Дэвид Фостер Уоллес

Забвение

Посвящается Карен Карлсон и Карен Грин

David Foster Wallace

OBLIVION stories

Варианты некоторых из этих рассказов впервые появились в следующих изданиях, редакторам которых выносится наша благодарность и признательность: AGNI, Black Clock, Colorado Review, Conjunctions, Esquire, McSweeney’s, а также «Рассказы премии O. Генри 2002».

В одном или двух небольших отрывках из рассказа «Философия и зеркало природы» используется без указания прямой цитаты книга Гордона Грайса «Красные песочные часы: Жизнь хищников» (Delacorte Press, 1988). Цитата из «Уборной леди» Джонатана Свифта, приведенная в «Канале страданий», взята из книги Джонатана Свифта «Стихотворения».

Copyright © 2004 by David Foster Wallace

© Сергей Карпов, перевод, 2021

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Все рассказы в этой книге – вымысел. Все имена, люди, места и события полностью выдуманы. Там, где используются имена реально существующих знаменитостей и юридических лиц, это сделано исключительно с литературными целями и не является утверждением факта. Сходство с кем-то или чем-то реальным не подразумевается и абсолютно случайно.

Мистер Пышка

Затем Фокус-группа опять собралась в очередном конференц-зале на девятнадцатом этаже «Ризмайер Шеннон Белт Эдвертайзинг». Каждый участник вернул пакет с Индивидуальным профилем реакции модератору, который благодарил всех по очереди. Вдоль длинного конференц-стола стояли кожаные крутящиеся кресла; схемы рассадки не было. Для всех желающих выставили бутилированную родниковую воду и напитки с кофеином. Из окна с толстым тонированным стеклом, занимавшим всю наружную стену, с высоты открывался панорамный вид на северо-восток, отчего конференц-зал казался просторным и привлекательным, с более-менее природным освещением, что только радовало после тесных тест-кабинок с безликими флуоресцентными лампами. Пара участников Целевой Фокус-группы, рассаживаясь по удобным креслам, машинально ослабили галстуки.

На подносе в центре конференц-стола находились новые образцы продукта.

Модератор – как и тот, что этим утром вел большое собрание по Тестированию продукта и Начальной реакции перед тем, как всех членов разных Фокус-групп распределили по индивидуальным звуконепроницаемым кабинкам для заполнения Индивидуальных профилей реакции, – имел степени как по описательной статистике, так и по поведенческой психологии и работал в «Команде Δy» – передовой компании, занимавшейся исследованиями рынка, ее услугами «Ризмайер Шеннон Белт Эдв.» в последние годы пользовалась почти эксклюзивно. Этот модератор Фокус-группы был человеком плотного телосложения, с бледными веснушками, старомодной прической и дружелюбным, пусть и немного нервным, продуманно фамильярным поведением. У него за спиной, на стене рядом с дверью, висела белая доска для презентаций с легко стираемыми маркерами на алюминиевой полочке.

Пока все не расселись поудобнее, модератор рассеянно теребил краешки бланков ИПР в папке. Затем сказал: «Итак, еще раз спасибо за ваше участие, которое – как, уверен, мистер Маунс уже говорил вам этим утром, – является важным этапом в решении, какие новые продукты станут доступны для потребителей, а какие не станут». Он изящно, умело обводил взглядом весь стол так, что словно смотрел на каждого человека, – этот навык слегка противоречил застенчивому и в чем-то нервному языку его тела во время речи перед собравшимися. Четырнадцать членов Фокус-группы – из них все были мужчинами и многие выбрали себе напитки – ответили слабыми жестами: судя по выражению их лиц, участники далеко не на 100 % были уверены, что от них потребуется. По виду и ощущениям конференц-зал очень отличался от стерильной, почти лабораторной аудитории, где два часа назад проводились ТП/НР. Модератор – с традиционным карманным протектором, откуда торчали ручки трех разных цветов, – был в свежей рубашке в полоску, шерстяном галстуке и брюках оттенка какао, но без пиджака и без блейзера. Рукава он не закатывал. Его улыбка, как заметили несколько участников, казалась слегка болезненной, словно он перед кем-то извинялся. На той же стороне его рубашки, где висел бейджик с именем, к нагрудному карману был прикреплен большой значок или жетон со знакомой бренд-иконой «Мистера Пышки» – по-детски пухлым мультяшным лицом неопределенной расовой принадлежности с полузакрытыми глазами и выражением, которое каким-то образом передавало одновременно удовольствие, сытость и хищное желание. Весь его вид казался таким безобидным, что почти невозможно было не улыбнуться ему в ответ или не почувствовать воодушевление, – бренд-икону заказал и утвердил один из старших криэйторов «Ризмайер Шеннон Белт» больше десяти лет назад, когда региональная компания «Мистер Пышка» влилась в национальную корпорацию, быстро расширилась и диверсифицировалась от экстрамягкого хлеба и булочек для сэндвичей к круассанам, пончикам с начинками, пирожным и мягким кондитерским изделиям почти всех вообразимых видов; и без всяких заложенных посылов или ассоциаций, какие мог бы измерить по собранным данным или точно определить отдел демографии, грубоватое контурное личико стало одной из самых популярных, узнаваемых и наглядно успешных бренд-икон в американской рекламе.

Трафик на улице внизу был оживленным, как и торговля.

Однако этим светлым холодным ноябрьским днем 1995 года аккуратно отобранные и одобренные Фокус-группы собрались не по поводу бренд-иконы «Мистер Пышка». Сейчас третью фазу Фокус-тестирования проходил новый хай-концепт – пирожное с акцентом на шоколаде, выходящее под брендом «Мистер Пышка», изначально задуманное для розничной продажи в супермаркетах: в упаковках по двенадцать штук для продуктовых аутлетов верхнего сегмента, сперва на Среднем Западе и Северо-Восточном побережье, а затем, если данные по пробному рынку оправдают надежды родительской компании «Мистер Пышка», и по всей стране.

В центре конференц-стола на большом крутящемся серебряном подносе были сложены пирамидальной горкой 27 пирожных. Каждое было упаковано в герметичный трансполимерный материал, напоминавший бумагу, но рвавшийся как тонкий пластик, – такую же розничную упаковку применяли почти все американские изготовители кондитерских изделий с тех пор, как композит впервые ввел на рынок M&M Mars для запуска инновационной линейки «Милки Вей Дарк» в конце 1980-х годов. На упаковке нового продукта напечатан знакомый характерный бело-голубой узор «Мистера Пышки», но здесь Мистер Пышка округлил глаза и рот в карикатурной тревоге за последовательностью микротекстурированных черных полосок, напоминавших прутья тюремной решетки, вокруг двух из таких полосок или прутьев пухлые пальцы цвета теста сложились в универсальной позиции заключенных всего мира. Темные, исключительно плотные и влажные на вид пирожные в обертке были «Преступлениями!»® – их рискованное и многозначительное торговое название по замыслу одновременно и транслировало, и пародировало чувство греха/невзыскательности/преступления/порока, которое охватывало современного потребителя, ведущего здоровый образ жизни, из-за поглощения высококалорийного корпоративного снека. Также матрица ассоциаций в названии включала намек на взрослый возраст и взрослую независимость: было решено отказаться от сверхмилых, мультяшных названий с акцентом на буквах «м» и «у» множества других популярных пирожных ради реалистичности, так как наименование «Преступление!» изначально задумывалось и тестировалось для обращения к мужской ЦА в возрасте от 18 до 39 лет – самой вожделенной и пластичной демографической таргет-группе элитного маркетинга. Только двое из присутствующих участников Фокус-группы были старше 40: во время интенсивного демографического/поведенческого отсева, благодаря которому данные от Фокус-групп «Команды Δy» ценили столь высоко, команда технической обработки Скотта Р. Лейлмана проверила их профили не один, а целых два раза.

Вдохновленные, если верить слухам в агентстве, встречей-откровением креативного директора РШБ с так называемой «Шоколадной смертью» в кафе Ближнего Нортсайда, «Преступления!» тоже были шоколадными во всем – в начинке, глазури и тесте, – причем делали их из настоящего или десертного шоколада, а не обычного гидрогенизированного кокоса и кукурузного сиропа с витамином F, так что «Преступления!» считались не столько вариацией «Зингеров», «Динг-донгов», «Хо-хо» и «Шокодилов» от конкурентов, сколько их радикальным переосмыслением на престижном уровне. Увенчанный куполом цилиндр из бисквитного теста без добавления муки и со вкусом мальтита целиком покрывался слоем в 2,4 мм шоколадной глазури с высоким содержанием лецитина, произведенной с микропримесями сливочного масла, кокосового масла, горького шоколада, шоколадного ликера, ванильного экстракта, декстрозы и сорбитола (сравнительно дорогостоящей глазури, причем из-за одного только избытка масла в ней потребовались героические инновации в системах производства и проектировании – пришлось переоборудовать целую технологическую линию, переучить работников конвейера и пересчитать квоты производства и контроля качества более-менее с нуля), а также затем эта высококачественная глазурь вводилась под высоким давлением кулинарным шприцем в полый овал в центре каждого «Преступления!» размером 26 на 13 мм (центр, который, например, в продуктах «Хостесс инк.» был наполнен, по сути, сахарным взбитым лярдом), в результате чего на выходе получалась двойная доза ультранасыщенной глазури почти ресторанного качества, чей центральный кармашек – учитывая, что взаимодействие тонкого слоя внешнего покрытия с воздухом придавало слою твердый, но растворяющийся марципановый характер традиционной глазури, – казался еще насыщеннее, плотнее, слаще и преступнее, чем внешняя глазурь – которая, согласно большинству ИПР и РРГ на полевых тестах конкурентов, считалась самой любимой частью у потребителей. (На кассетах о поведенческой серии испытаний по двойному слепому методу 1991/92 гг. от «Чиэт/Дэй IB», ведущего агентства компании «Хостесс», показано, что больше 45 % молодых потребителей большими сухими неровными хлопьями снимают матовую глазурь с «Хо-хо» и едят только ее, пока само пирожное бюджетного сегмента остается дальше каменеть на крутящихся подносах, – якобы клипы из этой серии вошли в изначальный питч РШБ для ребят из отдела развития дочерних продуктов в родительской компании «Мистера Пышки»).

Согласно нестандартному решению, кое-что из этого, в кавычках бэкграунда привилегированного доступа, то есть информацию об ингредиентах, производственных инновациях и даже демографическом таргетировании передал Фокус-группе модератор, набросавший легко стираемым маркером схему производственных этапов пирожного «Мистера Пышки» и сложных изменений, которые было необходимо внести в автоматическую линию для создания «Преступления!». Вся релевантная информация доносилась во время мастерски срежиссированного периода вопросов-ответов, где многие заблаговременно оговоренные вопросы озвучили два мнимых участника Целевой Фокус-группы, которые на самом деле были вовсе не обычными потребителями, а работниками «Команды Δy»: их назначили, чтобы они помогли срежиссировать нестандартно информативные вопросы-ответы и наблюдали за размышлениями остальных двенадцати человек после того, как модератор покинет помещение, при этом работники старались не влиять на аргументы или вердикты Фокус-группы, но впоследствии добавляли личные наблюдения и впечатления, уточняющие и конкретизирующие данные из Резюме реакции группы и цифровых видео; последние записывали с помощью камеры, внешне похожей на большой детектор дыма в северо-западном углу конференц-зала, чьи объектив и параболический микрофон, несмотря на всю свою мобильность и передовые технологии, не могли зафиксировать некоторые тонкие нюансы в индивидуальном поведении, а также тихие обмены репликами между сидящими смежно участниками. Одному НАМу[1] – худому молодому человеку с восковыми светлыми волосами и красной кожей, больше казавшейся раздраженной, чем румяной или пышущей здоровьем, – координатор НАМов «Команды Δy» разрешил выработать эксцентричные и раздражающие (для большинства участников Фокус-группы) личные привычки, уже одна очевидность которых служила для маскировки его профессиональной принадлежности: перед ним стояли мягкие пластмассовые флакончики со смазкой для контактных линз и внутриносовым раствором, и он не просто конспектировал презентацию модератора, но конспектировал громко скрипящим фломастером с пахучими чернилами, а когда задавал один из предписанных вопросов, то не поднимал робко руку и не прочищал горло, как было в порядке вещей для других НАМов, а просто резко бросал: «Вопрос», – как то: «Вопрос: можно уточнить, что значит «естественный» и «искусственный» вкус и есть ли существенное различие между тем, что это значит на самом деле, и тем, как это должен понимать среднестатистический потребитель», – без всякой вопросительной интонации или выражения, наморщив лоб, с перекошенными очками без оправы.

Как предсказало бы любое нормальное однофакторное гауссово распределение, не все участники Целевой Фокус-группы внимательно слушали объяснения модератора о том, чего надеются достичь «Мистер Пышка» и «Команда Δy», когда ненадолго оставят Фокус-группу, чтобы участники сравнили результаты своих Индивидуальных профилей реакций без посторонних, открыто и без вмешательства пообщались между собой и попытались прийти к единодушному и однозначному Резюме реакции группы на продукт по шестнадцати разным радиальным осям Предпочтения и Удовлетворения. В некоторых объемах это невнимание учитывалось в матрицах проведения того, что, как сообщили модератору ЦФГ, на самом деле тестировалось сегодня на девятнадцатом этаже. Этот вторичный (или «вложенный») тест собирал квантифицируемые данные о том, кавычки открываются, какой эффект окажет на Целевую Фокус-группу полный доступ к информации о производстве и маркетинге продукта, и как он повлияет на ее восприятие как самого продукта так и его корпоративного производителя, кавычки закрываются; это была серия тестов по методу двойного слепого метода, задуманная для повторения по трем разным схемам со случайными ЦФГ в течение двух следующих фискальных кварталов при финансовой поддержке сторон, личности которых утаили от модераторов по (якобы) условиям вложенного тестирования.

Трое из участников Целевой Фокус-группы с отсутствующим взглядом таращились в большое тонированное окно, откуда открывался вид изысканно-приглушенного цвета сепии на небоскребы с северной стороны улицы и – за ними и между ними – на разные части северо-восточного Лупа, порта и несколько футов озера в резком перспективном сокращении. Двое из этих участников были очень молоды – далеко слева по оси Х от ЦА – и развалились на наклонившихся крутящихся креслах с выражением либо задумчивости, либо нарочитого безразличия; третий рассеянно ощупывал ямочку на верхней губе.

Согласно требованиям того, что неожиданно оказалось его нынешней профессией, модератор Фокус-группы прошел специальную подготовку, а потому при взаимодействии с людьми вел себя оживленно и спонтанно, но при этом на самом деле внутренне оставался бесстрастным, сохранял почти клиническую внимательность, а также обладал наметанным глазом на поведенческие детали, благодаря которым часто можно найти настоящие самородки статистической релевантности в пустой породе случайного факта. Иногда свой вклад вносят даже мелочи. Модератора звали Терри Шмидт, возраст – 34 года, Дева. Одиннадцать из четырнадцати мужчин Фокус-группы носили часы, из часов примерно треть были дорогими и/или импортными. У двенадцатого – он был заметно старше всех остальных участников ЦФГ – на жилете по диагонали, слева направо, лежала платиновая цепочка высококачественных карманных часов, у этого человека было широкое розовое лицо и постоянное добродушное выражение в глазах, как у главы семейства с множеством внуков, который так часто с теплом глядел на них, что подобное выражение стало для него привычным. Дедушка Шмидта жил в поселке для престарелых на севере Флориды, где сидел с пледом на коленях и, когда Шмидт приезжал к нему два раза, постоянно кашлял и звал Терри исключительно «пареньком». Ровно 50 % мужчин в зале сидели в пиджаках и галстуках либо пиджаки или блейзеры висели на спинках их кресел, причем три пиджака были частью настоящего делового костюма-тройки; еще трое участников носили комбинации из трикотажных рубашек, брюк и разнообразных свитеров с вырезом или высоким воротником, которые можно было отнести к категории «бизнес-кэжуал». Шмидт жил один в кондоминиуме, который недавно рефинансировал. Оставшиеся четверо сидели в синих джинсах и толстовках с логотипом либо университета, либо производителя одежды; у одного виднелся символ «Найк Свуш», всегда казавшийся Шмидту каким-то арабским. Трое из четырех мужчин в откровенно небрежной/неофициальной одежде были и самыми молодыми участниками Фокус-группы, причем двое из них оказались в числе тех троих, кто слушал подчеркнуто невнимательно. «Команда Δy» отдавала предпочтение широкой демографической выборке. Из этой молодой подгруппы двое были младше 21. Все трое откинулись на копчики, не скрещивая ноги, положили руки на бедра, на их лицах появилось мрачное и чуть брюзгливое выражение потребителя, который никогда не сомневается в своем праве на удовлетворение или значимость. В университете Шмидт изначально занимался статистической химией; ему до сих пор нравилась клиническая точность лабораторий. Меньше чем у 50 % обуви в зале были шнурки. У одного мужчины в трикотажной рубашке по бокам низких ботинок шли маленькие латунные молнии, а сами ботинки были отполированы до отвлекающего блеска – еще одна деталь, вызывающая у Шмидта мнемонические ассоциации. В отличие от Терри Шмидта и Рона Маунса, Дарлин Лилли пришла в маркетинг из компьютерного дизайна; по ее словам, в отдел исследований она попала, потому что в глубине души на самом деле больше любила работать с людьми. Всего в зале насчитывалось четыре пары очков, хотя одни были солнечными и вряд ли необходимыми по здоровью; еще одни отличались тяжелой черной оправой, придававшей искреннее выражение лицу их владельца в темном свитере с высоким воротником. Еще были двое усов и одно подобие эспаньолки. У коренастого мужчины тридцати лет росла жидкая, мшистая борода: невозможно было определить, то ли он только начал ее отращивать, то ли она так всегда выглядела. Если говорить о самых молодых, то здесь было очевидно, кому действительно нужно побриться, а кто ходил небритым специально. В жестком воздухе конференц-зала двое из участников Фокус-группы часто моргали, что характерно для людей с контактными линзами. Вес пяти мужчин, не считая самого Терри Шмидта, был выше нормы более чем на 10 %. Учитель физкультуры однажды прямо перед сверстниками назвал Терри Шмидта Криско Кидом – что, как он объяснил со смехом, означает жир в консервах. Отец Шмидта, отмеченный наградами ветеран войны, недавно ушел на пенсию из компании на юге Гейлсбурга, занимавшейся продажей семян, азотных удобрений и гербицидов широкого спектра. Делано эксцентричный НАМ спрашивал мужчин по бокам – один из которых был латиноамериканцем, – не хотят ли они, случаем, жевательную таблетку с витамином С. Символ «Мистера Пышки» также встречался в конференц-зале в виде стилизованных флеронов на двух бежевых или светло-коричневых керамических лампах, стоящих на столиках, которые разместили по углам у внутренней стены без окон. В Целевую Фокус-группу входили два афроамериканца – один старше 30, второй младше 30 и с бритой головой. У троих участников волосы можно было отнести к категории русых, у двоих – седых или с проседью, еще у троих – черных (не считая афроамериканцев и единственного азиата, бейджик и ошеломительные скулы которого предполагали либо Лаос, либо Социалистическую Республику Вьетнам – по сложным, но обоснованным статистическим причинам выборка профилей в команде Скотта Лейлмана учитывала процент этнических групп, но не стран происхождения); троих можно было назвать блондинами или светловолосыми. В их число входил и НАМ, а Шмидту казалось, он уже догадался, кто второй НАМ в конференц-зале. Фокус-группы РШБ редко включали представителей очень бледного или рыжего и веснушчатого типа, хотя «Фут, Кон и Белдинг» и «ДДБ Нидэм» регулярно опрашивают такие типы людей из-за определенных данных, предполагающих значимую связь между содержанием меланина в организме и неразрывным распределением вероятностей дохода и привилегий на Восточном побережье США, где тестируется больше 70 % продуктов высшего сегмента рынка. Однако более традиционная демографическая статистика ставила под сомнение многие новомодные гипергеометрические техники, с помощью которых получены эти данные.

По обычаю всей индустрии, участники Фокус-группы получают поденную оплату в размере 300 % от того, что бы они получили за заседание в жюри присяжных штата своего проживания. Обоснования этого уравнения укоренялись в традициях и были такими древними, что никто в поколении Терри Шмидта уже не знал его происхождения. Для старших исследователей рынка оно стало внутренней шуткой и возможным следствием из существующего в обществе отношения к гражданскому долгу и избирательному потреблению соответственно. У латиноамериканца без наручных часов, сидящего слева от белобрысого НАМ, сквозь ткань рубашки, ставшей частично прозрачной из-за тонированного оттенка природного освещения, на предплечьях просвечивали призраки больших татуировок. Он же был одним из усатых участников, судя по бейджику, его звали НОРБЕРТО – а значит, это был первый Норберто за более чем 845 Фокус-групп, которые за свою карьеру провел Шмидт в должности статистического полевого исследователя «Команды Δy». Шмидт записывал для личного пользования наблюдения о корреляциях между продуктом, философией Клиента и определенными переменными в компонентах и процедурах проведения Фокус-групп. Их он загружал в различные программы дискриминантного анализа на домашнем компьютере «Эппл», а результаты заносил в блокноты на трех кольцах, которые помечал и хранил на серых стальных стеллажах домашней сборки в кладовой кондоминиума. Главная проблема и суть описательной статистики – отличать, что может внести вклад в результаты, а что нет. Тот факт, что Скотт Р. Лейлман теперь и одобрял Фокус-группы, и помогал их подбирать, служил очередным признаком, что его звезда в «Команде Δy» поднимается все выше. Другим по-настоящему успешным сотрудником был А. Рональд Маунс, тоже пришедший из отдела технической обработки. «Вопрос», «Вопрос», «Комментарий». Один мужчина с каким-то длинным лицом без подбородка хотел узнать розничную цену «Преступлений» и либо не понял, либо обиделся на объяснение Терри Шмидта, что розничная цена лежит вне фокуса сегодняшней Группы и вообще находится в пределах полномочий совершенно другой исследовательской организации РШБ. Обоснование изъятия цены из опросов по потребительскому удовлетворению было техническим и параметрическим и не включалось в мнимую информацию полного доступа, которую Шмидту разрешили раскрыть Фокус-группе по условиям исследования. В помещении наблюдалась как минимум одна очевидная завивка волос, а также две жертвы запущенного облысения по мужскому типу, причем обе – любопытный факт, либо всего лишь случайное совпадение – находились среди четырех голубоглазых участников Группы.

Когда Шмидт думал о Скотте Лейлмане, его всесезонном загаре и солнечных очках, нерастрепанно задвинутых на макушку, покрытую бледными волосами, то вспоминал бессмысленную злобу плотоядного угря или ската – чего-то, что охотится на автопилоте на большой глубине. Афроамериканец с небритой головой сидел с прямой осанкой человека, страдающего от проблем со спиной, но считающего достоинство, с которым он их терпит, основополагающей частью своего характера. Второй носил в помещении солнечные очки так, словно делал какое-то непонятное заявление: нельзя было определить, какого оно типа, общего или специфического для данного контекста. Скотту Лейлману было всего 27, и он пришел в «Команду Δy» через три года после Дарлин Лилли и через два с половиной – после Шмидта, который помогал Дарлин учить Лейлмана обрабатывать свежие статистические данные от телефонных опросов с помощью хи-квадрата и t-распределения; с удивительным для себя удовлетворением он наблюдал, как у парня стекленеют глаза и бледнеет загар под флуоресцентным светом информационного центра Δy, но однажды Шмидту понадобилось лично переговорить с Аланом Бриттоном, он постучал в кабинет, вошел, а там в кресле сидел Лейлман, они с Бриттоном курили очень большие сигары и смеялись.

Фигура, которая незадолго до 11:00 начала подъем по постепенно расширяющемуся северному фасаду здания, была в облегающих ветрозащитных лайкровых легинсах, гортексовой толстовке с плотным капюшоном на синтетической подкладке – надетым и завязанным – и в ботинках альпинистского или скалолазного вида за тем исключением, что вместо кошек или шипов на плюсне каждой подошвы находились присоски. На обеих ладонях и внутренних сторонах запястий было по присоске размером с вантус, того же пронзительно-оранжевого цвета, что и куртки охотников и каски дорожных строителей. Цветовая схема лайкровых штанов следующая: одна штанина – голубая, вторая – белая; толстовка и капюшон – синие с белым кантом. Скалолазные ботинки – выразительно-черные. Фигура проворно и с множеством влажных хлопков от присасывания ползла по витрине «Гэпа», большого розничного ретейлера одежды. Затем подтянулась на узкий карниз у основания окна второго этажа, взобралась на ноги, хоть это далось ей непросто, прилепила присоски и принялась карабкаться по массивной витрине на втором этаже «Гэпа», в ней промотовары, как внизу, не выставлялись. Фигура позиционировала себя гибкой и профессиональной. Нельзя было не сказать, что из-за манеры подъема она казалась ближе к рептилиям, чем к млекопитающим. На тротуаре внизу стала собираться небольшая толпа прохожих, когда скалолаз уже преодолевал окна фирмы управленческого консультирования на пятом этаже. Ветер на уровне земной поверхности колебался от легкого до умеренного.

В конференц-зале из-за тонированного северного окна северо-восточное небо, лишь наполовину застланное облаками, казалось болезненным, а пена на бурунах далекого озера под ветром – темной; в окне мрачнели и бока других высоких зданий, находившихся частично в тени друг друга. У целых семи мужчин из Фокус-группы на рубашках, волосках усов, во внутренних уголках губ или впадине между ногтем и кожей вокруг ногтя на доминирующей руке виднелись остатки «Преступлений!». Двое мужчин сидели без носков; туфли у них были из кожи и без шнурков; только у одного – с кисточками. Джинсовые клеши одного из самых молодых участников были такого гигантского размера, что статус его носков оставался неизвестным, хотя участник сидел, расставив ноги и подогнув колени. Один из мужчин постарше носил черные носки из шелка или вискозы с крошечными драже темного, насыщенно-красного цвета. У другого мужчины постарше губы напоминали тонкую злую щелочку, у другого лицо казалось слишком обмякшим и морщинистым для его демографического слота. Как часто бывает, лица молодых людей казались какими-то еще не полностью или по-человечески сформированными, производили чисто обобщенное впечатление продуктов, только что сошедших с конвейера. Иногда Терри Шмидт рисовал очертания своего лица в жанре карикатуры, пока говорил по телефону или ждал результат работы программного обеспечения. У одного из мужчин в группе голова была в форме груши, у другого – в форме ромба или воздушного змея; у второго по старшинству потребителя в помещении были подстриженные седые волосы и нависающая верхняя губа, придающая его внешности обезьяний аспект. Их демопрофили и начальный балл по «Систату» находились в саквояже Шмидта на ковре рядом с доской; еще у него была наплечная сумка, которую он держал в рабочей кабинке. Я был одним из людей в зале – единственным с часами, кто ни разу на них не взглянул. То, что принимали за мои очки, очками не являлось. Я был полностью укомплектован. Маленький экран в самом низу правой линзы показывал и дневное время, и время миссии. Короткую легенду для кокуса РРГ я выучил назубок, но на ламинированной карточке в рукаве свитера на маленьких защелках держалась запасная копия – защелки открывались, если вдавить одну из кнопок на часах, которые на самом деле были вовсе не часами. Также имелся рвотный протез. Пирожные, из которых я уже заметно для всех съел три, оказались сладкими до ломоты в зубах.

Сам Терри Шмидт страдал гипогликемией, мог есть только сладости с фруктозой, аспартамом или очень небольшим содержанием C6H8(OH)6, иногда он ловил себя на мысли, что смотрит на продукт с выражением беспризорника у витрины магазина игрушек.

Дальше по коридору, за комнатой отдыха отдела НПИР[2], в другом конференц-зале РШБ, где окно тоже выходило на северо-восток, Дарлин Лилли подводила двенадцать потребителей и двух НАМов к РРГ-фазе Фокус-Реакции без какой-либо организованной сессии вопросов-ответов или эрзац-бэкграунда с полным доступом. Ни Шмидту, ни Дарлин Лилли не сообщили, какая из сегодняшних ЦФГ представляла контрольную группу вложенного теста, хотя это было довольно очевидно. Если какое-то время поработать на верхних этажах, то начинаешь замечать легкую качку, с которой структура здания принимала ветер с озера. «Вопрос: что такое полисорбат-80?» Шмидт обоснованно полагал, что никто из Фокус-группы качку не чувствовал. Та была не слишком выраженной, от нее даже не шла рябь по кофе, разлитому по чашкам с бренд-иконами, по крайней мере, Шмидт со своего места ничего подобного не видел, пока стоял и рассеянно крутил в руках легко стираемый маркер, чем обозначал перед собравшимися и неформальность общения, и слегка очеловечивающую нервозность. Без сепийного оттенка в освещении на тяжелом конференц-столе из сосны с инкрустацией из лимона и толстым покрытием из полиуретана скапливались бы ослепительные блики отраженного солнца, меняющие угол в соответствии со сменой ракурса смотрящего относительно солнца и стола. Также Шмидту пришлось бы наблюдать за тем, как в колоннах прямого солнечного света вращаются пыль и крошечные волокна одежды, очень мягко оседая у всех на головах и телах, такое происходит даже в самых чистых конференц-залах, что было одной из главных претензий Шмидта к нетонированным интерьерам конференц-залов в некоторых других агентствах Лупа и Большого Чикаго. Иногда, ожидая ответа по телефону, Шмидт клал палец в рот и держал там без всякой уважительной причины. Дарлин Лилли – замужем и мать большеголового младенца, чья фотография украшала ее стол и комод в «Команде Δy», – три фискальных квартала назад подверглась непрошеным сексуальным авансам от одного из четырех Старших директоров отдела исследований, по назначению Алана Бриттона отвечающего за связь между полевой командой, командой технической обработки и верхними эшелонами «Команды Δy», – авансам и давлению, в глазах Шмидта и большей части полевой команды более чем достаточным для юридического иска, каковые авансы Лилли сумела отбить и развеять невероятно мастерским образом, не поднимая криков или скандала, способных разделить фирму по гендерным и/или политическим линиям, и ситуация разрядилась и замялась вплоть до того, что Дарлин Лилли, Шмидт и три других члена полевой команды до сих пор поддерживали продуктивные рабочие отношения с этим смуглым и вонючим пожилым Старшим директором отдела исследований, который теперь как раз руководил полевыми исследованиями по проекту «Мистер Пышка»/РШБ, и лично Терри Шмидт даже благоговел перед тем, как она владела собой, перед навыками в межличностных отношениях, что проявила Дарлин в напряженный период, причем к благоговению примешивался невольный элемент романтического влечения, и действительно, по ночам в своем кондоминиуме Шмидт иногда без чувства – словно ничего не мог с собой поделать – мастурбировал при мысли о влажном и шлепающем сношении с Дарлин Лилли на одном из громоздких лаковых конференц-столов в фирмах, для которых они проводили статистические исследования рынка, и это служило третичной причиной того, что он делал с маркером для доски и что практикующие социальные психологи назвали бы его МРП[3], пока он модулированным тоном непротокольного доверия рассказывал Фокус-группе о самых драматичных тяготах, с какими пришлось столкнуться «Ризмайер Шеннон Белт» при утверждении бренд-характера продукта и при разработке рабочего названия «Преступление!», а сам все время представлял более автономной частью мозга модератора Дарлин, как она озвучивает для собственной Фокус-группы не более чем стандартные минимальные инструкции перед РРГ, стоя перед участниками в темных чулках «Хейнс» и бордовых туфлях с высокими каблучками, – их она хранила на работе в нижнем правом ящике комода, их надевала каждое утро после кроссовок, как только садилась и подкатывала кресло к ящикам комода, притворно кряхтя от усилия, – как она (в отличие от Шмидта) изредка ходит туда-сюда перед доской, иногда опирается на каблук и слегка вращает ногу или скрещивает толстые лодыжки, чтобы придать своей позе беспечный и безмятежный вид, как время от времени снимает изящные овальные очки, но не пожевывает дужку, а придерживает их на таком расстоянии от губ, чтобы сложилось впечатление, будто она может в любой момент поместить пластмассовый наконечник дужки в рот и рассеянно пожевать – подсознательный жест одновременно и робости, и сосредоточенности.

Ковер в конференц-зале был лиловым и ворсовым, и колесики оставляли на нем симметричные оттиски, когда один мужчина или несколько поправляли офисные крутящиеся кресла, чтобы сменить позу ног или положение тела по отношению к столу. Система вентиляции накладывала на далекий шум улицы и города, срезанного толщиной окна почти до намека, бледный гул. Каждый из участников Целевой Фокус-группы носил сине-белый бейджик, надписанный от руки именем без фамилии. 42,8 % надписей были сделаны курсивом; три из оставшихся восьми – прописными буквами, причем все имена прописью начинались с буквы «Х» – примечательное, но не имеющее статистического смысла совпадение. Еще иногда Шмидт, так сказать, отступал в своих мыслях и рассматривал Фокус-группу как единицу – массу бюстов телесного цвета, поставленных под прямым углом: он наблюдал все лица сразу, как группы, так что через его фильтр не проникало ничего, кроме самых широких общностей. Лица были ухоженными, среднего и верхнего уровня достатка, нейтральными, условно внимательными, напитанные кровью мозги за ними думали о жизни, работе, проблемах, планах, страстях и проч. Никто из них ни дня в жизни не испытывал голода – это было центральной общностью, и для Шмидта она о чем-то говорила. Редко когда продукт по-настоящему проникал в сознание Фокус-группы. Одно из первых правил, с которым смиряется полевой исследователь, – продукт никогда не займет в разуме ЦФГ такое же место, как в разуме Клиента. Реклама – не вуду. Клиент в конечном счете надеется всего лишь создать видимость связи или резонанса между брендом и тем, что важно для потребителя. А для потребителя важен – всегда и неизменно – он сам. То, чем он себя считает. В долгосрочной перспективе Фокус-группы не вносили никакого вклада; по мнению Шмидта, единственным настоящим тестом могут быть только реальные продажи. Сегодня по плану надо было затянуть опрос дольше обеда и вынудить участников питаться одними только сладостями. По идее нормальное время завтрака прошло до их приезда, и можно было ожидать, что уровень сахара в крови участников поползет вниз ровно в 11:30. По тем, кто съел больше «Преступлений!», ударит сильнее всего. Среди прочих симптомов низкий уровень сахара в крови вызывает сонливость, раздражительность, пониженную закрепощенность – их непроницаемые лица дадут слабину. Некоторые из ЦФГ-стратегий бывают чрезвычайно манипулятивными или даже негуманными – всё во имя данных. Однажды агентство по продаже альтернативы отбеливателя поручило «Команде Δy» собрать первородящих матерей в возрасте от 29 до 34 лет, чей ТАТ (тематический апперцептивный тест) показывал психологические комплексы в трех ключевых областях, и предложить им анкеты, где вопросы были задуманы так, чтобы спровоцировать и/или усугубить эти комплексы: «Испытывали ли вы когда-нибудь негативные или враждебные чувства к своему ребенку?», «Как часто вам кажется, что вам нужно скрывать или отрицать тот факт, что вы неполноценный родитель?», «Учителя или другие родители когда-нибудь делали замечания о вашем ребенке, после которых вам становилось стыдно?», «Как часто вам кажется, что ваш ребенок в сравнении с другими детьми выглядит неухоженным или неопрятным?», «Вы когда-нибудь пренебрегали стиркой, отбеливанием, починкой или глажкой одежды вашего ребенка ввиду временны´х ограничений?», «Казался ли ваш ребенок грустным или тревожным по неизвестным вам причинам?», «Вы можете вспомнить момент, когда казалось, что ребенок вас боится?», «Вызывают ли у вас негативные ощущения поведение или внешний вид вашего ребенка?», «Вы когда-нибудь говорили или думали нечто негативное о вашем ребенке?» и проч., – как и было задумано, после одиннадцати часов и шести отдельных раундов наедине с аккуратно составленными анкетами женщины пришли в такое эмоциональное состояние, что данные о позиционировании «Улыбки Экстра» с учетом глубоких материнских фобий и расстройств оказались поистине бесценны… и, на взгляд Шмидта, так и остались незадействованными в рекламной кампании, которую агентство в итоге продало «Проктер & Гэмбл». Дарлин Лилли впоследствии говорила, что ей хотелось обзвонить всех женщин из Фокус-групп, извиниться перед ними и сообщить, что в эмоциональном смысле их просто-напросто подставили и замучили.

В число других продуктов и агентств, над бренд-кампаниями которых работала полевая команда Терри Шмидта и Дарлин Лилли в «Команде Δy», входили: вафли «Даунифлейк» для «Д’Арси Масиус Бентон энд Боулс», диетическая кола без кофеина для «Адс Инфинитум США», «Эвкалиптаминт» для «Прингл Диксон», гражданская бизнес-страховка для «Краутхаммер-Джейнс/SMS», «Особое экспортное» и «Особое экспортное лайт» компании «Джи Хейлеман Брюинг» для «Байер Бесс Вандерваркер», персональная сигнализация «ХелпМи» от «Виннер Интернейшнл» для «Ризмайер Шеннон Белт», комфортные перчатки «Изотонер» для «PR Коджент Партнерс», «Северная туалетная бумага» для «Ризмайер Шеннон Белт» и новый назальный спрей «Назакорт AQ» от «Рейн-Пулен Рорер» – также для РШБ.

Сторонний наблюдатель мог заметить что-то необычное или из ряда вон выходящее в статусе двух НАМов лишь одним способом: обратить внимание, что модератор ни разу не посмотрел на них прямо, не задержал на них взгляда, тогда как с каждым из остальных двенадцати человек Шмидт, напротив, через разные интервалы устанавливал краткий, но искренний зрительный контакт: сперва с одним, потом с другим в противоположном конце конференц-стола и так далее – этот незаметный навык (у него нет специального термина) нередко присущ тем, кто часто выступает перед небольшими группами: Шмидт не смотрел в глаза долго, чтобы не вызвать дискомфорт, но и не водил взглядом автоматонски туда-сюда, практически ни на ком не задерживаясь, иначе мужчины в Фокус-группе почувствовали бы, что представитель «Мистера Пышки» и «Преступлений!» говорит для них или перед ними, но не с ними; и только действительно опытный наблюдатель за малыми группами заметил бы, что двоим мужчинам в конференц-зале – резкому и эксцентричному участнику, сидящему в окружении продуктов личной гигиены, и молчаливому мужчине в блейзере, свитере с высоким воротником и очках, расположившемуся за дальним концом стола и искренне смотрящему на все вокруг, – в конце концов Шмидт его вычислил, второго НАМа выдавало что-то слишком искусственное в выражении лица и скорости моргания, – модератор ни разу не посмотрел в глаза прямо. Эта промашка Шмидта была совсем незаметной, и только чрезвычайно опытный и необычно внимательный наблюдатель мог извлечь из нее какой-то смысл.

Также на фигуре снаружи были скалолазный пояс для инструментов и большой рюкзак из нейлона или микроволокна. Визуально она казалась броской и многосложной. На каждом узком карнизе фигура, похоже, снова пользовалась присосками на правой ладони и запястье, чтобы гибко подтянуться с лежачей позиции в стоячую – крестовую, лицом к стене, обнимая стекло и полагаясь на присоски на обеих руках, чтобы не завалиться назад, когда она поднимала левую ногу и упиралась ботинком, чтобы прижать присоски на подошве к отражающей поверхности. Судя по всему, вакуумное действие в присосках активировалось и деактивировалось легкими вращательными движениями, требующими немалых тренировок, чтобы исполнять их так же ловко, как это получалось у фигуры. Рюкзак и ботинки были одного цвета. Бо́льшая часть пешеходов, посмотревших вверх, остановившихся и уже скопившихся в небольшую толпу зевак, обнаружила, что их внимание целиком поглощено и заворожено механикой этого подъема без страховки. Человек преодолевал каждое окно, задирая левую ногу и правую руку, плавно подтягиваясь вверх, затем прикреплял болтающуюся правую ногу и левую руку и активировал их присоски, перенося на них вес тела, пока сам деактивировал присоски на левой ноге и правой руке, поднимал их выше и активировал вновь. В том, как он режиссировал задачи разных конечностей, чувствовалась высокая точность и организованность. День оказался очень свежим, ветер наверху – сильным; облака из тех, что еще остались, быстро пробегали по узкому прямоугольнику небес, видимому над обрамляющими улицу высокими зданиями. Само осеннее небо было такого оттенка синего, как будто горело. Люди в шляпах сдвигали шляпы на затылок, а люди без шляп прикрывали глаза руками в перчатках, задрав головы и наблюдая за путешествием фигуры на стене. В ущельях между зданиями и с подножия каньона не было видно скисшего неба над озером. Также на затылке капюшона белой липучкой закреплялась еще одна большая дополнительная присоска. Когда фигура покоряла очередной карниз и на миг ложилась на бок лицом к пропасти, то зрители с визуальной перспективой, стоявшие достаточно далеко от здания, могли разглядеть другую большую оранжевую присоску – близняшку присоски на капюшоне, – закрепленную на лбу, предположительно той же липучкой, хотя она, видимо, находилась под капюшоном. Как и – здесь публика пришла к согласию, – либо отражающие очки, либо очень и очень странные и пугающие глаза верхолаза.

Шмидт просто дает Фокус-группе небольшой дополнительный бэкграунд, говорил он, о происхождении продукта и некоторых маркетинговых проблемах в связи с ним, но также говорил, что ни в коем случае или мере не сообщает всю подноготную, что он не хочет притворяться, будто сообщает участникам нечто больше пары разрозненных фактов. В ориентационной фазе перед РРГ каждая минута на счету. Один из мужчин громко чихнул. Шмидт объяснил, что «Ризмайер Шеннон Белт Эдв.» желает предоставить Фокус-группе щедрый период времени в закрытом режиме, чтобы ее участники объединились и обсудили свой опыт и оценку «Преступлений!» в группе, обменялись мыслями, так сказать, наедине, как группа, без исследователей рынка над душой, которые либо не затыкаются, либо надзирают, будто участники – какие-то психологические подопытные кролики, а это значит, что скоро Терри от них отстанет, а они всё взвесят и побеседуют в приватной обстановке друг с другом, и что он не вернется, пока какой-нибудь избранный ими представитель не нажмет большую красную кнопку рядом с реостатом освещения зала, а та в свою очередь активирует – эта красная кнопка – желтый свет в кабинете дальше по коридору, где, говорил Терри Шмидт, он будет метафорически плевать в потолок в ожидании момента, когда его, если все сложится, позовут забрать пакет с единодушным Резюме реакций группы, каковой их избранный представитель получит безотлагательно. Одиннадцать из мужчин в комнате уже употребили хотя бы один из продуктов на центральном подносе стола; пятеро – больше одного. Шмидт – который уже не вертел в руках легко стираемый маркер, так как глаза некоторых мужчин начали следить за его рассеянными движениями, и он почувствовал, что этот прием начинает отвлекать, – сказал, что теперь он, по идее, должен произнести перед ними совсем небольшую рекламную речь о том, почему после всего времени и усилий, которые они уже по отдельности вложили в свои Индивидуальные профили реакций, Терри попросит их начать все заново и коллективно подумать над разными вопросами и шкалами в пакете РРГ. У Шмидта был особый трюк, чтобы избавиться от легко стираемого маркера: он очень небрежно клал его на полочку у основания доски и сильно щелкал по кончику маркера, чтобы тот скользнул вперед и остановился как раз перед тем, как вылететь с другого конца, а колпачок лег почти вровень с концом полочки, такой номер Шмидт исполнял для ЦФГ почти в 70 % случаев, исполнил и теперь. Трюк еще более впечатлял своей будничностью, если исполнять его, не отвлекаясь от выступления; и трюку, и словам Шмидта она придавала ощущение беззаботности, лишь усиливающей воздействие. 27 фискальных кварталов назад на одной из презентаций по ориентации новых исследователей полевой команды этот фокус со всей небрежностью продемонстрировал сам Роберт Авад – то есть Старший директор отдела исследований «Команды Δy», который впоследствии будет домогаться Дарлин Лилли, но окажется так грамотно обезврежен. Одна из центральных скреп «Ризмайер Шеннон Белт Эдвертайзинг», говорил Шмидт, одна из черт, выделявшая РШБ среди других агентств и потому, конечно, являвшаяся предметом их настоящей гордости, которую они всегда подчеркивали в питчах для клиентов вроде «Мистера Пышки» и «Североамериканских мягких кондитерских изделий», заключалась в том, что ИПР вроде 20-страничных анкет, так любезно заполненных мужчинами в отдельных безвоздушных кабинках, были точным, но лишь частичным средством исследования: ведь корпорации с национальной или даже региональной дистрибуцией полагаются на обращение не к одним только индивидуальным потребителям, но и – почти само собой разумеется – к очень большим группам таковых, группам, состоящим, да, из индивидов, но тем не менее остающимся группами – крупными сущностями или коллективами. Эти группы, как их видят и понимают исследователи рынка, говорил Шмидт Фокус-группе, величины странные и зыбкие, чьи вкусы – а именно групп, или рынков с маленькой буквы «р», как их называют в индустрии, – чьи вкусы, капризы и пристрастия не только – как, несомненно, известно мужчинам в комнате, – неуловимы, непостоянны и подвержены влиянию миллионов крошечных факторов в аппетитивном характере каждого индивидуального потребителя, но при этом и – довольно парадоксально – являются производными различных влияний членов этих групп друг на друга: набора взаимодействий и рекурсивно экспоненциальных реакций-на-реакции столь сложных и многосторонних, что статистические демографы чуть ли не с ума от них сходят и что даже для попытки их моделирования требуется целая «Сисплекс»-серия невероятно мощных низкотемпературных суперкомпьютеров бренда «Крэй».

И если все это похоже только на маркетинговую демагогию, говорил Терри Шмидт Фокус-группе с видом человека, только что ослабившего галстук после окончания чего-то публичного, то, может быть, простейшим образцом того, о чем говорит РШБ, в плане внутрирыночных влияний будут, пожалуй, скажем, например, подростки и мода с трендами, которые лесными пожарами проносятся по рынкам, состоящим в основном из детей, – то есть ученики средней школы, студенты колледжа и такие рынки, как, к примеру, поп-музыка, модная одежда и тому подобное. Если в эти дни участники Фокус-группы видели множество подростков в слишком больших штанах с низкой посадкой и штанинами, которые волочатся по земле – возьмем очевидный пример, говорил Шмидт, словно бы хватаясь за первый попавшийся, – или если у самих мужчин – как наверняка у присутствующих постарше (а именно двоих) – есть дети, которые в последние два года внезапно принялись хотеть и носить слишком большую одежду, отчего стали похожи на беспризорников из викторианских романов, хотя при этом, как, наверно, отлично знают эти мужчины – с мрачным смешком, – такая одежда влетает в «Гэпе» и «Стракчере» в копеечку. И если вы удивлялись, почему это ваш ребенок стал такое носить, то, конечно, по большей части, ответ прост: потому что это носят другие дети, ведь дети сегодня как демографический рынок слывут своей стадоподобностью, а на индивидуальный потребительский выбор подавляюще влияет потребительский выбор других детей, и такой необычный характер спроса распространяется лесным пожаром, а потом обычно резко или таинственно исчезает или превращается во что-то еще. Это простейший и очевидный пример сложной системы того, как внутригрупповые предпочтения в больших группах влияют друг на друга и экспоненциально надстраиваются друг на друга, пример того, что такая система больше походит на цепную ядерную реакцию или эпидемиологическую сеть распространения, чем на простой случай каждого индивидуального потребителя, который решает в частном порядке для себя, чего он хочет, а потом идет в магазин и трезвомысляще тратит на выбранный продукт свой наличный доход. У зануд из демографического отдела есть дежурное название для этого феномена – метастатический паттерн потребления, или МПП, говорил Шмидт Фокус-группе, закатывая глаза и поощряя тем самым тех, кто слушал, посмеяться вместе с ним над жаргоном статистиков. Надо держать в уме, продолжал модератор, что модель, которую он сейчас схематически набросил, упрощена – например, опускает рекламу и СМИ, а те в сегодняшней гиперсложной бизнес-среде всегда стремятся предугадать и подпитать эти внезапные пролиферирующие движения в групповом выборе, всегда нацеливаются на переломную точку, когда продукт или бренд достигают такой повсеместной популярности, что становятся как бы реальными культурными новостями и/или пушечным мясом для культурных критиков или комиков, плюс также допустимым продакт-плейсментом для развлекательной индустрии, стремящейся казаться реальной и живущей настоящим, вследствие чего продукт или стиль, ставшие «горячими» на какой-то идеальной вершине МПП-графика, уже не требуют особых расходов на рекламу – горячий бренд становится, так сказать, темой культурной повестки или элементом того образа, в котором себя желает видеть рынок, а это – здесь Шмидт мечтательно улыбнулся – редкий и вожделенный феномен и потому считается в маркетинге чем-то вроде победы на первенстве по бейсболу.

Из двенадцати настоящих участников Фокус-группы лишь 67 % внимательно слушали речь Терри Шмидта, а из них двое теперь посмотрели на модератора так, словно пытались решить, не стоит ли им слегка обидеться: обоим было больше 40. Также некоторые взрослые индивиды, которые сидели друг напротив друга за конференц-столом, начали обмениваться взглядами, а раз (как полагал Шмидт) они не были прежде достаточно знакомы или связаны для действительно содержательного зрительного контакта, то казалось вероятным, что их взгляды стали реакцией на аналогию модератора с подростковой модой. У одного из участников группы росли бакенбарды в классическом стиле южных штатов, заостренные и спускающиеся до самой челюсти. Трое самых младших участников группы явно не слушали Терри, а двое из них по-прежнему сохраняли позы и конфигурации лица, задуманные для того, чтобы об этом недвусмысленно заявить. Третий взял со стенда на столе уже четвертое «Преступление!» и принялся как можно тише снимать обертку, тайком озираясь вокруг и явно пытаясь определить, нет ли у кого-либо возражений по поводу превышения его технической доли продукта. Шмидт, слегка импровизируя, продолжал: «Я, конечно, говорю здесь о подростковой моде только потому, что это пример самого простого, самого интуитивного толка. Маркетологи «Мистера Пышки» отлично знают, что вы, господа, не дети, – он слегка улыбнулся младшим участникам, те, все трое, как-никак, уже имели право голосовать, покупать алкоголь и поступать на службу в вооруженные силы, – и мы не пытаемся вызвать стадное мышление, когда оставляем вас как группу совещаться между собой. Держите в уме хотя бы то, что маркетинг мягких кондитерских изделий устроен иначе: все куда сложнее, и по-настоящему говорить о групповой динамике рынка куда сложнее без компьютерного моделирования и всяческой жуткой математики на доске, а мы и не мечтаем, что вы согласитесь ее вытерпеть».

Одинокий бесстрашный спортивный катер прокладывал курс справа налево по той части озера, что виднелась из большого окна, и раз-другой далеко снизу, с Ист-Гурон-стрит, доносился автомобильный гудок с такой напористой протяжностью, что он вторгался в область внимания Терри Шмидта и нескольких тщательно проверенных потребителей в этом конференц-зале, пару из них Шмидт, и в этом он был вынужден признаться, пожалуй, откровенно невзлюбил: оба были несколько старше его, один даже носил накладные волосы: что-то непроницаемое чувствовалось в их глазах и еще в том, как они самодовольно вносили небольшие изменения в положение своих частей тела или гардероба – причем иногда они это делали крайне сосредоточенно, словно давая всем знать, насколько они важные люди, насколько высоко ценится их внимание, что они – старые и опытные заседатели в залах, где молодые наивные энтузиасты с мольбертами и цветными таблицами выступают с презентацией и пытаются выклянчить у них благосклонную реакцию, и что они куда выше того низкоуровневого массового потребителя, на которого нацелено шмидтовское неуклюжее подражание искренней непосредственности, что они отвечали на звонки по мобильному или даже уходили посреди куда более проработанных, изощренных, убедительных питчингов, чем этот. Шмидт несколько лет ходил к психотерапевту и мог взглянуть на себя со стороны, знал, что определенный процент его реакции на то, как эти старшие мужчины холодно изучают кутикулы или щиплют складку штанов на верхней ноге, откинувшись на крестец и поигрывая ступней, обусловлен его собственными комплексами, что он сам чувствовал себя несколько замаранным или оскверненным всем этим современным маркетингом и что это иногда проявлялось в проекции на других, в чувстве, что те, с кем он просто пытается как можно искреннее общаться, всегда уверены в одном: он хочет им что-то продать или как-то повлиять на них, – словно одна только должность, пусть даже эфемерная, в великой перемалывающей маркетинговой машине США бросила тень на все существо Шмидта и словно теперь во всем его выражении появилась какая-то глубинно подозрительная или заискивающая черта, и она всегда кажется врожденно фальшивой или манипулятивной и отталкивает людей, причем не только в его профессии – ведь профессия вовсе не составляла все существование Шмидта, в отличие от столь многих из «Команды Δy», и даже вообще не была чем-то таким ужасно важным; он вел яркую и сложную внутреннюю жизнь и много занимался самоанализом, – но и в его личном пространстве, словно профессиональные маркетинговые навыки где-то в процессе пустили метастазы в саму его личность, и теперь он стал таким человеком, о котором – если бы, конечно, Шмидт собрал волю в кулак, предложил своей коллеге сходить в бар, за выпивкой раскрыл свое сердце и признался, что невероятно ее уважает, что его чувства к ней включают элементы восхищения как профессионального характера, так и весьма личного и что он проводил в мыслях о ней куда больше времени, чем она наверняка до этого представляла, и что если он хоть чем-нибудь может сделать ее жизнь счастливее, или легче, или удовлетворительнее, или насыщеннее, то он надеется, что она просто скажет одно только слово, ведь большего от нее и не требуется: сказать одно только слово, или щелкнуть толстыми пальцами, или даже многозначительно посмотреть на него, и он будет рядом, моментально и безо всяких оговорок, – все равно, вероятно, подумают, пожалуй, что он просто хочет с ней переспать, полапать ее, что он домогается ее, или же у него какая-то отвратительная одержимость ею, или что он даже устроил в углу пустой второй спальни своего кондоминиума тайный и пугающий чуть ли не алтарь, посвященный ей и сложенный из ее личных вещей, выуженных из мусорной корзины в ее кабинке или редких саркастичных заметок, которые она передавала Шмидту во время особенно унылых или абсурдных совещаний «Команды Δy», или что скринсейвер на его домашнем «Пауэрбуке» от «Эппл» – увеличенный на ПО «Эдоуб» цифровой фотоснимок в разрешении 1440 точек на дюйм с ними двумя, где он стоит, положив ей руку на плечо, а от полевого сотрудника «Команды Δy», стоящего с другой стороны, осталась только часть плеча и рука на ее втором плече: фото сделано на пикнике 4 июля, два года назад устроенном «А. К. Ромни-Джесват & Парт.» на Военно-морском пирсе для своих исследователей-субподрядчиков, причем Дарлин на снимке с кружкой в руках и улыбается так, что верхняя десна у нее видна не меньше зубов, а красный цвет на кружке с элем после цифровой обработки напоминает оттенок ее губной помады и маленькой алой заколки, которую Дарлин часто носит ровно посреди прически в качестве какой-то личной изюминки или заявления.

Толпа на тротуаре все еще росла неравномерно. На каждых двух-трех прохожих, присоединявшихся к группе задравших головы зевак, находился тот, кто вдруг смотрел на часы, отделялся от коллектива и торопился либо на север, либо через улицу, чтобы успеть на какую-нибудь встречу. Таким образом, с известной точки зрения маленькая толпа напоминала живую клетку, вовлеченную во взаимодействие и обмен с подпитывающими ее линейными уличными потоками. Не было никаких признаков, что лезущая фигура видела флуктуационно растущую массу далеко внизу. Она точно не демонстрировала никаких жестов или выражений, которые у людей ассоциируются с взглядом вниз с большой высоты. Никто из зрителей на тротуаре не показывал пальцем на верхолаза и не кричал; по большей части все просто наблюдали. Какие дети были, те держались за руку своего опекуна. Между смежными зеваками иногда слышались замечания или обрывки разговоров, но те звучали из уголков рта, так как все стороны смотрели на отвесную поднебесную колонну перемежающихся стекла и преднапряженного камня. На каждый этаж у фигуры уходило приблизительно 230 секунд: пешеход засек время. Рюкзак и пояс для инструментов как будто распирало от какого-то снаряжения. Вдоль плеч из гортекса шли петли, и еще – если только это не было игрой света, отраженного от окон зданий, – на плечах фигуры, на тыльных сторонах коленей и в центре странного бело-голубого узора в виде мишени на заду фигуры виднелись странные протуберанцы в виде почти что сосков. Кошки с альпинистских ботинок снимаются для заточки или замены аленьким квадратным инструментом, рассказывал людям вокруг длинноволосый мужчина, придерживающий у бедра дорогой велосипед. Лично ему казалось, что он знает, зачем нужны протуберанцы. Новые члены толпы всегда спрашивали людей вокруг, что происходит, известно ли им что-нибудь. Костюм был герметичным, и человек казался надувным или был задуман так выглядеть, говорил длинноволосый. Разговаривал он как будто с велосипедом: никто не обращал на него внимания. Для езды он заколол штанины. На каждом третьем-четвертом этаже фигура задерживалась для передышки, лежала на узком выступе с лепным орнаментом. Человек, который когда-то водил шаттл в аэропорт, высказал мнение, что фигура на карнизе медлит нарочно, подгоняя подъем под какое-то расписание; адресат его слов – ребенок, державший за руку женщину, – быстро перевел на него взгляд, по-прежнему запрокинув голову. Любой взглянувший прямо вниз увидел бы пестрящее сборище из нескольких десятков наблюдающих лиц, с телами в таком перспективном сокращении, что от них остались только намеки.

– Возможно, но только до определенной степени, – ответил затем Терри Шмидт на что-то вроде вопроса-утверждения от высокого человека с лицом в форме воздушного змея и с именем ФОРРЕСТ на частично поврежденном бейджике (два из шести бейджиков с надписями от руки остались надорванными или разделенными на части после удаления с клейкой подложки) – мужчины лет 40 с большими волосатыми руками и слегка протертым воротником, который благодаря своей ауре помятого достоинства – наряду с двумя отдельными вопросами, действительно помогавшими лучше донести повестку презентации, – стал личным выбором Шмидта в представители коллектива. – Дело просто в том, что, по мнению РШБ, реакция вашей Фокус-группы как группы вместо обычной суммы личных индивидуальных реакций – равно важный инструмент исследований рынка в случае продукта вроде «Преступления!». Как у нас говорится, «РРГ не хуже ИПР», – с непринужденностью, какой он на самом деле не чувствовал. Один из младших участников – 22 года, согласно убористому чарльстонскому коду, вплетенному в орнамент вдоль нижней границы бейджика, и красивый в каком-то обобщенном смысле, – сидел в бейсбольной кепке задом наперед и мягком шерстяном свитере с вырезом, без рубашки, демонстрируя мощную грудь и предплечья (рукава свитера были аккуратно закатаны, чтобы с продуманной небрежностью раскрыть мускулатуру предплечий – как будто он подвернул рукава машинально, сосредоточенно размышляя о чем-то, кроме себя самого) и закинув лодыжку на колено, при этом он соскользнул так низко на копчик, что ступня оказалась примерно на одном уровне с его подбородком, вследствие чего младший член группы придерживал выдающееся колено пальцами, сложив их так, чтобы предплечья из-за приложенного усилия напряглись еще больше. Терри Шмидту пришло в голову, что, хотя так много домашних продуктов – от мультивитаминов «Центрум» до антиаллергенных глазных капель от раздражения «Визин AC» и рецептурного назального спрея «Назакорт AQ» – выходили в ассоциирующихся с добросовестностью упаковках с защитой от неумелого обращения после отравлений «Тайленолом» в прошлом десятилетии и легендарно оперативной и добросовестной реакции на кризис со стороны «Джонсон & Джонсон» – компания ликвидировала все разновидности «Тайленола» со всех розничных полок в Америке, потратила миллионы долларов на создание удобной и нехлопотной системы, чтобы каждый потребитель «Тайленола» вернул свой флакон за немедленное денежное возмещение, назначенное аттестационным органом, плюс добавочную сумму за потребовавшиеся при возврате траты на бензин, километраж или услуги американской почты, списала десятки миллионов на возвраты и операционные расходы, зато наверстала на несказанные порядки больше в положительном пиаре и благожелательном отношении потребителей, тем самым даже упрочив ассоциацию бренда «Тайленол» с заботой и состраданием о благополучии потребителя, за какую стратегию СЕО «Дж. & Дж.» и их пиар-подрядчики вошли в легенды маркетинга, о котором Терри Шмидт как раз в том же году начал подумывать как о потенциально творческом и полезном поприще для применения своих дипломов по описательной стат. + пов. психологии, молодой Шмидт воображал себя в роскошных конференц-залах вроде этого, где благодаря чистой силе своей харизмы и мастерскому владению фактами убеждал целые столы суровых должностных лиц в том, что обоснованная забота о благосостоянии потребителя – это Хороший Бизнес и с эмоциональной, и с экономической точки зрения: что если, например, «Р. Джей Рейнольдс» распишется в том, что его продукты вызывают зависимость, GM в своей национальной рекламе откровенно скажет о том, что можно достичь более значительной топливной эффективности, если потребители будут готовы заплатить на пару сотен долларов больше и слегка пренебречь эстетическими изысками, производители шампуня признают, что пункт «Повторить» в инструкциях на этикетке их продуктов гигиенически необязателен, а «Дженерал Брендс» – родительская компания «Тамс» – потратит пару миллионов и честно заявит, что антациды бренда «Тамс» не стоит применять на регулярной основе больше пары недель подряд, так как слизистая оболочка желудка автоматически начинает выделять больше HCl для компенсации нейтрализующего действия таблеток и только усугубляет изначальные проблемы с пищеварением, то последующие выгоды для корпоративного пиара и ассоциация бренда с принципиальностью и надежностью более чем перевесят краткосрочные затраты и спад цен на акции, что да, это риск, но не шальной, как в казино, что на стороне этого подхода – и кейсы-прецеденты, и демографические данные, а также солидная репутация как осмотрительности, так и принципиальности «Т. Э. Шмидта & Партнеров», а также Шмидт признавал, что да, господа, наверное, он в каком-то смысле просит их поставить на кон определенные, строго краткосрочные прибыли и капитал лишь по одному только скромному слову Теренса Эрика Шмидта-мл., чей лучший и окончательный аргумент – очевидное природное сочетание в его характере добродетели, прагматичности и риторических маркетинговых умений; он не говорит этим представителям высшего руководства в жилетах и «Коул Хаанах» ничего сверх того, что предлагал им самим же сказать жалкому и циничному рынку США: «Поверьте, вы не пожалеете», – причем, если он вспоминает о детском идеализме и нарциссизме этих фантазий теперь, почти десять лет спустя, то Шмидта как бы внутренне передергивает всем телом – это такой тип стыда за прежнего себя, из-за которого наши самые зазорные воспоминания становятся объектами одновременно притяжения и отвращения, хотя в случае Терри Шмидта достаточно длительные самоанализ и психотерапия (в последней и лежат корни его автокарикатур во время выпадающего досуга в бежевой кабинке) позволили ему осознать, что такие профессиональные фантазии, в сущности, не так уж уникальны и немалый процент умных молодых людей видит стимул для выбора своей карьеры в той уверенности, будто они фундаментально отличаются от обывателей, уникальны и в каких-то критических смыслах даже лучше, более, так сказать, центральны, значительны – а как еще объяснить тот факт, что они находились в центре всего, что пережили за полные 20 лет своей сознательной жизни? – и будто они могут внести свой вклад на выбранном поприще и внесут его одним уже своим уникальным и центральным присутствием, и но, короче (все это время Шмидт по-прежнему профессионально ораторствует перед ЦФГ), что, хотя столько потребительских продуктов верхнего сегмента рынка теперь выходит с защитой от дураков, пирожные бренда «Мистер Пышка» – а также «Хостесс», «Литл Дебби», «Долли Мэдисон» – вся индустрия мягких кондитерских изделий с хлипкими обертками из неополимеров и дешевыми упаковками экономичного размера из тонкого картона – оставались решительно без всяких защит от дурака, а потому простая игла для подкожных инъекций самого тонкого диаметра и 24 крошечных дозы KCN, As_2O_3, рицина, C_21H_22O_2N_2, ацинцетилхолина, ботулотоксина, даже таллия или какого-нибудь металлосодержащего соединения на водной основе могли поставить почти всю индустрию на одно заискивающее колено; ведь даже если производители мягких кондитерских изделий переживут изначальный ужас и сумеют восстановить какую-то долю потребительского доверия, низкая цена соответствующих продуктов уже считалась критической частью их утвержденной Матрицы рыночной привлекательности[4], а стоимость усиления безопасности экономичной упаковки или придания отдельным пирожным внешней неуязвимости к тонкой игле для подкожных инъекций задвинет эти продукты так далеко направо по потребительской кривой, что пирожные масс-маркета станут экономически и эмоционально недоступны, и корпоративные мягкие кондитерские изделия тут же отправятся вслед за автостопом, детскими гуляньями на Хеллоуин без присмотра родителей, торговлей вразнос и т. д.

Во время пред-РРГ-презентации лимбические части шмидтовского мозга периодически следовали по этому направлению мыслей, тогда как другая область его разума изучала эти воспоминания и фантазии со стороны и испытывала одновременно притяжение и отвращение из-за того, что все эти наблюдения и чувства разворачивались в полностью субъективном личном пространстве, пока сам Шмидт проводил в Фокус-группе инструктаж, а также излагал ее участникам как бы закрытые сведения о месте «Мистера Пышки» в индустрии мягких кондитерских изделий, о некоторых тяготах при разработке и маркетинге продукта, представшего перед собравшимися мужчинами в виде «Преступлений!» (вскользь упоминая о зреющих планах на миниатюрные порции «хулиганств!» [sic] в том случае, если на рынке закрепится оригинальный продукт), когда по меньшей мере половина членов группы слушали его, что называется, вполуха, следуя по собственным направлениям мыслей, и Шмидт на мгновение представил всех в конференц-зале в виде каких-то айсбергов и/или льдин, у которых видны только острые вершины, которые неизвестны и непознаваемы друг для друга, и подумал, что, возможно, только в браке (причем хорошем браке, а не благопристойном танце одиночества вместо настоящей супружеской близости, какую он наблюдал на примере своих матери и отца на протяжении семнадцати лет) партнерам позволено заглянуть под социальную маску с вершины айсберга и разоблачиться для полного познания другим – может, даже вплоть до того, чтобы не только дать партнеру увидеть отвратительную россыпь бородавок слева под мышкой или как ногти на обеих ногах после любой простуды или вирусной инфекции на несколько недель становятся странного темно-желтого цвета, но и чтобы время от времени поздно ночью рыдать друг у друга в объятиях, изливая самые жуткие личные страхи и мысли о неудаче, бессилии и ужасной и всецелой крошечности в сравнении с перемалывающей профессиональной машиной, которую ты когда-то в своем безрассудстве хотел исправить, или внести в нее вклад, или просто быть в ней чем-то бо́льшим, чем маленьким безликим винтиком, а также стыд из-за такой неуемной и неумной жажды хоть как-то встряхнуть индустрию, из-за которой ты снова и снова фантазируешь о том, что пусть жестко, но изменишь привычный ход событий с помощью подкожного шприца и восьми кубиков дистиллята из касторовых бобов, и так будет лучше, в чем-то правильней для твоей личной центральности и важности, чем жить не более чем безликим винтиком и делать то, что многие тысячи других умных молодых людей могут делать как минимум не хуже тебя, а то и лучше, теперь-то, потому что как минимум самые молодые из них в глубине души еще верят, будто рождены для чего-то большего, центрального и релевантного, чем гонять витающих в облаках людей по абстрактным и фальшивым кокусам, и в то же время все еще верят, что они (=умные молодые люди) могут встряхнуть индустрию, проявить свой великий потенциал эффективности, стать самым лучшим модератором Целевой Фокус-группы, какого только видели в «Команде Δy» и РШБ, – даже лучше, чем вообще возможно по результатам их вложенных тестирований, – с помощью явной искренности, принципиальности и плавной неформальной риторики, благодаря которым проявятся и засияют все самые особенные качества этих самых умных молодых людей, они установят с Фокус-группой связь и близость такого уровня, что люди в ЦФГ почувствуют – внутри этого особого заряженного поля отношений, созданного экстраординарным модератором, – интерес и энтузиазм по отношению к продукту и желанию РШБ вывести этот продукт на американский рынок самым эффективным способом, совпадающий с энтузиазмом самого агентства или даже превосходящий его. Или, может, даже сама возможность выразить эту детскую тоску кому-то другому кажется невероятной вне контекста святости истинного брака – брака не как церемонии и финансовой операции по слиянию, но как истинного союза душ, и Шмидту в последнее время кажется, что он начал понимать, почему давным-давно, еще во время его катехизисов до конфирмации, Церковь говорила именно о Великом Таинстве Брака, ведь теперь тот кажется не менее чудесным, трансрациональным и далеким от возможностей реальной живой жизни, чем распятие, воскрешение и пресуществление, – другими словами, не целью, которую надеешься когда-либо достичь, но некоей навигационной звездой, как у моряков в небе, чем-то высоким, неприкасаемым и чудесно великолепным в том отдаленном смысле, что оно всегда напоминает, какой ты сам обычный, невеликолепный и неспособный на чудеса, – и это еще одна причина, почему Шмидт перестал смотреть на небо, гулять по вечерам или вообще даже обычно открывать светонепроницаемые шторы на панорамном окне в кондоминиуме, когда возвращался домой под вечер, вместо этого он сидел перед телевизором с пультом в левой руке, быстро щелкал с канала на канал, с канала на канал из страха, что внезапно на каком-нибудь другом из 220 обычных и премиальных каналов кабельного оператора начнется что-то получше, а он пропустит, и тратил так три вечерних часа, пока не приходило время уставиться с колотящимся сердцем на телефон, где – совершенно без ее ведома – на быстром наборе стоял домашний номер Дарлин Лилли, так что потребовался бы лишь момент смелости рискнуть и показаться озабоченным или жутким, чтобы всего одним пальцем нажать всего одну серую кнопочку и пригласить ее на один коктейль или даже просто любой безалкогольный напиток, где он мог бы снять свою социальную маску и раскрыть сердце, но Шмидт боялся и откладывал звонок еще на один вечер, и брел в ванную и/или в кремово-коричневую спальню, а там выкладывал на следующий день свежую рубашку с галстуком, произносил ежевечернюю декате и снова мастурбировал, пока не уснет. Шмидт переживал из-за того, как с каждым годом увеличивался его вес и процент жира в теле, и представлял, что его походка чем-то напоминает рыхлого или женоподобного толстяка, тогда как на самом деле его шаг был на 100 % среднестатистическим и непримечательным и ни у кого, кроме Терри Шмидта, не было какого-то особенного мнения о его манере ходьбы. Иногда в этот последний квартал во время бритья по утрам с «Новостями WLS» и «Ток-радио» в интеркоме он замирал – Шмидт – и всматривался в лицо и незаметные морщины и мешки, которые как будто с каждым кварталом становились все больше выраженными, и называл себя – прямо в лицо в отражении – Мистером Пышкой, именем, незвано врывавшимся в разум, и так, несмотря на все попытки игнорировать или сопротивляться, название и логотип крупной дочерней организации стали темной частью его последних насмешек над собой же, так что теперь он думал о себе как о Мистере Пышке, а его собственное лицо и рыхлое, совершенно невинное лицо символа сливались в разуме в одно целое – грубое, рисованное и с какой-то лукавинкой: рисунок, в котором еще можно найти какую-то мелкую эгоистическую выгоду, но который невозможно любить, ненавидеть или вообще хотеть познать по-настоящему.

Некоторые из покупателей на первом этаже «Гэпа» заметили за витриной массу задравших головы людей на тротуаре и, естественно, заинтересовались происходящим. У основания восьмого этажа фигура аккуратно обернулась, чтобы сесть на карнизе лицом к улице, свесив двуцветные ноги. Она была в 72,5 метра над землей. Прямоугольник неба прямо над ней был синего цвета запального факела. Растущая толпа, наблюдавшая за подъемом человека, не видела, что в свою очередь внутри магазина скапливается общество покупателей, наблюдающих за ними, потому что стекло витрины, которое изнутри казалось тонированным, снаружи было отражающим: одностороннее стекло. Теперь фигура на карнизе скрестила ноги в позе лотоса, замерла, а затем одним гибким движением вскинулась прямо, слегка потеряв равновесие и замахав руками, чтобы не опрокинуться с карниза. От толпы на тротуаре разнесся краткий групповой вздох, а фигура закинула голову в капюшоне и с одним тихим далеким влажным звуком примкнула присоску на затылке к окну. Пара молодых людей в толпе крикнули, чтобы фигура на восьмом этаже прыгала, но с самоироничной интонацией, так что было ясно: они просто пародируют типичный крик бесчувственных зевак перед фигурой, балансирующей на тонком карнизе в 73 метрах над ними на сильном ветру и глядящей на толпу далеко внизу. И все-таки один-два человека в летах метнули оптические молнии на кричавшую молодежь; было неясно, знают ли они вообще, что такое самопародия. Можно только представить реакцию работников офиса на восьмом этаже северного фасада здания – а в этом пространстве, как оказалось, находились отделы распространения и подписки журнала «Плейбой», – когда они увидели спину гибкой бело-голубой фигуры, прилепившейся к стеклу большой присоской на затылке. Первым полицию вызвал как раз администратор «Гэпа» из отдела аксессуаров, но и то лишь потому, что толчея потребителей у витрины явно свидетельствовала о каком-то происшествии на улице; а поскольку природа этого происшествия оставалась неизвестной, ни один из рыскающих по городу телефургонов, прослушивающих полицейские частоты, не придал значения вызову, и место происшествия осталось свободным от СМИ на добрых 500 метров во всех направлениях.

Терри Шмидт по памяти рисовал для мужской Фокус-группы маленькое завихрение или поперечное течение, которое демомаркетологи называли МПП, – также известное как «Антитренд» или иногда «Теневой рынок». В области корпоративных снеков, – притворялся, что объясняет Шмидт, – для нового продукта есть два основных способа позиционирования на рынке США, где здоровье, фитнес, полезное питание и вытекающий из них конфликт «потакание слабостям / самодисциплина» достигли метастатического статуса. Теневой снек просто позиционировал себя против общего тренда на отказ от липопротеинов высокой плотности, рафинированных углеводов, трансжирных кислот – т. е. против употребления того, что некоторые подгруппы называли такими терминами, как пустые калории, сладости, джанк-фуд – или, иными словами, против великолепно срежиссированной одержимости полезными витаминами, упражнениями и управлением стрессом под демографической эгидой ЗОЖ. Шмидт говорил, что видит по лицам Фокус-группы – чьи выражения варьировались от угрюмой рассеянности у младших до некоей старательной тревожности у старших, дополненной легким чувством вины из-за чувства вины, которое легендарный Э. Питер Фиш из «Шемм Холтер /Дейт» – гений, стоящий за акульими хрящами и заменителями чеснока без запаха, – назвал на дорогостоящем семинаре, куда ходили Скотт Лейлман и Дарлен Лилли, «…острием ножа, по которому приходится идти ЗОЖ-маркетингу» – этот неудачный оборот воспроизвел цифровой проектор «Хьюлетт-Паккард», высвечивающий тезисы Фиша прописными силуэтами на стене, чтобы способствовать эффективному конспектированию (какая же хрень эти профессиональные семинары со всеми их кожаными тетрадками, постановками задач и военной номенклатурой, был уверен Терри Шмидт, с их маркетингом трюизмов для маркетологов – которые, в конечном счете, наверное, были самым пластичным и податливым рынком в мире; впрочем, в то же время нельзя оспорить значимость самого Э. П. Фиша или весомость его мыслей), – Шмидт говорил, что по их лицам видит: мужчины прекрасно понимают, что такое Антитренд, что такое Теневые рынки вроде «Панк против Диско», «”Кадиллаки” против легковых машин с большим пробегом», «”Сан” и ”Эппл” против джаггернаута MS». Он говорил, что, если мужчинам хочется, можно подробнее поговорить о давлении на индивидуального потребителя, пойманного между природными богоданными стадными инстинктами и глубочайшим страхом пожертвовать своей природной богоданной индивидуальностью, и о том, как это давление изменяется и/или сглаживается благодаря мастерски разработанным трендам, и что но тогда, по маркетологической версии третьего закона Ньютона, МПП-тренды порождали и свои собственные Антитрендовые Тени, внутреннее вращение, противоположное большому внешнему – в данном случае противоположное нежирному питанию с низким содержанием калорий, полезным добавкам, кофе с низким содержанием кофеина или без кофеина, «НутраСвиту» и «Олестре», «Джаззерсайзу», липосакциям и каве-каве, хорошему холестеролу против плохого, свободным радикалам против антиоксидантов, тайм-менеджменту и полезному досугу, а также действительно гениальному управляемому стрессу, который всем привили из-за необходимости оставаться в форме, выглядеть на пятерку, жить сто лет и выжимать абсолютно максимальную продуктивность, здоровье и самореализацию из каждой ускользающей секунды, – здесь Шмидт признает, что но, конечно, с другой стороны, он понимает, что у мужчин каждая секунда на счету, и он даже не думает… и здесь один, а то и два участника Фокус-группы постарше с наручными часами рефлекторно взглянули на них, а у перестилизованного НАМа по заблаговременному уговору сработал пейджер, что позволило Шмидту развести руками, изобразить смешок и уступить, что да, да, видите, каждая секунда на счету, что все они это чувствуют, что все они знают, о чем он говорит, потому что как-никак все этим живут, верно, и сказать, что в таком случае, пожалуй, достаточно будет просто, например, произнести говорящие названия «Джолт Кола», «Старбакс», «Хааген-Дас», «Эриксон олл-баттер-фадж», элитные сигары, городские внедорожники с очевидно низким пробегом, шелковые боксеры от «Хаммахер Шлеммер», вся сеть питания в Нир-Норт-Сайд с ее высоколипидными десертами – другими словами, предприятия, которые процветали в перпендикулярной Тени, которые говорили или стремились сказать потребителю – из-за стадного давления вынужденного достигать, терпеть, затягивать пояс, урезать, дисциплинировать, приоритизировать, быть чутким и самостоятельным, – что «эй, ты же это заслужил, это твоя награда»; бренды, которые, по существу, говорили, что «в чем смысл долгой и здоровой жизни, если в ней нет тех редких драгоценных моментов, когда ставишь мир на паузу, откидываешься и упиваешься парой мгновений заработанного удовольствия?» и множество разных других питчей, нацеленных напомнить потребителю, что он в первую очередь индивидуальность, человек с индивидуальными вкусами, предпочтениями и свободой индивидуального выбора, что он не просто стадное животное, у которого нет выбора, кроме как бежать-бежать-бежать по беговой дорожке американской жизни с цифровым счетчиком калорий, что нельзя забывать об удовольствиях, насыщенных, изысканных и безобидных при ответственном употреблении, если потребитель сможет вырваться из гипноза клетчатки и осознать, что от жизни надо получать еще и удовольствие, что жизнь без удовольствия не стоит того, чтобы ее прожить[5], и проч. и проч. Что – просто в качестве примера – в то время как «Хостесс Инк.» выпускали «Твинкис» с низким содержанием жиров и «Динг-Донги» без холестерина, создатели «Джолт-Колы» привязали свой запуск на Западном побережье к противоположному слогану «Больше сахара, в два раза больше кофеина» и одновременно с этим акции компании «US Брендс», владеющей «Эриксон олл-баттер-фадж» и «Фаджис» с их индивидуальными порциями, взлетели в три раза благодаря серии роликов от «ДДБ Нидэм», где показывали людей в рабочей форме, те сталкивались друг с другом в темных кладовках, в которых втайне от всех хотели съесть ириски «Эриксон олл-баттер-фадж», и, когда взаимная пристыженность персонажей оканчивалась всеобщим смехом и товарищеским сплочением, на этом фоне шли гениальные и пикантные теглайны, обыгрывающие ситуацию. (Шмидт отлично знал, что «Ризмайер Шеннон Белт Эдв.» проиграла тендер «US Брендс / Эриксон» из-за зрелищного питча «ДДБ Нидэма» c полновесной Теневой стратегией, и потому видеозапись этих его реплик возденет по меньшей мере три брови в команде НПИР РШБ и вынудит Роберта Авада вести себя так, будто он думает, что Шмидт ничего не знал о деле «Эриксон» / «ДДБ Нидэм», а потом он подойдет к кабинке Шмидта, едко смердя потом, обопрется о стенку и попытается, цитата, «посвятить Терри» в некоторые факты жизни и межкорпоративной политики, не уронив без нужды мораль Шмидта из-за мнимого прокола, и т. д.)

Не смотрел человек наверху и на них, видели самые пытливые зрители, – на самом деле он смотрел на себя и бережно извлекал из альпинистского пояса для инструментов блестящий сверток то ли из фольги, то ли из майлара и, аккуратно встряхнув, словно разворачивая полотенце, раскрыл его, а затем поднял обе руки, накинул поверх головы и капюшона и закрепил маленькими защелками или липучками на плечах и у низа горла. Это какая-то маска, высказал мнение длинноволосый велосипедист, который всегда носил в рюкзаке маленькую игрушечную подзорную трубу, хотя, за исключением двух отверстий для глаз и одного большого – для присоски на лбу, эта штука оставалась какой-то слишком мятой и опавшей, будто бы сдутой, чтобы разобрать, чьи конкретно черты должны представлять микротекстурированные линии на майларе, но даже на таком расстоянии маска казалась пугающей, мешковатой, гидроцефальной и карикатурно-нечеловеческой, а крики и восклицания уже стали громче и лишились прежней самоиронии, несколько членов наблюдающей толпы невольно отступили на улицу, затрудняя дорожное движение и вызывая краткую какофонию гудков, когда фигура положила обе руки на белый мешок на лице и с каким-то звуком влажного поцелуя от задней головной присоски исполнила полуоборот, в результате чего теперь оказалась лицом к окну и плотно прижималась к нему носом и губами обмякшей маски и ярко-оранжевой присоской на лбу – снова спровоцировав бог знает какую реакцию от штата сотрудников журнала «Плейбой» с обратной стороны стекла, – вслед за чем потянулась и извлекла из рюкзака что-то вроде маленького генератора или, может, водолазного баллона с тонким шлангом – либо черным, либо темно-синим и кончающимся странным патрубком, приспособлением или переходником в форме треугольника, наконечника стрелы или буквы «D», после чего подвесила баллон на ремнях и тросах к спине гортексового костюма и бросила темный шланг с патрубком безнадзорно болтаться над концентризированным задом и легинсами, так что, когда фигура продолжила свой мастерский подъем с окна восьмого этажа по методу противоположных рук и ног, теперь она уже обросла какой-то вялой наголовной маской или шаром, наспинным кислородным баллоном и откровенно демоническим хвостом и вообще представляла вид такой сложный и непохожий ни на что в визуальном опыте любого участника толпы (по-прежнему растущей и все более рассеянной – некоторые люди еще оставались на проезжей части и начали суетиться), что несколько мгновений царила мертвая тишина, пока индивидуальные неокортексы обрабатывали визуальную информацию и сканировали память в поисках какого-либо прецедента, а может, комбинации живых или просто подвижных явлений, которые напоминала или предполагала эта фигура. Маленький ребенок в толпе заплакал, потому что ему отдавили ногу.

Теперь верхолаз куда менее походил на человека, и тем, как он карабкался вверх, сначала поднимая левую руку / правую ногу, а потом правую руку / левую ногу, еще больше напоминал арахнида или ящера; так или иначе, фигура по-прежнему оставалась чертовски гибкой. Некоторые из покупателей «Гэпа» уже вышли на улицу и присоединились к толпе на тротуаре. Фигура с легкостью покорила этажи с восьмого по двенадцатый, затем передохнула, прикрепившись к окну тринадцатого (или, возможно, внутренне считавшегося четырнадцатым) этажа, чтобы нанести на присоски какое-то клейкое или чистящее средство. Ветер на стотридцатиметровой высоте, наверное, был очень сильным, так как каудальный шланг бешено мотался во все стороны.

Также некоторые люди в передней части толпы, собравшейся на тротуаре и проезжей части, не могли удержаться и не взглянуть на свое собственное и коллективное отражение в витрине «Гэпа». Криков или восклицаний «Прыгай!» больше не слышалось, но среди самых молодых и сведущих в СМИ зрителей начались рассуждения о том, что это может быть каким-то пиар-трюком для рекламы продукта или услуги или что, возможно, верхолаз – кто-то из городских нонконформистских сорвиголов, которые покоряли высотки, а потом спускались с них на парашюте и сдавались полиции, посылая воздушные поцелуи в новостные камеры. Кто-то высказал мнение, что для подобного трюка ввиду большей высоты и видимости лучше подошли бы башня «Сирс» или даже Хэнкок-центр, если это вообще трюк. Первые две патрульные машины прибыли, когда фигура – к этому времени даже в игрушечной подзорной трубе она казалась совсем маленькой и почти целиком скрывалась из вида, преодолевая каждый новый карниз, – висела, закрепившись налобной присоской у окна пятнадцатого этажа (или, возможно, шестнадцатого – в зависимости от того, был ли в здании тринадцатый этаж; в некоторых бывает, в некоторых нет), и как будто доставала из нейлонового рюкзака новые предметы, собирала их, потом раздвинула какое-то приспособление на длину руки, а затем присоединила к ней другие детали поменьше. Возможно, как раз из-за патрульных машин у обочины и их аляповатых маячков множество других машин на Гурон-ав. притормозили или даже остановились у обочины посмотреть, что произошло, убийство или арест, из-за чего одному офицеру пришлось посвятить все время регулировке движения, чтобы автомобили ехали дальше и не заблокировали улицу окончательно. Пожилая афроамериканка, которая одна из первых остановилась и взглянула наверх, теперь широкими жестами всех четырех конечностей давала показания или воссоздавала для полицейского все, что видела до этого момента, и между делом поинтересовалась, не знает ли он, что это: может, подъем фигуры в странном костюме на самом деле лицензированный трюк для фильма, коммерческого телевидения или кабельного канала, и тогда некоторым другим зрителям пришло в голову, что восхождение гибкой фигуры, возможно, снимают с верхних этажей одного из соседних серийных небоскребов, и немало вероятно, что в высоком сером головокружительно флешированном старом здании, стоящем прямо напротив северного фасада д. 1101 по Вост. Гурон, прямо сейчас находятся камеры, кинобригады и/или знаменитости; и определенный процент зрителей из арьергарда толпы развернулся и задрал головы, чтобы оглядеть окна на южной стороне того здания, правда все окна были закрыты, но это ничего не значило, ведь, согласно городскому постановлению 920-1247(д), в постройках коммерческой зоны как владельцам, так и арендаторам запрещено устанавливать открываемые окна выше третьего этажа. Оставалось неясным, односторонним было стекло у старого здания напротив или нет, потому что угол полуденного солнца, теперь почти прямо зависшего в небесной щели над улицей, вызывал ослепительные блики в окнах этой древней высотки со шпилями, и некоторые из окон с яркими отражениями фокусировали и отбрасывали свет, похожий чуть ли не на лучи прожекторов, на поверхность изначального здания, где и теперь фигура в маске, с баком, хвостом и полуавтоматическим оружием или предметом, похожим на него, – ибо именно им он казался, эта сборная конструкция из рюкзака, наброшенная на спину субъекта под легким поперечным углом так, что разложенный приклад покоился на маленьком сине-белом баке для, предположительно, миниатюрного боевого противогаза или даже, хоспади спаси и сохрани, огнемета или приблуды по типу распылителя биохимического аэрозоля типа как у Клэнси, отрапортовал офицер с казенным биноклем высокой кратности в рацию, каким-то образом прикрепленную на манер эполета к униформе, так что ему нужно было только склонить голову и коснуться левого плеча для контакта с другими офицерами, сирены чьих разогнавшихся сине-белых «Монтего» доносились, судя по звуку, от Университета Лойола, – продолжала карабкаться вверх, а именно на д. 1101 по Вост. Гурон, так что вокруг нее плавали квадраты, маленькие прямоугольники и параллелограммы света высокой интенсивности и подсвечивали окно шестнадцатого или семнадцатого этажа, по которому она и сейчас карабкалась с бесстрашной легкостью вместе с прикладом и сложенным стволом как будто бы полностью автоматической М16, просунутым в пришитые на левом плече гортексового костюма петли, чтобы не затруднять движения левой руки с наладонной присоской во время подъема на окно, добравшись до которого фигура снова присела на карнизе, а длинный шланг приспособила под собой, так что всего пара его футов торчала между ног, неподатливо покачиваясь на ветру. Вокруг плескался отраженный свет. Стайка голубей или горлиц на карнизе смежного окна встревожилась и встала на крыло, перелетела через улицу и перегруппировалась на карнизе противоположного здания ровно на той же самой высоте. Теперь фигура вроде бы извлекла из скалолазного пояса какую-то рацию, сотовый телефон или записывающее устройство и говорила с ним. Ни разу она не взглянула вниз и не обратила внимания на толпу, собравшуюся на тротуаре и проезжей части, на крики и поощрения, раздававшиеся с каждым преодоленным окном, или на полицейские машины, которые к этому времени припарковались по всей улице под разными углами, испуская сложный свет, тогда как еще две патрульные машины с боков заблокировали Вост. Гурон, встав на крупных перекрестках.

Прибыла машина ЧПД, высыпали пожарные в тяжелой форме и начали мельтешить без видимой цели. Также в округе до сих пор на глаза не попадались фургоны, оборудование или мобильные камеры СМИ, самым сведущим зрителям это казалось дополнительным подтверждением того, что восхождение может быть какой-то лицензированной и подготовленной заранее корпоративной промоакцией, трюком или уловкой. Последовали споры, в основном благодушного характера, но их вскоре пресекли несколько слушателей поблизости. Новый усиливающийся ветер на уровне земли принес запах жареной еды. Прибыла иностранная пара и начала продавать футболки с принтами, не имеющими ничего общего с происходящим. Наряд полиции и пожарных вошел с северного фасада 1101, чтобы занять позицию на крыше здания, топоры и каски пожарных вызвали небольшую панику в «Гэпе» и пробку во вращающихся дверях здания, после чего один человек в солнечных очках «Оукли» осел на пол и схватился то ли за грудь, то ли за бок. Несколько человек в тылу толпы вскрикнули и показали на, по их словам, движение и/или блик объектива на крыше противоположного здания. По толпе разошлись контрспекуляции о том, что все это специально задумано как подражание медиатрюку и что оружие, которое фигура сейчас неудобно прижимала спиной к окну, настоящее, а смысл в том, чтобы забраться достаточно высоко, своим крайне эксцентричным видом привлечь толпу побольше и затем без разбора начать поливать ее огнем из автомата. Бесхозные автомобили на обочинах по обеим сторонам улицы теперь пестрели штрафами под дворниками на лобовом стекле. Из каньона или расщелины коммерческих строений вдоль улицы было слышно, но не видно вертолет. Теперь в небе над головой плыли один-два пальца перистых облаков. Некоторые зрители ели крендельки и сосиски, купленные у уличных торговцев, пока ветер хлестал их бумажными салфетками, заткнутыми за воротники. Один офицер держал мегафон, но, кажется, не мог его включить. Кто-то оступился с крутого бордюра и подвернул лодыжку или ногу; ему оказывал помощь санитар, пока пострадавший лежал на своем пальто и смотрел прямо вверх на маленькую фигурку, к этому времени вставшую на ноги и распластавшуюся под семнадцатым/восемнадцатым этажом, как будто оставаясь на месте, прикрепившись к окну в ожидании чего-то.

Отец Терри Шмидта служил в вооруженных силах США и в возрасте всего 21 года при исполнении получил звание офицера, а также «Пурпурное сердце» и «Бронзовую звезду», на гражданке больше всего на свете орденоносный ветеран – это так и виделось по его лицу – любил полировать туфли и пуговицы на своих пяти пиджаках, чем и занимался каждый воскресный день, и безмятежная концентрация на его лице, когда он присаживался на газету с баночками, туфлями и замшевой тряпкой, стала важной и практически не поддающейся анализу частью в решимости юного Терри Шмидта когда-нибудь в будущем внести какой-то вклад в жизнь людей. Правда, не когда-то, а уже сейчас: время, естественно, пролетело незаметно, как поют во всех поп-песнях, и показало, что Шмидт-младший не такой уж особенный или привилегированный.

В последние два года «Команда Δy» стала функционировать как «Пойманная фирма», так это называлось в рекламной индустрии: с контрактной точки зрения она занимала место где-то между дочерней компанией «Ризмайер Шеннон Белт» и внешним подрядчиком. Под руководством Алана Бриттона «Команда Δy» влилась в общий тренд индустрии на подобную «Пойманную» консолидацию и более-менее перестроилась, став, по сути, научно-исследовательским бюро «Ризмайер Шеннон Белт Эдвертайзинг». Новый статус «Команды Δy» задумывался так, чтобы снизить бумажный оборот РШБ и максимизировать налоговые преимущества тестирований с помощью Фокус-групп, которые теперь можно было заносить на счет клиента и списывать как научно-исследовательские расходы по субподряду. Также «Команду Δy» (теперь компания, согласно § 1361–1379 НКСША, классифицировалась как находящаяся в собственности сотрудников корпорация с совместным налогообложением) ждали значительные зарплатные и льготные преимущества. Главный недостаток, с точки зрения Терри Шмидта, заключался в следующем: не было никаких механизмов для того, чтобы сотрудник «Пойманной фирмы» мог совершить горизонтальный переход в саму «Ризмайер Шеннон Белт», в чьем подразделении НПИР разрабатывались стратегии исследования рынка, тем самым кто-нибудь вроде Т. Э. Шмидта даже теоретически не имел возможности хоть как-то повлиять на проектирование и анализ исследований. В рамках «Команды Δy» единственным возможным направлением для Терри Шмидта была позиция Старшего директора отдела исследований, ныне занятая все тем же темным, лощеным, льстивым эмигрантом (с детьми в колледже и женой, которая, казалось, все время была готова разрыдаться), усложнившим профессиональную жизнь Дарлин Лилли в прошлом году; и, конечно, даже если «Команда» проголосует и вынудит Алана Бриттона сместить Роберта Авада и если потом (что, мягко говоря, маловероятно) оглушительно невыдающегося Терри Шмидта выберут и успешно представят остальному высшему эшелону «Команды Δy» в качестве замены Авада, пост СДОИ на самом деле был не особо значительным, в обязанности Старшего директора входило только наблюдение за шестнадцатью полевыми исследователями-винтиками, вроде самого Шмидта, плюс проведение бессвязных презентаций для новых работников, плюс, конечно, контроль за переводом данных ЦФГ в статистически разнородные итоги, происходящим на коммерчески доступном оборудовании и не требующим ничего особенного сверх добавки четырехцветных графиков и огромного количества жаргона с изобилием акронимов, чтобы исследование, которое провел бы любой компетентный десятиклассник, казалось запутанным и многозначительным. Хотя, конечно, еще были рабочие обеды, гольф и лесть нпировцам из РШБ, и полноценная трехчасовая презентация результатов полевых исследований в конференц-зале наверху – еще больше и дороже обставленном, – где Авад, его безмолвный и призрачно-худой аудиовизуальный техник и избранный член соответствующей полевой команды представляли цифры и графики и способствовали мозговому штурму нпировцев из РШБ и глав креативного отдела и маркетинга по прикладным применениям исследований для кампании, в которую на этой стадии РШБ уже инвестировало столько, что изменить в ней можно было только самые эфемерные или декоративные элементы. (Ни Шмидта, ни Дарлин Лилли ни разу не выбирали в помощь Бобу Аваду на этих ПК[6] – по причинам в случае Шмидта даже слишком очевидным.) То есть, другими словами, хотя никто не говорил об этом вслух, реальная функция «Команды Δy» – представлять «Ризмайер Шеннон Белт» те тест-данные, которые РШБ потом может извратить и представить Клиенту в качестве подтверждения здравости той самой ОКК[7], за которую РШБ уже выставила Клиенту счет на миллионы долларов и которую не могла бы исправить, даже если бы тест-данные оказались отрезвляюще мрачными или малоперспективными, – и негласной работой «Команды Δy» было предотвращение именно такого нежелательного результата, ей она успешно занималась, просто выбирая столько разных Фокус-групп и фокусов, так барочно варьируя формат и контекст тестов и в стольких разных модальностях модерируя разные ЦФГ, что в итоге было проще простого избирательно взвесить и скомпоновать данные так, как только будет угодно подразделению НПИР РШБ, и потому в реальности «Команда Δy» находила не информацию или даже статистическую аппроксимацию информации, но скорее ее энтропическую противоположность – каскад случайного шума, предназначенного запудрить мозги фирме и ее Клиенту, чтобы все с облегчением выдохнули при отмашке для ОКК, причем в текущем случае сама «Мистер Пышка Компани» уже так серьезно инвестировала в кампанию, что не смогла бы ее свернуть и, более того, даже отстранила бы РШБ, если бы тесты показали какие-то существенные проблемы, потому что в родительской компании «Мистера Пышки» утверждены очень строгие нормативные пропорции для затрат на научно-исследовательскую маркетинговую работу (= ЗНИМР) по отношению к объему выпуска (= ОВ) – пропорции, основанные на функции Кобба-Дугласа, где значение  должно после всех формальных подгонок и исправлений быть,  – хрестоматийная формула, которую любой первогодник MBA обязан заучить наизусть в рамках курса «Статистика предприятия», где ее почти наверняка и узнал СЕО корпорации «Североамериканские мягкие кондитерские изделия», и с тех пор ничего не изменилось ни в нем, ни в одной из четырех крупных американских корпораций, что он возглавлял со времени получения диплома в Уортоне в 1968 году; нет-нет, менялись разве что жаргон, механизмы и приукрашенное рококо, с помощью которых все в этом огромном слепом перемалывающем механизме сговорились уверять друг друга, будто они могут понять, как дать платежеспособному потребителю то, в чем, по их вычислениям, его можно убедить, причем так, что он будет думать, что хочет этого сам, при этом никто ни разу не мотал головой, чтобы прочистить мозги, и не заявлял, как абсурдно называть то, что они вытворяют, «сбором информации», и даже не сказал вслух – даже в компании полевых исследователей «Команды Δy» за пивом в «Бейер Маркет Пабе» на Вост. Огайо по пятницам, перед тем, как пойти домой и в одиночестве таращиться на телефон, – о том, что происходит, что все это значит или хотя бы простую правду. Что их вклад ничего не меняет. Вообще. Один Старший креативный директор РШБ с седым конским хвостиком зашел где-то в дорогую кафешку и заказал модный десерт в тот же день, когда делал заметки для сеанса мозгового штурма креативных директоров на тему, что бы запитчить ребятам из производственного отдела в дочерних «Североамериканских мягких кондитерских изделиях», и ему пришла в голову мысль, и паре-другой десятков поршней и шестерней, уже установленных в мудрых головах в РШБ и принадлежащем СМКИ «Мистере Пышке» и готовых к работе, нужна была именно эта одна-единственная искра страсти на основе C_12H_22O_11 от СКД, вся раздутая репутация которого строилась на давнишней концепции, приравнивающей туалетную бумагу к облакам, плюшевым мишкам с гелиевым голоском и прочим всевозможным невинным от дерьма образам в разуме какого-то абстрактного протопотребителя, чтобы запустить машину, уже не подвластную никому – и уж менее всех пышному мистеру Т. Э. Шмидту, забывшемуся настолько, что он чуть не начал ходить перед мужчинами за конференц-столом и играть с опасной мыслью бросить этот запутанный фарс и просто сказать им правду.

Ничего удивительного, что маркетинг пирожного очевидно Теневого класса с высоким содержанием сахара и холестерина представил существенно больше вызовов, чем обычная кухня разработки и производства. Как и большинство Антитрендовых продуктов, «Преступление!» шло по тонкой грани между презрением потребителя к аскетическому давлению тренда ЗОЖ и чувством вины и беспокойства, которые инстинктивно ощущает любое животное, отбиваясь от стада, – и успешным Теневым продуктом считался тот, что сумел позиционировать и презентовать себя в таком свете, чтобы резонировать сразу с двумя этими внутренними потребностями, говорил модератор Фокус-группе, заключая слово «стадо» в интонационные кавычки, слегка меняя голос и выражение лица. Стыд, удовольствие и их тайный (буквально чуланный) альянс, достигшие идеальной пропорции в роликах «Эриксон»-ДДБН, стали этапным примером подобного многостороннего питча, говорил Терри Шмидт (снова поддевая Авада, при такой мысли от тайного пробирающего восторга подмывало проказливо подмигнуть детектору дыма), как и каламбур в брендовом названии «Джолт-Кола», где «джолт» – «удар тока» – предназначался и для нервной системы индивидуума, и для тирании разбавленных и невинных безалкогольных напитков в эпоху модной самоотверженности, как и, конечно, лицо-символ на качественной банке «Джолта», с выпученными косыми глазами, электрифицированными волосами и жуткой флуоресцентной бледностью серверной комнаты: ведь «Джолт» старался позиционировать себя как напиток для отдыха ботаников и задротов цифровой эпохи, одновременно признавая, пародируя и превознося компьютерного задрота в роли аватара индивидуального бунта.

Также Шмидт перенял у Дарлин Лилли один фирменный физический МРП при обращении к ЦФГ: иногда выставлять вперед одну ногу с весом на каблуке, слегка приподнимать ступню от пола и рассеянно вращать туда-сюда по оси Х с упертым каблуком в качестве шарнира, что в случае Лилли было слегка эффективнее и привлекательнее, потому что бордовая туфелька с высоким каблуком представляла куда лучший шарнир, чем кордовский лофер кокосового цвета. Иногда Шмидту снилось, что он один из потребителей Фокус-группы, которую ведет Дарлин Лилли, и она скрещивает толстые лодыжки или вращает туфелькой девятого размера двойной ширины на высоком каблуке по оси Х на полу, и снимает очки – с маленькой и овальной оправой из черепашьего панциря, – и держит их в своем МРП так, что одна деликатная дужка очков находится на очень близком расстоянии от губ, и весь сон Шмидт, и остальная Фокус-группа для безликого продукта, парящего на краю зрения, не отрываются от Дарлин, которая все-таки помещает дужку очков в губы, к чему подходит все ближе и ближе, даже как будто не замечая, что делает или какой эффект оказывает на зрителей, и ощущение во сне такое, будто если она на самом деле поместит пластмассовую заушину в рот, то случится что-то очень важное и/или опасное, и после негласного фонового напряжения постоянного ожидания во сне Шмидт часто оставался без сил, когда просыпался и снова вспоминал, кто он и что он, раскрывая светонепроницаемые шторы.

Иногда наутро перед зеркалом над раковиной во время бритья Шмидт в роли Мистера П. изучал незаметные морщины, которые начинали проявляться и без смысла связывать разные бледные веснушки на лице, и уже видел перед мысленным взором предсказуемое будущее лица с глубокими морщинами, мешками и синяками под глазами, и представлял, как придется слегка изменить привычки бритья для 44-летних щек и подбородка, когда он будет стоять на том же самом месте десять лет спустя, осматривать бородавки и ногти, чистить зубы, изучать лицо и повторять одну и ту же рутинную подготовку для той же самой работы, которой он и так уже занимался восемь лет, и иногда переносил образ еще дальше в будущее и видел одряхлевшее лицо и разбухшее тело в коляске с пледом на коленях на фоне какого-то залитого солнцем пастельного фона, как он кашляет. И даже если что-то исчезающе маловероятное произойдет и Шмидта каким-то образом выделят на замену Роберту Аваду или любому другому СДОИ, единственной существенной разницей будет то, что он получит чуть бо́льшую долю от прибыли «Команды Δy» после налогообложения и потому позволит себе кондоминиум покрасивее в месте поудобнее для мастурбации перед сном и больше всякой бутафории и поверхностных претензий действительно важного человека, только на самом деле он не будет важным – он внесет не более заметный вклад в общий порядок вещей, чем сейчас. Почти 35-летний Терри Шмидт практически избавился от иллюзии, что отличается от великого стада обывателей – даже своим отчаянием из-за того, что не может внести никакой реальный вклад, или великой жаждой встряхнуть мир, за что в тридцать лет еще цеплялся как за свидетельство того, что, хотя по шкале грандиозных амбиций, по которой он сам себя судил, из него вышел неудачник, сама эта неудача тоже какая-то исключительная и выше неудач обывателей – но больше нет, ведь теперь даже сама фраза «внести вклад» стала такой заурядной банальщиной, что прозвучала в качестве мнемонического тэглайна в низкобюджетной городской соцрекламе для НКО «Старшие братья / Старшие сестры» и «Юнайтед Вэй», где говорили «Внеси вклад в жизнь ребенка» и «Внеси вклад в жизнь района» соответственно, причем «СБ/СС» даже приобрели телефонный эквивалент ВНЕ-СИ-ВКЛАД для номера горячей линии по набору добровольцев в области метрополии. А Шмидт – тогда только на грани тридцатилетия – загнал себя в классическую, как теперь ему было известно, потребительскую иллюзию – а именно, что тэглайн и телефонный номер «СБ/СС» не совпадение, а знак, предназначенный почему-то конкретно для него, и позвонил, чтобы добровольно стать Старшим братом для мальчика возраста 11–15 лет без важных менторов-мужчин и/или положительных ролевых моделей в жизни, и с психологическим эквивалентом застывшей улыбки протерпел два трехчасовых мастер-класса и проверку, и первый мальчик, к которому его назначили Старшим братом, сидел в черной кожаной куртке со свисающей с плеч сзади бахромой и красным платком на голове на завалившемся крыльце своего низкодоходного домохозяйства с двумя другими мальчишками в таких же дорогих кожанках, и все три парня молча заскочили на заднее сиденье машины Шмидта, и тот, кто по снимку и душераздирающему досье был безменторовым Младшим братом Шмидта, придвинулся и емко произнес название крупного торгового центра в Авроре в западном направлении за пределами городских границ, и, когда Шмидт довез их по кошмарному платному шоссе I-88 до самого центра и подчинился указаниям притормозить на обочине у главного входа, все три парня молча выскочили и вбежали внутрь, и после ожидания впустую на обочине больше трех часов – и после двух штрафных талонов на 40 долларов и предупреждения об эвакуации от сотрудника безопасности «Апекс Мегамолла», совершенно индифферентного к объяснениям Шмидта, что тот здесь в качестве Старшего брата и боится передвинуть машину из страха, что Младший брат выйдет, ожидая найти машину Шмидта ровно там, где они с друзьями ее оставили, и получит травму, если окажется, что она исчезла точно так же, как все остальные взрослые мужские фигуры в истории его досье, – Шмидт отправился домой; и последующие телефонные звонки домой к Младшему брату остались без ответа. Второй мальчик 11–15 лет, к которому его назначили, ни разу не был дома, когда ментор Шмидт приезжал на назначенные встречи, а женщина, открывавшая дверь, – заявлявшая, что она мать мальчика, хотя была совсем не той расы, что мальчик на фотографии в досье, и во второй раз находившаяся под воздействием алкоголя, – сообщила, что не знала ни о встрече, ни о местонахождении мальчика, ни даже когда последний раз его видела, после чего Шмидт наконец признал иллюзорную суть своего потрясения из-за той городской соцрекламы, и – будучи уже 30 лет и потому старше, мудрее и черствее, – махнул на все рукой, вернувшись к обычной жизни.

В свободное время Терри Шмидт читал, смотрел спутниковое телевидение, коллекционировал редкие американские монеты, не бывшие в обращении, проводил дискриминантный анализ статистики ЦФГ на своем «Пауэрбуке» от «Эппл», работал в маленькой домашней лаборатории, оборудованной в кладовой кондоминиума, и ходил в быстром темпе по беговой дорожке в череде восемнадцати одинаковых дорожек на мезонинном этаже «КардиоОтдела» в спортзале франшизы «Балли Тотал Фитнес» к востоку от «Пруденшл-центра» на Мис-ван-дер-Роэ-вэй, где еще иногда пользовался сауной. Предпочитающего для профессионального гардероба бежевый, ржавый и кокосовый оттенки, с мягкими и округлыми чертами лица, с рудиментарными веснушками, прической под горшок и улыбкой, которая всегда казалась измученной, даже когда была искренней, Терри Шмидта один из подпевал Скотта Р. Лейлмана в отделе технической обработки однажды назвал ожившей фотографией из школьного альбома 70-х. Нпировцы из агентства, с которыми Терри работал много лет, никак не могли запомнить его имя и всегда приветствовали с преувеличенным дружелюбием, чтобы скрыть этот факт. Культивировать рицин и ботулотоксин было почти одинаково легко. Вообще-то с ними в принципе довольно легко при условии, что вы в своей тарелке в лабораторном окружении и проявляете в процедурах должную бдительность. Сам же Шмидт подслушал, как некоторые другие молодые люди в отделе технической обработки называют Дарлин Лилли Лерчем или Германом и издеваются над ее ростом и физической солидностью, и возмутился так, что в самом деле едва-едва не обратился к ним напрямую.

41,6 % из тех, кого Шмидт ошибочно считал двенадцатью настоящими отобранными потребителями ЦФГ, позиционировались с классическими расширенными зрачками и блестящей бледностью слабого инсулинового шока, когда Шмидт объявил, что решил «в частном порядке довериться» мужчинам, после чего рассказал, что изначально для продукта предлагалось торговое название «Дьяволы!» – когномен, задуманный как обозначить высокое содержание шоколада в составе, так и одновременно вызвать и спародировать ассоциации с пороком, порочным потаканием своим капризам, слабостью перед искушением и проч., – и что на разработку, отладку и целевое тестирование продукта в различных комбинациях красно-черных индивидуальных оберток с различными мультяшно-демоническими инкарнациями знакомого символа Мистера Пышки, позиционированного разрумянившимся, с тяжелым лбом и с бесовской, а не обаятельной ухмылкой, уже затратили значительные ресурсы, пока всю стратегию не похоронили негативные результаты тестов. Дарлин Лилли и Труди Кинер работали с несколькими из тех ранних Фокус-групп – которые, судя по всему, благодаря влиянию на координатора НПИР РШБ какого-то внутриагентского политического врага того директора отдела креативных упаковок «Ризмайер Шеннон Белт», что предложил торговое название «Дьяволы!», набили под завязку потребителями с юга Иллинойса – региона, как слишком хорошо знал Терри Шмидт, по характеру склонявшегося к республиканцам и «библейскому поясу», – и, не углубляясь в медичивские козни и возмездие, которые стоили голов трем менеджерам РШБ среднего звена и привели как минимум к одной денежной шестизначной компенсации для предотвращения иска по НУ[8] (причем, как думал сам Шмидт, позвякивая содержимым кармана и глядя, как его кордовская туфля медленно вращается с 10 часов на 2 и обратно, пока тонкослоистые облака в верхних слоях атмосферы над озером придавали солнечному свету жемчужный оттенок, буреющий в окне конференц-зала, это единственный действительно интересный момент во всей истории), соль в том, что совокупная реакция Групп на тэглайны с такими фразами, как «Порочно вкусно», «Демонический каприз» и «А вы как думали, почему это называется [красным шрифтом] Искушение?», а также на раскадровки для роликов, где затемненные силуэты в капюшонах с измененным голосом якобы исповедовались в том, что они обычные потребители и граждане высшего и среднего класса, которые втайне «поклонялись Дьяволу» в «тайных оргиях искушения», оказалась такой единообразно экстремальной, что показатели по Вкусу и Общему удовлетворению пирожными из ИПР и РРГ, проведенные до и после демонстрации тэглайнов и раскадровок, отличались разительно, так что после показательных казней в среднем звене и кокусов на самом высоком уровне были задуманы нынешние «Преступления!»® со слабыми пенитенциарными и потому ренегатными ассоциациями, не способными оскорбить абсолютно никого, кроме, может быть, антипреступных чудил и прослойки исправившихся заключенных. Тезис модератора заключался в том, что, пожалуйста, пусть никто из собравшихся сегодня не сомневается, будто их суждения, реакции и тяжелая оценочная работа, которую они уже провели и к которой вскоре приступят вновь как группа в критически важной фазе РРГ, не важны или не принимаются всерьез людьми из «Мистера Пышки».

Все еще не демонстрируя признаков избытка полипептидов в организме, лысеющий голубоглазый мужчина 30 лет, на чьем бейджике прописными буквами было написано «ХЭНК», таращился со своего места на ближайшем к Шмидту и доске углу конференц-стола то ли рассеянно, то ли пристально на саквояж Шмидта, сшитый из черного шагреневого синтетического кожзама и казавшийся заметно шире и ниже, чем чемодан или саквояж среднестатистического типа, почти напоминая докторскую сумку или дорогую сумку для инструментов компьютерного специалиста. Среди прочей периодики, на которую подписывался Шмидт, были «US ньюс & Уорлд репорт», «Нумизматик ньюс», «Эдвертайзинг эйдж» и ежеквартальный «Журнал прикладной статистики» – последний из них лежал в четырех стопках по три года в каждой и в таком виде поддерживал отшлифованную сосновую доску и натриевую рабочую лампу, которые служили лабораторным столом с различными сосудами, ретортами, пробирками, вакуумными банками, фильтрами и спиртовыми горелками бренда «Риз-Хэнди» в маленькой кладовой в кондоминиуме Шмидта, отделенной от кухни складной дверью из жалюзийного эмалевого сплава. Рицин и его близкий родственник абрин – мощные фитотоксины, получаемые из касторовых и лакричных бобов соответственно, эти растения с привлекательными цветами приобретаются у большинства коммерческих флористов и требуют всего три месяца культивации, чтобы созрели бобы в форме лимской фасоли либо алого, либо блестящего коричневого цвета, которые исторически – когда Шмидт узнал об этом во время аккуратных исследований, то снова почувствовал то потустороннее ощущение в духе «Старших братьев / Старших сестер», – иногда применялись средневековыми флагеллянтами для изготовления четок. Касторовые бобы необходимо очистить от шелухи, отмочив 30–120 грамм бобов в 350–1000 мл дистиллированной воды с 4–6 столовыми ложками NaOH или 6–8 ст. л. бытовой щелочи (здесь природная плавучесть бобов требует предварительно положить их в презерватив «Троян» с грузилом из стеклянных шариков, стерилизованного гравия или монет низкого номинала). После часа отмокания бобы можно вынуть из раствора, просушить и осторожно отшелушить в качественных хирургических перчатках. (Примечание: обычные резиновые домашние перчатки слишком плотные и неудобные для шелушения касторовых бобов.) Пошаговые инструкции хранятся у Шмидта на жестком диске и на бэкап-дисках домашнего компьютера от «Эппл» с батареей с трехчасовым зарядом, который можно установить прямо на сосновом верстаке, чтобы вести очень точный экспериментальный дневник с указанием времени – это один из абсолютно базовых принципов правильной лабораторной процедуры. Затем измельчите лущеные бобы плюс коммерческий ацетон в соотношении 1:4 в блендере, режим «Пюре». От блендера после использования следует избавиться. Налейте касторово-ацетоновую смесь в стерильную банку с крышкой и оставьте отстояться на 72–96 часов. Затем установите прочный бытовой кофейный фильтр на вторую такую же банку и медленно и аккуратно влейте смесь через фильтр. Вы не декантируете; здесь вам нужен кек. В двух парах хирургических перчаток и как минимум двух стандартных бытовых респираторах с помощью ручного давления выжмите как можно больше ацетона из осадочной пышки на фильтре. Надавите, насколько позволяет должная осторожность. Взвесьте остатки содержимого фильтра и поместите в третью стерильную банку вместе с четырьмя частями CH_3COCH_3. Повторите отстаивание, фильтрацию и мануальный процесс выжимания 3–5 раз. Осадок по завершении процедур будет почти чистым рицином, 0,04 грамма которого смертельны при прямой инъекции (отметьте, что для смертельного исхода в случае орального употребления требуется 9,5–12-кратное превышение этой дозы). Чтобы перенести раствор 0,4 мг рицина в стандартный гиподермический инъектор тонкого диаметра, доступный во всех хороших аптеках в разделе «Средства для диабета», необходимы физраствор или дистиллированная вода. Через 24–36 часов после попадания рицина в организм проявляются первые симптомы в виде сильной тошноты, рвоты, дезориентации и цианоза. Смертельная фибрилляция желудочков и сосудистый коллапс наступают в течение двенадцати часов. Отметьте, что точные концентрации ниже 1,5 мг не поддаются определению с помощью стандартных криминологических реагентов.

Уже несколько человек в толпе и полиции изначально использовали слова «мерзко», «омерзительно» и/или «неприлично», когда дельтовидный патрубок баллона был присоединен к протуберанцу в центре бело-голубого рисунка мишени на заду фигуры. Все эти выражения неприязни стихли, когда началось надувание. Сперва распухли низ, живот и бедра, отрывая фигуру от окна и слегка выгибая из-за принайтованной присоски. Воздухонепроницаемая лайкра округлилась и залоснилась. Длинноволосый человек на декседрине погладил тонкую заднюю камеру велосипеда и сообщил молодой девушке, которой одолжил телескоп, что с самого начала знал, что это (предположительно, имея в виду маленькие протуберанцы) такое. Через клапан на одном плече надулась левая рука, на другом – правая и т. д., пока весь костюм фигуры не стал большим, бульбообразным и мультяшно-тестовидным. Однако от толпы не следовало внятной реакции, пока благодаря движениям почти самоубийственного вида по вставке патрубка в висок не стала наполняться мешковатая маска на голове и мятый белый майлар фигуры сперва слегка провис с левой стороны, но по мере наполнения газом начал подниматься, а набор беспорядочных линий на лице – округляться и проступать в виде того, что вызвало у 400+ американских взрослых граждан на уровне земной поверхности громкие крики узнавания и почти детский восторг.

…И что теперь, говорил Шмидт Фокус-группе, пришла – вряд ли, ко всеобщему разочарованию, сказал он с тонкой измученной улыбкой, – что теперь пришла пора выбрать представителя, а самому Шмидту удалиться и позволить избирателям в Фокус-группе посовещаться в темнеющем конференц-зале, сравнить индивидуальные реакции и мнения о Вкусе, Текстуре и Общем удовлетворении от «Преступлений!» и теперь попытаться выставить оным согласованный рейтинг РРГ. В некоторых фантазиях, где они с Дарлин Лилли вступали в половые сношения на конференц-столах фирм, Шмидт ловил себя на том, что повторял в ритм встряхивающим движениям коитуса «Спасибо, о, спасибо» и не мог замолчать, и не мог не видеть непонимающее, а затем неприязненное выражение на лице Дарлин Лилли из-за ритмичного «О боже, спасибо», даже хотя ее очки затуманились, а подошвы кроссовок оглушительно колотили по поверхности стола, и иногда это почти портило всю фантазию. Если по прошествии времени и достаточных дискуссий Фокус-группа, случаем, по какой-либо причине обнаружит, что не может сойтись на определенной конкретной цифре, выражающей истинные чувства всей группы, говорил Шмидт (теперь уже трое из мужчин даже положили головы на стол, включая сверхэксцентричного НАМа, вдобавок испускавшего тихие стоны, и Шмидт решил, что даст этому человеку в характеристике НАМов, которую обязаны заполнять все модераторы «Команды Δy» в конце исследовательского цикла, очень низкую Оценку производительности), тогда он попросит Фокус-группу просто подать два отдельных Резюме реакции группы со всеми цифрами, по которым смогут условиться противоборствующие лагери в Фокус-группе, – в тестировании ЦФГ не бывает так, что жюри присяжных заходит в тупик, сказал Шмидт с улыбкой, которая, как он надеялся, не покажется застывшей или измученной, – и что если даже разбиться на две таких подгруппы покажется неосуществимым ввиду того, что один или более мужчин за столом решат, будто цифры ни одной подгруппы не отражают их собственные индивидуальные ощущения и предпочтения адекватно, то, что ж, если потребуется, нужно заполнить три отдельных РРГ, или четыре, и так далее – но, пожалуйста, держите в уме, что «Команда Δy», «Ризмайер Шеннон Белт» и «Мистер Пышка Ко» просят по возможности самое низкое число отдельных реакций РРГ, какое только может выдать интеллигентная группа разборчивых современных потребителей. На самом деле у Шмидта в манильском конверте, который он теперь драматически поднял вверх при словах о бланках для РРГ, лежали целых тринадцать отдельных пакетов с РРГ, но один пакет он из папки убрал, ведь не было смысла активно поощрять Фокус-группу к атомизации и необъединению. Фантазия, конечно, была бы на порядки лучше, если бы это Дарлин Лилли охала «Спасибо, спасибо» в ритм сырому шуршащему шлепанью, и Шмидту самому это было хорошо известно, как и его явная неспособность настоять на своих предпочтениях даже в фантазии. Потому он задумывался, есть ли у него вообще то, что по традиции зовется Свободой воли, в глубине души. Только двое из пятнадцати мужчин в помещении заметили, что до конференц-зала уже какое-то время не доносился намек на далекий внешний шум, заглушенный окном; ни тот ни другой не были настоящими тестовыми субъектами. Также Шмидт знал, что к этому времени – вступительная презентация на данный момент длилась 23 минуты, но, как всегда, казалось, что больше, и томящиеся лица даже самых прямо сидящих и толерантных к инсулину участников обозначали, что они тоже проголодались, устали и наверняка думали, что этот предварительный бэкграунд занимает угнетающе много времени (тогда как на самом деле Роберт Авад недвусмысленно дал Шмидту понять, что Алан Бриттон разрешил потратить до 32 минут на мнимую экспериментальную презентацию полного доступа для ЦФГ, и добавил, что одной из причин, почему он [т. е. Р. Авад] выбрал для модерирования РРГ-фазы, в кавычках, экспериментальной ЦФГ Шмидта, стала репутация Терри по сравнительной емкости и плавному предотвращению отвлекающих вопросов и излишней суеты), – также Шмидт знал, что к этому времени Фокус-группа Дарлин Лилли уже давно in camera и погрузилась в собственный РРГ-кокус и что Дарлин, следовательно, вернулась в комнату отдыха отдела исследований РШБ наскоро согреть чашечку чая «Липтон» в микроволновке, сняла, как она любила говорить, свои «взрослые» туфли и – пока одна, возможно, лежит на бордовом боку – присела с чемоданом и сумочкой рядом с удобным креслом напротив разбитого на четыре части экрана, и в этот момент Дарлин стоит лицом к микроволновке и широкой спиной – к дверям, так что Шмидту на подходе к комнате отдыха придется громко вздохнуть, кашлянуть или позвенеть ключами, чтобы она не подскочила и не прижала ладонь к оборкам спереди блузки из-за того, что он «так [к ней] подкрался», как она однажды уже его обвиняла во время шестимесячного периода, когда СДОИ Авад действительно все время скрытно подкрадывался к ней со спины и как у нее, так и у всех остальных, нервы были по понятным причинам натянуты до предела. Затем Шмидт быстро нальет чашку крепкого горького кофе и присоединится в ряду мягких кресел за экраном к Дарлин Лилли и двум другим полевым исследователям из сегодняшнего так называемого экспериментального проекта, а может быть, и одному-двум молчаливым и очень напряженным интернам в отделе исследований рынка РШБ, – Шмидт по соседству с Лилли и в тени ее очень высокой прически, – а Рон Маунс, как всегда, достанет пачку сигарет, и Труди Кинер рассмеется над тем, как Маунс всегда изображал, что отчаянно выдергивает сигарету из пачки и закуривает дрожащей рукой, и из-за того, что ни Шмидт, ни Дарлин Лилли не курили (Дарлин выросла в доме с курильщиками и теперь на всю жизнь осталась с аллергией), их позы сойдутся в легком альянсе, когда они оба слегка отклонятся от дыма. Однажды Шмидт, сидя в кресле, тяжело проглотил комок и поднял с Маунсом вопрос курения, галантно выставив аллергию своей собственной, но РШБ оборудовали комнату отдыха и пепельницами, и вытяжками, а до задних служебных дверей «Гэпа» на маленький мощеный дворик, где собирались покурить на перерывах люди без частных офисов, было восемнадцать этажей и 100 ярдов, так что этот вопрос трудно было продавить, не показавшись либо воинственным чудиком, либо человеком, разыгрывающим покровительственное рыцарство ради Дарлин, которая часто скрещивала ноги в стиле лодыжка-на-колено и массировала плюсну обеими ладонями, наблюдая за приватными размышлениями своей Фокус-группы, пока Шмидт пытался сосредоточиться на собственной ЦФГ. Почти не говорили; четверо модераторов технически оставались на посту и были готовы в любой момент вернуться в конференц-зал, если на экране представитель их соответственной группы встанет, чтобы пойти и нажать кнопку, которая, как говорили Группам, активирует желтый сигнальный огонек.

Начальник «Команды Δy» Алан Бриттон, магистр наук и бакалавр права, – человек, над которым, сразу видно, никогда не издевались, – был огромным и физически внушительным мужчиной, приблизительно 2 м в каждом направлении, с большой гладкой блестящей овальной головой, ровно в центре которой располагались чрезвычайно близко посаженные черты лица в неуязвимо веселом выражении человека, вносившего заметный вклад везде, где побывал.

В плане администрирования препарата, конечно, оставалась многосложная проблема вкуса и/или текстуры. Рицин, как и большинство фитотоксинов, чрезвычайно горький, а это означало, что требуемые 0,4 мг нужно подготовить для употребления в чрезвычайно разбавленной форме. Но раствор казался еще более неудобоваримым, чем сам рицин: дистиллированная вода, впрыснутая через тонкую обертку в эллипс помадки 26 × 13 мм в полом центре «Преступления!», образовывала влажную едкую сердцевинку, чей контраст с растворяющейся начинкой и ее высоким содержанием липидов откровенно кричал о подлоге. Инъекция во внешний влажный корж без муки превращала целую область размером с четвертак со Свободой с распущенными волосами 1916 года в слякоть со вкусом мальтита. Ранней перспективной альтернативой было ввести от шести до восьми очень маленьких доз в разные места «Преступления!» и надеяться, что субъект съест все пирожное или большую его часть (как «Твинкис» и «Шокодилы», «Преступления!» задумывались с расчетом на прототипичный формат в три укуса, но также достаточно легкими и растворимыми в слюне, чтобы амбициозный потребитель мог целиком вместить лакомство в рот с предсказуемо лестными последствиями для ИНУП[9] и конкомитантных объемов продаж), прежде чем заметит неладное. Здесь проблема была в том, что с каждой инъекцией, даже гиподермической иглой тонкого диаметра, в хлипкой трансполимерной обертке оставался прокол диаметром в 0,012 мм (в среднем), и при тестах в домашних условиях с пирожными в индивидуальных упаковках при среднестатистическом уровне влажности Среднего Запада – Новой Англии эти проколы вызывали локализованную черствость/иссушение в пределах 48–72 часов хранения. (Как и все продукты «Мистера Пышки», «Преступления!» по замыслу должны быть осязаемо влажными и вступать в реакцию со слюнным птиалином так, чтобы буквально «таять во рту», – еще в самых ранних полевых тестах было установлено, что эти качества ассоциируются и со свежестью, и с люксом – почти чувственным искушением)[10]. Таким образом, более практичным представлялся экзотоксин ботулотоксина – как безвкусный, так и летальный в 97 % случаев при дозе в 0,00003 г, – хотя, поскольку источник у него анаэробный, его нужно вводить в самый центр внутренней начинки продукта, и даже микроскопический пузырек воздуха, оставленный при извлечении гиподермической иглы, начнет пагубное воздействие на вещество и для предсказуемого результата потребует употребления в пределах недели. Вывести анаэробный сапрофит Clostridium botulinum просто – требуется только герметичная банка для заготовления консервов, куда следует поместить 50–80 грамм свекольного пюре бренда «Тетя Нелли», 30–50 грамм обычной говяжьей отбивной, две столовые ложки свежего дерна из-под зловонных сосновых щепок вокруг саженцев с шаровидной кроной, обрамляющих претенциозные ворота парадного въезда в «Кондоминиумы Брайархэвен», и обычная водопроводная вода (подойдет и хлорированная) в таком количестве, чтобы заполнить банку до самых краев. Это единственное строгое условие: до самых краев. Если мениск воды дойдет до самых краев с резьбой, а крышка банки плотно закрыта и очень крепко закручена с помощью тисков и пассатижей «Сирс Крафтсмен», чтобы в банке оставалось ровно 0,0 % 0_2, то через десять дней на верхней полке в темной кладовой крышка банки умеренно вспучится, и если вы, соблюдая крайнюю осторожность, снимите крышку в двойных перчатках и двойном респираторе, то увидите маленькую коричневатую колонию Clostridium, омытую зеленовато-коричневой пенумброй экзотоксина ботулотоксина – т. е., выражаясь деликатно, побочного продукта пищеварительного процесса плесени, – и его можно извлекать в очень маленьких количествах той же гиподермической иглой, которой администрируется доза. Еще у ботулотоксина есть то преимущество, что он переведет внимание от вмешательства в продукт на дефекты производства и/или упаковки, тем, конечно, только сильнее встряхнув индустрию.

Настоящий принцип проведения полевого исследования, из-за которого какие-то ЦФГ заполняют только ИПР, а какие-то дополнительно собираются группами присяжных, чтобы выдать РРГ, – это позволить «Команде Δy» предоставить «Ризмайер Шеннон Белт» два разных и статистически полноценных набора данных исследований рынка, тем самым позволив РШБ выбрать и предъявить те данные, что лучше подкрепляют исследовательские результаты, которые, по их уверенности, больше хотят видеть в «Мистере Пышке» и СМКИ. Шмидту, Дарлин Лилли и Труди Кинер негласно дали понять, что тот же принцип лежит в основе экспериментального разделения сегодняшних жюри ЦФГ на так называемые группы «полного доступа» и «без доступа», где первым сообщалась, как им говорилось, особая закулисная информация о происхождении, производстве и маркетинговых целях продукта, – т. е. вносит ли в итоге ретрокулисный доступ к маркетинговой подоплеке существенный вклад в средние РРГ Фокус-групп или нет, «Команда Δy» и РШБ просто хотели видеть разные информационные поля, чтобы манипулировать скользкими гипергеометрическими статистическими техниками так, как, по их уверенности, пойдет Клиенту на пользу. В комнате отдыха только А. Рональду Маунсу, магистру наук, – он же личный протеже Роберта Авада и вероятный наследник, а также его крот среди полевых исследователей, чьи разговоры у кулера Маунс дистиллирует и доставляет с помощью особых бланков № 0302 «Полевые жалобы и мораль», которыми искренний молодой административный ассистент Авада снабжает Маунса в тех же манильских конвертах, в каких полевым командам распределяются сегодняшние пакеты ИПР и РРГ, – только Маунсу доверили наедине, что нетрадиционная задумка с «полным доступом» и «без доступа» для ЦФГ «Мистера Пышки» на самом деле часть большого полевого эксперимента, который Алан Бриттон и тайный внутренний круг из верхов «Команды Δy» (данный круг зарегистрирован Бриттоном как личная холдинговая компания по § 543 под липовым названием «Δy^2 Партнеры») проводят для собственного кулуарного исследования по возможной роли ЦФГ в еще более сложных и самоосознанных маркетинговых стратегиях в будущем. Основная идея, как посчитал нужным объяснить Маунсу его ментор Роберт Авад на новом авадовском катамаране одним июньским днем во время штиля, когда они дрейфовали в четырех морских милях от частных пирсов пляжа Монроуз-Уилсон, заключалась в том, что развивающийся американский потребитель стал более сведущим и разборчивым в СМИ, маркетинге и позиционировании продукта, – это внезапное озарение о современном мышлении среднестатистического индивидуального потребителя, как объяснил Авад, однажды настигло его в сауне оздоровительного клуба после гандбола, когда патентный поверенный, которого он только что решительно разбил, расхваливал кампанию «А. К. Ромни-Джесвата» для новых газированных напитков «Сёрдж», чью узконаправленную рекламу в этом квартале не видел по всей области метрополии только слепой, и отметил (голый и потеющий патентный поверенный[11]), что ему – видимо, поскольку он далеко выпадал из заданной демографии (даже используя слово «демография») кампании вроде «Сёрджа», – настолько интересна и доставляет столько удовольствия вся эта современная реклама для молодежи с рваными гитарными риффами, эпитетами типа «чувак» и прочей идеологией «бунта-через-потребление», что он поймал себя на том, как, хотя и любительски, вчуже анализировал стратегию и подачу рекламы и наслаждался ею больше как произведением искусства или деликатесом, чем как просто рекламой, а затем небрежно деконструировал (т. е. поверенный, прямо в сауне, в одних только стрингах в облипку и в по-сикхски обернутом на голове полотенце, со слов Авада) стратегии и вероятные цели кампании «Сёрдж» с такой проницательностью, что почти будто сидел в одной комнате на мозговых штурмах и стратегических совещаниях НПИР «А. К. Ромни-Джесвата» с «Командой Δy», которая – как, Маунсу, конечно, известно, – проводила для АКР-Д / «Кока-Колы» кое-какую начальную работу с Фокус-группами по «Сёрджу» шесть кварталов назад, еще до своей постепенной эмиграции в РШБ в роли «Пойманной фирмы». Авад – чьи знания об управлении малыми суднами основывались на руководстве, которым он теперь пользовался как веслом, – сообщил Маунсу, что суть идеи касалась того, что в индустрии известно как Нарративная (или «Сюжетная») кампания, и концепции помещения самих стратегий и тягот маркетологов с новым продуктом в основной Сюжет этого продукта – как в исторических примерах с леденцами местной чикагской «Киблер Инк.», которые производились эльфами в полом дереве, или с тем, что консервированные и мороженые овощи бренда «Зеленый великан» от «Пилсбери» растил в одноименной долине настоящий великан, – но теперь с добавкой сюжетного твиста или зацепки в виде, скажем для примера, рекламы новой линейки «Преступления!» от «Мистера Пышки» как катастрофически дорогостоящего и трудозатратного ультраделикатесного пирожного, и его приходилось продвигать на рынок взмыленным легионам очкастых рекламщиков в ежовых рукавицах, скажем, тиранического СЕО в образе этакого муллы, так лично обожавшего шоколад класса люкс, что вознамерился продвинуть «Преступления!» на рынок США при любых прогнозах затрат или продаж, и потому (в Сюжете предполагаемой кампании) агентам «Мистера Пышки» пришлось заставить «Команду Δy» манипулировать и умасливать Фокус-группы, чтобы они предоставили те самые, в кавычках, «объективные» статистические данные, каких не хватало для зеленого света проекту и доставки «Преступлений!» на полки, – все это, другими словами, составляет тот самый рамочный и лукавый псевдозакулисный Сюжет, предназначенный, чтобы апеллировать к самовыдуманной сведущести в маркетинговых тактиках и «объективных» данных городских и молодых потребителей и польстить их чувству, будто в эту эпоху метастатических подходов, трендов и полной коммерциализации всего и вся они остаются беспрецедентно сведущими в рекламе, разборчивыми, благоразумными и не поддающимися никаким этим вашим манипуляциям какой бы то ни было умной мультимиллионной маркетинговой кампании. На второй квартал 1995 года это довольно смелый и нетрадиционный рекламный концепт, скромно признался Авад под вопли восхищения и удовольствия от Рона Маунса, когда тот (Маунс) выкинул очередную сигарету за борт катамарана вечно шипеть и болтаться вместо того, чтобы утонуть; и далее Авад признался, что, очевидно, сперва нужно провести и проанализировать огромные объемы исследований по всяким гипергеометрическим методам под очень аккуратным контролем, прежде чем даже думать о возможности, например, покинуть корабль и открыть собственное агентство «Р. Авад & Подчиненные», и запитчить эту идею разным дальновидным компаниям – вполне многообещающим рынком кажутся некоторые новые стартапы в американском интернете с молодым и самонареченно ренегатским менеджментом, – да, разным предусмотрительным компаниям, жаждущим свежего, провокативного, близкого к цинизму корпоративного образа, примерно как «Субару» в прошлом десятилетии или еще, например, «Фед Экс» и «Вендис» в эпоху, когда откуда ни возьмись явилась местная команда Седельмайера и подмяла всю индустрию. Тогда как в действительности ни одно слово из речи, ради которой ментор вывез Маунса на четыре мили от берега, чтобы нашептать на розовое ушко, не было ни истинным, ни вообще в любом смысле реальным, кроме как только в условленном фальшивом нарративе, среди прочего подкинутого избранным СДОИ и полевым исследователям «Команды Δy» для контроля истинно реального полевого эксперимента, о чем Скотту Р. Лейлману и Алану Бриттону (на самом деле не было никакой созданной по § 543 «Δy^2 Партнеры»; этот вымысел входил в фальшивый нарратив, который Бриттон подкинул Бобу Аваду, кого без его [= Авада] ведома уже постепенно выдавливали в пользу миссис Лилли – по словам Лейлмана, волшебницы и в «Систат», и в HTML, к кому [= Дарлин Лилли] Бриттон приглядывался с тех самых пор, как отправил Авада с тайными инструкциями вести себя так, чтобы протестировать слабые места в морали полевой команды, а девчонка в ответ проявила в обезвреживании авадовских стрессоров экстраординарную комбинацию личного стержня и политического апломба) и но да, полевого эксперимента, о чем Лейлману с его ментором Бриттоном рассказал такой нешуточный персонаж, как сам Т. Корделл (Тед) Белт, и который был задуман, чтобы получить данные о пути(ях), какими прописные истины о целях исследования рынка влияют на манеру полевых исследователей модерировать фазу РРГ Целевых Фокус-групп и таким образом меняют материальный результат размышлений ЦФГ in camera и РРГ. Этот внутренний эксперимент был второй стадией кампании – как позже Бриттон рассказывал Лейлману за сигарами почти цеппелинского размера в своем внутреннем кабинете, – задуманной наконец после стольких лет подвести американские исследования рынка под реалии современной точной науки, уже давно доказавшей: наличие наблюдателя влияет на процесс и, следовательно, очевидный вывод – даже крошечные, самые эфемерные детали подготовки полевого теста могут перетряхнуть все итоговые данные. Главной целью было устранить из полевых тестов все ненужные случайные переменные и, конечно, по самому простому принципу управленческой «бритвы Оккама» это означало избавиться, насколько возможно, от человеческого фактора, причем самый очевидный фактор здесь – модераторы ЦФГ, а именно очкастые взмыленные полевые исследователи «Команды Δy», которые теперь, с наступлением цифровой эпохи изобилия данных по всем предпочтениям и паттернам рынков, доступным благодаря киберкоммерческим связям, скоро все равно устареют (полевые исследователи), сказал Алан Бриттон. Страстный и убедительный ритор, Бриттон любил во время речи чертить в воздухе невидимые иллюстрации светящимся кончиком сигары. В представлении Скотта Лейлмана Алан Бриттон ассоциировался с гигантским макадамским орехом с нарисованным на нём крошечным личиком. Лейлман нелестно пародировал речь и жестикуляцию Бриттона для некоторых парней в отделе технической обработки, когда знал, что мистера Би рядом нет. Потому что скоро все данные будет щелкать как орешки компьютерная сеть – чего, уверен Бриттон, Лейлману внушать не надо. Скотт Лейлман даже не очень-то любил сигары. Т. е. вся эта наступающая тема с www-точка-слэш-гиперкиберкоммерцией, по которой уже проводились бесчисленные профессиональные семинары и которой дико восторгаются маркетинговая, рекламная и все сопутствующие индустрии США. Но где большинство агентств по-прежнему первично видели в наступающих www просто новый, пятый канал[12] для высокоэффективной рекламы, «Ризмайер Шеннон Белт» дальновидно планирует встряхнуть наступающую эпоху, эксплуатируя ошеломительный исследовательский потенциал киберкоммерции. К интересам и покупательским паттернам потребителей в w^3 можно привязать задуманные неотображаемыми отслеживающие коды – здесь Лейлман снова напомнил Алану Бриттону, как обычно называются эти алгоритмы, и констатировал, что сам лично знает, как они задумываются и разрабатываются; конечно, он не сказал Бриттону, что уже втайне помогал разработать некоторые весьма особенные отслеживающие алгоритмы для сиреноподобной Хлои Джесват из «А. К. Ромни-Джесват & Парт.» и что два из этих кукисов, или, в кавычках, «печенек» даже в данный момент глубоко засели в протоколах SMTP/POP «Команды Δy». Бриттон сказал, что по известным паттернам потребителей с помощью ДИСАН[13] можно абстрактно создавать Фокус-группы и даже тест-рынки энного размера, куда экспертиза ЦФГ уже будет встроена – как то: кто проявляет интерес? кто покупает продукт или связанные продукты, у какого киберпродавца через какую, эту самую, ссылку? – так что не нужны не только отсев и архаичные поденные расходы, но и будет упразднена даже необязательная переменная самих потребителей, представляющих, что они составляют рынок, ведь субъективное осознание потребителя того, что он тест-субъект, а не настоящий прислушивающийся к своим желаниям потребитель, всегда являлось одной из помех, которые рыночные исследования заметали под коврик, потому что не обладали методами измерения субъективного осознания по любому известному ДИСАН. Фокус-группы отправятся вслед за додо, бизонами и ар-деко. Алан Бриттон уже несколько раз проводил вариации этого разговора со Скоттом Лейлманом: так Бриттон убеждал сам себя. Лейлман представлял себя за очень большим и дорогим столом, пока Хлоя Джесват за спинкой кресла разминает его трапециевидные мышцы, а на низком стуле перед столом сидит гигантский макадамский орешек и выклянчивает приемлемое выходное пособие. Иногда – в тех редких случаях, когда он мастурбировал, – в фантазии Лейлмана был он – без рубашки и в боевой раскраске, – поставивший ногу на разных лежащих ниц мужчин и воющий куда-то наверх, за кадр фантазии, но, вероятно, на луну. Что, другими словами, – жестикулируя большим красным углетлеющим кончиком, – та самая задротская технология, с помощью которой сейчас парни Лейлмана из отдела технической обработки гоняют анализы бумажек от ЦФГ, может заменить все бумажки. Больше никаких тестирований по малой выборке; никаких ß-рисков, погрешностей, уровней доверия 1-, человеческого фактора или энтропического шума. Однажды на третьем курсе в Корнелльском университете со Скоттом Р. Лейлманом произошел несчастный случай в лаборатории кафедры химических исследований, он надышался галона, и несколько дней ходил по кампусу с зажатой в зубах розочкой и пытался вступить в танго с каждым встречным, и настаивал, чтобы все звали его Великолепным Энрике, пока несколько членов студенческого братства не собрались и не выбили из него дурь, хотя многие по-прежнему думали, что после случая с галоном он уже не тот. Ведь теперь, в дальновидных представлениях Белта и Бриттона, рынок становится сам себе тестом. Территория = Карта. Все уже закодировано внутри. И больше никаких модераторов, которые только мутят воду, вносят свой вклад и человеческий элемент в тесты бесконечными эфемерными незамечаемыми бесконечными способами, какими люди всегда вносят себя в любое дело и мутят воду. «Команда Δy» станет на 100 % технической, абстрактной – сама себе «Пойманная фирма». Нужны только точные данные, однозначно показывающие, что люди-модераторы вносят вклад в виде помех, что переменные факторы их внешности, манеры, синтаксиса и/или даже маленьких личных тиков индивидуального характера или отношения меняют выводы Фокус-групп. Что-нибудь на бумаге, чтобы расставить точки над всеми систатскими «i», и даже, пожалуй, да, еще добавить цветной график и встряхнуть – ведь они как-никак профессиональные статистики, эти их полевые исследователи: они знают, что цифры не врут; если они увидят, что данные требуют их собственного вычитания, то уйдут по-тихому – некоторые, может быть, даже по собственному желанию во благо Команды. Плюс еще также, обратил внимание Лейлман, данные исследования пригодятся, если кто-нибудь попытается сопротивляться или выжать из «Команды Δy» выходное пособие или вклад на свой банковский счет побольше, угрожая какой-нибудь хренью типа иска по НУ. Он так и чувствовал текстуру грудины мистера Би под каблуком. Не говоря уже о том (сказал Бриттон, который иногда поднимал сигару как копье и протыкал воздух, развивая или разъясняя тему), что не всем обязательно уходить. Ребятам из исследований. Что кое-кого можно оставить. Перевести. Переквалифицировать для работы с машинами, чтобы следить за кукисами, запускать коды «Систат» и сидеть рядом, пока все компилируется. Остальные уйдут. Это жестокий бизнес: теглайн Дарвина никуда не делся. Иногда Бриттон обращался к Скотту Лейлману «малой» или «парень», но, конечно, никогда – «великолепный Энрике». У мистера Би абсолютно 0 % представлений о том, кто и что такое Скотт Р. Лейлман на самом деле внутри как индивидуальность, с весьма особой судьбой выше среднего, как кажется самому Лейлману. Он очень долго репетировал свою улыбку – как с розочкой, так и без. Бриттон говорил, что выживших определят стрессоры негласных экспериментов, как всегда бывает в природе и точной науке. Сильнейших. То есть кто сильнее других подходит к новому паттерну. В отличие от тех, кто вносит слишком большой вклад, понимаешь ли, и в чем именно, если in camera коса находит на камень. Это все не так просто. Бриттон протыкал в воздухе над столом светящиеся дырки. Видеть, сказал он, как модераторы реагируют на незапланированные стимулы, как отвечают на реакцию своих же Фокус-групп. Нужны только стрессоры. Внести вкладные, то есть вложенные стимулы. Встряхнуть их. Погреметь по прутьям, сказал Бриттон, посмотреть, что выпадет. Это же не более чем «дай дураку веревку», как выражаются у них в индустрии. Теперь большая шишка компании откинулась на спинку с улыбкой, одновременно теплой и ожидающей. Предлагая своему Парню, для которого стал ментором, прямо здесь и сейчас вступить в мозговой штурм о возможных стрессорах. То есть вместе с самим Бриттоном продумать нужные тесты. Сейчас самое время. Скотта Лейлмана пробрал какой-то туманный латентный страх, когда большая шишка театрально загасила свою «Фуэнте». Пора ему показать себя с реальными волкодавами, попробовать на вкус настоящие творческие окопы. Прямо здесь и сейчас. Эта игра стоит при свечах. Шанс для золотого мальчика из Δy показать, во что горазд. Впечатлить начальника. Пустить пробный камень. Что угодно. Спонтанный поток сознания. Мозговой штурм. Главное, не думать и не редактировать, пусть все придумается само[14]. Большая шишка досчитала до пяти, приложила одну руку к уху, а второй дала отмашку и показала на Скотта Лейлмана, словно давала сигнал «Вы в эфире». Глаза Бриттона теперь стали двумя головками гвоздей, а уголки рта поползли вниз. У ногтя виднелись остатки чего-то темного. Лейлман смотрел на ноготь и улыбался, а разум его был пустым огромным белым экраном.

2000

Душа – не кузница[15]

ВПОСЛЕДСТВИИ ТЕРЕНСА ВИЛАНА ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ В ИНДОКИТАЕ НАГРАДЯТ ЗА ДОБЛЕСТЬ В БОЮ, А ЕГО ФОТОГРАФИЮ ВМЕСТЕ С СЕНСАЦИОННОЙ ХВАЛЕБНОЙ СТАТЬЕЙ О НЕМ НАПЕЧАТАЮТ В «ДИСПЕТЧЕ», ХОТЯ О ЕГО МЕСТОНАХОЖДЕНИИ ПОСЛЕ УХОДА В ОТСТАВКУ И ВОЗВРАЩЕНИЯ В АМЕРИКУ НЕ ЗНАЛ НИКТО, С КЕМ ОБЩАЛИСЬ МЫ С МИРАНДОЙ.

Это история о том, как Фрэнк Колдуэлл, Крис Дематтеи, Мэнди Блемм и я стали, по словам городской газеты, «Четверкой Случайных Заложников», и о том, как наш странный и особый союз и его травматические истоки повлияли на нашу последующую взрослую жизнь и карьеры. Статьи в «Диспетче» сходились в том, что нас было четверо и все мы считались отстающими или проблемными учениками, которые не догадались сбежать из класса граждановедения с остальными детьми, тем самым создав ситуацию «захвата заложников», вследствие чего и было оправдано убийство.

Местом травмы стал кабинет граждановедения для четвероклассников во время второго урока в Начальной школе Р. Б. Хейса здесь, в Коламбусе. Уже очень давно. В классе была своя рассадка учеников, так что всем назначали свои парты – прикрученные к полу упорядоченными рядами. Шел 1960 год – время несколько бездумного ура-патриотизма. Время, которое теперь часто называют, так сказать, более невинным. Граждановедение было обязательным предметом о конституции, американских президентах и ветвях власти. Во второй четверти мы даже делали макеты этих самых ветвей власти из папье-маше, со всяческими дорожками и тропинками между ними для иллюстрации баланса сил, встроенного отцами-основателями в федеральную систему. Я мастерил дорические колонны судебной ветви из картонных цилиндров от рулонов бумажных полотенец «Коронет» – любимого бренда нашей матери. В холодный и как будто бесконечный мартовский период наша постоянная учительница граждановедения отсутствовала, так что уроки о конституции, когда мы читали американскую конституцию, ее различные черновики и поправки, вел мистер Ричард А. Джонсон, постоянный замещающий преподаватель. Тогда еще не существовало общепринятого термина для декретного отпуска, хотя беременность миссис Роузман была очевидна по крайней мере со Дня благодарения.

Класс граждановедения в Р. Б. Хейсе представлял собой шесть рядов по пять парт в каждом. Парты и стулья надежно прикрутили друг к другу и полу, у парт были поднимающиеся на петлях крышки – в ту пору, до появления ранцев и портфелей, такие парты стояли в каждой начальной школе. Внутри хранились карандаши № 2, линованная бумага, пластилин и другие принадлежности для начального образования. Там же полагалось оставлять учебник во время контрольных, подальше от глаз. Я помню, что линованная бумага той эпохи была светло-серой, мягкой и скользкой, с очень широкими линейками синим точечным пунктиром; все домашние задания на этой бумаге получались несколько размытыми.

В Коламбусе до шестого класса всем назначалась «домашняя комната». Это был особый класс, где на крючке и газетном листе оставляли пальто и сапоги соответственно, вдоль стены; крючок каждого ученика обозначался квадратиком цветного картона с подписанными фломастером именем и инициалом фамилии. Центральный запас школьных канцтоваров хранился под крышкой парты в «домашней комнате». Тогда в средней школе Фишингера через дорогу самым взрослым нам казалось то, что у старшеклассников не было «домашней комнаты» – они переходили из класса в класс и оставляли свои пособия в шкафчике, запиравшемся на замок с комбинацией, ее нужно было запомнить, а потом уничтожить бумажку с шифром, чтобы никто не влез в твой шкафчик. Все это не имеет прямого отношения к истории о том, как необычный квартет из меня, Криса Дематтеи, Фрэнки Колдуэлла, а также странной и неблагополучной Мэнди Блемм в результате стечения обстоятельств перерос в нечто неформально известное как Четверка, – кроме, пожалуй, того факта, что изо и граждановедение были единственными предметами, куда мы уходили из своей «домашней комнаты». На обоих предметах требовались особые условия и пособия, так что им отводились свое собственное помещение и специально обученные педагоги, а ученики приходили к ним из своих «домашних комнат» в условленное время. В нашем случае – на второй урок. Шеренга, которой мы следовали из «домашней комнаты» на уроки изо и граждановедения миссис Барри и миссис Роузман соответственно, шла в молчаливом, алфавитном и строго контролируемом порядке. Самый конец 50-х и начало 60-х не были временем халатной дисциплины или безалаберности, и тем более травматичным стало произошедшее на граждановедении в тот день, из-за чего несколько детей из класса (одним из них стал Теренс Велан – пожалуй, несколько женоподобный для той эпохи, к тому же иногда он носил сандалии и кожаные шорты, зато был очень хорош в футболе, его отец был инженером-гидравликом из Западной Германии, получившим американское гражданство, а сам он умел задирать веки так, что раскрывались слизистые мембраны их изнанки, и расхаживал в подобном виде по детской площадке, что внушало к нему уважение) навсегда перевелись из начальной школы Хейса в другие школы, поскольку даже возвращение в это здание вызывало травматичные, персеверативные воспоминания и эмоции.

Только много позже я пойму, что инцидент у доски на граждановедении, скорее всего, будет самым драматичным и захватывающим событием, которое мне доведется пережить. Как и в случае со своим отцом, я безмерно благодарен за то, что не знал об этом тогда.

ТЕПЕРЬ МОЕ МЕСТО БЫЛО – К ЗАМЕТНОЙ ДОСАДЕ МИССИС РОУЗМАН, БУДЬ ОНА НА РАБОТЕ, – ВОЗЛЕ ОКНА.

Класс граждановедения миссис Роузман, где на всех четырех стенах под самым потолком на равном расстоянии друг от друга виднелись портреты всех 34 американских президентов, висели опускающиеся рельефные карты тринадцати первых колоний, штатов Союза и Конфедерации 1861 года и современных Соединенных Штатов, включая Гавайские острова, а под ними стояли стальные шкафчики, наполненные всевозможными дополнительными материалами, главным образом состоял из большого металлического учительского стола, доски перед классом и всего 30 прикрученных парт и стульев, где нас, четвертый класс под руководством мисс Властос, рассаживали в алфавитном порядке шестью рядами по пять учеников в каждом. Мистер Джонсон был замещающим, так что мы развлекались тем, что перевернули обычную схему рассадки миссис Роузман по назначенным рядам «с востока на запад» в зеркальном порядке, посадив Розмари Ахерн и Эмили-Энн Барр на первые парты того ряда, что был ближе всех к крючкам для одежды на западной стене (всегда пустых, так как из кабинета граждановедения миссис Роузман «домашнюю комнату» не делали) и к двери кабинета, а последнюю близняшку Сверинген – на первую парту восточного ряда, по соседству с первым из двух больших окон на восточной стене, где можно было опускать тяжелые шторы для демонстрации слайдов и иногда исторического фильма. Я оказался на предпоследней парте в восточном ряду – миссис Роузман никогда бы не допустила такую логистическую ошибку, поскольку мои успехи как в «усидчивости», так и в сопутствующей категории – «следовании указаниям» – считались неудовлетворительными, и каждый штатный учитель в первых классах Р. Б. Хейса знал, что я ученик, чье назначенное место должно находиться как можно дальше от окон и других источников возможного отвлечения. Все окна школьного здания закрывала сетчатая проволока, встроенная прямо в стекло, так окно было сложнее разбить шальным мячом или камнем вандала. Также из-за нашего эрзац-порядка учеником сразу слева от меня в соседнем ряду оказался Санджай Рабиндранат, который всегда учился с маниакальным увлечением, а также писал образцовым почерком и, наверное, в Р. Б. Хейсе был самым лучшим соседом на контрольных. Проволочная сетка, разделявшая окно на 84 маленьких квадрата с дополнительным рядом из 12 тонких прямоугольников там, где ее первая вертикальная линия почти соприкасалась с правой границей окна, отчасти предназначалась для того, чтобы окна меньше отвлекали, а еще она минимизировала вероятность того, что ученик отвлечется или засмотрится на вид снаружи – который тогда, в марте, состоял в основном из серого неба, каркасов голых деревьев, рваных краев футбольных полей и неогороженного поля для бейсбола, где каждый год с 21 мая по 4 августа проводились игры Младшей лиги. За ними в сильном перспективном сокращении, – будучи скрытым за Тафт-авеню и занимая всего три квадратика в нижнем левом углу окна, – находилось огороженное стандартное поле средней школы Фишингера, где большие парни играли в бейсбол Американского легиона, чтобы поддерживать форму для сезона в старшей школе. Каждую весну несколько окон нашей школы били вандалы: пригодные для этого камни можно было найти на футбольных полях, из которых не меньше половины попадало в отформатированное поле зрения с моего места без заметного со стороны движения головы. Также, если чуть изменить позу, можно было увидеть и почти все пустое и безлюдное бейсбольное поле, где инфилд в прогалинах без снега стал грязной жижей. Я из тех, кто обладает хорошим периферийным зрением, и бо́льшую часть трех недель, посвященных курсу мистера Джонсона по американской конституции, я посещал граждановедение по большей части телесно, тогда как мое настоящее внимание обращал на поля и улицу снаружи, которые форматирование оконной сетки делило на дискретные квадраты, весьма напоминавшие ряды панелей в газетных стрипах, кинораскадровки, комиксы «Альфред Хичкок Мистери» и тому подобное. Очевидно, это интенсивное увлечение губительно сказалось на усидчивости во время граждановедения на втором уроке, поскольку мое внимание не просто блуждало без дела, но активно конструировало целые линейные и дискретно организованные сюжетные фантазии, многие из которых разворачивались в мельчайших подробностях. То есть все примечательное на улице – например, яркий мусор, летящий на ветру из одного проволочного квадратика в другой, или городской автобус, величественно плывущий справа налево по трем нижним горизонтальным столбцам, – становилось стимулом для воображаемых раскадровок кино или мультфильмов, где сюжет на панелях продолжался и углублялся в каждом из оставшихся квадратиков в оконной проволочной сетке: обыденным на вид автобусом КОТ в действительности управлял тогдашний заклятый враг Бэтмена, Красный Коммандо, который вез в салоне заложников, представленных в последовательных квадратах, в том числе мисс Властос, несколько слепых детей из Государственной школы для слепых и глухих, моего перепуганного старшего брата и его учительницу по фортепиано миссис Дудну, пока в автобус на ходу с помощью целой серии акробатических маневров с веревкой и крюком – каждый занимал и оживлял один проволочный квадратик в окне, а потом застывал в общей картине, пока мое внимание перемещалось к следующей панели, и так далее, – не проникали Бэтмен и примечательно знакомый на вид Робин (в своей маленькой декоративной маске). Эти воображаемые конструкции, часто занимавшие все окно, требовали тяжелого труда и концентрации: по правде, они слабо напоминали то, что миссис Клеймор, миссис Тейлор, мисс Властос и мои родители называли «витать в облаках». В момент появления травмы мне все еще было девять лет; мой десятый день рождения наступит 8 апреля. Также период с семи до почти десяти лет оказался тревожным и нервным (особенно для моих родителей): я попросту не мог читать в строгом смысле этого слова. Я имею в виду, что мог просмотреть страницу из «От моря до моря: истории Америки в словах и картинках» (в то время обязательный учебник по граждановедению для всех начальных школ штата) и привести некий объем специфической количественной информации, например, точное число слов на странице, точное число слов в каждой строчке и часто – слово и даже букву с наибольшей и наименьшей частотой употребления на данной странице, причем зачастую я сохранял эту информацию в течение долгого времени после того, как прочитал страницу, и все же в большинстве случаев не мог ассимилировать или удовлетворительно передать то, что должны были означать слова и их различные комбинации (по крайней мере, так этот период запомнился мне), в результате чего я получал оценки заметно ниже среднего, когда проверяли то, как я усваивал домашние задания и понимал прочитанное. К всеобщему облегчению, где-то к десятому дню рождения проблема с чтением решилась сама собой, почти так же таинственно, как когда-то появилась.

ПО СЛОВАМ ПРЕССЫ, У МИСТЕРА ДЖОНСОНА, РОДОМ ИЗ РАСПОЛОЖЕННОЙ НЕПОДАЛЕКУ ДЕРЕВНИ УРБАНКРЕСТ, ВПОСЛЕДСТВИИ НЕ ОБНАРУЖИЛИ ИСТОРИИ ДУШЕВНЫХ РАССТРОЙСТВ ИЛИ ПРЕСТУПНОГО ПОВЕДЕНИЯ.

Последний раз снег шел в начале марта. Другими словами, восточные окна кабинета выходили преимущественно на грязь и слякоть. Видневшееся небо казалось бесцветным и сидело как-то низко, словно вымокло или устало. Инфилд на поле целиком превратился в грязь, с одним только маленьким дефисом снега на месте питчера. Обычно в течение второго урока единственное движение в окне принадлежало мусору или какому-нибудь транспорту на Тафт, за исключением появления собак в день травмы. Раньше это происходило только один раз, когда уроки по конституции только начались, но до сих пор не повторялось. В верхний правый квадратик окна из рощи к северо-востоку от школы вошли две собаки и проследовали по диагонали вниз к северной области ворот на футбольном поле. Потом начали двигаться постепенно сужающимися кругами, явно готовясь к спариванию. Раньше подобный сценарий уже разворачивался один раз, но затем собаки не возвращались несколько недель. Их действия по виду согласовывались с алгоритмом спаривания. Большой пес взобрался на спину второй собаки сзади, обвил передними лапами тело пегой собаки и принялся двигать тазом, совершая маленькие шажки на задних лапах, пока вторая собака пыталась улизнуть. Происходящее занимало не больше одного поля проволочной сетки на окне. Визуально это напоминало одну большую и анатомически сложную собаку в припадке конвульсий. Не самое приятное зрелище, но яркое и завораживающее. Одно животное было крупнее, черное с коричневыми элементами на груди – возможно, помесь ротвейлера, хотя ей и недоставало широкой головы чистокровного ротвейлера. Порода маленькой собаки не опознавалась. Если верить моему старшему брату, в течение краткого периода, когда я был еще слишком маленьким, чтобы помнить, у нас в семье была собака, и она погрызла основание пианино и ножки великолепного старинного стола XVI века времен королевы Елизаветы, который наша мать отыскала на барахолке и который в итоге оценили в сумму больше миллиона долларов, вследствие чего семейная собака исчезла, однажды брат вернулся домой из детского сада и обнаружил, что дома нет ни собаки, ни стола, а также он добавил, что родители очень расстроились из-за инцидента и что, если я когда-нибудь приведу домой собаку или попрошу о ней маму, отчего та расстроится, он сунет мои пальцы в щель дверцы в прихожей и надавит на дверцу всем весом, пока мои пальцы не изуродует так, что их придется ампутировать, и я буду безнадежен в игре на пианино еще больше обычного. В тот момент мы с братом интенсивно обучались игре на фортепиано, хотя талант демонстрировал только он и дальше в одиночку занимался с миссис Дудной дважды в неделю, пока в начале подросткового возраста у него так драматически не возникли собственные трудности. Сросшиеся собаки находились слишком далеко, чтобы рассмотреть, есть ли у них ошейники или жетоны, но достаточно близко, чтобы различить выражение на морде властного пса наверху. Оно было пустым и в то же время неистовым – тот же тип выражения бывает и на человеческом лице, когда человек вынужден делать что-то машинально, но сам не понимает, зачем ему это надо. Вполне возможно, это было не спаривание: так одна собака демонстрировала власть над другой – распространенное поведение, как я узнал позже. Казалось, это длилось довольно долгое время, за которое собака-жертва проделала множество неровных шажков, протащив обоих животных через четыре панели четвертого ряда внизу, усложняя активность в раскадровке по бокам. Ошейник и жетоны – верный признак того, что у собаки есть дом и хозяин и она не бродячая – ведь те, по словам гостевого лектора из департамента здравоохранения на собрании в «домашней комнате», могут быть опасны. Особенно это относится к жетону о прививке против бешенства, по очевидным причинам обязательному по законодательству округа Франклин. Несчастное, но стоическое выражение на морде пегой собаки было трудно охарактеризовать. Возможно, оно было не таким отчетливым или заслонялось защитной сеткой окна. Однажды наша мать назвала выражение тети Тины, у которой имелись серьезные физические проблемы, следующим образом: многострадальное.

МЭРИ УНТЕРБРЮННЕР, ТАКЖЕ ИЗВЕСТНАЯ В КОМПАНИИ ЭМКЕ И ЛЬЮЭЛЛИНА НА ДЕТСКОЙ ПЛОЩАДКЕ КАК БОЛЬШАЯ БЕРТА, БЫЛА ЕДИНСТВЕННОЙ ДЕВОЧКОЙ, КОТОРАЯ ИНОГДА ИГРАЛА С МЭНДИ БЛЕММ ПОСЛЕ УРОКОВ. МОЙ БРАТ, УЧИВШИЙСЯ В ОДНОМ КЛАССЕ СО СТАРШЕЙ СЕСТРОЙ МЭНДИ БЛЕММ, БРЭНДИ, ГОВОРИЛ, ЧТО БЛЕММЫ – ИЗВЕСТНАЯ НЕБЛАГОПОЛУЧНАЯ СЕМЬЯ, ГДЕ ОТЕЦ ЦЕЛЫМИ ДНЯМИ СИДИТ ДОМА В ОДНОЙ МАЙКЕ, ДВОР ПОХОЖ НА ПОМОЙКУ, ОВЧАРКА ПОПЫТАЕТСЯ ТЕБЯ СОЖРАТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ ПРОСТО ПОДОЙДЕШЬ К ЗАБОРУ БЛЕММОВ, И ЧТО ОДНАЖДЫ, КОГДА БРЭНДИ НЕ УБРАЛА КАКАШКИ ЗА СОБАКОЙ – А ЭТО, ВИДИМО, СЧИТАЛОСЬ ЕЕ ДОМАШНЕЙ ОБЯЗАННОСТЬЮ, – ОТЕЦ, СУДЯ ПО СЛУХАМ, ЗЛОБНО ВЫЛЕТЕЛ С НЕЙ ВО ДВОР И ТКНУЛ ЛИЦОМ В КАКАШКИ; БРАТ ГОВОРИЛ, ЧТО ЭТО НЕЗАВИСИМО ДРУГ ОТ ДРУГА ВИДЕЛИ ДВА СЕМИКЛАССНИКА И ПОЭТОМУ БРЭНДИ БЛЕММ (ТОЖЕ НЕСКОЛЬКО ОТСТАЛАЯ) БЫЛА ИЗВЕСТНА В СРЕДНЕЙ ШКОЛЕ ФИШИНГЕРА КАК ГОВНОДЕВКА – ЯВНО НЕ САМОЕ ЛУЧШЕЕ ПРОЗВИЩЕ ДЛЯ ДЕВОЧКИ ЕЕ РАННЕГО ВОЗРАСТА, ДАЖЕ НЕСМОТРЯ НА РЕЗУЛЬТАТИВНОСТЬ В БЕЙСБОЛЕ.

Лишь раз я имел дело с мистером Джонсоном: во втором классе он две недели замещал миссис Клеймор, нашу классную руководительницу, когда та попала в ДТП и вернулась с большим белым ортезом из металла и брезента на шее, который никому не разрешила подписывать, она до конца школьного года не могла поворачивать голову, после чего ушла на пенсию и уехала во Флориду жить на собственные средства. Насколько я его помню, мистер Джонсон был мужчиной среднего возраста со стандартной прической ежиком, пиджаком и галстуком, а также очками в черной оправе, как у ученого, такие в то время носили все, кто ходил в очках. Судя по всему, он подменял преподавателей и в нескольких других классах Р. Б. Хейса по разным предметам. Вне школы его видели лишь раз: когда Дениз Кон с матерью встретили мистера Джонсона в A&P, и Дениз говорила, что его тележка была набита замороженными продуктами, из чего ее мать сделала вывод, что он не женат. Я не помню, замечал на пальце мистера Джонсона обручальное кольцо или нет, но в статьях «Диспетча» впоследствии не упоминалось о том, что, после того как власти штурмовали наш класс, у покойного осталась жена. Также не помню его лица в другом виде, кроме как на фотографии в «Диспетче», которую, судя по всему, взяли из его собственного студенческого фотоальбома, сделанного за несколько лет до произошедшего. За исключением каких-либо очевидных проблем или характеристик, в том возрасте было непросто обращать внимание на лица взрослых – сама их взрослость затмевала остальные характеристики. Если мне не изменяет память, у лица мистера Джонсона была только одна запоминающаяся черта: оно казалось слегка приподнятым или повернутым кверху. Это не бросалось в глаза, вопрос всего одного-двух градусов – представьте, что держите маску или портрет лицом к себе, а затем наклоняете на градус-другой кверху от нормального центра. Словно, другими словами, его глазницы были направлены слегка кверху. Это в совокупности то ли с плохой осанкой, то ли с какой-то проблемой в шее, как у миссис Клеймор, придавало мистеру Джонсону такой вид, словно он морщится или даже отшатывается из-за всего, что говорит. Ничего особо неприятного или очевидного, но и Колдуэлл, и Тодд Льюэллин тоже замечали это отшатывающееся качество и ни раз говорили о нем. Льюэллин сказал, что учитель на замену как будто боится собственной тени, словно Майлс О’Киф или Фестус из «Дымка из ствола» (которого мы все ненавидели – никто не хотел играть за Фестуса в играх по «Дымку из ствола»). В свой первый день, заменяя миссис Роузман, он представился нам как мистер Джонсон и написал имя на доске идеальным палмеровским курсивом, как все учителя той эпохи; но из-за того, что его имя в течение нескольких недель после инцидента так часто всплывало в «Диспетче», теперь в моей памяти он остается Ричардом Алленом Джонсоном-мл., 31, родом из близлежащего Урбанкреста – маленького спального населенного пункта за границами Коламбуса.

В детстве, если верить полетам фантазии моего брата, старинный стол – который стоял у нас до того, как я подрос настолько, чтобы осознавать все вокруг, – был из капа каштана и с инкрустацией на столешнице в виде лица английской королевы Елизаветы I (1533–1603) в правый профиль, сделанной из огромного количества бриллиантов, сапфиров и горного хрусталя, и что разочарование из-за его утраты послужило одной из причин, почему наш отец так часто казался столь подавленным после возвращения домой с работы.

На предпоследней парте в самом восточном ряду какой-то предыдущий четвероклассник вырезал и раскрасил чернилами палочного человечка в ковбойской шляпе с глубоко выдолбленным несоразмерным шестизарядником – очевидно, это был результат кропотливого труда в течение всего прошлого академического года. Прямо передо мной находилась толстая шея, верхние позвонки и идеально ровная линия волос Мэри Унтербрюннер, чьи бледные и беспорядочные веснушки на шее я изучал почти два года, поскольку Мэри Унтербрюннер (которая впоследствии станет административной секретаршей в большом женском исправительном учреждении Пармы) училась со мной в третьем классе с миссис Тейлор – которая читала нам истории о привидениях, умела играть на укулеле и была просто замечательным классным руководителем, если не перегибать палку. Однажды миссис Тейлор ударила Колдуэлла по руке линейкой, которую носила в большом переднем кармане своего халата, да так сильно, что рука распухла почти как мультяшная, и миссис Колдуэлл (которая знала дзюдо и с которой тоже не больно захочется перегибать палку, если верить Колдуэллу) приходила в школу жаловаться директору. Ни учителя, ни администрация той эпохи как будто не замечали, что умственный труд для так называемого витания в облаках часто требовал больше усилий и концентрации, чем просто слушать учителя в классе. Дело не в лени. Просто это занятие не предписано администрацией. Чтобы поддержать визуальный интерес к нарративу того дня, мне бы очень хотелось сказать, будто каждая панель истории, созданной простым видом из окна то ли на спаривание, то ли на борьбу за власть между двумя собаками, оживилась, да так, что к концу урока квадратики проволочной сетки были целиком заполнены сюжетными панелями, как красочные витражи в Риверсайдской методистской церкви, где мы с братом и матерью посещали каждую воскресную службу – в сопровождении отца, когда он был в состоянии встать пораньше. Ему часто приходилось работать в офисе по шесть дней в неделю и потому нравилось говорить, что воскресенье – день, когда он может склеить обратно то, что осталось от нервов. Но, увы, это устроено не так. Потребовалось бы настоящее чудо воображения, чтобы удержать в памяти иллюстрированную картину каждого квадратика в продолжение всего оконного сюжета, почти как в играх во время долгих поездок, когда с кем-нибудь притворяешься, что планируешь пикник, и он называет предмет, который возьмет с собой, а ты повторяешь этот предмет и добавляешь другой, а он повторяет два упомянутых прежде и добавляет третий, а ты должен повторить и затем добавить четвертый, который обязан запомнить и повторить он, и так далее, пока каждому приходится удерживать в памяти серию уже из 30 и более предметов, продолжая пополнять ее по очереди. В этой игре я никогда не демонстрировал успехов, хотя мой брат иногда отличался такими достижениями памяти, что родители поражались и, может, даже немного пугались, учитывая то, что с ним в итоге стало (отец часто называл его «мозгами нашей команды»). Каждый квадратик в оконной сетке заполнялся и рассказывал свою часть истории о бедной и несчастной хозяйке пегой собачки, только пока этому конкретному квадратику уделялось внимание; стоило панели реализоваться и заполниться, как она возвращалась к своему естественному состоянию прозрачности, после чего история переходила на следующий квадратик сетки, где уже четвероклассница в лимонно-желтом сарафане, с розовой ленточкой в волосах и в блестящих черных кожаных туфельках с полированными пряжками, чей пегий и неискушенный щенок Каффи сделал подкоп под захудалым задним забором и сбежал на берег реки Сиото, сидела в кабинете изо и на ощупь лепила из пластилина статуэтку Каффи, своей собачки, в четвертом классе Государственной школы для слепых и глухих на Морзе-рд. Она была слепая, а звали ее Руфь, хотя мать и отец называли ее Руфи, а две старшие сестры, игравшие на фаготе, – Зубастой Руфи, потому что пытались ее убедить – это мы видим на трех последовательных панелях, где стоят, подбоченясь, в типичной позе злых людей из комиксов сестры с неприятными выражениями лиц, – что по причине своего ужасного прикуса она гадкая дурнушка и что это замечают все вокруг, кроме нее самой, и почти целый горизонтальный ряд панелей посвящен тому, как Руфь в черных очках прячет лицо в ладошках и плачет над комментариями сестер и дразнилками «Зубастая Руфи, твой щеночек убегуфи», пока бедный, но добрый отец девочки, который работает садовником у богача в белом ортезе из металла и брезента, владеющего роскошным особняком в Блэклик-Эстейтс за Эмберли, с коваными воротами и загибающейся подъездной дорожкой в милю длиной, медленно объезжает на старой и помятой семейной машине стылые улицы их захудалого района, выкрикивает кличку Каффи из открытого окна и звенит ошейником и жетонами пегой собачки. В серии панелей в самом верхнем ряду сеточных квадратов – часто приберегавшейся для флэшбеков и предыстории, чтобы заполнить пробелы в разворачивающемся действии окна, – объясняется, что ошейник и прививочные жетоны оторвались, когда Каффи выползал из-под забора двора семьи Симмонсов, с радостью завидев двух бродячих собак – одну черно-коричневую, а вторую по большей части белую в черных пятнах, – которые подскочили к дешевой рабице и пригласили Каффи присоединиться к ним в приключениях вольных собак, причем темная – у нее на панели сходящиеся под углом брови и коварные тонкие усики – дает честное собачье, что они зайдут совсем недалеко и потом обязательно покажут доверчивому Каффи дорогу домой. Бо́льшая часть раскадровки того конкретного дня – она расходится, как стрелки или радиальные лучи, что часто рисуют вокруг солнышка, – излагает параллельные сюжеты о маленькой бледной слепой Руфи Симмонс (у нее вовсе не кривые зубы, но по понятным причинам из нее выходит не самый лучший скульптор) на изо для слепых, отчаянно мечтающей узнать, добился ли отец успеха в поисках щенка Каффи, верного друга Руфи Симмонс, который никогда ничего не грызет и не создает проблем для домохозяйства, и часто преданно сидит под шатающимся столиком, который отец нашел в мусоре своего богатого промышленника, принес домой и прибил на ящики катушки вместо ручек ящиков, и Каффи часто сидит под ним, положив нос на кожаные туфельки Руфи Симмонс, пока она читает учебник, набранный шрифтом Брайля, за этим столом в темной спальне (слепым все равно, включен свет или нет), а сестры практикуются с фаготом или валяются на плюшевом ковре в своей спальне, бессмысленно болтая о мальчишках или «Эверли Бразерс» по «телефону принцессы»[16], часто занимая его на многие часы, а отец подхалтуривает на ночной работе, где в одиночку тягает большие ящики в кузов грузовиков, а мать – представитель «Эйвон», которая еще не продала ни одного продукта «Эйвон», – каждый вечер лежит ничком в прострации на диване в гостиной, а диван тот без ножки, так что его пришлось шатко подпереть телефонным справочником, пока отец не найдет нужное дерево на замену, – мистер Симмонс из тех бедных, но честных отцов, что зарабатывают физическим трудом, а не сидят целыми днями, уткнувшись носом в факты и цифры. Предыстория большой черно-коричневой собаки в верхнем ряду окна несколько туманная и состоит всего из нескольких спешно набросанных панелей о низком цементном здании, где в клетках лают собаки, и о подворотне в злачном квартале, где мужчина в заляпанном фартуке над перевернутыми мусорными баками грозит кулаком кому-то за кадром. Затем в главном ряду мы видим, как отец семейства получает срочный вызов от богатого владельца особняка, который велит возвращаться и раскочегаривать огромный дорогой бензиновый промышленный снегоочиститель для длинной подъездной дорожки к особняку с полосками из цветных ламп вдоль бордюра, как на взлетной полосе, потому что личный метеоролог владельца сказал, что скоро опять повалит снег. Затем мы видим, как мать Руфи Симмонс – мы уже наблюдали в очередной предыстории, расположенной в верхних рядах, за тем, как она принимала в течение дня несколько таблеток из маленького коричневого флакона с рецептурным лекарством, вынимая его из сумочки, – сменяет отца и бесцельно катается на помятой семейной машине по улицам злачного района, очень медленно и слегка вихляя, когда начинает падать густая и непроглядная стена снега, загораются фонари, и свет на приборной панели становится пепельным и унылым, как часто становится унылым свет под вечер в Коламбусе зимой.

В СУЩНОСТИ, Я ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЛ, ЧТО ПРОИСХОДИТ.

Не могу сказать, какие конкретно аспекты американского Билля о правах объяснял мистер Джонсон, пока в окне панель за панелью заполнялась историей о Руфи Симмонс и ее потерянном Каффи, так как можно сказать, что к этому моменту я уже не присутствовал на уроке и духовно, и мысленно. В тот период такое случалось нередко. Если честно, потому миссис Роузман и администрация и пытались держать меня подальше от всего, что могло бы меня отвлечь, – например, запретили сидеть с Колдуэллом. Кажется, я даже не заметил, как уличные собаки прервали свое первоначальное взаимодействие и начали двигаться кругами уже несколько другого размера, обнюхивая землю и слякоть инфилда на бейсбольном поле. Температура на улице оценивалась в 45 градусов по Фаренгейту; таял предпоследний снег той зимы. Я помню, что на следующий день, 15 марта, опять пошел сильный снегопад и что, когда школа закрылась из-за травмы, мы после нескольких опросов полиции штата Огайо и специального психолога 4-го отдела доктора Байрон-Мэйнта – с носом странной формы и слабым запахом плесени – смогли сходить покататься на санках, а позже в тот день санки Криса Дематтеи вильнули вбок и врезались в дерево, и у него весь лоб был в крови, и мы смотрели, как он трогает лоб и плачет от страха от вида реальности собственной крови. Не помню, чтобы кто-нибудь ему помог: скорее всего, мы всё еще были в шоке. Мать Руфи Симмонс – ее звали Марджори, она все детство крутилась перед зеркалом в разных платьях, репетировала фразы: «Как ваши дела?» и «Боже, какое остроумное замечание!», мечтала выйти за обеспеченного врача и устраивать в особняке, за прекрасным столом из капа каштана, изысканные ужины для врачей и их жен в бриллиантовых тиарах и лисьих полушубках, где она сама под светом хрустальных люстр будет казаться почти сказочной принцессой, – теперь, во взрослом возрасте, за рулем помятой машины, казалась оплывшей, с потухшим взглядом, с вечно опущенными уголками рта. Она курила «Вайсрой» с закрытыми окнами и не открывала окна, даже чтобы крикнуть «Каффи!», как добрый многострадальный отец перед этим. Наверху шла предыстория, в которой слепая крошка Руфь Симмонс лежала в люльке в крошечных черных очках, тянула ручки и звала мать, пока та стояла со стаканом с оливкой на зубочистке и с опущенными уголками рта взглянула на слепое дитя, а потом отвернулась и посмотрела на себя в древнем потрескавшемся зеркале и стала репетировать горький и сардонический книксен так, чтобы не расплескать бокал. Обычно крошка быстро сдавалась и переставала плакать, а только хлюпала (это занимало всего две-три панели). Тем временем, неведомо для Руфи Симмонс, ее фигурка из пластилина кажется практически обезображенной – получается не столько собака, сколько сатир или примат, которого переехало что-то тяжелое. Красивое белоснежное личико Руфи, с черными очками и ленточкой в волосах, поднимается на несколько градусов вверх, пока она шлет невинные детские молитвы о благом возвращении Каффи, молится, чтобы ее отец, например, заметил, как Каффи забился в шину на одном из неухоженных злачных дворов у соседей, или заметил, как Каффи невинно скачет вдоль обочины Мэривилль-роуд, и остановил машину посреди дороги в оживленном трафике, и присел с раскрытыми руками у обочины, чтобы щенок весело запрыгнул к нему в объятия, – мысленные облака ее слепых фантазий располагаются в панелях, ранее занятых реальной сценой, где испуганного и хромого Каффи два матерых диких взрослых пса гонят вдоль злачного восточного берега реки Сиото, которая даже в 1960-х воняла выше дамбы Григгса и чей восточный берег вдоль Мэривилль-роуд замусорен ржавыми консервами и выброшенными колпаками от колес, хотя мой отец говорил, что еще помнит, как рыбачил в ней с ниткой и булавкой примерно в 1935-м, в трусах и соломенной шляпе, пока родители в своих соломенных шляпах раскинули за его спиной пикник вместе с его братом (того потом ранили во время Второй мировой войны в Салерно, Италия, так что он ходил с деревянной ногой, предоставленной по закону о правах военнослужащих, – которую мог отстегнуть и снять прямо вместе с особым ботинком, так что ботинок никогда не пустовал, даже когда стоял в чулане, пока его хозяин ложился спать, – и работал в Кеттеринге на заводе картонных перегородок для разных морских контейнеров) в тени буков и конских каштанов, что в обилии росли вдоль Сиото до того, как Университет неосмотрительно убедил отцов города построить Мэривиль-роуд, чтобы удобнее соединить Верхний Арлингтон с западным берегом. Сияюще-карие глаза верного песика уже на мокром месте от сожаления, что он сбежал со двора, и от страха – потому что теперь Каффи очень-очень далеко от дома, намного дальше, чем юный щенок забирался раньше. Мы уже видели, что щенку всего год от роду; отец принес его на прошлую Страстную пятницу из ASPCA[17], чтобы устроить сюрприз, и разрешил Руфи брать Каффи с собой на пасхальные службы в католической церкви Святого Антония (семья была римскими католиками, как и большинство бедняков Коламбуса) в плетеной корзиночке, накрытой клетчатым полотенцем, откуда торчал только влажный и любопытный носик щенка, и он вел себя так тихо, как требовала мать Руфи, – иначе им бы всем пришлось уйти, даже посреди службы, а для римских католиков это страшный грех, – хоть одна из старших сестер Руфи исподтишка тыкала заколкой для шляпы в лапу щенка, чтобы он заскулил, но он так и не заскулил, о чем Руфь не имела понятия, пока сидела на жесткой деревянной скамье в черных очках с корзинкой на коленях, болтая ножками с благодарностью и радостью, что ее сопровождает щенок (как правило, у слепых есть природная склонность к собакам, которые тоже не отличаются хорошим зрением). И два диких пса (со свалявшимся мехом и торчащими ребрами, а у пятнистой была большая зеленоватая болячка у начала хвоста) жестоки и беспощадны, и скалятся на Каффи, когда он запинается, хоть они и бредут через лужи из полузамерзшей грязи и льда, выплеснутые в реку из огромных цементных труб с ругательствами, написанными баллончиками, и хотя Каффи всего лишь щенок и у него нет мысленных облаков, как у нас с вами, но взгляд его добрых карих глаз красноречивее слов, когда пятнистая собака вдруг запрыгивает в одну из тех огромных труб и ее свалявшаяся голова и хвост с большой болячкой пропадают из виду, а черная собака побольше начинает рычать на Каффи, чтобы он следовал за той в трубу, из которой не хлещет, а сочится какой-то темно-оранжевый и отвратительно вонючий (даже для собаки) ручеек, и в следующем квадратике Каффи вынужден поставить передние лапки на край цементной трубы и попытаться подтянуться целиком, пока черный пес рычит и щелкает зубами у его задних сухожилий. Иллюстрированное выражение на мордочке щенка говорит все. Оно транслирует, что Каффи очень страшно, грустно и хочется вернуться в огороженный двор, махать там своим пегим хвостиком и ждать стук-стук по тротуару миниатюрной белой тросточки Руфи, которая возвращается из школы, чтобы обнять Каффи и занести в дом почесать пузико и шептать без конца, какой он красивый, как чудесно у него пахнут ушки и мягкие лапки и как им всем повезло, что он у них есть, пока черный пес легко заскакивает вслед за Каффи на край протекающего кульверта и, зловеще взглянув по сторонам, исчезает в круглой черной пасти трубы, на чем и заканчивается горизонтальный ряд.

Тем временем происходит завязка реального инцидента: мистер Джонсон, судя по всему, только что написал на доске УБЕЙ. Самый очевидный изъян в моих воспоминаниях об инциденте в целом – по большей части завязка травмы разворачивалась без моего ведома, так пристально я концентрировался на проволочных квадратах в окне, наполняя их следующим рядом сюжетных панелей о несчастной матери, миссис Симмонс, как она медленно вихляет на семейном автомобиле по заснеженным улицам района, выдергивает у себя пинцетом седые волосы, которые выглядывает в зеркале заднего вида, а также сценами об отце под снегопадом, который заводит огромное бензиновое устройство, немного похожее на мощную газонокосилку, но еще крупнее и с вдвое бо́льшим количеством вращающихся лезвий, а также характерно-оранжевого цвета, как костюмы спортсменов и охотников, – это фирменный цвет компании богатого владельца дома, а также цвет специальных штанов, какие владелец заставляет носить стоического и безропотного отца, – и начинает толкать машину через плотный влажный снег на подъездной дорожке особняка. Дорожка такая длинная, что, когда отец убирает ее полностью, приходится возвращаться и начинать сначала, потому что снегопад (который также видно на заднем фоне за сетчатым окном класса в Государственной школе для слепых и глухих, хотя маленькая Руфь о нем, очевидно, не подозревает) становится все сильнее и превращается в настоящую метель, причем мысленное облако отца на одной панели гласит: «Ну что ж! Не так уж и плохо – у меня хотя бы есть работа, и уверен, старая добрая Марджори найдет Каффи вовремя, чтобы вернуть питомца домой к возвращению Руфи из школы!» – пока на его лице написано терпеливое безропотное выражение, а шумное тяжелое устройство (которое выпускается по патенту владельца особняка, вот почему он заставляет мистера Симмонса носить унизительные оранжевые штаны) стирает белизну с дорожки, как стирает мел с доски влажными бумажными полотенцами ученик, оставленный после уроков. Посему я буквально не видел и не знал то, что начинало разворачиваться во время урока граждановедения, хотя мне столько раз рассказывали об этом событии одноклассники, полиция и «Диспетч», что кажется, словно я присутствовал тут в качестве полноценного очевидца с самого начала. По профессиональному заключению доктора Байрон-Мэйнта, административного психолога, я и был полноценным очевидцем, но пережил слишком сильную травму (по его приведенному термину, «контужен»; копию его оценки получил родитель каждого ребенка), чтобы признавать собственные воспоминания. Каким бы ни был грубым или превратным диагноз доктора Байрон-Мэйнта, под согласием с которым расписывались мои родители, он все же ограничил мою роль в судебной процедуре после инцидента. Интересно, что по странности взрослой памяти я до сих пор помню во всех подробностях ноздри доктора Байрон-Мэйнта, которые были зримо разных размеров и форм, и помню, как пытался представить, что же могло случиться с его носом ранее в жизни или, возможно, даже в животе матери, чтобы возникла подобная примечательная аномалия. Врач был очень высоким, даже по стандартам взрослых, и бо́льшую часть обязательного опроса я провел, заглядывая ему в ноздри и рассматривая подбородок. Еще от него пахло, как летом пахнет коврик в ванной комнате, хотя в то время я еще не опознал этот запах. Если честно, общим консенсусом стало, что доктор Байрон-Мэйнт нагнал на нас больше жути, чем даже мистер Джонсон, хотя вынужденное наблюдение за мистером Джонсоном, очевидно, стало бы травматичным опытом для любого, особенно для маленьких детей.

ПОЗЖЕ МИСТЕРА ДЕМАТТЕИ, ПО СЛОВАМ КРИСА ДЕМАТТЕИ, ВЫТЕСНИЛИ ИЗ БИЗНЕСА ПО ОПТОВОЙ ДОСТАВКЕ ГАЗЕТ ЭЛЕМЕНТЫ ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТИ, ПЕРЕБРАВШИЕСЯ ИЗ КЛИВЛЕНДА И ЗАХВАТИВШИЕ В ШТАТЕ ВСЮ ИНДУСТРИЮ ТОРГОВЫХ АППАРАТОВ ПО ПРОДАЖЕ ГАЗЕТ ЗА МОНЕТЫ, ВЫНУДИВ МИСТЕРА ДЕМАТТЕИ УСТРОИТЬСЯ ДИСПЕТЧЕРОМ В ТАКСОПАРК, НО КРИС ХОТЯ БЫ ПЕРЕСТАЛ ВСТАВАТЬ ТАК РАНО ПОУТРУ, ЧТО ЗАСЫПАЛ В КЛАССЕ, А ПОЗЖЕ, НА УРОКЕ ТРУДА МИСТЕРА ВОНА В ШКОЛЕ ФИШИНГЕРА, РАСКРЫЛ В СЕБЕ ПРИРОДНЫЙ ТАЛАНТ К РУЧНОМУ УПРАВЛЕНИЮ СТАНКАМИ И ТЕПЕРЬ СОСТОИТ В ПРОФСОЮЗЕ «ПРЕСИЖН ТУЛ & ДАЙ» ВСЕГО В ПАРЕ КВАРТАЛОВ ОТ ОФИСА МОЕЙ ФИРМЫ.

Пока мистер Ричард Аллен Джонсон писал на доске, объясняя, что фраза «надлежащая правовая процедура» одинакова как в V, так и в XIV поправках, он ненамеренно поместил в эту самую кое-что еще, а именно слово УБЕЙ строчными буквами. Эллен Моррисон, Санджай Рабиндранат и несколько других самых прилежных учеников класса, списывая с доски слово в слово, обнаружили, что написали «надлежащая правовая УБЕЙ процедура» и что это действительно есть на доске, от которой мистер Джонсон отступил на шаг-другой, рассматривая ее с очевидным удивлением из-за написанного. По крайней мере, об этом удивлении позже сообщали многие одноклассники, основываясь на том, что, хотя замещающий учитель стоял лицом к доске и потому спиной к классу, голову он с любопытством склонил набок – почти как собака, когда слышит высокий звук определенного типа, – и так простоял еще пару мгновений, потом покачал головой, словно стряхивая замешательство, и, стерев с доски «УБЕЙ процедура» губкой, заменил верным словом «процедура». Как обычно, Крис Дематтеи лежал головой на парте во втором ряду и спал, потому что его отец и старшие братья с раннего утра занимались доставкой газет для киосков и розничных продавцов в трети города и часто заставляли Дематтеи подниматься в 3:00, чтобы он вливался и помогал, даже если ему надо было в школу, и Дематтеи часто засыпал на уроках, особенно если их вел замещающий учитель. Мэнди Блемм, о которой большинство остальных детей в Р. Б. Хейсе знали очень мало в плане реалий ее личной жизни или истории (в третьем классе меня и Тима Эпплвайта вместе с Блемм отправляли на уроки для учеников с проблемами чтения у мисс Кленнон, хотя потом Эпплвайта забрали в спецшколу в Минерва-парке, потому что он вообще не мог читать – у него были настоящие проблемы с чтением, тогда как у нас с Блемм – нет), даже редко брала в класс тетрадку и карандаши и всегда сидела и таращилась в парту с отрешенным или угрюмым видом и никогда не обращала ни на кого внимания и не выполняла упражнения, пока школьная администрация не дошла до того, что начала планировать перевести в Минерва-парк и Блемм, и тут она резко начала выполнять упражнения и участвовать в школьной жизни. Затем, как только административное волнение улеглось, она снова возвращалась к тому, что на протяжении целых уроков таращилась в парту или медленно обкусывала кожу по бокам от ногтя. Еще все знали, что она ест пластилин. Все ее немного побаивались. В то же время Фрэнки Колдуэлл, который теперь работает в Дейтоне инспектором контроля качества «Унирояла», уткнулся в линованную бумагу и с величайшей точностью и вниманием что-то рисовал. Элисон Стэндиш (которая впоследствии переехала) снова отсутствовала. Тем временем поправка Х (только первые поправки с I по IX составляют знакомый Билль о правах, хотя поправку Х приняли одновременно с ними в 1791 году) содержит фразу «полномочия, не делегированные Соединенным Штатам настоящей Конституцией и не запрещенные для отдельных штатов» и так далее, и ее мистер Джонсон у доски, согласно показаниям Эллен Моррисон и всех остальных учеников, ведущих конспект, записал так: «полномочия, не делегированные УБЕЙ Соединенным Штатам ИХ настоящей Конституцией и не запрещенные УБЕЙ ИХ для отдельных штатов», – и тут, судя по всему, настала очередная долгая пауза, когда ученики начали переглядываться, пока мистер Джонсон стоял перед доской спиной к классу, уронив руку с желтым мелком и снова склонив голову набок, словно ему было трудно что-то расслышать или понять, и не поворачивался и ничего не говорил, а затем снова взял губку и попытался продолжить урок о поправках X и XIII, словно не произошло ничего необычного. По словам Мэнди Блемм, к этому времени в классе стояла гробовая тишина, и многие ученики с нервным выражением на лице послушно вычеркивали ИХ и УБЕЙ ИХ, изначально вставленные мистером Джонсоном в цитату. В то же время в окне с отцом Руфи Симмонс приключилась серия неприятностей, пока он в диагональной серии панелей защитной сетки стоически и безропотно чистил длинную черную подъездную дорожку от снега исполинским приспособлением бренда «Сноу Бой», изобретенным инженерами компании, принадлежащей владельцу особняка, в его научно-исследовательских лабораториях, почему он теперь и стал так богат. Эпоха мощных газонокосилок и снегоочистителей для бытового пользования тогда только начиналась. Тем временем машина миссис Марджори Симмонс застряла в сугробе на улице и теперь работала на холостом ходу с такими затуманенными окнами, что сторонний наблюдатель понятия бы не имел, чем она там занимается, а Каффи и побитые жизнью дворняги, предположительно, все еще преодолевали длинную промышленную трубу, что шла от реки Сиото до огромной фабрики промышленных химикатов на Олентанги-Ривер-роуд, поскольку на нескольких последовательных панелях изображался внешний бок цементной трубы, но не наблюдалось никакой активности и ничто из трубы не выходило ни с одного конца, ни с другого, если не считать зловещего оранжевого ручейка, стекавшего в реку. В классе граждановедения стало очень тихо. Точное число слов на доске после исправлений, внесенных мистером Джонсоном, стало либо 104, либо 121 – в зависимости от того, считать ли словами римские цифры или нет. Если бы меня спросили, пожалуй, я бы мог назвать и точное число букв, самые частые и редкие буквы (в последнем случае – ничья), а также ряд различных статистических функций, которыми можно вычислить сравнительную частоту появления разных букв, хотя тогда я бы не смог привести эти данные в таком виде, более того, даже не подозревал, что вообще на такое способен. Факты о словах просто были – примерно как вы знаете, как себя чувствует ваш живот и где ваши руки, вне зависимости от того, обращаете на них внимание или нет. Факты просто были частью того периферийного окружения, где я находился. Об одном я, однако, не подозревал совершенно: меня все больше и больше пугал шокирующий сюжет, разворачивающийся квадрат за квадратом в окне. Хотя оконные нарративы часто завораживали и отвлекали, немногие из них казались мрачными или неприятными. У большинства были жизнерадостные – хотя и несколько наивные и инфантильные – темы. И только в дни, когда до звонка в конце граждановедения было достаточно времени, мне доводилось видеть, чем они кончались. Некоторые переходили из предыдущего дня, но на практике это происходило редко, поскольку трудно так долго удерживать в уме все разворачивающиеся подробности.

В ДЕТСТВЕ Я ВООБЩЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЛ, ЧЕМ ЖИВЕТ ОТЕЦ, РАВНО КАК НЕ ИМЕЛ ПОНЯТИЯ, НА ЧТО ЭТО ПОХОЖЕ, ВНУТРИ, – ЗАНИМАТЬСЯ ТЕМ, ЧЕМ ОН ЗАНИМАЛСЯ КАЖДЫЙ ДЕНЬ ЗА СВОИМ СТОЛОМ. В ЭТОМ ОТНОШЕНИИ ТОЛЬКО СПУСТЯ МНОГО ЛЕТ ПОСЛЕ ЕГО СМЕРТИ Я ПОЧУВСТВОВАЛ, ЧТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЗНАЮ ЕГО.

Если говорить о точной хронологии событий в классе граждановедения, то, судя по всему, что-то случилось с лицом и выражением мистера Джонсона, когда урок перешел к XIII поправке. В тот же интервал в серии панелей несколькими рядами ниже огромное оранжевое бензиновое устройство «Сноу бой» – очищавшее снег с дорожек с помощью ротационной системы лезвий, нарубавших снег на мелкодисперсные частицы, и мощного воздуходува, помогавшего вакууму от вращения лопастей выбрасывать снег по параболе высотой полтора, два или три метра в сторону от оператора машины (дальность параболы можно было регулировать с помощью изменения наклона желоба посредством трех прорезанных отверстий и стержней, примерно как в артиллерийской гаубице «Марк IV», состоявшей на вооружении американской армии в Корее и других местах базирования), – встало. Снег от метели, судя по всему, оказался таким тяжелым и влажным, что забил вращающуюся систему из восьми острых лезвий, и предохранитель «Сноу боя» остановил двигатель (чья турбина также служила ротором лезвий), чтобы цилиндры двигателя не перегрелись и не расплавили клапаны, из-за чего дорогая машина будет безнадежно испорчена. В этом отношении «Сноу бой» был не более чем модифицированной мощной газонокосилкой, какую на нашей улице первым с гордостью приобрел наш сосед мистер Снед и предоставил для изучения всем соседским детишкам, вывернув предварительно свечи, – он несколько раз подчеркнул, что из газонокосилки обязательно нужно вывернуть свечи, если собираешься хоть в каком-то виде подносить руки к лезвиям, которые, как он сказал, ротор вращал со скоростью 360 об./мин. крутящего момента и которые нарежут человеку руку, не успеет он и глазом моргнуть, – и схематичное изображение подвижных частей «Сноу боя» на боковой панели в окне во многом основывалось на объяснениях мистера Снеда о внутреннем устройстве его мощной газонокосилки, срезающей траву всего лишь легким прикосновением к кнопке. (Мистер Снед всегда ходил в буром кардигане, а под его поверхностным панибратством чувствовалась ощутимая грусть, и наша мать говорила, что он потому так дружелюбно относится к соседским детишкам и даже несколько лет подряд дарил каждому рождественские подарки, что у них с миссис Снед не может быть собственных детей, а это грустно и, как по секрету сообщил мне брат, случилось из-за подпольного аборта миссис Снед в безрассудном подростковом возрасте, хотя сомневаюсь, что в то время я понимал сказанное и почувствовал что-то, кроме жалости к мистеру и миссис Снедам, которые мне нравились.) Как я теперь помню, газонокосилка Снедов тоже была оранжевая и куда больше своих современных потомков. Но не помню, чтобы сюжет в окне приводил объяснение, какая участь выпала маленькой подчиненной дворняге, с болячкой, которую звали Объедок и которая сбежала из дому из-за того, как ее третировал хозяин, когда от скуки и отчаяния своей административной должности низшего звена приходил домой злым и с пустыми глазами, выпивал несколько хайболов безо льда и даже лайма и потом всегда находил какой-нибудь повод проявить жестокость к Объедку, хотя тот весь день ждал дома в одиночестве и мечтал всего лишь о ласке, добром слове, о том, как будет тянуть из рук хозяина куклу или собачью игрушку, как будет играть, чтобы отвлечься от собственной одинокой тоски, и чья жизнь была столь ужасна, что предыстория обрывалась после второго раза, когда хозяин так сильно пнул Объедка в живот, что пес никак не мог прекратить кашлять, но все же пытался лизнуть руку хозяина, когда тот зашвырнул Объедка в холодный гараж и запер на всю ночь, где бедняга пролежал в одиночестве, свернувшись в клубок на цементном полу, стараясь кашлять как можно тише. Тем временем в основном сюжетном ряду мистер Симмонс, погруженный в мысли о печали его слепой дочери и в надежды, что жена Марджори справится с машиной в такую метель, пока ищет Каффи, применил свою силу синего воротничка, чтобы перевернуть остановившийся «Сноу бой» набок, и залез в систему лезвий и приемный желоб, чтобы прочистить их от влажного спрессованного снега, набившегося внутрь и заклинившего лезвие. Обычно осторожный работник, который на все обращает внимание и следует указаниям, в этот раз он так отвлекся, что перед тем, как залезть внутрь, забыл вывернуть свечи «Сноу боя», как теперь показывала схематичная панель с точечным пунктиром и стрелочкой на нетронутые свечи. Так, когда бо́льшая часть спрессованного снега счистилась и ротор смог вращаться свободно, лежащий на боку «Сноу бой» ожил, когда отец Руфи Симмонс запустил в желоб приема руку, и отрубил не только ладонь мистера Симмонса, но и половину предплечья, прорезав кость предплечья до самого мозга костей, с силой выпустив ужасающий полноцветный фонтан красного снега и человеческой ткани прямо в небо («Сноу бой» лежал на боку, а потому желоб смотрел прямо вверх) и совершенно ослепив мистера Симмонса, склонившегося над желобом. Шок и ужас от произошедшего с отцом Руфи Симмонс, который мне нравился и которому я сопереживал, вызвали у меня потрясение и оцепенение, отчего я несколько отстранился от сцены на панели, и помню, отстранился я настолько, что на каком-то уровне заметил необычную тишину в классе граждановедения – что нет даже негромкого перешептывания или покашливания, которые обычно шли фоновым шумом, когда учитель писал на доске. Единственный звук – если не считать того, как Крис Дематтеи во сне щелкал и скрежетал задними молярами, – принадлежал Ричарду А. Джонсону: тот писал якобы об отмене негритянского рабства в поправке XIII, вот только на самом деле он писал на доске снова и снова УБЕЙ ИХ УБЕЙ ИХ ВСЕХ (что мои глаза зарегистрируют только спустя несколько мгновений) прописными буквами, с каждой новой они становились все больше и больше, а почерк все меньше и меньше напоминал обычный текучий курсив нашего заменяющего учителя, но все больше и больше становился пугающим и в конце концов даже вообще не человеческим, и Ричард А. Джонсон как будто не замечал, что делает, и не думал объясниться, но только склонял и так уже странно склоненную голову все дальше и дальше набок – как человек, который изо всей мочи сопротивляется какой-то ужасной или чужеродной силе, обуявшей его перед доской и принуждающей руку писать против воли, – и издавал (тогда я вообще не осознавал, что слышу это) странный и высокий голосовой шум, – чем-то напоминавший крик или стон от усилия, не считая того, что этот звук, судя по всему, на всем протяжении придерживался одной и той же ноты или высоты и не менялся, причем куда дольше, чем хватит дыхания у нормального человека, – при этом учитель оставался лицом к доске так, что никто по-прежнему не видел его выражения, и продолжал писать УБЕЙ УБЕЙ УБЕЙ ИХ ВСЕХ УБЕЙ ИХ СЕЙЧАС ЖЕ УБЕЙ ИХ снова и снова, тогда как его почерк становился все более и более кривым, гигантским и угловатым, и одна половина доски уже полностью заполнилась повторяющейся фразой. Кажется, ярче всего самые достойные доверия свидетели вспоминают итоговое смятение и страх в классе в этот момент – Эмили-Энн Барр и Элизабет Фрейзер плакали в обнимку, Дэнни Эллсберг, Рэймонд Гиллис, Йоланда Мальдонадо, Джен и Эрин Сверинген и несколько других учеников раскачивались на своих прикрученных стульях, Филипа Финкелперла вот-вот должно было стошнить (в те годы это было его реакцией на любой сильный раздражитель), Теренс Велан звал свою приемную мутти, а Мэнди Блемм подобралась и неподвижно таращилась с пристально сконцентрированным выражением на затылок мистера Джонсона, тот же все ниже и ниже склонялся набок, пока уже, судя по всему, чуть не касался плеча, а вытянутую вдоль тела левую руку свело в виде почти что клешни. И хотя я не замечал и не следил за происходящим прямо – не считая, может быть, того, что веснушчатая шея Унтербрюннер за партой прямо передо мной, в левом краю зрения, побелела из-за отлившей крови, а ее большая голова застыла совершенно неподвижно, – ретроспективно кажется, что атмосфера класса могла подсознательно повлиять на злосчастный поворот событий в сюжетной фантазии, разворачивающейся в сетке окна второго урока, и теперь она больше напоминала кошмар, распространявшийся радиально по нескольким рядам и диагоналям панелей одновременно, и требовала невероятной энергии и концентрации. И глухие, и слепые дети в классе изо (последние не видели статуэтку, но из-за обостренного осязания они, можно сказать, видят руками, так что передавали изуродованную фигурку из рук в руки) высмеивали статуэтку Каффи и издевались над Руфью Симмонс – жестокие слепые ребята смеялись нормально, тогда как смех жестоких глухих ребят либо напоминал уханье обезьян (глухие, но не немые, чаще издают уханье – не знаю, почему, но, когда я был очень маленьким, на нашей улице жил глухой мальчик, он играл с моим старшим братом и иногда устраивал с ним страшные драки, пока однажды его дом не загорелся среди ночи и несколько членов семьи не пострадали от незначительных ожогов и отравления дымом, и тогда все переехали, хотя страховка покрывала расходы и ремонт, и этот мальчик часто издавал характерное уханье), либо немую и поразительную пантомиму с жестикуляцией и выражениями нормального смеха, тогда как школьная учительница изо – одновременно глухая и слепая – по-дурацки улыбалась из-за своего стола перед классом, не замечая, что Руфь Симмонс стала рыдающим эпицентром в круге смеющихся, издевающихся, ухающих и размахивающих тростями глухих и слепых детей, один из которых подбросил фигурку Руфи и размахнулся тонкой белой тросточкой, словно тренер Американского Легиона, бьющий вхолостую на тренировке (хотя со значительно меньшим успехом); тогда как в другой серии панелей ниже простаивающая машина миссис Мардж Симмонс теперь превратилась в большой сотрясающийся сугроб необычного сероватого оттенка, только вблизи напоминающий машину, в результате чего накапливающийся из-за метели снег забил выхлопное отверстие старой развалюхи и обратил ток выхлопов в салон, где в интерьере сидела покойная Марджори Симмонс, все еще за рулем, со ртом и подбородком в красных разводах, потому что красила губы помадой «Эйвон Рассвет Акапулько», когда подействовал угарный газ и свел руку, размазавшую помаду по всей нижней части лица, пока сама она задыхалась и хваталась за горло, в итоге посинев и застыв неподвижно, незряче таращась в зеркало заднего вида, тогда как снаружи пыхтящего сугроба женщины, такие закутанные, что едва могли согнуться, начинали разгребать колеи на подъездных дорожках для возвращающихся с работы мужей, а к месту начали приближаться отдаленные аварийные сирены и скорые. В то же время единственная и травматически оборванная панель изображала Объедка – подчиненную пятнистую дворнягу с болячкой, – на кого в промышленном туннеле напал рой либо мелких бесхвостых крыс, либо гигантских ядерно мутировавших тараканов, а Каффи поблизости примерз к месту, закрыв лапками глаза в инстинктивном шоке и ужасе, тогда как более суровый, матерый и властный дикий полуротвейлер спасает жизнь Каффи, вытащив его за загривок в маленький боковой туннель, который служил запасным выходом и вел в направлении начальной школы Р. Б. Хейса и гольф-корта Фэйрхэвен-Ноллс, лежавшего сразу за рощей справа на горизонте, если смотреть из школьного окна. Картина – переполненная такими подробностями, как раскрытая в агонии пасть злосчастной пятнистой собаки и брюшко крысы или таракана-мутанта, торчащее из глазницы, пока фронтальная часть хищника пожирала глаз и внутренний мозг, – оказалась настолько травматичной, что эта сюжетная линия незамедлительно закончилась и заменилась нейтральным видом на внешний бок трубопровода. В результате эта одинокая кошмарная панель отразилась в окне как моментальный периферийный снимок или проблеск ужасающей сцены – примерно так же, как подобные единичные ужасные проблески появляются в кошмарах: почему-то от скорости, с которой они появляются и исчезают, и нехватки времени на то, чтобы разглядеть или переварить увиденное или вписать в цельный сюжет сна, они становятся еще хуже, и часто быстрый периферийный проблеск чего-то бесконтекстного и отвратительного может оказаться самой худшей частью кошмара – той частью, которая ярче всего остается с тобой и в самые непредсказуемые моменты лезет перед мысленным взором, пока ты чистишь зубы или достаешь для перекуса коробку с хлопьями из шкафчика, и встряхивает тебя с новой силой – возможно, потому, что эта самая моментальность во сне ведет к тому, что разуму приходится подсознательно возвращаться к сцене, чтобы обработать ее или усвоить. Словно этот фрагмент еще с тобой не закончил – во многом так же, как сейчас, после стольких лет, из этих проблесков, периферийных картин состоят самые упорные воспоминания о раннем детстве: отец медленно бреется, пока я прохожу мимо ванной родителей на первый этаж, мать стоит на коленях в платке и перчатках у розового куста за восточным окном кухни, пока я наливаю стакан воды, брат ломает запястье, падая со шведской стенки, и его крики доносятся издалека, пока я рисую палочкой на песке. Ролики пианино в маленьких защитных чехлах; его лицо в прихожей по возвращении домой. Позже, когда мне было 20 и я ухаживал за своей будущей женой, вышел травматичный фильм «Изгоняющий дьявола» – противоречивый фильм, который мы оба нашли неприятным – причем неприятным не в художественном и не в наводящем на размышления духе, а попросту оскорбительным, – и ушли вместе ровно в тот момент, когда девочка уродовала свои гениталии распятием, похожим размером и видом на крест, висевший на стене в гостиной у родителей Миранды. На самом деле, насколько я помню, впервые мы вместе с Мирандой пережили истинное, как мне кажется, родство и гармонию как раз в машине по дороге домой после того, как ушли с фильма, причем ушли синхронно – быстро переглянувшись в кинозале, мы убедились, что в неприязни и неприятии фильма находимся в полном согласии, и от этого момента взаимности нас охватило странное волнующее ощущение, близкое к сексуальному, хотя в контексте тематики фильма сексуальность реакции была одновременно неприятной и незабываемой. Достаточно сказать, что с тех пор «Изгоняющего дьявола» мы не пересматривали. И все же один-единственный момент фильма, так навязчиво засевший в моей памяти на многие годы, состоял всего из пары кадров и отличался именно этим быстрым, периферийным ощущением, и с тех пор в непредсказуемые моменты вставал перед мысленным взором. В фильме умирает мать отца Карраса, и от чувства скорби и вины он перебрал алкоголя («Я должен был быть с ней, я должен был быть с ней» – это его рефрен в диалоге с другим иезуитом, отцом Дайером, когда тот снимает с него обувь и укладывает в постель) и видит кошмар, который режиссер фильма изображает с пугающей интенсивностью и мастерством. Это было одно из наших первых свиданий наедине друг с другом вскоре после того, как я пришел в фирму, где работаю до сих пор, – и все же даже сейчас интервал из того сна предстает в моей памяти так ярко, почти во всех подробностях. Мать отца Карраса, бледная и одетая в похоронное черное платье, поднимается со станции метро, пока отец Каррас отчаянно машет ей с другой стороны улицы, чтобы привлечь ее внимание, но она его не видит или не желает видеть и отворачивается – идет с ужасным неумолимым ощущением, как часто бывает у других персонажей снов, – и спускается обратно по лестнице на станцию, неумолимо скрываясь из виду. Звука нет, хотя это оживленная улица, и отсутствие звука одновременно пугающее и реалистичное – у многих людей самые запоминающиеся кошмары часто беззвучные, с ощущением толстого стекла или подводной глубины, воздействия этих сред на звук. Отца Карраса играет актер, не снимавшийся, насколько я знаю, в других фильмах того времени, с задумчивой средиземноморской внешностью, которую другой персонаж в фильме сравнивает с лицом Сэла Минео. В эпизоде сна также есть довольно длинная сцена с падением римско-католического медальона, снятая в рапиде, как будто с большой высоты, и тонкая серебряная цепочка колеблется, принимая сложные формы, пока монета вращается, медленно падая. Иконография падающего медальона лежит на поверхности, как заметила Миранда при обсуждении фильма и наших причин ухода до заглавного экзорцизма. Она символизирует чувства бессилия и вины отца Карраса из-за смерти матери (та умерла в своей квартире в одиночестве, и нашли ее только спустя три дня; в подобном сценарии любой почувствует себя виноватым), а также удар по вере отца Карраса в себя как сына и священника – удар по его призванию, которое должно зиждиться не только на вере в Бога, но и на вере, что человек с призванием может изменить мир и облегчить страдания и человеческое одиночество, в чем он сейчас, в данном случае с собственной матерью, потерпел поражение. Не говоря уже о классической проблеме, как предположительно милосердный Бог мог допустить подобный ужасный исход, – проблеме, возникающей всегда, когда умирает или страдает тот, с кем мы чувствуем связь (как и о вторичной отдаче от чувства вины из-за потайной враждебности, которую мы часто испытываем к воспоминаниям об умерших родителях, – интервал из предыстории показал нам, как в детстве мать отца Карраса запихивала ему в рот какое-то невкусное лекарство на металлической ложке, а также упрекала на итальянском за то, что он заставил ее волноваться, и однажды молча прошла мимо окна, когда Каррас упал на роликах, ободрал коленки и звал ее, чтобы она вышла на улицу и помогла ему). Подобные реакции распространены настолько, что почти универсальны, и все это символизируется медленным падением медальона во сне, в конце эпизода тот приземляется на плоский камень то ли на кладбище, то ли в заросшем мхом и шипастыми сорняками саду. Несмотря на буколическое место действия, воздух, через который падает монета, безвоздушный и черный – предельная чернота пустоты, даже когда медальон с цепочкой уже лежит на камне: как нет звука, так нет и никакого заднего фона. Но в эпизод очень быстро вклеен краткий проблеск лица отца Карраса, ужасно преображенного. Белые, змеиные глаза, выступающие скулы и смертельная бледность его лица – откровенно демонические: это лик зла. Проблеск чрезвычайно краткий – наверное, не больше кадров, чем нужно для фиксации человеческим глазом, – и лишен звука или заднего фона, он тут же пропадает и незамедлительно сменяется падением католического медальона. Сама скоротечность и помогает оттиснуть его на сознании зрителя. Жена, как оказалось, даже не видела быстрой вклейки лица – может, чихнула или на миг отвернулась от экрана. Ее интерпретация – даже если быстрый периферийный образ действительно был в фильме, а не в моем воображении, его тоже легко можно истолковать как символ того, что отец Каррас подсознательно считает себя злодеем или плохим человеком, раз позволил матери (как он это видит) умереть в одиночестве. Но я так и не забыл эти кадры – и все же, хотя про себя не согласен с простым объяснением Миранды, сам далеко не уверен ни в том, что должен был означать быстрый проблеск преобразившегося лица священника, ни почему он остается таким ярким в моих воспоминаниях о наших свиданиях. Кажется, дело именно в неуместном, почти моментальном ощущении от его появления, предельной периферийности. Ведь самые яркие и долгоиграющие происшествия в нашей жизни действительно часто те самые, что происходят на периферии нашего сознания. Довольно очевидна их значимость для истории о том, как те из нас, кто не сбежал в панике из класса граждановедения, стали известны как Четверка Случайных Заложников. При тестировании многие школьники с ярлыками гиперактивных или страдающих от дефицита внимания не столько не способны концентрироваться, сколько теряются при выборе, на что обращать внимание. Но то же самое происходит и во взрослом возрасте – когда мы растем, многие замечают сдвиг в тематике воспоминаний. Подробности и субъективные ассоциации мы часто помним куда ярче, чем само событие. Это объясняет то частое чувство, когда пытаешься передать важность какого-то воспоминания или происшествия, но не находишь слов. Поэтому же во взрослой жизни так трудно содержательно общаться с другими. Часто самые ярко пережитые и запомнившиеся элементы кому-то другому кажутся в лучшем случае косвенными – например, запах кожаных шорт Велана, когда он бежал по проходу, или очень точный двойной сгиб на коричневом пакете с обедом моего отца, или даже периферийная картина с маленькой Руфью Симмонс, слепо поднявшей лицо кверху, пока круг сверстников бичует ее за платоновскую фигурку, и – в смежном положении на окне, но где-то очень далеко в самом сюжете, – с мистером Симмонсом, ее отцом, он находится в лесу у подъездной дорожки, ведущей к особняку богатого промышленника, слепо бежит через снег, то пропадая, то появляясь, прижимая к себе культю отрубленной руки, мучительно призывая на помощь, торопится в своем ярком комбинезоне, то и дело слепо влетает в деревья леса из-за того, что его ослепил фонтан собственной крови и измельченной ткани, и вся эта высокоскоростная картина зернистая и нечленораздельная из-за множества деревьев, шипастых сорняков, бушующей метели и огромных заносов снега, куда мистер Симмонс наконец, врезавшись головой в дерево, и падает ничком – в гигантский сугроб, – и пропадает по самые ботинки, один из которых спазматически дергается, пока он пытается восстановить равновесие, не понимая из-за шока, боли, кровопотери и слепоты, что уже перевернулся вверх ногами, а тем временем по диагонали вниз криминалист КПД садится на корточки перед протершимся передним сиденьем семейной машины Симмонсов и обводит контур человеческого тела вокруг места за рулем, где спасательная команда нашла ярко-синий труп Марджори Симмонс, чьим фрустрациям и разочарованиям в итоге пришел конец и чье тело – все еще с помадой в руке в виде маленького острого бугорка на накрывшей ее белой простыне, – два санитара в белых халатах положили в метели на большие носилки из скорой, пока детектив КПД с сугробом на шляпе опрашивает тяжело укутанных домохозяек, которые выкопались со своих дорожек и теперь устало оперлись на заступы, чтобы поговорить с детективом, у которого ногти тоже слегка посинели от холода, но он делает заметки в маленьком блокноте очень тупым карандашом, и на летящем снегу у всех белеют ресницы, и два коммунальщика из Коммунальных услуг Коламбуса, раскопавших машину миссис Симмонс из кургана размером с иглу, стоят рядом с эвакуатором: у них большие желтые сапоги, они дуют в сложенные ладони и слегка подпрыгивают – как часто делают те, кому одновременно холодно и скучно, – отвернувшись лицом от улицы и одеяла с бугорком на носилках, где торчат только два маленьких ботинка с опушкой из ненастоящего меха, а здание, лицом к которому стоят два скучающих работника КУК (у одного из них красно-серебряная лыжная кепка Университета штата Огайо с символом каштанового пуха), и при этом даже его не видят, – это один из домов, чьи задворки (с качелями, где на обоих качелях накопился большой куб снега в форме кирпича) выходят на рощу вязов и сосен, что на окраине Фэйрхэвен-Ноллс, она отделяет тот район от стадиона школы Р. Б. Хейса, где даже сейчас властный ротвейлер снова пытается взобраться на потерянную собачку Симмонсов – на настоящем поле за окном кабинета, – изображая позицию и выражение спаривания, побуждая беззащитного многострадального молокососа застыть и терпеть, иначе случится что-то ужасное.

В СВЕТЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ ВО ВРЕМЯ НАШЕГО ПОДРОСТКОВОГО ВОЗРАСТА ОДНИМ ИЗ САМЫХ ТРЕВОЖНЫХ И ЧАСТО ОБСУЖДАЕМЫХ АСПЕКТОВ ТРАВМЫ ДЛЯ НАС, ЧЕТВЕРКИ, СТАЛО ТО, ЧТО МИСТЕР ДЖОНСОН КАК БУДТО БЫ НИЧЕГО НЕ ГОВОРИЛ, НЕ ОКАЗЫВАЛ СОПРОТИВЛЕНИЯ И НЕ УГРОЖАЛ ВООРУЖЕННЫМ ОФИЦЕРАМ, С СИЛОЙ ВОРВАВШИМСЯ В КАБИНЕТ ОДНОВРЕМЕННО ЧЕРЕЗ ДВЕРЬ И ОКНА НА ВОСТОЧНОЙ СТЕНЕ, НО ЛИШЬ ПРОДОЛЖАЛ СНОВА И СНОВА ПИСАТЬ «УБЕЙ» НА ДОСКЕ, УЖЕ НАСТОЛЬКО ПЕРЕПОЛНЕННОЙ, ЧТО НОВЫЕ «УБЕЙ, УБЕЙ ИХ» ЗАХОДИЛИ ДРУГ НА ДРУГА И ЧАСТО ЗАКРЫВАЛИ ПРЕДЫДУЩИЕ ПРИЗЫВЫ, НАКОНЕЦ ПРЕВРАТИВШИСЬ ВСЕГО ЛИШЬ В АБСТРАКТНУЮ МЕШАНИНУ ИЗ БУКВ НА ДОСКЕ. В КАЧЕСТВЕ ПОТЕНЦИАЛЬНОЙ УГРОЗЫ ДЛЯ БЕЗОПАСНОСТИ ЗАЛОЖНИКОВ, ОПРАВДАВШЕЙ СТРЕЛЬБУ В ГЛАЗАХ КОМИССИИ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ КПД, ПРИВОДИЛИСЬ ДЛИНА КРИВОГО МЕЛКА, РАЗМАШИСТЫЕ ДВИЖЕНИЯ РУКИ И БЛИЗОСТЬ ЧЕМОДАНА МИСТЕРА ДЖОНСОНА, СТОЯВШЕГО НА СТОЛЕ, НО ИСТИНА ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТО ОГОНЬ ОНИ, ОЧЕВИДНО, ОТКРЫЛИ ИЗ-ЗА ВЫРАЖЕНИЯ, ЗАСТЫВШЕГО НА ЛИЦЕ МИСТЕРА ДЖОНСОНА, ПРОТЯЖНОГО ВЫСОКОГО ЗВУКА И ПОЛНОГО РАВНОДУШИЯ К ПРИКАЗАМ ОФИЦЕРОВ БРОСИТЬ МЕЛОК И ОТОЙТИ С ПОДНЯТЫМИ РУКАМИ, ПОКА УЧИТЕЛЬ ЦИТИРОВАЛ САМ СЕБЯ СО ВСЕВОЗРАСТАЮЩЕЙ ИНТЕНСИВНОСТЬЮ НА ВЕРБАЛЬНОМ ХАОСЕ ДОСКИ. ВОТ НАСТОЯЩАЯ ИСТИНА – ИМ СТАЛО СТРАШНО.

Из так называемой Четверки Заложников только Мэнди Блемм и Фрэнк Колдуэлл (которые впоследствии, в средней школе имени Фишингера, приходили на младший и старший выпускной в качестве пары, поддерживали прочные отношения в течение всех лет вопреки репутации Блемм, после чего Колдуэлл завербовался в ВВС США и со временем даже служил за границей) были в состоянии воспринимать происходящее в течение первой части инцидента и смогли впоследствии пересказать мне и Дематтеи, как долго мистер Джонсон оставался лицом к доске и криво писал на ней, производя высокий атональный звук, пока класс позади него все больше и больше превращался в бедлам сюрреалистического и кошмарного ужаса, когда некоторые дети плакали, а многие (впоследствии Блемм назвала все имена) под давлением вернулись к защитным механизмам из раннего детства, например сосали большие пальцы, обмочились или слегка качались на месте, мыча под нос бессвязные куплеты из разнообразных колыбельных, а Финкельперла стошнило на его парту, хотя ближайшие к нему ученики были слишком заворожены страхом и даже ничего не заметили. В этот интервал мое собственное сознательное внимание наконец оторвалось от сетки окна и вернулось в класс граждановедения – насколько я помню, сразу после того, как мел в руке мистера Джонсона громко треснул и он неподвижно застыл, вытянув обе руки вперед и склонив голову набок, а издаваемый им звук становился все выше и выше, когда он очень медленно обернулся лицом к классу, его тело электрически дрожало, а лицо… характеристики и выражение лица мистера Джонсона были неописуемы. Я его никогда не забуду. Для меня это первая целиком увиденная часть инцидента, сперва названного в «Диспетче» «Школьный ужас из-за безумного учителя на замену: душевнобольной педагог впадает в припадок у доски, кажется «одержимым», угрожает массовым убийством, несколько учеников госпитализированы, комиссия 4-го отдела созывает срочное заседание, Бэйнбридж под прицелом» (в то время доктор Бэйнбридж был суперинтендантом школ от 4-го отдела). Сыграла роль и тошнота Филипа Финкельперла. Звуки тошноты в пределах слышимости ребенка отчего-то почти с мгновенной силой побуждают его сконцентрировать внимание, и, когда мое сознание во всей полноте вернулось в класс, первым делом, по воспоминаниям, меня поразила рвота Финкельперла и все отсюда вытекающие звуки. Последний кадр, который я помню, – как в полете, во время насмешек, крупным кланом, в покадровой съемке, пока она кувыркалась вверх в воздухе, а гадкий мальчишка замахивался тростью, выяснилось, что истинным предметом лепной статуэтки Руфи Симмонс в реальности был человек, которому в своей растерзанной рассеянности она сделала четыре ноги вместо двух, создав, несмотря на грубые человеческие черты, несколько чудовищный или неестественный образ прямиком из греческого мифа или «Острова доктора Моро». Смысла этой подробности в сюжете я не помню, хотя сама она запомнилась очень четко. Не помню я и того, как долго класс граждановедения оставался таким – с мистером Джонсоном in extremis[18]: он протянул обе руки к доске (после того как интенсивно чем-то увлечешься, возвращение к тому, что на самом деле происходит вокруг, несколько напоминает выход из кинотеатра днем, когда солнце и сенсорное давление уличной активности практически оглушают) с таким видом, как будто его ударило током и одновременно в учителя вселились демоны (другими словами не описать, как преобразилось его повернутое кверху лицо с выражением и страдания, и жуткой экзальтации – или же два этих выражения перемежались на запрокинутом лице так быстро, что в восприятии разума они срослись), и издавал этот звук, и – по словам Ахерн, Эллсберг и всех остальных в первом ряду – казалось, что все до единого волоски на голове, шее, запястьях и руках мистера Джонсона встали дыбом, а дети в кабинете застыли, от чистейшего ужаса они вытаращили глаза и вращали ими, вращали, как мультяшные персонажи. Посреди этой сцены в конце ряда с плаксивым всхлипом проснулся Крис Дематтеи – так он иногда просыпался, когда терял сознание в школе. Ретроспективно лично мне кажется, что беспричинно панический всхлип, изданный Крисом при пробуждении, и спровоцировал открытые крики остальных учеников в классе, вскакивание из-за парт и начало истерического массового исхода из кабинета граждановедения (как выстрел одного случайного пехотинца разжигает начало битвы, когда до этого момента на поле боя друг перед другом стояли две напряженные и готовые к сражению армии с оружием на изготовку, но не стреляя), и мое внимание от вида рвоты Филипа Финкельперла, свисающей нитями и сгустками с прикрученной к полу парты, оторвало внезапное одновременное массовое движение учеников, когда все как один, кроме Криса Дематтеи, Фрэнка Колдуэлла, Мэнди Блемм и меня, кинулись бежать к двери кабинета, только она, к сожалению, была закрыта, и масса детей за спиной Эмили-Энн Барр, юрким Рэймондом Гиллисом (негром) и остальными, добравшимися до цели первыми и истерически дергающими ручку, физически прижала первых беглецов к двери с такой силой, что раздался холодящий звук столкновения чьего-то лица или лба с толстым матовым стеклом в верхней половине двери; и, поскольку дверь (как и во всех кабинетах той эпохи) открывалась внутрь, а в этом направлении быстро нарастала масса паникующих детей, прошло как будто очень много времени, прежде чем дверь смог вывернуть кто-то достаточно сильный – оглядываясь назад, предполагаю, что это мог быть только Грегори Эмке, – который в десять лет весил уже далеко за 50 килограммов, а его шея по ширине почти равнялась плечам, потом он тоже отправился служить за границей, – хотя это предположение я основываю не на том, что прямо видел Эмке, но только на факте, с какой брутальной дикостью распахнули тяжелую дверь, задев и поцарапав краем нескольких детей и вынудив одну из высоких сестер Сверинген, стоящую примерно посреди толпы, потерять равновесие и исчезнуть, после чего, предположительно, в последующем исходе ее затоптали, ибо когда крики детей затихли на северном конце коридора, дверь медленно затворялась на пневматическом доводчике, а две неопознанные пары рук быстро сунулись внутрь, чтобы схватить Джен Сверинген за лодыжки и вытянуть из класса граждановедения, она не шевелилась и не подавала признаков жизни, скользя лицом вниз по клетчатой плитке, оставляя за собой длинную полосу либо своей, либо чьей-то чужой крови, уже находившейся на полу вследствие какого-нибудь другого несчастья, а длинные косы, с которыми обе сестры Сверинген любили играть и даже жевать их в моменты рассеянности или напряжения, волочились за ней и выскользнули из щели медленно закрывающейся двери в самую последнюю секунду.

ВО ВРЕМЯ ПОСЛЕДУЮЩИХ ОБСУЖДЕНИЙ ВЫЯСНИЛОСЬ, ЧТО ФРЭНКИ КОЛДУЭЛЛ ЗАДОХНУЛСЯ ОТ УЖАСА И ВО ВРЕМЯ МАССОВОГО ИСХОДА НЕНАДОЛГО ПОТЕРЯЛ СОЗНАНИЕ. ИЗ ЧЕТВЕРКИ СЛУЧАЙНЫХ ЗАЛОЖНИКОВ ТОЛЬКО МЫ ТРОЕ, БЕЗ НЕГО, СЧИТАЛИСЬ ПО ОЦЕНКЕ ШКОЛЬНОЙ АДМИНИСТРАЦИИ ТРУДНЫМИ ИЛИ ОТСТАЛЫМИ. ТО, ЧТО ФРЭНКИ НИ РАЗУ НЕ ОПРОВЕРГ ОШИБКУ ПРЕССЫ, – СВИДЕТЕЛЬСТВО ГЛУБОКОГО СТЫДА, КОТОРЫЙ ОН НАВЕРНЯКА ИСПЫТЫВАЛ ИЗ-ЗА СВОЕГО СИЛЬНОГО ИСПУГА.

Что до меня, то мои кошмары о реалиях взрослой жизни начались уже, пожалуй, с семи лет. Уже тогда я знал, что в этих снах главную роль играли жизнь, профессия и внешность отца, когда вечером он возвращался домой с работы. Его прибытие всегда попадало между 17:42 и 17:45, и обычно я первым видел, как он входит через парадную дверь. Происходившее далее казалось почти хореографическим в своей рутине. Он входил, сразу оборачиваясь, чтобы прижать дверь за собой. Снимал шляпу и пальто, вешал их в шкаф прихожей; расцарапывал двумя пальцами галстук, снимал зеленую резиновую ленту с «Диспетча», шел в гостиную, приветствовал моего брата и садился с газетой в ожидании матери, которая несла ему хайбол. Сами кошмары всегда начинались с широкоугольного кадра с множеством мужчин, которые сидели за столами, в большой ярко освещенной комнате или зале. Столы расставлены ровными рядами и колоннами, как парты в классе Р. Б. Хейса, но сами видом больше напоминали широкие столы из серой стали, за которыми сидели перед классом учителя, и их намного, намного больше, – может быть, 100 или больше, – и за каждым сидит мужчина в пиджаке и галстуке. Если окна и были, не помню, чтобы их замечал. Одни мужчины казались старше других, но все – очевидно взрослые: люди с водительскими правами, страховкой и хайболом за газетой перед ужином. Зал из кошмара был по меньшей мере размером с футбольное или флагбольное поле; стояла предельная тишина, на каждой стене висели часы. Еще очень светло. В прихожей, когда отец разворачивал от входной двери и уже поднимал левую руку к шляпе, его глаза казались беспросветными и мертвыми, лишенными всего, что мы ассоциировали с его реальной личностью. Он был добрым, приличным человеком заурядной внешности. С голосом глубоким, но не гулким. Тихий человек, но благодаря чувству юмора его природная сдержанность не казалась отстраненностью или холодностью. Даже когда мы с братом были маленькими, то уже понимали, что он проводит с нами больше времени и сильнее старается показать нам, как много мы для него значим, чем большинство отцов той эпохи. (Это за много лет до того, как я получил хоть какое-то представление о том, как к нему относилась мать.) Прихожая находилась впритык к гостиной, где стояло пианино, и в то время я часто читал или играл с машинками под пианино, подальше от ног брата, который разучивал упражнения Анона, и я часто первым фиксировал шорох от отцовского ключа в замке входной двери. Всего четыре шага, чуть проскользить на носках в прихожую, и ты первым видел, как он входит с волной уличного воздуха. Я помню, что в прихожей было темно, холодно и пахло платяным шкафом, большей частью заполненным разными пальто матери и перчатками им в тон. Входная дверь была тяжелая, открывалась и закрывалась с усилием, словно из-за разницы давления на улице и в доме. В ее центре находилось маленькое ромбовидное окошко, хотя впоследствии мы переехали до того, как я подрос настолько, чтобы заглянуть из него. Отцу приходилось несколько наваливаться на дверь плечом, чтобы закрыть до конца, и я не видел его лица, пока он не поворачивался снять шляпу и пальто, но помню, что от угла его плеч, когда он давил на дверь, исходило то же ощущение, что и от его глаз. Теперь я не могу передать словами это чувство и, безусловно, не мог тогда, но я знаю, что оно подпитывало мои кошмары. Его лицо было совсем не таким, как в выходные. Только оглядываясь назад, я понял, что сны те были о взрослой жизни. В то время я знал только их ужас – во многом жалобы на то, что меня трудно уложить спать по ночам, вызваны именно этими снами. В 17:42 не всегда были сумерки, но мне запомнилось именно так: наплыв холодного уличного воздуха с запахом горящих листьев и печали, как пахнет улица в сумерки, когда все дома становятся одного цвета, а на верандах загораются лампы, как на защитных валах против того, чему нет имени. Меня не пугали глаза, с которыми он поворачивался от двери, но чувство от них было чем-то сродни испугу. Часто я все еще держал в руках машинку. Шляпа отправлялась на крючок, пальто соскальзывало с плеч, потом складывалось на левой руке, шкаф открывался правой, пальто переходило уже на нее, пока левой из шкафа извлекалась третья деревянная вешалка слева. Что-то от этой рутины до сих пор отбрасывает глубокие тени на какие-то части моего разума, куда сам я войти не могу. Конечно, уже тогда я не понаслышке знал о скуке – в Хейсе, в Риверсайде или в воскресные дни, когда было нечем заняться: непоседливая детская скука, больше напоминающая тревогу, чем отчаяние. Но не уверен, что сознательно связывал внешность отца по вечерам с совершенно другой, куда более глубокой, пронизывающей скукой его работы, которая, как я знал, относилась к актуарной области, потому что во втором классе ученики миссис Клеймор выступали с короткими докладами о профессиях своих отцов. Я знал, что страховка – это защита взрослых на случай рисков, и знал, что в ней много цифр, из-за документов, видимых в чемодане, когда я открывал для отца замки и поднимал крышку, и мать показывала нам с братом из машины здание со штаб-квартирой страховой компании и маленьким окошком отца на фасаде, но конкретная специфика его работы всегда оставалась туманной. И оставалась еще многие годы. Оглядываясь назад, я подозреваю, что в моем отсутствии любопытства к тому, чем отец занимался целый день, было что-то от желания ничего не видеть и ничего не слышать. Я помню некоторые интересные нарративные сцены, основанные на состязательных, почти первобытных коннотациях слова «добытчик», – таким был общий термин миссис Клеймор для занятий всех наших отцов. Но не уверен, что в детстве знал или даже мог представить, что почти 30 лет 51 неделю в году мой отец весь день сидел за металлическим столом в тишине и флуоресцентном освещении, читал бланки, производил расчеты и заполнял новые бланки результатами этих расчетов, прерываясь только изредка, чтобы ответить по телефону или встретиться с другими страховщиками в других ярких и тихих помещениях. С одним только крошечным и беспросветным северным окном, выходившим на другие офисные окошки других серых зданий. Кошмары были яркими и напористыми, но не такими, после которых просыпаешься в слезах, а потом пытаешься объяснить прибежавшей матери, что тебе приснилось, и она тебя утешила тем, что на самом деле так не бывает. Я знал, отцу хотелось, чтобы в доме всегда звучала музыка или оживленная радиопередача, он любил читать «Диспетч» рядом с братом, пока тот репетировал перед ужином, но я точно уверен, что тогда не связывал это с ошеломительной тишиной, в которой отец просиживал целыми днями. Я не знал, что одним из краеугольных камней их брачного договора было то, что мать готовила ему обед или что в хорошую погоду он выходил из офиса, спускался в лифте и ел обед на каменной скамейке без спинки с видом на маленький сквер с газоном, двумя деревьями и абстрактной общественной скульптурой и что часто всю первую половину рабочего дня эти 30 минут вели его, как ведут мореходов вдали от суши путеводные звезды. Отец умер от сердечного приступа, когда мне было шестнадцать, и, могу признаться, несмотря на очевидный шок и утрату, его уход стал не таким тяжелым, как все то, что я затем узнал о его жизни. Например, для матери было очень важно, чтобы могильный участок отца находился там, где видно хотя бы несколько деревьев; и такое решение, учитывая логистику кладбища и детали договора по захоронению, который он подготовил для них обоих, вызвало немалые хлопоты и затраты в довольно трудное для нас время, и ни я, ни мой брат не видели в нем смысла, пока годы спустя не узнали о его буднях и скамейке, где он любил обедать. По предложению Миранды однажды весной я специально посетил место, где находился его маленький сквер с деревьями. Местность с тех пор переобустроили в маленький и по большей части бесполезный городской парк, характерный для программ обновления Нового Коламбуса в начале 80-х, и там уже не было ни газона, ни вязов, а только маленькая современная детская площадка с щепками вместо песка и игровым городком из переработанных шин. Еще там висели двое качелей на одной перекладине, и все время, пока я там просидел, они болтались на ветру с разной амплитудой. Какое-то время в начале моей взрослой жизни я порою представлял, как отец сидит на скамье год за годом, жует и смотрит на этот отвоеванный у урбанистического пространства зеленый пятачок, всегда точно зная, сколько времени осталось до конца обеда, не смотря на часы. Еще печальнее было представлять, о чем он думал, пока там сидел, – представлять, что он, возможно, думал о нас, наших лицах, когда он возвращается домой, или как мы пахнем по вечерам после ванной, когда он приходил поцеловать нас в лоб, – но правда в том, что я не имею понятия, о чем он думал и какой была его внутренняя жизнь. И что будь он жив, я бы по-прежнему так ничего и не знал. Или пытался (это Миранде казалось самым грустным) представлять, какими словами он описывал матери свою работу, сквер и два дерева. Я достаточно хорошо знал отца, чтобы понимать – он не мог говорить об этом прямо: я уверен, что он ни разу не присел и не прилег рядом с ней, не говорил об обеде на скамье и паре болезных деревьев как таковых, осенью привлекающих стаи мигрирующих скворцов, казавшихся в целом скорее пчелами, чем птицами, пока они роились и отягощали ветки вязов или каштанов и заполняли его разум звуком, когда снова массово снимались, чтобы раскрываться и сжиматься на фоне городского неба, подобно огромной руке. Пытался тем самым представить его замечания, настроение и полубайки, которых со временем накопилось столько, что в итоге мать готова была пройти через огонь и воду, лишь бы переместить его участок ближе к престижным зонам у ворот и купы гималайских сосен. Речь не о настоящем кошмаре, но и не о полетах фантазии или витании в облаках. Это находило, когда я уже какое-то время пролежал в постели и начинал засыпать, но не до конца – на том этапе, когда проваливаешься в сон и мысли становятся сюрреалистическими по краям, а потом в какой-то момент сменяются образами, конкретными картинами и сценами. Постепенно переходишь от просто мыслей к тому, что начинаешь все переживать словно по-настоящему – как разворачивающуюся историю или мир, где находишься ты сам, – хотя в то же время часть тебя еще бодрствует и на каком-то уровне осознает, что ты видишь какую-то бессмыслицу, что ты лишь на грани или кромке истинного сна. Даже сейчас, во взрослом возрасте, я все еще могу осознать, когда начинаю засыпать и абстрактные мысли превращаются в картинки и короткие фильмы, со всегда немного искаженными логикой и ассоциациями, и всегда фиксирую нелогичность и мою собственную реакцию на нее. Мне снился большой зал, полный мужчин в пиджаках и галстуках, сидящих за рядами широких серых столов, склонившихся над бумагами, неподвижно, молча, в монохромной комнате или зале под длинными кожухами с высоколюменными флуоресцентными лампами, и лица мужчин оплыли, изборождены взрослыми напряжением и усталостью и как будто слегка расслаблены – как обмякает и расслабляется лицо у человека, который смотрит на что-нибудь и на самом деле этого не видит. Я призна´юсь, что никогда не мог передать словами, что же такого ужасного в этой картине яркой, предельно тихой комнаты с мужчинами, погруженными в рутинную работу. Этот кошмар из тех, где ужас не в том, что видишь, а в чувстве, появляющемся где-то внизу груди из-за того, чему стал свидетелем. У некоторых были очки; виднелось несколько маленьких и аккуратных усов. У некоторых волосы седели или редели, или под глазами висели большие темные мешки со сложной текстурой, как и у нашего отца и у дяди Джеральда. У некоторых мужчин помоложе были отложные лацканы; у большинства – нет. Отчасти ужас от широкоугольной перспективы сна заключался в том, что мужчины в зале казались одновременно и личностями, и огромной безликой массой. Там стояло по меньшей мере 20–30 рядов столов по десять: каждый – с пресс-папье, настольной лампой, папками с бумагами и мужчиной на стуле с прямой спинкой, у каждого мужчины – свой стиль или узор галстука и собственная характерная осанка и поза для рук и наклона головы: некоторые щупали подбородок, лоб или складку галстука или кусали кожу вокруг ногтя большого пальца, или водили по нижней губе ластиком на карандаше или металлическим колпачком на ручке. Было видно, что различавшие их стили в осанке и мелкие рассеянные привычки развивались в течение многих лет или даже десятилетий просиживания на работе каждый день, когда двигаться целеустремленно приходилось только для того, чтобы перевернуть вшитую страницу или перенести незакрепленную страницу с левой стороны открытой папки на правую, или закрыть одну папку, отодвинуть в сторону на несколько дюймов, а потом придвинуть другую папку и открыть, заглядывая в нее так, словно сами они на какой-то ужасной высоте, а документы – на земле далеко внизу. Если брату и снились сны, об этом никто ничего не слышал. Мужчины каким-то образом находились одновременно в ступоре и тревоге, были изнуренными и взвинченными – они не столько боролись с желанием отвлечься, сколько давным-давно отказались от всех надежд или ожиданий, из-за которых захочется отвлечься. На сиденьях отдельных стульев лежали подушки из плиса или сержа, одна-две – ярких цветов и с бахромой, так что было понятно, что их вручную вышили и подарили мужчинам их любимые – возможно, на день рождения, – и почему-то эта подробность казалась хуже всего. То яркое помещение во сне было смертью – я это чувствовал, но не той, что можно описать или объяснить матери, если бы я вскрикнул от страха, и она прибежала ко мне. А идея рассказать о сне отцу – даже впоследствии, когда сны ушли так же резко, как и проблема с чтением, – казалась немыслимой. Было ощущение, что рассказать ему об этом – все равно что прийти к тете Тине, одной из сестер матери (которая – среди прочих ее испытаний – родилась с волчьим нёбом, с чем ей так и не помогла ни одна операция, вдобавок к врожденному заболеванию легкого), показать на волчье нёбо и спросить тетю Тину, что она об этом думает и как это повлияло на ее жизнь: даже представить выражение в ее глазах было немыслимо. Казалось, что все эти бесцветные, пустые, многострадальные лица – лик какой-то смерти, которая начала поджидать меня задолго до того, как я испущу дух. Затем, когда спускался настоящий сон, все превращалось в настоящий сон, и я терял точку зрения постороннего и оказывался в самой сцене: объектив точки зрения вдруг отъезжал – и вот я один из них, часть массы серолицых мужчин, сдерживающих кашель, облизывающих зубы языками и складывающих края бумаги сложными гармошками, а потом аккуратно разглаживающих, чтобы убрать в назначенные папки. И кадр точки зрения во сне медленно надвигается все ближе и ближе, пока в нем не оказываюсь преимущественно я, крупным планом, обрамленный несколькими лицами и телами других мужчин, с тыльными сторонами нескольких фоторамок и либо арифмометром, либо телефоном на краю стола (мой стул тоже из тех, где лежит рукодельная подушка). Насколько помню теперь, во сне я не похож ни на отца, ни на реального себя. Там у меня очень мало волос – а какие есть, аккуратно прилизаны по бокам, – и есть маленький ван дайк или, может быть, эспаньолка, а лицо, сосредоточенно опущенное к столу, выглядит так, будто последние 20 лет прижималось к чему-то неподатливому. И в какой-то момент этого интервала, когда я или вынимаю скрепку, или выдвигаю ящик стола (звука нет), я поднимаю взгляд в объектив сновидческой точки зрения и смотрю прямо на себя, но без всяких признаков узнавания на лице, а еще без счастья, или страха, или отчаяния, или мольбы – глаза безжизненные и матовые, и мои только в том смысле, в каком ребенок на фотографии из очень старого фотоальбома в окружении, о котором ты ничего не помнишь, тем не менее все же ты, – и во сне, когда наши глаза встречаются, невозможно понять, что видит взрослый «я», или как реагирую я-зритель, или есть ли я там вообще.

ТАКЖЕ ВПОСЛЕДСТВИИ ПОЯВИЛАСЬ ЕЩЕ ОДНА ОБЩАЯ И СВЯЗУЮЩАЯ НАС, СОСТАВИВШИХ СЛУЧАЙНУЮ ЧЕТВЕРКУ, ТРЕВОГА: ОНА КАСАЛАСЬ ЗНАЧЕНИЯ, ВЛОЖЕННОГО В СЛОВО «ИХ» ИЗ ПОВТОРЯЮЩИХСЯ ИМПЕРАТИВОВ, КОТОРЫМИ МИСТЕР ДЖОНСОН СПЕРВА ИЗРЕДКА ПЕРЕМЕЖАЛ УРОК НА ДОСКЕ, А ПОТОМ ЦЕЛИКОМ ПОКРЫЛ ЕЕ ИМИ, СТЕРЕВ ВСЕ ПРЕДЫДУЩЕЕ. ВО ВРЕМЯ ИНЦИДЕНТА И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЙ ВСЕ ВОВЛЕЧЕННЫЕ СТОРОНЫ БЕЗОГОВОРОЧНО ПРЕДПОЛАГАЛИ, ЧТО «ИХ» НА ДОСКЕ ОТНОСИЛОСЬ К УЧЕНИКАМ В КЛАССЕ И ЧТО НЕПРОИЗВОЛЬНОЕ ПОВТОРЕНИЕ ЭТОГО ВЫРАЖЕНИЯ БЫЛО ПРОЯВЛЕНИЕМ КАКОЙ-ТО БОЛЬНОЙ ЧАСТИ ПСИХИКИ МИСТЕРА ДЖОНСОНА, ПОБУЖДАЮЩЕЙ ЕГО УБИТЬ НАС ВСЕХ. ЕСЛИ МЕНЯ НЕ ПОДВОДИТ ПАМЯТЬ, ИМЕННО МОЙ СТАРШИЙ БРАТ (КОТОРЫЙ К ЭТОМУ ВРЕМЕНИ ПО НЕГЛАСНОМУ ДОГОВОРУ С ГРАЖДАНСКИМ СУДОМ ОКРУГА ФРАНКЛИН ЗАВЕРБОВАЛСЯ В ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ И ОТПРАВИЛСЯ СЛУЖИТЬ В ТОМ ЖЕ ПОЛКУ, ГДЕ ТРИ ГОДА СПУСТЯ ОТЛИЧИЛСЯ ТЕРЕНС ВЕЛАН) ПЕРВЫМ ДОПУСТИЛ, ЧТО «ИХ» В ИМПЕРАТИВАХ МОГЛО ОТНОСИТЬСЯ ВООБЩЕ НЕ К НАМ – ЧТО, СКОРЕЕ, БОЛЬНАЯ ЧАСТЬ ПСИХИКИ МИСТЕРА ДЖОНСОНА ПРЕДУПРЕЖДАЛА НАС, А «ИХ» – ЭТО КАКОЙ-ТО СОВЕРШЕННО ДРУГОЙ ТИП ИЛИ ГРУППА ЛЮДЕЙ. КТО ИМЕННО ПОДРАЗУМЕВАЛСЯ ПОД ЭТИМ СЛОВОМ, ОСТАНЕТСЯ ЗАГАДКОЙ – КАК ЗАМЕЧАЛ МОЙ БРАТ В ПИСЬМЕ, ПОКОЙНЫЙ ЗАМЕЩАЮЩИЙ УЧИТЕЛЬ УЖЕ НЕ В ТОМ ПОЛОЖЕНИИ, ЧТОБЫ РАЗВИТЬ СВОЮ МЫСЛЬ.

О самом классе миссис Роузман – который, даже почти опустев после массового исхода, не казался особенно большим, – у меня остались только самые общие, импрессионистские воспоминания. Там лицом на север стояли 30–32 парты, а на северной стене висела доска с кривой массой из 212 перекрывающих друг друга «УБЕЙ ИХ» и фрагментов той же фразы, а также к востоку от доски стояли учительский стол и серый стальной шкафчик, где хранились принадлежности для изо и аудиовизуальные пособия по граждановедению. Восточная стена частично состояла из двух больших прямоугольных окон; вдоль основания каждого у подоконника шли петли, чтобы в хорошую погоду слегка приоткрывать их наружу. В отсутствие придуманных мной картин сетчатая проволочная решетка придавала окнам казенный вид и подчеркивала ощущение запертой клетки. Также над верхними краями окон под потолком шла хронологическая серия американских президентов. Сам потолок был стандартным навесным, из белых асбестовых плиток: 96 цельных плюс 12 неполных в южном конце (размеры плиток не совпадали с длиной класса, что я определял в 7,5 метра). Где-то в полуметре от фальшпотолка висели две длинные флуоресцентные лампы на кронштейнах, которые, по идее, крепились на той же металлической решетке, на какой лежали плиты. Все звукопоглощающие плиты той эпохи были из асбеста. Внутренние стены казались бетонными блоками, густо покрытыми несколькими слоями краски (возможно, до четырех слоев краски или больше, так что неровная текстура блоков под ними становилась сглаженной и невидимой) тошнотно-зеленого цвета в классах и сливочно-бежевого или серого – в коридорах. Узор на плиточном полу был неровной клеткой, тоже сероватого или зеленого цвета, хотя и слегка другого оттенка, так что было неясно, это пол выбрали под цвет стен или весь ансамбль сложился случайно. Я ничего не знаю о том, когда построили школу Хейса или по каким стандартам, – но снесли во время администрации Картера и Роудса, а на ее месте построили новое, предположительно более энергоэффективное здание. На южной стене класса граждановедения (которую не видел никто, кроме учителя, из-за направления парт учеников) находились кабинетные часы, навесной звонок и громкоговоритель в деревянном корпусе, с накрытой какой-то синтетической мешковиной лицевой стороной, подключенный к системе громкой связи в кабинете директора.

Западная стена класса – где висели неиспользующиеся крючки вешалок и вдоль которой только что лезли по головам перепуганные ученики, чтобы сбежать из кабинета, где примерз к месту отрешенный Ричард Аллен Джонсон, воздев фестонный мелок, словно игрушечный меч, – также отличалась, ближе к задней стене, двумя свободно стоящими шкафами с лишними или поврежденными книгами «От моря до моря…», различными бланками для контрольных и школьными принадлежностями, картоном и большой банкой с тупыми ножницами, двумя широкими коробками со слайдами о государственной и судебной системах и несколькими белыми шерстяными париками и бархатными сюртуками темно-красного или сливового цвета с белыми манишками в сборках, приколотыми булавками к лацканам, а также цилиндр, очки в тонкой оправе без стекол, складная инвалидная коляска, длинный мундштук и больше десятка мелких американских флажков (впоследствии устаревших, поскольку у них в углу было только 49 звезд) – все для ежегодного спектакля на День президентов, который миссис Роузман организовывала и ставила каждый февраль и на котором в прошлом месяце Крис Дематтеи изображал Франклина Д. Рузвельта, а миссис Роузман чувствовала недомогание и ставила всю пьесу, сидя на маленьких ступеньках, ведущих на сцену в спортзале, и в котором у меня была двойная роль – поборник демократии с флажком среди слушателей 2-й инаугурационной речи Томаса Джефферсона и Геттисбергской речи Авраама Линкольна, а также гром во время грозы, где Филип Финкельперл в роли Бенджамина Франклина пускал воздушного змея из картона с большим сувальдным ключом на нитке, пока мы с Рэймондом Гиллисом стояли сбоку за кулисами и встряхивали широкий лист промышленной жести с острыми краями, обшитыми зеленым сукном, так, как расправляют одеяло, чтобы застелить кровать, издавая звук, напоминающий гром, если слушать с кресел в спортзале, пока Руфь Симмонс и Йоланда Мальдонадо стояли под надзором взрослого на галерее наверху, за рядом цветных прожекторов, и роняли на сцену синие и белые молнии из картона, зигзаги которых мы выреза´ли по линейкам целый урок. Отец получил разрешение уйти с работы пораньше, чтобы посетить постановку, и, хотя мать опять чувствовала себя нехорошо и не могла к нему присоединиться, мы потом с удовольствием пересказали ей все, в том числе как Теренс Велан в цилиндре и шерстяной бороде идеально рассказывал заученную назубок Геттисбергскую речь, когда клей его длинной бороды отошел с одной стороны и она начала соскальзывать все больше и больше, пока не отвалилась с одной стороны окончательно, болтаясь на ветру от шестнадцати яростно машущих флажков, а Крис Дематтеи забыл (или, как он заявлял, по семейным обстоятельствам даже не успел выучить) бо́льшую часть своих реплик и предпочел просто все дальше и дальше выдвигать подбородок и пустой мундштук в зубах, повторяя снова и снова «Только самого страха, только самого страха» (несколько десятков раз, заявлял отец), пока за его спиной на сцене, в фоновой подсветке, Грегори Эмке и несколько других мальчишек, которые могли попросить у отцов шлемы и жетоны, шли в атаку со швабрами и штыками из алюминиевой фольги (также Льюэллин принес пистолет, оказавшийся настоящим, – хотя он и заявлял, что боёк удален, – и напросился на проблемы, так что впоследствии его отцу пришлось прийти на беседу с миссис Роузман) на фоне валов Иводзимы из папье-маше.

2003

Инкарнации обожженных детей

Папа вешал за домом дверь для жильца, когда услышал детские крики и следом высокий голос Мамы. Бегал он быстро, а заднее крыльцо сообщалось с кухней, и не успела дверь хлопнуть за спиной, как Папа уже охватил всю сцену целиком: перевернутую кастрюлю на кафеле у плиты, синий огонек конфорки и лужу воды на полу, еще дымящуюся и тянущую множество рук, остолбеневшего младенца в пышном подгузнике и пар от его волос, и алые грудь и плечи, и закатившиеся глаза, и очень широко раскрытый рот, как будто отдельный от раздающегося крика, Маму на одном колене, что без толку промокала ребенка кухонной тряпкой и вторила крикам своим плачем, почти парализованная истерикой. И ее колено, и босые мягкие ножки все еще стояли в дымящейся луже, и первым делом Папа подхватил ребенка под мышки, поднял с воды и усадил в раковину, откуда вышвырнул все тарелки и выкрутил до упора холодную колодезную воду на ножки мальчика, набирая еще холодной воды в пригоршни и поливая или обрызгивая голову, плечи и грудь, чтобы от него не шел дым, а Мама над душой взывала к Богу, пока он не послал ее за полотенцами и марлей, если есть, – Папа двигался быстро и четко, без единой мысли в голове – только с целью, и он сам не замечал, как плавно движется или что уже не слышит крики, потому услышать их означало просто окоченеть и не суметь сделать все, чтобы спасти ребенка, крики которого стали регулярными, как дыхание, и длились уже так долго, что стали очередным предметом на кухне – чем-то, что нужно быстро обходить. Дверь на стороне жильца висела на верхней петле и слегка покачивалась на ветру, а птица на дубе через дорогу, наклонив головку, как будто наблюдала за дверью, пока изнутри еще доносились крики. Похоже, худшие ожоги были на правой руке и плече, краснота на груди и животе поблекла под холодной водой до розового цвета, а мягкие пяточки, как казалось Папе, не покрылись волдырями, но младенец все сжимал кулачки и кричал – может, только рефлекторно, от страха, Папа потом поймет, что тогда думал именно так, – с перекошенным личиком и вздувшимися нитевидными венами на височках, и Папа твердил, что он здесь, он здесь, пока адреналин отливал, а от злости на Маму за то, что она допустила такое, только начал идти дымок где-то на дальних задворках разума, еще в часах от выражения. Когда Мама вернулась, он не знал, завернуть ребенка или нет, но промочил полотенце и завернул, туго запеленал малыша, поднял из раковины и усадил на край кухонного стола, чтобы успокоить, пока Мама осматривала пяточки, взмахивая рукой у рта и повторяя бессмысленные слова, пока Папа наклонился лицом к лицу ребенка на клетчатом краю стола, без конца повторяя тот факт, что он здесь, и стараясь унять крики младенца, но тот все еще надрываясь кричал – высокий чистый сияющий звук, от которого могло остановиться сердечко, и Папе казалось, что губы и десны подернулись легким голубым оттенком венчика пламени на газовой плите, – кричал так, будто все еще стоял под опрокинутой кастрюлей. Еще одна, две таких минуты, казавшихся намного дольше, пока Мама у плеча Папы напевно говорила ребенку в лицо, жаворонок на ветке склонил голову, а на петле прорисовалась белая линия от веса накренившейся двери, когда наконец из-под кромки свернутого полотенца лениво показался первый заметный дымок и глаза родителей встретились и расширились – подгузник, который они попытались снять, когда развернули полотенце, уложили малыша на клетчатую скатерть и расстегнули размягчившиеся липучки, поддался не сразу, вызвав новые крики боли, и оказался горячим, подгузник их ребенка обжег руки и они увидели, где на самом деле оказалась, скопилась и обжигала малыша вода все то время, пока он кричал о помощи, а они не могли, не могли и подумать, и, когда все сняли и увидели, в каком состоянии там все было, Мама назвала их Бога по имени и вцепилась в стол, чтобы не упасть, а отец развернулся, врезал хуком по воздуху кухни и не в последний раз проклял и себя, и мир, тогда как ребенок мог бы показаться уснувшим, если бы не частота дыхания и слабозаметные подергивания приподнятых над ним ручек, ручонок размером с большой палец взрослого человека, которые цеплялись за большой палец Папы, пока сам малыш лежал в колыбельке и смотрел, как папин рот двигается в песне, наклонив голову набок и как будто глядя куда-то далеко на что-то такое, по чему Папа при этом виде отчего-то смутно тосковал. Если вы никогда не страдали, но хотите – заведите ребенка. «Сердце себе разбей и что-то там детей» – Папа снова слышит кантри-песню, словно певица с радио была там, рядом с ним, смотрела, что они наделали, хотя спустя часы больше всего Папа не сможет простить себя за то, как же хотелось курить именно в момент, когда они пеленали ребенка, как могли, крест-накрест в марлю и два полотенца для рук, и Папа поднял его как новорожденного, поддерживая череп в одной ладони, и выбежал к горячему грузовику, и жег заказную резину до самого города и травмпункта, тогда как дверь жильца так и болталась нараспашку весь день, пока петля не сдала, но к тому времени уже было поздно, и, когда оно не прекратилось, и у них не получилось, ребенок научился покидать себя и наблюдать откуда-то сверху, как происходит все остальное, а все утраченное впредь было неважно, и тело ребенка разрослось, ходило, зарабатывало и жило своей жизнью без жильца, предмет среди предметов, так сильно тогда выпарилась душа, падая дождем и вновь поднимаясь, пока солнце восходило и заходило, как йо-йо.

2000

Еще один первопроходчик

Однако же, господа, боюсь, единственный изустный пример, что мне доводилось услышать, дошел до меня из вторых рук, через близкого друга от его знакомца, что и сам, в свою очередь, подслушал сей экземплум на борту коммерческого рейса в течение некой деловой командировки – по всей видимости, коммерческая позиция обязывает того знакомца к многочисленным перелетам. Некоторые ключевые детали контекста остаются нам неизвестными. Равно следует упредить ожидания в том, что сей вариант, или экземплум не включал формального Зова как такового – равно как и, если угодно, Периода Испытаний или Сверхъестественного покровительства, участия Трикстеров, архетипического Воскрешения, равно как и некоторых других известных элементов цикла; однако же, господа, судить об этом я предоставлю вам, как до того любезно поступил каждый из вас. Сколько я понял, данный знакомец ввиду погоды выбрал стыковочный рейс «Юнайтед Эйрлайнс» и услышал сие повествование в рамках более пространного дискурса двух пассажиров на следующем ряду сразу перед ним. Иными словами, он был принужден сесть в четвертом классе. Оказался он на продолжении куда более протяженного рейса – возможно, даже трансатлантического, – и двое пассажиров, по всей видимости, провели первый отрезок пути вместе и по приходе знакомца уже давно увлеклись беседой; а клоню я к тому, что, по словам знакомца, он упустил первую часть долгой беседы. То есть архетипическое повествование лишилось рамочного контекста или дейктического антецедента как таковых – какие, разумеется, наличествуют в случае нашего собрания сегодня днем. Что все началось словно ни с того ни с сего, как выразился знакомец. А также что, по всей видимости, он расположился в срединном аварийном ряду, всегда ближайшем к большому двигателю самолета, – на подобном типе воздушных суден, сколько мне известно, выход на крыло часто находится в ряду 19 или 20, когда по эвакуации требуется обернуть две ручки в двух разных и противоположных направлениях, а затем, предположительно, неким образом выдвинуть весь аппарат двери из фюзеляжа лайнера и установить весьма мудреным образом, подробно предписанным в глифах на карточке с инструкцией по безопасности, пусть ее на великом множестве коммерческих авиалиний едва ли возможно истолковать с какой-либо уверенностью. Этот факт приводится для того, что по причине ужасающего фонового шума от двигателя в продолжение всего полета он оказался в силах услышать нарративный фрагмент лишь благодаря тому, что, похоже, один из вышеупомянутых пассажиров перед ним либо был туговат на ухо, либо страдал от каких-либо иных когнитивных расстройств, так как пассажир возрастом несколько моложе – тот, что, видимо, приводил и толковал вариацию или притчу нашего цикла, – чем бы вы ее ни положили по своему суждению, – похоже, артикулировал весьма медленно и с необычной внятностью и членораздельностью. Что, со слов знакомца, по здравом размышлении также напоминает о том, как недалекие или нечуткие люди общаются с иностранцами, так что, возможно, пассажир в летах не являлся носителем английского языка, а повествователь был недалеким человеком. Двоица ни разу не повернулась и не повернула головы в достаточной степени, чтобы можно было разглядеть их во всей полноте; все, что оставалось открытым взору на протяжении повествования, – тыльные стороны голов и шей, какие, с его слов, производили впечатление среднестатистических и непримечательных и не давали почвы для экстраполяций – как, собственно, почти всегда и выглядят затылки незнакомцев на авиаперелетах. Впрочем, с редкими исключениями. С самого начала поражают некоторые параллели. Ибо речь шла о некотором ребенке, родившемся в какой-то очень примитивной палеолитической деревне. Где именно, знакомцу неизвестно; вне всяких сомнений, это излагалось в протазисе, или экспозиции повествования, упущенных ввиду того, что он был вынужден избрать первый попавшийся рейс и вступил, так сказать, in medias res[19]. На отрезке «Юнайтед». По его впечатлению, действие разворачивалось в некотором экстраординарно примитивном регионе мира – третьем мире, джунглях или дождевых лесах, возможно, в Азии или в Южной Америке, – и так ужасающе давно, что это буквально палеолит или, возможно, мезолит, – где, разумеется, почти всегда и лежат антропологические корни подобных жанров. Контекст, в коем мой друг в дальнейшем ознакомился с этим пересказом от своего знакомца, был, в свою очередь, с его слов, еще более банальным и неожиданным, если это возможно, чем коммерческий авиаперелет, – словно бы заурядность и, так сказать, современная будничность повествовательных условий особенно подчеркивала архетипические параллели. Но также он акцентировал чрезвычайную примитивность и палеолит в хронотопе вариации – то есть с копьями, грубыми хижинами, пантеистическим шаманизмом и чрезвычайно примитивным режимом существования благодаря охоте и собирательству; и в некоторой изолированной деревне в чащобе дождевых лесов того региона, судя по всему, родился некий ребенок, оказавшийся одним из тех экстраординарно могущественных, сверхъестественно просвещенных людей, какие, как гласит история, изредка удостаивают присутствием каждую культуру, хотя, со слов знакомца, молодой пассажир самолета – которого он счел исследователем либо от корпоративных, либо от академических кругов, – не пользовался терминами «сверхъестественный», «мессианский», «пророческий» или всеми прочими, какие цикл обычно припасает для подобных персонажей, а прибегал взамен к таким терминам, как «выдающийся», «гениальный» и «блестящий», описывая исключительные качества и карьеру ребенка сугубо в категориях когнитивных способностей, чистого IQ – поскольку, с его слов, судя по всему, уже в самом юном возрасте – возрасте, когда большинство деревенских детей только начинали знакомиться с простейшими обычаями и манерами поведения, ожидаемыми в той примитивной деревне от ее граждан, – этот двух– или, возможно, трехлетний ребенок уже демонстрировал способность отвечать абсолютно на любой поставленный вопрос. Отвечать верно, толково, исчерпывающе. Даже на самые трудные или парадоксальные вопросы. Разумеется, полный масштаб и глубина пытливого разума ребенка обнаружили себя не сразу; таким образом, их проявление служит, если угодно, Пороговым Опытом и занимает бо́льшую часть протазиса. Что первоначально способность кажется просто диковинкой, какой родители могут, так сказать, потчевать и развлекать других селян, чем-то в ключе: «Глядите: наш двухлетний сын знает, сколько будет веток, если взять пять веток и потом еще три»; пока, разумеется, один из развлекаемых соседей не говорит или спрашивает нечто такое, что побуждает ребенка раскрыть тот факт, что ему также известна вся культурно значимая информация о каждой отдельной ветке, какие в тот момент держит человек, как то, например: официальные и идиоматические наименования деревьев, с которых произошли ветки, различные пантеистические божества и религиозная важность каждого вида соответствующих деревьев, а также у каких есть съедобные листья или кора, снимающая по варке жар, и так далее, в том числе какая фактура и гибкость при натяжении особенно благоприятны для вытачивания древка копья и маленьких фитотоксических дротиков, какими в деревнях того региона заряжали грубые камышовые трубки для защиты от хищных ягуаров в тропических дождевых лесах – судя по всему, бича палеолитического третьего мира и главной статистической причины смертей после болезней, голода и междоусобиц. Вслед за чем, разумеется, когда расходятся слухи о необыкновенной ботанической прелекции, а родители и другие примитивные селяне видят разумность ребенка в совершенно ином свете, в кратчайшие сроки выясняется, что ребенок также вполне способен отвечать как на тривиальные, так и на примечательно нетривиальные вопросы, прикладные вопросы, имеющие прямое касательство к уровню проживания деревни, как то, например: где лучше всего искать некоторый вид корня маниоки и почему миграции некоторых видов оленей или дикдиков – от успешной охоты на них зависела сама жизнь деревни, – предсказуемее в сезон дождей, нежели чем засухи, и почему некоторые типы магматических пород пригоднее для заточки острых краев или высекания искр, нежели чем другие типы магматических пород, и так далее. А потом, разумеется, впоследствии – в довольно предсказуемой эвристической эволюции проб и ошибок – в ходе протазиса выясняется, что противоестественная гениальность ребенка на деле распространяется даже на вопросы, которые считаются в деревне несравненно важными, которые – подменяя терминологию моего друга на терминологию того аналитического молодого человека на рейсе «Юнайтед», – требовали не просто умственной деятельности или чистого IQ, но и подлинных провидения, дара, мудрости или, по выражению Кольриджа, «эземплазии»[20], и вскоре от ребенка просят рассудить очень сложные или многогранные конфликты, как-то: если два селянина из касты собирателей в одно и то же время нашли хлебное дерево и оба заявили свои права на его плоды, кто должен получить сии плоды, или, например, если жена не сумела зачать в продолжение некоторого числа лунных или солнечных циклов, имеет ли муж законное право изгнать ее или его права распространяются только на то, чтобы не делиться с ней едой, и так далее и тому подобное – по всей видимости, пассажир впереди привел внушительное число показательных вопросов, где некоторые оказались столь трудными и запутанными, что их не смог воспроизвести ни мой друг, ни его знакомец. Суть, впрочем, в том, что ответы исключительного ребенка на вопросы такого толка были всякий раз столь гениально уместными, простыми, исчерпывающими и справедливыми, что все стороны оставались довольны суждениями, а истцы часто не понимали, почему не нашли столь очевидно равновесного решения самолично, и в кратчайшие сроки было улажено великое множество долгоиграющих конфликтов, разрешены вечные социальные загадки; и к этому времени вся деревня уже почитает ребенка и коллективно решает, что он не может на деле не являться особым эмиссаром, легатом или даже инкарнацией примитивных темных духов, на коих преимущественно зиждилась эта пантеистическая религия, а некоторые из касты деревенских шаманов и повитух – в новой социальной структуре будущего образовавших касту профессиональных консультантов, – заявили, что ребенок на деле спонтанно инкарнировался в чащобе окружающих дождевых лесов и вскармливался и оберегался усмиренными божественной силой ягуарами, и что мнимые мать и отец ребенка на деле просто наткнулись на ребенка, собирая корни маниоки, и лгали, что зачали и родили его обычным протомлекопитающим способом, а следовательно, разумеется, также лгали о своем законном родительском праве; и после затяжных дискуссий и дебатов деревенские экзархи проголосовали забрать ребенка из-под родительской опеки и сделать его, так сказать, иждивенцем или подопечным ex officio[21] всей деревни, наделив неким уникальным, беспрецедентным легальным статусом: не ребенка, взрослого или члена какой-либо касты, но равно и не деревенского экзарха, тана или шамана как таковых, а совершенно новым, с тем чтобы номинальным «родителям» в качестве возмещения за переуступление своих прав деревне даровались некоторые особые права и привилегии – судя по всему, экзархи для разработки этого со всех сторон деликатного компромисса втайне обратились к самому ребенку, – и для ребенка в точном геометрическом центре деревни возводят особый плетеный помост или платформу и учреждают некоторые чрезвычайно строгие и точные интервалы и порядок, согласно коим раз в лунный цикл селяне могут прийти в центр деревни, чтобы выстроиться перед помостом в соответствии с некоторой сложносочиненной иерархией каст и семейного статуса и по одному являться пред очи восседающего ребенка с вопросами и пререканиями для разрешения путем этической фетвы, возмещая услуги ребенка подношениями плантанов, голяшек дикдиков или других предметов известной ценности, каковые подношения и стали по примитивным, но сложным легальным нормам пропитанием и поддержкой ребенка в отсутствие, если угодно, статуса «иждивения» у родителей. Контекст, в котором мой друг в свою очередь услышал рассказ от знакомца, мне известен не более чем по словам «заурядный» и «будничный». Все выстраивались перед помостом с подношениями в виде ямса, ампул фитотоксина для дротика, эт сетера, а взамен ребенок обеспечивал их ответом на вопрос. Как присуще экземплумам подобных мифотворческих циклов, этот порядок представляется зарождением чего-то вроде современной торговли в культуре селян. Прежде вознесения ребенка все сами мастерили себе одежду, хижины и копья и собирали еду только для своей семьи, и, хотя некоторые продукты иногда преломлялись на равноденственных религиозных праздниках и тому подобных мероприятиях, до прихода этого ребенка, способного ответить и отвечавшего на любой поставленный вопрос, в деревне, по всей видимости, не наличествовало ничего вроде настоящего бартера или торговли. И впредь маленький ребенок обретался на сей платформе и никогда ее не покидал – на помосте имелась собственная хижина с циновкой из листьев плантана и маленьким выхолощенным углублением для костра и примитивного котла, – и, судя по всему, все детство ребенка отныне проходило на центральной платформе за едой, сном, сидением без дела на протяжении долгих периодов – предположительно, для умствований и изобретений, – и ожидания в течение 29,518 синоптического дня, прежде чем селяне снова выстроятся со своими соответственными вопросами. И по мере того, как основанная на торговле экономика деревни становилась все более сложной и современной, одним из внесенных изменений оказалось то, что некоторые особенно сметливые и проницательные члены каст шаманов и повитух начали пестовать в себе интеллектуальный или, так сказать, риторический навык построения ежемесячного вопроса таким образом, чтобы добиться от экстраординарного ребенка максимально ценного ответа, и затем начали продавать или предлагать для бартера свои умения вопрошания обычным селянам, желавшим извлечь максимальную пользу из ежемесячного вопроса, что и знаменовало приход, как это, судя по всему, терминологически облек нарратив, «касты консультантов деревни». К примеру, вместо того, чтобы спрашивать ребенка что-то узко направленное в виде: «Где в регионе дождевых лесов нашей деревни следует искать некоторый тип съедобного корня?» – профессиональный консультант предложил бы клиенту справиться у ребенка о чем-то более обобщенном, в духе, например: «Как прокормить свою семью, прикладывая меньше усилий, чем расходуется ныне?» или «Как обеспечить себя запасами пропитания, которых достанет нашей семье в течение периодов, когда доступные ресурсы скудеют?». С другой стороны, по мере того, как все предприятие становилось все более мудреным и специализированным, каста консультантов также обнаружила, что максимизация ценности некоторого ответа иногда требовала более специфичного и практичного вопроса – так, например, вместо «Как повысить запасы дров?» более действенным вопросом могло бы стать: «Как одному человеку передвинуть ствол поваленного дерева ближе к дому, дабы иметь в достатке дрова?» И, по всей видимости, некоторые из новой касты консультантов в этой деревне стали поистине гениальными посредниками и умели ставить вопросы исторически-культурного значения и ценности, такие, как «Когда сосед просит взаймы мое копье, как задокументировать заем, чтобы подтвердить принадлежность копья на тот случай, если сосед неожиданно заявит, что копье принадлежит ему, и откажется возвращать?» или «Как отвести воду из ручья в дождевом лесу так, чтобы жене не приходилось преодолевать целые мили с кувшином на голове, дабы принести воду из ручья, а заставить ручей прийти к нам?» и так далее – здесь неясно, это мой друг или его знакомец приводят собственные примеры или же это примеры, перечисленные во время услышанного диалога на рейсе «Юнайтед». Он сказал, что некоторые самые обобщенные заключения о разном возрасте и экономическом статусе двух пассажиров можно было вывести из разного цвета волос и стрижки, их позы и затылков, но не более. Что под рукой не нашлось никакого чтения, кроме традиционного полетного каталога и инструкции по безопасности в кармане сиденья, а несмолкаемый шум двигателя на крыле пресекал попытки уснуть даже после приема таблетки, и что ему буквально ничего не оставалось, кроме как чуть придвинуться и попытаться как можно более ненавязчиво прислушаться, что же излагал своему необразованному соседу или сотоварищу темноволосый молодой пассажир, попытаться это истолковать и поместить в какой-либо контекст, чтобы, так сказать, заземлить повествование и придать тому, если угодно, познавательности или релевантности в его собственном контексте. Или вроде того, но в некоторые моменты становилось неясно, что относится к «вещи в себе» для нарратива этого цикла, а что – к редакторским отступлениям и комментариям пассажира, например тот факт, что, по всей видимости, в продолжение десятилетнего проживания ребенка на особой приподнятой платформе культура деревни эволюционировала от охоты и собирательства к грубой форме земледелия и животноводства, а также были открыты принципы колеса и ротационного выдавливания, построены первые целиком замкнутые жилища из ивняка, крытые ямсом, созданы идеографический алфавит и примитивная письменная грамматика, которые повлекли умудренное разделение труда и грубую экономическую систему торговли различными товарами и услугами; и, словом, вся культура, технология и стандарты жизни деревни претерпели метастатическую эволюцию, обычно занимающую тысячи лет и несметные палеолитические поколения. И – неудивительно – эти квантовые скачки вызвали некоторые опасения и зависть во многих других палеолитических деревнях региона, задержавшихся на этапе развития пантеошаманизма, охоты-собирательства и кружка вокруг огня в холода, и повествование на рейсе «Юнайтед» особенно фокусируется на реакции одной большой и грозной деревни под единовластным управлением шамана-автократа в некоей тоталитарной теократии, также исторически господствовавшей во всем регионе дождевых лесов и собиравшей дань со всех остальных деревень по причинам как бесстрашия своих воинов, так и того, что шаман-автократ чрезвычайно стар, политически прозорлив, безжалостен, устрашающ и повсеместно считается по самой меньшей мере состоящим в союзе с дьявольскими Белыми духами примитивного дождевого леса – держите в уме, что это экваториальный регион третьего мира, так что темные цвета здесь, судя по всему, ассоциировались с жизнью, благотворными высшими силами и светом, а белые оттенки – со смертью, утратой и злыми или пагубными духами из пантеона, и, по всей видимости, одна из причин, почему воины господствующей деревни такие грозные, состоит в том, что шаман заставляет их перед битвой обмазываться кипенной или светлой глиной, или толченым тальком, или некой белесой непристойной субстанцией, так что, согласно легенде, наружностью они напоминают полк злых духов или восставших мертвецов, вооруженных до зубов копьями и фитотоксическими духовыми трубками, и это зрелище всегда столь устрашает воинов всех других деревень, что они трепещут и падают духом еще прежде вступления в битву, и господствующая деревня не знала серьезного сопротивления с той самой поры, как много эпох назад к единовластному управлению пришел шаман-некромант. И вместе с тем наиболее политически прозорливые высшие касты господствующей деревни в конце концов, очевидно, обеспокоились из-за другой деревни с мессиански-гениальным ребенком: они страшатся, что по мере того, как ребенок из деревни будет развиваться и становиться все более и более просвещенным и умудренным, раньше или позже какой-нибудь предусмотрительный член касты воинов маленькой деревни обратится к ребенку с вопросом: «Как нам напасть и одолеть деревню – (знакомец не смог разобрать или воспроизвести произнесенное пассажиром авиарейса название _______ господствующей деревни, судя по всему, состоящее большей частью из горловых щелчков), чтобы завладеть ее землями и охотничьими угодьями для нашей более просвещенной и умудренной культуры?» – и так далее; и делегация из граждан верхней касты деревни воинственных _______ наконец набирается духу и выходит всей толпой на аудиенцию с тираном-шаманом, который, как выясняется, не только чрезвычайно стар и могущественен, но и на деле альбинос – со всем вытекающим из врожденной бледности значением в этой части доисторического мира, – и который, по всей видимости, обитает в маленькой и аскетично обставленной хижине в пригороде той господствующей деревни и проводит бо́льшую часть времени за тайными некромантскими ритуалами с исполнением грубых музыкальных произведений человеческими тазовыми и берцовыми костями на рядах разноразмерных человеческих черепов, словно на какой-то жуткой палеолитической маримбе, а также, судя по всему, пользуется черепами в качестве и личного котелка, и унитаза; и элита деревни приходит с традиционным пиететом и подношениями, а затем представляет свое беспокойство в связи с быстрым развитием деревни-парвеню под руководством гениального несовершеннолетнего lusus naturae[22] – кто, как нам, кстати говоря, к этому времени становится известно, жречески заседает на своем приподнятом центральном помосте уже не один солнечный цикл и теперь перевалил за десятилетний возраст, – и уважительно справляются у своего лидера-некроманта, не уделит ли он, часом, свое внимание вопросу уберребенка и/или посчитает нужным вмешаться прежде, чем деревня-выскочка достигнет такого уровня просвещения, что окажется не по зубам даже белокожим воинам деревни хищных _______. В ходе повествования звучат некоторые намеки, что в господствующей деревне _______ царит каннибальская культура либо, возможно, в обиходе каннибальские практики по отношению к вражеским военнопленным для еще большего устрашения и деморализации конкурирующих культур, но это подается в недомолвках и не выходит за рамки двусмысленности. Все, что знакомец мог сказать наверняка, – что весьма аналитический повествователь с рейса был темноволосым и – судя по его позе и характерно подровненным волосам у загорелой шеи – моложе и более высокого социального или экономического положения, нежели второй пассажир – опять же, производивший впечатление человека с неким слуховым или, возможно, когнитивным дефектом. Структурно эта сцена, судя по всему, служит одновременно и кульминацией протазиса, и, так сказать, катализатором завязки повествования, поскольку именно в этот момент нам сообщается, что оригинальный экземплум здесь делится или ветвится по меньшей мере на три главные эпитазические вариации. Все три версии упоминают, что зловредный шаман выслушивает страхи и мольбы от совета граждан высшей касты деревни _______, а затем осуществляет продолжительный и весьма изощренный пантеистический ритуал, во время которого варит ямс в особом церемониальном черепе и читает будущее по поднимающемуся пару – в том же духе, как некоторые другие примитивные культуры читают будущее по кофейной гуще или внутренностям птицы, дабы предвестить и обосновать определенный курс действий. Далее в одной вариации эпитазиса шаман – чьи глаза в рассказе называются буквально красными точно так же, как зрачки некоторых современных представителей альбиносов могут казаться рдяными или алыми, – судя по всему, употребляет внутрь некое пигментирующее снадобье или обмазывается темной глиной, маскируется плащом и пышной раввинской бородой и кудесническим образом телесно перемещается через весь регион в ту деревню-выскочку, где внедряется в долгую очередь селян с их соответственными вопросами к ребенку на помосте, и по скором прибытии к началу очереди вороненый шаман дарует ребенку подношение в виде некоего таинственного плода-мутанта хлебного дерева со странным новообразованием в виде выдающегося нароста: тот напоминает глиф из нового грубого алфавита деревни, обозначающий «рост», «плодородие», «мудрость» или «судьба» (письменный язык деревни все еще не очень развитой или разнородный), на боку плода, а затем вместо того, чтобы задать вопрос вслух и в полный голос, всенародно, что в этих лунных ритуалах вопросов и ответов уже постепенно эволюционировало в целый обычай, зловещий шаман – в мантии из шкуры ягуара и с развевающейся раздвоенной бородой – взамен придвигается и что-то произносит шепотом ребенку на маленькое ушко – у туземцев этого региона, судя по всему, очень маленькие и близко посаженные уши, примерно как у аборигенов из других областей третьего мира развились расово специфичные веки, цвет кожи и тому подобное, – нашептывает некий вопрос, совершенно неслышимый остальным в очереди, но, по всей видимости, возымевший сильнейший эффект на ребенка, поскольку сразу после того, как шаман-танатофил удаляется и растворяется в дождевом лесу, ребенок на помосте закрывает глаза и на целые недели или даже, согласно одной из подверсий вариации, месяцы удаляется вглубь себя в некоем медитативно-кататоническом состоянии, категорически отказываясь отвечать на всяческие вопросы, реагировать или даже замечать присутствие остальных селян; и, судя по всему, существуют дальнейшие под– и подподверсии вариации всех мастей, уделяющие немалую часть повествовательного времени различным спекуляциям и гипотезам, что же именно шаман-инкогнито господствующей деревни _______ прошептал ребенку, хотя все теории подверсий, по всей видимости, сходятся в том, что прозвучавшее облекалось в стандартную грамматическую форму вопроса, а не какого-либо декларативного заявления, апофегмы или стихотворного гипнотизирующего заклинания. Во второй из трех главных вариаций эпитазиса шаман-автократ, по всей видимости, нимало не маскируется и не внедряется, но собирает всех граждан высшей касты могущественной деревни _______, а также когорту прислужников, носильщиков паланкина, холуев, белоликую службу охраны и специализированные антиягуарские отряды и отправляется с сим контингентом ан масс чрез дождевой лес в педократическую деревню для полномасштабного Государственного визита или Дипломатического саммита, и в этой версии эпитазические козни обязаны не вопросам шепчущего шамана – поскольку, судя по всему, весь Саммит состоит лишь из бесконечных круговых расшаркиваний и ритуальных тропов, которые обязательно влекут за собой междеревенские государственные визиты в этом регионе дождевого леса, – но какому-то зелью или заклинанию, наложенному на плод-мутант с глифом-наростом, представленный в папильотках из декоративного пергамента восседающему ребенку шаманом в качестве одного из несметных продиктованных обычаем церемониальных даров и знаков уважения государственного визита, каковое зелье или заклинание понеже подвизает ребенка на помосте сомкнуть глаза и войти в оное онейрически-кататоническое мистическое состояние наподобие процесса компилирования в мейнфрейме, и несколько лунных циклов он категорически отказывается отвечать или замечать вопросы селян. Тогда как в третьей – последней и несколько более пассивно модернистской вариации эпитазиса, – нет, судя по всему, ни маскировки, ни Государственного визита, ни психоактивного плода хлебного дерева; в третьей версии коварный ангакук лишь заглядывает в испарения ямса, производит изощренные некромантские расчеты и наконец велит просителям из высшей касты деревни _______ не тревожиться, что на деле нет нужды в каких-либо действиях, что истинную угрозу уберребенок представляет не для них или брутальной гегемонии деревни _______ над регионом, поскольку ребенок в этот момент вот-вот достигнет синедрического эквивалента одиннадцати лет, а эта дата, по всей видимости, является бар-мицвой палеолитического третьего мира, или, так сказать, возрастом взросления; и, сулит шаман-альбинос делегации, любой столь противоестественно одаренный и исключительный ребенок все же растет, развивается и учится в геометрической прогрессии, и неизбежно приближается в своем просвещении к сверхъестественному достижению энтелехии, и что – это все еще продолжает шаман, чья роль в третьей главной вариации эпитазиса почти целиком вещая, – и что, как ни иронично, сами вопросы, которые задают ребенку его все более современные и умудренные односельчане, поспособствуют дальнейшей эволюции вундеркинда к столь сверхъестественно просвещенной форме, что это в итоге и послужит к гибели деревни-выскочки, и потому шаман велит своим верноподданным из высшей касты не тревожиться, поскольку уже не за горами пора, когда педократические селяне вернутся к охоте, собирательству, поклонению Богам Ямса и пачканью набедренных повязок от страха при виде этиолированных полков, вернутся со своей ежегодной податью из ямса и шкур к деревне-гегемону _______, как было испокон веков, и так далее и тому подобное; как и следовало ожидать, в этой более мрачной и несколько осовремененной третьей версии эпитазиса – где злокозненный шаман нарративно низведен от фигуры перипатетического антагониста ко всего лишь каналу для экспозиции или прелюдии, предвосхищая функцию оракулов, колдунов, эллинских хоров, гэльских коронахов, плавтовских прологов, сенековских разъяснений и многословных викторианских рассказчиков в различных поздних экземплумах цикла, – но, однако же, в следующей сцене вариации, как и следовало ожидать, ровно в синедрический момент палеолитического эквивалента одиннадцатого дня рождения ребенок на центральном помосте спонтанно впадает в то же птозное аутистско-мистическое удаление в себя, как и в более традиционных структурно вариациях, – впрочем, со слов весьма аналитического молодого человека на борту, здесь также бытуют некоторые даже еще менее традиционные подверсии третьей главной вариации, где вовсе не затрагиваются регионально господствующая деревня, шаман или черепная обеа, но якобы здесь молодая и экстраординарно миловидная дочь селянина из высшей касты, который только что скончался после продолжительной сцены на смертной циновке, придвигается – здесь имеется в виду, что придвигается его созревшая дочь, – и нашептывает на ухо ребенку таинственный вопрос – coup de vieux[23]; или в иной маргинальной подверсии через деревню прямо к приподнятому помосту или платформе в центре пролетает таинственная белая оса или, возможно, трипаносомическая кровососущая муха из рода Glossina и жалит ребенка в лоб ровно в место, соответствующее аджне, или шестой индийской чакре, из-за чего ребенок немедля впадает в птозный и компиляционный транс – но суть, однако же, в том, что во всех мириадах вариаций и подверсий завязки транс ребенка и его сущностные характеристики одинаковы, и все три основные альтернативные редакции эпитазиса, судя по всему, снова сходятся на психическом удалении ребенка и заключают, так сказать, второй акт экземплума; и все, что затем происходит в течение катастазиса и различных сцен спасения, лжеспасения, дал-сеньо[24] и scènes à faire[25] до самой финальной катастрофы повествования, остается неизменным во всех предполагаемых вариациях и версиях, словно сама структура мифотворческого повествования двигается от изначального единства к эпитазической троице и к примирению и новому единству в развязке – это наблюдение, по всей видимости, также озвучено несколько педантичным молодым повествователем на авиалайнере, на затылке чьей головы, со слов знакомца моего друга, со временем он как будто бы начал различать необычное пятно серых или преждевременно поседевших волос заметно отличной текстуры в сравнении с окружающей растительностью на голове, которое, по достаточно долгому созерцанию, словно приобретало форму некоего странного интальо-глифа или узора, хотя он первым признал, что тот же феномен наблюдается в случае с облаками или конфигурациями теней, если пристально следить за ними в продолжение достаточно долгого периода времени, а на рейсе «Юнайтед» попросту больше не за чем было следить, – со всем, разумеется, каноническим резонансом, который, судя по всему, драматическая структура «Один-Троица-Один» вызывает в западном аналитическом разуме. Однако же, когда ребенок выходит из кататонического транса или стадии куколки, или всплывает из медитации о следствиях из того, что нашептали гегемонский шаман или зрелая скорбящая девушка, или оправляется от первой волны пубертатного тестостерона – или в общем того, что происходило на плетеном помосте, пока мальчик сидел без движения инкоммуникадо несколько лунных циклов, – впоследствии немедленно становится очевидным, что ребенок пережил некие значительные перемены, поскольку стоит ему наконец прийти в себя, открыть глаза, продемонстрировать реакцию на раздражители и возобновить ответы на циклическую череду вопросов селян, как он, по всей видимости, отвечает совсем иначе, а его отношения с вопросами, селянами и развивающейся культурой деревни вообще представляют уже совершенно иной гештальт. Эти прогрессирующе экстремальные перемены в отношении просвещенного мальчика к, так сказать, Истине и Культуре и составляют катастазис, кризис, развязку или третий акт экземплума. Сперва ребенок отвечает на вопрос селянина как раньше, но теперь также присовокупляет к конкретному совету дополнительные ответы на некоторые другие связанные или последующие вопросы, следующие, как теперь, судя по всему, полагает ребенок, из первоначального положения, словно теперь он видит свои ответы частью куда большей ризомы или системы вопросов, ответов и дальнейших вопросов, а не лишь отдельными самодостаточными единицами информации; и, когда пробужденный ребенок нарушает сложившуюся традицию и развивает мысль о выводах из ответа, по всей видимости, общество деревни охватывает культурный и экономический шок, поскольку установленные обычаи и нормы, разумеется, гласят, что ребенок на помосте отвечает только на недвусмысленно заданный вопрос, отвечает почти по-идиотски, кибернетически буквально, настолько – как напомнил своему слушателю педантичный молодой человек о том, что вскользь говорил в течение протазиса, – настолько, что в деревенской экономике народилась целая новая каста риторических консультантов, чей рыночный навык – структурировать вопросы граждан таким образом, чтобы избежать так называемого феномена GIGO[26], коему были подвержены поставленные перед ребенком вопросы прежде кульминационного транса, – иными словами, зарабатывают они или, так сказать, получают возмещения за то, чтобы озвученный вопрос не был сродни, например, чему-то вроде: «Мог бы ты сказать, где искать потерянную духовую трубку моего старшего сына?», – на что традиционно ребенок имел обыкновение отвечать попросту «да», и мальчик не задумывал ответ как саркастичный или бесполезный, но попросту Истинный, исходя из почти классически бинарной или, если угодно, булевской парадигмы, – грубый живой компьютер, и как таковой подверженный GIGO, был, в конце концов, по сути своей ребенком, хотя бы и исключительным или даже всеведущим, и потому незадачливому селянину пришлось бы ждать целый лунный цикл, прежде чем он сможет переформулировать свой вопрос в более действенной форме – как раз в пресечении на корню этого риторического синдрома каста консультантов становилась все более и более успешной при все более и более высоких расценках за возмещение трудов; но теперь в эпи… прошу прощения, теперь в катастазисе все ремесло новой могучей касты консультантов становится бесполезным или необязательным, поскольку новая инкарнация ребенка теперь как будто предрасположена не только отвечать на вопросы селян, но и, так сказать, «читать» их, вопросы, читай: «толковать», «контекстуализировать» и/или предвосхищать выведенные следствия из данного вопроса – это, по всей видимости, термин либо пассажира, либо знакомца моего друга, – преображенный ребенок, иными словами, после транса теперь пытается увлечь вопрошателей из очереди в эвристические беседы или диалоги, отходя от обычая, пугая селян, оставляя навыки касты консультантов в риторском искусстве или, так сказать, в «компьютерном программировании» атавистическими и сея политические возмущения и разлад, попросту эволюционировав – речь все еще об исключительном ребенке – до новой ступени разума или мудрости, более гибкого, гуманистического и менее механического, что само по себе уже скверно, но затем, судя по всему, в следующей фазе эвристической эволюции ребенка – когда он либо пубертатно зреет и развивается, либо пускают корни чары рдяноокого шамана, юной девы или мухи цеце, в зависимости от вариации эпитазиса, – после еще нескольких лунных циклов ребенок переходит к еще более тревожной практике отвечать на вопросы селян собственными вопросами, что нередко кажутся нерелевантными для данной проблемы, а чаще – откровенно смущающими, в одном из многочисленных примеров, приведенных на лайнере «Юнайтед», который вспомнил знакомец, вопрос развивался в таком духе, скажем: «Моя старшая дочь своевольна и непокорна; последовать ли рекомендации нашего местного шамана и исполнить клитородектомию раньше, дабы обуздать ее нрав, или же дождаться и позволить осуществить клитородектомию, как того требует обычай, тому мужчине, за кого она в конце концов выйдет?» – ответ, судя по всему, был совершенно сторонним или даже оскорбительным, как то: «Вы спрашивали, что думает мать вашей дочери?», или «Что можно счесть эквивалентом клитородектомии для непокорных сыновей?», или – в случае примера, который знакомец, судя по всему, разобрал четче всего, поскольку слушатель либо не уловил его, либо не понял сути и потому попросил педантичного и аналитического молодого пассажира «Юнайтеда» повторить медленнее – на вопрос «Какой метод разведения ямса имеет меньшие шансы оскорбить непостоянных и темпераментных Богов Ямса с полей моей семьи?» ребенок из катастазиса, судя по всему, пускался в целую протодиалектическую тираду на тему, почему вопрошающий вообще верит в непостоянных и темпераментных Богов Ямса и не закрывал ли этот селянин в тихие моменты досуга глаза, не садился спокойно и не заглядывал ли в себя, чтобы понять, поистине ли он в глубине души верит в этих своенравных Богов Ямса или попросту смолоду был культурно выдрессирован подражать тому, что говорили, делали и во что как будто верили родители и все остальные селяне, и не приходило ли интересующемуся в голову поздно ночью или во влажной тиши предрассветного дождевого леса, что, возможно, все остальные на самом деле по-настоящему тоже не верят во вздорных Богов Ямса, но сами лишь подражают видимому поведению верующих вокруг, и так далее, и возможно ли – хотя бы в качестве мысленного эксперимента, – что все до единого жители деревни в какой-то тихий момент своей жизни заглядывали прямо себе в душу и осознавали, что их мнимая вера в Богов Ямса – лишь мимикрия, и потому чувствовали себя тайными лицемерами или фальшивками; и, коли так, как все обернется, если хотя бы один селянин из любой касты или семьи вдруг встанет и вслух признается, что лишь формально следует выхолощенному обычаю и в глубине души по-настоящему не верит в какой бы то ни было устрашающий пантеон Богов Ямса, требующих умилостивления ради предотвращения засухи или нашествия ямсовой тли: забьют ли этого селянина камнями, изгонят или же есть малейший шанс, что его исповедь просто встретят с громким коллективным выдохом от облегчения, поскольку теперь все избавятся от гнетущих внутренних чувств лицемерия и презрения к себе и признаются в собственном внутреннем неверии; и если теоретически все это произойдет, то какой эффект подобное внезапное общественное признание и облегчение возымеет на собственные внутренние чувства вопрошающего по отношению к Богам Ямса, например, возможно ли теоретически, что этот селянин в отсутствие всяких нормативных культурных требований бояться и не доверять Богам Ямса обнаружит, что его истинные религиозные представления основываются на самом деле на Богах Ямса добрых и благожелательных, а не Богах Ямса, которых следует бояться, ибо они обидчивы, или необходимо задабривать, а скорее Богах Ямса, которые помогают, утешают и даже, если угодно, любят, и попытается полюбить их взаимно, причем по свободному выбору, – это, разумеется, в том случае, что они сейчас вдвоем сумеют условиться о значении «любви» в религиозном контексте, иными словами «агапе», и так далее и тому подобное… Ответ ребенка в данном примере казался все более отвлеченным и пеанским, пока традиционно богобоязненный селянин и вся прочая ежемесячная очередь какое-то время стояла с широко распахнутыми глазами и раскрытыми ртами и так далее и тому подобное, и разъяснение образованным пассажиром ответа ребенка было ясным и разборчивым, но и, по всей видимости, достаточно словообильным, даже в медленном повторении вкупе с частыми перебивками с педантичными аналитическими отступлениями и прояснениями. Самое важное здесь то, что, с культурной точки зрения, экзархов и шаманов-программистов палеолитической деревни, ребенок начал отвечать на вопросы, не предоставляя по обычаю верный ответ, но теперь уже попросту бредя, и, несомненно, в этот момент в развязке экземплума ребенка можно было попросту дискредитировать и/или пренебречь им как сумасшедшим или одержимым сумасшедшим духом из-за вопроса, нашептанного шаманом господствующей деревни _______, а также всего лишь, так сказать, низложить – низложить ребенка, – выселить с омфалического помоста, отозвать уникальный юридический статус, вернуть под опеку родителей и больше не принимать всерьез в качестве жреческой силы… если бы, впрочем, не тот факт, что все более эвристический и менее механический так называемый бред, который ребенок обрушивает на головы и уши вопрошающих, производит на них столь устрашающе сильное и тревожное действие – на селян, что продолжают терпеливо выстраиваться каждый лунный цикл согласно обычаю в надежде всего лишь получить ясный исчерпывающий ответ на актуальный для развития деревни вопрос, – что после диалогов и беседы просители, пошатываясь, возвращаются в свои хижины, где ложатся калачеобразно на бок с закатившимися глазами и жаром, пока их примитивные ЦПУ панически пытаются перестроиться. Все это, очевидно, обуславливает страх и возмущение, с которыми селяне относятся к новой преображенной катастазической инкарнации экстраординарного ребенка, и многие, весьма вероятно, вовсе бросили бы выстраиваться каждый лунный цикл с подношениями и вопросами, не стань синедрический ритуал таким укоренившимся социальным обычаем, что селяне впадают в ужасное волнение и тревоги при одной мысли об отказе от него; плюс теперь нам сообщается, что вдобавок селяне также все больше и больше боятся оскорбить или спровоцировать ребенка на приподнятом помосте – ребенка, который, со слов глифоволосого пассажира, к этому времени уже достиг переходного возраста и отличается коренастым широкоплечим сложением, выдающимся лбом и волосатыми конечностями подлинно палеолитического взрослого мужчины, – и их страхи и возмущение усугубляются еще сильнее в развязке, в третьей и, судя по всему, финальной стадии развития ребенка, когда еще через несколько лунных циклов он начинает вести себя на сессиях вопросов все более раздражительно и брюзгливо и теперь начинает реагировать не с искренним ответом, новым вопросом и даже не с отвлеченным шатокуа, но теперь, как часто кажется, с отповедью или жалобой, почти порицая, интересуясь, с чего они взяли, что их вопросы действительно имеют значение, риторически восклицая, в чем смысл происходящего, почему он обречен жить на плетеной платформе, если не происходит ничего, ему лишь задают скучные, мелочные, банальные, заурядные, нерелевантные вопросы, ради которых коренастые косматые малоухие селяне целый день стоят с подношениями под пылающим солнцем третьего мира и осведомляясь, с чего они решили, что он им поможет, если сами не имеют ни малейшего представления, чего им нужно на самом деле. Вопрошая, не является ли все происходящее лишь тратой времени для всех вовлеченных партий. К этому моменту социальная структура деревни и все ее граждане, от экзарха до люмпена, находятся в разгаре культурной дезориентации, тревоги и антидетских настроений, и в эту истерию на каждом шагу подливает масла каста консультантов, большинство из которых теперь, конечно же, остались без работы из-за преображенческих перемен в режиме или стиле ответов на вопросы у ребенка и теперь им нечем заняться, кроме как проводить семинары для разъяренных селян, где за некую плату консультанты выходят и дебатируют о различных теориях, что именно случилось с ребенком, в кого или во что он преображается и что деревне предвещает тот факт, что их возлюбленный всеведущий ребенок с центрального помоста стал агентом разлада и культурной аномии; и в версиях с замаскированным зловещим шаманом или очаровательной дочерью покойного экзарха теперь также проводятся особенно дорогостоящие семинары для элитных каст, где консультанты рассуждают на тему рокового вопроса, нашептанного на гипотрофированное ухо мальчика диссимилирующим волхвом или jeune fille dorée[27], вызвавшего подобную отвратительную трансформацию, и консультанты из различных подверсий выдвигают всевозможные версии вопросов от «Зачем ты пошел в услужение селян, куда менее экстраординарных, чем ты сам?» и «В каких Богов Ямса и/или Темных Духов верит в глубине души столь сверхъестественно просвещенный человек, как ты сам?» до обманчиво простого, но, разумеется, потенциально катастрофического «Есть ли вопрос, который ты пожелал бы задать себе сам?» – а также другие несчетные примеры, заглушенные фоновым двигателем и шумом в салоне – по всей видимости, рейс «Юнайтед» отличался дурной погодой, турбулентностью и по меньшей мере одним интервалом, когда казалось, что их направят на посадку не по месту назначения, – но во всех гипотетических вопросах на семинарах из различных версий и подверсий есть одна сущностная рекурсивная черта, согласно которой когнитивную мощь ребенка обращают на него самого и трансформируют его из мессии в монстра, и такая летальная инволюция резонирует с темами зловещего самосознания во всем – от Бытия 3:7[28] и самопоглощающего Киртимукхи из «Сканды Пураны» до зеркальной погибели Медузы и геделевской металогики; и перед платформой ребенка в центре деревни каждые 29,52 дня выстраивается все меньше и меньше селян, хотя они не могут осмелеть до того, чтобы перестать приходить вовсе, поскольку селяне все еще весьма страшатся оскорбить или разозлить ребенка, особенно после одного инцидента в недавнем лунном цикле, когда, судя по всему, один из самых умных и амбициозных селян из касты воинов отправился в самый конец очереди, прождал, пока все остальные претерпят сессию вопросов и ответов и рассеются, после чего – то есть селянин из касты воинов дождался, пока все остальные уйдут, и уже после этого, – придвинулся и очень тихо спросил у ребенка о лучшей стратегии для атаки и победы над призрачными войсками и некромантом-шаманом господствующей деревни _______, захвата угодий деревни _______, сбора подати с них и со всех остальных примитивных деревень дождевого леса и утверждения собственной палеолитической империи во всем регионе, а ответ ребенка – который больше никто не слышит по причине рассеявшейся очереди, что, ретроспективно, вызывает вопросы о том, как именно молодой, энергичный, по большей части темноволосый повествователь благородных манер на рейсе «Юнайтед» оправдывает включение эпизода в катастазис, – но, так или иначе, ответ ребенка, для которого мальчик, по всей видимости, выдвигается за край платформы, чтобы прошептать его в крошечное и близко посаженное ухо воина, мгновенно изничтожает высшие способности, дух или душу воина и безнадежно сводит его с ума, и тот отшатывается от помоста, зажимая уши ладонями, плетется в дождевой лес и бессмысленно бродит по округе, издавая тревожные стоны, пока его не встречают и не съедают хищные ягуары сей области. После этого инцидента деревню накрывает первой волной открытого ужаса; и при подстрекательстве люмпен-консультантов граждане деревни начинают поистине ненавидеть и бояться ребенка, и теперь более-менее водворяется консенсус, что противоестественный ребенок, кому они так опрометчиво поклонялись, на кого полагались и на чьем совете основывали все свое просвещение и развитие, на деле либо один из танатических Белых духов, либо уполномоченный агент оных, и только вопрос времени, прежде чем кто-нибудь застанет ребенка в дурном настроении или задаст не тот вопрос, а ребенок изречет то, что изничтожит всю деревню или, возможно, даже всю Вселенную (а в палеолитическом разуме между этими понятиями существует весьма зыбкое различие); и кворум экзархов официально постановляет устранить ребенка в срочном порядке, но не может убедить никого из касты воинов деревни подобраться достаточно близко к центральной приподнятой платформе, помосту или пьедесталу, чтобы убить ребенка, – даже человек на расстоянии броска копья и/или выстрела фитотоксическим дротиком, очевидно, находится в пределах слышимости голоса ребенка, а память об участи их покойного товарища – а именно амбициозного воина, сведенного с ума единственным шепотом, – все еще вполне жива в разуме бойцов. И так затем здесь, судя по всему, следует короткий интервал, в течение которого на советах экзархов набирается соками некое даосское или дзенское движение конструктивного бездействия или, если угодно, dolce far niente[29], когда некоторые из каст воинов и консультантов утверждают, что если селяне попросту разом перестанут выстраиваться с провизией каждый лунный цикл, то ребенок, годами не сдвигавшийся с центрального помоста и не имевший возможности обучиться даже рудиментарным навыкам охоты и собирательства, неизбежно умрет с голоду и, так сказать, решит проблему за них… Только так вышло, что ребенок на деле оказался достаточно дальновиден, чтобы скопить за месяцы и годы под циновкой из листьев плантана некоторую часть подношений – здесь, господа, прошу отметить, что в катастазисе первой эпитазической вариации, где антагонистом служит теократический шаман господствующей деревни _______, в этом моменте посредством флешбэка или вставки раскрывается, что замаскированный кудесник на деле, достигнув начала очереди, нашептал на крошечное, близко посаженное ухо ребенка что-то в ключе: «Ты, ребенок, столь одаренный, провидящий и мудрый: возможно ли, что ты не осознал степень, в какой эти примитивные селяне превознесли твои таланты, трансформировали тебя в то, чем, как ты хорошо знаешь, ты не являешься? Вестимо, ты видел, что они столь благоговеют пред тобой ровно потому, что им не достает мудрости разглядеть твои пределы? Долго ли осталось ждать, прежде чем они тоже увидят то, что увидел ты, когда заглянул в глубину своей души? Не может быть, чтобы это не приходило тебе в голову. Не может быть, чтобы такой, как ты, не знал уже, сколь непостоянными могут быть аффектации примитивной деревни третьего мира. Но ответь мне, ребенок: почувствовал ли ты страх? Начал ли готовиться ко дню, когда они узрят истину, уже тебе известную: что ты и вполовину не столь полноценен, как они верят? Что иллюзию, в которую тебя превратили эти дети, невозможно поддерживать? Не задумывался ли ты, например, утаить часть их щедрых подношений на тот черный день, когда они узрят то, что ты уже знаешь, и в непостоянстве своем обернутся против тебя, и затем из-за собственного непостоянства ввергнутся в дезориентацию и тревоги и станут пенять за это тебе, увидят в тебе вора их мира и покоя, начнут неподдельно бояться тебя и ненавидеть, и, возможно, вскоре даже прекратят приходить с подношениями в надежде, что ты оголодаешь или сбежишь, как вор, за которого тебя теперь почитают?» – и тому подобное, и этот монолог теперь, ретроспективно, с иронией в духе беседы Лая с оракулом, кажется одновременно здравым и роковым советом, – впрочем, стоит отметить, что в некоторых подверсиях катастазисов двух других эпитазических вариаций ни об иронии, ни о накопительстве нет ни слова: ребенок просто переживает катастрофу завершения очередей и подношений в абсолютной изоляции и фактически извращенной опале ровно в центре деревни, который все теперь обходят за версту, пока ребенок выживает на помосте в одиночестве месяц за месяцем, поддерживая здесь энергию не более чем собственной слюной и редким обрывком листа платана из циновки – здесь, судя по всему, мы видим отголосок изображения некоторыми средневековыми агиографиями своих собственных экстраординарно могущественных, сверхъестественно просвещенных персонажей как способных поститься месяцами и даже годами без всякого дискомфорта, – и к этому времени в развязке утихла и погода, и знакомец говорил, что унялся даже шум двигателя – возможно, из-за начала спуска авиалайнера «Юнайтед» для подготовки к приземлению, – благодаря чему сделалось возможным расслышать хотя бы некоторые моменты архетипической катастрофы поверх шороха пассажиров, собирающих личное имущество и начинающих, так сказать, готовиться к высадке. Потому что в конце концов все ушли. Жители деревни. Когда ребенок обманул их ожидания, не умерев с голоду и не оставив помоста, а так и продолжая на нем сидеть. Что в какой-то момент все сообщество просто махнуло рукой, бросило деревню, распаханные поля и жилища с центральным отоплением и предпочло ан масс пуститься в дождевой лес и вернуться к охоте, собирательству, сну под деревьями и обороне от хищных местных ягуаров по мере сил, таким был их страх пред тем, во что, по их мнению, вырос ребенок. Их построили и организовали экзархи, и исход оказался чрезвычайно тихим, и мальчик сперва не заметил массовой миграции, поскольку, судя по всему, уже какое-то время вся торговля и социальное взаимодействие граждан проходили только на удаленных периметрах деревни, вдали от зоны слышимости помоста в центре: мальчик месяцами не видел ни одной живой души. Впрочем, во влажной предрассветной тиши ребенок заметил разницу в глухой неподвижности центра: деревня опустошилась ночью, и теперь все вытянулись в цепочку и уходили – женщины с сумками для детей зорко выглядывали съедобные корешки, а охотники выслеживали дикдиков, которых призывала заклинаниями каста консультантов, – держась за стадом, как в незапамятные времена. Позади остался лишь небольшой отряд из элитных воинов, одаренных щедрым возмещением, и, когда поднялось солнце, они смастерили грубые факелы и запалили деревню – ямсовая кровля лачуг занялась легко, а утренний бриз распространил пламя с великим флогистонным шипением, словно испущенным разочарованной толпой; и когда воины сочли пожар неудержимым, они закинули свои факелы, словно метательные копья, в центр деревни и кинулись в джунгли нагонять кочевое племя. Арьергард сих воинов, оглядываясь на бегу, позже сообщал, что видел, как неподвижный мальчик по-прежнему спокойно сидит в окружении языков пламени, стеклянных при дневном свете, хотя, судя по всему, одна отдельная вариация катастрофы сообщает только об основном обозе племени и марш-броске через тропическую глушь, обрисовывая только тишину и примитивное кряхтенье от усилий, пока один остроглазый ребенок, экстрорзно повисший в перевязи на спине матери, не увидел позади густые клубы синего зависшего дыма, а отстающие из низших каст, обернувшись в тылу длинной колонны, не смогли разглядеть алые кружева пожара сквозь множество слоев колыхающихся листьев на деревьях – великого всепожирающего пожара, что рос и сокращал расстояние, как бы отчаянно их ни подгоняли высшие касты.

2001

Старый добрый неон

Всю жизнь я был фальшивкой. Я не преувеличиваю. Практически все, что я делал, – пытался создать определенное впечатление о себе. В основном чтобы понравиться или чтобы мной восхищались. Может, всё немного сложнее. Но если свести к сути – чтобы нравиться, чтобы любили. Восхищались, одобряли, хвалили, все равно. Ты уловил суть. Я хорошо учился в школе, но в глубине души старался не ради учебы и не ради того, чтобы стать лучше, а просто хорошо учился, получал пятерки, занимался спортом и был хорошим учеником. Чтобы потом показать людям отличную академсправку или письменные рекомендации в университеты. В школе мне не нравилось, так как я всегда боялся, что буду недостаточно хорош. Из-за страха я старался еще сильней, так что на самом деле всегда хорошо справлялся и получал, что хотел. Но когда получал лучшую отметку, попал в городскую сборную или когда Анджела Мид разрешила дотронуться до груди, я не чувствовал ничего, кроме, может быть, страха, что у меня не получится это повторить. Не получу опять то, чего хочу. Помню, как сидел в комнате отдыха в подвале дома Анджелы Мид на диване, и она разрешила засунуть руку ей под блузку, и на самом деле я не чувствовал живую мягкость ее груди или что-нибудь там еще, потому что в голове было только одно: «Теперь я парень, который добрался с Мид до второй базы». Потом это казалось таким грустным. Это было в средней школе. Она была очень добросердечной, тихой, скромной, задумчивой девочкой – теперь Анджела ветеринар, у нее своя клиника, – а я ее на самом деле даже не видел, не мог разглядеть ничего, кроме того, кем был сам в ее глазах, в глазах чирлидерши и, наверное, второй или третьей самой желанной девушки в школе в том году. Она была куда выше всего этого, за гранью подростковых рейтингов и всей этой фигни с популярностью, но я никогда на самом деле не давал ей быть – или не видел ее – выше, хотя и умело притворялся человеком, который может поддержать глубокую беседу и на самом деле хочет узнать и понять, кто она такая, в душе.

Позже я пробовал психоанализ, ходил к психоаналитику, как и практически все тридцатилетние, кто неплохо зарабатывает или обзавелся семьей, или, в общем, получил то, что вроде бы хотел, но по-прежнему не чувствовал себя счастливым. Многие мои знакомые ходили. На самом деле никому это не помогло, хотя все будто стали лучше понимать свои проблемы и узнали полезные термины и концепции того, как общаться друг с другом так, чтобы добиться определенного впечатления. Ну ты понял. Я тогда работал в чикагской компании, занимавшейся региональной рекламой, только что перескочил из медиа-байера в большую консалтинговую фирму и уже в двадцать девять стал арт-директором – поистине, как говорили, «гордость фирмы, далеко пойдет», – но вовсе не стал счастливым, что бы ни значило «счастье», хотя, конечно, никому не признавался, ведь это такое клише – «Слезы клоуна», «Ричард Кори» и т. д., – а круг людей, казавшихся мне важными, глядел на такие клише сухо, косо и презрительно, так что, понятно, я все время пытался показать, что сам такой же сухой и черствый, и всячески зевал, рассматривал ногти и говорил нечто типа: «”Счастлив ли я?” – один из тех вопросов, в которых более-менее содержится ответ», – и т. д. Я вкладывал все время и энергию, чтобы создать впечатление и получить одобрение или признание, к которым потом сам ничего не чувствовал, так как они не имели никакого отношения к тому, кем я был на самом деле, и я сам себе опротивел из-за своей фальши, но поделать как будто ничего не мог. Вот что я перепробовал: EST, поездка на десятискоростном велосипеде до Новой Шотландии и обратно, гипноз, кокаин, крестцово-затылочная хиропрактика, вступление в харизматическую церковь, бег, волонтерская работа для социальной рекламы, классы медитации, масоны, психоанализ, «Ландмарк форум», курс «Мираклс»[30], мастерская по правополушарному рисованию, целибат, коллекционирование, реставрация винтажных «Корветов» и спать с разными девушками каждую ночь два месяца подряд (вымучил тридцать шесть из шестидесяти одной ночи и заработал хламидиоз, о чем рассказал друзьям, делая вид, будто мне стыдно, но втайне ожидая, что большинство впечатлится – чего, под прикрытием множества шуток в мой адрес, думаю, добился, – но большую часть этих двух месяцев я просто чувствовал себя пустышкой и хищником, плюс очень мало спал и на работе просто разваливался – также это период, когда я пробовал кокаин). Кстати говоря, я знаю, что это все скучно, и тебе наверняка уже скучно, но, поверь, будет намного интереснее, когда я дойду до момента, где кончаю жизнь самоубийством и узнаю, что происходит сразу после смерти. Относительно списка – психоанализ был практически самым последним, что я попробовал.

Психоаналитик мне попался нормальный, такой большой мягкий мужик постарше меня, с большими рыжими усами и приятными, как бы неформальными манерами. Не уверен, что хорошо запомнил его живым. Он действительно неплохо умел слушать и проявлял интерес и сочувствие, хоть и несколько отстраненно. Сперва мне казалось, будто я ему не нравлюсь или ему со мной неловко. Вряд ли он привык к пациентам, которые и так уже знали, в чем на самом деле их проблема. Еще он частенько пытался подсадить меня на таблетки. Я наотрез отказался от антидепрессантов – просто не мог представить, как принимаю таблетки, чтобы меньше казаться себе фальшивкой. Я сказал, что даже если они сработают, как понять – это я или таблетки? К тому времени я уже знал, что я фальшивка. Знал, в чем моя проблема. Просто, казалось, не мог остановиться. Помню, на психоанализе первые двадцать или около того сеансов я старался быть открытым и чистосердечным, но на самом деле отгораживался от него или водил за нос, чтобы, в сущности, показать, что я не очередной пациент, который понятия не имеет, в чем его проблема, или совершенно далек от правды о себе. Если свести к сути, я пытался показать, что как минимум не глупее терапевта и что вряд ли он найдет во мне что-то, чего я сам уже не увидел и не обдумал. И все же мне нужна была помощь, и пришел я к нему на самом деле за помощью. Первые пять-шесть месяцев я даже не рассказывал, насколько несчастлив, в основном потому, что не хотел казаться очередным ноющим эгоцентричным яппи, хотя, думаю, на каком-то подсознательном уровне понимал, что глубоко внутри такой я на самом деле и есть.

Что мне понравилось в психоаналитике с самого начала – в его кабинете царил бардак. Повсюду валялись книжки и бумаги, и, чтобы я сел, ему обычно приходилось убирать что-нибудь с кресла. Дивана не было, я сидел в мягком кресле, а он сидел ко мне лицом в протертом офисном, на спинке которого висел такой прямоугольник или накидка, с шариками для массажа спины, как часто бывает у таксистов в машине. Это мне тоже нравилось – и офисное кресло, и то, что оно ему мало (сам он был немаленьким), так что психоаналитику приходилось почти горбиться и упираться ногами в пол, или иногда он закидывал руки за голову и откидывался на спинку так, что задняя часть ужасно скрипела, когда откидывалась. Кажется, есть что-то высокомерное или немного снисходительное, когда во время разговора садятся, скрестив ноги, а офисное кресло так сесть не давало: даже если бы он попытался, уперся бы в подбородок коленкой. И все же он, очевидно, так и не купил себе кресло побольше или поудобнее или не потрудился хотя бы смазать пружины шарнира, чтобы спинка не скрипела, – уверен, будь это мое кресло, меня бы этот шум бесил так, что к концу дня я бы на стенку лез. Все это я заметил почти сразу. Еще маленький кабинет пропитал запах табака для трубки, а это приятный запах, плюс доктор Густафсон никогда не делал заметок и не отвечал вопросами или всякими психоаналитическими клише, из-за чего процесс стал бы слишком мучительным, даже если бы помогал. В целом он производил впечатление приятного, неорганизованного, расслабленного мужика, и все пошло куда лучше, когда я осознал, что он, видимо, так и не будет ничего делать с моими маневрами и попытками предугадать все вопросы, чтобы показать, что ответ мне уже известен, – свои 65 долларов он в любом случае получит, – и наконец раскрылся и рассказал ему о том, что я фальшивка, о чувстве отчуждения (конечно, пришлось использовать это выспренное словечко, но это же тем не менее правда) и понимании, что так я и проживу всю жизнь несчастным. Рассказал, что никого не виню в том, что я фальшивка. Я приемный ребенок, но усыновили меня младенцем, и приемные родители были лучше и приятней большинства известных мне биологических, никогда не кричали, не лупили и не заставляли выбивать 0,400 в лиге Легиона или еще что, и заложили дом второй раз, чтобы отправить меня в элитный вуз, хотя я мог пойти на бюджет в Университет Висконсина в О-Клэре, и т. д. Никто и никогда не делал мне ничего плохого, корнем всех своих бед был я сам. Я был фальшивкой, и мое одиночество – целиком моя вина (конечно, он навострил уши на слове «вина», это термин многозначный), потому что я, похоже, настолько эгоцентричный и фальшивый, что на все смотрю с точки зрения того, как оно повлияет на мнение других обо мне, и того, что мне нужно сделать, лишь бы создать о себе такое впечатление, какое хочется. Я сказал, что знаю, в чем моя проблема, но чего я не могу, так это остановиться. Еще я признался доктору Густафсону, что до этого момента в каком-то смысле дурил его, чтобы он воспринимал меня как умного и самосознающего человека, и сказал, что мне надо было раньше сообразить: развлекаться и выпендриваться в психоанализе – это трата времени и денег, но я как будто не мог ничего поделать, все происходило автоматически. Он выслушал меня до конца и улыбнулся, и тогда я, насколько помню, впервые увидел его улыбку. Не хочу сказать, что он казался человеком угрюмым или без чувства юмора – у него было большое красное дружелюбное лицо и достаточно обходительные манеры, – но тогда он впервые улыбнулся как живой человек за настоящей беседой. Но в то же время я уже сам понял, где подставился, – и, конечно, ровно это он и говорит. «Если я правильно тебя понял, – говорит он, – ты считаешь, что ты, по сути, расчетливый манипулятор, который всегда говорит то, что, по-твоему, вызовет одобрение или сформирует, по-твоему, какое-то нужное тебе впечатление». Я ответил, что это, пожалуй, немного упрощенно, но в основном верно, и он далее сказал, что, как он понимает, я считаю, что оказался в ловушке этого фальшивого бытия и не способен быть до конца открытым и говорить правду вне зависимости от того, выставит это меня в хорошем свете или нет. Я как-то обреченно ответил «да» и что как будто эта фальшивая, расчетливая часть мозга работает все время, словно я постоянно играю со всеми в шахматы и просчитываю, что если я хочу, чтобы они пошли так, то мне надо пойти этак, чтобы они пошли вот так. Он спросил, играл ли я когда-нибудь в шахматы, и я ответил, что в средней школе, но забросил, потому что был в них не так хорош, как хотел, и как же это фрустрирует – я стал хорошим игроком, я понял, насколько сильно надо вкладываться, чтобы стать действительно хорошим, и при этом я был не в состоянии стать действительно хорошим, и т. д. Я выпалил все это разом в надежде отвлечь его от большого прозрения и вопроса, для которого, как я осознал, сам подставился. Но не вышло. Он откинулся в своем скрипучем кресле и для эффекта взял паузу, как будто крепко задумался, – он думал, так покажется, будто сегодня он отработал свои 65 долларов. В паузу всегда входило бессознательное поглаживание усов. Я был вполне уверен, что он скажет нечто вроде «Тогда как же ты смог сделать то, что только что сделал?», другими словами, как я смог откровенно рассказать о своей фальши, если на самом деле был фальшивкой, в смысле, он думал, что подловил меня на каком-то логическом противоречии или парадоксе. А я сам пошел ему навстречу и, наверное, сыграл дурачка, чтобы он все это сказал, – частично оттого, что еще хранил некую надежду, будто он скажет что-то более проницательное или острое, чем я рассчитывал. Но еще частично оттого, что он мне нравился, и нравилось, как он неподдельно доволен и воодушевлен тем, что помогает людям, но при этом старается удержать профессиональный контроль над выражением лица, чтобы восторг больше казался просто типа обходительными манерами и клиническим интересом к моему делу. Его трудно было не полюбить, он, что называется, располагал к себе. В качестве украшения на стене позади его кресла висели две репродукции в рамках: одна Уайета – та самая, где девочка ползет по пшеничному полю к ферме на холме, – другая – натюрморт Сезанна с двумя яблоками в миске (если честно, я понял, что это Сезанн, только потому, что это был постер Института искусств с информацией о выставке Сезанна внизу, под картиной, натюрмортом, который, кстати, странным образом нервировал, потому что в перспективе или стиле было что-то не так, отчего стол казался колченогим, а яблоки – почти квадратными). Репродукции висели, очевидно, для того, чтобы пациентам было на чем остановить взгляд, потому что многие во время разговора любят глазеть по сторонам или рассматривать то, что висит на стенах. Хотя лично мне было несложно бо́льшую часть времени смотреть на доктора Густафсона. У него был талант расслаблять людей, тут не поспоришь. Хотя я не питал иллюзий, что благодаря этой способности он обладает достаточной проницательностью или интеллектуальной мощью, чтобы найти способ на самом деле мне помочь.

Существует простой логический парадокс – я называю его «парадокс фальшивости», – и я более-менее самостоятельно открыл его на курсе математической логики. Помню, это был большой курс для студентов-выпускников, проходивший дважды в неделю в аудитории с профессором за кафедрой, а по пятницам – в небольших дискуссионных группах, которые вел лаборант – всю жизнь, казалось, посвятивший математической логике. (Плюс все, что надо было для пятерки, – сидеть с методичкой, редактором которой был наш препод, и запоминать всякие типологии аргументов, нормальные формы и аксиомы первого порядка, то есть курс был таким же чистым и механическим, как сама логика, – в том смысле, что если вложишь время и усилия, то получишь на выходе хорошую оценку. До парадоксов вроде парадоксов Рассела и Берри и теоремы о неполноте мы дошли только в самом конце семестра, и их не было на экзаменах.) Парадокс фальшивости заключается в том, что чем больше времени и усилий вкладываешь, чтобы казаться впечатляющим и привлекательным для других, тем менее впечатляющим и привлекательным чувствуешь себя сам – то есть ты фальшивка. И чем больше чувствуешь себя фальшивкой, тем сильнее пытаешься создать впечатляющий или приятный образ себя, чтобы другие не догадались, какой ты на самом деле поверхностный и фальшивый. Логически можно предположить, что, как только умный девятнадцатилетний парень узна´ет об этом парадоксе, он тут же перестанет быть фальшивкой и просто будет собой (что бы это ни значило), ведь он догадается, что жизнь фальшивки – это жестокий бесконечный регресс, неизбежно ведущий к страху, одиночеству, отчуждению и т. д. Но тут есть другой парадокс, более высокого порядка, у него нет даже вида или названия – я не перестал, не смог. Открытие первого парадокса в возрасте девятнадцати лет лишь проиллюстрировало мне в красках, каким я был пустым фальшивым человеком как минимум еще с того случая в четыре года, когда я солгал отчиму, потому что как-то осознал во время его вопроса, не я ли разбил вазу, что если скажу, что я, но «сознаюсь» несколько неуклюже, неубедительно, то он мне не поверит и решит, что на самом деле это моя сестра Ферн, биологическая дочь моих приемных родителей, разбила старинную вазу мозеровского стекла, которую мачеха получила по наследству от биологической бабушки и обожала до умопомрачения, плюс это приведет его к мысли или убедит в том, что я добрый, любящий сводный брат, который настолько хотел защитить Ферн (а она мне и на самом деле нравилась) от неприятностей, что готов соврать и принять наказание за нее. Я непонятно объясняю. Все-таки мне было всего четыре, и это осознание пришло ко мне не так, как я только что описал, но скорее в плане чувств, ассоциаций и определенных мысленных вспышек, в которых я видел лица приемных родителей с разными выражениями. Но это так быстро произошло, всего лишь в четыре года, – я выяснил, как создать определенное впечатление, зная, какой эффект произведу на отчима, неубедительно «сознавшись», что это я ударил Ферн по руке, отнял у нее хулахуп, сбежал вниз по лестнице и начал крутить обруч в столовой прямо рядом с сервантом со всеми старинными стеклянными сервизами и статуэтками мачехи, а Ферн, позабыв о руке и хулахупе, испугавшись за вазу и прочую посуду, сбежала по лестнице с криками, напоминая мне о важности правила никогда не играть в столовой… Я понял, что, намеренно солгав неубедительно, могу получить все то же, что, предположительно, дала бы прямая ложь, плюс образ благородного и готового на самопожертвование сына, плюс порадую приемных родителей, потому что они всегда радовались, если их дети как-нибудь проявляли характер, так как не могли не думать, что это благоприятно отражается на их образе воспитателей характеров. Я потому описываю это все так долго, торопливо и неуклюже, что хочу в точности передать воспоминание, как меня внезапно озарило, пока я смотрел на большое доброе лицо отчима с двумя самыми большими осколками мозеровской вазы в руках, который старался казаться сердитей, чем был на самом деле. (Он всегда думал, что самые ценные вещи следует хранить где-нибудь подальше в безопасном месте, тогда как мачеха скорее считала, что какой смысл иметь что-то дорогое, если не можешь поставить это там, где оно будет приносить людям удовольствие.) В голове очень быстро вспыхнуло, как выставить себя в определенном свете и заставить его прийти к определенной мысли. Помни, мне было всего-то четыре. И не буду врать, будто мне стало стыдно – по правде сказать, чувствовал я себя отлично. Я чувствовал себя могучим, умным. Это примерно как смотреть с деталькой в руках на пазл и не понимать, куда в общей картине она подходит или как ее вставить, осматривать все отверстия и внезапно вмиг увидеть, безо всякой причины, которую можно объяснить словами, что если определенным образом детальку повернуть, то она подойдет, и она подходит, и, может, лучший способ все объяснить – сравнить с этим крошечным мигом, когда вдруг чувствуешь, что ты связан с чем-то большим и куда более цельным, как деталька в пазле. Единственное, что я упустил и не предвидел, – реакцию Ферн на то, что ее обвинили за вазу и что ее наказали, и потом еще больше наказали, когда она продолжала отпираться, что играла в столовой, а приемные родители стояли на том, что их куда больше расстраивает и разочаровывает ее ложь, нежели ваза, которая, по их словам, всего лишь материальный объект и не настолько критически важна в общей картине мира. (Приемные родители так и говорили – они были приверженцами высоких идеалов и ценностей, гуманистами. Их главным идеалом была абсолютная честность в семейных отношениях, а ложь в их родительском представлении считалась худшим, самым разочаровывающим проступком. Кстати, как правило, они воспитывали Ферн чуть жестче, чем меня, но и это исходило из их ценностей. Для них была важна справедливость и чтобы я чувствовал, что я такой же их настоящий ребенок, как и Ферн, так что я жил, окруженный максимальной опекой и любовью, но иногда из-за чувства справедливости они немного перегибали палку, если дело доходило до дисциплины.) В общем, Ферн теперь считали лгуньей, хотя это было не так и наверняка задело ее больше, чем само наказание. Ей тогда было всего пять. Ужасно ведь, когда тебя считают фальшивкой или когда ты уверен, что тебя считают фальшивкой или лжецом. Возможно, одно из самых худших ощущений в мире. И хотя я никогда ничего такого не испытывал, уверен, что вдвойне ужасней, когда говоришь правду, а тебе не верят. Не думаю, что Ферн забыла этот случай, хоть потом мы никогда его не вспоминали, не считая одной скрытой ремарки, которую она однажды бросила через плечо, когда мы оба учились в средней школе, поспорили о чем-то, и Ферн вылетела из дома, хлопнув дверью. Она была классическим проблемным подростком – курение, макияж, посредственные оценки, свидания с парнями старше себя и т. д., – тогда как я был гордостью семьи, учился на невероятный средний балл, играл за университетскую команду и т. д. Можно сказать, на поверхности я выглядел и вел себя намного лучше, чем Ферн, – впрочем, в конце концов она угомонилась, поступила в колледж и теперь живет нормально. А еще она одна из самых веселых людей в мире: у нее очень сухой, тонкий юмор – она мне очень нравится. Суть в том, что так я стал фальшивкой, хотя нельзя сказать, что случай с разбитой вазой стал истоком или причиной моей фальши, или какой-то детской травмой, которую я не смог пережить и которую надо излечить психоанализом. Фальшь всегда была во мне – так же, как детальку пазла, говоря объективно, можно считать истинной деталькой пазла даже до того, как найдешь, куда ее вставить. Какое-то время я думал, что, может, один из моих биологических родителей был фальшивкой или оба несли какой-то ген фальши или что-то такое, и я его унаследовал, – но ведь это тупик, наверняка никогда не узнаешь. А если и узнаешь, какая разница? Я все равно фальшивка, все равно я один на один со своим несчастьем.

Еще раз – я понимаю, что излагаю неуклюже, но суть в том, что все это и даже больше вспыхнуло у меня в голове именно в момент маленькой драматической паузы, которую позволил себе доктор Густафсон прежде, чем заявил свой великий апагогический аргумент, что я не могу быть полной фальшивкой, если только что сделал шаг и только что признал свою фальшивость. Я понимаю, что ты не хуже меня знаешь, как быстро в голове проносятся мысли и ассоциации. Можно сидеть посреди креативного собрания на работе или еще где, и всего лишь в короткие паузы, пока все просматривают свои заметки и ждут следующую презентацию, в голове пролетит столько материала, что всей этой встречи не хватит, чтобы облечь в слова секундное наводнение мыслей. Это еще один парадокс: многие из большинства самых важных впечатлений и мыслей в жизни человека – те, что вспыхивают в голове так быстро, что само слово «быстро» к ним не подходит: они так отличаются от последовательного времени, по которому мы живем, или даже вне его, и имеют так мало отношения к как бы линейному, пословному английскому языку, на котором мы друг с другом общаемся, что лишь озвучить содержание вспышки мыслей, ассоциаций и т. д. одной доли секунды легко займет целую жизнь – и все же мы по-прежнему пытаемся пользоваться английским (или какой там язык для нас родной, само собой разумеется), чтобы пытаться передать другим, что мы думаем, и узнать, что думают они, тогда как в глубине души каждый знает, что это спектакль и все его разыгрывают просто для галочки. То, что происходит внутри, – слишком быстро, огромно и перепутано, чтобы слова могли хотя бы едва обрисовать очертания наименьшей частички любого данного мгновения. Кстати говоря, внутренняя головная скорость – или как это назвать – идей, воспоминаний, осознаний, эмоций и т. п. становится еще быстрее – экспоненциально быстрее, невообразимо быстрее, – когда умираешь, то есть в эту исчезающе крошечную наносекунду между технической смертью и чем-то дальше, так что на самом деле клише о том, будто у людей, когда они умирают, вся жизнь вспыхивает перед глазами, не так уж далеко от истины – хотя «вся жизнь» здесь на самом деле не что-то последовательное, когда сперва родился, потом в колыбели, потом на базе на игре Легиона и т. д., а то оказывается, что, когда люди говорят «вся моя жизнь», они имеют в виду дискретную хронологическую последовательность моментов, которые они складывают и зовут жизнью. На самом деле все не так. Лучшее, что приходит в голову для описания, – все это происходит сразу, но при этом «сразу» не означает некий конечный момент последовательного времени, как мы представляем время при жизни, плюс то, что на самом деле означает «моя жизнь», даже не близко к тому, что имеем в виду мы, когда говорим «моя жизнь». Слова и хронологическое время уже на элементарном уровне создают путаницу в понимании того, что происходит на самом деле. И все же при этом английский язык – все, что у нас есть, только с его помощью мы понимаем остальных или пытаемся построить с ними что-то большее, значительное и истинное – вот очередной парадокс. Доктор Густафсон – которого я снова повстречал много позже и обнаружил, что он больше не имеет ничего общего с крупным рыхлым подавленным мужиком, откинувшимся на спинку кресла с шариками в кабинете в Ривер-Форесте уже тогда с раком толстой кишки, о чем сам еще не знает, не считая того, что в последнее время, когда он в туалете, ему как-то нехорошо, и если все будет продолжаться такими темпами, то придется записаться на прием к терапевту, – доктор Джи позже скажет, что весь феномен «вся жизнь вспыхнула перед глазами перед смертью» – скорее, как верхушка айсберга на поверхности океана: то есть только в тот момент, когда начинаешь погружаться и сползать, осознаешь, что вокруг вообще-то есть океан. Когда ты наверху в виде верхушки, еще можно говорить и вести себя так, будто понимаешь, что ты всего лишь верхушка айсберга, но в глубине души ты все равно не веришь, что океан есть на самом деле. Почти невозможно поверить. Или как листик, который не верит в дерево, на котором растет, и т. д. С чем угодно можно сравнить.

И, конечно, ты все это время наверняка замечал словно бы центральный, всеобъемлющий парадокс: то есть я постоянно повторяю, что слова на самом деле не могут ничего передать и время на самом деле не идет по прямой линии, но тебе, чтобы это понять, приходится слушать сперва первое слово, а потом каждое последующее в хронологическом порядке, так что, если я утверждаю, что слова и последовательное время тут не играют роли, ты спросишь, зачем мы вообще тогда сидим в этой машине, пользуемся словами и отнимаем у тебя все более драгоценное время, то есть не противоречу ли я себе логически с самого начала. Не говоря уже о том, что я, вполне может быть, вру и не краснею – если я на самом деле себя убил, как ты вообще можешь меня слышать? То есть – я фальшивка. Но это ничего, на самом деле неважно, что ты думаешь. В смысле, может, тебе и важно, или ты думаешь, что важно, – я не это имею в виду под «неважно». Я имею в виду, на самом деле неважно, что ты думаешь обо мне, потому что, несмотря на видимость, эта история на самом деле не обо мне. Я только пытаюсь набросать небольшую частичку своей жизни перед смертью и как минимум почему я решил умереть, чтобы ты как минимум представлял, почему то, что случится потом, случилось, и почему это повлияло на того, о ком вся эта история на самом деле. То есть все это как аннотация или вроде как вступление, задуманное как очень короткий набросок… но, конечно, сам видишь, сколько времени и английского нужно, чтобы сказать хотя бы это. Забавно, если задуматься, как нам неловко и сложно передать хотя бы малейшую ерунду. Сколько вообще, по-твоему, времени уже прошло?

Одна из причин, почему из доктора Густафсона получился бы ужасный игрок в покер или фальшивка, – когда бы он ни думал, что в психоанализе настал переломный момент, он всегда театрально откидывался в офисном кресле, которое громко скрипело, а его ноги вытягивались и привставали на каблуках, так что было видно подошвы, – хотя он и умел притвориться, что так ему удобно и привычно для тела, будто так ему больше нравится думать. Весь этот процесс одновременно выглядел и немного наигранным, и все же почему-то располагал к себе. У Ферн, кстати говоря, рыжеватые волосы, слегка асимметричные зеленые глаза – ради такого зеленого покупают цветные линзы – и какая-то ведьмовская привлекательность. Во всяком случае, мне она нравится. Она выросла очень уравновешенной, остроумной, самодостаточной женщиной, с, может, лишь легким оттенком аромата одиночества, который витает вокруг всех незамужних женщин тридцати лет. Но, конечно, мы все одиноки. Это все знают, это почти клише. Так что еще один слой моей сущностной фальшивости в том, что я лгал себе, будто мое одиночество особенное, что это исключительно моя вина, ведь я какой-то особенно фальшивый и поверхностный. Но тут нет ничего особенного, мы все такие. В точности. Мертвый или живой, но доктор Густафсон знал об этом побольше моего, так что он заговорил с будто бы неподдельным авторитетом и удовольствием (пожалуй, даже немного надменно, учитывая, насколько это очевидно), когда сказал: «Но если ты фундаментально фальшивый манипулятор, неспособный честно говорить о том, кто ты на самом деле, Нил, – (Нил – так меня зовут, так было записано в свидетельстве о рождении, когда меня усыновили), – то как же ты смог только что отбросить пикировки и манипуляции и быть со мной честным секунду назад, – (а прошла всего лишь секунда, несмотря на весь английский, потраченный на частичное содержимое моей головы в крошечный интервал между тогда и сейчас), – о том, кто ты на самом деле?» В общем, оказалось, я совершенно верно предугадал, каким будет его великое логическое прозрение. И хотя я уже какое-то время ему подыгрывал, чтобы не топтать его розовые очки, внутри я чувствовал себя довольно уныло, ведь теперь я знал, что он будет таким же податливым и доверчивым, как все остальные, у него даже близко нет той огневой мощи, что подарила бы мне надежду выбраться из ловушки фальши и несчастья, которую я сам для себя построил. Потому что на самом деле, в действительности, мое признание в том, что я фальшивка и что я в предыдущие недели тратил время на пикировки, чтобы манипуляциями добиться образа исключительного и проницательного человека, само по себе являлось манипулятивным. Было довольно очевидно, что доктор Густафсон, чтобы его частная практика выживала, не мог быть совершенно тупым или зашоренным относительно других людей, так что казалось разумным предположить, что он заметит мои постоянные маневры и выпендреж в первые недели психоанализа и, значит, придет к каким-то заключениям о моем, видимо, отчаянном желании произвести на него определенное впечатление, и – хотя нельзя быть до конца уверенным – значит, существовала немаленькая вероятность, что он сочтет меня пустым, неуверенным в себе человеком, который всю жизнь пытается впечатлить других и манипулировать их представлением о себе, чтобы компенсировать внутреннюю пустоту. Ведь, в конце концов, не сказать, что это невероятно редкий или малоизвестный тип личности. Поэтому то, что я предпочел быть якобы «честным» и диагностировать вслух себя же, на самом деле было очередным шагом в моей кампании по убеждению доктора Густафсона в том, что я уникально проницательный и самосознающий пациент и невелики шансы, что он увидит или диагностирует во мне то, о чем я сам бы уже не знал и не обратил бы в собственное тактическое преимущество в смысле создания какого-либо образа или впечатления о себе, которое я хотел ему передать. И получается, его великое предположительное прозрение – чей главный мнимый тезис заключался в том, что моя фальшь не так радикальна и безнадежна, как я заявляю, раз моя способность быть с ним честным хотя бы в этом логически противоречила заявлению о неспособности быть честным, – на самом деле несло в себе больший, невысказанный тезис, будто он мог разглядеть в моем характере то, чего я сам не видел или неправильно интерпретировал, и значит, в состоянии помочь мне выбраться из ловушки, указав на несоответствия моего представления о себе как о полной фальшивке. Но тот факт, что его прозрение, которому он так радовался и наслаждался про себя, было не только очевидным и неглубоким, но и неверным, – он удручал, как всегда удручает, когда понимаешь, что можешь кем-нибудь легко манипулировать. Естественное следствие из парадокса фальшивости в том, что ты одновременно и хочешь одурачить всех на своем пути, и всегда надеешься, что встретишь соперника или равного себе, кого нельзя одурачить. Но ведь психоанализ был чем-то вроде последней соломинки – я упоминал, что уже перепробовал множество самых разных занятий, которые не помогли. Так что вообще-то «удручал» – это грубое преуменьшение. Плюс, конечно, тот очевидный факт, что я платил ему за помощь в спасении из ловушки, а он сейчас показал, что ему не хватает интеллектуальной огневой мощи. Так что теперь я задумался о том, зачем мне тратить время и деньги, дважды в неделю ездить в Ривер-Форест, только чтобы пудрить психоаналитику мозги, ведь он все равно ничего не поймет и будет думать, что я действительно не такая фальшивка, как сам считаю, и что его психоанализ постепенно помогает мне это увидеть. То есть, вероятно, он в итоге получит больше меня, для меня-то это будет рутинная фальшь.

Впрочем, каким бы мой набросок ни был утомительным, ты, по-моему, как минимум уловил, что творилось у меня в голове. Хотя бы видишь, какое это изнуряющее и солипсическое существование. А я так всю жизнь прожил – как минимум, насколько помню, с четырех лет. Конечно, это к тому же на самом деле идиотское и эгоистичное существование – ты это, конечно, видишь. Вот почему самый глубокий, наиглавнейший и невысказанный тезис прозрения психоаналитика – а именно: то, кем и чем я себя считал, на самом деле вовсе не я, – который я полагал неверным, на самом деле был верным, хотя и не по тем причинам, почему доктор Густафсон был в этом уверен, откинувшись в кресле и приглаживая пышные усы большим и указательным пальцами, пока я играл дурачка и позволял ему думать, будто он объясняет мне противоречие, которое я сам, без его помощи, не понимал.

На последующих сеансах я нашел еще один способ прикидываться дурачком – начал протестовать против его оптимистичного диагноза (даже невпопад, так как все равно к тому времени я махнул рукой на доктора Густафсона и начал обдумывать различные способы убить себя безболезненно и чисто, чтобы не вызвать отвращение у того, кто меня найдет), перечислял разные проявления моей фальши, которые были, даже когда я хотел достичь неподдельной и непросчитанной целостности. Избавлю тебя от повторения всего списка. Я просто дошел в рассказах до детства (психоаналитики это любят) и выложил все. Отчасти мне было любопытно, сколько он выдержит. Например, я рассказал, как перестал искренне любить бейсбол, любить запах травы и далеких разбрызгивателей или ощущение ударов кулаком по ладони и крики «Эй, бэттербэттер», и низкое распухшее красное солнце в начале игры против дуговых ламп, которые с лязгом включались в мерцающих сумерках последних иннингов, и пар, и чистый запах гари при глажке формы Легиона, или чувство скольжения во время подката к базе и картину, как вокруг оседает поднятая пыль или как родители в шортах и резиновых шлепках ставили у корта раскладные кресла и пенопластовые холодильники, как детишки цеплялись пальцами за проволочную сетку вокруг поля или бегали за фолами. Запах крема после бритья и пота судьи, небольшой веник, с которым он наклонялся обмахивать базы. В основном чувство, когда выходишь на базу и знаешь, что возможно все, – чувство, как будто высоко в груди пышет солнце. И как только примерно к четырнадцати все это исчезло и превратилось в тревогу из-за средних показателей и получится ли опять попасть в городскую сборную, или как я настолько переживал, что все запорю, что мне даже перестало нравиться гладить форму перед играми, ведь из-за этого было слишком много времени на размышления, пока стоишь и так себя накручиваешь, ведь вечером должен сыграть отлично, что даже больше не замечаешь тихих хихикающих вздохов утюга или неповторимого запаха пара, когда нажимаешь кнопку парогенератора. Как я вот таким вот образом испортил все лучшие моменты. Как иногда казалось, будто я сплю и все это ненастоящее, и однажды ни с того ни с сего я, может, вдруг проснусь на ходу. Частично из-за этого я, например, вступил в харизматическую церковь в Нейпервилле – чтобы духовно пробудиться, а не жить в тумане фальши. «Истина сделает вас свободными» – Библия. Беверли-Элизабет Слейн любила называть этот период моей фазой «чокнутого фанатика». И кажется, харизматическая церковь на самом деле помогла многим прихожанам и верующим, которых я встречал. Они были скромные, набожные и великодушные, без устали отдавались активному служению церкви, даже не думая о награде, и жертвовали время и ресурсы на церковную кампанию по постройке нового алтаря с гигантским крестом из толстого стекла, чья поперечина светилась бы и была наполнена газированной водой, где плавают разные виды красивых рыб. (Рыба – известный символ Христа среди харизматиков. Более того, многие из нас, самые преданные и активные в церкви, даже клеили на бамперы машин стикеры без слов и без всего, только с простыми линиями в виде контура рыбы, – это отсутствие показушничества казалось мне неподдельным и солидным.) Но на самом деле, если честно, я очень быстро превратился из человека, который пришел, чтобы пробудиться и перестать быть фальшивкой, в человека, который так жаждал впечатлить паству своей набожностью и активностью, что даже добровольно взял на себя сбор средств и ни разу не пропустил ни единого собрания, и участвовал в двух разных комитетах по координации сбора средств на новый аквариумный алтарь, и решал, какое именно оборудование и рыбы нужны для поперечины. Плюс часто был тем парнем в первом ряду, чей голос в ответах звучал громче всех и кто наиболее вдохновенно размахивал обеими руками, чтобы показать, как в меня вошел Дух, и впадал в религиозный экстаз и говорил языками неземными – в основном состоящими из звуков «дэ» и «гэ», – не считая только того, что на самом деле же нет, не вошел, ведь на самом деле я притворялся, что говорю языками, только потому, что все остальные прихожане вокруг говорили языками и в них входил Дух, так что в припадке воодушевления я мог провести даже себя и поверить, будто внутри меня на самом деле пребывал Дух и что я говорил языками, тогда как в реальности я просто снова и снова выкрикивал: «Дагга мага ургл дургл». (Другими словами, так жаждал увидеть себя истинно перерожденным, что даже убедил себя, будто этот лепет был настоящим языком – каким-то образом не таким фальшивым, как простой английский, в выражении чувства, когда внутри меня джаггернаутом проносился Святой Дух.) Это длилось около четырех месяцев. Не говоря уже о том, как я падал на спину всякий раз, когда пастор Стив проходил вдоль ряда и толкал прихожан и в том числе меня, ладонью в лоб, – но падал специально, а не будучи пораженным Духом, как люди по бокам (один из которых, по правде, потерял сознание и его приводили в чувства солями). Только однажды вечером, выйдя после вечерни в среду на парковку, я вдруг испытал вспышку самосознания, или ясности, или как это назвать, когда внезапно перестал дурить себя и понял, что все эти месяцы в церкви я тоже был фальшивкой, и на самом деле говорил и делал все это только потому, что так же делали настоящие прихожане, а мне хотелось, чтобы все поверили в мою искренность. Меня это просто ошеломило, так живо я увидел, как сам себя обманывал. Открывшаяся правда заключалась в том, что в церкви я стал фальшивкой еще больше, притворяясь заново родившимся настоящим человеком, чем до того, как дьякон и миссис Хальберштадт на миссионерском обходе впервые ни с того ни с сего позвонили мне в дверь и уговорили попробовать. Потому что до церкви я хотя бы себя не дурил – я знал, что был фальшивкой как минимум с девятнадцати лет, но хотя бы мог это признать и встретиться с фальшью лицом к лицу, а не открыто врать себе в лицо, что был чем-то, чем я не был.

Все это было представлено в контексте очень долгой псевдодискуссии о фальши с доктором Густафсоном, передавать которую в деталях заняло бы слишком много времени, так что я просто привожу самые яркие примеры. У нас с доктором Джи это вышло, скорее, в форме затянувшихся многосеансовых качелей мнений о том, был я или не был полной фальшивкой, пока я все больше и больше чувствовал к себе отвращение за то, что вообще ему подыгрываю. К этому моменту психоанализа я практически уверился в том, что мой доктор – идиот, ну или по крайней мере очень ограничен в возможностях увидеть, что на самом деле происходит у людей в голове. (Не стоит забывать и про вопиющую проблему его усов и как он с ними всегда поигрывал.) По существу, он видел то, что хотел увидеть, – а это такой тип человека, которого я могу перекусить на обед в плане создания любых образов и представлений о себе, каких захочется. К примеру, я рассказал ему о том периоде, когда занимался бегом, и не мог не ускорить шаг и не двигать руками энергичней каждый раз, когда кто-то проезжал мимо или смотрел со двора, так что все закончилось костными шпорами и в итоге пришлось опять-таки сдаться. Или потратил минимум два-три сеанса на пример с вводными курсами медитации в Общественном центре Даунерс-Гроува, куда меня уговорила пойти Мелисса Беттс из Сеттлмена, округ Дорн, где с помощью чистой силы воли я всегда заставлял себя оставаться полностью неподвижным в позе со скрещенными ногами и идеально прямой спиной еще долго после того, как другие ученики сдавались и падали на коврики в судорогах и хватаясь за головы. С первой же встречи – несмотря на то что маленький смуглый инструктор дал нам для начала планку только в десять минут покоя, потому что разум большинства людей с Запада не может выдержать и пары минут покоя и концентрации мыслей без того, чтобы они не почувствовали себя настолько неприкаянными и нервными, что тут же ломаются, – я оставался абсолютно неподвижен и сфокусирован на вдыхании праны диафрагмой дольше всех, иногда даже полчаса, хотя колени и нижняя часть спины просто горели и казалось, что по рукам ползают и из затылка вылетают целые рои насекомых, – и мастер Гурприт, хотя и сохранял непроницаемое выражение лица, низко и как будто с уважением поклонился мне и сказал, что я сидел почти как живая статуя в покое разума и что он впечатлен. Проблема в том, что мы должны были продолжать медитацию и сами по себе дома, вне занятий, и когда я пробовал один, то не мог усидеть и следить за дыханием больше пары минут, сразу чувствовал, что готов из кожи вон вылезти, и бросал. Я только тогда мог сидеть, казаться тихим и сконцентрированным, выдерживать невероятно беспокойные и ужасные ощущения, когда мы были все вместе на занятии – то есть только тогда, когда мог произвести впечатление на других. И даже на занятии, сказать по правде, я часто концентрировался не столько на том, чтобы следить за праной, сколько на том, чтобы оставаться неподвижным и в правильной позе и сохранять на лице глубоко умиротворенное, медитативное выражение на случай, если кто-то будет жульничать, откроет глаза и оглядится, плюс чтобы убедиться, что мастер Гурприт будет и дальше считать меня исключительным и называть тем, что уже стало моим прозвищем на занятиях, – а именно статуей.

Наконец на нескольких последних уроках, когда мастер Гурприт велел нам сидеть в покое и сфокусированными столько, сколько мы хотим сами, и потом ждал почти час, пока наконец не бил в маленький колокольчик серебряной штучкой, чтобы обозначить конец периода медитации, весь час смогли просидеть неподвижно и сфокусированными только я и невероятно тощая бледная девушка со скамейкой для медитации, которую она приносила на занятия с собой, хотя несколько раз у меня так все сводило от судорог, неприкаянности и ощущения, словно яркое синее пламя взбиралось по спине и невидимо выстреливало из затылка, пока за веками вновь и вновь взрывались разноцветные пузыри, что мне казалось, я сейчас заору, вскочу и выпрыгну головой в окно. И в конце курса, когда была возможность записаться на следующие занятия, под названием «Углубление практики», мастер Гурприт подарил нескольким из нас разные почетные сертификаты, и на моем были имя, дата и черным каллиграфическим почерком подписано: «ЧЕМПИОН-МЕДИТАТОР, САМЫЙ ВПЕЧАТЛЯЮЩИЙ ЗАПАДНЫЙ УЧЕНИК, СТАТУЯ». Только когда я наконец уснул той ночью (я наконец пришел к какому-то компромиссу и убедил себя, что занимаюсь медитацией дома по ночам, когда ложусь и фокусируюсь на дыхании, пока не усну, и оказалось, что это просто феноменальное средство от бессонницы), только когда уснул, я увидел сон о статуе в городском парке и осознал, что мастер Гурприт, судя по всему, все это время видел меня насквозь и что сертификат на самом деле был тонким упреком или шуткой в мой адрес. То есть он давал мне знать: он в курсе, что я фальшивка и даже близко не смог успокоить непрерывное коварство своего разума, ищущее, как бы впечатлить других, вместо того чтобы достичь покоя и отдать должное истинной внутренней сущности. (Конечно, чего он, похоже, не прозрел, – так это что в реальности у меня, похоже, не было никакой истинной внутренней сущности, и чем сильнее я старался быть неподдельным, тем более пустым и фальшивым в итоге себя чувствовал, о чем я никому не рассказывал до попытки психоанализа с доктором Густафсоном.) Во сне я был в городском парке в Авроре, рядом с памятником танку «Першинг» у башни с часами, и вырезал во сне огромнейшую мраморную или гранитную статую себя с помощью большого железного долота и кувалды размером с такую, которой надо бить на карнавалах, чтобы на здоровой термометровой штуковине зазвенел звонок, и когда статуя в итоге закончена, я ставлю ее на большую эстраду или помост и трачу все время, полируя ее, отгоняя птиц, чтобы они не садились и не делали на ней свои дела, убирая мусор и вычесывая траву вокруг помоста. И так во сне передо мной проносится вся жизнь, солнце и луна снова и снова мотаются по небу туда-сюда, как дворники на автомобиле, и я как будто не сплю, не ем и не принимаю душ (сон проходил во времени сна в противоположность времени пробуждения, то есть хронологическому), то есть я обречен всю жизнь быть лишь хранителем статуи. Я не говорю, что это тонко или сложно для расшифровки. Мимо проходили все, от Ферн, мастера Гурприта, анорексичной девушки с собственной скамейкой и Джинджер Мэнли до парней из фирмы и некоторых представителей СМИ, у кого мы покупали эфирное время (я тогда еще работал медиабайером), кое-кто по нескольку раз – в один момент Мелисса Беттс и ее новый жених даже расстелили плед и устроили в тени статуи как бы небольшой пикник, – но никто из них на меня даже не взглянул и слова не сказал. Очевидно, это был очередной сон о фальшивости, как тот, где я, предположительно, известная поп-звезда на сцене, но все, что делаю, – пою под фонограмму старых пластинок Mamas and Papas, оставшихся от моих приемных родителей, которые проигрывает патефон у сцены, и кто-то, на чьем лице я никак не могу сосредоточиться, постоянно подносит руку к пластинке, будто хочет ее промотать или поцарапать, и от этого сна у меня были мурашки по телу. Эти сны очевидны – предупреждения от подсознания, что я поверхностный и фальшивый, и только вопрос времени, когда моему спектаклю придет конец. Еще одной драгоценной реликвией мачехи были серебряные карманные часы ее дедушки по материнской линии с фразой на латыни RESPICE FINEM, выгравированной на внутренней стороне крышки. Только когда она умерла и отчим сказал, что она хотела оставить их мне, я додумался посмотреть перевод, после чего у меня снова побежали мурашки по коже, как в случае с сертификатом мастера Гурприта. Большая часть кошмарности сна о статуе была связана с тем, как солнце болталось по небу туда-сюда, как на качелях, и скоростью, с которой там, в парке, пролетала вся моя жизнь. Также очевидно, что подсознание просвещало меня относительно того, что все это время инструктор по медитации видел меня насквозь, от чего мне было слишком стыдно даже сходить забрать плату за курс «Углубления практики», куда я ни за что не мог прийти, хоть и фантазировал одновременно с этим, как мастер Гурприт станет моим ментором или гуру и при помощи всевозможных непостижимых восточных техник покажет, как домедитировать до истинного «я»…

…И т. д., и т. п. Избавлю тебя от новых примеров – скажем, избавлю от буквально бесчисленных примеров фальши с девушками – с дамами, как они любят себя называть, – почти во всех любовных отношениях, которые у меня были, или почти невероятного количества фальши и расчета, вложенных в карьеру, – не просто в плане манипуляции потребителем и манипуляции клиентом, чтобы он поверил, будто идеи твоего агентства самые лучшие для манипуляции потребителем, но и в самой внутриофисной политике: например, предугадать, во что твои начальники хотят верить (в том числе их веру в то, что они умнее тебя и что поэтому они твои начальники), и затем предоставить то, что они хотят, но при этом так тонко, чтобы тебя посчитали не подхалимом или подпевалой (кого, как они верят, им не хочется видеть в подчинении), а реалистичным и независимым работником, который время от времени отдает должное интеллекту и творческой огневой мощи своих начальников, и т. д. Все агентство было одним сплошным балетом фальши и манипуляции представлением людей о твоей способности манипулировать представлениями – настоящий зал зеркал. И я был в этом хорош, помни, я там процветал.

Доктор Густафсон так часто трогал и поглаживал усы, что было ясно: он этого не осознавал и, по сути, подсознательно успокаивал себя, что они еще на месте. Не самый тонкий показатель неуверенности в себе, ведь волосы на лице известны как вторичные половые признаки, то есть на самом деле он подсознательно себя успокаивал, что на месте именно они, если ты меня понимаешь. Вот почему я на самом деле не удивился, когда он захотел, чтобы общее направление психоанализа включало проблемы маскулинности и то, как я понимаю свою маскулинность (иными словами, мое «мужское достоинство»). Еще это все объясняло: от картин на стене с потерянной ползущей женщиной и двумя предметами, похожими на деформированные тестикулы, до небольших африканских или индийских барабанов и фигурок с (иногда) преувеличенными сексуальными признаками на полке над его столом, плюс трубку, необязательно большой размер обручального кольца, какой-то даже нарочитый мальчишеский беспорядок в самом кабинете. Было в целом очевидно, что доктор Густафсон подсознательно пытался спрятать и успокоить себя насчет серьезных сексуальных комплексов и, возможно, даже неопределенностей гомосексуального характера, и одним из очевидных способов было проецировать свои комплексы на пациентов и заставлять их верить, что культура Америки с раннего возраста промывает мужчинам мозги с уникальной жестокостью и отчуждением всевозможными вредными убеждениями и суевериями о том, что значит быть так называемым настоящим мужчиной, такими, как «соревновательность, а не сотрудничество», «победа любой ценой», доминирование над другими благодаря воле или интеллекту, привычками демонстрировать силу, не показывать настоящие эмоции, зависеть от мнения других о твоей мужественности, чтобы убедить в ней себя, видеть собственную ценность лишь с точки зрения достижений, быть одержимым карьерой или доходом, чувствовать, будто тебя постоянно судят или видят, и т. д. Этот момент в психоанализе наступил поздно, после, кажется, бесконечного периода, когда после каждого примера моей фальши он бурно поздравлял меня с тем, что я честно открыл то, что считал постыдными примерами фальши, и утверждал, что это доказывает, будто у меня куда больше способностей быть неподдельным, чем я (оказывается, из-за неуверенности в себе или мужских страхов) сам предполагал. Плюс даже не кажется совпадением, что рак, который уже тогда в нем затаился, находился в толстой кишке – таком постыдном, грязном, тайном месте рядом с прямой кишкой, – в том смысле, что когда прямая или толстая кишка дают «тайный приют чужеродному приросту» – это вопиющий символ одновременно и гомосексуальности, и подавляющего убеждения, что открытое признание этого равно болезни и смерти. Можешь поверить, мы с доктором Густафсоном посмеялись над этим, когда оба умерли и оказались вне линейного времени и в процессе драматических перемен. («Вне времени» – кстати говоря, не просто фигура речи.) К этому времени я играл с ним на сеансах, как кошка с раненой пташкой. Если бы у меня на самом деле был хоть грамм самоуважения, я бы тут же прекратил, отправился бы в Общественный центр Даунерс-Гроува и бухнулся на колени перед мастером Гурпритом, ведь кроме, может, одной-двух девушек, с которыми я встречался, он единственный, кто смог разглядеть во мне ядро фальши, плюс его окольный и очень сухой способ указать на это выдал какое-то безмятежное безразличие к тому, понял я, что он видел меня насквозь, или нет, и это мне показалось невероятно впечатляющим и неподдельным – мастер Гурприт был тем, кому, как говорится, нечего доказывать. Но я не смог, и вместо этого более-менее дурил себя и ходил к доктору Джи дважды в неделю почти девять месяцев (ближе к концу – только раз в неделю, потому что к этому времени рак уже диагностировали и он каждый вторник и четверг ложился на лучевую терапию) и говорил себе, что хотя бы пытаюсь найти место, где мне помогут обрести путь к неподдельности и прекратить манипуляции окружающими, чтобы те видели мою «статую» возвышенной и впечатляющей, и т. д.

Впрочем, не совсем правда, что аналитику совершенно нечего было сказать или что он не предоставлял иногда полезные модели или точки зрения на основную проблему. Например, оказалось, что одна из его основных рабочих предпосылок – что для человека в мире на самом деле существуют только два основных, фундаментальных ориентира, (1) любовь и (2) страх, и что они не могут сосуществовать (или, в категориях логики, что их области исчерпывающие и взаимоисключающие, или что их массивы не пересекаются, но их союз содержит все возможные элементы, или что:

то есть, иными словами, что каждый день своей жизни мы тратим на службу тому или иному из этих господ, и что «Нельзя служить двум господам» – снова Библия, – и что одна из худших проблем концепции соревновательной, ориентированной на достижения маскулинности, которую Америка якобы прошивает в мужчинах, в том, что она вызывает более-менее константное состояние страха, а неподдельная любовь, в свою очередь, стремится к нулю. В смысле то, что заменяет у американских мужчин любовь, обычно лишь потребность в определенном отношении, то есть современные мужчины так боятся «не подходить принятой мерке» (слова доктора Джи, с очевидно незапланированным каламбуром), что им приходится тратить все свое время на «валидность» своей маскулинности (также термин из формальной логики), чтобы снизить неуверенность в себе, отчего неподдельная любовь стремится к нулю. Хотя казалось немного упрощенным видеть такой страх исключительно мужской проблемой (посмотрите как-нибудь на девушку на весах), выяснилось, что доктор Густафсон со своей концепцией двух господ был недалек от истины – хотя и не в том смысле, как считал он, еще живой и запутавшийся насчет собственной истинной личности, – и, даже хотя я подыгрывал, притворяясь, что спорю или не вполне понимаю, к чему он ведет, благодаря этой идее меня вдруг озарило, что, возможно, настоящим корнем моей проблемы была не фальшивость, но лежащая в самой основе неспособность неподдельно любить, даже искренне любить приемных родителей, или Ферн, или Мелиссу Беттс, или Джинджер Мэнли из школы «Аврора Вест» в 1979-м, которая часто казалась мне единственной девушкой, кого я по-настоящему любил, хотя и тут подходила идея фикс доктора Джи о том, что из-за промывки мозгов любовь у мужчин в итоге приравнивается к достижению или завоеванию. Простая правда в том, что Джинджер Мэнли была первой девушкой, с которой я впервые прошел весь путь до конца, и бо́льшая часть моих нежных чувств были на самом деле лишь ностальгией по ощущению необъятной космической валидации, нахлынувшему на меня, когда она наконец позволила снять до конца ее джинсы и поместить мое так называемое «мужское достоинство» в нее, и т. д. Нет же большего клише, чем потерять девственность и позже обрести ретроспективную нежность к девушке, которая принимала в этом непосредственное участие. Или то, что говорила Беверли-Элизабет Слейн – научная сотрудница, с кем я иногда встречался после работы еще в бытность медиабайером и с кем до самого конца у меня был неразрешимый конфликт, о чем я, кажется, никогда не рассказывал доктору Джи в беседах о фальши – вероятно, потому, что она попала почти в яблочко. До самого разрыва она сравнивала меня с каким-то ультрадорогим новейшим медицинским или диагностическим прибором, который может за один быстрый скан распознать в тебе больше, чем ты сам когда-либо о себе знал, – но прибору ты неинтересен, для него ты лишь последовательность процессов и кодов. Что бы машина в тебе ни нашла, для нее это ничего не значит. Даже если прибор действительно хорош. У Беверли был жуткий характер наряду с серьезной огневой мощью, такую злить не захочется. Она сказала, что никогда не чувствовала более проникающего, анализирующего и в то же время совершенно безразличного взгляда, будто она пазл или задачка, которую я решал. Она сказала, что благодаря мне вживую почувствовала разницу между «проникнуть и познать» и «проникнуть и просто изнасиловать» – незачем говорить, что благодарность была саркастической. Кое-что она наговорила просто из-за своей эмоциональной натуры – она считала, что нельзя на самом деле закончить отношения, если не сжечь при этом все мосты и высказать все накипевшее, причем так разрушительно, чтобы не осталось ни малейшей возможности снова сблизиться, преследовать ее или не давать ей двигаться дальше. Тем не менее ее слова проникли мне в память, я так и не забыл, что она написала в том письме.

Даже если быть фальшивкой и быть неспособным к любви значит одно и то же (возможность, которую доктор Густафсон, кажется, никогда не рассматривал, как бы я его к ней не подводил), «неспособность к настоящей любви», по крайней мере, казалась моделью или линзой, позволявшей по-новому взглянуть на проблему, плюс поначалу это давало перспективный способ борьбы с парадоксом фальшивости в смысле сокращения ненависти к себе, усиливавшей страх и последующий порыв манипулировать людьми, чтобы те дали мне то самое одобрение, в котором я отказывал себе сам. (Термин доктора Джи для одобрения – «валидация».) Этот период был, по сути, моим зенитом в психоанализе, и несколько недель (пару из них я совсем не виделся с доктором Густафсоном, потому что ему пришлось лечь в больницу из-за какого-то осложнения, а когда он вернулся, казалось, он потерял не только вес, но и какую-то существенную часть общей массы, и уже как будто не был слишком большим для старого офисного кресла, которое хоть еще и скрипело, но уже не так громко, плюс почти весь беспорядок и бумаги скрылись в коричневых картонных коробках для документов у стены под двумя печальными репродукциями, и когда я к нему вернулся, то почему-то именно отсутствие бардака стало особенно тревожным и печальным знаком) я действительно впервые с уже давней истории с самообманом в эксперименте с Нейпервилльской Церковью Пылающего Меча Избавителя почувствовал проблески неподдельной надежды. И в то же время именно эти недели более-менее привели меня к решению покончить жизнь самоубийством, хотя мне и придется упростить и линеаризовать бо́льшую часть внутренней активности, чтобы передать тебе то, что случилось. Иначе пришлось бы перечислять едва ли не буквально вечность, об этом мы уже говорили. Не то чтобы после смерти слова или человеческий язык теряют всякую ценность или значение, кстати говоря. Скорее их теряет конкретный пошаговый темпоральный порядок слов и языка. Или нет. Трудно объяснить. В категориях логики то, что выражено словами, еще будет иметь ту же кардинальность, но не ту же ординальность. Иными словами, всякие разные слова еще на месте, но уже неважно, какое из них идет первым. Или можно сказать, что это больше не последовательности слов, но скорее некий предел, к которому последовательности стремятся. Трудно не перейти к логическим терминам, они самые абстрактные и универсальные. То есть у слов нет коннотаций, ничего в них не чувствуешь. Или, например, представь, что все, что кто-либо и когда-либо на Земле сказал или даже подумал, сжимается и взрывается в один огромный, единый, мгновенный звук – хотя термин «мгновенный» опять же путает, ведь слово подразумевает другие мгновения до и после, а на самом деле все не так. Скорее как внезапная внутренняя вспышка, когда что-то видишь или осознаешь, – внезапная вспышка или что-то вроде прозрения или проницания. Не то чтобы она происходит так быстро, что процесс нельзя зафиксировать и перевести в английский, но, скорее, она происходит в измерении, где даже нет известного нам времени или нет времени вовсе, эта вспышка. Есть до и после – вот и все, что ты знаешь, и в «после» ты уже другой. Не знаю, понимаешь ты или нет. Я просто пытаюсь подать это с разных углов, а так говорю об одном и том же. Или можешь представить это, скорее, как некую конфигурацию света, нежели множество слов или последовательность звуков. Так больше похоже на правду. Или как доказательство теоремы – ведь если доказательство истинно, оно истинно везде и всегда, а не только тогда, когда его произносишь. Но, похоже, на самом деле лучше всего подходит логический символизм, потому что логика совершенно абстрактная и внешняя по отношению к тому, что мы привыкли считать временем. И ближе к тому, что есть на самом деле, не подобраться. Вот почему из-за логических парадоксов на самом деле сходят с ума. Многие великие логики в итоге кончали жизнь самоубийством – это исторический факт.

И помни, что эта вспышка может произойти где угодно, когда угодно.

Вот, кстати говоря, простой парадокс Берри, если тебе нужен пример, почему логики с невероятной огневой мощью отдают всю жизнь, чтобы решать подобные головоломки, и в конце концов все равно бьются головой о стену. Этот связан с большими числами – то есть реально большими, больше триллиона, больше чем в десять триллионов раз больше триллиона, – такими вот. Когда туда доходишь, такие большие числа даже словами описывать долго. «Один триллион четыреста три миллиарда в триллионной степени» занимает, например, двадцать один слог. Ну ты понял. Так, а теперь в этих огромных, космического масштаба числах представь наименьшее число, которое нельзя описать меньше чем за двадцать шесть слогов. Парадокс в том, что «наименьшее число, которое нельзя описать меньше, чем за двадцать шесть слогов», уже, конечно, само по себе описание этого числа и имеет только двадцать пять слогов, что, конечно, меньше двадцати шести. Ну и что теперь делать?

В то же время то, что действительно привело к самоубийству в плане причинно-следственной связи, случилось, наверно, где-то на третью или четвертую неделю приема доктора Джи после его возвращения с госпитализации. Хотя не буду притворяться, что этот конкретный инцидент не покажется большинству абсурдным или даже в своем роде безвкусным по сравнению с другими возможными причинами. Дело в том, что однажды поздно ночью в августе после возвращения доктора Джи, когда я не мог заснуть (что после кокаинового периода случалось частенько) и сидел со стаканом молока или чем-то еще и смотрел телевизор, щелкая наугад пультом по разным кабельным станциям, как все делают поздней ночью, я случайно попал на старую серию «Чирс» из последних сезонов, на момент, где персонаж-психоаналитик Фрейзер (который потом получил собственный сериал) и Лилит, его невеста и тоже психоаналитик, как раз входят в подвальную пивную, и Фрейзер спрашивает ее, как сегодня работа в офисе, и Лилит отвечает: «Если ко мне придет еще хоть один яппи и начнет ныть, что не может любить, меня стошнит». Зал из-за этой шутки громко рассмеялся, а это указывало, что они – а также, демографически обобщая, и вся национальная телеаудитория – узнали, что за клише и мелодраматическое нытье этот самый концепт «неспособности любить». И там, перед телевизором, я вдруг осознал, что снова умудрился себя одурачить – на этот раз думая, будто это более правдивый или перспективный способ решить проблему фальшивости, – и, обобщая, что я обманывал себя, когда почти поверил, будто у старого бедного доктора Густафсона есть хоть какое оружие в интеллектуальном арсенале, которое хоть как-то мне поможет, и что на самом деле я продолжал с ним видеться частично из жалости и частично чтобы можно было притвориться для себя, будто я делаю шаги к аутентичности, тогда как на самом деле я лишь издевался над смертельно больной бледной тенью человека и наслаждался своим превосходством, потому что мог проанализировать его психологическую природу гораздо точнее, чем он – мою, – вспышка осознания всего этого произошла в тот же момент, когда громкий смех аудитории показал, что почти каждый в Соединенных Штатах видел насквозь жалобу о неаутентичности с тех самых времен, когда вышла эта серия, – все это вспыхнуло в голове в миниатюрный интервал, когда я даже еще не понял, что именно смотрю, и не вспомнил, кто вообще такие персонажи Фрейзера и Лилит – то есть максимум где-то полсекунды, – и более-менее меня уничтожило, и других подходящих слов я не найду: как будто любую надежду выбраться из ловушки, которую я сам для себя создал, сбили на подлете или осмеяли на сцене, словно я был одним из комических типажей, которые всегда служат поводом для шуток, но сами этих шуток никогда не понимают, – и в итоге я лег спать, как никогда чувствуя себя фальшивым, ослепленным, безнадежным и полным презрения к себе, и именно на следующее утро, проснувшись, я решил убить себя и закончить этот фарс. (Как ты, вероятно, помнишь, «Чирс» был невероятно популярным сериалом, и даже в синдикации[31] рейтинги были такие высокие, что, если местный рекламодатель хотел купить время в его слотах, оно стоило так дорого, что приходилось выстраивать для этих слотов целую стратегию.) Я сознательно сжимаю большую часть того, что произошло в ту ночь с моей психикой, все различные осознания и выводы, к которым я пришел, пока не мог уснуть или даже двинуться (сами по себе шутка или смех зрителей, разумеется, не могут послужить причиной для суицида), – хотя тебе, могу представить, все это вовсе не кажется таким уж сжатым, ты-то думаешь: этот парень все трындит и трындит, и когда уже он дойдет до момента, когда кончает жизнь самоубийством и объясняет, как это он сидит тут рядом со мной в этом достижении современного автомобилестроения, если умер в 1991-м. На что я, по сути, решился, как только проснулся. Все кончено, пора кончать спектакль.

После завтрака я позвонил на работу и отпросился по болезни, остался дома на весь день наедине с собой. Я знал, что если рядом будет кто-то еще, то я автоматически окунусь в фальшь. Я решил принять пригоршню «Бенадрила» и, как только стану на самом деле сонным и расслабленным, отправиться на край западного пригорода, выехать там на проселок, разогнаться на полной скорости и врезаться прямо в бетонную опору моста. От «Бенадрила» у меня туман в голове и хочется спать, всегда так было. Почти все утро я потратил на письма адвокату и бухгалтеру-CPA и на короткие записки главе креативной группы и управляющему партнеру, который меня изначально и привел в «Самьети и Чейн». Наша креативная группа находилась в разгаре очень щекотливых приготовлений к кампании, и я хотел извиниться, что в каком-то смысле оставляю их на произвол судьбы. Конечно, на самом деле мне было не так уж и жаль – «Самьети и Чейн» был балетом фальши, а она мне осточертела. Записка, вероятно, понадобилась затем, чтобы на самом деле важные люди в С&Ч больше вспоминали меня как достойного добросовестного парня, который оказался чересчур чувствительным, пал под напором внутренних демонов – «почти слишком хорош для этого мира», о таких словах после объявления печальных новостей я не мог не фантазировать. Доктору Густафсону я записки не оставил. У него своих проблем хватало, и я знал, что просто зря убью много времени на записку, где буду стараться казаться честным, но при этом на самом деле лишь танцевать вокруг правды – что он подавленный гомосекуалист или андрогин и не имел на самом деле права брать с пациентов деньги за то, чтобы проецировать на них свое неудовлетворение, и правда в том, что он сделает себе и всем остальным большое одолжение, если просто пойдет в Гарфилд-парк, отсосет кому-нибудь в кустах и решит для себя, нравится ему или нет, и что я был полной фальшивкой, так как продолжал ездить к нему в Ривер-Форест и валял его как кошачью игрушку, убеждая себя, что в этом был какой-то антифальшивый смысл. (А все это, разумеется, даже если бы человек не умирал от рака толстой кишки прямо на глазах, никто бы не смог высказать в лицо, ведь иногда правда вполне может уничтожить – а у кого есть такое право?)

Но зато я потратил почти два часа до первой дозы «Бенадрила», составляя от руки письмо сестре Ферн. В нем я извинялся за ту боль, которую мое самоубийство, фальшивость и/или неспособность любить, что ему предшествовали, могут причинить ей и отчиму (он еще был жив и сейчас проживал в округе Мэрин, Калифорния, где преподавал на полставки и участвовал в социальной работе с бездомными округа Мэрин). Также я воспользовался письмом и связанной с ним своеобразной важностью уровня «последней воли» в качестве повода, чтобы извиниться перед Ферн как за манипулирование приемными родителями, из-за чего они поверили, что она соврала о той старинной стеклянной вазе в 1967-м, так и за полдюжины других случаев, злых или фальшивых поступков, которые причинили ей боль и из-за которых я с тех пор переживал, но никогда не видел возможности на самом деле открыться ей или выразить искренние сожаления. (Оказалось, что в предсмертной записке можно обсудить темы, слишком причудливые в любом другом дискурсе.) Всего один пример подобных инцидентов произошел в середине 70-х, когда Ферн, проходившая пубертатный период, столкнулась с некоторыми физическими изменениями, из-за чего год или два выглядела полноватой – не толстой, но с широкими бедрами, грудастой и как бы куда шире, чем в детстве, – и, конечно, она по этому поводу была очень, очень чувствительна (пубертатность, очевидно, также время ужасно яркого самосознания и трепетного отношения к образу тела), настолько, что приемным родителям стоило больших трудов не говорить ни слова о новой ширине Ферн или даже упоминать темы, связанные с питанием, диетой, физическими упражнениями и т. д. И я, со своей стороны, тоже никогда об этом ничего не говорил, не прямо, но перепробовал всевозможные очень тонкие и косвенные варианты мучений Ферн так, что родители ничего не замечали и меня нельзя было обвинить, чтобы в ответ я не огляделся с шокированным, недоверчивым выражением лица, будто понятия не имею, о чем это она: например, быстро поднять бровь, когда она просила добавку за ужином и наши взгляды встречались, или быстрое и тихое «Ты уверена, что в это влезешь?», когда она возвращалась из магазина с новой юбкой. Самый яркий случай на моей памяти имел место в коридоре второго этажа в нашем доме, в «Авроре», который был трехэтажным (считая подвал), но не особенно просторным и большим, то есть тощая трехэтажка, что в большом количестве теснятся вдоль жилых улиц в Нейпервилле и Авроре. Коридор второго этажа, проходивший между комнатой Ферн и лестничной площадкой с одной стороны и моей комнатой и ванной с другой, был короткий и довольно узкий, но вовсе не такой узкий, но я, когда мы с Ферн там оказывались вместе, притворялся, прижимаясь к стене спиной, раскинув руки и прищуриваясь, как будто едва хватало места, чтобы мимо мог протиснуться кто-то ее невероятных размеров, и она никогда ничего не говорила и даже не смотрела на меня, когда я так делал, а просто проходила в ванную и закрывала дверь. Но я знал, что ей обидно. Немного позже она вошла в подростковый период, когда почти ничего не ела, курила сигареты и жевала по несколько пачек жвачки в день, слишком ярко красилась и некоторое время была такой худой, что даже казалась угловатой и немного смахивала на насекомое (хотя, конечно, вслух я этого не говорил), и однажды я, через замочную скважину в спальне, подслушал короткую беседу, когда мачеха сказала, что волнуется, ей кажется, будто у Ферн задержка из-за того, что она слишком мало весит, и обсуждала с отчимом возможность показать ее какому-нибудь специалисту. Этот период прошел сам по себе, но в письме я писал Ферн, что навсегда запомнил этот и некоторые другие периоды, когда был с ней жесток или хотел обидеть, и что очень сожалею, хотя потом добавил, что не хочу показаться эгоистом – как будто простое извинение изгладит всю боль, что я ей причинял, пока мы взрослели. С другой стороны, я также заверил ее, что вовсе не носил в себе все эти годы раздутое чувство вины и не преувеличиваю эти случаи сверх меры. Это вовсе не ломающие жизнь травмы, а во многом, возможно, просто типичная жестокость, которую дети, как правило, проявляют друг к другу при взрослении. Также я заверил ее, что ни эти инциденты, ни мое в них раскаяние не связаны с самоубийством. Я просто сказал – не углубляясь в такие детали, что открыл сейчас тебе (потому что, конечно, цель письма была совсем другой), – что убиваю себя потому, что был до мозга костей фальшивым человеком, которому не хватило характера или огневой мощи придумать, как остановиться, даже осознав фальшивость и ее ужасные последствия (я ничего не писал о разнообразных осознаниях или парадоксах, да и зачем?). Я также вставил, что есть большая вероятность, что, в конце концов, я был не кем иным, как очередным прожигающим жизнь яппи, который не может любить, и что я нашел эту банальность невыносимой, так как, очевидно, был настолько поверхностным и неуверенным в себе, что жил с патологической необходимостью постоянно видеть себя каким-то исключительным или выдающимся. Не вдаваясь в объяснения и споры, я также написал Ферн, что если ее начальной реакцией на эти причины самоубийства будет мысль, что я был слишком, слишком строг к себе, то ей следует знать: я уже предугадал, что, скорее всего, именно эту реакцию письмо в ней и вызовет, и, наверное, нарочно скомпоновал его так, чтобы как минимум частично подвести именно к этой реакции, точно так же, как всю жизнь я часто говорил и делал все, чтобы натолкнуть определенных людей на мысль, будто я человек таких неподдельно выдающихся душевных качеств и высоких стандартов, что становлюсь слишком строг к себе, а это, в свою очередь, выставляло меня привлекательно скромным неснобом и послужило важной причиной популярности среди стольких людей в разные времена моей жизни – Беверли-Элизабет Слейн окрестила это «талантом очарования», – но тем не менее было с самого начала просчитанным и фальшивым ходом. Я также написал Ферн, что очень ее люблю, и попросил передать от меня те же чувства в округ Мэрин.

Вот мы и дошли до момента, где я себя убиваю. Это случилось в 9:17, 19 августа 1991 года, если хочешь точное время. Плюс избавлю тебя от большинства приготовлений в последнюю пару часов, колебаний как на качелях, которых было много. Самоубийство противоречит стольким прошитым в природу человека инстинктам и побуждениям, что никто в трезвом уме не пойдет на него без долгих внутренних качелей, мгновений, когда почти передумываешь, и т. д. В этом отношении прав был немецкий логик Кант: люди в основном одинаковы в плане прошивки. Хотя и редко это сознаем, мы, по сути, лишь инструменты или выражения наших эволюционных стимулов, которые, в свою очередь, выражают силы бесконечно больше и важнее, чем мы. (Хотя осознавать – это совсем другая история.) Так что я на самом деле не буду даже пытаться описать те несколько моментов в течение дня, когда я сидел в гостиной и испытывал мощнейшие мысленные качели, не мог решиться. Среди прочего эти качели были исключительно мысленными, и переложить их в слова займет огромное количество времени, плюс они покажутся какими-то клише или банальностями в том плане, что многие из этих мыслей и ассоциаций – по сути, те распространенные вещи, которые в итоге приходят в голову почти всем, кто стоял перед неминуемой смертью. Например: «Это последний раз, когда я завязываю шнурки», «Это последний раз, когда я смотрю на каучуковое деревце на тумбочке», «Как же приятно вдохнуть полной грудью», «Это мой последний стакан молока», «Какой совершенно бесценный дар этот совершенно обычный вид, когда ветер хватает и качает ветки деревьев». Или «Я больше никогда не услышу заунывный гул холодильника на кухне» (кухня и уголок для завтрака у меня прямо в гостиной), и т. д. Или «Я не увижу, как завтра встанет солнце, или как постепенно осветляется и проступает утром спальня, и т. д.», и в то же время пытаться вспомнить в деталях, как солнце по утрам встает над сырыми полями и какими-то мокрыми на вид склонами съезда с I-55, что лежит к востоку от стеклянных раздвижных дверей моей спальни. Стоял жаркий, влажный август, и если я решусь на самоубийство, то никогда не почувствую растущую прохладу и сушь, которые начинаются здесь к середине сентября, и не увижу падающие листья, и не услышу их шорох по углам двора за зданием С&Ч на Юж. Дирборн, или не увижу снег, или не заброшу в багажник лопату и мешок с песком, или не попробую идеально зрелую, нешероховатую грушу, или не наклею обрывок туалетной бумаги на бритвенный порез. И т. д. Если бы я зашел в ванную и почистил зубы – это был бы последний раз, когда я чищу зубы. Так я сидел и думал, глядя на каучуковое деревце. Казалось, все едва трепещет, как трепещет отражение в воде. Я смотрел, как начинает садиться солнце за застройки таунхаусов на юге участка строительной компании «Дэриен» на Лили-Кэш-роуд, и осознал, что никогда не увижу новенькие дома и пейзаж или что белые мембраны с надписью TYVEK на этих домах, хлопающие на ветру, однажды скроются под виниловым сайдингом или отделочным кирпичом и подобранными по цвету створками и я этого не увижу и не проеду мимо, зная, что на самом деле написано под красивыми экстерьерами. Или вид из окна моего уголка для завтрака на поля больших ферм рядом с моим районом, где распаханные борозды такие параллельные, что если мысленно продолжить их линии дальше, то они, кажется, умчатся вместе к горизонту, словно ими выстрелили из чего-то огромного. Ну ты понял. В общем, я был в том состоянии, когда человек осознает, что все, что он видит, его переживет. Понимаю, с точки зрения вербальной конструкции это клише. Но вот как состояние, в котором пребываешь, – это нечто иное, можешь поверить. Когда каждое движение обретает какой-то церемониальный аспект. Святость мира вокруг (то же состояние, что доктор Джи попытается описать аналогиями с океаном с айсбергами и деревьями – ты, наверное, помнишь, как я об этом рассказывал). Это буквально где-то одна триллионная разных мыслей и внутренних переживаний, которые я испытал в последние часы, и я избавлю нас обоих от новых перечислений, потому что знаю, в итоге они покажутся какой-то глупостью. А это не глупость, но не буду притворяться, будто это что-то целиком естественное или неподдельное. Часть меня все еще просчитывала, разыгрывала – и это тоже было частью церемониального ощущения последнего дня. Даже когда я, например, писал письмо Ферн, выражая вполне реальные чувства и сожаления, часть меня отмечала, какое хорошее и искреннее получается письмо, и предугадывала, какой эффект произведет на Ферн та или иная прочувствованная фраза, тогда как еще одна часть наблюдала, как мужчина в белой рубашке без галстука сидит в уголке для завтрака и пишет прочувствованное письмо в свой последний день в жизни: светлая деревянная поверхность стола трепещет от солнца, рука человека тверда, а лицо одновременно и темно от печали, и облагорожено решимостью, эта часть меня как бы парит надо мной и немного слева, оценивая всю сцену и думая, какое вышло бы замечательное и на вид неподдельное выступление для драмы, если бы только мы все уже не видели бесчисленное количество подобных сцен в драмах с тех пор, как в первый раз посмотрели кино или прочитали книгу, из-за чего почему-то вышло так, что все настоящие сцены, как эта с предсмертной запиской, теперь кажутся неподдельными и завораживающими только их участникам, а всем остальным – банальными или даже какими-то наигранными или плаксивыми, а это, если задуматься – как я и сделал, сидя в уголке для завтрака, – довольно парадоксально, ведь такие сцены кажутся аудитории черствыми или манипулятивными потому, что мы так часто видели их в драмах, и в то же время мы их так часто видели в драмах потому, что они на самом деле драматические, завораживающие и позволяют людям приобщиться к очень глубоким, сложным эмоциональным реалиям, которые почти невозможно проговорить как-либо иначе, и в то же время еще одна грань или часть меня осознавала, что с этой точки зрения моя собственная главная проблема – в том, что с раннего возраста я избрал существование с предположительной аудиторией моей жизненной драмы, а не в самой драме, и что даже сейчас я смотрю и оцениваю качество и возможные эффекты своего предположительного выступления и, таким образом, в конечном счете являюсь все той же манипулирующей фальшивкой, что пишет письмо Ферн о том, кем я был в жизни и что привело меня к этой кульминационной сцене его написания, подписания и надписания адреса на конверте, и приклеивания марки, и складывания конверта в карман рубашки (полностью осознавая, какой отклик в сцене может вызвать его пребывание именно здесь, у сердца), чтобы бросить в почтовый ящик по пути к Лили-Кэш-Роуд и опоре моста, в которую я планировал въехать на машине с такой скоростью, чтобы сместился капот, меня пронзило рулем и мгновенно убило. Из ненависти к себе не следует желание причинить себе боль или умирать в мучениях, и если мне предстоит погибнуть, то пусть лучше мгновенно.

Опоры моста и насыпи по сторонам дороги на Лили-Кэш поддерживают Четвертое шоссе (также известное как Брэйдвуд-хайвей), которое нависает над Лили-Кэш по эстакаде, настолько изрисованной граффити, что большую часть из них уже нельзя разобрать (что, на мой взгляд, противоречит смыслу граффити). Сами опоры стоят прямо у дороги, и шириной они с эту машину. Плюс это пересечение изолированное, на отшибе на окраинах Ромеовилля, где-то в десяти милях к югу от юго-западных границ пригорода. Настоящая глушь. Единственное жилье вокруг – фермы вдали от дороги, украшенные силосными башнями, амбарами и т. д. Летом по ночам здесь высокая точка росы и потому всегда стоит туман. Это фермерский край. Когда бы я ни проезжал под Четвертым, я был единственным живым человеком на обеих дорогах. Кукуруза высока, и вокруг, сколько видно, только поля, как зеленые океаны, единственный звук – насекомые. Поездка в одиночестве под сливочными звездами и наклоненным серпиком луны, и т. д. Задумка заключалась в том, чтобы авария с огнем и взрывами, которые могут воспоследовать, произошла где-нибудь в настолько изолированном месте, чтобы никто не видел, и в таком случае останется так мало аспектов спектакля, насколько это для меня возможно, и не появится искушения потратить последние секунды жизни на мысли о том, какое впечатление произведут на посторонних вид и звук столкновения. Отчасти меня беспокоило, что это слишком зрелищно и драматично, и может показаться, будто водитель хотел покончить с собой так драматично, как только можно. Вот на мысли о такой хрени мы и тратим всю жизнь.

Туман у земли становится гуще с каждой секундой, пока не начинает казаться, что весь мир – это то, что освещают фары. Дальний свет в тумане не работает, от него только хуже. Можно, конечно, попробовать, но сам увидишь, он только освещает туман, так что тот кажется еще гуще. Тоже своего рода небольшой парадокс – иногда видишь дальше с ближним светом, чем с дальним. Ладно – вон и стройка, и хлопающая мембрана TYWEK на домах, где, если на самом деле решишься, уже не увидишь, как кто-то поселится. Хотя больно не будет, все на самом деле будет мгновенно, это я могу сказать точно. Насекомые в полях почти оглушают. Когда смотришь, как в такую высокую кукурузу садится солнце, практически видно, как они поднимаются с полей, словно какая-то тень огромного силуэта. В основном комары, а так не знаю, кто там есть. Целая вселенная насекомых, которую никто из нас никогда не увидит и о которой ничего не узнает. Плюс в пути начинаешь замечать, что «Бенадрил» уже не действует. Вся эта затея, оказывается, так себе спланирована.

Ладно, вот мы и подходим к тому, что я обещал и в надежде на что ты вытерпел весь этот скучный синопсис. То есть что такое смерть, что там происходит. Да? Вот что все хотят узнать. И ты тоже, поверь. Пойдешь ли ты на это или нет, отговорю ли я тебя как-нибудь – а ты думаешь, что я буду отговаривать? – или нет. Например, это не то, о чем все думают. Дело в том, что ты и так уже все знаешь. Ты уже знаешь разницу между размером и скоростью всего, что вспыхивает в тебе, и непропорционально миниатюрной частичкой, что ты можешь передать кому-нибудь другому. Словно внутри тебя огромное пространство – даже иногда кажется, заполненное сразу всем во всей Вселенной, – но при этом, чтобы выйти наружу, ему приходится как будто протискиваться через такую маленькую замочную скважину, как под ручкой в старых дверях. Как будто мы все пытаемся разглядеть друг друга через маленькие замочные скважины.

Но есть и ручка, дверь можно открыть. Но не так, как ты думаешь. Но что, если бы ты смог ее открыть? Представь на секунду – что, если все бесконечно сжатые и непостоянные миры внутри каждого момента твоей жизни теперь вдруг как-то совершенно открыты и наконец выразимы, после твоей так называемой смерти, что если после нее каждый момент и есть бесконечное море, или интервал, или период времени, в который все эти миры можно выразить или передать, и даже больше не нужен никакой организованный английский, – можно, так сказать, открыть дверь и оказаться во всех комнатах других людей во всех многообразных обликах, идеях и гранях? Потому что слушай – у нас мало времени, вот уже Лили-Кэш слегка идет под уклон и обочины становятся круче, и можно разобрать очертания негорящего знака фермерского рынка, который уже давно не открывается, последний знак перед мостом, – так что слушай: что ты, по-твоему, такое? Миллионы и триллионы мыслей, воспоминаний, противоречий – даже таких безумных, как вот эта, думаешь ты, – которые вспыхивают в голове и исчезают? Их сумма или остаток? Твоя история? Знаешь, сколько прошло с момента, когда я сказал тебе, что я фальшивка? Помнишь, ты смотрел на часы-RESPICEM, что болтаются на зеркале заднего вида, и видел время, 9:17? А на что ты смотришь прямо сейчас? Совпадение? А что, если время вообще не прошло?[32] Правда в том, что ты уже слышал это. И что все происходит вот так. И что в тебе будет пространство для вселенных, всех бесконечных зацикленных фракталов связей и симфоний разных голосов, бескрайностей, которые ты не можешь показать ни одной другой душе. И ты думаешь, что вот из-за этого ты фальшивка, из-за какого-то миниатюрного осколочка, который видит кто-то еще? Ну конечно, ты фальшивка, ну конечно, то, что видят другие, – вовсе не ты. И конечно, ты это знаешь, и, конечно, пытаешься контролировать, какую частичку они увидят, раз это только частичка. А кто бы не стал? Это и зовется свободой воли, Шерлок. Но в то же время именно поэтому так здорово сломаться и плакать на глазах у других, или смеяться, или страдать глоссолалией, или молиться на бенгальском – это больше не английский, это тебе не протискиваться сквозь какую-нибудь щелку.

Так что плачь, сколько хочешь, я никому не скажу.

Но если ты передумаешь – это не значит, что ты фальшивка. Грустно, если пойдешь на это только потому, что думаешь, будто почему-то должен.

Хотя больно не будет. Будет громко – и ты почувствуешь все, но оно пройдет сквозь тебя так быстро, ты даже не поймешь, что чувствуешь (тоже некий парадокс, которым я мучил Густафсона: можно ли быть фальшивкой, если не знаешь, что ты фальшивка?) А самый короткий миг в огне тебе будет почти хорошо, как когда руки замерзли – и вдруг огонь, и ты тянешься к нему.

Сказать по правде, умирать не так плохо, но это длится целую вечность. А вечность не длится вообще нисколько. Знаю, похоже на противоречие или, может, всего лишь на игру слов. Но на самом деле, как выясняется, это вопрос точки зрения. Вопрос большой картины, как говорится, в которой эти наши как будто бесконечные качели летят туда-сюда и опять туда в тот же самый миг, когда Ферн помешивает суп в кипящей кастрюле, а твой отчим большим пальцем утрамбовывает табак в трубке, а Анджела Мид с помощью гениального приспособления из каталога вычесывает с блузки кошачью шерсть, а Мелисса Беттс резко задерживает дыхание в ответ на то, что, как ей кажется, только что сказал муж, а Дэвид Уоллес моргает, лениво просматривая фотографии из школьного альбома СОШ «Аврора Вест» 1980 года, и видит мое фото, и пытается через свою маленькую замочную скважину представить, что же должно было случиться, что толкнуло меня к гибели в жестокой автомобильной аварии, о чем он читал в 1991-м, какие же проблемы или боль заставили этого парня закинуться разрешенными препаратами и сесть в свой «Корвет» цвета электрик, – у Дэвида Уоллеса вдруг возникает огромное и совершенно беспорядочное множество внутренних мыслей, чувств, воспоминаний и впечатлений из-за маленького снимка парня, который учился с ним в школе на год старше и ходил всегда с заметной, почти неоновой аурой учебного и атлетического превосходства, популярности и успеха у девушек, как и из-за всех до единого колких замечаний или даже незаметных жестов или выражений презрения, когда Дэвид Уоллес промахивался по легионскому мячу или ляпал какую-нибудь глупость на вечеринке, и из-за того, каким впечатляюще и естественно свободным этот парень всегда казался – как настоящий живой человек, а не жалкий, неловкий, застенчивый набросок или призрак человека, каким, знал Дэвид Уоллес, был в то время он сам. Истинная гордость семьи, что далеко пойдет, которого Дэвид Уоллес в лучших человеческих традициях представлял тогда счастливым, нерефлексирующим и совершенно неодержимым голосами, твердящими, будто в нем глубоко внутри что-то не так, а у других все так, и все время и энергию ему надо потратить на осознание того, что сделать и сказать, лишь бы изобразить хотя бы минимально нормального или приемлемого американского мужчину, и все это каждую секунду звенело в голове Дэвида Уоллеса 81-го года и двигалось так быстро, ему так и не удалось ухватить это и побороть, оспорить или хоть как-то реально почувствовать, а не только комком в животе, пока он стоял на кухне своих настоящих родителей, гладил форму и думал, как наверняка слажает и сделает страйк-аут[33], ни разу не ударив, или упустит простой мяч и разоблачит свою истинную жалкую суть на глазах этого хиттера с показателем в 0,418, его по-ведьмовски красивой сестры и всех зрителей на раскладных креслах на траве у поля Легиона (которые, он был уверен, все равно с самого начала видели его притворство насквозь), – иными словами, Дэвид Уоллес пытается хотя бы в ту секунду, пока моргает, как-то примириться с тем, что у этого сияющего внешне парня внутри было что-то, отчего он убил себя таким драматичным и несомненно болезненным способом, – и Дэвид Уоллес отлично понимает, что чужая душа потемки – это клише, бородатое и безвкусное, но все же совершенно сознательно пытается не дать этому пониманию поднять на смех его попытку все осмыслить или завернуть всю линию размышлений в такую зацикленную спираль, которая не даст ни к чему прийти (с 1981 года, разумеется, прошло немало времени, и у Дэвида Уоллеса после многих лет буквально неописуемой войны против самого себя осталось побольше огневой мощи, чем во времена учебы в «Авроре Вест»), и более реальная, более выносливая и сентиментальная его половина приказывает другой половине замолкнуть, словно глядит ей прямо в глаза и говорит почти вслух: «Больше ни слова».

[→NMN.80.418]

Философия и зеркало природы[34]

Потом, как только меня выпустили в конце 1996-го, мать отсудила по иску о качестве продукции небольшую компенсацию и оперативно истратила деньги на косметическую операцию по удалению морщин по соседству с глазами. Однако косметический хирург все испортил и сделал с мускулатурой ее лица нечто такое, из-за чего она все время казалась перепуганной до безумия. Вам, конечно, известно, как выглядит лицо человека за долю секунды перед тем, как закричать. Теперь такой была мать. Оказалось, в подобной процедуре стоит всего на миллиметр промахнуться скальпелем – и вот ты уже человек из хичкоковской сцены в душе. Тогда она легла на новую косметическую операцию, чтобы исправить ситуацию. Но второй хирург тоже ошибся, и подобие ужаса на лице стало еще хуже. Особенно у рта. Она спросила мою искреннюю реакцию, и я решил, что в наших отношениях на меньшее не имею права. Да, морщины остались в прошлом, но теперь ее лицо носило хроническую маску безумного ужаса. Теперь она походила на Эльзу Ланчестер, когда Эльза Ланчестер впервые видит свою предстоящую партию в студийной классике 1935 года «Невеста Франкенштейна». Теперь, после второй ошибочной процедуры, не помогали даже темные очки, потому как оставалась проблема зияющего рта, челюстного искажения, связок дыбом и так далее. И теперь она вступила в очередную тяжбу, и, когда регулярно ездила на автобусе в контору выбранного ей адвоката, я ее сопровождал. Мы садились впереди, в одной из двух длинных зон с сиденьями, где те направлены флангово, а не фронтально. Экспериментальным методом мы усвоили не сидеть сзади, на рядах с обычными местами, глядящих фронтально, потому что некоторые пассажиры явно реагировали, садясь в автобус, идя по проходу к сиденью, когда они, словно по рефлекторной привычке, оглядывали лица сидящих им навстречу людей и вдруг встречали искаженное и беззвучно кричащее лицо матери, которое словно таращилось на них в бессмысленном ужасе. И произошло немало подобных случаев и столкновений, прежде чем я не приложился к этой задаче и не разработал более удобоваримый ареал с правильным углом. Источники не объясняют в полной мере, почему люди изучают лица, когда садятся в автобус, хотя по результатам личного опыта это кажется скорее защитным рефлексом нашего вида. Аналогично равно и я не самый лучший экземпляр для соседства, если матери не хотелось бросаться в глаза, ввиду того как моя голова физически возвышается над остальными присутствующими. Физически я крупный экземпляр и отличаюсь характерной окраской – глядя на меня, ни за что не подумаешь о моей исследовательской жилке. Также на меня одеты очки и специально усовершенствованные перчатки для полевой работы – ведь крайне возможно найти экземпляры и в общественном автобусе, хотя пока что изыскания не дали плодов. Нет, активно говоря, нельзя сказать, что мне нравилось ездить с ней, пока она употребляла все усилия, чтобы хроническое выражение не сделалось из-за пристыженности еще более испуганным. Или что я с нетерпением жду, когда буду дважды в неделю сидеть в будущей приемной и читать новостные бюллетени от ротари-клуба. Как будто у меня для досуга нет других дел и учебы. Но что поделать, условия моего условно-досрочного освобождения требовали заявления под присягой от матери, что она примет роль моего опекуна. Хотя любой, кто решил бы понаблюдать за нашей совместной жизнью после второй процедуры, согласился бы, что реальность не так проста, поскольку из-за отчаяния и страха перед чужой реакцией она способна покидать дом и приезжать по корыстным вызовам адвоката в его контору только в моем присутствии и под моей защитой в течение всей долгой поездки. Также я никогда не испытывал теплых чувств к прямым солнечным лучам и с легкостью сгораю. В этот раз адвокат чует легкую прибыль, если сумеет привести мать в суд и позволит присяжным самим увидеть последствия хирургической халатности. Также с поры своего собственного суда я всегда ношу с собой чемодан. Ныне чемодан можно назвать сематическим приспособлением для отпугивания потенциальных хищников. С самой первой халатности я уже привык к хроническому выражению ужаса у матери, но все еще весьма и весьма подвержен чужой визуальной реакции – к этому непросто привыкнуть. Округлый руль автобуса не только больше, но и установлен под более горизонтальным углом падения, чем в любом такси, частной или полицейской машине, что мне доводилось видеть, и водитель вращает руль широким телесным движением, напоминающим руку, сметающую все содержимое со стола или поверхности во внезапном приступе эмоций. И особые перпендикулярные сиденья во фронтальном сегменте представляют собой хорошую точку обзора для наблюдения борьбы водителя с автобусом. Также я ничего не имел против мальчика. Также в законодательных нормах ни одного штата, округа или местности нет запретов, какие вариететы можно исследовать, или каких-либо условий, что разведение оных больше определенного числа составляет преступную небрежность или угрозу сообществу в целом. Если встреча после полудня, тогда у водителя иногда есть газета, сложенная в бардачке у автоматического приемника монет или жетонов, ее он пытается с зыбким успехом читать, простаивая на светофорах, хотя не то чтобы таким образом он много читает за день. Ему было только девять, что неоднократно акцентировалось, словно его возраст каким-то образом отягчал обвинение в халатности с моей стороны. У обычной азиатской разновидности не только предостерегающий брюшной узор, но и красная линия прямо по спине, обуславливающая родственное название – «красное по спине». Стандартизированные экспертизы подтвердили, что у меня есть и исследовательская жилка, и выдающаяся дотошность в учебе, которую она даже не будет отрицать. Я вывел теорию, что водитель читает, нехотя складывает и возвращает в бардачок на зеленый газету, чтобы демонстрировать парализованную неприязнь к своей работе, и судебный психолог вполне мог бы диагностировать газету как крик о помощи. Ныне наш традиционный ареал – боковое сиденье той же стороны, что и дверь автобуса, минимизирующее вероятие, что входящий пассажир фронтально столкнется с ее выражением. Этот урок тоже заучен старым проверенным способом. Была только одна забавная интерлюдия: когда после первой операции ей принесли зеркало и сняли бинты, то поначалу никто не мог определить, было ли выражение ее лица реакцией на увиденное в зеркале, или именно его она и увидела, и оно стало раздражителем для издаваемых ею звуков. И сама мать – приличная, хотя и тщеславная, разочарованная и застенчивая женщина, но не колосс на дорогах человеческого интеллекта, если говорить честно, – не могла тогда определить, было ли выражение безумного ужаса реакцией или раздражителем, а если реакцией, то на что конкретно, если реакция и была выражением. И все это породило бесконечную сумятицу, пока матери не ввели успокоительное. Хирург облокотился о стену, повернувшись к ней лицом, в поведенческой реакции, демонстрировавшей: «Да, с результатами хирургии есть объективная проблема». Автобус, потому что у нас нет машины, и адвокат заверяет, что может с лихвой исправить эту ситуацию. Все было замкнуто и закрыто, и даже штат признал, что если бы он не баловался на крыше чужого гаража, то в природе не существовало шанса войти в контакт с ними в любой форме. Это внесло свой фактор в условиях условно-досрочного освобождения. Вначале в автобусе было интересно, как пассажиры вследствие того, что замечали ее выражение, рефлекторно поворачивались к тому из окон автобуса, на которое мать, на их взгляд, реагировала с такой лицевой тревогой. Ее страх перед типом членистоногих известен давно, почему она никогда и не заходила в гараж и могла воспользоваться ignorantia facti excusat[35] – законная возможность. Иронично, что именно поэтому она постоянно разбрызгивает «Р-д»© вопреки всем моим множественным рекомендациям, что эти экземпляры устойчивы к ресметрину и Д-транс-аллетрину. Таковы активные ингредиенты «Р-да»©. Впрочем, укус вдовы действительно негодный способ умереть, потому что ее сильнодействующий нейротоксин вынудил одного врача еще в 1935 году сказать: «Я не помню, видел ли боль ужаснее, побужденную любым другим медицинским или хирургическим состоянием», – тогда как токсин безболезненных локсосцелесов, или отшельников, только вызывает некроз и сильное шелушение в области укуса. Однако отшельники проявляют врожденную агрессию, какую вид вдовы никогда не разделяет, если его не тревожить активно. Что он и сделал. Интерьер автобуса сделан из пластмассы телесного цвета с промоматериалами юридических и медицинских услуг, позиционированных над окнами. Многие par Español. Вентиляция варьируется согласно таким критериям, как наполненность. Фобия достигает таких крайностей, что она кладет баллончик в свою сумочку для вязанья, но я всегда нахожу его перед выходом и говорю твердое «нет». В один-другой прискорбный момент нечуткости я шутил о поездке на автобусе до самого Студио-Сити и окружающего ареала, чтобы попробовать мать на роль в массовке для одного из множества современных фильмов, где целым толпам массовки платят, чтобы они смотрели вверх, объятые ужасом перед специальным эффектом, который только позже внедряется в пленку с помощью компьютерных средств. В этом я искренне раскаиваюсь – в конце концов, я для нее единственная опора. Однако, на мой взгляд, было некоторым преувеличением приравнять наличие слабого места в крыше двадцатилетнего гаража к недостатку должной бдительности или заботы. Тогда как Хичкок и другие классики пользовались только примитивными специальными эффектами, но результаты их работы ужасали куда сильнее. Не говоря уже о том, что он проник на территорию чужой собственности и совал нос, куда не следует. На показаниях. Не говоря уже о том, что невозможность предвидеть тот факт, что нарушитель провалится сквозь участок гаражной крыши, разрушит сложный и дорогой контейнер из закаленного стекла, а также раздавит или иначе потревожит большое количество экземпляров, и это неизбежно, благодаря несчастному случаю, приведет к частичной разгерметизации и внедрению экземпляров в окружающую область, приравнивается к недостаточному проявлению осторожности с моей стороны. И это мой довод, почему я предпочитаю классику старых фильмов ужасов. Всегда наотрез отказываясь поместить чемодан под сиденье, я держу его на коленях в течение всех частых поездок. Моя позиция во время разбирательств – естественное глубокое сожаление о мальчике и его семье, но одновременно несчастье, по моему мнению, в результате нисколько не оправдывало истерические или громкоголосые обвинения. Качественная консультация адвоката могла бы перевести этот довод на эффективный юридический язык в юридических совещаниях и прениях при закрытых дверях. Но реальность такова, что консультация изобильна, когда ты агрессор, зато скудна, когда ты лишь добыча, они паразиты: дневное телевидение кишит рекламными роликами, поощряющими зрителя терпеливо выжидать возможности напасть, и предоставляется на процентной основе – никакой платы, если ты агрессор! После первого иска матери по недостаточному качеству продукции любой мог увидеть, как они вылезают из-под деревянной обшивки. Объективно никто даже не знает, как действует нейротоксин вдовы, чтобы производить такую крайнюю боль и страдание в крупных млекопитающих, – наука озадачена тем, какое, с эволюционной точки зрения, преимущество дает этому уникальному, но обычному виду такой избыточный яд, требующийся для обезвреживания добычи. Наука часто пребывает в тупике и из-за сияющей вдовы, и из-за отшельника более среднестатистического вида. Плюс еще те, кто говорит, что реально закроют вас от пули и реально станут за вас сражаться, они на самом деле прощелыги, как этот якобы специалист по халатности из Ван-Найса, к которому обратилась мать. В другом контексте истерика показалась бы почти юмористической ввиду того, что в любой такой неухоженной окрестности, как наша, они и так водятся во множестве своем в хламе и запущенных домах. Таиться в изобильных кучах хлама – их естественная среда обитания. Экземпляры широко разнящихся размеров и агрессии можно найти в подвальных углах, под полками сараев, в гаражах и бельевых шкафах, за большими приборами и в неисчислимых щелях выброшенного сора и неухоженного сорняка. Вдовы в особенности предпочитают для возведения паутин дурно освещенные, правильные прямые углы. Например, в прямых углах затененных сторон большинства построек под свесом в летние месяцы. Если знать, где искать. Потому протертые очки и полиуретановые перчатки незаменимы даже в душевой кабинке, где прямые углы могут натурально кишмя кишеть из-за многих часов простаивания. Вдовы давно слывут трудолюбивыми ткачами. Или же вот, на улице люди так наивно стоят в тени пальм, ожидая свой автобус; «как-нибудь одолжите лестницу и внимательно изучите изнанку этих листьев!» – так и подмывает крикнуть в окно. Раз приучившись знать, что искать, они часто зримы везде, прячутся прямо на виду. Терпение – еще одна сильная сторона. В нашем ареале, а также еще дальше, вглубь материка, обитает более экзотическая разновидность красной вдовы, чьи подбрюшные «песчаные часы» – коричневые или бурые; вместе с двумя коричневыми или серыми видами, обитающими в этом полушарии, те встречаются в еще более удаленных от воды пустынных регионах, предпочитая засушливый климат. Однако красному цвету красной вдовы не хватает околдовывающего сияния знакомого домашнего черного вариетета: ее красный цвет более тусклый или тускловатый, и они редки, и обе эти разновидности как сбежали из-за его злоключения, так их никто и не нашел. Здесь, как часто в царстве членистоногих, также господствует самка. Говоря честно, боль и страдания матери в первоначальном иске по качеству продукции были несколько раздуты, а в реальности она кашляет куда меньше, чем при даче ее показаний. Однако у меня и в мыслях не было опровергать ее повышенную сворачиваемость. Когда она сидит дома в темных очках, как всегда вяжет и наблюдает за моей деятельностью, ее ротовой аппарат бесцельно двигается. Однако научно известно, что крупному млекопитающему нужно вдохнуть очень большое количество Д-транс-аллетрина для перманентного ущерба, – что, как и предсказывалось, повлияло на скромность ее компенсации. Истинный факт: разница между спокойными молодыми глазами и выражением ужаса у Вивьен Ли в душе в том самом классическом фильме 1960-го с говорящим названием – меньше чем сантиметр в любую сторону. Чемодан аэрируется благодаря отдельным крошечным отверстиям в каждом углу, а 2,5 десятка пенопластовых подпорок, распределенных внутри, защищают содержимое от тряски или травмы. Сложность ее нового дела заключается вот в чем: как именно распределить иск из ответственности между первым хирургом, придавшим ей испуганные глаза и лоб, и вторым, чья «бессердечная резня» оставила ее с хронической маской безумного страдания и ужаса, которая ныне, к счастью, может вызвать инциденты лишь по возможности – в случае, если кто-то будет находиться на противолежащем боковом сиденье. Прямо позади водителя. Поскольку сейчас единственный недостаток расположения матери заключается в следующем: любой индивидуум на противоположном сиденье будет иметь такую точку обзора, что сможет всю дорогу смотреть на нас фронтально. И в отдельных случаях подобный экземпляр – предрасположенный либо окружающей средой, либо инстинктивным темпераментом, – склонен предполагать, что раздражителем ее выражения служу я. Что я со своими размерами и отличительными признаками похитил эту обуянную кошмаром женщину средних лет или как-то угрожающе себя вел по отношению к ней, и он говорит: «Мэм, у вас что-то случилось?» или «Оставь даму в покое», – пока она в своем вязаном шарфе сползает все ниже из-за дискомфорта от их реакции, но я уже выработал ответ – спокойно улыбаюсь и поднимаю перчатки в недоуменном удивлении, словно говоря: «О, кто знает наверняка, зачем люди смотрят с тем или иным лицом, добрый друг, не будем делать скоропалительные выводы на неполной информации!» Изначальным посылом к делу по возмещению материального ущерба, затеянному матерью, было то, что рабочий сборочного цеха приклеил разбрызгиватель баллончика задом наперед – я утверждаю, что это ясный как день случай, в котором ответчик не проявил должную бдительность. Пятый параграф мирового соглашения гласит, что никогда и ни при каких обстоятельствах не следует упоминать торговую марку известного домашнего спрея в любой связи с тяжбой о качестве продукции, и я намерен исполнять договор ради нее, закон есть закон. Если говорить о спаривании, я ходил на свидания, но чувствовал недостаточную химию, – мать же в вопросах сердечных отношений остается гнетущим циником, отзываясь о всем спектре брачных ритуалов как о бомбе замедленного действия. Недавно, когда автобус пересекал Виктори-бульвар, я, опустив взгляд проверить статус, случайно заметил выступающий из одного из отверстий вентиляции в углу чемодана тонкий наконечник черной суставчатой конечности, которая слегка дергалась и обладала сияющей окраской, как и у остальных экземпляров: она испытующе двигалась, словно изучала все вокруг. Невидимая на фоне неорганически-черной стороны чемодана. Невидимая матерью, чье выражение, скажу я легкомысленно, не изменится ни в малейшей степени: стоит привыкнуть к нему, и ее лицо кажется совершенно бесстрастным. Даже если бы я раскрыл чемодан прямо у себя на коленях и вытряхнул содержимое в центральный проход, тем самым положив начало стремительному распространению и внедрению в локализованную среду. Но худший сценарий вступит в силу только при столкновении с какой-нибудь молодой парой хулиганов или враждебных организмов на противолежащем сиденье, чья реакция на мать проявится в агрессивном вызывающем взгляде или в агрессивном вопросе «какого х-я ты уставилась». Я – ее сематическое приспособление или эскорт для подобных случаев, из-за моего внушительного размера и очков под ее застывшей гримасой ужаса можно разглядеть одно: она верит, что я могу ее защитить, – и это хорошо.

1998

Забвение

Благо отчим Хоуп и я как раз расправились с «передом» и мыли наши шары в устройстве на площадке «ти», около десятой лунки, когда началась гроза, так что я смог увести его в Клубный дом до того, как нас застал разгар ветра и дождя, и вовремя сдать карт, пока мой зять обсыхал, переодевался и звонил жене, говоря ей об очередном изменении в своем утреннем расписании по той причине, что мы успели «войти» всего в девять отверстий. Изначально старина пылал желанием начать почти на рассвете, и я понял, что не могу объяснить, почему это может представлять, возможно, непреодолимую трудность, не раскрыв при этом целую «Шкатулку Пандоры» нашего конфликта в присутствии Хоуп, которая сидела за столиком ресторана прошлым вечером, когда мы обговаривали все условия; и теперь, в вестибюле Клубного дома, в осанке врача-пенсионера, стоящего у ряда телефонов, чувствовалась аура, так сказать, «триумфальной» досады, когда я нашел его, переодетого в свежее за исключением гольфистского визора и бутс, которые были на нем, когда он вез нас в «Раританский клуб» в 7:40 утра, настояв, чтобы мы ехали на его красном купе «Сааб» противно тому факту, что это на моем автомобиле имелся парковочный стикер «Член», это, кстати говоря, привело к административным неурядицам при парковке, вынудившим нас пропустить запланированное «время ти», что сказалось на незаконченности раунда.

Потом мы, отчим Хоуп и я, сели вместе за столиком у окна в клубной «19 лунке», кушая маленькие соленые штучки из миски на столе, поджидая, пока младшая дочка Джека Богена принесет драфтовые лагеры, как заказал «Отец» (как к нему обращается Хоуп вместе со всеми ее «родными» и «сводными» братьями и сестрами и их соответственными супругами, хотя у самого меня есть Отец в Уилкс-Барре, и я на практике взял за правило по мере возможности стараться избегать прямого обращения к доктору Сайпу). Пожилой старик взял за правило называть драфтовый лагер «Фейгенспан» в разговоре «Гэ Эн», вследствие чего мне пришлось объяснять корни происхождения этого сленга Одри Боген, пока «Отец» изучал и подносил к уху немецкие наручные часы, выражая озабоченность из-за ущерба от влажности и снова называя вслух розничную цену часов. В большое «эркерное» окно «19 лунки» со свинцовым переплетом бил сильный проливной ливень и стекал по стеклу сложными светящимися завесами внакладку, а звук от стекла и холщового навеса весьма напоминал механизированную, или «автоматическую», авто-мойку; и из-за дорогого импортированного дерева, приглушенного света и ароматов напитков, крема после бритья, масла для волос, дорогого импортированного табака и сырой спортивной одежды сидеть в «19 лунке» было комфортно, тепло и «уютно», но и одновременно несколько стесненно – словно сидишь на коленях властного взрослого. Приблизительно тогда снова нашла новая волна дезориентации и в некотором роде искаженного, или «измененного», сенсорного восприятия от почти семи месяцев серьезного нарушения сна, – как случилось на Четвертом фэйрвее со столь постыдными результатами, – симптомы и ощущения от чего почти невозможно описать – но, правда, возможно сказать, что когда нападали эти периоды, они казались подобием церебральных землетрясений, или «цунами», – «нейронным протестом» или «возмущением» против условий эмоционального стресса и хронической депривации сна, в которых были вынуждены функционировать нейроны. В настоящее же время соответственные цвета «19 лунки» вдруг неконтролируемо просветлились и стали перенасыщенными, визуальное окружение как будто слабо пульсировало или набухало, а индивидуальные объекты парадоксальным образом одновременно отступали и становились далекими и в то же время неестественно фокусировались, казались очень, очень точными, фактурными и прорисованными, наподобие сцен на викторианских картинах, писанных маслом. (Хоуп и ее младшая сводная сестра, Мередит, однажды были вместе соуправляющими галереи в Кольтс-Неке). Например, характерный герб и девиз «Раританского клуба» на противоположной стене «Лунки» под зрительно крошечным чучелом тарпона, чья чешуя внахлест казалась оконтуренной или очерченной почти с «фотореалистической» детальностью, словно одновременно и отступали, и почти мучительно прояснялись. Еще также снова проявились горячечные головокружение и тошнота. В припадке я схватился за края столика из кленового дерева с «капом» или наплывами, пока «Отец» изучал содержимое миски, ворошил его пальцем, словно щекоча. В тот миг настал момент, когда я начал разговор с доктором Сайпом (Сайп – изначальная, или «девичья», фамилия моей жены), надеясь на какое-то «мужское» или «семейное» доверие, и поведал ему о странном и абсурдно фрустрирующем супружеском конфликте между мной и Хоуп по причине вопроса моего так называемого «храпа».

Засим: «Даже не занимай мое время этими разговорами, ведь любой мужчина знает, насколько это абсурдная и тривиальная тема в сравнении с множеством других супружеских конфликтов и проблем. Другими словами, «de minimis non curat»[36], или «вся эта тема принципиально ниже моего внимания», – ибо таким была суть, или «соль» жеста, с каким отчим Хоуп пренебрежительно переложил, или «спихнул», на мои плечи это деликатное бремя, изобразив свой фирменный жест высмеивания, или «сатира», который до сих пор прочно ассоциируется с ним у всех братьев и сестер моей жены и которому ее старший сводный брат, Пол, успешный предприниматель в области автоматизированного медицинского и стоматологического биллинга на аутсорсе, столь необычайно подражает по сей день, когда наши семьи собираются вместе на праздники в экстраординарной фазенде Пола и его жены Терезы, находящееся в Си-Гирте, где зимний прибой грохочет о скалы с башней маяка, закрытого «Береговой охраной» с тех пор, как его функции устарели после введения навигации по GPS, или «спутнику», и где как «родные», так и «сводные» братья и сестры, и их супруги, и семьи собираются в норвежских свитерах с утепленными термосами горячего сидра на базальтовых утесах средь пульсирующих криков чаек понаблюдать за грохочущем прибоем и далекими огнями парома с Пойнт-Плезанта, плывущего на север по Береговому Каналу навстречу Статен-Айленду – пейзажи в железно серых и темно багровых тонах и, с точки зрения моего вкуса, в высшей степени пустынные. Сознательно или нет, этот мануальный жест идеально побуждал реципиента ощутить себя никчемным дураком или занудой, а чувства «Отца» обо мне и моем месте в «семейной динамике» в целом никогда нельзя было назвать тонко завуалированными. Теперь с нашими лагерами «Фейгенспан» на маленьком, дубовом подносе из светлого дерева появилась Одри Боген, с кем в раннем отрочестве близко играла наша собственная Одри, пока дела Джека Богена не зашли в упадок и их жизни не приняли драматически крутой поворот, и кто уже сейчас была матерью-«одиночкой» и профессиональной официанткой в «19 лунке» «Раританского клуба» (для многих созревающих девочек-подростков в кругу сверстниц нашей Одри она стала примером назидательного образца – где один из ее детей откровенно межрасовый), и отчим Хоуп воспользовался эксклюзивной для мужчин престарелого возраста прерогативой с молодыми девушками, как то: неприкрыто и оценивающе смотреть на лицо, форму и физическое тело молодой, симпатичной официантки, пока она ставила стылые кружки и объявила о намерении принести нам новые закуски. Престарелый возраст и физическая дряхлость «Отца», другими словами, в глазах молодых девушек придавали неприкрытости этого взгляда – который во времена моей юности в Уилкс-Барре именовался «поедать [ее] глазами», – непосредственность, ребячливость и почти «невинный» или безобидный вид в противоположность сальному или скабрезному. С этим качеством (или, так сказать, отсутствием оного) я, конечно, был знаком не понаслышке или «на горьком опыте», ведь с тех пор, как наша собственная Одри вошла в переходный возраст – чье начало у девочек современных времен как будто все время наступает все раньше и раньше – и физически «созрела» или (в обороте моей жены) «округлилась», то же, конечно, относилось к другим членам из группы сверстниц, с кем она «зависает» или кого приводит домой и берет на прибрежный отпуск и\или сплавы на каноэ в июне, июле или начале августа; и в случае некоторых более преждевременно «созревших» или симпатичных из этих сверстниц конфликт между естественным позывом, или инстинктивным желанием, смотреть на них как любой взрослый, «настоящий» мужчина против очевидных социальных ограничений, встающих во весь рост из-за моей роли приемного отца их подруги, становился в отдельных случаях таким неловким или болезненным, что я едва мог заставить себя смотреть на них или едва даже признавать их присутствие – феномен, который наша собственная Одри – неудивительно – редко даже замечала, но который иногда досадовал Хоуп вплоть до той степени, что раз или два во время супружеских споров она ставила на смех мое болезненное смятение и утверждала, что предпочла бы – или ее более уместный термин: «больше бы уважала», – если бы я просто, открыто глазел или пялился, нежели, практически парализованный, игнорировал с напускной небрежностью, словно я думал обмануть хоть кого-нибудь с глазами в голове, наблюдавшего мою печальную пантомиму с жалостью и отвращением. Ввиду серьезного нарушения сна, разлада с Хоуп и проблем в моем отделе компании, где я служил Заведующим Ассистентом Диспетчера в отделе Систем (и где предоставляли аутсорсовые системы и хранилища данных и документов для ряда страховых операторов малой и средней руки в Средне-Атлантическом регионе), мое хроническое расстройство достигло степени, когда иногда я чувствовал подступающие слезы, что в «19 лунке» с отчимом Хоуп, конечно, было бы немыслимой оказией. Иногда за рулем я часто боялся, что со мной станется инфаркт. Затем в предсказуемой, но куда более тревожной стадии волны дезориентации мне померещилась странная, статичная, галлюцинаторная картина или мысленный «кадр», «сцена», Фата Моргана или «морок» об общественном телефоне в аэропорту или в линейном ряду или «череде» общественных телефонов железнодорожного пассажирского терминала, который звонит. Приезжие торопятся мимо, или «окольными путями», иногда с багажом и другим личным имуществом в руках или на колесиках, шагая или торопясь мимо, пока телефон, по-прежнему в центре моего вида на сцену или картину, все звонит без конца, упорно, но остается без ответа, тогда как больше ни один из других телефонов в «череде» телефонов не занят и ни один из прилетевших или приехавших не обращает внимания и даже не взглянет на звонящий телефон, в котором вдруг чувствуется нечто ужасно «трогательное» или горькое, заброшенное, меланхоличное или даже зловещее, в этом безостановочно звонящем и остающемся без ответа общественном телефоне, и все это как будто или словно происходит одновременно и бесконечно, и, так сказать, «безвременно» и сопровождается несообразным ароматом шафрана.

Отчим Хоуп – профессиональный руководитель медицинского отдела в «Пруденшл Иншуранс, Инк.» – или «Скале», как компанию чаще называют в народе, – так же как и, как говорят, его отец, как и также уроженец и выходец исторической области «Четвертый район», знал лагер «Фейгенспан» по его оригинальному торговому названию – «Гордость Ньюарка» (или «Гэ Эн») – и взял за правило не называть его иначе, а также с напускным жестом изображать, что проводит костяшкой по верхней губе после глотка на манер городского «рабочего» класса, затем запустил руку в карман жилета и произвел на свет портсигар и резак, а также тонкую, модернистскую золотую зажигалку – подарок его жены (с надлежащей надписью) – и приступил к ритуалу раскуривания дорогой сигары «Коиба» на пару с драфтовым лагером, требуя пепельницу с жестом в сторону бара, не терпящим возражений, когда я вновь отметил, какой чрезмерно тонкой, болезненной и, так сказать, иссеченной или шелушащейся кажется кожа его левого запястья и ладони. Его уши, всегда довольно большие или выдающиеся, налились кровью от недавних усилий. На вопрос, не думает ли он по размышлении, что сигара в такой ранний час времени – плохая идея, доктор Сайп, которому 6 июля должно было исполниться 76 лет (его камень рождения – «Рубин»), ответил, что если бы он захотел услышать мое мнение о его личных привычках, то единственным признаком подобного желания было бы лишь одно: он недвусмысленно обратился бы ко мне и прямо спросил меня об этом, на что я слегка откашлялся и пожал плечами или улыбнулся, избегая темных глаз Одри Боген (тогда как глаза нашей собственной Одри – серо-зеленые или в определенном освещении «карие»), когда она ставила на стол мисочку очень блестящих орешков и пепельницу прозрачного стекла с «выдавленным», или «вытисненным», памятным гербом «Раританского клуба» на донышке, которую доктор Сайп придвинул ближе и слегка повернул для удовлетворения какого-то неизвестного критерия в своем ритуале наслаждения сигарой. Уже дважды я зевнул в такой степени, что прямо под левым ухом проявились хрустящий звук и внезапная, так сказать, «пронзительная» боль. «Отец» – детали физического здоровья которого были темой бесконечного обсуждения его разных детей, – по всей видимости, за несколько последних лет пережил ряд маленьких, узко локализованных инфарктов – или же, говоря языком гарантий программы медицинского страхования, «Транзиторные ишемические атаки», – которые, как подтвердил младший брат Хоуп, «Чип» (чье настоящее имя – Честер), с будничной, почти ненапускной или сдержанной интонацией, очевидно присущей всем практикующим Неврологам, по сути в «порядке вещей» для восьмидесятилетнего мужчины с привычками и самочувствием доктора Сайпа и, очевидно, отдельно взятые, они не говорили ни о чем, выражаясь в плане симптомологии не более чем преходящим головокружением или искажением восприятия. Эмпирически, явным результатом подобных атак стало то, что «Отец» теперь вошел в число того особенного вида пожилых (или, как предпочитают некоторые, «старших») мужчин, которые с некоторого отдаления кажутся хорошо сохранившимися и даже презентабельными, но чьи глаза вблизи демонстрируют неприметное отсутствие фокуса и чье выражение или мина лица кажутся неприметно, но безошибочно «нездешними», вялыми, с постоянно вытекающим «странным видом» или гримасами, иногда пугавшими младших внуков доктора Сайпа. (При том что наша собственная Одри – уже 19-летняя и вторая по старшинству внучка доктора, – с другой стороны, ни разу не рассказывала о страхе из-за «Детушки [неотвязно «приставшее» детское прозвище]» или «перед» оным, который, в свою очередь, обращался к Одри – без зримого намека на иронию или самоосознание – «Моя маленькая Принцесса» и вместе со своей женой «портил» Одри такими щедрыми и избыточными дарами, что иногда они вызывали напряжение между Хоуп и последней миссис Сайп, впрочем, их [как выражалась Хоуп] с самого начала нельзя было назвать «близкими подругами». [По взаимной и негласной договоренности наша Одри взяла за правило поименно обращаться к Хоуп «Мать» или «Мама», а ко мне – «Рэндалл», «Рэнди» или, когда злилась или пыталась иронизировать в вечной борьбе за юношескую независимость против послушания, «мистер Нэпьер», «мистер и миссис Нэпьер» или (с незамутненным сарказмом) «Сладкая Парочка»]). Вдобавок к четырем отвлекающим, пред-раковым пятнышкам, или сыпи, или «кератозу» на самом видном месте лба только в последние годы губы отчима Хоуп также приобрели привычку продолжать слегка двигаться вслед за тем, как он заканчивал речь, – словно смакуя вкус слов, либо молча их воспроизводя, – и эти движения иногда напоминали о каком-то маленьком зверьке, которого сбили или переехали, а он продолжает влажно корчиться на дороге, что, говоря мягко, смущало. Также есть вопрос или проблема согбенной спины и торчащей головы «Отца», отчего он как будто сует лицо и рот прямо вперед в агрессивном, почти хищном ключе, что не менее смущает и может быть следствием гериатрической осанки или смещения диска, или же на его спине встал, или «набух», горб, – к этому он, очевидно, относится очень чувствительно и о чем никому в «семье» ни при каких обстоятельствах не разрешается говорить, за исключением его жены, и она внезапно трогала или толкала его торчащую голову и говорила: «Эдмунд, выпрямись, ради Бога», – с тоном, от которого всем за столом неудобно. Затем последовала крайне краткая и почти «стробическая» ассоциативная картина, в которой отчим Хоуп и она сама – в какой-то давний или отдаленный момент прошлого – сидят вместе в незнакомом купе или спортивной машине, несущейся по проселку или заметно неблагополучной внутриматериковой дороге Штата в знойном свете августа или конца июля, сцена интерьерная, внутри автомобильного салона, за рулем сидит молодой и какой-то неиссеченный «Отец» – с его железно-серыми волосами, маленькими, жестокими усиками и тонкими, опойковыми «крагами» или водительскими перчатками – экстерьерные пейзажи и разделительная центральная или средняя линия растягиваются и пролетают с неестественными темпами скорости, словно машина двигалась слишком быстро для наличествующих дорожных условий, а молодая и заметно более стройная и симпатичная Хоуп пользуется косметическими продуктами перед маленьким, встроенным зеркальцем антибликового козырька, или визора, пока «Отец» с прямой, презентабельной осанкой и суровыми глазами, напряженно прикованными к дороге впереди, заверяет ее, что дело не столько в неприязни или «неодобрении» этого парня как такового, тогда как мощный транспорт удаляется вперед, в сияющую дымку позднего лета, и вся короткая картина, или внутренний «морок», или кадр такие быстрые и несообразные по ощущению, что, так сказать, «увидеть» их можно только действительно ретроспективно.

Согласно моим карманным часам, с той поры, как мы вошли в «19 лунку», минуло не больше пяти-шести минут. Дождь теперь хлестал по выпуклому, сводчатому и стеклянному окну как будто в васкулярных или перильстатических «импульсах» или «волнах», и во время коротких, ритмичных пауз или затиший можно было различить рощу деревьев, гнущихся и колыхающихся от жестокого ветра грозы на Восемнадцатой скользкой «дорожке с изломом», а также фигурки страстных групповых гольфистов в перспективном сокращении, задержавшихся до самого конца и теперь бегущих к своим картам или навесу «Про-Шопа», тогда как из-за шипов на бутсах им приходилось преувеличенно высоко шагать, словно они бежали на месте. Те, что в шляпах, придерживали их одной рукой. Длинный бар и столы из красного дерева в «19 лунке» постепенно заполнялись по мере того, как все больше и больше человек убегали с разных частей корта от грозы, чтобы погреться и переждать ливень, прежде чем отправиться домой и к остаткам своих семей. Рука «Отца» дрожала, когда он манипулировал резаком для сигар – предположительно, требующим большой точности. Многое из разговоров самых последних посетителей касалось молнии и вопросов, не видел и не слышал ли кто-нибудь на корте молнию, а также кто среди постоянных членов «Раританского клуба» все еще остается «снаружи». Многие из лиц мужчин казались необычно гладкими и порозовевшими – причиной цвета служил адреналин от внезапного бегства. Актуарно говоря, молния ежегодно убивает в среднем больше 300 граждан западных индустриализированных стран – и это больше среднего числа случайных смертей, обязанных либо походам на лодках, либо укусам насекомых вместе взятых, – и существенное число этих электропоражений имеет место на гольф-кортах страны.

С той поры как наша Одри окончила школу салютатором[37] своего выпуска и предшествующей осенью покинула «гнездо» дома ради первого академического года во вне-штатном Брин-Маре (хотя она преданно звонит домой раз или дважды в неделю), единственным крупным конфликтом нашего с женой брака стало то, что теперь она внезапно заявляет, будто я «храплю» и будто этот предположительный «храп» не дает ей заснуть или вовсе лишает вожделенного сна. К примеру, я тихо лежу навзничь со сложенными на груди пред-плечьями и ладонями (это обычный способ, с которым я готовлюсь постепенно расслабиться и провалиться в сон) на спине, и в нашей дорогой спальне на втором этаже стоят приятные темнота и тишина, тогда как по стенам движется отраженный свет от редкого дорожного движения по тихому или «приглушенному деревьями» перекрестку и интересным манером вытягивается, искажается или пропадает на углах северной и восточной стен, пока я постепенно расслабляюсь и мирно погружаюсь мало-помалу в добрый ночной сон, как Хоуп вдруг злобно вскрикивает в темноте, заявляя, что из-за моего «храпа» ей невозможно уснуть, и настаивая, чтобы я либо перевернулся на бок, либо ушел и лег в «гостевой» спальне (которой по негласному соглашению мы теперь называем бывшую детскую спальню Одри) и «ради Бога» подарил ей минутку «покоя». Теперь это имеет место быть почти на еженощной основе – в отдельно взятые ночи даже не раз, – и чрезвычайно фрустрирует и огорчает. При расслабленном состоянии внезапная ярость ее вскрика переполняет мою нервную систему адреналином, кортизолом и другими стрессовыми гормонами, а резкость, с которой она вскакивает на кровати в сидячую позу – как и нотка проникновенной досады или даже враждебности, проникающая в ее голос, словно эта проблема тихо изводила ее многие годы и теперь она наконец дошла до края или, как говорится, оказалась «на конце веревки», – вызывает у меня ряд естественных, физиологически «стрессовых» реакций, отчего впоследствии почти невозможно заснуть, иногда по нескольку часов или даже больше.

В прошлом, особенно во время простуд или в некоторые летние месяцы календарных лет, когда «уровень пыльцы» высокий, а моя аллергия активна или обостряется (я страдаю от аллергии, и несколько лет детства, в Уилкс-Барре, мать водила нас с сестрой [чья аллергия была даже острее моей, также сестра страдала от конгенитальной астмы] дважды в неделю к местному педиатру на противоаллергенные уколы), я, признаться, страдал от редких приступов храпа, беспокоивших или будивших Хоуп в продолжение нашего брака. Но эти прошлые приступы или эпизоды всегда легко разрешались ее мягким предложением мне перевернуться на бок, как я всегда немедленно и без возражений и поступал, часто разрешая проблему, не пробудив до конца никого из присутствующих – весь диалог оставался дружелюбным и столь бесконфликтным, что Хоуп часто побуждала меня перевернуться, не «возбуждая» и не раздражая нас обоих.

Следовательно, – как я изначально планировал заявить либо в течение «задней» девятки, либо в «19 лунке», – я не утверждал, подобно некоторым мужьям, что никогда не «храплю», равно всегда проявлял готовность повернуться на тот или иной бок или пойти на разумные меры для удовлетворения Хоуп, когда изредка что-то провоцировало меня хрипеть, кашлять, сипеть или как-либо затрудненно дышать во сне. Напротив того, истинный, более досадливый или «парадоксальный» источник настоящего супружеского конфликта в том, что я на самом деле еще даже не поистине сплю, когда теперь жена внезапно вскрикивает о моем «храпе» и что я тревожу ее почти каждую ночь с самого отъезда Одри из дома. Это происходит почти всегда не больше чем примерно через час после отхода ко сну (после нашего чтения у себя в кроватях приблизительно половину часа, это что-то вроде супружеского «ритуала» или обычая), когда я все еще лежу в кровати на спине с уложенными руками и либо с закрытыми глазами, либо расслабленно наблюдаю за углами и вытягивающимися внешними огнями из-за жалюзи на стенах и потолке, по-прежнему осознавая все звуки вокруг, но медленно расслабляясь, «млея» и понемногу погружаясь навстречу провалу в сон, но еще не засыпая дефакто. Когда она теперь вскрикивает.

Другими словами, реальная проблема в том, что это Хоуп (которая славится тем, что проваливается в сон в тот же миг, когда закрывает свою текущую «livre de chevet»[38], возвращает ее на прикроватную тумбочку и отключает свет в «бра» из матовой стали над своей кроватью, – в обратную противоположность мне, чьи взаимоотношения со сном с детства и впредь были трудными и несколько, так сказать, «хрупкими» или «деликатными») – та, кто в действительности спит в эти моменты и видит сны, какие, по всей очевидности, состоят – как минимум отчасти – из несколько парадоксальной уверенности и мысли, что это я сам сплю и «храплю» в той мере громко, чтобы – по ее выражению – «разбудить и мертвого».

Конечно, я человек не без личных изъянов, как и все или большинство мужей; но «храп» в месяцы года без теплой погоды (как у большинства, моя аллергия сезонная или, более технически, являет собой ответную реакцию «Авто-иммунной системы» на некоторые классы пыльцы) не в их числе. Конечно, равно здесь и не без того, что «храп» необязательно составляет настоящий «изъян» как таковой, – ведь это не то действие, которое я выполняю «сознательно» или имею произвольный контроль над оным. Но я не имею. Равно не в моих привычках ошибаться или путать, сплю я сам или нет, – и в нашем браке то, что я по-настоящему проваливаюсь в сон куда дольше, чем Хоуп или некогда моя первая жена (мы вместе часто об этом шутили), а также дольше просыпаюсь во всей полноте, – это установленный факт. Хоуп же уже даже не спорит, что сама куда быстрее и легче переключается между состояниями сознания, что для меня – ввиду, возможно, профессионального стресса, – несколько представляет проблему. Можно привести, например, тот факт, что при утомительных, или «запаривающих» поездках в паре на весомые расстояния почти всегда за рулем сижу я или что часто мне приходится будить или мягко ее трясти на берегу, или перед системой домашнего развлечения, или часто в конце долгого музыкального или театрального произведения.

Однако с предыдущей осени сойтись с ней по этому вопросу было попросту невозможно. Другими словами, она непреклонно декларирует, что наяву реален мой мнимый «храп», а не ее собственный сон. И в темноте нашей спальни, когда она внезапно просыпается и вскрикивает – да так, что я сам молниеносно поднимаюсь с ревущим в кровеносной системе адреналином (точно как когда ночью звонит телефон, а его сигнал или «звонок» пронзает слух так, как неспособен пронзить днем), – в ее жалобе на «храп» сквозит нотка почти истерики, что вполне очевидно доказывает, что она уснула либо пребывала в полусонном, онейрическом состоянии, где некоторые «разговаривают» во сне наяву и переплетают прошлое с настоящим и истину со сном, и «верят» этому – да так, что сойтись с ними в подобном состоянии попросту невозможно.

И все же я в большей части отказывался поучать либо утешать ее по поводу того, что просто не может быть правдой. Даже в браке должны быть пределы. После первоначального периода прошлым августом, когда я еще пытался договориться или сойтись с Хоуп «in situ»[39] в темной спальне, сообщив, что на самом деле даже не спал и чтобы она возвращалась ко сну и все забыла, что это только сон (однако эта реакция столь раздражала и провоцировала ее, что ее голос начинал резко подниматься в таком «тоне», и я из-за расстройства в следующие часы лишался всякого шанса на сон), затем я впоследствии пытался или старался отказываться отвечать «in situ» или каким-либо образом замечать ее жалобы по поводу того, что я не даю ей уснуть, а ждал утра следующего дня, чтобы возразить, что я даже еще не спал, и мягко обратить внимание, что ее взбудораженные сны о моем «храпе» становятся все усугубленней и чаще, и побудить обратиться к какому-нибудь врачу и, возможно, справиться о лекарстве. И все же Хоуп в этом месте показала себя твердой и неуступчивой, настаивая, что из нас именно я был тем, «кто спал», и что если я не могу или не хочу это признать, мой отказ «верить» ей только указывает, что я, должно быть, отчего-то «[на нее] сержусь» или, возможно, бессознательно желаю ей «зла», и что если кому-то здесь и нужно «обратиться к врачу», то не мне ли, – чего бы, со слов Хоуп, я бы не поколебался сделать немедля, если бы мои уважение и забота о ней хотя бы чуть перевешивали мое собственное эгоистичное желание быть «правым». Еще хуже было некоторыми утрами, когда она, так сказать, «брала пример» с лексикона «родной», или биологической, сестры Вивиен (дважды разведенной «галогеновой» блондинки и энтузиастки многочисленных групп и движений так называемых «Поддержки» или «само-помощи», с которой Хоуп была чрезвычайно близка до «раздора») и обвиняла меня в том, что я в «отрицании» – любое отрицание оного обвинения, разумеется, раздражающе его подтверждало. Однако раз или два, в первые зимние месяцы, я, признаться, уступил и с фрустрированным стоном или вздохом перенес постельное белье со своей кровати по коридору в «Гостевую» спальню и пытался «переночевать» или уснуть там, среди кружевных пастелей, шафрановых божков и запакованных остатков недавней юности нашей Одри, лежа совершенно спокойно и неподвижно и едва дыша, и прислушиваясь к, возможно, звукам дальше по коридору нового пробуждения Хоуп, которая поднялась и обвиняет теперь пустую или незанятую кровать в «храпе» и «[ее] невозможности уснуть» – в поисках неоспоримого подтверждения, кто на самом деле спал, а кто лишь невинная жертва чужого сна о невозможности уснуть. Лежа в одиночестве, я представлял, как слышу что-нибудь наподобие раздосадованных криков и жалоб, моментально встаю, чтобы быстро преодолеть коридор, ворваться в дверь нашей спальни с чем-то наподобие триумфального «Ага!», – однако, переполненный фрустрированными и раздраженными гормонами, я посвятил столько усилий и концентрации бдительному выслушиванию любого звука или движения из нашей спальни, что не сомкнул глаз ни на секунду или «йоту» за всю ночь в бывшей кровати Одри, и на следующий день тем не менее должен был по-прежнему встать и отправиться на работу, пытаясь продраться и через профессиональные обязанности на работе, и через оба направления продолжительной дороги, пока все тело, разум и психика находились на грани, как мне казалось, почти полномасштабного коллапса. Как можно догадаться, я понимал и сам, как же мелочно было фиксироваться на обвинениях или «доказательствах» – однако на этом этапе конфликта я часто был не «в» себе или «вне» себя от фрустрации, желчи или гнева и переутомления. Необходимо понимать (как я первоначально намеревался объяснить ее отчиму), что – хотя, как и в любом браке, мы с Хоуп пережили довольно много конфликтов и трудных супружеских периодов, – зримая ярость, гнев и гонения, с какими теперь она обрушивалась на мои протесты по поводу бодрствования в критические моменты предполагаемого «храпа», были беспрецедентными, и в первые несколько недель снов и обвинений я в первую очередь беспокоился за саму Хоуп и опасался, что ей куда труднее приспособиться к тому, что Одри «оставила гнездо», чем казалось сперва (вопреки тому, что именно Хоуп даже больше самой Одри настаивала на этом или «лоббировала» вне-штатный колледж – с этим приоритетом негласно условленными вариантами в качестве компромисса или [на языке страховых процедур] «технического комплайенса» стали сравнительно близкие колледжи Брин-Мар и им. Сары Лоуренс), и что эта трудность или скорбь проявлялись в виде нарушений сна и подсознательного или перенаправленного гнева или «обвинений» в мой адрес. (Одри – ребенок Хоуп от первого, недолговечного брака, но она была не более чем младенцем, когда наш развод с Наоми провозгласили «бесповоротным, a mensa et thoro[40]» и мы с Хоуп добились права пожениться, что и произошло шестнадцать лет тому назад в это грядущее 9 августа. По факту Одри, по сути, и «моя» дочь, и на практике я тоже нахожу ее физическое отсутствие, странную новую тишину в доме и спектр перестраивания привычек трудным равным образом, как уже неоднократно пытался вразумить Хоуп). Однако по прошествии времени и лишь дальнейшего упрочивания или «цементирования» ее позиции после всех усилий обсудить конфликт рационально или уговорить Хоуп рассмотреть хотя бы саму возможность, что это она, а не я на самом деле сплю, когда проявлялась мнимая проблема с «храпом», – где суть ее позиции была в том, что это я веду себя иррационально «упрямо» или «недоверчиво» к тому, что она сама слышит собственными ушами, – я, по сути, оставил попытки сказать или сделать что-нибудь в плане реакции или возражений «in situ» – когда она внезапно резко поднималась в постели в другом конце комнаты (часто с нечеловеческим лицом, призрачным в слабом свете спальни из-за белого крема-эмолента, с которым она отправлялась в постель в холодные, сухие месяцы года, и неприятно искаженным досадой или желчностью) обвинить меня в «ужасном храпе» и потребовать, чтобы я немедленно обратился на бок или снова подвергся изгнанию в бывшую постель Одри. Взамен теперь я лежал спокойно, тихо и неподвижно с закрытыми глазами, разыгрывая глубокий сон, в котором нельзя ее услышать или каким-то образом отреагировать, пока наконец ее просьбы и упреки не затихали и она не откидывалась с глубоким и язвительным вздохом. Затем я активно продолжал лежать навзничь и неподвижно в бледно-голубой фланелевой или ацетатной пижаме, спокойный и тихий, как «могила», тихо выжидая, когда дыхание Хоуп изменится, и слабые, незаметные звуки жевания или скрежетания, которые она озвучивала во сне, обозначат, что она снова погрузилась в сон. Однако даже тогда она иногда снова вскакивала всего миг спустя, чтобы снова сесть и обвинить меня в «храпе», и гневно потребовать, чтобы я что-нибудь сделал, дабы остановить или пресечь «храп», и она наконец дождалась «покоя» и смогла уснуть.

К этому времени ливень весенней грозы сошел на нет или на убыль до того момента, когда звуки ударов отдельных капель по полосатым полотняным навесам над большими эркерными окнами «19 лунки» стали исчислимы по отдельности – то есть разрозненно слышимы, но в совокупности аритмичны и не из тех, какие можно назвать приятными или успокаивающими; большие капли казались почти жуткими или, так сказать, почти «брутальными» по своей силе удара. Внутри же отец Хоуп откинулся назад и слегка вбок на тяжелом «капитанском» кресле, поводя дорогой сигарой над верхней губой, смакуя аромат, одновременно ища в боковом кармане (по чьей причине он и откинулся; его поза не была зрительным искажением) специальный футляр с резаком и монограммой. Не уведомив Хоуп (признаюсь, это было мелочное умолчание, и я, по всей видимости, к этому моменту конфликта не желал дарить ей «удовлетворение»), я во время ежегодной Диспансеризации потребовал от нашего врача «первой помощи» по плану медстрахования из ОРВ[41] направление к одному из назначенных по плану специалистов-«ухо-горло-носов», который впоследствии провел осмотр моих носовых проходов, гайморовых пазух, трахей, аденоидов и «заднего» нёба и заверил, что не видел свидетельств чего-либо необычного или из ряда вон. Позже я, однако, совершил ошибку в том виде, что «швырнул» это справку об отсутствии заболеваний «в лицо» Хоуп во время одного из все более разгоряченных и тревожных споров (часто происходивших по завтраку следующего утра) в связи с так называемой проблемой «храпа», вслед за чем Хоуп воспользовалась моим нежеланием рассказать ей о направлении к «УГН» в качестве свидетельства, что я «…знал, что храп был по правде», и что я втайне переживал в этой связи, и что не побеспокоился сообщить ей об обследовании загодя, так как боялся, что диагноз специалиста определит что-то неладное в «заднем» нёбе или носовых проходах и что мне придется открыто признать, что «храп был по правде» и что все мои обвинения, что она спала и просто видела сон, что я храплю, лишь не более чем просто своекорыстные «отрицание» и «проекция» проблемы на «жертву» (где под жертвой, конечно, понималась она сама). Эти короткие, ожесточенные споры – которые находили волнами или роями в месяцы зимы и начала весны и наиболее чаще всего происходили или жарко «извергались» за семейным завтраком, растопленные бессонной ночью и нервозностью из-за предстоящих требований наступающего дня при недостаточном сне, и часто были такими жестокими и тревожными, что затем я видел последующую дорогу и первые несколько часов работы в какой-то эмоциональной дымке, мысленно «переигрывая» спор и придумывая новые способы представить или переформулировать свидетельства или подловить Хоуп на логическом противоречии, иногда даже прерывая работу и набрасывая эти идеи или резкие опровержения для возможного будущего применения на полях профессионального еже-дневника, – ужасали внезапной горячностью и скоростью, с которой росли в интенсивности и «злопыхательстве», а также тем, как иссушенное, темное, узкое, все более изнуренное лицо Хоуп за столом в нашем кухонном уголке иногда казалось мне почти неузнаваемым, перекошенным, искаженным и даже несколько отталкивающим в своем гневе и каменном подозрении; и, со своей стороны, я должен признаться, что по меньшей мере раз или другой ощущал настоящий порыв в исступлении ударить или толкнуть ее или опрокинуть комод или стол в кухонном уголке, до того я становился «вне себя» от иррационального исступления в связи со странным, каменным, ожесточенным и иррациональным упрямством, с каким она наотрез отказывалась рассмотреть – даже признать самую возможность, – вопреки всем выдвигаемым мной весомым возражениям, опровержениям, взвешенным аргументам, веским доказательствам, фактам и ссылкам на прецеденты (в продолжение течения нашего брака уже разыгрывались конфликты, когда Хоуп была в высшей степени убеждена в справедливости своей позиции, но была вынуждена уступить перед лицом последующих доказательств, что в действительности ошибалась, и затем извиниться), – что это я бодрствовал, а она – «хотя бы гипотетически» – спала и что проблема с «храпом» в реальной действительности – «[ее] проблема», и действительно реальным ее решением было «обратиться к врачу [любого толка, возможно из психиатрической области]». Мои руки, когда я заводил автомобиль, иногда буквально дрожали или тряслись от фрустрации и переутомления, обусловленных дезориентацией, также наряду с часто посещавшей меня быстрой, аритмичной последовательностью быстрых, нечетких и незваных «кадров» или галлюцинаторных искажений перед «мысленным взором», пока я предпринимал путь на север по Гарден-Стейт-Парквей. (В самом разгоряченном и тревожном из этих споров я употребил обследование «Ухо-Горло-Носа» только в роли свидетельства, что хотя бы я, в отличие от Хоуп, готов принять во внимание хотя бы саму возможность, что в чем-то ошибаюсь и на самом деле могу действительно в чем-то «храпеть», и любой рабочий компромисс или решение будут невозможны, пока в нашей готовности уступить не будет хотя бы малейшей обоюдности вопреки показаниям органов чувств – хотя бы «теоретической возможности», что мы можем ошибаться в том, кто именно спит, видит сны и\или «храпит», а кто нет).

Также к этому моменту времени наша рутинная (или «ритуальная») подготовка к отходу ко сну в спальне тоже часто становилась почти неописуемо напряженной и неприятной. Хоуп часто ни обращала на меня внимания, ни говорила со мной, а когда со своей стороны комнаты я «ловил ее взгляд», тогда как она выходила из платяного чулана или ванной или накладывала эмолент перед зеркалом с подсветкой на бежевом эмалевом «туалетном» ансамбле, ее выражение часто словно принадлежало человеку, смеряющему взглядом неугодного незнакомца. (Также мне это выражение хорошо знакомо по отчиму и сводным сестрам Хоуп – Мередит и Денис [или, в случае близкого знакомства, «Донни»], – с тех пор как я впервые столкнулся с ним при первом или начальном знакомстве с ее семьей, имевшем место на ужине в большом, викторианском доме доктора Сайпа и его жены в исторической области Западного Ньюарка под названием «Четвертый район», когда в двух отдельных моментах «Отец» ставил передо мной какие-либо вопросы личного или биографического содержания и затем в ходе моей попытки держать ответ пресекал, дабы публично указать, что его терпение не безгранично или что ему бы хотелось, чтобы я «Не ходил вокруг-да-около» в более упрощенной или, видимо, время-сберегающей манере). Часто ко времени, когда свет спален теперь потухает, мое состояние оставалось таким расшатанным и напряженным, что любая возможная перспектива заснуть в не столь отдаленном будущем испарялась без следа наперекор тому, что часто я теперь был так изможден, что меня буквально трясло, а мое зрение, как было выше упомянуто, регулярно впадало в различные состояния преувеличенного фокуса, глубины и абстрактного потока или «ретруссажа» – например, как некогда свежее, симпатичное и невинное лицо Одри Боген словно тряслось или содрогалось на грани взрыва на абстрактные осколки, когда она подносила доктору Сайпу пепельницу, исполненную из тяжелого, черного стекла, на чьем дне красовались ярко-красный геральдический символ и латинский девиз «Раританского клуба» – «Resurgam!»[42]

А также, конечно, факт, что абсурдная эфемерность, тривиальность и очевидное перенаправление или проекция всего конфликта с «храпом» – о чем словно промеж меня с Хоуп действительно догадывался и абсурдностью и нерелевантностью чего был фрустрирован только я, – делали положение лишь хуже. Сам я просто не мог поверить, что мои с Хоуп отношения в этот критический момент «Пустого гнезда» нашего брака могут запнуться о столь тривиальную проблему, какая даже в куда менее счастливых или жизнеспособных союзах должна по большей части разрешаться или «вырабатывать ресурс» довольно рано. Ведь конфликты, затрагивающие, к примеру, различные коммуникативные «стили» партнеров, количество времени вместе в противопоставлении проведенному физически раздельно, разделение обязанностей в занятиях по дому и тому подобному, взаимосовместимость «стилей» и правил сна, – просто бытовой компромисс жизни со второй половиной, что, конечно, известно почти любому человеку житейского опыта. Я же несколько недель или даже месяцев не мог заставить себя поднять вопрос конфликта со своими друзьями или родными. Он казался просто слишком дурацким для упоминания. Я даже пошел на то, чтобы попробовать проконсультироваться или «повидаться» с профессиональным Терапевтом для пар, – и снова действие, предпринятое по причине собственной инициативы и, так сказать, «келейно», поскольку я отлично знал отношение Хоуп, ее отчима и большей части ее родной и приемной семьи (с исключением из того числа Вивиен, чьи предположительно «Вернувшиеся» воспоминания и бессчетные истерические публичные обвинения на праздничном воссоединении расширенной семьи в экстраординарной фазенде Пола и Терезы у залива Манасквен привели к ее «раздору» с Хоуп и негласному запрету расширенной семьи на всякое упоминание об этой теме, не считая мыслей самого доктора Сайпа по поводу вопроса правомерности «психотерапии» как столбца медицинских расходов в планах Медицинской страховки и «Управляемого медицинского обслуживания», какие обще-известны и резки) относительно вопроса «психотерапии», а также знал к этому моменту, что категоричный и оскорбленный отказ Хоуп, буде я затрону вопрос рассмотреть в будущем возможность «повидаться» с консультантом вместе со мной в качестве «пары», лишь фрустрирует и раздражит меня заново и просто усугубит или упрочит масштаб нашего супружеского конфликта, – только для того, чтобы впоследствии неодно-кратно претерпеть или выдержать серию «терапевтических» диалогов, например, вкратце, таковых:

– Но реально вопрос же не в храпе, Рэндалл, правда?

– Но я ни на миг не предполагал, что в реальности вопрос в нем.

– В конце концов многие мужчины храпят и без аллергии.

– И будь я одним из них [то есть тем, кто «храпит» даже во время сезонов без фактора аллергии], я бы уступил [то есть обвинениям Хоуп] без промедления.

– Почему для вас так важно, храпите вы или нет?

– Суть как раз в том, что для меня это неважно. В этом целиком заключается суть. Если бы я в фактической действительности «храпел», я бы признал это, по сути, без труда, принял на себя ответственность, равно как и разумные меры, необходимые для разрешения предполагаемой проблемы.

– Боюсь, я все еще не понимаю. Откуда вам наверняка знать, храпите вы или нет? Если вы храпите, то вы по определению спите.

– Но [попытка возразить]…

– В смысле, как тут узнать?

– Но [к этому моменту времени все более и более впадая во фрустрацию] в этом вся суть, что я здесь пытался объяснить даже уже не знаю сколько раз: она обвиняет меня именно в тот момент, когда на деле я еще даже не сплю.

– Почему вы так расстраиваетесь? Вопрос «храпа» имеет для вас особое значение?

– Еcли я, как вы выражаетесь, «расстраиваюсь», то, возможно, потому что мне несколько докучают или досаждают подобные фрустрирующие беседы. Вся суть дела в том, что для меня подчеркнуто не имеет значения так называемый вопрос «храпа». Суть в том, что если бы я на деле «храпел», то я бы признался в этом и просто перевернулся на бок или даже предложил уйти спать к Одри, и выкинул бы из головы весь вопрос за исключением некой естественной жалости, что я так или иначе потревожил или «нарушил» покой Хоуп. Но мне, однако же, тем не менее известно, что для «храпа» сперва нужно спать, и что мне известно, когда я действительно сплю, а когда нет, и что-то вроде «значения» для меня имеет только нежелание потворствовать человеку не только иррациональному, но и слепому, упрямому и неподатливому, который обвиняет меня в том, для повинности в чем я обязан спать, тогда как на деле я еще не сплю, во многом в связи с тем, какое напряжение и изнурение испытываю после всего этого абсурдного конфликта.

У консультанта из ОРВ, которому на вид было самое большее 35 – или, может, 40, – были очки и большой лоб высокого вида, предполагающий глубокомыслие, – внешность, как постепенно прояснялось, весьма обманчивая.

– А нет ли возможности – чисто, Рэндалл, теоретически, – возможности или вероятности, пускай даже всяко отдаленной, что вы сами, как вы выражаетесь, так или иначе упрямы или слепы в своем отношении к конфликту в ваших отношениях с миссис Нэпьер?

– Теперь я должен признаться, что становлюсь фрустрированным или даже, с позволения сказать, несколько раздраженным или утомленным, ведь вся суть, весь корень несправедливости и моей фрустрации или даже гнева из-за Хоуп заключается в том, что лично я готов обратиться к этой возможности. Что лично здесь к ней обращаюсь я, как вы можете видеть. Вы видите здесь мою жену? Готова ли она прийти, «разложить [проблему]» и ощупать ее со всех сторон вместе с незаинтересованной стороной?

– И можно спросить, зачем вы так делаете пальцами?

– Но нет, Эд [консультант из ОРВ всячески настаивал, чтобы к нему обращались по имени], если позволите: на деле Хоуп даже сейчас, вернувшись домой со спортивных занятий или из салона красоты и, весьма вероятно, лежа в горячей ванной, кипит наедине с собой из-за конфликта, упрочивает свою позицию и готовится к очередному бесконечному раунду конфликта на случай, когда ей снова приснится, что я не даю ей уснуть и лишаю молодости, энергичности и дочернего очарования, тогда как в тот же момент лично я сижу здесь, в непроветриваемом кабинете, и выслушиваю вопросы, не я ли здесь «слеп».

– Итак, если я правильно вас понял, реально весь вопрос в справедливости. Ваша жена несправедлива.

– В реальности вопрос в том, что это причудливый, сюрреалистический «кошмар наяву», почти буквально. Я теперь не знаю свою жену. Она заявляет, что знает лучше меня, когда я сплю. Это не столько несправедливо, сколько почти совершенно безумно. Я знаю, что сижу здесь и веду беседу. Я знаю, что мне это не снится. Сомневаться в этом – безумие. Но, по всей видимости, ровно этим она и занимается.

– Вам кажется, миссис Нэпьер может отрицать, что вы реально находитесь здесь.

– Суть не в этом. Вопрос того, здесь ли я реально или нет, – лишь аналогия, предназначенная акцентировать факт, что я знаю, сплю ли я или нет, как и вы. Сомневаться в этом – дорога к безумию, верно же? Сойдемся ли мы хотя бы в этом?

– Рэндалл, позвольте мне снова вас заверить в том, что я ни в коем случае не препираюсь с вами, но просто желаю убедиться, что оценил ситуацию верно. Когда вы спите, как можно реально узнать, что вы спите?.. – и так далее и тому подобное. Мои руки часто ныли от того, как я вцеплялся в руль автомобиля, возобновляя или продолжая затем путь домой по Гарден-Стейт-Парквей от кабинета Консультанта для пар в маленькой группке (или «комплексе») Медицинских и Стоматологических зданий в при-городном Ред-Банке. Вообще говоря, я начал часто тревожиться или бояться, что уступлю депривации сна или переутомлению и засну за самым рулем, и съеду или «вильну» через разделительную черту во встречное движение, такой трагический исход я видел слишком часто за многие годы своих разъездов.

Затем, за столиком с доктором Сайпом в ресторане, который члены «Раританского клуба» часто называют просто «19» или, шутливым порядком, «Дырка», нечаянно или непроизвольно возникла другая внутренняя картина или, так сказать, галлюцинаторный «кадр» или сцена, где я в облике мальчика или маленького ребенка стою на самом краю шаткой или накренившейся поверхности у основания чего-то напоминающего лестницу, веревочную лестницу или веревку, задрав голову в детском ужасе, тогда как ванты, лестница или веревка спускаются откуда-то из мрака над головой, выше или поверх огромного каменного идола, истукана или «бюста», слишком массивного, огромного и неосвещенного, чтобы увидеть лицо над головой (или «познать»), а сам я шатко стою на краю огромных гранитных колен статуи, вцепившись или сжимая одной или более руками конец веревки, всматриваясь вверх, когда на мои плечо и спину откуда-то из-за спины тяжело ложится рука кого-то куда выше меня и властный или «грохочущий» голос из тьмы великой каменной головы над головой неоднократно приказывает «Подниматься!», а рука толкает или трясет и твердит «Ради бога…» и\или «…Надежды»[43] несколько раз. «Отец» – чья нива профессионального поприща в «Пруденшл» иногда называется (или, вернее, «называлась») «Демографической Медициной», где, судя по всему, на протяжении карьеры ни разу не требовалось физически касаться пациента, – всегда относился ко мне как отчасти к зануде и\или «бабе» – человеку одновременно привязчивому и малозначимому, человеческому эквиваленту комнатной мухи или защемленного нерва, – и не прикладывал великих усилий, чтобы это завуалировать, хотя в качестве «Детушки» всегда был исключительно ласков и добр с нашей Одри, что для нас с Хоуп стоит дорогого. Когда он сосредотачивается на очищенном наконечнике для раскуривания, то ненадолго его словно охватывают страбизм или «косоглазие», рука с зажигалкой в руке скверно трясется, и в это мгновение он выглядит на свой возраст или больше. Обрезанного кончика нигде не видно. Вся комната казалась какой-то угрожающе свернувшейся. Мы с ним оба смотрели на красный кончик, пока он подносил к нему серебряный «Ронсон», затягивался и выдыхал, пытаясь раскурить сигару на долгосрочную перспективу. Запястья и ладони его были желтоватыми и несколько веснушчатыми, наподобие кукурузного чипса или чипса «Тортилья», а на фоне размера огонька и «Коибы» его весьма сухое, узкое, морщинистое и выставленное лицо казалось меньше и отдаленнее, чем на самом деле; и этот эффект был обусловлен не визуальным искажением или галлюцинацией, но самой обычной и простой «Иллюзией перспективы», наподобие горизонта Возрождения. Истинное пламя находилось между нами. При этом легкая танинная горечь «Фейгенспана» также традиционна. (При этом для бесед со вторым Консультантом для пар в стерильном, стандартном кабинете в при-городном Ред-Банке также равным образом было типично следующее:

– И нисколько невозможно, что какие-то из галлюцинаций, которые вы, по-вашему, испытываете, могут быть слуховыми? Что вы иногда издаете храп или шум и сами того не осознаете, поскольку вы, как вы выражаетесь, галлюцинируете?

– Но я знаю, когда галлюцинирую. Вот фотография ваших жены и дочери или, возможно, предположительно, приемной дочери или племянницы на столе – лицо дочери начинает легчайшим образом вращаться и растягиваться. Это галлюцинация. Я говорю «галлюцинация» в самом широком смысле. Это не те галлюцинации, что имитируют реальность или поддаются путанице с ней. Иногда, к примеру, при попытке побриться перед зеркалом на моем лице в центре чела как будто появляется дополнительный глаз, чей зрачок иногда повернут или «лежит на боку», как у кошки или ночного хищника, или изредка две груди бюста нашей Одри на Родительском уикенде в Брин-Маре в свитере ходят как поршни, а голова окружена свечением или, так сказать, «нимбом», как у диснеевских персонажей анимации. Когда эти галлюцинации настают, я могу себе сказать: «Рэндалл, ты слегка галлюцинируешь ввиду хронической депривации сна, отягченной разладом и хроническим стрессом».

– Но они все равно должны пугать. Меня бы они точно напугали.

– Суть в том, что я знаю, когда галлюцинирую, а когда не галлюцинирую, точно так же как я, вполне очевидно, знаю, когда сплю и когда не сплю»).

В этот момент следует дополнительная моментальная, галлюцинаторная «вспышка» или видение, где наша Одри лежит навзничь в каноэ на берегу, а сам я двигаюсь над ней, как поршень, с вращающимся и начинающим растягиваться лицом, как вдруг картина или Фата Моргана почти немедленно возвращается к «19 лунке», или «Дырке», нынешнего дня, где наша Одри – уже 19 лет и расцветшая во всей женственности или «Возрасте согласия» – в знакомом шафрановом бюстье, штанах в стиле «Капри» и белых перчатках по локоть плавно или томно движется между столов, стульев и кресел, томно подавая хай-болы влажным мужчинам. Равно не стоит опускать ту деталь, что теперь равным образом здесь, у оконного столика в «19 лунке» со мной и доктором Сайпом, был Джек Вивьен, тоже с напитком, сидя по правую сторону, или «одесную», «Отца». На Джеке Вивьене нисколько не традиционные жакет или визор гольфиста, а также он кажется сухим, неспешным и, как всегда, собранным или невозмутимым, хотя тем не менее на нем все же есть бутсы или «Гольф-обувь» (где 0,5-дюймовые стальные или железные шипы на подошве традиционного ботинка – виновник или компонент, проводящий электричество с такой «потрясающей» эффективностью. На общественном корте в Уилкс-Барре в моем детстве, к примеру, однажды ударило и мгновенно убило молнией местного «Профи», и мой собственный отец находился среди троицы других гольфистов, отважно оставшихся под дождем с жертвой удара молнии, пока не был вызван и не прибыл врач, а «Профи» лежал навзничь и почернел, все еще сжимая знак (или «флажок») Двенадцатой лунки [чей флагшток, или шест, как и традиционная обувь гольфистов, в ту пору все еще состоял из проводящего металла] в дымящемся кулаке.), и здесь логистика его появления или «логика» «совпадения», приведшего его – сухого, со спокойными умными глазами (у Джека Вивьена умные или заметно «выразительные» глаза на большом, широком, хотя и несколько плоском, неподвижном или «невыразительном» [за исключением оживленных, «глубокомысленных» глаз] лице, а также острая, темная бородка в стиле «Ван-Дайк», служившая для компенсации или оттенения несколько необычных свойств размера и расположения рта), – к нашему столику в «Дырке» ровно в этот момент времени, несколько неясна и, ретроспективно, неестественна или, так сказать, «подозрительна». Например, отнюдь не вероятно, что Джек Вивьен и отчим Хоуп знакомы, так как не только «Отец» не член «Раританского клуба» и не играл раньше в качестве «Гостя» больше одного-двух раз, но и Джек (или, в случае неблизкого знакомства, «Честер») Вивьен на самом деле служил высоко-поставленным менеджером в Оказании Помощи Сотрудникам в моей компании (чья материальная часть, или «Нервный центр», расположены в Элизабете) – компании, какую «Отец» взял за твердое правило характеризовать как столь эфемерную или неважную для страховой индустрии региона, что она ни разу не вызвала необходимости столкнуться с ней или «слышать хоть слово» о ней на протяжении всей его службы в «Скале». Равно отчим Хоуп словно не говорил, смотрел и никаким образом не признавал присутствие Джека Вивьена (с каким я очень хорошо познакомился благодаря его участию в недавней попытке разрешения вопроса «храпа»), когда наконец раскурил сигару и откинулся под легким углом курильщика в «капитанском» кресле, медленно закуривая и копируя (чья циркуморальная эвермерелла, или «Ван-Дайк», признаться, внешностью была откровенно и несообразно «меркино-образная» или лобковоподобная, что в Системах замечал далеко не я один) оценивающий взгляд Джека Вивьена на меня, пока я сомкнул сперва один глаз, а затем другой (обще-известное «народное средство» против обычных оптических иллюзий). Было вполне очевидно, что «Отец» не «одобрял» и невысоко ценил то, что видел перед собой: «дублирующего», так сказать, зятя со средними Гандикапом и бэкграундом вдобавок к тривиальной или непрезентабельной карьере, чья личная жизнь находилась в разброде, потенциально в бедственном положении из-за конфликта столь тривиального и абсурдного с женой, явно лишь страдавшей от либо синдрома «Пустого гнезда», либо ранних симптомов климакса, или лишь дурных снов или кошмаров (больше известных клинически как «Ночные ужасы»), и этот самый зять все же не смог быть достаточно убедительным и решительным – то есть «мужчиной» или «скалой», – и убедить ее, что в корне так называемой «неблагополучной» ситуации лежали естественные причины de minimis, и теперь слишком очевидно находился «на нервах» и набирался смелости, чтобы просить самого «Отца» воспользоваться собственным родительским влиянием или властью на Хоуп (вопреки тому, что он, конечно, когда ему было угодно, становился всего лишь или «только» ее отчимом, и в его блеклых глазах иногда виделось или мерещилось страшное отчимовское знание о том, кем для меня могла быть наша Одри – как кем, возможно, Хоуп – а также Вивиен [подсознательные воспоминания о чем ей впоследствии, по ее «истерическим» заявлениям, помогли «Восстановить» профессионально] – однажды служила или была для него самого; и было почти несложно по желанию представить его образ, лик или кошмарный «кадр» снизу вверх его лица ничком, распухшего и напряженного, и крепко прижатой к раскрытому рту Хоуп или Вивиен [обе из которых казались на детских фотографиях такими похожими, что почти «взаимозаменяемыми»] одной обильно веснушчатой правой рукой, и его сокрушительный вес, ужасно и откровенно взрослый), чтобы вмешаться в конфликт для благого исхода, хотя старик находился не в том «положении» или хотя бы отдаленном настроении, как должно быть очевидно для любого с какой-либо смекалкой или «зрячими глазами».

А конкретнее, именно к Честеру А. ((или «Джеку») Вивьену – возраст: «Около 50», Гандикап: «11», семейное положение: «Неизвестно», должность: директор Программ для оказания помощи сотрудникам в элизабетской «Дистанционной обработке данных организаций» (юридическое лицо нашей компании)), – в вожделенный, угловой кабинет я наконец и отправился «с протянутой рукой», дабы поверить ему абсурдное, как будто заурядное или банальное, горячечное матримониальное положение с «храпом» и его усугубляющееся влияние на мой брак, здоровье и способность продуктивно функционировать в отделе Систем. Это было в предыдущем марте. Хотя в его резюме упомянута ученая степень в сфере психологии труда Корнеллского Университета (внутри-штатном, на севере Нью-Йорка), данный человек не был лишь консультантом или «контактным» сотрудником «ПОПС» (как они чаще известны) в «Дистанционной обработке данных», но, скорее, был намеренно уведен из брансуикского филиала «Вейерхаузер Пейпер, Инк.» несколькими годами ранее, дабы встать на передней линии и вести всю программу «ПОПС», и теперь служил также «Специалистом по связям» с программой Группового плана медицинского страхования ОРВ компании, что, очевидно, равным образом требовало значительной квалификации в знаниях об управлении и бухгалтерии. Мы с Джеком Вивьеном всегда «ладили» и пользовались взаимным уважением. Мы часто (когда позволяло его хроническое расстройство состояния позвоночника) попадали в один флайт на турнирах компании в месяцы теплой погоды и иногда пользовались случаем для легкого совместного разговора в карте на парах 4 и\или 5, поджидая других членов нашей четверки в их поисках затерянного шара или попытках «хол-аута»[44] на грине у лунки. Что важнее, именно Джек Вивьен в конце марта рассказал или «подкинул [мне] идею [о]», предположительно, высоко-уважаемой Мемориальной Клинике Сна Имени Эдмунда Р. и Мередит Р. Дарлингов[45], которая, с его слов, была аффилирована или связана с академической больницей, аффилированной с Университетом Рутгерса во «внутри-штатном» Брансуике, как возможной альтернативе полной отбраковки брака. Также именно Джек – в противоположность обоим из якобы «авторитетных», профессиональных Консультантов пар, с которыми я неблагополучно консультировался или «повидался», в отчаянии, несколькими месяцами назад, – почти немедля произвел «впечатление», когда «Не ходил вокруг-да-около» и тут же осведомился – несколько «наводяще» или «риторически», но без снисхождения или поучений, – чего бы я сам хотел по гамбургскому счету: с одной стороны, «одержать верх» или победить в конфликте и реабилитироваться в качестве «невинного» или «правого» или же вернуть мой с Хоуп брак в колею и снова извлекать удовольствие из общества и расположения друг друга, и возобновить возможность наслаждаться непрерываемым сном по ночам, чтобы продуктивно функционировать и снова чувствовать «себя собой».

Конкретное предложение, относительно которого Хоуп согласилась хотя бы «выслушать меня» утром с низкими облаками и легкой дымкой, отчего нереальный свет маленького, декоративного, «эркерного окна» как будто не отбрасывал тени и преувеличивал изможденность наших усталых лиц, было следующего образа: что если Хоуп согласится посетить Клинику Сна Эдмунда Р. и Мередит Р. Дарлингов в Рутгерсе со мной и препоручиться опытным рукам обученных и уважаемых Исследователей сна в Клинике, и если затем результаты изысканий Клиники Сна по поводу наших паттернов сна в значительном виде, форме или манере послужат подтверждению ее мнения и уверенности в споре по предмету моего «храпа», я сам немедля перееду обратно в бывший агапемон Одри, или «Гостевую» комнату, дальше по коридору и настоящим соглашусь последовать рекомендациям Медицинского персонала по лечению моего, предположительно, подлинного «храпа». (Действительно, я, будучи ребенком, судя по всему, сосал или «брал за щеку» собственный большой палец, пребывая во сне, столь продолжительный период времени в продолжение детства, что семейный педиатр в Уилкс-Барре наконец наказал моим родителям намазать или нанести на ноготь моего пальца слой рецептурного лака отвратительного вкуса – по крайней мере, таким было заявленное воспоминание моего Отца о чем-либо необычном или из ряда вон в моих детских привычках сна. [Персонал Клиники Сна Дарлингов запросил от Хоуп и меня заполнить исчерпывающие, пред-варительные или «Приемные» анкеты о наших текущих и прошлых паттернах сна, включая данные возможно большей давности – включая, если возможно, детство]).

В свободное, «личное» время в течение нескольких встреч в его удобно расположенном кабинете программы «ПОПС» Джек Вивьен, несмотря на громоздкую загрузку, был так расположен ко мне, что помог аккуратно подготовиться представить это предложение «последнего шанса», где я учился поддерживать выражение лица и вокальную интонацию необвиняющими и нейтральными, лишь не скрывая некоторого уровня незавуалированного измождения (предыдущая ночь оказалась особенно трудной или «плохой», с множественными пробуждениями и обвинениями). Намек при этом последнем шансе на измождение или «смирение» так, как я представил его в кухонном уголке, который, несомненно (как и предсказывал Джек Вивьен), придал предложению убедительности, во многих отношениях был искренним, или «прочувствованным», – хотя и, очевидно, не в том смысле, в каком поверила Хоуп (между прочим, к слову, за предыдущую зиму словно бы постаревшая под стать мне на целых несколько лет [хотя я бы никогда не облек это наблюдение в слова – что бы ни высказывал «Отец» о нашем браке, я все же знаю довольно о динамике прочного брака, чтобы различать разницу между честностью и всего лишь жестокостью, и что такт и обтекаемость играют в интимных отношениях не меньшую роль, чем откровенность и «обнажение души», если не большую] и часто жаловавшаяся, что хроническая недостача сна [хотя спала она часто; воздействие чего она на самом деле чувствовала и на что жаловалась, так это на травматические сны, или «Ночные кошмары», – хотя в этих материях я, конечно же, снова держал мнение при себе] вызывала отвлекающий «звук» [или, вернее, легкую слуховую галлюцинацию – я буквально сдержанно прикусил язык, когда она говорила об этом мнимом «звуке»], имитирующий тон «Камертона» или зажатого звонка), когда власть над ее лицом над главным блюдом на столе, грейпфрутом и сухим тостом, порою перехватывали вихревые абстракции и приливы аляповатых цветов, но оно сумело сохранить или «удержать» свою визуальную или оптическую целостность или невредимость в безжизненно-сером утреннем свете едва ли не с упрямой твердостью. Небольшого сложения и острых черт, со смуглой или загорелой кожей и мелированными волосами в высоком «Буфанте», высившемся незыблемо и одиноко над переменчивыми волнами мод на прически, Хоуп обладала сильной волей и отказывалась быть кем-либо, кроме того, «кем» и «чем» была всегда, что и стало одним из главным источников влечения между нами; и даже в тот момент, пока я изможденно представлял презентацию «отчаянной меры» в лице Клиники Сна Эдмунда Р. и Мередит Р. Дарлингов, – помню как сейчас, – я никогда не забывал об этом, не ослабевал к ее «внутреннему огню» и не прекращал (по-«своему») «любить» и находить ее желанной вопреки тому факту, что даже ранее пагубной тлетворности текущего конфликта недавние прошедшие годы, что называется, «не пощадили» дамского или женского очарования или внешности Хоуп, хотя в ее случае ущерб времени не привел к тому, чтобы в процессе старения она распухла, расплылась, раздобрела или раздалась, как обе ее сводные сестры и (в несколько меньшей степени) я сам. У некогда симпатичной и пышной почти вплоть до «рубенсианской» степени Хоуп типом старения или увядания преимущественно стали «усыхание» или исхудание, когда внешне кожа загрубела и стала местами дубленой на вид, темный загар – постоянным, а зубы, связки шеи и суставы конечностей казались выдающимися как никогда. Вкратце, ее наружность приобрела волчий или хищный аспект, а некогда общеизвестная «искорка» в глазах стала лихорадочной. (Все это, конечно, нисколько не удивительно и не «неестественно» – воздух и время проделали с моей женой то же, что «проделывают» с хлебом и вывешенным бельем. Разумеется, всем нам приходится смириться с собственной, так сказать, актуарной бедой, где «Пустое гнездо» – столь заметная веха вдоль пути оной). Естественная, но тем не менее однако ужасная реальность – хотя и со временем негласная и невыражаемая в любом жизнеспособном союзе, – что, любой бы согласился, к этому времени нашего брака Хоуп была уже дефакто или на практике выраженно асексуальна – как говорится, зачахшая лоза или цветок, – и это отчего-то было тем хуже при ее скрупулезной преданности уходу за собой и дезидерате молодости, чем одержимы равным образом столь многие из ее остального округлившегося или иссохшего кружка подруг, жен и разведенок среднего возраста из Книжного и Цветочного клубов, привычно собиравшихся у бассейна «Раританского клуба» на протяжении летнего сезона: спортивные занятия и калорийные режимы, эмоленты и тонеры, Йога, витаминные элементы, загар или (хотя и редко упоминаемые вслух) хирургическая «пластика» или процедуры, – ими они активно цепляются за ту же юную энергию «virgo intacta»[46], пока их дочери, сами того не зная, дразнят их своим расцветом. (На самом деле, вопреки природной жизнерадостности и «esprit fort»[47] Хоуп, часто слишком просто было заметить боль в ее глазах и неловкий или «зажатый» вид, когда она видела или находилась вблизи нынешнего все более зрелого и миловидного круга сверстниц нашей Одри, – ту скорбь старения, что так легко затем переводилась или «проецировалась» в виде гнева на меня за лишь обладание зрячими и впечатляемыми глазами). Трудно признать случайным стечением обстоятельств то, что все расцветающие девочки и дочери были почти без исключения сосланы во «внештатные» колледжи, ведь с каждым годом одно лишь физическое их присутствие становилось для матерей живым укором.

«Койки» в Клинике Сна Дарлингов для пациентов с нарушением сна и накопленных данных об их случаях стояли бок о бок, но еще были заметно узкими и застелено-тонкими, с чрезвычайно прочно укрепленными матрасами, а также всего одной простыней и акриловым одеялом «среднего веса», несмотря на стерильный холод Камеры сна. Диагностический режим – на чью оплату и «разрешение» которого пришлось затратить немало времени и переговоров с нашей ОРВ, – означал, что мы с Хоуп летели на всех парах, под 150 километров в час (где я, как обычно, сидел за рулем, пока Хоуп дремала на «подушке путешественника», привалившись к пассажирской боковой дверце) по «I»-195 и шоссе 9 и 18, на еженедельной основе каждый вечер среды, к Мемориальной Больнице Рутгерса-Брансуика, и там «ложились» в отделение Нейрологии\Сомнологии на Четвертом уровне заведения, занятом Мемориальной Клиникой Сна Имени Эдмунда Р. и Мередит Р. Дарлингов, чья репутация в индустрии, согласно как Джеку Вивьену, так и другим источникам, была поистине «первоклассной». Ведущий наше дело Специалист по сну (или «Сомнолог»), малый большого размера, обходительных манер, тяжелого склада широких плеч, с прической свинцового цвета и как будто выдающимся количеством ключей на подарочной связке от «Парк-Дэвис, Инк.» – с манерами в диапазоне от учтивых до нейтральных в приглушенном и церемонном духе врачей и некоторых лекторов Цветочных клубов, – как будто заодно обладал, как позже отмечала Хоуп, отсутствием различимой шеи или горла как такового: голова как будто сидела или, так сказать, «покоилась» прямо на плечах, что, как я указал, могло быть только иллюзией или обманом зрения, вызванным высоким воротником белого Медицинского или «лабораторного» халата Сомнолога, который также носило большинство остального персонала Мемориальной Клиники Сна Дарлингов вкупе с ламинированными Идентификационными карточками с фотографиями на защелках (или, если говорить на более знакомом арго Систем ДОДО, «крокодилах») на нагрудном кармане. Избранные члены технического персонала Сомнологов (или «Команды сна») провели с нами формальное «Приемное собеседование», где затем сам врач играл роль лектора или гида, вкратце показывая нам с Хоуп помещения Клиники Сна Дарлингов, состоявшей из четырех или более маленьких, самодостаточных «Камер сна», окруженных со всех сторон звуконепроницаемыми, прозрачными, толстыми или «Плекси»-глассовыми стенами, сложными аудио– и видео-устройствами и неврологическим оборудованием для мониторинга. Кабинет самого доктора Пафяна примыкал к расположенному в центре Клиники «Нервному», или «Командному, центру», где профессиональные Сомнологи, Неврологи, помощники, лаборанты и техники могли наблюдать за обитатателями разных Камер сна на широком диапазоне «Инфра-красных» мониторов и оборудовании для измерения и вывода «мозговой» активности. Каждый член персонала и «Команды сна» также носил белую, бесшумную обувь с резиновыми или каучуковыми подошвами, и такими же либо безупречно-белыми, либо пастельного или «небесно-» (или «электрически-») синего были несущественные одеяла на каждой койке в Камерах. Также белой была система «галогенового», рельсового или скрытого освещения Клиники Сна Дарлингов на потолке, которая совершенно не отбрасывала теней (к слову говоря, никто в учреждении не отбрасывал никаких теней, что наряду с загробной тишиной, как казалось Хоуп, так она сказала, наделяло местную атмосферу несколько «сновидческим» или сонным аспектом) и придавала всем болезненный или бледный вид, при том что в Камере сна было заметно холодно. Сомнолог объяснил, что сравнительно низкие температуры способствуют как человеческому сну, так и сложным измерениям активности мозговых волн, какую предназначалось мониторить изощренному оборудованию Клиники, объясняя, что отдельные типы и уровни «ЭЭГ-» (или «мозговых») волн соответствуют нескольким уникальным и характерным уровням или «стадиям» бодрствования и сна, в том числе популярно известной «REM-» или «Парадоксальной стадии», когда парализованы произвольные мышцы и имеют место сны. «Головка» каждого из большинства его ключей была в резиновом или пластмассовом чехле, что, предположил я, снижало совокупный шумовой фактор большой связки, когда Сомнолог ходил или во время речи держал их в слегка двигающейся ладони, опуская вверх-вниз наподобие взвешивания, – это, судя по всему, представляло его первичную «нервную» или подсознательную привычку. (Позже, в начале нашего первоначального возвращения домой [прямо перед тем, как начать по своей обычной склонности дремать, или «кемарить», у боковой дверцы], Хоуп выдвинула мысль, что в малом с подобным количеством ключей чувствовалось что-то успокаивающее, надежное или [в категориях самой Хоуп] «существенное» [тогда как я, со своей стороны, придержал при себе тот факт, что мои ассоциации касательно ключей были несколько более завхозовыми]).

По условиям мы с Хоуп должны были посещать Клинику Сна один раз в неделю, по средам, на общем протяжении от четырех до шести недель, и ночевать в Камере сна под пристальным наблюдением. Большая часть Приемного процесса сбора данных затрагивала наши с Хоуп ночные привычки или «ритуалы» при отходе и подготовке ко сну (данные «ритуалы» одновременно распространены, но уникальны или характерны у большинства женатых пар, как объяснил Специалист по сну), дабы «воссоздать» по возможности эту логистику и практики – с очевидным исключением любых физически интимных или сексуальных аспектов, добавил здесь Сомнолог, по-клинически не выказывая различимой сконфуженности или «стеснительности», тогда как Хоуп избегала моего взгляда, – во время «ночевок», когда мы готовились ко сну под наблюдением. В раздельных Раздевалках мы первым делом переодевались в светло-зеленые больничные халаты и одно-разовые тапочки, затем в тандеме шествовали в назначенную Камеру сна, пока Хоуп одной из рук поддерживала закрытым длинный вертикальный «разрез», шлицу или «щелку» позади халата над задом. Ни халаты, ни освещение высокой интенсивности никто бы не назвал «лестными» или «скромными» – и Хоуп, как женщина, позже возмущалась, что чувствовала некое унижение или «надругательство» над собой из-за того, что ей пришлось спать под тонкими покрывалами под наблюдением безымянных людей под беспощадным светом. (Частые замечания или жалобы вроде этой были скандальными «провокациями», на которые я отказывался реагировать или отвечать, во время долгих, обратных поездок домой на следующее утро, где я наскоро брился, переодевался и готовился к теперь уже мучительному переезду в «час пик» до Элизабета на полный день работы. Частой привычкой Хоуп иногда было внешне согласиться или уступить предложению и ждать, прежде чем озвучить свои возражения уже в ходе условленного курса действий, когда в прошлом потенциально резонные условия или оговорки теперь производили впечатление лишь бессмысленных нападок. Однако к этому моменту конфликта я уже научился подавлять фрустрацию, унижение или даже желание заметить, что время для продуктивного действия подобных жалоб давно прошло, так как замечание неизбежно приведет к тому супружескому спору или «столкновению эго», где не может быть одного победителя. Стоит также отметить, как я отмечал для Честера [или («Ради Бога») «Джека»] Вивьена, что при наших соответственных натурах конфликт или спор больше сказывался или «отражался» на мне, чем на Хоуп, Наоми или Одри, всем из которых словно сравнительно легко «стряхнуть» адреналин и расстройство после разгоряченного разговора). Нас проинструктировали или предложили привозить из дома собственные продукты для ухода или личной гигиены и пользоваться (сперва Хоуп, затем мне, прямо как дома) уединенной ванной, чтобы проходить личные гигиенические «ритуалы» в подготовке ко сну (где, однако же, Хоуп пренебрегала эмолентом для лица, сеткой для волос, увлажнителем и перчатками ввиду необходимости спать на виду у наблюдателей и пано-плии камер для «низкого уровня освещенности» вопреки всем инструкциям имитировать по возможности ближе наши домашние привычки). Помощники или лаборанты затем присоединяли белые, круглые «накладки» или свинцовые электроды «ЭЭГ» – с чрезвычайно холодными и «чудными» проводящими гелями, как заметила Хоуп, – к вискам и лбам наших голов и груди с руками, вслед за чем мы с аккуратностью или «опаской» параллельно ложились на койки Камеры сна, аккуратно, чтобы не было накладок и чтобы не запутались сложные гнезда проводов, ведущих от накладок к серому монитору «приема» или «передачи» на колесиках, тихо гудевшему в северо-восточном углу Камеры сна. Техники «Команды сна» – некоторые из которых, как выяснилось, были студентами Медицинского отделения в близлежащем Университете Рутгерса, – в основном носили бесшумную, белую обувь и расстегнутые «лабораторные» халаты нараспашку поверх ежедневной или «штатской» одежды. К некоторому нашему удивлению, три из, видимо, «стеклянных» стен нашей Камеры сна в реальности оказались по пребывании в стенах Камеры зеркальными, так что мы изнутри не могли разглядеть техников или записывающее оборудование, тогда как четвертая, или последняя, стена интерьера представляла собой сложный видеоэкран или «проекцию» размером со стену с различными расслабляющими или убаюкивающими видами, «сценами» или картинами: поля кивающей пшеницы, журчащие ручьи, зимние ели, облаченные в свежевыпавший снег, лесные зверьки, покусывающие периодическую падалицу, приморские рассветы и так далее в подобном духе. Матрасы и одинокие подушки на койках-близнецах, как также оказалось, были обернуты целлофановым веществом и слышно поскрипывали по каждом движении, что я находил отвлекающим и каким-то несанитарным. Также койки содержали вдоль краев металлические бортики, которые казались выше и существеннее, чем бортики или края, присущие ассоциациям с более типичной «больничной» койкой. Назначенный на наш случай Сомнолог – доктор Пафян, с вышеописанным сдержанным видом, «сединой в голове» и сессильным черепом, – объяснил, что в число дисфункций сна некоторых пациентов входят сомнамбулизм или некие неистовые или даже потенциально опасные движения в разгар сна и что бортики на 65 см из матовой стали, приделанные к краям коек Камер, установлены по решению страхового андер-райтера Клиники Сна.

Также – поскольку легкое чтение в среднем от 20 до 30 минут перед тем, как Хоуп традиционно выключает свет в «бра» над своей кроватью, было довольно твердо установленной частью наших супружеских привычек в подготовке к отходу, – мы с Хоуп провели три последовательных среды подряд, 20 или больше минут неловко сидя в узких койках «колыбельного» вида (из-за высоких латеральных бортиков) с одной только хрустящей казенной подушкой под спину, якобы «читая» в соответственных койках в Камере сна, как дома, каждый со своей текущей предпочитаемой «livre de chevet», которые Хоуп привозила из дома в своей сумке Книжного клуба, но которые в этом искусственном окружении были лишь «реквизитом», и я не более чем рассеянно листал страницы «Песочных замков» Курта Эйхенвальда[48], пока идея расслабиться или «сомлеть», будучи опутанным ЭЭГ-накладками и ерошащимися проводами, целиком отражаясь в трех из стен маленькой кельи, казалась фарсовой или абсурдной; но я – после доверенной, хоть и келейной «консультации» с Джеком Вивьеном – теперь был решительно настроен целиком пройти эксперимент по техническому комплаенсу и не жаловаться, колебаться или давать Хоуп какой-либо повод заподозрить или подумать, что я не готов целиком выполнить свою сторону «сделки». (Тем не менее, признаться, иногда, например, в поездке, особенно, конечно, в ежедневном пути через Гарден-Стейт-Парквей или на запад по 195-му – через платную дорогу «Джерси» – и «I»-276 вокруг верхней границы метрополии Филадельфии до кампуса вне-штатного Брин-Мара, чтобы в дальнейшем припарковать автомобиль на Монтгомери-авеню и смотреть снизу вверх, как включается или выключается свет в комнате Одри в обще-житии первокурсников [или, более формально, «Ардмор-хаусе» – в честь покровителя колледжа из Девятнадцатого века, – построенном или «выполненном» в виде отвесной, серой, головокружительной, зубчатой башни или крепости средневековой эпохи в стиле «Мартелло»] в северо-восточном углу Четвертого этажа башни или «твердыни», пока она перемещается по комнате после спаренных уроков или готовится отойти ко сну или раздеться, – я впадал в такое расстройство или меланхолию или поддавался такому ошело-мляющему страху или «ужасу» безо всякой различимой или уважительной причины [это чувство, несвязанное с депривацией сна, чьи симптомы к этому моменту времени я уже столь хорошо изучил, как будто находит как «из ниоткуда» и возникает, так сказать, из какой-то глубокой, подсознательной, психической бездны или «дыры»], что я задумывался о том, чтобы намеренно «вильнуть» через разделительную черту навстречу встречному движению. Этот страх в среднем длился всего миг-другой).

Однако несмотря на мою нервозность или возбуждение из-за будущей перспективы объективной удостоверения моей «стороны» в диспуте, из-за пожизненного обычая или привычки лежать навзничь на спине с согнутыми локтями и сложенными – одна ладонь поверх другой – ладонями расслабление, пока мягкие пейзажи и резкий свет Камеры сна внешне отключались где-то извне Камеры, давалась мне куда проще в противоположность Хоуп, в чьих привычках (в отличие от нашей Одри, которая предпочитает свернуться в некой позе «зародыша» на правом боку и часто как будто просыпается ровно в той же позе, в какой изначально лишилась сознания) погружаться в сон «ничком», или на животе, с раскинутыми руками и повернутой или, так сказать, почти жестоко «выкрученной» вбок головой, словно сзади и сверху ее придавливает какой-то тяжелый, нежеланный вес (поза, которую большинство взрослых найдут откровенно неудобной), и потому она жаловалась «Команде сна», что ей будет почти невозможно по-настоящему провалиться в сон навзничь и лицом, так сказать, «вверх», как диктовали накладки и провода ЭЭГ. Тем не менее впоследствии она (как обычно) проваливалась в сон быстро; и на нашу «ночевку» второй среды в Камере сна уже ни она, ни «доктор Пафян» (когномен или фамилия Специалиста по сну) не говорили о ее яростных протестах на прошедшей неделе.

Как упоминалось выше, диагностический протокол предписывал приезжать и «ложиться» вместе спать в Мемориальную Клинику Сна Дарлингов, раз в неделю в течение возможного срока в пределах шести недель, пока мои с Хоуп паттерны соответственных мозговых волн мониторили, а любые неподобающие движения, звуки или пробуждения записывали на ин-новационную Инфра-красную видеопленку для «низкой освещенности» (Хоуп взяла за привычку равным образом удостоверить качество аудиозаписи, пока я нейтрально рассматривал расслабляющие картины на экране на Четвертой стене), которую затем проанализирует наш Сомнолог, чтобы в конечном итоге сформировать базу для медицинского диагноза и рекомендованного курса лечения. Сам я, конечно, как упоминалось выше, с некоторым предвкушением ждал эмпирического удостоверения в записях того факта, что, когда Хоуп вскрикнет в ярости, чтобы внове обвинить меня в «храпе», мои ЭЭГ-волны обозначат, что я не только не сплю по-настоящему, но и что, напротив, собственные «показатели» мозга Хоуп убедительно докажут то, что на самом деле это она в это время действительно спала и видела сны, галлюцинации или какие-либо иные «фантазии» о неприятных звуках, которые, как она непреклонно верила, «лишали» ее сна, здоровья, молодости и способности верить, что мы с ней все еще «на одной волне» и наш брак – нечто большее, чем асексуальный фарс, особенно теперь, когда Одри больше нет дома, чтобы «занимать» мои мысли или служить «фокусом [моего] расположения» (что Хоуп среди прочих обвинений ставила мне на вид в карательном пылу самых худших утренних споров относительно конфликта и всей нашей жизнеспособности как супругов и мнимой «семьи»).

Как, однако, выяснилось, потребовалось только три недели авторизованного ОРВ минимума (или «нижнего уровня»), чтобы административный помощник или фактотум из Клиники Дарлингов написал мне на пейджер на моем рабочем месте в маленьком кабинете в отделе Систем (оказывается, он равным образом звонил на наш домашний телефонный номер, но Хоуп либо «не было» [что случалось все чаще и чаще], либо она спала [она неприкрыто дремала вопреки информационному материалу клиники из четких инструкций в самом начале поступления в связи с дневным сном для пациентов с каким-либо состоянием, связанным со сном]), чтобы уведомить меня о том, что администрация Мемориальной Клиника Сна Дарлингов совместно с доктором Пафяном и остальной «Командой сна», у кого был мой с Хоуп случай, теперь уверены, что накопили достаточно данных для однозначного диагноза и рекомендованного курса любых «показанных процедур или лечения». Этот официальный диагноз будет озвучен на следующей неделе (утром, по причинам логистики, понедельника) в маленькой Переговорной комнате у «главного» или центрального коридора или холла на необычной, «звездообразной» или раскидистой схеме или расположении помещений Четвертого уровня больницы – в маленьком, ярко-освещенном зале с уместным здесь «Гойей» среди более стандартных или коммерческих репродукций Импрессионистов на стене и круглым столом из клена или «под-дерево» с «капитанскими» креслами в рамках одного ансамбля, чьи подушки на сиденьях и под-локотниках были темными и несколько перенасыщено-красными в расцветке. Как и большая часть из остальной Мемориальной Клиники Дарлингов, эта комната заметно отличалась прохладой (чему не помогало то, что мы добирались в пиковом утреннем движении во время мощной грозы с сильным ветром и обильными осадками только за тем, чтобы обнаружить красующийся на въезде для автомобилей внутреннего парковочного гаража Больницы Рутгерса-Брансуика знак с надписью «МЕСТ НЕТ». В результате чего оба наших пальто промокли до нитки и капали на пол переговорной комнаты, а также Хоуп – чей смертельный, многолетний страх перед «жестокими» грозами пресек попытки уснуть или задремать на протяжении времени стрессового переезда, – в результате впала в особенно скверное, неуступчивое настроение) и была оборудована или оснащена светящимся настенным устройством или приспособлением для чтения рентгенов и изображений «МРТ», равно как и большим видео– и\или аудио-Монитором на мобильной «подставке» или тележке из усиленного алюминия или железа казенного коричневого цвета, где каждая ножка для подвижности кончалась маленьким «роликом» или колесиком. Все в Переговорной комнате сидели с одноразовыми, пенопластовыми чашками кофе или чаю, расставленными на столе перед нашими соответственными местами, дымясь. Почти или совсем не выспавшись предыдущей ночью из-за предвкушения или «нервов», я чувствовал, что очки и жилет снова слишком тесные, а все звуки словно несколько имели несколько измерений или «доньев», но сама комната теряла в реалистичном визуальном фокусе и цвете совсем немного. Однако каждый мой зевок производил резкий расцвет или вспышку боли в ухе. Где равным образом промокли мои штанины и нижнее белье, а высокий куафюр Хоуп несколько накренился направо, а ее лицо без теней равным образом напоминало то, что сам бы Де Конинг сорвал с мольберта и выкинул in medias res. Также вокруг стола находился маленький, темный, незнакомый латино-американец с глазами-«тарелками», хлоазменной или предраковой сыпью на сторонах рук, тыльных ладоням, в «деловом костюме» или пиджаке из хорошей, темно серой шерсти, с узлом галстука размером с головку младенца. Звук молотка. Звук Тренировочного поля на гольф-корте. Звук гвоздомета и портативного пневматического компрессора. Одной или более вращающихся или «электрических» пил. Звук «Сааба» со слабой турбо-ямой. Звук барабанящего дождя и дворников на Высокой скорости. Звук блендера для замороженных напитков, монет в торговом автомате в комнате отдыха для «Исполнительного» или «Старшего менеджмента» в «Пруденшл». Продолжительного патта, произведенного или «забитого» в неглубокую дырку лунки. Звук борьбы и приглушенного дыхания или пыхтения и угрожающего шепота мужской или «Отцовской» фигуры. На каком-то отдалении по центральному коридору или холлу в приблизительном направлении Камер сна и наблюдательного «Нервного» центра самой Клиники Дарлингов шла какая-то стройка, ремонт или родственная им деятельность, и без различимого ритма то начинался, то прерывался выразительный стук молотка. Я пережил или стал жертвой быстрого и ужасного проблеска «стробического» внутреннего видения с лежащей на полу ничком фигурой женского пола, обернутой в прозрачный лист промышленного целлофана, которое почти моментально изгладилось. Вокруг стола по случаю со мной и Хоуп сидели или «собрались» Сомнолог с обязательным набором ключей и белой, «лабораторной» сутаной или халатом, два техника или помощника несколько моложе возрастом, также входившие в «Команду сна» по нашему случаю, и прилично одетый, собранный, латино-американский или, возможно, этнически-кубинский профессионал из Медицинской администрации, которого представили как представителя периодического «Анализа» или осмотра от Мемориальной Больницы Рутгерса-Брансуика диагностических процедур и деятельности Мемориальной Клиники Дарлингов. Монитор тележки – под присмотром молодой женщины-техника из «Команды сна» без различимого обручального кольца на пальце и темноволосыми волосами, сильно утянутыми назад в косе, также державшей стопку различных кассет и файлов, связанных с моим и Хоуп случаем, одну из которых она, очевидно, активировала с помощью ручного или «дистанционного» устройства, – теперь показывал мои имя, дату и личный восьмизначный «Номер ОРВ» (а также равным образом специально назначенный Номер «КСД» [ «Клиники Сна Дарлингов]) под табличкой из четырех упорядоченных, горизонтальных строчек наподобие нотного стана, между которыми двигалась зазубренная или хаотическая линия белого света, обозначающая мои «мозговые» волны, очевидно, записанные посредством проводящих ЭЭГ-накладок на протяжении ночей в Камере сна. Белая «линия» волн смущала, будучи дрожащей, ухабистой и аритмичной, нежели чем регулярной или последовательной, а также будучи разноображенной драматичными затишьями и пиками, или «всплесками», внешне напоминающими данные аритмичного сердца или финансово проблемный или хаотичный график «денежного потока». Также – наподобие серии последовательно расположенных для сопоследовательной (или, в номенклатуре ДОДО, «сисплексной») обработки данных мейнфреймов «Хьюлетт-Паккард HP9400B» – цифровой дисплей в верхнем левом углу монитора показывал на экране прошедшее время вдоль нескольких поминутно откалиброванных временных градиентов.

Как по нашим Приемным данным знала вся «Команда сна», смертный страх перед бессонницей или депривацией сна моей жены был многолетним. Когда, например, в детстве наша Одри болела или боялась дурных снов или фантазмов, часто с ней «сидел» именно я, пока Хоуп, как она выражалась, «пыталась» уснуть.

Тем временем начальный «результат» или «диагноз», озвученный Специалистом по сну, был, одним словом, шокирующим и целиком неожиданным. В каждом из пяти или шести случаев, когда специальное видеооборудование для «низкой освещенности» записало, как Хоуп внезапно поднимается и обвиняет меня в «храпе», а также по меньшей мере в, очевидно, двух из этих записанных эпизодов, когда я слышимо возразил, что даже еще не сплю и тем самым логически не могу быть «виновен» в предъявленном обвинении, Специалист по сну – которому при презентации лазерная указка и функция «дистанционного» устройства помогали останавливать или «задерживать» изображение на мониторе, чтобы обратить внимание стола на определенный временной интервал ЭЭГ, его по-молодому строгой лаборантки, – подкрепил или подтвердил ipse dixit[49], что на деле я действительно с точки клинического зрения – вопреки моей уверенности или восприятию пребывания в полном сознании, – «технически спал», преимущественно находясь на Втором или Третьем из четырех обще-известных уровней или «стадий» сна, которые Сомнолог снова для нас напомнил или очертил. На глазах всего стола и «Команды сна» Сомнолог (как обычно, взвешивающий и подсознательно «игравшийся» громоздкой связкой ключей «Парк-Дэвис») произнес вердикт со всей клинической объективностью современной науки и постарался вновь проговорить, что он эмпирически нейтрален в супружеском разладе и занимал в споре не ту «сторону» и не другую. Тем не менее, услышав сперва мнимый «диагноз», судорогу или «волну» одновременно гнева и изумления, ввиду чего одной из моих первых подсознательных или «рефлексивных» мыслей было, что доктор Пафян et alia[50] фактически на «стороне» Хоуп и что она как-то уговорила Клинику Дарлингов подменить данные испытаний на обозначающие, что я не был в сознании, когда я отлично знал (то есть знал так же точно, как то, что сидел в Переговорной комнате, в изумлении вцепившись в кроваво красные ручки кресла), что нет. Тем временем физическое мое поведение не выдало ничего из этих, признаться, иррациональных подозрений, но только шок и удивление – моя челюсть вполне буквально «упала», и на краткий интервал времени я пребывал в такой растерянности, что не подумал и не нашел в себе «хладно-кровия» спросить о параллельных результатах, обозначенных в звуковой, или аудио, части исследования и ЭЭГ, – то есть, другими словами, подтвердилось ли, сопровождался или нет мой «технический сон» слышимым «храпом», или нет. (Здесь, надо упомянуть, в это время у меня также возникла эрекция, или «Стояк», [первый за несколько месяцев], происхождение и ассоциации которого в моем дезориентированном состоянии остались целиком неизвестными; косвенной причиной мог быть внезапный приток гормонов, связанных с адреналином или стрессом, по причине внезапного шока от результатов).

Вслед за этим предположительным «диагнозом» настало приблизительно от двух до четырех секунд коллективного молчания, перемежаемого шумом строительной деятельности, стуком дождя в западное окно Переговорной комнаты и звоном телефона где-то в глубине внутренностей административных офисов Мемориальной Клиники Сна Дарлингов. Моя quondam[51] или бывшая первая жена, Наоми, так и не смирилась с тем фактом, что я не хотел от нее детей; я опасался «повторения цикла». Также вибрировал мой пейджер. Выражение лица или гримаса самой Хоуп по провозглашении новостей Специалиста по сну была несколько преувеличенно «без-эмоциональной» или «не-реагирующей», очень хорошо мне знакомой по другим супружеским конфузам, – напускной вид, обозначавший, что она испытывает ощущение горького злорадства или триумфа, но завуалировала свое удовольствие, дабы показать «благородное» отношение к конфликту, а также избежать моих возможных претензий к ее злорадному триумфу, а также продемонстрировать отсутствие всякого удивления и попытаться недвусмысленно показать, что «никогда» и «ни разу» не сомневалась и не колебалась в своей правизне в споре из-за конфликта и что Сомнолог теперь лишь подтверждает то, о чем в реальности она «знала с самого начала». Только определенный слабый или лихорадочный блеск в блеклых глазах Хоуп выдал ее удивление и триумф из-за моего ошеломленного изумления по поводу видимого Медицинского диагноза или «постановления» Команды сна. В этот краткий период тишины какое-то время слышался звон телефона, оставшийся без взаимности, затем молодая, неприступно расцветшая или «пафотическая» лаборантка вынула запись, вставила новую и вручную обновила или «перенастроила» дисплей Монитора, пока теперь фокус диагноза безэмоционального, флегматичного Сомнолога сместился к записанным «мозговым волнам» на записи ЭЭГ-измерений моей жены, какие на Мониторе непрофессионалу или «диванному» эксперту вроде меня и Хоуп казались неотличимыми от моих собственных изображений, кроме, конечно, того исключения, что под шаблонами, чья дрожащая, скачущая линия теперь обозначала электрическую активность мозга Хоуп вдоль откалиброванной шкалы времени, изображались имя и номера ОРВ и «Кода пациента» Клиники Дарлингов Хоуп. Эти конкретные области, поведал поверх нескольких внезапных, заметных, кричащих или «визжащих» звуков от «электрической» пилы или фрезы где-то дальше по коридору (также в воздухе царил фоновый запах распиленного дерева, как и промышленного целлофана вдобавок к пахучему одеколону латино-американца и любимому «УДОВОЛЬСТВИЮ» Хоуп) доктор Пафян, указывая ручной указкой сладострастной лаборантки характерные пики или «всплески» в хаотической линии «мозговых» волн Хоуп, обозначали – к нашему (как, так сказать, говорится, «само собой», вполне очевидно, «разумеется») дальнейшему обоюдному удивлению, – что не только лишь я, но и сама Хоуп тоже, судя по всему, достоверно и эмпирически спала в те записанные временные периоды, когда якобы «слышала» мой «храп» (тогда как, одновременно или параллельно, по причине, возможно, либо чрезвычайного переутомления, либо адреналина, сам я также начал в то же время видеть радикально сжатую или как будто ускоренную сенсорно-мнемоническую картину [или, так сказать, внутреннюю «нарезку»] с собственными воспоминаниями о том, как учил Одри пользоваться «ручной» коробкой передач с пятью режимами на «ее» [хотя и зарегистрированном ради страховки на имя д-ра и м-с Сайп] новеньком купе «Мазда» на стоянке в Нижнем Скванкуме, разлинованной множеством наклонных параллельных линий: Одри развязала или «распустила» пылающе-каштановые волосы и жевала какую-то ярко синюю жвачку, салон омывался солнечным светом и ароматом ее ежегодного рождественского шафранового геля для ванной; благоуханный звук ее дыхания и форма ноги, когда она нажимала и отпускала соответствующие педали, ругательства вполголоса, если мы скакали, вздрагивали или замирали под мягкий визг и прикушенную губу, и – [ «Прекрати»] – и тем самым в возобновившейся, краткой, «ошарашенной» тишине после второго диагноза врача сам я забыл почувствовать триумф, «злорадство» или даже какое-либо смятение в связи с видимым или парадоксальным поворотом «вердикта» о сне. Мое сердце, так сказать, «заныло» от тоски; я не хотел и не мог оставаться в помещении этой комнаты; я ужасно скучал по нашей Одри; мне хотелось теперь же отправиться одному и помочь ей собраться, отчислиться и вернуться домой [невзирая на то, что к этому времени моя нога почти окончательно онемела, или «уснула»], мчаться на скоростях, избыточно превышающих установленный лимит, взять приступом вне-штатное обще-житие, или «замок», или «enceinte»[52], или укрепления амбразурного донжона острога и колотить, повергнуть оземь или позвонить в массивную, дубовую входную дверь в «глухие» или ранние часы ночи и громко провозгласить, излить или воскликнуть вслух то, о чем нельзя и невозможно даже отдаленно помыслить или «помечтать» [в отличие от, само собой разумеется, «Отца»]. На меня навалились почти невыносимое переутомление, меланхолия, измор и тоска или «одиночество», а также пульсировали мой мокрый зад или простата, пока я вцепился в кровавые ручки, чтобы не поддаться порыву и не встать; чтобы не вскочить и не бежать), где более выраженные или «острые» пики ЭЭГ, достоверно ассоциирующиеся с каждым временным интервалом сразу прежде того, как она поднималась прямо и кричала, ясно обозначали – где термином Специалиста по сну, полного профессионального восхищения, для характерных пиков или «всплесков» «Тета»-волн ЭЭГ Хоуп стало: «почти классические», – что Хоуп в каждом критическом, обвинительном моменте находилась на «Четвертой стадии» – обще-известной «Парадоксальной» стадии сна, ассоциирующейся с мышечным параличом, быстрым движением глаз и онейрическим сном. Во внутренней зоне стройки на миг кратко схлестнулся или «совокупился» быстрый стук двух разных молотков, один из которых затем умолк, а второй, словно наверстывая, становился все яростнее. Затем я вообразил, галлюцинировал или лицезрел, как доктор «Дезмондо-Руис» – больше-глазый испаноамериканский администратор или распорядитель, – произнес одними губами, очень отчетливо, слово «Су-и-цид», но очевидного звука не раздалось. Хоуп тем временем слегка и несколько агрессивно придвинулась над тесно скрещенными ногами в кресле вперед и спрашивала Специалиста по сну, доктора Пафяна, в своей знакомо хрупкой или деланно ненапускной и нереагирующей манере, пожалуйста, «помочь [ей] здесь разобраться»: Команда сна утверждает, что это ее муж мистер Нэпьер здесь в действительности спит и по-настоящему храпит или что в реальности это «[Хоуп]» спит и видит во сне (или «фантазирует о», или «придумывает») проблему с храпом «ни с того», так сказать, «ни с сего»? Сам я оставался в кресле, стараясь не вскочить, не встать (или «…подниматься!»), тесно скрестив ноги и нейтрально тем временем смыкая сперва один глаз, а затем другой.

На этом этапе Сомнолог – зная, со своей стороны, только голый костяк, или «скелет», беспрецедентного супружеского разлада, вызванного между нами с Хоуп проблемой «храпа», приведшей нас в его Мемориальную Клинику, и, очевидно, превратно истолковав печать дремливости или понурости на моем лике как смешанность чувств, или безразличную пассивность, или «апатию» (мина Хоуп тем временем зловеще застыла или «затвердела» перед лицом этого внезапного диагностического «кульбита» или поворота и очевидного подкрепления врачом моих давних заявлений, что конкретные столь ее беспокоившие эпизоды «храпа», строго говоря, на деле лишь «нереальные» плоды либо снов, либо «расшатанных ассоциаций» бессознательных или онейрических «Ночных кошмаров», ровно о чем я неоднократно заявлял в течение травматичного и тлетворного конфликта предыдущих месяцев холодной погоды, а шейные сосуды и связки непроизвольно вспыхнули и все до единой морщинки, складки, черточки, помятости, бороздки, сыпь, мешки или «изъяны» ее несколько волчьего и дубленого лица бросились в глаза, словно их резко подсветили на затвердевших мышцах ее выражения; миг она казалась буквально на десятки лет старше истинного возраста, и я легко мог представить афронт, какой Одри, ничего даже не замечая в своем забвении, представляла для Хоуп перед своим изгнанием вне-штата, когда Одри символизировала, так сказать, ходячий компендиум всего дочернего очарования, которое, как боялась признать Хоуп, для нее осталось «позади». [Взять, к примеру, «Добровольную» или «некритическую» и потому «непокрытую» страховкой амбулаторную процедуру предыдущей весны по удалению или избавлению от варикозных вен с задней части ее зада и верхней области ног, выздоровление после чего выглядело неказисто и, если откровенно, печально и жалко в бессильном тщеславии и, так сказать, «отрицании» того, что на деле давно перестало играть значительную роль. («только не начинай опять боже»)], теперь рассеянно или «подсознательно» ощупывал кератоз на лбу и – в новом, очередном видимом, смущающем или «парадоксальном» диагностическом повороте (как мы сошлись с Хоуп, вопреки флегматичному или сангвинического складу, врачебные манеры Сомнолога оставляли желать лучшего) – подтвердил (то есть Специалист по сну теперь подтвердил), что да, с точки технического зрения все обвинения моей жены касательно «храпа», хотя и основанные (в его категориях) на «внутреннем, приснившемся опыте» в противоположность «внешним сенсорным данным», тем не менее в Медицинском или научном смысле были верны «технически». Теперь с огромной коллекцией или «связкой» зачехленных ключей в левой руке и обращая лицом какой-то сигнал или «знак» цветущей лаборантке, нейтрально-объективный Сомнолог констатировал, что видеозаписи в «низком» или Инфра-красном освещении двух подобных интервалов «Четвертой», или «Парадоксальной», стадии сна немедленно прежде громких обвинений меня Хоуп в «храпе», говорил он, показали, что у меня действительно самого на протяжении времени этих интервалов начиналось «закупоренное» или, более формально, «носоглоточное» дыхание, известное среди непрофессионалов и «диванных» экспертов как «храп», где «храп» – преходящий или постоянный феномен или состояние, часто распространенное среди мужчин старше 40 и больше, объяснял доктор Пафян, – особенно среди тех, чья ночная поза, по привычке (как по моей), – лежать навзничь в противоположность позе ничком, боковой или «-зародыша», – и во сне имеет место преимущественно в средних, или «Глубоких», Второй и Третьей стадиях человеческого сна. Однако, видимо, из-за паралича некоторых ключевых ларингеальных мышечных групп в «Четвертой» или «Парадоксальной» стадии, пока человек активно спит на протяжении REM– или «сновидческого» сна, настоящий «храп» становился физиологически невозможным. Вся информация Специалиста по сну была по существу и проникала в саму суть насущной проблемы. Жена тем временем массировала виски, дабы обозначить стресс или нетерпение. Теперь несколько подчиненный или «младший» помощник из Команды сна Сомнолога в Переговорной комнате – молодой человек приблизительно студенческого возраста (или в более популярной сегодня номенклатуре, «Чувак»), носивший под расстегнутым и не самым безукоризненным или стерильным «лабораторным» халатом розовую, выцветшую, красную или лиловую хлопковую футболку, спереди на которой был схематичный рисунок или карикатура загнанного или смущенного лица безымянного, но отчего-то «гложуще» знакомого или знаменитого человека, под чем на ткани одежды читалось заявление или подпись: «МОЯ ЖЕНА ГОВОРИТ, ЧТО Я НЕРЕШИТЕЛЬНЫЙ, НО Я ЧТО-ТО НЕ УВЕРЕН», – что почти наверняка не предназначалось для восприятия всерьез или за «чистую монету», но было скорее какой-то формой насмешливой или ироничной остроты, – вернулся после короткого хиатуса вне Переговорной комнаты с маленькой коробкой обычных или «коммерческих» видеокассет типа VHS, надписанных черной краской фломастера «Р. Н.» и «Х. С.-Н.» вместе с моим и Хоуп соответственными «Кодами пациента» ОРВ и медполиса и датами релевантных ночей по средам, которыми проводились или устраивались съемки «экспериментов» со сном; и этот юнец и («больно будет только чуть-чуть») Сомнолог совместно посовещались над планшетом для Медицинской карты из матовой стали или алюминия относительно того, какую именно запись «загружать» и\или «включать», дабы эмпирически удостоверить диагноз Сомнолога абсолютно нереальной, онейрической или «Парадоксальной» сути обвинений Хоуп. Хоуп на этот момент, слегка вновь придвинувшись и свирепо качая или «дрыгая» одной туфлей скрещенных ног на высоком каблуке, поставила вопрос или осведомилась, возможно ли в итоге по итоговой совокупности всех диагностических данных Клиники утверждать, что «он» (то есть я сам) каким-то образом глубоко спит и «храпит» в койке Камеры сна и все же одновременно видит сон о точном «ощущении» или «переживании» того, что я каким-то образом, так сказать, все еще вовсе «бодрствую» в узкой, прочно укрепленной Клинической койке, – эта возможность (по предположению Хоуп) объяснит мои искренние или прочувствованные «отрицания» того, что я сплю, всякий раз, когда она больше «не может [выдержать]» и вскрикивает вслух, дабы разбудить меня, – на что, внося свою несколько раздраженную лепту, я указал на очевидную «дыру» или логический изъян в сценарии теории Хоуп и просил Сомнолога снова оговорить – так сказать, под «запись», – что, согласно его объяснениям касательно обще-известных стадий человеческого сна, я физически не мог «храпеть», когда вижу («только сон») сон, ведь, если по самой простейшей логике порядка вещей я, А., буквально «вижу сон», что я не сплю, я, Б., по определению нахожусь в «Четвертой», или «Парадоксальной», стадии сна, а следовательно, В., вследствие обще-известного ларингеального паралича «Парадоксальной» стадии я не, Д., мог впоследствии производить хрипящие, булькающие или «носоглоточные» звуки храпа, какие на деле Хоуп сама в реальности только видела во сне, о том, как она будто слышит, что я их произвожу in situ. Туфли, перчатки и дорогая сумочка или ридикюль Хоуп идеально гармонировали в отношении цветов и текстуры кожи; также от нее всегда весьма приятно попахивало. В этот или где-то в этот момент стройная, зрелая, симпатичная, но несколько строгая или «неприступная» лаборантка начала вставлять или «загружать» данную, выбранную видеозапись в приемник, или «щель», или «дырку» в задней части Монитора и, – орудуя ручным дистанционным пультом и листом с закодированными («Пожалуйста!») сомнологическими данными, – начинать «включать» кассету с «низкой» освещенностью на релевантной стадии Четыре или «Парадоксальном» интервале сразу перед (как можно было предположить, основываясь на «пролегомене» или пояснении Специалиста по сну [физиологически, можно сказать, сам я все еще «стоял по стойке смирно»]) внезапным, раздраженным и громко-голосым обвинением в «храпе» со стороны моей жены.

Словно несколько зловеще или, возможно, нет, но внешний, или экстерьерный, шум и мой собственный забытый пейджер – а также слышимое употребление или «сербанье» (моя личная любимая мозоль с самого детства, особенно вместе с несколько напускным жестом костяшки по верхней губе) горячего чаю смуглым, очаровательно одетым Медицинским администратором – в этот момент времени как будто оборвались, производя внезапную и несколько драматичную или пугающую тишину или растянутую «паузу». Тем временем на Мониторе в комнате видеокассета, образовывавшая или представлявшая диптих или «Сплит-скрин», показывала меня и Хоуп в потемневшей Камере сна в низкой желтоватой освещенности – судя по всему, характерной для изображения на пленке для низкой освещенности, – с изображением в верхнем левом и правом углах экрана одновременно и релевантной даты, и «0204» (или 2:04 ночи по научному, или «Гринвичскому» времени) наряду с каждой последовательной секундой и десятичными долями оной, где правая, или десная сторона (с нашей точки зрения) видеодисплея состояла из постоянного, Инфра-красного крупного плана (или «наезда») со мной самим в кровати, в глубоком сне, навзничь на спине с руками на груди и – куда более пугающе – моим собственным лицом, во сне. Сам я, ничего, конечно, удивительного, никогда прежде этого случая не видел или наблюдал собственное «бессознательное» лицо; и на декстральной или, так сказать, recto[53]-области пристального крупного плана в диптихе монитора оно теперь казалось таким лицом, какое я ни в коей мере не узнавал или «знал»: с отвисшей челюстью и выдающимися щеками, с подрагивающими по-паучьи руками на груди, с по-рыбьи приоткрытыми или раззявленными губами; причем – хотя никакого слышимого звука (к раздражению и перешептыванию помощников и техников из Команды сна позади монитора об, очевидно, каком-то техническом «глюке» или сбое) не было – (Хоуп справа от меня самого за столом, глядя завороженной или в ужасе на декстральный дисплей, сама «замерла» [или «парализовалась» («или сделаю тебе больно, если»)] в немом жесте, с довольно большими и жидко черными зрачками) с вялой миной, зияющим ртом, отвисшей челюстью и расплывшимися и трепещущими щеками, которых сам я никогда не «воображал», отправляясь ко сну (ибо, как и заведено у большинства мужей, я, конечно, видел свое лицо, только когда вставал перед зеркалом, как то: при бритье, удалении нежелательных носовых или аурикулярных волос, мастурбируя с нижним бельем с шафрановым ароматом, затягивая узел галстука и так далее), а также, невзирая на отсутствие звука дефективной аудиодорожки записи, разнообразно чередующимися формами и искажениями бессознательно открытого рта на крупном плане ночной съемки или «постельной сцены», пока мы с Хоуп застыли завороженными перед лицом их изображения (как когда минуешь аварию с лежащими ничком, выкрученными фигурами у дорожного ДТП или «Места преступления»), неоспоримо обозначающими или «подразумевающими», иными словами, что характерные, чередующиеся формы вялых губ рта моего изображения, а также пузырьки слюны или пены, попеременно нарастающие и расплывающиеся у уголков открытого рта (в этих уголках равным образом имелась лабиальная «пленка» или короста, липкая и цвета сепии, слегка растягивающаяся по мере чередования форм рта), обозначали, что из моего горла и рта на деле действительно выскальзывают звуки и шумы – которых я не воспринимал сознательно или «произвольно», – и ни один человек с глазами не смог бы это отрицать, и, когда объектив видеокамеры сфокусировался или «наехал» на мой целиком незнакомый, нечеловеческий, бессознательный облик, я либо увидел, либо галлюцинировал, либо «вообразил» (Хоуп на этом этапе сидела застывшая или целиком «парализованная» в позе зародыша, с раскрытым ртом и глазами-тарелками, тогда как неприступная лаборантка и испаноамериканский руководитель начали срывать свои соответственные лица в манере или стиле «сверху вниз», начиная с обоих висков и стягивая к низу резким, выразительным, срывающим или «дергающим» движением, а импортные часы на запястье и ру́ки кубинца превращаются в желтоватые язвы), или по-настоящему увидел или буквально «лицезрел», как чуть-чуть, всего на щелку, приоткрывается одно спящее веко, пропуская крошечный клинышек, или лучик, или «полоску», света – как, к примеру, под закрытой дверью темной спальни, когда коридор снаружи залит сиянием от включенного, или «возбужденного», тока, пока озабоченная, тяжелая, знакомая поступь медленно поднимается по набухшей викторианской лестнице и попирает половой коврик на распутье перед коридором в спальню, – от быстро двигающегося и бессознательного глаза под ним, замечая равным образом, как на кадре по правую руку, или одесную, Сплит-скрина мои влажные губы и вялые и мягкие пухлые щеки теперь начинают раздвигаться и растягиваться в «ухмыляющееся» знакомое и сладострастное или даже хищное выражение ли

– поднимайся. Поднимайся, ради.

– Боже. Боже, мне снился.

– Поднимайся.

– Снился ужасный сон.

– Нисколько в том не сомневаюсь.

– Просто отвратительный. Все тянулся без конца.

– Я тебя тряс и тряс и.

– Сколько.

– Около… почти 2:04. Я опасался, тебе станет больно, если я примусь тыкать или трясти еще сильней. Ты представлялась во сне такой возбужденной, металась.

– Это гром? Шел дождь?

– Я уже начал по-настоящему волноваться. Хоуп, так больше не может продолжаться. Когда ты уже обратишься к врачу?

– Погоди… я вообще замужем?

– Пожалуйста, только не начинай опять.

– И что это еще за Одри?

– Просто спи дальше.

– И что это… пап?

– Просто ложись.

– Что у тебя со ртом?

– Ты – моя жена.

– Это все ненастоящее.

– Все хорошо.

2004

Канал страданий

1

– Но это же говно.

– И в то же время искусство. Изящное искусство. Буквально невероятное.

– Нет, это буквально говно, вот что это буквально такое.

Этуотер разговаривал со своим младшим редактором в «Стайле». Он стоял у двух таксофонов в коридоре рядом с рестораном «Холидэй Инн», куда привел на обед Мольтке, чтобы они развили питч. Коридор вел к лифтам и туалетам первого этажа и к кухне и задней части ресторана.

В «Стайле» должность редактора была, скорее, руководящей. Собственно редактировали так называемые младшие редакторы. Таким был обычай во всей подотрасли БМГ.

– Если бы ты это только видел.

– Я не хочу это видеть, – ответил младший редактор. – Я не хочу смотреть на говно. И никто не хочет смотреть на говно. Скип, подумай головой: люди не хотят смотреть на говно.

– И все же если бы ты…

– Даже если из говна слепили какие-то картинки, миниатюры или что тебе там впаривают.

Весь двусторонний разговор слушала стажерка Скипа Этуотера, Лорел Мандерли. Изначально Этуотер позвонил ей, потому что сам ни за что не стал бы звонить в воскресенье по номеру старшей стажерки младшего редактора и просить принять звонок за свой счет. Весь редсостав «Стайла» остался без выходных, потому что двойной летний выпуск журнала надо было закрыть 2 июля. Сейчас шел занятой и чрезвычайно напряженный период, как в последующем обсуждении заметила Скипу Лорел Мандерли.

– Нет-нет, ничего не лепили, в этом и суть. Ты не… оно таким получается. Уже в форме. Потому я и говорю «невероятно», – Этуотер был низеньким пухлым человеком с детским лицом и иногда бессознательно сжимал кулак на уровне талии и двигал вверх-вниз в такт своим слогам. Штатник «Стайла», маленький и грушеобразный, энергичный и компетентный, командный игрок, безупречно вежливый. Иногда он чересчур щепетильно относился к внешнему виду – например, в коридорчике «Холидэй Инн» стояла теплая духота, но Этуотер все же не снял блейзер и даже не ослабил галстук. Среди самых ироничных стажерок «Стайла» ходила шутка, что Скип Этуотер похож на жокея, который ушел из спорта молодым и забросил тренировки. В некоторых кругах даже сомневались, бреется он или нет. Чувствительный к теме своего детского лица, а также размера и румянца ушей, Этуотер не знал о своей репутации человека, который все время ходит в ансамбле из почти одинаковых голубых блейзеров и брюк из каталогов, а это первым делом выдавало в нем стажеркам, хоть немного разбиравшимся в культурной географии, выходца со Среднего Запада.

Во время разговора с Этуотером младший редактор сидел в головной гарнитуре и занимался несколькими другими редакторскими задачами. Это был большой грубоватый мужчина медвежьего вида, чрезвычайно циничный и веселый в общении, какими часто бывают редакторы журналов, и особенно известный умением печатать две разных вещи одновременно, с клавиатурой под каждой рукой, и чтобы получалось более-менее без ошибок. Стажеры из редотдела «Стайла» находили этот двуручный талант поразительным и часто упрашивали старшую стажерку младшего редактора уговорить его печатать во время коротких, но очень ярких празднований в честь закрытия некоторых номеров, когда все немного выпьют и нормальные рамки рангов и комильфо ослабляются. Дочка младшего редактора училась в дневной школе округа Рай, куда ходили и многие стажерки «Стайла», в подростковом возрасте. Еще печатный талант был интересен потому, что младший редактор на самом деле никогда не писал для «Стайла» или любого другого издания – он пришел из фактчекинга, технически подразделения юридического отдела, отвечавшего перед совсем другой частью родительской компании «Стайла».

Так или иначе, двойная печать объясняла переизбыток щелчков на заднем фоне, пока младший редактор отвергал питч, казавшийся ему раздражающим и несвойственным для Этуотера – хорошо себя зарекомендовавшего профи, который отлично знал границы рубрики «ЧТО ПРОИСХОДИТ?» «Стайла» и за которым не было замечено нестабильности и злоупотребления веществами или даже редко приходилось переписывать материал.

Профессиональный диалог между мужчинами был очень быстрым, резким и емким. Младший редактор говорил:

– И если подумать, как ты это представишь? Что, предложишь сфоткать мужика на троне, в процессе? Или словами опишешь?

– Все, что ты говоришь, правильно и понятно, и все же я только говорю – видел бы ты результаты. Сами произведения, – у двух таксофонов была деревянная рама с такой жесткой стальной пуповиной для телефонного справочника. Этуотер заявлял, что не сможет воспользоваться собственным телефоном, потому что стоит отъехать на юг от Индианаполиса и Ричмонда, как для надежного сигнала уже не хватает сотовых вышек. Из-за стеклянных дверей и отсутствия кондиционера в маленьком коридоре было, наверное, под 40 градусов, а еще шумно – за стеной явно находилась кухня, потому что слышалось много лязга и криков. Этуотер, пока учился на журналистике в Болле, работал в круглосуточном ресторане у стоянки грузовиков сети «Юнион 76», так что ему был знаком шум кухни быстрого питания. Название того ресторана в Манси было простым: «ЕДА». Этуотер отвернулся от всего и стоял в более-менее вогнутой позе, сложившись в себя и нишу телефона, как часто делают при разговоре по таксофону в общественных местах. Его кулак двигался под самой полочкой, где покоился тонкий справочник от GTE[54] по Уиткомб-Маунт, Кармел-Сипио и ближайшим населенным пунктам. Техническим названием ресторана «Холидэй Инн», если верить вывеске и меню, было «Старый деревенский буфет». Резко слева от него престарелая чета пыталась заволочь огромное количество багажа через стеклянные двери в коридоре. Только вопрос времени, когда они догадаются, что просто одному надо пройти первым и придержать двери для другого. Было начало дня 1 июля 2001 года. Еще иногда слышалось, как редактор разговаривает в своем кабинете с кем-то еще, но это необязательно обозначало небрежность или попытку принизить Этуотера – просто к редактору всегда заходили и что-нибудь спрашивали.

Вскоре после этого, ополоснув в мужском туалете лицо и уши холодной водой, Этуотер вернулся через захватанные двери в коридоре и пробрался через толпу вокруг шведского стола в ресторане. Также он воспользовался зеркалом над раковиной, чтобы набраться смелости – обычно только в периоды самоподбадриваний перед зеркалом он осознавал, что делает кулаком. Над множеством блюд на столе светились красные лампы для обогрева, мужчина в слегка помятом поварском колпаке нарезал по индивидуальным спецификациям прайм-риб. В большом помещении мощно било в нос запахом тел и разогретой еды. От влажности у всех блестели лица. У Этуотера была выразительная походка низкого человека, задействующая плечи. Многие из воскресных посетителей были пожилыми и носили специальные солнечные очки с боковыми шторками, по изобретателю которых наверняка плакала рубрика ЧП. Еще в последнее время мало где увидишь липучку для мух. Их столик оказался почти в первом ряду у еды. Даже через многолюдную столовую было нетрудно заметить, где они сидят, из-за жены художника, миссис Мольтке, чья огромная светлая корона волос на голове почти тягалась по высоте с кафедрой хостесс. Этуотер пользовался головой как маяком при преодолении помещения, пока его уши и лоб заливались румянцем из-за высокоскоростного мышления. Тем временем в редакторском офисе «Стайла» на шестнадцатом этаже 1 Мирового торгового центра в Нью-Йорке младший редактор разговаривал по интеркому со старшей стажеркой, одновременно отвечая по внутренней электронной почте. Мистер Бринт Мольтке, субъект предлагаемой статьи, улыбался супруге застывшей улыбкой – возможно, в ответ на какое-то замечание. Его блюдо осталось практически нетронутым. Миссис Мольтке стирала мизинцем майонез или заправку с уголка губ и взглянула в глаза Этуотера, когда он воздел обе руки:

– Они в восторге.

←

Отчасти Этуотеру пришлось умыться и самоподбадриваться в безвоздушном мужском туалете рядом с рестораном «Холидэй Инн» потому, что платный звонок на самом деле продолжался еще несколько минут после слов журналиста «… сами произведения» и почти перешел на повышенные тона, но при этом не принес результатов и не поколебал ни одну из сторон, не считая того что младший редактор впоследствии заметил своей старшей стажерке, что Скип принимает эту странную фигню куда ближе к сердцу, чем обычно ожидаешь от такого зарекомендовавшего себя профи.

– Я же пишу хорошие вещи. Нахожу и пишу.

– Дело не в тебе и не в том, что ты можешь нам предложить, – ответил младший редактор. – Просто я сообщаю тебе новости о том, что может быть, а чего не может.

– Вспоминается, кто-то что-то говорил, будто и попугая быть не может, – здесь Этуотер ссылался на предыдущую статью для «Стайла».

– Ты выставляешь все так, будто дело во мне. Но в реальности дело в говне. Фекалиях. Человеческом говне. Все очень просто: «Стайл» не печатает вещи о человеческом говне.

– Но это еще и искусство.

– Но еще и говно. А тебя и так уже отправили в Чикаго по другой теме, потому что ты сам говорил, что это сомнительно в плане того, что мы можем печатать. Поправь, если я ошибаюсь.

– Чикаго уже под контролем. Сейчас воскресенье. Лорел мне там выбила на завтра весь день. Тут всего два часа пути по межштатному. Эти две вещи на сто десять процентов совместимы, – Этуотер шмыгнул и тяжело проглотил комок в горле. – Ты же знаешь, что я знаю эти места.

Вторая статья для «Стайла», которую упомянул младший редактор, касалась «Канала страданий», – кабельной сети с широким охватом, – сам Этуотер попросил Лорел Мандерли провести хитроумный маневр и предложить статью напрямую старшей стажерке редактора «ЧТО ПРОИСХОДИТ?». Этуотер был одним из трех штатников, прикрепленных к рубрике ЧП, на которую выделялось 0,75 стр. в неделю и которая в БМГ-еженедельниках была ближе всего остального к фрик-шоу или таблоиду и камнем преткновения на самых высоких уровнях «Стайла». Размер штата и крупный шрифт значили, что от Скипа Этуотера официально ожидали один текст на 400 слов каждые три недели, но с тех пор, как «Эклшафт-Бод» заставил миссис Энгер срезать редакторский бюджет на все, кроме новостей о знаменитостях, младшие штатники ЧП работали на полставки, так что на самом деле, скорее, Этуотер подавал три законченных статьи каждые восемь недель.

– Я отправлю фотки на завтра.

– Не отправишь.

Как упоминалось выше, сам Этуотер редко замечал движения кулака вверх и вниз, которые, насколько он помнил, впервые обозначились во время нервотрепки в «Индианаполис Стар». Когда он стал замечать, что делает, то иногда опускал взгляд на движущийся кулак безо всякого узнавания, словно тот принадлежал кому-то чужому. Это было одной из нескольких лакун или слепых пятен в самовосприятии Этуотера, из-за которых в офисе «Стайла» он отчасти вызывал и приязненное, и легкое презрительное отношение. Те, с кем он работал близко, как Лорел Мандерли, видели его без защитного панциря или механизма, и в отношении Лорел к нему явно сквозили материнские элементы. Склонность же его стажеров к яростному поклонению, в свою очередь, превратила его в глазах кое-кого из «Стайла» в манипулятора – человека, который заговорщицки пользуется другими вместо того, чтобы развивать свои собственные внутренние ресурсы. Бывший младший редактор во главе рубрики «СТРАНИЦЫ ОБЩЕСТВА» однажды назвала Скипа Этуотера эмоциональным тампоном, хотя множество людей подтвердили бы, что у нее хватает своего эмоционального багажа всех видов и размеров. Как и в любой институциональной политике, все было очень запутано.

Как также упоминалось, профессиональный диалог по телефону на самом деле был очень быстрым и сжатым, за исключением одной продолжительной паузы, когда младший редактор совещался с кем-то из дизайна насчет формы вреза, что Этуотер ясно слышал от начала до конца. Хотя несколько мгновений тишины сразу после этого могли означать почти что угодно.

– Давай так говорить, – сказал наконец младший редактор, – А если я тебе скажу то, что сказала бы мне миссис Энгер, если бы я увлекся так же, как ты, дал добро, пошел на летучку и запитчил статью на, скажем, 10 сентября. Ты что, из ума выжил. Людям не интересно говно. Людям отвратительно и противно говно. Поэтому его и называют говном. Не говоря уже о высоком осеннем проценте рекламных страниц про еду или красоту. Ты что, с ума сошел. Конец цитаты, – миссис Энгер была главным редактором «Стайла» и наместником родительской компании – американского подразделения «Эклшафт-Бод Медиен».

– Хотя обратная сторона этого довода – говно почти повсеместно и универсально, – ответил Этуотер. – Все так или иначе сталкивались с говном.

– Но сталкивались в частном порядке, – хотя технически этот последний обмен репликами включался в тот же платный звонок, он уже был частью отдельного последующего разговора с Лорел Мандерли – стажеркой, которая в текущий момент сидела на телефоне и факсе Этуотера, когда он был в разъездах, и просеивала и отбирала потенциальные темы для сбора информации, перенаправленные «очками» из отдела сбора информации для «ЧТО ПРОИСХОДИТ?», и общалась от его лица со стажерами из редотдела. – Его делают в частном порядке в особом частном месте и смывают. Смывают, чтобы оно исчезло с глаз долой. Это одна из вещей, о которых людям не нужны напоминания. Вот почему о нем никто не говорит.

Лорел Мандерли – которая, как и большинство стажеров высокого уровня в журнале, носила придирчиво отобранный и скоординированный профессиональный костюм, – позволяла себе бриллиантовый пирсинг в ноздре, слегка отвлекавший Этуотера во время личных разговоров, но при этом была чрезвычайно рассудительной и прагматичной – в выпуске 96-го в школе мисс Портер ее даже выбрали общим голосованием «Самой рациональной в классе». Еще она была напрочь неспособна написать простое утвердительное предложение и потому даже в мрачных фантазиях не могла претендовать на штатную позицию Этуотера в «Стайле». Как, пожалуй, было только с одним-двумя предыдущими стажерами, Этуотер полагался на Лорел Мандерли, проверял на ней свои идеи и приветствовал ее мнение, когда оно требовалось, и часто проводил с ней на телефоне большие периоды времени, и делился некоторыми деталями личной жизни, в том числе фотографиями четырехлетних помесей шипперке – своей гордости. Лорел Мандерли, чьему отцу принадлежало большое количество франшиз видеопроката «Блокбастер Видео» на западе Коннектикута и чья мать находилась на финишной прямой для получения сертификата «мастер-садовник», было суждено выжить – благодаря совпадению или предчувствию – в трагедии, из-за которой спустя два месяца «Стайл» войдет в историю.

Этуотер вертикально потер нос двумя пальцами.

– Ну, кое-кто говорит. Ты бы послушала маленьких мальчиков. Или мужчин, в условиях раздевалки: «Блин, вы не поверите, какую я вчера личинку отложил». В таком роде.

– И слышать не хочу. Не хочу представлять, что мужчины говорят друг с другом об этом.

– Ну, не то чтобы часто, – уступил Этуотер. Ему действительно было неудобно беседовать об этом с женщиной. – Суть в том, что постыдность и неприятность темы и будет сутью, если все сделать правильно. Преображение отвращения. Это же ПР, – «ПР» – профессиональное сокращение для «позитивного ракурса», того, что в органах жестких новостей называют «крючок сюжета». – Неожиданный, скажем так, переворот постыдности и неприятности. Триумф творческого достижения даже в самых невероятных местах.

Лорел Мандерли сидела, закинув ноги на открытый выдвижной ящик стола Этуотера, и держала головную гарнитуру в руках вместо того, чтобы надеть. Стройная почти до уровня клинического вмешательства, она отличалась выдающимся лбом, удивленными бровями, заколкой из черепахового панциря и, как и Этуотер, всегда была предельно искренней и серьезной. Она почти год проработала в «Стайле» стажеркой и знала, что единственная реальная слабость Скипа как журналиста БМГ – тенденция к грандиозным абстракциям, хотя обычно его несложно спустить с небес на землю и попросить сбавить величественный тон. Более того, она знала, что эта тенденция – некий вид компенсации за то, что сам Скип считал своим главным изъяном: недостаточное чувство трагического, в котором его обвинил редактор в «Индиана Стар» в том возрасте, когда подобные вещи оседают глубоко в психике и становятся основой представления о себе. Один из преподов Лорел Мандерли в Уэллсли однажды на первом курсе раскритиковал ее работы за то, что назвал «отсутствием слуха» и «подложным тоном незаслуженного доверия», и это тут же стало темной частью ее собственного самовосприятия.

– Ну и напиши про мужика докторский диссер, – ответила она. – Но не проси меня идти к мисс Молнии с предложением заставить читателей «Стайла» читать про то, как кто-то какает скульптурами из задницы. Потому что этого не будет, – теперь Лорел Мандерли почти всегда говорила то, что у нее на уме; все подложные дни остались в прошлом.

– Мне придется тратить свой кредит доверия и просить Эллен тратить ее кредит ради безнадежного дела. Нужно быть осторожнее с тем, о чем просишь других, – сказала она. Эллен Бактриан, – она же, иногда за ее спиной, мисс Молния, – была старшей стажеркой в рубрике «ЧТО ПРОИСХОДИТ?» – персонажем, считавшимся не только правой рукой младшего редактора, но и прослывшей наушницей кого-то наверху, в собственном штате миссис Энгер на 82 этаже, потому что Эллен Бактриан и одна стажерка из администрации часто вместе приезжали на работу на велосипедах из района Флэтайрон по великолепным велодорожкам, которые шли вдоль всего Гудзона почти до Баттери-парка. Говорили, что у них даже шлемы в тон.

По сложным личным и политическим причинам Скипу Этуотеру было не по себе в присутствии Эллен Бактриан, и он избегал ее всеми силами.

На его конце провода прошла пара мгновений, когда слышался только лязг на заднем фоне.

– Кто это вообще такой? – спросила Лорел Мандерли. – Что за человек станет показывать всем собственные какашки?

2

Бури в Индиане не застают врасплох. Их видно за полштата, как поезд на очень прямых путях, даже если при этом стоишь в пекле и задыхаешься. У Этуотера, как говорила его мать, всегда была чуйка на погоду.

Сидя вместе в стандартной среднезападной атмосфере панибратского дружелюбия, все трое провели полуденные часы в гостиной Мольтке с задернутыми шторами и двумя работающими вентиляторами, которые подхватывали и отпускали волосы Этуотера и шуршали журналами на маленьких стойках. Лорел Мандерли – настоящий волшебник холодного обзвона – назначила эту первую встречу вчера вечером. Мольтке снимали половину дуплекса, и было слышно, как в нарастающей жаре хлопает и потрескивает алюминиевый сайдинг. В одной из внутренних комнат бодро пыхтел оконный вентилятор. Сторону Мольтке в двойном доме в ранчо-стиле обозначал беловатый фургон «Рото Рутер» на подъездной дорожке; интернет-инструкции Лорел, как добраться до адреса, как обычно, были безупречны. Этот тупичок оказался новой застройкой с шершавым цементом и все еще нанесенными спреем на бордюры инженерными спецификациями. Когда Этуотер подъехал на прокатном «Кавалере», только на самом западном горизонте виднелась куча облаков. Дворы у некоторых домов еще не успели накрыть дерном. Скамеек как таковых почти не было. Входную дверь на стороне Мольтке украшал американский флаг в наклонном держателе и анодированная камея с, кажется, большой черной божьей коровкой или каким-то жуком, прикрепленной к косяку наружной двери, чтобы открыть ее надо было соступить с бетонного порога. Половичок на бетоне буквально предлагал добро пожаловать.

Гостиная была узкой, безвоздушной и выполненной в зеленоватых и коричневых оттенках кленового сиропа. Вся застелена толстым ковром. Диван-кровать, кресла и журнальные столики явно приобретались в ансамбле. Из часов, купленных по каталогу, через интервалы показывалась птичка; вязаная картина над каминной полкой выражала традиционные пожелания дому и его обитателям. Чай со льдом был сладким до судорог. Восточную стену комнаты – которая, как вывел Этуотер, была несущей и общей с соседями по дуплексу, – замарало странное пятно или водяной знак.

– Думаю, я говорю за многих, когда спрошу, как это работает. Как вы это делаете, – Этуотер сидел в мягкой качалке рядом с телевизором и потому лицом к художнику и его жене, которые были вместе на диване-кровати. Репортер удобно скрестил ноги, но не качался. Он потратил достаточно времени на предварительную болтовню об округе и собственных воспоминаниях о региональных достопримечательностях и установил с Мольтке раппорт, чтобы они расслабились. Диктофон лежал на виду включенным, но не забывал Этуотер и про стенографический блокнот, потому что с ним в руках больше был похож на популярный стереотип человека из прессы.

Почти сразу стало понятно, что в художнике и/или динамике брака что-то не так. Бринт Мольтке сидел сгорбившись или насупившись, подвернув носки внутрь и положив руки на колени, – поза, напоминающая о нашкодившем ребенке, – но в то же время улыбался Этуотеру. То есть улыбался все время. Не пустой профессионально-корпоративной улыбкой – но ее эффект на настроение был тем же. Мольтке был коренастым человеком с бакенбардами и зачесанными в каком-то кривобоком «утином хвостике» седыми волосами. Он сидел в брюках «Сансабелт» и темно-синей трикотажной рубашке с названием своего работодателя на груди. По вмятинам на переносице было видно, что иногда он носит очки. Еще специфичным казалось, как отметил Этуотер стенографией Грегга, положение ладоней художника: большие и указательные пальцы образовывали на коленях идеальный круг, который Мольтке держал или как бы направлял перед собой в виде какой-то апертуры или мишени. Кажется, он сам не замечал этой своей привычки. Жест был одновременно нескрываемым и каким-то туманным в плане того, что мог бы значить. Добавить застывшую улыбку – и от такого вида могли бы сниться кошмары. Руки самого Этуотера находились под контролем и вели себя прилично – тик с кулаком проявлялся только наедине с собой. На журналиста с двойной силой накинулась сенная лихорадка, но он все равно не мог не отметить запах «Олд Спайса», который мистер Мольтке испускал целыми колыхающимися волнами. «Олд Спайс» был запахом отца Скипа и, судя по всему, отца его отца.

Узор на обшивке дивана-кровати, также не понаслышке знал Скип Этуотер, назывался «лесные цветы».

↓

Достижения младшего редактора ЧП в печати были только одним примером того, как вечеринки и корпоративные празднования «Стайла» благодаря разным уравнивающим традициям, фишкам и пренебрежению протоколом стали завистью стажеров печатных СМИ всего Манхэттена. Эти мероприятия проходили на шестнадцатом этаже, обычно в формате открытого бара; иногда даже кормили. Обычно скучный и невыносимый глава корректорского отдела пародировал разных американских президентов за курением марихуаны так, что просто надо было видеть. С правильной маркой водки и источником открытого огня старшую секретаршу с Гаити можно было умаслить дышать огнем. Очень странный старший ассистент из отдела разрешений, почти каждый день приходивший в офис в грязном дождевике вне зависимости от прогноза погоды, оказывается, был в актерском составе оригинальной бродвейской постановки «Иисуса Христа – суперзвезды» и организовывал порою даже очень пикантные ревю. Некоторые стажерки одевались по случаю в странное; ногти обычно красили штрихом. Стажерка миссис Энгер однажды пришла в белой кожаной куртке с безвкусной бахромой и парой пистолетов с пистонами в набедренных кобурах на ремне. Давний руководитель «очков» мутил с помощью «Кристал Лайт», «Эверклира»[55], очищенных фруктов и обычного офисного шреддера напиток, который называл «Последнее манго в Париже». Ежегодная стажерская эрзац-церемония награждения во время кульминации оскаровской недели часто собирала звездных гостей – в каком-то году даже появился Джин Шалит. И так далее и тому подобное.

Но из изумительных и простонародных традиций этих гулянок ни одна не ценилась так, как ежегодный экзерсис миссис Энгер в самопародии для сабантуя в честь комбинации Нового года и закрытия двойного выпуска «Самые стильные люди года». Убранная дизайнерской бижутерией, она жеманничала и паясничала с фальцетом и лорнетом, поджав голову так, чтобы получился двойной подбородок, семеня с коктейлем из шампанского, словно одна из вдовствующих гусынь из фильмов братьев Маркс. Трудно передать, какой эффект этот номер оказывал на мораль и боевой дух. Весь остальной издательский год миссис Энгер была фигурой почти ветхозаветного почитания и ужаса, серьезная как инфаркт. Ветеран Флит-стрит и двух разных стартапов Р. Мердока, которую в 1994 году зазывал журнал Us на условиях, вошедших в цеховые мифы, миссис Энгер смогла впервые в истории журнала «Стайл» вывести его на прибыль и, как говорилось, пользовалась влиянием на высочайших уровнях «Эклшафт-Бод», а также носила один из первых брючных костюмов от Версаче в Нью-Йорке, и вообще была не промах.

↓

Миссис Эмбер Мольтке, молодая супруга художника, носила большое развевающееся домашнее платье в пастельных тонах и расплющенные эспадрильи и – к лучшему или к худшему – была самой сексуальной женщиной с ожирением, которую видел Этуотер. Восточная Индиана славилась красивыми пышками, но это была не женщина, а целое зрелище – четверть тонны чистейшей среднезападной миловидности, и Этуотер уже заполнил несколько узких страничек блокнота описаниями, аналогиями и абстрактными энкомиями в честь миссис Мольтке, ни одну из которых нельзя будет вместить в сжатый текст, чью заявку и подачу он продумывал даже тогда. Отчасти привлекательность была чисто атавистической, признавал Этуотер. Отчасти она просто рождалась в контрасте – облегчении после впалых щек и голодных глаз манхэттенских женщин. Этуотер наблюдал, как стажерки «Стайла» взвешивают еду на маленьких фармацевтических весах перед употреблением. В одном из наиболее абстрактных пассажей в блокноте Этуотер теоретизировал, что миссис Мольтке, возможно, брала некой негативной красотой, состоящей в основном в ее неспособности отвращать. В другом – сравнил ее лицо и шею с тем, что псовые видят в полной луне, когда воют. Младший редактор, очевидно, не увидит ни буквы из этого материала. Кто-то из штатников БМГ выстраивал статьи постепенно, с нуля. Этуотер, изначально учившийся на специалиста по бэкграунду для ежедневных новостей, конструировал статьи для ЧП, вливая в блокноты и текстовый процессор целый водопад прозы и затем фильтруя его все ближе и ближе к заветным 400 словам коммерческого осадка. Трудозатратно, но так уж он привык. У Этуотера были коллеги, которые не могли даже начать без плана с римскими цифрами. Специалист «Стайла» по дневному телевидению мог сочинять только в общественном транспорте. Если личные квоты штатника выполнялись, а дедлайны не просрочивались, то еженедельники БМГ были склонны с уважением относиться к творческому процессу.

Когда в детстве он плохо себя вел или задевал мать, миссис Этуотер посылала малыша Вирджила в рощу на краю полей за той самой розгой, которой его отлупит. Большую часть 70-х она принадлежала к отколовшейся конфессии, собиравшейся в трейлере «Эйрстрим» на окраине Андерсона, и не жалела розги своей. Его отец был цирюльником, самым настоящим – с фартуком, полосатым столбом на входе и гребнями из крысиного хвоста в больших банках с «Барбицидом»[56]. Не считая редкого обработчика личных данных из бухгалтерии «Эклшафт-Бод», никто к востоку от Манси не слышал настоящего имени Скипа.

Миссис Мольтке сидела с прямой спиной и скрещенными лодыжками, ее большие гладкие икры были кремово-белыми и не осквернены венами, а общим размером и оттенком напоминали, как написал Этуотер, вазы музейной ценности и похоронные урны из той же древности, когда на мертвых надевали бронзовые маски и хоронили вместе с целым домохозяйством. Ее лицо размером с тарелку было выразительным, а глаза, хотя и казавшиеся мелкими в облегающих складках жира, – умными и живыми. Корешком вверх на журнальном столике рядом с тамблером из матового стекла и стопкой выкроек от «Баттерик» в характерных двуязычных конвертах лежала Энн Райс в мягкой обложке. Этуотер, державший ручку довольно высоко от ее кончика, уже отметил, что глаза ее мужа, несмотря на постоянную улыбку, – безжизненные и замурованные. Этуотер видел у отца улыбку один-единственный раз, и то оказалась гримаса, предшествующая обширному инфаркту, после чего тот упал ничком в песок площадки для игры в подкову, пока сама подкова пролетела над колышком, недостроенным пчельником, краем симуляции боевого стрельбища, веткой с подвешенными качелями из шины и сосновым забором заднего двора, после чего ее уже не вернули и вообще больше не видели, пока Вирджил и его брат-близнец стояли с распахнутыми глазами и красными ушами, переводя взгляд от распростертого тела на экран на кухонном окне, а их неспособность сдвинуться с места или закричать в последующих воспоминаниях весьма напоминала паралич кошмаров.

Мольтке уже показали ему свой штормовой подвал и буквально невероятную выставку в нем, но Этуотер решил подождать, пока ему по-настоящему захочется в туалет, чтобы увидеть, где происходило само творческое преображение. Ему казалось, что попросить показать ванную просто так, а затем осматривать ее у них на глазах, – неловко и некрасиво. На коленях у жены художника был какой-то предмет одежды или рулон из оранжевой ткани, куда она сложным образом втыкала булавки. Запас булавок для этой цели предоставляло большое яблоко из красного сукна на журнальном столике. Миссис Мольтке заполняла собой половину дивана-кровати и на этом не останавливалась. Так и чувствовалось, как нагреваются стены и шторы, пока дом окутывался вязким жаром. После продолжительного и некомфортного приступа какой-то афазии, иногда застававшей его врасплох из-за случайных обстоятельств, Этуотер смог вспомнить, что правильное название для такого яблока просто – игольница. Одной из причин дискомфорта было то, что деталь совершенно нерелевантна. Как и укол разлуки, ощущавшийся, как он отметил, всякий раз, когда ближайший вентилятор отворачивался от него. Но в целом настрой у журналиста был хорошим. Отчасти благодаря самим произведениям искусства. Но действовало и незыблемое и какое-то неуязвимое чувство от возвращения в родную местность по уважительным профессиональным причинам. Он сам не замечал, что интонация его речи уже изменилась.

Раз или два неловко скрестив и раскрестив ноги, Этуотер нашел удобную позу, переместив вес на левое бедро, чтобы мягкая качалка не двигалась, а правое бедро образовало стабильную поверхность для конспектирования. Чай со льдом, покрытый испариной конденсации, стоял на пластмассовом костере рядом с коробочкой кабельного конвертера на телевизоре. Особенно внимание Этуотера притягивали две репродукции в рамочках на стене над диваном-кроватью – изображения ретриверов в одном стиле, с человеческими глазами, облагороженные художником, каждый – с какой-то мертвой птицей в пасти.

– Думаю, я говорю за многих, когда говорю, что мне интересно знать, как вы это делаете, – сказал Этуотер. – Просто как все это работает.

Трехсекундная пауза, пока никто не двигался и не заговаривал, а жужжание вентиляторов ненадолго синхронизировалось, а потом снова разошлось.

– Я понимаю, что это деликатная тема, – сказал Этуотер.

Новая натянутая пауза, только чуть дольше, и затем миссис Мольтке сигнализировала художнику отвечать, стукнув его где-то у левой груди или плеча своей огромной рукой в ямочках, с мясистым шлепком. Жест был опытным и без настоящего чувства, и единственной зримой реакцией Мольтке после сурового крена направо, а затем возвращения в исходное положение, был поиск как можно более честного ответа.

– Я сам не знаю, – ответил художник.

↓

Стенографический блокнот с переплетом сверху отчасти был нужен для эффекта, но еще у Скипа Этуотера с самого начала карьеры вошло в привычку пользоваться им на заданиях для записи деталей бэкграунда, и личная семиотика и шарм блокнота имели большое значение; Этуотеру с ним было комфортно. По профессиональному характеру Скип был журналистом старой школы, избегавшим техники. Но сегодня настала совсем другая журналистская эпоха, и в гостиной Мольтке на виду, на стопке недавних журналов на кофейном столике рядом с диваном-кроватью, лежал, активированный, и его маленький профессиональный диктофон. Иностранного производства, с очень чувствительным встроенным микрофоном, хотя при этом устройство просто пожирало батарейки ААА, а миниатюрные кассеты приходилось заказывать специально. Журналы БМГ тщательно следили за правомерностью всех действий, и штатному сотруднику «Стайла» перед тем, как его статью вообще наберут, приходилось сдавать все релевантные пометки и записи в юротдел, и это очередная причина, почему день закрытия номера был таким рискованным и напряженным и почему редакторскому штату и стажерам редко доставался целый выходной.

Бессознательное кольцо из пальцев естественным образом распалось, когда Мольтке шлепнула Эмбер и он отлетел к правому подлокотнику дивана-кровати, но теперь, пока все сидели в тускло-зеленом свете от штор и улыбались друг другу, уже вернулось. То, что сперва могло показаться отдельными выстрелами или хлопушками, на самом деле было расширением корпуса новых домов на жаре по всему району Уилки. Ни одна аналогия не передавала в полной мере этот палечный круг, апертуру, объектив, мишень, отверстие или нуль на уровне талии, но Этуотеру казалось, что этот тик или жест должен что-то символизировать – точно так же, как сны и некоторые произведения искусства никогда не бывают сами по себе, а всегда как будто символизируют что-то еще, чего не определишь точно, – и журналист уже набросал себе несколько напоминаний обдумать, не может ли жест быть каким-то подсознательным зрительным кодом или ключом к вопросу, как представить сложную реакцию художника на его же экстраординарный, но в то же время бесспорно противоречивый и, пожалуй, даже отвратительный талант.

Индикатор зарядки диктофона четко и ярко светился красным. Эмбер время от времени наклонялась над шитьем, чтобы проверить, сколько осталось пленки. И снова Этуотер поблагодарил художника и его жену за то, что они впустили его в свой дом в воскресенье, и объяснил, что ему надо отлучиться на день-другой в Чикаго, но затем он вернется и приступит к глубокому бэкграунду, если Мольтке решат дать свое согласие. Он объяснил, что такая статья о личности, которая интересна «Стайлу», невозможна без сотрудничества художника и что в будущем нет смысла занимать еще больше времени, если мистер и миссис Мольтке не поддерживают статью всей душой и не испытывают того же восторга, как все в «Стайле». Эти слова он адресовал художнику, но отметил реакцию Эмбер Мольтке.

На том же кофейном столике между ними, рядом с журналами, диктофоном и вазочкой с синтетическими яблоками «мэриголд», лежали три скульптуры, якобы произведенные мистером Бринтом Ф. Мольтке целиком посредством обычного испражнения. Экспонаты слегка отличались размером, но все поражали своим незаурядным реализмом и детальностью изготовления – впрочем, одна из заметок Этуотера напоминала подумать, можно ли вообще в данном случае использовать слово «изготовление». Это самые первые образчики, на которые, по словам миссис Мольтке, она смогла наложить руки; они уже лежали на столике, когда прибыл Этуотер. В отдаленно знакомых зеркальных витринах в отдельно расположенном штормовом подвале сзади дома находились еще буквально десятки произведений – подвал казался для них до странного идеальным местом, хотя Этуотер тут же увидел, как трудно будет фотографам «Стайла» поставить освещение для нормальной съемки. К 11:00 из-за сенной лихорадки он уже дышал ртом.

Миссис Мольтке периодически деликатно обмахивалась и говорила, что скоро наверняка пойдет дождь.

Когда Этуотер с братом учились в восьмом классе в Андерсоне, отец семейства чуть выше по дороге провел садовый шланг из выхлопной трубы своей машины в салон и покончил с собой в домашнем гараже, после чего его сын в их классе и вся остальная семья ходили со странной приклеенной улыбкой, казавшейся одновременно жутковатой и отважной; и улыбка Бринта Мольтке на диване-кровати чем-то напомнила Скипу Этуотеру своей гидравликой ту улыбку семейства Хаас.

↓

Выше по причине оплошности пропущено: почти в каждом населенном пункте возле Индианы есть улица, переулок или проезд, названный в честь Уэнделла Л. Уилки, 1892 г. р., республиканца, «любимого сына»[57].

↓

Первую сторону крошечной кассеты в диктофоне почти целиком заняли ответы Скипа Этуотера на первоначальные вопросы миссис Мольтке. Очень быстро стало очевидно, кто с их стороны командует парадом в плане каких-нибудь статей. Жуя жвачку небольшими движениями передних зубов в характерно индианском стиле, миссис Мольтке затребовала информацию о позиционировании потенциальной статьи и вероятной дате выхода. Спросила об объеме, размерах полос, рамках, выносных цитатах и шаблонах. Тип ее кожи был младенчески-молочным, на котором даже легчайший контакт оставляет какую-то кляксу. Она употребляла такие термины, как «вознаграждение», «серийные права» и «sic vos non vobis»[58], причем последнее Скип даже сам не знал. В кожаном портфолио с вытисненными на обложке фамилией Мольтке и адресом у нее имелись высококачественные фотографии некоторых самых зрелищных скульптур, и за прием портфолио Этуотера попросили оставить расписку.

Зато вторая сторона кассеты содержала первый личный рассказ мистера Бринта Мольтке о том, как вышел на свет его странный и амбивалентный дар, последовавший – в смысле, рассказ, – после того, как Этуотер перефразировал свой вопрос несколько раз, а Эмбер Мольтке наконец попросила журналиста их извинить и отвела мужа в одну из задних комнат дома, где они неслышно совещались наедине, пока Этуотер вдумчиво жевал остатки льда из чая. Результатом стало то, что Этуотер позже – в номере на втором этаже в «Холидэй Инн» после душа, оказания грубой первой помощи левому колену и безуспешной попытки снять или перевернуть мучительную картину на стене – скопировал в блокнот как то, что явно пригодится в каких-то выжимках или форме для глубокого бэкграунда/ПР, особенно если мистера Мольтке, который постепенно оттаял или хотя бы несколько ожил, удастся уговорить повторить суть вкратце под запись с купюрами:

«Это было на маневрах на курсах [боевой подготовки американской армии, в составе которой Мольтке участвовал в боях в Кувейте во время операции «Буря в пустыне» в качестве члена ремонтной бригады], и парни в наряде по сральнику [наряд по туалету, гигиенический наряд] – а [гигиенический] наряд – это когда поливаешь [твердые отходы воинской части] бензином и сжигаешь [огнеметом], – и вот [вещество] заполыхало, и в огне один мужик заметил среди [отходов] что-то странное, и вызвал сержанта, и они устроили [шумиху], потому что сперва подумали, будто это кто-то что-то кинул в [туалет] для прикола, а это не по уставу, и сержант сказал, что, когда узнает, кто это сделал, залезет в черепушку [ответственной стороны] и будет из его гляделок глядеть, и наряду по [туалету] приказали потушить огонь и достать [произведение искусства], и тогда увидели, что это не [незаконный или непатриотичный предмет], и не знали, чей это кусок [твердого отхода], но я почти не сомневался, что мой [потому что затем субъект сообщает, что уже имел предыдущий опыт приблизительно в том же ключе, из-за чего весь рассказ становится более-менее бесполезным, но, предп., может быть отредактирован или подан в другом свете]».

3

«Маунт-Кармел Холидэй Инн», к сожалению, не предоставляет для постояльцев услуги сканера или факса, как сообщил Этуотеру человек у стойки в почти таком же блейзере, как у него.

Температура упала и на улице сами по себе загорелись натриевые фонари, пока Скип Этуотер вез художника с супругой домой из «Старинного деревенского буфета» с пенопластовой коробкой объедков для собаки, признаков которой он не заметил; и начинали колыхаться огромные вязы и акации, а две трети неба заполнили огромные бормочущие массы облаков, клокотавшие, словно их размешивала невидимая рука. Миссис Мольтке сидела на заднем сиденье, и, когда они въезжали на уклон подъездной дорожки, автомобиль издал ужасный звук. Ранее открытые жалюзи на другой половине дуплекса теперь были закрыты, хотя на дорожке той стороны по-прежнему не было транспортных средств. Над дверью на другой половине тоже висел американский флаг. Что также типично для погодных условий этой области, от серой люминесценции небес все вокруг казалось масленым и ненастоящим. На кузове рабочего фургона художника приводился бесплатный номер на случай, если у кого-то возникнут претензии к вождению работника.

Выяснилось, что ближайший «Кинко» находился в поселении Сипио – недалеко, всего в десятке миль на восток по SR 252, но маршрут тем не менее мог быть запутанным из-за халатных дорожных обозначений. В Сипио же, судя по всему, располагался и «Уолмарт». Эмбер Мольтке сама предложила оставить художника за просмотром воскресной игры «Редс» в покое, как ему нравится, и вместе отправиться в прокатном «Шевроле» Этуотера в этот самый «Кинко», чтобы вместе выбрать, какие фотографии отсканировать и отправить, а заодно подробнее поговорить по делу касательно статьи Скипа о Мольтке для «Стайла». Этуотер, чей страх перед погодой региона был вполне оправдан детским опытом, сомневался, ехать ему или просто позвонить Лорел Мандерли с телефона Мольтке во время грядущей бури, которая, как он был уверен, на радаре Доплера будет как минимум желтого цвета, – хотя, с другой стороны, ему не улыбалось возвращаться в номер «Холидэй Инн», где на стене оставалась неубираемая картина с клоуном, которую ему было почти невыносимо видеть, – и в итоге журналист посмотрел пол-иннинга своей первой игры «Цинциннати Редс» за десять лет, сидя в параличе от нерешительности на диване-кровати Мольтке.

↓

Кроме того, что она ходила не двигая руками и в целом неприятно напоминала ему героиню из «Выскочки», центральная причина, почему Этуотер боялся и избегал Эллен Бактриан, – однажды Лорел Мандерли рассказала Этуотеру по секрету, что Эллен Бактриан – которая участвовала с Лорел Мандерли в мадригалах в год их совместной учебы в Уэллсли и в начале стажировки Лорел более-менее приняла молодую коллегу под крыло, – поделилась с ней мнением, будто Скип Этуотер на самом деле не такой уж спонтанный человек, каким хочет казаться. Не был Этуотер и дураком и понимал, что его беспокойство из-за того, что о нем думает Эллен Бактриан, возможно, подтверждало, что она его разгадала – и он не только поверхностный человек, но и по сути своей позер.

В общем, Лорел Мандерли уже не раз пожалела, что об этом рассказала, и частью последствий стало то, что теперь ей приходилось служить между Этуотером и Эллен Бактриан, во многом ответственной за ежедневное управление «ЧТО ПРОИСХОДИТ?», каким-то живым буфером; и, если честно, Этуотер иногда злоупотреблял этой ситуацией и пользовался ее чувством вины из-за болтливости, чтобы она что-нибудь для него делала или прибегала к личным связям с Эллен Бактриан в не самых корректных или приемлемых целях. Ситуация иногда усложнялась и становилась еще более неловкой, но Лорел Мандерли по большей части просто смирялась с тем, что навлекла сама, и принимала как горький опыт по уважению конкретных личных границ и линий, которые проведены неспроста и которые нельзя переступить без неизбежных последствий. Ее отец – из людей с излюбленными апофегмами, порой западающими в подкорку от их постоянного повторения, – любил приговаривать: «Учение стоит дорого», – и Лорел Мандерли теперь начала понимать, что эта поговорка не имела отношения к стоимости образования или к финансовым жалобам.

↓

Из-за какой-то распри «Стайла» с обслуживающей технической компанией по поводу условий сервисного соглашения факс, который Скип Этуотер делил с другим штатником, больше месяца стоял с нерабочим звонком и без лотка. Лорел Мандерли сидела в чулках за консолью Этуотера и форматировала дополнительный бэкграунд по «Каналу страданий», когда на факсе позади замигал красный огонек приема. Во франшизе «Кинко» в Сипио, штат Индиана, сканера не было, зато была опция цифровой отправки – куда лучше, чем обычный факс с низким количеством пикселей. Снимки, которые Этуотер послал Лорел Мандерли, начали появляться из отверстия устройства, слегка сворачивались, отделялись и планировали из стороны в сторону на антистатический ковер. Настанет уже почти 18:00, когда она оторвется заморить червячка и впервые их вообще увидит.

↓

Первые капли размером с виноград упали на лобовое стекло, когда сильно накренившаяся машина выехала из торгового района Сипио, один за другим сделала два поворота налево и выбралась из города на номерованное шоссе округа, где гравий был таким новым, что даже блестел в собиравшемся грозовом свете. Миссис Мольтке служила навигатором. Теперь Этуотер сидел в дождевике грибного цвета от «Роберта Толботта» поверх блейзера. По стандартному алгоритму индианских бурь, сперва несколько минут дул сильный ветер с пробными брызгами, вслед за чем, пока под корпусом стучал гравий, последовало короткое жуткое затишье, напоминавшее огромный вдох. Затем поля, деревья и грядки кукурузы исчезли за пеленой косого дождя, катившего кувырком смутные предметы через дорогу впереди и позади. Никто к востоку от Кливленда не видел ничего подобного. Этуотер – чей отец был добровольцем гражданской обороны во время торнадо уровня F4, ударившего по районам Андерсона в 1977 году, – озадачил Эмбер отыскать на частоте AM что-нибудь, кроме оглушительных помех. Из-за отодвинутого до упора, чтобы вместить ее, переднего сиденья Этуотеру приходилось напрягаться, чтобы достать до педалей, отчего было труднее нервно наклоняться вперед и искать на небе собирающиеся воронки. По капоту прокатной машины музыкально простучала первая градина. Это великий миф, будто чем больше, тем быстрее кончится.

Эмбер Мольтке направляла Этуотера через мышиный лабиринт маленьких проселков и боковых дорог еще меньше, пока они не оказались на не более чем призраке колеи, продиравшейся через хлещущий строй роршаховских кустарников. Инструкции поступали преимущественно в виде легких движений головой и левой рукой – все, что она могла себе позволить в узах ремней безопасности, из-за которых ее тело покрылось в нескольких разных местах впадинами и складками. Лицо Этуотера уже стало одного цвета с его дождевиком, когда они достигли пункта назначения – какого-то просвета или тупика в листве, где, как объяснила Эмбер, на самом деле был край грубой мезы, выходящей на большую фабрику азотного фиксатора, чьи сложные и янтарные огоньки в ночи служили главной достопримечательностью всего округа. В данный момент видимой была только буря, обрабатывающая лобовое стекло «Кавалера», словно какая-то бешеная автомойка, но Этуотер все равно сказал миссис Мольтке, как ценит, что она уделила время на демонстрацию местного колорита. Он наблюдал, как она пытается выпутаться из системы безопасности своего сиденья. Фоновый шум был приблизительно эквивалентен шуму в кабине авиалайнера. В воздухе местности чувствовался легкий аммиачный привкус.

К этому времени Этуотер помогал Эмбер Мольтке сесть в машину уже три раза, а вылезти – два. Хотя технически она была толстой, казалась скорее просто огромной – выпирающей во всех трех измерениях. Как минимум на десять сантиметров выше журналиста, она умудрялась выглядеть одновременно высокой и приземистой. Ее высвобождение из ремня произвело эффект сродни воздушной подушке. Блокнот Этуотера уже хранил описание толщины миссис Мольтке как гладкой и твердой в отличие от рыхлой пухлости, колыхающегося аспекта или шлепающих шматов жира некоторых других жирных людей. Никакого целлюлита, никаких дрожащих, вислых или болтающихся частей – она была огромная и плотная, и белая, как младенец. Голову размером с колесо мотоцикла венчал массивный светлый паж, где кудри были толстыми и не совсем ровными, уходящими в завивающиеся снопы со сложной текстурой. В свете грозы она вся словно сияла; ее зонтик предназначался не для дождя. «Только стоит солнцу выглянуть – и я сгораю», – так объяснила Эмбер Скипу, пока художник/муж на подъездной дорожке выставил огромный полотняный цветок на длину руки, раскрыл и чуть наклонил над задней дверью машины.

→

Многие стажерки «Стайла» верхнего эшелона дважды в неделю собирались на рабочий обед в ресторане «Тутти Манджа» на Чамберс-стрит, чтобы обсудить проблемные вопросы и разрешить все намеченные редакторские и прочие дела, после чего каждая возвращалась к своему соответственному ментору и докладывала о требующих внимания моментах. Эта эффективная практика экономила кадровым работникам журнала немало времени и эмоциональной энергии. Многие стажерки на обедах в понедельник по традиции брали салат нисуаз, который здесь готовили умопомрачительно вкусно.

Они часто любили слепить вместе два стола у двери, чтобы курящие могли по очереди выскакивать на улицу и курить в тени полосатого навеса. И администрация шла навстречу, в плане совмещения столов. Это было интересное место для обслуживания или подслушивания. Стажерки «Стайла» все еще сохраняли напевные интонации и смутно возмущенные выражения подросткового возраста, резко контрастирующие с их выдающимся столовым этикетом и резкой, обрывистой манерой жестикуляции и речи, а также с тем, что элементы их костюмов почти всегда были членами одного цветового семейства – очень взрослая координация, придававшая каждому ансамблю формальный и деловой тон. По причинам, корни которых уходили в такую тьму веков, что они не могли даже об этих причинах гадать, большинство стажерок в «Стайле» традиционно выпускались из колледжей Семи сестер. Также за столом была стажерка – которая не отличалась красотой, зато отличалась чувством собственного достоинства, – работавшая с директором по дизайну в офисе руководства «Стайла» на 82 этаже. Две наименее консервативно одетые стажерки были старшими «очками» из сбора информации и всегда носили – если только день не выдался по-настоящему пасмурным, – темные очки, чтобы скрыть красные кольца от гогглов, которые оставались вокруг глаз после работы и долго не сходили. Также правда, что не меньше пяти стажерок на рабочем обеде 2 июля звали Лорел или Тара – впрочем, это не специально, с именем ничего не поделаешь.

Лорел Мандерли, предпочитавшая в бизнес-костюме очень мягкие и простые линии, носила черную юбку от «Армани» и ансамбль с жакетом, прозрачными чулками и объективно изумительной парой балеток от «Миу Миу», которую купила прошлым летом за бесценок на блошином рынке в Милане. Волосы торчали вверх, шиньон пронзила лаковая палочка. Эллен Бактриан днем по понедельникам часто ходила на уроки танцев, но здесь присутствовали четверо остальных старших стажерок младших редакторов – одна с квадратным обручальным кольцом такого размера и дороговизны, что она с ироничным видом поддерживала запястье, пока показывала его всему столу, чем вызвала в тот день в «Стайле» обмен язвительными внутренними и-мейлами.

Самым притягательным и противоречивым вопросом – хотя и не самым больным в день закрытия так называемого ЛВ2, – стал причудливый и эксцентричный питч Скипа Этуотера на статью для ЧП о каком-то умельце где-то в Индиане, который по желанию опрастывался произведениями высокого искусства. В итоге стажерки во всех подробностях судачили о, как они это назвали, «сюжете о волшебных какашках», и дискуссия была оживленной и широкоохватной – разгорались страсти, на стол выложили немало личной информации, которая впоследствии изменит некоторые яркие созвездия так незаметно, что это даже не всплывет до того, как позже в том же месяце начнется предварительная работа по номеру 10 сентября.

В один момент во время обеда стажерка в угольно-сером брючном костюме «Ямамото» поведала историйку о своем женихе, с которым они, оказывается, по условиям максимальных открытости и доверия в будущем браке обменялись всеми до единой деталями своих сексуальных историй. Историйка, особенно насмешившая присутствующих тем, что стажерка сперва пыталась сформулировать ее как можно деликатней, касался жениха в студенческом возрасте во время кунилингуса с самой красивой и желанной в то время девушкой в Свортморе – с нулевым процентом жира в теле, чьи большие подушечные губы как раз тогда вошли в моду, – когда, судя по всему, она – внезапно и без всяких предупреждений… ну, пукнула – девушка в постели, – причем пук был не таким, чтобы можно было минимизировать или обратить в шутку, по словам жениха, но скорее «странным, отвратительным и горячим, когда просто воротит и воняет». Историйка как будто задела какую-то общую мозоль или нерв: большинство стажерок за столом хохотали так, что пришлось отложить вилки, а некоторые прижали салфетки ко рту, словно чтобы прикусить их или удержать внутри переваренную еду. Когда смех стих, настало короткое общее рефлективное молчание, пока стажерки – большинство из которых были очень умными и отличались высокими оценками в характеристиках, особенно по аналитической компоненте, – пытались сообразить, почему же все так смеялись и что такого смешного в совпадении орального секса и метеоризма. Еще асимметричный крой жакета стажерки из редотдела был в чем-то просто идеальным – одновременно нелепым и в то же время неизбежным, почему «Ямамото», по общему мнению, стоил каждого пенни. В то же время всем известно, что в процессе или химикатах коммерческой химчистки есть что-то недружелюбное именно к ткани «Ямамото» и что после пары раз в чистке костюмы уже не сидели, не висели и не ощущались так идеально; так что в удовольствии от «Ямамото» всегда таилось зерно трагедии – возможно, придававшее ему еще большую ценность. Недавней традицией стало, что самые старшие из стажерок брали бокал пино гриджио. Стажерка сказала, что ее жених отсчитывал свою сексуальную зрелость с этого самого инцидента и любил говорить, что «буквально за одну секунду скинул двадцать килограмм иллюзий», и теперь ему исключительно, почти неестественно комфортно со своим телом, с телами в общем и их приватными функциями – он даже редко закрывал дверь туалета, когда ходил туда, как выразилась стажерка, по-большому.

Стажерка-коллега по ЧП, снимавшая с Лорел Мандерли и тремя другими уэллслитками подвал у Уильямсбургского моста, поведала зарисовку, которой с ней однажды поделился ее психотерапевт, – о первых свиданиях со своей женой, с которой он впервые встретился, когда они оба переживали ужасные разводы, и об их ужине на одном из свиданий, когда они вернулись домой и сидели с бокалами вина на ее софе, и как потом она ни с того ни с сего сказала: «Тебе лучше уйти», – и как он не понял, не знал, выгоняет ли она его, сказал ли он что-то неприличное или что, и как она наконец объяснила: «Мне нужно покакать, а при тебе я не могу, слишком большой стресс», – даже употребив слово «покакать», и как терапевт спустился и стоял на углу, курил и поглядывал на ее квартиру, видел, что в матовом окне ванной загорелся свет, и одновременно, во-первых, почувствовал себя каким-то дураком, раз ждет, пока она закончит, чтобы потом подняться, и, во-вторых, осознал, что любит и уважает эту женщину за то, что она так обнаженно оголила перед ним свой комплекс. Он рассказал стажерке, что на том углу впервые за долгое время не чувствовал пронзительное и болезненное одиночество, как он тогда осознал.

Калорийный режим Лорел Мандерли устанавливал очень точные правила, какие части салата нисуаз можно есть и что нужно сделать, чтобы их заслужить. За сегодняшним обедом она была несколько погружена в себя. Она еще никому не рассказала о фотографиях, не говоря уже о неожиданной утренней посылке; а Этуотер, который провел утро за переездом в Чикаго, взял за принцип никогда не отвечать на сотовые звонки за рулем.

Многолетняя «девушка-пятница» младшего редактора «ПОВЕРХНОСТЕЙ» – рубрики «Стайла», посвященной здоровью и красоте, – также стала одной из первых стажерок в журнале, ленившихся переодеваться по прибытии в балетки и ходивших весь день в тех же кроссовках, в которых приезжали на работу, – обычно вместе с дорогим костюмом от «Шанель» или DKBL, что по какой-то странной причине отлично смотрелось и на время раскололо стажерок на два противоборствующих лагеря по вопросу офисной обуви. Еще в какой-то момент она проучилась триместр в Кембридже и до сих пор говорила с легким британским акцентом, и теперь спрашивала стол, кто еще из путешествовавших за границей замечал, что в немецких туалетах дырка, где должна исчезать какашка после смыва, располагается спереди, так что какашка просто как бы лежит на полном обозрении и почти нельзя не посмотреть на нее, когда встаешь и оборачиваешься смыть. Что почти стереотипно по-немецки, заметила она, – как будто тебе полагается изучать и анализировать свою какашку и перед тем, как ее смыть, убедиться, что она проходит по баллам. Здесь одна из старших из отдела «очков», которая как будто нарочно старалась по понедельникам надеть какое-нибудь аляповатое ретро, вставила воспоминание о том, как впервые увидела на знаках всех железнодорожных станций Швейцарии и Германии слово FAHRT[59] огромными заглавными буквами, во время детских турпоездок, и как она со сводными сестрами все долгие переезды по «Еурейл» хохотали над детскими шутками про разные FAHRT’ы путешественников. Тогда как, продолжала со слегка холодной улыбкой старшая стажерка «ПОВЕРХНОСТЕЙ» после того, как ее перебила стажерка из «очков», тогда как во французских туалетах, напротив, дырка обычно полагается сзади, так что какашка исчезает в оперативном порядке, то есть все организовано как можно более элегантно и со вкусом… впрочем, во Франции все-таки стоял вопрос с биде, и здесь многие стажерки согласились, что те всегда казались странными и какими-то негигиеничными. Затем последовал быстрый анекдот, как кто-то однажды спросил французского консьержа об очень низком питьевом фонтанчике в salle de bains[60], что тоже задело смешливый нерв.

Через разные интервалы две или три курящие стажерки просили прощения, ненадолго выходили перекурить и тут же возвращались – администрация «Тутти Манджа» недвусмысленно дала понять, что не хочет, чтобы под навесом торчало по восемь человек за раз.

– Ну а что тогда насчет наших, американских туалетов, с дыркой посередине и таким количеством воды, что все плавает и крутится по кругу в танце перед тем, как уплыть, – что у нас тогда с этим?

Стажерка директора по дизайну носила очень простой и строгий жакет «Прада» поверх черной шелковой футболки.

– Они не всегда крутятся по кругу. Некоторые туалеты очень быстрые и мощные, все уплывает сразу же.

– Может, на восемьдесят втором и уплывает! – две новеньких стажерки слегка припали друг к другу в смехе.

Соседка Лорел Мандерли, которая в Уэллсли играла и в хоккей на траве, и в баскетбол и была национальной финалистской на стипендию Маршалла, спросила, сколько человек из присутствующих за столом читали те гадкие вирши Свифта по послеелизаветинской литре, где он все никак не может заткнуться о том, что женщины какают и как, предположительно, кавалеру травматично обнаружить, что его возлюбленная ходит в туалет, как нормальный человек, а не воплощает собой ту извращенную фигуру мамочки, в которую Свифту хочется превратить женщин, и даже привела конкретную цитату: «Смердящий запах испускать, / Чтоб нежно тело замарать, / Проникнуть в платье, петтикот, / Что дале дух сей разнесет»[61],– на что некоторые осмелились заметить, что, пожалуй, немного пугает, что Сиобан помнит подобные вещи как будто наизусть… вслед за чем последняя часть дискуссии перетекла больше к межполовым туалетным привычкам и различным мелким травмам сожительства с мужчиной-партнером или даже когда просто доходишь до той стадии, где часто остаетесь ночевать друг у друга, и застольный разговор раздробился на энное количество перехлестывающихся бесед поменьше, пока кое-кто заказывал разные виды кофе, а Лорел Мандерли абстрагировано сосала оливковую косточку.

– Если спросите меня, то в парне, у которого весь туалет заставлен дезодорантами и ароматизированными свечами, есть что-то подозрительное. Мне всегда кажется – вот человек, который как бы отрицает собственную человечность.

– Если наоборот, тоже ничего хорошего. Всегда плохой знак.

– Но и не хочется, чтобы он вообще приличий не знал, не поймите меня неправильно.

– Потому что если он там ходит и пердит прямо перед тобой, то, значит, на каком-то уровне считает тебя одним из своих корешей, а это всегда ничего хорошего.

– Потому что тогда долго ли ждать до того, как он будет рассиживаться, проперживать диван целыми днями и гонять тебя за пивом?

– Если я на кухне, а Панкадж хочет пива или еще чего, то он уже знает, что без волшебного слова не обойтись.

Стажерка из сбора информации, носившая «Пуччи», и двое других «очков», оказывается, на праздничных выходных ехали с тремя парнями из «Форбса» на какую-то печально известную ежегодную вечеринку «Форбса» для своих на острове Файр, а значит – раз Четвертое приходилось на эту среду – в следующие выходные.

– Ну не знаю, – сказала старшая стажерка из «БОЛЬШОГО ПАЛЬЦА». – У меня родители пускают газы друг перед другом. Это даже как-то мило, как бы очередной момент совместной жизни. Они даже продолжают разговаривать как ни в чем не бывало, – «БОЛЬШОЙ ПАЛЕЦ» был названием рубрики «Стайла» с минирецензиями на кино и телевидение, а также некоторые типы коммерческой музыки и книг, где каждая рецензия сопровождалась особым символом большого пальца, чей угол наклона обычно визуально сообщал, насколько оценка позитивна.

– Хотя это само по себе показывает, что все не так просто. Если чихаешь или зеваешь, что-нибудь да говорят. Но вот пук всегда игнорируют, даже когда все знают, что сейчас случилось.

Некоторые стажерки смеялись; некоторые нет.

– Молчание транслирует какую-то неловкость.

– Заговор молчания.

– Шеннон рассказывала что-то типа про знакомого знакомого, о каком-то отвратном парне в «Хэте», как она сказала, в свитере от «XMI Платинум», с таким отвратным лихим хэйверфордским[62] женоненавистничеством, и он все трепался и трепался о том, почему да почему девушки всегда ходят в туалет вместе, типа что это значит, и Шеннон посмотрела на него таким взглядом – типа, с какой планеты ты упал, – и говорит: ну, вроде очевидно, что мы там кокаин фигачим, о чем разговор-то.

– Это один из тех парней, с которыми приходится, типа, «эй, глаза здесь».

– Карлос говорит, в каких-то культурах этикет даже требует в некоторых ситуациях пускать газы.

– Известная корейская тема про то, что надо отрыгнуть, чтобы поблагодарить хозяина.

– У моих родителей была такая многолетняя шутка – они звали пук «посторонним». Переглядывались за газетами и такие: «Полагаю, среди нас посторонний».

Лорел Мандерли, которой в голову пришла идея, копалась в своей «Фенди» в поисках личного сотового.

– Мама просто на месте умрет, если перед ней кто-нибудь перднет. Это даже не вообразимо.

Стажерка из распространения по имени Лорел Родд, которая, как правило, предпочитала DKNY и не была какой-то особенно непопулярной, но просто никто не мог бы сказать, что хорошо ее знает, несмотря на все время работы вместе, и которая за рабочим обедом обычно едва ли раскрывала рот, вдруг сказала:

– Знаете, а у кого-нибудь в детстве было такое, когда представляешь дерьмо своим ребенком и иногда хочешь его обнять и поговорить, и почти плачешь или чувствуешь угрызения совести, когда смываешь, и иногда дерьмо снится в маленькой как бы коляске с чепчиком и бутылочкой, и еще иногда в туалете смотришь на него и как бы машешь на прощание, когда оно уплывает, и потом чувствуешь пустоту в душе? – наступило неловкое молчание.

Некоторые стажерки исподтишка переглядывались друг с другом. Теперь они были на стадии, когда считали себя слишком взрослыми и социально утонченными, чтобы полужестоко протянуть «о-о-оке-е-е-й», но было понятно, сколько человек об этом думает. Стажерка из распространения, немного порозовев, снова уткнулась в салат.

←

Оправдываясь зубным мостом, Этуотер снова отклонил полжвачки, предложенной миссис Мольтке. Все окна припаркованной машины обтекали так, что было бы красиво, если бы снаружи было светлее. Дождь устаканился до той степени, когда насилу стало возможно разглядеть очертания большого знака в отдалении, который, по словам Эмбер, обозначал въезд на фабрику азотного фиксатора.

– У него комплексы, вот и все, – сказала миссис Мольтке. – Это чуть ли не самый закрытый человек на свете. Я имею в виду, на толчке, – она замечательно жевала жвачку, без внешних звуков. Она была не меньше двух метров ростом. – У меня дома, когда я росла, все было не так, уж будьте уверены. Все дело в том, как тебя воспитывают, правильно я говорю?

– Очень интересно, – сказал Этуотер.

Они стояли на конце маленькой дороги уже где-то десять минут. Диктофон лежал на его колене, и теперь жена субъекта потянулась через себя и выключила его. Рука у нее была такая большая, что накрыла диктофон целиком и вдобавок вошла в несдержанный контакт с коленом по бокам. Этуотер до сих пор носил тот же размер брюк, что и в колледже, – хотя, понятно, эти были поновее. Он чуть ли не задыхался в низком барометрическом давлении грозы и уже дышал ртом, из-за чего нижняя губа отвисала вперед и он стал еще больше похож на ребенка. Он дышал куда чаще, чем сам то замечал.

Было неясно, относится улыбочка Эмбер к нему, к ней самой или ни к чему в особенности.

– Я тебе расскажу такие факты бэкграунда, про которые писать нельзя, но зато поймешь нашу ситуацию. Скип – можно звать тебя Скип?

– Прошу.

Дождь музыкально колотил по крыше и капоту «Кавалера».

– Скип, только теперь между нами: перед нами мальчик, которого родители все детство напролет лупили до потери сознания. Которого хлестали электрическими шнурами, тушили об него сигареты и заставляли есть в сарае, если матери казалось, что его манеры не годятся для ее великосветского стола. Папаша у него был еще куда ни шло, это все больше мамаша. Из таких церковных, которые в церкви чинные и благородные, а дома – безумное зло, хлещет детей шнурами и не знаю что еще, – при упоминании церкви взгляд Этуотера тут же обратился внутрь, а его выражение стало трудно прочитать.

Голос Эмбер Мольтке стал ниже регистром, но оставался женственным, при этом даже с такой громкостью прорезал шум дождя. Он чем-то напомнил Этуотеру Лорен Бэколл в конце ее карьеры, когда постаревшая актриса становилась все больше и больше похожа на ошпаренную кошку, но еще не лишилась голоса, способного серьезно затронуть нервную систему человека, в детстве.

Жена художника говорила:

– Знаю один раз из его детства, когда она пришла и, кажется, застала Бринта, когда он, наверно, игрался с собой, и заставила его выйти в гостиную и сделать это перед всеми, всей семьей, когда заставила их сидеть и смотреть на него. Понимаешь, к чему я клоню, Скип?

Самым говорящим признаком приближающегося торнадо стал бы зеленоватый оттенок окружающего света и внезапное падение давления, от которого щелкает в ушах.

– Папаша не измывался над ним откровенно, но сам был полоумным, – сказала Эмбер, – дьяконом. С полной головой собственных демонов, с которыми приходилось бороться. И я знаю один раз, когда Бринт видел, как она насмерть забила котенка сковородкой за то, что он нагадил на полу на кухне. Пока Бринт сидел на детском стульчике и смотрел. Маленького котенка. Ну, – сказала она. – И как ты думаешь, как такие родители приучали мальчика к туалету?

Энергично кивать было одной из его тактик, чтобы вытягивать информацию в интервью, и Этуотер кивал почти на все, что говорила жена субъекта. Вкупе с тем фактом, что он все еще держал руки прямо перед собой, это придавало ему сомнамбулистский аспект. Из-за порывов ветра машина слегка покачивалась на грязи прогала.

К этому времени Эмбер Мольтке переместила свою массу на левую ляжку, задрала огромную правую ногу и по-кошачьи свернулась так, чтобы наклониться к Этуотеру, глядя на его профиль. От нее пахло тальком и газировкой «Биг Ред». По склону ее ноги словно можно было скатиться в какую-то невообразимую бездну. Главный внешний признак, что на Этуотера так или иначе воздействовало мощное сексуальное силовое поле вокруг миссис Мольтке, – он продолжал цепко сжимать руль «Кавалера» обеими руками и смотреть прямо перед собой, словно все еще куда-то ехал. В машине почти не осталось воздуха. Он испытывал странное и незаметное ощущение вознесения, словно машина слегка приподнималась. Не было никаких признаков какого-либо вида или даже съезда с крошечной дороги на SR 252 и к азотному заводу, начинавшемуся сразу перед ними, – в плане местонахождения ему оставалось положиться только на слова миссис Мольтке.

– Это человек, который, чтоб пустить ветры, выходит из дома. Который закрывает дверь туалета, запирается, включает вытяжку и маленькое радио, и выворачивает краны, и иногда подтыкает скатанное полотенце в щель двери, когда ходит по своим делам. Бринт, то бишь.

– Кажется, я понимаю, о чем ты говоришь.

– В большинстве раз он даже не может сделать свои дела, если там кто-то есть. Дома. Этот человек думает, будто я ему верю, когда он говорит, что хочет просто покататься по округе, – она вздохнула. – Итак, Скип, в этом деле он очень-очень стеснительная особа. Он раненый внутри. Когда я с ним впервые познакомилась, он и «Бу» сказать не мог.

После колледжа Скип Этуотер провел год в престижной аспирантской программе по журналистике от ИУ-Индианаполиса, а потом устроился на практику в «Индианаполис Стар» и там не скрывал своей мечты однажды вести колонку синдикационного уровня для большого городского ежедневника с человеческим интересом, пока на его первой ежегодной характеристике младший редактор финансовой рубрики, который его нанял, сказал Скипу среди прочего, что как журналист Этуотер кажется ему отшлифованным, но по сути не глубже пары дюймов. После такой характеристики Этуотер буквально сбежал в уединение мужского туалета и там несколько раз ударил в грудь кулаком, так как сердцем знал, что это правда: роковым изъяном его прозы была неизбывная легкая, беспечная ментальность. Ему не хватало врожденного чувства трагедии, фигуры умолчания, сложных связей или всего того, благодаря чему человеческие злоключения кажутся людям значительными. Этуотер весь был как позитивный ракурс. От прямого, но доброжелательного тона редактора стало только хуже. Этуотер умел написать отличный коммерческий текст, признавал тот. У Этуотера было сострадание, хотя и ванильного толка, был драйв. Редактор, который всегда ходил в белой выходной рубашке и галстуке, но никогда – в пиджаке, даже положил ему руку на плечи. Он сказал, что Скип ему нравится настолько, что можно высказать правду, ведь он хороший парень, которому просто надо найти свою нишу. Репортажи бывают самые разные. Редактор сказал, что у него есть знакомые в USA Today, и предложил позвонить.

Этуотер, также обладавший выдающейся вербальной памятью, почти дословно помнил вопросы, которые Лорел Мандерли задала ему по телефону в «Старинном деревенском буфете» после того, как он подытожил утренние переговоры и охарактеризовал художника как кататонически скованного, ужасно стеснительного, боящегося собственной тени и так далее. Как сказала Лорел, для нее в этой истории не складывалось, как же тогда дар вообще обнаружился: «Он что, кому-то показал? Кататонически стеснительный парень зовет кого-то в туалет и говорит: «Эй, посмотри, какую я тут экстраординарную штуку навалил?» Я не могу представить, чтобы это делал кто угодно старше шести, не говоря уже о стеснительности. Розыгрыш это или нет, но твой парень – явно латентный эксгибиционист», – высказалась она. С тех пор все инстинкты Этуотера кричали о том, что это и есть точка опоры и ПК сюжета – тот объединяющий элемент, что приносит успех мягким новостям: конфликт между предельной личной стеснительностью и потребностью в приватности Мольтке, с одной стороны, против его невольной потребности выразить то, что хранится внутри, с помощью какого-то личного выражения или искусства – с другой. На каком-то уровне с этим конфликтом сталкивались все. Несмотря на гротеск и потенциальную отвратительность, способ производства в данном случае просто усиливал напряжение конфликта, подчеркивал ставки на кону, делал материал глубоким и в то же время доступным для читателей «Стайла», многие из которых, как знал штатник, все равно листали журнал в туалете.

Но еще Этуотер после завершения серьезных отношений несколько лет назад жил в целибате и имел тенденцию становиться чрезвычайно взвинченным и уклончивым в любой сексуально заряженной ситуации, а дело, если он не ошибался, все больше шло к тому – ретроспективно, отчасти поэтому в грозовом убежище прокатной машины с сокрушительно привлекательной Эмбер Мольтке он совершил одну из фундаментальных ошибок журналистики мягких новостей: задал центрально важный вопрос до того, как был уверен, какой ответ пойдет во благо статье.

↓

Только сиделка третьей смены знала, что Р. Вон Корлисс спал ужасно, запутывался и выпутывался из простыней с блеяньем незамутненного горя, пусто работал желваками, вскакивал и дико озирался, ощупывал себя и стонал, кричал, что не пойдет туда опять, пожалуйста, только не туда. Магнат хай-концептов всегда вставал с первыми лучами солнца и первым делом после застилания кровати и заказа завтрака очищал диск монитора в спальне. Однако несколько таких ночных дисков сиделка извлекла во время глубокого сна и скопировала – де-факто в качестве страховки от безработицы, ведь Корлисс слыл вспыльчивым и капризным человеком; и о существовании этих пиратских дисков также было известно некоторым представителям «Эклшафт-Бод», кому о подобном полагается знать по работе.

Только если после подсчета овец, управляемого дыхания, визуализации внутривенной капельницы с пентоталом и мысленного пересмотра во всех деталях особой коллекционной серии фотографий горящих людей под названием «Горящие люди» Корлисс не мог уснуть или уснуть заново, он прибегал к безотказному методу: представлял лица всех, кого любил, ненавидел, боялся, знал или даже просто когда-нибудь видел, так, чтобы те отдельными пикселями собирались и накапливались в пуантилистское изображение огромного всепоглощающего ока, чей зрачок принадлежал самому Корлиссу.

Поутру распорядок переродившегося кабельного мастера хай-концептов был неизменным и всегда состоял из получаса лжегребли на тренажере, способном симулировать и сопротивление, и поперечное течение, скрупулезно флетчеризированного[63] завтрака и сеанса с 28 свинцовыми датчиками основного клинического мониторинга лица, когда к отдельным мышечным группам присоединяются микроэлектрические сенсоры и утомительная ежедневная практика развивает способность изображать по желанию любое из 216 выражений, известных всем культурам. В течение всего этого режима Корлисс постоянно оставался на связи с помощью головной гарнитуры.

В отличие от большинства одержимых бизнес-провидцев, он в целом не был несчастным человеком. Иногда он испытывал странную сложную эмоцию, которая, если разложить ее по полочкам и изучить в тихой рефлексии, оказывалась завистью к себе – тем редким и культурно специфическим видом удовольствия, что появляется у самой вершины некоторых пирамид потребностей Маслоу. Скипу Этуотеру после короткой и строго организованной беседы с Корлиссом для статьи ЧП о кабельном канале «Вся реклама» в 1999-м показалось, что затворнический эксцентричный образ продюсера – сознательная игра или подражание и что Корлисс (который лично Этуотеру нравился и не казался особенно устрашающим) на самом деле словоохотливая, фамильярная душа компании, изображавшая муки отшельника по причинам, о коих в блокнотах Этуотера сохранилось несколько многостраничных теорий, хотя ни одна не просочилась в опубликованную в «Стайле» статью.

↓

Теперь Этуотер и миссис Мольтке однозначно дышали воздухом друг друга; стеклянные поверхности «Кавалера» почти целиком затуманились. В то же время несовершенство уплотнителя позволяло каплям дождя проникать и двигаться по окну с его стороны в сложной системе тропинок. Эти ветвящиеся тропинки и притоки оставались на левой периферии зрения журналиста; лицо Эмбер Мольтке откровенно нависало справа. В отличие от миссис Этуотер, у жены художника был приличный, не двойной подбородок, хотя диаметр ее горла поражал – Этуотер не смог бы охватить его и двумя руками.

– Но стеснительность и травмированность должны быть с двойным дном, – сказал журналист. – Учитывая, что произведения – на обозрении. На публичном обозрении, – он уже накопил некоторое количество технических деталей о подготовительной работе с экспонатами в дуплексе Мольтке. Произведения не лакировали и вообще не обрабатывали химически. Впрочем, когда они были свежими и новоиспеченными, на них наносили тонкий слой фиксатора, чтобы сохранить форму и изощренные детали – судя по всему, кое-что из раннего творчества растрескалось или исказилось, когда засохло окончательно. Этуотер знал, что самые свежие произведения помещались на особый посеребренный поднос – какое-то наследство семьи миссис Мольтке, – затем накрывались пищевой пленкой и остужались в комнатной температуре перед нанесением фиксатора. Скип представлял, как пар от свежеиспеченного произведения туманит пространство под сараном, из-за чего само оно пропадало из виду до того, как пленку снимут и выбросят. Только позже, в разгар редакторских страданий из-за набранной версии его статьи, Этуотер узнает, что данный фиксатор был распространенным брендом аэрозольного средства для укладки волос, производитель которого давал рекламу в «Стайле».

Эмбер коротко усмехнулась.

– Мы все-таки не о мировой славе говорим. Два фестиваля бобов да одна выставка талантов DAR[64].

– Ну, и, конечно, ярмарка, – Этуотер говорил о ярмарке округа Франклин, проводившейся, как и большинство окружных ярмарок в восточной Индиане, в июне – намного раньше, чем в среднем по стране. Причины были сложными, агрокультурыми и исторически связанными с отказом Индианы переходить на летнее время, что без конца вызывало затруднения на товарных рынках на Чикагской торговой бирже. По детскому опыту Этуотер был знаком с ярмаркой округа Мэдисон, проводившейся в третью неделю каждого июня на окраинах государственного парка «Маундс», но он предполагал, что все окружные ярмарки в основном одинаковы. Он снова начал подсознательно двигать кулаком.

– Ну, хотя и ярмарку не назвать мировой славой.

Также по детскому опыту Скип Этуотер знал, что слабые поскрипывания и щелчки, слышавшиеся во время смеха Эмбер, доносились от напряжения и соприкосновения разных частей сложного моделирующего корсета. Теперь ее левый локоть размером с колено покоился между ними на спинке сиденья, так что левая ладонь спокойно могла поигрывать и изображать вальяжные жесты в пространстве между его и ее головой. Головой почти в два раза больше головы Этуотера. По своей общей конфигурации ее волосы были парикоподобны, но отличались высокопротеиновой свежестью, которую не повторить ни одному парику.

Все еще неподвижно вцепившись в баранку «Кавалера» правой рукой, Этуотер повернул лицо на несколько градусов к ней.

– Но вот это будет очень публичным. Публичнее «Стайла» не бывает.

– Ну, не считая телевизора.

Этуотер слегка склонил голову, обозначая согласие.

– Не считая телевизора.

Ладонь миссис Мольтке со множеством разных колец теперь полагалась всего в каких-то дюймах от большого красного правого уха журналиста. Она говорила:

– Ну, я почитываю «Стайл». Много лет почитываю. Готова спорить, во всем городе не найдется человека, который не почитывал «Стайл», «Пипл» или еще кого из ваших, – рука двигалась как под водой. – Иногда вас всех не упомнишь. После звонка вашей девочки я сказала Бринту, когда велела ему приодеться для гостей, что к нам едут из «Пипл».

Этуотер прочистил горло.

– Ну значит, ты понимаешь, о чем я говорю, и я, кстати, не говорю ничего против статьи или согласия мистера Мольтке…

– Бринта.

– Согласия Бринта на статью, – еще Этуотера время от времени пробивала мелкая, но энергичная дрожь, невольно, когда он почти напоминал собаку, которая встряхивается после воды, чего не комментировала ни одна сторона. На лобовое и заднее стекло падали сорванные ветром листья и задерживались на миг-другой, пока их не смывало. Небо теперь могло быть любого цвета, и узнать это было нельзя. Теперь Этуотер пытался повернуться к миссис Мольтке всем торсом:

– Но ему надо понимать, во что он встрял. Если мои редакторы дадут добро – и я должен опять подчеркнуть, что всячески в этом уверен, – одним из условий, вероятно, будет присутствие какого-то медицинского эксперта, чтобы удостовериться в… обстоятельствах творчества.

– Говоришь – там, с ним? – порывы ее дыхания как будто задевали каждую ресничку на щеке и виске Этуотера.

Ее правая рука все еще накрывала диктофон и несколько дюймов колена Этуотера с каждой стороны. Ее пульс в ритме ларго проявлялся в дрожании бюста – по понятным причинам выдающегося и сейчас направленного в сторону Этуотера. Возможно, бюст от его правой руки, все еще застывшей и приросшей к рулю, отделяло не больше четырех дюймов. Другой кулак Этуотера скакал как бешеный у дверцы водителя.

– Нет-нет, необязательно, но наверняка снаружи и наготове для разных тестов и процедур с… с произведениями, как только мистер Мольтке, Бринт, закончит. Выйдет с ними, – еще одна интенсивная дрожь. Эмбер издала очередной безрадостный смешок.

– Уверен, ты понимаешь, о чем я, – сказал Этуотер. – Температура, консистенция, отсутствие всех следов человеческой руки, инструмента или чего угодно при… процессе…

– И тогда все выйдет.

– Статья, то есть? – спросил Этуотер.

Она кивнула. Хотя физически это было бессмысленно, учитывая их соответственные размеры, но глаза Этуотера теперь как будто находились на одном уровне с ее глазами, и, сам того не замечая, он моргал, когда моргала она, хотя зрительному контакту часто препятствовали маленькие круги ее руки.

– Как я уже сказал, я всячески уверен, что да, выйдет, – ответил Этуотер.

В то же время журналист еще пытался не погружаться в мысли о реакции Лорел Мандерли на пересланные репродукции произведений художника, медленно вылезающие из факса. Ему казалось, он знал почти все различные пермутации, которые претерпит ее лицо.

Равно непонятно было, на что смотрит миссис Мольтке – на его ухо или на подводные движения собственной ладони рядом с ухом.

– И ты говоришь, значит, ну, готовиться, – потому что, когда все выйдет, уже ничто не будет прежним. Потому что будет внимание.

– Я бы сказал, что да, – он попытался повернуться еще сильнее. – В самых разных проявлениях.

– Говоришь, другие журналы. Или телик, интернет.

– Часто трудно предугадать проявления публичного внимания или заранее знать, что…

– Но после такого внимания, говоришь, могут заинтересоваться галереи. Покупкой. В галереях проводят аукционы или просто ставят ценник и люди приходят и покупают, или как?

Этуотер понимал, что это совсем другой тип и уровень диалога, чем на утренних переговорах дома у Мольтке. Ему было трудно не чувствовать, что Эмбер говорит с ним слегка снисходительно, изображая некий стереотип провинциальной наивности, – он и сам так поступал в некоторых ситуациях в «Стайле». В то же время ему казалось, что в какой-то степени она искренне уважала его мнение, потому что он жил и работал в Нью-Йорке, культурном сердце нации, – Этуотеру это абсурдно льстило. Вопрос географического уважения легко мог усложниться и стать очень абстрактным. Правым уголком глаза он видел, что некий деликатный узор, который Эмбер описывает в воздухе рядом с его ухом, на самом деле картография этого уха – его спирали и завихрения. Чувствительный с детства к вопросу размера и цвета ушей, все время учебы в колледже Этуотер носил бейсбольные кепки или вязаные шапки.

В конечном счете неспособность журналиста продумать все наперед и решить, как отвечать, сама по себе стала решением.

– Думаю, и так, и так, – сказал он. – Иногда аукционы. Иногда специальная выставка, и потенциальные покупатели приходят на большое мероприятие в первый день для встречи с художником. Часто это называется открытием, – он снова сидел лицом к лобовому стеклу. Дождь не хлестал слабее, но небо как будто просветлело – впрочем, с другой стороны, пар от их выдохов на окне сам был беловатым и мог служить каким-то оптическим фильтром. Так или иначе, Этуотер знал, что часто воронки образовываются как раз под конец грозы. – Главным на первом этапе, – сказал он, – будет найти правильного фотографа.

– То бишь какая-то профессиональная фотосессия.

– В журнале есть и штатные фотографы, и фрилансеры, к которым часто обращаются люди из фотоотдела. Боюсь, политика лоббирования конкретного фотографа может быть очень сложной, – Этуотер чувствовал в воздухе машины собственный углекислый газ. – Главным будет сделать несколько снимков с аккуратным освещением, непрямых, изящных, но в то же время выразительно демонстрирующих, что он может… чего он достиг.

– Уже. Те фиговины, которые он уже сделал.

– Уговорить высшее руководство без настоящих фотографий невозможно, это вряд ли, – сказал Этуотер.

Какое-то мгновение слышались только ветер, дождь и шепчущий звук микроволокон из-за кулака Этуотера.

– Знаешь, что интересно? Иногда я это слышу, а иногда нет, – тихо сказала Эмбер. – Вот как ты сказал у нас дома, что ты отсюда – иногда я это слышу, а иногда речь у тебя какая-то… деловая, и тогда я уже ничего не слышу.

– Я родом из Андерсона.

– Это у Манси, то бишь. Где большие курганы.

– Технически курганы в Андерсоне. Хотя учился я в Манси, в Болле.

– Там еще есть, у Миксервиля рядом с озером. Говорят, до сих пор не знают, кто их навалил. Только знают, что они древние, эти курганы.

– Как я понимаю, до сих пор существуют конкурирующие теории.

– Дэйв Леттерман по телевизору все время говорит про Болл, что он там учился. Он откуда-то отсюда.

– Но выпустился задолго до того, как я поступил.

Теперь она все-таки прикоснулась к его уху, хотя ее палец оказался слишком большим, чтобы поместиться внутрь или обвести спирали раковины, так что преуспел только в ограничении слуха Этуотера с правой стороны, и теперь он слышал только собственное сердцебиение и свой голос поверх дождя, по-новому громкий:

– Но рабочий вопрос здесь – согласится ли он.

– Бринт, – сказала она.

– Предоставить тему для статьи.

– То есть согласится ли он сесть за работу.

Палец мешал Этуотеру повернуть голову, так что он не видел, улыбается миссис Мольтке, намеренно отпустила сальность или что.

– Раз он такой болезненно стеснительный, как ты объяснила. Ты должна… он должен отдавать себе отчет, что его ждет какое-то вторжение, – Этуотер никак не реагировал на палец в ухе, который не двигался и не поворачивался, а просто был. Впрочем, странное ощущение левитации сохранялось. – Вторжение в его личное пространство, твое личное пространство. И я не совсем уверен, что мистер Мольтке горит желанием поделиться своим искусством с миром или обязательно привлечь к себе внимание, и я это могу только уважать.

– Никуда он не денется, – сказала Эмбер. Палец слегка отодвинулся, но все еще оставался в контакте с ухом. Она никак не могла быть старше 28. Журналист ответил:

– Потому что, буду честен, по-моему, это выдающиеся произведения и выдающийся сюжет, но нам с Лорел придется побороться с главным редактором, чтобы обеспечить место для этой статьи, и будет очень неудобно, если мистер Мольтке вдруг засомневается, начнет откладывать, испугается или решит, что это слишком приватный процесс для подобного вторжения.

Она не спросила, кто такая Лорел. Теперь она целиком лежала на левом боку, с сиятельным коленом по соседству с ее рукой на приборной доске «Дэу», и их колени разделяла только скомканная пола его дождевика, а ее огромный бюст давил и выпирал – дрожь от сердцебиения в одной груди ощущалась в дюймах от шалевого воротника «Толботта». Перед его глазами по-прежнему стояло, как ей пришлось ударить или шлепнуть художника, чтобы тот смог ответить на простейший вопрос. И та странная застывшая ухмылка – вряд ли достаточно фотогеничная.

– Никуда он не денется, – повторила жена художника.

Чего Этуотер не знал, так это что правые шины «Кавалера» теперь погрузились в грязь почти во клапаны. Что он чувствовал, когда оккультная сила влекла его к миссис Мольтке в нарушении самой базовой журналистской этики, на самом деле было простой гравитацией; бардачок теперь находился под углом в 20 градусов. Порывы ветра трясли машину, как маракасу, и журналист слышал, как бьющаяся листва и мусор на ветру делают с покраской прокатной машины бог знает что.

– Я не сомневаюсь, – сказал журналист. – Кажется, я просто пытаюсь понять для себя, почему ты так в этом уверена, хотя, очевидно, мне остается только считаться с твоим мнением, ведь он твой муж, а если кто-то и знает чужую душу, то, очевидно, только…

Когда ему показалось, что миссис Мольтке зажала ему рот рукой, на самом деле она поднесла к его губам, подбородку и нижней челюсти указательный палец в интимном жесте молчания. Этуотер не мог не спросить себя, не этот ли палец только что побывал у него в ухе. Его кончик был шириной почти с обе ноздри Этуотера вместе взятые.

– Никуда он не денется, потому что это ради меня, Скип. Потому что я его попрошу.

– Я дйствлн рд, чт…

– Но давай, спрашивай, – миссис Мольтке чуть отодвинула палец. – Между нами это должно прозвучать. Почему я хочу, чтобы мой муж прославился своим говном.

– Хотя, конечно, эти произведения – далеко не просто оно, – сказал Этуотер, слегка скосив глаза на палец. Снова компактная дрожь, шорох ткани, лоб заливает пот. Коричный жар и напор ее выдохов – как из отопительных решеток вентиляции вдоль Коламбус-Серкл, где зимой, когда Этуотер торопится мимо, кучкуются кружки бездомных в перчатках без пальцев и балаклавах, с пустыми и безжалостными глазами. Пришлось включить батарею машины, чтобы приоткрыть свое окно, и он даже подскочил от взрыва шума из радио.

Эмбер Мольтке казалась очень спокойной и решительной.

– И все-таки, – сказала она. – Чтобы над этим прикалывались эти ваши телерепортеры, Дэйв Леттерман или тот тощий поздно ночью, и чтобы люди читали «Стайл» и думали о кишечнике Бринта, как он сидит на толчке и по-особенному шерудит кишечником, чтоб сделать то, что выходит. Потому что в этом вся суть, Скип, правда же. Почему и ты сюда и приехал. Что это его говно.

→

Оказалось, что одна фирма в Ричмонде, Индиана, занималась особой доставкой, когда вокруг хрупких предметов наливали жидкий стирол в качестве очень легкой облегающей изоляции. Но пункт «Федерал Экспресс», названный на чеке посылки, был в Сипио, Индиана, – также упомянутом в адресе на квитанции «Кинко», сопровождавшей присланные в воскресенье по факсу фотографии, которые после доставки «Фед Экса» на следующее утро стали более-менее неактуальными или избыточными, так что Лорел Мандерли не понимала, зачем Этуотер так из-за них хлопотал.

На рабочем обеде в понедельник обманчиво простой мыслью Лорел Мандерли в отношении содержимого посылки было поторопиться назад в офис и выставить их на стол Эллен Бактриан раньше, чем та вернется с танцев, чтобы те ее уже поджидали, и не сказать ни слова и не пытаться как-то предуведомить Эллен, но просто позволить произведениям говорить за себя. В конце концов, похоже, именно так и поступил ее штатник, ничем не предупредив Лорел о том, что скульптуры уже в пути.

→

Следующее на самом деле было частью продолжительного телефонного разговора днем 3 июля между Лорел Мандерли и Скипом Этуотером – последний буквально прихромал в «Маунт-Кармел Холидэй Инн» после обсуждения изматывающей и нервирующей серии испытаний аутентичности дома у художника.

– И что вообще за прикол, кстати, с адресом?

– Уилки – политик из Индианы. Здесь это имя повсюду. По-моему, он баллотировался против Трумэна. Помнишь фотографию, где Трумэн поднимает заголовок?[65]

– Нет, я про дробь. Что такое «четырнадцать и одна вторая по Уилки»?

– Это дуплекс, – ответил Этуотер.

– А.

Короткая пауза, которая могла показаться странной только при последующих воспоминаниях.

– А кто живет на другой половине?

Новая пауза. И штатник, и стажерка к этому времени уже в высшей степени устали и сбились с панталыку.

– Я еще не знаю. А что? – спросил журналист. На это у Лорел Мандерли достойного ответа не нашлось.

←

В накренившемся «Кавалере», на высоте бури или где-то рядом, Этуотер покачал головой. «Это не просто оно», – сказал он. Возражал он, по всей видимости, искренне. Видимо, его искренне заботило, чтобы жена художника не приняла его мотивы за эксплуатационные или низменные. Палец Эмбер все еще был прямо у его губ. Он сказал ей, что ему все еще не до конца понятно, как она сама относилась к произведениям мужа и как понимала экстраординарную силу, которую они имели на людей. Даже без дождя и мусора лобовое стекло уже слишком запотело, чтобы Этуотер видел, что вид на SR 252 и фиксаторный завод теперь наклонился на 30 или больше градусов, как с негодным альтиметром. Все еще лицом вперед, скосив глаза до упора вправо, Этуотер говорил жене художника, что сперва его журналистские мотивы, может, и были смешанными, но теперь он истинно уверовал. Когда его провели через комнату для шитья миссис Мольтке и черный ход, отворили наклонную зеленую дверь и направили по голым сосновым ступеням в штормовой подвал и там он увидел выстроенные ступенчатыми рядами произведения, с ним что-то случилось. Сказать по правде, его тронуло до глубины души, и он сказал, что, несмотря на предыдущее знакомство с миром искусства благодаря паре курсов в колледже, впервые понял; его тронуло так же, как люди со вкусом говорят о том, что их трогает и делает лучше серьезное искусство. А он верил, что это серьезное, настоящее, нешуточное искусство, говорил он. В то же время правда, что Скип Этуотер не бывал в сексуально заряженных ситуациях с самого развлечения по пьяному ксерокопированию интимных частей тела на ежегодной вечеринке ССЛГ2 на прошлый Новый год, когда он мельком увидел лобок одной из стажерок из распространения, когда она уселась на плексигласовый лист «Кэнона», казавшийся потом неестественно теплым.

↓

Зарегистрированный девиз «Ибо Истинно Продакшенс» из Чикаго, Иллинойс, по сложным бизнес-причинам напечатан на колофоне на португальском:

СОЗНАНИЕ – НОЧНОЙ КОШМАР ПРИРОДЫ[66]

↓

Однако Эмбер Мольтке указала, что при традиционном методе исполнения эти произведения были бы просто маленькими репродукциями с выразительностью и технической детальностью, что особенными в первую очередь их делало именно то, чем они были и как они появлялись из зада ее мужа сразу сформированными, и снова риторически спросила, зачем ей сдалось, чтобы в обществе подчеркивались и обсуждались эти неоспоримые факты, что это его говно, – произнося слово «говно» без эмоций и очень прозаично, – и Этуотер признался, что тоже задавался этим вопросом, и что вообще проблема метода производства и того, что именно метод придавал скульптурам одновременно и более, и менее естественное ощущение, чем у традиционного искусства, казался головокружительно абстрактным и сложным, и что но во всяком случае почти неизбежно в сюжете будут элементы, которые многие читатели «Стайла» сочтут безвкусицей, вторжением в их жизнь в духе ad hominem[67], и откровенно сказал, что спрашивал себя – и как человек, и как профессионал, – может ли быть так, что мистер или как минимум миссис Мольтке относятся к условиям публичности амбивалентнее, чем она позволяет себе осознать.

И Эмбер склонилась к Скипу Этуотеру еще ближе и сказала, что нет. Что она много и серьезно думала об этом деле с самого первого фестиваля соевых бобов – задолго до того, как «Стайл» вообще узнал о существовании мистера и миссис Б. Ф. Мольтке из Маунт-Кармела. Она слегка повернулась, чтобы поправить свою массу окципитальных завитушек, блестяще сжавшихся в сыром воздухе грозы. Ее голос был сладкозвучным альтом с каким-то почти гипнотическим тембром. Через раскрытую трещину окна проникали случайные маленькие фрагменты брызг дождя и планарный ток благословенного воздуха, а правый крен переднего сиденья становился все сильнее, из-за чего по мере столь медленного подъема Этуотеру стало казаться, что либо это он физически растет, либо миссис Мольтке как-то сравнительно уменьшается в размере – но, так или иначе, физическая разница между ними становится менее выраженной. Этуотеру пришло в голову, что он не помнит, когда в последний раз ел. Он больше не чувствовал правую ногу, а кромка уха едва ли не полыхала.

Миссис Мольтке сказала, что думала и пришла к выводу, что большинству не выпадает даже такого шанса, а это ее шанс, и Бринта. Как-то выделиться. Отличиться среди великой безликой массы людей, которая только смотрит, как отличаются другие люди. По телевизору и по другим каналам вроде «Стайла». Ретроспективно можно сказать, что все это окажется неправдой. Стать известными, иметь значение, сказала она. Чтобы в церкви, «Старинном буфете» или новом «Беннигане» в «Уиткомбском молле» все затихало, когда входят они с Бринтом, и чтобы ловить взгляды людей, чувствовать вес взглядов. Чтобы когда они входили, все менялось. Чтобы можно было взять в салоне красоты «Пипл» или «Стайл» и увидеть, как на тебя со страниц смотрит твое лицо или лицо Бринта. Побывать на телевидении. Что это – оно. Что Скип наверняка понимает. Что да, несмотря на тусклость лампочки Бринта Мольтке и отсутствие внутренней живости, почти граничащее с живой смертью, она, познакомившись с чистильщиком стоков на танцах в церкви в 1997 году, почему-то поняла, что он – ее шанс. Он зализал волосы лосьоном после бритья и надел к своему хорошему костюму белые носки, и пропустил шлевку ремнем, и все же она поняла. Зовите это даром, силой – но она была другой, ей было суждено однажды выделиться, и она это знала. Этуотер сам до колледжа носил белые носки с брюками, пока наконец братство не подняло этот вопрос на Потешном суде. Его правая рука все еще сжимала руль, а голова теперь была повернута настолько, насколько возможно, чтобы более-менее прямо смотреть в большой правый глаз Эмбер, чьи ресницы, когда она их вскидывала, щекотали его волосы. Теперь от каждого колеса на правой стороне над грязью виднелось не больше четверти луны.

То, в чем вроде бы признавалась Эмбер в прокатном «Кавалере», показалось Этуотеру совершенно открытым, чистосердечным и обнаженным. Признание было почти прекрасным в своей чистой претеритной[68] неприглядности, думал Этуотер. Странно, но ему не приходило в голову, что Эмбер может говорить с ним как с репортером, а не как с реальным человеком. Он знал, что умел общаться с безыскусностью, которая помогала людям раскрыться, и что обладал немалой долей истинной эмпатии. Вот почему он считал везением, что его назначили на «ЧТО ПРОИСХОДИТ?», а не в рубрику развлечений или красоты/моды, несмотря на бюджет и престиж. Правда в том, что признания Эмбер Мольтке казались Этуотеру очень близкими к той сути американской жизни, которую он хотел запечатлеть в своей публицистике. Она же – трагический конфликт в сердце «Стайла» и других мягких органов. Парадоксальное соитие публики и знаменитости. Подавленное осознание, что обычные люди считают знаменитостей пленительными только потому, что они сами – не знаменитости. Нет, не совсем то. Странный момент: когда он размышлял на абстрактные темы, его кулак часто замирал на месте. Это еще более глубокий, трагический и универсальный конфликт, где парадокс знаменитости – только одна сторона. Конфликт между субъективной центральностью наших собственных жизней и нашим осознанием их объективной незначительности. Этуотер знал – как и все в «Стайле», хотя в каком-то странном негласном консенсусе об этом никто не заговаривал вслух, – что это единственный основополагающий конфликт американской психики. Управление незначительностью. Вот великая синкретичная скрепа монокультуры США. Это повсюду, в корне всего – в нетерпении к долгим очередям, в жульничестве с налогами, в движениях моды, музыки и искусства, в маркетинге. А особенно, думал он, это процветает в парадоксах аудитории. То чувство, что знаменитости – твои ближайшие друзья, вкупе с зачаточным осознанием, что точно так же думают несметные миллионы людей – и что сами знаменитости так не думают. Этуотер общался с некоторым количеством знаменитостей (в БМГ без этого нельзя), и это, по его опыту, не самые дружелюбные или внимательные люди. Что только логично, если вспомнить, что знаменитости на самом деле функционируют не как настоящие люди, но больше как символы самих себя.

Все это время журналист и Эмбер Мольтке поддерживали зрительный контакт, и к этому моменту Этуотер уже мог смотреть на нее, так сказать, сверху вниз, видеть сложные завитушки и проборы в волосах молодой жены художника и многочисленные пластмассовые заколки и шпильки в их сияющей массе. Время от времени позвякивала градинка. А еще переворачивающая мир боль от смирения с собственными пороками, пределами и тавтологической недостижимостью наших грез, и с тусклым безразличием в глазах стажерки из распространения, когда пытаешься при настоящем наступлении нового тысячелетия поделиться с ней собственными амбивалентностью и болью. Большинство из этих последних размышлений имели место во время краткого отступления от основной нити разговора к чему-то связанному с профессиональным шитьем, плетением кружев и заказными перешивками – чем, видимо, занималась дома Эмбер, чтобы поддерживать доход мужа от «ТриКаунти Рото Рутера»: «Во всем свете нет ткани или узора, с которыми я не справлюсь, – это еще один дар, которым Господу было угодно меня наделить, и я за это благодарна: дело спокойное, творческое и в голову, как в поговорке, не лезет дурь, потому что эти руки праздными не бывают», – она на миг даже поднимает ладонь, какой наверняка могла бы охватить всю голову Этуотера и при этом все равно свести указательный палец с большим.

Одни-единственные серьезные отношения в жизни Скипа Этуотера были с медицинским иллюстратором – из компании «Анатомическая Монография», расположенной у Пендлетон-Пайк сразу за границами Индианаполиса, – специализировавшейся на изощренных распотрошенных изображениях человеческого мозга и верхнего позвоночника, а также ганглиях нижних уровней для неврологических сравнений. Ростом она была всего полтора метра, и к завершению отношений Этуотеру уже совершенно не нравилось, как она на него смотрела, когда он раздевался или выходил из душа. Однажды вечером он повел ее в «Рутс Крис» и пережил почти галлюцинацию или внетелесный опыт, когда увидел в стиле экорше самого себя за едой с ее воображаемой точки зрения: как красно работают желваки, как сокращается пищевод, чтобы проталкивать вниз болюс. Всего несколько дней спустя случилась та сокрушительная характеристика от младшего редактора финансового раздела «Стар», и жизнь Скипа изменилась навсегда.

→

Ранним утром вторника Лорел Мандерли во второй раз в жизни поднялась в офис руководства журнала «Стайл», для чего требовалось выходить на 70 этаже и подниматься дальше совсем на другом лифте. По предварительной договоренности Эллен Бактриан поднялась первой и убедилась, что на горизонте все чисто. Солнце еще почти не показалось. Лорел Мандерли была в лифте одна – в темных шерстяных брюках, очень простых китайских тапочках и матово-черной рубашке «Иссэй Мияке», на самом деле сшитой из бумаги, но на вид как будто из очень тонкого непроницаемого тюля. Она казалась бледной и немного нездоровой; пирсинга на носу не было. По какому-то непонятному ей закону физики коробка в руках во время движения лифта становилась тяжелее. Всего ее вес не превышал пары килограммов. Оказывается, дорожная традиция Эллен Бактриан и стажерки из администрации была чисто неформальной: они всегда встречались в определенном месте к северу от Голландского туннеля, чтобы ехать на велосипедах вместе, но если кого-то не было на месте в назначенное время, то вторая просто выезжала одна. Все совершенно непринужденно. Интерьер первого лифта был из матовой стали; в лифте с 70 этажа были деревянная обшивка и пульт управления с короткими названиями рядом с каждой кнопкой. Вся поездка заняла больше пяти минут, хотя лифты ходили так быстро, что некоторые из руководящего состава носили специальные беруши для скоростного подъема.

В прошлом она лишь раз была наверху с двумя новенькими стажерками и младшим редактором ЧП в рамках общего знакомства с офисом, и в лифте младший редактор сложил руки над головой, вытянув ладони, как дайвер, и сказал: «Все выше, и выше, и выше».

←

С самого раннего детства Этуотера насыщенный наливающийся румянец на ушах и прилегающих к ним тканях был одним из главных внешних признаков, что его разум обрабатывал разрозненные мысли и впечатления на скорости куда выше нормальной. В этих случаях от уха так и чувствовался жар, что могло объяснять быстрые обмахивающие движения гигантской сливочно-этиолированной швеи, когда она вернулась к теме и поделилась следующим личным опытом. В какой-то момент в прошлом, который Эмбер не уточнила, на открытии магазина «Фэймос Барр» в ричмондском «Галерея Молл» вживую появилась знаменитость с дневного телевидения Филлип Сполдинг из сериала «Путеводный свет», и она с подружкой ездили на него посмотреть, и Эмбер рассказала, как тогда впервые осознала, что ее глубочайшее и основополагающее желание, чтобы однажды из-за одного ее появления где угодно незнакомцы чувствовали внутри то же, что она чувствовала сама, когда стояла с Филлипом Сполдингом (судя по всему, серьезным красавчиком, несмотря на странный или странно сформировавшийся хрящ носа, из-за чего казалось, будто на кончике почти есть какая-то ямочка или раздвоенность, как обычно бывает на подбородках, что Эмбер с подружкой наконец признали умилительным и делающим Филлипа Сполдинга еще большим красавчиком, потому что он становился похож на живого человека, а не на чересчур идеального манекена, которых, как будто иногда думают в этих всяких сериалах, все время хочется видеть людям) почти так близко, что, если захочется, могла протянуть руку между остальными людьми и даже дотронуться до него.

Позже Скип Этуотер в ходе сложных споров с самим собой о том, вошел он сам в тесный контакт с субъектом статьи или стал его жертвой, определит этот момент как критическую точку опоры или переломный момент всего диалога. Уже в чрезвычайно взведенном и абстрагированном состоянии после исповедей миссис Мольтке его чуть не сразил чистосердечный популизм истории о Филлипе Сполдинге, и он мечтал включить свой маленький диктофон и, если Эмбер откажется повторить эту зарисовку, хотя бы уговорить ее разрешить ему самому повторить и записать на пленку хотя бы суть, вместе с датой и приблизительным временем – не то чтобы он собирался использовать это в данной или любой другой статье, но просто для себя, чтобы иметь совершенно идеально репрезентативное показание, как себя чувствует человек, для которого и с которым Этуотер хотел бы общаться через свою работу в «Стайле», – то, что поможет объективно облагородить его работу и, так сказать, станет щитом против голосов в голове, высмеивавших его и твердивших, что на самом деле он всего лишь пишет одноразовые забавы для журнала, который большинство читает в туалете. Но вышло так, что попытки Этуотера аккуратно проникнуть пальцами под правую ладонь Эмбер и оторвать их от диктофона на колене, как стало очевидно ретроспективно, были истолкованы как попытка подержаться за руки или какое-то другое физическое проявление аффектации и, видимо, имели мощный эффект на миссис Мольтке, потому что тогда она наклонила свою огромную голову между лицом Этуотера и рулем и они поцеловались – или, вернее, Этуотер поцеловал левый уголок губ Эмбер Мольтке, тогда как ее рот накрыл почти всю правую половину лица журналиста до самой мочки. Трепет его рук, безуспешно толкающих ее в левое плечо, несомненно, точно так же был превратно принят за знак страсти. Затем из-за движений быстрого разоблачения Эмбер прокатный седан закачался в разные стороны, и правый борт еще глубже утонул в грязи утеса, и из перекошенного автомобиля донеслись очень приглушенные то ли крики, то ли возбужденные восклицания; и любой, кто заглянул бы в окно с любой стороны, не смог бы разглядеть никаких признаков Скипа Этуотера.

4

В Нью-Йорке он появился загадочным маргинальным пунктом меню – 411-й по спутниковому, 105-й по кабелю метрополии. Зрители не сразу понимают, рекламный он, местный или что. Сперва это просто монтаж из известных фотографий на тему ужаса или боли: сломленная Джеки, когда Линдон Джонсон принимает присягу на самолете, тот измученный вьетконговец с пистолетом у виска, голые дети, убегающие от напалма. В этом что-то есть, когда видишь фотографии одну за другой. Женщина, которая моет своего талидомидного ребенка, лица за забором в Белзене, повисший на кулаке Джека Руби Освальд, человек в петле, которого вздергивает толпа, бразильцы на карнизе горящей высотки. Петля из 1200 таких фотографий, по четыре секунды на каждую, 5:00–13:00 EST[69]; без звука; без очевидной рекламы.

Финансирование стартапа «Канал страданий» на себя взяла венчурная дочка «Теливизио Бразилиа», но сперва, когда смотришь, это ни по чему не скажешь. Все выходные данные – только © фотографий и мудреный глиф «Ибо Истинно Продакшенс». Через несколько недель на первом этапе КС начинает стримиться в сети по адресу OVP.com\suff.~vide. Юридические тонкости разрешений на видео более мучительны, и на второй этап КС уходит почти вдвое больше отведенного времени, но наконец фотосерии заменяются сложной петлей из видеоклипов, каждый день прирастающей четырьмя-пятью новыми сегментами. Третий этап КС, все еще на стадии планирования, ориентировочно поставлен для экспериментального внедрения на период замеров осенних рейтингов 2001 года – впрочем, по стандарту всех творческих предприятий, в плане всегда учитывается гибкость и люфт для маневра.

Как почти все работники платной прессы, Скип Этуотер смотрел много спутникового телевидения – часто маргинального или ночного – и не понаслышке знал глиф «Ибо Истинно». У него еще остались контакты среди обслуживающего персонала Р. Вона Корлисса после статьи о канале «Все время Вся реклама», которую «Ибо Истинно» в итоге объявили успехом в своем маркетинге второй волны. ВВВР все еще работает и собирает солидную долю рейтингов, хотя помещение реальной оплаченной рекламы в поток артефактов не произвело того динамического действия на прибыли, которое с уверенностью гарантировал проспект «Ибо Истинно». Как и многие зрители, Этуотер почти мгновенно различал, какие ролики в петлях – оплаченные, а какие – эстетические объекты, и относился к ним соответственно, иногда вообще переключаясь с оплаченной рекламы. И хотя разница между рекламой как произведением искусства и рекламой, которая действительно что-то продает, увлекала академиков и в конце 1990-х помогла гальванизировать всю область медиа-стадис, на прибыльности канала «Вся реклама» это почти никак не отразилось. Это одна из причин, почему «Ибо Истинно» выбрали для «Канала страданий» внешнюю капитализацию и, в свою очередь, почему КС почти сразу начал позиционировать себя для приобретения крупной корпорацией – бразильские директора затребовали 24 процента выручки с двухлетним окном, то есть если доходы не достигнут определенного уровня, то «Ибо Истинно Продакшенс» сохранят над каналом только самый номинальный творческий контроль, чего Р. Вон Корлисс никогда, с самого начала, допускать не собирался.

В Чикаго «Ибо Истинно Продакшенс» работали в помещениях на севере, в паре кварталов вниз по Эддисон от большой башни телепередачи WGN; мимо этой достопримечательности вихлял и скрипел прокатный «Кавалер» Скипа Этуотера, – с сильным заносом направо из-за погнутой трансмиссии, от которой одна шина по дороге по Междуштатному шоссе 65 стерлась почти налысо, и с заметно выгнутой изнутри дверцей со стороны водителя, словно после какой-то ужасной серии столкновений, чему ни в «Герц Инк.»[70], ни в бухгалтерии «Стайла» никто не порадуется, – 2 июля в 10:10, почти с двухчасовым опозданием, потому что оказалось, что на шоссе любая скорость свыше 70 км/ч производила звук, будто в двигателе машины гремел целый кошелек мелочи.

На июнь 2001 года «Канал страданий» находился на последних стадиях сделки по приобретению со стороны «АОЛ Тайм Уорнер», которая сама начала свободное падение с высот Уолл-стрит и участвовала в переговорах с «Эклшафт-Бод» о мнимой сделке по слиянию, когда «Э-Бод» на самом деле выступит «белым рыцарем» для «АОЛ ТУ» против враждебного захвата консорциумом интересов под управлением «MCI Премиум». Таким образом, все технические характеристики «Канала страданий» уже были в кармане «Эклшафт-Бод», и Лорел Мандерли меньше чем через час разжилась по и-мейлу для своего штатника некоторыми их частями разной степени актуальности.

Тема: Re: Кондиденциально

Дата: 24.06.01 10:31:37 по восточному летнему времени

Тип контента: текст/html; кодировка = us-ascii

От: k_böttger@ecklbdus.com

Кому: l_manderle@stylebsgmag.com

<!DOCTYPE html PRIV “-//W2C//DTD HTML 3.01 Transitional//EN”>

Totalp CT: 6

Кодирование контента при передаче: 7 бит

Референс расшифровки контента: 122-XXX-idvM32XX

<head>

<title> < title>

<head>

Кондидециально

Продукт: Канал страданий

Тип: Реалити/Зрелища

Хар. Продукта: Реальные подвижные и статичные изображения самых интенсивных проявлений человеческой боли

Лиц. на производство: «Ибо Истинно Продакшенс», Чикаго и Уокеган, Илл.

Статус лицензии в FCC[71]: [см. Приложения ниже]

Текущее распространение: Региональное/пробное через тарелки (Чик., НЙ), «Диллард Кейбл» (сетки СВ, ЮВ), «Видео Содальво» (Браз.), веб-стриминг на OVP.com\suff.~vd

Предполагаемое распространение: Национальное по пакету «TWC Премиум Опшенс» (утв. 2002), ключ в TWC и AOL = КАНАЛСТР

Предполагаемый тариф: Подписка = $0.95 мес. в «TWC Премиум Опшенс» (= 1.2 % повышение), пропорц. распределение – 22,5 % за подпис. 1-12 мес. После сбора рейтингов подписчиков «Арбитрон/Хейл» пропорц. распределение может меняться (Прим.: тарифные вариации канала «Взрослое кино» от «MCI Премиум» для сравнения – см. приложенную таблицу AFC из MCI SS2-B4 ниже)

Бэкграунд «Ибо Истинно Прод.»: СЕО и исполнительный директор – В. Корлисс, 41, род. Гурни, Илл., бакалавр – Эмерсон-колледж, MBA и д-р юр. наук – Пеппердайнский Университет, 3 г. – помощник продюсера, «Дик Кларк Прод.» / NBC: «Ляпы и приколы на ТВ». 3 г. – линейный продюсер, «Телевижн Програм Энтерпрайзес»: «Жизнь богатых и знаменитых», «Подиум богатых и знаменитых». 3 г. – исп. прод., ИИП: «Свадьба-сюрприз! I–III», «Шокирующие моменты в терапии для пар! I–II»; 2,5 г. – исп. продюсер, канал «Все время Вся реклама» [см. Приложения ниже]

Текущие активы ИИП, в т. ч. производственное оборудование ипредстоящиепоступления: [См. приложенные файлы и таблицы ООО] (Прим.: О консультациях по разрешениям на фото и видео, релизы [см. USCC/F § 212, vi-xlii в Приложениях]: «Ройденталь и Восс», профессиональная корпорация, Чикаго и Нью-Йорк [см. Приложения]

Аннотация сэмпл-видео, 21-02-01 [Вложение, данные по приобретению см. в Приложениях], содержание:

(1) Видео с камеры безопасности, с низкой освещенностью: мать двоих детей 7 и 9 лет, больная раком последней стадии, паллиативное отделение Мемориальной больницы Блю-Спрингс, Индепенденс, Миссури

(2) Видео с камеры безопасности, с яркой освещенностью: 10-летний хозяин (собаки), пожилой хозяин (собаки), взрослая хозяйка (кошки) на Дне бесплатной эвтаназии, Гуманитарное общество округа Мэддокс, Мэддокс, Джорджия

(3) Образовательное видео, с яркой освещенностью: 50-летний мужчина резко просыпается на столе во время операции на брюшной полости, требуется физическое сдерживание. Качество аудио – очень высокое. Бригэмская женская больница, Бостон, Массачусетс.

(4а) Съемка с ручной камеры: допрос с применением электрошока мужчины подросткового возраста, Chambre d’Interrogation, тюрьма Клутье, Камерун (субтитры).

(4б) Сопутствующее видео, с низкой освещенностью (плохое качество): видеоклип (4а) демонстрируется родственникам жертвы (возм., родителям?), один из которых оказывается настоящей жертвой допроса (субтитры, крупные планы лиц с цифровой обработкой).

(5) Скрытая (?) съемка в низкой освещенности: группа поддержки для семей жертв преступлений против личности Католического агентства по общественной работе, Сан-Луис-Обиспо, Калифорния [права на стадии одобрения, см. Приложения].

(6) Видео из судебных материалов, с яркой освещенностью: 4-я стадия процедуры с корневым каналом и установки коронки для 46-летней женщины с аллергией на все анестетики, Дауд Чатерджи, д-р стом. наук, Восточный Шраудсбург, Пенсильвания.

(7) Неиспользованный видеоклип BBC2 с наплечной камеры: массовые убийства «ожерельем», гражданская провинция Трансвааль С7, Претория, Юж. Африка (аудио превосходного кач-ва).

(8) Съемка с ручной камеры: убийство руандской (?) пары средних лет группой людей с агрокультурными инструментами (без аудио, крупные планы лиц с цифровой обработкой).

(9) Съемка с ручной камеры: нападение акулы и попытка оживления 18-летнего (?) серфера, пляж Стинсон, Калифорния [права на стадии одобрения, см. Приложения].

(10) Предсмертное видеопослание и последующее самоубийство с использованием огнестрельного оружия 60-летнего патентного поверенного, с яркой освещенностью, Разерфорд, Нью-Джерси.

(11) Видео из судебных материалов, с яркой освещенностью: собеседование на приеме и медоценке 28-летней женщины с самоубийственными наклонностями, больница Ньютон-Уэллсли, Ньютон, Массачусетс.

(12) Видео с охранной камеры, с низкой освещенностью: родители опознают останки 13-летнего изнасилованного/погибшего ребенка, офис судебного следователя округа Эмерсон, Брентли, Техас.

(13) Цифровое видео с веб-камеры: групповое изнасилование в общей спальне 22-летней женщины, создавшей по заданию в колледже веб-сайт с прямым эфиром под названием «Моя жизнь», Ламбутский университет, Джексон, Теннесси (качество видео / FPS низкое, усиленное аудио превосходное, некоторые лица скрыты при цифровой обработке [см. Приложения]).

(14) Видео с охранной камеры, с яркой освещенностью: смена повязки пациенту женского (?) пола с ожогами 3-й степени, ожоговое отделение Джозефтальской мемориальной больницы, Лоуренс, Канзас.

(15) Неиспользованный видеоклип с наплечной камеры немецкого канала 2DF: холерный диспенсарий, зона землетрясения Чжанхуа, НРК.

2-01 Тариф «Арбитрона» для серийного показа 1-й Петли: 6,2 ± 0,6

2-01 Тариф «Арбитрона» для серийного показа 2-й Петли: 21,0 ± 0,6

… и так далее.

↓

Эллен Бактриан уже достала и расставила их на столе миссис Энгер, когда в 7:10 вошла со своим велосипедом стажерка из администрации. Три произведения были вертикальными, одно – скорее горизонтального свойства и как бы лежало. Каждое находилось на отдельном печатном листе – из 10-килограммовой стопки бумаги для писем и внутренних записок в «Стайле». Конкретного порядка при расстановке не соблюдалось. Две стажерки из редакторского отдела сидели в одинаковых креслах в двух дальних углах кабинета. У Эллен Бактриан были короткие русые волосы и несколько гвоздиков вдоль края уха, которые время от времени ловили свет и сверкали. На стене у двери в кабинет висел большой фотореалистичный портрет с миссис Энгер в обтягивающем костюме «Сен-Лоран» и каких-то балетках чуть ли не «Капецио», как у профессиональных танцовщиц.

Стажерка из администрации, которая и в Чоуте, и в Вассаре была студенческим президентом, для переезда всегда надевала облегающие велосипедные шорты, а потом переодевалась в комнате отдыха для администрации. Еще одним знаком ее фавора и влияния было то, что миссис Энгер разрешала ей оставлять велосипед у себя в кабинете, который запирался. Этим утром стажерка из администрации немного запоздала из-за того, что вчера наконец закрыли ЛВ2. Сама же миссис Энгер редко прибывала до 9:30.

Стажерка замерла с велосипедом в руках, весившим всего четыре килограмма, и таращилась на произведения, пока улыбка, с которой она появилась, шла на убыль. Она считалась более-менее определением стандарта качества для стажерок «Стайла». По меньшей мере 1 м 70 см в туфлях без каблуков, с длинными каштановыми прядями, сиявшими даже в самом резком флуоресцентном освещении, она умела одновременно выглядеть и приземленной, и неземной, и плыла по коридорам и вдоль шеренг кабинок живым опровержением всего, что отстаивал Маркс.

– Мы решили, что тебе нужно их увидеть, – сказала Эллен Бактриан, – пока еще никто ничего никому не сказал.

– Господи сиятельный, – передние зубы стажерки показались и легко впились в нижнюю губу. Она подсознательно встала в ту же позу, что и Скип Этуотер, и Эллен Бактриан, и множество посетителей фестивалей соевых бобов и ярмарки до этого – в нескольких метрах от произведений ее поза в чем-то приняла форму буквы S из-за совпавших импульсов присмотреться и отшатнуться. На ней были шлем в форме мозга и толстовка Вассара без воротника и рукавов – срезанными так, чтобы было видно внутренний белый флок. На ее спортивной обуви виднелись особые приспособления, пристегивавшиеся, судя по всему, к педалям гоночного велосипеда. Тень, которую она отбрасывала на стену, была сложной и искаженной.

– Впечатляет, да? – тихо сказала Лорел Мандерли. Они с Эллен Бактриан принесли из конференц-зала по соседству несколько дополнительных ламп, потому что потолочный свет как-то не так падал на фиксатор и бликовал. Каждое из произведений было равномерно и полностью освещено. В офисе администрации было куда тише и чинней, чем на шестнадцатом этаже, но при этом немного зябко и душно, решила Лорел.

Стажерка все еще не выпускала велосипед.

– Вы что, реально?..

– Они как бы заламинированы. Не переживай, – Лорел Мандерли сама наложила дополнительный фиксатор по инструкциям, переданным через Скипа Этуотера, как раз сейчас садившегося на рейс до Манси из «Мидуэя». Лорел Мандерли, которая также уладила все неприятности с возвращением прокатной машины, знала его расписание поминутно. Но от варианта с сараном она отказалась. Конкретно сейчас ей казалось, что она буквально в любой момент упадет в обморок.

– Ну и что, прикалывалась я или нет? – спросила Эллен Бактриан стажерку из администрации.

Лорел слабо изобразила жест «та-да»:

– Перед вами волшебная какашка.

Одно из колес велосипеда все еще медленно проворачивалось, но глаза стажерки не сдвинулись ни разу. Она сказала:

– Впечатляет – не то слово.

↓

Научный факт: почти ни один взрослый не помнит подробности или психические последствия приучения к горшку. Тогда, когда могут появиться причины для интереса, проходит уже столько времени, что приходится спрашивать родителей – а это редко помогает, поскольку большинство родителей отрицают не только наличие воспоминаний, но даже само участие в чем угодно в связи с тем, как вас приучали к горшку. Подобные отрицания – базовая психологическая защита, ведь иногда быть родителем – дело жуткое. Все эти феномены досконально изучены и задокументированы.

Самая сокровенная греза или видение Р. Вона Корлисса, зародившаяся еще в те времена, когда он только начинал отделяться от Лича и ТПЭ и подумывать о том, чтобы переосмыслить себя как подвижника хай-концептов на кабельном телевидении: канал, целиком посвященный тому, как срут знаменитости. Как срет Риз Уизерспун. Как срет Джульетт Льюис. Как срет Майкл Джордан. Как срет многолетний парторганизатор меньшинства в палате представителей Дик Герхардт. Как срет Памела Андерсон. Как срет, поджав губы, Джордж. Ф. Уилл в бабочке. Как срет бывшая легенда Ассоциации профессиональных гольфистов Хэйл Ирвин. Как срет басист «Стоунсов» Рон Вуд. Как срет Папа Иоанн Павел, пока особые прислужники придерживают полы мантии. Как срут Леонард Молтин, Аннет Беннинг, Майкл Флэтли, одна или обе близняшки Олсен. И так далее. Хелен Хант. Боб Баркер из шоу The Price Is Right. Том Круз. Джейн Поли. Талия Шайр. Ясир Арафат, Тимоти Маквей, Майкл Джей Фокс. Бывший секретарь Министерства жилищного строительства Генри Циснерос. Мысль о прямом эфире с Мартой Стюарт, присевшей посрать среди мыла, саше и подобранных по цвету полотенец своей ванной в коннектикутском поместье, была такой мощной, что Корлисс практически запретил себе об этом думать. Эта задумка далеко не убаюкивала. Также она, очевидно, была личной. Том Клэнси, Маргарет Этвуд, белл хукс. Доктор Джеймс Добсон. Злосчастный губернатор Иллинойса Джордж Райан. Питер Дженнингс. Опра. Он никому не рассказывал об этой мечте. Как и о сопряженной грезе транслировать эти образы, оцифрованные для максимальной дальности и внятности, в космос, и о том, как эти материалы изучают высокоразвитые инопланетные существа, чтобы узнать почти все, что нужно знать о планете Земля образца 2001 года.

Он не был безумцем; это никогда не выстрелит. И все-таки. Уже было хотя бы реалити-телевидение, – чьи основы помогал закладывать сам Корлисс, – и назревающий тренд помещать знаменитостей в матрицу надругательства и разоблачения, которую представляло собой реалити: ляпы знаменитостей, дома знаменитостей, бокс знаменитостей, политические мнения знаменитостей, свидания вслепую знаменитостей, терапия для знаменитых пар. Даже прозябая в ТПЭ Лича, Корлисс видел, что логика подобного программирования безупречна и неумолимо вела к разоблачениям максимальным: серьезные хирургические процедуры знаменитостей, смерти знаменитостей, аутопсия знаменитостей. Абсурдным это кажется только вне логики реалити. А долго ли до завершения этой арки в виде «Дефекации знаменитостей в замедленном действии и высоком качестве»? Долго ли до того, как идея покажется не такой уж идиотской и о ней можно будет заговорить вслух, расписать перед смеющимися главами отделов развития и юристов? Не сейчас – но рано или поздно. Корлисс знал, что когда-то в Перте смеялись и над Мердоком.

Лорел Мандерли была младшей из четырех детей, и ее к туалету приучали – начиная где-то около 30 месяцев от роду – просто, ситуативно и, по сути, без проблем. Братьев Этуотеров приучали рано, жестоко и бесконечно эффективно: именно тогда старший близнец и приучился дрыгать левым кулаком в самоободрении.

Маленького Роланда Корлисса, нянечка которого была выходицей из маленького и беспардонно радикального ответвления вальдорфского образовательного движения, вообще формально не приучали к туалету – он просто в четыре года столкнулся с резким и необъяснимым исчезновением подгузников. В том же возрасте он поступил в лютеранскую гимназию Святой Голгофы, где недвусмысленные социальные последствия мотивировали его почти мгновенно узнать, зачем нужны туалеты и как ими пользоваться, – как в случае с ребенком, которого вывозят на середину реки и учат плавать дедовским способом.

↓

БМГ – сокращение в журнальной индустрии для ниши, которую занимают «Пипл», «Ас», «Ин Стайл», «Ин Тач», «Стайл» и «Интертейнмент Уикли» (по демографическим причинам обычно в БМГ не включают «Тин Пипл» для подростков). Аббревиатура обозначает «большой-мягкий-глянцевый», где «мягкий», в свою очередь, подразумевает самые народные истории с человеческим интересом.

На июль 2001 года три из шести мейджоров БМГ принадлежат «Эклшафт-Бод Медиен АГ» – немецкому конгломерату, который контролирует почти 40 процентов всего американского издания.

Как и вся мейнстримная журнальная индустрия, каждый еженедельник БМГ подписан на онлайн-сервис, который компилирует и организует все материалы контрактных стрингеров, присылаемые во все национальные агентства новостей и «Ганнетт»[72], из чего приблизительно 8 процентов материалов в итоге попадают в крупные новостные ежедневные издания. Мониторингом этого сервиса занимается отобранная команда стажеров из редотдела, также известных как «очки» из-за специальных анодированных гогглов, требующихся по стандартам Управления по охране труда для долгого времени работы перед монитором.

Скип Этуотер – один из редких журналистов БМГ старой закалки, кто как получал задания, так и сам питчил, то есть предлагал статьи, – также был одним из немногих сотрудников «Стайла» на зарплате, кто не ленился лично просматривать этот онлайн-сервис. На практике он занимался этим только тогда, когда не был в командировке, и обычно ночью, когда собаки опять уснут, а он сядет в кепке «Кардиналов Болла» с кружкой эля и подключится с домашнего компьютера согласно инструкциям, которые предшественница Лорел Мандерли оформила в виде специальной накладки на верх клавиатуры. Стрингер АР из Индианаполиса, писавший с ярмарки округа Франкин о процессе готовки, предположительно, второго самого большого сэндвича Монте-Кристо в истории, упомянул о курьезе в виде витрин с чрезвычайно изощренными и высококлассными фигурками из, как написал стрингер, экспериментов. Сами арт-объекты в подробностях не описывались – они лежали в стеклянных витринах, к которым было не подойти из-за большой толпы, а руки и дыхание людей, судя по всему, так заляпали стекло, что, даже если пробьешься, содержимое наполовину скрывалось от глаз. Позже Скип Этуотер узнает, что эти витрины со скошенной стеклянной крышкой были приобретены на аукционе по банкротству закрывшейся кондитерской в Гринсбурге, Индиана, где десятилетиями проживало маленькое и аномальное хасидское сообщество.

Всего лишь вода в бросовой новостийке, неотмеченной никем из «очков» «Стайла», – и по собственному туземному опыту Этуотер был склонен полагать, что это наверняка маленькие грубые Элвисы или Эрнхардты[73] из коровьего навоза… только его глаз зацепила цитата с надписи на табличке, висящей на витринах: «Искусство без использования рук». Фраза как будто не имела смысла, если не подразумевала участие механизмов, что в сочетании с коровьим навозом действительно довольно любопытно. Все любопытное, конечно же, – более-менее сфера Скипа Этуотера в плане «ЧТО ПРОИСХОДИТ?». Не то любопытное, которое в таблоидах или фрик-шоу – хотя ладно, иногда на грани фрик-шоу, только с позитивным взглядом. Содержание и тон всех БМГ диктовались исследованиями рынка и были кодифицированы до малейших деталей: профили знаменитостей, новости из мира развлечений, горячие тренды и новости с человеческим интересом – причем «человеческий интерес» представлял такую гамму, где иногда находилась ниша для новости в стиле фрик-шоу, но риторика тут была каверзной. БМГ изо всех сил пытались дифференцироваться от таблоидов с их совершенно другим целевым рынком. Новости ЧП в «Стайле» были о людях и всегда достоверные и жизнеутверждающие – или в последнее время хотя бы со второстепенными элементами, которые были жизнеутверждающими и били в сердце.

Этуотер умел бить в сердце лучше всех. И он был старой закалки и полон энергии: на каждый написанный сюжет для ЧП он изучал два-три возможных, сам питчил и по просьбе мог переписывать чужие тексты. С политикой рерайтов проблем было не избежать, и стажерам часто приходилось посредничать между участвующими в конфликте авторами, но Этуотер слыл в редотделе «Стайла» человеком, который мог переписывать и переписываться безо всяких мудацких закидонов. В основе своей его репутация как со штатниками, так и со стажерами основывалась на этом: неизменной неспособности быть мудаком. Это, конечно, палка о двух концах. Его считали человеком с самооценкой приблизительно креветки. Некоторые в «Стайле» находили его суетливым или претенциозным. Другие сомневались в его спонтанности. Иногда слышалась фраза «белая ворона». Опять же, отдельная неловкая тема его монотонного гардероба. Тот факт, что он носил в кошельке фотографии своих собак, в зависимости от того, кого спросить, считался либо милым, либо жутким. Некоторые из самых проницательных стажеров догадывались, что он многое в себе преодолел, чтобы стать тем, кем стал.

Скип отлично знал, кто он такой: профессиональный журналист в области мягких новостей. Все мы к чему-то да подстраиваемся – отсюда такой максимально подстроенный термин. Недомерок с детским личиком, которого часто дразнили в детстве из-за ушей – Ушастик, Спок, Кувшиноголовый. Отшлифованный, поверхностный, искренний, продуктивный, хорошо себя зарекомендовавший корпоративный профи. За последние три года Скип Этуотер подал в «Стайл» около 70 отдельных статей, из которых почти 50 увидели свет, а несколько других пошли под именами рерайтеров. Волонтерская пожарная станция в пригороде Талсы, куда принимают только бабушек. Когда ребенок не ждет: мамы, не успевшие в роддом, делятся своими удивительными историями. По пьяной лодочке: новый вид вождения в пьяном виде – на воде. Кем на самом деле был Слим Уитман. «Это трава не синяя»[74] – другие товарные культуры Кентукки. «Он приводит на свет» – 81-летний акушер принимает роды внука своего первого пациента. Бывшая стажерка Кондита[75] выступает с заявлением. Лесной рейнджер наших дней: он не просто сидит на вышке. Катись и сохрани: роллер-марафон спасает церковь от дефолта. Экзема: тихая эпидемия. Школа рок-н-ролла: кто из будущих поп-звезд получил зачет? Невадские байкеры ревут на бой с миастенией гравис. Кто командует парадом: от «Мэйси» до Турнира Роз – этот дизайнер платформ работал везде. Кабельный канал «Все время Вся реклама». Рок на века: эти геологи празднуют новое тысячелетие по-своему. Иногда ему казалось, что если бы не любовь к шипперке, то его бы просто сдуло и рассеяло ветром, как молочай. Женщины, которых не взяли в «Кто хочет выйти за миллионера»: откуда они, к чему возвращаются. Скачущие ящерицы[76]: новая аллигаторная чума берега Залива. Вот везучие коты: поразительное завещание смертельно больного победителя «Лотто». Новые сыроделы-кустари: чудо или развод? Би(-хэппи-)блия: пастор из округа Оранж заявляет, что Христос не был занудой. Драмамин и НАСА: нерассказанная история. Секретные документы гласят, что Уоллис Симпсон изменяла Эдварду VIII. Не капуста, а тесто: делавэрская девочка продала герлскаутских печений на 40 000 долларов… и это только начало! Для бывших агорафобов дом не там, где сердце. Контра: кадриль умного человека.

В то же время общепризнано, что иногда лучшими статьями Этуотера были те, которые он находил и питчил сам, – статьи, часто выходившие за рамки БМГ. На 7 марта 99-го Этуотер прислал самый длинный текст ЧП в истории «Стайла» – об убийстве профессора Университета Мэриленда в собственной квартире, когда единственным свидетелем стал попугай-жако, и все, что он повторял, – «О боже, прошу, не надо», а потом жуткие звуки, и о ветеринаре-гипнотизере, с которой сотрудничала полиция, чтобы узнать как можно больше у попугая. В качестве ПР здесь были гипнотизер, ее биография и вера в разумность животных, а в качестве главного конфликта – действительно в этом что-то есть или она просто нью-эйджевая чудила в духе психологов домашних зверей из Беверли-Хиллс, и если попугай поддастся гипнозу, как обещано, и действительно запоет как соловей, то каким будет его доказательный статус в суде.

В детстве миссис Этуотер каждый день будила своих двух мальчиков очень ранним утром следующим образом: вставала между их кроватями и громко хлопала в ладоши, не унимаясь, пока их ноги не коснутся пола спальни, – теперь это воспоминание парило в пучинах памяти Вирджила Этуотера в виде сардонических оваций. С одной ногой воин: этот тройной ампутант не встанет на колени перед стоимостью медобслуживания. Мет-лаборатория по соседству! Миссис Глэдис Хайн – голос 1500 автоматизированных телефонных меню. Поджарит с перцем: этому официанту из Вашингтона есть что рассказать. Компьютерный солитер: последняя зависимость? Хватит сладких речей: голубые M&Ms встречены потребителями в штыки. Кошмар на подушке безопасности далласского автомобилиста. Менопауза и травы: интересные открытия. Крупно не повезло: жулики на Лотерее и отряд тяжеловесов, который их ловит. Секреты сеансов онлайн-медиума Дювейна Эванса. Ледяная скульптура: как они это делают?

Пока что лучше всего принятая статья Этуотера – от 3 июля 2000-го: девочка в Апленде, Калифорния, родилась с непроизносимым неврологическим заболеванием, из-за которого не могла формировать выражения лица – нормальная и здоровая во всем, со светлыми косичками и корги по имени Шкипер, только лицо ее было плоской гранитной маской, и родители учредили фонд для – просто невероятно – более 5000 других людей по всему миру, не умевших формировать нормальные выражения лица, и Этуотер раскопал, запитчил и скинул 2500 слов для статьи, где половину занимал справочный аппарат, плюс еще множество фотографий на две колонки, где девочка лежит без эмоций на коленях матери, сидит как истукан с поднятыми руками на американских горках и так далее. Этуотер наконец получил добро от двурукого младшего редактора по статье о «Канале страданий» потому, что уже делал позитивную штучку в ЧП о канале «Все время Вся реклама», тоже от «Ибо Истинно», и потому, что Этуотер действительно установил раппорт с Р. Воном Корлиссом, чей образ отшельника казался отличным крючком – хоть младший редактор и говорил, что как Этуотер найдет ПР в сюжете о КС – большой вопрос, который бросит серьезный вызов умениям Этуотера.

5

Первый сон, который так растревожил Лорел Мандерли, приснился в ту же ночь, когда на полу под факсом появились цифровые снимки творчества Бринта Мольтке и она испытала странные совпавшие импульсы и нагнуться за ними, и бежать как можно быстрее из комплекса кабинок. Ощущение от вещего кошмара не улегалось весь остаток вечера, что вдвойне огорчало Лорел Мандерли, потому что обычно она верила в интуицию и непознаваемое не меньше вице-президента США Дика Чейни.

Она лежала поздно ночью в лофте, с соседкой в креме «Килс» на первом этаже кровати. Сон был о маленьком доме – том самом, откуда-то знала она, с дробным адресом, принадлежавшем даме и ее мужу из сюжета Скипа Этуотера о волшебных какашках. Они все были внутри, в какой-то гостиной или комнате отдыха, сидели и либо ничего не делали, либо не делали ничего такого, что Лорел Мандерли узнала или запомнила. Жуткость сна была сродни страху, который иногда нападал на нее в летнем домике бабушки с дедушкой по материнской линии в Лайфорд-Кэй, где у одного конкретного чулана всякий раз, когда в комнате была Лорел, сами по себе распахивались дверцы. Осталось неясным, как мистер и миссис Мольтке выглядели, в чем были или что говорили, а в какой-то момент посреди комнаты стояла собака, но остались неясными и порода, и даже ее цвет. В сцене не было ничего особенно сюрреалистического или угрожающего. Скорее она казалась какой-то обобщенной, расплывчатой или ориентировочной, словно абстракцией или схемой. Единственным специфически странным моментом стало то, что в дом вели две передних двери, хотя одна из них – не спереди, но все равно передняя. Но один этот факт никак не мог объяснить ошеломляющее чувство ужаса, которое нахлынуло на сидящую там Лорел Мандерли. Предчувствие не просто опасности, а зла. Рядом пребывало наползающее, фоновое зло – впрочем, хотя и оно и пребывало, его не было конкретно в комнате. Как и вторая передняя дверь, оно каким-то образом одновременно и было, и не было. Ей не терпелось уйти, ей просто обязательно надо было оттуда уйти. Но когда она поднялась под предлогом вопроса, где здесь туалет, даже посреди вопроса она не выдержала ощущения зла и бросилась к двери в своих чулках, чтобы выбраться, но побежала не к передней двери, а к другой, хотя даже не знала, где та находится, но все-таки, видимо, знала, потому что вот она появилась, с декоративным и ужасно детальным металлическим скарабеем на ручке, и это ошеломляющее зло поджидало прямо за ней, за дверью, но почему-то даже охваченная страхом она тянулась к ручке, собиралась открыть дверь, представляла, как начинает открывать, – и тут проснулась. А потом почти то же самое приснилось ей на следующую ночь. И теперь она боялась, что если все повторится опять, то в этот раз она все-таки откроет переднюю дверь, которая не спереди… и страх перед этой вероятностью – единственное, что она может предъявить, когда пытается описать кошмар Сиобан и Таре на поезде с работы во вторник вечером, но просто невозможно передать, почему эта тема с двумя передними дверями такая устрашающая, если даже она сама не может этого рационально объяснить.

↓

У Мольтке не было детей, но ванная в их доме находилась в конце узкого коридора, где восточную стену завесили фотографиями с детьми друзей и родственников Бринта и Эмбер, а также снимками самих Мольтке в юности. В результате присутствия в этом коридоре Этуотера, фотографа-фрилансера в гавайской рубашке, от которого крепко пахло кремом для волос, и интерниста из Ричмонда, Индиана, кого Эллен Бактриан нашла и пригласила лично, фотографии уже пришли в беспорядок, из-за чего висели под наклонными углами и обнажали частичные трещины и странные выступы на поверхности стены. Там был один довольно выдающийся снимок с Эмбер – по всей видимости, на свадьбе, сияющей в белой парче, с многоэтажным тортом в одной руке, к которому второй она подносила лопатку. А на фотографии с тем, кто на первый взгляд показался кем-то другим, был сам Мольтке в Младшей лиге – в форме и с алюминиевой битой, лет где-то девяти или десяти и в слишком большом шлеме. И так далее.

Новая прокатная машина Этуотера – подчеркнуто бюджетная «Киа», где даже ему было тесно, – стояла на подъездной дорожке Мольтке сразу перед «Линкольном Брогэмом» врача. Рабочий фургон Мольтке был припаркован на соседней дорожке дуплекса, что говорило о какой-то возможной договоренности с жильцом с другой стороны, о котором Этуотер, чувствовавший себя более чем измотанно, измученно и вдобавок нервно в присутствии миссис Мольтке, еще не справлялся. Жена художника категорически возражала против процедуры, которую, по ее словам, они вместе с мужем считали неприятной и унизительной, и теперь сидела в комнате для шитья по соседству с кухней, откуда время от времени соприкосновение ноги с педалью старой машинки сотрясало коридор, из-за чего фотографу-фрилансеру несколько раз пришлось поправлять осветительные стойки.

Интернист как будто застыл в позе человека, глядящего на часы. Фотограф, которого Этуотеру пришлось прождать в аэропорту округа Делавэр больше трех часов, сидел по-турецки в разбросанном оборудовании, ковыряя ворс ковра, как унылый ребенок. На его лоб «Брилкремом» – чей запах служил очередной ассоциацией из детства Скипа Этуотера – был приклеен очень четкий вихор, и Этуотер знал, что кремом для волос пахнет так сильно от нагрева под дуговыми лампами. Теперь левое колено журналиста ныло, как бы он ни распределял вес. Время от времени он дергал кулаком у бока, но без уверенности и воодушевления.

Перед приближением медленного фронта воздух в округе был чистым и сухим, небо – великим кобальтовым простором, а погода вторника – одновременно жаркой и почти по-осеннему свежей.

Дверь в ванную Мольтке – модель из оргалита на петлях, – была закрыта и заперта. С другой стороны доносился шум раковины и ванной, перемежаемый обрывками консервативного ток-шоу. Ее муж чрезвычайно щепетильно и трепетно относился к справлению потребностей, объясняла миссис Мольтке врачу и фотографу, – без сомнения, из-за некоторых надругательств, пережитых в детстве. Переговоры об условиях засвидетельствования проводились на кухне дома, и она выкладывала все прямо при сидящем рядом мистере Мольтке – когда Эмбер провозглашала о гигиенических привычках и детской травме мужа, Этуотер наблюдал за его руками, а не лицом. Сегодня на ней был огромный выцветший джинсовый комбинезон, и она как будто маячила на периферии зрения Этуотера, куда бы он ни посмотрел, прямо как небо на улице.

В один момент во время переговоров Этуотеру нужно было сходить в туалет, и он сходил и осмотрел его. Ему действительно было нужно; это не притворство. Унитаз Мольтке де-факто оказался в алькове, образованном раковиной и стеной с дверью. Здесь стоял утонченный запах плесени. Он видел, что стена за раковиной и унитазом – все та же несущая, которая шла вдоль коридора и гостиной и соединяла две половины дома. Этуотер предпочитал ванные комнаты, где все удобства находились чуть подальше от двери, ради приватности, но видел, что здесь единственный способ этого добиться – поместить на нынешнее место туалета душ, а учитывая нестандартные габариты душа, это невозможно. Трудно было представить, как Эмбер Мольтке пятится в узкую нишу и аккуратно опускается на белое овальное сиденье, чтобы облегчиться. Так как в восточной стене содержался еще и водопровод для всех трех элементов ванной, казалось логичным, что ванная на другой половине дуплекса примыкала к этой и что ее водопровод тоже находился внутри стены. На миг ничего, кроме врожденных приличий, не мешало Этуотеру прижаться ухом к стене рядом с медицинским шкафчиком и попробовать что-нибудь услышать. Как не позволил бы он себе и открыть медицинский шкафчик Мольтке или всерьез копаться на деревянных полках над вешалкой для полотенец.

Сам туалет был универсальным американским стандартом, с белизной всего на полтона ярче стен и кафеля. Единственными примечательными деталями оказались какая-то большая трещина на левой стороне немягкой сидушки и довольно ленивая вода при смыве. Сам туалет и область пола вокруг него казались очень чистыми. Еще Этуотер был из тех, кто всегда опускает сидушку, когда заканчивает.

Судя по всему, мозговой трест Эллен Бактриан решил не давать художнику на выбор шорт-лист конкретных работ или типов произведений. Первоначальной идеей, которую Лорел Мандерли поручили передать Этуотеру, было отправить и врача, и фотографа к Бринту Мольтке, пока он творит какое угодно его кишечнику произведение. Предсказуемо, Эмбер объявила это совершенно недопустимым. Тогда предложенным компромиссом стало присутствие одного только врача (чего на сам деле и хотели с самого начала – «Стайлу» ни к чему фотографии in medias). Однако миссис Мольтке забраковала и этот вариант – Бринт никогда не творил в обществе другого человека. Он – итерировала Эмбер еще раз – неисправимо стеснительный человек.

Во время тех мест ее презентации, которые он уже слышал, журналист отмечал стенографией Грегга, что кухня в доме застелена ковром и декорирована в плане стен, стоек и шкафчиков в зелено-бордовой цветовой схеме, что миссис Эмбер Мольтке почти наверняка когда-то играла в школьном или общественном театре и что широкая пластмассовая чашка, откуда художник время от времени отпивал кофе, была крышкой термоса, причем самого термоса в наличии не наблюдалось. Из этих наблюдений только второе имело какое-то отношение к статье, которая в итоге выйдет в последнем номере журнала «Стайл».

Особенно Эллен Бактриан впечатлило изначальное предложение Лорел Мандерли, чтобы Скип взял портативный факс в каком-нибудь «Серкит-Сити» или «Уолмарте» по пути из Манси с фотографом – для чьего оборудования сиденья в субкомпактной машине пришлось сдвинуть вперед до упора и который не только курил в машине для некурящих, но еще и отличался привычкой, когда после курения разбирал каждый сигаретный окурок и аккуратно отправлял остатки в карман гавайской рубашки, – и чтобы затем устройство подключили к кухонному телефону Мольтке, где имелся нужный выход и можно было без проблем переключаться с телефона на факс и обратно. Это позволяло врачу, чей пост в переговорах наконец определили перед самой дверью ванной, получить свежее произведение («с пылу с жару», как выразился автограф, после чего круг палечной мудры Мольтке всего на миг дрогнул и исказился), немедленно провести полевые испытания и отправить выводы прямиком Лорел Мандерли, с подписью и тем же медицинским номером, что требуется на некоторых рецептах.

– Поймите, что «Стайлу» понадобится какое-то подтверждение, – говорил Этуотер. Это было в разгар эрзац-переговоров на кухне Мольтке. Он решил не напоминать Эмбер, что эта тема уже обсуждалась два дня назад в увязшем «Кавалере». – Это не вопрос доверия журнала. Просто некоторые читатели, очевидно, отнесутся скептично. «Стайл» не может себе позволить показаться легковерным простачком даже доле своих читателей, – на кухне он не упомянул о стремлении БМГ отличаться от таблоидов, хотя и сказал: – Они не могут себе позволить, чтобы статья показалась сюжетом таблоида.

И Эмбер Мольтке, и фотограф ели дольки кофейного торта национального бренда, который, судя по всему, можно было разогреть в микроволновке без опасений, что он размокнет или отсыреет. Ее работа вилкой казалась умелой и деликатной, а лицо – шириной с два скиповых лица, каким-то образом поставленных бок о бок.

– Может, тогда нам и обратиться к таблоиду, – ответила она с прохладцей.

Этуотер сказал:

– Ну, если вы решите обратиться к ним, тогда да, вопрос доверия снимается. Сюжет вставят между фруктовой диетой Дельты Берк и репортажем о профиле Элвиса на снимке Нептуна. Но никакой другой орган не подхватит сюжет и не разовьет. Таблоидные статьи не попадают в мейнстрим, – он добавил: – Я понимаю, для вас с Бринтом это деликатный баланс приватности и публичности. Вам, очевидно, придется самим принять решение.

Позже, ожидая в узком и пахучем коридоре, Этуотер отметил себе в Грегге, что в какой-то момент они с Эмбер прекратили даже притворяться, что художник участвует в фарсовом споре. И что на самом деле чувство от больного колена было следующим: недостойным.

↓

– Или вот еще, – сказала Лорел Мандерли. Она стояла рядом с факсом без лотка, а стажерка из редотдела, поведавшая на вчерашнем рабочем обеде зарисовку об интракунилингвальном метеоризме, сидела за столом другого штатника ЧП в паре метров. Сегодня эта стажерка, – которую тоже звали Лорел и которая была особенно близкой подругой и протеже Эллен Бактриан, – пришла в юбке от «Готье» и безрукавной водолазке из очень мягкого пепельно-серого кашемира.

– Твоя собственная слюна, – сказала Лорел Мандерли. – Ты ее все время глотаешь. И что, она противная? Нет. Но теперь представь, как постепенно наполняешь собственной слюной какой-нибудь стакан для сока, а потом пьешь залпом.

– Очень противно, – призналась стажерка.

– Но почему? Когда она во рту – не гадко, но стоит ей оказаться вне рта, когда ты хочешь ее вернуть обратно, – сразу гадко.

– Думаешь, с какашками примерно то же самое?

– Не знаю. Вряд ли. Кажется, о какашках мы, скорее, вообще не думаем, пока они внутри. В каком-то смысле какашка становится какашкой только после испражнения. До того она, скорее, часть тебя, как органы.

– Или, может, точно так же мы не думаем о наших органах, нашей печени и кишках. Они внутри всех нас…

– Они и есть мы. Как жить без кишок?

– Но видеть их все равно не захочется. Если мы их видим, они автоматически противные.

Лорел Мандерли без конца трогала одну сторону носа, которая казалась голой и какой-то жутко гладкой. Еще у нее тошнотворно болела голова – так, когда больно двигать глазами, и каждый раз, когда она двигала глазами, то как будто чувствовала сложную мускулатуру, соединяющую глазные яблоки с мозгом, от чего мутило еще больше.

– Но частично нам не нравится их видеть потому, что если они видимы, то явно что-то не так, это говорит о каком-то отверстии или ране, – сказала она.

– Но нам еще не нравится о них даже думать, – сказала другая Лорел. – Кто вообще сидит и говорит: «Теперь салат, который я съела час назад, попал в мои кишки, а теперь мои кишки пульсируют, содрогаются и проталкивают еду?»

– Наши сердца пульсируют и содрогаются, но мы не против думать о наших сердцах.

– Но и видеть их не хотим. Даже нашу кровь видеть не хотим. Тут же в обморок падаем.

– Но при этом не менструальную.

– Правда. Я больше думала об анализе крови, когда видишь кровь в пробирке. Или когда порежешься и видишь, как течет кровь.

– Менструальная кровь противная, но от нее голова не кружится, – сказала с измятым в раздумьях лбом Лорел Мандерли себе под нос. Казалось, что у нее трясутся руки, хотя она и знала, что больше никто этого не видит.

– Может, менструальная кровь в итоге больше похожа на какашки. Это отходы, это противно, но если вдруг она оказывается снаружи и видимой, то это правильно, потому что вся ее суть в том, чтобы выйти наружу, от нее надо избавляться.

– Или вот еще, – сказала Лорел Мандерли. – Тебе ведь не противна твоя кожа, да?

– Иногда у меня очень противная кожа.

– Я не об этом.

Другая стажерка из редотдела рассмеялась.

– Знаю. Я шучу ведь.

– Кожа снаружи нас, – продолжала Лорел Мандерли. – Мы ее постоянно видим и никакой проблемы нет. Она иногда даже эстетичная, говорят – «у такой-то красивая кожа». Но теперь представь, скажем, квадратный метр человеческой кожи, который просто лежит себе на столе.

– Фу-у.

– И вдруг она уже противная. В чем тут дело?

Стажерка скрестила ноги по-другому. Лодыжки над босоножками «Джимми Чу» с закрытым мыском были, пожалуй, ближе к толстым, зато она носила такие невероятно тонкие и прелестные шелковые чулки, которые повезет, что не разорвешь, если натянешь хотя бы раз. Она ответила:

– Может, опять же потому, что это предполагает какое-то ранение или насилие.

Огонек приема на факсе все еще не горел.

– Больше кажется, будто кожа – без контекста, – Лорел Мандерли снова ощупала нос. – В отрыве от контекста, то есть человеческого тела, она внезапно противная.

– Если честно, мне даже думать об этом не хочется.

↓

– Просто говорю, что мне это не нравится.

– Между нами – я бы сказал, что начинаю соглашаться. Но, как говорится, это уже не в наших руках.

– Имеешь в виду, ты, может, хотел бы, чтобы я вообще не ходила с ними к мисс Молнии, – сказала Лорел Мандерли по телефону. Выл вечер вторника. Временами они с Этуотером использовали имя «Мисс Молния» как личный код для Эллен Бактриан.

– Я понимаю, по-другому запитчить было невозможно. Я понимаю, – отвечал Скип Этуотер. – Если проблема и есть, то не в этом. Ты сделала то, что, наверно, я бы сам попросил сделать, если бы соображал нормально, – Лорел Мандерли слышала шепчущий шорох кулака на уровне талии. Он продолжил: – Если кто-то и виновен, то это я, – чего она совсем не поняла. – Кажется, в этот раз от меня ускользнула какая-то центральная часть сюжета.

Журналист «Стайла» сидел на краю кровати на расстеленном полотенце, оценивая статус травмированного колена. В уединении номера мотеля Этуотер находился без блейзера и с ослабленным узлом галстука. Телевизор в номере был включен, но на основном канале «Спектравижн», где снова и снова крутился один и тот же фрагмент песни, а записанный голос явно не миссис Глэдис Хайн приветствовал в «Маунт-Кармел Холидэй Инн» и предлагал нажать «Меню», чтобы ознакомиться с выбором фильмов, игр и широким диапазоном развлечений в номере, снова и снова; и Этуотер, судя по всему, потерял пульт (который в «Холидэй Иннах», как правило, очень маленький), необходимый для смены канала или хотя бы отключения звука. Левую штанину он аккуратно закатал выше колена, чередуя направление сгибов, чтобы не помять ткань. Телевизор был девятнадцатидюймовым «Симфоником» на крутящейся подставке, приделанной к комоду из светлого дерева лицом к кровати. Это оказался тот же номер на втором этаже, в который он заселялся в воскресенье, – Лорел Мандерли как-то уже убедила бухгалтерию снять этот номер, хотя еще вчера Этуотер ночевал в «Кортъярде» от «Марриотта» на северной стороне Чикаго, куда и сейчас все еще добирался фотограф-фрилансер, работавший за плату вдвое больше его обычной, чтобы приготовиться к совместному освещению завтрашнего зрелища.

На стене над телевизором висела большая репродукция чьего-то представления о лице и голове циркового клоуна, собранных целиком из овощей. Например, вместо глаз – оливки, вместо губ – перец, а румянец на щеках – маленькие помидоры. Этуотер неоднократно – как в воскресенье, так и сегодня, – представлял, как у какого-нибудь жильца номера случается инфаркт или парализующее падение, и ему приходится лежать на полу, глядя на картину и снова и снова слушая девятисекундное сообщение основного канала, не в силах сдвинуться, крикнуть или отвернуться. В некоторых отношениях различные тики и привычные жесты Этуотера предназначались для того, чтобы овеществить его мышление и спасти от подобных мрачных абстракций – у него не будет удара, ему не придется смотреть на картину или снова и снова слушать идиотскую запись, пока на следующее утро его не найдет уборщица.

– Потому что это единственная причина. Я думала, ты знал, что она их послала.

– А если бы я позвонил вовремя, как полагается, мы бы знали об этом оба и никакого недопонимания просто и быть не могло.

– Мило с твоей стороны, но я не об этом, – сказала Лорел Мандерли. Она сидела за столом Этуотера, рассеянно открывая и раскрывая опойковую заколку. По стандарту Скипа и его стажерок, этот телефонный разговор не был быстрым или обрывистым. Время было около 3:30 и 4:30 соответственно, поскольку Индиана не поддерживает переход на летнее время. Позже Лорел Мандерли расскажет Скипу, что во вторник так устала и ей так поплохело, что она почти чувствовала, что ее насквозь видно, и плюс расстраивалась, что придется прийти на работу Четвертого – завтра, – чтобы посредничать между Этуотером и Эллен Бактриан по поводу появления так называемого художника в дебютных съемках «Канала страданий», где все задумывалось буквально за часы на коленке. Обычно никто из них не работал в таком режиме.

Да и сам «Стайл» раньше не пытался срастить два разных сюжета вместе прямо в процессе написания. Это и обозначило для Скипа, что руку напрямую приложила либо миссис Энгер, либо один из ее аппаратчиков. То, что он не чувствовал по этому поводу ни следа неприятия или досады, пожалуй, говорило в его пользу. Но реально он почувствовал – неожиданно и ярко, прямо во время звонка, – следующее: однажды это он будет работать на Лорел Мандерли, это ей он будет питчить статьи и у нее будет клянчить дополнительные дюймы колонок.

О самой Лорел Мандерли можно сказать одно: позже она поняла, что на самом деле в дневных телефонных переговорах во вторник пыталась передать свое беспокойство из-за сюжета о волшебной какашке, не упоминая при этом свой сон о пространственных искажениях и наползающем зле в доме четы Мольтке. В профессиональном мире никто не приводит сны для того, чтобы выразить опасения по поводу текущего проекта. Так просто не делается.

– Ну, у нее была моя визитка. Я, конечно, дал ей визитку. Но не наш номер «Фед Экса». Ты же знаешь, я так никогда не делаю, – сказал Скип Этуотер.

– Но сам подумай – они пришли в понедельник утром. Вчера же был понедельник.

– Она не пожалела денег.

– Скип, – сказала Лорел Мандерли. – по воскресеньям «Фед Экс» не работает.

Шорох прекратился.

– Блядь, – сказал Этуотер.

– И я даже насчет первого интервью позвонила им только в вечер субботы.

– А «Фед Экс» не склонен работать и по вечерам субботы.

– В общем, все это просто очень жутко. Так что, может, тебе стоит спросить миссис Мольтке, что происходит.

– Хочешь сказать, она послала произведения еще до того, как ты ей позвонила, – Этуотер обрабатывал вербальную информацию не в обычном темпе. Уверен он был в одном – сейчас у него ровно ноль желания рассказывать Лорел Мандерли о потенциально неэтичном контакте в «Кавалере», почему не мог он ничего сказать и о проблеме с коленом.

Как человек, у которого в сознании почти не задерживались сны, сегодня Этуотер помнил после двух предыдущих ночей только ощущение, что каким-то образом погрузился в другого человека, что этот другой человек окружает его, как вода или воздух. И не нужна докторская медицинская степень, чтобы истолковать этот сон. Мать Скипа Этуотера самый максимум была только на три пятых или две трети размера Эмбер Мольтке, хотя если сделать скидку на то, какой миссис Этуотер казалась маленькому ребенку, то большая часть разницы улетучивалась.

После телефонного разговора, на защитном полотенце на кровати, среди прочего в разуме Этуотера незваным всплывал любопытный подсознательный символ Бринта Мольтке, – странный круг или дыра, которую он складывал пальцами у живота. Сегодня он опять повторил этот знак, на кухне, и Этуотер понимал, что мистер Бринт Мольтке делает так часто: это было видно по тому, как он сидел – у всех нас есть свои фирменные стили жестикуляции, когда мы сидя разговариваем или распределяем разные части тела. В нынешнем состоянии, как казалось Этуотеру, его разум способен только на то, чтобы снова и снова возвращаться к образу того жеста; дальше него Этуотер пойти не мог. В том же ключе каждый раз, когда он набрасывал себе записку спросить о другой половине дуплекса Мольтке, он ее тут же забывал. В его стенографическом блокноте потом нашлось полдесятка таких заметок. Зубы клоуна были разноцветными зернами индейской кукурузы, как ее называли родители Этуотера, а волосы – сферическим нимбом из кукурузной мякины, которая по совпадению была самой аллергической субстанцией, известной человеку. И все же в то же время круг рук казался почти каким-то сигналом – как будто художник, может, желал что-то передать Этуотеру, но не знал, как, и даже не до конца сознавал, что этого желает. Странная пустая застывшая улыбка – другое дело: она тоже тревожила, но журналисту ни разу не казалось, будто она пытается обозначать что-то, кроме себя самой.

Раньше Этуотер никогда не получал сексуальную травму. Гематома образовалась главным образом на внешней стороне ноги, но отек захватывал коленную чашечку и, очевидно, он-то и вызывал настоящую боль. Область синяка распространялась от места под самой коленкой до нижней части бедра; в центре синяка четко отпечатались и уже желтели некоторые части подлокотника дверцы и кнопок окна. Весь день колену как будто было тесно в левой штанине брюк. Оно излучало радиоактивную боль и было чувствительно даже к легчайшим прикосновениям. Этуотер изучил его, дыша сквозь зубы. Он чувствовал типичную смесь отвращения и увлечения, которую чувствуют почти все люди при изучении своих болячек или ран. Еще у него было ощущение, что колено каким-то образом существовало более материально и ярко, чем он сам. Примерно то же Скип испытывал в детстве перед зеркалом в ванной, когда рассматривал со всех ракурсов оттопыренные уши. Номер находился на втором этаже «Холидэй Инн», вход в него был с наружного балкона, глядевшего на бассейн; из-за цементной лестницы колено тоже разболелось. Он не мог распрямить ногу до конца. В дневном свете икра казалась бледной и особенно волосатой – возможно, аномально волосатой. Потом еще пространственные проблемы. Он позволил себе вспомнить, что синяк вообще-то – разлитая из поврежденных кровеносных сосудов и сдержанная кожей кровь и что перемена цвета – признак того, что сдержанная кровь разлагается, а человеческое тело пытается что-то сделать с умирающей кровью; и, как естественный результат, он почувствовал головокружение, незначительность и слабость.

Он ощущал не столько боль, сколько нытье и вдобавок более-менее общее ощущение помятости.

Еще одно наследие детства: когда с его телом случалось что-то болезненное или неприятное, Скип Этуотер часто испытывал странное чувство, что он на самом деле не тело, занимающее пространство, а скорее область самого пространства в форме тела – непроницаемая, но пустая, с каким-то бессодержательным ревущим ощущением, которое у нас обычно ассоциируется с пустотой. Все это было очень личное и трудноописуемое, хотя у Этуотера на эту тему состоялся длинный и интересный разговор не под запись с орегонским множественным ампутантом, организовавшим в 1999 году несколько широко освещенных мероприятий против Организации медицинского обеспечения. Теперь Этуотеру впервые пришло в голову, что «есть как не в себя» – региональное выражение для постоянной худобы, с которым он вырос и от которого избавился после колледжа, – оказывается куда более точным, лапидарным дескриптором, чем все многосложные слова, какими они с одноногим активистом швырялись друг в друга за обсуждением эпифеномена внутреннего пространственного сдвига.

В репродукции с овощной головой клоуна ощущалось что-то такое особенно тоскливое, что Этуотеру хотелось развернуть ее к стене, но она была прикручена или приклеена и не сдвигалась с места. Она была там на века, и теперь Этуотер пытался решить: если накинуть на нее полотенце из ванной или еще что, будет или не будет это привлекать к репродукции, может, еще больше эмоционального внимания и делать ее еще более давящей частью комнаты для любого, кто уже знал, что под полотенцем. Что хуже – видеть собственно картину или, так сказать, намек. Согнувшись в ванной над мойдодыром с зеркалом, он вдруг подумал, что как раз такие сверхабстрактные мысли всегда и занимают его в мотелях – вместо обоснованно более срочной и конкретной проблемы поиска пульта к телевизору. По какой-то причине кнопки на самом телевизоре не работали, то есть пульт был единственным способом переключить канал, сделать потише или вообще выключить, раз соответствующий штепсель с розеткой слишком далеко за комодом, а комод, как и мучительная репродукция, прикручен к стене и не сдвигался с места. В дверь раздался тихий стук, который Этуотер не слышал за повторяющейся мелодией и сообщением, потому что стоял у раковины с открытым краном. Также он не помнил наверняка, что эффективней для отека почти через 48 часов, холодная или горячая вода, хотя общеизвестно, что сразу после травмы показан лед. В итоге он остановился на варианте подготовить и холодный, и горячий компресс, и чередовать, и левый кулак двигался в самоободрении, пока он пытался вспомнить из детства протокол из бойскаутского справочника для ушибов.

Машина со льдом на втором этаже безостановочно ревела в большой подсобке рядом с номером Этуотера. С уже затянутым галстуком, но еще закатанной левой штаниной журналист открыл дверь на балкон и вышел в уличный шум и запах хлорки с типичным легковесным ведерком для льда от «Холидэй Инн» в руке. Он чуть не наступил ботинком на послание, когда его увидел и остановился с зависшей в воздухе ногой, в то же время почувствовав, что на ветру балкона разлит запах не одной только хлорки. «ПОМОГИТЕ» было витиеватым и каллиграфическим, кавычки sic. Общим дизайном это напоминало курсивную надпись «С днем рождения, Вирджил и Роб, ССЛГ 00» и другие фразы декоративной глазурью на тортах с некоторых вечеринок на его памяти. Только эта надпись была не из глазури. Уж это стало понятно немедленно и ярко.

С ведерком в руке, алыми ушами и частично обнаженной ногой в воздухе журналиста парализовали совпавшие позывы изучить почерк послания поближе и убраться от него как можно быстрее – возможно, вообще выселиться. Он знал, какая великая потребуется сила воли, чтобы вообразить разные позы и старания, потребовавшиеся для создания фразы, отдельного и прямого как стрела подчеркивания, крошечных и идеально выписанных кавычек. Часть его замечала, что ему пока не пришло в голову подумать, что значит или подразумевает в этом контексте сама фраза. В каком-то смысле содержание послания затмилось ошеломляющим фактом его медиума и предполагаемым стилем исполнения. Фраза аккуратно заканчивалась на отсечке буквы «Е»; ни клякс, ни хвоста.

Из-за тихого человеческого звука Этуотер взглянул резко направо – в нескольких метрах от двери в их номер стояла пожилая пара в козырьках для гольфа, глядя на него и на коричневый крик души на балконе. Выражение жены говорило все.

←

Все штатники, персонал и стажеры верхнего звена в «Стайле» могли бесплатно заниматься в большом фитнес-центре, расположенном на втором подземном уровне Южной башни МТЦ. Ежемесячной оплаты требовал только шкафчик, но он себя окупал с лихвой, если не хочешь каждый день таскать в офис дополнительную сменку. Две стены зала были облицованы зеркальными панелями. Окон не имелось, но кардиозона центра полнилась подвешенными экранами с аудио высокого качества, доступным в обычных наушниках «Волкмен», а каналы переключались с помощью тачпада прямо на консолях всех тренажеров, кроме стационарных велосипедов – каких-то довольно примитивных, которыми пользовались в основном только для занятий на велотренажерах, тоже предлагавшихся безвозмездно.

В полдень вторника 3 июля Эллен Бактриан и стажерка миссис Энгер шагали на двух эллиптических тренажерах в ряду вдоль северной стены фитнес-центра. Эллен Бактриан была в темно-сером трико от «Филы» и кроссовках «Рибок». На правом колене – неопреновый бандаж, но в основном для профилактики – наследие футбольной травмы в Уэллсли три сезона назад. Многоцветные сказочные огоньки по бокам машин складывались в название бренда эллиптических тренажеров. Стажерка из администрации – в том же ансамбле, в каком приехала этим утром на велосипеде в офис «Стайла», – настроила тренажер на тот же средний уровень сложности, что и у Эллен Бактриан, в знак вежливости.

Так как был обед, кардиозона фитнес-центра заполнилась почти до отказа. Все эллиптические тренажеры были заняты, хотя немногие стажерки надели наушники. Близстоящими «Стейрмастерами» почти эксклюзивно пользовались финансовые аналитики среднего звена – все с колючими кибернетическими прическами. Уже больше 40 лет ежик и его вариации не достигали такой популярности; не за горами была статья об этом феномене в «ПОВЕРХНОСТЯХ».

Некоторые моменты внутренней четырехсторонней и-мейл – переписки касались конкретного(ых) типа(ов) произведений, которые журнал должен потребовать у индианца произвести в условиях жесткого контроля для подтверждения того, что его способности – не розыгрыш и не какой-то безвкусный случай дурацкого савантизма. Четвертым участником полилога была стажерка из фотоотдела, чье исполинское обручальное кольцо в «Тутти Манджа» вызвало столько язвительности на вчерашнем закрытии ЛВ2. Вот некоторые из предложенных условий засвидетельствования: репродукция известной оскаровской статуэтки от Киноакадемии в масштабе 0,5 к 1, изображение Наполеона на коне как «мировой души» Г. В. Ф. Гегеля, танк «Першинг» времен Второй мировой войны с вращающейся башней, любая вменяемо опознаваемая деталь из «Врат в ад» Родена, олень с рогами на двенадцати отростков, либо верхняя, либо нижняя часть древнего этрусского Марса из Тоди и известный снимок, где несколько морпехов водружают флаг на иводзимском атолле. Мысли о каком-либо произведении на тему распятия или Пьеты пресекли на корню. Хотя Скип Этуотер еще не получил конкретных приказов, на данный момент стажерка миссис Энгер и Эллен Бактриан склонялись к реплике знаменитой фотографии, где какая-то вентиляция на тротуаре раздувает юбки Мэрилин Монро, – ведь выражение ее лица, мягко говоря, близко знакомо всем читателям «Стайла».

Некоторые темы и споры внутреннего обмена и-мейлами продолжались на нескольких разных обеденных летучках и сессиях мозгового штурма, включая текущую в корпоративном фитнес-зале Мирового торгового центра, развивавшуюся более-менее естественно, потому что аксиома кардио на эллипсе – целевое сердцебиение и дыхание должны оставаться на верхнем пределе того состояния, когда допустим нормальный разговор.

– Но считается ли критерием общего качества произведения искусства физический – так сказать, рукотворный – характер этого произведения?

Если точнее, во время упражнения на эллипсе желательно глубокое и ускоренное дыхание, но не затрудненное – риторический вопрос Эллен Бактриан занял ненамного больше времени, чем нормальный риторический вопрос в состоянии покоя.

Стажерка из администрации ответила:

– А мы все еще ценим картину больше фотографии?

– Скажем, да.

Стажерка рассмеялась.

– Это почти хрестоматийный petitio principii[77], – она даже правильно произнесла «principii», чего не может почти никто.

– Но великая картина точно стоит дороже, чем великая фотография, нет?

Несколько размашистых четырехглавых движений на эллипсе стажерка молчала. Затем ответила:

– Почему просто не сказать, что читателям «Стайла» ближе мысль, что хорошая картина или скульптура умудреннее, лучше, человечнее и значительней, чем хорошая фотография.

Часто редакторские мозговые штурмы похожи на споры, но это не так – просто два человека или больше рассуждают вслух в определенном направлении. Сама миссис Энгер иногда называла процесс мозгового штурма «расширением», но это рудимент ее бэкграунда на Флит-стрит и никто из штата не повторял термин за ней.

Женщина возраста их матерей в зеркале демонстрировала почти идеальную технику на гребном тренажере, одними губами произнося слова, в которых, как показалось Эллен Бактриан, она узнала венецианскую баркаролу. Соседний гребной тренажер пустовал. Эллен Бактриан заметила:

– Но теперь если мы согласились, что человеческий фактор важен, то имеет ли отношение к качеству произведения физический процесс или процессы, с помощью которых создается картина – или любая другая работа?

– Под качеством ты все еще имеешь в виду, насколько оно хорошее.

На эллиптическом тренажере трудно пожимать плечами.

– Хорошее, в кавычках.

– Тогда ответ опять – нам интересен человеческий интерес, а не какая-то абстрактная эстетическая ценность.

– И все же разве суть не в том, что они не взаимоисключающие? Как насчет романов Пикассо или уха ван Гога?

– Да, но ван Гог писал не ухом.

По привычке Эллен Бактриан старалась не смотреть на их отражения в зеркальной стене напротив. Стажерка из администрации была выше ее по меньшей мере на семь сантиметров. Топот молодых мужчин на «Стейрмастерах» в некоторые моменты синкопировался, потом нет, потом постепенно снова синкопировался. С другой стороны, движения двух стажерок из редодтела на эллипсах казались синкопированными вплоть до малейших деталей. У обеих на специальной полке эллиптического тренажера стояли бутылки воды с колпачком, хотя сама бутилированная вода была разных брендов. Звуковая среда фитнес-центра, по сути, была одним огромным, сложным и ритмичным пневматическим лязгом.

Со вдохом в голос Эллен Бактриан вкралась практически незаметная капризная или нетерпеливая интонация.

– Тогда, скажем, парень из «Моей левой ноги», который писал левой ногой.

– Или дурачок-савант, который может воспроизвести Шопена после первого прослушивания, – сказала стажерка. С ее стороны это был опосредованный комплимент, потому что прошлым летом в ЧП публиковали профиль как раз такого дурачка-саванта – ПР статьи был в том, что мать умственно отсталого мужчины героически отбивает его у психлечебницы.

Под рассеянным высоколюменным светом кардиозоны четырехглавые и дельтовидные мышцы стажерки из администрации казались сошедшими с рекламы. Эллен Бактриан была спортивной и привлекательной, со вполне респектабельным процентом жира в теле, но рядом со стажеркой из администрации она часто чувствовала себя коренастой и невзрачной. Одна ее нездоровая частичка иногда подозревала, что стажерка из администрации любит с ней заниматься потому, что так она, стажерка из администрации, чувствует себя еще более гибкой, блестящей и мускулистой в сравнении.

Чего не знала ни Эллен Бактриан, ни кто-либо другой в «Стайле» – у стажерки из администрации в подготовительной школе был мрачный период, когда она оставляла на нежной коже внутренних сторон предплечий десятки тонких порезов и выжимала на порезы восстановленный лимонный сок в наказание за длинный список личных проступков – список, который она ежедневно вела в дневнике особым цифровым шифром, совершенно не поддающимся взлому, если не знать, к какой конкретно странице «Под стеклянным колпаком» привязаны цифры. Теперь эти дни остались позади, но они все равно были частью личности стажерки из администрации.

– Да, – сказала Эллен Бактриан, – хотя, хотя я не арт-критик, произведения парня Скипа и сами по себе скульптуры исключительного качества и ценности.

– Хотя, конечно, читатели увидят только фотографии…

– Если увидят, – обе стажерки кратко рассмеялись. Этим утром вопрос публикации фотографий решили отложить в долгий ящик – все-таки, как любил иногда шутить младший редактор из ЧП, пока у них на передней конфорке есть рыбка побольше.

Эллен Бактриан сказала:

– Хотя не забывай, что даже фото, если верить Амине, если с правильным освещением и подробностями, чтобы…

– Только подожди, сперва ответь: должен ли этот человек вообще быть знаком с тем, что он создаст так, как создаст?

Обе женщины были на пике компьютеризированной тренировки и теперь дышали почти тяжело. Амине Тадич была младшим редактором фотоотдела журнала «Стайл»; на утренних и-мейл-переговорах ее представителем выступила ее старшая стажерка.

– В смысле? – спросила Эллен Бактриан.

– Как говорит Лорел, это человек максимум с одним-двумя курсами общественного колледжа. Откуда ему знать, как выглядят «Уникальные формы непрерывности в пространстве» Боччони или голова Анубиса?

– Или, если на то пошло, на какой стороне у Колокола Свободы трещина.

– Даже я не знаю.

Эллен Бактриан рассмеялась.

– Лорел знает. Или говорит, что знает – очевидно, она могла специально посмотреть, – в свободное время Эллен Бактриан тоже училась печатать совершенно разные вещи каждой рукой а ля младший редактор рубрики «ЧТО ПРОИСХОДИТ?», к которому она испытывала некоторые чувства – совершенно стандартные, как она отлично знала, для интеллигентной амбициозной женщины ее возраста, раз уж младший редактор был и соблазнительной, и классической авторитетной фигурой. Вообще-то Эллен Бактриан очень нравилась жена младшего редактора, и потому она изо всех сил пыталась смотреть на бимануальный навык незамутненным взглядом.

Стажерка из администрации смогла взять бутылку и освежиться, не сбиваясь с ритма, что на эллиптическом тренажере требует немало практики.

– Я говорю вот что: надо ли этому мужчине видеть или знать что-то, чтобы это воссоздать? Произвести на свет? Скажем, если да и если это получается совершенно сознательно и намеренно, то он настоящий художник.

– А если нет…

– Вот почему так актуальна маловероятность того, что работник «Рото Рутера» из индианского Мухосранка знает о футуризме или «Уникальных формах», – сказала стажерка, протирая лоб махровым напульсником.

– Если не знает, то это какое-то что, волшебство? Дурацкая савантрия? Божественное вмешательство?

– Или какая-то отвратительная утка.

«Утка» по понятным причинам была для них обоих страшным словом. Одним из последствий вовлечения стажерки миссис Энгер в сюжет о волшебной какашке стало то, что теперь в сюжете участвовали и люди из юротдела «Эклшафт-Бод США» и посвящали такие ресурсы, каких не смогли бы привлечь Лорел Мандерли или Эллен Бактриан в одиночку, даже учитывая бэкграунд младшего редактора ЧП в юротделе. Еженедельники БМГ редко публиковали те сюжеты или рассказывали о том, что не успели разжевать другие СМИ. Перспектива казалась и возбуждающей, и пугающей.

– Или, может быть, это подсознательное. Может, его толстая кишка как-то знает то, чего не знает его сознание, – сказала стажерка из администрации.

– А это толстая кишка определяет форму, конфигурацию и все остальное у… ну ты поняла?

Стажерка из администрации скривилась.

– Не знаю. Даже думать не хочется.

– Что вообще такое толстая кишка? Это часть кишечника или технически отдельный орган?

Отцы Эллен Бактриан и стажерки из администрации были врачами в округе Вестчестер, Нью-Йорк, хотя и разных медицинских специальностей и лично никогда не встречались. Стажерка периодически меняла направления педалей своего эллиптического тренажера, разрабатывая квадрицепсы и икры вместо ахилловых сухожилий и нижних ягодичных. Выражение ее лица в эти периоды смены направления было напряженным и абстрагированным.

– Так или иначе, – сказала Эллен Бактриан, – очевидно, человеческого интереса здесь выше крыши, – затем рассказала историйку, которой с ней поделилась этим утром Лорел Мандерли в лифте по дороге с 82 этажа, о стажерке из распространения в DKNY, рассказавшей всем на обеде, что иногда притворялась, будто фекалии – ее ребенок, а потом ожидавшей, что они или узнают ситуацию по себе, или решат, что ее искренность какая-то модная или смелая.

На миг не было слышно ничего, кроме двух синкопированных эллиптических тренажеров. Потом стажерка из администрации сказала:

– Вот вариант, – она одномоментно промокнула верхнюю губу внутренней стороной напульсника. – Джоан бы сказала, что мы не о том думаем. Мы думали о теме статьи, а не ракурсе статьи, – под «Джоан» она имела в виду миссис Энгер, главного редактора «Стайла».

– С ПР с самого начала не складывалось, – сказала Эллен Бактриан. – Как мне сказали…

Стажерка из администрации перебила:

– Но строгий ПР не обязателен, ведь можно забрать статью из «ЧТО ПРОИСХОДИТ?» и перенести в «СТРАНИЦЫ ОБЩЕСТВА». «Феномен волшебной какашки – искусство или чудо, или просто гадость?» – она как будто не заметила, что скорость ее конечностей увеличилась; теперь она превышала программу тренировки, а не следовала ей. «СТРАНИЦЫ ОБЩЕСТВА» были рубрикой «Стайла», посвященной мягкому освещению таких социальных тем, как послеродовая депрессия и тропические леса. По редакторскому шаблону журнала в СО шло 600 слов в отличие от 400 для ЧП.

Эллен Бактриан ответила:

– То есть мы включим цитаты из заслуживающих доверия источников, которые считают, что это гадость. Попросим Скипа создать раскол мнений в самой статье, – действительно, ее упоминание имени Этуотера было несколько стратегическим – смена рубрики внутри журнала не обходилась без сложного передела территорий, и Эллен Бактриан могла отлично представить выражение лица младшего редактора ЧП и многие циничные шутки, которыми он попытается замаскировать свою обиду за то, что его выпихнули из статьи.

– Нет, – ответила стажерка из администрации. – Не совсем. Мы не создадим раскол мнений, мы его осветим, – она смотрела на свои спортивные часы, хотя прямо на консолях тренажеров имелись цифровые. Обе женщины достигли или превзошли целевой уровень сердцебиения больше получаса назад.

Вскоре они стояли в маленькой кафельной комнатке, где люди вытирались после душа. В это время дня в раздевалке было много пара и людей. Стажерка из администрации словно вышла из скандинавской мифологии. Сотни тонких параллельных шрамов на внутренних сторонах рук были практически невидимы. Факт жизни – некоторые люди тлетворны для самооценки других уже одним тем фактом, кто и что они такие.

Стажерка говорила:

– Весь ракурс – в освещении. «Стайл» не вываливает на своих читателей мерзкий или потенциально оскорбительный сюжет. Скорее, «Стайл» мягко освещает уже существующий раскол мнений.

У Эллен Бактриан было два полотенца, одним из которых она обернула голову в виде насыщенно-лавандового тюрбана.

– Значит, говоришь, Этуотер просто переобуется и напишет для «СТРАНИЦ ОБЩЕСТВА»? Или Женевьева захочет отрядить собственного штатника? – Женевьевой от рождения звали нового младшего редактора во главе «СТРАНИЦ ОБЩЕСТВА», с которой начальник самой Эллен Бактриан уже несколько раз поцапался на редакторских летучках.

Стажерка из администрации склонила голову набок и расчесывала пальцами вызванный душем колтун. В некой подсознательной привычке она из-за концентрации мягко прикусила нижнюю губу.

– Я как бы на девяносто процентов уверена, что так и надо, – сказала она. – Чтобы «Стайл» освещал человеческий фактор уже бушующего раскола мнений, – в этот момент они стояли у своих арендованных шкафчиков, которые в противоположность мужским были в полный рост, чтобы вмещать платья. Скрупулезно модифицированные вставными портативными полками и приклеенными крючками, камеры хранения обеих женщин казались настоящим чудом организации.

– То есть сперва это должно быть опубликовано где-то еще. «СТРАНИЦЫ ОБЩЕСТВА» освещают освещение и разногласия, – сказала Эллен Бактриан. Она предпочитала полосатые слаксы от «Готье» и кашемировые безрукавки, которые можно носить как сами по себе, так и с жакетом. Главное, чтобы слаксы и топ входили в одно и то же цветовое семейство, и тогда безрукавка будет делового вида – этому их всех научила миссис Энгер.

В как будто уже другой подсознательной привычке стажерка из администрации, если задумывалась особенно сильно, иногда даже прижимала ладонь ко лбу. В каком-то смысле это была ее версия капитального румянца Скипа Этуотера. По мнению почти всех остальных стажерок журнала, стажерка из администрации функционировала на том уровне, когда уже незачем переживать из-за таких мелочей, как цветовые семейства или сохранение холодного профессионального отстранения.

– Только это не может быть очень масштабно, – сказала она.

– Статья или канал? – Эллен Бактриан всегда приходилось не вытирать ухо с гвоздиками, а промокать одноразовой антибиотической тряпочкой.

– Мы же не хотим, чтобы читатели «Стайла» уже знали сюжет. Вот каверзный момент. Мы хотим, чтобы им казалось, будто «Стайл» впервые познакомил их с сюжетом, существование которого все-таки предшествует этому знакомству.

– Ты имеешь в виду, в СМИ-смысле?

Юбка стажерки была из нескольких десятков мужских галстуков, замысловато сшитых по длине. Она и студентка-мавританка по обмену из «БОЛЬШОГО ПАЛЬЦА», носившая племенное одеяние галлюцинаторных расцветок, были единственными стажерками в «Стайле», кому подобное сходило с рук. Вообще-то именно стажерка из администрации на рабочем обеде два лета назад первая сравнила Скипа Этуотера с жокеем, который бросил тренировки, хотя говорила она в шутку и почти с приязнью – из ее уст это не казалось издевательством. На День памяти она даже гостила в летнем домике миссис Энгер в Квоге, где, согласно слухам, играла в маджонг не с кем иным, как с миссис Ганс Г. Бод. Ее будущее казалось буквально безграничным.

– Да, хотя опять же – вопрос деликатный, – сказала стажерка из администрации. – Представь, что это как с дочками Буша или той статьей о водителе Доди прошлым Рождеством, – это были грубые аналогии, но они донесли до Эллен Бактриан суть мыслей стажерки. В широком смысле освещение существующего сюжета – один из стандартных способов БМГ отличаться как от глянцевых твердых новостей, так и от таблоидов. Одновременно на другом уровне Эллен Бактриан дали понять, что сама статья – по-прежнему детище ее и младшего редактора «ЧТО ПРОИСХОДИТ?»; а повторение слов вроде «каверзный» и «деликатный» должно было и польстить Эллен Бактриан, и предупредить, что ее редакторские навыки ожидает тяжелое испытание.

Стрелка на слаксах от «Готье» сохраняется куда дольше, если на вешалке есть прищепки и вешать за штанины. Пышущая сырость раздевалки даже идет на пользу крошечным морщинам, которые всегда накапливаются за утро. Незаметно для Эллен Бактриан стажерки нижнего уровня часто говорили о ней и о стажерке из администрации с одинаковым придыханием и пиететом. Постоянное ощущение, что она неполноценная и вечно рискует продемонстрировать свою некомпетентность, было одним из способов Эллен Бактриан держаться начеку. Узнай она, что после окончания стажировки ей тоже практически обеспечена должность в «Стайле», она бы буквально не смогла обрабатывать информацию – стажерка из администрации знала, что та этого не выдержит. И то, как девушка теперь давила на лоб в подсознательной имитации поведения стажерки из администрации, было признаком тех самых центральных комплексов, которые стажерка из администрации пыталась приглушить, медленно наводя на нужную мысль и выстраивая разговоры в виде мозговых штурмов, а не, например, напрямую объясняя Эллен Бактриан, как выстроить сюжет о волшебной какашке, чтобы все остались довольны. Стажерка из администрации была одним из величайших, самых чутких воспитателей таланта, каких только встречала миссис Энгер, – а она сама в свое время стажировалась у Кэтрин Грэм[78].

– Значит, это не может быть что-то очень масштабное, – говорила Эллен Бактриан, опираясь на шкафчик сперва одной рукой, потом второй, поправляя ремешки «Блаников». Теперь она говорила с отрешенным тоном классического мозгового штурма. – То есть мы не совсем жертвуем элементом сенсации. Предыдущий канал с премьерой сюжета нам нужен постольку-поскольку. Тогда мы осветим раскол мнений, а не профилируем какого-то фрикозавра, у которого «г» выходит в форме головы Анубиса, – ее волосы уже почти что высохли.

Ремень юбки стажерки из администрации был двумя метрами доброй конопляной морской бечевки двойного плетения. Сандалии – от «Лорен», чьи открытые мыски шли практически ко всему. Она завязала ремешки на щиколотках взахлест, начала наносить самую капельку блеска. Теперь Эллен Бактриан повернулась и смотрела на нее.

– Ты думаешь о том же, о чем и я?

Их глаза встретились в карманном зеркальце, и стажерка с прохладцей улыбнулась.

– Твой штатник и так уже там. Ты же сама сказала, что он уже распыляется на два сюжета, нет?

– Но причем тут на самом деле страдание? – спросила Эллен Бактриан. Она уже рисовала мысленную блок-схему нужных звонков и договоренностей, а потом разделила общий список между собой и Лорел Мандерли, которую теперь считала кем-то вроде напарницы.

– Ну, слушай – он умеет выполнять приказы?

– Скип? Скип – зарекомендовавший себя профи.

Стажерка из администрации поправляла пышные рукава блузки.

– И по его словам, создатель волшебных какашек нервничает из-за сюжета?

– Лорел говорит, что Скип употребил слово «изведен».

– Такое слово вообще есть?

– Судя по всему, всем заправляет жена, в плане публичности. Этот самый художник собственной тени боится – по словам Лорел, он сидит и подает Скипу тайные знаки в духе «Нет, господи боже, только не это».

– И в чем проблема представить это человеку Этуотера из «Всей рекламы» в виде подлинного страдания?

Мысленные блок-схемы Эллен Бактриан часто состояли из настоящих блоков, римских цифр и многострелочных графиков – таким она была одаренным администратором.

– Значит, ты говоришь о чем-то в прямом эфире.

– С тем условием, что, конечно, все это гипотетически, пока нас не порадуют сегодняшние тесты.

– Но откуда нам знать, что он вообще на это согласится?

Стажерка из администрации никогда не причесывалась после душа. Просто тряхнула головой пару-тройку раз, позволила волосам великолепно пасть, куда заблагорассудится, и повернулась – слегка, чтобы с полным эффектом спросить Эллен Бактриан:

– Кто?

Ей оставалось жить десять недель.

6

Благодаря гениальному, как согласятся все на завтрашнем рабочем обеде, штриху особый лимузин, который прибыл в среду, в 5:00, чтобы доставить художника и его жену в Чикаго, был словно прямиком из грез читателя «Стайла». Длиной с полквартала, белый, как круизные лайнеры и свадебные платья, с телевизором и баром, противоположными сиденьями из кордовской кожи, бесшумным кондиционером и толстой стеклянной перегородкой между пассажирским салоном и водителем, поднимавшейся и опускавшейся по нажатию кнопки на деревянной панели, для уединения. Скипу Этуотеру он больше показался катафалком для такой звезды, после смерти которой мир бросает все дела для траура. Внутри Мольтке сели лицом друг к другу, почти соприкасаясь коленями, руки художника скрылись от глаз за полами его нового бежевого пиджака.

С «Кией» штатника на почтительном расстоянии лимузин проследовал на рассвете через флегматичную белокожую нищету Маунт-Кармела. За затемненным стеклом его окон виднелись только слабые намеки на лица пассажиров, но те, кто не спал и видел, как мимо проплывал лимузин, догадывался, что кто был внутри, видел мир по-новому, словно после долгой комы.

↓

«Ибо Истинно», понятно, превратились в дурдом. От первого питча до прямого эфира прошел 31 час. «Канал страданий» войдет с тремя роликами в свою третью стадию 4 июля, в 20:00 по центральному дневному времени, на десять недель опережая график. Присутствовали пять разных линейных продюсеров, и все были весьма и весьма заняты.

Это была не неделя рейтингов; но, как говорят на кабельном, каждая неделя – неделя рейтингов.

У 52-летней бабушки из Раунд-Лейк-Бич, Иллинойс, нашли опухоль в поджелудочной железе. Пункционную биопсию с компьютерной осевой томографией в Пресвитерианском медцентре Раш транслирует в прямом эфире бригада на месте; как и деятельность радиолога и лаборанта, чья работа – окрасить образец и определить, злокачественная опухоль или нет. Для сегмента требовались две отдельные бригады фрилансеров, где все участники входили в профсоюз американских работников сцены и работали за двойную плату выходного дня. Второй частью эфира будет сплит-скрин. Благодаря победе отдела разрешений они смогут показывать лицо женщины все десять минут, пока краска распространяется и специалисты считывают результаты. Она с мужем будет смотреть на монитор, где в реальном времени показывают работу лаборантской команды – зрители увидят вердикт и ее реакцию одновременно.

Найти подходящего ведущего для введения и озвучки сегментов оказалось натуральным геморроем, учитывая, что агенты почти всех возможных кандидатов не работали Четвертого и что тот, кого «Канал страданий» наконец наймет, должен был остаться дальше хотя бы на один цикл третьей стадии. Финалистов прослушивали до самых 15:00 – и Скип Этуотер из журнала «Стайл» волюнтаристским решением, которое потом поставят под вопрос по всей редакторской вертикали, посвятил немалую часть времени, внимания и стенографического блокнота этим прослушиваниям, а также продолжительному и какому-то бессвязному интервью с ассистентом партнера «Ройденталь и Восс», ответственного за сегодняшние многообразные разрешения и релизы.

В 1996 году за похищение, пытки и убийство студентки Университета штата Пенсильвания Кэрол Энн Дойч осудили безработного сварщика. В квартире подозреваемого было найдено и приобщено к делу свыше четырех часов высококачественной аудиопленки. Голосовой анализ подтвердил, что крики и мольбы на записях – которые проигрывали для жюри присяжных, хотя и на закрытом судебном заседании, – принадлежат жертве. Местом действия этого ролика стал оперативно переоформленный конференц-зал ИИП. Впервые вдовствующий отец Кэрол Энн Дойч из Глэсспорта, Пенсильвания, прослушает выдержки из этих записей. С ним для поддержки будут присутствовать ассистент пастора из церкви мистера Дойча и консультант по травмам с сертификатом Американской психиатрической ассоциации, чей солнечный ожог, приобретенный всего несколько часов назад, представляет щекотливую проблему для координатора по гриму этого сегмента.

Ведет давний модератор «Народного суда» Даг Льюэллин. После продолжительных и иногда разгоряченных торгов – во время которых в какой-то момент пришлось связаться с самой миссис Энгер во внерабочее время, чтобы попросить напрямую поговорить по телефону с Р. Воном Корлиссом, из-за кого, как позже говорила Эллен Бактриан, ей хотелось просто лечь, свернуться калачиком и умереть, – для короткого интервью со Скипом Этуотером из «Стайла» присутствуют представители как Американского союза защиты свобод, так и Национального легиона приличий.

Съемочная бригада передаст в прямом эфире появление либо канонически развевающейся и восторженной Монро, либо Ники Самофракийской, богини Победы, от пяти до семи дюймов ростом, – в зависимости от инструкций, что поступят в драматическую последнюю минуту, – под десятиметровой платформой из закаленного стекла, на которой водружен прозрачный люцитовый унитаз. С осветительных балок студии прямо над унитазом висит особый монитор, куда транслируется видео съемочной бригады, чтобы предоставить художнику визуальный доступ к собственному творчеству впервые за его карьеру. Он уверен: все, что он увидит, демонстрируется публике.

В действительности физическое появление произведения транслироваться не будет. Совместные аргументы Эллен Бактриан из «Стайла» и глав отдела развития «Ибо Истинно Продакшенс» наконец убедили мистера Корлисса, что это ни в какие ворота. Взамен проведут под запись интервью с женой художника по поводу жестокого обращения с Бритом Мольтке в детстве и ужасного стыда, двойственных чувств и чистейшего человеческого страдания, заложенных в его искусство, которое он не выбирал. Отредактированные части этого интервью пойдут закадром, пока зрители КС будут наблюдать за лицом художника во время акта творения – за всеми до единой гримасой и содроганием, запечатленными особой камерой, спрятанной в корпусе монитора над унитазом.

A consciência é o pesadelo da natureza.

Естественно, злокачественная. Впрочем, тут же вслед за этим отец Кэрол Энн Дойч ставит всех в неудобное положение, оказавшись заинтересованным не записями, а оправданием своего выступления в трансляции. Его цель – донести до публики, через что проходят родные жертвы, очеловечить процесс и привлечь внимание. Он повторяет это несколько раз, но ни в одном месте не делится своими чувствами в общем или в частности по поводу того, через что прошел сейчас, когда слушал записи. В контексте всего того, что услышали мистер Дойч и зрители, его реакция кажется почти неприлично абстрагированной и отстраненной. С другой стороны, очевидная человечность, навык импровизации и способность довести сегмент до конца Дага Льюэллина подтверждают разумность его выбора на роль ведущего.

Цепь медленно поднимает туалетный ансамбль по наклонной плоскости, пока унитаз не встает на свое место над люцитовой трубой. Миссис Мольтке пустили в контрольную комнату. Вирджил «Скип» Этуотер и представитель «Ройденталь и Восс» прижались к стене, подальше от света дуговых ламп, все лицо журналиста залито румянцем от ибупрофена, а руки по-монашески сложены на животе. В основании плоскости на одно колено припал фотограф-фрилансер «Стайла», работающий без штатива, все в той же гавайской рубашке. Знаменитого затворника Р. Вона Корлисса нигде не видно. Гардероб Дага Льюэллина обеспечил «Хуго Босс». Но плед «Малина» для коленей и бедер художника – уже исправление промашки продакшена в последнюю минуту, найден в машине помощника осветителя, ребенка которого еще кормят грудью, и потому плед c не самой подходящей расцветкой или узором и не указывается в титрах. Другая горячая проблема связана с тем, что особый монитор над унитазом попадает в кадр камеры на уровне пола, нацеленной вверх, ведь съемка камерой собственного монитора вызывает артефакт, известный в американской индустрии как «софитный блик», – в таком случае художник увидит не появление собственной Ники, а обжигающий и бесформенный свет.

2004

Примечания

1

Термин «Команды Δy» для кротов в Фокус-группах – Непредставленный ассистент модератора, чья личность теоретически неизвестна модераторам в тестах по двойному слепому методу, но на практике раскрыть их было как нечего делать.

2

= Наблюдение и планирование исследований рынка.

3

= Механизм ручной подправки.

4

Также, пусть это и несколько сбивает с толку, = МРП.

5

Игра с цитатой Сократа «Жизнь неисследованная не стоит того, чтобы ее прожить».

6

= Презентации для Клиента.

7

= Общая концепция кампании.

8

= Неправомерное увольнение.

9

= Интервалы неоднократного употребления продукта.

10

Рвотный протез состоял из маленького полиуретанового пакета, приклеенного под мышкой, и трубки из обычной прозрачной пластмассы, обегающей левую лопатку и выходящей из высокого воротника через маленькое отверстие прямо под моим подбородком. Содержимым пакета были шесть пирожных, смешанных с минеральной водой и настоящей рвотой, собранной первым делом поутру благодаря безрецептурному рвотному средству. Батарейка и вакуум пакета были подготовлены для одного выброса в большом объеме и двух-трех последующих выплесков и ручейков размером поменьше; они активировались кнопкой на моих часах. На самом деле вещество будет выходить не изо рта, но можно быть уверенным, что никто не станет присматриваться в поисках источника; автоматическая реакция людей – не смотреть. К моим очкам подключался чистый наушник передатчика на волне ЧПД. Время миссии на экране показывало 24:31 и обновлялось, но презентация казалась куда длинней. Нам всем уже не терпелось приступить к делу.

11

(который на самом деле, чего не знал Авад, был старым другом и сообщником Алана Бриттона по ограниченному партнерству еще с самых золотых деньков ухода от налогов на пассивный доход в прошлом десятилетии)

12

(каналами 1–4 исторически считаются телевидение, радио, пресса и внешняя реклама [= в основном билборды])

13

Модель ДИСперсионного АНализа – техника гипергеометрической множественной регрессии, которой пользовались в «Команде Δy» для установления статистических соотношений между зависимыми и независимыми переменными при тестах рынков.

14

Бриттон отлично знал, что Лейлман пытался сдать его с потрохами «А. К. Ромни-Джесват»; на кого этот самодовольный щенок посмел раззявить пасть; Алан С. Бриттон сражался и выживал, когда этот молокосос еще под стол пешком ходил.

15

Отсылка к фразе Стивена Дедала из «Портрета художника в юности» Джеймса Джойса: «Приветствую тебя, жизнь! Я ухожу, чтобы в миллионный раз познать неподдельность опыта и выковать в кузнице моей души несотворенное сознание моего народа» (пер. М. Богословская-Боброва) (прим. пер.)

16

Вид компактного телефона, где трубка лежит прямо над наборным диском (прим. пер.)

17

Общество «Против жестокого обращения с животными».

18

«На последнем пределе», «при смерти» (лат.)

19

В середине дела (лат.)

20

Эземплазия – способность соединять разные элементы в единое целое (прим. пер.)

21

По должности (лат.)

22

Игра природы (лат.)

23

Смертельный удар возраста (фр.)

24

«Со знака» (фр.) – музыкальный термин, обозначающий переход от конца отрезка произведения к началу при исполнении (прим. пер.)

25

Букв. «Сцена, которая должна быть сделана» – обязательная сцена для жанра (прим. пер.)

26

Аббревиатура Garbage In, Garbage Out («Мусор на входе – мусор на выходе») – принцип в информатике, означающий, что при неверных вводных данных последует неверный ответ (прим. пер.)

27

Золотая девушка (фр.)

28

«И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания» (прим. пер.)

29

Сладкое безделье (ит.)

30

EST, Landmark Forum, Miracles – различные психологические тренинги и семинары.

31

Продажа проекта другим каналам (прим. пер.)

32

Один из намеков на то, что в последовательном времени и том, как его переживаешь, есть что-то нереальное, – это различные парадоксы предположительного прохождения времени и так называемого настоящего, которое всегда разворачивается в будущее и создает за собой все больше и больше прошлого. Как будто настоящее – вот эта машина (неплохая машина, кстати говоря), прошлое – дорога, по которой мы только что ехали, будущее – освещенная фарами дорога впереди, которую мы еще не проехали, время – это движение машины вперед, а точное настоящее время – это передний бампер машины, разрезающий туман будущего, так что есть «сейчас», а через миг «сейчас» уже совсем другое, и т. д. Вот только если время действительно мчится, то с какой скоростью? И с какими темпами меняется настоящее? Понимаешь? То есть если мы измеряем временем движение или скорость – а мы так и делаем и по-другому не можем, – 150 километров в час, 70 ударов сердца в минуту и т. д., – то как измерить скорость, с которой движется само время? Одна секунда в секунду? Бессмыслица. Нельзя даже сказать, что время течет или идет, тут же не столкнувшись с этим парадоксом. Так что представь на секунду: что, если движения на самом деле вообще нет? Что, если все разворачивается в одну-единственную вспышку, которую ты зовешь настоящим, – эту первую, бесконечно малую долю секунды столкновения, когда ускорившийся передний бампер машины только начинает касаться опоры, точно перед тем, как бампер сомнется, сместит капот и тебя дико бросит вперед, а рулевая колонка пойдет назад, прямо в грудь, как будто ею выстрелили из чего-то огромного? То есть, что, если на самом деле это «сейчас» бесконечно и никогда не пройдет в том смысле, в каком твой мозг, предположительно, прошит, чтобы понимать концепцию «прохождения», и не только вся твоя жизнь, но и каждый человечески мыслимый способ описать и учесть жизнь одновременно вспыхивает в твоем разуме, как неон в форме связанных курсивных букв, который так любят вешать предприниматели на знаках и витринах, в буквально неизмеримый миг между столкновением и смертью, когда тебя начинает бросать вперед, навстречу рулю, со скоростью, которую не сдержит ни один ремень безопасности. – КОНЕЦ.

33

Страйк-аут – три промаха бэттера подряд и последующее удаление с поля (прим. пер.)

34

Отсылка к названию книги Ричарда Рорти (Philosophy and the mirror of nature, Richard Rorti, 1979), где автор развенчивал научный статус философии как науки (зеркала объективной реальности), приравнивая ее к литературе и поэзии. В изначальной публикации этот рассказ назывался «Очередной пример проницаемости некоторых границ (VIII)» (у Уоллеса выходило еще несколько рассказов в этой серии – их можно найти в сборнике «Короткие интервью с подонками») (прим. пер.)

35

Освобождение от ответственности по незнанию фактов (лат.)

36

De minimis non curat [lex] – закон не заботится о мелочах (лат.)

37

Второй по успеваемости ученик (прим. пер.)

38

Прикроватная книга (фр.)

39

«На месте» (лат.)

40

«С отлучением от стола и ложа» (лат.) – термин при раздельном проживании супругов после развода (прим. пер.)

41

Организация рекомендованных врачей.

42

Я поднимусь снова (лат.)

43

«Надежда» на английском звучит как «Хоуп» – «hope». Также «Randy» буквально переводится как «похотливый» (прим. пер.)

44

Неожиданное попадание в лунку со сложной поверхности (прим. пер.)

45

Darling (англ.) – «любимый» (прим. пер.)

46

Девственная (лат.) (прим. пер.)

47

Сила духа (фр.) (прим. пер.)

48

Serpent on the Rock (букв. «Змей на Скале»), Kurt Eichenwald, 1995 – книга о крупном финансовом мошенничестве и падении страховой компании Prudential-Bache Securities (прим. пер.)

49

Голословное утверждение (лат.)

50

И прочие (лат.)

51

Бывшая (лат.)

52

Enceinte – и «крепостная стена», и «беременность» (фр.)

53

Правая (лицевая) страница книги (от лат. rectus – «прямой»).

54

GTE Corporation (ранее General Telephone & Electronics Corporation) – телефонная корпорация.

55

Бренд спирта-ректификата (прим. пер.)

56

Дезинфицирующее средство (прим. пер.)

57

Старинный американский термин для кандидата в президенты, которого в основном поддерживают выборщики родного штата (прим. пер.)

58

«Так вы работаете, а плата достается другим» (лат.)

59

Fahrt – букв. поездка; созвучно со словом fart – пердеж.

60

Ванная (фр.)

61

The Lady’s Dressing Room, 1792.

62

Хэйвенфорд – гуманитарный колледж в Филадельфии.

63

Гораций Флетчер (1849–1919) – известный американский диетолог, вошедший в историю под прозвищем «Великий жеватель» (прим. пер.)

64

Организация «Дочери американской революции».

65

Классическая фотография, где Трумэн на следующий день после своего избрания президентом (1948) держит газету противоборствующей партии «Чикаго Дейли Трибьюн» с ошибочным заголовком «Дьюи побеждает Трумэна» (прим. пер.)

66

Цитата румынского философа Эмиля Чорана (1911–1995) (прим. пер.)

67

«Аргумент к человеку» (лат.) – апелляция к чувствам, а не разуму.

68

Претеритный – термин из лингвистики, но в более редком значении – из пуританских учений, обозначающий «несовершенных, обреченных людей, которых не спасет Господь», в отличие от «избранных». В этом значении используется в «Радуге тяготения» Томаса Пинчона, у семьи которого были пуританские корни (прим. пер.)

69

Североамериканское восточное время (Eastern Standard Time).

70

Международная компания по прокату автомобилей.

71

Федеральная комиссия связи.

72

Американский медиахолдинг, которому принадлежат как национальные газеты (USA Today), так и местные (прим. пер.)

73

Ральф Дейл Эрнхардт – американский автогонщик (1951–2001).

74

Bluegrass – букв. «синяя трава», пырей. Символ Кентукки, ставший также названием жанра кантри-музыки «блюграсс».

75

Гэри Кондит – политик-демократ, попавший в сексуальный скандал со своей стажеркой Чандрой Леви.

76

Кэтч-фраза из комикса «Маленькая сирота Энни».

77

Логическая ошибка «предвосхищение основания» (лат.) – когда в качестве аргументов используются недоказанные и ошибочные предположения (прим. пер.)

78

Кэтрин Грэм (1917–2001) – легендарный издатель, среди прочего руководила «Вашингтон Пост» во время Уотергейтского скандала (прим. пер.)

Content

Дэвид Фостер Уоллес
Забвение

Мистер Пышка

Душа – не кузница

Инкарнации обожженных детей

Еще один первопроходчик

Старый добрый неон

Философия и зеркало природы

Забвение

Канал страданий

1

2

3

4

5

6

Примечания