы были слишком небрежными, граничащими с отсутствием интереса, и это беспокоило начальника штаба. Медоточивый голос Дженнингса звучал беззаботно, но глаза его вовсе не излучали беззаботность. Довольно часто Лэнгфорд Дженнингс удивлял всю их паршивую команду в Белом Доме непредсказуемыми поступками. Дэнисон надеялся, что это не один из таких случаев.

В ванной комнате зазвонил телефон, и от неожиданности начальник штаба умудрился пролить Маалокс на пиджак своего костюма. Правой рукой он неловко схватил трубку телефона со стены, одновременно левой рукой открывая кран с горячей водой и подставляя под струю салфетку. Отвечая, он стал яростно тереть салфеткой пятна, благодаря Бога, что они полностью исчезают на темной ткани.

— Да?

— Конгрессмен Кендрик прибыл к восточным воротам, сэр. Ведется обыск.

— Что?

— Его обыскивают с целью изъятия оружия и взрывчатых веществ.

— Бог мой, я никогда не говорил, что он террорист. Он в правительственной машине с двумя служащими секретной службы!

— Сэр, но ведь вы выказали сильное подозрение и неудовольствие.

— Немедленно пропустите его сюда.

— Понадобится время, чтобы он оделся, сэр.

— Идиоты!

Через шесть минут секретарша опасливо пропустила в дверь взбешенного Эвана Кендрика.

— Убирайтесь отсюда, леди, мне нужно поговорить с этим человеком с глазу на глаз, — прошипел он.

Секретарша поспешно удалилась, а начальник штаба направился к Кендрику с протянутой рукой. Кендрик ее проигнорировал.

— Я слышал о том, как вы здесь развлекаетесь, Дэнисон, — произнес Эван тихим ледяным голосом. — Вы взяли на себя смелость обыскать члена Палаты, который пришел по вашему приглашению — вот что произошло. Мать твою, ты не можешь отдавать мне приказания! Ты зашел слишком далеко!

— Полная неразбериха и путаница в инструкциях, конгрессмен! Боже мой, как вы могли подумать что-то другое?

— Зная вас, очень просто. Слишком много моих коллег прошли через слишком много «обработок», в которых были замешаны вы. Рассказывают кучу ужасных историй, и среди них есть одна, в которой вы ударили кулаком члена Палаты из Канзаса, за что последний, насколько я понял, припечатал вас к полу.

— Это ложь! Он пренебрег процедурами Белого Дома, за которые я несу ответственность. Может быть, я и коснулся его, но только чтобы удержать на месте, вот и все. И именно тогда он застал меня врасплох.

— Я так не думаю. Я слышал, он назвал вас «двадцатипятипенсовым начальником», поэтому вы и взорвались.

— Искажение. Полное искажение правды! — Дэнисон поморщился, так как кислота уже начала выделяться. — Послушайте, я прошу прощения за обыск с раздеванием.

— Не надо. Его не было. Я согласился снять куртку, считая, что это обычная процедура, но когда охрана упомянула о рубашке и брюках, вмешались мои гораздо более сообразительные охранники.

— Тогда какого черта вы так рассвирепели?

— Из-за того, что вы вообще допускали такую возможность, а если нет, то создали впечатление у служащих, будто это возможно.

— Я мог бы опровергнуть это обвинение, но я не стану утруждать себя. А сейчас мы пройдем в Овальный кабинет, и, ради Бога, не смущайте этого человека всем этим собачьим дерьмом с арабами. Помните, он не знает, что произошло, я все проясню для него позже.

— Как я могу быть уверен, что вы на это способны?

— Что?

— Вы меня слышали. Как я могу быть уверенным, что вы на это способны или что на вас можно положиться?

— О чем вы говорите?

— Я думаю, вы проясните только то, что хотите прояснить, рассказывая ему только то, что вы хотите, чтобы он услышал от вас.

— Кто вы такой, чтобы позволять себе разговаривать со мной таким образом?

— Некто, и, вероятно, такой же богатый, как вы. А также некто, собирающийся покинуть этот город, о чем, как я уверен, Сван вам сообщил, поэтому ваши политические благословения для меня бессмысленны — я их не принял бы в любом случае. Знаете что, Дэнисон, я думаю, вы самая натуральная крыса. Не относящаяся к типу смышленых Микки Маусов, а настоящая тварь. Уродливый, длиннохвостый, питающийся отбросами грызун, который разносит отвратительные болезни. Это называется безответственность.

— Вы слов не выбираете, не так ли, конгрессмен?

— Мне это не нужно. Я ухожу.

— Но он не уходит! И я хочу, чтобы он был сильным и убедительным. Он ведет нас в новую эру. Мы опять поднимаем голову. Уже пора! Мы говорим всем ничтожествам этого мира: заткнитесь или уйдите с дороги.

— Ваши выражения так же глупы и банальны, как и вы сами.

— А ты кто такой? Член какой-то зачуханной лиги старейших университетов Новой Англии, интеллектуальная элита с какой-то поганой степенью в английской филологии? Да хватит, конгрессмен. Мы здесь играем в крутые игры, вот что! Люди в этой администрации или работают жестко, или их отсюда убирают. Ты понял это?

— Постараюсь запомнить.

— Пока ты еще здесь, заруби себе на носу: он не любит несогласия. Все должно быть в сдержанных тонах, ясно? Никаких волн, все счастливы, понял?

— Однако вы повторяетесь.

— Я делаю свое дело, Кендрик. Вот как называется эта жесткая игра.

— Вы убогая посредственная личность, вот вы кто.

— Значит, мы друг другу не понравились. Ну и что? Это вовсе не сделка…

— Я это понял, — согласился Эван.

— Пошли.

— Не так быстро, — твердо ответил Кендрик, отворачиваясь от Дэнисона и направляясь к окну, как будто кабинет принадлежал ему, а не этому человеку президента. — Так каков же сценарий? Ведь это термин, верно?

— Что вы имеете в виду?

— Что вы от меня хотите? — спросил Кендрик, выглядывая на лужайку перед Белым Домом. — Если вы занимаетесь умственным трудом, зачем здесь я?

— Потому что игнорирование наших требований приведет вас к обратным результатам.

— Правда? — Кендрик опять повернулся лицом к начальнику штаба Белого Дома. — К обратным результатам?

— Вас должны признать, разве это недостаточно ясно? Он не может просто сидеть и делать вид, что вы не существуете, ведь так?

— А, я понимаю. Скажем, во время одной из его занимательных, но не слишком просвещающих народ пресс-конференций кто-нибудь упомянет мое имя, что теперь неизбежно. Он же не может сказать, что не уверен, за кого я играю — за муравьев или за гигантов?

— Ты понял. Пошли. Я буду направлять разговор.

— Вы хотите сказать, что будете контролировать разговор, не так ли?

— Называйте это как хотите, конгрессмен. Он — самый великий президент двадцатого столетия, и не забывайте об этом. В мои обязанности входит поддерживать статус-кво.

— Зато в мои обязанности это не входит.

— Нет, черт побери. Это общие наши обязанности. Я участвовал в сражениях, молодой человек, я видел, как люди умирали, защищая наши свободы и образ жизни. Говорю вам, это было священное зрелище! И этот человек, этот президент вернул ценности, которых нам так не хватало. Он повернул развитие нашей страны в нужном направлении только силой своей воли, своей индивидуальности, если хотите. Он самый лучший.

— Но не обязательно самый умный, — перебил Кендрик.

— Это не значит плохой. Галилей был бы паршивым Папой и никчемным Цезарем.

— Я полагаю, вы схватили суть.

— Совершенно верно. Итак, сценарий: объяснение простое и хорошо знакомое. Какой-то сукин сын проболтался об истории в Омане, а вы хотите, чтобы все было забыто как можно скорее.

— Я?

Дэнисон замолчал, разглядывая Эвана так, будто перед ним стояло какое-то чудовище.

— Это прямо основывается на том, о чем этот подонок Сван рассказал председателю объединенного правления.

— Почему Сван подонок? Это не он проболтался. Он попытался вышвырнуть человека, который приходил к нему.

— Он позволил этому случиться. Он руководил этой операцией, и я позабочусь, что его повесят.

— Неправильное построение фразы.

— Что?

— Не имеет значения. Но только ради того, чтобы быть уверенным, что мы оба руководствуемся одним сценарием, объясните мне, почему я хочу, чтобы все было забыто как можно скорее?

— Потому что там могут начаться репрессии против ваших вонючих арабских друзей. Именно это вы сказали Свану, и именно это он передал своему начальству. Вы хотите что-то изменить?

— Нет, конечно, нет, — вкрадчиво сказал Кендрик.

— Хорошо. Мы проведем короткую церемонию, во время которой он будет благодарить вас от имени всей страны. Никаких вопросов, только небольшая серия фотографий, затем вы исчезаете, — Дэнисон показал рукой на дверь, и оба двинулись к ней. — Знаете что, конгрессмен? — заметил начальник штаба, положив руку на ручку двери. — Это ваше разоблачение разрушило одну из лучших кампаний по распространению клеветнических слухов, о которой могла только мечтать любая администрация — я имею в виду пропаганду.

— Кампания по распространению клеветнических слухов?

— Да. Чем дольше мы молчали, отклоняя наболевшие вопросы под видом охраны национальной безопасности, тем больше людей думало, что лично президент заставил Оман все урегулировать.

— Он действительно произвел такое впечатление, — сказал Эван, недобро улыбаясь.

— Говорю вам, что он, может, и не Эйнштейн, но все равно гений, мать его! — Дэнисон открыл дверь.

Эван не шевельнулся.

— Позвольте вам напомнить, что в Маскате было убито одиннадцать мужчин и женщин. Что двухсот других всю оставшуюся жизнь будут мучить ночные кошмары.

— Это так! — ответил Дэнисон. — И он говорил то же самое, и в глазах у него, черт побери, стояли слезы! Он сказал, что они были настоящими американскими героями, такими же храбрыми, как те, кто воевал в Вердене, Панмунйоме и Дананге! Президент сказал это, конгрессмен, и это было искренне, и это возвышает нас в глазах всего мира!

— Он сказал это, суживая выбор, чтобы слова его стали убедительнее, — согласился Кендрик. — Если какой-то один человек и мог спасти тех заложников, то это должен был быть он.

— А вам это не нравится?

— Неважно. Давайте покончим с этим.

— Ну вы и фрукт, конгрессмен. Да, вы правы, вы не вписываетесь в этот город.

Эван Кендрик встречался с президентом Соединенных Штатов только один раз. Свидание продолжалось приблизительно пять, ну, может быть, шесть секунд во время приема в Белом Доме, устроенного в честь новичков-конгрессменов партии президента. По мнению Энн Малкэйи О’Рейли, Эван был обязан там присутствовать, в противном случае она пригрозила ему взорвать кабинет. Эван постоянно говорил Энни, что он не то чтобы недолюбливает этого человека, а просто не согласен с тем, что делает Лэнгфорд Дженнингс. А в ответ на вопрос миссис О’Рейли, почему же тогда Кендрик победил на выборах, он ответил, что другая сторона просто не использовала всех возможностей быть избранной.

Основное впечатление, которое произвел на Эвана во время короткого рукопожатия Лэнгфорд Дженнингс на этом приеме, было скорее абстрактным, чем непосредственным. Кабинет был одновременно и устрашающим и подавляющим. То, что одному человеку доверена такая огромная власть над всей Землей, выходило за рамки сознания мыслящего человека. Любой промах, любой ужасный просчет мог взорвать планету. Тем не менее, тем не менее… Кендрик был очень невысокого мнения об этом человеке с далеко не выдающимся интеллектом, который был склонен к чрезмерному упрощению и терпим к таким ревностным клоунам, как Герберт Дэнисон, но, несмотря на это, он почувствовал в Лэнгфорде Дженнингсе нечто поразительное, нечто большее, чем жизнь — образ, который обыкновенный гражданин республики отчаянно желал увидеть в президенте. Эван пытался поднять ту шелковую вуаль, которая защищала этого человека от более тщательного познавания, и в конце концов пришел к заключению, что само познание его сущности не имело никакого значения по сравнению со значением того воздействия, которое он оказывал на окружающих. Таким же было воздействие Нерона, Калигулы, множества безумных властных пап, императоров и отъявленных негодяев двадцатого столетия — Муссолини, Сталина и Гитлера. Однако этот человек не был источником того злого начала, которое было присуще тем другим; вместо этого он излучал сильное, проникновенное чувство надежности, исходящее, казалось, из самой его сущности. Кроме того, Дженнингс был наделен очень большой верой, и чистота этой веры была для него всем. Он был также один из самых обаятельных и вызывающих расположение мужчин, каких Кендрик когда-либо видел.

— Черт побери, как приятно встретиться с вами, Эван! Можно мне называть вас Эван, мистер конгрессмен?

— Конечно, мистер президент.

Дженнингс вышел из-за стола Овального кабинета и протянул свою руку Эвану. Когда их руки соединились в рукопожатии, он коснулся ладонью левой руки плеча Кендрика.

— Только что закончил читать весь этот секретный материал о том, что вы сделали, и должен сказать вам честно: я очень горжусь вами.

— В этом деле участвовало много других людей, сэр. Без них меня бы убили.

— Я это понимаю. Садитесь, Эван, садитесь, садитесь. — Президент вернулся к своему креслу; Герберт Дэнисон остался стоять. — То, что вы сделали как отдельная личность, будет уроком для многих поколений молодых людей в Америке. Вы взяли кнут в свои руки и как следует щелкнули этой грозной штукой.

— Но я не один, сэр. Есть длинный список людей, рисковавших своими жизнями, чтобы мне помочь. Некоторые из них погибли. Как я уже сказал, я был бы уже мертвым, если бы не они. Там была по меньшей мере дюжина оманцев, включая молодого султана, и израильская диверсионная группа, которая добралась до меня, когда мне оставалось жить буквально несколько часов. Мое уничтожение уже было запланировано.

— Да, я все это понимаю, Эван, — перебил Лэнгфорд Дженнингс, хмурясь и сочувственно кивая. — Понимаю и то, что наши друзья в Израиле настаивают, чтобы и намека не было на их участие, а наше разведывательное сообщество здесь, в Вашингтоне, отказывается идти на риск и разоблачать наших агентов в Персидском заливе.

— В Оманском заливе, мистер президент.

— Извините, — Дженнингс улыбнулся своей знаменитой виноватой улыбкой, которая очаровала всю нацию. — Я не уверен, что знаю различие между тем и другим, но сегодня вечером я это узнаю. Как изобразил бы это мой карикатурист, моя жена не даст мне печенья и молока, пока я все это не усвою.

— Это было бы несправедливо. Та часть мира — географически сложная, и если человек с ней незнаком…

— Ну, думаю, даже я как-нибудь смогу разобраться при помощи парочки карт для начальной школы.

— Я вовсе не хотел сказать…

— Все в порядке, Эван, это моя вина. Я время от времени делаю оговорки. Сейчас главный вопрос в том, что будем делать мы с вами. Что мы должны делать, учитывая инструкции, которыми необходимо руководствоваться ради сохранения жизни агентов и их помощников, работающих на нас во взрывоопасных районах земного шара?

— Я бы сказал, что эти инструкции требуют сохранять молчание…

— С этим мы немного запоздали, Эван, — перебил Дженнингс. — Требования национальной безопасности идут не дальше этого. После определенной черты вы вызовете слишком большое любопытство; вот тогда ситуация может стать весьма напряженной и опасной.

— Кроме того, — добавил Герберт Дэнисон резко, — как я вам уже говорил, конгрессмен, президент не может просто проигнорировать вас. Это было бы неблагородно и непатриотично. Лично я вот как все это вижу — и президент со мной согласен: мы сделаем серию фотографий здесь, в Овальном кабинете, на которых президент поздравит вас, а также несколько снимков вас обоих за доверительной беседой. Это не будет противоречить требованиям нашей разведки и контрразведки, работающей против террористов. Страна нас поймет. Мы не можем отдать инициативу этим арабским подонкам.

— Если бы не многие арабы, я бы ничего не добился, и вы прекрасно об этом знаете, черт бы вас подрал! — начал заводиться Кендрик, глядя сердитыми глазами на начальника штаба.

— О, мы знаем это, Эван, — сказал Дженнингс. — Во всяком случае, я это знаю. Кстати, Герб, сегодня днем мне позвонил Сэм Уинтерс. У него возникла, на мой взгляд, замечательная идея, которая позволит нам не нарушать наших законов безопасности.

— Сэмюэль Уинтерс не обязательно наш друг, — возразил Дэнисон. — Он не подписал несколько политических ассигнований, которые мы могли бы использовать в Конгрессе.

— По-твоему, это делает его нашим врагом? Какая глупость! Послушай, Герб, Сэм Уинтерс был советником президентов от обеих партий, сколько я себя помню. Только полный идиот не станет прислушиваться к нему.

— Его нужно было проверить через меня.

— Вы видите, Эван? — сказал президент, склонив голову набок и озорно улыбаясь. — Я могу играть в песочнице, но я не могу выбирать себе друзей.

— Это вовсе не то, что я хотел…

— Это именно то, что ты хотел сказать, Герб.

— Ну и что же мистер Уинтерс… профессор Уинтерс предлагает? — спросил Дэнисон, с издевкой произнеся слово «профессор».

— Ну, он действительно профессор, Герб, а не какой-то трудяга-учитель. Кстати, если бы Сэм захотел, то, думаю, мог бы запросто купить парочку приличных университетов.

— Какая у него идея? — настойчиво переспросил начальник штаба.

— Чтобы я наградил моего друга Эвана медалью Свободы, — президент повернулся к Кендрику. — Эта гражданская награда эквивалентна медали Славы Конгресса, Эван.

— Я знаю это, сэр. Я ее не заслуживаю, да и не хочу.

— Ну, Сэм прояснил мне несколько вопросов, и я думаю, что он прав. Во-первых, вы ее заслуживаете, и, хотите вы этого или нет, я буду выглядеть тупоумным кретином, если не награжу вас. А этого, парни, я не допущу. Тебе ясно, Герб?

— Да, мистер президент, — ответил Дэнисон сдавленным голосом. — Однако вы должны знать, что хотя мистеру Кендрику никто не мешает выставить свою кандидатуру на повторные выборы, чтобы гарантировать вам голос в Конгрессе, он собирается в ближайшем будущем оставить свой кабинет. Так как у него есть свои резоны, нет смысла привлекать к нему еще большее внимание.

— Повторяю, Герб, я не собираюсь быть тупоумным кретином. Между прочим, Эван выглядит так, как будто он мой младший брат, и мы могли бы сыграть на этом. Сэм Уинтерс обратил на это мое внимание. Он назвал это образцом «единой американской семьи». Неплохо, как ты думаешь?

— В этом нет необходимости, мистер президент, — ответил Дэнисон, понимая, что планы его сорвались и он не может больше настаивать. — А вот на что действительно стоит обратить внимание, так это на то, что опасения конгрессмена имеют под собой почву. Он считает, что его друзья в арабском мире могут подвергнуться репрессиям.

Президент откинулся в кресле, его глаза холодно смотрели на начальника штаба.

— Это меня не колышет. Но я все же объясню стране — с позиции силы, а не страха, — что я не разрешаю полностью рассекретить оманскую операцию, чтобы не раскрывать методы борьбы с террористами.

— Очень сильный ход! — воскликнул Дэнисон.

— Эван, — обратился Дженнингс к Кендрику, и обаятельная улыбка опять озарила его лицо. — Вы человек моего типа. То, что вы сделали, — я об этом читал, — было великолепно, и поэтому президент не поскупится! Между прочим, Сэм Уинтерс упомянул, что я должен сказать, будто мы работали вместе. Черт побери, это весь мой народ работал с вами, и это библейская истина.

— Мистер президент…

— Назначаем, Герб. С вашего позволения, я посмотрю в свой календарь. Итак, в следующий вторник. На десять часов утра, чтобы попасть во все вечерние новости, а вечер вторника — насыщенный вечер.

— Но, мистер президент… — начал разочарованный Дэнисон.

— И чтобы был морской оркестр, Герб. В Голубом зале!

Взбешенный Герберт Дэнисон возвращался в свой кабинет в сопровождении Кендрика, чтобы выполнить приказ президента: развернуть подготовку к церемонии награждения в Голубом зале в следующий вторник. С морским оркестром. Гнев начальника штаба был так велик, что какое-то время он не мог произнести ни слова.

— Я не смог вам помочь, не так ли, Герби? — участливо спросил Эван, заметив бульдожье выражение лица Дэнисона.

— Вы мне не помогли, и я вам не Герби.

— Ох, даже не знаю. Вы сейчас выглядите как Герби. Этот человек очень расстроил вас, да, Герби?

— Бывают случаи, когда президент склонен слушать не тех, кого следует.

Кендрик наблюдал за начальником штаба, пока они проходили по широким коридорам. Дэнисон игнорировал осторожные приветствия многочисленных служащих Белого Дома, двигавшихся навстречу; некоторые из них широко раскрытыми глазами глядели на Эвана, очевидно, узнавая его.

— Я не понимаю, — пожал плечами Кендрик. — Давайте отбросим в сторону нашу взаимную неприязнь и решим вот какой вопрос… Ведь это я, а не вы, вляпался туда, куда совсем не хотел. Так почему же вы скулите?

— Потому что вы слишком много болтаете, черт побери! Я наблюдал за вами во время Фоксли-шоу и этого маленького спектакля в вашем кабинете на следующее утро. Вы деструктивны.

— Вы любите это слово, верно?

— Я знаю и много других, куда похлеще!

— Да не расстраивайтесь вы так. Кстати, у меня есть для вас сюрприз.

— Сюрприз? Что еще, черт побери?

— Потерпите, пока мы не вернемся в ваш кабинет.

Дэнисон приказал своей секретарше не обращать внимания на все телефоны, кроме красного, первостепенной важности. Она послушно кивнула, но все же нерешительным голосом сообщила:

— К этому времени было уже полдюжины звонков. И все просят срочно перезвонить.

— Звонки были по красному?

Женщина покачала головой.

— Тогда заткнись и делай, что я сказал.

С этими словами начальник штаба схватил Кендрика за рукав и затащил в свой кабинет, громко хлопнув за собой дверью.

— Ну, что там еще за сюрприз?

— Вы знаете, Герби, я просто обязан дать вам один совет, — ответил Эван, небрежно направляясь к окну, где совсем недавно уже стоял; затем он повернулся и посмотрел на Дэнисона. — Вы можете быть грубым со своими помощниками столько, сколько хотите или до тех пор, пока они будут терпеть ваше хамство, но больше никогда не смейте трогать руками члена Палаты Представителей и тащить его в свой кабинет, как будто вы собираетесь устроить порку.

— Я вас не тащил.

— Я воспринял это именно так. У вас тяжелая рука, Герби. Я уверен, что мой коллега из Канзаса чувствовал то же самое, когда усадил вас на вашу задницу.

Неожиданно Герберт Дэнисон тихо засмеялся. Его смех не был ни злым, ни враждебным, скорее всего это был смех облегчения. Расслабив галстук, начальник штаба небрежно уселся в кожаное кресло перед своим столом.

— Боже мой, как бы мне сейчас хотелось быть лет на десять моложе, Кендрик! Я бы вас непременно высек. Я мог бы сделать это и в моем возрасте, то есть в шестьдесят три, однако, как вы, вероятно, знаете, осторожность — это лучшая часть доблести. Я не боюсь быть припечатанным к полу, просто мне сейчас труднее подняться.

— Тогда не напрашивайтесь на это, не провоцируйте. Вы очень провокационный человек.

— Садитесь, конгрессмен, — вдруг сказал Дэнисон, освобождая кресло. — Прошу вас, смелее! — Эван невозмутимо выполнил его просьбу. — Как вы себя чувствуете? Вы чувствуете покалывание в позвоночнике, прилив крови к голове?

— Ни того, ни другого. Обычное рабочее место.

— Ну что ж, я так и думал, что мы — разные люди. Понимаете, там внизу, в зале, находится самый могущественный человек на Земле, и он полагается на меня, хотя, честно говоря, я отнюдь не гений. Я просто слежу, чтобы машина работала. Я смазываю маслом детали, чтобы крутились колеса.

— Ну что ж, это тоже нужно, — кивнул Кендрик.

— Вот именно — нужно! Просто необходимо. Так вот, с тех пор, как я здесь, все мне кланяются, как индюки, растягивают рты до ушей и говорят всевозможные льстивые слова, хотя по их глазам я вижу, что они с удовольствием всадили бы мне пулю в голову. Я уже раньше прошел через это, меня это не беспокоит. Но тут появляетесь вы и предлагаете мне убираться к такой-то матери. Да, это что-то свеженькое. И, честно говоря, мне нравится то, что вы испытываете ко мне неприязнь, а я к вам. В этом есть какой-то смысл.

— Какой-то извращенный смысл, я думаю. Впрочем, вы и в самом деле извращенец.

— Почему? Потому что я говорю прямо, а не хожу вокруг да около? Безудержная лесть и лизание задницы — пустая трата времени. Если бы я мог избежать того и другого, мы бы достигли в десять раз большего, чем сейчас.

— Вы когда-нибудь кому-нибудь давали это понять?

— Я пытался, конгрессмен, пытался. И знаете что? Мне никто не верит.

— А вы бы сами поверили, если бы были на их месте?

— Может быть, нет, а может быть, и да, если бы они заставляли вертеться как следует колеса машины в этом сумасшедшем доме. Подумайте об этом, Кендрик. У моей извращенности есть и другая сторона.

— Я не интересуюсь патологиями, — буркнул Эван. — Однако наша беседа облегчает для меня ситуацию.

— Облегчает? А, тот сюрприз, который вы собираетесь мне преподнести?

— Да, вы очень догадливы. Видите ли, до определенной черты я буду делать то, что вы от меня хотите — за некоторую плату, естественно. Это мой договор с дьяволом.

— Вы мне льстите.

— И не собирался. Лизанье чьей-либо задницы — не мое хобби. Как я вас понял, я «деструктивен» потому, что поднял шум по поводу некоторых вопросов, которые меня довольно сильно волнуют, и то, что вы слышали, вам сильно не по душе. Я прав пока?

— Правы до последнего дюйма, малыш.

— И вы уверены, что на этом я не остановлюсь, что не то еще будет, и именно от этого вас бросает в дрожь. Опять правильно?

— Совершенно правильно. Я не хочу, чтобы что-то мешало президенту. Он нас вытащил из глубокого застоя, мы оседлали сильный чинокский ветер, и это прекрасно.

— А посему вы хотите от меня две главные вещи, — быстро продолжал Эван. — Первое — чтобы я как можно меньше говорил, а еще лучше, чтобы вообще молчал обо всем, что ставит под вопрос мудрость вашей так называемой государственной машины. Я близок к сути?

— Вы настолько близки, что чуть большая близость может привести вас к аресту.

— А второе — это то, что вы сказали раньше. Вы хотите, чтобы я исчез, и исчез как можно скорее. Ну, как я в роли ясновидца?

— Вы заработали медное кольцо.

— Хорошо. Я сделаю и то и другое, но до определенного момента. После этой церемонии в следующий вторник, которой мы оба противились, но потерпели поражение, мой кабинет будет битком набит представителями средств массовой информации. Газеты, радио, телевидение, еженедельные журналы. Я — это новости, и они хотят продать свой товар.

— Пока вы не говорите мне ничего такого, чего я не знал бы и что мне не понравилось бы, — перебил Дэнисон.

— Я всех отправлю прочь, — решительно сказал Кендрик. — Я не дам ни одного интервью. Я публично не выскажусь ни по одному вопросу и исчезну так быстро, как только смогу.

— Я бы расцеловал вас прямо сейчас, если бы вы не сказали кое-что настораживающее. К примеру, что, черт побери, значит выражение «до определенного момента»?

— Это значит, что в Палате я буду действовать по совести, и если меня вызовут на ковер, я выскажу свои доводы совершенно откровенно и до конца. Но это в Палате. Вне Холма я буду нем как рыба.

— Большую часть наших пресс-релизов мы получаем вне Холма, а не на нем, — задумчиво ответил начальник штаба Белого Дома. — «Конгрешнл рекорд» и кабельные Си-Эн-Эн не оставляют и следа в «Дейли ньюс» и «Далласе». При нынешних обстоятельствах, которые сложились во многом благодаря тому сукину сыну Сэму Уинтерсу, ваше предложение настолько неотразимо, что я задумываюсь, какая же потребуется плата. Ведь вы потребуете плату?

— Я хочу знать, кто на меня накапал. Кто создал утечку информации об оманской истории и сделал это очень, очень профессионально?

— Вы думаете, я не хочу? — вырвалось у Дэнисона, и он резко подался вперед. — Я бы запроторил этих ублюдков в глубоководные торпеды и забросил на расстояние не менее пятидесяти миль от «Ньюпорт ньюс».

— Тогда помогите мне выяснить. Такова моя цена, и вы с ней соглашаетесь, в противном случае я буду повторять Фоксли-шоу по всей стране и назову вас и вашу банду именно тем, чем вы, честно говоря, являетесь. Племя тупых неандертальцев, которые предстали перед лицом сложного мира и не понимают, что это такое.

— А именно вы — эксперт и во всем разбираетесь?

— Нет, черт побери. Я только знаю, что и вы таковым не являетесь. Я наблюдаю и слушаю, я вижу, как вы избавляетесь от многих людей, которые могли бы оказать вам помощь, потому что в их характере есть какой-то зигзаг, выходящий за рамки вашего представления о людях. Сегодня я тоже кое-что узнал. Я это видел, я это слышал. Президент Соединенных Штатов разговаривал с Сэмюэлем Уинтерсом, человеком, которого вы не одобряете, но когда вы объяснили, почему вы его не любите — Уинтерс, видите ли, отказался подписать документ, который помог бы вам в Конгрессе, — Лэнгфорд Дженнингс сказал нечто, что чрезвычайно поразило меня. Он сказал вам, что если Сэм Уинтерс не согласен с чем-то, это еще не значит, что он враг.

— Президент не всегда понимает, кто его враги. Он быстро и точно определяет идеологических союзников и довольно долго их держится, иногда, откровенно говоря, слишком долго, но часто его слишком большое благородство мешает ему определить своих противников, тех, кто разрушает то, за что он выступает.

— Это самый слабый и нелепый аргумент, который я когда-либо слышал, Герби. От чего вы отгораживаете вашего кумира? От иных точек зрения?

— Давайте вернемся к вашему сюрпризу, конгрессмен. Мне больше нравится эта тема.

— Не сомневаюсь в этом.

— Что вы знаете такого, чего не знаем мы и что может помочь нам выяснить, кто допустил утечку информации об оманской истории?

— Главным образом то, что я узнал от Френка Свана. Как глава отдела «ОГАЙО-4-0», он был связующим звеном с министром обороны и госсекретарем, а также с начальником Генерального штаба, каждый из которых знал обо мне. Правда, он исключил их из списка подозреваемых.

— И правильно сделал, — перебил Дэнисон. — Они не могут ответить даже на простейший вопрос, поэтому и выглядят как первостатейные идиоты, но в данном случае они не идиоты; они находятся здесь довольно давно, чтобы знать, что такое «чрезвычайно секретно» и чем это чревато. Что еще?

— Затем, не считая вас, — откровенно говоря, я исключил вас, как только понял, что количество серого вещества в вашей голове… Ну ладно, не будем об этом… Короче, остается еще три человека.

— Кто они?

— Первый — это Лестер Кроуфорд из Центрального разведывательного управления, второй — начальник военно-морской базы в Бахрейне Джеймс Грейсон. И последний — женщина, Эдриен Рашад, которая, очевидно, является особо важным агентом и работает вне Каира.

— Что с ними?

— По словам Свана, только они знали, кто я такой, когда я полетел в Маскат.

— Это наш персонал, — многозначительно сказал Дэнисон. — А как насчет ваших людей там?

— Я не могу сказать, что это невозможно, но, думаю, маловероятно. Те немногие, с которыми я связывался, исключая молодого султана, настолько далеки от всяких контактов с Вашингтоном, что мне придется их рассматривать в последнюю очередь, если придется вообще. Ахмет, с которым я знаком много лет, конечно, не будет этого делать по множеству причин, начиная с его трона и кончая не менее важными связями с правительством. Из четырех человек, с которыми я пытался говорить по телефону, ответил только один — и он был за это убит, без сомнения, с согласия остальных. Они были напуганы до смерти… Они не хотели иметь со мной ничего общего и не признавали моего присутствия в Омане, и это относилось ко всем, кого они знали, кто действительно со мной встречался и кого они могли подозревать. Нужно быть там, чтобы это понять. Они все живут в состоянии террористического синдрома, с кинжалами, приставленными к их горлу — и к горлу всех членов их семей. Я не верю, чтобы кто-либо из этих людей мог произнести мое имя даже на ухо глухому псу.

— Боже правый, что же это за мир, в котором живут эти проклятые арабы?

— Мир, в котором огромное большинство старается выжить и обеспечить жизнь себе и своим семьям, а мы не помогаем им, вы, слепой ублюдок.

Дэнисон покачал головой и нахмурился.

— Наверное, я заслужил этот упрек, конгрессмен… Мне нужно будет об этом хорошенько подумать. Не так давно было модно не любить евреев, не доверять им, а сейчас все изменилось, и арабы заняли их место в схеме нашей неприязни. Может быть, все это дерьмо собачье, кто знает?.. Что я хочу выяснить сейчас, так это то, кто проболтался о вашей сверхсекретной работе. Вы считаете, что это кто-то нашего ранга?

— Наверняка. К Свану подобрался — как оказалось, обманным путем — светловолосый мужчина с европейским акцентом, у которого имелись обо мне сведения, которые можно было получить только из правительственных файлов — вероятно, из материалов углубленной проверки моего происхождения для Конгресса. Этот блондин попытался связать меня с ситуацией в Омане, но Сван все решительно отрицал, сказав, что он сам меня отверг. Однако у Френка осталось впечатление, что его это не убедило.

— Мы знаем о блондинистом госте, — прервал его Дэнисон, — но не можем его найти.

— А вот он нашел кого-то еще, кто подтвердил, преднамеренно или нет, то, что он искал. Если мы исключим вас, а также госсекретаря, министра обороны и объединенное правление, остается Кроуфорд, Грейсон и женщина Рашад.

— Зачеркните первых двух, — сказал начальник штаба Белого Дома. — Сегодня рано утром я «пытал» Кроуфорда прямо здесь, в этом кабинете, и он был готов вызвать меня на игру в сайгонскую рулетку только за то, что я предположил такую возможность. Что же касается Грейсона, то я выудил его в Бахрейне пять часов назад, и его чуть было не хватил удар от одной только мысли, что мы рассматриваем его в качестве возможного предателя. Он прочитал мне лекцию по конспирации, как будто я — глупейший козел, которого нужно бросить в одиночку, потому что я позвонил ему на чужую территорию по неохраняемой линии. Как и Кроуфорд, Грейсон — профессионал старой закваски. Ни тот, ни другой не станет из-за вас рисковать своей карьерой, и никого из них нельзя обманом заставить это сделать.

Кендрик наклонился вперед в кресле Дэнисона и облокотился о стол. Он невидящим взглядом смотрел на противоположную стену кабинета, в голове у него сталкивались противоположные мысли. Да, Калехла, урожденная Эдриен Рашад, спасла ему жизнь, но неужели она сделала это только для того, чтобы затем его продать? Калехла поняла его, когда он нуждался в понимании; она была добра, когда он крайне нуждался в доброте… Если ее обманом заставили выдать его, он раскроет ее ненадежность, и работа для нее будет кончена, работа, ставшая для нее делом всей ее жизни… Однако если это не обман, если по своим собственным убеждениям она его «засветила», — значит, ему остается только разоблачить ее предательство. Что было истиной? Глупость, неосторожность — или ложь? Что бы это ни было, он должен все выяснить сам, не находясь под влиянием официального расследования. И прежде всего он должен узнать, с кем она связалась или кто связался с ней. Потому что только этот «кто» ответит, почему он разоблачил Эвана в Омане.

— Итак, из вас семи без объяснений остается только один.

— Женщина, — согласился Дэнисон, кивая головой. — Я ее насажу на вращающийся вертел и поджарю на самом горячем костре, который вы когда-либо видели.

— Нет, не поджарите, — возразил Кендрик. — Вы и ваши люди и близко не подойдете к ней, пока я не дам сигнала, — если я вообще его дам. А пока что мы предпримем еще один шаг. Никто не должен знать, что вы ее привезете сюда под прикрытием. Кажется, это правильный термин? Абсолютно никто. Это понятно?

— Кто вы такой, чтобы…

— Мы уже это прошли, Герби. Вы не забыли о следующем вторнике в Голубом зале? С морским оркестром и всеми этими репортерами и телевизионными камерами? Если я захочу, то вскарабкаюсь на высокую сцену и выскажу некоторые свои взгляды. Поверьте мне, вы будете среди первых моих мишеней!

— Шантажист паршивый! Тогда ответьте загнанному в угол человеку на один вопрос: почему этой женской особи полагается особое обращение?

— Объясняю, — ответил Кендрик, не сводя глаз с начальника штаба. — Эта женщина спасла мне жизнь, и вы не смеете компрометировать ее, дав понять ее собственным людям, что она «под колпаком» Белого Дома. Вы уже достаточно наломали здесь дров.

— Хорошо, хорошо! Но давайте договоримся вот о чем. Если проболталась она, вы передаете ее мне.

— Это зависит от того, как и почему она это сделала, — ответил Эван, резко поднимаясь со стула. — Выведите меня отсюда, Дэнисон. Поскольку я не могу поехать ни в мой дом в Виргинии, ни даже в Колорадо без того, чтобы меня не замели, не может ли кто-нибудь нанять для меня домик или шалаш в деревне? Я заплачу за месяц или за сколько будет необходимо. Мне просто нужно несколько дней, чтобы все обдумать, перед тем как я вернусь в кабинет.

— Об этом уже позаботились, — сказал начальник штаба. — Фактически это была идея Дженнингса — забыть о вас на выходные, отправив в один из тех «стерильных домов» в Мэриленде.

— Что значит, черт побери, «стерильный дом»? Пожалуйста, пользуйтесь языком, который я понимаю.

— Давайте изложим это следующим образом: вы будете гостем президента Соединенных Штатов в таком месте, где вас никто не сможет найти. Оно подготовлено для людей, присутствие которых не должно быть обнаружено. Я согласен с мнением, что Лэнгфорду Дженнингсу необходимо сделать о вас первое публичное заявление. Вас здесь видели, а это дает стопроцентную гарантию, что слухи о вас просочатся из стен этого здания.

— Вы просто творец сценариев. Что мы будем говорить, что вы будете говорить, пока я буду в изоляции?

— Ну, это легко. Ваша безопасность — вот что стоит во главе угла. Это главная забота нашего президента после консультации с нашими экспертами по борьбе с террористами. Не беспокойтесь, наши писатели придумают что-нибудь такое, от чего женщины будут плакать в платочки, а мужчины захотят устроить марш на параде. А так как в таких вещах Дженнингсу принадлежит последнее слово, видимо, появится образ какого-нибудь могущественного рыцаря Круглого стола, ухаживающего за младшим братом, который выполнил общую опасную миссию. Дерьмо!

— И если есть хоть толика правды в теории о репрессиях, — добавил Кендрик, — это сделает меня мишенью.

— Это будет прелестно, — согласился Дэнисон.

— Вызовите меня, когда вы все организуете с Рашад.

Эван сидел на кожаном диване в кабинете внушительного «стерильного дома» на восточном побережье Мэриленда в районе Синвид Холлоу. В залитом светом прожекторов дворе ходили часовые, которые патрулировали каждый фут площади с оружием наготове.

Кендрик выключил телевизор, где в третий раз повторялась неожиданно созванная президентом Лэнгфордом Дженнингсом пресс-конференция, полностью посвященная конгрессмену Эвану Кендрику из Колорадо. Это было еще более возмутительно, чем предполагал Дэнисон. Конференция перемежалась выматывающими кишки паузами, сопровождаемыми сериями хорошо отрепетированных улыбок, которые так прекрасно передавали гордость и внутренние терзания улыбающегося человека. Президент опять сказал обо всем в общем и ни о чем в частности, исключая только одну область:

— До тех пор, пока не будут предприняты все меры безопасности, я попросил конгрессмена Кендрика, человека, которым мы все гордимся, оставаться в уединенном месте. И в связи с этой просьбой я хочу сделать жесткое предупреждение. Если где бы то ни было трусливые террористы попытаются совершить покушение на жизнь моего прекрасного друга, близкого коллегу, к которому я отношусь как к младшему брату, вся мощь Соединенных Штатов на суше, на море и в воздухе обрушится против территорий Стран, ответственных за действия террористов.

Территорий? О мой Бог!

Зазвонил телефон. Эван оглянулся вокруг, пытаясь определить, где же тот находится. Телефон стоял на столе в противоположном углу комнаты; Эван сбросил ноги с дивана и направился к неожиданно перебившему его размышления аппарату.

— Да?

— Она летит на военном самолете со старшим атташе посольства в Каире. Зарегистрирована как помощник секретаря, имя не имеет значения. Ориентировочное время прибытия — семь часов утра по нашему времени. В Мэриленде будет не позднее десяти часов.

— Что она знает?

— Ничего.

— Вы должны были как-то объяснить, — настаивал Кендрик.

— Ей было сказано, что правительство должно дать новые срочные инструкции, которые можно передать только ей лично и здесь.

— Она поверила этой чепухе?

— У нее не было выбора. Ее захватили в ее собственной квартире в Каире и с тех пор держали под охраной. Пусть у тебя будет отвратительная ночь, ублюдок.

— Спасибо, Герби.

Эван повесил трубку, почувствовав одновременно облегчение и страх перед предстоящей встречей завтра утром с женщиной, которую он знал как Калехлу, с женщиной, с которой он занимался любовью в состоянии ужаса и изнеможения. Этот импульсивный поступок и отчаяние, которое к нему привело, должны быть забыты. Он должен определить, с кем будет встречаться — с врагом или другом. Невзирая ни на что, теперь у него сложился план действий, по крайней мере на следующие двенадцать-пятнадцать часов. Пора было позвонить Энни О’Рейли, а через нее связаться с Менни.

23

Эммануэль Уэйнграсс сидел в красной кабинке с плотным усатым хозяином кафе в Меса Верде. Последние два часа для Менни были напряженными и несколько напоминали те сумасшедшие дни в Париже, когда он работал с Моссадом. Настоящая ситуация была далеко не такой драматичной, и его противники не представляли смертельной опасности, но все-таки он был пожилым человеком, которому нужно было передвигаться с места на место так, чтобы его никто не заметил и не остановил. В Париже ему довелось как-то пройти незамеченным сквозь строй разведчиков-террористов от Сакре-Кер до бульвара де ла Мадлен. Здесь, в Колорадо, ему нужно было прорваться из дома Эвана в город Меса Верде так, чтобы его не остановила толпа «нянек», которые вертелись вокруг дома Кендрика.

— Как вы это сделали? — спросил Гонсалес-Гонсалес, владелец кафе, наливая Уэйнграссу стакан виски.

— Вторая самая старая необходимость цивилизованного человека в интимности, Джи-Джи. Туалет. Я зашел в туалет и вылез в окно. Потом я смешался с толпой фотографирующих. Я выглядел как настоящий фотограф, так как захватил один из фотоаппаратов Эвана. Ну а затем я поймал такси и приехал сюда.

— Ну, парень, ты даешь! — воскликнул Гонсалес-Гонсалес. — Ведь эти акулы могут сегодня содрать с тебя шкуру!

— Жулики, согласен! Я сел в одно из такси, и первое, что мне сказал этот пройдоха, было: «До аэропорта сто долларов, мистер». Снимая шляпу, я ему ответил: «Комиссии штата по такси будет интересно услышать о новых ценах в Верде». — «О, это вы, мистер Уэйнграсс, это была всего лишь шутка, мистер Уэйнграсс», — завопил он, а я ему заявил: «Можешь брать с них и две сотни, но отвези меня к Джи-Джи».

Мужчины разразились громовым хохотом, а платный телефон на стене за кабинкой издал прерывистый звонок. Гонсалес положил руку на плечо Менни.

— Пусть Гарсия ответит, — предложил он.

— Зачем? Ты сказал, что мой мальчик звонил до этого дважды.

— Гарсия знает, что говорить. Я только что ему шепнул, чтобы он дал конгрессмену номер моего рабочего телефона и попросил перезвонить через две минуты.

— Джи-Джи, чем, черт побери, ты занимаешься?

— Через пару минут после того, как вы вошли, прибыл гринго, которого я не знаю.

— Ну и что? У вас здесь множество народу, которого ты не знаешь.

— Он не отсюда, Менни. У него нет ни плаща, ни шляпы, ни фотоаппарата, но он все равно не отсюда. На нем костюм с жилеткой. — Уэйнграсс начал поворачивать голову. — Не надо, — приказал Гонсалес, сжимая ему плечо. — Он время от времени смотрит со своего места на нас. Он вас заметил.

— И что же нам делать?

— Просто ждите и встаньте, когда я вам скажу.

Официант по имени Гарсия повесил трубку платного телефона, один раз кашлянул в кулак, затем направился к рыжеволосому мужчине в темном костюме с жилеткой, наклонился и что-то сказал ему прямо в ухо. Тот холодно уставился на неожиданно появившегося официанта; последний, пожав плечами, вернулся назад к бару, а рыжеволосый медленно положил на стол несколько банкнот, встал и вышел через ближнюю дверь.

— Сейчас, — прошептал Гонсалес-Гонсалес, поднимаясь и жестом приказывая Менни следовать за ним. Через десять секунд они уже были в неопрятном кабинете хозяина. — Конгрессмен позвонит где-то через минуту, — сказал Джи-Джи, указывая на стул возле стола, который пару десятилетий назад наверняка знавал лучшие времена.

— Вы уверены, что это был Кендрик? — спросил Уэйнграсс.

— Кашель Гарсии сообщил мне об этом.

— Что Хосе сказал парню за столом?

— Что сообщение по телефону, как он предполагает, предназначалось ему, потому что больше ни один из посетителей не подходит под описание.

— Каково было сообщение?

— Очень простое, амиго. Что ему необходимо связаться со своими людьми снаружи.

— Только это?

— Он ушел, не так ли? Это что-то нам говорит, верно?

— А именно?

— Uno,[2] у него есть люди, с которыми нужно связаться, так? Dos,[3] они также находятся за стенами этого роскошного заведения, иначе он мог бы переговорить с ними при помощи других средств связи, в частности изысканного автомобильного телефона, да? Tres,[4] он не пришел бы сюда в своем шикарном костюме затем, чтобы просто выпить пива «Текс-Мекс», которое наверняка застревало у него в горле — так же как мое искрящееся вино часто застревает у вас в горле, правда? Cuatro,[5] он, без сомнения, из ФБР.

— Правительство? — в недоумении спросил Менни.

— Лично я, конечно, никогда не был связан с нелегалами, пересекающими границу моей любимой страны на юге, но слухи доходят даже до таких невинных ангелочков, как я… Мы знаем, что искать, мой друг. Comprende, hombre?[6]

— Я всегда утверждал, — сказал Уэйнграсс, усаживаясь за стол, — зайди в самый паршивый низкопробный кабак в городе, и ты узнаешь о жизни больше, чем во всех клоаках Парижа, вместе взятых.

— Париж, Франция для вас много значат, не так ли, Менни?

— Это уходит, амиго. Я не знаю почему, но это уходит. Что-то происходит здесь с моим мальчиком, а я не могу этого понять — вот что сейчас важно.

— Он тоже много для вас значит, да?

— Он мой сын.

Зазвонил телефон. Уэйнграсс схватил трубку и поднес ее к уху, а Гонсалес-Гонсалес вышел за дверь.

— Ветреная голова, это ты?

— Как тебя туда занесло, Менни? — отозвался Кендрик из «стерильного дома» на восточном побережье Мэриленда. — Тебя прикрывал отряд Моссада?

— Нечто более эффективное, — ответил старый архитектор из Бронкса. — Здесь нет бухгалтеров, никто не считает шекелей за каждый пустяк. Но речь не обо мне. Что, черт побери, случилось?

— Я не знаю, клянусь, я не знаю! — Эван подробно описал свой день, начиная с ошеломляющего сообщения Сабри Хасана о разоблачении оманской истории, когда он был в бассейне и до того момента, когда он укрылся в дешевом мотеле в Виргинии, от встречи с Френком Сваном из Госдепартамента до прибытия в Белый Дом под охраной; от конфронтационного свидания с начальником штаба Белого Дома до представления президенту Соединенных Штатов, который еще больше ухудшил ситуацию, назначив церемонию награждения в Голубом зале в следующий вторник — с морским оркестром. И, в конце концов, до того факта, что женщина по имени Калехла, которая спасла ему жизнь в Бахрейне, в действительности была офицером ЦРУ, и сейчас ее везли к нему на самолете для выяснения.

— Судя по тому, что ты мне рассказывал, она не имеет никакого отношения к твоему публичному разоблачению.

— Почему нет?

— Потому что ты ей поверил, когда она тебе сказала, что она арабка, которую гложет стыд. Ветреная голова, я тебя знаю лучше, чем ты знаешь самого себя. В этих делах тебя не так-то легко обмануть. Она не имеет никакого отношения к твоему разоблачению. Для этой женщины разоблачить тебя значило бы подлить масла в огонь и еще больше раскалить тот безумный мир, в котором она живет.

— Осталась только она, Менни. Другие не стали бы этого делать, они просто не могли.

— Значит, за этими другими еще кто-то стоит.

— Но кто?! Только они знали, что я находился там.

— Ты только что поведал мне, сын мой, что этот Сван рассказывал о белокуром гаденыше с иностранным акцентом, вычислившем, что ты был в Маскате. Откуда он получил эту информацию?

— Его никто не может найти, даже Белый Дом.

— Может быть, я знаю людей, которые могут его найти, — перебил Уэйнграсс.

— Нет, Менни, — упрямствовал Кендрик. — Это не Париж, и те израильтяне далеко. Я им очень многим обязан, но придет день, и я попрошу тебя объяснить мне, какой у них был интерес к определенному заложнику в посольстве.

— Меня об этом не информировали, — ответил Уэйнграсс. — Я знал, что существовал начальный план, согласно которому готовили боевую группу, и я понял, что целью создания этой группы было добраться до кого-то внутри, но они никогда не обсуждали этого в моем присутствии. Эти люди умеют держать язык за зубами… Какой твой следующий шаг?

— Завтра утром встречаюсь с Рашад.

— А после этого?

— Ты не смотрел телевизор?

— Я у Джи-Джи. Разве ты забыл, что он признает только видеокассеты? У него идет повтор записей 1982 года, но почти все считают, что это сегодняшний материал. Так что там по телевизору?

— Президент. Он объявил, что я нахожусь в охраняемом уединении.

— Для меня это звучит как «заточение».

— В каком-то смысле так и есть, но тюрьма довольно терпимая, да и ко мне благоволят.

— Я могу получить твой номер?

— Я его не знаю. На телефоне ничего не написано, только пустая полоска, но я буду тебя информировать. Я тебе позвоню, если начну перемещаться в пространстве. Никто не может прослушать эту линию, но даже если бы и могли, это не имеет никакого значения.

— А теперь позволь мне кое-что спросить. Ты кому-нибудь говорил обо мне?

— Конечно, нет! Ты ведь можешь быть в секретном оманском досье. Я только сказал, что множество других людей, помимо меня, заслуживают благодарности, но я никогда не упоминал твоего имени. А что?

— За мной следили.

— Что?

— Эти штучки мне не понравились. Джи-Джи сказал, что у меня на хвосте клоун из федералки.

— Может, Дэнисон выудил тебя из файла и назначил охрану?

— Я сам себе охранник. Даже в Париже я начеку, в противном случае был бы мертв уже три года назад. А почему ты думаешь, что я есть в каких-либо файлах? Вне группы никто не знал моего имени, и ни одного нашего имени не упоминалось на той конференции утром, когда мы все уехали. В конце концов, сорвиголова, если меня охраняют, неплохо было бы дать мне об этом знать. Если уж я так опасен, что ко мне приставляют охрану, то им не мешало бы подумать о том, что я могу случайно снести кое-кому голову, не зная, что меня охраняют.

— Как всегда, — сказал Кендрик, — в целом фунте твоей неправдоподобной болтовни есть унция здравого смысла. Я проверю.

— Сделай это. Может, мне осталось и не так много лет, но я бы не хотел, чтобы они были сокращены пулей мне в лоб — с любой стороны. Позвони мне завтра, потому что сейчас я должен вернуться на сборище ведьм, пока жители не сообщили начальнику полиции о моем отъезде.

— Передай привет Джи-Джи, — попросил Эван, — а также скажи ему, что когда я буду дома, ему придется прекратить заниматься контрабандными делами. И поблагодари его, Менни.

Кендрик повесил трубку, но тут же снова ее снял и набрал ноль.

— Телефонистка, — несколько неуверенно ответил женский голос после большего, чем это бывает обычно, количества гудков.

— Я не знаю почему, — начал Эван, — но у меня такое впечатление, что вы не заурядная телефонистка в Бэл Телефон Компани.

— Сэр?..

— Не волнуйтесь, мисс. Меня зовут Кендрик, и мне нужно связаться с мистером Гербертом Дэнисоном, начальником штаба Белого Дома, как можно быстрее. Это срочно! Я прошу вас приложить все усилия, чтобы разыскать его и передать от моего имени, чтобы он позвонил мне в течение следующих пяти минут. Если это невозможно, мне придется позвонить мужу моей секретарши, являющемуся лейтенантом вашингтонской полиции, и сообщить ему, что меня держат как заключенного в месте, которое, я уверен, могу назвать совершенно точно.

— Сэр, поймите, пожалуйста…

— Кажется, я изложил все абсолютно ясно, — перебил Эван. — Мистер Дэнисон должен связаться со мной в течение следующих пяти минут, и отсчет уже начался. Спасибо, оператор, желаю вам хорошего дня.

Кендрик опять повесил трубку и отошел к стенному бару, на котором стояло ведро со льдом и сортированные бутылки с дорогим виски. Он налил себе, посмотрел на часы и пошел к большому створчатому окну, выходившему на залитый светом задний двор. Его позабавил вид крокетной дорожки, по обе стороны которой стояла белая стальная мебель, и неприятно поразил морской гвардеец, одетый в обычную, невоенную, форму обслуживающего персонала поместья. Он мерял шагами дорожку сада возле каменной стены, и на его плече висела отнюдь не обычная скорострельная винтовка. Менни был прав: он в тюрьме. Через несколько мгновений зазвонил телефон, и конгрессмен из Колорадо вернулся к нему.

— Привет, Герби, как вы там?

— Когда ты угомонишься, сукин сын? Что еще тебе надо от меня?

— Я хочу знать, почему следят за Уэйнграссом. Я хочу знать, почему вообще его имя где-то всплыло, и лучше вам дать мне приемлемое объяснение. И еще: немедленно позаботьтесь о здоровье и благополучии этого человека.

— Задний ход, неблагодарный, — грубо ответил начальник штаба. — Что это еще за Уэйнграсс? Нечто, выброшенное Манишевицем?

— Эммануэль Уэйнграсс — архитектор международного класса. А еще он мой близкий друг и живет в моем доме в Колорадо, и по причинам, которые я не обязан вам раскрывать, его пребывание там исключительно конфиденциально. Кому и где вы называли его имя?

— Я не могу называть того, чего никогда не слышал.

— Вы не лжете мне, Герби, нет? Потому что если да, то следующие несколько недель я сделаю для вас очень беспокойными.

— Если бы я думал, что ложь поможет мне от вас избавиться, я бы наврал с три короба, но у меня нет никаких причин лгать в отношении Уэйнграсса. Я просто не знаю, кто он. Может, вы просветите меня?

— Вы читали отчет после выполнения задания по Оману, правда?

— Это один файл, он засекречен. Конечно, я его читал.

— Имя Уэйнграсса там фигурировало?

— Нет, я бы запомнил. Это смешное имя.

— Не для Уэйнграсса… — Кендрик умолк, но не настолько долго, чтобы Дэнисон мог вмешаться. — Может ли кто-нибудь в ЦРУ или Управлении национальной безопасности, или в каком-либо подобном учреждении установить слежку за моим гостем, не информируя вас?

— Ни в коем случае! — закричал Дэнисон. — В том, что касается вас и той лапши, которую вы нам навешали на уши, не производится ни одного, даже малейшего шага в сторону, чтобы я об этом не знал!

— Последний вопрос. В оманском файле упоминается человек, летевший со мной назад из Бахрейна?

Теперь настала очередь Дэнисона помолчать.

— Вы чересчур прямолинейны, конгрессмен, — наконец промолвил он. — Имя Уэйнграсса возникает в моем сознании совершенно в другой связи, и это меня пугает. Например, Моссад…

— Понятно. А сейчас просто ответьте на мой вопрос. Что было в файле о полете из Бахрейна в Эндрюс?

— «Груз» состоял из вас и старого араба в европейской одежде, долговременного помощника агента Консульского Отдела, который направлялся для лечения в нашу страну. Его звали Али какой-то, Госдепартамент его по прибытии освободил, и он скрылся. Никто в этом правительстве не знает о существовании мистера Уэйнграсса. Это точно, Кендрик.

— Спасибо, Герб.

— Спасибо за «Герба». Могу ли я еще что-нибудь для вас сделать?

Эван какое-то время смотрел на створчатое окно, затем на залитый солнцем двор и охранника.

— Чтобы доставить вам удовольствие, я отвечу «нет», — мягко произнес он. — Во всяком случае пока что. Впрочем, вы можете кое-что для меня прояснить. Этот телефон имеет подслушивающее устройство, верно?

— Там есть маленькая черная коробочка, как в самолете. Ее снимает специальный персонал, а пленки прослушиваются с соблюдением строжайших мер предосторожности.

— Вы не могли бы приостановить его работу, скажем, на тридцать минут, пока я кое с кем свяжусь? Для вас же будет лучше, поверьте мне.

— Принимаю. Конечно, у нас есть главная линия, которой наши люди активно пользуются, когда находятся в этих домах. Дайте мне пять минут — и вызывайте хоть Москву, если хотите.

— Пять минут? Понял.

— Я могу теперь вернуться под душ?

— Да ради Бога, Герби.

Кендрик положил трубку и вытащил бумажник. Просунув указательный палец под клапан за своими водительскими правами штата Колорадо, он вытащил полоску бумаги с написанными на ней двумя личными телефонами Френка Свана и снова взглянул на часы. Через десять минут Эван позвонил, очень надеясь, что представительный директор Консульского Отдела окажется в одном из двух мест. Тот, к счастью, был в своей квартире. После коротких приветствий Кендрик объяснил, где он находится.

— Ну и как «охраняемое уединение»? — спросил Сван усталым голосом. — Я бывал в нескольких подобных местах, когда мы устанавливали детекторы. Надеюсь, у вас дом с конюшнями или, по крайней мере, с двумя бассейнами; один, естественно, в помещении. Подобные гнездышки похожи друг на друга. Я думаю, правительство покупает их как политическое вознаграждение богатым, которые устали от своих поместий и хотят получить новые даром. Я надеюсь, кто-нибудь нас слушает. Так вот, у меня вовсе нет бассейна.

— Здесь есть крокетная дорожка. Я видел.

— У нас мало времени. Что вы хотите мне сказать? Я уже ближе к тому, чтобы сорваться с крючка?

— Мне кажется, что да… Френк, я должен вам задать вопрос. Кстати, мы оба можем говорить все, что нам хочется, и упоминать любые имена. Сейчас телефон не прослушивается.

— Кто вам это сказал?

— Дэнисон.

— И вы ему верите? Как ни странно, мне совершенно безразлично, передадут ему наш разговор или нет.

— Я верю ему потому, что у него есть сведения о том, что я собираюсь сказать, и он бы хотел поставить изгородь шириной в тысячу миль между администрацией и тем, о чем мы будем говорить. Он сказал, что мы на «главной линии».

— Он прав. Он боится, что чье-нибудь нежелательное ухо услышит ваши слова. Итак, в чем проблема?

— Менни Уэйнграсс, а через него утечка в Моссад.

— Я же предупреждал вас, что об этом нельзя говорить, — прервал Эвана директор. — Ладно, мы действительно на «главной». Продолжайте.

— Если верить Дэнисону, в оманском файле зафиксировано, что на самолете, направляющемся из Бахрейна на базу Военно-Воздушных сил Эндрюс в то утро, кроме меня, был старый араб в европейском костюме — помощник агента Консульского Отдела…

— …которого привезли сюда «для медицинского обследования и лечения», — продолжил Сван. — После многих лет бесценного сотрудничества наши секретные службы просто обязаны были это сделать для Али Саада и его семьи.

— Вы уверены, что употреблены именно эти слова — «для медицинского обследования» и прочее?

— Хм, кому же это знать, как не мне? Именно я их и написал.

— Вы? Значит, вы знали, что это был Уэйнграсс?

— Ну, это было нетрудно. Ваши указания, переданные Грейсоном, были совершенно четкими. Вы требовали — обратите внимание, требовали, — чтобы человек без имени мог сопровождать вас в Штаты.

— Я скрывал его от Моссада.

— Надо же, и я тоже! Видите ли, ввоз кого-либо таким образом противоречит правилам, не говоря уже о законе, если только он у нас не зарегистрирован. Поэтому я зарегистрировал его как Али Саада.

— Но как вы узнали, что это был Менни?

— Это была самая легкая часть шарады. Я разговаривал с начальником королевской гвардии Бахрейна, который возглавлял прикрывающий вас эскорт. Думаю, даже простого описания внешности этого вздорного старика было бы достаточно, но когда этот гвардеец сказал мне, что старый мерзавец лягнул одного из его людей в колено за то, что тот позволил вам споткнуться при посадке в машину, чтобы ехать в аэропорт, я уже не сомневался, что это был Уэйнграсс. Его репутация, как говорится, идет впереди него.

— Я ценю то, что вы сделали, — мягко сказал Эван. — И для него, и для меня.

— Это был единственный способ отблагодарить вас, который я смог придумать.

— Значит, я могу быть уверен, что никто в вашингтонских разведывательных кругах не знает, что Уэйнграсс замешан в оманской операции?

— Абсолютно никто. Забудьте Маскат. Такого человека, как Уэйнграсс, среди живущих здесь нет.

— Дэнисон даже не знал, кто он?

— Конечно, нет.

— За ним следят, Френк. В Колорадо он находится под чьим-то наблюдением.

— Это не мы.

На расстоянии восьмиста девяноста пяти футов на север от «стерильного» дома находилось поместье доктора Сэмюэля Уинтерса, почетного историка, более сорока лет являющегося другом и советником президентов Соединенных Штатов. В дни своей юности абсолютно здоровый академик считался выдающимся спортсменом, призы за поло, теннис, лыжи и парусный спорт выстроились на полках его кабинета, свидетельствуя о прошлых успехах. Сейчас стареющему Сэму была доступна не такая активная игра, которая в течение поколений являлась для семьи Уинтерсов второй страстью, впервые обосновавшись на лужайке их поместья в Ойстер Бей в начале двадцатых. Игра эта называлась крокет, и где бы и когда бы любой член семьи ни строил себе новый дом, первым принимаемым во внимание соображением было наличие подходящей для крокетной дорожки лужайки, которая ни на дюйм не должна была отклоняться от предписанных в 1882 году Национальной крокетной ассоциацией размеров — сорок на семьдесят футов. Поэтому одной из достопримечательностей, привлекавшей внимание гостей в поместье доктора Уинтерса, было крокетное поле справа от огромного дома над водами Чесапика. Его очарование усиливалось белой мебелью с отделкой из мягкой стали, которая стояла на границах дорожки; это было место отдыха для тех, кто обдумывал следующий ход, там же можно было и что-нибудь выпить.

Обстановка была абсолютно идентична обстановке крокетной площадки в «стерильном» доме, находящемся на расстоянии восьмиста девяноста пяти футов к югу от владений Уинтерса, и именно так и должно было быть, потому что первоначально вся земля, на которой стояли оба дома, принадлежала Сэмюэлю Уинтерсу. Пять лет назад — с момента молчаливого воскрешения Инвер Брасса — директор Уинтерс тихо передал южное поместье правительству Соединенных Штатов для использования его в качестве «безопасного» или «стерильного» дома. Чтобы воспрепятствовать дружелюбным визитам и полностью исключить попытки вторжения потенциальных врагов Соединенных Штатов, эта передача никогда не была обнародована. В соответствии с регистрационными списками в ратуше Синвид Холлоу дом и земли все еще принадлежали Сэмюэлю и Марте Дженифер Уинтерс (последняя скончалась); за них финансовые агенты семьи ежегодно выплачивали обусловленные их расположением на побережье необыкновенно высокие налоги, которые тайно возмещались благодарным государством. Если кто-либо любопытный дружелюбно или не очень интересовался происходящим на этой аристократической территории, ему неизменно сообщали, что жизнь здесь никогда не прекращалась, что лимузины и поставщики провизии обслуживали великих или почти великих людей мира науки и промышленности, которые представляли разнообразные интересы Сэмюэля Уинтерса. Команда отличных молодых садовников содержала поместье в образцовом порядке и создавала атмосферу «чувствуйте себя хорошо», она также исполняла обязанности персонала, обслуживающего неиссякающий поток посетителей. Создавался образ универсального мыслительного центра мультимиллионера в сельской местности.

Для поддерживания незыблемости этого образа все счета посылались финансовым агентам Сэмюэля Уинтерса, которые немедленно их оплачивали, а дубликаты платежных квитанций направляли личному адвокату историка, а тот, в свою очередь, собственноручно передавал их в Государственный Департамент для негласного возмещения. Порядок был прост и выгоден для всех заинтересованных лиц, так же прост и выгоден, как просто было доктору Уинтерсу убедить президента Лэнгфорда Дженнингса, что конгрессмену Эвану Кендрику наверняка принесет пользу кратковременное пребывание в «безопасном» доме на южном участке его владений подальше от средств массовой информации, так как там в это время никто не живет. Президент с благодарностью согласился и поручил Гербу Дэнисону позаботиться об организации этого дела.

Милош Варак снял с головы большие антиимпедансные наушники и опустил крышку электронного пульта на стоящий перед ним стол. Повернувшись на вращающемся кресле влево, он щелкнул выключателем на ближайшей стене и тут же услышал звук моторов, опускающих радиопеленгаторную тарелку на крышу, затем он встал с кресла и бессмысленно уставился на сложнейшее оборудование связи, которое находилось в звуконепроницаемой студии в подвальном помещении дома Сэмюэля Уинтерса. Он был в ужасе. То, что он подслушал по телефонному перехвату из «стерильного» дома, выходило за пределы его понимания.

Как недвусмысленно подтвердил сотрудник Госдепартамента Сван, никто в вашингтонском разведывательном ведомстве не подозревал об Эммануэле Уэйнграссе. Они и понятия не имели, что «старым арабом», прилетевшим из Бахрейна вместе с Эваном Кендриком, был Уэйнграсс. По словам Свана, его «благодарность» Эвану Кендрику за его работу в Омане заключалась в том, чтобы секретно вывезти Уэйнграсса из Бахрейна и так же секретно ввезти в Соединенные Штаты, используя в качестве прикрытия переодевание. Человек и прикрытие посредством бюрократических манипуляций исчезли, Уэйнграсса как бы и не существовало. Кроме того, Сван был вынужден прибегнуть к обману из-за связи Уэйнграсса с Моссадом; это прекрасно понимал и ценил Кендрик. Фактически конгрессмен сам предпринял все возможные меры, чтобы скрыть личность своего старшего друга. Милош узнал, что старого человека поместили в госпиталь под именем Манфреда Вейнштайна и устроили в палату, находящуюся в отдельном крыле с потайным входом, и что после выхода из госпиталя он на частном реактивном самолете перелетел в Меса Верде, штат Колорадо.

Все делалось в обстановке строгой секретности, имя Уэйнграсса нигде не регистрировалось. Во время длительного лечения вспыльчивый архитектор только изредка оставлял дом, но никогда не появлялся в местах, где знали конгрессмена. Черт возьми, подумал Варак. Для всех, кроме близкого окружения Кендрика, в которое входили лишь доверенный секретарь, ее муж, арабская пара в Виргинии и три высокооплачиваемые медсестры, Эммануэль Уэйнграсс просто не существовал.

Варак вернулся к столу с аппаратурой, перемотал пленку и нашел те слова, которые еще раз хотел услышать.

«— Значит, я могу быть уверен, что никто в вашингтонских разведывательных кругах не знает, что Уэйнграсс замешан в оманской операции?

— Абсолютно никто. Забудьте Маскат. Такого человека, как Уэйнграсс, среди живущих здесь нет.

— Дэнисон даже не знал, кто он?

— Конечно, нет.

— За ним следят, Френк. В Колорадо он находится под чьим-то наблюдением.

— Это не мы».

«Не мы». Тогда кто?

Именно этот вопрос насторожил Варака. Только пять членов Инвер Брасса знали о существовании Эммануэля Уэйнграсса, и только им сообщили, что значил старик для Эвана Кендрика. Неужели один из них?.. Нет, Милош не хотел больше об этом думать. Сейчас это причиняло ему слишком острую боль.

* * *

Внезапно Эдриен Рашад проснулась от сильных толчков, сотрясающих военный самолет. Она посмотрела через проход на слабо освещенную кабину — удобства не дотягивали даже до первого класса. Атташе из посольства в Каире явно был расстроен, а если называть вещи своими словами, то просто напуган. Видимо, этот человек уже имел достаточный опыт передвижения в таком виде транспорта, поэтому захватил с собой верного друга для утешения: переплетенную кожей фляжку, которую он буквально выдрал из своего чемоданчика и пил оттуда до тех пор, пока не почувствовал, что его «груз» смотрит на него. Он робко протянул ей фляжку. Она покачала головой и пояснила, стараясь перекричать шум реактивных двигателей:

— Это воздушные ямы.

— Эй, ребята! — послышался по внутренней связи голос пилота. — Простите за ухабы, но боюсь, что такая погода будет продолжаться еще минут тридцать. Мы должны держаться подальше от коммерческих путей. Хорошо бы лететь в дружественном небе, детки. Не вешайте нос!

Атташе опять поднес фляжку ко рту; в этот раз он пил дольше и больше, чем раньше. Эдриен отвернулась, ибо арабские традиции требовали от нее не смотреть на мужской страх, но как европейская женщина и опытный пассажир военного самолета она должна была помочь своему спутнику этот страх преодолеть. В ней победил синтез и того и другого: она ободряюще улыбнулась атташе и вернулась к своим мыслям, прерванным дремотой.

Почему возвратиться в Вашингтон ей приказали так категорически? Если новые инструкции были настолько секретны, что их нельзя было передать шифровкой, почему Митчел Пэйтон не сделал ей хоть какого-нибудь намека? Позволить кому-нибудь вмешаться в ее работу, не поговорив предварительно об этом с ней — это на дядюшку Митча не похоже. Даже год назад в оманской переделке (если возможна ситуация самой первостепенной важности, то именно она таковой и была) Митч через дипломатического курьера прислал запечатанные инструкции, без объяснений предписывающие ей сотрудничать с Консульским Отделом Госдепартамента независимо от того, насколько это может быть для нее оскорбительно. Она подчинилась, но это ее действительно оскорбило. А сейчас прямо с поля боя ее вызвали в Штаты, и она в абсолютном неведении, без единого слова от Митчела Пэйтона, также вынуждена была подчиниться.

Конгрессмен Эван Кендрик. За последние восемнадцать часов его имя гремело по всему миру, как звук приближающейся грозы. Нужно было видеть испуганные лица тех, кто был замешан в делах с американцами, кто смотрел в небо, раздумывая, не пора ли искать убежище и спасать свою жизнь под угрозой надвигающегося шторма, ведь вполне могут возникнуть акты мести против тех, кто помогал чужому человеку с запада. Эдриен недоумевала, кто мог организовать «утечку» информации. Нет, «утечка» — это слишком безобидное слово — кто подложил бомбу под эту историю! Со страниц каирских газет не сходило его имя, по всему Среднему Востоку Эван Кендрик прослыл святым или отъявленным грешником. Его ожидала канонизация или мучительная смерть в зависимости от того, где находились его судьи, даже в рамках одной страны. Почему? Неужели это сделал сам Кендрик? Неужели этот уязвимый человек, так мало похожий на политика, рисковавший своей жизнью, чтобы предотвратить ужасное преступление, после года унижений и самоотрицания решил потребовать политическую награду? Если это так, то он не тот человек, которого она так коротко, но так близко знала год назад. Они любили друг друга — словно во сне, исступленно, что, вероятно, было неизбежно при сложившихся обстоятельствах, — но те мимолетные мгновения великолепного утешения должны быть забыты. Если ее возвращают в Вашингтон из-за неожиданно ставшего честолюбивым конгрессмена, она забудет их, как будто их никогда и не было.

24

Кендрик стоял у окна, выходящего на широкую круговую подъездную аллею перед «стерильным» домом. Уже больше часа прошло с тех пор, как ему позвонил Дэнисон и сообщил, что самолет из Каира приземлился и Рашад посадили в ожидавшую ее правительственную машину; сейчас она находится на пути в Синвид Холлоу в сопровождении охраны. Начальник штаба хотел, чтобы Эван знал — офицер разведки Рашад энергично возражала, когда ей не разрешили позвонить по телефону с военно-воздушной базы Эндрюс.

— Она подняла скандал и отказалась садиться в автомобиль, — жаловался Дэнисон. — Сказала, что не имеет приказа от своего прямого начальства, и воздушные силы могут катиться ко всем чертям. Проклятая ведьма! Я ехал на работу, и они связались со мной по автомобильному телефону. Знаете, как она со мной разговаривала? «А вы кто такой, черт побери?» — вот что она мне сказала! Затем, чтобы еще усилить эффект, отодвинула трубку и громко у кого-то спросила: «Что это еще за Дэнисон?»

— Это потому, что вы чрезвычайно скромно себя ведете, Герб. Ей кто-нибудь ответил?

— Мерзавцы расхохотались. Именно тогда я ей сообщил, что она выполняет президентские указания и или она сядет в машину, или проведет пять лет в Ливенворте.

— Это мужская тюрьма.

— Я это знаю. Хе! Она будет у вас примерно через час. Помните, если она болтунья, я ее забираю.

— Может быть.

— Я получу президентский приказ!

— А я прочитаю его в ночных новостях. С комментариями.

— Дерьмо!

Кендрик двинулся было от окна за еще одной чашкой кофе, когда серый седан появился в начале круговой подъездной аллеи, обогнул поворот и остановился перед каменными ступеньками. Майор воздушных сил мгновенно покинул заднее сиденье, быстро обошел автомобиль и открыл боковую дверь возле тротуара, чтобы выпустить свою пассажирку.

В утреннем свете появилась женщина, которую Эван знал как Калехлу. Обеспокоенная и неуверенная, она закрыла глаза ладошкой от ярких лучей. Калехла была без шляпы, темные волосы свисали чуть ли не до пояса над белым жакетом поверх зеленых брюк, из-под которых выглядывали туфли на низких каблуках. Под мышкой правой руки она держала большую белую сумку. Пока Кендрик наблюдал за ней, воспоминания о вечере в Бахрейне вернулись к нему. Он снова почувствовал то потрясение, которое испытал, когда она появилась в дверях причудливой королевской спальни, озадаченная тем, что он бросился к кровати, чтобы спрятаться под простыней. Он вспомнил, как, несмотря на смущение, панику и боль или все это вместе взятое, он был поражен холодной красотой ее четко очерченного арабо-европейского лица и умом, который светился в глазах.

Он был прав, это была незаурядная женщина. Она держалась независимо, почти вызывающе, даже сейчас, когда подходила к массивным дверям «стерильного» дома, внутри которого ее ожидало неведомое. Кендрик наблюдал за ней бесстрастно, он не ощущал прилива знакомой теплоты — только холодное острое любопытство. Она лгала ему тогда вечером в Бахрейне, лгала и в том, что она сказала, и в том, что она не сказала. Он задавался вопросом, солжет ли она ему теперь.

Майор воздушных сил открыл перед Эдриен Рашад дверь огромной гостиной. Войдя в нее, она застыла в неподвижности, пристально глядя на Эвана, стоящего у окна. В ее глазах не было удивления, только бесстрастный блеск интеллекта.

— Я ухожу, — сказал офицер воздушных сил.

— Спасибо вам, майор.

Дверь закрылась, и Кендрик сделал шаг вперед.

— Привет, Калехла. Ведь вы Калехла, не так ли?

— Как вам будет угодно, — ответила она спокойно.

— Значит, не Калехла, да? Эдриен, Эдриен Рашад.

— Как вам будет угодно, — повторила она. — Все это очень глупо, конгрессмен. Вы привезли меня сюда, чтобы представить еще одного свидетеля своих подвигов. Если это так, то вы напрасно старались.

— Свидетеля? Именно этого я хочу меньше всего.

— Хорошо, тогда я рада за вас. Я уверена, что представитель Колорадо имеет все необходимые подтверждения. Значит, нет необходимости кому-либо, чья жизнь и жизни большого количества его коллег зависят от анонимности, выходить на сцену, открывая себя, и вносить свою долю в бурные овации на вашу честь.

— Что вы несете? Я хочу подтверждения и оваций?!

— А что я должна думать? Что вы оторвали меня от моей работы, разоблачили меня перед посольством, может быть, разрушили мою легенду, которую я создавала последние несколько лет, только потому, что я легла с вами в постель? Это случилось один раз, но, уверяю вас, этого никогда больше не повторится.

— Эй, подождите минутку, леди, — запротестовал Эван. — Я совершенно не искал приключений. Боже мой, я не сознавал тогда, где находился, что случилось, что произойдет в следующую минуту. Я был напуган до смерти, я знал, что мне нужно сделать то, что, как мне казалось, не в состоянии был сделать.

— Вы были измучены, — добавила Эдриен Рашад. — Я тоже. Это случается.

— И Сван так говорил.

— Этот мерзавец?

— Нет, прекратите. Френк Сван не мерзавец.

— Мне употребить другое слово? Например, подлец? Бессовестный подлец?

— Вы ошибаетесь. Я не знаю, какие у вас с ним были дела, но он должен был делать то, что ему надлежит делать.

— Например, принести вас в жертву?

— Может быть… я признаю, что эта мысль не очень мне нравится, однако он был тогда загнан в угол.

— Забудьте об этом, конгрессмен. Зачем я здесь?

— Потому что мне нужно кое-что узнать, а вы — единственный человек, который может мне об этом сказать.

— Что именно?

— Кто раскрыл историю обо мне? Кто нарушил договор, который я заключил? Мне сказали, что ни у одного из тех, кто знал о моей поездке в Оман, а таких людей очень мало, не было никаких причин делать это и было множество причин этого не делать. Кроме Свана и его заведующего компьютерами, за которого он ручается, остается только семь человек. Шестеро были проверены и исключены. Вы — седьмой и последний.

Эдриен Рашад стояла не двигаясь, лицо ничего не выражало, но глаза наполнились яростью.

— Вы невежественный, самонадеянный дилетант, — медленно сказала она едким голосом.

— Вы можете обзывать меня какими угодно паршивыми словами, — сердито начал Эван, — но я собираюсь…

— Мы можем прогуляться, конгрессмен? — перебила его женщина из Каира, подходя к большому окну в нише на другой стороне комнаты, которое выходило на пристань у каменистого берега Чесапика.

— Что?

— Воздух здесь такой гнетущий… Я бы хотела пройтись, если вы будете так добры.

Рашад подняла руку и жестом указала наружу, затем дважды кивнула головой, как бы подтверждая приглашение.

— Хорошо, — пробормотал в замешательстве Кендрик. — Там сзади есть боковой черный ход.

— Я вижу его, — сказала Эдриен Калехла, направляясь к двери в задней части комнаты.

Они вышли из дому во внутренний, уложенный плитами дворик, переходящий в ухоженную лужайку, от которой вниз к пристани вела тропинка. Там должны были находиться привязанные к сваям или пришвартованные лодки и корабли, но перед наступлением штормов их убрали.

— Итак, я готова слушать ваши разглагольствования и дальше, конгрессмен, — сказала офицер секретной службы ЦРУ. — Инициатива в ваших руках.

— Пожалуйста, воздержитесь от иронии, мисс Рашад, или как там ваше имя, черт побери! — Эван остановился на белой бетонированной дорожке на полпути к берегу. — Если вы считаете, что все, что я говорю, это пустая болтовня, вы глубоко ошибаетесь…

— Ради Бога, не останавливайтесь! Наш разговор будет таким, каким вы хотите, чтобы он был, и даже больше, чем таким. Вы слышите меня, глупый болван?

Берег залива справа от пристани представлял собой смесь темного песка и камней, такую характерную для Чесапика; слева находился эллинг, что также было характерно. Менее характерным, однако, было изобилие высоких деревьев на пятьдесят ярдов к северу и югу от пристани и эллинга. Они создавали впечатление некоторой уединенности, Скорее всего эти деревья и привлекли внимание агента из Каира. Она повернула направо, через пески и камни, поближе к мягко плещущимся волнам. Они миновали деревья и продолжали двигаться вперед, пока не подошли к большому камню, торчащему из земли у кромки воды. Огромного дома вверху не было видно.

— Достаточно, — сказала Эдриен Рашад.

— Достаточно? — вскричал Кендрик. — Ну уж нет! Все-таки давайте выясним пару вопросов. Я ценю тот факт, что вы, вероятно, спасли мне жизнь — вероятно, но никоим образом не доказуемо, — но я не подчиняюсь вашим приказам, и, по моему скромному мнению, я не глупый болван. Несмотря на мой дилетантский статус, сейчас вы отвечаете мне, а не я отвечаю вам! Контролируйте и еще раз контролируйте себя, леди.

— Вы закончили?

— Я еще даже не начал.

— Тогда, пока вы не начали, разрешите мне разъяснить вам те вопросы, которые вы подняли. Цель нашей маленькой прогулки заключалась в том, чтобы выбраться оттуда. Я полагаю, вы знаете, что этот дом совершенно безопасен.

— Конечно.

— А известно ли вам, что все, что вы говорите в любой комнате, включая туалет и душ, записывается?

— Ну, я знал, что телефон…

— Спасибо, мистер Дилетант.

— Мне абсолютно нечего скрывать, черт побери…

— Понизьте голос. Говорите в воду, как это делаю я.

— Что? Зачем?

— Электронная слежка за голосами. Деревья исказят звук, потому что нет прямых лучей.

— Что?

— Лазеры улучшили технологию.

— Что?

— Заткнитесь! Говорите шепотом.

— Я повторяю, мне совершенно нечего скрывать. Может быть, вам есть, а мне — нет!

— Правда? — спросила Рашад, опираясь на огромный камень и, чуть наклонившись над водой, начала говорить так, будто беседовала с медленно наплывающими волнами. — Вы хотите впутать Ахмета?

— Я говорил о нем президенту. Он должен знать, как сильно помог мне этот парень…

— О, Ахмет оценит это. А его личный врач? А два его двоюродных брата, которые помогали вам и защищали вас? А эль-Баз и пилот, который отвез вас в Бахрейн?.. Их всех могут убить.

— Кроме Ахмета, я никогда не называл никаких имен.

— Имена не имеют значения. Обязанности имеют.

— Ради Бога, это был президент Соединенных Штатов.

— Вы знаете, с кем он общается? Вы знаете этих людей лично? Вы знаете, на скольких из них можно положиться с точки зрения максимальной безопасности? Вы знаете тех людей, которые в этом доме сидят у подслушивающих устройств?

— Конечно, нет.

— А как насчет меня? Я полевой офицер с приличной легендой в Каире. Вы обо мне говорили?

— Да, но только со Сваном.

— Я не имею в виду тех, кто обладает полномочиями и все знает, потому что руководит этим, я имею в виду тех, кто находится там, вверху. Если бы вы начали допрашивать меня в этом доме, в ваших вопросах могли бы всплыть имена людей, о которых я упомянула? Кстати, мистер Дилетант, ведь не исключено, что вы могли упомянуть Моссад.

Эван закрыл глаза.

— Мог, — тихо ответил он кивая, — если бы мы начали спорить.

— Спор был неизбежен, именно поэтому я вывела вас из дома, и мы спустились сюда.

— Но там, вверху, все на нашей стороне! — запротестовал Кендрик.

— Я уверена, что это так, — согласилась Эдриен, — но мы не знаем силы и слабости людей, с которыми мы никогда не встречались и которых не можем видеть, не так ли?

— У вас паранойя.

— Она покинула меня, как только мы покинули территорию дома, конгрессмен. И все-таки вы болван, что и подтвердили своими глубокими знаниями о «стерильных домах». Я пропускаю вопрос о том, кто кому отдает приказы, потому что это не имеет значения. Лучше вернемся к вашему первому утверждению. По всей вероятности, это не я спасла вашу жизнь в Бахрейне, хотя из-за этого мерзавца Свана вы и попали в безвыходное положение, которое мы и некоторые летчики называем точкой без возврата. Вы не должны были выжить, мистер Кендрик, а я просто возражала против этого.

— Почему?

— Потому что мне было небезразлично.

— Потому что мы…

— Это тоже не имеет значения. Вы были приличным человеком, пытающимся сделать приличное дело, хотя и не были для этого достаточно подготовлены. Как выяснилось, другие помогли вам гораздо больше, чем это могла бы сделать я. Я сидела в кабинете Джимми Грейсона, и мы оба почувствовали облегчение, когда нам сообщили, что вы вылетели из Бахрейна.

— Грейсон? Он один из семи, кто знал, что я там был.

— Нет, он не знал до самых последних часов, — сказала Рашад. — Даже я ему не сказала. Это пришло из Вашингтона.

— Говоря языком Белого Дома, вчера утром его посадили на вертел.

— За что?

— Чтобы узнать, не он ли организовал утечку.

— Джимми? Это даже еще более глупо, чем подозревать меня. Грейсон так сильно хочет директорства, что уже явственно чувствует его вкус. Кроме того, ему вовсе не хочется иметь перерезанное горло и покалеченное тело, так же как и мне.

— Что-то вы очень уж легко произносите эти слова. Они так быстро приходят вам в голову… слишком быстро.

— Понятно, — женщина, называющая себя Калехлой, отошла от камня. — Вы считаете, что я все это отрепетировала.

— Мне показалось, что когда вы вошли в комнату там, наверху, вы как будто ожидали увидеть меня. Мое появление не оказалось для вас неожиданным.

— Так и было, я не удивилась.

— Почему да и почему нет?

— К такому выводу я пришла методом исключения. Последние полтора дня вы были самым «жареным» фактом по всему Средиземноморью, конгрессмен, и множество людей, включая меня, дрожат от страха. Не только за себя, но и за многих других, которых я правдами и неправдами использовала, чтобы держать вас в поле зрения. Некоторые, как и я, плетут сеть, основанную на доверии, и как раз сейчас доверие, моя главная ценность, подвергается испытанию и ставится под вопрос. Поэтому мы, вернее вы, мистер Кендрик, не только используете мое время, но и растратили огромное количество денег налогоплательщиков, потребовав привезти меня сюда для вопросов, на которые мог бы ответить любой опытный офицер разведки.

— Вы могли продать меня, продать мое имя за высокую цену.

— В обмен на мою жизнь? В обмен на жизни тех, кого я использовала, чтобы выйти на ваш след, людей, которые важны для меня и моей работы — работы, имеющей, по моему мнению, настоящую ценность, что я и попыталась объяснить вам в Бахрейне? Вы действительно в это верите?

— О Боже мой, я уже не знаю, во что можно верить! — тяжело вздохнув, сдался Эван. — Все, что я хотел сделать, все, что я планировал, смешали с грязью. Ахмет не хочет меня больше видеть, я не могу вернуться туда или еще куда-нибудь в Эмираты или Персидский залив. Он об этом позаботится.

— Вы хотели вернуться?

— Больше всего на свете. Я хотел начать жизнь заново там, где делал свою лучшую работу. Но сначала мне нужно было найти сукиного сына, который все испортил, убивая ради самого убийства так много людей, и избавиться от него.

— Махди, — перебила Рашад, кивнув. — Ахмет мне рассказал. Вы это сделали. Ахмет молод, и он изменит свое мнение. Со временем он поймет, что вы там для всех сделали, и будет только благодарен… Но вы не ответили на мой вопрос: верите ли вы в то, что я вас продала? Видите ли, я думала, что вы сами могли раздуть эту историю, но вы этого не делали, не так ли?

— Я?! Да вы с ума сошли! Я убираюсь отсюда через шесть месяцев!

— Значит, политических амбиций у вас нет?

— Конечно! Я собираю вещички и ухожу! Только сейчас мне некуда идти. Кто-то пытается остановить меня, выдавая за того, кем я не являюсь. Что, черт побери, со мной происходит?

— Не раздумывая, я бы сказала, что вас эксгумировали.

— Что со мной сделали? Кто?

— Некто, кто полагает, что вы заслуживаете общественного признания, выдающегося положения.

— Вот этого я не хочу! И президент не оказывает мне помощи. Он награждает меня медалью Свободы в следующий вторник в этом идиотском Голубом зале с целым морским оркестром! Я сказал ему, что я этого не хочу, но он ответил, что я должен подчиниться, потому что он не хочет выглядеть «тупоумным кретином». Как вам нравятся такие аргументы?

— Звучит очень по-президентски.

Рашад неожиданно прервала разговор, сделав небольшую паузу.

— Давайте пройдемся, — быстро сказала она, когда два члена обслуживающего персонала в белых костюмах появились у пристани. — Не оглядывайтесь. Ведите себя как всегда. Мы просто пойдем дальше по этому так мало похожему на пляж берегу.

— Можно мне говорить? — спросил Кендрик, приспосабливаясь к ее шагам.

— Подождите, пока мы не свернем за поворот.

— Почему? Они слышат нас?

— Возможно. Я не совсем уверена.

Они проследовали вдоль изгиба береговой линии, пока деревья не скрыли из виду двух человек на пристани.

— Японцы изобрели радиотрансляторы прямого действия, хотя я никогда их не видела, — продолжала без всякого выражения Рашад. Затем она опять остановилась и, подняв голову, посмотрела на Эвана. В ее умных глазах светился вопрос. — Вы говорили с Ахметом? — спросила она.

— Вчера. Он порекомендовал мне убираться хоть ко всем чертям, но не возвращаться в Оман. Никогда.

— Вы, конечно, понимаете, что я у него спрошу об этом, не так ли?

Эван от неожиданности удивился, затем разозлился. Она допрашивает его, обвиняет его, проверяет его.

— Меня совершенно не интересует, что вы сделаете, меня беспокоит только то, что вы могли сделать. Вы очень убедительны, Калехла, извините, мисс Рашад, и вы можете верить тому, что вы говорите, но шесть человек, которые знали обо мне, могли потерять все и не получить ничего, рассказав, что в прошлом году я был в Маскате.

— А мне нечего было терять, кроме своей жизни и жизней тех, кого я нашла в этом секторе. Некоторые из них, так уж случилось, очень мне дороги. Слезьте со своей клячи, конгрессмен, вы выглядите нелепо. Вы не просто дилетант, вы невыносимы.

— Но ведь вполне возможно, что вы могли где-то просто ошибиться! — раздраженно вскрикнул Кендрик. — Вот я и решил поделиться с вами сомнениями. Я намекнул на это Дэнисону и сказал, что не позволю вас за это повесить.

— О, вы очень добры, сэр.

— Нет, я говорил это искренне. Вы действительно спасли мне жизнь, и если вы оговорились и выболтали мое имя…

— Ваши слова еще раз подтверждают, что вы осел, — прервала его Рашад. — Гораздо более вероятно, что любой из пяти других мог проговориться, но только не я или Грейсон. Мы живем в поле, мы не делаем подобных ошибок.

— Давайте пройдемся, — сказал Эван, хотя не было видно никаких охранников; его побуждали двигаться только сомнения и смущение.

Его проблема заключалась в том, что он верил этой женщине, верил тому, что о ней сказал Менни Уэйнграсс: «…она не имеет никакого отношения к твоему разоблачению… Оно бы только усугубило ее неприятности и подлило бы масла в огонь, еще больше раскалив тот безумный мир, в котором она живет». А когда он запротестовал, что другие не могли этого сделать, Менни сказал: «Значит, за этими другими еще кто-то стоит».

Они подошли к грязной тропинке, которая проходила между деревьями и вела к каменной стене на границе поместья.

— Проведем расследование? — спросил Эван.

— Почему бы и нет? — холодно ответила Эдриен.

— Послушайте, — продолжал он, пока они бок о бок поднимались по поросшему деревьями склону, — предположим, я вам поверил…

— Премного вам благодарна.

— Ну хорошо, я верю вам! И именно поэтому я собираюсь спросить у вас кое-что, о чем знают только Сван и Дэнисон, а другие нет, во всяком случае, насколько это мне известно.

— Вы уверены, что должны это сделать?

— Мне нужна помощь, а они помочь мне не могут. Может, вы можете, вы были там, со мной, и вы знаете так много из того, чего я не знаю! Как замалчиваются события, как секретная информация передается тем, кому следует, ну и тому подобные процедуры.

— Я кое-что знаю, но далеко не все. Я базируюсь в Каире, а не здесь. Но продолжайте.

— Какое-то время назад Свана посетил один человек, блондин с европейским акцентом, который владел большим количеством информации обо мне. Френк назвал это ВД.

— Важные данные, — перебила его Рашад. — Это также называется «особые сведения», и их обычно получают из подвалов.

— Подвалов? Каких подвалов?

— Профессиональный жаргон для секретных разведывательных файлов. Продолжайте.

— Произведя на Френка очень сильное впечатление, этот тип перешел к делу. Он сказал, что пришел к заключению, что Государственный Департамент во время кризиса с заложниками послал меня в Маскат.

— Что? — вскрикнула Калехла, схватив Кендрика за локоть. — Кто это был?

— Никто не знает. Никто не может его найти. Имя, которое он использовал, чтобы попасть к Френку, вымышленное.

— Боже правый, — прошептала Рашад, глядя на ведущую вверх тропинку; яркие лучи солнца пробивались сквозь стену деревьев. — Мы задержимся здесь немного, — сказала она тихо, но настойчиво. — Садитесь. — Они опустились на землю. — Ну и что было дальше? — настойчиво продолжала задавать вопросы женщина из Каира.

— Сван попытался его вышвырнуть, он даже показал ему состряпанную нами записку к государственному секретарю, отвергающую мою кандидатуру. Человек, по-видимому, не поверил Френку и продолжал копать все глубже и глубже, пока не узнал всего. То, что всплыло наружу вчера, было настолько точным, что могло быть взято только из оманского файла, или из подвалов, как вы их называете.

— Боже мой, — прошептала Рашад, ее гнев смешался со страхом, — до кого-то добрались!

— До одного из семи… шести? — быстро уточнил он.

— Кто они? Я не имею в виду Свана, а также Дэнисона, Грейсона и меня.

— Есть еще госсекретарь, министр обороны и глава Генерального штаба.

— А как насчет компьютерного парня?

— Его имя Брайс, Джеральд Брайс. Он молод. Френк готов головой поручиться за него, но это только его мнение.

— Я в этом сомневаюсь. Френк Сван — мерзавец, но я не думаю, что таким образом его можно обмануть. Такого человека, как Брайс, подозревают первым, и если он достаточно умен, чтобы вести подобные операции, он это знает. Он также знает, что ему грозят тридцать лет в Ливенворте.

Эван улыбнулся.

— Насколько я понял, Дэнисон угрожал вам пятью годами.

— Я сообщила ему, что это мужская тюрьма, — ответила Эдриен с улыбкой.

— Я тоже, — сказал Кендрик и засмеялся.

— Поэтому я сказала, что если у него в запасе для меня есть еще какие-то конфетки, я не сяду даже в адмиральский катер, не говоря уже о правительственной машине.

— Почему же вы все-таки сели в нее?

— Из чистого любопытства. Это единственный ответ, который я могу вам дать.

— Я его принимаю. Итак, что мы имеем? Семеро исключаются из списка, а один — европеец-блондин — в него заносится. Правильно?

— Я не знаю, — неожиданно Рашад опять коснулась его руки. — Я хочу задать вам несколько вопросов, Эван…

— Эван? Спасибо.

— Извините, конгрессмен. Это была оговорка.

— Не нужно извиняться, я прошу вас. Думаю, мы имеем право называть друг друга по имени.

— Теперь вы прекратите.

— Но ты не будешь возражать, если я буду называть тебя Калехлой? Мне так гораздо удобнее.

— Мне тоже. Арабская часть моей крови всегда возмущается тем, что ее отрицает Эдриен.

— Задавай свои вопросы… Калехла.

— Хорошо. Когда ты решил отправиться в Маскат? Принимая во внимание обстоятельства и то, что ты мог сделать, ты прибыл довольно поздно.

Кендрик глубоко вздохнул.

— Я катался по стремнинам в Аризоне. Прибыв в базовый лагерь под названием Лава Фолз, я впервые за несколько недель услышал радио и понял, что должен попасть в Вашингтон. — Эван вкратце пересказал события и детали тех безумных шестнадцати часов: сравнительно примитивный лагерь в горах, затем залы Государственного Департамента и, в конце концов, сложный компьютерный комплекс внизу, который и являлся «ОГАЙО-4-0». — Именно там Сван и я заключили наше соглашение, и я исчез.

— Давай вернемся немного назад, — сказала Калехла, только сейчас отводя глаза от лица Кендрика. — Итак, ты нанял речной самолет, чтобы добраться до Флагстаффа, где попытался арендовать реактивный самолет до округа Колумбия, правильно?

— Да, но дежурный сказал, что уже поздно.

— Ты был очень обеспокоен, — предположила Калехла. — Наверно, рассержен. Ты, видимо, попытался намекнуть на свое положение. Конгрессмен из огромного штата Колорадо и тому подобное…

— Гораздо больше, чем просто намекнул…

— Ты добрался до Финикса и сел на первый коммерческий самолет. Как ты расплатился за него?

— Кредитной карточкой.

— Плохо, — сказала Калехла, — но у тебя не было причин поступать по-другому. Откуда ты знал, с кем нужно связаться в Государственном Департаменте?

— Я не знал, но заметь, ведь я много лет работал в Омане и Эмиратах, поэтому отлично представлял, какого человека мне нужно найти. А так как я унаследовал опытную секретаршу с повадками преданной кошки, то сказал ей, кого нужно искать. Я объяснил ей, что это, без сомнения, должен быть кто-то из Консульского Отдела Госдепартамента, сектор Среднего Востока или Юго-Западной Азии. Многие работавшие там американцы знакомы с этими людьми, часто они их знают даже слишком хорошо.

— Значит, эта секретарша с повадками преданной кошки начала всем звонить и задавать вопросы. Наверняка это заставило многих недоуменно поднять брови. У нее был список, кому звонить?

— Я не знаю. Я никогда ее об этом не спрашивал. Все делалось в такой спешке, и я держал с ней связь по телефону с самолета из Финикса. Когда я приземлился, количество кандидатур сократилось до четырех или пяти, но только один считался специалистом по Эмиратам, и кроме того, он был директором Консульского Отдела. Это Френк Сван.

— Было бы интересно узнать, составляла ли твоя секретарша список, — задумчиво произнесла Калехла.

— Я ей позвоню.

— Нет, отсюда не нужно. Кроме того, я еще не закончила… Значит, ты пошел в Госдепартамент, чтобы найти Свана, а это значит, что тебя зарегистрировала служба безопасности.

— Естественно.

— Ты отметился при уходе?!

— Вообще-то нет, не за стойкой в вестибюле. Вместо этого меня повели вниз к стоянке и отвезли домой в машине Госдепартамента.

— К тебе домой?

— Да, я собирался в Оман, и мне нужно было взять кое-какие вещи.

— А как насчет водителя? Он обращался к тебе по имени?

— Нет, ни разу. Но он действительно сказал нечто такое, что меня поразило. Я спросил его, не хочет ли он зайти в дом, чтобы перекусить или выпить чашечку кофе, пока я буду складывать вещи, а он ответил, что его могут застрелить, если он выйдет из этой машины или что-то вроде этого. Затем он добавил: «Вы из „ОГАЙО-4-0“».

— А это означает, что он не оттуда, — быстро сказала Рашад. — И вы находились перед домом?

— Да. Затем я вышел из машины и увидел невдалеке у обочины еще один автомобиль. Вероятно, он следовал за нами.

— Вооруженный эскорт, — кивнула Калехла. — Сван обеспечивал тебе прикрытие начиная с первой минуты, и он был прав. У него не было ни времени, ни средств, чтобы проверить все, что с тобой произошло «минус один».

Эван был озадачен.

— Ты не могла бы это объяснить?

— «Минус один» значит время, прошедшее до того, как ты связался со Сваном. Рассерженный богатый конгрессмен, используя арендованный самолет во Флагстаффе, поднимает много шума, чтобы попасть в Вашингтон. Ему отказывают, поэтому он летит в Финикс, где требует билет на ближайший рейс и платит по кредитной карточке, затем начинает звонить своей секретарше, у которой повадки преданной кошки, приказывая ей найти человека, которого он не знает, но уверен, что тот существует в Государственном Департаменте. Она начинает всех обзванивать, связываясь с большим количеством людей, которые недоумевают по этому поводу. В конце концов она получает для тебя нужный список, а это означает, что она обратилась к большому количеству своих знакомых, которые могли ей дать информацию и которые также недоумевали, зачем она ей нужна; в итоге ты обратился в Госдепартамент с требованием пропустить тебя к Френку Свану. Я права? В том твоем взвинченном состоянии ты, естественно, наделал много шума, требуя провести тебя к нему.

— Да. Меня пытались отшить, сообщив, что Свана нет, но я знал, что он на месте, моя секретарша это подтвердила. Я был непреклонен. В конце концов они позволили мне подняться в его кабинет.

— Затем, после того как ты с ним поговорил, он принял решение послать тебя в Маскат.

— И что из этого?

— Этот узкий маленький круг, о котором ты говорил, не был ни очень маленьким, ни очень узким, Эван. Ты делал то, что делал бы любой другой в подобных обстоятельствах. Ты оставил очень много следов во время своего беспокойного путешествия из Лава Фолз в Вашингтон. Тебя можно было бы легко проследить через Финикс до Флагстаффа, твое имя и шум, который ты устраивал, требуя немедленно обеспечить тебя транспортом, запомнило множество людей, особенно в связи с тем, что это происходило поздней ночью. Затем ты засветился в Государственном Департаменте, где наделал еще больше шума, и между прочим, отметившись при входе и не отметившись при выходе.

— Да, но…

— Позволь мне, пожалуйста, закончить, — опять перебила Калехла. — Я хочу, чтобы у нас была полная картина. Ты поговорил со Сваном, вы заключили договор об анонимности, и, как ты сказал, ты исчез, отправился в Маскат. Но прежде ты поехал домой с водителем, который не был из «ОГАЙО-4-0», то же можно сказать и об охранниках в вестибюле. Водителя просто назначил диспетчер, а дежурные охранники просто выполняли свою работу. Они не принадлежат к избранным кругам, никто там не предлагает им рассмотреть сверхсекретную повестку дня. Но они нормальные люди, они идут домой и разговаривают со своими женами и друзьями, потому что в их обычно скучной работе произошло что-то не совсем обычное. Они также могли ответить на вопросы, небрежно заданные им людьми, которых они считают правительственными шишками.

— И, так или иначе, все они знали, кто я.

— Как и множество других людей в Финиксе и Флагстаффе, и всем им ясно было одно: этот важный человек расстроен, этот конгрессмен чертовски спешит, у этой важной персоны проблема. Ты видишь, какой след ты оставил?

— Да, но кто же станет его прослеживать?

— Я не знаю, и именно это беспокоит меня больше всего.

— Беспокоит тебя? Кто бы это ни был, он взорвал мою жизнь! Кто посмел это сделать?

— Тот, кто нашел брешь, расщелину, которая вывела на след от дальнего лагеря Лава Фолз к террористам в Маскате. Тот, кто наткнулся на что-то такое, что заставило его и дальше вести поиски. Может быть, это были звонки, которые сделала твоя секретарша, или скандал, который ты учинил у стойки службы безопасности Государственного Департамента, или даже нечто маловероятное типа слухов о том, что неизвестный американец содействовал примирению в Омане. Правда, это было вовсе не маловероятно, это было напечатано и разжевано, но именно это могло дать кому-нибудь повод для размышлений. Затем и другие факты стали понятными.

Эван накрыл своей ладонью ее руки:

— Я должен знать, кто это был, Калехла, я должен знать.

— Но ведь мы знаем, — мягко сказала она, успокаивая его ровным голосом, как будто увидела что-то, что должна была увидеть раньше. — Блондин с европейским акцентом.

— Зачем? — это слово взорвало горло Кендрику и он убрал свою руку.

Калехла смотрела на него с состраданием, но и это не могло скрыть светившегося в ее глазах холодного аналитического интеллекта.

— Ответ на этот вопрос должен стать твоей первостепенной заботой, Эван, но у меня есть другая проблема, и именно поэтому я так напугана.

— Не понимаю.

— Кем бы ни был блондин, кого бы он ни представлял, он проник очень глубоко в наши подвалы и взял то, что ему не должны были давать. Я ошеломлена, Эван, парализована, я возмущена, и эти слова недостаточно сильны, чтобы выразить то, что я чувствую. Я возмущена не только тем, что сделали с тобой, но и тем, что сделали с нами. Нас скомпрометировали, к нам проникли в том месте, где такое проникновение должно было бы быть невозможным. Если они — кто бы они ни были — сумели раскопать тебя так глубоко, добраться до самых секретных наших архивов, они могли узнать и о многих других вещах, к которым ни для кого не должно быть доступа. Там, где, как и я, работают люди, это может стоить множества жизней. Очень неприятно.

Кендрик пристально посмотрел на ее напряженное потрясенное лицо и увидел в ее глазах страх.

— Это правда, да? Ты действительно испугана?

— И ты был бы испуган, если бы знал тех мужчин и женщин, которые нам помогают и доверяют нам. Они рискуют своими жизнями, чтобы передать нам информацию. Каждый день они волнуются, не сделали ли они чего-нибудь такого, что могло бы их выдать. Многие из них совершили самоубийство, потому что не могли выдержать напряжения, другие сошли с ума и исчезли в пустынях, предпочитая умереть в мире со своим Аллахом, чем продолжать такую жизнь. Но большинство из них все-таки продолжают сотрудничать с нами, верят в нас, верят, что мы справедливы, честны и действительно хотим мира. Они на каждом шагу имеют дело с безумцами, которые размахивают пистолетами, и, как ни плохи дела, именно благодаря этим людям они не становятся хуже, и на улицах не проливается гораздо больше крови… Да, я испугана, потому что многие из этих людей являются друзьями — моими, моего отца и матери. Мысль о том, что их предали, как предали тебя, — а именно это и произошло, Эван, тебя предали, — вызывает у меня желание опуститься на четвереньки, уползти в пески и умереть, как те, кого мы довели до безумия. Кто-то открывает наши самые секретные файлы лишь с одной целью: ему нужно имя, твое имя, а люди в Маскате и Бахрейне боятся за свои жизни. Какие еще имена всплывут? Какие еще секреты станут известны?

Эван протянул руку, но не опустил ее на руку Калехлы, а взял ее и сжал в своей.

— Если ты этому веришь, почему бы тебе мне не помочь?

— Помочь тебе?

— Я должен знать, кто все это со мной делает, а ты должна узнать, кто там вверху или внизу делает это возможным. Я бы сказал, что наши цели совпадают, а ты как считаешь? Я так зажал Дэнисона, что он не сможет открутиться, я смогу организовать тебе тайное предписание Белого Дома остаться здесь. Дэнисон пойдет на все, лишь бы найти место утечки, у него это стало навязчивой идеей.

Калехла нахмурилась.

— Это так не делается. Кроме того, я буду не в своей среде. Я очень хороша там, где я есть, но вне своей стихии, своей арабской стихии, я не смогу показывать высший класс.

— Во-первых, — твердо начал перечислять Кендрик, — я считаю тебя первоклассным специалистом, потому что ты спасла мне жизнь, а я считаю свою жизнь относительно важной. Во-вторых, как я уже сказал, ты имеешь опыт в областях, о которых я не имею ни малейшего понятия. «Технологические процессы и скрытые подступы к источнику» — я услышал об этом, будучи членом специального комитета по разведке, но я не имею никакого понятия, что это значит. Черт побери, леди, вы даже знаете, что такое «подвалы», тогда как я всегда считал, что это подвальные этажи городских кварталов, которые, слава Богу, мне никогда не нужно было строить. Пожалуйста, ведь ты сказала мне в Бахрейне, что хочешь мне помочь. Помоги мне сейчас! Помоги себе.

Эдриен Рашад ответила:

— Я могу помочь, но могут возникнуть ситуации, когда тебе придется делать то, что я тебе велю. Ты сможешь так поступать? — ее холодные темные глаза изучающе смотрели на него.

— Я не слишком большой поклонник прыжков с мостов или небоскребов.

— Нет, речь идет о том, что именно ты должен будешь сказать и каким людям. Может также случиться так, что я не все смогу тебе объяснить. Ты способен это принять?

— Да. Потому что я наблюдал за тобой, слушал тебя, и я тебе доверяю.

— Спасибо, — она сжала его руку и отпустила. — Я должна взять кое-кого с собой.

— Зачем?

— Прежде всего это необходимо. Мне необходимо временное перемещение, и этот человек может мне все организовать без каких-либо объяснений — забудь Белый Дом, это слишком опасно, слишком ненадежно. Кроме того, он может оказаться полезным в тех сферах, которые вне досягаемости для меня.

— Кто он?

— Митчел Пэйтон. Он директор Отдела особых проектов — это эвфемизм, означающий «не спрашивай».

— Ты можешь ему доверять? Я имею в виду абсолютно, без всяких сомнений?

— Без всяких сомнений. Он меня оформил в ЦРУ.

— Это не причина.

— Причина в том, что я называю его «дядей Митчем» с шести лет, когда мы оба жили в Каире. Он был молодым офицером оперативной службы, работавшим преподавателем в университете. Он стал другом моих родителей — мой отец был там профессором, а моя мать — американка из Калифорнии, как и Митч.

— Он организует тебе перевод?

— Да, конечно.

— Ты в этом уверена?

— У него нет выбора. Я только что тебе сказала, что кто-то выдал часть нашей души, которая не предназначалась на продажу. Сейчас это ты. А кто будет в следующий раз?

25

Митчел Джарвис Пэйтон был подтянутым шестидесятитрехлетним человеком, которого втянули в ЦРУ тридцать четыре года назад, потому что он подходил под описание, которое кто-то дал в то время отделу подбора кадров. Этот кто-то занялся чем-то другим, и для Пэйтона не было определено никаких обязанностей — только рассмотрение бумаг с отметкой «срочно». Однако к тому времени, когда его предполагаемые работодатели сообразили, что у них нет секретной работы на перспективу, было уже слишком поздно. Его наняли на работу напористые вербовщики управления в Лос-Анджелесе и послали в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния, для обучения. Возникла щекотливая ситуация, когда доктор Пэйтон в своем патриотическом рвении подал в Государственное правление университетов заявление об отставке, которое было немедленно принято. Это было неудачное начало для человека, чья карьера будет развиваться так удачно.

Эм Джи (так его называли с тех пор, как он себя помнил) был двадцатидевятилетним младшим профессором с докторской степенью в области арабоведения из Калифорнийского университета, в котором он впоследствии преподавал. Как-то ясным утром его посетили два джентльмена из правительства и убедили его, что стране срочно потребовались его таланты. Что конкретно, они, конечно, не могли раскрыть, но так как эти люди представляли наиболее таинственную сферу правительственной службы, они лишь туманно намекали, что место это должно находиться где-то за морем, в том районе, знатоком которого он является. Молодой и неженатый парень с воодушевлением ухватился за эту возможность и когда предстал перед лицом озадаченных начальников Лэнгли, которые задавали себе вопрос, что же с ним делать, непреклонно заявил, что порвал все свои связи в Лос-Анджелесе, так как, насколько он понял, будет послан в Египет. Таким образом Эм Джи был направлен в Каир («Мы не можем обеспечить достаточное количество наблюдателей в Египте, которые бы понимали этот проклятый язык»). На последнем курсе Пэйтон выбрал для изучения американскую литературу, так как считал, что ее не так уж много. Именно по этой причине агентство по найму персонала в Риме, которое в действительности подчинялось ЦРУ, назначило его в Каирский университет в качестве говорящего на арабском языке преподавателя американской литературы.

Там он познакомился с Рашадами, прекрасной супружеской парой, которая стала важной частью его жизни. Во время первого для Пэйтона заседания факультета он сидел рядом со знаменитым профессором Рашадом, и из нескольких фраз, которыми они обменялись перед конференцией, он узнал, что Рашад не только окончил школу в Калифорнии, но и женился на однокласснице Эм Джи. Между ними завязалась крепкая дружба. Между тем авторитет Эм Джи в Центральном разведывательном управлении очень быстро вырос. Пэйтон вдруг открыл для себя, что обладает огромным талантом, о котором даже и не подозревал и который временами его просто пугал — он может исключительно убедительно врать. Это были дни смятения и беспорядков быстро сменяющихся союзов, которые нужно было контролировать, при этом тщательно скрывая расширяющееся американское проникновение. Ему удавалось благодаря свободному владению арабским и пониманию, что поступки людей можно направлять добрыми словами, подкрепляя их деньгами, организовывать различные группы противоборствующих клик, которые сообщали о каждом шаге друг друга. В ответ он давал им денежные суммы для их дела — незначительные расходы для тогда священного ЦРУ, но основной вклад в тощую казну фанатиков. В результате приложенных им в Каире усилий Вашингтон предотвратил достаточно много потенциально взрывоопасных ситуаций. Поэтому совершенно заслуженно Эм Джи сменил на посту директора Отдела особых проектов Джезуса Энглитона, гения секретных операций. И он никогда не забывал того, что сказал его друг Рашад, когда он достиг своего высокого положения:

— Ты никогда не смог бы этого достичь, Эм Джи, если бы ты женился. Ты обладаешь самонадеянностью человека, которым никогда не манипулировали.

Возможно.

Однако он прошел настоящее испытание на способность сопротивляться манипулированию, когда в Вашингтон прибыла упрямая дочь его дорогих друзей, настолько непреклонная в своем решении, что даже его удивила. В Кэмбридже, штат Массачусетс, произошло ужасное событие, и она твердо решила посвятить свою жизнь, по крайней мере часть своей жизни, тушению пожара ненависти и насилия, уничтожавшего ее родной мир Средиземноморья. Она никогда не говорила «дяде Митчу» о том, что с ней произошло, да ей и не нужно было этого делать, но она и слышать не хотела об отказе. Она была подготовлена: так же бегло говорила по-английски и по-французски, как и по-арабски, и в настоящее время изучала еврейский и древнееврейский. Эм Джи предложил ей Корпус Мира, а она швырнула свою сумочку на пол перед его столом.

— Нет! Я не ребенок, дядя Митч, у меня нет подобных благородных импульсов. Меня беспокоит только тот район, где мои корни, где я родилась. Если вы не хотите меня использовать, я найду других, которые захотят!

— Это могут быть не те другие, Эдриен.

— Тогда остановите меня. Завербуйте меня!

— Мне нужно поговорить с твоими родителями.

— Нет, нельзя! Он на пенсии, она на пенсии. Они только будут за меня беспокоиться и этим создавать проблемы. Найдите мне должность переводчика или свободного консультанта при экспортерах — уверена, вы можете это сделать!

— Хорошо! — уступил Эм Джи Пэйтон. — Но знай, молодая леди, тебе придется пройти концентрированный курс в Фейрфаксе в Виргинии в лагере, которого нет ни на одной карте. Если ты его провалишь, я ничем не смогу помочь.

— Согласна, — улыбаясь, ответила Эдриен Калехла Рашад. — Не хотите заключить пари?

— Не с тобой, молодая тигрица. Ну, ладно, пошли обедать. Ты ведь не пьешь, верно?

— Да в общем нет.

— А я пью и буду пить, но пари заключать не буду.

И кошельку Пэйтона повезло, что он не стал заключать пари. Кандидат № 1344 закончила мучительный десятинедельный курс в Фейрфаксе, штат Виргиния, впереди всего класса. Она оказалась лучшей, чем двадцать шесть мужчин, черт побери эту женскую эмансипацию! Хотя у нее ведь был мотив, думал «дядя Митч», которого не было у других: она наполовину была арабкой.

Все это происходило более девяти лет назад. Но сегодня, в эту пятницу, почти десять лет спустя, Митчел Джарвис Пэйтон просто остолбенел! Полевой агент Эдриен Рашад, в настоящее время работающая в секторе западного Средиземноморья, позиция Каир, только что позвонила ему по платному телефону из отеля «Хилтон» в Вашингтоне! Что, во имя Аллаха, она делает там? По чьему приказу ее убрали с ее позиции? Все офицеры, приписанные к Отделу специальных проектов, особенно этот офицер, должны получать приказы только через него. Это невероятно! И тот факт, что она не захотела появиться в Лэнгли, а вместо этого настояла на встрече в отдаленном ресторане в Арлингтоне, не успокоил Эм Джи. Особенно после того, как она ему сказала:

— Крайне важно, чтобы я не столкнулась с кем-нибудь, кого я знаю или кто знает меня, дядя Митч…

Его поразил не только зловещий тон этого заявления. Она не называла его «дядей Митчем» уже много лет, еще со времени учебы в колледже. Его неединокровная «племянница» была очень беспокойной женщиной.

Милош Варак вышел из самолета в Дуранго, штат Колорадо, и прошел через аэровокзал к стойке агентства проката автомобилей. Он предоставил фальшивое водительское удостоверение и такую же фальшивую кредитную карточку, подписал договор об аренде, взял ключи и направился на стоянку, где его ожидала машина. В его чемоданчике находилась подробная карта нижнего юго-западного Колорадо, в которой отмечены были даже чудеса Национального парка Меса Верде, а также отели, мотели и рестораны, большинство из которых находилось в окрестностях таких городов, как Кортес, Гасперус, Марвел, и дальше на восток от Дуранго. Наименее подробно был представлен сам Меса Верде; определение «город» сюда не подходило. Это было поселение, обозначенное скорее в умах людей, чем на картах: универмаг, парикмахерская, небольшой отдаленный частный аэропорт и кафе под названием «Джи-Джи» — вот и все его достопримечательности. Люди проезжали Меса Верде, а не жили здесь. Он существовал для удобства фермеров, сельскохозяйственных рабочих и тех закоренелых путешественников, которые направлялись живописными дорогами в Нью-Мексико и Аризону. Услугами аэропорта пользовались в основном дюжина или что-то около этого землевладельцев, которые строили свои поместья в глуши. Им он был просто необходим. Они редко, если это вообще случалось, видели отрезок дороги с универмагом, парикмахерской и кафе «Джи-Джи». Все необходимое они получали самолетом из Денвера, Лас-Вегаса и Беверли Хиллз — отсюда и аэропорт. Исключением здесь был конгрессмен Эван Кендрик, который, к общему удивлению, сделал политическую карьеру.

Варак очень хотел увидеть участок дороги, который местные жители называли Меса Верде или просто Верде, как это делал Эммануэль Уэйнграсс. Чех хотел увидеть, как одеваются здесь люди, как они ходят, какие следы оставила работа в поле на их телах, мускулах, на их осанке. На следующие двадцать четыре или самое большее сорок восемь часов ему придется раствориться среди них. Перед Милошем стояла задача, необходимость выполнения которой в каком-то смысле его печалила, но он обязан был это сделать. Если кто-то предал Инвер Брасс, если в его рядах появился предатель, Варак должен был его или ее найти.

Через час и тридцать пять минут езды Милош увидел кафе под названием «Джи-Джи». Он не мог войти в него в своей одежде, поэтому, припарковав машину, снял куртку и направился в магазин на другой стороне улицы.

— Не видел вас раньше, — сказал пожилой хозяин, поворачивая к нему голову; он складывал пакеты риса на полку. — Всегда приятно увидеть новое лицо. Вы направляетесь в Нью-Мексико? Я укажу вам правильную дорогу, и не надо для этого покупать что-либо здесь. Я это всегда всем говорю, — но все почему-то считают необходимым расстаться с деньгами, хотя все, что они хотят, это только узнать дорогу.

— Вы очень добры, сэр, — ответил Милош, — но, боюсь, я должен расстаться с деньгами — не с моими, конечно, а с деньгами моего работодателя. Это, сами понимаете, совпадение, но мне нужно купить несколько пакетов риса. Он не был включен в список товаров, доставленных из Денвера.

— А, один из богачей в горах. Берите, что вам нравится, сынок, за наличные, конечно. В моем возрасте я ничего не доставляю на дом.

— Я об этом и не думал, сэр.

— Эй, парень, ты иностранец?

— Скандинав, — ответил Варак. — Я работаю временно, пока болен шофер.

Милош взял три пакета риса и понес их к прилавку; хозяин последовал за ним к кассе.

— На кого ты работаешь?

— Я работаю в доме Кендрика, но он меня не знает.

— А-а… Ну и дела с молодым Эваном! Наш собственный конгрессмен — герой Омана! Да, это я тебе скажу, поднимает человека, как говорит президент. Он заходил сюда несколько раз — три или четыре. Очень приятный и простой парень, с таким хочется встречаться, ты меня понимаешь?

— К сожалению, я никогда его не видел.

— Но зато ты наверняка знаешь старого Менни! Вот это личность, верно? Говорю тебе, этот еврей — это что-то!

— Вот уж точно.

— Ты должен шесть долларов и тридцать один цент, сынок. Можешь отбросить пенни, если у тебя его нет.

— Думаю, что есть, — Варак сунул руку в карман. — А мистер, то есть Менни, часто заходит?

— Да нет. Два-три раза в месяц. Едет с одной из своих сиделок, но как только она отвернется, удирает в «Джи-Джи». Это парень что надо! Вот твоя сдача, сынок.

— Благодарю вас.

Милош подхватил пакеты с рисом и повернулся к двери, но его неожиданно остановили следующие слова хозяина:

— Насколько я понял, эти девицы донесли на него, потому что Эван стал строже смотреть за своим стариком, впрочем, я думаю, тебе это известно.

— Да, конечно, — сказал Варак, оборачиваясь к хозяину и улыбаясь ему. — Как вы об этом узнали?

— Вчера, — ответил владелец магазина, — когда поднялась вся эта шумиха вокруг дома, Менни взял такси, чтобы доехать до «Джи-Джи». Я его увидел, поэтому подошел к двери и крикнул что-то вроде «Какая новость!». Он заорал в ответ: «Разрази меня гром!» или что-то подобное и вошел внутрь. Именно тогда я увидел другую машину, медленно двигающуюся по улице, парень в ней разговаривал по телефону — ну, ты знаешь эти телефоны в машине. Он остановился напротив кафе «Джи-Джи» и оставался там, наблюдая. Потом он опять поговорил по телефону и через несколько минут после этого вышел из машины и вошел в кафе Гонсалеса. Больше никто туда не входил, и тогда я сообразил, что он следит за Менни.

— Я предупреждал его, чтобы он был осторожнее, — все еще улыбаясь, сказал Милош. — Я хотел бы удостовериться, что мы говорим об одном и том же человеке. Скажите, как он выглядел?

— О, он горожанин, все в порядке. Модные тряпки и прилизанные волосы.

— Значит, темные волосы?

— Нет, какие-то рыжеватые.

— А, кажется, знаю! — воскликнул Варак. — Он примерно моего роста?

— Нет, я бы сказал, несколько выше, а может, даже намного выше.

— Да, конечно, — согласился чех. — Я полагаю, мы часто представляем себя более высокими, чем есть на самом деле. Он немного худощавее, чем я, не правда ли?

— Да уж, — хмыкнул владелец магазина. — На костях у него не слишком много мяса, не то, что у тебя.

— Тогда он вел коричневый линкольн.

— Мне он показался синим и большим, но я не могу различать эти современные машины. Все выглядят одинаково.

— Ну хорошо, спасибо вам, сэр. Я обязательно передам всей команде, чтобы они были поаккуратнее. Мы не должны расстраивать Менни.

— Правильно, ведь он перенес серьезную операцию, и если Эван считает, что за ним нужен присмотр, я «за». Я хочу сказать, Менни — взбалмошный старик. Джи-Джи даже разводит ему виски, если удается сделать это незаметно.

— Еще раз спасибо вам. Я сообщу конгрессмену о вашей благородной помощи.

— Мне показалось, ты с ним не знаком.

— В случае, если я его увижу. До свидания.

Милош Варак завел арендованную машину и поехал по дороге, оставив позади магазин, парикмахерскую и кафе. Высокий худощавый человек с аккуратно расчесанными рыжеватыми волосами, управляющий голубым седаном. Охота началась.

— Я этому не верю! — прошептал Митчел Джарвис Пэйтон.

— Поверьте, Эм Джи, — сказала Эдриен Рашад, сидя за столом, накрытом красной рифленой скатертью, в дальнем углу итальянского ресторана в Арлингтоне. — Что вы знаете об Омане?

— Это была операция «ОГАЙО-4-0» от Госдепартамента, и руководил ею Лестер Кроуфорд. Он потребовал список наших лучших людей с самыми широкими контактами в юго-западном бассейне. Вот все, что я знаю. Могли быть и другие, более подготовленные, чем ты, но не там, где это касается контактов.

— Вы должны были предвидеть, что операция повлечет за собой захват заложников.

— Конечно, мы все это предполагали, и, если сказать тебе правду, я разрывался на части. Для меня не была секретом твоя дружба с Ахметом и его женой. Понимаешь, я не хотел навязывать твое имя Лесу, но твоя прошлая работа на Отдел проектов, твои связи с королевской фамилией… Короче, я чувствовал, что если оставлю тебя в стороне по личным мотивам, ты оторвешь мне голову.

— Я обязательно бы это сделала.

— Признаюсь тебе и в меньшем грехе, — печально улыбаясь, сказал Пэйтон. — Когда все закончилось, я пришел к Кроуфорду в кабинет и объяснил ему, что прекрасно понимаю правила, но я должен знать, что с тобой все в порядке. Он поднял на меня свои рыбьи глаза и сказал, что ты вернулась в Каир. Похоже, он не хотел говорить даже этого… А сейчас ты сообщаешь мне, что вся эта проклятая операция была раскрыта одним из нас. Стратегию «ОГАЙО-4-0» нельзя будет рассекречивать еще многие годы, даже десятилетия! Есть записи, относящиеся к истории Второй мировой войны, которые не увидят дневного света до середины следующего столетия, а может быть, и позже.

— Кто контролирует эти записи, Эм Джи, эти файлы?

— Они преданы забвению, собраны в хранилищах, снабженных вооруженной правительственной охраной и самой современной сигнализацией, которая связана напрямую с Вашингтоном. Если поднять тревогу там, она тут же передается в Госдепартамент и в департаменты обороны и стратегические отделы Белого Дома. Конечно, за последние двадцать лет с распространением сложнейших компьютеров основные сведения хранятся в банках данных с проходными паролями, которые должны быть согласованы между собой как минимум тремя разведывательными службами и Овальным кабинетом. Если же оригиналы документов тоже считаются важными, их опечатывают и запаковывают, — Пэйтон пожал плечами, ладони повернул вверх. — Они предаются забвению, моя дорогая. Все просто, все имеет защиту от дураков, защиту от воров.

— Похоже, не все, — не согласилась полевой агент из Каира.

— Похоже, — вздохнул Эм Джи. — Поэтому я думаю, будет лучше, если ты расскажешь мне все, что знаешь, и все, что тебе сказал конгрессмен. Потому что если то, что ты сказала, правда, у нас где-то здесь между принятием решения о максимальной секретности и банками данных сидит подонок.

Эдриен Калехла Рашад откинулась в кресле и начала рассказывать. Она ничего не скрывала от своего дяди Митча, даже интимную связь, которая имела место в Бахрейне.

— Я не могу сказать, что жалею о случившемся с профессиональной или какой-либо другой точки зрения, Эм Джи. Мы оба были измотаны и испуганы, и, кроме того, откровенно говоря, он приличный мужчина; не совсем на своем месте, но в общем-то положительный. Я в этом еще раз убедилась сегодня утром в Мэриленде.

— В постели?

— Боже мой, нет. Я просто очень внимательно слушала, что он говорил, пыталась понять, к чему он стремится. Почему он делал то, что он делал, даже почему он стал конгрессменом, а сейчас хочет уйти.

— Мне кажется, я обнаруживаю у моей «племянницы» некие проблески чувств, которые мне давным-давно хотелось бы увидеть.

— О да, они есть, я лицемерила бы, отрицая их, но я сомневаюсь, что это что-то постоянное. В какой-то степени мы похожи, но мне кажется, что мы оба поглощены тем, что должен делать каждый из нас лично, а не тем, что хочет делать другой. Тем не менее, он мне нравится, Эм Джи, он мне действительно очень нравится. Он заставляет меня смеяться. И не только над ним, но вместе с ним.

— Это крайне важно, — грустно произнес Пэйтон, его улыбка стала еще более печальной, чем раньше. — Я никогда не мог найти женщины, которая могла бы меня заставить смеяться, особенно с ней вместе. Конечно, я понимаю, что все дело в моей натуре. Я слишком требователен, и мне же от этого хуже.

— У вас нет недостатков или пороков, — запротестовала Рашад. — Вы мой дядюшка Митч, и я не хочу даже слышать о каких-то недостатках.

— Твой отец всегда заставлял твою мать смеяться. Я иногда завидовал им, несмотря на проблемы, которые между ними возникали. Он действительно заставлял ее смеяться, — сказал Пэйтон и резко сменил тему разговора, вернувшись к Маскату. — Почему Кендрик первым делом настаивал на анонимности? Да-да, ты уже рассказывала, но повтори это еще раз поподробнее.

— Вы проявляете подозрительность, а этого не нужно делать. Объяснение абсолютно логично. Эван собирался вернуться в Оман и взяться за дела, которыми он занимался пять или шесть лет назад. Он не сможет этого сделать, если у него на шее будет висеть оманская история. Он не может сделать этого и сейчас, потому что всех интересует его голова — от палестинских фанатиков до Ахмета и всех тех, кто ему помогал, а теперь до смерти напуган тем, что все раскрыто. То, что случилось с Кендриком за последние два дня, доказывает, что он был прав. Он хочет вернуться, но теперь не может. Никто его туда не пустит.

Пэйтон опять нахмурился, печаль сменилась холодным любопытством, которое граничило с сомнением.

— Да, я все понимаю, дорогая, но ведь о том, что он хотел вернуться, хочет вернуться, говорит только он сам, больше никто не может подтвердить.

— Я ему верю, — сказала Рашад.

— Он сам может этому верить, — сказал директор Отдела особых проектов. — Сейчас, после осмысления всего случившегося, у него могла возникнуть такая мысль.

— Не говорите загадками, Эм Джи. Что вы имеете в виду?

— Может быть, это вопрос и не слишком важный, но, я думаю, его стоит рассмотреть. Человек, который хочет исчезнуть из Вашингтона, действительно исчезнуть, а не открыть законодательный кабинет и учреждение общественных отношений или сделать какой-нибудь подобный подарок для правительственной службы, к которой он стремился, обычно не борется с тяжеловесами Пентагона на слушаниях подкомитета, которые транслируются по телевидению, и не выступает в воскресной программе, которую слышат в самых отдаленных уголках страны, и не проводит провокационную личную пресс-конференцию, которая гарантированно получит широкий резонанс. Он также не остается и темной лошадкой в специальном подкомитете по разведке, задавая жесткие вопросы, которые, может, и не способствуют рекламированию его имени в обществе, однако наверняка вызовут слухи о нем в столице. В сумме все эти действия не являются характерными для человека, стремящегося покинуть политическую арену и те привилегии, которые она может предложить. Здесь есть определенное несоответствие, как ты считаешь?

Эдриен Рашад утвердительно кивнула.

— Я обо всем этом его спрашивала и сначала даже обвинила в том, что ему нужно еще одно свидетельство человека, который был на месте событий, что у него тяжелый приступ политических амбиций. Он взорвался, отрицая все эти мотивы, только неистово настаивал, что просто хочет убраться из Вашингтона.

— Может быть, эти мысли возникли у него позже, — предположил Пэйтон. — Я спрашиваю это доброжелательно, потому что так происходит с любым здравомыслящим человеком. Предположим, этого очень удачливого индивидуума, а он ничто, если не является индивидуумом, вдруг коснулся вирус нашего Потомака, который велел ему всем этим заняться, использовать все шарики, которые у него есть, включая то, что он сделал в Омане. Затем он вдруг просыпается, приходит в себя и думает: «Боже мой, что я наделал? Что я здесь делаю? Мне не по дороге с этими людьми!..» Понимаешь, милая, он ведь не первый. Мы потеряли в этом городе огромное количество хороших мужчин и женщин, которые пришли к такому же выводу — им не по дороге с этими людьми здесь. Большинство из них — это совершенно независимые люди со своими суждениями, обычно подтвержденными успехом в той или иной области. Если они не ищут власти только ради утверждения своего «я» — а твой инстинкт отрицает это в Кендрике, и я доверяю твоему инстинкту — у этих людей обычно не хватает терпения на лабиринты бесконечных дебатов и компромиссов, которые являются побочным продуктом нашей системы. Твой конгрессмен не может быть похожим на таких?

— Без обдумывания, вот так сразу, я бы сказала, что его суть — это суть с большой буквы, но опять же, это только моя интуиция.

— Значит, невозможно, чтобы твой молодой человек…

— Ох, прекратите, Эм Джи, — перебила Рашад. — Можно подумать, что вы глубокий старик.

— Я употребляю это словосочетание вместо термина, который я отказываюсь произносить в присутствии моей племянницы.

— Принимаю вашу версию вежливости.

— Приличия, моя дорогая. Но разве нельзя предположить, что твой друг проснулся и сказал себе: «Я сделал ужасную ошибку, представляя себя героем, а сейчас мне нужно это исправить»?

— Подобное было бы возможно, если бы он был лжецом, а я не думаю, что он им является.

— Но ведь ты видишь непоследовательность его поведения, не так ли? Он вел себя определенным образом, а потом утверждает, что является чем-то совершенно противоположным.

— Вы говорите, что он слишком много протестует, а я говорю, что нет, потому что он не лжет ни мне, ни себе.

— Я обследую каждую улицу перед тем, как мы займемся поисками мерзавца, до которого — если ты права — добрался другой мерзавец, светловолосый… Кендрик объяснил тебе, почему он во всеуслышание накинулся на Пентагон, а также на оборонную промышленность, не говоря уже о его критике нашей службы разведки?

— Потому что он оказался на должности, которая позволяла ему сказать эти вещи, и считал, что они должны быть сказаны.

— Именно так? Это его объяснение?

— Да.

— Но прежде всего нужно было получить должности, которые давали бы ему возможность говорить. Боже мой, комитет Партриджа, затем специальный подкомитет по разведке! Ведь это места, к которым политики стремятся… нет, милая, сказать стремятся — это значит не сказать ничего. На каждый из этих постов претендуют четыре сотни конгрессменов, которые за такое назначение продали бы даже своих жен. Эти места не просто сваливаются на голову, за них приходится бороться. Как он это объясняет?

— Он не может это объяснить. Должности действительно просто свалились ему на голову. А он не столько боролся за них, сколько пытался от них отбиться.

— Не понял?! — в удивлении вскричал Эм Джи Пэйтон.

— Он сказал, что если я ему не верю, мне нужно поговорить с его главным помощником, который насильно заставил его принять назначение в комитет Партриджа, а затем увидеться с самим спикером и спросить этого старого хитрого ирландского гнома, куда Эван послал его вместе с подкомитетом. Он не хотел ни той, ни другой должности, но ему объяснили, что если он не согласится на них, то не сможет даже заикнуться о своем преемнике в Девятом округе Колорадо. Это для него важно; именно поэтому он баллотировался в свой кабинет. Он уже избавился от одного партийного подлеца и не хочет, чтобы его место занял другой.

Пэйтон медленно откинулся на спинку своего стула, поднес руку к подбородку, глаза его сузились. За многие годы Эдриен Рашад изучила, когда нужно хранить молчание и не перебивать мысли своего наставника. В данный момент она так и сделала, приготовившись услышать любой ответ, кроме того, который действительно услышала.

— Это совсем другая игра, моя дорогая. Если я правильно запомнил, ты сказала Кендрику, будто считаешь, что его «эксгумировал» человек, который уверен, что Эван заслуживает признания за то, что он сделал. Боюсь, что здесь все гораздо сложнее. Нашего конгрессмена запрограммировали.

— Боже праведный, для чего?

— Не знаю. Вот это нам и нужно выяснить. Очень тихо, очень осторожно. Мы имеем дело с чем-то из ряда вон выходящим.

Варак увидел большой темно-голубой седан. Он был припаркован за поворотом дороги, прорубленной в лесу, по обе стороны которой росли деревья; седан находился за несколько сот ярдов на запад от дома Кендрика и был пуст. Варак проехал обнесенные живой изгородью внушительные владения конгрессмена, все еще находящиеся в осаде нескольких самых упрямых и оптимистически настроенных репортеров с командой операторов, и уже собирался направиться на север к мотелю в пригороде Кортеса. Однако голубой автомобиль изменил его планы. Чех повернул за следующий поворот и завел машину в дикий кустарник перед деревьями. На сиденьи рядом с ним лежал дипломат, он открыл его и вытащил предметы, которые, по его мнению, могли ему пригодиться: несколько абсолютно необходимых и несколько на всякий случай. Чех положил их в карманы, вышел из машины, тихо закрыл дверь, обошел угол и направился к голубому седану. Он приблизился к дальней двери, которая находилась ближе всего к роще, осмотрел седан в поисках ловушек и сигнальных устройств, которые могут включить сирену, если кто-нибудь сунется в замок или нажмет на дверь; могли даже быть световые лучи, направленные от передних к задним колесам, которые активизировались, если их пересекали твердые предметы.

Он нашел две ловушки из трех, одна из которых была настолько серьезна, что это кое о чем ему сказало: в этом автомобиле были секреты более ценные, чем одежда, драгоценности или даже очень важные деловые бумаги. Вдоль нижней кромки окон был высверлен ряд крошечных отверстий; это были инжекторы, через которые выходил газ, способный обездвижить на значительное время непрошеного гостя, но не приводящий к смертельному исходу. Первоначально такие инжекторы были задуманы и доведены до совершенства для дипломатов, работающих в «горячих точках». В таких странах одинаково важно было не только допросить противника, но и сохранить ему жизнь. Они включались водителями во время нападения или сторожевым устройством, когда в автомобиле никого не было. Сейчас их продавали по всему миру богатым. Поговаривали, что поставщики механизмов не могли обеспечить нарастающий спрос.

Варак оглянулся, быстро подошел к задней части седана, засунул руку в карман и опустился на землю возле выхлопной трубы. Он заполз под машину и немедленно принялся за работу; менее чем через девяносто секунд он вылез из-под машины, встал и бегом бросился в рощу. Началась охота, и началось ожидание.

Через сорок одну минуту он увидел на дороге высокую худощавую фигуру. Мужчина был одет в темный костюм, пиджак распахнут, видна жилетка; волосы аккуратно расчесаны, их цвет — скорее красный, чем коричневый.

«Кое-кому ответственному, — подумал Милош, — нужно дать урок по основам косметики и грима. Нельзя разрешать сотруднику выходить на дело с рыжими волосами; это просто глупо».

Мужчина сначала открыл правую переднюю дверь, затем обошел капот и открыл дверь водителя. Однако перед тем, как ее открыть, он присел, скрывшись из виду, вероятно, в том месте, где находился третий выключатель, затем встал и забрался в машину. Она двинулась с места.

Мощный двигатель закашлялся, затем неожиданно из-под ходовой части послышалось громкое скрежетание, вырвался дым, за этим последовал треск разрушающегося металла. Глушитель и выхлопная труба разорвались на части. Варак пригнулся, приложил носовой платок к лицу и подождал, пока рассеются тучи дыма; поднимаясь в небо, они клубились у верхушек деревьев. Затем он медленно поднялся.

Водитель с пистолетом в руках тоже наблюдал за рассеивающимися клубами, беспрестанно поворачиваясь на сиденьи, проверяя все направления в ожидании нападения. Но его не последовало, и недоумение его было очевидным. Он снял трубку автомобильного телефона, но заколебался, и Милош его понимал. Если все дело только в технической неисправности, то когда он доберется до своего руководства через тридцать, триста или три тысячи миль, его как следует пропесочат. Он повесил трубку и включил зажигание, но грохот был таким оглушающим, что он немедленно повернул ключ. К такому автомобилю нигде и никогда нельзя привлекать внимание; нужно выбирать другой вариант, например, добраться до гаража и отбуксировать машину туда для простой наружной починки. Однако же… И вот начался еще один период ожидания, длившийся почти двадцать минут; несмотря на свои рыжие волосы, этот человек был профессионалом. Явно убежденный, что никакого нападения не последует, он осторожно выбрался из машины и подошел к багажнику. С пистолетом в одной руке и фонариком в другой он продолжал осматриваться по сторонам, а Варак тем временем молча полз по кустарнику. Рыжеволосый неожиданно присел и направил луч света под машину. Милош знал, что у него есть всего несколько секунд, чтобы добежать до края дороги, прежде чем водитель седана обнаружит расширяющийся от тепла пластик, вставленный в дымовую трубу глушителя, или заметит царапины на глушителе, сделанные маленьким ножом с алмазным лезвием. Момент наступил, и Варак на короткое время отделился от кустарника в восьми футах от заглядывающего под машину человека.

— Боже! — воскликнул худощавый хорошо одетый рыжеволосый мужчина, отпрыгивая в сторону и поворачиваясь то вправо, то влево.

Он держал пистолет в поднятой руке и стоял к Милошу спиной. Чех поднял третий предмет, который он вытащил из своего дипломата; это был пистолет, стреляющий дротиками с наркотическими веществами. Он опять отделился от дерева и быстро выстрелил. Наркотический дротик попал в цель, вонзившись в затылок мужчины. Рыжеволосый беспорядочно замахал руками и уронил фонарик, отчаянно пытаясь повернуться и вырвать назойливую иглу. Чем безумнее были его движения, тем быстрее текла к голове, ускоряя циркуляцию, сыворотка. Прошло восемь секунд, он упал на землю, все еще борясь с неизбежным воздействием лекарства, и наконец остался лежать без движения на проселочной дороге. Варак вышел из рощи и быстро затащил в нее рыжеволосого, затем вернулся за пистолетом и фонариком агента. Он стал обыскивать его, не сомневаясь, что обнаружит фальшивые идентификационные карточки.

Они оказались настоящими. Неподвижное тело у его ног принадлежало особому агенту Федерального бюро расследований. Среди удостоверяющих его документов находился один, принадлежавший группе, куда он был назначен два месяца и десять дней назад — через день после заседания Инвер Брасс в Синвид Холлоу, Мэриленд.

Милош выдернул дротик, вытащил мужчину на дорогу и положил у колес голубого седана. Затем спрятал фонарик и пистолет под сиденьем, закрыл дверь и вернулся к своей арендованной машине за поворотом. Ему нужно было найти телефон и связаться с человеком из ФБР в Вашингтоне.

— Об этой группе у меня нет никакой информации, — ответил человек Варака из ФБР. — Она возникла в административных кругах Калифорнии, в Сан-Диего, я думаю.

— Но в Калифорнии нет Белого Дома, — запротестовал Милош.

— Но есть другой «Дом».

— Что?

— Перед тем как я стану продолжать, мистер Контролер, нам нужны некоторые сведения от вас. Они касаются операции за пределами Праги, которая имела свои последствия здесь. Это малозначительный, но раздражающий случай. Вы нам поможете?

— Без сомнения. Я выясню все, что смогу. Так что это еще за «Дом» в Сан-Диего в Калифорнии, который является причиной создания специальной группы в ФБР?

— Очень просто, мистер Проверяющий. Он принадлежит вице-президенту Соединенных Штатов.

Значит, это решено. Конгрессмен Эван Кендрик будет следующим вице-президентом Соединенных Штатов. Он станет президентом через одиннадцать месяцев после перевыборов нынешнего.

Молча Варак повесил трубку.

26

Прошло пять недель после злополучной церемонии в Голубом зале Белого Дома. Началось все с назойливых попыток управляющего манежем Дэнисона сфокусировать все внимание на вручающем медаль Свободы, а не получающем ее. Руководитель морского оркестра неправильно истолковал его инструкции. Вместо того чтобы сыграть запоминающееся пианиссимо «Америка прекрасна» под разглагольствования президента, он выдал свою версию фортиссимо марша «Звезды и полосы», полностью заглушившего главу государства. Только когда конгрессмен Кендрик поднялся, чтобы получить награду и выразить свою благодарность, оркестр перешел к мелодии в пианиссимо, что эмоционально подчеркнуло слова награждаемого, уменьшающие значение его участия в операции. К ярости управляющего манежем, Кендрик отказался прочитать короткую речь, врученную ему Дэнисоном за десять минут до церемонии, и поэтому вместо того, чтобы превознести скрытую, но бесценную помощь президента, он поблагодарил всех, кого он не может назвать по имени, за спасение его жизни и участие в разрешении кризиса в Маскате. Именно этот момент был, ко всеобщему смущению, отмечен донесшимся из рядов помощников Лэнгфорда Дженнингса, стоявших на сцене, громким шепотом: «Черт возьми!»

Последнее оскорбление управляющему манежем было нанесено им самим. Во время короткой паузы для фотографирования Герберт Дэнисон рассеянно вытащил из кармана маленькую бутылку Маалокса и хлебнул из нее. Неожиданно на него были направлены фотоаппараты, засверкали вспышки, президент Соединенных Штатов повернулся и посмотрел. Это было уж слишком для склонного к повышенной кислотности начальника штаба. От растерянности он выплеснул белую, как мел, жидкость на темный пиджак костюма.

В конце Лэнгфорд Дженнингс, обняв Эвана за плечи, вышел из зала в устланный коврами холл.

— Все прошло прекрасно! — воскликнул президент. — Не считая некоего идиота, который не умеет управлять такими вещами.

— Он находился под слишком большим давлением. Я бы не стал его винить.

— Под давлением? — спокойно и доверительно спросил Дженнингс. — Ну-ну… Как я понял, он дал вам кое-что прочитать, а вы отказались.

— Увы, это так.

— Вот и отлично! Нам не нужны дешевые спектакли. Спасибо, Эван, я это ценю.

— Пожалуйста, — ответил Кендрик этому большому обаятельному человеку, который не переставал его удивлять.

Последующие пять недель прошли так, как и предполагал Эван. Средства массовой информации шумно добивались его внимания. Но он держал слово, данное Герберту Дэнисону, и собирался держать его и дальше. Он отказывался от всех интервью, объясняя это просто: согласившись на одно, он будет обязан согласиться на все, а это будет значить, что он не может соответствующим образом служить своим избирателям, представителем которых он все еще является. Ноябрьские выборы в Девятом округе Колорадо были просто формальностью; при существующих обстоятельствах оппозиция не смогла даже выдвинуть кандидата.

— Вы большой сукин сын, — донимал Эвана резкий Эрнест Фоксли, автор Фоксли-шоу. — Я дал вам первый шанс, обеспечил вам первый приличный выход на публику, благодаря мне вас узнал народ.

— Все это так, — отвечал Кендрик, — но мне не нужны были ни шансы, ни всенародная известность.

После короткой паузы комментатор сказал:

— Знаете что? А я вам верю. Почему бы это?

— Потому что я говорю вам правду, а вы хорошо делаете то, что должны делать.

— Спасибо, молодой человек. Я замолвлю словечко и отзову гончих, но не преподносите нам больше сюрпризов, о’кей?

«Никто никому не собирался преподносить сюрпризы», — сердито думал Кендрик, декабрьским днем ведя машину по сельской местности Виргинии. Его дом в Фейрфаксе в сущности стал базой действий для Калехлы; владения конгрессмена были значительно модернизированы Митчелом Пэйтоном из Центрального разведывательного управления. Директор Отдела особых проектов вначале приказал установить высокую кирпичную стену, которая располагалась перед парком. Попасть на территорию можно было лишь через широкие белые кованые железные ворота, которые управлялись электроникой. Земли поместья окружала такая же высокая изгородь, зеленый металл был настолько толстым, что нужна была взрывчатка, паяльная лампа или мощная ножовка, чтобы прорваться через изгородь, к тому же начеку была группа охранников. Затем Пэйтон установил постоянно «дребезжащий» телефон в кабинете Эвана с подсоединенными к нему лампами в других комнатах, которые сигнализировали всем, кто их видел, что нужно быстрее бежать к аппарату. Вместе с телефоном был установлен и подсоединен к модему, связывающему его только с личным кабинетом директора, коммуникационный компьютер. Когда директор получал информацию и хотел, чтобы ее оценили Калехла или конгрессмен, она немедленно передавалась, затем все распечатки измельчались и сжигались.

В соответствии с публично высказанными инструкциями президента Отдел особых проектов быстро выдвинулся на первое место и взял на себя ответственность за принятие всех мер безопасности, необходимых для защиты героя Омана от репрессий террористов. Кендрика поразили прежде всего мероприятия по безопасности. В течение часа, после того как президентский лимузин увез его из поместья в Мэриленде, Митчел Пэйтон полностью контролировал все его передвижения. Оборудование связи появилось позже, гораздо позже, отсрочка объяснялась упрямством Калехлы. Она сопротивлялась предложению переехать в дом Кендрика, но, после восемнадцати дней жизни в отеле и бесчисленных неудобных встреч с Эваном и дядюшкой Митчем где-то на стороне, последний не выдержал и топнул ногой. Произошло это в отдельном кабинете ресторана, расположенного на границе с Мэрилендом.

— Черт побери, моя дорогая, я никоим образом не могу оправдать стоимость «стерильного дома» только для одного из моих людей, я также не внесу в список причину, даже если бы и смог, и, конечно, я не могу установить в отеле оборудование, которое нам крайне необходимо. Кроме того, я передал официальное сообщение из Каира в округ Колумбия, что ты ушла из управления. Мы не можем позволить тебе продолжать находиться в этом секторе. Поэтому я действительно не думаю, что у тебя есть выбор.

— Я пытался ее убедить, — подлил масла в огонь Кендрик. — Если она беспокоится о том, как это будет выглядеть, я помещу объявление в «Конгрешнл рекорд», что моя дорогая тетушка прозябает в городе, а я хочу забрать ее к себе. Как насчет старой тетушки с подтянутой кожей лица?

— Ты полный идиот. Хорошо, я это сделаю.

— Какое именно оборудование необходимо? — спросил Эван, поворачиваясь к Пэйтону. — Что вам нужно?

— Ничего такого, что вы сможете купить, — ответил директор из ЦРУ. — Приборы, которые можем установить только мы.

На следующее утро грузовик по ремонту телефонов подъехал к дому. Патруль из управления жестами указал дорогу, и он въехал на территорию. Люди в форме телефонной компании принялись за работу. Более двадцати каменщиков заканчивали возводить стену, а десять других — непроницаемую ограду. Линейные монтеры ловко вскарабкивались на каждый последующий столб с кабельным шкафом, протягивая провод от одного столба к другому. Отдельный кабель был протянут к крыше дома Кендрика. Другие люди по подъездной дороге с тыла провели второй грузовик в гараж, где они распаковали ящик с компьютером и занесли его в кабинет под лестницей. Через три часа и двадцать минут оборудование Митчела Пэйтона было установлено и работало. После обеда Эван подобрал Калехлу у отеля на Небраска-авеню.

— Привет, тетушка!

— Я требую установить мертвый засов на дверях комнаты для гостей, — засмеялась она, бросила мягкую нейлоновую сумку в сетку за сиденьем и забралась в машину.

— Не волнуйтесь, я никогда не связываюсь с престарелыми родственниками.

— Однако поползновения имели место.

Она повернулась к нему и добавила уже серьезно:

— Послушай, Эван, это не Бахрейн; мы вместе в деле, но не в постели. О’кей?

— Именно поэтому ты не переехала раньше?

— Конечно.

— Ты не слишком хорошо меня знаешь, — сказал Кендрик после нескольких секунд молчания.

— Частично и это.

— Я подошел к вопросу, который хотел тебе задать, но боялся, что ты можешь неправильно меня понять.

— Давай.

— Когда ты вошла в тот дом в Мэриленде в прошлом месяце, первое, о чем ты заговорила, был Бахрейн. Однако позже ты сказала, что дом полон подслушивающих устройств, и о чем бы мы ни заговорили, все будет услышано. Почему ты тогда это сказала?

— Потому что я как можно скорее хотела покончить с этой темой.

— Имея в виду, что другие — люди, которым предписано читать запись — поймут или догадаются, что случилось?

— Да, и я хотела прояснить свою позицию, которая отнюдь не была пассивной. Следующие мои заявления этому не противоречили.

— Вопрос закрыт, — произнес Эван, направляясь по Белтвей в Виргинию.

— Благодарю.

— Кстати, я все о тебе рассказал Хасанам. Ох, прошу прощения, не все, естественно. Они с нетерпением ожидают встречи с тобой.

— Это твоя чета из Дубай, не так ли?

— Гораздо больше, чем «чета». Старые преданные друзья.

— Я не собиралась преуменьшать их значение для тебя. Он профессор, да?

— Если повезет, следующей весной он получит должность в Джорджтауне или Принстоне; возникли некоторые затруднения с документами, но нам удалось с ними разобраться. Между прочим, старик боготворит твоего отца. Он однажды встречал его в Каире, поэтому будь готова к проявлению по отношению к тебе большего почтения.

— Это пройдет, — засмеялась Калехла. — Он скоро поймет, что я не принадлежу ни к его, ни к отцовской лиге.

— Однако ты умеешь пользоваться компьютером, не так ли?

— Ну да, умею. Мне часто приходилось это делать.

— А вот я не умею. И жена Сабри, Каши, не умеет, так что ты явно засиделась в низшей лиге.

— Лесть тебе не идет, Эван. Вспомни о мертвом засове в дверях.

Они прибыли в дом, где Калехлу тепло приветствовала Каши Хасан; между женой профессора и агентом из Каира мгновенно установились дружеские отношения, что соответствовало обычаям арабских женщин.

— Где Сабри? — поинтересовался Кендрик. — Я хочу его познакомить с нашей гостьей.

— Он в вашем кабинете, дорогой Эван. Обучает джентльмена из Центрального разведывательного управления, как работать с компьютером в случае чрезвычайных обстоятельств.

Прошло более трех недель с того времени, как на полную силу заработала ось Калехла — Лэнгли, а они так и не стали ближе к новым сведениям, чем в «стерильном доме» в Мэриленде. Сотни людей, которые имели хоть малейший доступ к оманскому файлу, прошли через микроскоп Пэйтона. Каждый шаг в совершенно секретной процедуре изучался на предмет «проколов» с персоналом, но ничего не было обнаружено. Сам файл был записан Френком Сваном из Государственного Департамента в тандеме с Лестером Кроуфордом из ЦРУ, механика включала единственный словарный процессор, печатание производилось сменами по тысячу слов на машинистку, все собственные имена были пропущены и вставлены позже лично Сваном и Кроуфордом.

Решение перевести материалы в степень совершенной секретности было достигнуто в результате беглого обзора, краткого изложения без упоминания деталей, но с высокой рекомендации Центрального разведывательного управления, Госдепартамента, министерства обороны и Генерального штаба. Все было завершено без упоминания имени Кендрика, а также личностей и национальностей других индивидуумов или армейских формирований. Основная информация была представлена особым комитетам Сената, и Палаты для одобрения через пятнадцать месяцев после завершения кризиса. Последовало немедленное одобрение двух палат Конгресса, также пришли к выводу, что появление информации в «Вашингтон пост» касательно неизвестного американца в Маскате вызвано длинным языком некоторых членов этих комитетов.

Кто? Как? Почему?

Они опять оказались там, откуда начали: по всем законам логики и теории вероятности оманский файл был вне досягаемости, и, однако же, к нему добрались.

— Есть что-то, не соответствующее логике, — объявил Пэйтон. — Дыра в системе, а мы ее пропускаем.

Решение Пэйтона, касающееся неожиданного назначения Эвана в комитет Партриджа и особый подкомитет по разведке, поставило Кендрика в тупик. Ни к Партриджу, ни к спикеру Палаты нельзя подобраться напрямую. Почему нет? Эван возражал. Если именно его программировали, он имел полное право встретиться лицом к лицу с теми, кто являлся добровольным соучастником.

— Нет, конгрессмен, — сказал Пэйтон. — Если их шантажировали, чтобы назначить вас, можете быть уверены, они перейдут в оборону и поднимут тревогу. Тогда наш блондинистый европеец и те, на кого он работает, непременно уйдут в глубокое подполье. Мы их не остановим, мы просто не сможем их найти. Хочу вам напомнить, что главная наша забота — почему? Почему именно вас — относительно аполитичного представителя, новичка из малоизвестного округа в Колорадо — настойчиво проталкивают в политический центр?

— Все уже вроде бы утихло…

— Ты мало смотришь телевизор, — сказала Калехла. — Две кабельные сети на прошлой неделе сделали о тебе ретроспективный показ.

— Что?!

— Я тебе не говорила. Не имело смысла. Это бы тебя только разозлило…

Кендрик опустил окно мерседеса и выставил руку. Правительственная группа слежения позади него была новой, и они могли проскочить поворот на проселочную дорогу. Он предупреждал своих охранников и полагал, что в этом есть какая-то ирония… Его мысли вернулись к «паршивой загадке», как стали называть он и Калехла всю эту ускользающую путаницу, которая испоганила ему жизнь. Митч Пэйтон — теперь они звали друг друга «Митч» и «Эван» — приехал вчера вечером из Лэнгли.

— Мы сейчас разрабатываем еще одно направление, — сообщил в кабинете директор Отдела особых проектов. — Предположительно европеец Свана должен связаться со многими людьми, чтобы собрать факты для подтверждения информации, которая у него есть на тебя. Мы сами также подбираем некоторые данные. Это может оскорбить тебя, но мы тоже рассматриваем твое прошлое.

— За сколько лет?

— Мы начали исследование с того времени, когда тебе было восемнадцать, — маловероятно, что что-то, происшедшее до этого, имеет отношение к настоящему.

— Восемнадцать?! Боже правый, неужели у вас нет ничего святого?

— Ты хочешь, чтобы было? Если да, я все отменю.

— Нет, конечно, нет. Просто это нечто вроде шока. И как же добывается информация подобного рода?

— Это вовсе не так сложно, как кажется некоторым людям. Кредитные бюро, личные досье и обычные проверки данных — этим постоянно занимаются.

— Какой в этом смысл?

— Несколько возможностей — фактически, я полагаю, две. Как я уже сказал, первая — это наш настойчивый любопытный европеец. Если бы нам удалось составить список людей, с которыми ему нужно связаться, чтобы узнать о тебе, мы были бы ближе к тому, чтобы найти его, а ведь все мы согласны с тем, что он — стержень. Вторая возможность — это то, что мы еще не пытались сделать. Стараясь раскопать исчезающего блондинистого парня и тех, кто стоит за ним, мы все внимание сосредоточили на Омане и самом файле. Мы ограничили наши микроскопы на правительственных сферах.

— А куда же еще нам нужно смотреть? — спросил Кендрик.

— Боюсь, что в твою личную жизнь. Что-то или кто-то в твоем прошлом, события или люди, которых ты знал, а может быть, случай, который побудил к действию твоих друзей или скрытых врагов, желающих добиться твоего высокого положения или наоборот — сделать тебя мишенью. И не заблуждайся, конгрессмен, ты действительно являешься потенциальной мишенью.

— Но, Эм Джи, — вмешалась Калехла, — даже если мы найдем людей, которые любят или ненавидят его, они должны быть связаны с Вашингтоном. Мистер Джоунз из Энн Арбор, штат Мичиган — враг он или друг — не может просто так пойти в совершенно секретные базы данных или архивы и сказать: «Кстати, есть некий файл, с которого я бы хотел сделать копию, чтобы состряпать фальшивый меморандум для газет». Я не понимаю.

— И я тоже, Эдриен, — вздохнул Пэйтон. — Но, как я уже говорил, в системе есть дыра, брешь, которую мы не можем обнаружить, поэтому мы должны отработать все, даже самые невероятные версии.

— Тогда почему не заняться Партриджем и спикером Палаты? — настаивал Кендрик. — Если я смог сделать то, что я сделал в Маскате, то уж их я как-нибудь расколю.

— Пока еще рано. Время выбрано неправильно, и спикер уходит в отставку.

— А сейчас я не понимаю.

— Эм Джи хочет сказать, что он работает на обоих, — объяснила Калехла…

Эван притормозил, когда мерседес огибал длинный поворот в Виргинийском лесу, и подождал, пока через заднее стекло не увидел группу слежения; тогда он повернул на дорогу, проходящую по пастбищу, которая вела к его дому. Охранники его впустят. Он торопился, поэтому и хотел сократить путь. Калехла позвонила ему в кабинет и сообщила, что на компьютерный принтер прибыл список Митчела Пэйтона. Его прошлое вот-вот предстанет перед ним.

Милош Варак шагал вниз по дощатой дорожке по направлению к огромному пляжу, раскинувшемуся перед отелем дель Коронадо в трех милях от Сан-Диего. Он усердно работал в течение многих недель, чтобы найти щель, сквозь которую он мог бы проникнуть в ряды вице-президента Соединенных Штатов. Большую часть времени пришлось провести в Вашингтоне: в секретную службу администрации не так-то легко было втереться… И вот наконец он нашел человека, преданного человека с сильными мышцами и дисциплинированным мозгом, но с нежелательным увлечением, которое, в случае его раскрытия, может сделать его банкротом, а также разрушить его карьеру и, несомненно, всю жизнь. Это был хорошо оплачиваемый сводник, работающий для различных членов правительства высокого ранга. Его обучили этой работе старшие в его «семье», они обнаружили его способности и послали в самые лучшие приходские школы и затем в университет. Старшим нужен был хорошо одетый с приятной внешностью прямой честный молодой человек на такую должность, где нужно делать некоторые одолжения в обмен на определенные компромиссы. А какие услуги могут быть лучше, чем те, которые представляются слабым мужчинам в угоду тому, что находится у них под брюками? Старшие были удовлетворены, он угождал им в течение многих лет. Этот человек пришел из мафии, он был мафией, он служил мафии.

Варак приблизился к одинокой фигуре в плаще у каменистой пристани в нескольких сотнях ярдов от высокого внушительного забора военно-морской базы.

— Большое спасибо, что вы согласились встретиться со мной, — любезно поблагодарил Милош.

— По телефону мне показалось, что у вас акцент, — промолвил мужчина с неброскими чертами лица. — Вы агент красной птички? Если это так, вы обратились не по адресу.

— Коммунист? Я так далек от этого, что дальше быть не может. Я настолько американец, что ваши члены правления могут представить меня Ватикану.

— Это оскорбительно, не говоря уже о том, что совершенно не соответствует действительности… Вы сделали несколько очень глупых заявлений, настолько глупых, что они пробудили мое любопытство. Лишь поэтому я здесь.

— Какова бы ни была причина, я благодарен, что вы пришли.

— Основная линия совершенно ясна, — перебил агент секретной службы. — Вы мне угрожали, сэр.

— Мне очень жаль, что я вас обидел, но я не собирался вам угрожать. Я просто сказал, что в курсе некоторых дополнительных услуг, которые вы оказываете.

— Прекратите быть таким вежливым.

— Нет никаких причин проявлять неучтивость, — учтиво заявил Варак. — Я просто хотел, чтобы вы поняли мою позицию.

— У вас нет позиции, — с нажимом произнес человек правительства. — Наша репутация безупречна, никаких записей нет, если вы понимаете, что я имею в виду.

Чех переступил с ноги на ногу и переждал рев двигателей реактивного самолета, принадлежавшего военно-морской базе, который пролетел над ними и скрылся вдали.

— Вы говорите, что записей нет и что вы не собираетесь обсуждать ничего конкретного, поскольку думаете, что у меня может быть записывающее устройство. — Варак расстегнул свою куртку и распахнул ее. — Будьте так любезны, обыщите меня. Лично я не имел бы ничего против, если бы мой голос был записан на той же ленте, что и ваш… Ну пожалуйста, не стесняйтесь. Я, конечно, вытащу свое оружие и буду держать его в руке, но я не буду вас останавливать.

Страж Белого Дома выглядел угрюмо, он колебался.

— Вы слишком услужливы, — сказал он, не двигаясь с места.

— С другой стороны, — быстро добавил Милош, — мы можем избавиться от этой неловкости, если вы просто прочитаете то, что я для вас приготовил. — Чех засунул руку в карман и вытащил несколько листков сложенной бумаги. Он встряхнул их, чтобы развернуть, и протянул агенту секретной службы мафии.

Тот начал читать. Через несколько секунд глаза его расширились, губы приоткрылись, обнажив зубы, словно он собирался зарычать, а достаточно волевое и привлекательное лицо исказилось гримасой.

— Вы мертвы, — сказал он.

— А вы не думаете, что с вашей стороны это может быть весьма недальновидно? Ведь если это случится со мной, то же самое произойдет и с вами. Капо набросятся на вас, как свора диких собак, тогда как доны, попивая свое прекрасное красное вино, будто вашу кровь, будут ждать вестей о вашей очень неприятной смерти. Мои записи? Что, в сущности, это такое? Имена, даты, время, местонахождение… На первом месте, естественно, — результаты вашей сексуальной торговли или, скорее, шантажирования с целью добиться нужного результата. Внесение поправок в законопроекты, решение о заключении контрактов, принятие или блокирование правительственных проектов в зависимости от ассигнований. И откуда все это идет? Позвольте мне догадаться. Самый невероятный источник, который можно себе представить! Неопубликованный номер телефона, зарегистрированный под фальшивым именем и адресом, но расположенный в квартире члена правительственной секретной службы.

— Эти девушки мертвы… Парни мертвы.

— Не вините их. У них был не больший выбор, чем у вас сейчас. Поверьте мне, лучше помогать мне, чем противостоять. Меня не интересует ваша сверхпрограммная деятельность. Вы просто оказываете мне услугу; если вы этого не сделаете, это сделает кто-то другой. Все, что я хочу от вас, — это информация, а в обмен я сожгу все копии этих страниц. Конечно, гарантия — только мои слова, но так как мне, видимо, придется опять обратиться к вам за помощью, было бы глупо передать их кому-то, а я, уверяю вас, вовсе не глупый человек.

— Это заметно, — пробормотал ставленник мафии. — Зачем выбрасывать пистолет, если можно его еще использовать.

— Я рад, что вы меня поняли.

— Какого рода информацию вы ищете?

— Она совершенно безобидна, ничего такого, что вас может расстроить. Давайте начнем с группы ФБР, которая была создана для вице-президента. Разве вы не справляетесь со своей работой? Вам нужны специальные силы из Бюро?

— Она не имеет к нам никакого отношения, никакого. Мы занимаемся защитой. Они — расследованием.

— Нельзя защищать, если не расследуешь.

— Это разные уровни. Мы на что-то наталкиваемся и передаем это в Бюро.

— И с чем же таким вы столкнулись, что пришлось создавать эту группу?

— Ни с чем. Просто пару месяцев назад в адрес Випера была высказана серия угроз и…

— Випера?

— Вице-президента.

— Не слишком благозвучная кличка.

— Она не имеет широкого распространения. Только среди команды.

— Понятно. Продолжайте. Эти угрозы, кто их высказывал?

— Именно этим и занимается группа. Они пытаются выяснить, потому что все это продолжается до сих пор.

— Каким образом?

— Телефонные звонки, телеграммы, письма — они прибывают из разных мест, и федералам приходится туго, чтобы их проследить.

— Безуспешно?

— Пока да.

— Значит, это странствующая сила. Сегодня — здесь, завтра — где-то еще. Ее движение координируется из Вашингтона?

— Когда Випер там, конечно. Когда он здесь, то отсюда, а когда он в дороге, то оттуда, где он находится. Группа управляется его личным персоналом, иначе слишком много времени терялось бы на проверку.

— Вы находились здесь пять недель назад, не так ли?

— Да. Мы вернулись только десять дней назад; Випер проводит много времени здесь. Как он любит говорить, президент управляет востоком, а он — западом, и ему это удается лучше.

— Для вице-президента это глупое заявление.

— Таков уж Випер, но нельзя сказать, что он глуп. Нет.

— Почему вы называете его Випер?

— Если откровенно, то мы его просто не любим, а также не любим парней, которых он собрал вокруг себя, особенно здесь. Эти подонки обращаются с нами как с пуэрториканскими слугами. Вчера днем один из них сказал мне: «Парень, принеси мне то-то и то-то». Я ему ответил, что проконсультируюсь со своим начальством и уточню, закреплен ли я за ним.

— Вы не боялись, что вице… Випер может обидеться?

— Господи, он не общается с нами. Как и федеральная группа, мы подчиняемся начальнику его штаба.

— Кто он?

— Не он, она. Для нее у нас тоже есть кличка, она не так точна, как Випер, но вполне подходящая. Мы называем ее Драконовой Сукой, и ей это нравится.

— Расскажите мне о ней, — попросил Варак.

— Ее имя Ардис Ванфландерен, и она появилась около года назад, сменив отличного человека, который чертовски хорошо делал свое дело. Так хорошо, что получил великолепное предложение от одного из друзей Випера. Ей уже за сорок, она одна из тех жестких руководящих дам, которые выглядят так, будто готовы отрезать вам яйца, когда вы заходите в их кабинет, только потому, что вы мужчина.

— Значит, непривлекательная женщина?

— Я бы так не сказал. У нее довольно приличное лицо и гибкое тело, но с ней тяжело поладить, разве что она в вашем вкусе. По моему мнению, ее многие поимели.

— Она замужем?

— Есть один гонзо, который тут лазит и говорит, что он ее муж, но мало кто на него обращает внимание.

— Что он делает? Каким бизнесом занимается?

— Общественный деятель Палм-Спрингс. Акции и облигации, если они не мешают его гольфу.

— Это значительные деньги?

— Да, он очень солидный вкладчик и никогда не пропускает суперприема в Белом Доме. Вы знаете этот тип — вьющиеся седые волосы, улыбочка, сверкающие зубы, смокинг; таких всегда фотографируют во время танцев. Если бы он мог прочитать целую книгу по-английски, его бы, вероятно, сделали послом при дворе Сент-Джеймса. Нет, беру свои слова обратно, при его деньгах — полкниги.

Варак изучающе смотрел на человека из секретной службы. Тот, очевидно, чувствовал облегчение от того, что ему задавали такие безобидные вопросы. Его ответы были более полными, чем должны были быть, и граничили со сплетней.

— Мне странно, почему такие люди посылают жен работать, пускай даже на вице-президента.

— Я не думаю, что это его инициатива. Нельзя послать такую самостоятельную штучку, как она, куда-нибудь, куда она не хочет. Кроме того, одна из горничных рассказала нам, что миссис Ванфландерен — жена под номером третьим или четвертым, поэтому мистер Ванфландерен научился давать им свободу и позволяет действовать по своему усмотрению.

— И вы говорите, она хорошо справляется?

— Как я сказал, очень четко, очень профессионально. Випер и шага не делает без нее.

— А он что из себя представляет?

— Випер? — Неожиданно еще один реактивный самолет поднялся с военно-морской базы, потрясая воздух ревом моторов. — Випер, — сказал сыщик мафии, когда шум прекратился, — эдакий рубаха-парень по имени Орсон Болингер. Как член организации он прекрасно воспринимает все, что происходит и чего не происходит, и блюдет интересы парней в задних комнатах Калифорнии, потому что они о нем заботятся.

— Вы очень проницательны.

— Я наблюдаю.

— Вы делаете гораздо больше. Только я предлагаю вам в будущем быть поосторожнее. Если я смог вас найти, другие тоже смогут.

— Как? Черт вас дери, как?

— Настойчивость. И многонедельное ожидание чьей-либо ошибки. Это мог быть и кто-то другой из вашей команды, кто допустил промах. Увы, все мы живые люди, никто из нас не заперт в холодильнике. Случилось так, что этим человеком оказались вы. Вы устали, или, может быть, выпили лишнего, или просто расслабились и потеряли контроль над собой, забыв об опасности. Как бы там ни было, вы сделали звонок в Бруклин, штат Нью-Йорк, очевидно, не таким образом, как вам надлежало бы его сделать, не из платного телефона, который невозможно проследить.

— Франджи! — прошептал верховный капо.

— Ваш двоюродный брат Джозеф Фингерс Франджиани, второй заместитель босса семьи Риччи в Бруклине, наследник капиталов Геновезов. Именно это мне и было нужно, амико.

— Ты, иностранный сын паршивой суки!

— Не расходуйте на меня ваши ругательства. Неужели нельзя вести себя прилично?

— Что?! — закричал разъяренный человек из мафии; черные брови его поднялись, правая рука инстинктивно потянулась под куртку за спиной.

— Стойте! — взревел чех. — Еще один дюйм, и вы мертвы.

— Где ваш пистолет? — задыхаясь от ярости, спросил агент.

— Мне он не нужен, — ответил Варак, глаза которого буравили своего возможного убийцу. — И я уверен, что вы об этом знаете.

Человек из секретной службы медленно перевел свою правую руку вперед.

— Один вопрос и не больше! — с трудом промолвил он, переведя дыхание. — У вас остался один, последний вопрос.

— Эта Ардис Ванфландерен? Как вам объяснили ее назначение на пост начальника штаба вице-президента? Должны ведь были быть сказаны какие-то слова, указаны какие-то причины. В конце концов, вы — сотрудник службы безопасности Болингера, и вы хорошо ладили с ее предшественником.

— Да, мы служба безопасности, но не ответственные исполнители. Нам никто и не собирался ничего объяснять.

— Так-таки ничего и не было сказано? Но это же весьма необычная должность для женщины.

— Сказано было много, но ничего не объяснялось. Болингер созвал нас и поведал нам, с каким удовольствием он объявляет о назначении на пост начальника штаба одного из самых талантливых руководителей, который принял эту должность, принеся так много личных жертв, что мы все должны быть благодарны силе ее патриотизма. Это «ее» было первым намеком на то, что это женщина.

— Интересная фраза — «сила патриотизма».

— Он так выразился.

— И он и шага без нее не делает?

— Насколько я понял, это именно так.

— Ну что же, на сегодня все, амико. Пожалуйста, будьте так добры, уйдите первым. Я позвоню вам, если вы мне понадобитесь.

Мафиози, к лицу которого прихлынула горячая наследственная кровь средиземноморца, ткнул указательным пальцем в чеха и заговорил хриплым голосом:

— Ты, сволочь, держись подальше от меня, для тебя же будет лучше.

— Я постараюсь держаться от вас как можно дальше, синьор Меззано.

— Не называй меня сводником!

— Я буду называть вас так, как мне захочется, а что касается того, что для меня лучше, я сам решу. А сейчас fila! Capisce?[7]

Милош Варак наблюдал, как неохотно его информатор двигался по песку в молчаливой ярости. Наконец mezzano[8] скрылся в лабиринте пляжных тропинок, ведущих к отелю. Чех позволил своему мозгу начать работать: она пришла на корабль около года назад; он — щедрый вкладчик; Випер и шага без нее не делает. Именно тринадцать месяцев назад Инвер Брасс начал искать нового вице-президента Соединенных Штатов и изучать возможности инвесторов президента — людей, которые намеревались править страной.

Уже было более четырех часов утра, а Калехла не прекращала работу. Она продолжала наседать на Эвана, сменяя кассеты на магнитофоне, снова и снова повторяя имена, требуя, чтобы он описывал в деталях абсолютно все, что узнавал и что хоть чуть-чуть помнил. Компьютерная распечатка из кабинета Митчела Пэйтона в Центральном разведывательном управлении включала сто двадцать семь отобранных имен и соответственно сведения об их профессиях, женитьбах, разводах, смерти и прочее. В каждом случае имеющийся в списке индивидуум или провел значительное время с Кендриком, или был свидетелем его напряженной деятельности и мог предположительно способствовать его научным или политическим решениям.

— Где, черт побери, он откопал этих людей? — спросил Эван, меряя шагами кабинет. — Клянусь, я не помню и половины из них, а воспоминания о большей части второй половины расплывчаты. Это, конечно, не касается старых друзей, которых я никогда не забуду, но ни один из них не может быть даже отдаленно связан с тем, что происходит сейчас. Боже правый, у меня было три соседа по комнате в колледже, два в аспирантуре, шестеро делили со мной квартиру в Детройте, когда я работал там на паршивой должности. Позже были еще, по крайней мере, дюжины две людей, которых я безуспешно пытался поднять на ноги; все они происходили со Среднего Востока, и некоторые из них включены в этот список — почему, я не знаю, но я знаю, что их жизнь проходила в предместьях с зелеными лужайками, в деревенских клубах и колледжах, учебу в которых они с трудом могут позволить для своих детей. Сейчас они не имеют ко мне никакого отношения.

— Тогда давай еще раз пройдемся по группе Кендрика…

— Группы Кендрика нет, — сердито перебил Эван. — Они были или убиты, или замурованы в бетон… Менни и я — это все, что осталось, и ты это знаешь.

— Прошу прощения, — мягко сказала Калехла. Она сидела на диване и пила чай. Распечатка лежала на кофейном столике перед ней. — Я имею в виду твоих друзей здесь, в Штатах, когда еще существовала группа Кендрика.

— Мы уже по ним прошлись. Их было не так много, и в основном они занимались оборудованием.

— И все же я хотела бы возвратиться к ним.

— Это будет пустая трата времени, но действуй.

— «Сонарная Электроника, Пало Альто», Калифорния, — прочитала Калехла, держа руку на распечатке. — Представитель — человек по имени Кару.

— Шуруп Кару, — хмыкнул Кендрик. — Это прозвище дал ему Менни. Мы купили некоторые звуковые приборы, которые не работали, а они все равно требовали плату даже после того, как мы их отослали назад.

— «Друкер Графикс», Бостон, представитель — Дж. Эр. Шульман. Есть что-то?

— Джерри Шульман, хороший человек, добросовестная служба, мы вместе работали много лет. Никогда не возникало никаких проблем.

— «Морселанд Ойл», Тулуза. Представителем был некто по имени Арнольд Стенхоуп.

— Я рассказывал тебе о нем — о них.

— Расскажи еще раз.

— Мы сделали для них предварительное инспектирование в Эмиратах. Но они хотели получить больше, чем собирались за это платить, а так как мы набирали силу, то смогли от них отказаться.

— Возникли какие-нибудь осложнения, конфликты?

— Конечно, так всегда бывает, когда мошенники выясняют, что не могут провернуть свое дельце. Но не случилось ничего такого, чего бы не могло исправить молчание. Кроме того, они нашли каких-то других парней, греческую компанию, которая за них ухватилась и представила обзор, сделанный, вероятно, на дне Оманского залива.

— Флибустьеры вы все, — произнесла, улыбаясь, Калехла и положила руку на распечатку. — «Морские инвестиции, лтд.», штаб-квартира в Нассау, Багамы, контакт — Ардис Монтре, Нью-Йорк сити. Они перекачали вам большой капитал.

— К которому мы никогда не притрагивались, потому что это было мошенничество, — резко перебил Эван.

— Здесь сказано: «Пропусти это».

— Что?

— Я это записала. Именно это ты говорил раньше. «Пропусти это». Что такое «Морские инвестиции, лтд.»?

— Что это было, — поправил Кендрик. — Это была высококлассная стереотипная операция на международном уровне. Создайте компанию с огромными счетами в швейцарском банке и пустой болтовней, затем продайте, переведите имущество и оставьте покупателей с воздушным шаром, наполненным гелием.

— И ты замешан в чем-то подобном?

— Тогда я не знал, что это «что-то подобное». Я был намного моложе и находился под впечатлением того, что они хотят зарегистрировать нас как часть своей структуры… А еще большее впечатление на меня произвели деньги, которые они положили на наш счет в банке Цюриха. Но вот как-то Менни сказал мне: «Давай попробуем взять немного, просто для смеха». Он точно знал, что будет: мы не смогли получить даже двух франков. Подписавшие «Морские инвестиции» контролировали все изъятия, все ассигнования.

— Бутафорская структура, а вы в роли декорации.

— Вот именно.

— Как вас в это вовлекли?

— Мы были в Эр-Рияде, когда Монтре удалось надуть меня.

— Ардис Монтре. Ардис… Странное имя для мужчины.

— Потому что это не мужчина.

— Женщина?

— Да уж не особь среднего рода.

— Если принять во внимание присущий тебе скептицизм, она, вероятно, была очень убедительной.

— Да, она хорошо владела словом. А еще эта дама хотела снять нам головы, когда мы вышли из организации: она уверяла, что мы стоили им миллионов. Уэйнграсс резонно спросил ее, чьих миллионов.

— Может быть, нам нужно…

— Пропусти ее, — твердо заявил Эван. — Она вышла замуж за английского банкира и живет в Лондоне. Она ушла от дел.

— Откуда ты знаешь?

Несколько смутившись, Кендрик ответил быстро и спокойно:

— Она звонила мне пару раз… между прочим, чтобы извиниться. Пропусти это.

— Конечно, — Калехла перешла к следующей фирме на распечатке. Читая ее название, она написала напротив «Морских инвестиций, лтд.»: «Проверить».

Ардис Монтре Фрэзьер-Пайк Ванфландерен, урожденная Ардисольда Войак в Питсбурге, штат Пенсильвания, вошла в мраморное фойе номера люкс в отеле «Вестлэйк» в Сан-Диего. Она бросила свою соболью накидку на спинку обитого велюром кресла и громко позвала:

— Энди, мальчик мой, я дома! У нас осталось меньше часа, чтобы добраться в Ла-Джолла, поэтому поторапливайся, дорогуша.

Речь ее отнюдь не отличалась аристократичной изысканностью.

Эндрю Ванфландерен, мужчина крупного телосложения с жесткими седыми вьющимися волосами, одетый в смокинг, вышел из спальни с бокалом в руке.

— Я готов раньше тебя, крошка.

— Я буду готова через десять минут, — сказала Ардис, заглядывая в зеркало в фойе и расправляя локоны своих идеально уложенных тронутых сединой каштановых волос. Ее возраст приближался к пятидесяти, она была среднего роста и производила впечатление более молодой и высокой благодаря прямой осанке, стройной фигуре, которую совсем не портила внушительных размеров грудь. На миловидном лице светились большие проницательные зеленые глаза.

— Почему бы нам не вызвать машину, мой мальчик?

— Машина может подождать. А также и Ла-Джолла. Нам нужно поговорить.

— Да? — начальник штаба вице-президента внимательно взглянула на своего мужа. — Похоже, ты говоришь серьезно.

— Так и есть. Мне позвонил твой старый приятель.

— Который из тысячи, дорогой?

— Единственный, кто имеет сейчас значение.

— Боже праведный, он позвонил сюда?

— Я сказал ему…

— Это было глупо, Энди, мой мальчик. Просто глупо! — Ардис Ванфландерен сердито вышла из фойе и проследовала в жилую комнату. Она уселась в кресло, обитое красным шелком, и быстро закинула одну ногу за другую, ее большие глаза впились в мужа.

— Можешь рисковать деньгами, тратя их на товары, на заблаговременную их скупку или на твоих глупых лошадей, короче, на все, что взбредет тебе в голову, но не там, где это касается меня! Это понятно, дорогой?

— Послушай, Драконова Сука! При тех деньгах, что я вкладываю, если меня интересует какая-либо информация, я ее получу. Ясно?

— Хорошо, хорошо. Остынь, Энди.

— Ты затеяла спор, а теперь предлагаешь мне остыть?

— Прости, — Ардис откинула голову назад, громко дыша через открытый рот, глаза ее закрылись. Через секунду она их открыла, подняла голову и продолжила: — Правда, прости. У меня был особенно паршивый день с Орсоном.

— Что сейчас делает Випер? — спросил Ванфландерен, отхлебывая из бокала.

— Будь осторожен с этими кличками, — сказала она, тихо смеясь. — Мы бы не хотели, чтобы наши американские гориллы узнали, что их прослушивают.

— Какая проблема у Болингера?

— Он опять чувствует себя в опасности. Он требует письменных твердых гарантий, что будет в списках в следующем июле, или же мы переводим на его счет в швейцарский банк десять миллионов.

Ванфландерен поперхнулся и выплюнул в бокал глоток виски.

— Десять миллионов? — ахнул он. — Кем себя воображает этот паршивый комедиант?!

— Вице-президентом Соединенных Штатов, у которого в башке хранится несколько секретов, — ответила Ардис. — Я сказала ему, что мы делаем ставку только на него, но этого оказалось недостаточно. Я думаю, он чувствует, что Дженнингс не считает его выдающимся человеком и предпочел бы, чтобы он ушел…

— Орсон прав? Наш любимый телегеничный чародей Лэнгфорд Дженнингс действительно его недолюбливает?

— Недолюбливает — это не совсем точно. Он его просто освобождает, так я слышала от Дэнисона.

— Кстати, и Герб должен уйти. В ближайшие дни он может оказаться более любопытным, чем нам это нужно.

— Забудь о нем, — перебила миссис Ванфландерен. — Забудь о Дэнисоне и Болингере и даже о своих глупых лошадях. Что такое важное хотел сказать мой старый приятель, что заставило его позвонить сюда?

— Расслабься. Он позвонил из офиса моего вашингтонского поверенного, мы там имеем общую фирму, помнишь? Но сначала давай все-таки не будем забывать об Орсоне. Дай ему гарантии. Одно-два предложения, и я их подпишу. Это его осчастливит, а счастливые нам больше подходят.

— Ты с ума сошел? — закричала Ардис, рванувшись с кресла.

— Вовсе нет. Надо начать с того, что он будет в списках или просто исчезнет, как всегда происходило с предыдущими вице-президентами.

— Вот это да-а! — сказала Ардис, растягивая в восхищении слово «да». — Ты — парень моего типа, Энди! Ты рассуждаешь так ясно, так кратко, без лишних слов.

— Долгие годы учебы, крошка.

— Ну а сейчас скажи, что этот запутавшийся старик Рябой хотел? Кто теперь ухаживает за его чувствительной кожей?

— Не его, нашей…

— Которая и его, и не забывай об этом. Именно поэтому я здесь, возлюбленный, поэтому он познакомил нас и свел вместе.

— Он хочет, чтобы мы знали, что небольшая группа введенных в заблуждение людей высокого ранга движется на большой скорости к весьма определенной цели. В течение следующих трех месяцев их конгрессмену посвятят передовицы ведущие газеты. Их темой будет «исследование и проверка его позиций», и он пройдет все проверки. Смысл в том, чтобы создать знаменитость во всех отношениях и подготовить почву. Наш Купидон обеспокоен, очень обеспокоен. И если говорить правду, я сам обливаюсь холодным потом. Эти великодушные безумцы знают, что делают, вся эта ситуация может выйти из-под контроля. Ардис, следующие пять лет мы будем распоряжаться миллионами! Я чертовски беспокоюсь!

— Абсолютно без причины, — категорично заверила его идеально причесанная жена, поднимаясь с кресла. Она постояла минутку, глядя на Ванфландерена, и вдруг заявила: — Поскольку тебе удалось неким способом сэкономить десять миллионов на Болингере — а мой способ лучше и, уж конечно, безопаснее, чем любая другая альтернатива, — я думаю, будет благоразумно открыть счет в банке на равноценную сумму для меня. Ты согласен, дорогой?

— Я что-то не совсем понимаю, какова причина для проявления этой благоразумности.

— Это может быть твоя неумирающая любовь ко мне… или один из невероятных взлетов моей карьеры, которая привела меня в общество богатых, красивых, могущественных, с политическими амбициями людей, особенно в сфере правительственных кругов.

— А это что значит?

— Я не буду читать литанию, почему мы делаем то, что мы делаем, или почему я трачу свои не такие уж скромные способности на тебя, но сейчас я раскрою тебе один маленький секрет, который я хранила — подумать только! — так много недель.

— Я заинтригован, — произнес Ванфландерен, ставя бокал на мраморный столик и внимательно наблюдая за своей четвертой женой. — Ну и что же это за секрет?

— Я знаю Эвана Кендрика.

— Что?

— Наша короткая связь имела место несколько лет назад. Несколько недель в тот период между нами было что-то, что нас объединяло.

— Ты имеешь в виду и…

— О, секс был приятным, но несущественным… для нас обоих. Мы были торопливыми молодыми людьми, у нас не было времени для привязанности. Ты помнишь «Морские инвестиции»?

— Если он был частью того предприятия, мы можем его арестовать за мошенничество. Совершенно достаточно, чтобы его убрать, если он взойдет на борт. Так был или нет?

— Был, но ты ничего не сможешь ему сделать. Он ушел с громким негодованием, что было началом краха этого карточного домика. И я бы не слишком стремилась накрывать руководство «Морских инвестиций», если ты только не устал от меня, дорогуша.

— От тебя?

— Я была главным миссионером. Я набирала членов.

— Будь я проклят! — Ванфландерен засмеялся, схватил бокал и отсалютовал им жене. — Эти жулики, черт их возьми, знают, кого нанимать на нужные должности… Подожди минутку. Ты настолько хорошо знала Кендрика, что даже спала с этим сукиным сыном, и ни слова не проронила?

— У меня были на это причины.

— Надеюсь, они были достаточно уважительными! — взорвался богатый инвестор президента. — Потому что если нет, я могу просто разбить тебе башку, слышишь, ты, сука! Предположим, он видел тебя, узнал тебя, вспомнил «Морские инвестиции», сложил два и два и получил четыре! Нет, я не иду на такой риск.

— Теперь моя очередь сказать: расслабься, Энди, — успокаивающе произнесла Ардис. — Люди вокруг вице-президента не являются новостью и не стоят того, чтобы ею быть. Когда последний раз ты вспоминал имя какого-нибудь индивидуума из штаба вице-президента? Они — это серая аморфная группа, президенты другое и не позволяют. Кроме того, я не думаю, что мое имя когда-либо появлялось в газете иначе как в сочетании «мистер и миссис Ванфландерен, гости Белого Дома». Кендрик все еще считает, что я Фрэзьер-Пайк — жена банкира, живущего в Лондоне, и если ты помнишь, когда мы оба были приглашены на церемонию вручения медали Свободы, ты пошел туда один. Я отпросилась.

— Это не причина! Почему ты мне не сказала?

— Потому что я знала, как ты отреагируешь: уберешь меня со сцены, тогда как я понимала, что смогу быть тебе гораздо полезнее.

— Каким образом, Боже мой?

— Потому что я его знала. Я также знала, что мне нужно получить о нем сведения, но не при помощи какой-нибудь частной детективной фирмы, которая позже может нас продать. Я обратилась в официальную государственную службу. Федеральное бюро расследований.

— А угрозы против Болингера?

— Завтра они прекратятся. Не считая одного человека, который останется работать здесь со специальным заданием, группа будет отозвана в Вашингтон. Эти мнимые угрозы были параноидальными бреднями безвредного психа, которого я придумала. Предполагается, что он покинул страну. Понимаешь, дорогуша, я выяснила то, что мне нужно было выяснить.

— И что же это?

— Существует старый израильский еврей по имени Уэйнграсс, которого Кендрик обожает. Кендрик считает его своим отцом, а в бытность группы Кендрика его называли «секретным оружием» компании.

— Запасное снаряжение?

— Вряд ли, милый, — засмеялась Ардис Ванфландерен. — Он был архитектором и очень хорошим, выполнил исключительно талантливую работу для арабов.

— Ну и что о нем?

— Предполагается, что он находится в Париже, но его там нет. Он живет в доме Кендрика в Колорадо, без паспортной регистрационной визы или какого-либо иммиграционного статуса.

— Ну?

— Назначенный на помазание конгрессмен привез старика с собой в благодарность за операцию, в результате которой была спасена его жизнь.

— Ну?

— У Эммануэля Уэйнграсса должен случиться рецидив болезни, что его и убьет. Кендрик не покинет его, а когда все закончится, будет слишком поздно. Я хочу десять миллионов, Энди, мой мальчик.

27

Варак изучал членов группы Инвер Брасс: каждое лицо сидящих вокруг стола освещалось медной лампой, стоящей перед ним или перед ней. Сосредоточенность чеха достигла наивысших пределов, потому что ему приходилось концентрировать внимание на двух уровнях.

Первый — информация, которую он передавал; второй — это немедленная реакция, которую проявлял каждый в отношении определенных фактов этой информации. Ему нужно было найти пару подозрительных глаз, а он не в состоянии был этого сделать. То есть не было мгновенных вспышек удивления или страха на лицах людей, когда он постепенно, логически рассуждая, приближался к определенной личности — настоящему вице-президенту Соединенных Штатов и его персоналу, слегка касаясь «безобидных» деталей, которые он узнал у представителя секретной службы. Не было ничего, только пустые, прикованные к нему взгляды. Поэтому пока Милош убежденно говорил, излагая примерно восемьдесят процентов правды, он продолжал наблюдать за их глазами, и второй уровень его мозга вызывал в памяти наиболее заметные факты из жизни людей, сидящих за столом.

Вглядываясь в искаженные, увеличившиеся под влиянием светотеней от ламп черты каждого лица, он чувствовал, что рядом с ним присутствовали гиганты. Однако один из них таковым не являлся, один из них открыл факт нахождения Эммануэля Уэйнграсса в Меса Верде, штат Колорадо, — тайну, неизвестную большинству секретных отделов в Вашингтоне. Лицо одного из этих людей, освещаемых лампой, которая находилась перед ними, принадлежало предателю Инвер Брасса. Кто он?

Сэмюэль Уинтерс? Деньги старой американской династии, начало которым было положено в результате функционирования железных дорог, а также нефтяной промышленности в конце девятнадцатого столетия. Почтенный ученый был удовлетворен своей привилегированной жизнью советника президентов независимо от их принадлежности к какой-либо партии. Великий человек был в мире с самим собой. Или нет?

Джекоб Мендель? Вызывающий благоговение финансовый гений, задумавший и осуществивший реформы, которые оживили деятельность Комиссии по безопасности казны и превратили ее в жизнеспособную и почетную организацию на Уолл-стрит. Нищий ист-сайдский еврей проник в залы торговых магнатов; утверждали, что ни один приличный человек, который знал Менделя, не мог назвать его своим врагом. Как и Уинтерс, он с достоинством нес свои почести, и оставалось совсем немного таких, которых он еще не получил. Или были какие-то другие, к которым он втайне стремился?

Маргарет Лоувел? Опять деньги аристократов с орбиты Нью-Йорк — Палм-Бич. Она была прекрасным юристом, который избегал наград за работы по защите имущественного и общего права. Эта женщина с энтузиазмом работала на ниве отстаивания интересов угнетенных, лишенных права собственности и гражданских прав. Одновременно теоретик и практик, она, по слухам, была вторым человеком в Верховном Суде. Или же адвокатство было продуманным шагом для прикрытия совершенно противоположных дел?

Эрик Сандстром? Вундеркинд-ученый, творец земной и космической технологии, владелец более двадцати исключительно выгодных патентов, большая часть дохода от которых была передана инженерным и медицинским организациям для развития этих наук. Его неистовый интеллект скрывался под маской херувима с взъерошенными рыжими волосами, проказливой улыбкой и чувством юмора, который он всегда был готов проявить; создавалось впечатление, будто он смущается своего таланта и даже несколько недоумевает, когда он проявляется. Или все это было притворно-обманное простодушие?

Гидеон Логан? Вероятно, самая сложная личность из этого квинтета, что вполне можно понять, так как он был чернокожим. Он никогда не забывал, откуда пришел, и всегда помогал фирмам чернокожих. Говорили, что он без шума делал для гражданских прав больше, чем любая корпорация в стране. Настоящая администрация, так же как и ее предшественники, предлагала ему различные посты в кабинете, но он неизменно отказывался, веря, что в качестве уважаемой независимой силы в приватном секторе сможет достигнуть большего, чем если его имя будет ассоциироваться с какой-то политической партией и ее деятельностью. Непрерывно работая, он, казалось, смог позволить себе только одну слабость: роскошное поместье на побережье океана на Багамах, где проводил вместе с женой, которая была с ним уже двенадцать лет, почти все выходные, занимаясь рыбной ловлей на своем сорокашестифутовом «Бертраме». Или легенда, которую собой представлял Гидеон Логан, была неполной. Ответ напрашивался положительный — да. Несколько лет его суматошной метеорной жизни были просто неизвестны, как будто он вовсе не существовал.

— Милош, — обратилась Маргарет Лоувел; локти ее были выставлены вперед и упирались в стол, голова покоилась на вытянутых пальцах рук, — каким образом администрации удалось удержать в секрете угрозы Болингеру? Особенно с группой из ФБР, специально созданной для него?

Удар Маргарет Лоувел? Она открывала настоящую консервную банку с червями, в которой был обнаружен начальник штаба вице-президента.

— Я должен предположить, что благодаря руководству миссис Ванфландерен, ее профессиональному опыту и знаниям. — (Наблюдай за глазами. За мышцами лица, челюстями… Ничего. Они ничего не выражали! Однако один из них знает! Кто?)

— Насколько я понимаю, она жена Эндрю Ванфландерена, — сказал Гидеон Логан. — А Энди — мой мальчик, как его называют — чертовски искусный добытчик денег. Так почему же назначили ее?

Удар Гидеона Логана? Он ворошил червей.

— Вероятно, я могу ответить на этот вопрос, — отозвался Джекоб Мендель. — Перед тем как выйти замуж за Ванфландерена, она была мечтой охотника за головами. Эта женщина вытащила две компании, которые я знал, из банкротства и превратила их в приносящие прибыль объединения. Мне говорили, что она отвратительно агрессивна, но никто не может отрицать ее талант руководителя. Она, вне сомнения, хороша в этой должности и наверняка держит в страхе политических блюдолизов.

Удар Джекоба Менделя? Он что-то уж больно охотно расхваливал ее.

— Я однажды сталкивался с ней, — с нажимом сказал Эрик Сандстром. — И, говоря простыми словами, она была сукой. Я передал патент «Джонс Хопкинс Медикал», а она хотела продать эту проклятую штуку!

— Что там можно было продавать? — спросила юрист Лоувел.

— Абсолютно ничего, — ответил Сандстром. — Они пыталась убедить меня, что такие большие субсидии требуют дополнительного наблюдения, чтобы деньги пошли туда, куда предполагалось, а не были пущены на ветер.

— Наверно, она была в чем-то права, — сказала Лоувел, задумчиво кивая.

— Мне так не казалось. К тому же президент медшколы — мой хороший друг. Она так часто к нему подкатывалась, что он уже был готов вернуть патент. Она — сука, настоящая сука.

Удар Эрика Сандстрома? Он без тени сомнения проклинал ее.

— Я ее никогда не встречал, — вступил в разговор Сэмюэль Уинтерс, — но она была замужем за Эмори Фрэзьер-Пайком, преуспевающим лондонским банкиром. Ты помнишь Эмори, не так ли, Джекоб?

— Конечно. Он играл в поло, а ты представил меня как молчаливого отпрыска Ротшильдов, во что он, я думаю, к несчастью, поверил.

— Кто-то рассказал мне, — продолжал Уинтерс, — что бедный Фрэзьер-Пайк потерял значительную сумму денег в предприятии, к которому она имела отношение, но из которого вышла, став его женой. Это была банда «Морские инвестиции».

Удар Сэмюэля Уинтерса? Предатель Инвер Брасса не стал бы вступать в обсуждение.

— Так или иначе, — спокойно продолжал Варак, — получается, что все вы по крайней мере знаете о ее существовании.

— Я не знала, — заняла оборонительную позицию Маргарет Лоувел, — но, выслушав всех остальных, могу сказать, кто ее знает: мой бывший муж, уличный кот. И познакомил их Фрэзьер-Пайк.

— Уолтер?

— Мой дорогой муж совершал так много деловых поездок в Лондон, что мне казалось, он стал советником Короны, и он часто упоминал, что этот Фрэзьер-Пайк был его тамошним банкиром. Затем как-то утром горничная позвонила мне в офис и сообщила о том, что этому Казанове срочно позвонил из Лондона Ф. П., но она не знала, где он. Она дала мне номер и соединилась с кем-то — полагаю, это была секретарша, — и сказала, что М. Лоувел желает связаться с Ф. П. Меня тут же приветствовал энергичный голос, который с восторгом сообщил: «Дорогой, я буду в Нью-Йорке завтра, и мы сможем провести вместе целых пять дней!» Я ответила: «Как прелестно» и повесила трубку.

— Она вращается в нужных для осуществления ее целей кругах, — хмыкнул Гидеон Логан. — Энди — «мальчик Ванфландерен» будет одевать ее в соболя и дарить ей драгоценности, пока это ему не надоест.

Вараку пришлось быстро сменить тему. Если он был прав в том, что среди сидящих вокруг стола находится предатель, а он был прав — все, что здесь будет сказано об Ардис Ванфландерен, станет ей известно, и он не мог больше рисковать.

— Судя по реакции присутствующих, — сказал он без выражения, — мы можем допустить, что есть некоторые оппортунисты, которые способны на все. Однако это неважно. — (Наблюдай за ними. За каждым лицом). — Она хорошо служит вице-президенту, но это для нас несущественно… Вернемся к нашему кандидату. Все идет по расписанию. Газеты среднего запада, начиная с Чикаго, будут первыми, кто начнет восхвалять его достоинства как в передовицах, так и на других полосах. Им всем были переданы обширные материалы о происхождении и квалификации Кендрика, а также записи слушаний комитета Партриджа, программы Фоксли-шоу и его собственной довольно-таки интересной пресс-конференции. Отсюда сведения распространятся на восток и на запад.

— Как к ним подобрались, Милош? — спросил Сэмюэль Уинтерс. — Я имею в виду репортеров и журналистов.

— Специальный законный комитет, который мы сформировали в Денвере. Брошенное в плодородную почву семя растет быстро. Отделение партии в Колорадо проявило энтузиазм, особенно когда были вложены деньги донорами, которые настаивали на том, чтобы остаться неизвестными. Государственные функционеры предвидят потенциально жизнеспособного кандидата и источник необходимых средств, чтобы запустить его на орбиту, а также надеются на внимание, которое все это может привлечь к Колорадо. Победа или поражение — они все равно ничего не теряют.

— Эти необходимые средства могут стать юридической проблемой, — сказала Маргарет Лоувел.

— Ничего страшного, мадам. Они переводятся постепенно, ни одна сумма не превышает юридических ограничений, установленных законом о выборах, а закон этот, по моему мнению, довольно туманный.

— Если мне понадобится юрист, я обращусь к вам, Милош, — улыбнулась Лоувел и откинулась на спинку кресла.

— Я предоставил каждому из вас копию списка газет, журналисты и репортеры которых заняты на этом этапе.

— Их нужно сжечь в нашей печи, — тихо вставил Уинтерс.

— Конечно. Естественно. Обязательно, — прозвучал хор спокойных ответов.

Кто был лжецом?

— Скажите мне вот что, Варак, — подал голос херувимоподобный Сандстром. — Исходя из того, что мы знаем, из того, что вы нам сообщили, наш кандидат совсем не проявляет того страстного, до колик в животе, желания, о котором мы так много слышим. Разве это не исключительно важно? Разве он не должен в конечном счете хотеть эту должность?

— Он ее захочет, сэр. Насколько нам известно, он из тех, кого можно назвать кабинетным активистом, который не покидает свой кабинет до тех пор, пока обстановка не потребует от него решительных действий.

— Боже правый, Сэмюэль, он тоже раввин?

— Вряд ли, мистер Мендель, — ответил чех, позволив себе сдержанно усмехнуться. — То, что я пытался сказать, без сомнения, выражено плохо.

— Зато суть прекрасна, Милош.

— Спасибо, сэр, вы очень добры. Но я пытаюсь сказать, что во время двух драматических периодов своей жизни, один из которых был чрезвычайно опасен лично для него, он выбирал наиболее трудный путь, так как чувствовал, что сможет изменить ситуацию к лучшему. Первый — это его решение заменить коррумпированного конгрессмена; второй, конечно, Оман. Короче говоря, его опять нужно убедить, что его личность, его способности крайне необходимы для блага страны.

— Тяжелая задача, — с сомнением покачал головой Гидеон Логан. — Он человек явно реалистического мировоззрения, очень трезво оценивающий свои возможности. У него может возникнуть мысль, что он не пригоден для этого. Как мы сможем его переубедить?

Варак обвел глазами всех присутствующих.

— Я предлагаю символически, сэр.

— Это как? — от удивления Мендель даже снял очки.

— Например, теперешний государственный секретарь, хотя по его поводу и злословят частенько его коллеги и персонал Белого Дома, называя упрямым академиком, является самым здравомыслящим человеком в администрации. Из частных источников мне стало известно, что ему удалось заблокировать несколько опрометчивых действий, рекомендованных советниками президента, потому что последний его очень уважает…

— Еще бы, черт побери! — воскликнула Маргарет Лоувел.

— Я считаю, что без госсекретаря европейское сообщество давно бы распалось, — высказал свое мнение Уинтерс.

— Без него не было бы союза, — согласился Мендель, чье обычно бесстрастное лицо выражало гнев. — Он — это маяк здравого смысла в море рыгающих неандертальцев.

— Разрешите мне сказать, сэр. Можно ли ваше слово «маяк» истолковывать как символ?

— Вполне, — ответил вместо Менделя Гидеон Логан. — Наш государственный секретарь, вне сомнения, символ разумной умеренности. Нация тоже уважает его.

— Он собирается в отставку, — просто сказал Варак.

— Что? — Сандстром подался вперед. — Его преданность Дженнингсу этого не позволит.

— А его честность не позволит ему остаться, — решительно возразил Уинтерс.

— Однако из чувства долга, — продолжил Варак, — он согласился посетить через три недели заседание НАТО по Среднему Востоку в Представительстве ООН на Кипре. За это время люди президента найдут ему замену, приемлемую для Конгресса. Затем он уйдет по «непредвиденным личным обстоятельствам», главным из которых будет его несогласие с Советом по национальной безопасности.

— Он объяснил это президенту?

— Насколько известно моему информатору, нет, — ответил Варак. — Как подчеркивал мистер Мендель, он разумный человек и понимает, что легче и гораздо лучше для страны заменить одного человека, чем весь состав президентских советников.

— Это трагедия, — сказал Уинтерс, — и, увы, на мой взгляд, неизбежная. Но каким образом государственный секретарь соотносится с Эваном Кендриком? Я не вижу связи.

— Это тоже символично, — ответил Эрик Сандстром. — Кендрик должен понять важность этого. Я прав, Милош?

— Да, сэр. Если удастся убедить Кендрика, что для страны крайне важно получить сильного вице-президента, которого и наши союзники, и наши враги воспримут как голос разума в рамках президентского правления — где мягкотелый император часто остается без одежды, — и что мир от этого вздохнет свободнее, тогда, по моему мнению, он сделает трудный выбор и будет в нашем распоряжении.

— Судя по тому, что мы узнали, думаю, так и произойдет, — согласился Гидеон Логан. — Но кто, черт побери, будет его убеждать?

— Единственный человек, которого он послушает, — сказал Милош Варак, прикидывая, не подписывает ли он смертный приговор, — это Эммануэль Уэйнграсс.

Энн Малкэйи О’Рейли была закаленным вашингтонским секретарем, которого нелегко было выбить из колеи. В течение многих лет, с тех пор как она и Пэдди переехали в Бостон, Энни работала на блестящие и не очень умы, на будущих порядочных людей и будущих жуликов; ничего уже не могло ее слишком удивить. Однако она не работала ни на кого, похожего на конгрессмена Эвана Кендрика. Он являлся жителем Вашингтона не по своему желанию, был не склонным к политической деятельности политиком, упрямым скромным героем, который обладал удивительным свойством: он мог испаряться с ловкостью человека-невидимки… Но, несмотря на свою способность внезапно исчезать, конгрессмен всегда оставлял ей возможность связаться с ним: или перезванивал регулярно, или давал номер телефона, по которому можно было его найти. Однако за последние два дня о Кендрике не было ни слуху ни духу, не было и номера, по которому можно было его разыскать. Сами по себе два этих факта не обеспокоили бы миссис О’Рейли, но два других встревожили ее не на шутку: в течение всего дня — с девяти двадцати утра — ни с его домом в Виргинии, ни с домом в Колорадо нельзя было связаться по телефону. В обоих случаях телефонисты в Виргинии и Колорадо сообщали о повреждении линии. Именно это не давало покоя Энни О’Рейли. Поэтому было совершенно логично, что она подняла трубку и набрала номер своего мужа в Главном управлении полиции.

— О’Рейли, — ответил резкий голос. — Сыскное отделение.

— Пэдди, это я.

— Привет, тигра. Я получу свою тушеную говядину?

— Я все еще в офисе.

— Хорошо. Мне нужно поговорить с Эваном. Пару дней назад мне позвонил Менни и сообщил о каких-то автомобильных номерных знаках.

— Вот-вот, — перебила его миссис О’Рейли. — Я тоже хочу с ним поговорить, но, похоже, не могу. — Энни рассказала мужу о странном совпадении неисправностей обоих телефонов конгрессмена в Виргинии и Колорадо, которые случились одновременно, и о том, что он не только не общался с ней последние два дня, но и не оставил телефона, по которому она могла бы сама с ним связаться. — Это не похоже на него, Пэдди.

— Позвони в службу безопасности Конгресса, — твердо сказал детектив.

— Черта с два. Только шепни на ухо этим парням из службы безопасности его имя, как загремят все колокола, а ты знаешь, что он думает об этих колоколах. Он сунет меня головой в корзинку, если объяснение не будет хоть мало-мальски удовлетворительным.

— Что ты хочешь от меня?

— Ты не можешь тихонько сделать осмотр в Фейрфаксе, дорогой?

— Конечно. Я позвоню Кернзу в Арлингтон и попрошу послать туда машину с радиосвязью. Какой адрес?

— Нет, Пэдди, — быстро сказала миссис О’Рейли. — Я уже слышу колокола. На этот раз полицейские.

— А чем, черт побери, ты думаешь, я зарабатываю себе на жизнь? Балетом?

— Я не хочу вмешивать сюда полицию с докладами и тому подобным. У ЦРУ там своя охрана, и мне может влететь за это. Я имею в виду тебя, любимый. Ты их хороший знакомый, который случайно оказался полицейским, делающим услугу своей жене, которая случайно оказалась секретарем Кендрика.

— Что-то слишком много «случайно оказалось», тигра… Черт возьми! Я так люблю тушеную говядину!

— С картофелем, Пэдди.

— И луком; побольше лука.

— Да уж не поскуплюсь.

— Я уже в пути.

— Кстати, Пэдди, если этот парень снял трубки с обоих телефонных аппаратов, скажи ему, что я знаю о его подружке из Египта, и если он не позвонит, я могу проболтаться.

— Какая еще подружка из…

— Молчать! — приказала миссис О’Рейли. — Менни вчера проговорился, когда был слегка под газом и не мог найти своего драгоценного мальчика. А сейчас поспеши. Я буду здесь ждать звонка.

— А как насчет моей тушеной говядины?

— Она уже размораживается, — солгала урожденная Энн Мэри Малкэйи.

Через тридцать восемь минут после этого разговора, сделав два неверных поворота по погруженной в темноту сельской местности Виргинии, детектив первого класса О’Рейли нашел дорогу, которая вела к дому Кендрика. По этой дороге он проезжал уже ровно четыре раза, но никогда не делал этого ночью. Каждая поездка осуществлялась с целью повидать старого Уэйнграсса, когда тот вышел из госпиталя, и привезти ему бутылку настоянного на мяте листерина, так как его сиделки надежно спрятали шотландское виски. Пэдди справедливо считал, что если Менни, которому было уже около восьмидесяти лет и который мог загнуться на операционном столе, захочет немножко выпить, это не будет большим грехом. Христос в сиянии своей славы обращал воду в вино, почему же несчастный грешник по имени О’Рейли не может превратить пинту эликсира для рта в шотландское виски. И то и другое делалось ради благородных целей, и он всего лишь следовал священному примеру.

На проселочной дороге не было фонарей, и если бы не свет передних фар, Пэдди пропустил бы кирпичную стену и белые железные кованые ворота. Затем он понял почему: в доме за стеной был выключен весь свет. Каковы бы ни были причины, дом был закрыт, пустынен, фрамуги опущены, его владельцы отсутствовали. Однако была ведь еще эта арабская супружеская пара из Дубай, которая держала дом открытым и готовым к возвращению хозяина. О любом изменении этого заведенного порядка или роспуске охранников ЦРУ обязательно было бы сообщено Энни О’Рейли, первому человеку в кабинете конгрессмена. Пэдди остановил автомобиль у обочины, распахнул крышку бардачка, вытащил фонарик и вышел. Инстинктивно его рука потянулась под куртку, и он нащупал рукоятку револьвера в плечевой кобуре. Он приблизился к воротам, в любой момент ожидая потока света, направляемого на него, или воющих звуков многоголосых сирен, резко пронизывающих тихую ночь. Такова была тактика работы ЦРУ, методы всеобщей защиты.

Ничего.

О’Рейли медленно просунул руку сквозь прутья белого кованого забора… Ничего. Затем положил руку на центральную пластину между двумя створками ворот и толкнул. Обе открылись — и все равно ничего.

Он вошел внутрь, нажимая большим пальцем левой руки на кнопку фонарика. Правая рука находилась под курткой. То, что он увидел через секунду в свете блуждающего луча, заставило его отскочить к стене и выхватить из кобуры оружие.

— Матерь Божья, святая Мэри, прости мне мои грехи! — прошептал он.

За десять футов от него лежало мертвое тело молодого, одетого в пиджачную пару охранника из Центрального разведывательного управления; из разрезанного горла сочилась кровь, голова его была почти полностью отделена от тела. О’Рейли прижался спиной к кирпичной стене, немедленно потушил фонарик и постарался успокоить свои закаленные нервы. Он был уверен, что впереди его ждут новые находки.

Он нашел еще три изуродованных трупа. Все эти люди явно были захвачены врасплох, все свидетельствовало о том, что самооборона отсутствовала. Боже! Как?! Он нагнулся и исследовал тело четвертого человека; то, что он обнаружил, было из ряда вон выходящим. В шее охранника застряла отломанная игла; это был обломок стрелы. Патруль был обезврежен наркотическим средством, а затем без сопротивления убит. Они все так и не узнали, что случилось. Ни один из них.

Патрик О’Рейли крадучись приблизился к парадному входу в дом, хотя и понимал, что осторожность уже была неуместной. Ужасные поступки совершены; оставалось только подсчитывать потери.

Погибших было шестеро. Горло каждого перерезано, каждый труп покрыт застывающей кровью, на лицах застыло выражение муки. Однако самый ошеломляющий вид имели обнаженные тела супружеской пары — друзей Кендрика из Дубай. Муж находился сверху на своей жене в положении совокупления, оба залитых кровью лица прижаты одно к другому… А на стене кровью были написаны следующие слова:

«Смерть божьим предателям! Смерть прелюбодеям Сатаны!»

Где же Кендрик? Матерь Божья! Где он? О’Рейли метался по дому, от подвала до чердака, из комнаты в комнату, нажимая на кнопку каждого выключателя, который ему попадался по пути, пока все поместье не оказалось залито светом. Никаких следов присутствия конгрессмена он не обнаружил. Пэдди выскочил из дома через прилегающий к нему гараж, отметив, что мерседес Эвана исчез, а кадиллак был пуст. Он опять начал осматривать владения конгрессмена. Ничего. Никаких следов борьбы, кустарник не примят, не было проломов в циклонной изгороди и царапин на вновь возведенной кирпичной стене. О’Рейли бегом вернулся к белым железным кованым воротам, сейчас залитым светом, и бросился к машине. Он вскочил внутрь, выхватил полицейский телефон с кнопочным набором из углубления под панельной доской, набрал номер и только в этот момент осознал, что, несмотря на холодный ночной воздух, его лицо залито потом, а рубашка совершенно мокрая.

— Офис конгрессмена Кендрика.

— Энни, слушай меня, — поспешно заговорил детектив, — и не задавай вопросы.

— Эта интонация мне знакома, Пэдди, поэтому я все же задам один. С ним все в порядке?

— Его здесь нет и в помине. Машина тоже исчезла!

— Но другие…

— Больше ни о чем не спрашивай, тигра. Зато у меня для тебя есть один вопрос. И, ради всех святых, постарайся на него ответить.

— Что?

— С кем контактирует Эван в ЦРУ?

— Он напрямую связан с группой.

— Нет. Есть кто-то еще. Выше. Должен быть кто-то.

— Подожди минутку! — голос Энни зазвенел. — Конечно, есть. Он просто не говорит о нем… Человек по имени Пэйтон. Месяц назад он сказал мне, что если когда-нибудь позвонит Пэйтон, я должна немедленно его соединить. А если Эван будет отсутствовать, я должна немедленно его разыскать.

— Ты уверена, что он из ЦРУ?

— Да, да, абсолютно, — задумчиво произнесла миссис О’Рейли. — Однажды утром он позвонил мне из Колорадо и сказал, что ему необходим номер телефона этого Пэйтона, и я могу его найти в столе — в нижнем ящике стола под чековой книжкой. Это был коммутатор Лэнгли.

— Может, он и сейчас там?

— Я посмотрю. Не клади трубку. — Не более чем двадцатисекундное ожидание было для детектива почти невыносимым, и к тому же ситуация усугублялась видом большого ярко освещенного дома за открытыми воротами. Для кого-то О’Рейли мог бы быть сейчас прекрасной мишенью.

— Пэдди?

— Да!

— Я нашла его.

— Диктуй мне, быстро!

Она так и сделала, и О’Рейли выдал приказ, который нельзя было нарушить:

— Оставайся в офисе до тех пор, пока я не позвоню или не заберу тебя. Понятно?

— На это есть причины?

— Скажем так: я не знаю, как далеко вверх, вниз или в сторону это может повернуть, а я пока что еще люблю тушеную говядину.

— О Господи, — прошептала Энни.

О’Рейли уже не слышал своей жены: он набирал номер, который ему дала Энни. После восьми гудков в трубке раздался женский голос:

— Центральное разведывательное управление, офис мистера Пэйтона.

— Вы его секретарь?

— Нет, сэр, это приемная. Мистера Пэйтона не будет весь день.

— Послушайте меня, пожалуйста, — сказал вашингтонский детектив, выделяя каждое слово. — Мне совершенно необходимо связаться с мистером Пэйтоном. Немедленно! Каковы бы ни были правила, их можно нарушить, вы понимаете меня, девушка? Это непредвиденный случай.

— Пожалуйста, назовите себя, сэр.

— Черт побери, мне бы не хотелось, но придется. Я — лейтенант Патрик О’Рейли, детектив первого класса, округ Колумбия, департамент полиции. Вы должны его найти для меня.

Внезапно в трубке раздался мужской голос.

— О’Рейли? — переспросил мужчина. — Как и Энни О’Рейли, секретарша некоего конгрессмена?

— Точно так, сэр. Вы не отвечаете по своему проклятому телефону, извините за резкость.

— Эта магистральная линия связана прямо с моим домом, мистер О’Рейли… Мы сейчас одни…

— Я — нет. Я в компании шести трупов, находящихся в тридцати ярдах от моей машины.

— Что?

— Приезжайте немедленно, мистер Пэйтон. Дом Кендрика. И если вы не хотите броских заголовков в газетах, отзовите любой сменный отряд, который может сюда направляться.

— Все в порядке, — ответил ошеломленный директор Отдела особых проектов, — дом охраняется людьми внутри.

— Они тоже мертвы. Они все мертвы.

Митчел Пэйтон присел у мертвого тела охранника, находящегося ближе всех к воротам. Он щурился под светом луча фонарика О’Рейли.

— Боже правый, он так молод. Они все такие молодые!

— Были, сэр, — сердито сказал детектив. — Никого не осталось в живых ни внутри, ни снаружи. Я выключил основной свет, но я вас, естественно, проведу.

— Да-да… конечно.

— Но я не сделаю этого, если вы не скажете, где находится конгрессмен Кендрик. Я могу, нет, я просто обязан позвонить в полицию Фейрфакса. Я ясно выражаюсь, сэр?

— Куда уж яснее, лейтенант. На данное время это должно оставаться проблемой ЦРУ. А я понятно выражаюсь?

— Отвечайте на мой вопрос, или я выполню свой долг и позвоню в штаб-квартиру Фейрфакса. Где конгрессмен Кендрик? Его машины здесь нет, и я хочу знать, должен ли я быть удовлетворен этим фактом или нет.

— Если вы хотите найти какое-то облегчение в данной ситуации, вы очень странный человек.

— Я скорблю об этих людях, которые мне совершенно незнакомы, как я скорбел о сотнях им подобных в свое время, но я знаю Эвана Кендрика! Итак, если у вас есть сведения, я хочу их получить сию минуту, или же я иду в свой автомобиль и передаю свой отчет в полицию Фейрфакса.

— Только не угрожайте, лейтенант. Если вы хотите знать, где находится Кендрик, спросите свою жену!

— Мою жену?

— Секретаря конгрессмена, если это вдруг вылетело из вашей головы.

— Ты, тупой педераст! — взорвался Пэдди. — Ты думаешь, почему я здесь? Чтобы нанести визит вежливости своему старому приятелю, миллионеру из Колорадо? Я здесь, дяденька, потому, что Энни не имела никаких вестей от Эвана два дня, и с девяти часов сегодняшнего утра оба его телефона, здесь и в Меса Верде, не отвечают!

— Оба его телефона? — Пэйтон повернул голову, чтобы посмотреть вверх.

— Не беспокойся, — сказал О’Рейли, проследив за взглядом директора. — Одна линия была перерезана и искусно вставлена в другую; толстый кабель, ведущий на крышу, остался целым.

— Боже правый!

— По моему мнению, вам нужна его — Бога — срочная помощь… Кендрик! Где он, черт побери?

— На Багамах. В Нассау, на Багамах.

— Почему ты думаешь, что моя жена, его секретарша, это знала? Советую дать разумное объяснение, почему ты так думаешь, потому что, если это какой-то заговор, в котором будет невольно замешана Энни Малкэйи, сейчас здесь будет больше голубых жакетов, чем было у тебя в Эйеране!

— Я так считал, потому что он мне об этом сказал, лейтенант О’Рейли, — сказал Пэйтон жестким голосом; глаза его блуждали, мозг, очевидно, бешено работал.

— Он ей ничего не сказал!

— Очевидно, — согласился директор отдела ЦРУ, внимательно вглядываясь в дом. — Тем не менее, он выразился совершенно определенно. Позавчера он сказал, что по дороге в аэропорт остановится в своем офисе и оставит послание своему секретарю, Энн О’Рейли. Он останавливался, он заходил в свой офис, подвижная группа сопровождения это подтвердила.

— В какое это было время?

— Около четырех тридцати, если я правильно запомнил запись в журнале подвижной группы.

— Среда?

— Да.

— Энни там не было. Каждую среду она уходит с работы в четыре часа дня, и Кендрик это знал. Эти ее дурацкие занятия аэробикой…

— Он, наверно, забыл.

— Вряд ли. Пойдемте со мной, сэр.

— Прошу прощения?

— К моей машине.

— Мы должны здесь еще кое-что сделать, лейтенант, и мне нужно позвонить кое-куда — из моей машины. Одному.

— Вы не сделаете ничего до тех пор, пока я не поговорю с секретарем конгрессмена Кендрика.

Спустя шестьдесят пять секунд из телефонного громкоговорителя послышался голос жены Патрика О’Рейли. Пэйтон стоял у открытой двери.

— Офис конгрессмена…

— Энни, — перебил ее муж. — После того, как ты ушла из офиса в среду днем, кто там оставался?

— Только Фил Тобиас. Сейчас дел мало. Девочки уходят раньше.

— Фил кто?

— Главный помощник Эвана и мойщик бутылок.

— Он ничего тебе не сказал вчера или сегодня? Ну, что он кого-то видел, я имею в виду Кендрика.

— Его здесь не было, Пэдди. Он не показывался ни сегодня, ни вчера. Я оставила полдюжины посланий на его автоответчике, но никаких сведений от него не получала.

— Я поговорю с тобой попозже, тигра. Оставайся там и никуда не уходи. Понятно? — О’Рейли повесил трубку и, повернувшись на сиденьи, выразительно взглянул на человека из Центрального разведывательного управления. — Вы слышали, сэр? Я думаю, мне нужно извиниться. Я приношу вам свои извинения, мистер Пэйтон.

— Да бросьте, лейтенант. Мы довольно часто делаем ошибки, и если кто-то думает, что его жена может попасть в переделку в результате одной из таких ошибок, я не имею морального права помешать ему это высказать.

— Я боюсь, что так и было… Кто займется Тобиасом? Вы или я?

— Я не могу вам приказывать, О’Рейли. В законе ничего об этом не сказано, откровенно говоря, там это запрещается, поэтому я могу лишь попросить о помощи. Я отчаянно в ней нуждаюсь. Я могу на время скрыть события сегодняшней ночи под предлогом национальной безопасности; вы можете не давать отчет. Но там, где это касается Тобиаса, я могу только умолять.

— О чем? — спросил детектив, выходя из машины и лихо закрывая дверь.

— Держать меня в курсе.

— Вам не нужно об этом умолять, — сказал Пэдди, изучающе глядя на директора. — Начнем с того, что я ничего не могу гарантировать. Если его обнаружат в Швейцарии или он всплывет в Потомаке, я не обязательно буду об этом знать.

— Мы, видимо, думаем одинаково. Да, лейтенант, мне неприятно об этом говорить, но мне пришлось навести справки обо всех людях, окружающих Эвана Кендрика. Департамент полиции округа Колумбия фактически дал вам взятку, чтобы переманить из Бостона в Вашингтон двенадцать лет назад.

— Оплата по рангу, ничего сомнительного.

— Оплата по рангу, почти равная оплате начальника детективов, пост, от которого вы отказались четыре года назад, потому что не хотели канцелярской работы.

— Святой Иисус!

— Мне необходимо было все тщательно проверить… А так как ваша жена работает на конгрессмена, я верю, что человек вашего положения может настоять на том, чтобы его информировали, если выяснится что-то, имеющее отношение к Филиппу Тобиасу, так как он тоже работает или работал в офисе Кендрика.

— Предположим, что я смог бы, потому что это моя жена. Но это вызывает у меня желание задать вам парочку вопросов.

— Задавайте. Любой ваш вопрос может оказаться для меня важным.

— Почему Эван на Багамах?

— Я их туда послал.

— Их. Женщину из Египта?.. Старый Уэйнграсс рассказал моей жене.

— Она работает на нас. Она принимала участие в операции в Омане. В Нассау есть женщина, возглавлявшая компанию, с которой короткое время был связан Кендрик много лет назад. У нее не слишком хорошая репутация, у фирмы тоже, мы почувствовали, что ее стоит проверить.

— С какой целью?

Директор Отдела особых проектов посмотрел поверх машины на дом Эвана Кендрика, на его слабо освещенные окна и то, что они скрывали за стеклами.

— Обо всем этом попозже, О’Рейли. Я ничего от вас не скрою, обещаю вам. Но исходя из того, что вы мне описали, мне нужно кое-что сделать. Я должен связаться с погребальной бригадой, а это возможно только из моей машины.

— Погребальная бригада? Это еще что такое, черт побери?

— Группа людей, к которой ни один из нас не хотел бы принадлежать. Они подбирают трупы, о которых никогда не должны давать никаких показаний, подобно тому как эксперты, собрав сведения, никогда не должны их раскрывать — они приняли присягу. Эти люди необходимы, и я уважаю любого из них, но я бы никогда не смог быть одним из них.

Неожиданно послышался отрывистый звук полицейского телефона, который работал в режиме «чрезвычайно срочно». О’Рейли рванул дверь, схватил телефон и прижал к уху.

— Да?

— О Боже, Пэдди! — закричала Энн Малкэйи О’Рейли. — Они его нашли! Они нашли Фила! Он был внизу под котлами в подвале. Боже праведный, Пэдди! Они говорят, горло у него было перерезано! Он мертв, Пэдди!

— Когда ты говоришь «они», кого именно ты имеешь в виду, тигра?

— Гарри и Сэма из ночного обслуживания, они только что позвонили мне, перепуганные до смерти, и попросили вызвать полицию!

— Ты только что это сделала, Энни. Скажи, чтобы они оставались там, где находятся сейчас. Они не должны ни к чему притрагиваться и ничего говорить, пока я туда не приеду! Понятно?

— Ничего не говорить?

— Это карантин, я объясню позже. А сейчас позвони в службу безопасности: пусть они у входа в офис выставят пять вооруженных человек. Скажи, что твой муж — офицер полиции, и он просит сделать это по причине угроз лично в его адрес. Понятно?

— Да, Пэдди! — сквозь слезы ответила миссис О’Рейли. — О Боже праведный, он мертв!

Детектив развернулся на сиденьи. Директор отдела ЦРУ бросился к своей машине.

28

Было четыре часа семнадцать минут пополудни (колорадское время), когда терпение Эммануэля Уэйнграсса наконец иссякло. Около одиннадцати утра он обнаружил, что телефон не работает и что две из сиделок знают об этом уже несколько часов — с тех самых пор, как сами пытались позвонить. Одна из девушек поехала в Меса Верде, намереваясь связаться по телефону, находящемуся в местной бакалее, с телефонной компанией и сообщить им, что линия не работает. Ее заверили, что все неполадки в ближайшее время будут устранены, с чем она и вернулась обратно. «Ближайшее время» растягивалось больше чем на пять часов, и Менни это никак не устраивало. Известный конгрессмен — не говоря уж о том, что он был как-никак национальным героем — заслуживает лучшего обращения. Это было самое настоящее оскорбление, и Уэйнграсс не собирался с ним мириться. Пусть он об этом не обмолвился ни словом своему ведьминому кодлу, но его преследовали дурные мысли — мысли, вызывавшие беспокойство.

— «Внемлите, вы, вещуны Кавдорского тана!» — прогремел он во всю силу своих легких, обращаясь с застекленной веранды к двум сиделкам, игравшим в джин рамми.

— Что ты несешь, Менни? — спросила, опуская газету, третья, обосновавшаяся в кресле возле входа в гостиную.

— Это «Макбет», ты, дремучая женщина. Я объявляю войну!

— Войну? Больше в своей конторе ты ничему не научился, Мафусаил…

— Мало же вы знаете о Библии, мисс Эрудит… Я больше ни минуты не желаю оставаться отрезанным от внешнего мира. Либо одна из вас отвезет меня в город, где я смогу дозвониться президенту этой идиотской телефонной компании, либо я уделаю всю вашу кухню.

— И окажешься в смирительной рубашке, — заметила одна из игравших в карты девиц.

— Погоди, — остановила ее партнерша. — Он может позвонить конгрессмену, а тот нажмет на нужные педали. Мне обязательно надо дозвониться Френку. Он завтра вылетает — я ведь тебе говорила, — а мне не удалось забронировать номер в мотеле, в Кортесе.

— Я — за, — откликнулась сиделка, сидевшая возле гостиной. — Он может позвонить из бакалейной лавки Абрама Хокинса.

— Зная вас как облупленных, мои прелестницы, могу вас заверить, что секс здесь ни при чем. Но мы все же позвоним из конторы Джи-Джи. Я не могу доверять личности по имени Абрам. Наверно, он продавал оружие Аятолле и забыл взять комиссионные… Иду надевать свитер и куртку.

— Я поведу машину, — предложила сиделка возле гостиной, роняя газету рядом с креслом и поднимаясь на ноги. — Надень плащ, Менни. На улице холодно, с гор дует сильный ветер.

Уэйнграсс буркнул какой-то нелестный эпитет, прошел мимо женщины и направился в свою спальню, находившуюся в южном крыле первого этажа. Оказавшись в мощеном мрамором коридоре, вне поля зрения медсестер, он тут же ускорил шаг — ему нужно было достать еще кое-что помимо свитера. В своей просторной комнате, южная стена которой — его собственное усовершенствование — была превращена в раздвижные застекленные панели, выходившие на мощеную камнем террасу, Уэйнграсс поспешно направился к платяному шкафу, прихватив по дороге стул, стоявший у письменного стола. Осторожно, придерживаясь за круглые ручки на дверцах шкафа, он влез на стул, дотянулся до завитушечного верха этого плода творческих мук какого-то мебельного дизайнера и снял коробку из-под обуви. Ступив вновь на пол, он перетащил коробку на кровать, открыл ее и извлек на свет Божий автоматический пистолет тридцать восьмого калибра и три обоймы патронов.

Такая таинственность была необходима: Эван приказал запереть шкаф с охотничьими ружьями, убрать патроны и запретил под каким-либо видом приносить в дом оружие. Причина этого для обоих мужчин была слишком очевидна и болезненна, чтобы обсуждать ее вслух: Кендрик боялся — и, пожалуй, не так уж безосновательно, — что его старый друг покончит с собой, если решит, что рак прогрессирует. А для Эммануэля Уэйнграсса, особенно если учесть его прежнюю бурную карьеру, оказаться без оружия было худшим из проклятий. Джи-Джи Гонсалес помог исправить ситуацию, и за все это время Менни только один раз взялся за пистолет: когда дом облепила туча корреспондентов, обгаживавших все вокруг.

Менни вставил одну обойму, остальные две рассовал по карманам. Стул он отнес обратно к письменному столу, затем подошел к стенному шкафу, снял с полки широкий свитер грубой вязки, надел его и убедился, что тот отлично скрывает все подозрительные выпуклости. А потом он сделал то, чего не делал ни разу с тех пор, как была перестроена для него эта комната, не делал даже во время атак репортеров и съемочных групп с телекамерами. Он проверил замки на раздвижных дверях, пересек комнату, нашел красный выключатель, скрытый за портьерами, и включил систему охранной сигнализации. После этого вышел из спальни, закрыл за собой дверь и присоединился к медсестре в прихожей — она уже держала для него плащ наготове.

— Какой красивый свитер, Менни.

— Куплен на распродаже в лыжном магазинчике в Монте-Карло.

— Неужели нельзя ответить без подколки?

— Кроме шуток, так оно и было.

— Ладно, надевай плащ.

— В этом балахоне я смахиваю на Хасида.

— Да нет, ты не прав, ты выглядишь в нем очень мужественно…

— Ладно, пошли отсюда. — Уэйнграсс шагнул было к двери, затем остановился. — Девушки! — его зычный бас рокотал так, что его услышали и на веранде.

— Да, Менни?

— Что?

— Будьте добры, леди, послушайте, что я вам скажу, а я сейчас говорю вполне серьезно. Мне будет гораздо спокойнее, учитывая, что телефон у нас не работает, если вы включите центральную сигнализацию. Сделайте мне такое одолжение, мои милые. Я знаю, что для вас я всего-навсего выживший из ума старикашка, но мне и в самом деле будет спокойнее, если я буду знать, что вы сделаете это для меня.

— Как мило с вашей стороны…

— Конечно, мы сделаем это, Менни.

«Это мое умение вешать на уши лапшу никогда не подводит», — подумал Уэйнграсс, шагая к двери.

— Ну же, давай быстрее, — бросил он отставшей медсестре, все еще путавшейся в своей теплой куртке. — Я хочу успеть к Джи-Джи до того, как эта телефонная компания закроется на месяц.

Ветры с гор и в самом деле были почти ураганными. Путь от массивной входной двери к СААБ-Турбо Кендрика, стоявшему на полпути вниз по круговой подъездной дороге, они проделали, сгибаясь под порывами ветра. Менни отвернулся вправо, закрывая лицо левой рукой, и… вдруг все — и ветер, и холод — потеряли значение. Вначале он решил, что это просто взметенные ветром листья и тучки пыли обманывают его все еще довольно зоркие глаза. А затем он уже знал: что-то двигалось, кто-то двигался за высокой стриженой изгородью, окаймлявшей дорогу. Одна фигура метнулась направо и нырнула, распластавшись, в кучу взъерошенной ветром листвы… За ней — вторая! Она последовала по пути первой, но продвинулась немного вперед.

— С тобой все в порядке, Менни? — прокричала сиделка, когда они подошли к автомобилю.

— Да это все просто детский сад по сравнению с приморскими Альпами! — заорал в ответ Уэйнграсс. — Залезай в машину. Скорее!

— Ах, как бы мне хотелось когда-нибудь побывать в Альпах!

— Да, мне тоже, — пробормотал Уэйнграсс, залезая в СААБ, правая рука его при этом украдкой нырнула под плащ и свитер за пистолетом. Пока сиделка вставляла ключ и заводила мотор, он извлек оружие и опустил его между дверцей машины и сиденьем. — Когда выедешь на дорогу, поверни налево, — сказал он.

— Нет, Менни, ты ошибся. Самая короткая дорога до Меса Верде — направо.

— Я знаю, моя прелесть, и все же хочу, чтобы ты повернула налево.

— Менни, если ты в твои-то годы хочешь что-нибудь выкинуть, предупреждаю — я рассвирепею!

— Ты просто поверни налево, заедь за поворот, а потом остановись.

— Мистер Уэйнграсс, если вы хоть на одно мгновение вообразили…

— Я выйду из машины, — спокойно прервал ее архитектор. — Мне вовсе не хочется пугать вас, и позже я все объясню, но сейчас вы сделаете все именно так, как я говорю… пожалуйста. Поезжайте.

Изумленная медсестра ничего не поняла из негромкой мягкой речи Менни. Но не понять выражение его глаз было невозможно. Здесь не было ни капли наигранности, ни капли напыщенности, он просто отдал ей приказ.

— Благодарю вас, — продолжал он, когда она проехала между двумя стенами высоченной изгороди и повернула налево. — Теперь вы должны поехать по дороге Манкос в Верде…

— Но это же будет дольше по меньшей мере на десять минут…

— Я знаю, и тем не менее я хочу, чтобы вы сделали именно так. Гоните прямо к Джи-Джи, выжмите из машины все, что можете, скажите ему, пусть вызовет полицию.

— Менни! — воскликнула сиделка, вцепившись в руль.

— Я уверен, что ничего страшного не случилось, — успокаивающе заговорил Уэйнграсс. — Просто, наверно, у кого-то сломалась машина или турист какой-нибудь заблудился. И тем не менее, всегда лучше все проверить, чтобы знать наверняка, не правда ли?

— Я не знаю, что тут правда, но во всяком случае из этой машины я вас не выпущу.

— Да нет, выпустите, — не согласился Менни, небрежно поднимая пистолет, словно для того, чтобы проверить спусковой крючок — никакой угрозы в жестах.

— Господи! — взвизгнула сиделка.

— Я в полной безопасности, моя дорогая, я ведь ужасно осторожен… Здесь остановите, пожалуйста.

Женщина, которая была уже почти на грани истерики, послушно выполнила команду. Ее перепуганные глаза перебегали с оружия на лицо старика.

— Благодарю вас, — сказал Уэйнграсс, открывая дверцу. В салон ворвался громкий вой ветра. — Наверняка я обнаружу, что наш посетитель сидит себе в доме и мирно распивает кофе с девочками, — добавил он, выходя из машины и аккуратно закрывая за собой дверцу. Взвизгнули шины, и СААБ рванулся прочь. «Не страшно, — подумал Менни. — В завываниях ветра все равно не расслышать этот звук, а уж тем более мои шаги».

Стараясь не попасться на глаза тем, кто мог быть на дороге, Уэйнграсс крался по краю леса, и под ноги ему попадались сухие ветки. Он благодарил про себя и темные тучи, мчавшиеся по небу над ним, и свой темный плащ — они делали его почти незаметным. Еще пять минут и несколько ярдов глубже в лес — и Менни уже стоял за большим деревом приблизительно напротив центральной части стены. Он снова прикрыл лицо от ветра и, прищурившись, стал рассматривать противоположную сторону дороги.

Они были там! И они не заблудились. Не зря, как оказалось, тревожили его подозрения. Непрошеные гости не только не заблудились, нет, они ждали — кого-то или чего-то. Двое мужчин, оба в кожаных куртках, присели, притаившись, перед изгородью и о чем-то быстро переговаривались. Мужчина справа все время нетерпеливо поглядывал на часы. Уэйнграссу не требовалось объяснять, что это значит: они кого-то ждали. Неуклюже — возраст его сказывался на теле, но никак не на душе, — Менни опустился на землю и пополз, помогая себе руками и коленями. Он и сам толком не знал, что ищет, но ему непременно надо было это найти, чем бы это ни было.

Это была толстая тяжеленная ветка, совсем недавно сломанная ветром — сок все еще капал со свежего излома. Ветка была длиной примерно дюймов сорок. Уэйнграсс прикинул, что сможет не только поднять ее, но и размахнуться ею. Медленно старик поднялся и направился к тому дереву, где стоял раньше: не больше чем в пятидесяти футах от двух незнакомцев, по диагонали от них через дорогу.

Он вступил в азартную игру, но с другой стороны, — чем, как не игрой, было все, что оставалось ему от жизни? Да и расклад сейчас был гораздо лучше, чем в рулетке или chemin de fer. К тому же и результат будет известен очень скоро. Игрок Эммануэль Уэйнграсс сейчас был готов поставить, и немало поставить, на то, что один из гостей, исходя исключительно из обыкновенного здравого смысла, не уйдет со своего поста. Пожилой архитектор двинулся глубже в лес, выбирая себе позицию так тщательно, как если бы он наносил последние штрихи на кальку для самого важного клиента в своей жизни. Так оно и было. Только этим клиентом был он сам. «Предельно используйте природу и ландшафт» — эта аксиома направляла всю его профессиональную деятельность. Он и сейчас не отступил от нее. Два тополя, примерно в семи футах друг от друга, оба раскидистые, были словно лесные ворота в никуда. Он спрятался за правым стволом, схватил тяжелую ветку и поднял ее над головой. Ветер шумел и завывал в кронах деревьев. Покрывая все звуки леса, Уэйнграсс издал какой-то дикий вопль, в котором человеческого было разве одна треть, а две трети явно звериные, потом вытянул шею и стал наблюдать.

В просветах между листьями и стволами ему были видны два крайне изумленных человека. Оба они поспешно развернулись, не выпрямляясь. Человек справа схватил своего товарища за плечо, видимо, отдавая ему приказ. Так оно и оказалось. Мужчина слева встал на ноги, вытащил из-под куртки пистолет и направился через дорогу, ведущую в Меса Верде.

Все теперь зависело от времени, времени и пути к цели, от коротких таинственных звуков, влекущих жертву в роковой океан зелени так же неотвратимо, как пение сирен влекло к себе Улисса. Еще два раза Уэйнграсс издавал этот фантастический рев. Последний, третий крик был столь отчетлив, что незваный гость, не обращая внимания на ветки, хлеставшие его по лицу — пистолет наготове, ботинки взрывают рыхлую землю — рванулся вперед.

Менни отвел назад толстую увесистую дубину и обрушил ее изо всей силы на голову бегущего человека. Череп треснул, кровь брызнула во все стороны, лицо превратилось в жуткое месиво. Человек был мертв. Совершенно обессиленный, Уэйнграсс вышел из-за дерева и присел возле убитого.

Этот человек был арабом.

Ветры с гор продолжали свой разрушительный набег. Менни вытащил пистолет из еще не остывшей руки трупа и с трудом стал пробираться в сторону дороги. Товарищ убитого бандита являл собой живое воплощение не облагороженной разумом энергии. Он то и дело вертел головой — вглядываясь то в лес, то в дорогу на Меса Верде, то в циферблат часов. Единственное, чего он не сделал, — не извлек оружия, и это подсказало Уэйнграссу еще кое-что. Террорист был либо новичком из добровольцев, либо матерым профессионалом — никаких промежуточных вариантов.

Когда буханье бешено колотившегося сердца стало эхом отдаваться в весьма хрупком каркасе его грудной клетки, Менни дал себе спокойно подышать пару секунд — но только секунд. Подобная возможность может больше не подвернуться. Он двинулся на север, перебегая от одного дерева к другому, пока не оказался в шестнадцати футах от встревоженного человека, глаза которого были устремлены к югу. Снова расчет времени. Уэйнграсс на своей предельной скорости проскочил дорогу и замер, наблюдая. Убийца-любитель был уже на грани апоплексического удара. Дважды он подхватывался, чтобы бежать через дорогу в лес, но на полпути возвращался к изгороди, снова прятался и смотрел на часы. Менни двинулся вперед, сжав пистолет в правой руке. Очутившись в десяти футах от террориста, он подал голос.

— Jezzar! — проревел он, обзывая своего противника мясником на арабском. — Только двинься с места — и ты труп! Fahem?

Темнокожий человек метнулся вперед и перекатился в кусты. Земля полетела в лицо пожилому архитектору. И все же Уэйнграсс успел разглядеть, почему террорист не выхватил оружия — оно лежало на земле рядом с ним, в дюйме от его руки. Менни рухнул влево, прямо на шоссе, а человек схватил пистолет, отпрыгнул назад, вжимаясь в колючую зеленую чащу, и дважды выстрелил — звук был еле слышен. Два тихих, почти заглушенных ветром хлопка — у террориста был пистолет с глушителем. Пули, тем не менее, провизжали достаточно громко. Одна просвистела над Менни, вторая отрикошетила от бетона совсем рядом с его головой. Менни поднял свой пистолет и нажал на спуск; опыт придал руке твердость — здесь его годы пока еще не сказывались. Вскрик противника потонул в вое ветра. Менни увидел, как террорист в кустах повалился лицом вперед, глаза широко раскрыты, ручеек крови струится из простреленного горла. «Торопись, ты, чертов калека! — мысленно заорал Уэйнграсс на себя, пытаясь подняться на ноги. — Они кого-то ждали! Хочешь выступить в роли старого облезлого индюка, попавшего в суп? Отстрелят твою дурацкую голову — и поделом тебе». Менни нагнулся, вытащил из кустов труп, ухватил его за ноги и, гримасничая от боли, — ему понадобилась сейчас каждая капелька силы и воли, что была в нем, — отволок тело через дорогу в лес.

Единственное, чего ему хотелось, это упасть на землю и отдохнуть, дать улечься этому сердечному гулу в груди, глотнуть немного воздуха, но он знал, что ничего этого не может себе позволить. Он должен продолжать, он должен быть готов, более того — ему необходимо захватить кого-нибудь живьем. Эти люди охотились за его сыном! Нужна информация…

Он услышал вдали шум мотора. Затем шум смолк. Менни медленно и осторожно, от дерева к дереву, подобрался к краю леса и огляделся. Со стороны Меса Верде приближалась машина, однако она либо шла с выключенной передачей, либо даже с выключенным мотором, а может быть, просто ветер был слишком силен. Она все-таки двигалась с выключенным мотором, потому что сейчас, по мере того, как машина приближалась к стене высоких стриженых кустов, уже хорошо слышался шорох колес по асфальту. Наконец машина остановилась перед первым въездом на круговую подъездную дорогу. В ней сидели двое. Тот, что был за рулем, невысокий, коренастый, немолодой, но вряд ли много старше сорока, вышел первым и огляделся, явно ожидая, что его встретят или, по меньшей мере, подадут знак. Он, прищурясь, вглядывался в сгущающиеся вечерние сумерки. Так никого и не заметив, он перешел через дорогу к лесу и двинулся вперед. Уэйнграсс засунул за пояс свой пистолет и нагнулся за оружием второго из убийц; к стволу его пистолета был привинчен перфорированный глушитель. Пистолет был слишком велик, чтобы поместиться в кармане, и поэтому, как и араб, Уэйнграсс решил положить его у ног. Затем Менни поднялся и отступил дальше в подлесок. Он проверил обойму пистолета: в ней еще оставалось четыре патрона. Мужчина приближался. Вот он уже прямо напротив Уэйнграсса.

— Йозеф! — ветер вдруг донес до него голос спутника мужчины, сидевшего за рулем, который выскочил из машины и бежал по дороге. Однако быстро бежать ему было трудно — он довольно сильно хромал. Менни был озадачен: Йозеф — еврейское имя, а эти наемники явно не были израильтянами.

— Тихо, мальчик, — резко скомандовал старший на арабском, когда его спутник, запыхавшись, остановился перед ним. — Крикни так еще раз — все равно где — и я отправлю тебя обратно в Бекаа в гробу!

Уэйнграсс наблюдал и слушал разговор этих двоих. Они стояли всего в двадцати футах от него, у края дороги. Старик был потрясен. Только теперь он понял, почему старший использовал арабское слово «walad», что значит «мальчик». Товарищем его действительно был подросток от силы лет шестнадцати-семнадцати.

— Никуда ты меня не отправишь! — сердито огрызнулся паренек. Его речь была с явным дефектом, скорее всего — из-за «заячьей губы». — Я никогда больше не смогу нормально ходить из-за этой свиньи. Если бы не он, я мог бы стать великим мучеником за наше святое дело!

— Ладно, ладно, — отозвался старший араб с еврейским именем. На сей раз в его голосе звучала нотка сочувствия. — Полей шею холодной водой, а то голова взорвется. Ну, что еще?

— Американское радио! Я только что слушал радио и услышал достаточно для того, чтобы… я понял!

— Наши люди возле другого дома?

— Нет, я не об этом. Евреи! Они казнили старика Кури. Они повесили его?

— А чего ты ждал, Аман? Сорок лет назад он все еще работал с немецкими нацистами, которые остались в Северной Африке. Он убивал евреев. Он взрывал кибуцы[9] и даже гостиницу в Хайфе.

— Тогда мы должны убить убийцу и всех стариков Иргуна и Стена! Кури был для нас символом величия…

— Ох, успокойся, мальчик. Те старики больше сражались с англичанами, чем с нами. Ни они, ни Кури не имеют никакого отношения к тому, что мы должны сделать сегодня. Нам нужно преподать урок грязному политикану, который притворялся, что он один из нас. Он прикрывался нашими одеждами и говорил на нашем языке, он предал дружбу, которую мы предложили ему. Сегодня, мальчик! Сосредоточься на том, что нужно сделать сегодня.

— А где остальные? Они же должны были встретить нас на дороге.

— Не знаю. Может быть, они узнали что-то или что-то увидели и пошли в дом. Там включили свет — его видно даже сквозь эти высокие кусты. Каждый из нас подкрадется со своей стороны этого въезда. Иди по траве к окнам. Наши приятели, очевидно, распивают кофе с теми, кто там, в доме, прежде чем перерезать им глотки.

Эммануэль Уэйнграсс поднимал пистолет с глушителем и брал на мушку то одного, то другого террориста. Он хотел захватить обоих живьем, хотя готов был в ярости разнести им головы. Они намеревались убить его сына! Если они уже убили его, то дорого заплатят за это! Его пистолет был нацелен в пах террористов, ствол двигался влево-вправо.

Он выстрелил как раз в тот момент, когда внезапный порыв ветра налетел и понес пыль по дороге. Два раза в мужчину постарше и один раз в паренька. Похоже, ни один из них не понял, что произошло. Мальчишка повалился на землю, вскрикивая и корчась, его взрослый спутник был скроен покрепче. Он поднялся, развернулся туда, откуда стреляли, и рванулся вперед: громоздкое могучее тело чудовища, приведенного в ярость.

— Не подходи ближе, Йозеф, — закричал Менни, цепляясь за дерево; он совершенно выбился из сил, он дошел до предела… — Я не хочу убивать тебя, не вынуждай меня! Ты, носящий еврейское имя, убийца евреев!

— Моя мать! — проревел приближающийся гигант. — Она прокляла вас всех! Вы убийцы моих сородичей! Вы забираете все наше добро, а потом плюете на нас! Да, я наполовину еврей. Кто же были те евреи, что убили моего отца и обрили голову моей матери за то, что она полюбила араба? Я прихвачу тебя с собой в ад!

Уэйнграсс вцепился в ствол дерева, кровь выступила из-под ногтей, вонзившихся в кору, длинный черный плащ вздувался на ветру. Массивная темная фигура вынырнула из черноты леса, огромные руки потянулись к горлу старика.

— Не надо! — вскрикнул Менни, тут же осознав, что у него уже не осталось выбора.

Он нажал на курок — и последняя, остававшаяся в обойме пуля пробила изборожденный морщинами лоб, нависший над ним. Йозеф опрокинулся навзничь, последним, предсмертным жестом все еще бросая вызов врагу. Дрожа и судорожно глотая воздух, Уэйнграсс прислонился к дереву, уставившись на землю, на тело человека, так близко к сердцу принимавшего мелочные территориальные склоки, вот уже столько лет заставлявшие людей убивать друг друга. В эту минуту Эммануэль Уэйнграсс нашел решение, упорно не дававшееся ему с тех самых пор, как он начал думать самостоятельно. Теперь он знал ответ: все безумства человеческой мысли направлялись слепой самодовольной верой. Это она натравливала человека на человека в погоне за недостижимым.

— Йозеф, Йозеф, — кричал мальчик, катаясь по поросли возле дороги. — Где ты? Меня ранили, меня ранили!

«Мальчик еще не знает», — подумал Уэйнграсс. С того места, где, корчась, лежал парнишка, он ничего не мог увидеть, а ветер, налетевший с гор, заглушил звук выстрела. Этот одержимый маленький террорист не понимал, что его товарищ Йозеф мертв и что он один остался в живых. А то, чтобы он остался в живых, стало для Менни главным. Может, удастся обойтись без нового мученика за святое дело, принявшего смерть по собственной воле? Только не здесь, не сейчас. Ему нужны сведения, сведения, которые могут спасти жизнь Эвану Кендрику.

Уэйнграсс бросил на землю пистолет с глушителем и сунул кровоточащие руки в карманы пальто. Из последних сил он оторвался от дерева и направился со всей быстротой, на которую были способны его уставшие ноги, на юг, через лес, без конца спотыкаясь, отводя немощными руками ветви, хлеставшие его по лицу и плечам. Старик поплелся, шатаясь, к дороге и, когда выбрался на нее, увидел вдали автомобиль террористов. Он прошел дальше, чем нужно. Уэйнграсс повернулся и двинулся назад, но, слава тебе Господи, на сей раз по ровной поверхности. Скорее… скорее! Шевели своими чертовыми ходулями! Этот мальчишка не должен двинуться с места, не должен ползти, не должен увидеть! Менни почувствовал, как кровь хлынула к голове, буханье в грудной клетке становилось оглушительным. Но вот, наконец, и юный араб! Он все-таки сдвинулся с места — он полз к лесу. Еще минута — и он увидит своего убитого спутника. Этого нельзя допустить!

— Аман! — закричал Уэйнграсс, с трудом переводя дыхание, вспомнив, что так называл мальчишку этот еврей-полукровка, Йозеф. — Ayn ent? Kaifel ahural? — продолжал Менни на арабском настойчиво взывать к мальчику, спрашивая, где он и все ли с ним в порядке. — Itkallem! — перекрывая ветер, вопил он, приказывая юному террористу отвечать.

— Здесь, здесь! — закричал араб-подросток на своем языке. — Меня ранили! В бедро! Я не могу найти Йозефа! — Паренек перекатился на спину, ожидая увидеть соратника. — Кто вы? — увидев Менни, взвизгнул он, делая отчаянные попытки достать из-под куртки армейского образца пистолет. — Я вас не знаю!

Уэйнграсс ударил ногой по локтю подростка, и когда рука, так и не дотянувшаяся до пистолета, дернулась из-под одежды, наступил на нее, прижав ее к груди мальчишки-араба.

— Тише, ты, маленький глупец! — сказал Менни. Его арабский звучал так, словно саудовский офицер распекает растяпу-новобранца. — Мы прикрывали тебя, чтобы ты не наделал еще больших бед. Конечно, в тебя стреляли, и, надеюсь, ты понимаешь, что тебя только ранили, а не убили — что тоже элементарно можно было сделать!

— Что такое вы говорите?

— А что такое ты делал? — заорал в ответ Менни. — Бегал по дороге, кричал, ползал тут вокруг нашего объекта. Йозеф был прав, тебя следовало отправить назад, в Бекаа.

— Йозеф?.. А где Йозеф?

— Там же, где и остальные — в доме. Пошли, я помогу тебе. Надо вернуться к ним. — Испугавшись, как бы не упасть самому, Уэйнграсс схватился за ветку молодого деревца, пока террорист, опираясь на его руку, поднимался с земли. — Но сначала отдай мне свое оружие!

— Что?

— Они считают, что ты слишком глуп еще, чтобы баловаться с такими игрушками. Они не хотят, чтобы у тебя под рукой было оружие.

— Я не понимаю.

— А тебе и не надо понимать.

Уэйнграсс отвесил озадаченному юному фанатику оплеуху и в то же время правой рукой залез под его куртку, чтобы достать оружие — пистолет двадцать второго калибра.

— Из этого разве только по мухам палить, — буркнул Менни, хватая подростка за руку. — Пошли. Можешь прыгать на одной ноге, если тебе так легче. Там мы тебя подлатаем.

Опускающееся за горизонт солнце закрыли клубящиеся темные тучи — с гор наползала гроза. Совершенно вымотанный старик и раненый подросток были еще на середине дороги, когда вдруг послышался рев двигателя и их ослепили фары мчавшегося к ним с юга, от Меса Верде, автомобиля. Взвизгнули шины, мощная машина пошла юзом, подпрыгнула и затормозила всего в нескольких ярдах от Уэйнграсса и его пленника, кинувшихся к кустам; рука Менни еще крепче вцепилась в куртку араба. В то время как Уэйнграсс, покачиваясь от усталости, сунул руку в карман за своим пистолетом тридцать восьмого калибра, из большого черного седана выскочил человек. Фигура, бросившаяся к ним, казалась старому архитектору просто расплывчатым черным пятном. Он поднял пистолет, готовый в любой миг выстрелить.

— Менни! — завопил Джи-Джи Гонсалес.

Уэйнграсс рухнул на землю, но раненого террориста так и не выпустил.

— Хватай его! — приказал он Джи-Джи. Голос его звучал словно при последнем издыхании. — Не дай ему уйти… руки, руки его держи! Иногда они носят с собой цианид!

Одна из двух медсестер сделала юному арабу укол, после которого он должен был проспать до утра. Огнестрельная рана сильно кровоточила, но была неопасной: пуля прошла сквозь мякоть ноги. Рану промыли, залепили пластырем, и кровотечение прекратилось. Затем Гонсалес перенес парнишку в комнату для гостей, руки и ноги его, во избежание возможных осложнений, привязали к кровати, обнаженное тело прикрыли двумя одеялами.

— Господи, он такой юный, — сказала одна из сиделок, подкладывая подушку под голову араба.

— Он убийца, — ледяным тоном оборвал ее Уэйнграсс, изучая лицо террориста. — Он мог убить вас — и ни на миг не задумался бы о человеческой жизни, которую отнимает — так, как он собирается убивать евреев. Так, как он будет убивать и нас, если позволить ему жить.

— Это отвратительно, мистер Уэйнграсс, — сказала другая медсестра. — Он же еще ребенок.

— Скажите это родителям один Бог знает скольких еврейских детей, которым так и не дали дожить даже до его возраста. — Менни вышел из комнаты, чтобы присоединиться к Гонсалесу, который поторопился загнать свою слишком уж заметную машину в гараж, а теперь вернулся и наливал себе изрядную порцию виски из бутылки, взятой в баре на веранде.

— Угощайся, — буркнул архитектор, выйдя на застекленную террасу и направляясь к своему любимому кожаному креслу. — По твоему примеру, я поставлю это тебе в счет.

— Ты полоумный старикашка! — зарычал Джи-Джи. — Loco![10] Самый настоящий loco, ты это понимаешь? Тебя же могли прикончить! Muerto![11] Tu comprende?[12] Ты же мог довести меня до сердечного припадка.

— Ладно, ладно. Можешь выпить за счет хозяев…

— Loco! — завопил опять Гонсалес, за один присест опустошив свой стакан.

— Ты отстоял свою точку зрения, — согласился Менни. — Выпей еще стаканчик. Я не буду вносить их в счет.

— Сам не знаю, оставаться мне тут или уйти, — пробурчал Гонсалес, наливая себе еще стакан виски.

— Полиция?

— Я же тебе говорил, у кого хватает времени на полицию? И потом, если бы я их вызвал, ну, может быть, они и явились бы этак через месяц!.. Твоя девчонка, сиделка, им сейчас звонит. Остается только надеяться, что ей удастся найти хоть одного из этих лентяев. Иногда приходится звонить аж в Дуранго, чтобы хоть кто-нибудь из них соизволил сюда явиться.

Телефонный аппарат, стоявший на баре, вдруг зазвонил. Правда, звонок был какой-то нетелефонный — противное непрерывное жужжание. Уэйнграсс от неожиданности так подскочил с кресла, что чуть не свалился на пол.

— Хочешь, я возьму трубку? — спросил Гонсалес.

— Нет! — рявкнул Менни, быстро, хотя и несколько шатко, продвигаясь к бару. — Алло? — сказал он, заставляя себя успокоиться.

— Мистер Уэйнграсс?

— Возможно — да, возможно — нет. А кто это?

— Мы подключились к вашей телефонной линии с помощью лазерной связи. Меня зовут Митчел Пэйтон…

— Мне известно о вас, — прервал его Менни. — С моим мальчиком все благополучно?

— Да. Я только что звонил ему на Багамы. С базы Военно-Воздушных сил в Хоумстед послали самолет, чтобы забрать его. Через несколько часов он уже будет в Вашингтоне.

— Задержите его там! Окружите его охраной! Никого к нему не подпускайте!

— Так, значит, у вас все-таки был инцидент? Я чувствую себя таким никчемным, таким некомпетентным. Мне нужно было поставить у вас охрану… Сколько убитых?

— Трое, — сказал Менни.

— Боже мой! Что известно полиции?

— Ничего. Они еще сюда не доехали.

— Ах, так… Послушайте, мистер Уэйнграсс, то, что я сейчас вам скажу, может показаться вам странным, даже ненормальным, но, поверьте мне, я вполне отдаю себе отчет в своих словах. Пока что об этом трагическом происшествии следует умолчать. У нас будет гораздо больше шансов поймать негодяев, если мы сможем избежать паники и запустить в дело наших собственных специалистов. Вы понимаете это, мистер Уэйнграсс?

— Понимаю, и уже все сделал, — ответил старик, в свое время работавший в Моссаде. В его голосе невольно пробились снисходительные нотки. — Полицию встретят у ворот и скажут, что тревога была ложной.

— Я и забыл, — тихо сказал директор Отдела особых проектов. — Вы же были у нас раньше.

— Да, я был у вас, — согласился Менни без комментариев.

— Постойте! — воскликнул Пэйтон. — Вы же сказали, что у вас трое убитых, но вы-то разговариваете сейчас со мной, значит, с вами все в порядке.

— Эти трое были из них, не из нас, господин Некомпетентный из ЦРУ.

— Что?.. Господи Иисусе!

— От него мало толку. Попробуйте обратиться к Аврааму.

— Пожалуйста, объясните все поточнее, мистер Уэйнграсс.

— Мне пришлось их убить. Но четвертый жив, он сейчас под наркозом. Давайте сюда своих специалистов, пока я и его не укокошил.

29

Начальник отделения ЦРУ на Багамах, низенький, загоревший дочерна человек с приплюснутым носом, быстро вырулил от своей конторы, располагавшейся на Квин-стрит, в посольстве. Полиция Нассау послала вооруженный эскорт к отелю на Кейбл-Бич, что на берегу возле Бэй-Роуд. Там четыре офицера в форме поспешно проводили высокого мужчину со светло-каштановыми волосами и потрясающую женщину с кожей оливкового цвета из их номера на седьмом этаже до машины, которая уже ждала их на мгновенно и эффективно очищенной от посторонних подъездной дороге прямо напротив мраморного фойе отеля. Шеф службы безопасности отеля, подвижный шотландец по имени Маклеод, провел их через служебные коридоры, где стояли наготове его самые надежные охранники, к ярко освещенному выходу, перед которым два громадных фонтана посылали в небо россыпи подсвеченных струй. Два помощника Маклеода — огромный добродушный детина с громоподобным смехом и невообразимым именем Вернэл, что означало «весенний», и юная администраторша — вежливо объясняли приезжающим и отъезжающим, что им придется подождать, но совсем недолго. Пока они весьма убедительно растолковывали туристам все это, кортеж из пяти мотоциклистов промчался по погруженной в таинственный мрак территории отеля. Начальник отделения ЦРУ занимался всем лично, много делалось в виде одолжения лично ему.

Он знал по именам абсолютно всех, кого только стоило знать на Багамах. И они знали его. Хотя и не говорили об этом.

Эван и Калехла, скрытые стеной полицейских, сели в правительственную машину. Шеф отделения ЦРУ уже ждал их на переднем сиденьи. Кендрик был не в состоянии поддерживать беседу. Калехла лишь молча сжимала его руку, она слишком хорошо понимала, что он сейчас чувствовал. Он не мог рассуждать, жгучее горе и яростный гнев владели им. При мысли о гибели Каши и Сабри Хасана на глазах у него закипали слезы. Ему не нужно было рассказывать о том, как их изуродовали, он и так слишком зримо мог представить, что с ними сделали. Выступившие было слезы он поспешно, порывисто смахнул стиснутым кулаком. Наступила реакция — она тоже отразилась в его глазах, затаилась где-то в глубине зрачков. Ярость.

— Как вы понимаете, конгрессмен, — говорил начальник отделения, полуобернувшись назад на своем сиденьи возле водителя, — я не знаю, что происходит, но могу сказать вам, что с базы ВВС в Хоумстеде, во Флориде, поднялся самолет, который летит сюда, чтобы забрать вас в Вашингтон. Он должен прибыть через пять-десять минут после нашего приезда в аэропорт.

— Нам это известно, — мягко заметила Калехла.

— Самолет уже должен был быть здесь, но они передали, что в районе Майами отвратительная погода и, кроме того, по тому же маршруту проходят рейсы нескольких коммерческих авиалиний. Должно быть, это означает, что они хотели наилучшим образом обеспечить перелет для вас, сэр… я имею в виду, для вас обоих, конечно.

— Это чрезвычайно любезно с их стороны, — сказала тайный агент из Каира, сжимая руку Эвана, чтобы дать ему понять, что она избавит его от необходимости поддерживать беседу.

— Если вы беспокоитесь, не оставили ли вы что-нибудь в отеле, мы с удовольствием позаботимся…

— Ничего мы не оставили, — произнес Кендрик хриплым шепотом.

— Он хочет сказать, что мы сами обо всем уже позаботились, спасибо, — проговорила Калехла, еще сильнее стискивая руку Эвана и прижимая ее к своему бедру. — Вне всякого сомнения, положение критическое, и конгрессмен сильно озабочен. Можно надеяться, что нас освободят от таможенного досмотра?

— Эта кавалькада направляется к грузовым воротам, — ответил чиновник, быстрым пристальным взглядом окинув Кендрика и отворачиваясь, словно ненамеренно подсмотрел чьи-то личные секреты. Остаток пути они проделали в молчании вплоть до того момента, когда высокие стальные ворота грузового аэропорта распахнулись и вся процессия проследовала по шероховатому покрытию к концу первой взлетно-посадочной полосы. — Ф-106 из Хоумстеда должен быть здесь с минуты на минуту, — сообщил начальник спецслужбы.

— Я выхожу, — Эван потянулся к дверце, но она была заперта.

— Я бы предпочел, чтобы вы остались в машине, конгрессмен Кендрик.

— Дайте мне выйти из этой машины.

— Эван, это его работа, — Калехла мягко, но решительно удерживала руку Кендрика. — Он должен следовать предписаниям.

— Они что, хотят, чтобы я отдал концы от удушья?

— Мне здесь дышится совершенно легко…

— Ты — не я!

— Я знаю, милый. Никто сейчас не может чувствовать то, что чувствуешь ты. — Калехла повернула голову, чтобы взглянуть через заднее стекло, обвела взглядом территорию аэропорта. — Мы абсолютно чисты, — сказала она, поворачиваясь к агенту ЦРУ. — Пусть пройдется. Я буду с ним рядом, да и ваши люди тоже.

— «Чисты»? Так вы наша?

— Да, но вы уже об этом забыли… Этот полет в Вашингтон и без того будет не из приятных.

— Ладно. За нами дело не станет. Того парня, который придумал все эти инструкции, здесь все равно нет. А он сказал всего-навсего: «Не выпускайте его из машины», правда, сказал он это очень громко.

— Эм Джи умеет быть жестким.

— Эм Джи?.. Пошли глотнем свежего воздуха. Водитель, откройте, пожалуйста, дверь.

— Спасибо, — тихо сказал Калехле Эван. — И прости, что…

— Тебе, черт возьми, не за что извиняться. Только смотри не подведи меня и не дай себя застрелить. Мне это испортит весь день… Ох, извини. Сейчас совсем не время для дурацких шуток.

— Постой, — Кендрик начал было открывать дверцу машины, но затем помедлил. Его лицо в полумраке заднего сиденья было всего в нескольких дюймах от ее лица. — Несколько минут назад ты сказала, что никто сейчас не может чувствовать того, что чувствую я. Я согласен. Только при всем при этом я страшно рад, что ты — это ты.

Они шли, неторопливо беседуя, под припустившим вдруг мелким багамским дождиком, обещавшим кончиться так же быстро, как он начался. Агент ЦРУ тактично следовал на некотором расстоянии за ними, по бокам шла охрана, поблескивая пистолетами, вынутыми из кобуры. Неожиданно откуда-то со стороны багажного отделения выскочил маленький черный седан и, взвизгнув мощным мотором, помчался к ним через поле. Охранники кучей навалились на Эвана и Калехлу, толкая их на землю. Агент ЦРУ бросился на Кендрика, прикрывая его собой и одновременно притягивая к себе Рашад.

Паника улеглась так же быстро, как и началась. Послышались быстрые гудки сирены — автомобиль оказался машиной аэропорта. Командир мотоциклистов сунул оружие в кобуру и подошел к человеку в форме, выбравшемуся из маленького седана. Они о чем-то тихо переговорили, и полицейский вернулся к ошеломленным американцам, поднимавшимся с земли.

— Вашего друга срочно требуют к телефону, сэр, — сказал он начальнику отделения ЦРУ.

— Переключите их сюда.

— У нас нет таких технических возможностей.

— Мне нужна причина поубедительней.

— Мне было приказано передать вам буквы: Эм Джи.

— Это другое дело, — отозвалась Калехла. — Я пойду с ним.

— Эй-эй, погодите, — остановил ее агент ЦРУ. — Вы же знаете правила не хуже меня. Одного охранять гораздо легче, чем двоих. Пойду я и возьму с собой четырех людей. Вы останетесь здесь с остальными и прикроете наши тылы, идет?

Телефон находился на стене склада, из которого удалили всех служащих. Сюда переключили линию, и первые же слова, которые Кендрик услышал от Митчела Пэйтона, заставили напрячься каждый мускул его тела.

— Вы должны узнать худшее. На Меса Верде было нападение.

— О Господи!

— С Эммануэлем Уэйнграссом все в порядке. С ним все в порядке, Эван.

— Ему сделали что-нибудь? Ранили?

— Нет. Честно говоря, это он ранил и убивал. Но один из террористов все еще жив.

— Мне он нужен! — заорал Кендрик.

— Нам тоже. Наши люди на пути туда.

— Меса Верде была ответом террористов на Фейрфакс, не так ли?

— Несомненно. Но сейчас это еще и наша единственная надежда выследить остальных. Выживший расскажет нам все, что знает.

— Смотрите, чтобы он был жив.

— Ваш друг Уэйнграсс проследил за этим.

— Обыщите, нет ли у него цианистого калия.

— Уже сделано.

— Нельзя оставлять его одного ни на минуту!

— Мы это знаем.

— Конечно, знаете, — сказал Эван, закрывая глаза; лицо его было мокрым от пота и дождя. — Я сейчас плохо соображаю… Как Менни все это перенес?

— Он весьма уверен в себе, если уж говорить начистоту.

— Это первое приятное известие, которое я от вас услышал.

— Для человека в его возрасте он вел себя просто потрясающе.

— Он всегда был потрясающим — в любом возрасте. Мне нужно попасть туда. Забудьте о Вашингтоне. Пусть меня отвезут прямо в Колорадо.

— Я предполагал, что вы попросите об этом…

— Это не просьба, Митч, это требование!

— Конечно. Именно по этой причине задержался вылет вашего самолета. ВВС сейчас освобождают полетный план, чтобы вы могли пройти над коммерческими авиалиниями. Вы будете дома меньше чем за три часа. И запомните: никому не говорите о Фейрфаксе. Уэйнграсс уже уладил все в Меса Верде.

— Как?

— Пусть он сам вам расскажет.

— Вы в самом деле верите, что вам удастся замолчать все это?

— Если понадобится, я сам пойду к президенту, а на данном этапе я не вижу другого выхода из положения.

— И как вы собираетесь к нему пробиться?

— Я работаю над этим. У меня есть приятель, с которым я вместе учился много лет тому назад, когда еще намеревался стать историком. Мы встречались мельком и позже. Он весьма влиятельный человек. Я думаю, вам знакомо его имя — это Уинтерс, Сэмюэль Уинтерс.

— Уинтерс? Да это же тот самый, который посоветовал Дженнингсу вручить мне медаль.

— Я помню об этом. Вот почему я и подумал о нем. Удачного вам полета, и передайте привет моей племяннице.

Кендрик подошел к двери склада, где стоял его полицейский эскорт — двое внутри, двое снаружи, оружие перед собой наготове. Даже начальник отделения ЦРУ, которого в сумерках можно было принять за уроженца Багамских островов, был вооружен небольшим пистолетом.

— Вы, ребята, всегда таскаете с собой эти штучки? — спросил Эван без особого интереса.

— Спросите свою приятельницу, — отозвался разведчик, жестом приглашая Кендрика войти.

— Вы шутите. И у нее?

— Спросите ее.

— Как же ей удалось сесть на самолет в Штатах? Детекторы металла, да и тут таможня?

— Один из наших секретов. Впрочем, не самый большой. Дежурный возле детектора или таможенник просто случайно подходит, когда мы на очереди, и детектор отключается на пару секунд. А что касается таможни, то инспектор предупрежден, чего ему не следует видеть.

— Это довольно рискованно, — заметил Кендрик.

— Только не в таких уголках. Таможенники не только работают на нас — они находятся в нашем подчинении. — Начальник отделения ЦРУ сел рядом с Эваном на заднее сиденье маленького седана, водитель нажал на газ, и машина помчалась к взлетной полосе.

Огромный продолговатый военный самолет, известный как «Ф-106 Дельта Дарт», наконец приземлился. Его моторы еще замирали на басовой ревущей ноте, а Калехла уже стояла у покатых металлических ступенек трапа, беседуя с военным летчиком. Только подойдя к ним совсем близко, Кендрик узнал тип самолета, которым ему предстояло лететь, и нельзя сказать, что он при этом очень обрадовался. Самолет точь-в-точь походил на тот, что год назад вез его в Сардинию, первую остановку на пути в Маскат. Эван повернулся к разведчику, шагавшему рядом с ним, и протянул руку.

— Спасибо за все, — сказал он. — Сожалею, но сегодня меня вряд ли можно было назвать приятным собеседником.

— Даже если бы вы плюнули мне в лицо, я все равно был бы горд одной встречей с вами, конгрессмен.

— Я… я ценю это… Как ваше имя?

— Зовите меня Джо, сэр.

«Зовите меня Джо». Парня на таком же самолете год назад тоже звали Джо. Неужели и его в будущем тоже ждет новый Оман, новый Бахрейн?

— Спасибо, Джо.

— Мы еще не покончили со всеми формальностями, мистер Кендрик. Один из этих парней из ВВС, по чину явно не меньше полковника, должен подписать бумагу.

Тот, кто подписал эту бумагу, не был полковником. Он был бригадным генералом, и он был чернокожим.

— Со встречей, доктор Аксельрод, — сказал пилот Ф-106. — Похоже, я стал вашим личным извозчиком. — Верзила протянул руку.

— Здравствуйте, генерал.

— Давайте сразу поставим точки над «i», конгрессмен. Я с вами спорил в прошлый раз, вы признали мою правоту и хорошо сделали. А сейчас, скажу вам честно, если меня переведут в Колорадо, я буду голосовать за вас обеими руками — не считайте это идиоматическим оборотом.

— Благодарю вас, генерал, — ответил Эван, пытаясь улыбнуться. — Хотя я думаю, мне больше не понадобятся избирательские голоса.

— Это было бы черт знает каким позором. Я наблюдал за вами, слушал, как вы разговариваете. У вас хороший размах крыльев, а уж в этом-то я знаю толк.

— Что случилось? — спросила Калехла, когда они наконец взошли на борт самолета и уселись. — Почему звонил Эм Джи?

Когда Эван начал рассказывать ей, у него тряслись руки, да и голос вздрагивал от тяжести того, что только что свалилось на него: насилие, смерть, угроза, нависшая над Эммануэлем Уэйнграссом. В его глазах, в торопливых объяснениях проскальзывало мучительное осознание собственной беспомощности.

— Боже мой, должно же это когда-нибудь кончиться! Иначе я стану убийцей всех, кого люблю!

Калехла снова сжала его руку, напоминая, что она здесь, рядом с ним. Как еще могла она бороться против боли, пронизывавшей его сейчас? Все это было слишком свежим, слишком личным.

Через тридцать минут полета Эван дернулся, вскочил со своего кресла и побежал по проходу к туалету. Его рвало. Все, что он ел за последние двенадцать часов, было извергнуто наружу. Калехла бросилась за ним, распахнула узкую дверь, гладила его лоб, поддерживала голову, уговаривала не сопротивляться тошноте.

— Ради бога, — кашлял Кендрик. — Умоляю, уйди!

— Почему? Потому что ты не такой, как все мы? Что тебе больно, а ты не кричишь? Что ты держишь все это в себе до тех пор, пока оно не находит другой выход?

— Мне не нужна жалость…

— А тебя никто и не жалеет. Ты взрослый человек, который перенес уже одну ужасную потерю и которому грозила еще большая — самая ужасная для тебя. Надеюсь, ты знаешь, что я твой друг, Эван. И как твой друг я не жалею тебя, так как слишком уважаю тебя для этого; но я и вправду переживаю вместе с тобой.

Кендрик поднялся на ноги, рванул рулон с бумажными салфетками. Он был бледен и слаб.

— Ты знаешь, как сделать так, чтобы любой почувствовал себя человеком, — виновато пробормотал он.

— Умойся и причеши волосы. — Рашад выскользнула из тесной кабинки и, проходя мимо двоих ошарашенных членов команды, заметила, не поднимая глаз: — Вот болван, наелся какой-то испорченной рыбы.

Прошел час. Стюарды принесли напитки, за ними последовал обед из микроволновой печи. Агент из Каира уплетала за обе щеки, конгрессмен же едва прикоснулся к еде.

— Тебе нужно поесть, друг мой, — настаивала Калехла. — То, что нам подают на коммерческих линиях, просто черт знает что по сравнению с этим.

— Я рад, что ты довольна.

— А ты? Ты просто перекатываешь во рту один и тот же кусок, а не ешь.

— Я выпью еще.

Они резко подняли головы, когда сквозь гул моторов до них долетел пронзительный звонок с пульта управления. Эван тут же вспомнил, что так же звучал этот звонок год назад, а потом его вызвали в кабину пилотов. Сейчас же сержант, который ответил на звонок с пульта радиосвязи, вернулся и наклонился к Калехле:

— Вас вызывают по радиотелефону, мисс.

— Спасибо, — Рашад повернулась и заметила напряженное выражение лица Кендрика. — Успокойся, если бы было что-нибудь важное, они бы спросили тебя.

Она направилась вперед по проходу. Самолет немного покачивало, и, чтобы не упасть, Рашад хваталась за спинки кресел, которых здесь было не так уж много. Наконец она добралась до пульта и сиденья перед ним. Один из членов экипажа передал ей телефон: провод вполне позволял это. Калехла устроилась поудобнее на сиденьи, положила ногу на ногу и лишь тогда заговорила:

— Это Карандаш-два, Багамы. С кем я разговариваю?

— Нам нужно избавиться от этой ерунды когда-нибудь, — буркнул Митчел Пэйтон.

— Но оно же срабатывает, Эм Джи. А если бы я сказала «Банан», что бы вы ответили?

— Я бы позвонил вашему папе и пожаловался, что вы плохо себя ведете.

— Ладно, это не считается — мы слишком хорошо знаем друг друга… Что случилось?

— Мне не хочется говорить с Эваном, он слишком взволнован, чтобы соображать как следует. Так что придется тебе.

— Я попытаюсь. В чем проблема?

— Мне нужна информация, которую ты получила от парня, на встречу с которым ходила в Нассау — ты ведь уверена, что он надежен?

— Во всяком случае, если он не очень надежен, то надежна его информация. Он не сумел бы притворяться, если бы даже вздумал врать ради денег. Этот человек живет от запоя до запоя за счет того, что осталось от его мозгов, которые были в свое время первоклассными, пока не потонули в джине. Эван показал ему две тысячи наличными, и, поверьте мне, он бы выдал за них даже все секреты наркобизнеса.

— Ты хорошо помнишь, что он сказал о некой женщине Ардис Монтре?

— Конечно. Он заявил, что висит на хвосте у этой денежной шлюхи, как он ее называл, потому что за ней должок, и в один прекрасный день он намеревается его потребовать.

— Я имею в виду ее семейное положение.

— Конечно, помню. Но я ведь слышала, что Эван уже сказал вам это по телефону.

— Скажи мне сама. Тут не должно быть места для ошибок.

— Ладно. Она развелась с Фрэзьер-Пайком, банкиром, и вышла за богатого калифорнийца из Сан-Франциско по имени Фон Линдеманн.

— Он точно указал Сан-Франциско?

— Да нет, вообще-то. Он сказал: «Сан-Франциско или Лос-Анджелес», по-моему. Но он твердо был уверен, что это в Калифорнии. Он считал, что это важно. Ее муж из Калифорнии и невероятно богат.

— А имя? Пожалуйста, постарайся вспомнить точно. Ты уверена, что это Фон Линдеманн?

— Ну… пожалуй. Правда, мы встречались с ним в тесном кабачке в Джанкану, и ансамбль там состоял, кажется, из одних ударных… Да, это было то самое имя. Или что-то очень похожее на него.

— Эврика! — воскликнул Пэйтон. — Да уж, действительно «похожее», моя милая. Она вышла замуж за человека по имени Ванфландерен, Эндрю Ванфландерен из Палм-Спрингс.

— Ну так я должна сказать спасибо его заплетающемуся от джина языку.

— Бог с ним, с джином, секретный агент Рашад. Эндрю Ванфландерен — один из самых щедрых жертвователей Лэнгфорда Дженнингса, это источник золота для казны президента.

— Интересно.

— О, это более чем интересно. Ардисольда Войак Монтре Фрэзьер-Пайк Ванфландерен, несомненно одаренный и безусловно талантливый администратор, в данный момент командует штатом вице-президента Орсона Болингера. Ситуация требует внеслужебного и, тем не менее, вполне официального визита туда одного из наших специалистов по Среднему Востоку, а ты будешь к юго-западу от Колорадо всего через какой-нибудь час. Я выбираю тебя.

— О Господи, Эм Джи, на каких основаниях?

— Предполагалось, что Болингеру угрожают, и к нему приставили группу фэбээровцев. Об этом молчали — слишком уж упорно молчали, на мой взгляд, — а теперь фэбээровцев внезапно отозвали и объявили, что угроза миновала…

— Что совпадает с атаками на Фейрфакс и Меса Верде? — резко перебила его Калехла.

— Это звучит дико, я знаю, но от этого никуда не денешься. Назови это, если хочешь, нюхом старого профессионала, но я чую в ветре из Сан-Диего вонь от каких-то любительских пакостей.

— И в этом замешано Бюро? — спросила изумленная Рашад.

— Нет… его используют. Я работаю сейчас над межведомственным опросом. Я намерен поговорить с каждым членом группы.

— Но вы все еще мне не ответили. Что за причина, по которой я должна ехать в Сан-Диего? Мы же не занимаемся внутренними делами.

— Та же самая, что стоит и за моим опрашиванием группы из ФБР. Учитывая угрозы в адрес Болингера, мы не отбрасываем возможность того, что здесь могут быть замешаны террористы. И думаю, не последнюю роль во всем этом играет блондин с европейским акцентом.

Разговаривая, Калехла обводила взглядом салон. Двое сопровождающих в креслах негромко переговаривались друг с другом, Эван невидящим взглядом уставился в иллюминатор.

— Я, конечно, выполню твой приказ, но, мягко говоря, ты мне весьма усложняешь жизнь. У моего младенца, видимо, была связь с этой Ванфландерен; меня-то это не волнует, но это волнует его.

— А с какой стати? По-моему, у него весьма странные представления о морали. Это же все было сто лет назад.

— Ты не понял, Эм Джи. Секс не мораль. Его обвели вокруг пальца, соблазнили, чуть-чуть не сделали мошенником в международном масштабе — и он не может забыть этого и, вероятно, простить себя.

— В таком случае, я могу снять с тебя это бремя. На данном этапе Кендрик ничего не должен знать о Сан-Диего. В его-то состоянии один Бог знает, что он натворит, если у него проскользнет хоть одна мысль о возможности подобной связи, а нам еще только шальной пальбы не хватало. Придумай что-нибудь о срочной командировке, только будь убедительной. Я хочу, чтобы ты прощупала эту весьма загадочную даму, изобразив из себя радикала. К утру я приготовлю тебе сценарий.

— Я займусь этим.

— Надеюсь, ты привезла из Каира эти твои дутые удостоверения.

— Конечно.

— Они могут тебе понадобиться. Мы ходим по очень тонкому льду. Между прочим, оказалось, никто из наших людей не знает тебя и ты их не знаешь. Если я что-нибудь раскопаю, то как-нибудь передам это через Уэйнграсса в Колорадо… Запомни — по очень тонкому льду.

— Даже Эван это понимает.

— Можно спросить, как складываются ваши с ним отношения? Предупреждаю тебя, я почему-то очень привязан к этому парню.

— Скажем, так: на Кейбл-Бич у нас был прелестный номер с двумя отдельными спальнями, и прошлой ночью я слышала, как он слонялся взад-вперед по гостиной перед дверью моей спальни почти до самого утра. Я уж, черт возьми, была сама готова выйти и приказать ему зайти.

— А что же ты не вышла?

— Потому что все у нас и без того настолько запутано, он живет среди всего этого, как в бесконечном тяжелом сне, и погружается в него все глубже. А теперь, этой ночью, все стало просто ужасным. Я думаю, ни одному из нас не справиться еще и с личными осложнениями.

— Слава Богу, мы на зашифрованной волне. Поступайте, как подсказывает вам сердце, секретный агент Рашад… Я позвоню тебе утром, чтобы дать инструкции. Доброй охоты, дорогая племянница.

Калехла вернулась к своему креслу и тревожному взгляду Эвана.

— Звонил начальник отделения из Каира. Двое наших контактеров исчезли в районе Сиди Баррани — это в связи с Ливией, — сказала она, застегивая пояс. — Я объяснила ему, что и кого искать… Как ты?

— Нормально, — отозвался Эван, изучая ее лицо.

— Досточтимые наши пассажиры и не слишком завалящая команда, — донесся из переговорного устройства громовой бас генерала. — Похоже, нам суждено повторяться, доктор Аксельрод. Вы помните «южный остров»? — Летчик продолжал говорить и объяснил, что во избежание волнений и огласки, неизбежных, если птичка ВВС заглянет в такие аэропорты, как Дуранго или Кортес, они получили указания следовать прямо в Меса Верде. — Официально посадочная полоса там была признана удовлетворительной, — проворчал генерал, — но наше соприкосновение с ней может быть весьма жестким, поэтому, по моей команде, пристегнитесь потуже. Мы начинаем спуск с заоблачных высей, прибытие примерно через сорок пять минут — если только я вовремя разгляжу эту чертову дыру… Вы запомнили, доктор?

Как и предсказывал генерал (правда, его предсказание оказалось довольно мягким по сравнению с действительностью), при посадке самолет сильно встряхнуло. Фюзеляж вибрировал. Оказавшись на твердой земле, они обменялись благодарностями, и бригадный генерал доставил свой специальный груз в объятия офицера Центрального разведывательного управления. Калехла и Эван были тут же приглашены в пуленепробиваемый седан, приехавший за ними из Денвера. Эскорт мотоциклистов состоял из шести вооруженных полицейских. Создавалось впечатление, что все вдруг забыли, зачем из начальственного кабинета поступило указание отправиться в затерянный в глуши возле национального парка Меса Верде «аэропорт для миллионеров».

— Позвольте ввести вас в курс дела, конгрессмен, — сказал агент, сидевший, как и его коллега с Багам, на переднем сиденьи рядом с водителем. — Здесь пятеро наших людей, но двое полетят обратно в Виргинию с задержанным и телами троих убитых… Я говорю так открыто, поскольку мне сообщили, что можно не стесняться присутствия леди, так как вы представитель правительства, мисс.

— Спасибо за доверие, — откликнулась агент для спецзаданий.

— Не за что, мэм… Мы собрали полдюжины лесных патрулей из парка на эту ночь (досье каждого изучено — все ветераны), чтобы охранять ваш дом и окрестности. Завтра прибудет подразделение из Лэнгли, они сменят лесников.

— Господи, а что если случится еще один Фейрфакс? — прошептал Эван.

Калехла, закашлявшись, ткнула Кендрика локтем в бок.

— Простите, что вы сказали?

— Ничего, ничего. Извините. Продолжайте.

— Еще несколько моментов… Скажу вам честно: этот старикашка-еврей достоин занять место в чьей-нибудь галерее славы, если только его не засадят за решетку… Однако вы оба должны знать факты, расклад. Уэйнграсс расправился с ними прежде, чем мы успели туда добраться. Ну, скажу я вам, он и стрелок!

— Да уж, — хмыкнул Кендрик. — Так каковы же факты?

— Медсестры толком ничего не знают; они думают, что там был только один террорист, и к тому же — накурившийся фанатик. Три тела лежали в лесу, пока не уехала полиция, а потом ваш мексиканский друг Гонсалес перетащил их назад в гараж и ухитрился это сделать так, что медсестры ничего не заметили. Они были с другой стороны дома, на веранде, с Менни… Господи Иисусе, как это он довел меня до того, чтобы я называл его Менни? Ладно, в общем, Гонсалес запер дверь гаража и уехал в свой ресторан. Мистер Уэйнграсс заверил нас, что он будет молчать.

— Мистер Уэйнграсс умеет держать свое слово, — сказал Эван.

— Мне не очень нравится такая ситуация, но, полагаю, вы трое знаете друг друга достаточно давно.

— Достаточно давно, — подтвердил Кендрик.

— И, стало быть, конгрессмену не стоит ни с кем обсуждать нанесенный ущерб, — вмешалась Калехла. — Вы это хотите сказать?

— Именно это я и хочу сказать. Никто не должен узнать об этом, мистер Кендрик, таков приказ вышестоящих из Лэнгли. Что касается нашего пребывания здесь, то все мы просто государственные чиновники, никаких ЦРУ, никаких ФБР, мы не предъявляем никаких удостоверений, никто у нас их и не спрашивает. Они все слишком боятся всяких осложнений, почти неизбежных в таких случаях. Самолет отправится сегодня примерно через три часа. Арестованного и его мертвых приятелей отвезут в Виргинию. Живой отправится в тюремную клинику, мертвые — в прозекторскую. Менни сказал — извините, — мистер Уэйнграсс сказал, что я должен все это вам объяснить.

— Вы объяснили.

— Благодарю вас, сэр. Черт, ну и Менни! А знаете, он пнул меня в живот, когда я сказал ему, что принимаю это дело. В самом прямом смысле — заехал мне кулаком по печени!

— Вполне в его духе, — заметил Кендрик, всматриваясь в дорогу через тонированное стекло. Они были всего в десяти милях от дома, от Менни.

Они обнялись на пороге. Объятия Эвана были гораздо крепче объятий старика. Затем Уэйнграсс шутливо хлопнул сына по затылку и проворчал:

— Так и не научился у своих родителей хорошим манерам! Позади тебя стоит леди, с которой я уже давно хотел познакомиться.

— Ах, простите, — буркнул Эван, попятившись. — Менни, это Калехла… Калехла Рашад.

Старик Уэйнграсс шагнул вперед, взял руку Калехлы в свои руки.

— Вы и я, мы оба из несчастных земель. Вы — арабка, а я — еврей, но в этом доме все различия, все предубеждения исчезают. И я должен признаться, что очень вас люблю за то, что вы принесли столько счастья моему сыну.

— О Господи, вы и в самом деле чудо.

— Да, — скромно согласился Менни.

— Я тоже люблю вас за все, что вы значите для Эвана. — Калехла обвила руками шею немощного архитектора и прижалась лицом к его щеке. — Мне кажется, я знала вас всю жизнь.

— Иногда я произвожу на людей такое впечатление. А иногда — совсем наоборот, некоторым кажется, будто их жизнь вдруг ломается от этой встречи.

— Моя не ломается, — сказала Калехла, разжимая объятия, но все еще держась за его плечи. — Я встретилась с легендой, и она оказалась потрясающим человеком, — прибавила она, тепло улыбаясь.

— Не распространяйте подобную информацию, мисс Тайный Секретный Агент, вы подорвете мой престиж. — Уэйнграсс зашел в холл, огляделся вокруг, заглянул под арку. — Прекрасно, девушки на веранде, и это дает нам возможность еще несколько минут побыть наедине.

— Этот парень из ЦРУ просветил нас… ну, тот, который приехал в аэропорт встретить нас, — сказал Кендрик.

— Ах, ты имеешь в виду Джо-Джо?

— Их всех зовут Джо, Джон, Джим — ты заметил? Никаких Ирвинов или Мильтонов… Пэйтон сказал мне, что ты знаешь про Хасанов.

— Конечно, он знает, — прервала Эвана Калехла, машинально потянувшись к его руке и сжав ее. Менни явно заметил этот жест и был растроган. — Это ужасно.

— Все ужасно, мое милое дитя. Живые существа, убивающие себе подобных! Каши и Сабри, они так тепло отзывались о вас, Эдриен Калехла Рашад. И, я думаю, не нужно говорить, как они любили моего сына… Так что будем печалиться каждый про себя, вспоминая, что они значили для нас.

— Менни, — вмешался Кендрик. — Мне нужно позаботиться о…

— Я уже позаботился об этом. Состоится очень скромный исламский обряд отпевания, затем их останки будут отправлены самолетом в Дубай для захоронения в Эш-Шарига. Гробы, конечно, будут запаяны.

— Мистер Уэйнграсс…

— Ах, черт! А вот об этом мне надо было сказать в первую очередь… Если вы будете называть меня «мистером», я вас перестану любить.

— Хорошо… Менни. Эм Джи ничего толком не объяснил. Эм Джи — это Пэйтон.

— Знаю, знаю, — перебил ее Менни. — Я сказал, что если бы ему удалось заставить их починить мой телефон, мы могли бы более душевно общаться. Думаю, он там кого-то пристрелил, и после этого телефон заработал. Теперь мы друг с другом на ты, он зовет меня Эммануэль, я его — Митчел, и он трезвонит день и ночь. Прошу прощения, вы что-то хотели спросить?

— Каково мое прикрытие здесь? Я чувствую себя полной идиоткой, ведь я ничего не знаю. Агент в машине сказал, что я представитель, но представитель чего? Кто я для этих людей?

— Митчел предложил вам назваться представителем Госдепартамента, сопровождающим конгрессмена.

— Госдепартамента?!

— Вероятно, он хочет свалить все на кого-нибудь, если вдруг дела пойдут плохо, — предположил Уэйнграсс.

— Да нет, он не из таких, — решительно возразила Калехла. — О, дошло. Если мне придется давать указания, у меня будет необходимый для этого авторитет.

— Но ведь тебе нужно иметь удостоверение Госдепартамента, если кому-нибудь придет в голову его спросить? — заметил Эван.

— Ну… да.

— Ты хочешь сказать, что у тебя оно есть?

— Ну, что-то вроде этого.

— Это же противозаконно…

— Мы меняем шляпы в зависимости от времени и погоды, Эван.

— И оружие у тебя есть. Этот индеец паути, он же шеф ЦРУ на Багамах, сказал мне об этом.

— Ему не следовало этого говорить.

— А вы случаем не работаете на Моссад, а? — поинтересовался Уэйнграсс, ухмыляясь.

— Нет, но вы — работаете… работали. Как и некоторые из моих лучших друзей.

— Вы попали в хорошие руки, детка. Еще о деле. Митчел хочет, чтобы Эван взглянул на местный товар — на того, что в спальне; и на тела — они под простынями в гараже. Ночью они отбывают воздушным экспрессом.

— И сиделки не подозревают, что они там? — тон Кендрика был откровенно недоверчивым.

— Ваш друг Пэйтон был непоколебим — просто одержим, если выражаться точнее. «Скрытность, скрытность» — он только это и твердил.

— А как вы собираетесь протащить их мимо лесных патрулей? — спросила Калехла.

— Из Дуранго вызвали фургон. Его должны оставить в аэропорту. Там кто-нибудь заберет его и приведет сюда. Потом он заедет в гараж и таким образом спрячется от любопытных глаз. Всю эту операцию будут контролировать люди Пэйтона. Похоже, они знают свое дело.

— Знают, — мягко подтвердила Калехла. — А девушек уже кто-нибудь инструктировал, что они должны говорить, вернее, чего не должны? Впрочем, как бы там ни было, я соберу их, пока вы с Эваном будете заниматься своими неприглядными делишками, и поддержу ваш авторитет — все будет очень официально. Эм Джи прав. Мне лучше всего изображать представителя Госдепартамента.

— Но почему? — спросил Эван. — Мне просто любопытно.

— Чтобы не вмешивать сюда ЦРУ. Наши полномочия на внутренние дела других стран не распространяются. Одна из них может вдруг вспомнить об этом, и одному Богу известно, что она вообразит себе. Чем проще, тем лучше.

— Очень проф, — одобрительно заметил Уэйнграсс. — Как мне вас представить?

— Просто как некую мисс Эдриен из Госдепартамента. Как вы насчет того, чтобы приврать?

— Это нужно обдумать, — объявил Менни, нахмурив лоб. — Как-то я уже, кажется, имел подобный опыт. В июле тридцать седьмого, если не ошибаюсь… Пошли.

Схватив Эвана за локоть и Калехлу за руку, Уэйнграсс протолкнул их через каменную арку в гостиную, на ходу взывая к трем сиделкам на крытой веранде:

— Да узрите ныне, мои драгоценные страшилища, истинного чародея! Отплатите благодарностью человеку, который оплачивает ваши сексуальные похождения и обильные возлияния мускателя.

— Менни!

— Эти дамы меня обожают, — понизил голос Уэйнграсс. — Они бросают жребий, чтобы без драки решить, кто из них удостоится чести разделить со мной ложе.

— Ради всего святого!..

— Успокойтесь, милая. Он и в самом деле чудо, — засмеялась Калехла.

— Он сломал ногу, выпрыгивая, как и мы, из грузовика на Джейбель Шеме, — сказал Кендрик, разглядывая привязанного к кровати юношу, который все еще не приходил в себя. — Это всего лишь наивный ребенок.

— Но вы точно его узнали? — спросил сотрудник ЦРУ, стоявший рядом с Уэйнграссом. — Вы не сомневаетесь, что именно он был с вами в Омане?

— Нисколько. Я его никогда не забуду. В нем такое пламя бушует, какое вы едва ли встретите в здешних подростках… разве что среди шпаны в городских трущобах.

— Давайте выйдем через черный ход и пройдем в гараж.

— Это Йозеф, — сказал Эван, закрывая глаза. — Его мать была еврейкой… Несколько часов он был мне другом. Он защищал меня…

— Прекрати! — закричал Менни. — Он пришел сюда, чтобы убить тебя.

— Убить, конечно. А почему бы и нет? Я притворялся, что я один из них, из тех, кто посвятил себя этому чертовому святому делу… Они обрили голову его матери. Ты хоть можешь представить себе, что это такое?

— Он кричал мне об этом, когда пытался убить меня, — просто сказал Уэйнграсс. — Я не хотел убивать его, если это для тебя имеет значение. Я намеревался взять живьем всех, кого смогу.

— Зная Йозефа, могу догадаться, что у тебя не было выбора.

— Не было.

— А эти двое, — вмешался выведенный из терпения офицер ЦРУ. — Вы узнаете кого-нибудь из них?

— Да. Но я не знаю, как их звали. У того, что справа, были вечно грязные штаны, у второго — длинные спутанные волосы и взгляд такой, словно он не от мира сего — я думал, он впадает в транс. Вот и все, что я могу о них рассказать.

— Все, что нам нужно, вы уже рассказали. Все эти люди, которых вы опознали, были с вами в Омане.

— Да, я знаю их всех… Они жаждали отомстить, и будь я одним из них, я не уверен, что повел бы себя по-другому.

— Вы не террорист, конгрессмен.

— А что отличает террориста от «борца за свободу»?

— Прежде всего, сэр, террористы имеют обыкновение убивать ни в чем не повинных людей. Мужчин, женщин, детей с ранцами за плечами, служащих, которые просто выполняли свою работу. Короче, всех, кто подвернется под руку. Делали ли подобное вы, сэр?

Кендрик дернулся, вспомнив Фейрфакс и Хасанов.

— Прошу прощения за глупую, напыщенную фразу. Я очень сожалею…

— Да бросьте вы, — пожал плечами цээрушник, гася вспыхнувшую было злость. — Все мы измотаны до предела, и вообще у нас любят вешать на всех эти чертовы ярлыки.

Они вернулись в дом, где Калехла разговаривала на веранде с медсестрами. Что бы там она им ни говорила, ей удалось полностью завладеть их вниманием. Они совершенно неподвижно сидели в своих креслах, пожирая глазами представителя Госдепартамента. Эван и Менни вошли и, стараясь поменьше шуметь, направились к бару, а сотрудник ЦРУ отправился проверить, как себя чувствует его коллега и арестованный.

— Я объяснила ситуацию, конгрессмен Кендрик, — заговорила Калехла официальным тоном. — Конечно, настолько, насколько мне это было позволено, и эти леди согласились помочь нам. К одной из них завтра приезжает посетитель, но она позвонит и скажет ему, что визит придется отложить, так как состояние больного ухудшилось и ей придется все время проводить на дежурстве.

— Спасибо большое, — буркнул Уэйнграсс и наполнил свой бокал, игнорируя осуждающий взгляд Кендрика. — Итак, я превратился в бездыханный труп.

— Тебе спасибо, Менни, — сухо сказала медсестра, о которой шла речь.

— Я хочу поблагодарить всех вас, — поспешно сказал Эван. — Вашингтон уверен, что это случайность, просто ненормальный юнец, сбежавший…

— Да, то же самое говорили о Серхан-Серхане, — оборвала его медсестра, которая ездила в Меса Верде за Гонсалесом. — Только от слов суть дела не изменилась.

— Я им объяснила, что задержанного сегодня ночью отправят под прикрытием обратно на Восток, так что им не стоит беспокоиться, если они услышат какой-либо шум на территории виллы, — сказала Калехла.

— Очень проф, — пробормотал Уэйнграсс.

— У меня только один вопрос, — проговорила третья сиделка, взглянув на Калехлу. — Вы сказали, что наш карантин продлится недолго. Что значит это «недолго»?

— Всего несколько дней, — вместо Калехлы ответил Кендрик. — Им просто нужно время для обычной проверки…

Вдруг снаружи поднялась какая-то непонятная суматоха: крики, автомобильные гудки.

— Отойти от окон! — заорал агент ЦРУ, влетая в гостиную. — На пол! Все — на пол!

Эван бросился было к Калехле, но на полпути остановился, увидев, что она уже упала на пол и перекатывается к раздвижным дверям, держа пистолет наготове в руке.

— Все в порядке, все в порядке! — послышался чей-то голос с лужайки.

— Это кто-то из наших, — сказал человек из Центрального разведывательного управления. Он стоял на коленях, и в руке у него тоже было оружие. — Какого дьявола?.. — Он поднялся на ноги и выбежал в гостиную, Кендрик помчался за ним.

Массивная парадная дверь открылась — и слегка ошеломленная личность в безукоризненном костюме вошла, спотыкаясь, в холл, а по пятам за ней следовал человек из лесного патруля. В руке у незнакомца был черный медицинский саквояж — он был открыт и, видимо, как следует выпотрошен.

— В жизни не ожидал такого приема, — пробормотал врач. — Я знаю, что нас не всегда встречают с распростертыми объятиями, но это, по-моему, уже слишком… Конгрессмен, какая честь!

Они пожали руки. Агент ЦРУ в замешательстве наблюдал эту сцену.

— Мне кажется, мы раньше не встречались, — сказал Эван, находившийся в не меньшем замешательстве, чем цээрушник.

— Правильно, не встречались, хотя мы и соседи — если, конечно, можно считать соседями людей, которых разделяет семь миль по горам. Мое имя Лайонз.

— Мне жаль, что вас так встретили. Благодарите за все нашего чрезмерно заботливого президента. Что произошло, доктор Лайонз? Как вы оказались здесь?

— Потому что он не оказался там, — ответил, улыбаясь, непрошеный гость. — Я новый врач мистера Уэйнграсса. Если вы проверите список его дел на этот день, то обнаружите, что он должен был быть в моей конторе в Кортесе в четыре часа дня сегодня. Он так и не появился, а дозвониться до него мы не смогли. Ну а раз уж его дом находится недалеко от моего, я решил по пути заглянуть сюда и выяснить, не случилось ли что, — врач запнулся, полез в карман и извлек оттуда конверт. — Между прочим, вот мои бумаги, которые выдала больница Уолтер Рид, со всеми необходимыми подписями важных должностных лиц. Я должен был предъявить это мистеру Уэйнграссу и его сиделкам, по крайней мере той из них, которая сопровождала бы его к моему кабинету. Так с ним все благополучно?

— Менни! — раздраженно заорал Кендрик.

Уэйнграсс возник в арке веранды со стаканом в руке.

— С какой стати ты орешь на меня?

— Тебе разве не нужно было явиться к врачу сегодня днем?

— А, да, кто-то звонил на прошлой неделе.

— Это была моя секретарша, мистер Уэйнграсс, — объяснил доктор Лайонз. — Она сказала мне, что вы записали время и согласились прийти.

— А, да, я время от времени это делаю, однако сейчас чувствую себя прекрасно, так зачем же вас беспокоить. К тому же вы ведь не мой врач.

— Мистер Уэйнграсс, ваш доктор умер уже несколько недель назад от сердечного приступа. Это было в газетах, и я знаю, что вы получили приглашение на похороны.

— Я и эти мероприятия почти не посещаю. Мои собственные похороны не за горами.

— И все же, коль скоро я уж здесь, почему бы нам не провести осмотр?

— И что мы будем искать?

— Немного послушаем сердце, возьмем анализ крови.

— Я хорошо себя чувствую.

— Я уверен, что вы хорошо себя чувствуете, — согласился, кивая, доктор Лайонз. — Это просто обычное обследование, оно займет всего лишь несколько минут… Для меня и в самом деле большая честь встретиться с вами, конгрессмен.

— Большое спасибо… Давай, Менни. Может быть, доктор, вы хотите, чтобы вам помогла одна из медсестер?

— Это не обязательно…

— Не хватало, чтобы она, изнемогая от страсти, пала на мою обнаженную грудь? — возмущенно вмешался Уэйнграсс. — Начинайте, док. Сначала постучите по моим ребрам, а потом вам останется лишь пойти и купить себе кадиллак.

— В крайнем случае — феррари, — парировал врач, улыбаясь Кендрику.

Эммануэль Уэйнграсс и его новый врач направились по вымощенному камнем коридору к спальне.

30

Было десять минут второго ночи, изнеможение, словно пелена свинцового тумана, обволакивало дом в Меса Верде. Специальный агент ЦРУ с темными кругами под глазами шагнул в закрытую веранду, где Эван и Калехла сидели на кожаном диванчике напротив кресла Менни. Трое медсестер разошлись по своим комнатам, их всех отпустили с дежурства на оставшуюся часть ночи. Пациент вполне мог пережить время, отведенное ему для сна, без того, чтобы его навещали каждые полчаса. Доктор Лайонз гарантировал это.

— Вашингтон обеспокоен, — устало объявил агент. — План приводится в действие, так что сейчас отправляюсь за грузовиком. Самолет будет здесь примерно через час, а это значит, что времени у нас в обрез. Они хотят, чтобы птичка присела на секунду и тут же вспорхнула.

— Диспетчерский пункт здесь не работает по ночам, если только нет предварительной договоренности, — заметил Кендрик. — Вы об этом подумали?

— Еще несколько часов назад, когда вы летели с Багам, ВВС переправили из Колорадо-Спрингс команду своих диспетчеров. Легенда такова, что это учебные маневры ВВС под эгидой вашего учреждения. Никто не возразил и не спросил ни слова.

— Как же это?

— Вы — это вы, сэр.

— Мы чем-нибудь можем помочь? — поспешно спросила Калехла, прежде чем Эван успел что-либо сказать.

— Можете, — отозвался цээрушник. — С вашего разрешения, я хотел бы, чтобы моих приходов и уходов сегодня никто не видел. У нас все дело расписано по этапам, я имею в виду — по секундам, так что чем меньше отвлекающих моментов, тем лучше.

— А как вы намерены заткнуть рот этим лихим ковбоям из парка, что рыскают снаружи? — поинтересовался Уэйнграсс. — Я пару раз высовывал голову наружу — до того, как эти двое сюда приехали, и они набрасывались на меня, будто я медведь, сбежавший из зоопарка.

— Им сказали, что очень важное лицо, иностранец, прибывает сюда, чтобы увидеться с конгрессменом, более того — что это причина, по которой они здесь. А поскольку встреча исключительно конфиденциальная, ни один патруль не должен появляться поблизости. Они будут охранять дом с разных сторон и летний домик — тоже.

— И они купились на такую грубую стряпню? — изумился Уэйнграсс.

— У них не было причин сомневаться.

— Потому что он — это он, — согласился Менни, кивая.

— И потому, что им платят по триста долларов на брата за отнятый спокойный сон этой ночью.

— Очень проф, мистер Скрытность. Вы еще лучше, чем я о вас думал.

— Я обязан быть таким… Ну что ж, на случай, если мы больше не увидимся — было очень приятно познакомиться с вами, конгрессмен. Когда-нибудь я буду рассказывать об этой встрече своим детям… Нет, пожалуйста, не вставайте, сэр, мне нужно бежать. Прощайте и вы, мисс Официальное Лицо, как сказал бы мистер Уэйнграсс… Что до вас, Менни, скажу честно, это было настоящее событие для меня. Должен признаться, я рад, что вы на нашей стороне.

— Правильно, вам сейчас необходима любая помощь… Чао, молодой человек. Удачной вам дороги, и если расклад будет всего только пять к одному, вы победили.

— Спасибо, Менни, я намерен победить.

Офицер разведки быстро обернулся к Эвану и Калехле, сидевшим на диване.

— Я и в самом деле намерен, — заметил он спокойно. — Я слышал, как вы в машине упомянули Фейрфакс, но промолчал, хотя мне было нелегко. Видите ли, мне одному здесь известно, что случилось там, вот почему я настоял на том, чтобы возглавить эту команду. Сын моей старшей сестры, мой племянник… это я привел его в Управление… Он был в том отряде. Я намерен, черт подери, доехать благополучно. — Офицер ЦРУ поспешно вышел.

«Прежде всего, сэр, террористы имеют обыкновение убивать ни в чем не повинных людей. Мужчин, женщин, детей с ранцами за плечами, служащих, которые просто выполняли свою работу. Короче, всех, кто подвернется под руку. Делали ли подобное вы, сэр?»

— Как это все ужасно для него, — проговорила Калехла. — Представляю, какую он чувствует боль, какую вину…

— А кто из нас этого не чувствует? — спросил Кендрик, его голос дрогнул и тут же прервался внезапным судорожным вздохом.

— Ты не можешь обвинять себя в том, что произошло, — твердо промолвила Калехла.

— Происходит, — крикнул Кендрик. — Это происходит! Как, черт побери, эти люди проникли в страну? Кто их впустил? Где эти так называемые блестящие меры безопасности, которые позволяют ловить разве что третьеразрядных советских шпионов, которых мы меняем в Москве на так называемых репортеров, потому что это хорошая политика? И в то же время мы не можем остановить дюжину фанатиков, которые приходят сюда убивать! Кто делает такое возможным?

— Мы пытаемся выяснить.

— Вы немного запоздали, разве нет?

— Прекрати! — приказал Уэйнграсс, наклоняясь вперед и тыча в пространство перед собой указательным пальцем. — Эта девушка не имеет никакого отношения к тому, что ты тут говоришь, и я не потерплю, чтобы ты продолжал в том же духе!

— Я знаю, — ответил Кендрик, находя руку Калехлы. — И она знает, что я это знаю. Просто дело в том, что все это безумно, и я чувствую себя таким беспомощным и перепуганным. Черт побери, скольким еще людям суждено погибнуть? Мы не можем остановить этих подонков! Они маньяки, они бродят на свободе, и мы никогда не найдем их!

Эван понизил голос, глаза его устремились на секретного агента из Каира.

— Да, так же, как не можем мы найти негодяев, которые украли это оманское дело и разрекламировали меня по всему свету. Сколько времени прошло с тех пор — восемь, десять недель? А воз и ныне там. По крайней мере, теперь мы знаем, почему они это сделали. Не затем, чтобы сделать из меня героя или помочь мне в моей так называемой карьере политического деятеля, претендента на… Бог весть что… Они сделали это, чтобы создать антураж убийства. «Жертва мщения» — так, кажется, звучит дословный перевод с арабского. Вся суть в том, что мы ни на шаг не сдвинулись с места.

— Послушай меня, — мягко проговорила Калехла. — Я собираюсь сообщить тебе кое-что, чего, наверное, не должна тебе говорить, но иногда приходится нарушать правила, потому что надежда — это тоже очень важно… Произошло еще кое-что, о чем ты не знаешь, и каждый новый факт приближает нас к истинному значению всего этого клубка ужасных событий.

— Довольно загадочно, юная леди.

— Менни, постарайся понять. Эван понимает, потому что с ним мы уже говорили об этом. Он знает, что иногда я не могу объяснять некоторые вещи.

— А может старик, которому приходилось раз или два быть резидентом на вашей территории, спросить — почему?

— Если вы подразумеваете свою работу на Моссад, то вам этого объяснять не следует — простите мою резкость… В основе лежит непременное желание выведать, ибо чего не знаешь, того не выдашь.

— Амиталы и пентоталы? — спросил Уэйнграсс. — А в прежние времена — скополамин? Да ну, моя милая девочка, мы же не в подворотнях Марракеша и не в партизанских горах Ашот Яаквов. Кому здесь на нас испытывать химикаты?

— Я не сомневаюсь, что юный пленный, которого опознал Эван, тот, что сейчас на пути в Виргинию, тоже так думал. Не пройдет и суток, как вся его подноготная будет зафиксирована на пленке.

— Не имеет законной силы, — не соглашался Уэйнграсс.

— Может быть, но кое-что другое — имеет. Как и шесть часов назад, у нас есть нить — возможная нить — которая может привести нас к таким высоким фигурам в этом правительстве, о каких никому из нас не хочется даже думать. Если же мы неправы, конгрессмен Кендрик из Колорадо не может быть частью этого; он просто-напросто ничего не может знать об этом. А посему вы тоже ничего не должны знать, Менни.

— Этот разговор по радио на самолете, — заговорил Эван, пристально глядя на Калехлу, — ведь это не был начальник отделения в Каире, правда?

Калехла пожала плечами, выпустила его руку и потянулась за своим бокалом на кофейном столике напротив дивана.

— Ну ладно, не надо фактов, — продолжил Кендрик. — Тогда давай поговорим о том, что является правдой. И забудь о моей непричастности, плевал я на нее. О какой правде ты говоришь? Обрисуй мне общий план — я наслушался этого термина до тошноты в Вашингтоне. Что это за люди и что они пытаются сделать? Кто бы они ни были, они убили моих друзей — наших друзей. Я имею право знать.

— Имеешь, — медленно проговорила Калехла. Она сидела очень прямо, переводя взгляд с Эвана на Эммануэля Уэйнграсса и, в конце концов, остановила его на Кендрике. — Ты сам об этом говорил, ты сам задавался этими вопросами. Ведь кто-то и в самом деле впустил сюда этих фанатиков и дал им возможность убивать. Им обеспечили паспорта без всяких оговорок. Чтобы проскочить людей из службы по антитерроризму, которых и мы, и союзники держим на каждом иммиграционном пункте дома и за границей, включая, между прочим, и Советы, все бумаги должны были быть высочайшего класса. Помимо этих бумаг, есть еще каналы поставки, без которых не может обойтись ни один террорист. Оружие, боеприпасы, деньги, водительские права, заранее нанятые в прокате автомобили; явки, где они могут прятаться и доставать все необходимое, включая костюмы с иголочки, сшитые по последней моде здесь, на тот случай, если их арестуют и им придется отвечать на вопросы. Затем есть еще такие вещи, как бронь на поезд или самолет, все это готовится заранее, билеты доставляются до того, как они придут на вокзал. А иногда — наоборот: прямо на платформу или в зал ожидания аэропорта в самую последнюю минуту. Вы же понимаете, для этих людей нет ничего несущественного, все до самой мельчайшей детали должно быть предусмотрено, ведь это вопрос жизни и смерти — и успеха их задания. — Калехла помолчала, переводя взгляд с одного мужчины на другого. — Кто-то подготовил для них все это, и этот кто-то, кем бы он ни был, не должен занимать своего места в правительстве и владеть возможностями, которыми он сейчас владеет. Я даже не могу выразить, как важно разоблачить его. Или их.

— Ты говоришь о тех, кто выкрал досье Омана?

— А ты веришь, что это одни и те же люди?

— По-моему, это совершенно очевидно.

— А если они все-таки не связаны друг с другом? — упрямо сказала Калехла. — Если одно послужило отправным толчком для другого? Прошло ведь десять недель, не забывай этого. Порыв убить тебя, взрыв жажды мщения уже миновал.

— Ты просто указала все детали, недостававшие в картине. Месть требует времени.

— Если у них были возможности сделать то, что они сделали за десять недель, они, при желании, могли бы сделать то же самое за десять дней, Эван.

Эммануэль Уэйнграсс поднял руку ладонью вперед — приказ успокоиться.

— Не хотите ли вы сказать, что вместо одного врага у моего сына их двое? — спросил он Калехлу. — Арабы из долины Бекаа и кто-то здесь, кто работает на них или против них? Моя милая девочка, это звучит не слишком убедительно.

— Две силы, обе невыясненные, одна, без сомнения, враждебна… о второй я просто ничего не знаю. Я только чувствую ее. Нет, я не пытаюсь уклониться от ответа. Когда Эм Джи не может найти ответа, он всегда винит в этом «неясности». Похоже, я заразилась от него этим. Здесь слишком много неясностей.

Уэйнграсс скривился, беззвучная отрыжка раздула его впалые щеки.

— Я согласен с вашими предчувствиями, — промолвил он. — Если Митчел когда-нибудь вас выбросит на улицу, я найду вам уютное местечко в Моссаде, подальше от его бухгалтера, который уморил бы вас голодом.

Пожилой архитектор вдруг глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Менни, что с вами? — спросила Калехла.

Ее вопрос заставил Кендрика в тревоге повернуть голову.

— С тобой все в порядке? — спросил Эван.

— Могу выступать на Олимпийских играх, — отозвался Уэйнграсс. — Вот только в один миг мне холодно, а в другой — жарко. Это все оттого, что я вздумал носиться по лесам, как мальчишка. Лайонз сказал мне, что артериальное немного подскочило и что у меня пара синяков там, где их быть не должно… Я объяснил ему, что укладывал быков за рога на сороковой широте. Мне нужно дать отдых своим старым костям, детишки. — Старик выбрался из кресла. — Ведь я уже не мальчишка, не так ли, Калехла?

— По-моему, вы не только замечательно молоды, но и вообще потрясающи.

— Может быть, может быть, — проворчал Менни. — Однако сейчас на мне слишком сказываются последствия моей доблести. Я отправляюсь в кровать.

— Я позову одну из сиделок, — сказал Кендрик.

— Зачем? Чтобы она воспользовалась моим беспомощным состоянием и станцевала качучу на моих костях? Мальчик, мне нужен отдых. К тому же, Эван, им тоже нужен отдых. Бедняжкам пришлось столько пережить, о, они даже не знают, что им пришлось пережить. Я в порядке, просто устал. Попробуй-ка сам побегать на олимпийских состязаниях, когда тебе стукнет шестьдесят.

— Шестьдесят?

— Заткнись, сын. Я еще могу с тобой потягаться на пари за эту прелестную девушку.

— Это что, побочное действие каких-нибудь лекарств, которыми напичкал вас врач? — поинтересовалась Калехла, весьма довольная комплиментом.

— А что он дал? Ничего. Взял только немного крови для своей дурацкой лаборатории и предложил мне какие-то пилюли, которые, я ему честно сказал, я спущу в унитаз. Это, наверно, были образцы, которые достались ему даром, а теперь он хочет содрать за них столько, чтобы воздвигнуть еще одно крыло к своему шикарному дому… Чао, ребятки.

Они оба наблюдали, как старик шагал через арку в гостиную, твердо ставя вперед ногу, перенося на нее вес, затем — следующий шаг, словно он пытался собрать все свои силы и чувствовал, что их у него не осталось.

— Как ты думаешь, с ним все в порядке? — спросил Эван, когда Уэйнграсс скрылся из глаз.

— Я думаю, он выбился из сил, — ответила Калехла. — Ты сам попробуй сделать то, что он сделал этим вечером — и неважно, шестьдесят ему или восемьдесят.

— Я буду время от времени поглядывать, как он там.

— Давай по очереди. Таким образом нам обоим будет спокойнее, да и медсестер не придется будить.

— Это надо понимать так, что они лишний раз не будут высовываться в окна?

— Вообще-то да, — признала Рашад.

— Хочешь еще выпить?

— Нет, спасибо…

— А я хочу, — Кендрик встал с дивана.

— Я еще этот стакан не допила.

— Что? — Эван повернулся как раз в тот момент, когда Калехла поднялась и встала перед ним.

— Мне не нужна выпивка… но мне нужен ты.

В последовавшем затем молчании Кендрик смотрел на нее, его глаза пытливо оглядели ее лицо и, наконец, остановились на ее глазах, заглянули в них.

— Это что, жалость? Ты хочешь проявить милосердие к запутавшемуся человеку, видя, как он мучается?

— От меня не ожидай жалости, я тебе уже говорила это. Я слишком уважаю тебя — и это я уже говорила тебе. А что касается запутавшегося человека, который мучается, то кто кого жалеет?

— Я не это имел в виду.

— Знаю. Я просто не очень уверена, что именно ты имел в виду.

— Я тебе уже говорил. Мне не нужна скоропалительная интрижка — только не с тобой. Если это все, на что я могу рассчитывать, что ж, я соглашусь и на это, но это не то, что нужно мне.

— Ты слишком много, черт побери, говоришь, Эван.

— А ты слишком легко ускользаешь от ответа. Ты уверила Менни, что это не так, но это правда. Вот уже шесть недель я пытаюсь достучаться до тебя, заставить тебя говорить о нас, стараюсь разбить эту стеклянную стену, которую ты возвела вокруг себя, но: «Ничего не выйдет» — говорит благоразумная юная леди.

— Потому что я боюсь, черт бы тебя побрал!

— Чего?

— Нас обоих!

— Теперь уже ты слишком много говоришь.

— Да, прошлой ночью ты уж точно был не слишком разговорчив. Ты что же, думаешь, я не слышала тебя? Не слышала, как ты топтался взад-вперед, будто орангутанг в клетке, перед моей дверью?

— Почему же ты тогда не открыла?

— А почему ты ее не выломал?

Оба негромко засмеялись и обнялись.

— Хочешь выпить?

— Нет… я хочу тебя.

Эта ночь не была повторением того безумия в Бахрейне. В ней была страсть, да, конечно, была — но это была страсть любовников, а не двоих измученных одиночек, хватающихся друг за друга в отчаянной попытке позабыть об охваченном безумием мире вокруг. Их нынешний мир не был вполне исцеленным — они оба слишком хорошо понимали это, — и все же им удалось найти какое-то подобие гармонии для них двоих, и это открытие было великолепным, оно согревало, оно неожиданно наполнило ожиданием счастья ту пустоту, в которой раньше царила лишь неуверенность… друг в друге.

Казалось, оба были охвачены какой-то лихорадочной, ненасытной жаждой. За взрывом страсти следовала пауза, тихие разговоры, потом кто-нибудь один шел посмотреть, как там Эммануэль Уэйнграсс, снова беседа, тела сплетены, и вновь неудержимый взаимный порыв к полному слиянию. Они не в силах разнять объятий, их тела сжимают друг друга, сплетаются, перекатываются, до тех пор, пока, кажется, все жизненные соки не уходят из них… и все равно они не могут отпустить друг друга, пока сон окончательно не овладевает ими.

Первые утренние лучи солнца возвестили начало колорадского дня. Опустошенный, но непривычно умиротворенный в этом теплом, недолговечном мирке, который они открыли для себя, Эван потянулся к Калехле. Но ее не было рядом. Он приподнялся на локте с подушки; ее одежда висела на стуле, и к Эвану вернулась способность нормально думать. Он увидел, что двери ванной и шкафа для одежды распахнуты, все вдруг вспомнил — и тихонько рассмеялся, обескураженный. Герой Омана и опытный агент разведки из Каира отправились на Багамы, взяв с собой по чемодану, а затем, в горячке последовавших событий, оставили их либо в полицейской машине в Нассау, либо в салоне самолета ВВС. Ни один из них ни о чем не вспомнил до тех пор, пока, после их первого похода к кровати, Калехла не заявила мечтательно: «Я купила сногсшибательную ночную рубашку для этой поездки — больше из надежды, чем из реальных ожиданий, — так вот теперь, пожалуй, я ее надену». После чего они уставились друг на друга с открытыми ртами и округлившимися глазами.

— О Господи, — воскликнула Калехла. — Где же, черт побери, мы его оставили? То есть — их, их оба!

— У тебя там было что-нибудь противозаконное?

— Только ночнушка — Ребекка из Саннибрук Фарм такую бы не надела… Да, ничего не скажешь. Вот так парочка ротозеев!

— Ну, я никогда не претендовал на это звание.

— А у тебя что было в чемодане?

— Грязные носки и учебник по сексу, купленный больше из надежды, чем из реальных ожиданий.

Они снова упали друг другу в объятия, комичность ситуации позволила им открыть еще кое-что новое в обоих.

— Ты носила бы эту ночную рубашку ровно пять секунд. Потом я сорвал бы ее с тебя, и тебе пришлось бы предъявить правительству иск об утере личного имущества. Я просто сэкономил налогоплательщикам по меньшей мере шесть долларов… Иди сюда!..

Кендрик выбрался из кровати и подошел к своему одежному шкафу. У него было два купальных халата, одного не хватало. Эван побрел в ванную, чтобы привести себя, по возможности, в человеческий вид — и в смысле ощущений, и в смысле внешности. Приняв душ и побрившись, он подумал, что, пожалуй, переборщил с одеколоном, но, в конце концов, двадцать лет назад, в колледже, это не испортило его отношений с ветреной королевой их вечеринок. Неужели через столько лет после того случая впечатление, которое он производит на женщин, стало снова важным для него? Он надел оставшийся халат, вышел из комнаты и направился по мраморному коридору к арке.

Калехла сидела за массивным сосновым столом, обитым кожей сверху, и негромко разговаривала по телефону. Она заметила его и послала ему быструю улыбку, вновь сосредоточившись на своем разговоре.

— Все понятно, — говорила она, когда подошел Эван. — Я буду держать вас в курсе. До свидания.

Рашад поднялась из-за стола. Купальный халат, слишком большой для нее, совсем не скрывал, и даже наоборот — неожиданно подчеркивал изящество фигуры. Поплотнее сдвинув полы халата, она подошла к Эвану и вдруг потянулась к нему, положила руки на плечи.

— Поцелуй меня, Кендрик, — мягко потребовала она. — Разве не мне положено это говорить?

Они целовались до тех пор, пока Калехла не осознала: еще минута — и они снова отправятся в спальню.

— Ладно, ладно, Конг, мне нужно кое-что тебе рассказать.

— Конг?

— Я же хотела, чтобы ты выломал дверь, помнишь? О боги, как быстро ты все забываешь!

— Может, я и не профессионал, но, надеюсь, все-таки не безнадежен.

— Насчет первого ты, может быть, и прав, но насчет второго — ты совершенно точно не безнадежен, мой дорогой.

— Знаешь, я просто обожаю, когда ты это говоришь.

— Что?

— «Мой дорогой».

— Это расхожая фраза, Эван.

— В данную минуту я, пожалуй, пошел бы на убийство, узнай я, что ты говорила «мой дорогой» кому-нибудь, кроме меня.

— Ради Бога!..

— А ты говорила? Говорила?

— Ты хочешь спросить, спала ли я с другими, так? — бесстрастно поинтересовалась Калехла, убирая руки с его плеч.

— Фу, как грубо! Нет, конечно, нет.

— Раз уж об этом зашел разговор, да и сама я об этом немало думала, давай разберемся. У меня были увлечения, как были они и у тебя, и я, пожалуй, говорила нескольким людям «дорогой», но если тебе так уж непременно надо знать правду, ты, неисправимый эгоист, то я никогда никого не называла «мой дорогой». Удовлетворяет тебя мой ответ, ты, разбойник?

— Вполне, — ухмыльнулся Эван и потянулся к ней.

— Нет, я прошу тебя, Эван. Нам необходимо поговорить.

— А я думал, ты только что приказала мне поцеловать тебя. Что изменилось?

— Понимаешь, милый, меня очень тревожит этот новый этап в наших с тобой отношениях.

— Почему?

— Потому, что я профессионал, у меня есть моя работа, а если я закручусь с тобой — в прямом и переносном смысле, — я буду ни на что не годна.

— И опять же — почему?

— Потому, ты, идиот, что еще немного — и я влюблюсь в тебя.

— Это все, что мне нужно. Я ведь уже люблю тебя.

— Ах, эти слова, какие они легкие, какие простые. Но только не в моем деле, не в том мире, где я живу. Приходит указание: убить такого-то или закрыть глаза на его убийство — все равно, раз это решает сразу множество проблем… И что будет, если этим человеком окажешься ты… мой дорогой? Ты бы смог это сделать на моем месте?

— А разве когда-нибудь дело может дойти и до такого?

— Уже доходило и еще может дойти. Видишь ли, ты, в конце концов, всего лишь один человек — прекрасный или недостойный, это уж вопрос вкуса, — а выдав тебя, мы могли бы спасти двести или четыреста человек в самолете, потому что «те» не могли бы добраться до тебя, если бы мы не выдали тебя перед полетом… О, мой маленький мир наполнен беззлобно попираемой моралью, ибо суть того, с чем нам приходится сражаться, это злобствующая аморальность.

— Тогда зачем оставаться в этом мире? Почему бы не уйти?

Калехла помолчала, пристально глядя ему в глаза.

— Потому что мы спасаем жизни, — наконец ответила она. — То и дело происходит что-нибудь, что уменьшает зло, разоблачает его — и тогда счастье становится еще чуточку ближе. И очень часто мы — часть этого процесса.

— Но ведь тебе нужно жить чем-то и помимо этого, у тебя должна быть своя жизнь.

— Когда-нибудь она будет у меня, потому что настанет время, когда я перестану быть нужной. Я стану товаром широкого потребления. Сначала тебя подозревают, потом разоблачают — и, наконец, ты больше не нужен. Вот тогда и надо выходить из игры. Мои начальники попытаются убедить меня, что я смогу пригодиться на других должностях, они будут помахивать у меня перед носом приманкой пенсии и прекрасным набором секторов, где я могла бы работать, только я вряд ли клюну.

— Что же, в соответствии с этим сценарием, ты будешь делать?

— Да ради Бога! Я же свободно разговариваю на шести языках, пишу и читаю на четырех. В комбинации с моим опытом, я бы сказала, что у меня прекрасная база для любой должности.

— Все это звучит разумно, за исключением одной вещи. Ты кое-что упустила из виду.

— О чем ты?

— Обо мне… вот о чем я.

— Брось, Эван.

— Нет, — заявил Кендрик, качая головой. — Никаких «брось, Эван» или «ради Бога, Эван». Я больше не собираюсь с этим мириться. Я знаю, что я чувствую, мне кажется, я знаю, что чувствуешь ты, и пренебрегать этими чувствами глупо и опрометчиво.

— Я уже сказала тебе, я не готова…

— Я и не думал, что я когда-нибудь буду готов, — прервал ее Кендрик. Голос его звучал ровно и мягко. — Видишь ли, я тоже размышлял надо всем этим и не особенно себя щадил. Почти всю свою жизнь я вел себя как законченный эгоист. Я всегда любил свою свободу, возможность идти, куда хочу, и делать, что мне вздумается — хорошо ли, плохо ли, это не так важно, лишь бы я мог сам распоряжаться собой. Самостоятельность — вот, по-моему, тот самый термин — само, само, само. А потом появилась ты и снесла к чертям весь мой карточный замок. Ты показала мне, чего у меня нет, а показав это, заставила почувствовать себя полным идиотом… У меня нет ни одного человека, с кем бы я мог поделиться, — вот и все, проще простого. Никого, к кому бы мне хотелось прибежать и сказать: «Послушай, я это сделал» или пусть даже: «Извини, я не сделал этого»… Да, конечно, у меня есть Менни, но он не вечен. Вчера ночью ты сказала, что напугана… ну вот, а теперь я напуган, перепуган, как никогда в жизни раньше не пугался. И это — страх потерять тебя. Я не очень умею умолять и ползать в пыли, но я буду просить, я буду делать все, что скажешь, только, ради Бога, ради Бога, не бросай меня.

— О Боже мой, — прошептала Калехла, закрывая глаза. По ее щекам медленно катились слезы. — Ты, сукин сын…

— Это только начало.

— Я ведь и правда люблю тебя! — она рванулась к нему. — Я не должна была, не должна была!

— У тебя всегда будет время передумать за двадцать или тридцать лет.

— Ты отправил коту под хвост всю мою жизнь…

— Ты мою тоже не сделала легче.

— Очень мило! — донесся из-под каменной арки звучный голос.

— Менни! — вскрикнула Калехла, выпуская Эвана из объятий, отталкивая его и глядя ему через плечо.

— Сколько времени ты уже здесь? — хрипло спросил Кендрик, резко повернувшись.

— Я вошел на «умолять и ползать в пыли», — ухмыльнулся Уэйнграсс, задрапированный в алый купальный халат. — Это работает безотказно, мой мальчик. Сцена «сильный-мужчина-на-коленях». Никогда не подводит.

— Ты просто невыносим! — взорвался Эван.

— Он бесподобен! — засмеялась Калехла.

— Я и то, и другое, только не вопите так громко, а то разбудите моих ведьм… Какого дьявола вы здесь делаете в такое время?

— Такое время — это восемь часов в Вашингтоне, — заметила Калехла. — Как вы себя чувствуете?

— Ах-хм, — буркнул старик, заходя в гостиную. — Я спал, но я не спал, если вы понимаете, что я имею в виду. А вы, клоуны, никак не помогали заснуть, открывая дверь через каждые пять минут, если вы, опять-таки, понимаете, что я имею в виду.

— Ну, вряд ли мы это делали каждые пять минут, — лукаво улыбнулась Калехла.

— У вас свои часы, у меня свои… Ну, так что сказал мой друг Митчел? Отсюда проистекают, если я не ошибаюсь, восемь часов в Вашингтоне.

— Не ошибаетесь, — согласилась секретный агент из Каира. — И я собиралась объяснить…

— Да, уж это было объяснение — скрипки пели вовсю.

— Менни! Заткнись. Дай ей сказать.

— Мне нужно уехать на день, может — на два.

— Куда ты едешь? — спросил Кендрик.

— Я не могу этого тебе сказать… мой дорогой.

31

«Леди и джентльмены, добро пожаловать в аэропорт Стэйплтон города Денвер. Если вам требуется информация о возможных пересадках, обратитесь в здание аэропорта, наши сотрудники с удовольствием вам помогут. Местное время в Колорадо — четыре часа пять минут пополудни».

Среди высадившихся из самолета пассажиров было пятеро священников. Чертами лица они походили на кавказцев, но кожа была темнее, чем у большинства азиатов. Они держались вместе и негромко переговаривались друг с другом, их английский оставлял желать лучшего, но все же был вполне разборчивым. Они могли бы быть из какого-нибудь прихода в южной части материковой Греции или с Эгейских островов, а может быть, из Сицилии или Египта. Могли быть, но не были. Они были палестинцами, и они не были священниками. Напротив, они были убийцами, принадлежавшими к самому радикальному крылу исламских джихадов. Каждый нес небольшую сумку из мягкой черной материи. Все вместе они вошли в здание аэропорта и направились к газетному киоску.

— Ja! — негромко воскликнул один из арабов помоложе, когда взял газету и пробежал взглядом заголовки.

— Iskut, — прошептал мужчина постарше, отталкивая его от киоска и приказывая угомониться. — Если уж говорить, говори по-английски.

— Там нет ничего! Они до сих пор не сообщают ни о чем! Что-то пошло не так.

— Мы знаем, что что-то неладно, дурень, — буркнул главный террорист, известный всему миру под именем Ахбияд, что означало «белый», хотя его до времени поседевшие коротко постриженные волосы были скорее цвета соли, смешанной с перцем, чем белыми. — Именно поэтому мы здесь… Возьми мою сумку и отведи остальных к двенадцатому выходу на посадку. Я скоро присоединюсь к вам там. И запомни, если вас кто-нибудь остановит, разговариваешь ты. Объясни, что все остальные не говорят по-английски, только не перебарщивай.

— Я выдам им христианское благословение и во имя Аллаха заставлю глотать кровь из собственного горла.

— Держи на привязи свой язык и свой нож. Хватит с нас Вашингтонов!

Ахбияд пошагал дальше через аэропорт, то и дело поглядывая вокруг. Наконец он увидел то, что ему требовалось, и подошел к справочному бюро.

Женщина средних лет подняла голову и добродушно улыбнулась, наблюдая за его явным замешательством.

— Чем могу служить, святой отец?

— Мне кажется, я сюда должен был обратиться, — робко проговорил террорист. — У нас, на Линдосе, нет таких замечательных услуг.

— Мы стараемся всем помочь.

— Может быть, у… у вас есть для меня записка… ну, знаете, с дальнейшими указаниями. Меня зовут Демополис.

— А, да, — ответила женщина, открывая правый верхний ящик своего стола. — Отец Демополис. Далеко же вы забрались.

— Францисканский монастырь… раз в жизни выпадает такой случай посетить вашу чудесную страну.

— Вот она, — женщина вытащила белый конверт и передала его арабу. — Ее принесли нам примерно в полдень; очень милый человек, он сделал такое щедрое пожертвование в фонд помощи путешествующим.

— Разрешите мне присоединить к этому и мою благодарность, — откликнулся Ахбияд, одной рукой нащупывая твердый плоский предмет в конверте, а другой ныряя в карман за банкнотой.

— О, нет, нет! Что вы! Нам заплатили очень щедро для такой ничтожной услуги, как сохранить письмо для святого человека.

— Вы слишком добры, мадам. Да благословит вас Покровитель всех добрых хозяев.

— Благодарю вас, святой отец, это очень мило с вашей стороны.

Ахбияд пошел назад, ускоряя шаги и направляясь в тот угол автовокзала, где толпа была погуще. Он надорвал конверт. Клейкой лентой к чистой открытке был прикреплен ключ к складскому помещению в Кортесе, Колорадо. Их оружие и взрывчатка были доставлены по расписанию, а также — деньги, одежда, нигде не зарегистрированный прокатный автомобиль, израильские паспорта на девять священников-маронитов,[13] билеты на самолет до Риоача, Колумбия, где уже все готово, чтобы переправить их самолетом на Кубу, в Варакоа, и дальше на восток. Их местом встречи на пути домой — домой, и все же не домой, не в Бекаа; все остальное — не дом! — был придорожный мотель возле аэропорта в Кортесе. На следующий день они вылетят в Лос-Анджелес, где девяти святым людям будет обеспечена «бестаможенная виза» на Авьянку до Риоача. Все прошло в соответствии с планом — тем самым планом, что был разработан, когда удивительное, великолепное указание достигло долины Бекаа в Ливане: «Найдите его. Убейте его. Восславьте ваше дело. Мы дадим вам все, что вам потребуется, кроме сведений о том, кто мы». И все же эти, такие продуманные планы, такие прекрасные дары — принесли ли они плоды? Ахбияд этого не знал. Вот почему он набрал телефонный номер их снабженца в Ванкувере, Канада, и потребовал, чтобы новые смертоносные грузы были включены в то, что отправилось в Кортес. Прошло примерно двадцать четыре часа со времени атаки на дом в Фейрфаксе, Виргиния, и почти восемнадцать часов со времени штурма жилища ненавистного врага в Колорадо. Их «святое дело» задумывалось как объединенная атака, которая заставит весь западный мир содрогнуться от рек пролитой крови, отомстит за погибших братьев и докажет, что все самые отчаянные меры, принимаемые по приказу президента Соединенных Штатов для того, чтобы обеспечить безопасность единственного человека, — ничто в сравнении с мастерством и убежденностью отчаявшихся людей. Операция «Азра» требовала крови канонизированного американского героя, самозванца, надевшего личину одного из избранных. Он преломил с ними хлеб, печалился их печалями, но в итоге предал их. Этот человек был обречен на смерть, а вместе с ним — все те, кто окружал его, защищал его. Им должен быть преподан урок!

Этого самого ненавидимого из всех врагов не нашли в Фейрфаксе; тогда решили, что его отыщет команда Йозефа и убьет в его доме в западных горах. Увы, до сих пор ничего не слышно, ничего! Пятеро из команды номер один ждали в своих номерах в гостинице — ждали, ждали, что зазвонит телефон и они услышат слова: «Операция „Азра“ завершена. Проклятая свинья мертва!»

…Ничего. И что самое странное, не было кричащих заголовков на всю газетную полосу, не было охваченных горем мужчин или женщин, которые бы сообщали по телеканалам об очередном триумфе святого дела. Что случилось?

Ахбияд заново пересмотрел каждый этап операции и нигде не находил ошибки. Все возможные проблемы, кроме одной, были просчитаны — либо через тайные ходы коррумпированной государственной власти в Вашингтоне, либо посредством изощренной техники и подкупленных или запуганных служащих телефонной компании в Виргинии и Колорадо. Единственной непредусмотренной — да и кто мог бы это предугадать? — проблемой стал оказавшийся неожиданно подозрительным помощник презренного политика, которого просто пришлось убрать. Ахбияд послал одного из «святых отцов» (того, кто единственный из их небольшого отряда не бывал в Омане) в официальную резиденцию Кендрика. Это было в среду, ближе к вечеру, перед атакой на Фейрфакс. Целью визита было всего-навсего перепроверить последние данные, подтверждавшие, что американский конгрессмен все еще в столице. Легенда у «святого отца» была безупречной: его бумаги — и от церковных и от светских властей — безукоризненны; помимо всего прочего, он привез с собой «приветы» от многочисленных «старых друзей», каждый из которых был реальным, живым человеком из прошлого Кендрика.

«Святого отца» застукали за чтением списка первоочередных дел, лежавшего на столе у секретаря, которым он развлекался, ожидая, пока тот не выйдет в опустевшую приемную. Помощник быстро ретировался обратно, тогда «отец» осторожно приоткрыл дверь и услышал, как молодой человек вызывает по телефону службу безопасности конгрессмена. Тем самым он подписал себе смертный приговор. Быстро, умело, под дулом пистолета, его загнали в чрево Капитолия и там же на месте прихлопнули. Но даже эта смерть не получила огласки.

Что же произошло? Что происходит? Мученики за святое дело не станут, не могут возвращаться в Бекаа без головы негодяя, за которой они так долго охотились. Они дорого заплатили, чтобы получить этот трофей. Нет, это было просто немыслимо! Если встреча в Кортесе не состоится, реки крови прольются в местности под названием Меса Верде. Террорист сунул ключ в карман, швырнул пустую открытку и конверт на пол аэровокзала и зашагал к выходу на посадку номер двенадцать.

— Милый! — закричала Ардис Ванфландерен, выходя в гостиную из кабинета, который раньше, до того как она переделала его, был комнатой для гостей в отеле «Вестлэйк», Сан-Диего.

— Что, крошка? — спросил ее муж, расположившийся в велюровом кресле перед телевизором.

— Все твои проблемы позади. По крайней мере пять лет эти фиглионы миллионов будут наши. Строй себе свои ракеты и супер-пупер-звуковые, пока коровы не начнут доиться ураном… Я серьезно, любимый, все твои волнения позади!

— Я знаю этого мальчика, — откликнулся Эндрю Ванфландерен, не шелохнувшись и не отрывая глаз от экрана. — Я последнее время только это вижу и слышу.

— О чем это ты? — Ардис остановилась и замерла, уставившись на мужа.

— Им придется, и очень скоро, дать это в новостях. Они не могут дольше молчать об этом… Ведь уже почти двадцать четыре часа прошло, черт подери!

— Я не имею представления, что там ворочается в этой каше, которую ты называешь своими мозгами, но могу сообщить, что Эммануэль Уэйнграсс быстро приближается к своему финишу. Там побывал некий врач, которому хорошо заплатили. Ему ввели…

— Значит, с ним покончено. С Кендриком, кстати, тоже.

— Что??

— Я не мог ждать, пока ты соберешься, любимая, — никто из нас не мог. Тем более, что у нас было лучшее решение, решение, к которому все были готовы.

— Что ты сделал, черт побери?

— Я дал обиженным людям возможность отомстить за себя тому, кто беспардонно их надул. Я нашел тех, кто выжил. Я знал, где их искать.

— Энди-детка, — проговорила Ардис, усаживаясь напротив мужа и не сводя своих огромных изумрудных глаз с его отрешенного лица. — Я повторяю, — спокойно произнесла она, — что ты сделал?

— Убрал препятствие, угрожавшее ослабить военную мощь этой страны, превратив могущественнейшего гиганта свободного мира в жалкого карлика. Дело это обошлось лично мне где-то в пределах восьмисот миллионов долларов, а нашей группе — биллионы.

— О Боже мой… Ты связался с арабами!

— Господин президент, мне действительно необходимы эти несколько дней, — умоляюще произнес Митчел Пэйтон. Он сидел, наклонившись вперед, на стуле с высокой спинкой. Это происходило в верхних жилых этажах Белого Дома. Был час пятьдесят пять минут ночи.

Лэнгфорд Дженнингс сидел в углу кушетки в пижаме и халате, положив ногу на ногу и покачивая шлепанцем. Его упорный инквизиторский взгляд ни на минуту не отрывался от лица Пэйтона.

— Я отдаю себе отчет в том, что, придя к вам, нарушаю несколько сотен действующих правил, но я встревожен так, как никогда раньше не тревожился за всю свою службу. Много лет назад один молодой человек сказал своему главнокомандующему, что президентскую власть разъедает злокачественная опухоль. Теперь человек, который уже Бог весть на сколько лет старше, повторяет, в сущности, то же самое, только в данном случае ни один намек на существование такой болезни до сих пор не достигал ваших ушей.

— Вы же здесь, доктор Пэйтон, — проговорил Дженнингс, его звучный голос как-то сразу сел, и можно было сказать, не боясь ошибиться — от страха. — Да, доктор Пэйтон, мне пришлось очень скоро научиться некоторым вещам. Сэм Уинтерс объяснял мне: если уж вы заявляете, что встревожены, остальные, значит, вообще в шоке. Теперь, после того, как вы рассказали мне обо всем, я понимаю, что он имел в виду. Я в шоке.

— Рад, что за меня походатайствовал старый знакомый. Я не сомневался, что он меня помнит; только не был уверен, что он воспримет меня всерьез.

— Он воспринял вас всерьез… А вы уверены, что рассказали мне все? Все об этой проклятой заварушке?

— Все, что знаю, сэр, все, что нам удалось собрать в логическое целое, хотя приходится признать, что я не «схватил никого за руку».

— Такое выражение не часто услышишь в этих комнатах.

— Скажу со всей прямотой, господин президент, если бы я подумал, что эти слова имеют хоть какое-нибудь отношение к этим комнатам, меня бы здесь не было.

— Я ценю вашу искренность, — Дженнингс наклонил голову, моргнул и заговорил, как бы размышляя: — Вы правы, здесь подобное выражение неприменимо, но вы так уверены в этом? Мои оппоненты приписывают мне всяческие козни. Вас разве не зацепила эта волна? Ведь, глядя на вас и зная то, что я о вас знаю, я не могу представить вас среди своих горячих поклонников.

— Не обязательно разделять все убеждения человека, чтобы верить в его порядочность.

— Что означает: вы парень хороший, но я бы за вас не голосовал.

— И опять-таки, могу я говорить начистоту, сэр? В конце концов, тайна голосования священна.

— Со всей прямотой, сэр, — улыбнулся президент.

— Нет, я бы не голосовал за вас, — ответил Пэйтон, возвращая улыбку.

— Что, дело в интеллекте?

— Конечно же, нет! История говорит нам, что неумеренно вникающий во все мыслитель в Овальном кабинете часто тонет в безбрежном море частностей. Чрезмерное изобилие серого вещества, в конце концов, не решает дела, более того — служит причиной поражения. Человек, череп которого лопается от фактов, противоречащих друг другу, теорий и контртеорий, в своих бесконечных дебатах с самим собой склонен переходить грань, за которой решение уже не является конечной целью… Нет, сэр, меня заботит не ваш интеллект — он более чем достаточен для нас.

— Тогда, значит, это мои взгляды?

— Прямо?

— Прямо. Видите ли, мне необходимо это выяснить, и немедленно.

— Мне кажется, я понимаю, — кивнул Пэйтон. — Ну хорошо, мне действительно иногда не по вкусу ваши рассуждения. У меня не раз было впечатление, что вы сводите очень сложные вопросы к… к…

— К упрощениям? — невозмутимо подсказал Дженнингс.

— Современный мир не менее запутан и взрывоопасен, чем во времена своего сотворения, как бы там он ни был сотворен, — продолжал Пэйтон. — До зла несколько шагов, а затем — все возвратится к первоначалу: безжизненный клубок огня, мчащийся по Вселенной. Больше не осталось простых ответов, господин президент… Извините, но вы просили говорить прямо.

— Да, черт возьми, и получил правду-матку в лицо. — Дженни негромко засмеялся, распрямил ноги и, усевшись прямо, оперся локтями о колени. — Однако разрешите мне сказать вам кое-что, доктор. Попробуйте-ка только начать вещать о подобных запутанных, взрывоопасных проблемах во время своей предвыборной кампании — и вам ни за что не получить пост, на котором вы смогли бы искать нетрадиционные решения. Вы закончите с резью в животе от выступлений на стадионах, но вы не будете частью команды, вы вообще окажетесь не у дел.

— Хотелось бы надеяться, что это не так, сэр.

— Мне бы тоже, только я не могу себе это позволить. Я видел слишком многих блестящих, эрудированных людей, проваливших свою карьеру потому, что они описывали своим избирателям мир таким, каким видели его, а те не желали слышать правду.

— Я бы предположил, что они обращались не к тем людям, господин президент. Эрудиция и умение овладеть массами вовсе не обязательно взаимоисключаемы. Когда-нибудь новое, совсем иное поколение политиков будет обращаться к совершенно иным избирателям, которые будут готовы смотреть в лицо действительности, будут готовы к тем жестким определениям, что вы упоминали.

— Браво, — негромко произнес Дженнингс, откидываясь на спинку дивана. — Вы только что как раз описывали причины, по которым я то, что я есть, и то, почему я делаю то, что делаю… Все формы правления, доктор Пэйтон, начиная с первых племенных сходок, когда, сидя вокруг костров в своих пещерах, люди учились говорить — все они были непрерывным изменением, и даже марксисты соглашаются с этим. На свете нет и не может быть Утопии; в глубине души Томас Мор понимал это, ибо нет ничего, что могло быть таким, каким оно было на прошлой неделе, в прошлом году, в прошлом веке. Вот почему он использовал слово «Утопия» — место, которое не существует… Я хорош для своего времени, для своего мгновения в изменяющемся мире, и дай Бог, чтобы он изменялся так, как мы тут только что предсказали. Если я — тот мост, что перенесет нас целыми и невредимыми к нужному перекрестку, я встречу смерть счастливым человеком, а все мои критики могут отправляться в ад.

Наступило молчание.

Бывший профессор Митчел Джарвис Пэйтон рассматривал самого могущественного человека в мире, и в глазах его отражалась некоторая растерянность.

— В высшей степени научное определение, — пробормотал он.

— Не дайте миру вырваться из вашей цепкой хватки, не то мой мандат испарится, а мне нужны мои критики… Вы прошли экзамен, Эм Джи, я голосую за вас.

— «Эм Джи»?

— Я же вам объяснил, мне пришлось быстро собирать информацию и еще быстрее читать.

— Так почему же я «прошел», господин президент? Этот вопрос интересует меня как в личном плане, так и в профессиональном, если, конечно, с моей стороны не слишком нахально задавать его.

— Потому что вы не дрогнули.

— Простите?

— Вы же говорили не с Лэнгом Дженнингсом, фермером из Айовы, чье семейство нагрело руки на том, что его глава случайно отхватил сорок восемь тысяч акров гор, за которые горнодобывающие компании готовы были душу продать. Вы говорили с человеком западного мира, который может обратить эту планету в первоначало — в клубок огня. И я на вашем месте разговаривал бы с таким парнем с дрожью в душе. Я был бы испуган и осторожен.

— Я пытаюсь не быть ни тем, ни другим, и я даже понятия не имею о сорока восьми тысячах акров.

— Как вы думаете, относительно небогатый человек мог бы когда-нибудь стать президентом?

— Пожалуй, нет.

— Пожалуй, никогда. Власть создана для богатых или для тех, кто на грани разорения, так что им все равно нечего терять, а ждут их пинки и разоблачения. Тем не менее, доктор Пэйтон, вы пришли сюда через черный ход с возмутительной просьбой: санкционировать скрытые внутренние операции управления, которому законом запрещено вмешиваться во внутренние дела страны. Затем вы пожелали, чтобы я не дал хода потрясающим известиям, включая трагедию в масштабе всей страны: чтобы мы молчали о террористических убийствах, цель которых — уничтожить человека, так много сделавшего для своей страны. Короче говоря, вы просите меня нарушить главные и основные пункты клятвы президента. Я прав пока?

— Я ведь назвал вам причины, побудившие меня к этому, господин президент. Цепь всевозможных происшествий протянулась из Омана в Калифорнию, и совершенно ясно, что это более чем совпадения. Эти фанатики, эти террористы убивают по причине, которая лежит на поверхности, но под ней есть и глубинный слой. Они стремятся сфокусировать на себе все внимание, они жаждут кричащих заголовков… Мы посеем нетерпение и замешательство, и кто-то в пылу гнева может допустить ошибку: попытается связаться с кем-либо, с кем не должен был бы связываться, и разорвет цепь заговора, а такая цепь обязательно должна существовать, сэр. Этим убийцам удалось проникнуть в страну — уже одно это требует могущественных связей — а ведь это только начало. Они кочуют из конца в конец страны, вооруженные до зубов, — а это тоже немалый подвиг, учитывая, как построена у нас служба безопасности… Я послал секретного агента из Каира в Сан-Диего, а наш лучший человек, работавший в Бейруте, направился в Бекаа. Они оба знают, что им искать.

— Господи! — воскликнул Дженнингс, вскакивая с дивана, не обратив внимания, что шлепанец свалился с его ноги, и шагая по комнате. — Я не могу поверить, что Орсон хоть как-нибудь причастен к этому! Пусть мы с ним не ходим в обнимку, но он же не сумасшедший, да и склонности к самоубийству я за ним не замечал.

— Он может и не быть причастным к этому, сэр. Власть, даже власть вице-президента, привлекает тех, кто жаждет власти.

— Да черт бы все побрал! — взорвался президент, прошагав до столика времен королевы Анны, заваленного бумагами. — Подождите-ка, — вдруг сказал Дженнингс, оборачиваясь. — По вашим собственным словам, существует цепь происшествий, которая каким-то образом тянется от Омана через весь мир к Сан-Диего. Вы утверждаете, что это более чем совпадение, но больше у вас ничего нет. Вы никого не схватили за эту пресловутую руку, есть просто пара людей, которые несколько лет назад встречались на Ближнем Востоке, да еще один человек, который неожиданно объявился там, где вы его не ждали.

— У женщины, о которой идет речь, за спиной целая вереница финансовых манипуляций. Все это было балансированием на грани законности, и ставки были очень велики. Вряд ли ее прельстило бы положение заштатного политика — расстояние от ее запросов до такого предложения в обычном случае пришлось бы мерить в световых годах… Вот разве что у нее были другие соображения.

— «Энди-детка», — проговорил президент словно про себя. — Кутила Энди… Я понятия не имел, что за штучка эта Ардис. Я думал, она была банковским служащим или чем-то в этом роде, когда он встретил ее в Англии. Но с какой стати Ванфландерену хотеть, чтобы она работала на Орсона?

— Я считаю, сэр, что это работало на их систему, на их цепочку. — Пэйтон поднялся. — Я жду вашего ответа, господин президент.

— «Господин президент», — повторил Дженнингс, покачивая головой, словно никак не мог привыкнуть к этому титулу. — Интересно, как, должно быть, эти слова застревают у вас в горле.

— Простите?

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду, доктор. Вы врываетесь сюда в час ночи с этим параноидальным сценарием и просите меня пойти на такие нарушения закона, которые могут привести к импичменту. Затем я задаю вам несколько вопросов, и вы выкладываете мне следующее: во-первых, вы не стали бы голосовать за меня; во-вторых, я все упрощаю; в-третьих, в лучшем случае, я всего лишь предшественник лучших людей; в-четвертых, я не могу отличить совпадений от важных, пусть неявных проявлений…

— Этого я не говорил, господин президент.

— Вы это подразумевали.

— Вы просили говорить начистоту, сэр. Если бы я мог подумать…

— А, да ладно вам, расслабьтесь, — сказал Дженнингс, вновь поворачиваясь к старинному столу с бумагами. — Вы знаете, что во всем Белом Доме не найдется ни единого человека (а штат его — больше тысячи), кто осмелился бы сказать мне такое? Не считая моей жены и дочери, но, опять-таки, они не входят в официальный штат, и они обе покруче вас, между прочим.

— Если я оскорбил вас, я принесу извинения…

— Ради Бога, не надо. Я ведь вам сказал, что вы прошли экзамен и мне бы не хотелось снижать оценку. Я также не позволил бы никому, кроме разве такого сумасшедшего, как вы, просить меня о том, о чем вы попросили. Я бы просто-напросто не доверился им… Получайте зеленую улицу, доктор. Езжайте куда хотите, хоть к черту на кулички, только держите меня в курсе. Я вам дам сверхсекретный номер, который известен только моей семье.

— Мне нужна президентская санкция на неразглашение. Я ее уже приготовил.

— Чтобы спасти свой зад?

— Вовсе нет, сэр. Я также подпишу ее и возьму на себя всю ответственность.

— Тогда почему?

— Чтобы защитить тех из моих подчиненных, кто так или иначе оказался втянутым в это дело, но не имеет представления о его подлинной сути. — Пэйтон полез в карман пиджака и извлек сложенный лист бумаги. — Вот здесь ясно указывается, что все делается без согласования с вашим штатом.

— Спасибо вам с кисточкой. Значит, нас вдвоем вздернут.

— Нет, господин президент. Только меня. Пункт о неразглашении включен в акт Конгресса от 1947 года, где говорится о правовой основе, на которой действует ЦРУ. Этот пункт разрешает управлению выходить за рамки своих полномочий во время национального кризиса.

— И все же любая санкция имеет свои границы.

— Да, сэр. Это — на пять дней.

— Я подпишу, — сказал Дженнингс, принимая документ и в то же время протягивая руку к столу времен королевы Анны еще за одним. — А пока я подписываю, мне бы хотелось, чтобы вы прочли вот это. Собственно, это необязательно: как и большинство компьютерных распечаток из пресс-службы, она запаздывает. Она поступила ко мне сегодня днем.

— Что это?

— Аналитический разбор кампании, цель которой — выставить конгрессмена Эвана Кендрика в списке кандидатов от партии в следующем июне, — президент сделал паузу. — Как кандидата в вице-президенты, — вкрадчиво прибавил он.

— Могу я взять это? — спросил Пэйтон, сделав шаг вперед и протягивая руку.

— Я подумал, что у вас может возникнуть такое желание, — заметил Дженнингс, передавая продолговатый листок директору Отдела специальных проектов. — Мне было интересно, воспримете ли вы это так же серьезно, как Сэм Уинтерс воспринял вас.

— Да, сэр, — откликнулся Пэйтон, молниеносно охватывая взглядом раздражающую глаза компьютерную графику.

— Если в этой вашей параноидальной идее и есть что-то, вы можете здесь найти для нее пищу, — сказал президент, пристально наблюдая за незваным гостем. — Люди из моей пресс-службы говорят, что это может пройти — пройти легко и просто. На следующей неделе, скажем, семь влиятельных газет на Среднем Западе поднимут на стяг имя Кендрика. Три газеты из вышеупомянутых владеют радио- и телестанциями в густонаселенных районах на севере и юге, и, кстати, о совпадениях, им доставили аудио- и видеозаписи интервью конгрессмена на телевидении.

— Кто доставил? Здесь этого нет.

— Здесь этого и не должно быть. В Денвере есть комитет, где сидений в два раза больше, чем седалищ, — никто об этом комитете толком ничего не слышал…

— Но это же просто невероятно!

— Почему же, — возразил Дженнингс, — конгрессмен может оказаться весьма обаятельным кандидатом. В нем есть какой-то спокойный огонь. Он излучает уверенность и силу. Кендрик может пройти — легко и просто, как говорят мои люди.

— Я говорю не о том, что это невероятно, господин президент. Когда мне предлагают настолько явную связь, даже я вынужден дать задний ход. Это слишком просто, слишком очевидно. Я не могу поверить, что приверженцы Болингера настолько тупы. Это уж слишком их уличает и, что совершенно очевидно — слишком опасно.

— Вы меня сбиваете с толку, доктор. Я думал, что вы воскликнете что-нибудь вроде: «Ага, мой дорогой Ватсон, вот где улика!» Но вы не кричите ничего подобного, так ведь?

— Так.

— Если уж я подписываю этот чертов клочок бумаги, который может подвести меня под импичмент, то полагаю, что имею, по крайней мере, право знать почему.

— Потому что это и в самом деле слишком очевидно. Люди Болингера узнают, что Эван Кендрик вот-вот станет центром национальной кампании за смещение прежнего вице-президента, поэтому они нанимают палестинских террористов, чтобы те его убили? Только маньяку придет в голову такое решение. Одна ошибочка в тысяче и одной детали, один убийца, взятый живьем, — а мы взяли одного живьем, и след может привести к ним… приведет к ним, если вы подпишете бумагу.

— Кого же тогда вы ожидаете найти? Что вы ожидаете найти?

— Не знаю, сэр. Возможно, нам придется начать с этого комитета в Денвере. Месяцами Кендрика выводили под солнце политических юпитеров, чего сам он вовсе не хотел — он от этого бежал, если уж на то пошло. И вот теперь, накануне решающего броска, случается кошмар Фейрфакса и неудавшееся нападение на Меса Верде, неудавшееся из-за старика, которому возраст не помешал действовать очень решительно. Он убил трех террористов.

— Кстати, я хотел бы его увидеть, — вставил Дженнингс.

— Я организую такую встречу, но вы можете пожалеть об этом.

— То есть?

— Есть две группировки, два лагеря, и ни один нельзя назвать тупым и нахрапистым. И все же, внешне, один из них совершил невероятно грубый промах, а это никак не вписывается в картину.

— Вы снова сбиваете меня с толку…

— Я и сам сбит с толку, господин президент… Вы подпишете эту бумагу? Вы дадите мне пять дней?

— Дам, доктор Пэйтон, только почему у меня такое чувство, будто меня подводят к гильотине?

— Неполадки с киномеханикой, сэр. Публика никогда не позволит снести вам голову.

— Публика может страшно заблуждаться, — заметил президент, наклоняясь над столом времен королевы Анны и подписывая документ. — И это только часть истории, профессор.

Уличные фонари вдоль чикагской Лэйк Шор Драйв мерцали в хлопьях падающего снега и рисовали причудливые картинки на потолке в отеле «Дрейк». Было начало третьего ночи. Мускулистый белокурый мужчина крепко спал в своей кровати и дышал глубоко и ровно, как будто даже во сне контролировал себя. Внезапно дыхание его сбилось — тишину комнаты разорвал резкий телефонный звонок. Мужчина мгновенно сел на кровати, выпутал ноги из широкого одеяла и спустил их на пол, а затем схватил телефонную трубку.

— Да? — сказал Милош Варак; голос его звучал так, словно ему позвонили в контору, а не разбудили среди ночи.

— У нас возникла проблема. — Сэмюэль Уинтерс говорил из своего кабинета в Синвид Холлоу, Мэриленд.

— Вы можете говорить о ней, сэр?

— Я не вижу, почему бы и нет, по крайней мере — вкратце и с иносказаниями. Эта линия не прослушивается, и я не могу себе представить, кому придет в голову подключиться к вашей.

— С иносказаниями, пожалуйста.

— Приблизительно семь часов назад нечто ужасное произошло в доме, что в Виргинии…

— Шторм? — прервал его Варак.

— Если я правильно понял вас — да, ужасный шторм с огромными потерями.

— Икар? — Варак почти кричал.

— Его там не было. Не было его и в горах, где была предпринята подобная попытка, однако она провалилась.

— Эммануэль Уэйнграсс, — прошептал чех еле слышно. — Он был мишенью. Я предвидел, что это произойдет…

— На первый взгляд это так не выглядело. А почему вы так решили?

— Позже, сэр… Я приехал из Ивэнстоуна около двенадцати тридцати.

— Я знаю, что вас не было. Я к вам дозваниваюсь уже часами, но, конечно, не мог просить передать вам кое-что. Все идет по плану?

— События разворачиваются даже скорее, чем мы думали, но дело не в этом. По радио ничего не передавали ни о первом, ни о втором нападении, удивительно, не правда ли?

— Если все пойдет так, как я надеюсь, — отозвался Уинтерс, — вы ничего и не услышите по меньшей мере несколько дней, если услышите вообще.

— Почему?

— Потому что я сам все это и организовал. Человек, которому я доверяю, нанес частный визит на шестнадцать ноль-ноль при моем посредничестве. Он сейчас там. Если вообще существует возможность поймать тех, кто несет ответственность за это, то ему понадобится запрет на информацию.

С Милоша Варака вдруг свалилась огромная тяжесть — в эту минуту он понял, что Сэмюэль Уинтерс не предатель, который затаился в Инвер Брассе. Кто бы ни был тот информатор, он ни за что не стал бы продолжать охоту за убийцами, коль скоро их послали из Сан-Диего. Помимо частички уясненной правды и полученного облегчения, чех теперь имел человека, которому можно было довериться.

— Сэр, пожалуйста, выслушайте меня очень внимательно. Это жизненно важно и срочно — я повторяю: срочно. Вы должны завтра собрать встречу, и чем раньше, тем лучше. Она должна произойти днем, а не ночью. Каждый час имеет значение, в каком бы временном поясе мы ни находились.

— Это ошеломляющая просьба.

— Назовите это чрезвычайным положением. Это и есть чрезвычайное положение, сэр… И каким-то образом, каким-то путем я должен создать еще одно чрезвычайное положение. Я должен заставить кое-кого действовать.

— Вы можете назвать мне причину, не вдаваясь в подробности?

— Да. Единственное, что, как мы считали, никогда не может случиться с Инвер Брассом, случилось. Там есть некто, кто там не должен быть.

— Господи!.. Вы уверены?

— Уверен. Несколько секунд назад я вычеркнул вас как возможного кандидата.

Четыре двадцать пять утра в Калифорнии; семь двадцать пять в восточных штатах.

Эндрю Ванфландерен сидел в своем жестком велюровом кресле, глаза его остекленели, отяжелевшее тело раскачивалось, волнистые седые волосы растрепались. В бешенстве он запустил тяжелым стаканом с виски в телевизор, стакан задел шкаф красного дерева и, не причинив больше никакого вреда, шлепнулся на белый ковер. Закипая еще больше, Ванфландерен схватил мраморную пепельницу и послал ее в заставку двенадцатичасовых новостей. Картинка на выпуклом стекле разлетелась на мелкие осколки, внутри телевизора что-то взорвалось, и черный дым повалил из его электронных потрохов. Ванфландерен что-то нечленораздельно проревел. Секунду спустя из спальни выбежала его жена.

— Что ты делаешь?! — взвизгнула она.

— Там — ох! — ничего, ни черта там нет! — выкрикнул он. Лицо и шея у него налились кровью, на лбу и горле вздулись вены, он с трудом выдавливал из себя слова. — Ни единого звука! Что случилось? Что вообще происходит? Они же не могут! Я выложил им два миллиона чистоганом!

И тут совершенно внезапно Эндрю рванулся из кресла, его била дрожь. Трясущимися ладонями пытаясь оттолкнуть невидимую стену, он рухнул на пол. Когда его лицо уткнулось в ковер, яростный крик вырвался из его горла — и это был последний звук Эндрю Ванфландерена.

Его четвертая жена Ардис Войак Монтре Фрэзьер-Пайк Ванфландерен сделала несколько шагов вперед, лицо ее побелело, кожа на нем натянулась, словно пергаментная маска, огромные глаза не отрывались от мертвого тела мужа.

— Ты, сукин сын, — прошептала она. — Как ты посмел бросить меня одну посреди всей каши, которую сам заварил?

32

Ахбияд собрал своих четырех «святых отцов» в комнате мотеля, которую он делил с самым молодым членом группы, тем самым, что бегло говорил по-английски и никогда не был в Омане. Было пять часов в Колорадо, долгое ожидание подошло к концу. Свидания не будет. Команда номер два не дала о себе знать, что означало: Йозеф и его люди мертвы, другого объяснения не было. Закаленный ветеран, хотя и наполовину еврей, ненавидящий все, что связано с Западом или Израилем. Он никогда не позволил бы ни одному из своего отряда попасть в руки врагов живыми. Вот почему он потребовал, чтобы мальчик-калека, которого они не могли не взять с собой, должен постоянно быть рядом с ним.

«При первых же признаках того, что нас могут схватить, я прострелю тебе голову, мальчик. Ты это понимаешь?»

«Я сделаю это первым, старик. Славная смерть мне желанней моей жизни».

«Я верю тебе, юный глупец. Только помни слова Азры. Живой ты можешь сражаться, мертвый — нет».

Принявший мученическую смерть Азра был прав, подумал Ахбияд. И все же Азра не достиг той конечной цели, к которой стремились все, кто верил. А это — умереть сражаясь. А угрожающее молчание, последовавшее за атакой на дом в Виргинии, отсутствие Йозефа и его людей — все это могло быть только ловушкой. Типично западный образ мышления: отрицай достигнутое, не признавай ничего; замани охотников дальше в лес и приведи их в ловушку. Это настолько бессмысленно! Если приманкой в ловушке была возможность расправиться с врагом, что значила по сравнению с этим смерть? В мученической кончине им откроется такой экстаз счастья, какого они никогда не знали здесь, на земле. Нет и не было большей славы для правоверного, чем войти в нежные облака небесных садов Аллаха с кровью врагов на руках, добытой в священной войне.

Их образ мыслей всегда приводил Ахбияда в замешательство. Разве христиане сами не твердят о чести попасть в объятия Христа ради дела Христова, разве не призывают к войнам во имя его? Разве евреи не преисполнены гордости за то, что они избранный народ под дланью авраамова бога? Что́ все остальные в сравнении с ними? Они сражаются за свое спасение, как Маккавеи.[14] Что же, Аллах не достоин находиться в этой компании? Кто так постановил? Христиане и евреи? Ахбияд не был глубоко просвещен в подобных вопросах, если уж говорить начистоту. Он просто пытался разобраться в их сложных хитросплетениях, он слушал, чему учили его старейшины. Их уроки были ясны: враги были весьма скоры и изобретательны в придумывании нанесенных им обид в качестве предлога для схватки. Но еще быстрее они отказывались поверить, что причинили боль другим. Евреи и христиане весьма громогласно призывали всевышнего в любой переделке, где им могла грозить опасность. Они отказывали каким-то грязным палестинцам в праве на святость их дела, однако не могли отказать им в праве принять мученическую смерть за святое дело. Они не посмеют лишить их этого права в глухом местечке под названием Меса Верде, за тысячи километров от Мекки.

— Братья мои, — начал Ахбияд, обращаясь к своим четверым подчиненным, собравшимся в тесной убогой комнатушке мотеля. — Наше время пришло, и мы ступаем навстречу ему с радостным трепетом, зная, что впереди нас ждет мир гораздо прекраснее, спокойная пристань, где мы будем свободны. Если волей Аллаха мы останемся живы для новых сражений, то вернемся домой, к нашим братьям и сестрам, с чувством выполненного долга священной мести, долга, который уже давно вопиет к небесам об отмщении. И мир узнает, что мы это совершили, узнает, что пятеро смельчаков преодолели все преграды и смешали с землей две твердыни, которые выстроил наш главный враг, чтобы остановить нас… А сейчас нам пора подготовить себя. Сначала — с помощью молитв, а затем займемся более практическими делами. В соответствии с тем, что станет нам известно, мы нанесем удар тогда, когда они меньше всего ожидают нападения — не под покровом ночи, а при свете дня. К закату мы либо будем слушать священную молитву, либо очутимся в руках Аллаха.

Было всего несколько минут после полудня, когда Калехла спустилась с трапа самолета и вышла в зал ожидания международного аэропорта в Сан-Диего. Она сразу же поняла, что за ней следят, главным образом потому, что наблюдавший за ней человек и не думал притворяться. Грузный мужчина в плохо сидящем на нем габардиновом костюме жевал воздушную кукурузу из картонного пакетика, который держал в руках. Он кивнул ей, повернулся и двинулся по широкому заполненному толпой коридору к выходу. Это был сигнал. Через мгновение Рашад уже поравнялась с ним и пошла рядом, приспосабливаясь к его неспешной походке.

— Что произошло? — спросила она.

— Позвоните шефу. У меня такое впечатление, что началось светопреставление, только звоните из одного из этих телефонов, не от меня, если мы вообще отправимся ко мне. Я подожду вас там, впереди. Если мы работаем одной командой, просто кивните и идите за мной… на некотором расстоянии, естественно.

— Честно говоря, я не прочь бы была узнать ваше имя. Хоть что-нибудь.

— Пожалуйста — Шапов.

Калехла окинула идущего рядом с ней человека молниеносным взглядом, чтобы оценить, как выглядит секретный агент, который так прославился в управлении, что стал настоящей легендой.

— Восточный Берлин? Прага? Вена?..

— Кстати, — прервал ее мужчина в помятом габардиновом костюме, — не забудьте позвонить.

Рашад остановилась у следующего телефона-автомата. Она была взволнована, а кроме того, не очень разбиралась в последних телефонных новшествах, поэтому, нажав кнопку, изобразила запинающуюся английскую речь с французским акцентом и заказала номер, который уже давно знала наизусть.

— Да? — отозвался Митчел Пэйтон на другом конце провода.

— Эм Джи, это я. Что случилось?

— Эндрю Ванфландерен умер сегодня рано утром.

— Убит?

— Нет, умер от апоплексического удара, мы это точно установили. В его крови было изрядное количество алкоголя, да и выглядел он отвратительно — небритый, глаза налиты кровью; от него несло потом и еще кое-чем похуже… и все же это был удар.

— Черт…

— Есть еще несколько интересных обстоятельств. Он просидел перед телевизором по меньшей мере несколько часов и явно разбил его мраморной пепельницей.

— Это трогательно, очень трогательно, — промурлыкала секретный агент из Каира. — А что говорит его жена?

— Проливая реки слез и умоляя дать ей возможность поскорее удалиться от суетного мира, несгибаемая вдова утверждает, что муж был подавлен серьезными потерями на рынке и в других капиталовложениях. О которых, как она уверяет, ей ничего не известно, хотя, конечно же, ей известно все.

— А вы проверяли ее информацию?

— Естественно. Его общие капиталы могли бы прокормить несколько малых народностей. Две его лошади выиграли в Санта-Аните на прошлой неделе и, бок о бок с несколькими еще, резво галопируют к стоимости в миллионы, по оценкам скаковых конюшен.

— Стало быть, она лгала.

— Она лгала, — согласился Пэйтон. — Но необязательно насчет подавленности.

— Давайте попробуем заменить это слово на ярость. Маниакальную ярость в сочетании с истерическим страхом. Чего-то не произошло? — предположила Калехла.

— Что-то не вышло на свет Божий, даже если и случилось. Может, случилось, а может, и не случилось… А может — и это могло быть побудительной причиной, — может быть, некоторые из убийц были захвачены живьем, как это произошло в Меса Верде.

— Можно сделать так, что любой захваченный наговорит целые тома, при том, что сам он об этом даже не подозревает.

— Именно. Все, что нужно — это всего лишь один источник, который мог бы описать хоть одну явку, метод передвижения, перевалочный пункт. У нас есть такой источник, такой человек. Слишком много осложнений здесь, чтобы что-то скрывать. Кто бы ни стоял за этими убийствами, он должен был это понимать, по крайней мере — подозревать это. Возможно, именно эти мысли и занимали Эндрю Ванфландерена.

— А как дела с арестованным?

— Он сейчас под врачебным контролем. Это маньяк, перепробовавший все — от самоудушения до заглатывания собственного языка. В результате им пришлось ввести ему транквилизаторы, чтобы хоть немного снять напряжение. Врачи говорят, что через час-два мы уже должны получить первые отчеты.

— А что я должна делать, Эм Джи? С моей стороны, наверное, будет не слишком учтиво навестить скорбящую вдову?..

— Напротив, моя дорогая, — прервал ее Пэйтон. — Именно это ты и должна сделать. Когда личность вроде миссис Ванфландерен принимает на себя обязанности, которые включают тесные контакты с потенциальным преемником нынешнего президента Соединенных Штатов, личные соображения отходят на второй план… Ты, конечно же, рассыплешься в извинениях, ну а дальше будешь придерживаться прежнего сценария.

— Моего появления она ожидает меньше всего. Это может вывести ее из равновесия.

— Я рад, что ты согласна.

— А как насчет Шапова? Мы в одной команде?

— Только если он тебе нужен. Мы одолжили его морской разведке в качестве консультанта, и я рад, что он здесь, но я бы предпочел, чтобы ты вначале сыграла соло. Однако проработайте способы связи.

— Насколько я понимаю, его не вводили в курс дела.

— Нет, просто сказали, чтобы он помогал тебе во всем.

— Понятно.

— Эдриен, — сказал Пэйтон. — Тебе нужно знать еще кое-что. Возможно, мы приблизились на шаг к нашему белокурому европейцу и не менее, чем все остальное, нам важно знать, что он замышляет.

— А кто он? Вы это выяснили?

— Мы не знаем, кто именно он такой, но, по-моему, он работает на людей, которые хотят видеть Эвана в Белом Доме…

— О Господи! Да у него в жизни не было такой мысли! Кто эти люди?

— Очень богатые и очень изобретательные, я бы сказал. — Пэйтон вкратце рассказал ей о готовящейся национальной кампании за то, чтобы сделать Кендрика вице-президентом. — Дженнингс сказал, что его люди уверены: это может пройти «легко и просто», как он выразился. И, по-моему, он ничего не будет иметь против.

— Продумано все, вплоть до реакции самого президента, — промолвила Калехла. — Каждый шаг, каждая мелочь была продумана и проанализирована. Все, кроме одного.

— Что ты имеешь в виду?

— Реакцию Эвана, Эм Джи. Он никогда на это не согласится. Получается, что здесь действуют две группировки. Одна старается протолкнуть нашего героя-конгрессмена в список претендентов, а другая из последних сил старается этого не допустить.

— Я пришел к тем же заключениям и так и сказал президенту. Приступайте к работе, агент Рашад. Позвони мне, когда устроишься в гостинице. К тому времени у меня, возможно, уже будут новости от врачей.

— Очевидно, мне нельзя дать о себе знать дедушке с бабушкой, да? Они живут здесь неподалеку, вы ведь знаете.

— Господи, я что, разговариваю с двенадцатилетней девчонкой? Об этом даже речи быть не может!

— Все ясно.

Пятнадцать часов по принятому в восточных штатах времени, зимний день, лимузины припаркованы у подъезда в имении Синвид Холлоу. Шоферы покуривают сигареты и неспешно переговариваются друг с другом. Внутри, в доме, началось совещание.

— Эта встреча будет краткой, — сказал Милош Варак, обращаясь к членам Инвер Брасса. Они сидели в креслах в большом сумрачном кабинете, свет ламп падал на обращенные к нему лица. — Я позволил себе обратиться к доктору Уинтерсу, так как счел, что вы должны быть срочно информированы.

— Очевидно, информация эта должна быть крайне важной, — кисло промолвил Эрик Сандстром. — Я уехал из своей лаборатории, не оставив указаний, а они понятия не имеют, что им делать без меня.

— Ты вытащил меня из зала суда, Милош, — присоединилась Маргарет. — Надеюсь, ты, как всегда, прав.

— Я прилетел из Нассау, — отозвался Гидеон Логан, посмеиваясь. — Когда начал звякать этот чертов телефон на моей посудине, я не был занят ничем особенно важным, если не считать рыбной ловли. И кроме того, клев был паршивый.

— А я даже такими заботами не могу похвастаться, — объявил Джекоб Мендель. — Я болел, когда эта пикалка ожила. Я ее сначала даже и не расслышал.

— Полагаю, нам стоит приступить к делу, — сказал Сэмюэль Уинтерс с заметным напряжением, в его голосе звучало нетерпение и что-то еще, вполне возможно — злость. — Известие убийственное.

Маргарет Лоувел бросила взгляд на седовласого историка.

— Сейчас приступим, Сэм, мы просто хотели перевести дух.

— Пусть я говорил о рыбной ловле, — заметил Гидеон Логан, — но думал вовсе не о ней, Сэмюэль.

Председатель Инвер Брасса кивнул, безуспешно стараясь заставить себя улыбнуться.

— Извините, если я кажусь раздражительным. Истина состоит в том, что я испуган, как будете испуганы и вы.

— В конце концов, это может оказаться важнее наших лабораторных опытов, — мягко согласился Сандстром с видом человека, услышавшего справедливый упрек. — Пожалуйста, продолжайте, Милош.

«Наблюдай за каждым лицом, за каждой парой глаз. Подмечай малейшее подергивание мускулов, трепетание век, морщинки, прорезавшиеся на лбу. Ищи одного из этих четырех сидящих рядом людей. Один из них — предатель».

— Палестинские террористы совершили налет на имения конгрессмена Кендрика в Виргинии и Колорадо. Было много жертв.

Все откинулись в креслах или же подались вперед в шоке; подавленные вскрики вырвались из полураскрывшихся губ, на Варака посыпались вопросы:

— Кендрика убили?

— Когда это случилось?

— Я ничего не знал об этом.

— Живым кого-нибудь взяли?

— Я отвечу на все вопросы, на какие смогу, — ответил координатор Инвер Брасса, — но вынужден заметить, что у меня нет всей информации. Говорят, что Кендрик жив и сейчас взят под охрану. Оба нападения произошли вчера во второй половине дня или, возможно, ближе к вечеру…

— Возможно? — воскликнула Маргарет Лоувел. — Вчера? Почему мы все ничего не знаем об этом, почему страна об этом ничего не знает?

— На эту информацию наложен запрет, вероятно, по просьбе контрразведки.

— Явно для того, чтобы добраться до арабов, — проговорил Мендель. — Они убивают ради газетной шумихи, и если не получают ее, то сходят с ума окончательно. А сумасшедших выловить нетрудно…

— Кроме того, если они живы, им придется выбираться из страны, — прибавил Сандстром. — Как они могут выбраться, Варак?

— Это зависит от того, насколько продумана их операция, сэр. От того, кто дал им возможность проникнуть в страну.

— Кто-нибудь из этих палестинцев был захвачен живым? — не унимался Гидеон Логан.

— Я могу лишь предполагать, — ответил чех. — Мне удалось кое-что выискать до того, как запрет на информацию стал всеобщим; в это время человеческие потери еще не были известны.

— Так каковы ваши предположения? — спросил Сандстром.

— В лучшем случае, шансы на то, что кто-то из преступников был захвачен живым, равняются десяти-пятнадцати процентам. Эта цифра основана на статистике захватов по Ближнему Востоку. У террористов вошло в обычай зашивать в лацканы капсулы с цианидом, носить с собой спрятанные лезвия, иглы, приклеенные пластырем к различным частям тела — все, что дает возможность лишить себя жизни, только бы не выдать ничего под пытками или под наркотиками. Вспомните: смерть для этих людей ничего не значит. Она — всего лишь обряд для вступления в новую жизнь, полную счастья, которого здесь им перепадает немного.

— Значит, все же возможно захватить парочку террористов живыми, — настаивал Логан, больше утверждая, чем спрашивая.

— Это, конечно, самый оптимальный вариант, если только он вообще возможен.

— А почему это так важно, Гидеон? — спросил Сэмюэль Уинтерс.

— Потому что мы все прекрасно знаем, какие меры принимались для безопасности Кендрика, — откликнулся чернокожий, всматриваясь в лицо Варака, — и я думаю, чрезвычайно важно выяснить, как невежественным фанатикам удалось обойти все преграды. Что ты думаешь на этот счет, Милош?

— Это лишь мое личное мнение, но я думаю, не пройдет и несколько дней, как спецслужбы придут к тому же выводу, что и я.

— Что же это за вывод, черт побери? — воскликнула Маргарет Лоувел, ее голос прозвучал неожиданно резко и громко.

— Я полагаю, вы все знаете о Эндрю Ванфландерене.

— Нет, — сказала Лоувел.

— А что мы должны знать о нем? — поинтересовался Гидеон Логан.

— Что мы должны знать? — подхватил Мендель.

— Он скончался, — заявил Эрик Сандстром, откидываясь в кресле.

— Что???

— Это случилось сегодня утром в Калифорнии — слишком поздно, чтобы сообщение появилось в восточных газетах, — объяснил Уинтерс. — Причиной смерти считается сердечный приступ. Я услышал сообщение по радио.

— И я, — добавил Сандстром.

— А я не слушаю радио, — сказала Лоувел.

— Я был на яхте, а потом — в самолете, — сообщил Логан.

— А я на баскетбольном матче, — промолвил Джекоб Мендель с виноватым видом.

— Это не самые потрясающие новости на сегодня, — продолжил Сандстром, выпрямившись в кресле. — В последних выпусках «Пост» это сообщение поместили, по-моему, на четвертой странице, хотя в этом городе Ванфландерена, между прочим, хорошо знали.

— А какая тут связь с палестинцами? — спросил Логан, не сводя темных глаз с Варака.

— Так называемый сердечный приступ вызывает некоторые сомнения, сэр.

Все лица вокруг стола словно окаменели — застывшие, суровые. Медленно они подняли головы и посмотрели друг на друга — ощущение огромной важности того, что означали эти слова, накрыло их, словно мощная волна.

— Это довольно необычное заявление, Варак, — спокойно сказал Уинтерс. — Не будете ли вы добры объяснить его так, как вы это сделали мне?

— Люди, окружающие вице-президента Болингера, те, кто вложил в его партию большие средства и кому есть что терять, разделились. Мне стало известно, что возникли разные фракции. Одна хочет заменить вице-президента другим конкретным кандидатом, другая желает сохранить нынешнего, а еще одна настаивает на том, чтобы подождать, пока политическая обстановка не определится более четко.

— И что из этого следует? — подстегнул его Джекоб Мендель, снимая очки в серебряной оправе.

— Единственный человек, который совершенно явно не подходит никому — это Эван Кендрик.

— Ну и? — подхватила Маргарет.

— Все наши действия включают элемент риска, — ответил Варак. — Я никогда не пытался преуменьшить этот факт, несмотря на то, что обещал вам анонимность. Тем не менее, пришлось создать политический комитет, через который распространялись материалы и финансовая поддержка, позволяя при этом остаться в тени. Все это заняло не одну неделю, и не исключено, что известия об этом уже дошли до Сан-Диего… Нетрудно вообразить себе реакцию людей Болингера, особенно фракции его приверженцев. Кендрик — признанный герой Америки, кандидат, который на гребне славы может взлететь на вершину, как, по нашим соображениям, все это и должно произойти. Эти люди могли запаниковать и пойти на срочные, решительные меры… Среди таких должны были быть и Ванфландерены, ведь миссис Ванфландерен стоит во главе штата вице-президента и имеет широкие связи в Европе и на Ближнем Востоке.

— Боже мой! — воскликнул Сандстром. — Не хотите же вы сказать, что Болингер отвечает за все эти нападения террористов, за все эти убийства?

— Непосредственно — нет, сэр. Это скорее нечто вроде фразы короля Генриха по поводу Томаса Беккета, которую он обронил среди своих придворных: «Неужели никто не избавит меня от этого беспокойного священника?» Король не отдавал приказов, не давал указаний, он просто задал наводящий вопрос, сделав это как бы в шутку, однако его рыцари уловили суть. А здесь суть в том, что люди, обладающие властью, пошли на то, чтобы отыскать этих наемных убийц, а потом снабжать их всем необходимым здесь.

— Это немыслимо, — свистящим шепотом проговорил Мендель, сжимая в пальцах очки.

— Подождите минутку, — вмешался Гидеон Логан, массивная голова склонена набок, глаза все еще не отрываются от чеха. — Вы предположили, что «приступ» Ванфландерена мог быть чем-то совсем другим. Что заставляет вас подозревать это?

— Впервые у меня возникли подозрения, когда я узнал, что через час после того, как тело поступило в морг, миссис Ванфландерен отдала приказ о его немедленной кремации, заявив, что у них якобы было взаимное соглашение об этом.

— И вышеназванная процедура полностью исключила какую-либо возможность аутопсии, — адвокат Лоувел кивнула головой, разъясняя очевидное. — А что о связи с палестинцами, Милош?

— Прежде всего — совпадения во времени. Спортсмен, здоровяк, без каких-либо намеков на перенапряжение в прошлом, вдруг умирает меньше чем за двадцать четыре часа после налетов на дома Кендрика. Затем, конечно, то, что я узнал о широких связях миссис Ванфландерен на Ближнем Востоке; к этому меня подтолкнула наша краткая беседа с ней в последнюю встречу. Вот факты, которые следователи из Федерального бюро в ближайшие дни соберут и сопоставят и, если они окажутся действительно важными, отыщут вероятную причину, которая связывала их с убийствами.

— Но если Ванфландерен действительно связан с террористами, почему его убили? — спросил озадаченный Сандстром. — Он был одним из тех, кто держал в руках поводья.

— Я отвечу на это, Эрик, — проговорила Маргарет Лоувел. — Лучший способ избавиться от улик — уничтожить их. Убивают курьера, а не того, кто послал записку. Таким образом вдохновитель всего оказывается вне досягаемости.

— Это уж чересчур! — воскликнул Джекоб Мендель. — Могут ли высшие правительственные сферы быть скопищем таких подонков?

— Мы прекрасно знаем, что могут, друг мой, — ответил ему Уинтерс. — Иначе мы с вами не занимались бы тем, чем мы занимаемся.

— В этом вся трагедия, — проговорил финансист, покачивая печально головой. — Такая многообещающая нация и так прогнила изнутри. Они готовы преступить все правила, все законы. Ради чего?

— Ради своей шкуры, — невозмутимо отозвался Гидеон Логан.

— Что, по-вашему, произойдет, Милош? — спросила Маргарет Лоувел.

— Если мои выводы не беспочвенны и запрет на информацию в самом деле действует, я полагаю, что будет состряпана история, объясняющая факты, где не будет места даже намеку на возможность контакта между террористами и государственными чиновниками. Найдут козла отпущения, желательно уже покойного. Вашингтон не может позволить себе действовать иначе: полетит к чертям вся внешняя политика.

— А Болингер? — Сандстром вновь откинулся на спинку кресла.

— Официально, если найденные «виновные» окажутся достаточно убедительными, его, как вы здесь выражаетесь, снимут с крючка. Но нас это не касается.

— Весьма любопытное заявление, чтобы не сказать — откровенное, мистер Варак, — промолвил Уинтерс. — Может быть, вы поясните его?

— Охотно, сэр. Хотя я должен вернуться в Чикаго, я договорился кое с кем из служащих телефонной компании в Сан-Диего: они будут делать для меня записи абсолютно всех телефонных переговоров с резиденцией Болингера, с его кабинетом и всеми без исключения служащими. Они будут указывать номер звонившего и время, включая звонки из телефонов-автоматов вместе с их местонахождением. Не ошибусь, если предположу, что у нас в руках будет достаточно доказательств, пусть и косвенных, для того, чтобы убедить вице-президента тихо и красиво отказаться от участия в будущих выборах.

Последний лимузин свернул прочь с подъездной дороги, когда Сэмюэль Уинтерс положил трубку телефона в изысканно отделанной, увешанной гобеленами гостиной и присоединился к Вараку, стоявшему у большого окна, выходившего на фасад.

— Кто из них? — проговорил чех, глядя вслед исчезающему автомобилю.

— Думаю, вы узнаете это раньше, чем в Калифорнии наступит рассвет… Вертолет будет здесь через несколько минут. Реактивный самолет готов к взлету в четыре тридцать в Истоне.

— Благодарю вас, сэр. Надеюсь, мы не зря все это готовим.

— Ваша версия была очень убедительной, Милош. Кто бы это ни был, он не посмеет позвонить. Ему или ей придется явиться лично. В гостинице все готово?

— Да. Мой водитель в аэропорту в Сан-Диего будет снабжен ключами от служебного входа и номера. Я воспользуюсь грузовым лифтом.

— Скажите мне, — спросил седовласый историк, — а не может ли быть так, что сценарий, который вы сегодня днем нам представили, окажется правдой?

— Нет, сэр, этого не может быть. Его жена никогда не позволила бы этого. Она бы всадила ему пулю в голову, попытайся он сделать нечто подобное. Такие вещи хоть и трудно проследить, но все же возможно; она профессионал и никогда не стала бы рисковать.

Вдали, над водами Чесапикского залива, уже слышался рокот вертолетных двигателей. Он становился все громче.

Калехла уронила на пол сумочку, швырнула две коробки и три кулька с покупками на кровать и плюхнулась вслед за ними. Она попросила Шапова высадить ее у универмага — ей же нужно было обзавестись какой-нибудь одеждой, ибо та, что у нее была раньше, осталась либо в Каире, либо в Фейрфаксе, либо в багамской полицейской машине, а может — на авиалайнере ВВС США.

Сев на кровать, она потянулась за телефоном и набрала нужные цифры, чтобы дозвониться до Пэйтона в Лэнгли, Виргиния.

— Да?

— Эм Джи, ты хоть когда-нибудь заходишь домой?

— А ты-то дома, милая моя?

— Я уже забыла, что это такое, дядя Митч.

— Дядя?.. Боже ты мой, наверное, ты сейчас захочешь покататься на пони. Так что у тебя новенького?

— Кстати, о доме, о своем доме, я недавно слышала от нашего общего друга.

— Ну и ну, ты делаешь успехи.

— Это не я, это он. Он даже упоминал двадцать или тридцать лет.

— Чего?

— Понятия не имею. Настоящего дома, детей и всего такого прочего, наверно.

— Тогда давай постараемся вытащить его живым из этой переделки, Эдриен. Получен первый отчет из клиники — от пленника. Очевидно, они путешествуют как марониты. Этот мальчик мало что знает. Он случайный человек там, его взяли с собой из-за Кендрика. Его покалечило в Омане, где он был с нашим конгрессменом.

— Я знаю, Эван говорил мне. Их везли в полицейском грузовике в Джейбель Шем. На казнь, как они полагали.

— Здесь все в страшном тумане… Этому мальчику рассказывали очень мало — и правильно делали, он совершенно неуправляем. Из того, что нашим химикам удалось выудить из его отрывочного бреда, можно заключить, что две группы должны были встретиться возле аэропорта: «Команда 1» должна была присоединиться к «Команде 2», что предположительно означает, что банда из Фейрфакса намеревалась воссоединиться с бандой из Колорадо где-то здесь.

— Что требует немалой подготовки, Эм Джи, очень уж большие территории это охватывает. Над их маршрутами, вероятно, работали очень башковитые туристические агенты.

— Очень башковитые и очень хорошо замаскированные.

— Между прочим, нас с безутешной вдовой разделяют всего два этажа.

— Ее штат уже настороже. Ее предупредили, что ты зайдешь.

— Тогда я встаю и берусь за работу. Да, мне тут пришлось купить пару мелочей, дабы мой образ соответствовал моему положению, только я не собираюсь оплачивать их из своего кармана — черта с два!

— Ладно, это мы утрясем. Позвони мне, когда закончишь.

Калехла положила трубку, некоторое время еще смотрела на телефон, а затем потянулась за сумочкой на полу. Открыла ее и вытащила клочок из записной книжки, на котором записала телефон Эвана в Меса Верде. Спустя несколько секунд она уже набирала номер.

— Резиденция Кендрика, — ответил женский голос, принадлежавший одной из сиделок.

— Скажите, могу ли я поговорить с конгрессменом? Это мисс Эдриен из Госдепартамента.

— Конечно, мэм, но вам придется подождать, пока я сбегаю позову его. Он вышел, чтобы попрощаться с одним милым молодым греком.

— С кем?

— Я думаю, он грек. Он знаком с множеством людей, которых конгрессмен знал в Аравии, или как там еще это называется.

— Что вы несете?

— Священник. Этот молодой священник из…

— Заберите оттуда Эвана! — завопила Калехла, вскакивая на ноги. — Кричите, зовите охрану! Там еще и другие! Они хотят убить его!

33

«Это оказалось так просто», — думал Ахбияд, наблюдая за происходящим из леса, который рос напротив огромного дома врага. «Простодушный и милый молодой священник, документы у него в полном порядке, и, конечно же, никакого оружия — просто привез великому человеку привет от его друзей. Кто может отказать ему в краткой аудиенции? Этому невинному набожному простаку из далеких земель, который представления не имеет о том, какие формальности нужно пройти, чтобы попасть к великим мира сего». Их враг сам приказал привести священника, несмотря на то, что охрана вначале не пустила его. Ну а все остальное уже устроил изобретательный святоша. Теперь дело было за Ахбиядом и его командой. А уж они не подведут.

Их юный товарищ уже выходит из дома! Пожимает руку ненавистному «Амалю Бахруди» под неусыпным взором охраны в штатских костюмах, но с автоматами в руках. Защитники правого дела могли лишь приблизительно догадываться о количестве охранников; их было как минимум двенадцать человек, вероятно, кто-то еще остался внутри. С благословения Аллаха первая атака многих выведет из строя, большую часть убьет, остальных покалечит.

Их товарища проводили по подъездной аллее к машине, которую он вежливо припарковал на дороге за высокой стриженой изгородью. Осталось всего несколько минут. Да, милосердный Аллах милостиво откликнулся на их просьбу! Еще три охранника появились, увеличив их число перед домом до семи. Делай свою работу, брат наш! Веди машину аккуратно!

Их товарищ подошел к машине, наклонил голову в вежливом поклоне, осенил себя крестом, еще раз пожал руку — теперь уже единственному оставшемуся из провожатых (за высоким кустарником его не было видно). Священник открыл дверцу машины, негромко кашлянул, оперся на спинку сиденья, в то время как его правая рука нащупывала нечто под материей. Неожиданно с кошачьим проворством и ловкостью истинного правоверного он обернулся, в руке его уже был сжат обоюдоострый нож, и он вонзил этот нож в горло охранника прежде, чем жалкий слуга правительства успел понять, что происходит. Хлынула кровь, охранник начал оседать на землю. Террорист одновременно подхватил и тело, и оружие, оттаскивая труп в густую поросль на краю леса. Ахбияд щелкнул пальцами, подавая сигнал братьям, прятавшимся позади него среди деревьев. Трое человек поползли вперед, одетые, как и «белый», в полувоенные формы. В руках у них были легкие автоматы, на поясе висели гранаты.

Убийца, тот самый, что хорошо говорил по-английски, завел машину, включил скорость и медленно повел автомобиль к левому выходу на подъездную аллею. Затем он бросил машину вправо и, наконец, — прямо на вход, другой рукой нащупывая взводное устройство под приборным щитком. Распахнув дверцу, он нацелил машину прямо к тому месту, где сбившиеся в кучку охранники беседовали с конгрессменом, и выпрыгнул из мчавшегося автомобиля на дорожку. Приземляясь, сквозь жуткую какофонию ревущего мотора и грохота от пальбы охранников он услышал женские крики. Одна из сиделок бежала к дверям, что-то несвязно выкрикивая. При виде несущегося на них пустого автомобиля она повернулась и вновь закричала, на этот раз обращаясь к Кендрику, который стоял ближе всех у выложенного плитами входа.

— Уходите! — визжала она. — Они хотят убить вас!

Конгрессмен бросился к тяжелой двери, хватая женщину за руку и проталкивая ее перед собой, в то время как охрана начала палить по пустому железному монстру, внезапно взбесившемуся и неуправляемому. Машина теперь отклонилась в сторону, по направлению к раздвижным стеклянным дверям террасы. Оказавшись внутри, Эван налег плечом на дверь, захлопывая ее покрепче. Эта обшитая железом дверь и спасла их жизни.

Последовал оглушительный взрыв. Снаружи, перед домом, семь человек охраны из ЦРУ упали, пронзенные осколками стекла и металла. Вот таким был подарок в виде девяноста фунтов динамита, прикрепленного к днищу автомобильного мотора. Четверо были убиты наповал, их тела и головы разбросаны в разные стороны; двое корчились в агонии. Один, чья левая рука превратилась в окровавленный обрубок, бросился, охваченный неистовством, через газон, накрывая автоматным огнем террориста в клерикальном воротничке, а тот с безумным хохотом поливал все вокруг свинцовым дождем из своего автомата. Эти люди убивали друг друга под слепящим колорадским солнцем…

Кендрик взглянул на медсестру.

— Стойте здесь, никуда не двигайтесь! — приказал он, начиная сантиметр за сантиметром продвигаться к углу гостиной.

Эван услышал крики снаружи: переговаривались охранники, занимавшие позиции вокруг дома. Затем друг за другом последовали четыре взрыва — гранаты! Вслед за отгремевшими взрывами послышались вопли на арабском: «Смерть врагам! Смерть главному преступнику! Кровь за кровь!» Затрещали автоматные очереди. Еще две гранаты взорвались. Одна через разбитые окна попала прямо в гостиную. Эван нырнул за угол, укрывшись за каменным выступом. Затем, когда перестали лететь осколки и осела пыль, он закричал:

— Менни! Менни! Где ты? Ответь мне!

Ответа не было, только слышен был кажущийся нелепым здесь непрекращающийся зуммер телефона. Перестрелка снаружи достигала оглушающего крещендо, она сводила с ума; очередь за очередью, пули рикошетят от камней, глухо ударяют в дерево, дико визжат над головой. Менни был на веранде со стеклянными дверями! Кендрику во что бы то ни стало необходимо было туда добраться. Просто необходимо! Он нырнул в объятую огнем, наполненную дымом гостиную, прикрывая глаза и нос, как вдруг чья-то фигура влетела в комнату, выбив остатки стекла на дверях. Человек перекатился по полу и вскочил на ноги.

— Ахбияд! — вскрикнул Эван, окаменев от ужаса.

— Ты! — взревел палестинец, наводя на него автомат. — Моя жизнь закончится в славе! Слава! Да будет благословен всемилостивейший Аллах! Ты даешь мне большое счастье!

— Неужели я, по-твоему, стою всего этого? Стольких погибших? Стольких захлебнувшихся в крови? Неужели твой Аллах жаждет так много смертей?

— И ты еще говоришь о смерти? — завопил террорист. — Азра мертв! Зайа убита евреями. А все остальные… сотни, тысячи — мертвы! А теперь, Амаль Бахруди, умный, хитрый предатель, я покажу тебе дорогу в ад!

— Как бы не так, — послышался голос от арки, выходившей на веранду.

И тут же прозвучали два громких, гулким эхом откликнувшихся по дому выстрела, заглушивших даже лихорадочную пальбу снаружи. Ахбияд выгнулся под выстрелами, пуля раздробила ему череп. Эммануэль Уэйнграсс — лицо и рубашка залиты кровью, левое плечо все еще опирается на арку — соскользнул на пол.

— Менни, — вскрикнул Кендрик, метнувшись к старому архитектору, и опустился на колени рядом с ним. — Куда тебя ранило?

— Не знаю… По-моему, на мне живого места не осталось, — хрипло отозвался Уэйнграсс, с трудом выговаривая слова. — Посмотри, что с девчонками! Когда… все началось, они побежали к окнам… Я попытался остановить их. Проверь, что с ними, черт тебя возьми!

Эван смотрел на два тела, распростертых на террасе. От раздвижных дверей позади них остались только рамы, в которых все еще торчали острые осколки разбитого стекла. Бомба в автомобиле сделала свое дело, мало что осталось от двух человеческих существ: кровь да клочки кожи.

— Нечего проверять, Менни. Мне очень жаль.

— Эй, ты, который еще называет себя богом на своих поганых небесах! — закричал Уэйнграсс, глаза его блестели от слез. — Чего же еще тебе надо, ты, дешевка?

Старик обмяк и потерял сознание.

Снаружи пальба прекратилась. Кендрик подготовился к худшему, вытаскивая из бесчувственной руки Менни Магнум-357. Мельком он успел удивиться, откуда старик мог его достать, и тут же понял, что у Джи-Джи Гонсалеса. Он мягко опустил Уэйнграсса на пол, выпрямился и, осторожно ступая, пробрался в наполненную дымом гостиную.

— Четверо! — послышался громкий голос за окнами. — Я насчитал четверых.

— Один прорвался внутрь, — заорал в ответ другой голос.

— Подходи и стреляй во все, что только шевелится, черт побери! Дьявол, я не желаю, чтобы ты попал в кого-нибудь из наших! Но я также не желаю, чтобы кто-нибудь из этих подонков вышел отсюда живым. Ты меня понял?

— Понял.

— Он мертв! — закричал Эван, напрягая голос. — Но здесь еще один, здесь раненый. Он жив, но тяжело ранен и он один из наших.

— Конгрессмен? Это вы, мистер Кендрик?

— Это я, и я никогда в жизни больше не желаю слышать этот титул.

Телефон снова начал звонить. Эван встал и устало поплелся к обугленному сосновому столу. Неожиданно он заметил, что в комнату, неуверенно потоптавшись на пороге, заходит та самая медсестра, которая спасла ему жизнь.

— Не заходите сюда, — сказал он. — Я не хочу, чтобы вы сюда заходили.

— Я слышала, как вы говорили, что здесь есть кто-то раненый, сэр. Меня ведь для этого и учили.

Телефон продолжал звонить.

— Хм, да. Но лучше бы вам все это не видеть.

— Я ведь не вчера родилась, конгрессмен. Я три срока отслужила в Наме.

— Но они были вашими подругами!

— Да, и многие, многие другие тоже были, — проговорила медсестра, голос ее был ровен и невыразителен. — Это Менни?

— Да.

Телефон продолжал звонить.

— После того как поговорите, пожалуйста, позвоните доктору Лайонзу, сэр.

Кендрик взял трубку:

— Да?

— Эван, слава Богу! Это Эм Джи! Мне только что позвонила Эдриен…

— Идите к дьяволу, — ответил Кендрик, нажимая на рычаг и набирая справочную.

Сначала комната завертелась у него перед глазами, затем отдаленные перекаты грома сделались громче и зигзаги молний вспыхнули в мозгу.

— Извините, диспетчер, повторите, пожалуйста, еще раз — я должен быть абсолютно уверен, что правильно понял ваши слова.

— Пожалуйста, сэр. Никакого доктора Лайонза нет ни в списке абонентов Кортеса, ни в округе Меса Верде. Вообще никого по фамилии Лайонз — Л-а-й-о-н-з — в этом районе нет.

— Но ведь это была его фамилия! Я сам видел ее на удостоверении Госдепартамента!

— Простите?

— Да нет, ничего…

Эван швырнул трубку на рычаг, но не успела она опуститься, как телефон начал звонить.

— Да?

— Мой дорогой! С тобой все в порядке?

— Твой подонок Эм Джи пустил все под откос! Тут Бог знает сколько людей убито, Менни выглядит как свинья на бойне! Мало того, что он еле жив, я еще не могу достать ему врача!

— Позвони Лайонзу.

— Такого не существует! Откуда ты узнала, что здесь произошло?

— Я позвонила и попала на медсестру. Она сказала, что у тебя в гостях священник. А всего за несколько минут перед этим мы выяснили, что они путешествуют под видом священников! Я позвонила Эм Джи, он вне себя. Он поднял на ноги пол-Колорадо…

— Я только что послал его подальше.

— Он не враг тебе, Эван.

— А кто мне враг, черт подери?

— Ради Бога, мы же пытаемся это выяснить!

— Вы не слишком расторопны.

— Зато они весьма проворны. Что я могу тут сказать?

Кендрик посмотрел в сторону медсестры, хлопотавшей над Уэйнграссом. Глаза ее были наполнены слезами, горло судорожно подергивалось от героически сдерживаемой истерики — она уже успела увидеть останки своих подруг на веранде. Эван мягко проговорил в трубку:

— Скажи, что едешь назад, ко мне. Скажи, что скоро все закончится. Скажи мне, что я не схожу с ума.

— Я могу сказать тебе все это, только надо, чтобы ты сам в это поверил. Ты жив — а это главное, что сейчас имеет значение для меня.

— А как насчет всех остальных, которые не живы? Как насчет Менни? Или они не в счет?

— Менни сказал вчера вечером кое-что, что врезалось мне в память. Мы говорили о Сабри и Каши. Он сказал, что каждый из нас будет помнить их и оплакивать их по-своему… но все это должно прийти позже. Некоторым эти слова могли показаться бездушными, но не мне. Он был там, где была я, мой дорогой, я-то знаю, каково там… Никто не забыт, и все же на время нам нужно не думать о них, а делать свое дело. Ты понимаешь смысл моих слов… мой дорогой?

— Я пытаюсь найти в них смысл. Когда ты возвращаешься?

— Узнаю через пару часов. Я тебе позвоню.

Эван повесил трубку. Многоголосая перекличка сирен и треск вертолетов становились все громче, сосредоточиваясь на крошечном клочке земли, по ошибке названном Меса Верде, штат Колорадо.

— Прелестные комнаты, — промурлыкала Калехла, проходя по мраморному фойе к спускающимся вниз ступеням гостиной в номере Ванфландеренов.

— Это удобно, — пояснила новоиспеченная вдова, не расставаясь с носовым платком, даже когда закрывала дверь за агентом спецслужб из Каира. — Вице-президент бывает очень требовательным. Пришлось решать: либо это, либо еще один дом на то время, что он бывает в Калифорнии. Два дома — его и мой — это уже немного чересчур. Садитесь, пожалуйста.

— Они что, все такие? — поинтересовалась Калехла, усаживаясь в кресло, указанное Ардис Ванфландерен. Оно стояло напротив большого дивана. Хозяйка дома очень быстро сообразила, как усадить свою гостью с соблюдением иерархии мест.

— Нет, вообще-то мой муж переделал эти комнаты на наш вкус, — вдова коснулась глаз носовым платком. — Полагаю, мне пора привыкать говорить «мой покойный муж», — прибавила она, печально опускаясь на диван.

— Ради Бога, извините еще раз, что я врываюсь к вам в такое время. Это бессердечно, я так и заявила этим начальникам, но они настаивали.

— Они были правы. Дела государства не могут ждать, мисс Рашад. Я понимаю.

— А я — нет. На мой взгляд, этот разговор мог бы подождать по меньшей мере до завтрашнего утра. Но, опять-таки, некоторые думают по-другому.

— Вот что меня интригует, — сказала Ардис, разглаживая черный шелк своего платья от Баланшаги. — Что же может быть настолько важно?

— Прежде всего, — ответила Калехла, скрещивая ноги и убирая морщинку на своем темно-сером костюме, которым ее снабдили в сан-диегском «Робинсоне», — наш разговор должен остаться между нами. Нам бы не хотелось лишний раз тревожить вице-президента Болингера. — Агент из Каира вытащила из своей черной сумочки записную книжку и пригладила волосы, которые в данную минуту были беспощадно зачесаны назад и стянуты в узел. — Насколько мне известно, вас уже проинформировали, что я работала в другой стране и сюда меня вызвали самолетом специально для этого задания.

— Мне сказали, что вы специальный агент по ближневосточным проблемам.

— Это эвфемизм террористической деятельности. Я ведь наполовину арабка.

— Это заметно. Вы довольно красивы.

— А вы необычайно красивы, миссис Ванфландерен.

— Да, если закрыть глаза на мой возраст.

— По-моему, мы с вами почти ровесницы.

— Давайте мы это тоже не будем обсуждать… Так что же случилось? Почему вам так срочно пришлось ехать ко мне?

— Наши сотрудники, которые работают в Бекаа, в Ливане, получили очень неожиданные и тревожные сведения. Вы знаете, что такое «штурмовая группа», миссис Ванфландерен?

— Кто же не знает? — ответила вдова, потянувшись за пачкой сигарет, лежавшей на кофейном столике. Вытащив одну, она взяла зажигалку, корпус которой был отделан белым мрамором. — Это группа мужчин — обычно мужчин, — которых посылают убить кого-либо.

Она зажгла сигарету; правая рука ее еле заметно вздрагивала.

— Но достаточно абстракций. Почему это касается вице-президента?

— Из-за угроз, которые они высказывали в его адрес. Именно поэтому вы затребовали охранников из Федерального бюро расследований?

— Все уже позади, — заметила Ардис, глубоко затягиваясь сигаретой. — Это оказался какой-то помешанный с навязчивой идеей, у него, наверное, и оружия-то не было. Но когда начались эти мерзкие письма и грязные телефонные звонки, я почувствовала, что мы просто не можем рисковать. Это все есть в отчете. Мы прогнали его через десяток городов, пока наконец он не прыгнул на самолет, в Торонто. Полетел на Кубу, как я поняла, — туда ему и дорога.

— Может быть, он не был сумасшедшим.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну, вы ведь его так и не нашли, правда?

— ФБР очень подробно проработало его личность, мисс Рашад. Определили, что он психически неуравновешен, один из классических случаев шизофрении с вариациями на тему комплекса Капитана-Мстителя или чего-то столь же нелепого. Он был совершенно безвреден. Эта страница уже закрыта.

— Мы хотели бы вновь открыть ее.

— Зачем?

— Из Бекаа до нас дошли сведения, что две или больше команд наемных убийц отправились сюда, чтобы убить вице-президента Болингера. Ваш помешанный мог быть провоцирующим фактором.

— Фактором? Что все это значит? Я даже не понимаю, о чем вы говорите, могу сказать только, что звучит это совершенно нелепо.

— Ничуть, — спокойно парировала Калехла. — Террористы действуют по принципу максимальной гласности. Они часто объявляют о своих намерениях или о будущей жертве задолго до нападения. И делают они это очень по-разному, в разных вариациях.

— С какой стати террористам убивать вице-президента?

— Попробую ответить на ваш вопрос, — сказала секретный агент, наблюдая, как вдова ломает в пепельнице сигарету, тянется за новой и зажигает ее. — Если вице-президент будет убит, то мало того, что в списке кандидатов на выборах появится пустое место, которое потребует нового человека, возникнет замешательство.

— А для чего все это нужно?

— Для максимальной гласности. Это было бы впечатляющим убийством, разве нет? Более того, письменные свидетельства покажут, что тут было задействовано ФБР, а потом оно бросило это дело, попавшись на крючок правильно рассчитанной стратегии.

— Стратегии? — воскликнула Ардис Ванфландерен. — Какой стратегии?

— Ненормальный с идеей фикс, который оказался вовсе не ненормальным, а стратегическим отвлекающим маневром. Сосредоточивается все внимание на безвредном помешанном, затем дело закрывают — и тут на сцену выходят настоящие убийцы.

— Но это безумие!

— Это уже делалось, и не раз. Арабы верят, что все развивается в геометрической прогрессии — ступень за ступенью. Одна приводит к другой, хотя первая и третья не обязательно тесно связаны между собой, и все же такая связь существует, если только вы знаете, где ее искать. Кстати, о классических случаях — этот отвлекающий маневр отлично вписывается в классификацию.

— Но это был никакой не отвлекающий маневр! Были телефонные звонки, их проследили — они из разных городов, были анонимные письма — грубые и грязные.

— Классика, — мягко промолвила Калехла, делая пометки в записной книжке.

— Что это вы делаете?

— Заново открываю старую страницу и записываю ваше мнение. Можно задать вам вопрос?

— Конечно, — ответила вдова. Голос ее еще слушался, но в нем уже сквозило напряжение.

— Из многочисленных сторонников вице-президента Болингера — из многочисленных друзей, вероятно, лучше сказать, — здесь, в Калифорнии, можете ли вы припомнить кого-либо, кто не был до конца искренен?

— Что?

— Ни для кого не секрет, что вице-президент вращается в кругу состоятельных людей. Не возникали ли у него с кем-нибудь разногласия, может быть, даже с определенной группой? По поводу политики или каких-либо льгот, а может быть, каких-нибудь должностей?

— Господи, да что такое вы говорите?

— Мы наконец достигли сути, миссис Ванфландерен, то есть причины, по которой я здесь. Есть ли в Калифорнии люди, которые предпочли бы видеть в списке другого кандидата? Проще говоря — которые хотели бы другого вице-президента?

— Я просто не могу поверить своим ушам! Да как вы смеете?

— Это не я смею, миссис Ванфландерен. Это кто-то смеет. Международные линии сообщения, как бы ни старались их утаить, все равно, в конце концов, можно выследить. Пусть пока не к определенному лицу или лицам, но к какому-то сектору, к какому-то месту… Есть некое третье лицо или лица, замешанные в этой ужасной истории, и они находятся здесь, в южной Калифорнии. Наши люди в Бекаа, которые курсировали через Бейрут из Цюриха в Швейцарии, выяснили, что исходным пунктом оказался… Сан-Диего.

— Сан-Диего?.. Цюрих?

— Деньги. Переплетение интересов. Одна группировка желает громкого убийства, и чем больше шумихи вокруг этого, тем лучше, другая желает, чтобы объект убрали, а сами они были к этому совершенно непричастны. Обе цели требуют больших затрат. «По следу денег» — вот принцип, которого мы придерживаемся в своей работе. Мы сейчас прослеживаем их.

— Прослеживаете их?

— Это займет всего несколько дней. Швейцарские банки всегда идут на сотрудничество, если в деле замешаны наркотики или терроризм. А наши агенты в Бекаа направляют нам описание членов этих команд. Мы их останавливали раньше, остановим и сейчас. Обнаружим мы и их связи в Сан-Диего. Мы просто надеялись, что у вас могли быть какие-то мысли по этому поводу.

— Мысли?? — вскрикнула ошарашенная вдова, ломая очередную сигарету. — Да я вообще не способна сейчас мыслить, это все просто невероятно! А вы уверены, что здесь нет какой-то ужасной, чудовищной ошибки?

— Мы не ошибаемся в таких делах.

— Мисс Рашад, но ведь вы не всеведущи.

— В некоторых случаях нам приходится быть всеведущими — иного мы просто не можем себе позволить.

— Ну это уже вообще дерьмо!.. То есть… то есть если даже такие команды наемников действительно существуют и если существует связь Сан-Диего с Цюрихом и Бейрутом, то таких убийц мог направить кто угодно и назвать любое имя, какое вздумается! Я имею в виду, что они могли бы и мое имя использовать!

— Мы это абсолютно исключаем! — Калехла, захлопывая записную книжку, отвечала скорее на невысказанные вопросы. — Это было бы «продажей», к тому же слишком очевидной, чтобы принять ее всерьез.

— Вот-вот, именно это я и имею в виду: продажу! Ведь можно предположить, что кто-то подставляет одного из друзей Орсона, разве не так?

— В целях убийства вице-президента?

— Может быть, этот… как вы его назвали?.. этот объект — кто-нибудь другой, разве такое невозможно?

— Кто-нибудь другой? — переспросила секретный агент и едва не поморщилась, когда вдова схватилась за новую сигарету.

— Да. И, посылая каблограммы из Сан-Диего, они хотят бросить подозрение на одного из ни в чем не повинных сторонников Болингера. Ведь и такое возможно, мисс Рашад.

— Это очень интересно, миссис Ванфландерен. Я передам ваши соображения своему начальству. Нам нужно обдумать такую возможность. Двойное прикрытие с подсадкой.

— Что?? — скрипучий визг вдовы, казалось, родился в одном из давно ушедших в историю салунов Питтсбурга.

— Профессиональный жаргон, — ответила Калехла, поднимаясь с кресла. — Это просто значит: замаскируй истинный объект, скрой источник и обеспечь подставное лицо.

— Вы, ребята, разговариваете чертовски забавно.

— Это выполняет свою функцию… Мы будем постоянно держать вас в курсе, и у нас есть распорядок дня и список мероприятий вице-президента. А наши люди — все они специалисты по антитерроризму — негласно заменят охрану мистера Болингера.

— Ладно.

Миссис Ванфландерен — в руке сигарета, носовой платок позабыт на расшитом диване — пошла проводить Рашад до дверей.

— Ах да, насчет вашей теории, — заметила секретный агент, когда они уже вышли в мраморное фойе. — Это интересно, и мы используем это, чтобы подстегнуть швейцарские банки, но вообще-то, на мой взгляд, эта теория расползается по швам.

— Что?

— Все зашифрованные швейцарские счета имеют закрытые и, следовательно, неизменные коды, указывающие на происхождение денег. Часто они очень запутаны, но все же их можно проследить. Даже самые алчные мафиозные главари или саудовские торговцы оружием не забывают, что они всего лишь смертные, и оставляют свои миллионы в Цюрихе… Спокойной ночи и, еще раз, мои глубочайшие соболезнования.

Калехла тихонько вернулась к закрывшимся за ней дверям апартаментов Ванфландерена. Из-за них доносились приглушенные панические вскрики, перемежаемые непристойной бранью. Единственный оставшийся обитатель роскошных комнат терял последние крохи самообладания. Сценарий сработал. Эм Джи был прав! Смерть Эндрю Ванфландерена сыграла им на руку. Слабое место превратилось в преимущество. Вдова денежного мешка не выдержала.

Милош Варак стоял в темном фойе склада, в тридцати ярдах слева от входа в отель «Вестлэйк» и в десяти ярдах от угла, за которым на боковую улочку выходил служебный вход отеля.

Семь тридцать пять вечера, калифорнийское время. Он опередил все возможные коммерческие авиарейсы из Вашингтона, Мэриленда и Виргинии. Он был на месте, ожидая того момента, когда откроется правда. И что не менее важно, в отеле, наверху, все тоже уже было подготовлено. Обслуживающий персонал заведения — заведения, искренне разделяющего скорбь безутешной вдовы, — пополнился новым работником, опытным и подробно проинструктированным. Сверхчувствительные микрофоны были установлены в каждой комнате, ни один разговор, где бы он ни состоялся, не минует звукоусиливающих записывающих устройств Варака, скрытых в соседнем номере.

Каждые три минуты к отелю подъезжали такси, и Милош внимательно рассматривал каждого пассажира. Он уже видел двадцать или тридцать человек и бросил подсчеты, но не наблюдения. И вдруг произошло нечто необычное: такси остановилось слева от него по меньшей мере футах в ста от отеля. Из автомобиля вышел человек, и Варак отступил глубже в темноту.

«Я слышал об этом по радио». — «Я тоже». — «Она просто стерва!» — «И если они живы, им придется выбираться из страны. Могут они выбраться?..» — «К каким выводам вы пришли?» — «Это не самые потрясающие новости на сегодня». — «А Болингер?»

Человек в плаще с поднятым воротником, прикрывавшим лицо, быстро пересек улицу и направился ко входу в отель. Он прошел в десяти футах от координатора Инвер Брасса. Предателем был Эрик Сандстром, и это он был тем самым запаниковавшим человеком.

34

Ардис Ванфландерен ахнула.

— Боже мой, что вы здесь делаете? — воскликнула она, затащив толстяка Сандстрома в дверь и поспешно захлопнув ее за ним. — Вы что, совсем обезумели?

— Я-то как раз в уме, а вот ваши мозги, видно, заблудились на прогулке… Глупо, глупо, глупо! Вы и этот ублюдок ваш муж, вы хоть понимали, что вы делаете?

— Арабы? Команды наемных убийц?

— Да! Чертовы придурки…

— Но это просто смешно! — взвизгнула вдова. — Это какое-то кошмарное недоразумение. С какой стати нам… с какой стати Энди желать смерти Болингеру?

— Болингеру?.. Речь идет о Кендрике, ты, тварь! Палестинские террористы атаковали его дома в Виргинии и в Колорадо. На эти факты наложен информационный запрет, но множество людей погибло — правда, не наш счастливчик.

— Кендрик? — прошептала Ардис, в ее зеленых глазах застыл ужас. — О Господи… а они думают, убийцы направляются сюда, чтобы совершить покушение на Болингера. Они все переставили с ног на голову!

— Они? — Сандстром замер, лицо его приобрело пепельный оттенок. — О чем это вы?

— Давайте лучше мы оба присядем.

Миссис Ванфландерен вышла из фойе и направилась в гостиную, к своему дивану и сигаретам. Побледневший ученый последовал за ней, затем отклонился в сторону винного бара, в котором стояли рядами бутылки, фужеры, графины и ведерко со льдом. Не глядя на этикетки, он схватил первую попавшуюся бутылку и налил себе вина.

— Она ушла отсюда часа полтора назад.

— Она? Кто?

— Женщина по имени Рашад, эксперт по борьбе с терроризмом. Она прибыла сюда со смешанной командой — в их штате сотрудники ЦРУ и Госдепартамента. Но она даже не упоминала Кендрика.

— О Боже, значит, они все-таки просчитали это. Варак сказал, что они это сделают — и они сделали!

— А кто такой Варак?

— Мы называем его нашим координатором. Он сказал, что они раскопают ваши ближневосточные интересы. Уверен, что они доберутся и до этой Шельфовой компании…

— Шельфовое финансовое общество, — поправила Ардис. — Это было восемь месяцев, вырванных из жизни, только и всего!

— А твои контакты во всех уголках этого региона?

— Нет у меня никаких контактов! — завопила миссис Ванфландерен. — Я уехала оттуда десять лет назад и никогда больше не возвращалась! Единственные арабы, с которыми я знакома, это пара больших ценителей развлечений, которых я встретила в Лондоне и Дивонне.

— Ценителей развлечений в постели или за столом?

— И то, и другое, если тебе так уж хочется знать, любовничек!.. А с какой стати им это пришло в голову?

— Ты сама дала им отличный повод начать разнюхивать, когда этим же утром кремировала своего муженька.

— Энди?

— А что, возле тебя здесь ошивался еще кто-нибудь, кого хватила кондрашка? Или его отравили? Чтобы замести следы?

— О чем ты говоришь, черт возьми?

— О теле твоего четвертого или пятого супруга, вот о чем. Не успел он доехать до проклятого морга, как ты уже тут как тут, звонишь и отдаешь приказ о немедленной кремации. Ты что же думаешь, это не заставило людей задуматься — особенно тех, которым платят за то, чтобы они задумывались о подобных вещах? Никаких вскрытий, пепел летает где-то над Тихим океаном.

— Да никому я не звонила! — закричала Ардис, вскакивая с дивана. — Я в жизни не отдавала такого приказа!

— Отдавала! — заорал на нее в ответ Сандстром. — Ты сказала, что у тебя с Эндрю такое соглашение.

— Я не говорила этого, и не было у нас никакого соглашения!

— Варак не дает ложной информации, — твердо сказал ученый.

— Тогда кто-то солгал ему, — вдова неожиданно понизила голос. — Или он сам солгал.

— С какой стати? Он никогда раньше не лгал.

— Не знаю, — огрызнулась Ардис, усаживаясь и давя в пепельнице сигарету. — Эрик! — продолжала она, поднимая голову и глядя на изменника Инвер Брасса. — Неужели ты преодолел такое расстояние только для того, чтобы сказать мне это? Почему ты просто не позвонил? У тебя ведь есть номера наших личных телефонов.

— Снова из-за Варака. Никто не может понять, как ему удается делать то, что он делает, и все же он делает это. Он сейчас в Чикаго, однако он устроил так, что ему сообщат номер любого абонента, звонившего Болингеру или в его резиденцию, а также в его офис или домой любому из его служащих. При таких условиях я не осмелился звонить.

— Да, тебе действительно нелегко было бы объяснить это конклаву выживших из ума старых развалин, к которому ты принадлежишь. А мне звонили только из конторы и друзья с соболезнованиями. Ну еще эта Рашад. Никто из них не представляет интереса для мистера Варака или твоего общества жирных филантропов-неудачников.

— Эта Рашад. Ты говоришь, она не упоминала о нападениях на дома Кендрика. Предположим, Варак ошибся, и следовательские группы не сложили вместе два и два и не добрались до тебя и, возможно, еще до кое-кого из местных обитателей — тогда почему она об этом не упомянула? Она ведь должна была знать об этом.

Ардис Ванфландерен потянулась за сигаретой, в глазах ее появилась нехарактерная для нее растерянность.

— Может быть несколько причин, — проговорила она не очень уверенно, щелкая зажигалкой. — Начнем с того, что сплошь и рядом, когда речь идет об одобрении запретов, мнения вице-президента никто не спрашивает — Трумэн, к примеру, никогда не слышал о Манхэттенском проекте. Затем появляется желание избежать паники, если такие нападения в самом деле произошли, — а я пока что еще не готова принять это как безоговорочный факт. Мы выяснили, что твой Варак уже один раз солгал — почему бы ему не солгать и во второй. Бог с ним, пока предположим, что он прав, но если бы стали известны истинные масштабы трагедий в Виргинии и Колорадо, мы могли бы потерять контроль над своими служащими. Никому не нравится перспектива быть зарезанным каким-нибудь камикадзе-террористом… И, наконец, вернемся к самим нападениям. Я вообще не верю в то, что они были.

Сандстром стоял неподвижно, сжав двумя руками бокал, и рассматривал свою бывшую любовницу.

— Он сделал это, разве не так, Ардис? — тихо проговорил ученый. — Этот одержимый манией величия денежный мешок не смог вынести мысли о том, что кучка «филантропов-неудачников» может заменить его человека другим, который вполне способен перерезать трубку питания, из которой он высасывал свои миллионы.

Вдова без сил откинулась на спинку дивана, длинная шея выгнута, глаза прикрыты.

— Восемьсот миллионов, — прошептала она. — Вот что он сказал. Восемьсот миллионов только ему, биллионы — для вас всех.

— Он ничего не рассказал тебе о том, что предпринимает… что предпринял?

— О Боже мой, нет! Я ни о чем даже не подозревала! Я бы всадила пулю ему в голову и вызвала бы одного из вас.

— Я тебе верю.

— А остальные? — Ардис села прямо, глаза ее умоляли.

— О, полагаю — да. Они же знают тебя.

— Клянусь тебе, Эрик, я ни о чем даже не подозревала!

— Я же сказал, что верю тебе.

— Эта женщина, Рашад, заявила мне, что они пытаются проследить деньги, которые он перевел через Цюрих. Могут они это сделать?

— Насколько я знаю Эндрю, это займет у них месяцы. Его закодированные источники поступлений тянулись от Балтики до Южной Африки. На это уйдут месяцы, а может, и целый год.

— Остальные об этом узнают?

— Посмотрим, что они скажут.

— Что?.. Эрик!

— Я позвонил Гринеллу из аэропорта в Балтиморе. Он не состоит в штабе у Болингера и всегда старается держаться в тени, но если бы нам нужен был председатель правления, думаю, мы все бы согласились, что лучше него не может быть.

— Эрик, что ты мне говоришь? — бесцветным голосом произнесла миссис Ванфландерен.

— Он будет здесь через несколько минут. Мы условились, что поговорим здесь. Мне просто хотелось сначала встретиться с тобой наедине, но в скором времени он уже будет тут. — Сандстром взглянул на часы.

— У тебя опять этот стеклянный блеск в глазах, любовничек, — сказала Ардис, медленно поднимаясь с дивана.

— Ах, да, — согласился ученый. — Тот, над которым ты частенько потешалась, когда я не мог… скажем так, исполнять свою роль.

— Твои мысли очень часто были заняты совсем другим. Ты ведь такой умный.

— Увы… Ты как-то сказала, что всегда знаешь, когда я бьюсь над решением какой-нибудь трудной задачи. Я был ошарашен.

— Я любила твой интеллект. Я и сейчас люблю его.

— Как это тебе удавалось? Своего-то у тебя нет…

— Эрик, Гринелл меня пугает.

— Зато меня он не пугает вовсе. У него интеллект есть.

Трезвон у парадной двери заполнил апартаменты Ванфландеренов.

Кендрик сидел на складном брезентовом стульчике в кабине реактивного самолета, уносившего их в Денвер. Эммануэль Уэйнграсс, чьи раны перестали кровоточить благодаря стараниям уцелевшей в Меса Верде сиделки, все моргал темными глазами, которые казались еще темнее из-за морщинистой белой кожи вокруг них.

— Я тут подумал, — с трудом проговорил Менни, слова с кашлем вырвались из его груди.

— Не разговаривай, — оборвал его Эван. — Береги силы. Пожалуйста.

— Ох, да брось ты, — прохрипел старик. — Сколько мне осталось?

— Может, хватит?

— Нет, не хватит. Пять лет я тебя не видел, наконец мы встречаемся — и что же? Ты весьма опрометчиво влюбляешься — в меня. У тебя что, нездоровое влечение к старикашкам? Можешь не отвечать, Калехла за тебя ответит.

— Ну почему ты никогда не поговоришь, как нормальный человек?

— Потому что нормальность вгоняет меня в тоску… Ты что же, не видишь, в чем суть этой катавасии? Я взлелеял чурбана? Ты не понимаешь?

— Нет, не понимаю.

— Эта прелестная девочка угодила в точку. Кто-то хочет сделать тебя очень важной персоной в этой стране, а у кого-то другого при одной мысли об этом начинается несварение желудка. Ты даже этого не видишь?

— Я начинаю видеть и надеюсь, что те, другие, выиграют. Я не желаю быть важной персоной.

— А может, тебе как раз и следует ею быть. Может, это твое место.

— Кто, черт подери, это сказал? Кто так думает?

— Люди, которые не желают, чтобы ты был ею — подумай над этим. Калехла правильно сказала, что эти проклятые маньяки, которые явились сюда убить тебя, не просто так сошли себе с самолета из Парижа или с палубы туристического теплохода. Им кто-то помог. Кто-то очень влиятельный помог им. Как она говорила?.. Паспорта, оружие, деньги, а еще: водительские лицензии, одежда, явки. Все это, особенно документы, ты не попросишь завернуть тебе в подарочную обертку в универмагах «Уоллгрин». Для этого нужны связи среди высших чиновников и люди, заставляющие чиновников плясать, как марионеток, — это те самые негодяи, которые стремятся убить тебя. Почему? Неужели честный конгрессмен такая уж угроза для них?

— Как я могу быть угрозой? Я вообще собираюсь выйти из игры.

— Но они этого не знают. Все, что они видели, — это ненормальный политик, которому стоит открыть рот, как все остальные в Вашингтоне захлопывают свои и слушают его.

— Я не любитель ораторствовать, так что слушание меня вряд ли отнимает у них много времени, практически почти вовсе не отнимает.

— Да суть-то в том, что, пока ты говоришь, им приходится только слушать. Ты владеешь тем, что я называю врожденным даром убеждения.

Уэйнграсс закашлялся и поднес дрожащую руку к горлу. Эван озабоченно наклонился к нему.

— Бог с ним, Менни.

— Помоги, — приказал старик. — Слушай, что я тебе говорю. Эти негодяи видят перед собой настоящего национального героя, которому сам президент повесил на грудь большую медаль и включил в разные комитеты в Конгрессе…

— В комитетах я состоял еще до медали…

— Не прерывай меня. Через несколько месяцев все равно позабудется, что за чем следовало. Так вот, этот самый герой набрасывается на нахрапистых дельцов из Пентагона по национальному телевидению еще до того, как его объявили героем, и чуть не садит на скамью подсудимых всю эту шайку, а заодно и гигантские индустриальные комплексы, которые поставляют им технику. И что же он делает потом? Он требует подотчетности. Жуткое слово «подотчетность» — все негодяи его ненавидят. Должно быть, у них затряслись поджилки. Они, вероятно, представили себе, что будет, если этот Бог весть откуда вынырнувший герой получит еще большую власть, а может, возглавит какой-нибудь комитет или даже пробьется в Сенат, где он уже и впрямь сможет им здорово навредить.

— Ты преувеличиваешь.

— Зато твоя подруга не преувеличивала! — свирепо рявкнул Уэйнграсс, глядя Кендрику в глаза. — Она сказала нам, что ее элитная группа, похоже, попала в нервный центр преступности, расположенный в правительстве выше, чем им хотелось бы верить… Разве это все не заставляет тебя увидеть некий план, хотя, должен признать, ты не самый блестящий разгадчик планов из тех, кого я знал.

— Ну, в общем, заставляет, — ответил Эван, медленно кивая. — В мире нет ни единой нации, которую не разъедала бы изнутри коррупция, и сомневаюсь, что такая нация когда-нибудь будет.

— Ах, «кор-руп-ция», — речитативом пропел Менни, выкатывая глаза, будто это слово было из псалмов Талмуда. — Это когда один парень сопрет на доллар скрепок из своей конторы, а другой положит в карман на миллион больше, чем надо, это ты имеешь в виду?

— В принципе да. Или десять миллионов, если тебе так больше нравится.

— Да это карманники, шестерки! — заорал Уэйнграсс. — Такие люди не вызывают палестинских террористов за тысячи миль только ради того, чтобы на них не пала даже тень от намеченной жертвы. Они бы просто не сообразили, как это сделать! Кроме того, ты не заглянул в глаза этой прелестной девушки. А если и заглянул, то ничего не понял. Ты никогда там не был.

— Она говорит, что знает, что у тебя на душе, потому что ты там был. Ну ладно, а я там не был, так объясни мне, что все это значит.

— Когда ты там, ты напуган, — проговорил старик. — Ты словно идешь к черной завесе, которую хочешь сорвать. Ты волнуешься, тебя мучает любопытство и не меньше терзает страх. Все сразу. Ты изо всех сил стараешься скрыть эти чувства, ты даже самому себе не желаешь признаться в некоторых из них; это потому, что ты не можешь себе позволить даже на секунду потерять контроль над собой. Но они все есть, они все в тебе. Потому что, как только ты сдернешь эту завесу, тебе откроется нечто столь грандиозное и безумное, что ты и сам не знаешь, поверит ли тебе кто-нибудь.

— И ты видел это все в ее глазах?

— Большую часть.

— Почему?

— Потому, что она подошла уже к самому краю, сынок.

— Но почему?

— Потому, что мы имеем дело — она имеет дело — не с обычной коррупцией, пусть даже страшной коррупцией. То, что прячется за этой черной завесой, — это правительство внутри правительства, кучка слуг, распоряжающихся в доме своего хозяина.

Старый архитектор снова зашелся кашлем, все тело его дрожало, глаза зажмурены. Кендрик схватил его руки в свои. Через несколько минут приступ закончился и Менни снова заморгал, глубоко втягивая воздух.

— Слушай меня, мой глупый сын, — прошептал он. — Помоги ей, сделай все, чтобы помочь ей и Пэйтону. Найдите этих ублюдков и вырвите им жало!

— Конечно, я их найду, ты ведь знаешь.

— Я ненавижу их! Этот парнишка под наркотиками, этот Ахбияд, которого ты знал в Маскате, — ведь, будь время другим, мы могли бы быть друзьями. Но такое время никогда не придет, пока есть подлецы, которые стравливают нас друг с другом, потому что они наживаются на ненависти.

— Это все не так просто, Менни…

— Это гораздо большая часть сути, чем ты можешь себе вообразить! Я-то это видел!.. «У них больше всего, чем у вас, поэтому мы продадим вам, чтобы у вас было больше» — вот одна из наживок. Или: «Они убьют вас, если вы не убьете их первыми, так что вот вам оружие, за хорошую цену, разумеется». А дальше, черт подери, больше: «Они потратили двадцать миллионов на ракеты, а мы потратили сорок!» Мы что, в самом деле хотим взорвать к чертям эту планету? И неужели все слушают дебилов, которые в свою очередь слушают торговцев ненавистью и продавцов страха?

— На таком уровне это действительно так просто, — согласился Эван, улыбаясь. — Возможно, я и сам говорил нечто подобное.

— Продолжай говорить об этом, сынок. Не отступай от той платформы, которую мы с тобой обсуждали, а особенно в отношении некоего Герберта Дэнисона, личность которого мы тоже с тобой обсуждали и которого ты напугал до посинения.

— Мне нужно подумать над этим, Менни.

— Ладно. Но раз уж ты решил думать, — прокашлял Менни, прижимая правую руку к груди, — почему бы тебе заодно не подумать и о том, зачем тебе понадобилось врать мне? То есть тебе за компанию с врачами?

— Что?

— Он вернулся, Эван. Он вернулся, и все стало еще хуже прежнего. Собственно говоря, он никуда и не уходил.

— Кто вернулся?

— Рак, не поддающийся лечению.

— Да нет его у тебя. Мы тебя протащили через дюжину всяких анализов и обследований. Врачи уверены, что у тебя ничего нет.

— Ты скажи это лучше этим маленьким обжорам, которые не оставляют мне ни капли воздуха в груди.

— Я не доктор, Менни, но я не думаю, что это показатель. За последние тридцать шесть часов тебе пришлось немало повоевать. Чудо, что ты вообще еще дышишь.

— Ага. Только пока они там, в больнице, будут склеивать меня по частям, заставь их провести еще одно маленькое обследование и не лги мне. Есть люди в Париже, о которых мне надо позаботиться, есть кое-какие вещи у меня под замком, которые я хочу им отдать. Так что не лги мне, понял?

— Я не буду тебе лгать, — произнес Кендрик, когда самолет уже начал снижаться над Денвером.

Крэйтон Гринелл был тощим человечком среднего роста с вечно серым лицом, которое выдающимся можно было назвать только из-за выдающихся вперед острых черт. Здороваясь с кем-нибудь, в первый раз или в пятидесятый, будь то официант или председатель правления, сорокавосьмилетний адвокат, специализировавшийся на международном праве, приветствовал любого застенчивой улыбкой, в которой светилась теплота. Теплота и скромность легко принимались за чистую монету до тех пор, пока вы не заглядывали Гринеллу в глаза. Не то чтобы они были холодными, нет, однако не были они и особо дружелюбными; это были глаза подобравшегося, настороженного кота.

— Ардис, моя дорогая Ардис, — пробормотал адвокат, вступая в фойе и прижимая к себе вдову, чуть похлопывая ее по плечу, как похлопывают горячо любимую тетушку, потерявшую супруга. — Что я могу сказать? Что тут вообще можно сказать? Такая потеря для нас всех, но прежде всего, конечно, для вас.

— Это случилось так внезапно, Крэй. Слишком внезапно.

— Конечно, конечно, но и вы и он избавлены от терзаний долгой, мучительной болезни. Коль скоро конец неизбежен, так уж лучше пусть он будет быстрым, не так ли?

— Я полагаю, вы правы. Спасибо, что напомнили мне об этом.

— Не за что, — выпустив ее из объятий, Гринелл взглянул на Сандстрома, который стоял посреди просторной гостиной. — Эрик, как я рад тебя видеть, — торжественно произнес он, шагая через фойе, чтобы пожать руку ученому. — Мне кажется, очень правильно, что мы оба побудем с Ардис в такое время. Кстати, мои люди сейчас внизу, в холле.

— Чертова стерва! — произнес Сандстром свистящим шепотом, пока скорбящая вдова закрывала дверь.

— Выпить хочешь, Крэй? — пропела она, обращаясь к Гринеллу.

— Нет, спасибо.

— А я, пожалуй, выпью, — заявила Ардис, направляясь к бару.

— Я думаю, вам следует, — согласился адвокат. — Могу ли я чем-нибудь помочь? Я имею в виду какие-нибудь юридические проблемы или организационные — все, что пожелаете.

— Мне кажется, что вы и так займетесь всем этим, то есть юридическими проблемами. Конечно, у Энди-детки повсюду были адвокаты, но, насколько я знаю, вы были самым главным и доверенным.

— Это так, и мы все уже связались друг с другом за сегодня. Нью-Йорк, Вашингтон, Лондон, Париж, Марсель, Осло, Стокгольм, Берн, Цюрих, Берлин — и я все лично держу под контролем.

Вдова застыла на месте, не донеся графин до бокала и не сводя глаз с Гринелла.

— Когда я сказала «повсюду», я не имела в виду настолько повсюду.

— У него были очень обширные интересы.

— Цюрих? — прошептала Ардис так, словно губы ее против воли, механически повторили название этого города.

— Это в Швейцарии! — грубо оборвал ее Сандстром. — И кончайте разводить эту блевотину.

— Эрик, ну что ты…

— Нечего мне говорить «ну что ты», Крэй. Этот мерзопакостный полудурок сделал это. Он связался с палестинцами и заплатил им через Цюрих… Помнишь Цюрих, золотце?.. Я тебе говорил уже об этом в Балтиморе, Крэй. Он это сделал.

— У меня пока нет подтверждений в отношении нападений в Фейрфаксе и Колорадо, — спокойно заметил Гринелл.

— Потому что их никогда и не было! — выкрикнула вдова. Правая рука ее тряслась, когда она наливала себе вина из тяжелого хрустального графина.

— Я этого не говорил, Ардис, — мягко возразил адвокат. — Я просто сказал, что у меня нет подтверждений. Тем не менее, у меня есть более позднее сообщение. Звонил, конечно же, какой-то пьянчужка, которому хорошо заплатили и передали трубку, когда нужный номер был уже набран. Таким способом они исключили возможность установить источник сообщения. Слова, которые пьянчужка явно повторял с чужого голоса, слишком знакомы нам. Он сказал: «Они идут по следу денег».

— О Боже! — воскликнула вдова.

— Итак, теперь у нас два кризиса, — продолжил Гринелл, подходя к беломраморному телефону на столике, стоявшем у стены. — Наш жалкий, вечно путающийся под ногами государственный секретарь находится на пути к Кипру, чтобы подписать соглашение, которое может сломать хребет оборонной промышленности, а один из нас связан теперь с палестинскими террористами… Видит Бог, как я жалею, что не был посвящен во все и не знаю, каким образом Эндрю удалось это проделать. Но мы можем еще более усугубить ситуацию, если не предпримем решительных действий, — сказал он и набрал номер под взглядами вдовы и ученого. — Подтверждаем замену варианта 6 на вариант 12; Средиземноморье, — проговорил в трубку адвокат. — И будьте добры, подготовьте команду медиков.

35

Варак бросился за угол, к служебному входу, и на грузовом лифте поднялся к себе на этаж. Он поспешил в свой номер, отпер дверь и кинулся к хитроумному записывающему устройству, висевшему на стене, удивляясь, как много пленки оно успело отмотать за это время. Должно быть, дело в телефонных разговорах Ардис Ванфландерен. Чех щелкнул переключателем, позволявшим одновременно записывать и прослушивать разговор, надел наушники и уселся поудобнее.

«Она ушла отсюда часа полтора назад». — «Она? Кто?» — «Женщина по имени Рашад, эксперт по борьбе с терроризмом. Она прибыла сюда со смешанной командой…»

Чех взглянул на катушку использованной магнитофонной ленты. Разговор, записанный на ней, длился по меньшей мере двадцать пять минут! Что могла делать в Сан-Диего бывшая офицер разведки из Египта, Милош не мог понять. Она ушла из Управления, он это проверил. В негласном, однако вполне официальном заявлении из Каира и Вашингтона говорилось, что она «пошла на сделку с противником». Он решил, что речь идет об оманской операции, и абсолютно поверил в ее уход. Она должна была исчезнуть, но не исчезла! Варак принялся слушать дальше разговор, происходивший в номерах Ванфландеренов. Говорил Сандстром:

«Он сделал это, разве не так, Ардис? Этот одержимый манией величия денежный мешок не смог вынести мысли о том, что кучка „филантропов-неудачников“ может заменить его человека другим, который вполне способен перерезать трубку питания, из которой он высасывал свои миллионы».

Затем голос Ардис: «Восемьсот миллионов, вот что он сказал, восемьсот миллионов только ему, биллионы для вас всех… Я ни о чем даже не подозревала!»

Варак был ошеломлен. Он допустил две огромные ошибки! Первая касалась скрытой деятельности Рашад, и как ни трудно ему было признать эту ошибку, с ней он мог смириться — в конце концов, она была опытным разведчиком. С другой он смириться не мог! Фальшивый сценарий, который он представил Инвер Брассу, оказался правдой. Ему никогда не приходило в голову, что Эндрю Ванфландерен мог действовать независимо от жены. Как он на это отважился? Их брак был заключен в стиле Ларошфуко — брак по расчету, для взаимной выгоды, чувства здесь явно не играли роли, не говоря уж о любви. Энди-детка опровергнул все правила. Бык, охваченный пылом, развалил ворота своего корраля и ворвался прямо на бойню.

Еще один голос, новое имя. Человек по имени Крэйтон Гринелл. Бобина вращалась, чех вникал в смысл произнесенного. И наконец: «Итак, теперь у нас два кризиса. Наш жалкий, вечно путающийся под ногами государственный секретарь находится на пути к Кипру, чтобы подписать соглашение, которое может сломать хребет оборонной промышленности… Подтверждаем замену варианта 6 на вариант 12; Средиземноморье».

Варак снял наушники. Что бы там еще ни говорилось в апартаментах Ванфландеренов, все будет на пленке. Он должен действовать немедленно. Чех вскочил со стула и метнулся через комнату к телефону. Схватив трубку, он набрал номер Синвид Холлоу, Мэриленд.

— Да?

— Сэр, это Варак.

— Что случилось, Милош? Что ты узнал?

— Это Сандстром…

— Что??

— Это подождет, доктор Уинтерс. Кое-что другое не может ждать. Госсекретарь летит на Кипр. Вы можете узнать когда?

— Мне не нужно узнавать, я знаю. Как и все остальные, кто смотрит телевизор или слушает радио. Это настоящий прорыв…

— Когда, сэр?

— Он покинул Лондон примерно час назад. Там он сделал обычное заявление насчет того, что все мы должны делать все от нас зависящее, чтобы восстановить мир, и тому подобное…

— На Средиземном море! — прервал его Варак, едва сдерживая себя. — Это случится на Средиземном море.

— Что случится?

— Не знаю. Некий план под названием «Вариант 12» — вот все, что я услышал. Это случится либо в воздухе, либо на суше. Они хотят остановить его.

— Кто хочет?

— Вкладчики. Человек по фамилии Гринелл. Если бы я попытался вмешаться и выяснить, они могли бы схватить меня. За дверями их люди, и я не могу ставить под угрозу нашу группу. Конечно, по своей воле я информацию не выдам, но есть много средств, наркотики…

— Да, знаю.

— Свяжитесь с Френком Сваном в Госдепартаменте. Скажите диспетчеру, пусть достанет его вам хоть из-под земли, и используйте слова «урегулирование кризиса».

— Почему Сван?

— Он специалист, сэр. Он отвечал за оманскую операцию.

— Я знаю это, но, боюсь, мне придется объяснить ему больше, чем мне хотелось бы… Есть путь получше, Милош. Не вешай трубку, я сейчас соединю тебя кое с кем.

Каждые десять секунд, которые проходили, казались Вараку минутами, хотя в конце концов они и превратились в минуты. Наконец председатель Инвер Брасса вновь оказался у телефона.

— Я переключаю нас на многосторонний разговор, Милош. К нам присоединится еще один человек, но, само собой разумеется, ни один из вас не будет пытаться узнать личность другого. Я полностью доверяю этому человеку, и он согласился с моим условием. Он также относится к людям, которые занимаются тем, что вы назвали «урегулированием кризисов», и у него гораздо больше возможностей, чем у Свана.

Послышались два щелчка на линии, затем Уинтерс заговорил снова:

— Прошу вас, джентльмены. Мистер А, позвольте представить вам мистера В.

— Насколько я понял, мистер А, вы хотите мне что-то сообщить.

— Хочу, — отозвался Варак. — Детали не имеют значения, однако информация проверенная. Жизнь государственного секретаря находится в опасности. Есть люди, которые не хотят, чтобы он попал на совещание на Кипре, они намерены остановить его. У них есть план или тактика, которую они называют «Вариант 12; Средиземноморье». Человека, отдавшего приказ, зовут Гринелл, Крэйтон Гринелл из Сан-Диего. Больше я ничего о нем не знаю.

— Понятно… Попробую сформулировать это по возможности деликатно, мистер А. Не могли бы вы сообщить нам, где находится этот Гринелл в настоящее время?

— У меня нет выбора, мистер В. Это отель «Вестлэйк». Номер Зс. Не знаю, сколько он намеревается пробыть там. Поспешите и вышлите вооруженных людей. Его охраняют.

— Сделайте одолжение, мистер А, не вешайте трубку еще пару минут.

— Чтобы вы могли вычислить, откуда звонят.

— Нет, зачем же. Я ведь дал слово.

— Он сдержит слово, — вмешался Сэмюэль Уинтерс.

— Мне очень сложно ждать, — проговорил чех.

— Я быстро.

Послышался один щелчок, и снова заговорил Уинтерс.

— У тебя и в самом деле нет выбора, Милош. Госсекретарь — самый здравомыслящий человек во всей администрации.

— Мне известно об этом, сэр.

— Никак не могу смириться с тем, что это Сандстром. Почему?

— По нескольким причинам, не последней из которых были его патенты в космической технологии. И главный покупатель — государство. Космос стал синонимом обороны.

— Но зачем ему понадобились деньги? Он ведь отдает большую часть из них.

— Дело в том, что если рынок попадет в полосу застоя, то производство — тоже, а следовательно, и научные разработки, последнее же — его страсть.

Еще один щелчок.

— Я снова здесь, мистер А, — сказал третий собеседник. — В районе Средиземного моря все подняты в ружье, и все готово для того, чтобы взять Гринелла в Сан-Диего, чем тише, тем лучше, конечно.

— А зачем мне нужно было оставаться на телефоне?

— Потому что, если бы мне не удалось договориться в Сан-Диего, — сказал Митчел Пэйтон, — я намеревался воззвать к вашему патриотизму и попросить вашей помощи. У вас явно есть опыт в таких делах.

— Какой именно помощи?

— Ничего выходящего за рамки нашего соглашения во время этого звонка. Просто проследить за Гринеллом, если он покинет отель, а затем позвонить нашему связному и дать ему информацию.

— А что вас навело на мысль, что я могу это сделать?

— Да ничего. Я мог только надеяться, а кроме того, приходилось срочно предпринимать меры, главным образом в отношении Средиземноморья.

— К вашему сведению, я бы не смог этого сделать, — солгал Варак. — Я не рядом с отелем.

— Тогда, возможно, я допустил сразу две ошибки. Я упомянул слово «патриотизм», но если судить по вашей речи, это, вероятно, не ваша страна.

— Теперь это моя страна, — ответил чех.

— В таком случае, она многим вам обязана.

— Я должен уходить, — Варак повесил трубку и быстро перешел к магнитофону.

Он сел, надел на голову наушники, глаза его внимательно следили за бобинами. Они остановились. Он послушал. Ничего. Молчание! В отчаянии он стал лихорадочно щелкать тумблерами: вверху, внизу, слева, справа. Ни один из них не откликался… ни единого звука. Усиливающий звукозаписывающий аппарат не работал, потому что номер Ванфландеренов был пуст! Ему надо что-то делать! Прежде всего нужно найти Сандстрома! Ради Инвер Брасса изменник должен быть уничтожен.

Калехла шла по широкому коридору к лифтам. Она позвонила Эм Джи и после обсуждения недавних ужасов в Меса Верде прокрутила ему весь свой разговор с Ардис Ванфландерен, который записала на миниатюрном магнитофоне, скрытом в ее черной записной книжке. Они оба были довольны результатом: скорбящая вдова оставила свою скорбь далеко позади, барахтаясь теперь в море истерического страха. Для обоих было очевидно, что миссис Ванфландерен ничего не знала о связях своего покойного мужа с террористами, однако постфактум ей кое-что стало известно. Внезапного появления офицера разведки из Каира, вооруженной поставленной с ног на голову информацией, было достаточно, чтобы мозги Ардис Ванфландерен поехали совсем набекрень. Дядя Митч был в своем репертуаре.

— Примите поздравления, секретный агент Рашад.

— Я бы предпочла принять душ, а затем спокойно пообедать. Я не ела, кажется, с самых Багам.

— Закажи обед в номер. Так уж и быть, оплатим на сей раз очередной из твоих ужасающих счетов. Ты это заслужила.

— Я ненавижу есть в номере. Вот если бы я могла пообедать у бабушки…

— Ты не можешь.

— Ну хорошо. В таком случае, у меня есть на примете парочка ресторанов…

— Валяй. К полуночи у меня будет список всех телефонных номеров, по которым звонила наша убитая горем вдова. Приятного аппетита, моя дорогая. Набирайся энергии. Не исключено, что тебе придется работать всю ночь.

— Ты слишком великодушен. Могу я позвонить Эвану, которого, если повезет, можно считать моим суженым?

— Можешь, только все равно не дозвонишься. Колорадо-Спрингс послали самолет, чтобы забрать его и Эммануэля Уэйнграсса в госпиталь в Денвере. Они сейчас в воздухе.

— Еще раз спасибо.

— Всегда пожалуйста, Рашад.

— Вы очень любезны, сэр.

Калехла нажала на кнопку лифта, прислушиваясь к негодующему ворчанию своего желудка. Она и в самом деле ничего не ела с того обеда на самолете ВВС, а его подпортили переживания из-за состояния Эвана — рвота и все, из-за чего она произошла… Милый Эван, бесподобный Эван, глупый Эван. Рисковый парень, у которого больше совести, чем нужно было бы при его подходе к жизни. Она мельком спросила себя, как бы он держался, если бы проиграл. Это был вопрос. Он был прирожденный борец и несколько заносчиво посматривал вокруг с апломбом человека, который не проигрывал. Нетрудно представить себе, как он мог стать жертвой Ардис Монтре в Саудовской Аравии десять или двенадцать лет назад. Эта девица, вероятно, была весьма притягательной личностью — шикарная леди, уверенно идущая к успеху, с лицом и телом, вполне соответствовавшим ее претензиям. И все же он удрал от паука — вот каким был ее Эван.

Она услышала свистящий сигнал, и двери лифта растворились. К счастью, он был пуст; она шагнула в лифт и нажала первый этаж. Двери захлопнулись, и кабина поехала было вниз, однако тут же остановилась. Калехла взглянула на номера этажей, высвечивавшиеся над дверью, — лифт остановился на третьем этаже. Это просто совпадение, подумала она. Эм Джи уверен, что Ардис Ванфландерен, владелица номера Зс, не посмеет уйти из отеля.

Двери открылись, и хотя ее глаза по-прежнему равнодушно глядели перед собой, боковым зрением Калехла с облегчением отметила, что новый пассажир — какой-то мужчина, светловолосый и такой широкоплечий, что, казалось, его бицепсы еле втиснулись в костюм. И все-таки что-то в нем очень странное, подумала Калехла. Как это часто бывает, когда оказываешься один на один с другим человеческим существом в тесной камере, она ощутила мощную энергию, словно ток высокого напряжения, исходившую от ее незнакомого попутчика. Атмосфера гнева и тревоги, казалось, наполнила кабину лифта. Затем она почувствовала, что он смотрит на нее, не так, как обычно, оценивая ее, мужчины украдкой бросают взгляды, нет, он смотрел на нее в упор, глаза пристальные, напряженные, ни на минуту не отрывающиеся от ее лица.

Двери сомкнулись. Калехла сделала мимолетную гримасу, обращенную к самой себе — таким бывает выражение лица человека, который вдруг вспомнил, что что-то забыл взять с собой. И опять-таки естественным жестом, как-будто желая проверить, действительно ли она забыла это нечто, Калехла открыла сумочку и издала вздох облегчения: нужная вещь была на месте. Она и в самом деле была там. Ее пистолет. Лифт уже начал двигаться вниз, когда она взглянула на попутчика.

Калехла окаменела! Глаза этого светловолосого атлета были словно раскалены добела, в них плескалась с трудом сдерживаемая ярость. Это мог быть только он! Белокурый европеец… он был один из них! Калехла отшатнулась к стенке кабины, выхватывая свой пистолет, роняя сумочку и нажимая на сигнал тревоги. Кабина резко остановилась, мужчина шагнул вперед.

Калехла выстрелила. Звук выстрела оглушил их в этой тесной кабине. Пуля прошла над головой напрягшегося незнакомца.

— Ни с места! — скомандовала она. — Если вам хоть что-нибудь обо мне известно, то вы понимаете, что следующая пуля попадет прямо вам в лоб.

— Вы та самая Рашад, — проговорил блондин, в его напряженном голосе слышался акцент.

— Я не знаю, кто вы такой, зато я знаю, что вы из себя представляете! Эван был прав. Все эти истории о нем, все эти комитеты в Конгрессе, широкая пресса по всему миру… Все это было лишь для того, чтобы подставить его как приманку для палестинских террористов! Всего-навсего!

— Нет, вы ошибаетесь, ошибаетесь, — запротестовал европеец, не обращая внимания на трезвон сигнала тревоги. — И вы не должны останавливать меня сейчас! Готовится нечто ужасное, и я только что связался с вашими людьми в Вашингтоне.

— С кем? С кем в Вашингтоне?

— Мне не называли имен…

— Вранье!

— Пожалуйста, мисс Рашад! Этот человек уходит.

— Только не ты, Блондинчик…

Откуда посыпались удары и как ему удалось это, Калехла даже не успела осознать, настолько мгновенно все произошло. Молниеносное движение слева от нее, затем вынырнувшая откуда-то рука схватила ее правую руку. Ее правое запястье вывернули и выдернули оружие из руки. Там, где, как ей казалось, запястье должно быть сломано, чувствовалось только жжение, словно ее зацепила струя кипятка. Европеец стоял перед ней с ее пистолетом в руке.

— Я не хотел причинять вам боль, — сказал он.

— Да, вы мастер, господин Грязный Подонок, этого у вас не отнять.

— Мы не враги, мисс Рашад.

— Почему-то мне трудно в это поверить. — В лифте зазвонил телефон, его коробка была за панелью. Звонок заметался среди четырех стен тесной кабинки. — Вы отсюда не выйдете, — добавила Калехла.

— Да подождите же, — настойчиво промолвил блондин.

— Вы говорили с миссис Ванфландерен.

— Она ничего не могла мне рассказать, — оборвал ее европеец. — Я в жизни ее не видел, однако записывал ее разговоры. Позже у нее были еще посетители. Они говорили о вас — она и двое других, одного зовут Гринелл.

— Никогда не слышала о таком.

— Они оба изменники, враги вашего правительства, вашей страны, если уж говорить точнее, поскольку речь идет о вашей стране.

Телефон продолжал назойливо звонить.

— Красивые слова, мистер Безымянный.

— Тогда покончим со словами! — воскликнул блондин, запуская руку под пиджак и извлекая большой черный автоматический пистолет. Он крутнул оба пистолета в руках, так что теперь держал их за стволы, рукоятками к Калехле, и протянул их девушке. — Вот. Возьмите. Но дайте мне шанс, мисс Рашад!

Пораженная, Калехла взяла оружие и заглянула европейцу в глаза. Слишком много глаз уже глядели на нее с мольбой раньше. Но этот мужчина смотрел не так, как смотрит человек, который боится умереть за свое дело, нет, в его взгляде была ярость человека, который боится потерять жизнь, так как тогда он не сможет это свое дело выполнить.

— Ну ладно, — медленно проговорила она. — Может быть, я дам вам этот шанс, а может, и не дам. Повернитесь, руки на стену!

Телефон не унимался все то время, пока секретный агент из Каира опытными пальцами ощупывала блондина с ног до головы, уделяя особое внимание подмышкам, поясу и щиколоткам. На нем действительно больше не было оружия.

— Не шевелитесь, — приказала она, нагибаясь вниз и вынимая телефон из коробки. — Мы не можем открыть дверь! — воскликнула она.

— Наш механик уже спешит к вам, мадам. У него был обеденный перерыв, но мы только что нашли его. Мы приносим свои глубокие извинения. Тем не менее, поскольку наши датчики указывают, что пожара или…

— Я боюсь, это мы должны извиняться, — перебила его Калехла. — Это просто ошибка — моя ошибка. Я нажала не на ту кнопку. Если вы нам расскажете, как заставить его снова двигаться, то ничего больше и не нужно.

— О? Да, да, конечно, — проговорил мужской голос, подавляя нотку раздражения. — В телефонном ящике находится переключатель…

Двери вестибюля открылись, и европеец тут же обратился к менеджеру в строгом костюме, который уже ожидал их.

— Извините, но сюда должен был приехать мой партнер по бизнесу. Я договорился встретиться с ним уже давно, но боюсь, я проспал — знаете, такой долгий, тяжелый перелет из Парижа. Его зовут Гринелл, быть может, вы его видели?

— Мистер Гринелл и несчастная миссис Ванфландерен уехали несколько минут назад вместе со своими гостями, сэр. Я полагаю, они направились на отпевание ее супруга, очень, очень любезный был джентльмен.

— Да, он был отличным партнером. Мы должны были все вместе ехать на отпевание, так что адреса у нас не было. Вы его случайно не знаете?

— О, нет, сэр.

— Может быть, кто-нибудь еще знает? Может, швейцар слышал адрес, который они давали шоферу такси?

— У мистера Гринелла свой лимузин — лимузины, если уж точнее.

— Идемте, — негромко сказала Калехла, беря блондина за руку. — Вы начинаете привлекать внимание, — продолжила она, направляясь вместе с ним к выходу. — Как вас зовут?

— Милош. Зовите меня просто Милош.

— Этого мне мало. Кроме того, у меня все оружие, вы не забыли?

— Если бы мы могли найти приемлемое убежище где-нибудь, я бы рассказал вам больше.

— Вы и так, черт возьми, расскажете мне гораздо больше, мистер Милош, и никаких больше этих ваших молниеносных бросков. Ваш пистолет у меня в сумочке, мой — под плащом и направлен прямо вам в грудь.

— Так что мы будем делать теперь, мисс Якобы Изгнанный Офицер ЦРУ из Египта?

— Мы будем обедать, ты, любопытный подонок. Я умираю с голоду, и все же каждую крошку со своей тарелки я буду подбирать левой рукой. Если ты сделаешь хоть одно подозрительное движение, можешь не рассчитывать больше на свои детородные способности, понял?

— Вы, похоже, очень крутая.

— Достаточно крутая, мистер Милош, достаточно крутая. Я ведь наполовину арабка, не забывайте об этом.

Они сидели друг против друга в большой круглой секции, которую выбрала Калехла, в итальянском ресторане за два квартала к северу от отеля. Варак рассказал ей в подробностях все, что он слышал в номере Ванфландеренов.

— Я был потрясен. Я никогда и на минуту не мог представить себе, что Эндрю Ванфландерен способен действовать в одиночку.

— Вы имеете в виду без того, чтобы его жена «всадила пулю в голову» и позвала кого-то из остальных, чтобы те обеспечили ему «шесть футов под землей» в Мексике.

— Именно. И она бы это сделала, вы же знаете. Он был идиотом.

— Ничуть, он был большим умником, учитывая его цели. Все, что делалось для Эвана Кендрика и ради него, неизбежно вело к его убийству из мести. Вы позаботились об этом, мистер Милош, начиная с того самого момента, когда встретились с Френком Сваном из Госдепартамента.

— Но без таких намерений, уверяю вас. Мне никогда не приходило в голову, что такое даже отдаленно возможно.

— Вы были неправы.

— Я был неправ.

— Давайте вернемся назад, к тому первому моменту — давайте вообще еще раз разберем все это дело, черт бы его подрал!

— Да не к чему возвращаться. Я ничего такого особенного не сказал.

— И все же нам известно гораздо больше, чем вы предполагаете. Нам просто пришлось разматывать ниточку, как выразился мой шеф… Строптивый новичок-конгрессмен попадает в чужую игру, где его проталкивают в разные важные комитеты Конгресса, на места, за которые другие пустили бы по рукам своих дочерей. Затем, поскольку председатель таинственным образом исчезает, он оказывается перед телекамерой и выступает по национальному телевидению, что ведет к еще более широкой известности, пик которой приходится на сногсшибательную, поведанную всему миру историю о его работе под прикрытием в Омане; и завершается все это тем, что президент вручает ему высшую медаль, которую может получить гражданское лицо. Намерения, стоящие за этим, вполне ясны, не так ли?

— На мой взгляд, это было организовано неплохо.

— А как насчет национальной кампании за то, чтобы включить его в список кандидатов, а фактически — чтобы сделать его следующим вице-президентом Соединенных Штатов?

— Вы и об этом знаете?

— Да, и это вряд ли можно назвать спонтанным актом со стороны политических заправил.

— Надеюсь, что он все же будет выглядеть таким.

— Да откуда вы такой взялись? — выпалила Калехла, наклоняясь вперед. Левой рукой она ковыряла свое блюдо из телятины, правая была скрыта от глаз под столом.

— Должен сказать вам, мисс Рашад, мне больно видеть, какие затруднения причиняет вам ваша еда. Я не опасен для вас, и я не убегу.

— Как я могу быть уверена и в том, и в другом? Что вы не опасны и что вы не убежите?

— Потому что в определенных плоскостях наши интересы совпадают, и я хочу сотрудничать с вами, с некоторыми оговорками, естественно.

— Бог ты мой, какое самомнение! Может, ваше превосходительство будут так любезны и объяснят мне, что это за плоскости и каковы пределы вашей благородной помощи?

— С удовольствием. Прежде всего это безопасность государственного секретаря и разоблачение тех, кто задумал его убийство, а также причины, по которым они это задумали, хотя о последних нетрудно догадаться. Затем — поимка террористов, совершивших нападение на дома конгрессмена Кендрика, что повлекло за собой большие человеческие потери, и проверка связей Ванфландеренов…

— Так вы знали о Фейрфаксе и Меса Верде?

Варак кивнул.

— Но ведь действует повсеместный запрет на информацию.

— Что возвращает нас к оговоркам, без которых я не могу сотрудничать. Я должен оставаться в тени, и мои действия могу обсуждать разве только в самом общем виде. Я согласен, тем не менее, дать вам кодовые номера определенных лиц, деятельность которых касается мероприятий по государственной безопасности внутри страны и за рубежом.

— Да вы ведь просто за человека себя не считаете!

Милош едва заметно улыбнулся.

— Честно говоря, у меня нет на этот счет определенного мнения. Тем не менее, я из страны, где правительство было украдено у народа, и уже много лет назад я решил для себя, как я буду жить. Я верю в те методы, которые я выработал. Если это самомнение, пусть так, и прошу меня извинить, но мне это представлялось в другом свете.

Калехла медленно подняла правую руку из-под стола, а левой взялась за сумочку, лежавшую рядом с ней. Она сунула пистолет в сумочку и откинулась на спинку стула, вращая кистью, чтобы восстановить циркуляцию крови.

— Думаю, мы можем оставить в стороне оружие. Вы правы, ужасно неудобно пытаться разрезать мясо и держать вилку в левой руке, когда правая словно парализована.

— Я уж собирался предложить вам заказать что-нибудь попроще, вроде бутербродов, или какое-нибудь блюдо, которое можно было бы есть руками; однако воздержался, решив, что вы можете не оценить моего совета.

— Это что же? Я не ошибаюсь, улавливая чувство юмора за мрачным ликом?

— По крайней мере, это была потуга. Хотя сейчас я не в слишком шутливом настроении. И не буду в нем, пока не буду знать, что госсекретарь целым и невредимым добрался до Каира.

— Вы поставили в известность нужных людей — больше вы ничего не можете сделать. Они позаботятся обо всем.

— Надеюсь на это.

— Тогда к делу, мистер Милош, — заявила Калехла, снова принимаясь за еду. — Скажите, почему Кендрик? Зачем вы это делали? И главное — как вы это делали? Вы подключились к таким источникам, которые считались абсолютно недоступными! Вы проникли туда, куда никто не должен был проникнуть, и вы вырвали у нас наши секреты, выкрали гарантированные от похищения материалы. Кто бы ни был этот человек, который вынес для вас секретные материалы, его нужно вытащить из его уютной норки и выставить на всеобщее обозрение. Пусть узнает, каково это оказаться вдруг совершенно беззащитным, голым и безоружным на темных улицах враждебного города.

— Какую бы помощь ни оказали мне, ее предоставил человек, который доверял мне и знал, откуда я такой взялся.

— Но зачем?

— Мой ответ будет весьма неполным, мисс Рашад, я смогу обрисовать вам это лишь в самых общих чертах.

— Да здравствуете вы. Итак?

— Эта страна нуждается в срочных переменах в правительстве, которое, без сомнения, будет переизбрано.

— Кто, кроме избирателей, может уверенно высказываться на этот счет?

— И опять мы подходим к запретным темам. Разве что в самых общих словах… хотя мне не следовало бы говорить об этом вовсе.

Калехла положила вилку и посмотрела на европейца.

— Сан-Диего, Ванфландерен и Гринелл, — невозмутимо произнес чех. — Попытаюсь еще больше прояснить все дело: деньги на уничтожение политического противника, а именно конгрессмена Кендрика, пересылали через Цюрих и Бейрут в Бекаа. А сейчас предпринимается явная попытка остановить умнейшего госсекретаря, не допустить его участия в конференции по разоружению, на которой ставятся цели снизить распространение и производство космического и ядерного оружия.

— Сан-Диего, — повторила Калехла, забывая про еду на тарелке. — Орсон Болингер?

— Да, — отозвался Варак. — Вольно или невольно, но он центр всех интриг. Он должен быть заменен другим человеком, таким образом вместе с ним исчезнут люди, сейчас окружающие его и заставляющие плясать под свою дудку.

— Но почему Эван Кендрик?

— Потому что он — непобедимый соперник.

— Он никогда в жизни не согласится на это; он пошлет вас ко всем чертям. Вы не знаете его, а я знаю.

— Человеку далеко не всегда хочется делать то, что он должен сделать, мисс Рашад. Но он это сделает, если ему убедительно докажут, почему именно он должен это сделать.

— И вы думаете, этого достаточно?

— Лично я, конечно, с мистером Кендриком не знаком, однако мало кого из людей я изучал так пристально и вряд ли знаю о ком-либо столько же, сколько о нем. Он незаурядный человек, но при этом удивительно рационалистичен и скромен в оценке своих достижений. Сколотил огромное состояние на подрыве ближневосточной экономики, а потом бросил все, хотя дело сулило еще миллионы и миллионы, потому что почувствовал угрызения совести, потерял контроль над этими своими чувствами. Тогда он выступил на политическую арену — просто ради того, чтобы избавиться от одного — как вы меня назвали? — одного Грязного Подонка, который набивал свои карманы в Колорадо. И, наконец, он отправился в Оман, прекрасно понимая, что может никогда не вернуться оттуда живым, потому что верил, что может помочь в этом кризисе. Такого человека нельзя не воспринимать всерьез. Он сам может пренебрегать собой, но остальные им — никогда.

— О Боже мой, — пробормотала Калехла, — я слышу нечто похожее на собственные рассуждения.

— В поддержку его политического продвижения?

— Нет — в объяснение, почему он не мог быть лжецом. Однако могу назвать вам еще одну причину, почему он поехал в Оман. Она из разряда его неприятия убийств. Он был уверен, что знает, кто стоит за террором в Маскате: то же самое чудовище, которое отвечало и за поголовное уничтожение семидесяти восьми человек из группы Кендрика, включая их жен и детей. Он оказался прав. Этого человека казнили в соответствии с арабскими законами.

— Вряд ли это можно назвать аргументом против.

— Да, нельзя. Но это несколько меняет ситуацию.

— Я бы предпочел думать, что это придает ему еще одну черту: желание, чтобы восторжествовало правосудие; таким образом это только подтверждает правильность нашего выбора.

— Нашего?

— Мы вновь у границы моей откровенности.

— Я повторяю, он отвергнет подобное предложение.

— Отвергнет, если ему станет известно, как им манипулировали. А может и не отвергнуть, если его убедят, что он действительно нужен.

Калехла вновь отодвинулась к стене их кабины, испытующе глядя на чеха.

— Если я правильно расслышала, вы предлагаете мне нечто глубоко оскорбительное.

— В этом нет ничего оскорбительного, — Варак наклонился вперед. — Никто не может заставить человека принять выборную должность, мисс Рашад. Он сам должен ее добиваться. И опять-таки: никто не может заставить ведущих сенаторов и конгрессменов какой бы то ни было политической партии беспрекословно принять нового кандидата — они должны сами пожелать его… Правильно, мы создали благоприятные обстоятельства, чтобы выдвинуть определенного человека на первый план, но самого этого человека мы создать не смогли бы — он был таким с самого начала.

— Вы просите меня не рассказывать ему об этом разговоре, не говорить ему о вас… А вы хоть представляете себе, сколько недель мы уже ищем вас?

— А вы представляете, сколько месяцев мы искали Эвана Кендрика?

— Мне наплевать! Им действительно манипулировали, и он знает это. Спрятаться вы не можете, я вам не позволю. Слишком много бед вы навлекли на его голову. Дорогие его сердцу люди убиты, а теперь, может быть, и старик, который пятнадцать лет был ему отцом. Все его планы пошли прахом — нет, это слишком много.

— Я не могу переделать то, что сделано, я могу лишь сокрушаться о своих ошибочных умозаключениях, и никто не может сожалеть больше меня. Но я прошу вас подумать о вашей стране, и о моей стране теперь. Если мы помогли появиться влиятельной политической фигуре, то только потому, что такая сила, такая личность со всем ее своеобразием уже существовала сама по себе. Не будь его, другие вполне порядочные люди могли бы достичь руководства в партии, но они не были бы силой… Я понятно выражаюсь?

— Как свидетельствует история, некий вице-президент однажды сказал, что его пост не стоит «ведра помоев», которые льются тебе на голову.

— Только не сейчас и только не для Кендрика. Вы скорее всего были в Каире, когда он здесь выступал по телевидению…

— Я была в Каире, — оборвала его Калехла, — но мы смотрели американский канал — в записи, конечно. Я его видела, и я видела его здесь неоднократно, за что мне, видимо, надо благодарить вашу… стратегию. Он был очень хорош, очень умен и никого не оставил равнодушным.

— Мисс Рашад, он уникален. Он не продается, он всегда говорит, что думает, и страна боготворит его.

— Благодаря вам.

— Нет, благодаря ему. Он сделал те вещи, которые он сделал, никто ведь ничего не выдумывал. Он говорил те слова, что говорил — их никто не подсказывал ему. Что еще я могу вам сказать? Я проанализировал больше четырехсот возможных кандидатов, использовал самые современные компьютеры, и всегда оставался только один человек — Эван Кендрик.

— Вы ничего не хотите получить от него взамен?

— Вы же утверждаете, что знаете его. Если бы мы захотели, как вы думаете, что бы он сделал?

— Отправил бы вас всех в какой-нибудь комитет по борьбе с коррупцией и проследил бы, чтобы вы попали в тюрьму, как вам и положено.

— Вот именно.

Калехла покачала головой и закрыла глаза.

— Я бы не отказалась от бокала вина, мистер Милош. Мне надо подумать кое над чем.

Варак сделал знак официанту и заказал два бокала охлажденного шабли, оставляя окончательный выбор на усмотрение официанта.

— В числе моих многих недостатков, — заявил чех, — еще и полное незнание вин, за исключением тех, что производятся в моей собственной стране.

— Я вам не верю ни на минуту.

— Я только слушаю, как мои друзья заказывают вина с особых виноградников и каких-то особых годов, и только восхищаюсь ими.

— Неужели у вас и правда есть друзья? Я представляла вас себе как «его серое преосвященство».

— Понимаю, но тут вы не правы. Я веду совершенно обычную жизнь. Мои друзья считают, что я переводчик, «на вольных хлебах». Там, где я живу, это естественно.

— Хорошо, — одобрительно кивнула агент из Каира. — Так же и я начинала.

— У меня нет постоянной конторы, с которой я бы мог связаться, только автоответчик, до которого я могу дозвониться из любой точки земного шара.

— И я тоже.

Принесли вино. Отхлебнув глоток, Калехла вновь заговорила.

— Вернуться он не может, — она словно обращалась к себе самой и лишь частично к Вараку. — По меньшей мере несколько лет не сможет наверняка. Как только запрет на информацию будет снят, в Бекаа закипят страсти.

— Насколько я понял, вы говорите о конгрессмене?

— Да. Террористов поймали, если это подходящее слово… Несколько часов назад было еще одно и последнее нападение. Оно произошло в Меса Верде и было в точности таким же неистовым, как и в Фейрфаксе.

— Несколько часов?.. А Кендрик был там?

— Да.

— И?..

— Он жив, хотя, как сказали, был на волосок от смерти. Но, как и в Виргинии, многие из наших людей убиты.

— Мне очень жаль… Уэйнграсс серьезно ранен, насколько я понял. Вы это имели в виду, когда упомянули старика, да?

— Да. Его сейчас везут самолетом в Денвер, в больницу. Эван с ним. Всех вместе их было девять человек. Восемь мертвы; один выжил, самый молодой.

— И когда запрет на информацию будет снят, как вы говорите, в Бекаа закипят страсти. Поэтому Кендрик не может вернуться в эту часть земного шара?

— Он не проживет и сорок восемь часов. Невозможно защитить его от маньяков.

— Зато есть такая возможность здесь и есть правительственная секретная служба. В таких вещах идеальных условий не создашь, а есть только предпочтительный вариант.

— Я знаю, — Калехла еще отхлебнула из бокала.

— Вы ведь понимаете, что я хочу сказать, правда, мисс Рашад?

— Полагаю, что да.

— Пусть события развиваются своим чередом. Есть совершенно законный политический комитет, созданный в целях поддержать кандидатуру конгрессмена Кендрика на высокий официальный пост. Пусть работают, как могут, без помех, и пусть страна откликнется — тем или иным путем. И если мы с вами оба правы насчет Ванфландеренов, и Гринелла, и людей, которые стоят за ними, пусть Кендрик сам сделает свой выбор. Потому что, если мы разоблачим их и остановим, всегда найдутся сотни и сотни новых, которые займут их место… Нам нужна сила, нам нужен голос.

Калехла подняла глаза от своего бокала с вином и дважды кивнула.

36

Кендрик шагал по Семнадцатой Денвер-стрит по направлению к отелю «Браун Палас», почти не замечая белых пушинок снега, кружившихся в ночном небе и касавшихся его лица. Эван попросил таксиста, чтобы тот остановил машину за несколько кварталов от отеля; он хотел пройтись; ему нужно было привести в порядок свои мысли.

Врачи в главной денверской больнице подлатали Менни и успокоили Эвана, объяснив, что раны, хоть и страшные с виду, были поверхностными повреждениями от осколков стекла и металла. Потеря крови для человека такого возраста, конечно, была значительной, но всерьез здоровью не угрожала — ее быстро восстановят. Все началось, когда Кендрик отвел в сторону одного из врачей и рассказал ему о подозрениях Уэйнграсса, что рак возобновился. Через двадцать минут с помощью электроники у них были все анализы Менни, в свое время сделанные в Вашингтоне, и главный онколог переговорил со столичным хирургом, оперировавшим старика-архитектора. Потом примерно через два часа прибыл техник из какой-то лаборатории и о чем-то тихо переговорил еще с одним врачом. Затем в палате все засуетились и Эвана попросили выйти, пока из тела Менни не извлекут все, что нужно, для разных проб и анализов. А час спустя после этого заведующий отделением патологии, худой человек с пристальным, цепким взглядом, подошел к Кендрику, томившемуся в комнате ожидания.

— Конгрессмен, мистер Уэйнграсс в последнее время выезжал из страны?

— В прошлом году — нет, не выезжал.

— А где он бывал до этого?

— Во Франции… В Юго-Западной Азии.

Брови врача приподнялись.

— Я не очень силен в географии. Что это — Юго-Западная Азия?

— А это необходимо?

— Необходимо.

— Оман и Бахрейн.

— Так он был с вами?.. Извините, но ваши подвиги уже общеизвестны.

— Он был со мной, — ответил Эван. — Он один из тех, кого я не имел возможности поблагодарить публично, поскольку мог бы ему этим навредить.

— Понимаю. У нас здесь нет пресс-агентства.

— А зачем вам это понадобилось?

— Если только я не ошибаюсь, что вполне возможно, он инфицирован… э-э… скажем так — вирусом, который, насколько мне известно, распространен в Центральной Африке.

— Этого не может быть.

— Что ж, вероятно, я ошибся. Оборудование у нас одно из лучших на Западе, но в других местах есть и получше. Я отправлю данные легочного давления и анализы крови в ЦКЗ, в Атланте.

— Куда?

— Центр по контролю над заболеваниями.

— Заболеваниями?

— Это обычная предосторожность, мистер Кендрик.

— Отправьте их туда самолетом сегодня же вечером, доктор. В аэропорту Стэйплтон уже через час их будет ждать самолет. Скажите Атланте, пусть берутся за работу, как только ваши образцы с вирусом прибудут — я заплачу, сколько они запросят, пусть даже им придется работать круглые сутки.

— Я сделаю все, что смогу…

— Если нужно, — заявил Эван, сам не зная, блефует он или нет, — я попрошу, чтобы туда позвонили из Белого Дома.

— Не думаю, что это понадобится, — сказал патолог.

Когда Эван уезжал из больницы, пожелав на прощание спокойной ночи Менни, которого уже накачали болеутоляющими, он вдруг вспомнил таинственного доктора Лайонза из Меса Верде, врача без адреса и телефона, но с полным набором официальных удостоверений для вручения конгрессмену и его сотрудникам. Что это за удостоверения? С какой стати удостоверения вообще понадобились?.. Или это просто был очень солидный документ, который дал возможность проникнуть в замкнутый мирок друзей и близких некоего Эвана Кендрика? Он решил никому ничего не говорить. Калехла лучше знает, что нужно делать в таких случаях.

Он был уже совсем рядом с отелем, когда вдруг увидел сквозь кружащийся снег цветные огни рождественских украшений, протянувшиеся через всю широкую улицу от старого здания в классическом стиле до новой южной башни. Потом до его слуха донеслись обрывки веселой праздничной песенки: «Украсим дом ветвями остролиста, фа-ла-ла-ла-ла… ла-ла-ла-ла». С Рождеством вас, из Маската с любовью, подумал он.

— Где, черт побери, тебя носило? — завопил Эм Джи Пэйтон так, что Калехла поспешно отдернула трубку подальше от уха.

— Обедала.

— Он там! Наш белокурый европеец — в отеле!

— Я знаю. Я с ним обедала.

— Ты — что?

— Вообще-то он сейчас у меня в номере. Мы с ним еще раз обсуждаем все, что нам известно. Он не то, что мы о нем думали.

— Чтоб тебя черт побрал, Эдриен! Скажи этому сукину сыну, что мистер В желает поговорить с мистером А!

— Боже мой, так это были вы?

— Хватит, Рашад! Дай ему трубку.

— Я не уверена, что он захочет.

Агенту из Каира снова пришлось убрать трубку подальше. Она повернулась к Вараку.

— Некий мистер В хочет поговорить с мистером А.

— Я мог бы и догадаться, — пробормотал чех, выбираясь из кресла. Он подошел к телефону, когда Калехла положила трубку рядом с телефоном и отошла от кровати. — Еще раз приветствую вас, мистер В. Как вы понимаете, ничто не изменилось. Никаких имен, никаких личностей.

— Как называет вас мисс Рашад? И не забывайте — она моя племянница.

— Она зовет меня условным именем Милош.

— Милош? Славянин?

— Американец, сэр.

— Да, я забыл, вы ведь это уже разъяснили.

— Давайте перейдем к госсекретарю, если не возражаете.

— Он прибыл на Кипр.

— Рад это слышать.

— Мы все рады, если вообще, честно говоря, было о чем беспокоиться.

— Информация была точной.

— К сожалению, на нашем конце мы не нашли ей подтверждения. Гринелла не оказалось в отеле, и у себя в резиденции он тоже не появлялся.

— Он с этой Ванфландерен.

— Да, мы знаем. По показаниям портье, с ними было еще несколько человек. У вас есть на этот счет какие-нибудь догадки?

— Охранники Гринелла, по моим сведениям. Я вам говорил, что с ним были люди и что вы должны быть готовы.

— Говорили… Так мы работаем вместе?

— На расстоянии.

— И что вы можете предложить?

— Доказательства нескольким вещам, о которых я говорил мисс Рашад, — ответил Варак, окончательно решив отдать разведчице отрецензированные пленки и их расшифровку — отрецензированные так, чтобы Эрик Сандстром остался неизвестным заговорщиком — мертвецу имя ни к чему. — Больше, пожалуй, ничего, но они — самая суть.

— Что ж, они будут приняты с благодарностью.

— Однако для них есть цена, мистер В.

— Я не признаю никаких оплат…

— Признаете, — оборвал его чех. — И всегда признавали.

— И чего же вы хотите?

— Поскольку мои требования нуждаются в долгих объяснениях, я предоставлю мисс Рашад это сомнительное удовольствие убеждать вас, у нее это получится лучше. Я созвонюсь с ней завтра, и мы с вами свяжемся через нее. Если ваш ответ будет положительным, я устрою передачу вам своего материала.

— А если нет?

— В таком случае я посоветую вам подумать о последствиях, мистер В.

— Если не возражаете, я хотел бы поговорить со своей племянницей.

— Как пожелаете.

Варак повернулся к Калехле и передал ей телефон, а сам направился обратно к креслу.

— Я здесь, — сказала Рашад.

— Отвечай только да или нет; если не можешь ответить, помолчи несколько секунд. Хорошо? Итак, его материал может помочь нам?

— Да, чрезвычайно.

— Просто «да» вполне достаточно, секретный агент Рашад… Он явно живет в отеле сейчас. Как ты думаешь, он задержится там?

— Нет.

— Он дал тебе хоть какой-нибудь намек, как ему удалось добраться до дела об Омане?

— Нет.

— И, наконец, главное: мы сможем согласиться с его требованиями?

— У нас нет другого выхода — извини, что нарушила правила.

— Ну и ну, — буркнул ошеломленный Пэйтон. — Надеюсь, ты объяснишь мне это крайне непочтительное заявление?

— Поговорим позже, — Калехла повесила трубку и повернулась к Вараку. — Мой шеф расстроен.

— Из-за вас или из-за меня?

— Из-за нас обоих.

— Он и в самом деле вам дядя?

— Я знаю его уже больше двадцати лет, и хватит о нем. Давайте минутку поговорим о вас.

— Но только минутку, пожалуйста, — чех подчеркнул «минутку». — Мне давно пора уходить.

— Вы сказали ему, что Гринелл был с этой Ванфландерен, а остальные были охранниками Гринелла?

— Сказал.

— А мне вы сказали, что в апартаментах Ванфландеренов было двое мужчин, а охрана стояла за дверью.

— Это правда.

— Тогда кто этот второй человек и почему вы его защищаете?

— Защищаю?.. Я же сказал вам, что они оба предатели. Вы услышите подтверждение этому на пленках, прочтете в расшифровках, которые я вам передам, если только ваш начальник, как и вы, согласится на мои условия.

— Я смогу его убедить.

— Тогда вы сами все услышите.

— Но вы ведь знаете его! Кто он такой?

Варак поднялся с кресла, умоляюще сложив перед собой руки.

— И вновь мы у границ моей откровенности, мисс Рашад. Но кое-что я вам скажу. Он — причина, по которой мне необходимо уходить. Он — человеческое отребье… и он мой. Я буду обшаривать этот город всю ночь, пока не найду его, а если не найду здесь, я знаю, где мне найти его завтра или еще через день. Я повторяю — он мой.

— Jaremat thaar, мистер Милош?

— Я не говорю по-арабски, мисс Рашад.

— Но вы знаете, что это обозначает, я ведь вам говорила.

— Спокойной ночи, — ответил чех, направляясь к двери.

— Мой дядя желает знать, как вы добрались до дела по Оману. Уверена, он будет гоняться за вами, пока не узнает.

— У нас у всех есть свои первоочередные задачи, — проговорил Варак, который уже стоял у входа, держа руку на ручке двери. — В данный момент его и ваша находятся в Сан-Диего, а моя — еще где-то. Скажите, что ему нечего бояться моего источника. Он скорее ляжет в гроб, чем поставит под угрозу хоть одного из ваших людей.

— Черт бы вас побрал, он уже поставил его под угрозу! Это Эван Кендрик!

Зазвонил телефон. Оба резко обернулись и уставились на него. Калехла сняла трубку.

— Да?

— Это случилось! — закричал Пэйтон. — О Боже мой, они это сделали!

— Что такое?

— Отель Ларнака на Кипре! Взорвано западное крыло; ничего не осталось, одни развалины. Государственный секретарь мертв, они все мертвы!

— Отель на Кипре, — пробормотала Калехла, глядя на чеха, испуганно и монотонно повторяя услышанное. — Его взорвали; секретарь мертв, они все мертвы…

— Дайте мне трубку, — взревел Варак, бросаясь через комнату и хватая трубку. — Неужели никто не проверил подвалы, вентиляционные шахты, внутренний каркас здания?

— Киприотская служба госбезопасности заверила, что они все проверили…

— Киприотская служба? — завопил вышедший из себя чех. — Да там пасется по меньшей мере дюжина враждебных элементов! Идиоты, идиоты, идиоты!!!

— Хотите на мое место, мистер А?

— Даже если бы вы предложили, отказался бы, — сухо сказал Варак, подавив свой гнев и перейдя на спокойный тон. — Я не работаю с любителями, — прибавил он презрительно, бросил трубку и направился к двери. Затем повернулся и обратился к Калехле:

— Мозги Кендрика, так как они работали в Омане, — вот что вам сегодня было нужно. Он бы первым объяснил вам всем, что надо делать, что искать. А вы скорее всего не стали бы его слушать.

С этими словами чех открыл дверь, вышел и захлопнул ее за собой.

Телефон зазвонил.

— Он ушел, — проговорила Рашад, поднимая трубку и инстинктивно почувствовав, кто звонит.

— Я предложил ему мою работу, а он дал мне ясно понять, что не работает с любителями… Странно, правда? Человек, доверять которому у нас не было никаких оснований, предупреждает нас, а мы проваливаем все дело. Еще пример: год назад мы посылаем Кендрика в Оман, и он делает то, что оказалось не под силу по меньшей мере пятистам профессионалам из шести стран. Заставляет задуматься, разве нет?.. Я старею.

— Никогда, Эм Джи! — воскликнула агент из Каира. — Просто они оказались сметливыми ребятами и сорвали банк, вот и все. Ты сделал гораздо больше, чем они оба вместе взятые.

— Хотелось бы мне в это поверить. Но сегодняшняя ночь слишком страшна для жалких остатков моего «эго».

— А их, должно быть, осталось немало!.. Но сейчас как раз подходящий момент для того, чтобы объяснить мое непочтительное замечание, сделанное пару минут назад.

— Ради Бога. Я вполне способен слушать. Я даже полагаю, что у меня осталось чертовски мало воздуха в легких, чтобы говорить что-либо самому.

— На кого бы ни работал Милош, они ничего не хотят от Эвана. Когда я стала настаивать, он указал мне на очевидное. Если они станут предъявлять ему какие-либо требования, он бросит их на съедение волкам. И он прав — Эван так и поступит.

— Да, тут и я согласен. Так чего он хочет?

— Чтобы мы отошли в сторону и дали событиям развиваться самим по себе. Они хотят, чтобы мы разрешили гонке продолжаться.

— Эван не выставит…

— Он может, если узнает о князьях тьмы, которые заправляют в Калифорнии. Предположим, мы их остановим, — но сотни и сотни других только и ждут шанса занять их место. Милош прав, нам действительно нужен голос.

— А что ты скажешь на это, племянница?

— Главное, я хочу, чтобы он был жив, а не мертв. Он может не выдержать и вернуться в Эмираты, хотя и знает, что его убьют, не успеет он сойти с самолета. Однако не может он и обрастать мхом в Меса Верде, для него это тоже была бы в своем роде смерть, ты же знаешь… Страна еще дешево отделалась, Эм Джи.

— Идиоты, идиоты! — бормотал Варак сам себе, набирая номер и одновременно изучая схему с планом номера Ванфландеренов, которую он держал в руке. Каждая комната была отмечена маленьким крестом, нарисованным красными чернилами. Через несколько секунд на другом конце линии послышался голос.

— Да?

— Звукотехник?

— Прага?

— Ты мне нужен.

— Ну что ж, твои деньги мне всегда пригодятся. Ты шикарный парень, не скупишься.

— Жди меня через тридцать минут у служебного входа. Я объясню, что мне от тебя нужно, по пути в твою студию… В диаграмме нет изменений?

— Нет. Ты нашел ключи?

— Спасибо и за то, и за другое.

— Ты ведь заплатил. Тридцать минут.

Чех повесил трубку и посмотрел на упакованное звукозаписывающее устройство, уже стоявшее перед дверью. Он прослушал беседу Рашад с Ардис Ванфландерен и, невзирая на свой гнев из-за трагической смерти госсекретаря, улыбнулся, оценив смелую стратегию, избранную секретным агентом из Каира и ее шефом. Основываясь на том, что им удалось узнать, они превратили правду в неотразимую ложь: палестинские команды штурмовиков, цель Болингер, Кендрика даже не упоминают! Прекрасно! Появление Эрика Сандстрома через два часа после ошеломляющей информации Рашад оказалось началом цепной реакции, взрывов, которые разнесли крепкий цемент лжи в Сан-Диего. Что ж, нельзя не считаться с положением вещей.

Варак пошел к двери, осторожно приоткрыл ее и выскользнул в коридор. Он быстро прошел по коридору к номеру Ванфландеренов и, пользуясь ключом, который доставил ему Звукотехник, проник внутрь, все еще держа план в руке. Быстрыми кошачьими шагами он переходил из комнаты в комнату, убирая крошечные электронные микрофоны из-под столов и кресел, из-под толстых диванных подушек, из-за зеркал в четырех спальнях, из-под шкафчиков с лекарствами в разных ванных и из двух горелок в кухне. Кабинет вдовы он оставил напоследок, тщательно ведя счет красным крестикам и проверяя, не пропустил ли он чего-нибудь. В кабинете царил полный мрак. Чех нашел настольную лампу и зажег ее. Через десять секунд он положил в карман последние четыре микрофона, три из самого кабинета, один из маленькой ванной, примыкающей к нему, и сосредоточился на столе. Операцию по снятию микрофонов он провел за девять минут, что оставило ему по крайней мере пятнадцать минут на то, чтобы обследовать это тайное домашнее святилище миссис Ванфландерен.

Он начал с ящиков секретера, вытаскивая их один за другим и копаясь в горе бессмысленных бумаг, заключавших в себе текучку президентских будней: расписание дел на день; письма от частных лиц и учреждений; рутинные документы из Белого Дома, Государственного Департамента, Министерства обороны и прочих административных учреждений, которые следовало изучить, чтобы позже доложить о них Орсону Болингеру. Ничего ценного в этих бумагах не было. Ничего, что могло бы иметь отношение к сложным крысиным ходам, из-за которых почва в южной Калифорнии делалась все более зыбкой.

Чех окинул взглядом большой, отделанный панелями кабинет: книжные полки, изящная мебель, фотографии в рамках на стенах… Фотографии. Их было около двадцати, разбросанных в шахматном порядке по темному дереву панелей. Варак подошел и принялся внимательно изучать их, включив, чтобы лучше видеть, настольную лампу. Они представляли собой обычную коллекцию изображений мистера и миссис Ванфландерен в обществе больших политических шишек, начиная с президента и всех высших чинов администрации и Конгресса. Рядом на стене были фотографии самой вдовы без своего ныне покойного мужа. Судя по лицам, они явно принадлежали прошлому Ардис Ванфландерен и доказывали, что и в прошлом она вращалась в весьма влиятельных сферах. Здесь изобиловали шикарные автомобили, яхты, горнолыжные спуски и драгоценные меха. Варак собирался уже махнуть рукой на все это, но тут ему на глаза попался увеличенный весьма откровенный снимок, явно сделанный в Лозанне, Швейцария, на берегу Женевского озера. Милош впился глазами в лицо темнокожего мужчины, стоявшего рядом с Ардис. Он знал этого человека, но не мог никак вспомнить, откуда и кто он такой. Затем, словно взяв след, глаза чеха устремились вниз и вправо к еще одному увеличенному снимку, также сделанному в Лозанне, на этот раз — в садах дворца Бо-Риваж. На нем был тот же человек — кто же он? А рядом с этим снимком — еще один, теперь уже в Амстердаме, на Розенкрафт, и снова те же самые люди. Кто же он, этот мужчина? Сосредоточься! Всплыли какие-то образы, обрывки неуловимых впечатлений, но имя он вспомнить не мог. Эр-Рияд… Медина, Саудовская Аравия. Потрясенное, охваченное яростью саудовское семейство… назначен день казни, затем — побег. Миллионы и миллионы были замешаны в этом восемь или десять лет назад. Кто же он такой? Варак решил было взять одну из фотографий, однако тут же инстинктивно понял, что этого делать нельзя. Кем бы ни был этот человек, он представлял собой еще один красноречивый символ механизма, называвшегося окружением Орсона Болингера. Пропавшая фотография с изображением этого человека может стать сигналом тревоги.

Милош выключил настольную лампу и направился обратно к секретеру. Пора уже было забирать свое оборудование и идти на встречу с Звукотехником на улице, возле служебного выхода. Он потянулся было к куполообразной лампе на секретере, как вдруг до него долетел звук открывающейся двери в прихожей. Чех моментально выключил свет и отступил к двери кабинета, прикрыв ее так, чтобы, спрятавшись за ней, можно было наблюдать за происходящим через щель между дверными панелями. Вскоре в поле зрения появилась высокая фигура: мужчина, один, двигается уверенно, видно, здесь достаточно часто бывал. Варак на секунду нахмурился, он не вспоминал нынешнего гостя уже много недель. Это был рыжий агент ФБР из Меса Верде, он входил в группу, приставленную к вице-президенту по просьбе Ардис Ванфландерен — тот самый человек, который привел его в Сан-Диего. Милош был поначалу обескуражен, но только поначалу. Группу отозвали в Вашингтон, и все же один игрок замешкался… А еще точнее, одного успели купить прежде, чем Варак отыскал его в Меса Верде.

Чех наблюдал, как рыжеволосый бродит по гостиной, словно бы в поисках чего-то. Вот он исчез в двери, ведущей на кухню. Оттуда он появился несколько минут спустя с пульверизатором в одной руке и посудным полотенцем в другой и подошел к винному бару, где перебрал каждую бутылку, брызгая на нее, а потом вытирая насухо. Затем он обрызгал медную окантовку бара и тщательно протер ее. От бара он перешел к каждому мало-мальски значительному предмету в гостиной и везде повторял эту церемонию чистки, будто травил клопов. Вараку было совершенно ясно, чем он занимается: агент уничтожал следы присутствия Эрика Сандстрома, убирая отовсюду отпечатки пальцев маститого ученого.

Рыжеволосый оставил пульверизатор и полотенце на кофейном столике, а затем направился через комнату… к кабинету! Чех бесшумно скользнул прочь от полуприкрытой двери и переметнулся в крошечную ванную. Закрывая дверь, он оставил себе буквально дюйм просвета. Как только Милош исчез, явился агент ФБР, включил настольную лампу, уселся в кресло и открыл правый нижний ящик. Он сделал кое-что, чего Варак не делал — нажал на невидимую кнопку. В ту же секунду вертикальная плоскость стола отошла в сторону.

— О Господи! — прошептал рыжеволосый, прикипев глазами к опустевшему тайнику. Затем он потянулся за телефоном на столе, сдернул его оттуда и тут же набрал номер. Через мгновение он заговорил.

— Этого здесь нет! — воскликнул он. И после паузы: — Да, я уверен. Нет там ничего!.. Что еще вам от меня нужно? Я следовал вашим указаниям, и я говорю вам: нет там ни черта!.. Что? Вниз по улице от вашего дома? Ладно, я сяду на него и потом позвоню вам.

Агент нажал на рычаг, отпустил его и набрал одиннадцать цифр — неблизкое расстояние.

— База пять, это Скворец, спецзадание Сан-Диего, код шесть-шесть-ноль. Подтвердите, пожалуйста… Спасибо. Что, у нас в Ла Джолле появились машины, о которых я ничего не знаю? Нет… Нет, ничего срочного, наверно, пресса. Они, должно быть, выяснили, что вице-президент собирается на вечеринку художников — уловили: на вечеринку, где будет бродить вся эта толпа слащавых эстетов. Да он не отличит Рембрандта от Эль Капоне, хотя и собирается изображать знатока. Ладно, я это проверю, забудьте об этом.

Долговязый рыжий тип опять нажал на рычаг и набрал новый номер.

— С нашей стороны ничего нет, — сказал он почти сразу же, понизив голос. — Нет, нет такого закона, который говорил бы, что мы должны знать… ЦРУ? Нам об этом сообщат в последнюю очередь… Хорошо, я позвоню в аэропорт. Вы хотите, чтобы я дозвонился до вашего пилота?.. Как скажете, а потом я убираюсь отсюда. Управление и Бюро не общаются и никогда не общались.

Фэбээровец положил трубку, и в эту минуту на пороге ванной возник Варак с пистолетом в руке.

— Не рассчитывайте уйти отсюда так скоро, — проговорил координатор Инвер Брасса.

— Черт! — взвизгнул рыжеволосый, вылетая из кресла и бросаясь на Варака, все еще стоявшего в дверях. Он вцепился в правое запястье чеха с силой перепуганного зверя и отпихнул его к стене над унитазом, так что Варак врезался головой в рулончик туалетной бумаги. В неосвещенной ванной чеху удалось овладеть ситуацией: левой ногой он прижал к земле противника и одновременно рванул вверх его правую руку с пистолетом. На этом все закончилось: противник корчился на полу, двигая своей поврежденной рукой так, будто она сломана.

— Вставай, — сказал Варак. Он даже не счел нужным грозить противнику пистолетом. Рыжеволосый встал на ноги, скривившись, когда ему пришлось опираться о край мраморной ванны.

— Иди обратно и садись, — приказал Милош, толкая агента через дверь по направлению к столу.

— Кто вы такой, черт побери? — пропыхтел тот, все еще отдуваясь и держась за руку, и послушно плюхнулся в кресло.

— Мы встречались, но ты, наверно, об этом не знал. Проселочная дорога в Меса Верде, к западу от дома некоего конгрессмена.

— Так это были вы? — Агент снова метнулся вперед, но тут же получил от Варака тычок, вернувший его на место.

— Так когда ты продался, человек из Бюро?

В свете настольной лампы агент рассматривал лицо Милоша.

— Если вы что-то вроде натурализовавшегося шпика из смешанной команды, лучше уясните себе одну вещь: я здесь по специальному заданию вице-президента.

— Из «смешанной команды»? Я вижу, ты общался с какими-то неосведомленными людьми… Нет никакой смешанной команды, а машины, что стоят вокруг дома Гринелла, посланы из Вашингтона…

— Не были они посланы! Я только что это проверил!

— Может быть, Бюро не поставили в известность, а может быть, вам солгали, это, собственно, все равно. По примеру всех прочих привилегированных солдат из элитных войск, вы, без сомнения, можете заявить, что просто выполняли приказ, как, скажем, сейчас, стирая отпечатки пальцев и роясь в тайниках в поисках секретных документов, о которых вы ничего не знали.

— А я и не знаю!

— Но продаться-то вы продались, а это единственное, что имеет для меня значение. Вы были готовы принять деньги и привилегии взамен за услуги, которые вы оказываете, используя свою должность. А отдать жизнь за этих людей вы тоже готовы?

— Что??

— Итак, вы должны кое-что хорошенько себе уяснить, — негромко сказал Варак, неожиданно поднимая пистолет и приставляя его агенту ко лбу. — Будете вы жить или нет, мне абсолютно безразлично, но есть один человек, которого я должен найти. Сегодня.

— Вы не знаете Гринелла…

— Гринелл меня не волнует, оставьте его для других. Мне нужен тот, чьи отпечатки пальцев вы так тщательно убирали из этого номера. Вы мне говорите, где он обитает сейчас, или ваши мозги разлетятся по всему столу, и я не стану пачкать себе руки и вытирать их. Где он?

Трясясь всем телом и задыхаясь, рыжеволосый поспешно излился в признаниях:

— Я не знаю, и я не лгу. Мне приказали встретиться с ними в одном из переулков возле пляжа в дель Коронадо. Клянусь, я не знаю, куда они направлялись.

— Вы только что звонили ему.

— Это сотовый телефон. Он переносной.

— Кто был в Коронадо?

— Только Гринелл и этот второй тип, который рассказал мне, где он ходил, и описал все, к чему прикасался здесь, в номере Ванфландеренов.

— Где была она?

— Не знаю. Может, ей стало плохо или произошел несчастный случай. Напротив лимузина Гринелла стояла скорая помощь.

— Но вы знаете, куда они едут. Вы же собирались звонить в аэропорт. Какие у вас были инструкции?

— Заставить техников подготовить самолет к вылету через час.

— Где самолет?

— Сан-Диего Интернэшнл. Частная взлетная полоса к югу от главных полос.

— Куда они следуют?

— Это Гринелл сообщает только пилоту. Больше никому.

— Вы предложили позвонить пилоту. Номер?

— Господи, да не знаю я! Если бы Гринелл захотел, чтобы я позвонил летчику, он дал бы мне номер. Но он не захотел.

— Дайте мне номер сотового телефона.

Агент продиктовал номер, и чех отметил его в своей памяти.

— Вы уверены, что это точный номер?

— Валяйте, пробуйте сами.

Варак отвел пистолет и убрал его в кобуру под мышкой.

— Слышал я сегодня определение, которое прекрасно вам подходит, федеральный агент. Грязный Подонок — вот кто вы такой. Но, как я уже сказал, вы для меня не имеете значения, так что я собираюсь отпустить вас на волю. Пожалуй, вы можете начать строить свою оборону, как и полагается образцовому солдату, преданному своим генералам; а еще лучше вам направиться в Мексику и дальше на юг. Что вы выберете, я не знаю и знать не желаю. Но если вы попробуете воспользоваться этим переносным телефоном — вы покойник. Это понятно?

— Все, чего я хочу, это убраться отсюда, — буркнул агент, вскакивая с кресла и направляясь через гостиную по направлению к мраморным ступеням и двери в прихожей.

— И я тоже, — прошептал Милош сам себе и взглянул на часы. Он уже запаздывал к Звукотехнику, который ждал его внизу. «Ничего страшного, — подумал он, — у этого парня голова варит хорошо, так что он быстро сообразит, что он хочет сделать с пленками и их расшифровками». После этого он возьмет у Звукотехника машину и припаркует ее на стоянке в международном аэропорту Сан-Диего. Там, на частной взлетной полосе, вправо от главных посадочных полос, он найдет изменника Инвер Брасса. Он найдет его и убьет.

Зазвонил телефон, вырывая Кендрика из очередного провала в сон. Некоторое время он еще лежал, пытаясь сообразить, где он, устремив взгляд на квадрат гостиничного окна и вихри снежной метели за стеклом. Телефон снова зазвонил. Эван захлопал глазами, нащупал кнопку, включил бра над кроватью и поднял трубку телефона, одновременно кидая взгляд на часы. Пять двадцать пять.

— Алло?

— Атланта проработала всю ночь, — проговорил заведующий отделом патологии больницы. — Они только что позвонили мне, и я решил, что вы захотите все узнать сразу.

— Спасибо, доктор.

— Думаю, вам расхочется меня благодарить. Боюсь, что все анализы оказались положительными.

— Рак? — спросил Эван, проглатывая комок в горле.

— Нет. Я мог бы назвать вам медицинский термин, но он вам ничего не скажет. Можете назвать это чем-то вроде сальмонеллы, культуры вируса, который поражает легкие, заставляет кровь сворачиваться до тех пор, пока она совсем не перекрывает кислород. Я могу понять, почему по симптомам мистер Уэйнграсс подумал, что это рак. Это не рак, но и не лучше.

— Лечение? — Кендрик сжал побелевшими пальцами телефонную трубку.

После короткой паузы патолог негромко ответил:

— Лечению не поддается. Болезнь необратима. В Африке при одном намеке на это заболевание у скота его режут и сжигают, даже целые деревни сносят и сжигают дотла.

— Да наплевать мне на скот и на африканские деревни!.. Извините, я не хотел на вас кричать.

— Все в порядке, у нас такая работа. Я смотрел карту: должно быть, он поел в оманском ресторане, где подают центрально-африканские блюда — для ввезенных в страну рабочих, наверное. Грязная посуда, что-нибудь вроде этого. Таким путем переносится вирус.

— Вы не знаете Эммануэля Уэйнграсса: он никогда не станет есть в подобном месте… Нет, доктор, это не было случайно подхвачено, это было введено.

— Простите?

— Нет, ничего. Как долго у него это?

— ЦКЗ говорит, что показатели могут быть разные. От одного месяца до трех-четырех. Не больше шести.

— Могу я сказать ему, что он протянет еще пару лет?

— Можете сказать ему, что пожелаете, другое дело — что он вам ответит. Его дыхание не улучшится. Кислород все время должен быть под рукой.

— Будет. Спасибо, доктор.

— Мне очень жаль, мистер Кендрик.

Эван встал с кровати и принялся мерить комнату шагами, все больше накаляясь от гнева. Врач-призрак, неизвестный в Меса Верде, зато небезызвестный определенным чиновникам в правительстве Соединенных Штатов. Добрый доктор, который всего-навсего хотел взять немножечко крови… а затем исчез. И вдруг Эван закричал. Голос его звучал хрипло, по щекам катились слезы:

— Лайонз, где ты? Я найду тебя!

В приступе бессильной ярости он грохнул кулаком в окно, разбивая вдребезги стекло. Ветер и снег ворвались в комнату.

37

Варак приблизился к последнему ангару в частном секторе международного аэропорта Сан-Диего. Полиция и вооруженные таможенники то и дело сновали на электрокарах и мотоциклах взад-вперед по голым узким улицам огромного комплекса, из радиоприемников на Варака накатывались волны голосов. Миллионеры-одиночки и орудовавшие сверхприбылями корпорации (клиенты этой части аэродрома), может быть, и спасались таким образом от дрязг обычного пассажирского сообщения, но спасти от опеки федеральных и муниципальных агентов, постоянно наведывавшихся в этот сектор, их не могло ничто. Все до единого самолеты, готовившиеся здесь к взлету, должны были не только представить план полета и маршрут, как это обычно делается, но еще и подвергались беспощадному осмотру с головы до хвоста. Более того, любой, кто поднимался на борт, мог быть обыскан под самым нелепым предлогом. Некоторые из тех, кто нажил свое состояние не совсем законным образом, естественно, отнюдь не одобряли такие меры предосторожности.

Чех небрежно завернул в комфортабельный зал ожидания, где элитные пассажиры ожидали своего вознесения на небо. Милош осведомился о самолете, и обаятельная диспетчер за стойкой проявила гораздо больше желания помочь, чем он мог надеяться.

— Вы тоже летите, сэр? — спросила она, приготовившись впечатать его имя в список на своем компьютере.

— Нет, я просто должен передать кое-какие юридические документы.

— О, тогда я предлагаю вам подойти к седьмому ангару. Мистер Гринелл редко заглядывает сюда, он идет прямо на таможню, а потом к самолету, как раз тогда, когда его выкатывают из ангара для осмотра.

— А не могли бы вы объяснить мне, как туда пройти?

— Мы распорядимся, чтобы вас отвезли на одном из каров.

— Честно говоря, если вы не против, я предпочел бы пройтись. Хочу размять ноги.

— Как знаете, только не сворачивайте никуда с дорожки. Люди из службы безопасности здесь очень нервные, и повсюду натыканы предупредительные сигналы.

— Я буду перебегать от фонаря к фонарю, — улыбаясь сказал Милош. — Так сойдет?

— Неплохая идея, — засмеялась девушка. — На прошлой неделе один шикарный парень из Беверли Хиллз вспотел тут и вздумал прогуляться. Он не там свернул и закончил день в тюрьме Сан-Диего.

— Только за то, что не там свернул?

— Ну, у него с собой еще оказались какие-то не такие таблетки…

— Я даже аспирин с собой не ношу.

— Выйдете наружу, поверните направо, и опять направо. Это последний ангар в конце дорожки. У мистера Гринелла лучшее место. Жаль, что он так редко бывает здесь.

— Он большой любитель хранить инкогнито.

— Он — невидимка, вот кто он такой.

Варак неустанно оглядывался по сторонам, в то же время не забывая дружелюбно кивать водителям каров и мотороллеров, которые то и дело проезжали мимо, некоторые — замедляя ход, иные — пролетали, не сбавляя скорости. Он увидел то, что хотел. Между рядами ангаров справа светились огни, перекрещивающиеся на земле лучи выглядели словно демаркационные линии — чего? — спросил себя чех. Что это? Лужайки перед загородными виллами будущего, в которых сосед боится соседа? Слева от дороги не было ничего, кроме голого поля, поросшего высокой травой, с этой стороны поле граничило с дополнительной взлетно-посадочной полосой. Вот это и будет путь для его отступления из частных владений, когда он выполнит свое дело.

«Диспетчер из зала ожидания очень точно все описала», — подумал Милош, подходя к невероятных размеров воротам в последний ангар. Самолет Гринелла и в самом деле занимал лучшее место на аэродроме. Как только формальности были соблюдены, самолет мог двигаться на поле через противоположные ворота, а затем сразу же следовал взлет, так что ни одна минута не пропадала зря. Да, некоторым из богатеев живется лучше, чем он думал.

Двое охранников в форме находились внутри, там, где черный асфальт дорожки встречался с бетонным покрытием ангара. Позади них стоял неподвижный «Роквелл», на безжизненных серебристых крыльях его копошились люди. Скоро, скоро металлическая птица оживет и взовьется в ночное небо.

Милош внимательно рассмотрел форму на охранниках: не федеральная и не муниципальная, а какой-то частной фирмы. Это открытие породило еще одну идею, когда он отметил, что один из охранников довольно высок и очень широк в плечах и в поясе. Попытка не пытка. Своей огневой позиции он уже достиг, но насколько большее удовлетворение он получит, расправившись с изменником с близкого расстояния, ничего не оставляя на волю случая.

Варак беспечно зашагал по асфальту к внушительному входу в ангар. Охранник, куривший сигарету, бросил ее на пол и раздавил каблуком, после чего оба стража двинулись навстречу незнакомцу.

— Что вы здесь делаете? — рявкнул верзила, оказавшийся справа от чеха.

— Дело есть, — любезно ответил Варак. — И довольно конфиденциальное дело, насколько мне известно.

— Что это значит? — спросил охранник пониже, стоявший слева.

— Боюсь, вам придется спросить мистера Гринелла. Я всего лишь посыльный, и мне приказали разговаривать только с одним человеком, который, в свою очередь, передаст сведения мистеру Гринеллу, когда тот появится.

— Опять это дерьмо, — буркнул низкий своему напарнику. — Если у вас с собой ценные бумаги или деньги, дуйте на таможню. Если они находят чего-то, насчет чего их не предупредили, то дело не выгорает, а мистер Гринелл откручивает нам головы, до вас дошло?

— Куда уж доходчивее, друг мой. У меня только слова, которые должны быть точно повторены. До вас дошло?

— Давай говори.

— Только с одним человеком, — повторил Варак. — И я выбираю его, — Милош указал на здоровяка.

— Да он чурбан. Выберите меня.

— Мне сказали, кого выбрать.

— Черт!

— Пожалуйста, идемте со мной, — продолжал Милош. — Мне нужно записать наш разговор, но без посторонних ушей.

— А почему бы вам не сказать это лично боссу? — воспротивился обойденный охранник. — Он будет здесь через пару минут.

— Потому что мы не должны встречаться с ним лицом к лицу — ни при каких условиях. Может быть, желаете его самого расспросить об этом?

— Вот дерьмо.

Как только они очутились за углом ангара, Варак протянул ладонь левой руки к охраннику и снова очень любезно предложил:

— Не могли бы вы говорить прямо вот сюда?

— Конечно, мистер.

Это были последние слова охранника, прежде чем он погрузился в глубокий мрак беспамятства. Чех нанес удар правой в плечо охраннику, за этим последовали три удара ребром ладони по горлу и, наконец, двумя руками одновременно по глазам.

Охранник свалился, и Варак принялся поспешно стаскивать с него одежду. Через одну минуту двадцать секунд он уже был облачен, поверх своей одежды, в просторную форму верзилы. Ему пришлось подвернуть штанины и закатать рукава. Он был готов.

Спустя сорок секунд по асфальту вырулил черный лимузин и остановился у начала асфальтной дорожки, ведущей к ангару. Чех вышел из тени и не спеша появился в свете прожекторов. Из огромного автомобиля вылез мужчина, и хотя Милошу ни разу не приходилось встречаться с этим человеком, он знал, что перед ним Крэйтон Гринелл.

— Салют, босс, — завопил охранник слева от ангара, когда серый человечек в пальто быстрыми, сердитыми шагами направился к ангару. — Мы получили ваше сообщение, Бенни что-то записывает на магнитофон…

— Какого дьявола самолет еще не на взлетной полосе? — зарычал Гринелл. — Все формальности уже пройдены, вы, идиоты!

— Бенни разговаривал, босс, я тут ни при чем! Ему сказали: пять-десять минут. Все было бы по-другому, если бы я звонил! Черт, я бы не стал мириться со всякой чертовщиной, вы ведь меня знаете. Вам бы сказать тому парню, что говорить надо со мной, что Бенни…

— Заткнись! Возьми моего шофера и вели ему раскочегарить эту дьявольщину! Если они не могут управиться с самолетом, так это может мой шофер!

— Конечно, босс. Все, что прикажете, босс!.. Они уже заводят моторы!

Как только охранник, что-то выкрикивая, потрусил к шоферу лимузина, чех побежал к огромному автомобилю.

— Вот спасибо! — воскликнул шофер, проходя мимо Варака и увидев его форму. — Вылез в последнюю минуту!

Милош бегом обогнул багажник машины со стороны улицы, распахнул заднюю дверцу и прыгнул на сиденье. Некоторое время он сидел, не шевелясь, уставившись на одутловатую физиономию потрясенного Эрика Сандстрома.

— Добрый вечер, профессор, — наконец вкрадчиво сказал он.

— Так это была ловушка, вы устроили мне ловушку! — взвизгнул ученый. Ночь за окнами, казалось, содрогнулась от воя реактивных двигателей. — Но вы же просто не отдаете себе отчета в том, что вы делаете, Варак! Мы на грани революции в космической технике! Нас ждет столько потрясающих открытий! Мы ошибались — Инвер Брасс ошибается! Мы обязаны продолжать!

— Даже если для этого придется взорвать полпланеты?

— Не будьте ослом! — умоляюще воскликнул Сандстром. — Никто ничего не собирается взрывать! Мы же цивилизованные люди — с обеих сторон, цивилизованные и достаточно напуганные. Чем больше мы строим, тем больше внушаем страха. Это ведь последняя защита, на которую может надеяться мир, неужели вы не видите?

— И это вы называете цивилизованностью?

— Я называю это прогрессом. Научным прогрессом! Вам этого не понять, но чем больше мы строим, тем больше узнаем.

— Посредством орудий уничтожения?

— Орудий?.. Вы просто до смешного наивны! «Оружие» — всего лишь ярлык. Так же, как «рыба» или «овощи». Это предлоги, которые мы используем, чтобы финансировать научный прогресс в таком масштабе, какой иначе был бы немыслим! Теория: чем больше бомба, тем мы смелее — отстала от жизни, бомб у нас больше, чем нужно. Теперь — это системы транспортировки: вывоз на орбиту и стыковка; прицельные лазеры, которые можно так сфокусировать в космосе, что возможно попасть точно в мышиную норку с расстояния в тысячи миль.

— И сбросить бомбу?

— Только если кто-то попытается нас остановить, — заявил ученый; голос его стал напряженным, словно одного такого предположения было достаточно, чтобы привести его в бешенство. А затем это бешенство прорвалось наружу. Его пухлое личико херувима вдруг словно распалось на отдельные куски и стало похожим на облик какой-то жуткой химеры. — Исследования, исследования, исследования! — Его голос звучал, будто визг разъяренной свиньи. — Пусть никто не смеет вставать у нас на пути! Мы движемся к новому миру, где наука будет управлять цивилизацией! Вы мешаете политической фракции, которая понимает наши нужды! Вам нельзя позволять действовать! Кендрик опасен! Вы же его видели, вы слушали его… он проводит слушания, задает глупые вопросы, путается у нас под ногами!

— Да, я так и думал, что вы это скажете, — Варак медленно полез под свою форму, в складки пиджака. — Вам известна общепринятая кара за измену, профессор?

— Что вы мелете? — Сандстром стал ерзать на сиденьи, подвигаясь ближе к двери. Руки у него дрожали, со лба крупными каплями катился пот. — Я никого не предавал… Я пытаюсь предотвратить ужасное зло, чудовищную ошибку, допущенную ослепленными своим безумием недоумками! Вас нужно остановить, вас всех! Вы не смеете вмешиваться в работу величайшего научного механизма!

На темном заднем сиденьи Варак вытащил свой пистолет; блик света, отразившийся от дула, ударил Сандстрому в глаза.

— В вашем распоряжении были месяцы, когда вы могли сказать все это вслух, а вы молчали… Из-за вашей измены погибли люди… Вы мерзавец, профессор.

— Нет! — завопил Сандстром, бросаясь всем телом на дверь; его трясущиеся пальцы нашли ручку, дверь распахнулась, через нее выкатилось шарообразное тело ученого. Милош выстрелил, пуля попала Сандстрому в спину, и предатель рухнул на асфальт, взвизгивая: — Помогите! Помогите! Он убивает меня! О Боже мой, он в меня выстрелил!.. Убейте его! Убейте его!

Варак снова выстрелил, рука его на сей раз была тверже, и пуля вошла точно в затылок.

В это время из ангара наконец открыли огонь. Чеха ранило в грудь и левое плечо, он выскочил со стороны дверцы, ведущей на улицу, и перекатился по земле. Он катился, прикрытый лимузином, до тех пор, пока не достиг края противоположного тротуара. Превозмогая боль, Милош полуползком перебрался через асфальт к спасительной темноте высокой травы, окаймлявшей вспомогательную взлетную полосу. Ему едва-едва это удалось. Со всех сторон теперь завывали сирены, слышался рев моторов. Вся служба безопасности слетелась к ангару номер семь, в то время как охранник и шофер Гринелла взяли в клещи лимузин, без остановки паля по машине. В Варака снова попали. Пуля, пущенная наугад, обожгла ему живот. Ему необходимо выбраться отсюда! Его дело еще не закончено!

Милош повернулся и побежал через высокую траву, срывая на ходу форменную куртку, затем он на минуту остановился, чтобы снять брюки. По его рубашке расползалась кровь, ноги подкашивались. Ему нужно беречь силы! Ему нужно пересечь поле, дойти до дороги и найти телефон. Ему непременно нужно это сделать!

Лучи прожекторов с вышки за его спиной! Он снова в Чехословакии, в тюрьме, бежит через тюремный двор к забору и свободе. Рядом с ним скользнул луч прожектора. Чех бросился на землю и лежал, не двигаясь, пока луч не прошел над ним. Вновь поднялся на ноги, чувствуя, как уходят силы. Он знал, что останавливаться нельзя. Вдали огни — уличные огни! И еще один забор! Свобода, свобода.

Напрягая каждый мускул, он дотянулся до края забора и наткнулся на колючую проволоку, прикрывавшую его верх. Не важно. Последним, казалось, усилием он перебросил свое тело через забор, разрывая в падении в клочья одежду и кожу. И вот он лежит на земле, судорожно глотая воздух и хватаясь то за грудь, то за живот. Вставай же! Иди!

Милош добрался до дороги. Это было одно из тех неухоженных узких шоссе, которые часто встречаются вокруг аэродромов. Жилищное строительство здесь хиреет — всех отпугивает шум. И все же машины в этом месте проезжали довольно часто: местные жители срезают угол. С мучительным трудом, покачиваясь, он вышел на шоссе, поднимая руки навстречу мчавшемуся автомобилю. Водитель, однако, даже не взглянув на него, резко вывернул влево и промчался мимо. Мгновение спустя справа приблизился еще автомобиль. Чех, стараясь стоять прямо, снова поднял руку. Машина замедлила ход и остановилась, а Милош нащупал кобуру со своим пистолетом.

— Что случилось? — спросил мужчина в морской форме, сидевший за рулем. Золотые крылышки указывали, что он морской летчик.

— Боюсь, со мной произошел несчастный случай, — ответил Варак. — Я слетел с дороги примерно милю назад, и никто не остановился, чтобы мне помочь.

— Да, приятель, крепко вам досталось… Забирайтесь внутрь, и я довезу вас до больницы. Господи, ну и вид у вас! Давайте я вам помогу.

— Не беспокойтесь, я обойдусь сам, — сказал Варак, открыл дверь и забрался на сиденье. — Если я запачкаю вашу машину, с удовольствием заплачу…

— Обсудим это через пару месяцев.

Офицер включил передачу, и машина рванулась вперед, а чех вложил незамеченный пистолет в кобуру.

— Вы очень добры, — пробормотал Милош, извлекая из кармана клочок бумаги, доставая ручку и записывая наспех какие-то слова и цифры в темноте.

— У вас тяжелые раны, приятель. Крепитесь.

— Пожалуйста, прошу вас, я должен найти телефон!

— Страховая компания может подождать, старик.

— Нет, нет, не страховая компания, — прошептал Варак. — Моя жена. Она ждет меня уже несколько часов… А у нее нервы не в порядке.

— Да у них у всех нервы не в порядке, — буркнул летчик. — Хотите, я ей позвоню?

— Нет, большое спасибо. Она решит, что мне еще хуже, чем на самом деле.

Чех откинулся на спинку сиденья, кусая губы.

— В миле отсюда по дороге есть фруктовый киоск. Я знаю владельца, у них есть телефон.

— Даже не знаю, как мне вас благодарить.

— Пригласите пообедать, когда выйдете из больницы.

Озадаченный владелец фруктовой лавки передал Вараку телефон под обеспокоенным взглядом офицера ВМС, переживавшего за своего раненого пассажира. Милош набрал номер отеля «Вестлэйк».

— Номер пятьдесят один, пожалуйста.

— Алло? Алло? — закричала Калехла, еще толком не проснувшись.

— У вас есть для меня ответ?

— Милош?

— Да.

— Что случилось?

— Я не очень хорошо себя чувствую, мисс Рашад. У вас есть ответ?

— Вы ранены?

— Ответ.

— Зеленая улица. Пэйтон будет держаться в тени. Если Эван сможет получить этот пост — что ж, пускай получает. Дело уже пущено в ход.

— Он нужен больше, чем вы можете себе представить.

— Я не уверена, что он согласится.

— Он обязан! Не занимайте телефон, я сейчас вам перезвоню.

— Но вы и в самом деле ранены!

Чех нажал на рычаг телефона и тут же набрал новый номер.

— Да?

— Звукотехник?

— Прага?

— Как идут дела?

— Закруглимся через пару часов. Машинистка сидит в наушниках и стрекочет, как пулемет… Правда, перспектива работать всю ночь ее не очень радует.

— Пусть назовет любую цену… все заплатят.

— Что с вами? Я вас еле слышу.

— Простудился немного… В почтовом ящике своей студии вы найдете десять тысяч.

— Да ладно вам, я не жулик.

— Я ведь шикарный парень, помните?

— Вы и в самом деле как-то нехорошо звучите, Прага.

— Утром отнесете все в «Вестлэйк», номер пятьдесят один. Женщину зовут Рашад. Отдадите только ей лично.

— Рашад. Номер пятьдесят один. Понял.

— Спасибо.

— Послушайте, если вы попали в беду, скажите мне. Может быть, я чем-нибудь могу помочь…

— Ваша машина стоит в аэропорту, где-то в секции С, — ответил чех, вешая трубку. Затем он снова набрал номер. — Номер пятьдесят один, — сказал он.

— Алло?

— Вы все… получите утром.

— Да где вы? Давайте я пришлю помощь!

— Утром. Отдадите… это… мистеру В.

— Черт вас побери, Милош, где вы?

— Не имеет значения… Дозвонитесь до Кендрика. Он, возможно, знает.

— Что знает?

— Фотографии. Эта женщина, Ванфландерен… Лозанна, Женевское озеро… Сады Бо-Риважа… Потом — Амстердам, Розенкрафт. В отеле… в ее кабинете. Расскажите ему! Этот человек из Саудовской Аравии, и с ним что-то произошло… миллионы, миллионы! — Милош едва мог говорить, у него так мало воздуха осталось в легких.

— О чем, черт побери, вы говорите?

— Он может быть ключом! Не дайте никому забрать фотографии… Найдите Кендрика. Он может помнить!

Чех перестал контролировать свои движения. Он бросил трубку назад, на прилавок, попал мимо телефона, а сам упал на землю перед фруктовым киоском на проселочной дороге за аэропортом в Сан-Диего. Милош Варак был мертв.

38[15]

Заголовки утренних газет затмили все другие новости. Государственный секретарь и сопровождавшие его лица убиты в отеле на Кипре. Шестой флот взял курс на Кипр — его орудия и авиация в полной боевой готовности. Нация ошеломлена, потрясена, но не напугана. Неуправляемая сила зла толкает страну на грань откровенной конфронтации, провоцирует правительство на ответные меры. Прозорливая политологическая концепция президента Лэнгфорда Дженнингса, определяемая географическими факторами, позволяет держать ситуацию под контролем. Вашингтон и Москва осуждают чудовищный теракт. Преступление на Кипре всколыхнуло весь мир.

А на страницах 2, 7 и 45 и на страницах 4, 50 и 51 в ежедневной утренней газете «Лос-Анджелес таймс» были помещены следующие менее важные телеграфные сообщения:

Сан-Диего, 22 декабря. Глава персонала вице-президента Орсона Боллингера миссис Ардис Ванвландерен, супруга Эндрю Ванвландерена, скончавшегося вчера от сердечного приступа, сегодня утром покончила жизнь самоубийством, вероятно в состоянии депрессии. Труп обнаружили на пляже Коронадо. Она утонула. Ее адвокат, мистер Крейтон Гринелл, по дороге в аэропорт подвез ее до похоронного зала, где стоял гроб с телом покойного мужа.

<конец фрагмента, вставленного взамен пропущенного>

Согласно сведениям, полученным от присутствующих на панихиде, вдова находилась в стрессовом состоянии и едва осознавала происходящее. Хотя на улице ее ожидал лимузин, она выскользнула через боковую дверь и, по-видимому, взяв такси, отправилась на побережье…

Мехико-Сити, 22 дек. Эрик Сандстром, один из виднейших американских ученых и создатель сверхсложной космической технологии, скончался от кровоизлияния в мозг во время пребывания в отпуске в Пуэрто-Валарта. В настоящий момент известно очень мало подробностей. Полный отчет о его жизни и деятельности появится в завтрашних выпусках.

Сан-Диего, 22 дек. Человек, чья личность не установлена, без документов, но имеющий при себе оружие, скончался от огнестрельных ран на проселочной дороге к югу от аэропорта. Его подобрал капитан-лейтенант Джон Демартин, пилот-истребитель морской авиации США. Он сообщил полиции, будто пострадавший уверял, что попал в автомобильную катастрофу. Однако, учитывая тот факт, что к аэропорту тесно примыкает частная плантация, власти подозревают, что эта смерть может быть связана с наркотиками.

Эван вылетел из Денвера в Сан-Диего первым утренним рейсом. Он настоял на том, чтобы повидаться с Менни в шесть утра, и ему не отказали.

— Ты идешь на поправку, — солгал он. — Прямо-таки цирковой наездник.

Менни не принял его тона.

— Куда ты отправляешься?

— К Калехле, в Сан-Диего. Я ей нужен…

— Тогда убирайся отсюда немедленно! Я не желаю больше видеть твою рожу ни минуты? Спеши к ней на помощь! Найди этих подонков!

Поездка на такси из аэропорта в отель в утренний час пик казалась бесконечной. Положение отнюдь не облегчал водитель, который его узнал и затеял бессмысленный разговор, перемежая его инвективами против всех арабов и всего арабского.

— Все это проклятое отребье надо выловить, всех до одного, и расстрелять, верно?

— Женщин и детей тоже, конечно.

— Верно! Это отродье подрастет, и девки наплодят их еще больше.

— Да, это решение проблемы. Я бы даже сказал, окончательное и бесповоротное.

— Это единственный выход, разве не так?

— Не так. Если ты подсчитаешь количество боеприпасов, которые для этого потребуются, то цена окажется слишком высокой. Налоги резко возрастут.

— Кроме шуток? Ну уж нет, я и без того плачу достаточно. Тогда надо придумать что-то другое.

— Не сомневаюсь, что ты придумаешь… А теперь извини, но мне надо кое-что почитать.

Кендрик вновь обратился к копии экземпляра «Денвер пост» с ужасными новостями с Кипра.

То ли обидевшись, то ли поняв, что его не желают слушать, водитель включил радио. И снова, как и в газетах, обзор событий почти полностью был посвящен отвратительному акту терроризма в Средиземном море. Вновь и вновь прокручивались и переводились на английский записи интервью с различными политическими деятелями мира, которые на разных языках клеймили варварский акт. И словно в доказательство того, что за одной смертью следует другая, оцепеневший Эван услышал слова диктора:

«Здесь, в Сан-Диего, разыгралась еще одна трагедия. Миссис Ардис Ванфландерен, глава персонала вице-президента Болингера, обнаружена мертвой сегодня утром. Ее тело было выброшено волнами на побережье Коронадо. По-видимому, это самоубийство…»

Кендрик подался вперед на сиденьи… Ардис? Ардис Ванфландерен?.. Ардис Монтре! Багамы… Какой-то второстепенный беспутный игрок из «Оф шор инвестментс» еще несколько лет назад сказал ему, что Ардис Монтре вышла замуж за богатого калифорнийца. Великий Боже! Так вот почему Калехла вылетела в Сан-Диего. Митчел Пэйтон нашел «денежную шлюху» — главу персонала Болингера! Комментатор продолжал строить различные предположения о безутешном горе новоиспеченной вдовы, и его рассуждения показались Кендрику подозрительными.

Пройдя через гостиничный коридор, Кендрик сел в лифт и нажал кнопку пятого этажа. Изучив многочисленные указатели, он остановился в холле перед дверью, ведущей в комнату, где поселилась Калехла. Он ощущал себя взволнованным и подавленным одновременно — взволнованным от предвкушения того, что сейчас увидит и обнимет ее, и подавленным при мысли о Менни, о бойне, устроенной на Кипре, и о многом другом, но главным образом об Эммануэле Уэйнграссе. Он подошел к двери и постучал четыре раза. Еще не успев опустить руку, Эван услышал за дверью быстрые легкие шаги. Дверь распахнулась, и Калехла очутилась в его объятиях.

— Боже мой, как я люблю тебя, — выдохнул он в ее темные волосы. Слова хлынули потоком: — А все вокруг такое дерьмо! Такое проклятое дерьмо!

— Входи. Быстро, — Калехла закрыла дверь и, повернувшись к нему, взяла его голову в свои руки. — Менни?

— Ему осталось жить не больше трех-шести месяцев, — ответил Эван бесцветным голосом. — Он умирает от вируса, который не мог заполучить иначе, как через инъекцию.

— Несуществующий доктор Лайонз, — произнесла Рашад утвердительным тоном.

— Я отыщу его, даже если мне понадобится для этого двадцать лет.

— Вашингтон окажет тебе всю возможную помощь.

— Одна новость отвратительней другой. Кипр, лучший человек в администрации разорван на куски.

— Все это было завязано здесь, Эван. Здесь, в Сан-Диего.

— Что?

Калехла отстранилась и, взяв его за руку, повела в противоположный конец комнаты, где стоял круглый столик с двумя креслами возле него.

— Сядь, дорогой. Я должна многое тебе рассказать из того, чего не могла сообщить раньше. А затем тебе придется кое-что совершить… вот почему я просила тебя прилететь сюда.

— Думаю, что об одном я догадываюсь, — сказал Кендрик, усаживаясь. — Ардис Монтре, вдова Ванфландерена. Я слыхал об этом по радио; говорят, она покончила с собой.

— Она совершила это, когда вышла замуж за своего покойного мужа.

— Ты ее навещала, не правда ли?

— Да. — Рашад кивнула и села в другое кресло. — Ты все увидишь и прочтешь. Существуют магнитофонные записи и расшифровки; мне их вручили час назад.

— А как насчет Кипра?

— Приказ исходил отсюда. От человека по имени Гринелл.

— Никогда не слыхал о таком.

— О нем мало кто слыхал… Эван, все обстоит гораздо хуже, чем мы могли себе вообразить.

— Ты узнала об этом от Ардис?..

— Нет, не от нее. Мы с ней лишь на какое-то мгновение уловили общие очертания всей картины; но и это было достаточно устрашающе. Наши главные сведения получены от человека, которого убили ночью в окрестностях аэропорта.

— Ради Бога, кто он?

— Белокурый европеец, мой дорогой.

— Что? — Кендрик откинулся на спинку кресла. Лицо его пылало.

— Он записал на магнитофон не только мое интервью, но и последующий разговор, который кое-что проясняет. Кроме Гринелла, у нас нет других имен, но мы можем восстановить картину по кусочкам, как в головоломке с заштрихованными фигурками; и выглядит она ужасно.

— Правительство внутри правительства, — спокойно произнес Эван. — Это слова Менни. Слуги, заправляющие в доме своего хозяина.

— Как всегда, Менни оказался прав.

Кендрик поднялся из кресла, подошел к окну и, облокотившись на подоконник, выглянул наружу.

— Этот блондин, кто он?

— Мы так и не узнали этого, но, кто бы он ни был, он умер после того, как предоставил нам информацию.

— Досье Омана. Как ему удалось его достать?

— Он мне сообщил только, что получил его от одного доброжелателя, который поддерживает тебя в высших политических кругах.

— Это мне ничего не говорит! — закричал Эван, резко отвернувшись от окна. — Должно же быть что-то еще!

— Больше ничего.

— Но неужели он не понимал, что они делают? Погубленные жизни, вся эта бойня?

— Он сказал, что скорбит об ошибках, допущенных правосудием, больше, чем кто-либо другой. Он не знал, что его скорби суждено продлиться не более двух часов.

— Проклятье! — проревел Кендрик, уставившись в стену. — А что же с Гринеллом? Его поймали?

— Он исчез, вылетел на своем самолете из Сан-Диего в Таксон. Никто не подозревал об этом до утра. Самолет находился на земле около часа и затем взлетел без оповещения о маршруте.

— Но ведь он мог столкнуться с другими самолетами.

— Нет, если они влились в общий поток мексиканского авиадвижения, пересекающий границу. Эм Джи предполагает, что охрана Гринелла заметила федеральный транспорт, поджидающий его возле его дома в Ла-Джолле.

Эван возвратился к столу и снова опустился в кресло. Вид у него был такой измученный, словно его побили.

— Куда же мы сейчас отправимся?

— Мы спустимся вниз, в номер-люкс, который занимала Ванфландерен. Наш европеец хотел, чтобы ты взглянул кое на что, а если точнее, то на фотографии. Не знаю почему, но он уверял, что тот человек — из Саудовской Аравии, и ты должен его вспомнить. Что-то о миллионах и бегстве. Апартаменты охраняются. Никто не может туда войти, кроме служащих госбезопасности. Ведь она возглавляла персонал Болингера, и там могут находиться конфиденциальные документы.

— Хорошо, пойдем.

Они спустились на лифте на третий этаж и приблизились к апартаментам Ванфландеренов. Два вооруженных полицейских в форме, стоявших у двери, кивнули им в знак приветствия. Один из них, тот, что был слева, вставил в замок ключ и открыл дверь.

— Встреча с вами — большая честь для нас, конгрессмен, — произнес офицер, стоявший справа, порывисто протягивая руку.

— Рад вас видеть, — ответил Кендрик, пожимая его руку и проходя вовнутрь.

— Как себя ощущаешь, будучи такой знаменитостью? — спросила Калехла.

— Неудобно и неприятно, — ответил Эван.

Они находились в отделанном мрамором фойе, пройдя через которое попали в пустую гостиную.

— Где же фотографии?

— Они не представляют собой ничего особенного. Интересуют нас только те, что висели в ее офисе, и ты должен найти среди них снимки, сделанные в Лозанне и Амстердаме.

— Ах, это здесь, — сказал Кендрик, увидев зажженную настольную лампу в комнате слева. — Зайдем.

Они миновали комнату, увешанную коврами, и очутились в кабинете. Эван выждал, пока его глаза смогут различать затененные детали интерьера, затем шагнул к другой лампе в противоположном конце комнаты и включил ее. Ему сразу бросились в глаза развешанные на стене фотографии.

— Бог мой, как же к ним приступить? — воскликнула Калехла.

— Тщательно и не торопясь, — ответил Кендрик. Быстро оглядев фото на левой стене, он перешел к правой. — Это Европа, — сказал он, переводя глаза с одного снимка на другой. — А вот и Лозанна, — добавил он, сосредоточенно вглядываясь в изображение двух фигур на увеличенном фотоснимке, на заднем плане которого виднелось Женевское озеро. — Это Ардис и… нет, не может быть.

— Чего не может быть?

— Погоди минуту. — Глаза Эвана остановились на другом увеличенном снимке в правом нижнем углу. Лица здесь были видны гораздо лучше. — Снова Лозанна. Сады Бо-Риважа… Возможно ли это?

— Что такое?.. Милош упоминал Бо-Риваж, я имею в виду нашего блондина. А также и Амстердам.

— Розенкрафт. Это здесь. — Кендрик указал на фотографию, где резкость была еще больше и лица можно было различить совершенно отчетливо. — Боже мой, это он!

— Кто?

— Абдель Хаменди. Я познакомился с ним несколько лет назад в Эр-Рияде. Он был министром в правительстве Саудовской Аравии, пока его семейство не обнаружило, что он работает исключительно на себя, делая миллионы на фальшивых договорах об аренде и эрзац-контрактах. Его должны были публично казнить, но он бежал из страны… Говорят, он выстроил для себя крепость где-то в Альпах, вблизи Дивонна и занялся посредничеством в новом деле — торговле оружием. Сейчас он стал крупнейшим поставщиком оружия в мире с самой скверной репутацией.

— Ардис Ванфландерен упоминает о Дивонне на втором диске. Всего лишь мимолетная ссылка, но теперь она обретает смысл.

Эван отступил на шаг и взглянул на Калехлу.

— Наш европеец инстинктивно почувствовал правду. Он не помнил подробностей, но увидел кровь на Хаменди столь же ясно, как если бы она стекала с этой фотографии. Правительство внутри правительства заключало сделки со всемирной маклерской конторой по незаконной торговле оружием. — Кендрик внезапно вздрогнул и нахмурился. — Это как-то связано с Болингером?

— Европеец не смог ответить на этот вопрос. Несомненно одно: Болингер подбирает себе помощников самого низкого толка.

— Боже мой, они погрязли…

— Есть еще одна вещь, которую тебе следует знать. Муж Ардис Ванфландерен — один из тех, кто был связан с террористами. Это он устраивал налеты на твои квартиры.

— Боже! — взревел Эван. — Почему?

— Из-за тебя, — произнесла тихо Калехла. — Они целили в тебя. Он хотел тебя уничтожить. Его жена была убита, чтобы прервать все нити, ведущие к остальным, — все они боятся тебя. Начиная со следующей недели в стране развернется широкая предвыборная кампания за выдвижение твоей кандидатуры на пост вице-президента вместо Болингера.

— Это сделают люди нашего европейца?

— Да. А окружение Болингера не хочет этого допустить. Они считают, что ты их прижмешь и сведешь все их влияние на нет.

— Я сделаю больше, я не прижму их, я их искореню… Кипр, Фейрфакс, Меса Верде — подонки! Кто они? Есть у тебя список?

— Мы могли бы составить список со множеством имен, но не знаем точно, кто из них действительно вовлечен, а кто — нет.

— Давай выясним это.

— Как?

— Я проникну в лагерь Болингера. Им предстоит увидеть совсем другого конгрессмена — того, который будет сражаться за пост вице-президента.

Митчел Джарвис Пэйтон сидел за письменным столом в своем кабинете в Лэнгли, Виргиния, и смотрел в окно. Ему надо было столь многое обдумать, что не оставалось времени на мысли о Рождестве, и слава Богу. Он не жалел о том, что избрал такую жизнь, но Рождество было тяжким испытанием. У него были в Миджуте две замужние сестры и куча племянников и племянниц разных возрастов, которым он, по обыкновению, послал подарки, заблаговременно купленные секретарем, служащим у него уже много лет, но никакого желания встречать с ними праздник не испытывал. Им просто не о чем было разговаривать; слишком долго вел он жизнь, совершенно отличную от их жизни, чтобы рассуждать о лесном складе или страховой фирме, и, конечно, он не мог ничего говорить о своей работе. К тому же дети, большинство из которых уже выросло, были ничем непримечательными молодыми людьми, вершиной устремлений которых, как и их родителей, было прочное, солидное положение и финансовое благополучие. Ни один из них не занимался наукой. Уж лучше встретить праздник в одиночестве. Вероятно, поэтому, размышлял он, его так тянуло к Эдриен Рашад — он предпочитал называть ее Калехлой. Она стала частью его жизни, и притом частью немалой. На какое-то мгновение Пэйтону захотелось снова очутиться в Каире, где Рашады непременно приглашали его на свои рождественские обеды под роскошно убранным деревом в сопровождении записей мормонского церковного хора, распевающего хоралы.

Куда ушли те дни? Вернутся ли они когда-нибудь назад? Конечно, нет. На Рождество он обедает в одиночестве.

Зазвонил красный телефон. Его рука рванулась к трубке.

— Да?

— Он ненормальный! — завопила Эдриен Калехла. — Эм Джи, он совсем спятил!

— Он тебя отверг?

— Перестаньте! Он собирается встретиться с Болингером.

— Для чего?

— Хочет разыграть из себя перебежчика. Можете себе представить?

— Попытаюсь, если ты будешь выражаться яснее.

На другом конце провода послышалась какая-то возня и перебранка. Затем в трубке прозвучало:

— Митч, это Эван.

— Я догадался.

— Я внедряюсь.

— К Болингеру?

— Это логично. Я делал то же самое в Маскате.

— Один раз ты выиграл, второй можешь проиграть, молодой человек. Раз преуспел, два погорел. Эти люди ведут жесткую игру.

— Я тоже. Я хочу их достать и достану.

— Мы будем тебя вести…

— Нет, я должен действовать в одиночку. У них глаза повсюду. Мне придется все разыграть самому. И главное, на чем я сыграю — меня можно убедить отойти от политики.

— Это слишком противоречит тому, что они видели и слышали от тебя. Это не сработает, Кендрик.

— Сработает, если я сообщу им часть правды — очень существенную часть.

— Что же именно, Эван?

— Я скажу им, что все, что я делал в Омане, я делал исходя исключительно из своих интересов. Скажу, что я прерывал свой путь и возвращался, чтобы извлечь пользу из всех тех денег, которые я оставлял после себя. Это как раз то, что они способны понять. Такие вещи они понимают прекрасно, черт бы их побрал.

— Но ведь они зададут тебе множество вопросов, на которые потребуют убедительных ответов.

— И на каждый из них они получат такой ответ, — парировал Кендрик. — Ведь все будет частью правды, все так легко подтвердится. У меня были связи с наиболее могущественными людьми в Султанате и полная правительственная поддержка. Пусть поговорят с Ахметом, он предпочтет выложить им все напрямик. Моей целью повсюду был просто сбор информации. Я разведал всю подноготную об этом маньяке, который называл себя Махди. И это правда.

— Уверен, что найдутся проколы и упущения, на которых они тебя поймают, — произнес Пэйтон, делая записи, чтобы потом порвать их на кусочки.

— Ни одного, которого я бы не предусмотрел, — в этом все дело. Я прослушал магнитофонную запись европейца; у них припасены миллиарды для избирательной кампании на следующие пять лет, и они не могут позволить себе ослабить свой статус-кво ни на йоту. Неважно, что они ошибаются, но они видят во мне угрозу, и при определенных обстоятельствах я мог бы ею стать, черт побери…

— При каких таких обстоятельствах, Эван? — прервал его Пэйтон.

— При каких?.. Если бы я остался в Вашингтоне, я полагаю. Уж я бы управился с любым сукиным сыном, который слишком вольно обращается с правительственной казной и слишком ловко обходит законы, прихватывая там и сям по миллиону-другому…

— Настоящий Савонарола…

— Никакого фанатизма, Эм Джи, просто обозленный налогоплательщик, измученный этой тактикой запугивания, предназначенной для выжимания из него соков и получения сверхприбылей… Кем бы я был?

— Ты был бы угрозой для них.

— Правильно. Они хотят убрать меня с дороги, и я постараюсь убедить их, что я готов уйти, что я не имею ничего общего с этой кампанией по моему выдвижению… Но у меня есть проблема.

— Какая же?

— Прежде всего я бизнесмен, инженер-строитель по профессии и образованию, а пост вице-президента даст мне такое положение в мире, какого мне никогда не достичь иным путем. Я сравнительно молод; через пять лет мне не исполнится и сорока. Как бывший вице-президент, я буду пользоваться влиянием и финансовой поддержкой во всем мире. Перспектива очень заманчивая для человека, работавшего в международной строительной фирме и собирающегося вернуться в частный сектор… Как ты думаешь, Эм Джи, какова будет реакция Болингера и его советников?

— Ясно какая, — хмыкнул директор Отдела специальных проектов. — Ты сам очень умело подсовываешь им решение. Они предложат тебе выигрыш во времени в пять лет и пообещают предоставить все необходимые финансовые ресурсы.

— Я так и полагал, что вы это скажете; думаю, что и они скажут то же самое. Но опять-таки, как у всякого приличного человека, который в наши дни хочет заключить честную сделку, у меня возникает еще одна проблема.

— С нетерпением жажду услышать о ней, молодой человек.

— Мне нужны гарантии, чтобы я мог твердо отказать политическому комитету в Денвере, который уже на следующей неделе собирается направить свои инструкции в Чикаго. Отказать, пока вся эта кампания не набрала силы и не вышла из-под контроля.

— Ты представляешь себе гарантии в виде общих обязательств подобного рода?

— Я бизнесмен.

— Они тоже. Они не станут заключать никаких письменных соглашений.

— Это будет добровольное соглашение обеих сторон. Я намеренно потребую встречи с принципалами. Я изложу им свои планы, какими бы туманными они ни были, а они вынуждены будут дать ответ. Если они убедят меня, что заслуживают доверия, я буду действовать соответственно… Думаю, что они постараются найти очень убедительные аргументы, но к тому времени это будет уже неважно.

— Потому что их ядро будет у тебя в руках, — согласился с улыбкой Пэйтон. — Должен сказать, Эван, это выглядит очень правдоподобно. Просто замечательно.

— Выглядит практично и по-деловому, только и всего, Эм Джи.

— Однако теперь возникла проблема у меня. Прежде всего они никогда не поверят, что ты собираешься вернуться. Уж слишком нестабильна обстановка на всем Ближнем Востоке.

— Я и не говорю, что собираюсь вернуться на следующей неделе, я сказал: «в один прекрасный день». И, Боже упаси, я ни в коем случае не буду упоминать о Средиземноморье. Я буду говорить об Эмиратах и Бахрейне, Кувейте и Катаре, даже об Омане и Саудовской Аравии, обо всех местах в Заливе, где действовала группа Кендрика. Обстановка сейчас там спокойнее, чем когда бы то ни было. И если страны ОПЭК объединят свои действия, там с успехом можно будет заниматься бизнесом. И, как и любая западноевропейская строительная компания, я хочу принять в нем участие и должен быть готов к этому. Я возвращаюсь в частный сектор.

— Ну что ж, ты меня убедил.

— Деловая мудрость, Митч. Я близок к цели… У меня на руках все козыри… Я внедряюсь.

— Когда?

— Через несколько минут я позвоню Болингеру. Не думаю, что он проигнорирует мой звонок.

— Да, вряд ли. Скорее Лэнгфорд Дженнингс сожжет своего осла.

— Я хочу дать ему несколько часов, чтобы он собрал своих людей, во всяком случае тех из них, на которых он рассчитывает. Я попрошу его назначить встречу сегодня пополудни.

— Лучше будет, если вы встретитесь вечером, — поправил его шеф ЦРУ. — После работы. И будь точен в выражениях. Скажи, что хочешь повидаться с ним частным образом, без прессы и обслуживающего персонала. Это прояснит характер твоей миссии.

— Очень хорошо, Эм Джи.

— Практично и по-деловому, конгрессмен.

Капитан-лейтенант морской авиации Джон Демартин, в джинсах и расстегнутой рубашке, щедро поливал переднее сиденье своего автомобиля чистящим средством, почти безуспешно пытаясь вывести пятна крови на обивке. Да, здесь нужна профессиональная работа, заключил он в конце концов. А пока она не сделана, он скажет своим малышам, что, возвращаясь с летного поля домой, нечаянно пролил на сиденье вишневую содовую. К тому же чем меньше стали пятна в результате его усилий, тем дешевле это ему обойдется, — во всяком случае, он на это надеялся.

Демартин прочел в утренней газете репортаж, в котором упоминалось его имя и утверждалось, будто власти считают, что раненый Хитчхайкер, подобранный им на дороге, погиб из-за наркотиков. Однако сам летчик вовсе не был убежден в этом. Он кое-что знал о наркодельцах, хотя и не был с ними на короткой ноге; однако не мог себе представить, что они настолько обходительны, чтобы предложить плату за запачканное сиденье. Он полагал, что такие люди, будучи ранеными, впадают в панику, теряют самоконтроль и им не до учтивости.

Согнувшись, Демартин стал тереть заднюю спинку сиденья, как вдруг его пальцы коснулись чего-то жесткого, что, однако, легко поддалось, когда он потянул его к себе. Это оказалась забрызганная кровью записка. Он развернул ее и прочел:

«Срчн. Сврш. скртн. Замените свз. 3016211133 S-терм.».

Последние буквы расползались вкривь и вкось, как если бы тот, кто их писал, терял последние силы. Морской офицер выбрался из-под сиденья и выпрямился. Стоя у дверцы машины, он внимательно изучал записку, затем зашагал по вымощенной плитами дорожке к парадной двери своего дома. Зайдя в дом, он направился в гостиную и снял телефонную трубку; он хорошо знал, кому надо звонить. Минуту спустя дежурная секретарша соединила его с шефом местной контрразведки.

— Джим, это Джон Демартин.

— Привет, я читал об этом безумном ночном эпизоде. Чего только эти ребята не сделают, чтобы заполучить пучок травки… Ты хочешь пригласить меня в субботу на рыбалку?

— Нет, я звоню тебе по поводу ночного эпизода.

— Вот как? А в чем дело?

— Джим, я не знаю, кем и чем был этот парень, но не думаю, чтобы он имел дело с наркотиками. И потом, несколько минут назад я обнаружил записку, засунутую в сиденье, на котором он сидел. Она вся в крови, но разреши мне ее тебе прочесть.

— Читай. Я записываю.

Морской офицер прочитал неуклюже выведенные слова, буквы и цифры.

— Есть во всем этом какой-то смысл? — спросил он, окончив.

— Да… пожалуй, — медленно произнес начальник разведки, перечитывая записанное. — Джон, опиши мне, пожалуйста, что произошло прошлой ночью, хорошо? Статья в газете была очень поверхностной.

Демартин выполнил его просьбу, отметив прежде всего, что блондин говорил на прекрасном английском, но с иностранным акцентом. Он окончил тем, что Хитчхайкер потерял сознание у стойки с напитками.

— Это все.

— Ты думаешь, он понимал, насколько серьезно ранен?

— Не знаю, как он, а я понимал. Я не хотел останавливаться возле телефона, но он настоял — вернее, упросил, Джим. Не так словами, как глазами… Да, я нескоро его забуду.

— Но у тебя не возникло сомнения?

— Нет. Думаю, что он хотел позвонить в последний раз, даже когда он упал, то продолжал тянуться к телефону.

— Оставайся на месте. Я позвоню чуть позже.

Летчик повесил трубку и подошел к окну, выходящему во внутренний дворик. Двое его ребятишек плескались в небольшом бассейне и визжали от удовольствия; жена, расположившись в шезлонге, читала «Уолл-стрит джорнэл» — занятие, за которое он был ей весьма признателен. Ведь именно благодаря ей их жизненный уровень несколько превышал возможности его зарплаты. Зазвонил телефон, он взял трубку.

— Джим?

— Да… Джон, у нас здесь в командировке парень из Вашингтона, он разбирается в таких вещах лучше меня. Так вот, он хочет, чтобы ты сделал одну вещь. Слышишь, приятель?

— Что именно? Ну, говори же!

— Сожги записку и забудь о ней.

Офицер ЦРУ в смятом костюме, который он только что достал из желтого пакета, прижимал телефонную трубку к левому уху.

— Вам уже доставили все это? — спросил Шапов, больше известный как Джинджербред.

— Да, — ответил Эм Джи Пэйтон, с трудом выталкивая из себя слова. Доставленные ему сведения были настолько поразительными, что повергли его в полное замешательство.

— Насколько я понимаю, этот парень, кто бы он ни был, вставил туда «срочно» и «совершенно секретно», рассчитывая на то, что у морского офицера хватит соображения обратиться не в полицию, а в местную контрразведку.

— Именно так он и сделал, — подтвердил Эм Джи.

— А в контрразведке, увидев «замените связь», направят это донесение куда следует.

— Записка составлена так, словно кто-то под кодовым обозначением S ликвидирован.

— Мы проводим сейчас какую-нибудь операцию под кодом S?

— Нет.

— Тогда, может быть, это отдел казначейства?

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Потому что в этом случае донесение дальше не пошло бы. Это была бы конечная инстанция.

— Откуда вы знаете?

— Зона кода три-ноль-один находится в Мэриленде. И, к сожалению, я узнал номер. Он не внесен в списки и строго засекречен.

Пэйтон откинулся на спинку кресла, ясно сознавая, какие чувства должны испытывать алкоголики, когда они понимают, что в ближайшее время не смогут сделать ни глотка и, стало быть, не смогут отключиться от действительности. Какая нелепость, какой парадокс! К его голосу прислушивались президенты. Светила науки знали, что его глубокий ум поставлен на службу исключительно национальным интересам, которые для него всегда стоят на первом плане. Он был бесстрашен, беспристрастен и являл собой образец стойкости и верности долгу… Он создавал будущее страны. Он выбрал конгрессмена малоизвестного, но с выдающимися качествами и с такой биографией, которая могла бы очаровать страну. Он вел своего принца по политическим лабиринтам, пока тот не предстал в свете лучей общественного внимания уже не как новичок, не как неоперившийся юнец, а как зрелый практический деятель, на которого можно положиться. И тогда, внезапно и дерзко, как вспышка молнии, его биография была поведана миру, и нация была потрясена! Это привело в движение гигантскую волну, которая вынесла принца к земле обетованной, о которой он не мог и помышлять, к королевскому замку, на вершину власти, таящей в себе колоссальную ответственность. К Белому Дому. Сэмюэль Уинтерс нарушил правила игры и, что еще хуже, пожертвовал при этом многими жизнями. Мистер А. не упал с неба в критический момент. Белокурый европеец работал исключительно на августейшего Сэмюэля Уинтерса.

Директор Отдела специальных проектов снял трубку и спокойно набрал номер.

— Доктор Уинтерс, — произнес он в ответ на единственное слово «да». — Это Пэйтон.

— Что за ужасный день, не правда ли, доктор?

— Ко мне так не обращаются уже много лет.

— Позор. Вы были прекрасным ученым.

— У вас есть какие-нибудь новости от мистера А. с прошлого вечера?

— Нет… Хотя его сведения оказались трагически пророческими, у него, по-видимому, еще нет причин мне звонить. Как я вам уже говорил, Митчел, человек, на которого он работает, — а я знаю его гораздо меньше, чем вас, — полагает, что раскусил меня… Похоже, что и вы так думаете. По-моему, вы переоцениваете мои возможности.

— Благодаря вам я увидел президента, — сказал Пэйтон, закрывая глаза на явную ложь старика.

— Ну, да. Новости, которые вы доставили, были поразительны и не уступали тем, что принес мистер А. Я не был уверен, что Лэнгфорд или его люди провели экспертизу, как это сделали вы.

— По-моему, ясно, что я ее не проводил, — перебил Эм Джи.

— Уверен, что вы сделали все, что могли.

— Давайте вернемся к мистеру А., доктор Уинтерс.

— Да?

— Он мертв.

На том конце провода у собеседника перехватило дыхание словно от удара электричеством. Прошло несколько секунд, прежде чем Уинтерс снова заговорил.

— Что вы сказали? — спросил он глухим голосом.

— Он мертв. А тот, кто известен вам под кодовым именем S, убит.

— О Боже, — дрожащим шепотом вымолвил представитель Инвер Брасса. — Как к вам попала эта… информация?

— Боюсь, что даже вам не следует этого знать.

— Черт побери, я дал вам Дженнингса! Президента Соединенных Штатов!

— Но вы не сказали мне почему, доктор. Вы не объяснили мне, что вашей основной заботой, вашей конечной целью является человек, которого вы избрали, — Эван Кендрик.

— Нет! — вскрикнул протестующе Уинтерс. Он постарался вложить в это отрицание всю убедительность, на какую только был способен. — Вы не должны соваться в такие дела, они не для вас. Здесь не было никаких нарушений законности.

— Хотелось бы вам верить, но если это и так, то вы жестоко ошибаетесь. Когда вы заключаете договор с кем-либо, обладающим такими талантами, как ваш европеец, вы поневоле отождествляете себя с его методами… А методы эти, если сопоставить все вместе, — это политическое вымогательство путем шантажа, подкуп законодательных органов, кража важнейших документов, что повлекло за собой смерть или увечье многих правительственных чиновников, — и, наконец, убийство. Тот, кто проходил у вас под кодом S, ликвидирован.

— О Боже милостивый!..

— Вот в какие игры вы играете…

— Вы не поняли, Митчел, все происходило совсем не так!

— Напротив, все происходило именно так.

— Я ничего не знал об этом, вы должны мне поверить.

— Верю. Когда вы нанимали искусного профессионала, вас интересовали результаты, а не то, каким путем они будут достигнуты.

— Слово «нанимать» здесь вряд ли уместно. Оно звучит слишком упрощенно. Это был преданный своему делу человек.

— Да, мне об этом говорили, — прервал его Пэйтон. — Он явился из страны, где правительство было украдено у собственного народа.

— А что, вы думаете, происходит здесь? — произнес руководитель Инвер Брасса. Слова его были сдержанны, но их глубокий смысл очевиден.

Эм Джи помолчал несколько минут.

Затем он тихо ответил, прикрыв глаза:

— Знаю. Мы тоже пришли к такому выводу.

— Они убили госсекретаря и всю делегацию на Кипре. У них нет совести. Они не дорожат ничем, кроме собственного сверхблагополучия и власти… А мне ничего не нужно, нам ничего не нужно!

— Понимаю. Впрочем, если бы вы и хотели, вы бы этого не получили.

— Вот почему выбор пал на него, Митчел. Мы нашли необыкновенного человека. Он слишком проницателен, чтобы его можно было одурачить, и слишком порядочен, чтобы его можно было купить. Вдобавок он обладает качествами, необходимыми, чтобы завоевать всеобщее внимание.

— Я не могу порицать вас за ваш выбор, Уинтерс.

— Итак, к чему же мы пришли?

— К дилемме, — ответил Пэйтон. — Но в данный момент она моя, а не ваша.

19.25. Сан-Диего.

Они обнялись; Калехла отстранилась, пристально на него взглянула и коснулась рукой его волос.

— Милый, ты сможешь это совершить?

— Не забывай, что большая часть моей сознательной деятельности протекала среди арабов с их пристрастием к переговорам.

— То были переговоры — конечно, это некоторое преувеличение — но не ложь. Тебе не приходилось намеренно лгать людям, подвергающим сомнению каждое твое слово.

— Им отчаянно захочется мне поверить: вот уже два очка в нашу пользу. Кроме того, раз я их увижу и узнаю, мне будет все равно, поверят они мне или нет.

— Я бы не советовала тебе так думать, Эван, — сказала Рашад, опуская руку и отступая на шаг. — Все, что мы о них знаем, все видимые следы их поступков говорят о том, что они будут действовать, как всегда, — низко и грязно. Если они заподозрят хоть на минуту, что это ловушка, то вполне возможно, что твое тело, выброшенное волнами, обнаружат на побережье или не обнаружат вовсе, разве что где-нибудь в Тихом океане.

— Или в одной из кишащих акулами отмелей Катара, — согласно кивнул Кендрик, вспомнив Бахрейн и Махди. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но я дам им понять, что в моем офисе знают, куда я отправился.

— Не думаю, чтобы это случилось сегодня вечером, дорогой. Они действуют низко и грязно, но не глупо. Они все там сойдутся — кое-кто из штатных сотрудников, а кое-кто из «кухонного кабинета» Болингера. Старые друзья, выступающие в роли советников, — все те, кого ты хочешь раскрыть и обезвредить. Действуй с присущим тебе хладнокровием и будь убедителен. Не упусти ничего.

Зазвонил телефон, и Эван рванулся к трубке.

— Прибыл лимузин, — сказал он. — Серый, с занавесками на окнах, на каком и полагается отправляться в загородную резиденцию вице-президента.

20.07. Сан-Диего.

Стройный мужчина с дорожной сумкой, перекинутой через правое плечо, быстро шагал по пешеходной полосе международного аэропорта Сан-Диего. В левой руке он держал черный докторский чемоданчик. Стеклянная дверь, ведущая к стоянке такси, автоматически распахнулась, и он очутился на бетонной мостовой. Постояв с минуту, он направился к головной машине в длинной шеренге такси, ожидающих пассажиров. Он открыл дверцу, и шофер опустил газету, которую до этого внимательно изучал.

— Полагаю, вы свободны, — отрывисто сказал новый пассажир, забираясь внутрь. Он бросил сумку на сиденье и поставил у ног чемоданчик.

— Не больше часа, мистер. К тому времени мне уже надо будет вернуть машину в парк.

— Вы успеете.

— Куда ехать?

— В горы. Я знаю дорогу. Я ее вам укажу.

— Полагается назвать адрес, мистер.

— Калифорнийская резиденция вице-президента Соединенных Штатов вас устроит? — раздраженно спросил пассажир.

— Это адрес, — невозмутимо ответил шофер.

Такси тронулось с места рывком, специально предназначенным для того, чтобы сбить спесь с пассажира, и человек, известный на юго-западе Колорадо как Юджин Лайонз, рухнул на сиденье. Но он даже не заметил этого. Гнев его был настолько велик, что мешал ему воспринимать окружающее. Перед ним были в долгу, его жестоко обманули!

39

Представление было кратким, и у Кендрика создалось впечатление, что не все имена и должности были названы точно. Поэтому он внимательно изучал каждое лицо, словно ему предстояло нанести его на полотно, чтобы получить общую картину, которую пока он еще не в силах нарисовать. Калехла оказалась права, совет семерых был смешанным, однако отличить, кто есть кто, было не так трудно, как она предполагала. Штатный сотрудник, зарабатывающий от тридцати до сорока тысяч долларов в год, одевается и ведет себя иначе, чем тот, кто тратит такую сумму на поездку в уик-энд в Париж… или Дивонн. Он пришел к выводу, что штатных было меньше: три официальных помощника против четырех неофициальных советников — калифорнийского «кухонного кабинета».

Вице-президент Орсон Болингер был среднего роста, нормального сложения, среднего возраста. Он обладал довольно резким голосом, который, однако, не раздражал, хотя и звучал достаточно убедительно. Он был… вот именно, золотой серединой, идеальным вторым в команде при условии, что Номер Первый пребывал в добром здравии. Закрадывалось смутное ощущение, что этот скромник способен использовать подходящий случай для своего возвышения, но и только. Он был политическим долгожителем, так как понимал правила игры на вторых ролях и соблюдал их.

Вице-президент тепло приветствовал конгрессмена Эвана Кендрика и провел его в свою богатую личную библиотеку, где в темных кожаных креслах и на кожаных кушетках уже расположились его люди.

— Мы отменили здесь рождественские праздники, — сказал Болингер, усаживаясь в самое большое кресло и жестом указывая Эвану на место рядом с собой, — в знак траура по дорогим Ардис и Эндрю. Что за ужасная трагедия, два таких великолепных патриота! Она просто не могла без него жить, вы знаете. Достаточно было хоть раз увидеть их вместе, чтобы понять это.

Присутствующие с готовностью подтвердили его слова кивками.

— Я понимаю, мистер вице-президент, — печально заметил Кендрик. — Вы, наверное, знаете, что я встречался с миссис Ванфландерен несколько лет назад в Саудовской Аравии. Она была замечательной женщиной и такой чувствительной.

— Нет, конгрессмен, я этого не знал.

— Это несущественно и имеет значение только для меня. Я никогда ее не забуду. Она была замечательной.

— Как и ваша просьба о встрече сегодня вечером, — сказал один из двух официальных помощников, сидящих рядом на кушетке. — Мы все знаем о чикагском движении, бросившем вызов вице-президенту, и мы понимаем, что оно исходит не от вас. Не так ли, конгрессмен?

— Я уже объяснил сегодня днем вице-президенту, что услышал об этом всего лишь неделю назад… Нет, это исходит не от меня. У меня были совсем другие планы, не преследующие политических целей.

— В таком случае почему бы просто не снять свою кандидатуру? — спросил второй помощник с той же самой кушетки.

— Все обстоит не так просто, как кажется. Я не был бы вполне искренним, если бы не признал, что мне польстило это предложение. В течение последних пяти дней мои сотрудники провели достаточно обширный опрос как в регионах, так и среди партийных деятелей. Они пришли к заключению, что моя кандидатура имеет реальные шансы на успех.

— Но вы же сказали, что у вас другие планы, — прервал его грузный человек в серых фланелевых брюках и синем блейзере с золотыми пуговицами — явно не помощник.

— Да, я сказал, что у меня были другие планы, другие стремления, но окончательно еще ничего не определилось.

— Так в чем же дело, конгрессмен? — спросил тот же штатный сотрудник, который предложил Эвану снять свою кандидатуру.

— Мы можем обсудить это с вице-президентом лично, не правда ли?

— Это мои люди, — произнес Болингер елейным тоном, благожелательно улыбаясь.

— Понимаю, сэр, но моих людей здесь нет… чтобы вести меня.

— Вы не производите впечатления человека, которому так уж необходимо, чтобы его вели, — подал голос коротышка-советник, утопающий в кожаном кресле, слишком большом для его тщедушной фигуры. — Я видел вас по телевизору. У вас на все свое собственное твердое мнение.

— Я не могу изменить свои убеждения, как зебра не может поменять свои полосы, но существуют обстоятельства, заставляющие держать их при себе, а не выставлять напоказ.

— Вы продаете лошадей? — спросил третий советник, высокий, долговязый, в расстегнутой рубашке, лицо которого покрывал загар.

— Я ничего не продаю, — твердо возразил Кендрик. — Просто я пытаюсь прояснить создавшееся положение и считаю, что сделать это чертовски необходимо.

— Не надо расстраиваться, молодой человек, — серьезно произнес Болингер, метнув предостерегающий взгляд в сторону загорелого верзилы-советника. — В этих словах нет ничего унизительного. Торговля — неотъемлемая часть нашего великого демократического соглашения. Так что же это за ситуация, которую необходимо прояснить?

— Оманский кризис… Маскат и Бахрейн. Основная причина, по которой я был избран для высшей политической карьеры. — Внезапно вице-президент и его люди со всей очевидностью осознали, что сейчас им откроется тайна Омана, которая может свести на нет самое сильное, самое яркое преимущество их соперника. Все взгляды были прикованы к конгрессмену. — Я отправился в Маскат, потому что знал, кто стоит за палестинскими террористами. Он применил ко мне ту же тактику, вытеснив меня из бизнеса и ограбив на миллионы долларов.

— Так вы хотели взять реванш? — высказал предположение грузный советник в блейзере с золотыми пуговицами.

— Да, черт побери, реванш. Я хотел восстановить свою компанию — и все еще хочу это сделать. События сейчас развиваются очень быстро, и я хочу отправиться туда, чтобы вернуть утраченное.

Четвертый советник, краснолицый, с явным бостонским акцентом, подался вперед.

— Вы собираетесь вернуться на Ближний Восток?

— В страны Персидского залива, — а это большая разница. Эмираты, Бахрейн, Катар, Дубай — это вам не Ливан, не Сирия и не Ливия Каддафи. Европейские компании собираются вновь развернуть там строительство, и я намерен к ним присоединиться.

— Вы продали свою компанию, — сказал высокий загорелый советник. Его речь отличалась краткостью и точностью выражений.

— Я был вынужден это сделать. Мне за нее заплатили в пять раз меньше, чем она того стоила. Но это не представляет для меня слишком большой проблемы. Конечно, на первых порах у меня могут возникнуть трудности, особенно если учитывать присутствие западногерманского, французского и японского капиталов. Но мои связи не менее обширны, чем у них. И кроме того…

Кендрик разыгрывал свою роль с внутренней убежденностью. Он коснулся своих взаимоотношений с королевскими домами и министерствами Омана, Бахрейна, упомянув о покровительстве и помощи, включая частные перевозки, которые ему обеспечили правительства Омана и Бахрейна во время кризиса в Маскате. Остановился Кендрик так же внезапно, как и начал. Он уже нарисовал достаточно внушительную для их воображения картину и боялся переборщить.

Присутствующие в библиотеке переглянулись. Затем, повинуясь едва заметному кивку вице-президента, заговорил советник в синем блейзере:

— Сдается мне, ваши планы вполне определились. В таком случае, для чего вам работа, не сулящая ничего, кроме ста пятидесяти тысяч в год? Вы же не политик.

— Я в таком возрасте, что время работает на меня. Через пять лет я буду все еще на четвертом десятке. Насколько я понимаю, дела обстоят следующим образом. Даже если бы я начал завтра, мне понадобилось бы два, а возможно, и три года, чтобы полностью развернуться. Однако не исключено, что мне пришлось бы задержаться здесь еще на год — тут нет никаких гарантий. Но если бы я предпочел другой путь и стал активно добиваться избрания, то вполне вероятно, что мне бы это удалось. И не потому, что я в чем-то превосхожу вас, господин вице-президент, а просто потому, что меня поддерживают средства массовой информации.

Заговорило сразу несколько человек. Болингер сделал быстрый жест рукой, и этого оказалось достаточно, чтобы их успокоить.

— И что же, конгрессмен?

— Я думаю, дальнейшее совершенно ясно. Никто не сомневается, что Дженнингс победит на выборах, хотя у него могут возникнуть кое-какие проблемы с Сенатом. Если я получу право баллотироваться, я покидаю Конгресс и становлюсь вице-президентом. Конечно, я потрачу время, но взамен приобрету такое международное влияние и, говоря откровенно, ресурсы, каких никогда не смог бы приобрести иным путем.

— А это, конгрессмен, — сердито вскричал молодой человек со стула с прямой спинкой, расположенного рядом с кушеткой, на которой сидели два других помощника, — называется использованием своего общественного положения в личных корыстных целях!

Кто-то из советников опустил глаза, кто-то отвел их в сторону.

— Если бы я не думал, что вы в запальчивости наговорили лишнего, потому что ничего не поняли, — спокойно произнес Эван, — я был бы крайне задет вашими словами. Я заявил о совершенно очевидном факте, потому что я хочу быть вполне откровенным с вице-президентом Болингером, человеком, которого я глубоко уважаю. То, о чем я упомянул, правда; все эти преимущества приходят вместе с должностью. Но это ни в коей мере не умаляет ту энергию и самоотдачу, с какой я выполнял бы свои обязанности на этом посту, служа стране и нации. Какие бы привилегии ни вытекали из такого общественного положения, будь то публикации, корпоративные столовые или игра в гольф, они никогда не были бы предоставлены человеку безответственному. Подобно вице-президенту Болингеру, я никогда не смог бы поступать таким образом.

— Хорошо сказано, Эван, — мягко произнес вице-президент, с неодобрением поглядывая на своего несдержанного помощника. — Перед вами должны извиниться.

— Приношу свои извинения, — сказал молодой человек. — Вы правы, конечно. Все это приходит вместе с должностью.

— Можете не продолжать, — остановил его Кендрик, улыбаясь. — Верность своему шефу вполне вас извиняет. — Он повернулся к Болингеру. — Если у него черный пояс, то мне лучше поскорей убраться отсюда, — добавил он, смехом разряжая возникшее напряжение.

— Он плохо играет в пинг-понг, — подал голос помощник постарше с левой стороны кушетки.

— Слишком уж он стремится заработать очки, — заметил самый старший из помощников с правой стороны той же кушетки. — Он плутует.

— Во всяком случае, — продолжал Эван, выждав, пока усмешки, большей частью натянутые, не исчезнут с лиц собравшихся, — именно это я имел в виду, когда сказал, что хочу быть полностью откровенным с вами, господин вице-президент. Так обстоят дела, о которых мне следует хорошенько поразмыслить. Я потерял четыре, нет, почти пять лет, стремясь сделать карьеру в бизнесе. Я тяжко трудился, чтобы достичь успеха. Мне помешал сумасшедший убийца. Из-за него я вынужден был продать свое дело, потому что люди боялись на меня работать. Сейчас он мертв, обстоятельства изменились; все постепенно возвращается на свои места; однако соревноваться с европейцами будет нелегко. Смогу ли я сделать это самостоятельно или мне следует активно включиться в предвыборную кампанию и, если я преуспею, получить определенные гарантии, связанные с этим высоким постом? А с другой стороны, действительно ли я хочу потратить еще пять лет, уйму сил и энергии, что неизбежно на такой работе?.. Вот вопросы, на которые только я могу ответить, сэр. Надеюсь, вы меня понимаете.

И тут Кендрик услышал слова, которые уже почти не надеялся услышать. Надежда эта значила для него гораздо больше, чем все то, что он сказал сейчас Болингеру.

— Я знаю, что уже поздно, Орсон, — сказал верзила в расстегнутой рубашке, из-под которой виднелось загорелое тело, — но я бы предпочел еще немного побеседовать.

— Да, конечно, — согласился вице-президент, оборачиваясь к своим помощникам. — Эти бедняги находятся здесь с раннего утра из-за ужасных новостей об Ардис и всего прочего. Отправляйтесь по домам, ребята, и отпразднуйте Рождество со своими семьями. Я распорядился, чтобы всех жен и ребятишек доставили сюда на самолете, Эван, так что они смогут побыть вместе.

— Вы проявили о них большую заботу, сэр.

— Заботу, как бы не так… Может, у них у всех есть черные пояса… Итак, солдаты, вы отпускаетесь в увольнение. Завтра Сочельник, а послезавтра, если не ошибаюсь, Рождество. И, если только русские не взорвут Вашингтон, я жду вас через три дня.

— Спасибо, господин вице-президент.

— Вы очень добры, сэр.

— Мы можем остаться, если вы пожелаете, — сказал старший помощник, когда все они уже поднялись со своих мест.

— А вы не боитесь, что ваши коллеги вас изувечат? — спросил Болингер, с ухмылкой глядя на выражение лиц двух остальных. — Мне бы этого не хотелось. Когда будете выходить, пришлите сюда дворецкого. Нам не помешает пропустить немного бренди, пока мы будем решать мировые проблемы.

Помощники вышли из комнаты, словно запрограммированные роботы, повинуясь знакомым звукам команды. Советник в синем блейзере с золотыми пуговицами подался вперед в своем кресле, хотя живот препятствовал ему в этом.

— Хотите говорить откровенно, конгрессмен? Действительно откровенно и действительно честно? Ну, что ж, мы готовы вас слушать.

— Я не понимаю, мистер… Простите, я не расслышал вашей фамилии.

— Перестаньте! — воскликнул краснолицый бостонец. — Мне приходилось слышать еще и не то от своих подопечных хилеров в Сузи.

— Вы можете дурачить избирателей в своем округе в Колумбии, — сказал коротышка-советник из слишком большого кресла, — но мы такие же бизнесмены, как и вы, Кендрик. Вы хотите кое-что нам предложить, и, может быть, — заметьте, может быть, — мы захотим что-нибудь предложить вам.

— Как вам понравилась южная Калифорния, конгрессмен? — громко заговорил верзила в распахнутой рубашке с вытянутыми ногами, как только в комнате появился дворецкий.

— Ничего, ничего, — воскликнул Болингер, обращаясь к слуге. — Все в порядке. Оставьте нас.

— Прошу прощения, сэр. Я должен вам кое-что передать, — сказал дворецкий, вручая вице-президенту записку.

Болингер прочел ее и вначале покраснел, затем побледнел.

— Пусть подождет, — приказал он. Дворецкий вышел из комнаты. — Итак, на чем мы остановились?

— На цене, — сказал советник из Бостона. — Мы как раз говорили об этом, не так ли, конгрессмен?

— Звучит несколько упрощенно, — ответил Эван, — но можно сказать и так.

— Вы должны понимать, — сказал коротышка-советник, — что вы прошли мимо двух мощных детекторов. Вам могло стать плохо от Х-лучей, но при вас не обнаружили никаких записывающих устройств.

— Меньше всего мне хотелось бы их при себе иметь.

— Хорошо, — сказал верзила, подымаясь со своего кресла как бы единственно для того, чтобы произвести впечатление на остальных громадным ростом и всем своим обликом загорелого, обветренного яхтсмена или кем он там был; от него веяло ощущением силы. — Мы засекли ваш дрейф с подветренной стороны насчет немецкого, французского и японского капиталов. Ну так что же, какой высоты волны в открытом море?

— Простите, я не моряк. Нельзя ли выражаться яснее?

— Чем вы располагаете?

— В деньгах? — после некоторой паузы переспросил Эван. Затем покачал головой. — Ничего, о чем бы стоило говорить. Я бы мог сейчас вложить, если бы потребовалось, от семи до десяти миллионов, и у меня обширные кредиты… но, разумеется, под такие же проценты.

— А если вам предоставят беспроцентные кредиты? — спросил советник, знакомый с хилерами из южного Бостона.

— Джентльмены, — резко прервал беседу Болингер, поднявшись из кресла и всем своим видом давая понять сидящим неизбежность и срочность своего отбытия. — Насколько я понимаю, возникло неотложное дело, требующее моего присутствия. Если вам что-то понадобится, просите без стеснения.

— Мы долго не задержимся, господин вице-президент, — сказал Кендрик, понимая, что Болингер не должен присутствовать при дальнейшем разговоре, каким бы тот ни оказался. Он предпочитал «оставаться в неведении». — Как я уже упоминал, эту проблему могу решить только я сам. Я просто хотел быть с вами откровенным.

— Я это чрезвычайно ценю, Эван. Загляните ко мне перед уходом. Я буду в своем кабинете.

Вице-президент Соединенных Штатов покинул уставленную книгами комнату, и тут же, как шакалы на свою жертву, советники набросились на конгрессмена из Колорадо.

— Теперь мы равны, сынок, — промолвил яхтсмен, возложив свою ручищу на каминную решетку.

— Благодарю, но я не ваш родственник и не терплю фамильярности.

— Большой Том всегда так выражается, — вставил бостонец. — Он не имел в виду ничего плохого.

— Плохо то, что он самонадеянно ставит себя на одну доску с членом Палаты Представителей.

— Полно, конгрессмен, — вмешался в разговор тучный советник в синем морском блейзере.

— Давайте расслабимся, — предложил его тщедушный собрат со сморщенным личиком, сидящий в непомерно большом для него кресле. — Мы все здесь преследуем одну цель, а потому долой церемонии, обойдемся без них… Мы хотим, чтобы вы вышли из игры, Кендрик. Надо ли выражаться яснее?

— Раз вы так решительно настроены, думаю, вам следует попытаться.

— Хорошо, — продолжал коротышка, ноги которого едва касались ковра, устилающего пол. — Как сказал некто, будем честными — это не стоит нам ни черта… Мы представляем политическую философию, которая имеет право на существование ничуть не меньше, чем ваша, но потому, что она — наша, мы, естественно, считаем ее более реалистичной и более соответствующей времени. Главное, что в отличие от вас мы исповедуем систему приоритетов гораздо более сильной обороны для страны.

— Я тоже за сильную оборону, — перебил Кендрик. — Но не за ту до крайности уродливую систему, калечащую бюджет и пускающую на ветер сорок его процентов.

— Хорошо сказано, — согласился малорослый оппонент Кендрика из огромного кресла. — Но все эти недостатки в области обеспечения исправит рынок.

— Только не тогда, когда уже потрачены миллиарды.

— Естественно. В противном случае вы бы вели речь о другой правительственной системе, не признающей мальтузианского закона экономической несостоятельности. Силы свободного рынка совладают с этими издержками. Конкуренция, конгрессмен Кендрик. Конкуренция.

— Только не в том случае, если они оснащены в Пентагоне или в подобных ему заведениях, где слишком много бывших питомцев Министерства обороны.

— Черт возьми! — донесся от камина голос яхтсмена. — Если они такое явное дерьмо, пусть убираются ко всем чертям!

— Большой Том прав, — сказал краснолицый бостонец. — Много их развелось повсюду, этих полковников и генералов, которые гроша ломаного не стоят. Можете от них избавиться, но не препятствуйте всему делу!

— Вы слышали? — вопросил синий блейзер с золотыми пуговицами. — Не препятствуйте! Пока мы так сильны, ни один советский лидер не посмеет даже подумать о нападении!

— Почему вы считаете, что любой из них только и думает, чтобы на нас напасть, разрушив при этом большую часть цивилизованного мира?

— Потому что они — марксистские фанатики! — проревел яхтсмен, выпрямившись во весь рост у камина.

— Потому что они глупы, — спокойно поправил его из кресла коротышка. — Глупость — путь к глобальной трагедии, поэтому выживет сильнейший и умнейший… Мы можем критиковать Сенат или Палату, конгрессмен, но только не администрацию. Этого мы не потерпим. Я ясно выражаюсь?

— Вы действительно думаете, что я представляю для вас угрозу?

— Конечно. Вы взбираетесь на трибуну, и люди вас слушают, а то, что вы говорите — очень эффектно, надо сказать, — не в наших интересах.

— А я-то думал, что вы — приверженец свободной конкуренции.

— Да, но на длинной дистанции. А на короткой — излишний надзор и регулирование могут нанести ущерб обороне страны всяческими проволочками. Сейчас этого делать нельзя. Как бы вместе с водой не выплеснуть ребенка.

— Что означало бы выбросить прибыли…

— Они приходят вместе с должностью, как вы совершенно верно нам объяснили, когда речь шла о должности вице-президента… Идите своей дорогой, конгрессмен. Восстанавливайте свою прерванную карьеру в Юго-Восточной Азии.

— Но с чего же мне начать? — спросил Эван.

— Давайте начнем с кредитной линии в пятьдесят миллионов долларов в Гемайншафтском банке в Цюрихе, в Швейцарии.

— Звучит убедительно, но это всего лишь слова. Кто вложит коллатерали?

— У Гемайншафта знают. Вам это ни к чему.

Это было все, что Кендрик хотел услышать. Если только станут известными связи этих людей с террористами от Бекаа до Кипра, правительство Соединенных Штатов употребит всю силу и полноту своего влияния, чтобы заставить Цюрихский банк нарушить швейцарский кодекс секретности и молчания.

— Я проверю кредитную линию в Цюрихе через тридцать шесть часов, — сказал он, поднимаясь. — Этого срока для вас достаточно?

— Более чем достаточно, — ответил человечек из большого кресла. — А когда вы получите подтверждение, то будьте добры оказать любезность вице-президенту, послав ему копию вашей телеграммы в Чикаго, в которой вы безоговорочно снимаете свою кандидатуру.

Кендрик кивнул, бегло окинув взглядом трех остальных советников.

— Всего хорошего, джентльмены, — промолвил он и направился к выходу.

В холле навстречу ему поднялся со стула, стоявшего у толстых двойных дверей, черноволосый мускулистый человек с правильными, остро отточенными чертами лица и зеленым значком секретной службы на лацкане пиджака.

— Добрый вечер, конгрессмен, — приветливо произнес он, делая шаг вперед. — Для меня было бы большой честью пожать вам руку, сэр.

— Очень приятно.

— Я знаю, что нам не следует говорить о том, кто здесь бывает, — продолжал он, сжимая руку Эвана, — но я сделаю исключение для своей матери, которая живет в Нью-Йорке. Возможно, это безумие, но она считает, что вы должны стать Папой.

— Боюсь, что Курия меня недосчитается… Вице-президент просил меня повидать его перед отъездом. Он сказал, что будет у себя в кабинете.

— О, конечно. Это здесь. И разрешите заметить, он будет рад вашему появлению. У него сейчас какой-то очень раздраженный посетитель, прямо взрывоопасный. Я даже не поверил машинам и обыскал его самолично. Я не разрешил ему взять с собой его сумку.

И тут только Кендрик заметил большую дорожную сумку, красующуюся на стуле по левую сторону двойной двери. Внизу, на полу, стоял пухлый черный чемодан из тех, которые обычно называют докторскими. Эван уставился на него; где-то он его уже видел. В его мозгу включился внутренний экран памяти, пронеслись сменяющие друг друга обрывки картин и образов, словно озаренные вспышками света! Каменные стены в другом холле, другая дверь; высокий худощавый человек с предупредительной улыбкой — слишком любезной, слишком предупредительной для незнакомца в незнакомом доме, — случайно оказавшийся врачом и заверявший успокоительным тоном, что он только послушает грудь и возьмет немного крови на анализ.

— Если вы не возражаете, — произнес Кендрик, словно пробиваясь сквозь пелену тумана и сознавая, что голос его едва слышен, — будьте добры, откройте дверь.

— Я должен вначале постучать, конгрессмен.

— Нет, прошу вас!.. Прошу, сделайте, как я сказал.

— Боюсь, вице-президенту это не понравится, сэр. Мы всегда обязаны вначале постучать.

— Откройте дверь, — приказал Кендрик свистящим шепотом, пристально глядя широко раскрытыми глазами на охранника из секретной службы. — Я беру всю ответственность на себя.

— Конечно, конечно. Если кто-то и имеет такое право, то это именно вы.

Правая половина тяжелой двери бесшумно подалась назад, и стали слышны слова, которые Болингер с трудом выталкивал из себя, как будто у него перехватило горло: «То, что вы говорите, нелепость, безумие!.. Да, в чем дело?»

Кендрик пересек громадный кабинет и уперся взглядом в перекошенное от ужаса лицо «доктора Юджина Лайонза».

— Вы! — вскричал Эван и ринулся вперед, ощущая, что сходит с ума, что его руки превратились в лапы обезумевшего животного, обуянного только одним стремлением — убивать! — Он умирает из-за вас, из-за вас всех!

Внезапно кто-то обхватил его мощной хваткой, чьи-то руки с силой обрушились на его голову, и тут же он ощутил резкий удар коленями в пах и в живот. Хорошо натренированные пальцы сдавили его глаза. Несмотря на нестерпимую боль, он все же слышал приглушенные вскрики — один за другим:

— Я держу его! Он не двинется с места!

— Закройте дверь!

— Дайте мне мою сумку!

— Никого не пускайте!

— О Боже, он знает все!

— Что же делать?

— Я знаю людей, которые могут это уладить!

— Кто вы такой, черт побери?

— Разрешите представиться… Випер.

— Я слыхал это имя. Это оскорбление! Кто вы такой?

— В данный момент я на дежурстве, вот кто я такой.

— О Боже!..

Темнота. Шок. Забвение. Пустота.

40

Вначале он почувствовал ветер и водяные брызги, затем — волнение моря и, наконец, ощутил на себе широкие полосы из ткани, сдерживающие его движения. Ощущение килевой качки подсказало ему, что он на корабле в открытом море. Полосами из холщовой ткани он был привязан к металлическому стулу, ввинченному в палубу. Он открыл глаза. Вокруг расстилалась тьма, но она была полна движения; он находился на корме, прямо перед ним пенился кильватер; внезапно он осознал, что сзади светятся огни рубки. Он обернулся, вытянув шею, стараясь что-нибудь разглядеть и понять. И очутился лицом к лицу с темноволосым смуглым стражем секретной службы, чья мать в Нью-Йорке считала, что Кендрик должен стать Папой и чей голос он узнал, когда тот объявил, что находится на дежурстве. Страж сидел на соседнем стуле, пристегнутый ремнем за талию.

— Пришли в себя, конгрессмен? — вежливо спросил он.

— Что все это значит? — проревел Кендрик, пытаясь высвободиться из пут.

— Сожалею, но это всего лишь меры предосторожности, чтобы вы не свалились за борт. Вода сейчас довольно холодная, а вам необходим свежий воздух.

— Предосторожность?.. Проклятые подонки, вы ввели мне наркотики и вывезли оттуда против моей воли! Вы похитили меня! В моем офисе знают, куда я поехал… Вы схлопочете за это по двадцать лет, все вы! А этот сукин сын Болингер будет обвинен в государственном преступлении и проведет…

— Полно, полно, — запротестовал охранник, успокаивающе воздев руки. — Вы все поняли превратно, конгрессмен. Никто не вводил вам наркотики. Вам ввели успокаивающие средства. Вы ведь просто обезумели. Вы напали на гостя вице-президента; вы могли убить его…

— Я так и сделаю, я убью его! Где этот доктор, где он?

— Какой доктор?

— Вы лжец! — завопил Кендрик навстречу ветру, пытаясь освободиться от повязок.

И тут в голову ему пришла неожиданная мысль.

— Мой лимузин, водитель! Он знает, что я не уезжал оттуда!

— Но вы уехали. Вам нездоровилось, потому вы были немногословны, кроме того, вы были в темных очках, но заплатили очень щедро.

Когда корабль в очередной раз погрузился в воду, взгляд Эвана случайно упал на одежду, что была на нем. Прищурившись, в тусклом свете луча, пробивающегося из рубки, он разглядел брюки из толстого кордерса и рубаху из грубой черной хлопчатобумажной ткани… не его одежда.

— Подонки! — вновь проревел он, и тут его поразила другая мысль: — Но тогда должны были видеть, как я выходил у отеля.

— Прошу прощения, но вы не вышли у отеля. Единственная фраза, с которой вы обратились к водителю, была просьба высадить вас возле парка Бальбоа, так как вы собирались там с кем-то встретиться, а потом доехать домой на такси.

— Так вы еще и прикрылись моей одеждой! Низкое отребье, наемные убийцы!

— Вы опять все поняли превратно, конгрессмен. Мы это сделали для вас, а не для кого-то другого. Мы же не знали, чего вы там наглотались или что такое запустили в свои вены, но, как говорил мой покойный дедушка, вы превратились в pazzo, в безумца, вы понимаете, о чем я говорю?

— Va bene, ты, мафиозный… Я ведь слышал тебя. «В данный момент я на дежурстве» — вот твои слова. «Я знаю людей, которые могут это уладить» — и это тоже твои слова.

— Знаете, конгрессмен, хоть я вами и восхищаюсь, меня оскорбляют ваши антиитальянские обобщения.

— Пожалуйся федеральному прокурору Нью-Йорка, — ответил Кендрик.

Волна вновь взметнула корабль ввысь, а затем резко обрушила вниз.

— Да, так вот, если говорить о том, что может неожиданно случиться ночью. Хоть это произошло не с нами, но и мы вполне могли бы попасть в такую беду. Многие видели в парке Бальбоа человека, очень сходного с вами по описанию, — я хочу сказать, одетого так, как вы были одеты, когда выходили из отеля, а затем из лимузина, — видели, как он зашел в «Балтазар».

— Куда?

— Это кофейное заведение в Бальбоа. Вы же знаете, что у нас множество студентов отовсюду, и среди них — большой контингент из стран Средиземноморья. Ну, сами понимаете, отпрыски богатых семейств из Ирана, Саудовской Аравии, Египта… даже, я думаю, из того края, который некоторые до сих пор называют Палестиной. Иногда кофе перебегает через край — в политическом смысле, и тогда приходится вмешиваться полиции, которая конфискует у них всякую всячину — револьверы, ножи и тому подобное. Народ там очень горячий.

— Значит, кто-то видел, как я туда входил, и, естественно, среди завсегдатаев найдутся такие, которые подтвердят, что я там был.

— Никто никогда не сомневался в вашей храбрости, конгрессмен. Вы ведь суетесь в самые опасные места в поисках разгадки какой-нибудь тайны, не так ли? Оман, Бахрейн… даже резиденция вице-президента Соединенных Штатов.

— Добавь к своему списку еще и взяточничество, подонок.

— Ничего подобного! Я понятия не имею, для чего вы посетили Випера, поверьте, я говорю честно. Просто я сейчас оказываю некоторые услуги, не входящие в мои официальные обязанности. Вот и все.

— Потому что вы «знаете людей, которые могут это уладить», например, того, который вырядился в мою одежду, уселся в мою машину и потом прогуливался по парку Бальбоа. И, наверное, еще парочку других, которые смогли вытащить меня из дома Болингера так, что никто меня не узнал.

— Частная скорая помощь очень удобна в том случае, если кто-то из гостей заболел или хватил лишнего.

— И, без сомнения, еще одного или двух, способных отвлечь внимание газетчиков или технического персонала, которые могли оказаться поблизости.

— Моих товарищей всегда вызывают в случае острой необходимости. Мы рады оказать любую помощь, какая только в наших силах.

— Разумеется, за плату.

— Разумеется… Они платят, конгрессмен. У них для этого есть много способов и сейчас больше, чем когда-либо.

— И в число ваших услуг входят даже быстроходная яхта и опытный капитан?

— О нет, мы не берем кредитов без гарантий, — возразил бандит. Разговор явно доставлял ему удовольствие. — Это их оснащение и их шкипер. Существуют такие вещи, которые людям лучше делать для себя самолично, в особенности если один из них направляется в пограничные воды между США и Мексикой, где на каждом шагу патрульные катера. Вы понимаете, о чем я говорю.

Кендрик почувствовал присутствие кого-то третьего, он повернулся на стуле, но на палубе прогулочной яхты, кроме них двоих, никого не было. Тогда он перевел глаза на корму, к перилам капитанского мостика, и увидел фигуру, которая отступила в тень, но недостаточно быстро. Это был громадный загорелый советник из тех, что присутствовали в библиотеке Болингера. Черты его лица были искажены ненавистью.

— А что, все гости вице-президента собрались на борту? — спросил он, заметив, что мафиози проследил за его взглядом.

— Какие гости?

— Ты ведь очень сообразительный, Луиджи.

— На борту только капитан и один член экипажа. Я никогда их до этого не видел.

— Куда же мы плывем?

— Мы совершаем круиз.

С капитанского мостика ударил мощный луч прожектора, и судно замедлило ход. Мафиози отстегнулся и встал; он прошагал по палубе и спустился в каюту. Эван мог слышать его по внутренней связи. Но из-за ветра и плеска волн нельзя было разобрать слова. Несколько минут спустя он вернулся с оружием в руках: это был стандартный кольт. Подавив охватившее его паническое чувство, Кендрик вспомнил о катарских акулах и подумал: неужели другой Махди на другом конце света собирается исполнить смертный приговор, вынесенный в Бахрейне? Если это так, Эван принял то же решение, что и в Бахрейне: сражаться. Лучше сразу получить пулю в лоб, чем медленно тонуть или быть разорванным на части тихоокеанскими акулами-людоедами.

— Вот мы и прибыли, конгрессмен, — учтиво произнес мафиози.

— Куда?

— Черт его знает. Это какой-то остров.

Кендрик закрыл глаза, мысленно послав благодарность тому, кто готов был ее принять, кто бы это ни был. Теперь можно было вздохнуть спокойно и не дрожать. Он не желал умирать — и не только из страха. Теперь у него была Калехла. Он обрел наконец любовь, которая всю жизнь его избегала; и поэтому каждая лишняя отпущенная ему минута была минутой надежды.

— По твоему виду не скажешь, что тебе действительно необходима эта штука, — сказал он, кивнув в сторону кольта.

— Не беспокойтесь, — ответил страж секретной службы, приставленный к нему высшими чинами преисподней. — Я собираюсь вас развязать, но если вы сделаете хоть одно лишнее движение, вы больше не ступите на землю, capisce?

— Molto bene.

— Не вините меня. Я всего лишь выполняю данные мне распоряжения. Когда несешь службу, приходится выполнять любые приказы.

Послышался треск разрываемой материи, и Эван ощутил, что широкие холщовые полосы, связывавшие его по рукам и ногам, ослабли.

— А тебе не приходило в голову, что если ты будешь выполнять подобные приказы, то можешь уже никогда не вернуться обратно в Сан-Диего? — спросил он.

— Разумеется, — небрежно бросил мафиози. — Поэтому мы держим Випера в вице… «Випер в вице». Неплохая аллитерация, не правда ли?

— Не знаю. Я — инженер-строитель, а не поэт.

— А у меня в руках автомат, значит, я тем более не поэт. Учтите это, конгрессмен.

— Полагаю, Випер — это вице-президент?

— Да, он сказал, что слыхал, э, как его называют, и что это — оскорбление. Можете себе представить? Эти сволочи настолько низко пали, что устанавливают у нас подслушивающую аппаратуру.

— Я устрашен, — ответил Кендрик, неуклюже поднимаясь со своего металлического сиденья и встряхивая руками и ногами, чтобы восстановить кровообращение.

— Полегче! — крикнул человек из секретной службы, отскакивая назад и наводя свой кольт на Эвана. Он целился прямо ему в голову.

— Попробовал бы ты столько высидеть на этом чертовом стуле! Не думаю, что после этого ты смог бы шагать прямо!

— Ладно, ладно, шагайте криво до борта этой посудины, до ступенек. По ним вы сойдете на берег.

Яхта покружилась в небольшой бухточке, затем рывками, дергаясь то взад, то вперед и вздымая струи шипящих и пенящихся брызг из-под гребного винта, направилась в док. Он протянулся примерно на сотню футов в длину, и на другой его стороне качались на волнах еще три судна поменьше, но более мощные и быстроходные. На берегу из темноты на освещенный тусклыми огнями причал вынырнули две фигуры и остановились возле сооруженных там пилонов. Пока яхта искусно маневрировала в отведенном ей убежище, на борту от носа до кормы были отданы концы. Кормовой конец бросил мафиози, переложив оружие из правой руки в левую, а носовой — единственный член экипажа.

— Вниз! — прокричал охранник Эвану, когда яхта мягко ткнулась в берег.

— Я бы хотел лично поблагодарить капитана за приятное и безопасное путешествие.

— Очень забавно, — сказал человек из секретной службы, — но приберегите эти штучки для кино. Вы никого не увидите.

— Побьемся об заклад, Луиджи?

— Хотите получить пулю прямо на палубе? И Луиджи — не мое имя.

— Может, Реджинальд?

— Вниз!

Эван сошел по пирсу на пологий берег и стал подниматься вверх по каменистой тропинке. Сзади шагал мафиози. Они прошли мимо двух написанных от руки указателей: белые буквы, искусно выведенные на окрашенных в коричневый цвет деревянных дощечках. Работа была исполнена профессионально и со вкусом. На левом указателе надпись была на испанском, на правом — на английском.

PASSAJE A CHINA.

PROPIEDAD PRIVADA.

ALARMAS.

ПРОХОД В КИТАЙ.

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ.

БЕРЕГИСЬ.

— Ступайте этой дорогой, — приказал человек из секретной службы. — Не оборачивайтесь! Не смотрите по сторонам!

Кендрик услыхал, как кто-то пробежал по доку, затем спокойный голос уверенно отдавал какие-то распоряжения. До него долетели отдельные слова, произнесенные на английском, но с испанским акцентом.

— О’кей! — продолжал мафиози. — Поднимайтесь по этой дороге до первого поворота направо… Не оглядывайтесь!

Эван повиновался, хотя подъем по крутому склону давался ему с трудом: длительное путешествие на яхте в связанном состоянии привело к тому, что ноги плохо его слушались. Шагая в полутьме, он пытался изучить окрестности, хотя расставленные вдоль дороги желтые лампы давали освещение еще более скудное, чем фонари в доке. Растительность вокруг была буйной, пышной и сочной; деревья достигали двадцати, а то и тридцати футов в высоту, стволы их были обвиты лианами, отбрасывающими побеги с одного дерева на другое, словно руки сплетались с руками и заключали тела в свои объятия. Заросли кустарника вдоль дороги были аккуратно подстрижены, образуя по обеим ее сторонам две изгороди одинаковой высоты. Дикую природу пытались загнать в строгие рамки порядка. Чем больше удалялись они от дока, чем круче становился подъем, тем резче ухудшалась видимость. Темнота сгущалась вокруг. И в этой темноте стали слышны новые звуки.

Больше всего Эвана поразило то, что звуки эти не были похожими на то непрерывно нарастающее стаккато, которое издает река на стремнине, пока не вырвется на открытое пространство. Нет, здесь они имели собственный ритм, словно подчиняясь биению невидимого пульса. В их грохоте слышалась особая соразмерность… Разумеется, это были волны. Волны, бьющиеся о скалы, и не так уж далеко отсюда. А может быть, их шум усиливало эхо, которое отражалось от камней и звучало в зеленых зарослях.

Длинная цепочка ламп, излучающих янтарный свет, разделилась надвое. Одна цепочка тянулась прямо и вверх, другая сворачивала направо. Кендрик свернул вслед за ней. Дорога выровнялась, показался гребень горы, и видимость внезапно улучшилась. Черные колонны и разбухающие тени превратились в темные стволы пальм и заросли голубовато-зеленого кустарника. Прямо перед собой он увидел небольшой коттедж. Свет пробивался через два его окна, расположенных по бокам от центрального входа. Это не был, однако, обычный домик, и вначале Эван даже не мог понять, почему у него возникло такое впечатление. Но когда он подошел поближе, то понял, в чем дело. Необычными были окна; он никогда не видел таких: они светились ярким светом, хотя источник этого света был очень слабым. Выпуклые стекла толщиной по меньшей мере в четыре дюйма подобно двум огромным прямоугольным призмам увеличивали силу внутреннего освещения во много раз. И еще кое-что поражало в этом творении строительного искусства.

— Вот ваши апартаменты, конгрессмен, — объявил человек из секретной службы, оказывающий дополнительные услуги сверх официальных. — Впрочем, «ваша собственная вилла» звучит получше, не так ли?

— Я в самом деле не могу принять такое роскошное помещение. Нельзя ли подыскать для меня что-нибудь менее претенциозное?

— Да, с вами не соскучишься. Ступайте к дому и откройте дверь, она без ключа.

— Без ключа?

— Вы удивлены, не правда ли? — рассмеялся мафиози. — Я тоже был удивлен, пока охрана не объяснила мне, в чем дело. Все здесь на электронике. У меня в руках маленькая штучка вроде гаражного открывателя. Я нажимаю на кнопку — и на дверной раме расходятся две стальные задвижки. С внутренней стороны она действует так же.

— Со временем я заведу такое устройство у себя.

— Вашей выдержке можно позавидовать, конгрессмен.

— Моя выдержка оставляет желать лучшего, — сказал Кендрик, подходя к двери и открывая ее. Глазам его предстало суровое великолепие хорошо оборудованного горного жилища Новой Англии, никоим образом не напоминающего Южную Калифорнию или Северную Мексику.

Бревенчатые стены, скрепленные цементным раствором, по два окна в каждой из четырех стен, посредине задней стены — проем, очевидно, оставленный для ванной. Были предусмотрены все удобства: кухня находилась в глубине справа, по соседству с зеркальным баром; в глубине слева стояла королевских размеров кровать, а перед ней — большой телевизор и несколько кресел, накрытых стегаными накидками. Как строитель, Эван пришел к заключению, что такой домик гораздо лучше выглядел бы где-нибудь в заснеженном Вермонте, чем на острове, расположенном к юго-западу от Тиджуаны. И все же он был по-деревенски очарователен, и Эван не сомневался, что многие, гостившие на острове, восхищались им. Однако у этого домика было и другое предназначение. Кроме всего, он служил и тюремной камерой.

— Очень мило, — промолвил страж Болингера, расхаживая по единственной просторной комнате с оружием, постоянно, хоть и не слишком подчеркнуто, направленным на Кендрика. — Не хотите ли выпить, конгрессмен? — спросил он, направляясь к спрятанному в нише зеркальному бару. — Не знаю, как вы, а я бы не прочь пропустить стаканчик.

— Почему бы и нет? — ответил Эван, окидывая взглядом комнату, предназначенную для северного климата.

— Как вам это нравится?

— Для канадских льдов неплохо, — ответил Кендрик, не спеша переходя с места на место и изучая внутреннее устройство коттеджа.

Его наметанный глаз отыскивал любую щель, любое упущение, которое помогло бы вырваться наружу. Он не нашел ничего; помещение было непроницаемо. Оконный переплет держался не на гвоздях, а на болтах, скрытых под слоем штукатурки, входная дверь — на внутренних петлях, с которыми невозможно было справиться без мощной дрели, и наконец, зайдя в ванную, он обнаружил, что она без окон, лишь с двумя маленькими вентиляционными отверстиями по четыре дюйма в ширину каждое.

— Восхитительный уголок, не правда ли?

— Да, в особенности когда получше рассмотришь достопримечательности, — ответил Кендрик, переводя взгляд на кухню.

Что-то смущало его, и снова он не мог понять, в чем дело. Не забывая об оружии охранника, он миновал зеркальный бар и направился к овальному столу из темного дуба, куда, вероятно, подавалась еда. За ним на расстоянии примерно шести-семи футов находилась стойка, в центре которой, под целым рядом выдвижных ящиков, была встроена кухонная плита. У правой стены были расположены раковина и холодильник, разделенные другой стойкой. Так что же его беспокоило? Затем он увидел маленькую микроволновую печь, встроенную в стойку под последним выдвижным ящиком слева; он оглянулся на плиту. Так вот в чем дело!

Электричество. Все на электричестве, вот в чем странность. Почти во всех сельских домах для таких приспособлений, как духовки и печи, используется пропановый газ, поступающий по трубам из передвижных цистерн. Это делается для того, чтобы уменьшить потребность в электричестве. В крайнем случае, поддерживается минимальное напряжение, и не столько из экономии, сколько для удобства — на случай неисправности в электрической сети. Он вспомнил о фонарях на пирсе и лампочках, установленных вдоль дороги. Они тоже были электрическими. Сплошное электричество на острове, отстоящем по меньшей мере на двадцать, а то и на пятьдесят миль от материка. Он не мог понять, что все это означает, но здесь было над чем подумать.

Отойдя от кухонного уголка, Эван направился к месту, предназначенному для гостиной. Взглянув на огромный телевизор, он удивился: какой же величины должна была быть антенна, принимающая сигналы через столько миль открытого водного пространства? Он сел, едва осознавая присутствие вооруженного эскорта. Его обуревало столько мыслей, и самая из них мучительная — о Калехле, которая ждала его там, в отеле. Что она сейчас делает? Что может она сделать? Эван поднес к губам наполненный стакан и сделал несколько глотков, с благодарностью ощущая теплоту, которая разлилась по телу. Он взглянул на часового Болингера, стоящего в небрежной позе у дубового стола. Оружие было оставлено на столе, на самом его краешке, возле ничем не занятой правой руки.

— За ваше здоровье, — промолвил человек из мафии, поднимая стакан, зажатый в левой руке.

— Почему бы и нет?

Кендрик выпил и снова ощутил быстро разливающуюся теплоту… Что за черт! Виски подействовало слишком быстро, слишком резко… Оно не согревало, оно обжигало! Очертания предметов в комнате вдруг стали расплываться; Эван попытался подняться со стула, но руки и ноги ему не повиновались! Он уставился на оскалившегося в ехидной ухмылке мафиози и попытался закричать, но не смог. Стакан выскользнул из его руки, упал на пол и разбился вдребезги. Затем он почувствовал, как на него наваливается огромная тяжесть. В следующее мгновение наступили ночь и темнота, и он падал, падал в бесконечную пустоту черного пространства.

Человек из секретной службы направился к консоли внутренней связи и озабоченно набрал три цифры, которые ему дали на яхте.

— Слушаю, коттедж, — ответил приятный мужской голос.

— Ваш парень опять заснул.

— Хорошо, так и надо.

— Хотел бы я знать, — резонно вопросил капо, — для чего же тогда надо было приводить его в сознание на яхте?

— Медицинская процедура, это не вашего ума дело.

— На вашем месте я бы так не говорил. Ведь это вы — наши должники.

— Хорошо. Если не вдаваться в медицинские термины, можно сказать, что существуют приемлемые и неприемлемые дозы.

— Две умеренных дозы лучше, чем одна чрезмерная?

— Примерно так. У нашего доктора большой опыт в таких делах.

— Если это тот самый доктор, советую ему держаться подальше отсюда. Он значится у Кендрика в списке смертников… И пришлите вашего испанца. Я не нанимался перетаскивать бесчувственные тела.

— Разумеется. И не беспокойтесь вы из-за доктора. Он занесен в другой список.

— Эм Джи, он все еще не вернулся, хотя уже три пятнадцать утра, — кричала Калехла в телефонную трубку. — Вы что-нибудь узнали?

— Ничего существенного, — ответил директор Отдела специальных проектов слабым, измученным голосом. — Я не позвонил тебе, потому что думал, что ты отдыхаешь.

— Не лгите, дядюшка Митч. Вам такое и в голову не приходило, когда вы мне приказывали работать по ночам. Значит, Эвана там нет!

— Знаю, знаю… А он не упоминал в разговоре с тобой, что должен с кем-то встретиться в парке Бальбоа?

— Нет. Думаю, он понятия не имеет, что это такое и где находится.

— А ты знаешь.

— Конечно. Там жили мои дедушка и бабушка, разве не помните?

— А тебе знакомо место под названием «Балтазар»?

— Это кофейня, в которой собираются сорвиголовы, арабские сорвиголовы, если выражаться точнее. Я там была всего лишь раз. А почему вы спрашиваете?

— Сейчас объясню, — сказал Пэйтон. — После того как ты позвонила несколько часов назад, мы связались с домом Болингера — разумеется, как офис Кендрика, — и сказали, что у нас есть для него срочное известие. Нам ответили, что он уехал около девяти часов. Это противоречило твоему заявлению, что он не вернулся к одиннадцати; от дома вице-президента до твоего отеля езды минут тридцать, не больше. Поэтому я вызвал Джинджербреда-Шапова, который словно создан для таких ситуаций. Он проверил все, что только можно, допросил водителя лимузина, на котором ехал Эван… Оказалось, наш конгрессмен попросил высадить его у парка Бальбоа, поэтому Джинджербред «прочесал все окрестности», как он выражается. То, что он узнал, сводится к двум загадкам. Первая: человека, похожего по описанию на Эвана, видели прогуливающимся по парку Бальбоа. Вторая: несколько посетителей кофейни видели, как тот же человек в темных очках зашел внутрь заведения и довольно долго стоял у стойки с кофеваркой, прежде чем направиться к столику.

— Митч, — вскрикнула Калехла, — я сейчас гляжу на его темные очки! Они лежат на бюро. Он их иногда надевал днем, так как не любил, когда его узнавали, но только не ночью. Он говорил, что ночью они привлекают всеобщее внимание, и, конечно, был прав. Этот человек был не Эван. Они где-то его удерживают!

— Жесткая игра, — спокойно произнес Пэйтон. — И мы должны вступить в эту игру.

Кендрик открыл глаза, не ведая, ни где он находится, ни в каких условиях, и даже не понимая, спит он или бодрствует. Им владело полное замешательство, в голове царила сумятица, а во всем теле — оцепенение, вызванное пугающей неизвестностью. Вначале он пошевелил кистью правой руки, затем приподнял вверх всю руку. Он обнаружил, что лежит на незнакомой кровати в незнакомой комнате. Эван пристально посмотрел на правую руку, затем неожиданно легко и свободно поднял вверх левую.

Что произошло? Он спустил ноги с кровати и, пошатываясь, поднялся, охваченный в равной мере любопытством и страхом. Куда-то подевались брюки из толстого кордироя и рубашка из грубой ткани черного цвета. На нем была его собственная одежда! Его синий морской костюм, «конгрессиональный костюм», как он часто в шутку его называл, костюм, который был на нем, когда он отправлялся к Болингеру. И его белая рубашка из шелка в рубчик, и его полосатый «полковничий» галстук. Все было свежее, чистое и тщательно выглаженное. Что произошло? Где он находится? Почему он не в том великолепно оборудованном деревенском коттедже с электрическими приборами и зеркальным баром, упрятанным в нишу? Эту большую спальню он видел впервые.

Вновь обретя равновесие, Эван медленно двинулся вдоль незнакомого помещения, раздумывая о том, видит ли он сон сейчас или сном было все предыдущее. Он заметил пару высоких узких французских дверей, быстро подошел и распахнул их. Они выходили на балкончик, где при желании можно было сервировать кофе на двоих, но не более того. Для подобного ритуала там был установлен круглый миниатюрный столик и пара стальных стульев. Он шагнул к высоким перилам и взглянул на темнеющий внизу парк. Освещения практически не было, если не считать изредка выглядывающую из-за туч луну, цепочки янтарного цвета лампочек, расходящихся в разных направлениях, и… чего-то еще. В отдалении в тусклом свете прожекторов виднелась огороженная зона, напоминающая громадную проволочную клеть. Внутри нее были установлены массивные механизмы блестящего черного, желтого и серебристого цвета, мерцающие в неверном свете луны. Эван вгляделся попристальнее, а затем прислушался: до него донесся ровный непрерывный гул. Вот он и нашел ответ на свой вопрос. Ему не нужно было видеть надписи «Опасно. Высокое напряжение»; они, безусловно, там имелись. Огороженные проволокой машины были частью громадного генератора, питающегося от гигантских подземных запасов топлива и от фотогальванических элементов, улавливающих энергию тропического солнца.

Взглянув с балкона вниз, он увидел дворик, выложенный кирпичом. Расстояние от него до балкона составляло примерно футов двадцать пять, если не больше. Человек, рискнувший бежать таким путем, неминуемо вывихнул бы себе лодыжку или сломал ногу. Кендрик оглядел наружные стены; ближайшая водосточная труба проходила по углу дома и была вне досягаемости, стены дома не обвивали виноградные лозы, за которые можно было бы ухватиться, — только голая штукатурка. Одеяла? Простыни! Крепко связанные вместе, они составили бы в длину восемь или десять футов! Если поспешить… Внезапно он замер на месте, разом отбросив мысли о том, чтобы вбежать в комнату и броситься к кровати. Внизу справа, на освещенной лампочками дороге появилась фигура с ружьем через плечо. Это был часовой. Вот он поднял руку — сигнал! Эван поглядел налево — второй человек в свою очередь поднял руку. Часовые приветствовали друг друга. Кендрик вытянул часы и поднес их к глазам, пытаясь в ночном освещении разглядеть минутную стрелку. Если бы он смог засечь время встречи часовых, если бы все приготовить… И вновь он вынужден был отбросить все планы, которые в отчаянии создавало его воображение. Дверь спальни отворилась, и стало ясно, что это не сон, а реальность.

— Я так и знал, что вы уже встали, — сказал человек из секретной службы, а также из мафии.

— А мне бы следовало сообразить, что в комнате подслушивающая аппаратура, — сказал Эван, возвращаясь с балкона.

— И опять вы все превратно понимаете, конгрессмен. Это комната для гостей в главном доме. Неужели вы думаете, что эти люди стали бы подслушивать частные разговоры своих гостей?

— Думаю, что они способны на все. Иначе как бы вы узнали, что я вышел?

— Очень просто, — ответил мафиози. Он пересек комнату, подошел к бюро, стоявшему в глубине у правой стены, и снял с его крышки маленький плоский предмет. — Вот, смотрите. Эта штучка предназначена для семей с детьми. Моя сестра из Нью-Джерси никуда без них не ездит — они продаются в паре. Одну такую штуку помещают в одной комнате, а другую — в другой, и тогда слышно, если дети кричат или плачут. Должен вам сказать, что ее дети орут вовсю. Их слышно даже в Манхэттене.

— Очень занимательно… А как я оказался в своей одежде?

— Не знаю. О вас позаботились испанцы, а не я. Может быть, вас изнасиловали, а вы об этом и не подозреваете.

— Еще более занимательно… Вы хоть имеете представление о том, что вы делаете, во что вас вовлекли? Вы же похитили не какого-нибудь неизвестного правительственного чиновника, а члена Палаты Представителей.

— Великий Боже, вы так говорите, словно похитили хозяина дворца Винни Паста.

— А ты не очень-то остроумен.

— Да куда уж мне до вас, — прервал его охранник, вытаскивая оружие из кобуры. — Между прочим, вас вызывают, конгрессмен. Вас ожидают внизу.

— А что если я не приму приглашения?

— Тогда я продырявлю вам живот и спущу тело с лестницы. И сделаю это не задумываясь. Мне платят за службу, а не за праздное времяпрепровождение. Так что выбирайте, герой.

В комнате царил натуралистический кошмар. Со стен, покрытых белой штукатуркой, свисали головы убитых животных. В искусно вставленных стеклянных глазах, казалось, застыл ужас неумолимо надвигавшейся смерти. Шкуры леопарда, тигра, слона теперь были натянуты на кресла и кушетки и аккуратно прибиты к ним медными гвоздиками. Это было не что иное, как утверждение власти человеческого оружия над беззащитной дикой природой, и производило впечатление не столько внушительное, сколько грустное. Такую грусть вызывает обычно зрелище безоговорочного триумфа победителя.

Страж секретной службы открыл дверь, жестом предложил Кендрику войти, затем закрыл за ним дверь. Сам он остался в вестибюле. Когда первоначальное тягостное ощущение, вызванное созерцанием комнаты, утратило свою остроту, Эван заметил человека, сидящего за большим письменным столом спиной к нему. Выждав несколько секунд после того, как закрылась дверь, словно желая убедиться, что они остались одни, человек повернулся кругом на вращающемся кресле.

— Мы никогда не встречались, конгрессмен, — произнес Крэйтон Гринелл мягким приятным голосом, — и, хоть это может показаться неучтивым, я предпочту не называть своего имени… Садитесь, пожалуйста. Не стоит причинять себе излишних неудобств. Кстати, поэтому вам и вернули вашу одежду.

— По-видимому, она уже сослужила свою службу в месте под названием парк Бальбоа. — Кендрик уселся в кресло по другую сторону письменного стола; его сиденье было обито леопардовой шкурой.

— Да, чтобы обеспечить нам право выбора, — согласился Гринелл.

— Понимаю. — Внезапно Эван вспомнил, что уже слышал раньше этот отчетливый голос, — на магнитной ленте, переданной белокурым европейцем. Перед ним сидел не кто иной, как исчезнувший Крэйтон Гринелл, ответственный за резню на Кипре и убийство госсекретаря. — Но раз вы не хотите, чтобы я узнал ваше имя, то я могу заключить, что один из вариантов этого выбора позволит мне вернуться в Сан-Диего.

— Вполне возможно, хотя это еще под вопросом. Как видите, я с вами откровенен.

— Ваши друзья в доме Болингера тоже были со мной откровенны.

— Не сомневаюсь, как и вы с ними.

— Вы к этому причастны?

— К чему?

— К убийству старика.

— Мы к этому совершенно непричастны! Кроме того, он ведь не умер.

— Он умрет.

— Все мы умрем в один прекрасный день… Это было грандиозной глупостью, такой же, как и неслыханные манипуляции мужа этой дуры в Цюрихе. Мы можем быть кем угодно, конгрессмен, но только не глупцами. Однако мы теряем время. Ванфландеренов больше нет, и все, что их касается, похоронено вместе с ними. Бывший «доктор Лайонз» никогда больше не появится…

— Он мне нужен! — перебил Кендрик.

— Но им занялись мы, и он получил максимальное наказание, какое только может придумать суд.

— Почему я должен этому верить?

— Как вы можете в этом сомневаться? Неужели вы думаете, что вице-президент или любой из нас терпели бы такого союзника?.. Мы глубоко сожалеем о том, что случилось с мистером Уэйнграссом, но никоим образом к этому не причастны. Я повторяю, доктора и Ванфландеренов больше нет. Это закрытая книга, можете вы с этим согласиться?

— И чтобы убедить меня в этом, надо было напичкать меня наркотиками и перевезти сюда?

— Мы не могли оставлять вас в Сан-Диего в том состоянии, в каком вы были.

— А теперь в чем дело?

— Другая книга, — ответил Гринелл, подавшись вперед в своем кресле. — Мы хотим вернуть ее, а взамен вы получите свободу. Вас доставят в ваш отель в вашей собственной одежде, словно ничего не произошло. И в то же утро в Цюрихе на ваше имя будет открыта кредитная карта на сумму в пятьдесят миллионов долларов.

Эван остолбенел, но постарался ничем не выказать своего изумления.

— Другая книга?.. Я не совсем понимаю вас…

— Варак украл ее.

— Кто?

— Милош Варак!

— Европеец? — осенила его неожиданная догадка. — Так это был Милош?

— Лучший профессионал Инвер Брасса, а сейчас — лучший покойник!

— Инвер… что?

— Ваш предполагаемый покровитель, конгрессмен. Уж не думаете ли вы, что выдвинулись исключительно благодаря собственным заслугам?

— Я понимал, что кто-то меня проталкивает…

— Проталкивает? Скажите лучше — катапультирует… Эти лунатики сунулись не в свое дело! Они не понимали, что один из них — в то же время один из нас.

— А почему вы думаете, что европеец… что этот Варак мертв? — спросил Эван, только чтобы выиграть время. Ему надо было переварить открытия, которые на него обрушились.

— Из газет. Хотя они не называли его по имени, места для сомнений не оставалось. Но, прежде чем умереть, он был где-то еще с кем-то, кто работал на нас. Должен был быть, иначе он бы не добрался до аэропорта… Он украл ее.

— Другую книгу? — нерешительно переспросил Кендрик.

— Искусно зашифрованную бухгалтерскую книгу, в которой смогут разобраться лишь несколько человек. Для остальных ее содержание — бессмыслица.

— И вы думаете, что она у меня, — утвердительным тоном произнес Кендрик.

— Я думаю, что вы знаете, где она.

— Почему?

— Потому что в своем рвении Варак скорее всего ошибочно посчитал, что она должна находиться в ваших руках. Он не мог больше доверять Инвер Брассу.

— Потому что он узнал, что один из них — в то же время один из вас?

— Главным образом поэтому, — сказал Гринелл. — Разумеется, это только мое предположение. Но так мне подсказывает профессиональное чутье, а оно меня не подводило все эти годы.

— Но только не в этот раз. Я ничего не знаю об этом.

— На вашем месте я бы не лгал, конгрессмен. В любом случае это бесполезно. В наши дни существует столько способов заставить человека развязать язык и узнать, что у него на уме.

Он не может допустить, чтобы ему вводили наркотики! Под их воздействием он все откроет, подписав смертный приговор Калехле и снабдив советников всей требуемой информацией, так что они смогут вовремя скрыться каждый под собственной дымовой завесой, а в случае необходимости и вовсе исчезнуть. Умирающий Менни заслуживает лучшего! Ему, как никогда, надо было завоевать их доверие — во что бы то ни стало! Он должен быть как нельзя более убедительным, потому что эти люди, эти убийцы из привилегированных кругов ничуть не лучше террористов.

— Послушайте, — твердо выговорил Эван, откинувшись назад в кресле, скрестив ноги и устремив взгляд прямо на Гринелла. — Вы можете думать все, что угодно, черт побери, но я не хочу быть вице-президентом. Я хочу иметь кредит в пятьдесят миллионов долларов в Цюрихе. Я ясно выражаюсь?

— Совершенно ясно. И притом записано.

— Хорошо, прекрасно! Записывайте меня на магнитофон, снимайте на видео…

— Не сомневайтесь, как раз это и делается, — прервал его собеседник.

— Так мы теперь оба в одной лодке, не так ли?

— В одной лодке, конгрессмен. Итак, где же книга?

— Не имею ни малейшего представления, но если этот Варак послал ее мне, то я знаю, как вы можете ее получить… Я позвоню в свой офис в Вашингтоне и велю своему секретарю Энни О’Рейли отправить ее срочной почтой, куда вы пожелаете.

Оба участника переговоров пристально глядели друг на друга. Некоторое время ни один из них даже не шелохнулся.

— Что ж, это неплохое решение, — наконец вымолвил Гринелл.

— Если вы можете придумать лучшее, я не против.

— Тем более.

— Так я на борту?

— На борту и на пути в Цюрих, — ответил Гринелл, улыбаясь. — Осталось только уладить некоторые детали, например, Чикаго.

— Утром туда будет отправлена телеграмма. Я велю О’Рейли послать ее из моего офиса.

— А копию — нашему досточтимому вице-президенту.

— Разумеется.

Председатель совета директоров вздохнул с облегчением, не скрывая этого.

— О, насколько же мы все корыстны, — сказал он. — Вот вы, например, конгрессмен. Вы — прямо-таки клубок противоречий. Ведь на публике вы совсем иной. И тот, другой, никогда бы не принял наших условий.

— Если это нужно для вашей видеосъемки, то позвольте мне сделать заявление. В Омане я горел в огне и сделал все, чтобы потушить этот огонь, потому что они убили стольких моих друзей. Я не вижу в этом никаких противоречий.

— Так и запишем, Кендрик.

Внезапно мирное течение переговоров было нарушено без всякой видимой причины комбинацией из цветовых и звуковых сигналов. Консоль радиотелефона, стоящего на письменном столе, стала вспыхивать ярко-красным цветом, а от белых оштукатуренных стен донесся приглушенный звук сирены. Скорее всего, он исходил из пасти какого-то животного. Дверь с треском распахнулась, и на пороге возникла высокая фигура загорелого капитана, который разгневанно ворвался в комнату.

— Что вы делаете? — взревел Гринелл.

— Уберите его отсюда! — заорал яхтсмен. — Я с самого начала думал, что это ловушка, и оказался прав! Дом Болингера полон людей из Вашингтона, которые повсюду разыскивают этого типа и всех допрашивают, словно в полицейском участке.

— Что?

— С этим мы кое-как справляемся, но на нас свалилась еще одна проблема. Гроссбух! Болингеру позвонили. Он в руках у личного адвоката этой суки!

— Заткнитесь! — приказал Гринелл.

— Он говорит о десяти миллионах, которые ей якобы обещал ее Энди. Так она ему сказала. А теперь он их требует!

— Говорю вам, заткнитесь!.. Что вы имели в виду, когда сказали, что люди из Федерального бюро всех допрашивают?

— То, что сказал. Они не только допрашивают с пристрастием, у них есть ордера на обыск. И если они ничего не найдут, то уж во всяком случае не от недостатка усердия!

— В доме вице-президента? Это неслыханно!

— Они очень остроумно разыгрывают комедию. Они уверяют Болингера, что защищают его от его же собственных подчиненных. Но никто из них не смог меня убедить, — яхтсмен повернулся к Кендрику. — Этот сукин сын был подослан, чтобы поймать нас. Слово героя превыше всего!

Гринелл уставился на Кендрика.

— Нет героя, нет и его слова… Adios, конгрессмен. — Гринелл прикоснулся к кнопке на письменном столе, и дверь огромной комнаты с мертвыми животными снова отворилась. Мафиози с почтительным видом шагнул через порог, слегка покачивая автоматом. — Уведите его, — приказал прокурор. — Мексиканцы укажут вам, куда… Вы действительно одурачили меня, конгрессмен. Я запомню этот урок. Остерегайтесь убедительно философствующего перебежчика.

По мере того как они поднимались вверх по дороге, освещенной янтарным светом, шум волн, бьющихся о скалистое островное побережье, становился все громче. Наверху освещение кончилось, а между двумя последними куполообразными наземными светильниками протянулось какое-то сплошное белое заграждение. В янтарном свете ламп можно было различить две надписи на белом фоне. Левая была на испанском, правая — на английском:

PELIGRO! ОПАСНО!

За ограждением виднелся мыс, врезающийся в море, в неверном свете луны вздымались и пенились волны, шум прибоя стал оглушительным. Кендрика вели на место казни.

41

От нависших над мысом скал отрывались клубы тумана и плыли над Тихим океаном. Эван подавил в себе панический страх, вспомнив условие, заключенное им с самим собой: он не умрет без сопротивления. Его не удастся убить без борьбы, какой бы тщетной она ни казалась. Он будет сражаться до конца, используя малейшую возможность для спасения. Его окружали вьющиеся тропические растения со стволами толстыми и крепкими от влаги и непрерывно обвевающих их ветров. По обеим сторонам дороги, уставленной круглыми янтарными светильниками, в непролазной, никогда не просыхающей грязи буйствовала молодая поросль с сочной листвой. Мексиканец, направляющий мафиози к месту убийства, делал это очень неохотно. По мере того как они приближались к белой ограде, голос его звучал все глуше и глуше.

— Al freute, al freute! — нервно выкрикивал он. — Adelante!

— Перелезайте через барьер или обойдите его, конгрессмен, — промолвил человек из секретной службы холодным тоном выполняющего свои обязанности профессионала, для которого жизнь и смерть ничего не значат.

— Не могу, — ответил Кендрик. — Барьер слишком высокий, а по бокам — что-то вроде колючей проволоки.

— Где?

— Да вот, — Кендрик указал на темнеющие заросли.

— Не вижу…

«Сейчас!» — безмолвно вскрикнул кто-то внутри Эвана. Быстро обернувшись, он ринулся на охранника, обеими руками ухватил автомат и стал тянуть его к себе, выкручивая кисть мафиози и упираясь плечом в его грудь. Затем, отчаянно напрягшись, собрав все силы, он сбил охранника с ног и швырнул его в кусты, в грязь. Кендрик воткнул автомат в рыхлую влажную землю и, освободив правую руку, зачерпнул полную пригоршню грязи и залепил ее в лицо мафиози, прямо в глаза.

Мафиози выкрикивал в ярости что-то нечленораздельное, пытаясь одновременно открыть глаза, выдернуть из земли оружие и освободиться от хватки Эвана. Кендрик навалился сверху на убийцу, который метался и корчился от боли. Правой рукой он все сгребал и сгребал грязь и совал ее в рот и глаза мафиози. Внезапно его пальцы наткнулись на что-то твердое, с неровной поверхностью… камень! Он был чересчур велик, не по руке ему, но уже ничто не могло его остановить. Напрягши мышцы, Эван вытащил из грязи тяжелый зазубренный обломок скалы, поднял его и обрушил на голову своего палача. Охранник-убийца обмяк, его тело осело на мокрый низкорослый кустарник и рыхлую землю.

Эван схватил автомат и бросил взгляд в сторону мексиканца. Тот притаился в зарослях позади янтарного светильника, который вдребезги расколотил ногой, выжидая окончания схватки, чтобы увидеть, кто умрет, а кто останется в живых. Увидев победителя, он вскочил на ноги и бросился бежать по дороге.

— Стой! — закричал Кендрик, с трудом переводя дыхание и продираясь сквозь заросли. — Стой, или я убью тебя! Ты прекрасно меня понимаешь.

Мексиканец остановился и медленно обернулся к Эвану. Луч света падал на его лицо.

— Я здесь ни при чем, сеньор, — произнес он, к удивлению Эвана, на чистом английском.

— Ты хочешь сказать, что не нажимаешь на курок, а только показываешь им, где это надо делать?

— Я ни при чем, — повторил тот. — Я рыбак, но сейчас на рыбной ловле прилично не заработаешь. Я получу свои песо и уеду домой к своей семье в Эль-Дескандо.

— Ты хочешь опять увидеть свою семью?

— Si, очень хочу, — ответил мексиканец. Губы и руки его тряслись. — Если бы это случилось, я бы не вернулся назад.

— Ты хочешь сказать, что такого никогда прежде не случалось?

— Ни разу, сеньор.

— Тогда откуда ты знаешь дорогу? — закричал Кендрик, пытаясь перекрыть шум ветра и прибоя. Он попробовал восстановить дыхание, постепенно осознавая, что облеплен грязью с головы до ног и внутри у него все болит.

— Когда нас сюда привезли, нам раздали карты острова и сказали, что тех, кто не изучит их полностью за два дня, отошлют домой.

— Зачем? Для многократных казней?

— Говорю вам, нет, сеньор. Здесь пролегает водный путь, по которому перевозят наркотики, и это очень опасно. Конечно, мексиканские и американские патрульные катера быстро прибудут на вызов, но все же остров должен охраняться.

— Быстро прибудут на вызов?

— Владелец острова — могущественный человек.

— Его имя — Гринелл?

— Не знаю, сеньор. Все, что я знаю, — это сам остров.

— Ты бегло говоришь по-английски. Почему ты не говорил по-английски до этого? — Эван жестом указал на мертвого мафиози. — С ним?

— Повторяю, сеньор, я не хотел принимать в этом участия. Мне сказали, куда вас надо отвести, но когда мы подошли к этому месту, я начал понимать. Я ни при чем, сеньор. Но я оставил в Эль-Дескандо семью, а здешние хозяева — люди могущественные.

Эван в нерешительности воззрился на мексиканца. Было бы легко, так легко лишить его жизни, чтобы не рисковать. И все же была слабая надежда, что запуганный мексиканец не лжет. Кендрик понимал, что ведет переговоры, предметом которых является его собственная жизнь, но они касались также и другой жизни, и это обстоятельство значительно их облегчало.

— Ты понимаешь, — сказал он, подходя к своему собеседнику поближе и повышая голос, чтобы его хорошо было слышно, — что если ты возвратишься в дом без него, а он не появится или они найдут его тело здесь либо на скалах, выброшенное волнами, то тебя убьют. Понимаешь ли ты это?

Мексиканец дважды кивнул:

— Si.

— Но если я тебя не убью, ты получишь шанс, не так ли? — спросил Эван, поднимая оружие мафиози.

Штатный работник кивнул, прикрыв глаза.

— Поэтому в твоих же собственных интересах и в интересах твоей семьи там, в Эль-Дескандо, присоединиться ко мне. Разве не так?

— Так. — Мексиканец открыл глаза. — Присоединиться в чем?

— В том, чтобы убраться отсюда подальше. Там внизу, в доке, возле цистерны с газом стоит лодка. Она довольно велика и годится для путешествия.

— У них есть другие лодки, — прервал его проводник палача. — Они более быстроходны, чем правительственные патрульные катера. А кроме того, есть еще и вертолет с мощными поисковыми прожекторами.

— Что? Где?

— Возле побережья на другом конце острова. Там оборудована цементная посадочная площадка… Вы не пилот, сеньор?

— Хотел бы я им быть… Как тебя зовут?

— Эмилио.

— Так ты идешь со мной?

— У меня нет другого выбора. Я хочу бежать отсюда и вернуться домой, к своей семье. А затем нам придется переселиться в городок в горах. Иначе меня убьют, а они будут голодать.

— Предупреждаю тебя, если ты мне дашь повод заподозрить тебя во лжи, ты никогда не увидишь Эль-Дескандо и свою семью.

— Понимаю.

— Иди за мной… Вначале я должен обыскать моего висельника.

— Кого, сеньор?

— Моего дружелюбного убийцу. Пошли! Нам предстоит многое сделать, и у нас мало времени для этого.

— К лодкам?

— Пока нет, — сказал Кендрик, в голове которого стал созревать пока еще смутный, отрывочный план.

«Мы разрушим этот проклятый остров. Мы это сделаем не только для нас самих, но для всех. Для всех».

— Есть ли где-нибудь здесь сарай для инструментов — помещение, где держат кирки, лопаты, садовые ножницы и тому подобные вещи?

— Mantenimiento, — ответил Эмилио. — Для садовников. Нас часто посылали им в помощь.

— Сейчас мы остановимся, и ты подождешь меня здесь, — Эван неловко, с болью во всем теле приблизился к мертвому мафиози. — Иди сюда!

— Мы должны быть осторожны, сеньор!

— Знаю, часовые. Сколько их?

— Два на каждой из четырех дорог у побережья и на мысе. Десять в каждую смену. У всех с собой радиопередатчики, по которым можно поднять тревогу. Включается сирена — очень громкая сирена.

— А как долго длится смена? — спросил Кендрик, склоняясь над трупом человека из секретной службы.

— Двенадцать часов. Двенадцать часовых и четыре jardineros — садовника. Они не дежурят, а спят в бараке. Это такое длинное строение к северу от главного дома.

— А где хранятся инструменты?

— В металлическом гараже, в пятидесяти метрах к югу от generador.

— Генератора?

— Si.

— Хорошо.

Кендрик вытащил бумажник мафиози и черную пластиковую кассету, удостоверяющую личность, затем, запустив руку в пропитанные грязью карманы, извлек тысячу долларов, полученную, без сомнения, не по федеральной платежной ведомости. И под конец вынул маленький электронный «ключик», раздвигающий болты и открывающий дверь деревянного коттеджа-камеры.

— Пошли, — повторил он, с трудом поднимаясь с рыхлой влажной земли.

Они двинулись по дороге, освещенной наземными янтарными лампами.

— Uno momento, — прошептал Эмилио. — Светильники! Давайте разобьем их, сеньор. Чем темнее, тем лучше для нас.

— Хорошая мысль, — согласился Кендрик, возвращаясь вместе с мексиканцем к белому заграждению, где они принялись крушить все подряд куполообразные светильники по обеим сторонам дорожки. Наконец они вышли на главную дорогу острова, которая, если пойти по ней влево, спускалась вниз, к дому и лодкам, а вправо — поднималась вверх, к главному дому на холме. По пути к дому от нее отходила боковая дорога, ведущая к деревянному коттеджу.

— Сюда! — скомандовал Кендрик, устремляясь направо. — Лампы пока не трогай. Мы разделаемся с ними на обратном пути.

Эван вновь увидел площадку перед домиком-крепостью, на которую падал поразительно яркий сноп света, исходящий от толстых выпуклых оконных стекол. Приблизившись к двери, он нажал зеленую кнопку на электронном ключе и услышал, как разошлись задвижки в дверной раме; повернув шарообразную дверную ручку, он зашел вовнутрь.

— Заходи, — позвал он Эмилио.

Мексиканец сделал, как ему велели. Кендрик, нажав на красную кнопку, закрыл за ним дверь.

Вбежав на кухню, он принялся выдвигать один за другим ящики и ящички, выхватывая из них те предметы, которые, по его мнению, могли им пригодиться: ручной электрический фонарь, большой нож для разделки мяса и несколько ножей поменьше, огромный нож мясника, три небольших консервных банки с грудинкой, коробок охотничьих спичек — они были покрыты парафином и загорались от удара по любой твердой поверхности — и стопку аккуратно сложенных посудных полотенец. Вывалив все это на овальный дубовый стол, Эван взглянул на Эмилио, внимательно за ним наблюдавшего. Выбрав один из ножей, с ручкой подлиннее, он протянул его мексиканцу.

— Надеюсь, тебе не придется пускать его в ход, но если это все же случится, не промахнись!

— Здесь есть люди, которых я не смогу убить, не попробовав вначале с ними объясниться, потому что они такие же бедолаги, как и я, загнанные сюда безработицей. Но есть и другие, которые служат здесь давно, и с ними у меня не будет проблем.

— Черт бы тебя побрал, у тебя действительно не должно быть никаких проблем! Если кто-то из них поднимет тревогу…

— Никто из моих друзей не поднимет тревоги, сеньор, если они меня узнают. Кроме того, большинство из них сейчас в бараке. На ночные дежурства они посылают veteranos, они опасаются судов с наркотиками.

— Хорошо, если так.

— Я хочу добраться домой, поверьте.

— Возьми несколько полотенец, банку грудинки и горсть спичек. Быстрее! — Эван сгреб со стола оставшиеся предметы и рассовал их по карманам, оставив огромный нож напоследок. Зажав его в руке, он подошел к консоли внутренней связи, прикрепленной к стене, и, просунув массивное лезвие между нею и задней стенкой прибора, выдернул его из ниши. — Возьми отсюда две лампы, — сказал он мексиканцу. — Разбей их. А я возьму те, что в печи, и лампу на другой стороне комнаты.

Когда минуту спустя двое отчаянных мужчин спускались вниз по дороге, площадка перед коттеджем, ранее залитая ярким светом, утопала в жутком непроглядном мраке.

— Инструменты! Где садовый инвентарь? Веди меня туда.

— Когда будем огибать большой дом, надо быть очень осторожными. Мы выведем из строя лампы только до того места, которое я укажу. Те, что повыше, придется оставить, иначе в доме хватятся, что они не зажжены, и поднимут тревогу. Если нам повстречается патруль, позвольте мне вначале посмотреть, кто в нем.

— Пошли. Они там сейчас решают свои проблемы, но очень скоро кто-то из них удивится, почему до сих пор нет моего судебного исполнителя. Поспешим!

Они перебили все светильники до того места, где дорога поднималась вровень с площадкой перед громадным главным домом. Внезапно мексиканец схватил Кендрика за руку и потянул вбок, через заросли кустарника, окаймляющие дорогу, затем толкнул вниз, на землю, крепко сжав плечо, что означало: притаись и замри. Мимо них, в противоположном направлении, прошел часовой с ружьем через плечо.

— А теперь быстрей, сеньор! Сейчас здесь никого, кроме тех, что в задней galeria. Они там пьют вино и коптят рыбу.

«Большой патио с коптильной ямой и решеткой», — подумал Кендрик, продираясь вслед за Эмилио через зеленые заросли и жалея, что у него нет с собой мачете, чтобы рубить лианы. В то же время он испытывал чувство благодарности к неутихающему ветру и морскому прибою. Они уже огибали дом, когда в привычные шумы вторгся совершенно иной звук. Это был ровный гул огромного генератора, низкий и устрашающий. Заговоривший в Кендрике инженер попытался вычислить его мощность и количество поглощаемого им топлива, а также добавочную мощность, получаемую от фотогальванических элементов, — результаты оказались поразительными. Он устанавливал генераторы повсюду — от Бахрейна до западных пустынь Саудовской Аравии, но они были временными, рассчитанными на срок, пока не будет проведено кабельное электричество; ничего похожего на этот не было и в помине.

И снова мексиканец ухватил Эвана за плечо, на этот раз еще крепче, чем прежде. Рука его дрожала. И снова они припали к земле и притаились в зарослях за длинной стеной аккуратно подстриженного кустарника. Кендрик поднял голову и с ужасом понял, в чем дело. Там, впереди, слева за живой изгородью, окаймляющей дорогу, шагал часовой. Он явно что-то увидел или услышал. Верхняя часть его фигуры ясно вырисовывалась в янтарном свете ламп; он быстро двигался вперед, на ходу срывая с плеча оружие и беря его наперевес. Он шел прямо к ним, затем остановился на расстоянии всего лишь одного фута и сунул оружие в кусты.

— Кто здесь? — заорал часовой.

Внезапно, вскочив на ноги и стремительно бросившись вперед, как разъяренная дикая кошка, Эмилио схватил ружье и рванул на себя часового через изгородь. Послышался короткий вскрик, который тотчас же оборвался; часовой лежал на траве в луже крови с перерезанным горлом. Эмилио стоял над ним с ножом, зажатым в правой руке.

— Боже мой! — прошептал Эван, когда они вместе с мексиканцем оттянули тело подальше в кусты.

— С этим perro у меня не было никаких проблем, — сказал Эмилио. — Этот пес разбил голову мальчишке, молодому садовнику, за то, что тот не захотел его ублаготворить. Вы понимаете, о чем я говорю, сеньор?

— Понимаю, как и то, что ты только что спас свою и мою жизни… Подожди минутку! Оружие, кепка, мы можем сэкономить время! Здесь носят не форму, а обыкновенную рабочую одежду. Надень на голову кепку и повесь на плечо ружье, затем выходи на дорогу, а я буду держаться к тебе поближе, насколько смогу. Если и мне можно будет выйти на дорогу, дай мне знать.

— Хорошо, — сказал мексиканец, нахлобучивая на голову кепку и забросив на плечо ремень оружия. — Если меня остановят, я скажу, что этот perro заставил меня подежурить вместо него часик-другой. Они посмеются, но никто не усомнится… Я пошел. Держитесь поближе ко мне и, когда я вас окликну, пробирайтесь через кусты и становитесь рядом со мной. Не впереди, не сзади, а рядом. Вы говорите по-испански?

— Не настолько хорошо, чтобы разговаривать с кем угодно.

— Тогда молчите.

Пробившись через живую изгородь, Эмилио с ружьем через плечо зашагал по дороге. Кендрик продирался во тьме через заросли, изо всех сил пытаясь не отставать. То и дело ему приходилось шепотом умолять мексиканца идти помедленнее. Очутившись в вовсе уж непроглядной чащобе, он вытащил из-за пояса самый большой нож и принялся рубить им переплетенные стволы лиан. И тут он услыхал приглушенный голос Эмилио.

— Silencio!..

Затем раздалась другая команда:

— Сюда, сеньор! Выходите и становитесь рядом со мной. Быстрее!

Кендрик так и сделал. Он выбрался из кустов и присоединился к мексиканцу, который внезапно явно нарочно ускорил шаг, когда они стали спускаться по склону холма.

— Зачем идти так быстро? Какой в этом смысл? — спросил Эван, едва переводя дыхание. — Что подумают, если нас увидят? Что мы бегаем на дежурстве?

— Сейчас мы подошли к задней стене главного дома, — ответил Эмилио, бросаясь вперед. — В это время здесь никого нет, кроме двух часовых, которые встречаются в каменной galeria, а затем опять расходятся. Один поднимается на гору, а другой спускается вниз, на берег. На это у них уходит немало времени, и они только что разошлись. Мы можем пробежать по galería, затем вверх по дороге, а дальше через рощу к mantenimiento — к инструментам.

Они добрались до осевшего вымощенного кирпичом внутреннего двора, того самого патио, который Кендрик успел внимательно рассмотреть с балкончика комнаты для гостей. Он вспомнил двух часовых, идущих навстречу друг другу.

С этой минуты распоряжения стал отдавать мексиканец. Он ухватил Эвана за руку и, кивком головы указав ему налево, бросился бежать. Они бегом спустились во дворик, который оказался гораздо большим, чем предполагал Эван, — его длина равнялась примерно длине самого дома; в центре размещалась выложенная кирпичом коптильная яма, покрытая сверху деревянной решеткой, а вокруг были расставлены столики и стулья из нержавеющей стали. Они пробежали вдоль стены дома под балконами, затем короткими перебежками через двор, затем вверх по южной дороге, освещенной янтарными лампами, и, наконец, очутились на ровном, поросшем высокой травой пространстве. Это была вершина холма, откуда открывался вид на океан. Внизу, на расстоянии примерно в шестьсот футов, протянулись два песчаных пляжа, разделенные скалистой грядой. Янтарные светильники остались позади. Впереди не было ничего, кроме узкой грязной дороги, спускающейся с холма.

Эта точка обозрения имела то большое преимущество, что с высоты в неверном свете луны можно было разглядеть остальную часть острова. Строго направо, не далее, чем в трехстах ярдах, в свете прожекторов возвышалась громада генератора. Позади огороженного пространства виднелись неясные очертания длинного низкого строения, вероятно, того, которое Эмилио называл «бараками». А далеко внизу, как раз над песчаным пляжем, расположенным справа, белела бетонная посадочная площадка, на которой покоился большой военный вертолет — он был перекрашен в гражданские цвета, и на нем красовались мексиканские опознавательные знаки, но, без сомнения, это был американский военный вертолет.

— Пошли! — прошептал Эмилио. — И не говорите ни слова, потому что на этой стороне острова все слышно.

Мексиканец стал спускаться по темной, неосвещенной дороге. Это была лесная аллея, по которой ходили только днем. Размышляя над словами Эмилио, Кендрик понял, в чем дело. Шум ветра и прибоя сюда не доносился, вокруг царила тишина. Их голоса можно было бы ясно услышать на расстоянии в несколько акров.

Металлический «гараж», на который сослался Эмилио, действительно соответствовал такому названию, но это был самый большой из всех гаражей, которые Эван когда-либо видел, за исключением разве что тех, вычищенных до блеска, обитых войлоком сооружений непомерных размеров, в которых держали свои лимузины члены арабской королевской семьи. Этот, напротив, представлял собой безобразное нагромождение рифленого алюминия, где хранились несколько тракторов, различные приспособления для работы на газонах, пилы, машины для стрижки газонов, — все это для них не годилось, так как производило слишком много шума. Однако на стене и на полу они обнаружили более подходящие предметы. Здесь был целый ряд баллончиков с бензином, а повыше, на крюках и гвоздях, висели топоры и топорики, косы, проволочные кусачки с длинными рукоятками, мачете и складные садовые ножницы с резиновыми ручками — все то, что требовалось для отражения опасного наступления тропической растительности.

Решение пришло сразу, без размышлений и было очень простым. Нож для разделки мясных туш уступил место топорику и мачете — для него и Эмилио. Вдобавок они прихватили кусачки, бензиновый баллончик и садовые ножницы с длинной рукояткой. Все остальное, взятое из коттеджа, оставалось у них в карманах.

— Вертолет, — сказал Кендрик.

— Здесь есть тропинка, соединяющая северную и южную дороги, это пониже generador. Быстрее! Часовые сейчас уже на побережье и скоро пойдут обратно.

Они выбежали из гаража с инструментами, наскоро подвешенными к поясу, переброшенными через плечо и зажатыми в руках, и снова очутились на аллее. Эмилио бежал впереди. Они промчались через полосу высокой травы, окаймляющей вершину холма, и стали пробираться по узкой тропе, пересекающей его склон.

— Cigarillo! — прошептал мексиканец, оттаскивая Эвана назад, в тростниковые заросли.

На вершину холма устало взбирался часовой. Прыгающий огонек его сигареты проплыл футах в восьми от них, если не меньше.

— Пошли, — тихо скомандовал Эмилио, когда часовой достиг вершины.

Пригибаясь, они перебежали на северную дорогу; второй часовой не появлялся, поэтому они перешли на ходьбу и стали спускаться к бетонной посадочной площадке.

Огромная военная воздушная машина застыла подобно безмолвному чудищу, готовому ринуться в погоню за врагом, лишь только узрит его во мраке ночи. Тяжелые цепи, свисавшие с нее, были связаны в петли, наброшены на специальные выступы на площадке и накрепко зацементированы; никакие штормы не могли бы сорвать ее с места. Кендрик приблизился к машине, а Эмилио остался в траве у обочины следить, когда появится часовой, чтобы предупредить американца. Эван рассматривал вертолет с единственной мыслью: обезвредить его, и сделать это как можно тише, чтобы ни один громкий звук не нарушил тишину. Он не мог воспользоваться и фонарем; в темноте луч света сразу привлек бы внимание… Кабели. На крыше, под лопастями несущего винта и в хвостовой части. Ухватившись сперва за дверную ручку, а затем за оконную раму, он втиснулся в переднюю часть кабины для экипажа. Кусачки с длинными ручками торчали из карманов его брюк. Через несколько секунд он перелез через изогнутое переднее ветровое стекло на крышу фюзеляжа; осторожно, наощупь пробрался на четвереньках к основанию винта. Затем вытащил кусачки, встал на ноги и в течение нескольких минут отсоединил все кабели, которые смог разглядеть в темноте.

Раздался пронзительный, короткий посвист — сигнал Эмилио. На гребне холма появился часовой. До того, как он достигнет стоянки вертолета, оставались считанные минуты. Инженер Кендрик не был удовлетворен. Обезвредил ли он воздушное чудовище окончательно или только ранил его? Необходимо пробраться в хвостовую часть: там должно находиться дублирующее устройство. В этот технический век каждая машина, которая поднимается в воздух, имеет дублирующее устройство, и притом не одно — на случай аварии во время полета. Эван постарался быстрее перелезть через фюзеляж, но так, чтобы не утратить равновесие, не поскользнуться и не свалиться на белую бетонированную поверхность с высоты в двадцать футов. Добравшись до хвостовой части, он не смог ничего увидеть: все было заключено в металл… нет, не все! Широко расставив ноги и упираясь руками в возвышающийся над его головой хвост, он наклонился вперед, увидел два толстых, словно канаты, кабеля, отходившие от правого элерона, и яростно принялся за работу. Струйки пота стекали с его лица на сверкающую металлическую обшивку. Он ощущал, что кусачки делают свое дело, когда выскакивала очередная кабельная стренга. Внезапно в ночной тиши раздался громкий лязг, слишком громкий — устрашающий — треск. От правого элерона отвалилась целая секция, встав при этом в вертикальное положение. Он добился своего: дублирующее устройство было обезврежено.

Топот бегущих ног! Крики снизу: «Que cosa? Quedese!» У хвостовой части, внизу, на бетонной площадке стоял часовой. В правой руке он держал винтовку, нацеленную на Эвана, а левой тянулся к подвешенному на поясе радио, чтобы подать сигнал тревоги.

42

Этого нельзя допустить! Внезапно, словно потеряв над собой контроль и утратив всякое равновесие, Кендрик поднял руки и соскользнул с фюзеляжа, угодив кусачками прямо по пальцам часового. Тот закричал от боли, винтовка упала на землю. Тут же рядом с часовым оказался Эмилио, обрушив рукоятку топорика на его голову. Крик оборвался.

— Вы можете двигаться? — шепотом спросил Эвана мексиканец. — Нам нельзя здесь задерживаться! Быстрее! Сейчас прибежит другой часовой.

Лежа на бетонной площадке и скорчившись от боли, Эван кивнул головой и попытался встать на ноги. Наконец ему это удалось. Он поднял ружье и кусачки.

— Убери его отсюда, — сказал он и сразу же понял, что не было никакой необходимости отдавать распоряжение: Эмилио уже оттаскивал часового, который был без сознания, подальше от стоянки, в высокую траву. Прихрамывая, Кендрик последовал за ним. Его левая лодыжка и правое колено разрывались от боли.

— Я ошибся, — все еще шепотом вымолвил мексиканец, качая головой. — Теперь у нас только один шанс… Я видел, как вы шли. Мы ни за что не сможем добраться до доков и лодок раньше, чем другой часовой не поймет, что остался без companiero. — Эмилио указал на своего бесчувственного соотечественника. — В темноте я могу сойти за него и подойти поближе, прежде чем тот меня узнает.

— Он вначале тебя окликнет и спросит, в чем дело. Что ты скажешь?

— Скажу, что шагнул в траву по нужде и в спешке напоролся на большой острый камень. Я буду прихрамывать, как вы, и предложу ему взглянуть, как я сильно поранился.

— Ты сможешь с этим справиться?

— Молитесь Пресвятой Деве, чтобы смог. Иначе мы оба умрем. — Мексиканец поднялся и, перебросив ружье через плечо, взял его на ремень. — У меня к вам одна просьба, — прибавил он. — Этот guards — неплохой человек, и у него есть семья в Эль-Суазале, а в тех местах совсем нет работы. Свяжите ему руки и ноги и заткните рот его же собственной одеждой. Я не могу его убить.

— А ты знаешь, кто другой часовой? — спросил Эван.

— Нет.

— Предположим, что ты и его не сможешь убить?

— Ну так что же? Я крепкий рыбак из Эль-Дескандо, меня там часто нанимали на рыболовецкие суда. Я сам свяжу его или приведу сюда еще одного companiero для нас.

Но этой второй возможности не дано было осуществиться. Не успел Эмилио, прихрамывая, добраться до обочины грунтовой дороги, возле которой была расположена стоянка вертолета, как с южной стороны показался часовой. Он бегом спускался вниз. Когда они приблизились друг к другу, последовал короткий обмен репликами на испанском, и вслед за этим внезапно раздался мужской вопль. Он принадлежал явно не рыбаку из Эль-Дескандо. Вопль оборвался, и все стихло. Через несколько минут возвратился Эмилио.

— Не companiero, — сказал Кендрик, не задавая никаких вопросов.

— Этот поганый rata показал бы под присягой, что его родная мать — шлюха, если бы только policia как следует ему заплатила.

— Показал бы — в прошедшем времени?

— No comprendre.

— Он мертв?

— Мертв, сеньор. Лежит в траве. А у нас осталось менее получаса до того, как начнет светать.

— Тогда пойдем… твой друг связан.

— К доку? К лодкам?

— Пока нет, amigo. Нам еще предстоит кое-что совершить прежде, чем туда отправиться.

— Говорю вам, скоро будет светло!

— Если я все сделаю правильно, здесь станет очень светло, причем гораздо раньше, чем ты думаешь. Подними кусачки и возьми у меня баллончик с бензином. С меня хватит и того, что на мне.

Вслед за мексиканцем Эван взбирался вверх по узкой грунтовой дороге. Каждый шаг требовал от него мучительных усилий. Наконец они оказались перед громадным, огороженным со всех сторон генератором. Непрерывный низкий гул больно отдавался в ушах. Повсюду были развешаны надписи. «Peligro!» — «Опасно!», а на единственных воротах, через которые можно было попасть внутрь, висели два огромных плоских замка, отпиравшиеся, по-видимому, двумя ключами одновременно. В тусклом свете прожекторов Кендрик обошел, прихрамывая, всю ограду и, вручив Эмилио кусачки, отдал распоряжение:

— Начинай отсюда. Надеюсь, ты окажешься таким крепким, как говоришь. Это очень прочная ограда. Вырежь в ней отверстие в три фута. Этого будет достаточно.

— А вы, сеньор?

— Мне надо вначале осмотреться.

Он их нашел! Три железных диска, вделанные в цемент три огромных цистерны с топливом, и вдобавок где-то еще есть банк фотогальванических элементов, который, однако, больше его не интересует. Для того чтобы открыть такой диск, требовался специальный квадратный гаечный ключ. Верхние засовы были такой длины, что на каждый засов понадобилось бы по двое сильных мужчин. Но существовал и другой способ, он узнал о нем, когда работал с цистернами в пустынях Саудовской Аравии. Способ этот употреблялся только в случае крайней необходимости, если в караване грузовиков с топливом не обнаруживалось необходимого набора инструментов. Такое в пустынях было не в диковинку. Крышку каждого диска пересекало четырнадцать бороздок, которые не слишком отличались от смотровых отверстий, известных во многих американских городах, разве размеры их были поменьше. Медленно постукивая молотком против часовой стрелки, можно было ослабить резьбу настолько, чтобы пальцами коснуться болтов и отвинтить их.

Кендрик вернулся к Эмилио и генератору, от которого он уже начинал глохнуть. Мексиканец успел вырезать в ограде две параллельные вертикальные линии и приступил к нижней горизонтальной.

— Пойдем со мной, — прокричал Эван в ухо Эмилио. — Твой топорик с тобой?

— Si.

— И мой тоже.

Кендрик подвел мексиканца к первому железному диску и пояснил ему, как использовать посудные полотенца из электронного коттеджа для того, чтобы заглушить звуки от ударов рукояткой топора.

— Медленно, — выкрикнул он. — Иначе можно высечь искру, и все вокруг задымится, comprendre?

— No.

— Может, это и к лучшему. Полегче, говорю тебе. Не так сильно!.. Пошло!

— Теперь сильнее?

— Боже, ни в коем случае. Легче, amigo. Представь, что тебе надо расколоть бриллиант.

— Никогда не имел такого удовольствия.

— Может, еще будешь иметь, если только мы выберемся отсюда… Все! Готово! Теперь отвинти его до конца и так и оставь. Дай сюда твои полотенца.

— Для чего, сеньор?

— Я тебе объясню, когда смогу пролезть в ту дверцу, которую ты вырезаешь.

— На это потребуется время.

— У тебя есть еще около двух минут, amigo!

— Madré de Dios!

— Куда ты положил бензин? — Кендрик подошел поближе, чтобы его можно было слышать.

— Туда! — ответил мексиканец, указывая на место слева от «двери», которую он вырезал.

Эван принялся связывать полотенца. Завязав очередной узел, он с силой дергал за конец полотенца, чтобы убедиться, что связано крепко. Ощущая, что каждое резкое движение отдается болью во всем теле, он отвинтил канистру и смочил в бензине связку полотенец, тщательно выжимая каждое. Через несколько минут он держал в руках десятифутовый фитиль. С ноющим коленом и быстро распухающей лодыжкой он ползком вернулся назад, к цистерне с топливом, волоча за собой полотенца. Напрягшись изо всех сил, он приподнял железную крышку, засунул под нее конец фитиля длиной в три фута, а затем слегка сдвинул тяжелый диск, чтобы поток свежего воздуха мог свободно проходить в цистерну. Отступив назад, он стал по очереди прижимать каждое полотенце к земле, вываливая его в пыли, чтобы пламя не охватило мгновенно весь факел, а разгоралось медленно и постепенно.

Покончив с последним полотенцем, он встал, удивляясь про себя, что еще может стоять, и заковылял обратно к Эмилио. Мексиканец как раз подтаскивал к себе вырезанную им секцию тяжелой ограды, освобождая доступ к массивной блестящей машине, превращающей механическую энергию в электрическую.

— Этого достаточно, — сказал Кендрик, наклоняясь поближе к уху Эмилио. — А теперь слушай меня внимательно и, если чего-нибудь не поймешь, сразу же меня останови. Итак, с этого момента время у нас строго расписано — как только мы что-нибудь сделаем, сразу же приступим к другому. Comprendre?

— Si. Мы переходим на другое место.

— Что-то вроде этого. — Эван порылся в карманах своего измятого, перепачканного грязью пиджака и извлек оттуда фонарик. — Возьми, — продолжил он и указал головой на отверстие в ограде. — Я сейчас войду туда, и черт бы меня побрал, если я знаю, что буду делать. Эти штуковины сильно изменились с тех пор, как я их устанавливал, но если все пойдет как надо, я выведу их из строя. При этом может быть очень много шума и вспышек…

— Como?

— Вспышки похожи на молнии, а шум… ну, как очень громкие радиопомехи, понимаешь?

— Этого достаточно.

— Нет, недостаточно. Не подходи близко к изгороди и ни в коем случае не прикасайся к ней. При первом же треске отвернись и закрой глаза… Скорее всего сразу же погаснет все освещение, и тогда ты включишь фонарик и направишь его на отверстие в ограде. Договорились?

— Договорились.

— Как только я оттуда выберусь, переведи луч фонаря вот сюда. — Кендрик указал на последнее полотенце из связки, валяющееся на земле. — Не снимай ружье с плеча, а второе отдашь мне. И, кстати, у тебя есть кепка, которую ты снял с первого часового? Если есть, дай ее мне сейчас.

— Si. Вот она. — Эмилио вынул кепку из кармана и передал Эвану, который тут же нахлобучил ее на голову.

— Когда я выберусь из ограды, то чиркну спичкой и подожгу полотенца. И как только я это сделаю, мы немедленно должны убраться отсюда на ту сторону дороги, comprendre?

— Понимаю, сеньор. В траву по ту сторону дороги. Мы там укроемся.

— Да, мы там укроемся; мы будем пробираться в траве вверх по холму, а когда начнется всеобщая суматоха, мы к ним присоединимся!

— Como?

— Как внештатные сотрудники, — отшутился Кендрик, проверяя карманы своего пиджака и вытаскивая оттуда две консервные банки. Он переложил их в карманы брюк, а затем сорвал с плеч пиджак, а с шеи — галстук. — В темноте нас от них не отличишь, но мы будем пробираться на вершину холма, а затем — вниз, к докам. С ружьями и кольтом сорок пятого калибра.

— Я понял.

— Тогда приступаем, — объявил Эван и, неловко нагнувшись, поднял садовые ножницы с резиновыми ручками.

Он пролез в дыру, проделанную Эмилио, и встал на ноги, внимательно рассматривая гудящую смертельно опасную машину. Некоторые вещи не изменились, они никогда не меняются. Слева вверху, запертый в пятнадцатифутовый столб, покрытый смолой, находился главный трансформатор, от которого отходили в разных направлениях шунтированные провода, несущие главную электрическую нагрузку. Кабели были заключены в резиновую изоляционную трубку не менее двух дюймов в диаметре, чтобы предотвратить проникновение влаги — дождя и сырости, которые могли бы вызвать короткое замыкание. Напротив, на земле, на расстоянии десяти футов, на двух черных приземистых главных динамо бешено вращались зарешеченные пластинчатые аноды, приводимые в движение маховым колесом, помещенным на верху всей этой системы. Защищенные густой проволочной решеткой и охлаждаемые воздухом, имеющим к ним свободный доступ, они превращали один вид энергии в другой. В дальнейшем он их изучит, но не сейчас.

«А теперь за дело», — подумал он, направляясь влево и раздвигая складные садовые ножницы на полную длину. Дотянувшись в свете прожекторов до верхнего шунтированного кабеля, он захватил его челюстями с пилообразными зубьями и стал яростно орудовать ими подобно тому, как он орудовал кусачками в хвостовой части вертолета, пока профессиональный инстинкт не подсказал ему, что он добрался до первого слоя медной проволочной обмотки. Он осторожно прислонил металлический шест к изгороди и повернулся к первому из двух главных динамо.

Если бы вопрос был только в том, чтобы отключить электросистему острова, он бы просто продолжал надрезать изоляционную трубку, ухватившись за резиновые ручки ножниц, а затем, достигнув кабеля, воткнул бы металлические ножницы в металлическую ограду. Тогда произошло бы короткое замыкание и все электричество погасло бы. Однако ему предстояло совершить нечто большее; он понимал, что может случиться так, что ни ему, ни Эмилио не суждено будет остаться в живых, а поврежденный трансформатор смогут починить в считанные минуты. И поэтому ему следовало не просто повредить трансформатор, а вывести из строя всю систему. Он не мог знать, что сейчас происходит в Сан-Диего, он только мог дать Пэйтону возможность выиграть время, сделав весь механизм настолько непригодным, чтобы потребовался не просто ремонт, а замена. И тогда счет пойдет уже не на минуты, а на дни. Эту штаб-квартиру правительства внутри правительства надо было обезвредить, изолировать, лишить средств сообщения и возможностей к бегству. Трансформатор был его страховкой на случай крайне нежелательного варианта развития событий, но ему следовало учитывать возможность такого варианта и быть к нему готовым. Время теперь решало все!

Он приблизился к динамо и осторожно заглянул вовнутрь громадного, огражденного проволокой махового колеса. Густое проволочное заграждение служило препятствием для проникновения в гудящее нутро машины предметов различной величины и формы. Верхнюю и нижнюю сетку и заграждения разделяло расстояние величиной не более полудюйма. Именно такое пространство он и надеялся обнаружить — это давало ему возможность применить мачете. Секции всех генераторов, нуждающихся в притоке воздуха, имели вертикальные и горизонтальные отверстия крайне малых размеров; это было как раз то, что ему нужно. Через них он совершит задуманное или погибнет: малейший промах означал немедленную смерть на электрическом стуле; но если даже он не погибнет от высокого напряжения, то может ослепнуть от вспышек электричества, если не успеет вовремя отвернуться и крепко зажмурить глаза. Но если он сумеет все сделать как надо, то островной генератор надолго выйдет из строя.

Он вытащил из-за пояса мачете, чувствуя, как пот катится по его лицу, несмотря на ветер, вздымаемый маховым колесом, и осторожно приблизил клинок к щели между решетками… И тут же отдернул мачете назад: его руки дрожали, а этого нельзя было допустить ни в коем случае! Овладев собой, он повторил попытку, вложив лезвие на дюйм, два, три… наконец он сунул тяжелый клинок вовнутрь, резко отдернув руки прежде, чем произошел контакт, и тут же отпрянул назад, закрыв лицо руками.

От оглушительного взрыва чуть не лопнули его барабанные перепонки, и, несмотря на плотно закрытые глаза, он ощущал, что тьма наполнена белыми молниями. Маховое колесо не остановилось! Оно пережевывало примитивный металл мачете, извергая из себя электрические заряды, которые с бешеным шипением и треском падали внутрь ограды.

Прикрыв глаза рукой, Кендрик шаг за шагом осторожно продвигался к садовым ножницам, челюсти которых впились в изоляционную трубку трансформатора. Ухватившись за резиновые ручки, он в отчаянии принялся крутить трубку так и этак, пока сильный толчок не сбил его с ног. Он добрался до самого кабеля, и складные металлические ножницы упали на металлическую ограду. Весь генераторный комплекс обезумел, словно его электрические обитатели пришли в ярость от вторжения человека в его высшее устройство. Все освещение сразу погасло, но внутри огражденного, смертельно опасного пространства продолжали неистово метаться ослепительные зигзаги электрических молний. Пора было уходить!

Ползком, на животе, изо всех сил помогая себе руками и ногами, словно бегущий паук, он добрался до отверстия в изгороди, на которое ему указывал луч фонаря. Когда он поднялся на ноги, Эмилио сунул ему в руки ружье.

— Спички! — вскричал Эван, будучи не в состоянии достать свои собственные. Мексиканец отдал ему свою пригоршню и направил луч фонаря на крайнее полотенце. Кендрик подбежал, прихрамывая, к фитилю и, припав к земле, чиркнул полудюжиной спичек о камень. Пламя вспыхнуло не сразу, а начало свой смертельный путь медленно, как бы нехотя, слабым проблеском среди грязи.

— Скорее, — крикнул Эмилио, помогая Эвану встать на ноги и уводя его, но не обратно на грунтовую дорогу, а вниз, в высокую траву. — Многие уже повыскакивали из дома и скоро будут здесь! Pronto, сеньор!

Они нырнули в траву, в то время как толпа перепуганных, в большинстве своем вооруженных людей, крича друг на друга и прикрывая глаза руками, бежала по направлению к генератору, содрогаясь от оглушительных взрывов и ослепительных вспышек. Во время этого хаоса Кендрик и мексиканец пробирались в траве пониже охваченной ужасом толпы. Они уже поравнялись с дорогой, когда из длинного приземистого здания, из бараков, выплеснулся другой поток ошеломленных людей. Большинство из них было полуодето, многие только в подштанниках, а некоторые — и таких оказалось немало — выказывали всем своим видом явные признаки употребления чрезмерных доз алкоголя.

— Послушай, — прошептал Эван в ухо Эмилио. — Сейчас мы с ружьями выберемся на дорогу… выкрикивай что-нибудь по-испански, словно мы следуем чьим-то приказаниям. Давай!

— Fraenos agua! — взревел мексиканец, когда они оба выскочили из травы и присоединились к потрясенной вопящей толпе. — Agua!.. Fraenos agua!

Они пробились через массу возбужденных тел только для того, чтобы наткнуться на встречный поток из главного дома. Половина его обитателей с опаской двинулась по дороге, ведущей к умирающей, дымящейся, издающей шипение и треск машине, которая была главным источником энергии острова. Страшная темнота расстилалась вокруг. Безумные голоса, что-то выкрикивающие в смутном, неверном свете луны, только усиливали жуткое впечатление.

— Дорога! — крикнул Кендрик. — Нам надо попасть на главную дорогу, ведущую вниз, в док. Ради Бога, скорее! Каждую минуту может взорваться цистерна, и тогда вся эта толпа устремится к лодкам!

— Но тогда мы должны будем пройти через galería.

— Боже, ведь они будут торчать в каждом окне, на каждом балконе!

— Другого пути нет.

— Ну что ж, пошли!

Грунтовая дорога окончилась, сменившись узкой тропой, которая еще несколько минут назад была окаймлена двумя параллельными рядами янтарных куполообразных светильников. Они бегом спустились в осевший кирпичный дворик. Кендрика шатало от боли, и он с трудом удерживался на ногах. Они уже пересекали двор, направляясь к ступенькам, ведущим на главную дорогу, когда мощный луч прожектора выхватил их из темноты.

— Стоп! — раздался громовой голос. — Где это вы… Боже мой, это же вы!

Эван поднял глаза. Прямо над ним, на том самом балкончике, на котором он сам стоял не более часа тому назад, возвышалась огромная фигура яхтсмена. В руке у него было ружье, оно было поднято и нацелено на Эвана. Кендрик выстрелил одновременно с яхтсменом. Он почувствовал, как пуля обожгла его плечо, и свалился с ног, но продолжал стрелять, пока гигант не схватился за живот и не завопил во всю мощь своих легких.

— Это он! Это Кендрик! Остановите сукиного сына, остановите его! Он бежит к лодкам!

Кендрик прицелился получше и выстрелил в последний раз. Верзила схватился за горло и свалился через перила в кирпичный дворик. Глаза Эвана закрылись, сознание затуманилось.

— Нет, сеньор! Вы должны бежать! Вставайте! — Кендрик почувствовал, как кто-то тянет его за руку и больно бьет по щекам. — Вы пойдете со мной, иначе вы умрете. А с вами я не умру! Я оставил своих любимых людей в Эль-Дескандо.

— Что? — закричал Кендрик, лишь только туман стал рассеиваться.

Плечо его горело огнем, рубашка намокла от крови, но он поднялся и заковылял к ступенькам. Откуда-то из отдаленных уголков его памяти всплыло воспоминание о кольте, который он забрал у мафиози. Он вытащил его из заднего кармана брюк, порвав при этом ткань, потому что карман оказался слишком тесным для такого большого оружия.

— Я с тобой! — крикнул он Эмилио.

— Я знаю, — ответил мексиканец, замедляя шаг и озираясь вокруг. — Не иначе как Бог помог вам собраться с силами, сеньор… Вы ранены, а вокруг непроглядный мрак, дороги не видать. Мне придется включить фонарь.

Внезапно земля содрогнулась, словно от столкновения с огромным метеоритом. В большом доме на холме посыпались стекла, а в ночное небо взвился огненный столб. Цистерна с топливом для генератора взорвалась как раз в тот момент, когда беглецы вступили на дорогу. Кендрик шел пошатываясь, отчаянно пытаясь сосредоточиться на прыгающем впереди пятне от фонаря. Его колено и лодыжка разрывались от жгучей боли.

Выстрелы. Автоматная очередь! Пули засвистели вокруг них, вздымая столбики земли у их ног. Эмилио выключил фонарь и схватил Эвана за руку.

— Уже недалеко. Я знаю дорогу, и я вас не оставлю.

— Если мы когда-нибудь выберемся отсюда, ты получишь самое большое рыбацкое судно во всем Эль-Дескандо!

— Нет, сеньор, я уведу свою семью в горы. Эти люди придут за мной, за моими ninos.

— А как насчет ранчо?

Неожиданно из-за быстро плывущих по небу облаков выглянула луна, осветив пристань, которая оказалась всего лишь в двухстах футах от них.

— Свершилось! — воскликнул Кендрик, выбегая на пристань.

— Сеньор? — выкрикнул мексиканец, потрясенный неожиданным оглушительным взрывом, клубами дыма и столбами пламени, вздымавшимися за домом на холме. — Этот остров уйдет на дно морское! Что происходит?

— Взорвалась вторая цистерна! Я не мог предсказать этого наверняка, я только надеялся!

Один-единственный выстрел. Из дока. Эмилио был ранен! Он согнулся вдвое, схватившись за бедро, на его брюках выступила кровь. Футах в пятидесяти от них из тени выступил человек с ружьем. Он поднес ко рту переговорное устройство. Эван пригнулся, чувствуя, как все его тело превратилось в сплошную рану, и поднял согнутую левую руку, чтобы положить на нее правую с кольтом. Он выстрелил дважды, и один или оба его выстрела достигли цели. Часовой пошатнулся, роняя винтовку и радио, упал на толстую деревянную обшивку, устилавшую пристань, и затих.

— Пойдем, amigo! — крикнул Кендрик, хватая Эмилио за плечо.

— Я не могу двинуться с места! Нога не слушается меня!

— Ну, я не собираюсь умирать вместе с тобой, ублюдок ты этакий! Меня тоже ожидают дорогие мне люди. Перестань валять дурака или сам плыви в Эль-Дескандо к своим ninos!

— Como? — в ярости вскричал мексиканец, изо всех сил пытаясь встать на ноги.

— Вот так-то лучше, разозлись как следует! Нам обоим есть отчего разозлиться. — Он обнял Эмилио за талию, подставил ему свое раненое плечо, и таким образом, еле передвигая ноги, оба они спустились в док, где царила непроглядная темень.

— Большая яхта справа! — вскричал Эван, радуясь тому, что луна спряталась за тучи. — Ты разбираешься в лодках, amigo?

— Я же рыбак!

— И как тебе эта? — спросил Кендрик, поворачивая Эмилио лицом к палубе и укладывая свой пистолет на планшир.

— На таких ловят не рыбу, a turistas.

— Да, это меняет дело…

— Мне приходилось управлять всякими лодками. Я могу попробовать… Но другие лодки, сеньор! Они нагонят нас, ведь они гораздо быстрее, чем эта красавица.

— А может какая-нибудь из них доплыть до материка?

— Они не могут преодолеть больших волн и сжигают слишком много топлива. Километров тридцать, сорок — и они вынуждены возвращаться. А эта как раз для нас.

— Дай мне твое sterno, — приказал Кендрик, услышав выкрики, доносившиеся с главной дороги. Мексиканец выхватил банку из своего правого кармана, в то время как Эван достал две своих и открыл их изогнутым ножом. — Открой свою, если можешь!

— Уже открыл. Вот она, сеньор. Я иду на мостик.

— А ты в состоянии это сделать?

— Придется… Эль-Дескандо.

— О Боже! А ключ! От машинного отделения!

— В таких частных доках обычно оставляют ключ на борту на случай шторма или сильного ветра, когда бывает необходимо отвести судно в другое укрытие…

— А если его там нет?

— Рыбакам часто приходится выходить в море с пьяными капитанами. Поэтому существуют специальные панели, которые можно открыть, и провода… Найдите концы, сеньор.

— Два ранчо, — бросил Эван вслед Эмилио, ковылявшему к трапу.

Кендрик повернулся, выхватил свой кольт из планшира и стал пальцами выковыривать твердое горючее из банки. Затем он обежал док, пригоршнями швыряя горючее на парусиновую обшивку каждого из огромных быстроходных катеров и напоследок запуская в каждый из них по опорожненной банке. Дойдя до последнего катера, он порылся в карманах и вытащил оттуда горсть охотничьих спичек. Скорчившись от боли, Эван принялся яростно чиркать ими о деревянные части дока, а затем бросать в размазанные по парусине комья горючего, пока пламя не охватило всю обшивку. По корпусу каждого из катеров он выпалил автоматной очередью, целясь поближе к ватерлинии. Мощное оружие пробило большие отверстия в легком металлическом сплаве, позволявшем этим судам развивать исключительно высокую скорость.

Эмилио сделал это! В тишине дока, над водной гладью разнесся рокот мотора… Крики! По крутой дороге с вершины холма от большого дома бегом спускались люди. Огненные вспышки за холмом слились в одно большое зарево.

— Сеньор! Быстро!.. Концы!

Канаты на пилонах! Кендрик подбежал к толстому столбу справа и стал сражаться с узлом; наконец он развязал его, и освобожденный канат соскользнул в воду. Шатаясь и с трудом удерживаясь на ногах, Эван подошел ко второму пилону и принялся с панической поспешностью дергать второй узел, пока не развязал и его.

— Остановите их! Убейте их! — раздался взбешенный голос Крэйтона Гринелла, главы правительства внутри правительства.

Люди, столпившиеся у входа в док, открыли огонь, пули засвистели вокруг. Эван выскочил на пирс, а затем на корму яхты. Эмилио повернул руль налево, и, на полной скорости обогнув бухту, яхта нырнула во тьму открытого моря.

Третий и последний взрыв колоссальной силы потряс остров. Плывущие в вышине ночного неба облака окрасились в желтый цвет. Тьму прорезали зигзаги белых и красных молний. Это взорвалась третья цистерна. Остров чудовищного правительства внутри правительства был изолирован и полностью лишен всяких средств сообщения и передвижения. И это совершили они!

— Сеньор! — донесся с перекидного мостика вскрик Эмилио.

— Что такое? — прокричал в ответ Кендрик, скатываясь по палубе и безуспешно пытаясь встать на неги. Тело его содрогалось от мучительной боли, из раны сочилась кровь, скапливаясь под рубашкой.

— Вам надо подойти сюда!

— Не могу!

— Вы должны подойти! Я ранен. В грудь!

— Ты же ранен в ногу!

— Нет!.. Еще раз, из дока. Я падаю, сеньор. Я не могу удержать руль!

— Держись!

Эван выдернул рубашку из брюк. Кровь хлынула на палубу, образуя на ней лужицы. Он дополз до лестницы и, призвав на помощь весь запас скрытых сил, о существовании которого раньше даже не подозревал, с трудом стал преодолевать ступеньку за ступенькой. Добравшись до верхней палубы, он взглянул на мексиканца. Руки Эмилио лежали на рулевом колесе, но его тело обмякло и осело под окном рубки. Кендрик ухватился за поручни и встал, едва удерживаясь на ногах. Пошатываясь, он приблизился к рулю, напуганный темнотой и сильной качкой. Эмилио свалился на пол, его рука соскочила с рулевого колеса.

— Что я могу сделать? — прокричал Эван.

— Радио, — с трудом выговорил мексиканец. — Я не капитан, я только тянул сети, но я слышал, как они переговаривались в плохую погоду… Есть специальный канал для urgencia, numero dieciseis.

— Какой номер?

— Шестнадцать!

— Где радио?

— Справа от руля. А выключатель налево.

— А как же мне их вызвать?

— Надо вынуть microfono и нажать кнопку. Скажите, что вы primero de mayo!

— Первое мая?

— Si!.. Madre de Dios… — Окончательно лишившись сил, Эмилио затих — то ли потерял сознание, то ли умер.

Кендрик взял в руки пластиковый микрофон, включил радио и попытался разглядеть цифровое табло под консолью. С трудом соображая, что надо делать, из-за боли и сильной качки, и едва различая в темноте цифры, он стал стучать по клавиатуре, пока не появилась цифра 16, а затем нажал кнопку.

— Говорит конгрессмен Эван Кендрик! — закричал он. — Кто-нибудь меня слышит? — Он отпустил кнопку.

— Береговая охрана Сан-Диего слушает, — последовал краткий ответ.

— Вы можете связать меня по телефону с отелем «Вестлэйк»? Это крайне необходимо!

— Каждый может говорить все, что угодно, сэр. Мы вам не телефонная станция.

— Повторяю: я — конгрессмен Эван Кендрик от Девятого округа Колорадо, и это очень срочно. Я нахожусь в море, где-то к западу или к югу от Тиджуаны!

— Это мексиканские воды…

— Позвоните в Белый Дом! Повторите то, что я вам сказал… Кендрик из Колорадо!

— Так вы тот самый парень, который отправился в Оман?

— Получите распоряжения из Белого Дома!

— Не выключайте радио, я сообщу ваши координаты для РДФ…

— У меня нет времени, и я не знаю, о чем вы говорите.

— Это радиопоиск…

— Ради Бога, береговая охрана, свяжите меня с «Вестлэйком» и получите распоряжения! Мне крайне необходимо связаться с этим отелем.

— Слушаю, командор Кендрик!

— Что-то да сработает, — пробормотал Кендрик, вслушиваясь в гудение и потрескивание, доносящиеся из микрофона, пока не раздался телефонный звонок. Это ответил коммутатор гостиницы.

— Пятьдесят первую комнату, пожалуйста! И побыстрее!

— Да? — послышался в трубке напряженный голос Калехлы.

— Это я! — прокричал Кендрик, нажимая кнопку и тут же ее отпуская.

— Ради Бога, где ты?

— Где-то в океане, но сейчас не это главное! У личного адвоката Ардис находится сейчас бухгалтерская книга, которая раскрывает все! Найдите его и заберите книгу!

— Да, конечно, я сейчас же свяжусь с Эм Джи. Но как же с тобой? Ты…

И тут вмешался другой голос, объявивший повелительный тоном:

— Говорит президент Соединенных Штатов. Отыщите это судно, отыщите этого человека, иначе все ваши ослы полетят на свалку!

Волны швыряли суденышко, словно щепку в разъяренном море. Эван не мог больше удерживать руль. Потеряв сознание, он свалился прямо на тело рыбака из Эль-Дескандо.

43

Вначале пришло ощущение стремительного раскачивания в невесомости и сильного ветра, бьющего в лицо, затем он почувствовал, как чьи-то руки подхватили его и, наконец, услышал оглушительный рев где-то вверху. Он открыл глаза и различил неясные фигуры, суетящиеся вокруг него и расстегивающие пряжки на его одежде… Затем в его руку впилась игла. Он попытался приподняться, но его удержали и уложили на какую-то плоскую, обитую войлоком площадку внутри огромной вибрирующей металлической клети.

— Полегче, конгрессмен, — воскликнул человек в белом морском кителе, который все время маячил перед глазами. — Я врач, а вы попали в хорошенькую переделку, и вас здорово поколошматили. Не мешайте мне исполнять мои обязанности, иначе сам президент выступит обвинителем, когда меня будут судить в трибунале.

Еще укол. Он больше не мог выносить боли.

— Где я?

— Логичный вопрос, — ответил офицер морской службы, впрыскивая содержимое шприца под кожу Кендрика на плече. — Вы попали в изрядную штормягу в девяноста милях от мексиканского побережья. Вы были прямо на пути в Китай, дружище, а море в этих широтах бурное.

— Вот оно! — Эван попытался повысить голос, но едва мог услышать самого себя.

— Что такое? — Врач склонился над ним, а его помощник тем временем держал наготове бутылочку с плазмой.

— Проход в Китай — вот как называется этот остров. Опечатайте его!

— Я врач, а не хранитель печати.

— Делайте, как я говорю!.. Передайте по радио в Сан-Диего, пусть пошлют самолеты, корабли! Пусть захватят всех до единого!

— Ну и ну! Я, конечно, не эксперт, но ведь это мексиканские воды…

— Черт бы вас побрал, позвоните в Белый Дом!.. Нет! Свяжитесь с человеком по фамилии Пэйтон из ЦРУ… Митчел Пэйтон, ЦРУ. Повторите ему то, что я вам сказал. Назовите имя Гринелла.

— Да, дело нешуточное, — сказал молодой врач, взглянув на своего третьего помощника, стоявшего у ложа Кендрика. — Вы слышали, что сказал конгрессмен, Энсайн. Подойдите к пилоту. Остров под названием «Проход в Китай» и человек в Лэнгли по фамилии Пэйтон. И еще какой-то Гринелл! Живее, парень, он из команды президента!.. А что, наверное, это похоже на то, что вы проделали у арабов?

— Как Эмилио? — спросил Эван, пропуская вопрос мимо ушей.

— Мекс?

— Мой друг… Человек, который спас мне жизнь.

— Он здесь, справа от вас; мы только что подняли его на борт.

— Как он?

— Хуже, чем вы, значительно хуже. В лучшем случае шестьдесят на сорок против него, конгрессмен. Мы летим в главный госпиталь на полной скорости.

Кендрик приподнялся на локте и взглянул на распростертую футах в двух позади доктора фигуру Эмилио. Он был без сознания. Рука мексиканца свесилась на палубу вертолета, а лицо пепельно-серого цвета напоминало посмертную маску.

— Дайте мне его руку, — приказал Эван. — Дайте ее мне.

— Да, сэр, — ответил врач, беря Эмилио за руку и протягивая ее Кендрику.

— Эль-Дескандо, — проревел Кендрик, крепко сжимая его руку. — Эль-Дескандо и твоя семья — твоя жена и твои ninos! Ты, проклятый сукин сын, не вздумай умирать! Ты, паршивый рыбачишка, соберись с силами!

— Como? — Голова мексиканца моталась взад и вперед, а Кендрик все крепче сжимал его руку.

— Вот так-то лучше, amigo. Вспомни, как мы разозлились! Мы и сейчас очень злы. Приди в себя, ублюдок, или я прикончу тебя самолично.

Эмилио повернул голову к Эвану и приоткрыл глаза. Губы его сложились в улыбку.

— Вы думаете, что смогли бы справиться с таким крепким рыбаком?

— А вот увидим!.. Ну ладно, может, и не смог бы. Но зато я подарю тебе большую ледку.

— Вы — loco, сеньор, — кашлянул Эмилио. — И все же… Эль-Дескандо.

— Три ранчо, — объявил Кендрик. Рука его свесилась вниз — доктор вновь вонзил в нее иглу.

По темным улицам Синвид Холлоу один за другим проскользнули три изысканных лимузина, направляясь к поместью на Чесапик Бей. Раньше в таких случаях их всегда было четыре, а в этот вечер — только три. Четвертый, отсутствующий, принадлежал компании, основанной Эриком Сандстромом, предателем Инвер Брасса.

Гости уселись за большим круглым столом. Перед каждым из них стояла бронзовая лампа. Все лампы на столе были зажжены, кроме одной, стоящей перед пятым, пустым стулом. Они отбрасывали на деревянную полированную поверхность стола четыре продолговатых пятна света. Пятая лампа была погашена. Это не означало воздаяния посмертных почестей, а лишь служило напоминанием о человеческом несовершенстве и бренности человеческого бытия в этом мире. В этот вечер не было слышно обычных смешков и подшучивания друг над другом — они помнили, что и они смертны, как и все прочие, несмотря на несметное богатство и огромное влияние.

— Итак, у вас есть факты, — начал Сэмюэль Уинтерс, чей профиль вырисовывался в потоке света. — А теперь я попрошу вас их прокомментировать.

— Должен сказать только одно, — твердо заявил Гидеон Логан, чья большая черноволосая голова пряталась в тени. — Мы не можем остановиться. Волки, спущенные с цепи, овладеют правительством и захватят все, что еще не сумели захватить.

— Нам нечего останавливать, Гид, — поправила его Маргарет Лоувел. — Бедняга Милош запустил все на полную катушку в Чикаго.

— Он не успел закончить, Маргарет, — вмешался Джекоб Мендель. Его изможденное лицо и фигура виднелись на своем обычном месте, в кресле возле Уинтерса. — Остается еще сам Кендрик. Он должен принять номинацию, будучи убежденным, что это его долг. Этот вопрос был поднят Эриком, и теперь я удивляюсь, почему он это сделал. Его, вероятно, следовало оставить в покое, так как он мог стать нашей ахиллесовой пятой.

— Сандстром, как всегда, был снедаем своим ненасытным любопытством. Тем самым любопытством, которое, когда оно коснулось космической технологии, заставило его предать нас. Но сказанное еще не дает ответа на вопрос Джекоба. Наш конгрессмен вполне может от нас ускользнуть.

— Я не уверена, что Милош считал эту проблему настолько серьезной, — задумчиво возразила адвокат Лоувел, подавшись вперед и прижав к правому виску длинные изящные пальцы. — Несущественно, говорил он это или нет, но он действительно предполагал в Кендрике столь высокие моральные качества, которые сейчас выглядят уже старомодными. Он ненавидел коррупцию и потому пошел в политику, чтобы заменить коррупционера.

— И он отправился в Оман, — добавил Гидеон Логан, — полагая, что его знания и опыт могут помочь делу, не ожидая награды лично для себя, — ведь мы уже проверили это.

— Вот почему мы на нем остановились, — промолвил Мендель, кивая головой. — Все совпадает. Незаурядный человек в совершенно заурядной роли политического кандидата. Но достаточно ли этого? Согласится ли он, даже если национальная почва будет должным образом подготовлена, что так хорошо удавалось Милошу?

— Мы исходили из предположения, что он откликнется на прямой и искренний призыв, — произнес Уинтерс ровным голосом. — Но верно ли это предположение?

— Думаю, что да, — ответила Маргарет Лоувел.

— Я тоже так думаю. — Логан кивнул головой и выдвинулся вперед, в освещенный круг, падающий от лампы на столе. — И все же Джекоб кое в чем прав. У нас нет полной уверенности, и если мы ошибаемся, то Болингер и его волки захватят власть уже в следующем январе.

— Предположим, что Кендрик столкнется с альтернативой, которую ему предложат ваши волки, с доказательством их продажности, их укоренившейся закулисной власти, которая пронизывает все вашингтонские структуры? — вопросил Уинтерс уже далеко не бесстрастным голосом. — Вы думаете, что при таких обстоятельствах он отзовется на наш призыв?

Огромный чернокожий предприниматель вновь отодвинулся в тень. Глаза его прищурились.

— Исходя из всего, что мы знаем… Я думаю, да.

— А вы, Маргарет?

— Я согласна с Гидом. Он — замечательный человек, и я полагаю, что он обладает политическим сознанием.

— Джекоб?

— Разумеется, Сэмюэль, но как все это осуществить? У нас нет ни документации, ни официальных отчетов, — великий Боже, мы сожгли все свои записи. На каком же основании он нам поверит? А ведь мы не можем себя обнаружить, в особенности учитывая то, что Варак погиб!

— У меня есть другой человек, который займет место Милоша. Человек, способный в случае необходимости убедить Эвана Кендрика, что ему говорят правду. Всю правду, если он ее еще не знает.

В изумлении все обратили свои взоры на Уинтерса.

— Черт возьми, что вы такое говорите, Сэм? — вскричала Маргарет Лоувел.

— Варак оставил распоряжения на случай своей смерти, и я дал ему слово вскрыть их, только если его убьют. Я сдержал слово, потому что, честно говоря, меня не слишком интересовало, что он хочет мне сообщить… Я вскрыл их вчера вечером после звонка Митчела Пэйтона.

— А как вы уладили дело с Пэйтоном? — неожиданно взволнованно спросила Лоувел.

— Мы встречаемся завтра. Вам нечего опасаться: он ни о ком из вас не знает. Мы либо достигнем соглашения, либо нет. Если нет, что ж, я прожил долгую и плодотворную жизнь — с моей стороны это не будет самопожертвованием.

— Простите, Сэмюэль, — нетерпеливо произнес Гидеон Логан, — но мы все в свое время приняли такое решение, иначе мы не сидели бы за этим столом. Так в чем же заключаются распоряжения Варака?

— Связаться с одним человеком, с помощью которого мы будем обладать полной официальной информацией. С человеком, который служил для Варака источником информации с самого начала. В свое время, шестнадцать месяцев назад, наш чех обнаружил несоответствие в записях Госдепартамента. Оплошность состояла в том, что Кендрик значился в списках прибывших в страну, но нигде не было зарегистрировано его отбытие. И уже тогда Варак знал, к кому обратиться. Он нашел не только добровольного, но и преданного информатора… Конечно, Милош незаменим, но в эпоху высших технологий наш новый координатор придется нам как нельзя более кстати. Он является одним из наиболее перспективных молодых людей среди должностных лиц в правительстве. Нет ни одного из сколько-нибудь значительных департаментов или агентств в Вашингтоне, которые не стремились бы воспользоваться его услугами, а частный сектор предлагает ему контракты, припасенные для бывших президентов и госсекретарей по меньшей мере вдвое его старше.

— Наверное, он чертовски сильный юрист или самый молодой официальный эксперт по иностранным делам, — вмешалась Маргарет Лоувел.

— Ни то, ни другое, — возразил седовласый представитель Инвер Брасса. — Он считается ведущим специалистом в области космической технологии в стране, а возможно, и во всем западном мире. К счастью для нас, он происходит из довольно богатой семьи и потому не поддался соблазну уйти в частную промышленность. Он, как и Милош Варак, был поглощен стремлением служить интересам нации… В сущности, он стал одним из нас, когда осознал свое призвание. — Уинтерс склонился над столом и нажал кнопку из слоновой кости. — Войдите, пожалуйста.

Тяжелая дверь необычной библиотеки распахнулась, и в проеме возникла фигура молодого человека, которому не было еще и тридцати. Что отличало его от большинства своих сверстников, так это замечательная наружность: казалось, он сошел с глянцевой обложки дорогого журнала мод для мужчин. При этом одежда его не бросалась в глаза: она не была сшита на заказ, но и не была куплена в дешевом магазине — он был одет скромно, но со вкусом. Поражали точеные черты его лица почти идеальной классической красоты.

— Ему надо забыть о компьютерах, — спокойно произнес Джекоб Мендель. — У меня есть друзья в агентстве Уильяма Морриса. Они будут ставить для него телесериалы.

— Проходите, пожалуйста, — прервал его Уинтерс, положив руку на плечо Менделю. — И будьте добры представиться.

Молодой человек уверенно, но без самонадеянности прошел к краю стола и остановился под черным цилиндром, который, когда его опускали вниз, превращался в экран. С минуту он постоял, глядя на пятна света на столе.

— Для меня особая честь присутствовать здесь, — учтиво промолвил он. — Мое имя — Джеральд Брайс. В настоящее время я возглавляю отдел в Госдепартаменте под названием ГКО.

— ГКО? — переспросил Мендель. — Это еще что такое?

— Глобальные компьютерные операции, сэр.

Калифорнийское солнце струилось через окна больничной палаты, когда Калехла, обвивавшая руками Эвана, неохотно разжала объятия. Откинувшись на спинку кровати, на которой он лежал, она улыбалась слабой вымученной улыбкой. Глаза ее блестели от непросохших слез, смуглое лицо побледнело.

— Добро пожаловать в страну жизни, — сказала она, схватив его за руку.

— Рад сюда вернуться, — прошептал Кендрик едва слышно, не сводя с нее взгляда. — Когда я открыл глаза, то не был уверен, ты это или… или они сыграли со мной очередную шутку.

— Шутку?

— Они забрали мою одежду… Я оказался в старых джинсах и куртке… потом снова в своем костюме — в моей голубой…

— В твоих «конгрессиональных шмотках», как ты их обычно называл, — мягко перебила его Калехла. — Мой дорогой, тебе надо обзавестись другим костюмом. То, что осталось от твоих брюк после того, как они их разрезали, уже не починит ни один портной.

— Экстравагантная девушка… Боже, если бы ты знала, как это чудесно — снова тебя увидеть. Я думал, что уже не увижу тебя никогда — это и привело меня в такую ярость.

— А как это чудесно — видеть тебя! Этот больничный ковер уже вытерт до дыр… Отдыхай, мы поговорим позже. Ты только что проснулся, а врачи утверждают…

— Нет… К черту врачей! Я хочу знать, что случилось дальше. Как Эмилио?

— Выздоравливает, хотя одно легкое пришлось удалить и у него раздроблено бедро. Он уже никогда не сможет нормально передвигаться, но он будет жить.

— Ему и не надо будет ходить, только сидеть в капитанском кресле.

— Что?

— Неважно… Остров. Он называется «Проход в Китай».

— Мы знаем, — решительно перебила Калехла. — Если уж ты такой упрямый, то разреши мне рассказать… То, что вы с Коралло натворили, просто невероятно…

— Коралло?.. Эмилио?..

— Да. Я видела снимки, — Боже мой, сплошное месиво! Огонь сожрал все, в особенности на восточной стороне острова. Дом, постройки, растительность, даже док, где взорвались остальные суда, — все сгорело. К тому времени, когда туда прибыла морская авиация и морские десантные войска, все там были перепуганы до смерти. Они собрались на западном берегу и приветствовали наших людей как освободителей.

— Значит, Гринелла схватили.

Калехла взглянула на Эвана и покачала головой.

— К сожалению, нет, дорогой.

— Как?.. — Кендрик стал приподниматься, скорчившись от боли в зашитом и перебинтованном плече.

И снова Рашад мягко удержала его, заставив опуститься на подушки.

— Он не мог сбежать! Они не обыскали все как следует.

— Им и не надо было этого делать. Мексиканцы все им рассказали.

— Что? Как?

— Прилетел гидросамолет и забрал патрона.

— Не понимаю. Все коммуникации были разрушены.

— Не все. О чем ты не знал — не мог знать, — так это о том, что у Гринелла в подвале главного дома были маленькие вспомогательные генераторы. Их энергии хватило на то, чтобы связаться с его людьми на аэродроме в Сан-Фелино, — мы узнали об этом от мексиканских властей — разумеется, не кто вылетел, а куда. Он может сбежать и даже исчезнуть, но он не может скрываться вечно; рано или поздно мы нападем на его след.

— Забавно, как сказал бы мой палач.

— Что?

— Неважно…

— Мне бы хотелось, чтобы ты перестал так говорить.

— Прости, больше не буду. А что же с адвокатом Ардис и с бухгалтерской книгой, о которой я тебе говорил?

— И снова мы близко к цели, но пока ее не достигли. Он снял где-то виллу на лето, но где — никто не знает. На всех его телефонах установлены мониторы. Рано или поздно он позвонит по одному из них, и тогда мы его обнаружим.

— Он может предположить, что вы напали на его след?

— Трудно сказать. Гринелл, добравшись до материка, мог из Сан-Фелино послать предостережение адвокату Ардис. Мы этого просто не знаем.

— А как Менни? — нерешительно спросил Эван. — Или у тебя опять не было времени…

— Напротив. У меня не было ничего, кроме времени, времени отчаяния, если говорить точнее. Я звонила в Денвер, в больницу, вчера вечером, но все дежурные сестры могли мне сообщить только то, что он… держится спокойно… И я заключила, что они чего-то недоговаривают…

— Разумеется, недоговаривают… — Кендрик прикрыл глаза и медленно покачал головой. — Он умирает, Калехла. Он умирает, и с этим ничего нельзя поделать.

— Мы все умираем. С каждым днем жить нам остается все меньше. Это малоутешительно, но Менни пошел девятый десяток, и приговор все еще не приведен в исполнение.

— Знаю, — сказал Кендрик, взглянув на ее переплетенные руки, а затем на ее лицо. — Ты — прекрасная леди, ведь правда?

— Не стану настаивать, но думаю, что выгляжу недурно. Да ты ведь и сам не Квазимодо.

— Да, только хожу, как он… Звучит не слишком скромно, но, мне кажется, наши дети будут очаровательными маленькими бастардами.

— Целиком согласна с первым твоим утверждением, но сильно сомневаюсь во втором.

— Ты понимаешь, что только что дала согласие выйти за меня замуж?

— Только попытайся от меня отделаться, и ты увидишь, как хорошо я смотрюсь с автоматом.

— Замечательно… О, миссис Джонс, вы уже видели мою жену с автоматом через плечо? Если кто-нибудь непрошеный вздумает явиться к вам, она влепит ему пулю между глаз.

— У меня есть еще первоклассный черный пояс на случай, если понадобится действовать без шума.

— Вот это да! Никто теперь не посмеет мной помыкать! Пусть только попробует, я сразу спущу ее с цепи!

— Гр-р-р, — зарычала Калехла, обнажая жемчужно-белые зубы. Затем, улыбнувшись, она обратила на него задумчивый, изучающий взгляд своих прекрасных темных глаз. Их выражение стало мягким и рассеянным. — Я действительно люблю тебя. Бог его знает, что мы, два неудачника, себе думаем, но нам надо попробовать.

— Не попробовать, — сказал Эван, протягивая ей правую руку. — А прожить жизнь, — добавил он.

Она склонилась к нему, и они поцеловались, прижавшись друг к другу, как двое людей, потерявших и вновь обретших друг друга. И тут зазвонил телефон.

— Проклятье! — воскликнула, вскакивая, Калехла.

— Это я такой неотразимый?

— Черт, нет, не ты. Я же запретила звонить сюда! — она схватила телефонную трубку и резко произнесла: — Да, и кто бы вы ни были, я требую объяснений. Как вам удалось дозвониться в эту комнату?

— Объяснения довольно просты, офицер Рашад, — послышался в трубке голос Митчела Пэйтона из Лэнгли, Виргиния. — Я отменил приказ своего подчиненного.

— Эм Джи, если бы вы только видели этого человека. Он выглядит, как Годзилла!

— Должен заметить, Эдриен, что для взрослой женщины, которая однажды в моем присутствии созналась, что ей уже за тридцать, у тебя слишком развязные привычки и манеры девочки-подростка… Кстати, я только что говорил с врачами. Эван нуждается в отдыхе, его нога должна быть на перевязи и в покое еще денек-другой, а рану на плече следует периодически осматривать. Но, если не считать этих незначительных неудобств, он может возвращаться на поля сражений.

— Вы нахал, дядюшка Митч! Он едва может говорить.

— Тогда почему ты с ним разговариваешь?

— Откуда вы узнали?

— Я не знал. Ты сама только что мне сказала… Может быть, дорогая, мы перейдем к реальности?

— А Эван что же, не реальность?

— Дай мне трубку, — сказал Эван, неловко отбирая ее у Калехлы. — Это я, Митч. Что происходит?

— Как ты, Эван?.. Впрочем, это глупый вопрос.

— Очень. Ответьте на мой.

— Адвокат Ардис Ванфландерен находится в своем загородном доме в горах близ Сан-Джасинто. Он позвонил в свой офис, чтобы узнать, нет ли для него сообщений, и мы зафиксировали местность. Туда послана группа, чтобы оценить обстановку. Они должны прибыть туда с минуты на минуту.

— Оценить? Что еще, черт возьми, там надо оценивать? Книга у него! Надо просто забрать ее! Она наверняка раскроет нам все их международные связи. Туда должен быть занесен каждый подпольный торговец оружием из любой страны мира, с которым они имели дело. Гринелл может сбежать и укрыться у любого из них. Захватите книгу!

— Ты забываешь о том, какое у Гринелла чувство самосохранения. Я полагаю, Калехла уже тебе рассказала.

— Да, его увез гидроплан. Ну и что?

— Он так же стремится завладеть книгой, как и мы, и, безусловно, уже успел связаться с человеком миссис Ванфландерен. Гринелл не станет рисковать сам, он пошлет кого-то другого, кому доверяет, чтобы вернуть книгу. Если он знает, что мы идем по следу и что за домом, возможно, установлено наблюдение, то, как ты полагаешь, какие распоряжения он даст своему доверенному курьеру, который в конце концов должен будет доставить книгу в Мексику?

— Если его задержат на границе или в аэропорту…

— Да, в нашем присутствии. Так что, по-твоему, он велит в этом случае сделать своему посланнику?

— Сжечь эту чертову штуку, — спокойно ответил Кендрик.

— Вот именно.

— Надеюсь, ваши люди окажутся на высоте.

— Два человека, один из них — наш лучший сотрудник. Его имя — Джинджербред; спроси о нем у своей приятельницы.

— Джинджербред?[16] Что за дурацкое прозвище?

— Потом, Эван, — прервал его Пэйтон. — Мне надо тебе кое-что сказать. Сегодня днем я вылетаю в Сан-Диего, а затем нам с тобой предстоит важный разговор. Надеюсь, ты будешь к нему готов, потому что это не терпит отлагательств.

— Я буду готов, но почему нам не поговорить сейчас?

— Потому что я пока не знаю, что сказать… Правда, я не уверен, что буду знать это потом, но кое-что все же прояснится. Видишь ли, мне предстоит встреча с очень влиятельным человеком, который весь этот год проявлял к тебе повышенный интерес.

Ощутив внезапную слабость, Кендрик закрыл глаза, упал на подушки и произнес слабым голосом:

— Он из группы или комитета, который называется… Инвер Брасс.

— Так ты знаешь?

— Одно лишь название. Я не имею понятия, кто они такие и что собой представляют. Мне известно только, что они резко изменили всю мою жизнь.

К внушительным, массивным воротам поместья на берегу Чесапикского залива подкатил седан желто-коричневого цвета с номерными знаками ЦРУ. Въехав в ворота, он проследовал дальше по подъездной аллее и остановился у гладких каменных ступенек, ведущих к главному входу. Задняя дверца машины распахнулась, и из нее вышел высокий мужчина в расстегнутом плаще, из-под которого виднелись измятые костюм и рубашка, свидетельствовавшие о том, что их не снимали по меньшей мере последние трое суток. Усталой походкой он направился вверх по ступенькам к величественной парадной двери, поеживаясь от холодного утреннего воздуха. Хмурое небо было сплошь затянуто тучами, обещавшими снег — снег на Рождество, подумал Пэйтон. Наступивший Сочельник был для директора Отдела специальных проектов обычным рабочим днем, и все же он страшился этого дня, его надвигающейся неизбежности. Он отдал бы несколько лет жизни, чтобы этот день не наступил вовсе. На протяжении всей своей долгой карьеры ему неоднократно приходилось делать такое, что вызывало у него обильное выделение желчи в желудок. Но никогда это не было связано с уничтожением добрых, высоконравственных людей. Сегодня утром он вынужден будет уничтожить такого человека. Он ненавидел себя за это, но у него не было альтернативы. Потому что существовало высшее добро и высшая мораль, нашедшие отражение в разумных законах нации порядочных людей. Нарушить эти законы — означало восстать против порядочности. Тяжкий груз ответственности лежал на его плечах. Он позвонил.

Горничная провела Пэйтона через огромную гостиную к другой величественной двери. Она отворила ее, и директор вошел в необычную библиотеку, стараясь вобрать в себя все, что поразило его взгляд. Громадная консоль, занимающая всю левую стену, с доспехами в виде телевизионных мониторов, цифровых приборов и проекционного оборудования; приспущенный серебристый экран на правой стене; в ближайшем от него углу — топящаяся франклиновская печь, прямо напротив — стрельчатые окна, а рядом с ними — большой круглый стол. Сэмюэль Уинтерс поднялся из кресла, стоявшего у стены, демонстрирующей сложнейшую технологию, и двинулся ему навстречу с протянутой рукой.

— Я вас заждался, Эм Джи, — вы мне позволите вас так называть? — вымолвил всемирно известный историк. — Насколько я помню, все называют вас Эм Джи.

— Разумеется, доктор Уинтерс.

Они обменялись рукопожатием, и семидесятилетний ученый взмахнул рукой, обводя ею комнату.

— Мне хотелось, чтобы вы все это увидели. Чтобы вы знали, что мы держим пальцы на пульсе планеты, не преследуя при этом личных целей. Вы должны понять это.

— Понимаю. А кто же остальные?

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Уинтерс, жестом указывая кресло напротив, на другом конце стола. — И обязательно снимите пальто. В моем возрасте все комнаты кажутся недостаточно теплыми.

— Если позволите, я останусь в пальто. Наша конференция долго не продлится.

— Вы уверены в этом?

— Уверен, — ответил Пэйтон, усаживаясь.

— Итак, — мягко, но выразительно произнес Уинтерс, подходя к своему креслу, — только незаурядный интеллект избирает собственную позицию, не ограничивая ее рамками дискуссии. А вы обладаете таким интеллектом, Эм Джи.

— Благодарю вас за щедрый, хотя и несколько снисходительный комплимент.

— Это звучит довольно враждебно, не так ли?

— Неудивительно, если вы присваиваете себе право решать за страну, кого ей следует избирать в высшие политические учреждения.

— Он — человек на все времена.

— Я не могу согласиться с вашим образом действий. Тот, кто выпускает на волю злую силу, чтобы с ее помощью достичь цели, не может предугадать последствий.

— Но другие всегда так делали. Они делают это и сейчас.

— Это вас не оправдывает. Разоблачите их, если можете, — а я уверен, что вы обладаете такой возможностью, — но не подражайте им.

— Софистика! Мы живем в диком мире, в политически ориентированном мире, где господствуют хищники.

— Но нам не нужно самим превращаться в хищников, чтобы с ними бороться… Разоблачение, а не подражание.

— Прежде чем удастся вымолвить хоть слово, прежде чем хотя бы немногие поймут, что случилось, дикое стадо, обратившись в паническое бегство, ринется на нас и растопчет. Они меняют правила игры, изменяют законы. Они неуязвимы.

— При всем моем почтении к вам, позвольте не согласиться.

— Взгляните на Третий Рейх!

— Взгляните на то, что с ним стало. Посмотрите на Раннимед и Магна Картд, посмотрите на тиранию французского двора Людовика, посмотрите на жестокости царей — ради Бога! На Филадельфию в 1784 году! Конституция, доктор! Люди чертовски быстро реагируют на беззаконие и угнетение!

— Скажите это гражданам Советского Союза.

— Шах и мат. Лучше вы попытайтесь объяснить свою позицию отказникам и диссидентам, благодаря которым мир с каждым днем узнает все больше о темных сторонах кремлевской политики. Они-то понимают, в чем здесь разница, доктор.

— Эксцессы! — вскричал Уинтерс. — Повсюду на этой несчастной обреченной планете происходят эксцессы. Они разорвут нас на части.

— Но разумные люди разоблачают эксцессы, а не прибегают к ним сами, впадая в истерику. Возможно, вы были правы по существу, но, прибегнув к эксцессам, вы нарушили законы — писаные и неписаные — и явились виновниками смерти ни в чем не повинных мужчин и женщин, потому что вы поставили себя выше законов страны. Вместо того чтобы сообщить стране все, что вы знаете, вы решили манипулировать ею.

— Таков ваш приговор?

— Да. Кто еще входит в Инвер Брасс?

— Вам знакомо это название?

— Я только что его произнес. Кто они?

— От меня вы этого никогда не узнаете.

— Мы найдем их… в конце концов. Но, может быть, вы удовлетворите мое любопытство и скажете, когда возникла эта организация? Впрочем, если не хотите, можете не отвечать.

— Нет, я хочу ответить, — возразил старый историк. Его худые руки, лежащие на столе, дрожали так сильно, что ему пришлось крепко их сжать, чтобы унять эту дрожь. — Инвер Брасс возникла несколько десятков лет тому назад из хаоса, когда нация, разрываемая на части, находилась на грани саморазрушения. Это был пик великой депрессии; страна пришла в состояние глубокого упадка, повсюду происходили вспышки насилия. Голодные люди не верили больше пустым лозунгам и еще более пустым обещаниям. Люди, способные плодотворно трудиться и утратившие гордость не по своей вине, были доведены до отчаяния и ярости… Инвер Брасс образовалась из маленькой группки людей, обладавших колоссальным богатством и влиянием. Они следовали советам, подобным тем, которые содержатся у Баруха, и уцелели в условиях экономического коллапса. Они стремились использовать все свои возможности для разработки практических путей выхода из кризиса, подавляя мятежи и насилия не только с помощью значительных вливаний капитала и поддержки наиболее пострадавших отраслей, но и благодаря незримому проведению через парламент таких законов, которые способствовали принятию спасительных мер. Мы следуем именно этой традиции.

— Вот как? — переспросил Пэйтон, холодно и изучающе глядя на старика.

— Именно так, — выразительно подтвердил Уинтерс. — Инвер Брасс… Что это означает?

— Это название болотистого озера в Хайленде, которое вы не отыщете ни на одной карте. Его дал организации первый ее представитель, янки шотландского происхождения. Он понимал, что группа должна действовать в условиях строгой секретности.

— То есть ни перед кем не отчитываясь?

— Я повторяю: мы не преследуем никаких личных целей!

— Тогда к чему секретность?

— Она необходима. Несмотря на то, что наши действия направлены исключительно на благо страны, они далеко не всегда приятны, а нередко в глазах многих вообще не имеют себе оправдания.

— Даже не имеют оправдания? — переспросил Пэйтон, не веря своим ушам.

— Я приведу пример, хотя и очень давний. В свое время наши непосредственные предшественники лицом к лицу столкнулись с правительственным тираном, который захотел изменить законы страны. С человеком по имени Джон Эдгар Гувер, гигантом, на старости лет превратившимся в одержимого, который перешел все мыслимые границы, шантажируя президентов и сенаторов — порядочных людей — своими грязными картотеками, где на каждого из них было заведено досье, переполненное сплетнями и инсинуациями. Инвер Брасс уничтожила его, прежде чем он успел поставить на колени исполнительную и законодательную власть страны. А затем явился молодой писатель по имени Питер Чанселор, которому почти удалось добраться до истины. Именно он со своей невероятной рукописью послужил причиной гибели Инвер Брасса, но не смог воспрепятствовать ее воскрешению.

— Боже мой! — тихо вымолвил директор Отдела специальных проектов. — Вы самолично решаете, что есть добро и что есть зло, и самолично выносите приговоры. Какая безграничная самонадеянность!

— Это несправедливо! Другого выхода не было! Вы неправы!

— Это правда. — Пэйтон встал, отодвинув кресло. — Мне нечего больше сказать, доктор Уинтерс. Я уезжаю.

— И что же вы намерены предпринять?

— То, что полагается. Составлю доклад президенту и генеральному прокурору, а также в комиссии Конгресса по надзору. Таков закон… Вы отстраняетесь от дел, доктор. И не надо меня провожать, я сам найду дорогу.

Пэйтон шагнул в холодное, хмурое утро. Он попытался глубоко вдохнуть свежий воздух и не смог. Скопилось столько усталости, столько печального и отвратительного — и как раз в Сочельник. Он уже дошел до ступенек и стал спускаться вниз, к автомобилю, когда внезапно грянул выстрел — выстрел из пистолета. Водитель, пригнувшись, выскочил из машины с оружием в руках.

Эм Джи медленно покачал головой, направляясь к задней дверце автомобиля. Он был совершенно измучен. Весь запас сил иссяк; истощение было полным. Но и спешно вылетать в Калифорнию теперь было ни к чему. С Инвер Брассом покончено, глава этой могущественной секретной организации умертвил сам себя. Без авторитета и положения Сэмюэля Уинтерса от нее останутся одни развалины, а обстоятельства его смерти повергнут остальных ее членов в состояние оцепенения… Эван Кендрик? Ему надо рассказать всю историю от начала до конца, а выводы пусть делает сам. Но с этим можно подождать — по крайней мере, еще денек. Когда шофер распахнул перед ним дверцу машины, ему хотелось только одного: поскорей добраться до дому, выпить чего-нибудь покрепче и уснуть.

— Мистер Пэйтон, — сказал водитель, — для вас получена радиограмма, код номер пять, сэр.

— В чем там дело?

— Просят срочно связаться с Сан-Джасинто.

— Возвращайтесь в Лэнгли, пожалуйста.

— Да, сэр.

— Ох, чтобы не забыть. Поздравляю вас с Рождеством.

— Спасибо, сэр.

44

— Мы будем заглядывать к нему по меньшей мере каждый час, мисс Рашад, — сказала медсестра, сидящая за стойкой, женщина средних лет. — На этот счет можете не волноваться… Да, вы знаете, что сегодня днем конгрессмену позвонил сам президент?

— Да, я при этом присутствовала. Кстати, о звонках. Никаких звонков в его палату быть не должно.

— Мы понимаем. Вот распоряжение; точно такое же получил каждый оператор, дежурящий на коммутаторе. Все звонки должны переадресовываться вам, в отель «Вестлэйк».

— Правильно. Благодарю вас.

— Какая жалость, не правда ли? Ведь сегодня Сочельник, и вместо того, чтобы распевать хоралы в кругу друзей, он лежит в госпитале, весь перебинтованный, а вы прикованы к гостиничному номеру.

— Должна вам признаться, сестра: уже одно то, что он жив и находится здесь, делает это Рождество самым счастливым из всех, которые мне доводилось праздновать.

— Знаю, дорогая. Я видела вас вместе.

— Присматривайте за ним. А я должна хоть немного поспать, чтобы он не испугался, когда увидит меня завтра утром.

— Он наш пациент номер один. А вы отдохните, молодая леди. Вы немного осунулись за эти дни, так полагают и врачи.

— Я выгляжу просто ужасно.

— Хотела бы я выглядеть так ужасно в мою лучшую пору.

— Вы очень добры, — промолвила Калехла, пожимая руку сестры. — Спокойной ночи. До завтра.

— Счастливого Рождества, дорогая.

— Оно действительно счастливое. Желаю и вам такого же.

Рашад прошла по светлому коридору к щиту, на котором был расположен пульт вызова лифтов, и нажала на кнопку. Ей хотелось поскорее лечь спать; если не считать кратких двадцати минут, когда ей удалось подремать вместе с Эваном, она не смыкала глаз вот уже двое суток. Сейчас она доберется до отеля, примет теплый душ, закажет в номер горячий ужин — и в постель. А утром она заглянет в один из тех магазинов, которые специально оставляют открытыми для рассеянных и забывчивых людей, не успевших сделать покупки вовремя. Там она выберет несколько безделушек в подарок своему… суженому? «Боже мой! — подумала она. — Моему жениху».

И все же забавно было наблюдать, как Рождество влияет на людей, делая их мягче и добрее, пробуждая лучшие черты человеческой натуры. Взять хотя бы сестру. Она была доброй и, вероятно, одинокой женщиной со слишком грузным телом и маленьким пухлым личиком, которое вряд ли поместили бы на поздравительных открытках. И все же эта женщина постаралась проявить сердечность и доброжелательность. Она сказала, что знает, как себя чувствует избранница конгрессмена, потому что видела их обоих вместе. Она не видела. Калехла помнила каждого, кто заходил в палату Эвана, но сестры среди них не было. Доброта… что бы там ни говорили, но во всем сказывалось действие Рождества. И ее суженый спасен. Дверцы лифта растворились, она зашла в кабину и поехала вниз, ощущая покой, теплоту и умиротворенность.

Кендрик открыл глаза, но не увидел ничего, кроме темноты. Что-то разбудило его… но что? Может, скрипнула дверь?.. Да, конечно же, дверь. Калехла сказала, что его будут проверять и перепроверять всю ночь. Интересно, куда, по ее мнению, он мог бы сбежать? На танцы? Он глубоко вздохнул и обессиленно опустился на подушку. Его энергия иссякла… Нет. Это не дверь. Его разбудило чье-то присутствие. В комнате кто-то был!

Медленно, с усилием оторвал он голову от подушки. Его взгляд отыскал в темноте белое пятно неясных очертаний. Оно не уменьшалось и не увеличивалось в размерах — просто кусок чего-то белого в ночном мраке.

— Кто это? — спросил он, сам едва слыша свой голос. — Кто здесь?

Молчание.

— Кто вы, черт побери? Что вам нужно?

Внезапно, словно в яростной атаке, белая масса ринулась вперед из темноты и бросилась прямо ему в лицо. Подушка. Он не мог дышать! Он попытался высвободить правую руку, оттолкнув чью-то другую, мускулистую руку, и уперся в лицо, в мягкое лицо, а затем ему под руку попались… женские волосы! Он крепко ухватил несколько прядей и дернул их изо всех своих сил, скатившись на правый край узкой больничной койки и стаскивая на пол напавшую на него хищницу. Оказавшись сверху, он выпустил волосы и принялся колотить ее по лицу. Плечо разрывалось от мучительной боли, швы разошлись, из-под бинтов сочилась кровь. Он попытался закричать, но крик застрял у него в горле. Грузная женщина вцепилась ему в шею, ее пальцы с острыми ногтями раздирали его кожу… потом она попыталась выцарапать ему глаза. Вывернувшись из ее объятий, он поднялся и прислонился к стенке. Боль стала невыносимой. Шатаясь, он направился было к двери, но она вновь набросилась на него, отшвырнув его к кровати. Его рука наткнулась на стоявший на столе графин с водой, он схватил его и обрушил ей на голову. Женщина остолбенела; он ринулся вперед, врезавшись правым плечом в ее грузное тело и с силой отбросив ее к стене, затем кинулся к двери и рывком ее распахнул. Белый стерильный холл утопал в тусклом сером свете. Только посередине коридора за стойкой дежурной сестры горела яркая лампа. Он вновь попытался закричать:

— Кто-нибудь… Помогите!..

Но вместо слов из его горла вырвались лишь какие-то нечленораздельные звуки. Он хромал, из-за распухшей лодыжки и поврежденной ноги он едва был в состоянии держаться на ногах. Куда все подевались? Ни души кругом… Никого нет за дежурной стойкой! Но вот в отдаленном конце коридора отворилась дверь, и из нее вышли две сестры. Он поднял правую руку и стал неистово ею размахивать, наконец обретя дар речи.

— Помогите!..

— Ох, Боже мой! — вскричала одна из женщин, и обе они побежали ему навстречу.

И одновременно Кендрик услыхал другой звук бегущих шагов, но в противоположном направлении. Резко обернувшись, он смог только беспомощно проследить взглядом, как из его палаты выскочила грузная, мускулистая медсестра и промчалась по холлу к двери, над которой виднелась надпись красными буквами: «Выход». Она с треском распахнула ее и исчезла.

— Срочно позови врача, — крикнула сестра, подбежавшая к нему первой. — Скорее. Он истекает кровью!

— Господи Иисусе! Тогда я сперва вызову эту девушку, Рашад, — сказала вторая сестра, направляясь к стойке. — Ей следует звонить именно в таких случаях.

— Нет! — вскрикнул Эван, задыхаясь, но уже совершенно отчетливо выговаривая слова. — Оставьте ее в покое!

— Но, конгрессмен…

— Пожалуйста, делайте, как я сказал. Не звоните ей! Она не спала двое или трое суток. Позовите врача и помогите мне добраться до моей палаты, вот и все.

— Тогда я позвоню врачу.

Сорок пять минут спустя Эван, со вновь зашитым плечом и очищенными лицом и шеей, сидел на кровати с телефоном на коленях и набирал по памяти номер телефона в Вашингтоне. Несмотря на сильные возражения, он запретил доктору и сестрам вызывать полицию или даже службу безопасности госпиталя. Было установлено, что никто на этаже не знал ничего о грузной женщине, кроме ее фамилии, без сомнения, ненастоящей. Вероятнее всего, она поступила сюда по подложным документам, которые в этот же день были пересланы из базового госпиталя в Пенсаколе, во Флориде. Старшие медицинские сестры всегда требовались в любом госпитале; никто не задал ей никаких вопросов при ее появлении, и никто не вздумал задержать ее во время ее поспешного бегства. И пока не прояснилась вся картина, лучше было не начинать официального расследования, возбуждая всевозможные толки в средствах массовой информации. Желательно было сохранить тайну следствия.

— Простите, что разбудил вас, Митч…

— Эван?

— …но вам лучше знать, что случилось. — Кендрик описал только что пережитый им слишком реальный кошмар, упомянув о своем решении ничего не сообщать ни гражданской, ни военной полиции.

— Может, я ошибаюсь, но я просчитал время, за которое она домчалась до выхода, и решил, что догнать ее очень мало шансов и еще меньше — обнаружить какие-то документы.

— Ты прав, — тотчас согласился Пэйтон. — Она была наемным орудием.

— Подушкой, — уточнил Эван.

— Подушка могла оказаться для тебя не менее опасной, чем пистолет, если бы ты вовремя не проснулся. Дело в том, что наемные убийцы все планируют заранее, включая несколько вариантов выходов на случай бегства с не меньшим числом переодеваний. Так что ты поступил правильно.

— Кто ее нанял, Митч?

— По-моему, это совершенно очевидно. Разумеется, Гринелл. С тех пор, как он сбежал с острова, он только тем и занят, что делает нам всякие гадости.

— О чем вы? Калехла ничего мне не говорила.

— Калехла, как ты ее называешь, ничего не знает. С тобой на руках у нее и без того достаточно стрессов. Как она пережила сегодняшнюю ночь?

— Ей никто ничего не сообщал. Я запретил ей звонить.

— Она будет в ярости.

— Она, по крайней мере, выспится. Так что же насчет Гринелла?

— Адвокат Ардис Ванфландерен мертв, а книгу нигде не удалось обнаружить. Люди Гринелла добрались до Сан-Джасинто раньше наших.

— Проклятье! — хрипло выкрикнул Кендрик. — Мы упустили такую возможность!

— На первый взгляд это так, но существует еще кое-что. Помнишь, как я тебе говорил, что все, что требуется от Гринелла, для того, чтобы узнать, что мы близко — это установить наблюдение за домом адвоката?

— Конечно.

— Так вот, Джинджербред его обнаружил.

— И что?

— Если они взяли книгу, к чему продолжать наблюдение? В самом деле, зачем этот риск?

— Заставьте наблюдателя рассказать! Накачайте его наркотиками, вы же делали это раньше!

— Джинджербред против.

— Почему?

— По двум причинам. Этот человек может оказаться простым соглядатаем, который понятия ни о чем не имеет, а кроме того, Джинджербред хочет установить за ним слежку.

— Вы хотите сказать, что Джинджербред обнаружил наблюдателя, но тот об этом не подозревает?

— Я же тебе говорил, что он молодец. Человек Гринелла не знает даже, что мы нашли мертвого адвоката. Он увидел только, как к дому подъехал грузовик, принадлежащий обществу озеленения, и два рабочих в комбинезонах принялись подстригать газоны.

— Но если это всего лишь простой соглядатай, то что же Джинджербред — Боже, что за идиотское прозвище — что он узнает, установив слежку?

— Я сказал, что он может оказаться простым соглядатаем, который знает лишь один телефон для связи, и это не даст нам ничего. Но может оказаться и наоборот. Если он рангом повыше, то приведет нас к остальным.

— Ради Бога, Митч, накачайте его наркотиками и все выясните!

— Ты не понял, Эван. По этому телефону надо звонить периодически, в определенное время. Нарушив расписание, мы сразу заставим Гринелла насторожиться.

— Все вы там с вашим Джинджербредом финтифлюшки с завитушками. Если он — имбирный пряник, то остальные — кексики с изюмчиком, — в отчаянии вымолвил вконец обессилевший Кендрик.

— Однако ты еще очень слаб… Я выставлю у твоей двери парочку патрулей из береговой охраны, а ты постарайся хорошенько отдохнуть.

— А как вы? Вы ведь сказали, что не можете вылететь сюда, и теперь я понимаю почему, Но сейчас вы все еще в своем учреждении, не так ли?

— Да, я жду новостей от Джинджербреда. Отсюда мне гораздо удобнее с ним связаться.

— А вы не хотите рассказать мне о том, что было вчера утром — о вашей встрече с этим типом из Инвер Брасса?

— Может, отложим до завтра? Это уже не к спеху. Без него нет Инвер Брасса.

— Без него?

— Он покончил с собой… Счастливого Рождества, конгрессмен.

Калехла Рашад выронила из рук пакеты.

— Что случилось? — закричала она, бросаясь к кровати.

— Наглядная иллюстрация к правительственной программе медицинской помощи, — ответил Эван. — Груда бинтов и повязок.

— Совсем не смешно!.. У твоей двери охрана, а внизу, у входа, когда я сказала, что иду тебя навестить, они так рассматривали мое удостоверение… Что произошло?

Он все рассказал ей, умолчав лишь о разошедшихся швах и крови на полу в коридоре.

— Митч одобрил мои действия.

— Он у меня получит! — заверещала Калехла. — Он должен был сразу же мне позвонить!

— Тогда ты бы не выглядела так очаровательно, как сейчас. Круги под глазами стали наполовину меньше. Ты спала.

— Двенадцать часов, — согласилась Калехла, присаживаясь на край кровати. — Эта добродушная, толстая медсестра? Не могу поверить!

— Мне бы пригодился в тот момент твой первоклассный черный пояс… Особенно некоторые приемы. Не так уж часто приходилось мне бороться, особенно с женщинами — за исключением разве что проституток, которые слишком высоко запрашивали.

— Не забывай мне напоминать, чтобы я за тебя расплачивалась… О Боже, Эван, я должна была настоять, чтобы тебе дали палату побольше, и остаться с тобой!.

— Не заходи в своей опеке слишком далеко, детка! Я все же мужчина, помни об этом!

— А ты помни о том, что если на нас так коварно нападают, то мне надо предоставить свободу действий. Договорились?

— Моя мужская гордость этого не вынесет… Будь моей гостьей, корми меня конфетами и пои шампанским, но не пытайся выбить из меня эту дурь.

— Только мужчина способен отпускать такие шуточки, — вымолвила Рашад, склоняясь над Эваном и целуя его. — И все же я люблю тебя, так что это моя проблема.

— Да уж, не моя. — Они вновь поцеловались, и, конечно же, зазвонил телефон. — Только без крика! — велел он. — Это, наверное, Митч.

Так и оказалось.

— Удача! — воскликнул Пэйтон. — Эван рассказал тебе? О Гринелле?

— Нет.

— Дай ему трубку, он потом тебе все объяснит.

— Почему вы не позвонили мне сегодня ночью или хотя бы утром?

— Дай ему трубку!

— Да, сэр.

— В чем дело, Митч?

— Нам нужна была удача — и она у нас в руках!

— Джинджербред?

— Как это ни странно, не он. Удача пришла с совершенно другой стороны. В таких делах часто надеешься на невероятное стечение обстоятельств, и иногда надежды эти оправдываются. На всякий случай мы послали своего человека в контору юриста миссис Ванфландерен с документами, дающими доступ к архиву покойной главы штата вице-президента. В отсутствие своего шефа секретарша не склонна была позволять кому бы то ни было рыться в архиве. Поэтому она позвонила в Сан-Джасинто. Зная, что ответа она не дождется, наш человек все те два часа, в течение которых она пыталась связаться с адвокатом, висел над ней, разыгрывая разгневанного вашингтонского чиновника с полномочиями Государственного совета безопасности. Она, по-видимому, искренне расстроилась: ведь в тот день он должен был присутствовать на совещании с очень важными клиентами… Сказалось ли здесь ее сильное огорчение или это была самозащита, мы не знаем, и для нас это не имеет значения, но она проговорилась. Она выпалила, что нашему человеку, наверное, нужны те конфиденциальные документы, которые она ксерокопировала, но он не сможет их получить, потому что они находятся в сейфе в банковском подвале.

— Bingo, — спокойно произнес Эван, внутренне ликуя.

— Безусловно. Она даже описала книгу… Наш хитроумный адвокат хотел, конечно, отослать ее Гринеллу и продолжать шантажировать его с помощью копии. Наблюдатель Гринелла находился в Сан-Джасинто из простого любопытства, не более, а книга будет у нас в руках через час.

— Возьмите ее, Митч, и хорошенько с ней поработайте! Там должен значиться человек по имени Хаменди, Абдель Хаменди.

— Торговец оружием, — утвердительно произнес Пэйтон. — Он изображен на фотографиях, висящих в апартаментах Ванфландерен — на снимках, сделанных в Лозанне и Амстердаме.

— Да, это тот самый. Он, разумеется, проходит у них под вымышленным именем, но вы проследите за перемещением денег, за их переводом в Женеву и в Цюрих. Обратите внимание на банк в Цюрихе.

— Естественно.

— И еще, Митч. Давайте очистим наш дом, насколько это в наших силах. Человек по имени Хаменди поставляет оружие всем мелким группам фанатиков, которые только может отыскать, и они убивают друг друга тем, что он им продает. Затем он обращается к другим убийцам, к тем, которые сидят в роскошных кабинетах в тысячедолларовых костюмах, и вовлекает их в свою сеть… Его продукция возрастает в десять раз, потом в двадцать, и все больше убийств, и все выше спрос, и все больше фанатиков… Его надо убрать, Митч. Давайте дадим этому измученному миру вздохнуть свободно — без его поставок.

— Таков приказ свыше, Эван.

— Дайте мне несколько недель, чтобы собраться с силами, и пошлите меня назад, в Оман.

— Что?

— Я собираюсь закупить самую большую партию оружия, о которой только мог мечтать Хаменди.

Прошло шестнадцать дней. Рождество осталось болезненным воспоминанием. Новый год встретили с опаской и настороженностью. На четвертый день Эван посетил Эмилио Коралло и вручил ему фотографию нового превосходного рыболовецкого судна вместе со свидетельством о владении, квитанцией о предварительной оплате курса лекций для получения капитанской лицензии, чековой книжкой и гарантией, что никто с острова под названием «Проход в Китай» никогда его не потревожит в Эль-Дескандо. Это было правдой. Никто из избранной братии тайного правительства, обосновавшегося на этом злополучном острове, не признал его своим. Наоборот, они затаились со своей армией юристов, а некоторые даже бежали из страны. Им было не до покалеченного рыбака из Эль-Дескандо. Они спасали свою жизнь и свое состояние.

На второй день волна, зародившаяся в Чикаго, прокатилась по всему Среднему Западу. Кампанию начали четыре независимые газеты с радиусом влияния в шестьдесят миль, выдвинувшие кандидатуру конгрессмена Эвана Кендрика на пост вице-президента. Через семьдесят два часа к ним присоединились еще три и вдобавок шесть телевизионных станций, владельцы которых были одновременно владельцами пяти из этих газет. Предложение получило поддержку, и голоса китов журналистики услышала вся страна. От Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, от Бисмарка до Хьюстона, от Бостона до Майами. Редакции «Таймс» и «Ньюсуик» созвали срочные совещания. Кендрик был переведен в изолированное крыло базового госпиталя, и его имя исчезло из списка пациентов. В Вашингтоне Энни О’Рейли и весь штат сотрудников в ответ на сотни телефонных звонков сообщали, что представителя штата Колорадо в данный момент нет в стране и, следовательно, он не может ничего прокомментировать.

На одиннадцатый день конгрессмен и его люди возвратились в Меса Верде, где, к своему изумлению, обнаружили Эммануэля Уэйнграсса с пристегнутой к боку маленькой кислородной подушкой на случай крайней необходимости, присматривающего за армией плотников, которые чинили дом. Менни ходил очень медленно и то и дело присаживался, но болезнь ничуть не уменьшила его вспыльчивости. Один-единственный раз он понизил голос — когда говорил с Калехлой — своей «новой любимой дочерью, которая стоит гораздо больше, чем бездельник, вечно ошивающийся около нее».

На пятнадцатый день Митчел Пэйтон в сотрудничестве с молодым компьютерным гением, которого он одолжил у Френка Свана, расшифровал коды в бухгалтерской книге Гринелла, этой библии тайного правительства. Работая ночь напролет у клавиатуры, Пэйтон с Джеральдом Брайсом составили доклад для президента Лэнгфорда Дженнингса, который точно указал им, сколько требуется печатных экземпляров.

До того, как диск был разрушен, с печатающего устройства сошла еще одна, лишняя копия доклада, но Эм Джи этого не заметил.

Один за другим скользили в ночи лимузины, но уже не по темным улицам в поместье Чесапик Бей, а прямо к южному портику Белого Дома. Караул, составленный из морских пехотинцев, сопровождал прибывших в Овальный кабинет президента Соединенных Штатов. Лэнгфорд Дженнингс сидел за письменным столом, положив ноги на свою любимую оттоманку, стоящую слева от кресла. Кивком головы приветствовал он каждого входящего — всех, кроме одного. Вице-президент Орсон Болингер был удостоен лишь презрительного взгляда. Перед письменным столом полукругом были расставлены кресла — прямо напротив восседающего за столом разгневанного человека. Словно необходимую часть антуража, каждый из прибывших держал в руках по малиновому конверту. Среди собравшихся были лидеры большинства и меньшинства обоих палат Конгресса, госсекретарь Соединенных Штатов и министр обороны, директора Центрального разведывательного управления и Управления национальной безопасности, члены Объединенного комитета начальников штабов, генеральный прокурор и Митчел Джарвис Пэйтон (специальные проекты, ЦРУ). Все расселись и ждали в глубоком молчании. Ожидание было недолгим.

— Мы сидим по уши в дерьме, — объявил президент Соединенных Штатов. — Будь я проклят, если знаю, как мы там оказались, но надеюсь сегодня вечером получить ответ на некоторые вопросы. В противном случае в этом городе найдется немало людей, которые не по своей воле проведут лет двадцать за решеткой. Я ясно выражаюсь?

Кое-кто кивнул головой, на лицах остальных появилось рассерженное или обиженное выражение, явно говорившее о несогласии со словами президента.

— Погодите! — продолжал Дженнингс, усмиряя недовольных. — Я хочу, чтобы были тщательно соблюдены основные условия. Каждый из вас получил и, предполагается, прочел доклад, подготовленный мистером Пэйтоном. Вы все принесли его с собой и, тоже предполагается, не сняли с него копий. Соответствует ли это утверждение истине? Прошу, отвечайте каждый по очереди, слева направо от меня, начиная с генерального прокурора.

Каждый из собравшихся в точности повторил слова и действия главы государственного правосудия. Каждый поднял конверт и объявил: «Никаких копий, господин президент!»

— Хорошо. — Дженнингс убрал ноги с оттоманки и наклонился вперед, опершись локтями о стол.

— Конверты пронумерованы, джентльмены, и их сделано ровно столько, сколько людей присутствует в этой комнате. Более того, вы их оставите здесь, когда уйдете. Все понятно? — Ответом послужили кивки головой и утвердительное бормотание. — Хорошо. Мне не надо говорить вам, что информация, содержащаяся на этих страницах, столь же ужасающа, сколь и невероятна. Сеть воров и убийц, человеческих отбросов, которые нанимали убийц и платили за услуги террористам. Массовая резня в Фейрфаксе, в Колорадо и, Боже мой, на Кипре, где человек, который один стоил пяти таких, как вы, был взорван со всей своей делегацией… Это литания ужаса; тайных сделок по всей стране, установления чрезмерно высоких цен для получения сверхприбылей, подкупа во всех влиятельных правительственных сферах, превращения государственной обороны в мошну для богатых. Это также литания жульничества, незаконных сделок с подпольными торговцами оружием по всему миру, обмана комитетов по контролю над вооружением; покупки лицензий на экспорт, переправки партии товаров по запрещенным маршрутам. Боже, это чертово месиво!.. И здесь среди вас нет ни одного, кто не был бы к этому причастен. А теперь я готов послушать ваши возражения.

— Господин президент…

— Господин президент…

— Я в армии вот уже тридцать лет, и никто ни разу не посмел…

— Я смею! — прервал Дженнингс. — И кто вы такой, черт побери, чтобы говорить мне, что я не смею? Кто следующий?

— Я, господин президент, — ответил министр обороны. — Если позволить себе прибегнуть к вашему языку, то я заявляю, что не знаю, на какое чертово месиво вы намекаете, и решительно возражаю против ваших инсинуаций.

— Намеки? Инсинуации? Протрите глаза, Мак, и посмотрите на цифры! Три миллиона долларов за танк, который, как установлено, стоит в производстве около полутора миллионов! Тридцать миллионов за истребитель, который был так перегружен пентагоновской начинкой, что не выдержал испытаний, и его пришлось возвратить назад, к конструкторам — вот вам еще десять миллионов за каждую машину! Не говоря уже о таких мелочах, как поломки и тому подобное!

— И все же в целом расходы не так уж велики, господин президент.

— Как сказал один из моих друзей, выступая по телевизору, объясните это бедняге, который еле сводит концы с концами. Может, вы занимаете не свое место, господин министр? Мы все время твердим стране, что советская экономика в руинах, что их технология отстает от нашей на много лет, и тем не менее каждый год, когда вы представляете на рассмотрение бюджет, вы утверждаете, что нам надо поскорее вылезать из дерьма, так как Россия превосходит нас экономически и технологически. Вы не находите, что здесь есть некоторое противоречие?

— Вы не понимаете всей сложности…

— А мне и не надо ее понимать. Я вижу, что это ни с чем не сообразно… А что же вы, вы, четыре наши славные опоры Палаты и Сената — члены моей партии и лояльная оппозиция? Вы так ни о чем и не подозревали?

— Вы слишком популярны, господин президент, — сказал лидер оппозиции. — В политическом отношении очень трудно вам противостоять.

— Даже если рыба протухла?

— Даже если она протухла, сэр.

— Тогда вам тоже следует убраться вон… А наша проницательная военная элита, наш олимпийский Объединенный комитет начальников штабов? Те, кто должен наблюдать за резервами? Или вы в своем величии так редко спускаетесь на землю, что уже позабыли, где находится Пентагон? Полковники, генералы, адмиралы, сомкнутым строем марширующие из Арлингтона прямо в ряды военных контрактеров и выжимающие из налогоплательщиков последние соки.

— Протестую! — вскричал председатель ОКШ. — Это не наша работа, господин президент, — проверять, чем занимается каждый офицер в частном секторе.

— Возможно и нет, но вы поощряете такие переходы, а это приводит тех, кто туда попадет, к убеждению, что им все дозволено. А что скажут наши супершпионы, ЦРУ и УНБ? Мистера Пэйтона это не касается, а если кому-то захочется отправить его в Сибирь, то в ближайшие пять лет ему придется иметь дело со мной, — так где же были вы? Оружие поставляется в Средиземноморье и Персидский залив и именно в те порты, в которые решением Конгресса и моим отправлять его запрещено. Вы что, не могли проследить за маршрутом? Кто же, черт побери, кем управляет?

— В ряде случаев, господин президент, — сказал директор Центрального разведывательного управления, — когда у нас были причины заинтересоваться определенными действиями, мы полагали, что они проводятся с вашего одобрения, так как они отражали ваши политические позиции. Мы были уверены, что там, где дело касается закона, вы предварительно посоветовались с генеральным прокурором, как это принято в таких случаях.

— Иными словами, вы просто закрыли на все глаза и решили: «Пусть Джо Блау хватает горшок с горячей картошкой». Очень похвально, и такое оправдание пригодится вам, чтобы сберечь своих ослов, но почему вы меня не предостерегли?

— Если говорить об УНБ, — вмешался директор Управления национальной безопасности, — то мы несколько раз беседовали с главой вашего штаба и вашим советником по национальной безопасности о некоторых не вполне обычных обстоятельствах, отчеты о которых попадали на наш стол. Ваш советник решительно заявил, что ему ничего не известно о том, что он назвал «злонамеренными выдумками», а мистер Дэнисон уверил нас, что все это — я дословно передаю его слова, господин президент, — «куча дерьма» и что такие слухи распускают «ультралиберальные подонки, предпринимающие против президента недостойные выпады». Таковы были его слова, сэр.

— Вы, наверное, заметили, — холодно произнес президент, — что ни того, ни другого здесь нет. Мой советник по национальной безопасности ушел на пенсию, а глава моего штаба сейчас в отпуске и занят личными делами. Я хочу сказать в защиту Герба Дэнисона, что он вполне может управлять крепким автократическим кораблем, но его курс не всегда точен… А теперь перейдем к главе нашего правосудия, к стражу нашей законности. Принимая во внимание то, что во всех перечисленных случаях были грубо нарушены или ловко обойдены законы, я могу только предположить, что три года назад вы вышли пообедать и до сих пор не вернулись. Над чем вы там надзираете, в вашей юстиции? Над игрой в бинго или другими развлечениями? Мы содержим несколько сотен юристов, чтобы они расследовали преступную антиправительственную деятельность, и тем не менее ни одно преступление, перечисленное в этом докладе, до сих пор не раскрыто. Почему?

— Это не в нашей компетенции, господин президент. Мы сосредоточены на…

— Что это еще за компетенция? Цены, установленные корпорациями, и вопиющее превышение стоимости — не в вашей компетенции? Что же тогда входит в эту пресловутую компетенцию? Впрочем, черт с вами. Давайте обратимся к моему высокочтимому деятельному помощнику — последнее, правда, уже не столь важно. Наш ворчащий, хнычущий инструмент весьма специфических интересов — большой человек в их кампусе. Ведь это все ваши парни, Орсон! Как вы могли до этого дойти?

— Господин президент, это не только мои люди, но и ваши! Они собирали деньги для вашей первой кампании. Они собрали на много миллионов больше, чем ваша оппозиция, по сути, обеспечив ваше избрание. Вы поддерживали их дело, их стремление к неограниченной экспансии в бизнесе и промышленности…

У Дженнингса на лбу проступили вены.

— Экспансии в разумных пределах, — поправил он, — но не манипулированной. Не коррумпированной благодаря связи с торговцами оружием по всей Европе и по всему Средиземноморью и, черт бы вас побрал, табачным сделкам, назначению грабительских цен и наемным террористам.

— Я знать ничего не знаю о подобных вещах, — воскликнул Болингер, вскакивая на ноги.

— Да, вероятно, вы не знали, господин вице-президент, так как вы слишком заметная и влиятельная фигура, чтобы они стали рисковать вами, посвящая во все детали. Но вы, конечно же, чуяли, что пахнет жареным. Просто вы не хотели знать, что такое там подгорает на этой кухне. Садитесь! — Болингер сел, и Дженнингс продолжал: — Но вы должны уяснить себе, Орсон. Вы не будете баллотироваться на пост. Ваша политическая карьера окончена. И если я когда-нибудь узнаю, что вы снова сунулись куда-то, кроме благотворительности… словом, я вам не советую.

— Господин президент, — поднялся председатель объединенных Штабов, — в свете всего вами сказанного и ваших слишком очевидных намерений я заявляю вам о своей немедленной отставке!

Вскочив с мест, его примеру тут же демонстративно последовало с полдюжины остальных. Лэнгфорд Дженнингс откинулся на спинку кресла и спокойно произнес ледяным тоном:

— О нет, пусть никто из вас не надеется отделаться так легко. Не будет никакой запоздалой расправы с администрацией в ночь на субботу, никакого бегства с корабля в горы. Вы все останетесь на своих местах, и, будьте уверены, мы вернемся на правительственный курс… Поймите, меня не слишком заботит, что подумают люди обо мне или о том доме, который я временно занимаю. Но меня глубоко волнует настоящее и будущее страны. Настолько глубоко, что этот предварительный доклад — предварительный, поскольку в общем плане он еще не закончен, — пока остается в исключительном распоряжении президента, и доступ к нему будет запрещен до тех пор, пока я не решу, что пришло время его опубликовать… а такое время обязательно настанет. Опубликовать его сейчас означало бы пошатнуть сильнейшую президентскую власть, которой нация обладала в течение последних сорока лет, и нанести тем самым непоправимый вред стране, но я повторяю, он будет опубликован… Разрешите мне кое-что вам объяснить. Когда мужчина — а я верю, что когда-то это будет и женщина, — вступает на этот пост, он обязательно думает о том, какое место займет в истории. Так вот, на ближайшие пять лет своей жизни я отказываюсь от всяких мыслей о бессмертии, ибо в течение этого срока будет опубликован завершенный доклад со всеми его ужасами… Но не раньше, чем будет исправлен любой вред, причиненный из-за моего недосмотра, и не будет воздано за каждое преступление. Если для этого понадобится работать день и ночь, то именно это вам и предстоит — всем, кроме моего льстивого притворщика, вице-президента, который постепенно незаметно исчезнет, а там, если ему будет угодно, может преспокойно пустить себе пулю в лоб… И в заключение, джентльмены, хочу вас предупредить. Если у кого-то из вас появится искушение спрыгнуть с этого прогнившего корабля, к созданию которого мы все так или иначе причастны, то будьте добры помнить, что я являюсь президентом Соединенных Штатов с неограниченными полномочиями. В самом широком смысле в их сферу входят также жизнь и смерть каждого из вас. Это только констатация факта, ничего более, но если кто-то воспримет такое заявление как угрозу, что же, это его личное дело. А теперь ступайте и хорошенько поразмыслите над тем, что я вам сказал. Пэйтон, вы остаетесь.

— Да, господин президент.

— Как вы думаете, Митч, они все поняли? — спросил Дженнингс, наливая себе и Пэйтону из бутылки, которую он достал из бара, спрятанного в левой стене Овального кабинета.

— Надо полагать, — ответил Пэйтон. — Если я немедленно не выпью этого виски, меня снова начнет трясти.

Президент оскалил зубы в своей знаменитой ухмылке и поднес Пэйтону бокал с виски к окну, у которого тот сидел.

— Неплохо для парня, который, по общему мнению, туп, как телеграфный столб, а?

— Это было необычное представление, сэр.

— Вот почему этот кабинет следует значительно уменьшить.

— Я не имел этого в виду, господин президент.

— Конечно, имели, и вы совершенно правы. Именно поэтому король, голый или в полном облачении, нуждается в сильном премьер-министре, который, в свою очередь, создает свою собственную королевскую семью — в данном случае из двух партий.

— Прошу прощения?

— Кендрик. Я хочу, чтобы он баллотировался.

— Боюсь, что вам трудно будет его убедить. По словам моей племянницы — я называю ее своей племянницей, хоть она мне вовсе не родня…

— Я все это знаю и знаю все о ней, — перебил Дженнингс. — Так что же она говорит?

— Что Эван прекрасно понимает, что произошло и что происходит, но пока еще ничего не решил. Его ближайший друг, Эммануэль Уэйнграсс, тяжело и, по-видимому, безнадежно болен.

— Это тоже мне известно. Вы упомянули об этом в своем докладе, не называя его по имени.

— Ох, простите, в последнее время мне никак не удается выспаться, и я постоянно что-то забываю… Во всяком случае, Кендрик настаивает на возвращении в Оман, и я не могу его отговорить. Он одержим идеей обезвредить торговца оружием Абделя Хаменди. Он совершенно справедливо полагает, что, продавая по меньшей мере восемнадцать процентов всех боеприпасов, которые в ходу на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии, Хаменди тем самым губит его любимые арабские страны. В своем роде это современный Лоуренс, пытающийся спасти своих друзей от презрения международной общественности и окончательного забвения.

— Так что же конкретно намерен он совершить?

— Из того, что он мне рассказал, следует, что в основном это будет разоблачительная операция. Я думаю, что ему самому еще не все ясно, но цель уже поставлена. Она заключается в том, чтобы выставить Хаменди в его истинном свете, как человека, сеющего разрушение и смерть и наживающего на этом миллионы.

— А какое дело Хаменди до того, что подумают о нем его покупатели? Он ведь торговец оружием, а не евангелист.

— Ему будет до этого дело, когда половина из проданного им оружия станет непригодным, когда взрывчатка не будет взрываться, а ружья — стрелять.

— Боже милостивый, — прошептал президент, медленно поворачиваясь и возвращаясь к письменному столу. Он сел, поставив стакан на подставку, и в молчании уставился в стенку напротив. Наконец он повернулся в кресле и взглянул на Пэйтона, стоящего у окна. — Пусть он едет, Митч. Он никогда не простит ни вам, ни мне, если мы его остановим. Дайте ему все, что потребуется. Только бы он вернулся… Я хочу, чтобы он вернулся. Он нужен стране.

Клубы тумана проплывали над Персидским заливом и бахрейнской Тужжар-Роуд, образуя внизу, под уличными фонарями их перевернутые светящиеся подобия и закрывая ночное небо плотной пеленой. Ровно в четыре часа тридцать минут утра на пустынных улицах портовой части спящего города показался черный лимузин. Он остановился у стеклянных дверей здания, известного под названием Сахалхуддин, где шестнадцать месяцев назад в роскошных королевских апартаментах находилась резиденция человека-чудовища, который называл себя Махди. Два араба в широких ниспадающих одеяниях вышли из лимузина и направились к освещенному неоновыми огнями входу; лимузин не спеша поехал прочь. Мужчина, который был ростом повыше своего спутника, осторожно постучал в стеклянную дверь. Сидящий за столиком дежурный взглянул на часы у себя на запястье, вскочил из кресла и быстро подошел к двери. Он отворил ее и поклонился необычно ранним посетителям.

— Все готово, высокочтимые господа, — вымолвил он почти шепотом. — Наружную охрану отпустили пораньше, а утренняя смена прибудет в шесть часов.

— Нам хватит и половины этого времени, — сказал человек пониже ростом и помоложе, который явно был главным. — Вам хорошо заплатили, чтобы вы все как следует подготовили. Дверь наверху не заперта?

— Можете не сомневаться, высокочтимый сэр.

— Работает только один лифт? — спросил араб постарше и повыше ростом.

— Да, сэр.

— Наверху мы его запрем. — Мужчина ростом поменьше направился к лифтам, его спутник последовал за ним. — Если не ошибаюсь, — продолжал он в полный голос, — нам нужен последний лестничный пролет, не так ли?

— Совершенно верно, высокочтимый сэр. Вся сигнализация отключена, обстановка в комнате восстановлена в том виде, в каком она была раньше… до этого ужасного утра. И, кроме того, по вашему распоряжению туда доставлен предмет, который вам необходим. Мы нашли его в подвале. Надо сказать, сэр, что власти перевернули все в комнате вверх дном, и уже много месяцев она стоит опечатанной. Мы не можем этого понять, высокочтимый сэр.

— В этом нет никакой необходимости… Если только кто-нибудь захочет войти в здание или хотя бы приблизится к входной двери, дайте нам знать.

— Я буду зорко следить за входом, высокочтимый сэр.

— В этом случае немедленно звоните по телефону.

Оба посетителя подошли к лифту, и рослый подчиненный нажал кнопку. Дверцы немедленно раздвинулись. Они вошли в кабину, и дверцы сомкнулись.

— Что знает этот человек? — спросил невысокий араб, когда машина загудела и лифт тронулся вверх.

— Он просто делает, что ему велят, а это несложно… Но почему резиденцию Махди опечатали на много месяцев?

— Потому что они искали и дожидались таких, как мы.

— Они перевернули все в комнате вверх дном?.. — произнес подчиненный нерешительным, вопрошающим тоном.

— В отличие от нас, они не знали, где искать.

Лифт замедлил ход, затем остановился. Оба посетителя быстрым шагом направились к лестнице, ведущей к апартаментам Махди и бывшему «храму». Они подошли к двери его кабинета, и невысокий араб остановился, взявшись за ручку.

— Больше года ждал я этой минуты, — сказал он, глубоко вздохнув, — и вот теперь, когда она наступила, я весь дрожу.

Очутившись в огромной странной комнате, похожей на мечеть, с высоким куполообразным потолком, покрытым изумительно яркими мозаичными плитками, оба пришельца застыли в молчании, словно ощущая присутствие великого и ужасного духа. Массивная мебель темного полированного дерева походила здесь на древние статуи свирепых стражей, охраняющих внутреннюю гробницу могущественного фараона; громадных размеров письменный стол выглядел словно саркофаг почившего владыки. И в разительном контрасте со всей обстановкой в дальнем углу комнаты, у правой стены возвышались современные металлические строительные подмостки высотой в восемь футов, по перекладинам которых можно было взобраться к потолку. Высокий араб нарушил молчание:

— Быть может, в этом месте отдыхал Аллах — да свершится воля его.

— Ты совсем не знал Махди, мой наивный друг, — ответил ему его повелитель. — Спроси у Франджиани Мидаса… А впрочем, поторопись, мы теряем время. Передвинь подмостки туда, куда я укажу, и взберись наверх.

Подчиненный быстро подошел к приподнятой платформе и оглянулся на своего спутника.

— Влево, — скомандовал тот. — Как раз ко второму оконному проему.

— Я не понимаю вас, — сказал высокий араб, ступая на скользкую скобу и карабкаясь на вершину подмостков.

— Есть много такого, чего ты не понимаешь, и тебе это вовсе не обязательно… А теперь отсчитай слева от окна шесть плиток, а затем пять к верху.

— Сейчас… мне трудно до них дотянуться, а я ведь немалого роста.

— Махди был гораздо выше, гораздо представительнее, хотя и не без недостатков.

— Прошу прощения?

— Это неважно… Нажми по очереди на каждый из четырех углов плитки с самого краешка, а теперь изо всех сил надави ладонью на самый центр. Давай!

Мозаичная плитка буквально вывалилась наружу. Высокий араб едва успел подхватить ее, чтобы она не упала.

— Милостивый Аллах! — воскликнул он.

— Обычное всасывание, сбалансированное весом, — произнес стоящий внизу, не вдаваясь в уточнения. — Теперь засунь руку в нишу и вытащи бумаги; они должны быть сложены вместе. — Подчиненный сделал, как ему было сказано, и вытащил пачку листов, отпечатанных на компьютере и перевязанных двумя резиновыми лентами. — Брось их мне, — продолжал его повелитель, — и вставь плитку на место точно так же, как ты ее вынул, только вначале надави в центре.

Высокий араб неловко выполнил его указания, а затем спустился с подмостков на пол. Он подошел к своему повелителю, который развернул несколько листов и внимательно их изучал.

— Это и есть то сокровище, о котором вы говорили? — тихо спросил он.

— Большего сокровища ты не сыщешь от Персидского залива до западных берегов Средиземного моря, — ответил молодой человек, пробегая глазами бумаги. — Они казнили Махди, но не смогли уничтожить то, что он создал. Пришлось отступить, сократить расходы, но целостность была сохранена. Множество ветвей великого предприятия даже не было обнаружено. Они поникли, припали к земле, готовые в один прекрасный день распрямиться во весь рост.

— Все это сказали вам эти странного вида страницы? — Повелитель кивнул, продолжая читать. — О чем же, во имя Аллаха, они говорят?

Невысокий араб с любопытством взглянул на своего рослого компаньона.

— Почему бы и не сказать? — улыбаясь, произнес он. — В этих списках значится имя каждого мужчины, каждой женщины, каждой фирмы, компании или корпорации, каждого связного или проводника к террористам, с которыми имел в свое время дело Махди. Потребуются месяцы, а может, и годы, чтобы восстановить все связи, но это будет сделано. Ты видишь, они ждут. В конечном итоге Махди оказался прав: это наш мир. И мы никому его не отдадим.

— Можно сказать об этом другим, друг мой? — вскричал подчиненный. — Ведь можно, можно, не правда ли?

— Очень осторожно, — ответил молодой лидер. — Теперь не те времена, — загадочно добавил он. — Старое оружие уже не годится.

— Не скрою, я не могу вас понять.

— Повторяю, это необязательно.

— Откуда вы явились? — спросил в замешательстве подчиненный. — Нам сказали, что мы должны вам повиноваться, что вы знаете много такого, чего люди вроде меня не удостоены чести знать. Но как, откуда?

— За тысячу миль отсюда меня годами готовили к этой минуте… А теперь оставь меня. Побыстрей ступай вниз и скажи охраннику, чтобы он убрал подмостки в подвал. Потом выйди на улицу и останови машину, она сейчас подъедет. Водитель отвезет тебя домой; мы увидимся завтра. В то же время, в том же месте.

— Аллах и Махди да пребудут с вами, — произнес высокий араб, кланяясь. Он поспешно направился к выходу и затворил за собой дверь.

Молодой человек поглядел ему вслед, затем достал из-под своего одеяния маленькую рацию. Нажав кнопку, он заговорил.

— Он выйдет через две-три минуты. Посади его в машину и отвези к скалам на южном берегу. Убей его, сними с него одежду, а оружие выбрось в море.

— Будет исполнено, — ответил водитель лимузина, кружащий по улицам неподалеку.

Молодой лидер спрятал рацию в складках одежды, торжественным шагом пересек комнату и приблизился к громадному письменному столу из черного дерева. Он снял с головы свою готру и бросил ее на пол, а затем уселся в стоящее возле стола кресло, похожее на трон. Отперев нижний слева высокий и широкий ящик, он достал оттуда инкрустированный драгоценными камнями головной убор Махди, надел его себе на голову и тихо заговорил, обратив свой взор наверх, к мозаичному потолку.

— Благодарю тебя, Отец, — сказал наследник, обладатель докторской степени Чикагского университета в области вычислительной техники. — Велика честь и велика ответственность быть избранным среди всех твоих сыновей. Моя слабая белая мать никогда не поймет этого, но, как ты неустанно твердил мне, она была всего лишь сосудом… И все же, должен сказать тебе, Отец, многое теперь изменилось. Сейчас мы ставим перед собой далеко идущие цели. Мы будем использовать твои методы там, где это необходимо — убийство для нас не проблема, — но мы уже стремимся завладеть гораздо большей частью земного шара, чем ты мог когда-либо себе помыслить. Наши ячейки будут рассеяны по всей Европе и всему Средиземноморью, и мы будем сообщаться такими способами, каких ты не мог себе и представить, — тайно, при помощи спутников и полностью исключая перехват. Ты видишь, Отец, что мир не принадлежит более той или иной расе. Он принадлежит молодым, сильным и блистательным. То есть нам.

Новый Махди перестал шептать и перевел взгляд на письменный стол. Скоро то, что ему нужно, будет здесь. Сын великого Махди, еще более великий, чем он сам, будет продолжать шествие.

Мы должны быть бдительными! Везде и всюду!

Книга третья

45

На тридцать второй день отчаянного бегства с острова под названием «Проход в Китай» Эммануэль Уэйнграсс медленно вошел на закрытую веранду в Меса Верде и быстро спросил:

— Где бездельник?

— Где-то на пути к южным широтам, — ответила Калехла с кушетки, где она попивала утренний кофе и просматривала газету. — Или уже ушел в горы, кто знает?

— В Иерусалиме сейчас два часа дня, — сказал Менни.

— А в Маскате — четыре, — прибавила Калехла. — Они там не глупее прочих.

— Дочь моя, ты за словом в карман не полезешь.

— Садись, детка, — промолвила Калехла, похлопывая по диванной подушке рядом с собой.

— Бойкое дитя, — пробормотал Уэйнграсс, сдвигая свой кислородный баллончик, чтобы опуститься на кушетку. — А бездельник выглядит неплохо, — продолжал Менни, откидываясь назад и тяжело дыша.

— Можно подумать, что он готовится к Олимпийским играм.

— Между прочим, у тебя есть сигарета?

— Вам не полагается никаких сигарет.

— А ты дай.

— Вы невыносимы. — Калехла засунула руку в карман халата, вынула оттуда пачку сигарет, вытрясла одну и потянулась за керамической зажигалкой, валяющейся на кофейном столике. Она зажгла сигарету, дала ее Уэйнграссу и повторила: — Вы невыносимы.

— А ты — моя Главная Арабская Мать, — сказал Менни, с удовольствием затягиваясь, словно расшалившийся ребенок, наконец получивший запретную вещь. — Как обстоят дела в Омане?

— Мой старый друг султан в легком замешательстве, но думаю, что мой молодой друг, его жена, выведет его из этого состояния… Кстати, Ахмет шлет вам свои наилучшие пожелания.

— Еще бы. Он обязан мне гарвардской степенью, и он никогда не расплачивался за обеды, которыми я угощал его в Лос-Анджелесе.

— Вы всегда попадаете в самую точку… А как обстоят дела в Иерусалиме?

— Раз уж мы заговорили о приветах, то Бен-Ами шлет тебе свой.

— Бенни? — вскричала Рашад, подавшись вперед. — Боже мой, я совершенно о нем позабыла! Он все еще носит эти дурацкого покроя синие джинсы и цепляет оружие сзади, словно хвост?

— Наверное, он всегда будет делать и то, и другое, и требовать за это от Моссада двойное жалованье.

— Он хороший парень и один из лучших израильских инспекционных агентов. Мы работали вместе в Дамаске; он маленького роста и слегка циничен, но как сотрудник очень хорош. Вынослив как вол.

— Как говорит твой бездельник: «Кому ты об этом рассказываешь?» В свое время я очутился с ним в отеле в Бахрейне; так вот, все, что он делал, это читал мне лекции по радио.

— Он присоединится к нам в Маскате?

— Он присоединится к тебе, к тебе, не слишком-то любезная особа, которая всячески пытается вывести меня из игры.

— Полно, Менни…

— Знаю, знаю, что я обуза.

— А ты как думаешь?

— Ну, ладно. Я обуза, но ведь и обузе можно кое-что рассказать.

— Я делаю это дважды в день. Где Бен-Ами собирается нас встретить? И как? Не могу себе представить, чтобы Моссад захотел принять в этом участие.

— После иранских беспорядков это вполне естественно, особенно если учесть те сведения, которые предоставило ЦРУ и банки в Швейцарии. Бен оставит свой номер телефона для мисс Эдриен на коммутаторе дворца — это моя идея… К тому же с ним будет кое-кто еще.

— Кто же?

— Сумасшедший.

— Ясно. А имя у него есть?

— Я знаю только, что он у них проходит под именем Голубой.

— Азра!

— Нет, то был другой.

— Знаю, но израильтянин убил Азру, Голубого. Эван говорил мне, что ему просто стало дурно от того, как эти дети ненавидят друг друга.

— Да, это ужасно. Вместо того чтобы играть с бейсбольными битами, детишки берутся за ружья и гранаты… А как Пэйтон собирается тебя перебросить?

— Он разработал этот план вместе с нами вчера. На грузовом самолете нас доставят во Франкфурт, а затем — в Каир, откуда под прикрытием небольшого самолета мы на вертолете вылетаем в Кувейт, а потом в Дубай. В Оман мы прибудем ночью, высадившись в Джейбель Шеме, где нас будет ждать один из автомобилей Ахмета без номерного знака. Он и доставит нас во дворец.

— Да, конспирация на уровне, — кивнул головой Уэйнграсс. Видно было, что план произвел на него впечатление.

— Так и должно быть. Эвану нужно исчезнуть из поля зрения, а тем временем здесь будут распускаться слухи о том, что его видели на Гавайях и что он, вероятно, отсиживается там в одном из поместий. Графики сейчас работают над подделкой фотографий, якобы запечатлевших его там, и снимки эти попадут в газеты.

— Воображение Митчела работает на всю катушку.

— Ему нет равных, Менни.

— Возможно, ему следовало бы возглавить управление.

— Нет, он ненавидит административную работу и никуда не годится как политик. Если ему кто-то или что-то не нравится, об этом знают все вокруг. Дядюшке Митчу лучше оставаться там, где он есть.

Хлопнула входная дверь, и это вызвало у Уэйнграсса мгновенную реакцию.

— Ой! — вскричал он, засовывая свою сигарету прямо в рот изумленной Калехле, и, взмахнув руками, стал отгонять от себя к ней клубы дыма, красноречиво свидетельствующие о преступлении. — Негодница, — прошипел он. — Курить в моем присутствии…

— Невыносимо, — тихо произнесла Калехла, вынимая сигарету изо рта и швыряя ее в пепельницу как раз в тот момент, когда Кендрик прошел через гостиную на веранду.

— Она никогда не курила, если вы поблизости, — заметил одетый в синий тренировочный костюм Эван. Пот градом струился по его лицу.

— У тебя что, слух, как у добермана?

— А у вас соображения не больше, чем у рыбы, попавшей на крючок.

— Извини, — спокойно сказала Рашад. — От него иногда просто невозможно отделаться.

— Кому ты это говоришь!

— А что я тебе сказал? — закричал Уэйнграсс. — Он все время это повторяет. Явный признак глубокого комплекса неполноценности. Это очень раздражает людей с подлинно высоким интеллектом… Как прошла тренировка, чучело?

Кендрик улыбнулся и подошел к бару, где стоял кувшин с апельсиновым соком.

— Я уже могу пройти тридцать минут быстрым шагом, — ответил он, наливая себе сок в стакан.

— Это было бы совсем неплохо, если бы ты был четвертой лошадкой в упряжке у ковбоя.

— Он все время говорит что-то подобное, — запротестовал Кендрик. — Это очень раздражает.

— Кому ты рассказываешь, — фыркнула Калехла, допивая кофе.

— Кто-нибудь звонил?

— Сейчас только полвосьмого, милый.

— В Цюрихе уже начало второго. Я говорил с ними перед тем, как выйти.

— С кем говорил? — спросила Рашад.

— Главным образом, с директором одного солидного банка. Митч как следует его припугнул той информацией, которая у нас имеется, и он стал посговорчивее… Подождите минутку. Кто-нибудь из вас проверил телекс в кабинете?

— Нет, но минут двадцать назад я слышал, как эта штуковина громко щелкала, — сказал Уэйнграсс.

Кендрик поставил стакан на стол и поспешно бросился из веранды в гостиную, а оттуда через каменный вестибюль к двери кабинета. Калехла и Менни посмотрели ему вслед, затем друг на друга и пожали плечами. Через минуту конгрессмен возвратился, возбужденно размахивая зажатым в руке листком телекса.

— Они сделали это! — воскликнул он.

— Кто сделал и что? — спросил Уэйнграсс.

— Банк. Вы помните кредитную линию в пятьдесят миллионов долларов, которую Гринелл и его консорциум воров в Калифорнии установили для моего подкупа?

— Боже мой! — воскликнула Калехла. — Не не могли же они ее оставить!

— Конечно, нет. Она была аннулирована, как только Гринелл бежал с острова.

— И что же? — спросил Менни.

— А то, что в наш век усложненных телекоммуникаций нередко обнаруживаются компьютерные ошибки, и одна из них была сделана в данном случае. Не была представлена запись об аннулировании. Кредитная линия действует; она лишь переведена в дочерний банк в Берне, и номер счета теперь другой. Вот и все.

— Они ни за что не станут платить! — убежденно заявил Уэйнграсс.

— Тогда они могут поплатиться своими резервными фондами, а их там раз в десять больше, чем пятьдесят миллионов.

— Они это оспорят, Эван, — произнесла Калехла столь же убежденно, как и старик.

— И решатся предстать перед судом? Что-то я в этом сомневаюсь!

Вертолет «Кобра» без опознавательных знаков на борту медленно летел над пустыней на высоте около пятисот футов. Эван и Калехла, измученные двадцатишестичасовым пребыванием в воздухе и беготней по конспиративным явкам на земле, сидели друг возле друга; голова Рашад покоилась у Кендрика на плече, его голова свесилась на грудь; оба спали. Мужчина в подпоясанном комбинезоне цвета хаки без каких бы то ни было знаков различия вышел из кабины для экипажа и спустился в фюзеляжную часть. В полутьме он пробрался к сидениям и тронул Эвана за руку.

— Мы будем на месте через пятнадцать минут, сэр.

— А? — Кендрик поднял голову, заморгал глазами и широко их раскрыл, отгоняя сон. — Спасибо. Тогда я разбужу свою приятельницу; они ведь всегда прихорашиваются перед прибытием, неважно куда, не правда ли?

— Кто это «они»? — негромко произнесла Калехла, не двигаясь с места. — Я сплю до последней минуты.

— Ладно, извини, но я спать уже не буду. Не могу. Срочная необходимость.

— Ох уж эти мне мужчины, — последовало замечание от агента из Каира. Она убрала голову с его плеча и отодвинулась на другой край сиденья. — Я не смотрю, — прибавила она, не открывая глаз.

— Мы дадим вам знать, когда прибудем на место, — со спокойной улыбкой произнес офицер ВВС и направился назад к кабине.

Шестнадцать минут спустя пилот объявил по внутренней связи:

— Замечены посадочные огни прямо по курсу. Пристегните, пожалуйста, ремни. — Вертолет снизил скорость и завис над площадкой, где посадочными огнями служили головные фары двух автомобилей, и медленно приземлился на обозначенное место. — Пожалуйста, побыстрее выходите из машины, — продолжал пилот. — Мы должны немедленно убраться отсюда. Надеюсь, вы понимаете, о чем речь.

Как только они сошли на землю по металлической лесенке, «Кобра», взревев всеми своими двигателями, взмыла вверх; она покружила над залитой лунным светом пустыней, вздымая к небу столб песка, и повернула на север, набирая скорость. Вскоре шум ее моторов затих в отдалении. В свете автомобильных фар они различили фигуру молодого оманского султана, который шел им навстречу. В отличие от их первой встречи ночью в пустыне шестнадцать месяцев назад, он уже не был одет в футболку с надписью «Патриоты Новой Англии». На этот раз на нем были широкие брюки и открытая белая рубашка.

— Первое слово мне, ладно? — сказал он, поравнявшись с Кендриком и Рашад.

— Ладно, — ответил Кендрик.

— Первое впечатление не всегда благоприятно, согласны?

— Согласен, — кивнул Кендрик.

— Но все же, надеюсь, я выгляжу неплохо, правда?

— Правда.

— И все же постоянство — удел ограниченного ума, разве нет?

— Лишь до известной степени.

— Только без уточнений!

— Только не надо разыгрывать из себя законника. Вы зашли в бар единственный раз в своей жизни, когда были с Менни в Лос-Анджелесе.

— Ну, этот лицемерный сумасбродный израильтянин…

— Хорошо хоть вы не сказали «еврей».

— Я и не собирался. Мне это нравится не больше, чем когда говорят «грязный араб»… во всяком случае, мы с Менни старались не пропускать ни одного бара, мимо которого проходили.

— Какова сейчас ваша позиция, Ахмет?

Молодой правитель глубоко вздохнул и спокойно произнес:

— Теперь я знаю всю историю от начала до конца и чувствую себя как последний идиот.

— Всю историю?

— Да, решительно все. Эта компания Инвер Брасс, вооруженные бандиты Болингера, этот выродок Хаменди, которого моим королевским саудовским братьям следовало бы немедленно казнить, как только они его поймают… весь этот ворох мерзостей. А мне следовало знать, что ты неспособен сделать то, что тебе приписывают. «Коммандос Кендрик» против грязных арабов, — это не ты, ты никогда таким не был… Извини, Эван. — Ахмет шагнул и обнял конгрессмена от Девятого избирательного округа, штат Колорадо.

— Я растрогана до слез, — сказала Калехла, с улыбкой глядя на расстилающийся перед ней пейзаж.

— Ты, каирская тигрица! — вскричал султан, отпуская Кендрика и заключая в объятия Рашад. — Ты знаешь, у нас была одна знакомая девушка. Наполовину американка, наполовину оманка. Догадываешься, о ком речь?

— Я знаю. Увы, мне не разрешали с вами общаться.

— Мы это понимали.

— Но я очень тронута. Ее звали Калехла.

— Если бы не было Калехлы Первой, не было бы и Калехлы Второй… Ну, ладно, пойдемте. — Они направились к лимузину Ахмета, и султан обернулся к Эвану. — Для парня, которому пришлось столько перенести, ты выглядишь совсем неплохо.

— Я старался побыстрей поправиться и делал это для старика. Ахмет, я хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос. Кто рассказал тебе всю историю, весь этот «ворох мерзостей»?

— Человек по имени Пэйтон, Митчел Пэйтон из ЦРУ. Вначале мне позвонил ваш президент Дженнингс. Он меня предупредил о предстоящем звонке Пэйтона и попросил обязательно с ним переговорить, не откладывая, так как дело срочное и очень серьезное. Этот Дженнингс — обаятельный человек, но мне кажется, он знает далеко не все из того, о чем мне рассказал Пэйтон.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю, у меня просто такое ощущение. — Молодой султан остановился возле машины и взглянул на Эвана. — Если ты справишься с этой задачей, друг мой, ты сделаешь для Ближнего Востока больше, чем все дипломаты Объединенных Наций, вместе взятые.

— Мы постараемся с ней справиться. Но только с вашей помощью.

— Вы ее получите.

Бен-Ами и агент Голубой прогуливались по узкой улочке, прилегающей к базару в поисках открытого летнего кафе, где подают вечерний кофе. Оба были одеты в строгие, но элегантные темные костюмы в полном соответствии со своими бахрейнскими визами, в которых они значились администраторами английского банка в Манаме. Увидев кафе под навесом на тротуаре, они пробрались сквозь толпу, многочисленные лотки и заняли свободный столик — первый у входа, как и было условлено. Спустя три минуты к ним присоединился высокий мужчина в белом одеянии и в арабском головном уборе.

— Вы заказали кофе? — спросил Кендрик.

— К нам еще никто не подходил, — ответил Бен-Ами. — В кафе полно народу, с заказом придется подождать. Как ваше здоровье, конгрессмен?

— Называйте меня Эван, а еще лучше — Амаль. Вы видите меня здесь, что в какой-то мере отвечает на ваш вопрос.

— А Уэйнграсс?

— Боюсь, не столь хорошо… Привет, Голубой.

— Привет, — ответил молодой человек, во все глаза глядя на Эвана.

— В этом костюме у тебя очень деловой и глубоко штатский вид. Не уверен, что узнал бы тебя, если бы не был предупрежден заранее.

— А я теперь штатский и есть. Мне пришлось оставить бригаду.

— Им будет тебя недоставать.

— И мне будет их недоставать, но мои раны с трудом поддаются лечению — врачи говорят, что повреждены сухожилия. Азра был хорошим бойцом, хорошим коммандос.

— Ты все еще его ненавидишь?

— Разве в моем голосе вы слышите ненависть? Возможно, гнев, и на то есть много причин, но я не чувствую ненависти к человеку, которого вынужден был убить.

— А чем ты занят сейчас?

— Работаю на правительство.

— Он работает на нас, — прервал его Бен-Ами. — На Моссад.

— Кстати, о Моссаде. Ахмет приносит свои извинения за то, что не может вас принять у себя во дворце.

— Он что, с ума сошел? Ему не хватало только членов Моссада в его собственном доме! Да и нам было бы вовсе ни к чему, если бы это выплыло наружу.

— О чем Менни успел тебе рассказать?

— Спроси лучше, о чем он не успел рассказать! Ты же знаешь его длинный язык. Ему также придется вслед за тобой выехать из Штатов, причем с такой информацией, которой Голубому хватит с избытком.

— Кстати, Голубой, как твое настоящее имя?

— При всем моем к вам уважении, сэр, американцу я этого не скажу. Так будет лучше для нас обоих.

— Хорошо, я не стану настаивать. А что из того, о чем сообщил Уэйнграсс, ты сможешь использовать и как?

Молодой человек наклонился над столом; их головы сблизились.

— Он рассказал нам о пятидесяти миллионах…

— Блестящая манипуляция! — вмешался Бен-Ами. — Ни на минуту не поверю, что эта идея принадлежит Менни.

— Что?.. А впрочем, вполне возможно… У банка и впрямь нет выхода. Вашингтон именно на это рассчитывает. Так куда пойдут эти пятьдесят миллионов?

— В Южный Йемен, — ответил Голубой.

— Не понимаю.

— Пятьдесят миллионов — очень большая сумма, — сказал бывший руководитель бригады Моссада. — Но существуют суммы и побольше, особенно в собирательном смысле. Иран, Ирак и так далее. Мы должны противостоять людям с большой мошной. Следовательно, Южный Йемен. Это страна-террорист, причем бедная, но она расположена в отдаленной, почти недоступной местности, зажатой между Аденским заливом и Красным морем. Это придает ей стратегически важное значение в глазах других террористических организаций, снабжаемых из гораздо более богатых источников. Они постоянно ищут территорию для размещения своих секретных военных лагерей и распространения своей отравы. Бекаа насквозь инфильтрирована, и никто не желает иметь дело с Каддафи. Он настоящий безумец, ему нельзя доверять, и в любую минуту он может быть низвергнут.

— Должен вам сказать, конгрессмен, — прервал Голубого Бен-Ами, — что этот юноша — один из наших наиболее осведомленных экспертов по контртерроризму.

— Я начинаю это понимать, — сказал Эван. — Продолжайте, молодой человек.

— Вы ненамного меня старше.

— Ну да, лет на двадцать или около того.

— Ваша идея, насколько я понимаю, состоит в том, чтобы переправлять партии оружия, полученные от поставщиков Хаменди, по всей Европе и Америке, через Маскат, где, как предполагается, коррумпированные высшие чиновники закроют на них глаза и тем самым дадут возможность отправлять их на самолетах в Ливан и Бекаа. Не так ли?

— Да, и каждый грузовой самолет будет осматриваться гвардейцами султана, выступающими под видом палестинцев, которые якобы проверяют качество оплаченных ими поставок, в то время как членов экипажа отправят в карантин. На каждом таком самолете помещается от шестидесяти до семидесяти ящиков с оружием, и каждый ящик будет вскрыт командой из десяти человек и пропитан коррозийной кислотой. Вся процедура займет не больше пятнадцати-двадцати минут из расчета на один самолет. Срок вполне приемлемый, и мы будем полностью контролировать ситуацию. Гарнизон Маската оцепит территорию, и никто не сможет туда проникнуть, кроме наших людей.

— Заманчиво, — сказал Голубой, — но чересчур рискованно. Придется действовать второпях, а излишняя спешка к добру не приводит. Кроме того, пилоты в этой части света не склонны покидать свои самолеты, а экипажи, в основном состоящие из отчаянных ребят с крепкими мускулами, но с отсутствием ума, способны натворить много бед, если их выдворят какие-то иностранцы; что касается чиновников, чутье у них отличное, поверьте мне, — они сразу заподозрят неладное… Не лучше ли вместо этого постараться убедить наиболее выдающихся лидеров из долины Бекаа отправиться в Южный Йемен со своими отборными войсками? Назовем это новым движением по обеспечению антиизраильской кампании, финансируемым врагами этого государства, которых вокруг предостаточно. Сообщите им, что для начала на руках имеется пятьдесят миллионов долларов для ускоренного обучения и засылки штурмовиков в Газу и на Голанские высоты. Для таких маньяков это должно послужить неотразимым доводом… И вместо множества воздушных грузовых отправлений — один-единственный корабль с погрузкой в Бахрейне. Он обогнет пролив и проследует вдоль побережья на юг в порт Ништам в Южном Йемене.

— А где же должно что-то случиться?

— Я думаю, где-то в водах к западу от Раас-эль-Хадда.

— И что именно произойдет?

— Пираты, — ответил Голубой, изогнув губы в легкой усмешке. — Овладев кораблем, они получат в свое распоряжение два дня в море. За это время они выполнят все, что нужно, к тому же гораздо более тонко и тщательно, чем в спешке аэропорту, где к тому же Хаменди вполне может поставить своих людей.

Прибежал запыхавшийся официант, рассыпаясь в извинениях и проклиная вечернее столпотворение. Пока Бен-Ами заказывал кардамоновый кофе, Кендрик внимательно разглядывал молодого израильского контртеррориста.

— Ты говоришь «овладев кораблем», — сказал Эван, — а если что-нибудь выйдет не так?.. Предположим, наши люди не смогут захватить корабль или в Бахрейн уйдет одна-единственная радиограмма с одним-единственным словом «Пираты». И что тогда? Все насмарку. Оружие дойдет по назначению в целости и исправности, а Хаменди будет разгуливать на свободе, набив карманы нашими миллионами. Стремясь выиграть в малом, мы рискуем потерять неизмеримо больше.

— Вы неизмеримо больше рискуете в аэропорту в Маскате, — возразил яростным шепотом Голубой. — Лучше слушайте, что я вам говорю. Вы возвратились сюда всего несколько дней назад, а отсутствовали полтора года. По нынешним временам это большой срок; вы понятия не имеете, во что превратились сейчас аэропорты. Это рассадники коррупции!.. Кто везет и что? Кому дали взятку и как я буду его шантажировать? Почему вдруг изменилось расписание или другие процедуры? Это — рассадники! Ничто не ускользает от глаз шакалов, рыщущих в поисках денег, а за подобную информацию хорошо платят… Поверьте, захват корабля в море — куда меньший риск и куда большая выгода.

— Вы меня убедили.

— Он прав, — сказал Бен-Ами, отхлебнув принесенный кофе.

— Shukren, — вымолвил инспекционный агент Моссада, благодаря официанта и расплачиваясь с ним. Официант убежал к другому столику. — Разумеется, это должно быть целиком ваше решение, Амаль Бахруди.

— Но где мы найдем этих пиратов? — спросил Эван. — А если найдем, то согласятся ли они?

— Положитесь на меня, — ответил Голубой, не спускавший глаз с лица Кендрика. — Я завел разговор о возможности такой акции с моими бывшими товарищами из бригады. От добровольцев отбоя не было. Так, как ты ненавидел Махди, мы ненавидим Абделя Хаменди, поставляющего пули, которые убивают наших людей. Я выбрал шесть человек.

— Только шесть?

— Эта операция не должна быть исключительно израильской. Я заручился согласием еще шести моих хороших знакомых на Западном Берегу… Это палестинцы, которых так же воротит от всех Хаменди в этом мире, как и меня. Вместе мы уже образуем отряд, но этого все же недостаточно. Нужны еще шесть.

— Откуда?

— Из гостеприимной арабской страны, которая охотно и сознательно перебьет хребет Абделю Хаменди. Может ли твой султан выделить нам людей из своей личной охраны?

— Большинство из них — его родственники, по-моему, двоюродные братья.

— Тем лучше.

Нелегальная покупка оружия на международном рынке — довольно простое дело, учитывая то, что довольно простые люди от Вашингтона до Бейрута могут его уладить. Для этого необходимы три условия. Первое условие — непосредственный доступ к скрытым фондам. Второе — это имя посредника, обычно сообщаемое за ленчем — но не по телефону — любым старшим администратором компании, выпускающей оружие, или продажным сотрудником разведывательной службы. Посредник должен иметь возможность связаться с основным комиссионером, который оформляет покупку и следит за тем, чтобы она дошла до настоящего заказчика. Эта сторона дела в Соединенных Штатах просто-напросто означает, что экспортные лицензии выдаются на отправку оружия в дружественные страны, однако по пути оно меняет маршрут. Третье условие, на первый взгляд, самое легкое, на деле оказывается наиболее трудновыполнимым. Речь идет о составлении списка вооружений и необходимого оснащения для покупки. Конечно, мало кто из покупателей соглашается, чтобы в списке были обозначены смертоносные качества и степень эффективности приобретаемой военной техники, и немало жизней было унесено во время горячих дебатов по этому поводу — покупатели буквально доходили до истерики.

Вот почему администраторские способности Голубого оказались здесь как нельзя более к месту и ко времени. Агенты Моссада в долине Бекаа представили список оружия, пользующегося в настоящий момент наибольшим спросом. Сюда вошли обычные партии магазинных винтовок, ручных гранат, дистанционных взрывателей, слезоточивые десантные средства, дальнобойный танк-вездеход и фугасные бомбы, разнообразное десантное и штурмовое снаряжение: крюки, канаты и веревочные лестницы, инфракрасные бинокли, электронные минометы, огнеметы и противовоздушные ракеты. Этот внушительный инвентарь сожрал около восемнадцати миллионов из установленных двадцати шести, именно такова была реальная стоимость оружия, которое можно было приобрести на пятьдесят миллионов американских долларов — колеблющийся курс валюты всегда толковался в пользу продавца. Поэтому Голубой добавил к списку три небольших китайских танка, занеся их туда под благовидным прикрытием в качестве «средств локальной обороны».

Неизвестный, не занесенный ни в какие списки, обреченный на вечное непризнание инспекционный агент, а именно некто Бен-Ами, теперь уже облаченный в свои любимые синие джинсы фасона «Ральф Лоурен», действовал из дома, бывшего надежным убежищем Моссада и расположенного вблизи португальского кладбища в Джейбель Саали. К его неописуемой ярости, оказалось, что посредником Абделя Хаменди в Бен Шемеше выступал израильтянин. Однако он ничем не выказал своего негодования и заключил колоссальную торговую сделку, твердо решив про себя, что если только они все останутся в живых, кому-то в Бен Шемеше несдобровать.

Две группы, по шести коммандос каждая, прибыли ночью одна за другой в пустыню Джейбель Шем. Два вертолета по очереди опустились на площадку, обозначенную для них посадочными огнями. Султан Омана приветствовал добровольцев и представил их сотоварищам — шести высокопрофессиональным гвардейцам из маскатского гарнизона. Восемнадцать мужчин — палестинцы, израильтяне и оманцы — соединили свои усилия во имя общей цели. Смерть торговцу смертью!

Подготовка началась на следующее утро на отмели Эль-Ашара в Аравийском море.

Смерть торговцу смертью!

Эдриен Калехла Рашад вошла в кабинет Ахмета, держа на руках младенца по имени Калехла. Вместе с ней была мать ребенка Роберта Яменни, родом из Бедфорда, штат Массачусетс. В высших кругах Омана ее называли Бобби.

— Она такая красавица! — воскликнула агент из Каира.

— Что ей еще остается! — промолвил отец ребенка, восседающий за письменным столом. Эван Кендрик расположился в кресле рядом с ним. — Она должна быть достойна своего имени.

— Что за чепуха! — возмутилась Калехла.

— Я бы этого не сказал, — заметил американский конгрессмен.

— Сверхсексуальный медведь!

— Я ухожу вместе со всеми сегодня ночью.

— И я, — добавил султан Омана.

— Это невозможно…

— Это невозможно! — завопили обе женщины на разные голоса.

— Ты думаешь, черт побери, что ты делаешь? — верещала жена султана.

— Я делаю то, что хочу, — спокойно ответил Ахмет. — В здешних местах это моя королевская прерогатива, и я не обязан ни с кем советоваться.

— Это вздор, — вскричала жена и мать.

— Знаю, но я сделаю так, как считаю нужным.

Подготовка длилась семь дней, а на восьмой на борт траулера, стоящего у побережья Раас-эль-Хадда взошли двадцать два пассажира. Их снаряжение было уложено под планширом. На девятый день, когда солнце садилось в Аравийское море, радар засек координаты грузового судна, отплывшего из Бахрейна. С наступлением темноты траулер взял курс на юг, следуя перехваченным координатам.

Смерть торговцу смертью!

46

Тяжелый, неуклюжий грузовой корабль покачивался на волнах в ночном мраке; его корма то вздымалась вверх, то падала вниз, подобно разъяренному хищнику, нацелившемуся на добычу. Траулер из Раас-эль-Хадда замедлил ход в полумиле от правого борта приближающегося судна. На воду были спущены две большие шлюпки, в первой из которых находилось двенадцать мужчин, а во второй — десять и одна женщина. Калехла Рашад сидела между Эваном Кендриком и оманским султаном.

Все они были облачены в водоотталкивающие костюмы; их лица едва виднелись в темноте, скрытые складками темной резины. Вдобавок к холщовым мешкам, переброшенным через спины, и связкам водонепроницаемого оружия, пристегнутым к поясам, у каждого из них были большие круглые присоски, прикрепленные к коленям и предплечьям. Обе шлюпки покачивались друг возле друга в темном море, поджидая приближающийся грузовой корабль. Когда большая темная посудина выроста перед ними из мрака, шлюпки подплыли к ней вплотную. Приглушенный шум их моторов потонул в плеске волн. Один за другим «пираты» прикрепляли свои присоски к корпусу корабля, при этом каждый страховал своего товарища слева, чтобы убедиться, что у того все в порядке. Потерь не было.

Медленно, подобно кучке муравьев, вползающих в грязную консервную банку, отряд из Омана карабкался по корпусу вверх, к планширам. Оказавшись наверху, они сняли присоски и выбросили их в море.

— Ты в порядке? — прошептала Калехла на ухо Эвану.

— В порядке? — возмутился Эван. — Руки у меня разламываются, и мне кажется, что ноги у меня до сих пор еще там, внизу, в воде, глаза бы мои туда не глядели!

— Прекрасно, значит, у тебя все нормально.

— И часто вы проделываете такие штуки?

— Не так уж часто, — сказала агент из Каира. — Но мне приходилось делать кое-что и похуже.

— Все вы психи.

— Зато я не суюсь в лагерь, полный террористов. Вот это я называю безумием!

— Ш-шш! — шепотом приказал султан Омана Ахмет Яменни. — Идем наверх. Тихо!

Палестинцы обезоружили полусонных часовых на корме, в середине корабля и на носу, а израильтяне, взбежав по сходням на верхнюю палубу, захватили пять моряков, расположившихся под навесом и потягивающих вино. Как и было заранее условлено, поскольку корабль находился в оманских водах, оманцы поднялись на капитанский мостик и официально заявили капитану, что судно поступает в их распоряжение в соответствии с королевским указом и должно следовать прежним курсом. Членов экипажа окружили и обыскали, у них были отняты ножи и ружья. Их поместили в караульный отсек, выставив там сменяющийся пост из трех человек — оманца, палестинца и израильтянина. Капитан, высокий, сухощавый, заросший бородой фаталист, хладнокровно реагировал на перемену обстоятельств, пожав плечами и не пробуя возражать или сопротивляться. Он оставался у руля, попросив лишь, чтобы его вовремя сменили первый и второй помощники. Когда просьба была удовлетворена, он произнес фразу, подводящую итог его философским размышлениям по поводу случившегося:

— Арабы вместе с израильтянами теперь пиратствуют в южных морях! Мир еще безумнее, чем я думал.

Однако наибольший сюрприз преподнес им радист. Двое членов Моссада и Эван Кендрик во главе с Калехлой осторожно приблизились к радиорубке. По ее сигналу они распахнули дверь и наставили оружие на оператора. Радист вытащил из кармана израильский флажок и ухмыльнулся.

— Как поживает Менни Уэйнграсс? — спросил он.

— Боже милостивый! — только и мог воскликнуть в ответ конгрессмен из Колорадо.

— Этого следовало ожидать, — вздохнула Калехла.

В течение двух дней пребывания в открытом море, пока корабль следовал в порт Ништам, члены военного отряда из Омана, разбившись на группы, посменно работали в трюме. Работа велась очень тщательно, так как каждый досконально знал товар, с которым имел дело, и мог эффективно вывести его из строя. Ящики с оружием вскрывались и пригонялись заново весьма искусно, без каких бы то ни было видимых следов; внешне все это аккуратно перепакованное оружие и снаряжение выглядело так, словно только что сошло со сборочных линий в разных точках земного шара, чтобы быть собранным в одно место Абделем Хаменди, продавцом смерти.

На рассвете третьего дня корабль вошел в порт Ништам в Южном Йемене. «Пираты» из Западного Берега, Омана и бригады Моссада, равно как и женщина-агент из Каира и американский конгрессмен, сменили свою одежду на ту, что была припасена у них в рюкзаках. Она представляла собой наполовину арабские, наполовину европейские одеяния наемных скитальцев — торговых моряков, наспех собранных в одну разношерстную команду, и носила на себе следы неустанной борьбы за выживание в этом грешном мире. Пять палестинцев, изображающих бахрейнских грузоотправителей, стояли у трапа, готового к спуску. Остальные невозмутимо наблюдали с нижней палубы, как на обширном пирсе в центре гавани собираются толпы народа. Корабль являлся для них символом, наглядным свидетельством того, что где-то там богатые и могущественные люди считают очень важным и необходимым поддерживать гордых бойцов-мучеников из Южного Йемена. Это было празднество мести, хоть и не условленное заранее; но рты, раскрытые в бешеном крике, и дико сверкающие глаза говорили сами за себя. Судно вошло в док, и пирс взорвался от яростных воплей.

Среди членов экипажа было отобрано несколько человек, которые под наставленными на них дулами бойцов оманского отряда приступили к привычной для себя работе в машинном отделении; началась громоздкая процедура разгрузки. Ящики с оружием были установлены на скаты, которые захватывались подъемным краном и переносились на пристань под бурное ликование толпы. Каждую очередную партию встречали радостными возгласами. Когда спустя два часа, под конец разгрузки, показались три китайских танка, неистовство толпы достигло своего апогея. Солдатам в поношенной форме едва удавалось сдерживать натиск своих соотечественников, норовящих забраться на обшитые броней машины, которые также являлись для них символами собственной значимости, великого признания, пришедшего откуда-то издалека.

— Боже! — воскликнул Кендрик, хватая за руку Ахмета, неотрывно глядящего вниз, на пристань. — Взгляни!

— Куда?

— Я вижу! — вмешалась одетая в брюки Калехла. Волосы ее были упрятаны под головной убор, который обычно носили греческие рыбаки. — Боже мой, мне просто не верится! Ведь это он, не правда ли?

— Кто? — рассерженно допытывался султан.

— Хаменди! — ответил Эван, указывая на человека в белом шелковом костюме, окруженного людьми в военной форме и в длинных ниспадающих одеяниях. Они торжественно шествовали по пристани вслед за солдатами, прокладывающими для них дорогу.

— На нем тот же белый костюм, что и на фотографии в апартаментах Ванфландерен, — заметила Рашад.

— Я думаю, у него их дюжина, — сказал Кендрик. — Уверен, что он полагает, будто они придают его облику чистоту и божественность… Что-то он слишком поспешил оставить свою крепость в Альпах и отправиться сюда, а ведь отсюда до Эр-Рияда всего несколько часов лету.

— Ну почему же? — возразил Ахмет. — Он в безопасности. Саудовцы не посмеют связаться с этими безумцами, затевая пограничные драчки.

— Кроме того, — вмешалась Калехла, — с прибытием корабля Хаменди будет теперь стоить на много миллионов больше. Он самолично страхует свою беговую дорожку, и для этого стоит немного рискнуть.

— Я знаю, что он делает, — сказал Эван, обращаясь к Калехле, но глядя на молодого султана. — «Саудовцы не посмеют», — продолжал Кендрик, повторяя слова Ахмета. — Оманцы не посмеют…

— Разумнее всего было бы не лезть в это скопище фанатиков и предоставить им утонуть в своем же собственном болоте, — оправдываясь, ответил султан.

— Не в этом дело.

— А в чем же?

— Мы рассчитываем на то, что когда все эти люди, в особенности лидеры из долины Бекаа, обнаружат, что большинство из того, за что они заплатили, — просто куча хлама, Хаменди превратится в их глазах в вора, укравшего пятьдесят миллионов долларов. Он станет парией, арабом, который предал арабов из-за денег.

— Слово расправит крылья, как сокол по ветру, — так сказал бы мой народ еще лет двадцать тому назад, — согласился султан. — Насколько я знаю Бекаа, оттуда сразу же будут посланы группы боевиков, чтобы убить его, и не столько из-за денег, сколько потому, что он их одурачил.

— Это был бы оптимальный вариант, — сказал Кендрик. — Это то, на что мы надеемся, но у него миллионы по всему миру и тысячи мест, где можно спрятаться.

— Так что же, по-твоему, делать, Эван? — спросила Калехла.

— Может, нам удастся опередить ход событий и в любом случае обеспечить оптимум.

— Говори по-английски, а не по-латыни, — настойчиво потребовала агент из Каира.

— Взгляните на этот цирк там, внизу. Солдаты едва сдерживают натиск толпы. Стоит лишь кому-то начать, и люди примутся выкрикивать в унисон, скандируя до тех пор, пока от их голосов не содрогнется весь город: «Farjuna! Farjuna! Farjuna!»

— Покажите! — перевел Ахмет.

— Они вскроют один-два ящика, с торжеством выхватят ружья… затем обнаружат и разберут боеприпасы, — продолжил Эван.

— Потом эти сумасшедшие захотят выпалить вверх, но окажется, что ружья не стреляют, — сказала Калехла.

— Тогда откроют другие ящики, — подхватил султан, заражаясь их энтузиазмом. — Снаряжение никуда не годится, надувные плоты изрублены, огнеметы еле-еле шипят. И Хаменди рядом!.. Как бы нам туда спуститься?

— Ни в коем случае, — твердо заявил Кендрик, делая знак одному из членов команды Моссада. Когда тот подбежал, Эван быстро продолжал, не давая вымолвить и слова Ахмету или Рашад, которые уставились на него, остолбенев от изумления. — Вы знаете, кто я такой, не правда ли? — спросил он израильтянина.

— Мне не положено этого знать, но я, конечно, знаю.

— Я считаюсь руководителем этого подразделения, не так ли?

— Да, но я благодарен и другим, которые…

— Это к делу не относится! Я — руководитель.

— Хорошо, вы руководитель.

— Я хочу, чтобы этих двух немедленно посадили под замок.

Протесты султана и Калехлы не шли ни в какое сравнение с бурной реакцией израильтянина.

— Вы в своем уме? Этот человек…

— Мне это совершенно безразлично, будь он сам Мохаммед, а она — Клеопатра! Заприте их!

Эван повернулся и сбежал по трапу прямо в бушующую на пристани толпу. Затем отыскал первого из пяти палестинских «грузоотправителей» и вытащил его из группы солдат и благоговейно охающих гражданских, окруживших один из китайских танков. Он что-то быстро сказал ему на ухо; араб ответил кивком головы и указал в толпе на одного из своих сотоварищей, жестом давая понять, что тот свяжется с остальными.

Каждый из них помчался вдоль пирса, перебегая от одной распаленной страстями группы к другой, выкрикивая во всю мощь своих легких одно-единственное слово, и этот пламенный крик подхватывало все больше и больше народу. Словно огромная волна прокатилась по людскому морю, тысячи отчаянных голосов слились воедино. «Farjuna! Farjuna! Farjuna!..» Толпы стали стекаться к разгрузочной площадке, напирая одна на другую, и маленькая процессия избранных во главе с Абделем Хаменди была буквально сметена на обочину и отброшена к громадным дверям обветшалого пакгауза в конце пристани. Из толпы прокричали извинения, которые торговец оружием принял с напускной благосклонностью. Он выглядел так, словно по ошибке попал не в ту часть города и думал только о том, как бы поскорее выбраться отсюда. Он, без сомнения, так и сделал бы, если бы не ожидавшая его здесь награда.

— Сюда! — услышал Эван голос, слишком хорошо ему знакомый. Это была Калехла! И рядом с ней Ахмет. Им обоим с трудом удавалось держаться друг возле друга среди неистовой, бушующей толпы.

— Какого черта вы здесь делаете? — проревел Кендрик, протиснувшись к ним.

— Мистер конгрессмен, — произнес повелительным тоном султан, — может быть, вы и руководитель отряда, хоть это и весьма спорно, но командую кораблем я! Это мои войска его захватили, черт побери!

— А вы знаете, что случится, если ее волосы выпадут из-под шляпы и эти фанатики увидят, что она — женщина? И можете вы себе представить хоть на минуту, что ожидает вас, если у кого-то возникнет малейшее подозрение…

— Прекратите вы оба, — прикрикнула на них Рашад. В ее тоне слышалась не просьба, а приказ. — Лучше поспешим! В любую минуту солдаты могут утратить контроль над толпой, а мы должны быть уверены, что все произойдет именно так, как мы задумали.

— Как? — спросил Эван.

— Ящики! — ответила Калехла. — Тот штабель, что слева, с красными пометками. Идите впереди меня. Мне одной ни за что не пробиться. Я буду за вас держаться.

— Это другое дело. Пошли!

И все трое стали пробиваться через плотную, непрерывно движущуюся людскую массу, прокладывая себе путь в толчее и давке к уложенным штабелями в два ряда высотой не менее десяти футов ящикам, скрепленным широкими черными металлическими скобами. Заслон из уже готовых впасть в панику солдат был слишком мал, чтобы они могли встать плечом к плечу, поэтому, взявшись за руки, они образовали круг, внутри которого находился смертоносный товар, сдерживая нарастающий напор нетерпеливой, возбужденной толпы, которая требовала: «Farjuna! Farjuna!», горя желанием воочию увидеть содержимое поставок, делавших ее столь значительной в собственных глазах.

— Здесь ружья, и они знают об этом! — прокричал Кендрик на ухо Калехле. — Они совсем обезумели!

— Конечно, они знают об этом, и, конечно, они обезумели. Взгляни на отметки! — Везде на деревянной обшивке ящиков повторялась одна и та же эмблема: три красных кружка, помещенных один в другой. — «Яблоко», общепринятое обозначение мишени, — пояснила Калехла. — Эта эмблема обозначает также оружие. Это идея Голубого; он был уверен, что террористы не могут жить без оружия, поэтому их сразу сюда потянет.

— Он хорошо освоил новое дело…

— А где боеприпасы? — спросил Ахмет, вытаскивая из кармана два небольших инструмента.

— Об этом позаботятся палестинцы, — ответила Рашад, пригибаясь под машущим, грозящим лесом рук, окружающих ее со всех сторон. — Ящики не помечены, но они хорошо знают содержимое каждого и, когда понадобится, взломают их. Они ждут нас!

— Тогда пойдем! — прокричал молодой султан, вручая Эвану один из инструментов, которые он достал из своего кармана.

— Что это?

— Плоскогубцы! Мы должны сорвать как можно больше скоб, чтобы быть уверенными, что они все отпадут.

— Да ну! Так или иначе, им не удержаться — сейчас не до этого. Мы должны направить это скопище маньяков вперед и прорвать кольцо. Станьте сзади меня, Ахмет, а ты держись позади нас, — обратился Кендрик к агенту из Каира, отражая яростные атаки рук, кулаков, ног и колен, молотивших их со всех сторон.

— Как только я кивну, — продолжал кричать Кендрик султану Омана, когда они врезались в груду распаленных, стремящихся пробиться к ящикам, тел, — идем на штурм. Прорвите кольцо, как вам и предписано патриотами!

— Нет! — прокричал в ответ Ахмет. — Как мне предписано Оманом — даже под огнем. Это враги моего народа!

— Давай! — проревел Кендрик, бросаясь вперед вместе с молодым правителем, плечами и руками подталкивая вопящих террористов внутрь круга, образованного солдатами.

Кольцо сломалось! Все устремились к двум рядам штабелей десятифутовой высоты, сложенным из тяжелых ящиков. Эван и Ахмет, пробившись через частокол рук и ног к деревянной обшивке и широким металлическим скобам, бешено заработали плоскогубцами. Крепления отпали, и ящики рухнули вниз, словно от взрыва изнутри. Деревянная обшивка где разошлась сама, где была тут же сорвана вручную. Подобно саранче, набрасывающейся на нежные листья деревьев, террористы Южного Йемена и долины Бекаа накинулись на ящики, выхватывая ружья из пластиковых казематов и швыряя их своим собратьям, раздирая большие картонные упаковки, напоминающие гротескные подобия гробов.

Одновременно команда палестинцев из Западного Берега подтаскивала коробки с боеприпасами к рухнувшей горе смертоносного груза, доставленного торговцем смерти Абделем Хаменди. Ружья были самые разные, всех типов и размеров. Многие не знали, какие патроны к какому ружью подходят, но другие, и таких было немало, особенно из Бекаа, прекрасно в этом разбирались и инструктировали своих менее сведущих собратьев из Южного Йемена.

Первый магазинный пулемет, из которого с триумфом выпалили с вершины эрзац-пирамиды смерти, разрядился прямо в лицо того, кто нажал на гашетку. Отовсюду неслись звуки стаккато: это продолжали стрелять другие. Последовало несколько сотен бесполезных щелчков, но также и десятки взрывов, снесших головы, оторвавших руки и кисти. Начисто оторвавших!

Ликование сменилось истерией. Террористы в ужасе побросали свои ружья, а остальные принялись вскрывать все прочие непомеченные ящики при помощи первых попавшихся инструментов или просто руками. Все происходило именно так, как предсказал молодой султан Омана. Содержимое ящиков выкладывали на пристань, вынимали из ящиков, разворачивали или срезали пластиковую обшивку — и выставляли на всеобщее обозрение. И с появлением каждого нового предмета страсти в толпе все более накалялись, но это было уже не торжество, а животная ярость. Террористы увидели инфракрасные бинокли с разбитыми линзами, веревочные лестницы с перерубленными ступеньками, крюки захвата без наконечников, подводные кислородные цистерны с просверленными отверстиями; изуродованные огнеметы, у которых сопла были соединены в одно, — тот, кто вздумал бы воспользоваться ими, немедленно сгорел бы на месте, а заодно и те, кто находился бы поблизости в пределах тридцати ярдов; ракетные пусковые установки без детонирующего покрытия; и опять-таки, как предсказал Ахмет, плавучие десантные средства были поставлены на возвышение, чтобы каждый мог разглядеть, в каком месте расколоты у них швы.

Воспользовавшись царящим вокруг хаосом, Эван стал протискиваться сквозь бьющиеся в истерике тела к пакгаузу в центре огромного пирса. Прижавшись спиной к стене, он остановился футах в трех от массивных, раскрытых настежь дверей. Облаченный в белоснежный костюм Хаменди выкрикивал на арабском, что весь ущерб будет возмещен. Его и их враги на товарном складе в Бахрейне, которые это сделали, будут убиты все до единого! Его протесты вызывали в ответ лишь косые, подозрительные взгляды тех, к кому он обращался.

И тут из-за угла пакгауза показался человек в темном старомодном костюме с воротником, застегнутым булавкой. При одном взгляде на него Кендрик похолодел. Это был Крэйтон Гринелл, прокурор и глава совета правительства внутри правительства. Оправившись от первоначального потрясения, Эван сам удивился тому, что был так поражен. Куда же еще было бежать Гринеллу, как не в самый центр подпольной международной торговли оружием? Это было его последнее и единственно надежное убежище.

Юрист что-то коротко сказал Хаменди, который немедленно перевел слова Гринелла, пояснив всем, что его компаньон успел связаться с Бахрейном и узнать, что произошло.

— Виной всему евреи! — закричал он. — Израильские террористы напали на склад, расположенный неподалеку от острова, перебили всех часовых и совершили все эти ужасные вещи.

— Как же такое могло случиться? — спросил приземистый человек, одетый в отглаженную революционную форменную одежду, увешанную по меньшей мере дюжиной медалей. — Все поставки были в оригинальной упаковке, коробки внутри картонок и обшивка была в целости.

— Евреи могут быть очень изобретательными! — воскликнул Хаменди. — Вы это знаете не хуже меня. Я немедленно возвращаюсь, наведу порядок и узнаю всю правду!

— А нам что делать до того времени? — допытывался, судя по всему, вождь революционного режима Южного Йемена. — Что я скажу нашим братьям из долины Бекаа? Мы все, все до единого, опозорены!

— Возмездие не заставит себя ждать, и вы получите свое оружие, можете не сомневаться.

Гринелл вновь сказал что-то торговцу оружием, и Хаменди сразу же перевел.

— Мой компаньон сообщил мне, что наша антирадарная установка действует только в течение трех следующих часов, и притом лично мне это обходится чрезвычайно дорого, поэтому мы должны вылететь немедленно.

— Восстанови наше попранное достоинство, соотечественник, или тебе от нас не скрыться, и ты поплатишься своей жизнью.

— Я гарантирую вам первое, и у вас не будет необходимости во втором. А теперь я вас покидаю.

«Они собираются улизнуть! — подумал Кендрик. — Проклятье, они собираются сбежать отсюда!»

Гринелл сказал Хаменди несколько елейных слов, и оба они повернули к выходу, намереваясь улететь из этого скопища безумия, чтобы продолжать свой грязный бизнес. Он должен остановить их! Он должен действовать!

Когда оба торговца оружием быстро вышли из дверей пакгауза и завернули за угол здания, Эван перебежал через проход — как один из самых истеричных террористов — и стал пробивать дорогу к двум хорошо одетым мужчинам, смешавшимся с возбужденной толпой на пристани. Вот он уже на расстоянии нескольких футов от Крэйтона Гринелла, затем — нескольких дюймов. Эван вытащил из ножен, висящих у него на поясе, нож с длинным лезвием, стремительно схватил левой рукой американского юриста за шею и заставил его повернуться. Они очутились лицом к лицу.

— Вы! — вскрикнул Гринелл.

— Вот тебе за умирающего старика и за тысячи других, которых ты убил!

Вонзив нож в живот законника, Кендрик быстрым движением вспорол его до самой груди. Гринелл упал на обшивку пирса, кишащего террористами, не подозревающими, что один из главных террористов убит и валяется у их ног.

Хаменди! Он убежал вперед, позабыв о своем спутнике, думая только об одном: поскорее добраться до машины, которая доставит его к самолету с антирадарной установкой, и вылететь из Южного Йемена, пересекая враждебные границы. Он не должен добраться до машины!

Торговцу смертью нельзя больше позволять сеять смерть где бы то ни было! Эван буквально пробивал себе дорогу в бешеном водовороте на пристани, среди криков и ругани. От основания пирса отходила широкая бетонная полоса. Она спускалась вниз, к проселочной дороге, где дожидался своего хозяина русский «ЗИЛ». Легкий дымок говорил о том, что машина заведена и ждет беглецов. Хаменди был уже в нескольких ярдах от спасительного убежища! Кендрик призвал на помощь все свои силы и побежал по бетонному спуску. Ноги вот-вот готовы были ему отказать, и они действительно отказали за двадцать футов от «ЗИЛа», как раз в тот момент, когда Хаменди приблизился к дверце. Лежа на дорожке, с трудом удерживая оружие в дрожащих руках, Эван выстрелил, затем еще раз и еще.

Абдель Хаменди, король торговцев оружием, схватился за горло и упал на землю.

Это еще не все, промелькнуло в голове у Кендрика. Ему предстоит сделать еще кое-что! Он сполз вниз по бетонному спуску, полез в карман и достал оттуда карту, которой Голубой снабдил каждого из них на тот случай, если придется действовать порознь, и на случай возможного бегства. Он оторвал от нее клочок, вынул из другого кармана маленький тупой карандашик и написал по-арабски следующее:

«Обманщик Хаменди мертв. Скоро так будет со всеми торговцами, ибо повсюду нас стали предавать, как вы это видели сегодня своими глазами. Везде они подкуплены Израилем и Великим Сатаной Америкой, чтобы продавать нам негодное оружие. Везде и всюду. Свяжитесь повсюду с нашими братьями и передайте им то, что я вам сообщил, и то, чему вы были свидетелями сегодня. С этого дня нельзя доверять никакому оружию. Писал тайный друг, который знает».

Ощущая боль во всем теле, словно у него открылись раны, нанесенные ему на мексиканском острове, Эван поднялся на ноги и побежал так быстро, как только мог, назад, в гневную, вопящую толпу, к дверям пакгауза. Истерически взывая к Аллаху по поводу смерти брата, он простерся ниц перед маленькой группкой лидеров, к которой теперь присоединились предводители из долины Бекаа в Ливане. Когда к нему протянулись руки, чтобы утешить, он сунул в них записку, затем неожиданно вскочил на ноги, выбежал, причитая, из дверей пакгауза и затерялся в толпе, теперь уже стенающей и коленопреклоненно оплакивающей валяющиеся повсюду изуродованные трупы. И тут он услышал звуки, повергшие его в панику. Это были низкие корабельные гудки — сигналы к отплытию. Он ринулся сквозь рыдающую толпу в отдаленный конец пирса, где увидел Калехлу и Ахмета, стоящих у трапа и что-то кричащих людям на палубе.

— Где тебя черти носили? — в ярости закричала Рашад.

— Они проделают обратный путь лежа! — выкрикнул Кендрик, в то время как Ахмет втолкнул их обоих на трап, который по его сигналу стал подыматься.

— Хаменди? — спросила Калехла.

— И Гринелл…

— Гринелл? — воскликнула агент из Каира, когда они все трое, пошатываясь, поднимались по трапу.

— Ну и умник же вы, конгрессмен, — прорычал молодой султан Омана, втаскивая их на палубу корабля, уже отчаливающего от пирса. — Еще тридцать секунд, и вы остались бы на берегу. В любую минуту толпа могла обернуться против нас, а я не стал бы рисковать жизнью всех этих людей!

— Боже, вы действительно повзрослели.

— Все мы делаем, что нам положено, когда приходит наш черед… Так что же там с Хаменди и этим, как там его?

— Я убил их.

— Вот так просто, — вымолвил Ахмет, с трудом переводя дыхание, но внешне спокойно.

— Все мы делаем, что нам положено, когда приходит наш черед, ваше высочество.

* * *

Джеральд Брайс вошел в кабинет, оснащенный компьютерами, в своем доме в Джорджтауне и направился прямо к процессору. Он уселся перед экраном и повернул выключатель; зажегся экран, и он набрал код. В ответ на экране сразу же засветились зеленые буквы:

Ультрамаксимальная безопасность.

Перехватов не обнаружено.

Приступайте.

Молодой, поразительно красивый эксперт улыбнулся и продолжал печатать.

«Я сейчас прочел все совершенно конфиденциальные материалы, поступившие в ЦРУ и предназначенные только для М. Дж. Пэйтона. Говоря в двух словах, доклад просто невероятный, и уже видны результаты проведенной операции. На сегодняшний день, спустя всего две недели после событий в Южном Йемене, убиты семь наиболее крупных торговцев, и, по имеющимся сведениям, поток оружия на Ближний Восток сократился на шестьдесят процентов. Наш человек непобедим. Тем более, учитывая предыдущую информацию, которой мы обладаем, мы должны заставить — повторяю — заставить Белый Дом прислушиваться к нам в том случае, когда мы желаем, чтобы наш голос был услышан. Потому что независимо от результата, положительного или отрицательного, действия администрации прямо или косвенно связываются с убийством, терроризмом, коррупцией и на самом деле находятся на грани того, что называется преступлением против человечества. Как все мы полагаем, над Белым Домом должна стоять благотворная, бескорыстная, самоотверженная сила, способная придать его действиям нужное направление, а средством к осуществлению этой власти является знание сокровенных тайн любой администрации. В этом отношении мы преуспели настолько, что это и не снилось нашим предшественникам. Если существует Бог, пусть он дарует нам и нашим преемникам искренность и верность в наших убеждениях. Предпоследнее, о чем я хочу сказать: меня поражает, что название Инвер Брасс по своему звучанию напоминает медицинский термин „внутривенный“. Я полагаю, что сходство это не случайно. И, наконец, я сейчас работаю сразу над несколькими проектами и буду держать вас в курсе событий».

На Багамах, у побережья Глориус Гэй, в роскошном кабинете на яхте сидел большой черный человек, внимательно следя за расположенным перед ним экраном компьютера. Он улыбался тому, что читал. Инвер Брасс была в надежных руках, в руках молодого человека с громадным интеллектом, который у него сочетался с порядочностью и жаждой превосходства. Гидеон Логан, разбогатев, потратил большую часть своей сознательной жизни, работая на благо собственного народа, даже когда ему пришлось скрыться из виду, превратясь в безгласного, незаметного родезийского чиновника как раз в то время, когда Родезия превратилась в Зимбабве. И сейчас он испытывал подлинное облегчение, которое наступает с достижением главного, решающего успеха. Его время, как и время Маргарет Лоувел и старого Джекоба Менделя, заканчивалось. Будучи смертными, они должны были уступить свое место другим; и этот молодой человек, этот обаятельный благородный молодой гений подберет достойных последователей. Нация и весь мир станут лучше.

Время делало свое дело.

Джеральд Брайс не спеша выцедил привычный стакан мадеры и вернулся к компьютеру. Он находился в приподнятом состоянии духа по нескольким причинам, не последней из которых было то, что он называл «блистательным братством». И самое удивительное — его неизбежность была вполне в порядке вещей. Возникновение их братства было предопределено целым рядом вполне обычных причин — встречей людей со сходными интересами, но интересы эти касались таких сфер, которые требовали превосходства интеллекта и, говоря по правде, некоторого снисхождения к обществу, управляемому посредственностями. Одно вытекало из другого, всегда косвенно, но тем не менее неотвратимо.

Когда позволяло время, Брайс читал лекции и проводил семинары. Его, общепризнанного лидера в области вычислительной техники, везде очень охотно приглашали. Он был достаточно осторожен и не склонен публично обнародовать важнейшие результаты своих исследований. Однако каждый раз находился обладающий незаурядным интеллектом человек, который улавливал направление и ход его мыслей. В Лондоне, Стокгольме, Париже, Лос-Анджелесе и Чикаго — в Чикагском университете. Эти несколько человек были им подвергнуты такому тщательному обследованию, какого они не могли себе вообразить, и к настоящему времени с четырьмя из них была установлена связь. На горизонте вырисовывались слабые, но уже вполне определенные очертания новой Инвер Брасс. С наиболее выдающимся из этих четырех он должен был связаться сейчас.

Брайс набрал код, нажал на клавишу с надписью «Адендум» и прочел на экране:

Спутниковая связь.

Мод-Салахуддин. Бахрейн.

Прием.

47

Эммануэль Уэйнграсс ставил в тупик медицинских специалистов, особенно из Центра по контролю за заболеваниями в Атланте. Не то чтобы он выздоравливал, этого не было, как не было и изменений в терминальном статусе вирусной инфекции. Однако очевидных изменений к худшему не наблюдалось; вернее, они происходили гораздо медленнее, чем ожидалось. Доктора вовсе не утверждали, что течение болезни приостановлено; они просто находились в замешательстве. Патолог из Денвера выразил это так:

— Давайте представим себе шкалу от одного до минус десяти. Минус десять — предельное время. Так вот, время старика остановилось где-то около минус шести и дальше не опускается.

— Но вирус все еще там, — сказал Кендрик, прохаживаясь вместе с Калехлой и доктором по саду у дома в Колорадо, где Менни не мог их слышать.

— Он свирепствует. Нам так и не удалось ничего с ним поделать.

— Может быть, это из-за сигарет, которые ему удавалось стащить, и из-за виски, которое он тайком выпивал, — предположила Калехла.

— Не может быть, — удивленно произнес озадаченный патолог.

Эван и Калехла переглянулись и кивнули в знак подтверждения.

— Он воинствующий жизнелюб, — пояснил Кендрик, — и, вероятно, потому до сих пор жив. У него в голове больше мудрости, чем у любого, кого мне доводилось встречать. И кроме того, поскольку по прогнозам жить ему осталось совсем мало, то нельзя сказать, чтобы мы не спускали с него глаз.

— Пожалуйста, поймите меня, конгрессмен, я не хочу подавать вам ложную надежду. Для тяжело больного восьмидесятишестилетнего старика…

— Восьмидесятишестилетнего? — воскликнул Эван.

— А вы не знали?

— Нет. Он говорил, что ему восемьдесят один!

— Я думаю, он сам в это поверил или, по крайней мере, смог себя убедить. Он из того сорта людей, у которых, после того, как им стукнет шестьдесят, в следующий день рождения исполняется пятьдесят пять. Ничего плохого в этом нет, но нам понадобилась полная история болезни, и поэтому мы запросили Нью-Йорк. А вы знаете, что к тридцати двум годам он был уже трижды женат?

— Уверен, что жены до сих пор его дожидаются.

— О нет, они все уже скончались. Атланта затребовала и их истории болезней — возможно, они предполагали латентные сексуально обусловленные осложнения или что-то в этом роде.

— А им не пришло в голову запросить еще и Лос-Анджелес, Париж, Рим, Тель-Авив, Эр-Рияд и все Эмираты? — сухо спросила Калехла.

— Замечательно, — мягко, но выразительно промолвил патолог, очевидно, взвешивая все в уме с медицинской точки зрения и, вероятно, даже немного завидуя. — Ну что ж, мне пора. Я должен быть в Денвере не позже полудня. И разрешите мне поблагодарить вас, конгрессмен, за предоставленный в мое распоряжение самолет. Это сэкономило мне массу времени.

— Иначе и быть не могло, доктор. Я ценю все, что вы делаете, и все, что уже сделали.

Патолог выдержал паузу, глядя на Эвана.

— Я только что сказал «конгрессмен», мистер Кендрик. Возможно, мне следовало сказать «господин вице-президент», ведь я, как и большинство в нашей стране, верю, что вы им будете. По правде говоря, если вы не станете баллотироваться, то я не пойду голосовать. И должен вам заметить, что таково мнение многих моих друзей и коллег.

— Это никуда не годная позиция, доктор. Кроме того, вопрос еще не решен… Пойдемте, я провожу вас до автомобиля. Калехла, посмотри, что там делает наш сибаритствующий юноша, и проверь, не принимает ли он ванну с какой-нибудь кислятиной?

— Ты думаешь, если он это делает, то я туда войду?.. Ну ладно, проверю. — Рашад пожала руку патологу из Денвера. — Благодарю вас за все, — сказала она.

— Умоляю вас, постарайтесь убедить этого молодого человека в том, что он действительно должен стать нашим следующим вице-президентом.

— Повторяю, — промолвил Кендрик, ведя врача вдоль газона к подъездной дорожке. — Вопрос еще далеко не решен, доктор.

— Вопрос должен быть решен! — прокричал Эммануэль Уэйнграсс со своего шезлонга на закрытой веранде. Конгрессмен и Калехла сидели на своем обычном месте на кушетке, так чтобы старый архитектор мог их видеть. — Что ты себе думаешь? Что все уже кончено? Болингер и его фашиствующие молодчики ушли, и нет никого, кто бы занял их место? Неужели ты настолько глуп?

— Прекрати, Менни, — сказал Эван. — У нас с Лэнгфордом Дженнингсом слишком много расхождений в самых разных областях. Поэтому вряд ли он будет себя хорошо чувствовать с таким человеком, как я, который к тому же, в случае необходимости, должен будет сменить его на его посту. А меня страшит сама мысль об этом.

— Лэнгу все это известно, — сказал Уэйнграсс.

— Лэнгу?

Архитектор пожал плечами.

— Ну что же, вы все равно скоро об этом узнаете…

— Скоро узнаем о чем?

— Дженнингс, можно сказать, напросился сюда на ланч несколько недель назад, пока вы с моей прелестной дочерью улаживали дела в Вашингтоне… Так что мне оставалось делать? Спросить президента Соединенных Штатов, не может ли он немножко подождать?

— О черт! — воскликнул Кендрик.

— Перестань, дорогой, — вмешалась Калехла. — Это очаровательно, в самом деле очаровательно.

— Продолжай, Менни! — крикнул Эван.

— Ну, мы с ним говорили о многих вещах — он не интеллектуал, что верно, то верно, но все хватает на лету и видит всю картину в целом, этого у него не отнимешь.

— И вы посмели за меня ходатайствовать?

— Но я же твой отец, неблагодарный ты идиот! Единственный отец, которого ты знал! Без меня ты бы все еще возился с теми зданиями для саудовцев и гадал, сможешь ли покрыть свои расходы. Не говори о том, что я смею или не смею, — твое счастье, что я посмел, — лучше поговорим о твоих обязательствах по отношению к другим… Ну ладно, ладно, мы не смогли бы сделать того, что сделали без твоего оружия и твоей силы, но я там был, а потому выслушай меня.

В раздражении Кендрик закрыл глаза и откинулся на кушетку. Случайно Калехла заметила, что Уэйнграсс делает ей знаки. Его губы беззвучно шевелились, и по их усиленной артикуляции легко угадывались слова: «Это игра. Я знаю, что делаю». В ответ она смогла лишь в замешательстве взглянуть на старика.

— Хорошо, Менни, — сказал Эван, открыв глаза и уставившись в потолок. — Я слушаю.

— Вот так-то лучше. — Уэйнграсс подмигнул агенту из Каира и продолжал: — Ты можешь уйти, и никто не имеет права ни в чем тебя упрекнуть, потому что мы тебе многим обязаны, а ты не обязан никому и ничем. Но я тебя хорошо знаю, дружок, и знаю, что в характере твоем есть одна черточка, от которой ты тщетно пытаешься избавиться, ибо она — твоя неотъемлемая часть. Короче говоря, ты терпеть не можешь прогнивших людей — разумеется, за исключением больных стариков. И очень хорошо, что в этом сумасшедшем мире существуют такие парни, как ты; уж слишком много вокруг людей другого типа… Но все дело в том, что мало кто из таких, как ты, может что-нибудь сделать, потому что никто их не слушает. Да и с какой стати? Кто они такие? Смутьяны? Свистуны? Ничего не стоящие агитаторы?.. От них нетрудно отделаться. Их увольняют с работы, не дают им продвинуться, а если они не угомонятся, привлекают к суду, где марается и выворачивается наизнанку вся их жизнь — для ловких, хорошо оплачиваемых юристов это не составляет никакого труда. В лучшем случае это кончается одиннадцатой статьей, и в результате — ни жены, ни детей, а бывает и хуже. Они могут оказаться под колесами грузовика или на рельсах подземки в самое неподходящее время… К тебе же, напротив, все прислушиваются — взгляни на свой рейтинг: да ты же кардинал в стране, если предположить, что Лэнгфорд Дженнингс — папа, и ни единая живая душа не посмеет привлечь тебя к суду, не говоря уже о Конгрессе. Так что у тебя появится редкая возможность, взобравшись на вершину, говорить от имени множества людей, оставшихся внизу, которых никто не желает слушать. Лэнг поддержит тебя во всем…

— Опять Лэнг, — пробормотал Кендрик, прерывая его речь.

— Я тут ни при чем! — воскликнул Уэйнграсс, простирая вперед руки. — Я начал самым подобающим образом, обращаясь к нему «господин президент», спросите у сиделок, которые прямо-таки обомлели, как только он вошел — в нем, конечно, что-то есть, скажу я тебе. Как бы то ни было, после того, как мы пропустили по стаканчику виски и девушки вышли, он сказал, что я произвожу на него отрадное впечатление, и предложил называть его Лэнгом, отбросив все формальности.

— Менни, — вмешалась Калехла, — а почему президент сказал, что вы производите на него отрадное впечатление?

— Потому что в разговоре я мимоходом упомянул, что это новое здание, которое они возводят на какой-то там авеню — об этом было в «Нью-Йорк таймс», — не Бог весть что, и ему не следовало бы поздравлять архитектора по телевидению. Внешняя отделка и оформление выполнены в неоклассическом стиле, и поверь мне, такое сочетание ни к черту не годится. И кроме того, откуда ему, президенту, знать, что расходы на подобные сооружения не стоят и трети того, что за них запрашивают. Лэнг пообещал разобраться с этим делом.

— Ну и ну… — промолвил Эван упавшим голосом.

— Но вернемся к тому, в чем я пытаюсь тебя убедить, — сказал Уэйнграсс. Его лицо внезапно стало очень серьезным, он пристально взглянул на Кендрика и сделал паузу, несколько раз глубоко вдохнув. — Вероятно, ты уже сделал достаточно и можешь уйти и жить здесь счастливо с моей арабской дочерью, зарабатывая много денег. Ты уже завоевал уважение всей страны, а отчасти и мира. Но, может быть, тебе все же следует подумать. Ведь тебе предоставляется возможность, которая мало кому выпадает. Вместо того чтобы преследовать людей, погрязших в коррупции, когда уже причинено много зла и погублено много жизней, ты сможешь остановить их, пока они еще не вступили в грязную игру — по крайней мере, некоторых из них, а возможно, и многих, — находясь на вершине власти. Все, о чем я тебя прошу, это чтобы ты выслушал Дженнингса. Послушай, что он тебе скажет.

Их взгляды встретились.

— Я позвоню ему и попрошу о встрече, хорошо? — сказал Эван.

— В этом нет необходимости, — ответил Менни. — Все улажено.

— Что?

— Он будет завтра в Лос-Анджелесе в «Сенчери Плаза» на обеде по поводу учреждения стипендиального фонда в честь покойного государственного секретаря. Он выкроил свободное время перед обедом и ждет тебя в отеле в семь часов. Тебя тоже, дорогая, он на этом настаивает.

Оба стража секретной службы в вестибюле, ведущем к президентским апартаментам, знали конгрессмена в лицо. Они кивнули в знак приветствия ему и Калехле, и тот, что был справа, дернул за кольцо от звонка. Минуту спустя Лэнгфорд Дженнингс открыл дверь. У него было бледное и изможденное лицо, а под глазами виднелись темные круги. Он попытался было изобразить свою знаменитую ухмылку, но не смог ее удержать. Вместо этого он приветливо улыбнулся и протянул руку.

— Хелло, мисс Рашад. Для меня большая честь и удовольствие видеть вас. Прошу вас, входите.

— Благодарю вас, господин президент.

— Эван, я рад снова с вами повстречаться.

— Рад видеть вас, сэр, — сказал Кендрик, отмечая про себя, что Дженнингс заметно постарел с момента их последней встречи.

— Садитесь, пожалуйста.

Президент провел их в гостиную к двум кушеткам, расположенным друг против друга, между которыми находился большой круглый сервированный кофейный стол.

— Присаживайтесь, — повторил он, жестом указывая на кушетку справа, а сам направился к той, что слева. — Мне доставляет удовольствие смотреть на красивых людей, — добавил он, когда все они расселись. — Мои недоброжелатели, наверное, сказали бы, что это еще одно доказательство присущей мне поверхностности, но Гарри Трумэн однажды заявил, что лучше смотреть на голову лошади, чем на ее зад, поэтому я остаюсь при своем… Извините за грубость, леди.

— Я не услыхала ничего предосудительного, сэр.

— Как Менни?

— Упорно сражается, хотя победителем ему не быть. Как я понял, вы посетили его несколько недель тему назад.

— Это было дурно с моей стороны?

— Вовсе нет, но с его стороны было не слишком хорошо ничего не сказать мне об этом.

— Это была моя идея. Я хотел предоставить нам обоим — вам и себе — время для размышления. Что касается меня, то мне нужно было узнать о вас больше, чем написано на нескольких сотнях страниц. Поэтому я и прибег к единственному источнику, имеющему для меня смысл. Я попросил Менни помолчать до поры до времени. Приношу свои извинения.

— Не за что, сэр.

— Уэйнграсс — мужественный человек. Он знает, что умирает, и обращается со смертью, как со статистиком на строительных торгах. Я не надеюсь дожить до восьмидесяти одного года, но если доживу, то хотел бы иметь его мужество.

— До восьмидесяти шести, — ровным голосом уточнил Кендрик. — Я тоже думал, что ему восемьдесят один, но вчера мы обнаружили, что ему восемьдесят шесть.

Лэнгфорд Дженнингс пристально взглянул на Эвана, затем, словно конгрессмен отпустил сейчас необыкновенно остроумную шутку, откинулся на кушетку и тихо, но от всего сердца рассмеялся.

— Что здесь смешного? — спросил Кендрик. — Я знаю его вот уже двадцать лет, но он никогда и словом не обмолвился о своем настоящем возрасте.

— Это совпадает с тем, что он мне сказал, — пояснил президент. — Не хочу утомлять вас подробностями, но он указал мне на некоторые упущения — и был чертовски прав, поэтому я предложил ему должность. Он ответил: «К сожалению, Лэнг, я не могу ее принять. Вышло бы так, словно я вас подкупил. Мне не хотелось бы обременять вашу совесть».

— Он большой оригинал, мистер президент, — сказала Калехла.

— Да, они загубили человека особого склада…

Лицо Дженнингса приняло серьезное выражение. Он взглянул на Рашад.

— Ваш дядюшка Митч передает вам привет.

— Да?

— Пэйтон покинул меня час назад. К сожалению, ему пришлось срочно возвратиться в Вашингтон, но во вчерашнем разговоре со мной по телефону он настоял на том, чтобы вылететь сюда. Он хотел непременно повидать меня до того, как я встречусь с конгрессменом Кендриком.

— Почему? — обеспокоенно спросил Кендрик.

— Он наконец поведал мне всю историю об Инвер Брасс. Ну, разумеется, не всю, потому что всего мы просто не знаем. После смерти Уинтерса и Варака мы, вероятно, уже никогда не узнаем, кто вскрыл архивы Омана, да это теперь и ни к чему. С Инвер Брассом покончено.

— А до этого он вам ничего не сообщал? — Кендрик был поражен. Он вспоминал Ахмета, который говорил, что не уверен, что Дженнингс знает все, о чем Пэйтон ему рассказал.

— Митч честно заявил о своем намерении подать в отставку, но я ее не принял… Он сказал, что если бы я узнал эту историю раньше, то отмел бы все предложения, связанные с вашей кандидатурой на пост моего заместителя. Не скрою, возможно, так бы и случилось. Наверняка я пришел бы в ярость. Но сейчас это не имеет значения. Я узнал все, что хотел узнать, и вы не только не выбыли из борьбы, вы получили национальный мандат, конгрессмен.

— Господин президент, — запротестовал Эван, — это все искусственно…

— Как, черт побери, представлял себе Сэм Уинтерс то, что он делал? — решительно перебил Кендрика Дженнингс. — Мне наплевать на их высокие побуждения; он позабыл об уроках истории, о которых должен был бы помнить больше, чем все остальные. Как только какая-то группа избранных, пусть с самыми благородными целями, начинает считать себя стоящей выше воли народа и втайне начинает манипулировать этой волей, ни перед кем при этом не отчитываясь и не неся никакой ответственности, она приводит в движение адски опасную машину. Потому что стоит только одному или двум из этих высших существ убедить остальных, или заменить остальных, или пережить остальных, и республика окажется на краю гибели. Эта высокородная Инвер Брасс Уинтерса на самом деле ничуть не лучше, чем болингеровский клан головорезов. В том и в другом случае они хотели, чтобы все шло только одним путем — тем, который устраивал их.

Эван рванулся вперед.

— Именно по этой причине…

У входа в президентские апартаменты зазвонил звонок, вернее, прозвучали четыре коротких звонка подряд, каждый не дольше полсекунды. Дженнингс поднял руку и посмотрел на Калехлу.

— Это по вашей части, мисс Рашад. То, что вы только что слышали, — код.

— Что-что?

— Ну, конечно, он не Бог весть какой сложный, но работает. Он говорит мне о том, кто стоит за дверью. И этот «кто» в данном случае — один из самых ценных моих помощников в Белом Доме… Войдите!

Дверь отворилась, и на пороге появился Джеральд Брайс. Он вошел в комнату и плотно затворил за собой дверь.

— Извините за вторжение, господин президент, но я только что получил сообщение от Бейджинга и узнал то, что вы хотели.

— С этим можно подождать, Джерри. Разрешите мне представить вас…

— Джо? — имя сорвалось у Кендрика с языка, и в памяти всплыл военный самолет, летящий в Сардинию, и красивый молодой специалист из Госдепартамента.

— Хелло, конгрессмен, — промолвил Брайс, подходя к кушетке. Он обменялся с Кендриком рукопожатием и кивнул головой Калехле.

— Мисс Рашад.

— Все правильно, — вмешался Дженнингс. — Джерри говорил мне, что он подбросил вас на самолете, когда вы летели в Оман… Не хотелось бы его захваливать, но ему нет равных, когда речь идет о компьютерной связи и ее засекречивании. Митч Пэйтон украл его у Френка Свана из Госдепартамента, а я украл его у Митча. Того, кому сейчас удается заполучить толковых секретарей, ожидает большое будущее.

— Вы необыкновенно любезны, сэр, — промолвил Брайс. — Что касается Бейджинга, то его ответ утвердительный. Должен ли я подтвердить ваше предложение?

— Еще один код, — пояснил Дженнингс, ухмыляясь. — Я настоятельно предлагаю нашим ведущим банкирам быть пощедрее в Гонконге и посуровее с китайскими банками, в которых сейчас сосредоточено девяносто семь процентов перемещенного капитала. Разумеется, в обмен на…

— Господин президент, — прервал его Брайс со всей возможной учтивостью, но с предостерегающими нотками в голосе.

— Ох, прости, Джерри. Я знаю, что это большой секрет и все такое прочее. Но я надеюсь, что в скором времени для конгрессмена не будет существовать никаких секретов.

— Кстати, сэр, — продолжал эксперт Белого Дома по связи, взглянув на Кендрика и чуть заметно улыбнувшись, — в отсутствие вашего политического штаба здесь, в Лос-Анджелесе, я сегодня вечером одобрил заявление вице-президента Болингера об отставке. Это соответствует вашим намерениям.

— Он собирается сниматься на телевидении?

— Не совсем так, господин президент. На он действительно заявил, что намеревается посвятить жизнь борьбе с голодом на планете.

— Если я обнаружу, что хоть одна мать украла шоколадку для ребенка, остаток своей жизни он проведет в Ливенворте.

— Бейджинг, сэр. Следует ли мне подтвердить?

— Ну, разумеется, и прибавьте мою благодарность этим ворам.

Брайс кивнул Кендрику и Калехле и вышел, плотно затворив за собой дверь.

— Так на чем мы остановились?

— На Инвер Брассе, — ответил Кендрик. — Они меня создали и специально выставили перед публикой таким, каким я не являюсь. В этих обстоятельствах мое назначение вряд ли можно назвать волей народа. Это скорее шарада.

— Это вы — шарада? — спросил Дженнингс.

— Вы знаете, о чем я говорю. Я никогда об этом не думал и не хотел этого. Как вы сами только что прекрасно изложили, мною манипулировали в предвыборной гонке и просто запихивали меня каждому в глотку. Я не одержал победы и не пришел к ней нормальным политическим путем.

Лэнгфорд Дженнингс в раздумье пристально, изучающе глядел на Кендрика; воцарилась напряженная тишина.

— Вы неправы, Эван, — произнес наконец президент. — Вы одержали победу, и вы ее заслужили. Я не говорю об Омане и Бахрейне или даже об этом все еще не завершенном деле в Южном Йемене. Эти события просто свидетельствуют о личном мужестве и самоотверженности, которые с самого начала были использованы, чтобы привлечь к вам внимание. Нет никакой разницы между героем войны и астронавтом, и вы совершенно закономерно оказались на авансцене, Я только, как и вы, возражаю против способа, каким это было сделано, потому что это совершалось втайне, людьми, которые нарушали законы и, хотя и ненамеренно, губили чужие жизни, скрываясь при этом за надежной завесой. Но они — это не вы, вас среди них не было… Вы завоевали этот город, потому что сказали то, что следовало сказать, и страна вас услышала. Никто не смонтировал эти телевизионные кадры, и никто не вкладывал слова в ваши уста. Вы задали вопросы, на которые не последовало надлежащих ответов, и против вас ополчилось множество бюрократов, привыкших делать все так, как они считают нужным, и не предполагавших, что кто-то может вывести их на чистую воду, раз они спаяны круговой порукой. И, наконец, это говорю вам я, Лэнг Дженнингс из Айдахо. Вы спасли нацию от моих наиболее рьяных приверженцев, вернее сказать — фанатиков. Они столкнули бы нас на дорогу, о которой даже подумать страшно.

— Вы бы неизбежно сами их разоблачили. Когда-то где-то кто-то из них обязательно зашел бы слишком далеко, пытаясь завлечь вас туда же, и вы раскрыли бы их всех. Я видел в Овальном кабинете человека, который пытался на вас опираться, и он почувствовал, что дерево вот-вот упадет, придавив его собой.

— О, Герб Дэнисон, и эта медаль… — Знаменитая во всем мире президентская ухмылка тотчас же вернулась к нему, и он рассмеялся. — Герб был упрям, но безвреден, и он делал множество вещей, которыми я терпеть не мог заниматься. Сейчас он ушел, Овальный кабинет предоставил ему такую возможность. Он получил приглашение от одной из старейших фирм на Уолл-стрит, из тех, в которых все состоят членами закрытого клуба, куда никто, кроме них, не имеет доступа. Нас с вами туда не пустили бы. Так что он вернулся назад к денежным тузам. Герб наконец получил звание полковника, чего он всегда так хотел.

— Прошу прощения? — переспросил Кендрик.

— О, ничего, не обращайте внимания. Национальная безопасность, государственный секрет и все такое прочее.

— Тогда давайте скажем прямо то, что мы оба знаем, господин президент. Я не обладаю соответствующей квалификацией.

— Квалификацией? Кто, во имя неба или ада, обладает квалификацией для моей работы? Да никто!

— Я не говорил о вашей работе…

— И напрасно, — оборвал его президент.

— Я чрезвычайно далек от этого и совершенно к этому не готов. И никогда не буду готов.

— Вы готовы уже сейчас.

— Что?

— Выслушайте меня, Эван. Я не обманываю себя. Я хорошо сознаю, что не обладаю ни воображением, ни интеллектуальными способностями Джефферсона, Адамса или Медисона, Линкольна, Вильсона или Гувера — да, я сказал — Гувера, этого блистательного злоумышленника, — или ФДР[17], Трумэна, Никсона, — да, Никсона, чей изъян заключался в его характере, а не в его геополитических воззрениях, — или Кеннеди, или даже великолепного Картера, который был слишком умен для хорошей политики. Но сейчас мы вступили в совершенно другую эпоху. Рыбы уступили место Водолею, век расцвета телевидения, немедленная, мгновенная связь. Чем я действительно обладаю, так это доверием людей, потому что они видят и слышат человека. Я вижу упадок духа нации, погруженной в самобичевание, и это рождает во мне гнев. Черчилль как-то сказал, что демократия может иметь множество недостатков, но это лучшая система, которую изобрело человечество. Я верю в это и верю во все банальные стереотипы, гласящие, что Америка — самая великая, самая сильная и самая великодушная страна на Земле. Можете назвать меня мистером Простаком, но я действительно в это верю. И люди это видят и слышат, так что мы вовсе не так уж плохи… Все мы видим в других свое отражение. Я наблюдал за вами, слушал вас, прочел все, что говорили о вас другие, и имел длительную беседу со своим другом Эммануэлем Уэйнграссом. При всем моем скептицизме я пришел к убеждению, что эта работа как раз для вас, хотите вы того или нет.

— Господин президент, — мягко перебил его Кендрик. — Я ценю все, что вы сделали для нации, но если быть откровенным до конца, то между нами существуют большие различия. В некоторых областях вы проводите политику, которую я никак не смогу поддержать.

— Боже мой, я вовсе не прошу вас об этом!.. Ну, разумеется, на людях я предпочел бы, чтобы вы были посдержаннее, когда речь идет о спорном предмете. Я верю вам, Эван, и не хочу вас потерять. Убедите меня. Скажите мне, где я неправ, — без страха и лести, — это как раз то, что нужно! Я знаю, что меня иногда заносит, и в таких случаях меня следует вовремя остановить. Спросите мою жену. Два месяца назад, после последней пресс-конференции, я поднялся в нашу кухню в Белом Доме и, конечно, надеялся услышать что-то вроде поздравлений. Взамен услыхал: «Ты что же, в самом деле, себе воображаешь? Что ты — Людовик Четырнадцатый со всеми королевскими регалиями? У тебя не больше соображения, чем у осла!» А моя дочь, которая как раз у нас гостила, пообещала подарить мне на день рождения учебник грамматики… Я не преувеличиваю свои возможности, Эван, но я знаю, на что способен, в особенности если моими советниками будут лучшие люди. Вы вычистили всю грязь. А теперь приступайте к работе.

— Повторяю, я не гожусь для этого.

— Народ считает, что годитесь, и я такого же мнения. Не обманывайте себя, вас могли вынудить баллотироваться, но отвергнуть вас — означало бы нанести оскорбление миллионам избирателей. Средства массовой информации ясно дали это понять.

— Средства массовой информации? Так вот из-за чего сыр-бор?

— Да, нравится нам это или нет, но теперь именно они зачастую определяют ход событий. И пусть уж лучше они поддерживают таких людей, как вы и я, чем таких, как Чингисхан или Адольф Гитлер. Несмотря на наши различия, мы все же стремимся спасать, а не разрушать.

Пришла пора Кендрику повнимательнее вглядеться в лицо президента Соединенных Штатов.

— Бог мой, да вы — волшебник!

— Это входит в арсенал моих профессиональных средств, господин вице-президент, — произнес Дженнингс, ухмыляясь. — Это да еще честность и стойкость в убеждениях.

— Не знаю, что и сказать. Право, не знаю.

— Зато я знаю, — вмешалась Калехла, беря Эвана за руку. — Я думаю, что офицеру Рашад следует подать в отставку.

— Да, вот еще что, — сказал президент Лэнгфорд Дженнингс, подняв брови. — Вы должны пожениться. Не подобает моему заместителю жить во грехе. Представляете, какой шум поднимут все эти евангелисты, которые приносят столько голосов, когда обнаружится истинное положение вещей? Это совершенно не соответствует моему имиджу.

— Вашему, господин президент?

— Да, господин вице-президент.

— Прекратите.

— Охотно, сэр. Но я хотел бы кое-что добавить, чтобы внести ясность в этот вопрос, — только, ради Бога, не говорите моей жене. После двух наших размолвок мы прожили вместе двенадцать лет, и у нас родилось двое детей. Мы обвенчались в Мехико за три недели до заключения конвенции. И на этот раз это действительно государственный секрет.

— Я никому не скажу, господин президент.

— Я знаю. Я верю вам и нуждаюсь в вас. И если мы станем работать рука об руку, это пойдет только на благо нашей нации — в особенности это касается вас.

— Я не уверен в этом, сэр, — сказал Эван Кендрик.

— Зато я уверен… господин вице-президент.

У входа в президентские апартаменты вновь зазвонил звонок. Четыре коротких прерывистых звонка, не более чем в полсекунды каждый.

Примечания

1

САВАК («SAVAK» — «Sazman-e Ettela’at va Amniyat-e Keshvar») — Министерство государственной безопасности Ирана времен правления шаха Мохаммеда Реза Пехлеви (1957–1979). (прим. ред. FB2)

2

Во-первых (исп.).

3

Во-вторых (исп.).

4

В-третьих (исп.).

5

В-четвертых (исп.).

6

Понятно, человек? (исп.).

7

По одному! Понятно? (итал.).

8

Сводник (итал.).

9

Кибуцы — коммуны, фермерские хозяйства в Израиле.

10

Сумасшедший (исп.).

11

Мертвый (исп.).

12

Ты понимаешь? (исп.).

13

Марониты — религиозная община христианского вероисповедания на Востоке (Ливан), сочетающая восточные традиции с христианством.

14

Маккавеи — семья священников-евреев, организовавших успешное восстание против Антиоха IV Селевкида.

15

Примечание редактора FB2:

В бумажном экземпляре книги, по-видимому в результате технической ошибки отсутствует заголовок и начало главы 38, поэтому принято решение вставить потерянный фрагмент из альтернативного перевода романа, автор перевода — Е. И. Николаева.

16

Джинджербред — имбирный пряник (прим. перев.)

17

Франклин Делано Рузвельт (Пер.)

Content

Роберт Ладлэм
Повестка дня — Икар

Книга первая

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Книга вторая

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Книга третья

45

46

47

Примечания