Эжен Скриб

Мавры при Филиппе III

Печатается по изданию: Е. Скриб. Мавры при Филиппе Третьем. – СПб., 1860

Знак информационной продукции 12+

© ООО «Издательство «Вече», 2014

Об авторе

Имя очень популярного в середине XIX века французского драматурга, либреттиста и прозаика Эжена Скриба, наверное, мало что говорит современному российскому читателю. Любители театра помнят о замечательном спектакле Камерного театра, поставленном А. Я. Таировым по пьесе Э. Скриба и Э. Легуве «Адриенна Лекуврёр» о трагической судьбе великой актрисы театра «Комеди Франсез», роль которой блестяще исполняла другая великая артистка Алиса Коонен. На сцене Малого театра пользовался успехом спектакль с Е. Н. Гоголевой по еще одной исторической пьесе Скриба – «Стакан воды», об эпохе королевы Анны, последней представительницы династии Стюартов на английском престоле. По этой же пьесе в 1979 году был снят довольно популярный в прошлом веке фильм с участием Кирилла Лаврова, Аллы Демидовой и Натальи Белохвостиковой. Вот, пожалуй, и всё. А между тем на русский язык переведено около 130 пьес и 20 оперных либретто, созданных Скрибом (часто в соавторстве).

Огюстен Эжен Скриб родился в Париже 24 декабря 1791 года. Окончив коллеж Сент-Барб, он начал изучать право в Сорбонне, но быстро забросил учебу, увлекшись театром. Первые его пьесы остались незамеченными. Успех пришел в 1815 году, когда была поставлена комедия «Ночь национальных гвардейцев», созданная в соавторстве с Ш. Г. Делетр-Пуарсоном. С этой постановки начался почти полувековой путь процветающего автора «хорошо сделанных пьес» – комедий характеров и драмы с остросюжетной интригой. Театральные тексты Скриба чаще всего были коллективными; соавторами его были Жермен Делавинь, Жан-Франсуа Байяр и Эрнест Легуве. Публику привлекали занимательные сюжеты пьес, остроумный язык и, как правило, неожиданные развязки. К числу наиболее удачных его комедий, кроме упомянутых выше, относятся: «Бертран и Ратон, или Искусство заговора» («Обезьяна и кот»), «Дамские войны», «Мечты любви», «Ничто не ново под луной», водевиль «Первый президент» и др. Скриб внимательно изучал среду, о которой писал, понимая, что интересно публике. Он не ограничился только творчеством для драматической сцены. Скриб написал множество сценариев для оперы и балета. На его либретто создавали свои шедевры Дж. Мейербер, Г. Доницетти, В. Беллини, Д. Ф. Э. Обер, Дж. Верди и другие композиторы.

Не столь плодовит был Скриб в своих прозаических сочинениях. Он написал несколько романов, повестей и рассказов: «Пикильо Аллиага, или Мавры при Филиппе III», «Девица из Германии», «Крестник Амадиса» и др. Драматические события романа, входящего в этот том, разворачиваются на рубеже во времена Филиппа III (1578–1621), испанского короля, открывшего эпоху бездарных, глуповатых правителей, доведших родную страну до политического и экономического упадка. Инертный и суеверный Филипп окружил себя некомпетентными, бездарными министрами, решения которых лишь усугубляли провалы королевской политики. Одним из самых роковых для страны решений стало изгнание морисков, крещеных потомков мавров, осевших в Испании после окончания Реконкисты. Этот полумиллионный слой населения принадлежал к наиболее трудолюбивым и зажиточным жителям королевства.

Литературное творчество Эжена Скриба было высоко оценено соотечественниками. 27 ноября 1834 года он был избран в число членов Французской академии – литераторов, которых во Франции называют «бессмертными». А. С. Пушкин назвал Скриба «представителем французского остроумия». Эжен Скриб умер 20 февраля 1861 года в Париже, похоронен на кладбище Пер-Лашез.

А. Москвин

Избранная библиография Эжена Скриба:

«Гугеноты» (Les Huguenots, 1836)

«Стакан воды, или Причины и следствия» (Le verre d’eau, ou Les effets et les causes, 1840)

«Мавры при Филиппе III» (Piquillo Alliaga, ou Les maures sous Philippe III, 1846)

«Адриенна Лекуврёр» (Adrienne Lecouvreur, 1849)

«Крестник Амадиса» (Le Filleul d’Amadis, 1856)

Часть первая

Глава I. Наваррские фуэросы

В Пампелуне была ярмарка. Народ, проходя на большую площадь, толпился перед красным листком, прибитым у дверей хефатуры, канцелярии коррехидора[1]. Многие из поселян, отставив свои корзины, наполненные овощами и фруктами, принимались рассматривать объявление с таким вниманием и любопытством, что, глядя на них, казалось, будто они перечитывали его по два-три раза, между тем как в числе этих добрых наваррцев вряд ли нашелся бы хоть один грамотный. Но, как известно, в каждой толпе есть магнит, невольно притягивающий к себе других, поэтому она все более и более увеличивалась. Вереница народу протянулась до другого конца Финиковой улицы, вплоть до окна лавки цирюльника Гонгарельо, который в то самое время брил одного из своих посетителей, но, пораженный этим внезапным столпотворением, вынужден был остановиться.

Абен-Абу, по ремеслу цирюльник, известный в своем квартале под именем Гонгарельо, был мужчина среднего роста, довольно смуглый, с веселым характером, страшный говорун, как все его собратья, но обладающий особенным умом и проницательностью. Гонгарельо был мавром, его природная энергичность резко отличала его от апатичных соседей, важных и честолюбивых испанцев, христиан и потомков Пеласга[2]. В городе у него было много знакомых, что являлось причиной зависти его собратьев, и потому не проходило месяца, чтобы кто-нибудь из них не доносил инквизиции на бедного Гонгарельо, обвиняя его в ереси или колдовстве.

Пробравшись сквозь толпу, которая заслонила его дверь, он подошел к красному листу и, не обращая ни на кого внимания, начал читать вслух следующее:

«Верные граждане Пампелунские!

Нашему всемилостивейшему государю Филиппу III, королю Испаний и Индий, благоугодно, при восшествии своем на прародительский престол, посетить ближайшие провинции и славные города Сарагоссу и Пампелуну. Вечером сегодня, при свете факелов, со всей торжественностью, государь посетит наш город, и поэтому мы поручаем коррехидорам, альгвазилам[3] и прочим чиновникам инквизиции наблюдать за порядком и спокойствием в тех кварталах, где будет проезжать наш милостивый монарх.

Губернатор граф де Лемос».

Ниже было приписано:

«Кареты Его Величества, его сиятельства графа де Лермы и прочих именитых особ будут сопровождаться полком инфанта и полком гвардии. Въезд в город совершится через ворота Карла V; торжественная процессия протянется по улице Таконьера до дворца вице-короля, где Его Величество остановится. Во все время визита дома в городе будут украшены огнями, убраны цветами, драпировкой, королевскими гербами и также гербом первого министра графа де Лермы. Мы находим излишним побуждать верных граждан пампелунских к излиянию и выражению энтузиазма и преданности, будучи уверены в их сыновней любви к своему монарху.

Об ослушниках и нарушителях порядка будет доведено до сведения нашей святой инквизиции.

Хосе Кальсадо де-лас-Тальбас, коррехидор».

Только что Гонгарельо успел окончить чтение, как на балконе одного из домов показался сам коррехидор и, махая шляпой с широким черным пером, воскликнул:

– Да здравствует Филипп III и его славный министр граф де Лерма!

Как послушное эхо, толпа повторила крик; только в группе, стоявшей под балконом, послышался какой-то ропот. Высокий и худощавый мужчина, с черными усами, весьма похожий на отставного солдата, Хинес Перес де Ила, содержатель гостиницы «Золотое Солнце», громко откашлялся и, посмотрев на окружающих с важным и недовольным видом, пробормотал:

– Пусть приезжает в Пампелуну наш новый король и его двор, а главное – граф де Лерма. Я слышал, у него свита многочисленнее короля и при том граф не скуп, не смотрит на расход, люди его живут в довольстве… любят хороший стол… они, наверное, зайдут пообедать в «Золотое Солнце»…

– И закажут себе платье для праздников, – прибавил Трухильо, богатый портной, стоявший в толпе.

– Но, – продолжал Хинес, повышая голос, – зачем к нам ведут два полка? Полки гвардии и инфанта?

– Полк инфанта! – воскликнул Трухильо, бледнея.

– Да, – подтвердил цирюльник Гонгарельо, – тот самый, что и в прошлом году был здесь. С ним опять придет бригадир Фидальго д’Эстремос, который стоял у тебя на квартире, да как я заметил, прогуливался частенько под ручку с твоей милой женушкой Пепитой.

– Фидальго д’Эcтремос? – прошептал Трухильо с гневом.

– Да, красивый мужчина! Я имел честь несколько раз брить его.

– Все, что он говорил тебе, пустяки, ложь! Слышишь? – воскликнул разгневанный муж.

– Да он мне ничего и не говорил, – отвечал спокойно цирюльник.

– Ну, предположим, что наш сосед Трухильо говорит правду, – возразил трактирщик громко. – Что проход войска через наш город всегда сопряжен с беспокойством и неприятностями: солдаты мало того что стоят у нас на квартирах, но и живут за наш счет!

– Правда! Правда! – вскричали многие из торговцев.

– И тех, у кого, к несчастью, окажутся хорошие дома, – продолжал трактирщик, – богатые лавки, гостиницы, наверное, закидают долговыми расписками.

– Но, согласись, мой друг, – заметил Гонгарельо, – нельзя же королю остаться без стражи?

– Можно! – вскричал широкоплечий мужчина с рыжей бородой и диким взглядом, вскочив на тумбу и таким образом обращаясь к толпе. – Никакой стражи не нужно! Наш закон и права противоречат этому!

– Он говорит правду! – закричал трактирщик.

– Так, так, очень хорошо! Громче, громче! – воскликнул портной.

Разговоры, которые в ту минуту слышались в разных направлениях, вдруг смолкли. Тишина воцарилась в толпе, все начали внимательно прислушиваться к речи оратора, который с жаром продолжал:

– Когда покойный наш король Филипп II под предлогом преследования Антонио Переса пришел с вооруженной силой, чтоб уничтожить арагонские фуэросы, он сожалел только о том, что не мог поступить так же с наваррскими; и то, что не посмел сделать Филипп II, хочет исполнить теперь его сын и наследник! Но вы этого не допустите, если вы наваррцы!

– Да, да, мы наваррцы и этого не допустим! – вскричал трактирщик.

– Мы все наваррцы! – воскликнул портной.

– Все! Все! – повторила толпа, не вникнув еще в дело и уже начиная волноваться.

– Что сказано в уставе наших фуэросов?[4] Город должен судиться своим судом и охраняться своими согражданами, и ни один вооруженный иноземец не смеет войти в него! Так ли?

– Правда, правда! – воскликнул трактирщик, который никогда этого не читал.

– Правда! – повторил портной, не зная наверняка.

– Но, позвольте, – осмелился заметить вполголоса цирюльник, – разве королевские солдаты – для нас чужеземцы?

– Они кастильцы! – возразил оратор с презрением. – А что может быть общего между королевствами Кастильским и Наваррским? Ведь мы не то что другие испанцы! Мы никогда не были покорены; мы смирились с условием, чтобы Наварра сохраняла всегда свои древние фуэросы, которыми она пользуется.

– Правда! Правда! – раздавалось в толпе.

– Мы посильней и поумней наших соседей, аррагонцев. Мы возьмем на вооружение девиз, который они не сумели отстоять и скажем: «Король вступит в наш город в сопровождении граждан пампелунских и без всякой стражи! А если нет… так нет…»

Оратор не без умысла намекнул на старинную поговорку аррагонских кортесов: между Наваррой и Арагоном всегда была вражда; шумные восклицания раздались по всей улице.

– Да здравствует капитан Хуан Батиста Бальсейро! – вскричали многие из его знакомцев, бросившись в разные стороны и тем увеличивая беспорядок.

При этом шуме коррехидор Хосе Кальсадо снова показался на балконе, по-видимому, нисколько не испуганный, а, напротив, очень довольный случаем выказать свое усердие и держать речь к народу. Почтенный коррехидор любил выступать с подобными речами в Бискайских провинциях, где родился. Он был членом кортесов[5] и не упускал ни одного случая поораторствовать, так, что его красноречие немало способствовало чрезвычайному продолжению каждого заседания. Поселившись в Пампелуне, преданный королю и министрам, он с нетерпением ожидал хорошего места, которое ему обещал граф Лерма, но тот, по-видимому, не торопился исполнить свое обещание, потому что видел в нем человека преданного, – а награда необходима была тем, кого еще нужно было привязать к себе.

Но признанный оратор был в эту минуту очень оскорблен, едва он собрал свои силы, чтобы закричать:

– Верные наваррцы!

Но его голос был покрыт криками:

– Долой коррехидора!

– Да здравствует король и его славный министр! – продолжал он, думая, что на такое вступление не может быть возражения.

– Долой графа Лерму! Долой министра!

– Я так и хотел сказать, мои любезные сограждане. Вы только хорошенько выслушайте меня. Мой единственный девиз такой: «Да здравствует наш славный монарх!»

Но шумное собрание беспрестанно прерывало оратора. Слышались со всех сторон упреки и брань, и толпа, подстрекаемая Хинесом и Трухильо, уже топтала ногами и рвала в клочки объявление.

Но этим война еще не кончилась. Коррехидор, стоявший на балконе, занимал крепкую позицию, которая позволяла ему защищаться от неприятеля. Перекрестный огонь не беспокоил его, покуда пальба ограничивалась холостыми зарядами брани; но близкое соседство овощного рынка скоро предоставило осаждающим хороший запас ядер и картечи. Коррехидор стал уже поглядывать с беспокойством вокруг себя, желая поскорей ретироваться, без урона для чести, но путь к спасению ему отрезали. Капитан Хуан Батиста Бальсейро, который по всем своим ухваткам походил на моряка, уцепился руками и ногами за один из столбов, поддерживающих балкон, и вскоре очутился позади коррехидора в ту самую минуту, когда тот хотел покинуть поле сражения. Бальсейро схватил оратора на руки и хотел бросить его на улицу. Толпа, не ожидавшая такой эффектной выходки, вдруг смолкла, как в интересном месте драмы, чтобы не прозевать ни малейшей подробности сцены. Коррехидор воспользовался этой минутой и закричал:

– Вы не хотите меня выслушать, но я стою за вас, граждане пампелунские! Я стою за вас, и одного с вами мнения. Да здравствуют наши фуэросы!

– Да здравствует коррехидор! – заревела толпа в один голос.

– Да, да! Он умрет, защищая наши фуэросы! – прибавил капитан и под предлогом представления его толпе, поднял и сжал коррехидора в своих объятиях так, что несчастный Хосе Кальсадо чуть не задохся и только поднимал руки кверху.

Толпа, верно, приняла это за клятву и с восторгом повторила:

– Да здравствует наш славный коррехидор!

– Он сам нас проводит к губернатору, – продолжал капитан, – и будет говорить за нас, он нам это обещает.

При этих словах восторг народа вышел из границ. Коррехидора при торжественных криках стащили на улицу, обступили, стеснили и, прежде чем он успел разинуть рот, тысячи рук подняли его и понесли с триумфом. Лавровый венок был возложен на его благородное чело, еще запятнанное следами последней картечи, и торжественная процессия, предводимая трактирщиком Хинесом, содержателем гостиницы «Золотое Солнце» и портным Трухильо, потянулась к дому губернатора, вдоль улицы Таконьера, усыпанной цветами и убранной драпировкой для встречи короля Филиппа III.

Что же касается капитана Бальсейро, он исчез, а цирюльник Гонгарельо возвратился в лавку и на вопросы своих собратьев шепотом отвечал:

– Что бы ни происходило, мы, мавры, насильно окрещенные, никогда не одержим победу, а скорей еще поплатимся. Так благоразумнее сидеть смирно и не вмешиваться ни во что.

И Абен-Абу, прозванный Гонгарельо, принялся брить двух своих посетителей, христианина и жида, которые дожидались его в лавке.

Пока в центре города происходили эти волнения, по тесной и изрытой улице Святого Пахома бродил мальчик лет десяти или двенадцати. Его бледное исхудавшее лицо носило на себе следы лихорадки, а оборванное платье выказывало величайшую нищету; в чертах его лица отражалась доброта и скромность, искра ума мерцала в почти потухшем взоре. Он не шел, едва двигался от утомления, и самая величайшая болезнь, от которой он умирал в эту минуту, была не что иное, как голод. Пройдя две или три улицы и стараясь найти хоть что-нибудь поесть, он, к величайшему своему удивленно, нашел их совершенно опустевшими. В самом деле, по первому известию о тревоге все население бросилось посмотреть, что делается.

Несчастный мальчик, увидев вдали шедшего чиновника, подбежал к нему, но не посмел просить милостыню, а только протянул к нему руку. Тот, не взглянув на него, прошел мимо.

Через минуту показался Фидальго, который шел медленно и важно, завернувшись в плащ. Бедный мальчик робко снял свою шляпу и поклонился, Фидальго при этом остановился и вместо милостыни отдал ему также поклон.

Нищий, изнемогая от утомления, прислонился к ближайшей двери и услышал в доме женской голос, который ободрил его надеждою.

– Пабло! – звала мать ребенка. – Поди сюда! Твой суп остынет.

При этих словах нищий с живостью постучался в дверь, как будто его приглашали, но напрасно! Мать была слишком занята своим сыном и не слышала стука бедного сироты.

– Ах! – сказал он со вздохом. – У меня нет матери, которая бы меня так позвала, у меня нет обеда, который бы мог простыть.

И он продолжил свой путь и перешел в другую улицу, широкую и прекрасную, которая вела на берег Арги; он не надеялся уже на людей, потому что глаза его были обращены к небу.

В эту минуту солнце, выглянув из-за тучи, осветило одну сторону улицы; мальчик побежал прислониться к той стене и, между тем как он старался отогреть свои исхудавшие и оледеневшие члены, на бледных его губах вдруг появилось какое-то выражение радости и признательности, он как бы улыбался солнцу, единственному своему другу, который еще удостаивал его улыбкой.

Потом усталые глаза его, не в состоянии уже выносить яркого блеска, снова обратились на землю, и он увидел подле себя, под окном, две или три объеденные корки дыни; с жадностью схватил он их и поднес ко рту. В эту минуту к нему подошел другой мальчик, таких же лет, похожий на цыганенка, тоже оборванный, он пел громко какую-то песню.

– Ах ты, наверно, счастлив, раз так весел! Можешь петь, – сказал нищий.

– Я пою, потому что голоден, – отвечал цыганенок.

Нищий, не говоря ни слова, в порыве великодушия, подал новому своему товарищу дынные корки, которые только что поднял.

Цыганенок посмотрел на него с удивлением и признательностью.

– Неужели это весь твой обед?

– И то, брат, счастье, что нашел! Хочешь, поделимся.

Они уселись на мостовой и принялись за обед.

Их столовая оказалась очень просторна. Улица была совершенно безлюдная, не так, как другие в Пампелуне: она была чиста благодаря фонтану, от которого протекал прозрачный ручей в двух шагах от них и представлял нашим пирующим прекрасный, живительный напиток. У них, как видите, недостатка не было ни в чем. Напротив них стоял красивый дом с вывеской «Трухильо, портной», а над головами находились окна гостиницы «Золотое Солнце».

Как известно, за столом люди скоро знакомятся. Цыганёнок тотчас же обратился с вопросом к своему гостеприимному товарищу.

– Как тебя зовут?

– Пикильо. Так называли меня монахи, у которых я жил. А тебя?

– Педральви. Кто твои родители?

– У меня их нет.

– И у меня тоже. Знал ты своего отца?

– Нет.

– И я также. А мать?

– Мать? – отвечал Пикильо, как бы стараясь собрать свои воспоминания. – Она, должно быть, была знатная дама. Я помню, к ней приезжали сеньоры в блестящих платьях и с перьями на шляпах… У нее были великолепные комнаты, богато меблированные. Мне вот и теперь представляется тот стол с зеркалом, с которым я играл. Стол был золоченый; в ящике я всегда находил много конфет… Вот все, что помню о своей матери… Однажды утром я проснулся на пороге какого-то монастыря, меня взяли туда и держали, не помню, сколько времени, потом выгнали со словами: «Ступай, лентяй, и ищи себе сам пропитание!» Я был голоден и поневоле стал просить милостыню… После захворал, все начали гнать от себя и кричали на меня: «Пошел прочь! У тебя лихорадка, еще, пожалуй, пристанет!» Все от меня убегали…

При этих словах Педральви протянул руку своему товарищу, который пожал ее с особенной признательностью.

– Теперь, – продолжал мальчик, – я так же голоден… у меня ничего нет, не знаю, куда направиться… Вот вся моя история.

– А я так очень хорошо помню свою мать, – сказал Педральви. – Как теперь ее вижу. Она была высокого роста и носила меня всегда за плечами. Раз мы шли из Гранады, спустились с горы Альпухаррас, как вдруг, не знаю откуда, взялись люди в черных балахонах, схватили меня и, несмотря на мой крик и крик матери, начали обливать холодной водой, говоря при этом какие-то варварские слова, которых я вовсе не понимал. А мать все кричала им: «Мы не христиане и никогда ими не будем!», и она старалась стереть у меня со лба то, что называла позорным пятном. За это ее убили.

– Убили! – воскликнул Пикильо с ужасом.

– Да убили, называя проклятой еретичкой.

– Еретичкой? Что это значит?

– Не знаю… Кровь ее, помню, текла ручьями. «Педральви… – сказала она мне, – сын мой, помни это!» Потом вдруг побледнела и перестала говорить, руки ее оледенели. Что было после со мной, не помню… В каком-то лесу встретил я цыган, они взяли меня с собой; на них тоже один раз напали черные люди, которых называли альгвазилами. Каждая мать бежала от них, захватив свое дитя, у меня же не было матери… Меня оставили на большой дороге. С тех пор я и хожу, куда глаза глядят, пою и прошу милостыню…

Сироты снова пожали друг другу руки, говоря: «Так будем же братьями!»

И в самом деле, если судить по их смуглому цвету лица и черным выразительным глазам, между ними было если не фамильное, то по крайней мере племенное сходство.

– Кажется, наш обед кончился, – произнес печально Пикильо, поглядывая вокруг: не валяется ли еще где-нибудь дынная корка.

– Да, кажется, кончился, – повторил Педральви, – а мне все еще хочется есть.

– И мне тоже… еще больше прежнего! А на второе блюдо нам надеяться нечего.

– А вот вам и второе блюдо! – прозвучал нежный голосок, и над головами мальчиков, в отворенном окне, появилась хорошенькая девушка в мавританском костюме. Это была Хуанита, племянница цирюльника Гонгарельо, еще недавно поступившая в услужение в гостиницу «Золотое Солнце». – Ловите! – сказала она, бросая нищим большой кусок белого хлеба и остатки от завтрака двух сарагосских студентов, которые накануне того дня прибыли в Пампелуну посмотреть на торжественный въезд короля.

Ни за царским пиршеством, ни за министерским обедом не было никогда гостей более веселых, более восхищенных, чем наши друзья. Аппетит, подстрекаемый вкусной пищей, возрастал и удваивал их наслаждение, и в эту минуту они не променяли бы свою долю на долю самого короля испанского. Но, удовлетворяя желудки, они не забывали о признательности, и время от времени посматривали с нежностью на хорошенькую служанку, которая все еще была у окна и, кажется, восхищалась тем счастьем, которое она так внезапно им доставила.

Это была очаровательная живая картина, и сам Пантоха де ла Крус, первый живописец короля испанского, почел бы ее достойной своей кисти. Но вдруг все изменилось – раздались пронзительные крики; сперва вскрикнула Хуанита, потом Пикильо, ощутивший в эту минуту, как твердая рука сеньора Хинеса Переса де Илы, содержателя гостиницы «Золотое Солнце», жестоко ухватила его за ухо,

– Ах, бездельники! Негодяи! Вот как вы меня обкрадываете, – вскричал он страшным голосом, взглянув гневно на Хуаниту, которая в ту минуту захлопнула окно и отскочила.

Разгневанный трактирщик, не выпуская уха, хотел подобрать брошенные остатки, но проворный цыганенок захватил все, что оставалось, спрятал в сумку, в которой обыкновенно было всегда больше свободного места, чем поклажи, шепнул товарищу: «У церкви Святого Пахома!» и исчез, как стрела.

Пикильо был готов последовать его примеру, но ухо все еще оставалось в залоге у трактирщика. К тому же какое-то чувство благородства и справедливости невольно заставляло его остаться, чтобы, насколько возможно, защитить свою благотворительницу.

– Бейте меня! – сказал он решительно трактирщику, потому что обед несколько возвратил ему силу и бодрость. – Бейте меня, сколько хотите, но прошу вас, не наказывайте эту девушку!

– Хуанита мерзкая девчонка! Я ее непременно сгоню со двора! – восклицал Хинес. – Пусть Гонгарельо берет ее назад. Я думал держать ее даром, но и так она мне слишком дорого обходится. Все это арабское племя не стоит веревки, чтобы быть повешенным.

– Не сердитесь на Хуаниту, – повторил Пикильо. – Я готов вам служить и повиноваться во всем.

– Ну, это совсем другое дело, – сказал вдруг трактирщик, у которого блеснула какая-то мысль. – Хорошо, я тебя прощу и Хуаниту тоже, да дам еще и реал.

– Реал! – воскликнул Пикильо с удивлением. – Что это? Золото?

– Почти. Это двадцать мораведи.

– Двадцать мораведи! – Пикильо никогда не обладал такой суммой. – Что же я должен за это сделать?

– Ходить до вечера по улицам и кричать: «Да здравствуют фуэросы!»

– И всего-то? Это не так трудно. И я получу реал?

– Да, сегодня же вечером вот здесь и получишь.

– Вы клянетесь?

– Клянусь! – отвечал трактирщик и тогда только отпустил ухо своего пленника.

Когда Пикильо почувствовал себя свободным, то весело пустился бежать по улицам, крича во все горло:

– Да здравствуют фуэросы!

Глава II. Триумф

В то же самое время в старинном доме на улице Таконьера, в великолепном зале, в готических креслах, украшенных гербом фамилии д’Агиларов, погруженный в мрачную думу, сидел один из старых воинов Филиппа II. Пред ним на столе лежали: шляпа, шпага и пергамент с тремя большими печатями, а перед столом стоял молодой, очень красивый офицер, которого всякая мать с радостью назвала бы своим сыном и всякая дама приняла бы охотно в кавалеры. В его скромном взгляде отражалась вся беспечность молодости, в манерах видна была испанская светскость, а на челе – кастильская гордость. Над верхней губой – легкий пушок. Молодой человек улыбался от нетерпения, а левая рука гладила эфес шпаги.

Видя, что старик хранит молчание, юноша решился наконец спросить его:

– Так как же, дядюшка, возьмете вы меня с собой в Ирландию?

– Нет, – отвечал старик.

– Почему же?

– Ты еще молод и не совершил ни одного воинского подвига, Фернандо. Я желал бы, чтобы ты с первого шага одержал победу, а в Ирландии нас ждет верное поражение.

– Но это невозможно, если вы, дон Хуан д’Агилар, будете командовать! Вам король доверяет десять тысяч человек своего лучшего войска и желает ознаменовать славным походом первый год своего царствования.

– Я иду… иду в поход! Но все так устроено, что нечего ожидать успеха. Это предприятие не так хорошо рассчитано, вовсе не политическое, и даже бесполезное. Вместо того чтобы прямо напасть на Елизавету и англичан и поразить неожиданно, разжигают какие-то междоусобицы и сами таким образом отдаются в руки ирландских бунтовщиков. Да вовсе не так надо было действовать! Но что же делать, когда никто не слушает наших советов, презирают старых солдат, которые в прежнее время умели вести войну и служили с честью даже при доне Хуане Австрийском. Да, Испания была в то время велика!

– Она и теперь еще довольно влиятельна, дядюшка! – сказал молодой человек с некоторой гордостью.

– Правда! – воскликнул старик, смотря на него с удовольствием. – У нее есть еще руки для защиты – и монархии Карла V не бывать! Нет прежнего могущества Испании, давно начался ее упадок и далеко ей до восстановления.

– Кто знает, новое царствование, быть может, скоро возвратит ей прежнее величие.

– Новое царствование! – Старый воин вздохнул и продолжил вполголоса: – Я присутствовал у смертного одра покойного государя, Филиппа II, а он был знаток в людях! При известии о Лепантской победе не обнаружил ни малейшей радости, потому что он скорбел по уничтоженному флоту… Да, я видел, как он плакал о будущей судьбе Испании. «О Боже! – говорил он. – Ты даровал мне столько государств, а не наделил меня достойным наследником, способным управлять ими».

– Зато у него есть хороший министр, граф де Лерма, человек даровитый.

По быстрому движению дяди молодой офицер догадался, что выразился очень неосторожно.

– Лерма – хороший министр! – воскликнул старик. – Где же, скажите, Гомес де Сандоваль-и-Рохас, нынешний граф де Лерма, научился управлять государством? Разве что во время похождений в своей молодости или через те шутки, которые он разыгрывал со своими кредиторами и когда платил им из чужого кармана?

– А что вы думаете, дядюшка, – возразил молодой человек, улыбаясь, – ведь и это искусство стоит чего-нибудь, и если он сумеет его приложить к кредиторам государства, то это значительно поправит наши финансы.

Но старик не слушал его и продолжал с жаром:

– Где, позвольте узнать, научился он политике? Не в передней ли инфанта, где покойный король поместил его под начальство маркизы Вальио для развлечения и забавы своего наследника? Вот где начало его счастья, достоинства и всех талантов, которые предполагают в нем! Зато со смертью великого короля все для нас кончилось – забыли его старых советников! Лерма сделался не только министром, но полновластным управителем Испании… Да, – продолжал дон Хуан с возрастающим гневом, – юный монарх нашел, что мало сделать своего любимца графом и министром, в первом же указе, никогда не виданном в летописях монархий, было сказано, что подпись графа Лерма должна почитаться и иметь ту же силу, что и королевская. Подпись наследника, могущественного Филиппа II и Карла V! И вот уже теперь год, как ничтожный Сандоваль подписывается за короля.

– Успокойтесь, дядюшка…

– Испанский король отрекается от престола, от державы! Карл V сделал это для своего сына, а не для подданного… Ведь это стыд всему дворянству! Я всегда думал так и буду говорить одно и то же, за то этот временщик и ненавидит меня.

– Вы, однако ж, видите, – сказал Фернандо, указывая на пергамент, украшенный государственными печатями, – он поручает вам руководство Ирландской экспедицией.

– Да, потому что ему приятнее видеть меня в Ирландии, чем в Пампелуне, которая кажется ему очень близкой к Мадриду и ко двору; он боится, что я вернусь, и удаляет меня навсегда.

– Зачем же вы едете, дядюшка? Откажитесь.

– Мне отказаться, когда предстоит опасность? Нет! Я еду на верную смерть, но ты, мой друг, должен остаться здесь. Там одна только опасность, а славы нет! Командир флота Мартин Надилья – мой враг, Оккампо, которого мне назначили в адъютанты, – тоже…

– Потому-то мне и следует быть при вас!

– А кто тогда почтит мою память? Кто поддержит честь дома и защитит мою дочь Кармен, которая останется сиротой? Она еще в цвете лет, и, кроме ее тетки, графини д’Альтимар, у нее нет родных, а на нее я очень мало полагаюсь. Ты знаешь, Фернандо, мое желание о вашем браке, и ты, конечно, выполнишь его.

– Клянусь вам, дядюшка! – воскликнул молодой человек, протянув руку, которую старик пожал с выражением признательности.

– Через несколько лет, – продолжал старик, утирая слезу, – когда лета дозволят тебе войти в совет… ты имеешь полное право в нем заседать, ты гранд испанский, барон д’Альбайда – первый барон королевства Валенсии… Вспомни тогда, что я теперь тебе говорю: старайся защитить нашего слабого монарха от его временщиков, заставляй их уважать королевскую власть, потому что король, каков бы он ни был, – наш властитель и отец! Когда король в опасности – и отечество будет в опасности. Да, много еще врагов, которые угрожают Испании, много и причин, могущих погубить ее…

В это время на улице послышался продолжительный шум.

– Что там такое? – спросил дон Хуан.

– Ничего, дядюшка, это, верно, начинается празднество. Король и его министр въезжают сегодня вечером в Пампелуну.

Но шум все более и более увеличивался. Вскоре можно было даже расслышать проклятия и восклицания толпы:

– Правосудие! Смерть графу Лерме!

– Что так скоро? – сказал спокойно старик. – Посмотри, Фернандо, что там такое? – В эту минуту он боялся только одного, чтобы шум не разбудил его милую Кармен.

Фернандо хотел идти исполнить приказание дяди, но в эту самую минуту в комнату поспешно вошел человек в богатой одежде, которая была в беспорядке и во многих местах смята и запятнана. Взгляд его выражал вместе и гнев и страх, однако он все-таки старался улыбаться, чтобы скрыть свое волнение.

– Граф де Лемос! – вскричал д’Агилар с изумлением.

– Губернатор Пампелунский! – прибавил почтительно Фернандо.

Граф де Лемос был зятем графа Лермы, который сделал его Наваррским вицероем[6] и первым лицом в Пампелуне. Это внезапное посещение, без сомнения, удивило д’Агилара, который не ладил с министром и потому не мог ладить с его родней.

– Да, это я! – воскликнул граф де Лемос, смеясь. – Вообразите, на дороге остановили мою карету, закидали каменьями, я принужден был выйти, и вот они преследовали до самых дверей вашего дома…

– О ком вы говорите, граф? – спросил равнодушно д’Агилар.

– Так вы, верно, не знаете, что делается?

– Нет.

– Очень забавная история… глупость… сумасшествие! Все решительно лишились рассудка… даже коррехидор Хосе Кальсадо, которого я считал рассудительным и смирным человеком. Толпа черни принесла его на руках к моему дому, как триумфатора, с шумом и криком… графиня поплатилась за это мигренью… не говоря уже о том, что разбили все окна в доме.

– Но чего же они хотят? – вскричал д’Агилар в нетерпении.

– Требуют невозможного! Хотят запретить королю въезд в Пампелуну…

– Возможно ли… затворить ворота своему королю? – вскричал д’Агилар с гневом. – Я надеюсь, граф, что вы приняли меры?

– Конечно. Я тотчас же тайно послал нарочного к моему зятю, графу де Лерме… Это его дело, он знает, как с ними управиться.

– Что же вы сами граф?

– А мне что же прикажете делать?

– Разве в Пампелуне нет крепости, которую построил Филипп II?

– Она все еще не достроена и там нет ни одной пушки, ни одного солдата.

– В пограничном городе! – воскликнул д’Агилар, взглянув на Фернандо. – Что я тебе говорил? Вот предусмотрительность тех, кому вверена Испания! Нет гарнизона, нет ни одного солдата в Пампелуне…

– Да послушайте, – возразил граф де Лемос, – это-то и есть единственная причина всей тревоги. Они не хотят впустить войска и требуют, чтобы в сопровождении короля не было никакой стражи, кроме поселян.

– И вы уступили?

– Нет. Видя, что с ними не стоит спорить, я приказал заложить карету и вышел через задний двор, надеясь уехать к министру, а у него, как известно, два полка с собой… Тогда бы мы посмотрели…

– Как? Вы, губернатор, – сказал дон Хуан Д’Агилар с изумлением, – вы хотели оставить город?

– Конечно, с тем, чтобы вернуться… Но что же делать теперь? Я не успел, меня узнали и закидали каменьями. К счастью, что удалось еще скрыться в вашем доме, и я прошу у вас прощения, что вошел так неожиданно.

Между тем шум на улице увеличивался. В зал вбежал испуганный слуга и объявил, что чернь с страшными угрозами требует выдачи губернатора.

Граф де Лемос побледнел. Фернандо подошел к нему, как бы желая его защитить, а дон Хуан д’Агилар, не оставляя своего кресла, сказал с улыбкой:

– Скажи им, что я почитаю посещение графа де Лемоса за большую честь для себя; граф может пробыть в доме д’Агилара, сколько ему заблагорассудится, передай им это, скажи, что я приказываю им тотчас удалиться от моего дома, – сказал он величественно.

Дон Хуан д’Агилар внушал всем своим домашним такое уважение, что приказания его исполнялись всегда с удивительной точностью. Слуга объявил толпе приказание своего сеньора, не думая, что чернь может его растерзать. Толпа все мало-помалу прибывала. Дворовые люди заперли все входы, чтобы остановить напор, и хотя дона Хуана д’Агилара все любили и уважали, однако оборонительные меры раздражали толпу.

Несчастный коррехидор, невольный начальник возмутителей, трепетал от ужаса и никак не мог остановить свою армию, как ни старался повысить свой голос. Но посреди общего шума никто и не слышал его криков. Видели только, что он машет руками, и толпа, убежденная, что он одобряет ее действие, беспрестанно восклицала:

– Правда, правда, на приступ! Да здравствует коррехидор!

Вскоре полетели камни и зазвенели стекла.

Фернандо побежал в комнаты, которые окнами выходили на площадь, и д’Агилар, несмотря на подагру, которая мешала ему быстро ходить, тоже встал.

– Что нам теперь делать? – вскричал граф де Лемос в величайшем страхе.

– Надо схватить коррехидора или двоих из зачинщиков, – отвечал д’Агилар, – остальные сами разбегутся. Ну что? – крикнул он племяннику, который спокойно смотрел в окно на бушующую толпу.

– Я думаю, любезный дядюшка, нам надо принять какие-нибудь меры, – спокойно отвечал Фернандо, – толпа все увеличивается.

В эту минуту с улицы раздался крик:

– Смерть губернатору!

Граф де Лемос напрасно старался скрыть свое смущение в принужденной улыбке. Холодный пот выступал у него на лбу. Старый воин, посмотрев на него, сказал:

– Не бойтесь, граф, вы мой гость, и времени у нас еще много впереди.

– Какого времени?

– Пока разнесут, сожгут мой дом или убьют нас. Не так ли, Фернандо?

– Конечно, дядюшка.

– Тогда только доберутся до вас, – продолжал старик, – а до тех пор еще граф Лерма, извещенный вами, нагрянет с двумя полками и разгонит бунтовщиков.

– Вы так думаете? – сказал Лемос.

– Да разве возможно иначе? Неужели они запрут ворота перед королем? Да после такого оскорбления он никогда не сможет простить мятежников. В начале царствования следует показать твердость.

– А если возмущение продлится?

– Так что ж из этого?

– Что будет с нами?

– Мы в этом доме сумеем выдержать осаду даже против всех жителей Пампелуны, если это будет необходимо. Не правда ли, Фернандо?

– Выдержим, непременно выдержим, дядюшка. Это будет первая моя кампания. Я буду гордиться, что участвовал в ней под вашим начальством.

Снова раздался шум, еще громче и сильнее прежнего. Чернь хотела сломать большие ворота; при мысли о защите старый дон Хуан д’Агилар хотел показать свою отважность. Подобно боевому коню, который ржет и потрясает гривой при звуке труб и выстрелов, он ускорил шаг, забыв о своей подагре.

– За мной! – вскричал он сбежавшимся людям. – Берите скорее оружие, железо, заступы, все, что только под руку попадется. Ломайте эти окна!

– Что вы хотите делать? – вскричал Лемос.

– Хочу сбросить весь верхний этаж на осаждающих.

– Прекрасно, дядюшка, прекрасно! Я понимаю вашу мысль, – вскричал Фернандо, принимаясь за дело.

– Это тебе пригодится; я покажу, как надо защищать крепости.

– Возможно ли? – воскликнул Лемос, удивленный таким великодушием. – К чему вы подвергаете себя такой опасности из-за меня? Ведь мой зять, кажется, ваш враг?

– Именно тут одним побуждением и больше, – отвечал старик. – Я никогда не выдал бы друга, который пришел просить у меня убежища, а тем более врага… Враг в гостях, сами можете судить, – лицо священное… Но берегитесь, граф, – прибавил он с живостью. – Не стойте перед окном: это опасно… но мы скоро уймем эту артиллерию.

И, соображая план, который впоследствии в подобном же положении использовал Карл XII при Бендерах, старый генерал хотел не только отразить нападение, но и сделать вылазку. Он велел открыть все окна, чтобы осмотреть положение неприятеля.

Но, к величайшему изумлению осажденных, вместо буйной тревоги вдруг воцарилось совершенное спокойствие; улица опустела, и только с помощью подзорной трубы генерал смог заметить несколько возмутителей, которые повернули к воротам Карла V, где должен был проезжать король.

Граф де Лемос терялся в догадках, а д’Агилар не понимал, какое неожиданное обстоятельство заставило отнять у него победу и лишило неприятеля возможности сражаться.

Но вдруг они увидели в конце улицы всадника, скакавшего во весь опор. В одной руке он держал белое знамя, а в другой большой конверт с королевской печатью. Он остановился перед домом д’Агилара и закричал:

– Именем короля, отоприте!

Дон Хуан, увидев его, приказал своим людям отворить ворота. Всадник въехал на двор.

То был бригадир полка инфанта Фидальго д’Эстремос.

– Мне сказали, что его сиятельство, губернатор, находится здесь в доме.

– Да, я здесь, – отвечал граф де Лемос, выступая вперед.

– Вам письмо от короля, ваше сиятельство.

Лемос поспешно распечатал послание, а д’Агилар между тем расспрашивал бригадира.

– Где ваш полк?

– За городскими воротами.

– Один?

– Никак нет. Еще есть полк валлонов.

– И король с вами?

– Да, и граф де Лерма тоже.

– Надеюсь, вы не отступите перед толпой негодяев и бунтовщиков.

Бригадир вместо ответа ударил по эфесу своей шпаги.

– Хорошо! – вскричал д’Агилар. – С такими людьми, как вы, никакая крепость не устоит… Ну что? – продолжал он, обратившись к Лемосу, который только что кончил чтение. – Ваш тесть граф де Лерма принял ли необходимые меры к усмирению мятежников?

– Это совершенно лишнее, – отвечал Лемос с некоторым замешательством.

– А, понимаю! – воскликнул д’Агилар, смеясь. – Они, верно, покорились. Ведь я вам говорил, что с небольшой твердостью можно их усмирить.

– Да… я думаю, что теперь все кончено, – проговорил губернатор, краснея.

– Они представили заложников?

– Нет…

– И к чему заложники, когда их всех можно перевешать! Просили ли они помилования?

– Нет.

– Так объясните, пожалуйста, что же случилось? – воскликнул д’Агилар с нетерпением. – Какое же вы получили известие?

Губернатор, вместо ответа, подал письмо, следующего содержания:

«Его Величество король, к чрезвычайному своему неудовольствию, узнал о беспорядках, которые причинил его приезд, и после совещания с советом министров, соглашаясь с подтвержденными его предшественниками правами и привилегиями верноподданных жителей Наварры, повелевает и объявляет свою волю и желание торжественно въехать в город Пампелуну без всякой стражи, в сопровождении ее сограждан. И во все время своего пребывания в городе предоставляет честь охранения своей особы и жилища тем же гражданам».

За короля, нашего государя и повелителя, первый министр, граф де Лерма».

По скорости, с какой выдано распоряжение, очевидно, что оно составлено было без всяких совещаний, самим министром, даже без ведома короля. Многие современные источники подтверждают, что король узнал об этом только на следующий день.

Д’Агилар, бледный и дрожащий от гнева, прочитал повеление два раза и не мог поверить своим глазам, что королевская власть до того ослабла и достигла подобного унижения. Не сказав ни слова, он отдал бумагу губернатору, который поспешил удалиться из гостеприимного дома и распорядиться насчет нового объявления.

Старый генерал, оставшись наедине с племянником, несколько минут хранил молчание.

– Ну что, – сказал он наконец, – не правду ли я тебе говорил? Надо ли страшиться за Испанию и за самого короля?

И, не решаясь высказать все свои опасения, старик поспешно ушел в комнату дочери.

Через час после этого он отправился в губернаторский дворец дожидаться приезда короля.

Глава III. Торжественный въезд

Весть об этих происшествиях быстро разнеслась по городу. Даже те из жителей, которые привыкли постоянно сидеть дома, не утерпели выйти на улицу и, прогуливаясь, смотрели на все окружающее с какой-то особенной гордостью.

Жители города были очень довольны своей победой. Гостиницы и кофейни наполнились народом, так что в «Золотом Солнце» не было места для проголодавшихся победителей. Содержатель ее, Хинес Перес де Ила, будто переродился. Он снял свою черную шляпу с широкими полями, надел вместо нее белый колпак и переменил свой грозный и возмутительной тон на ласковый и приветливый.

Прежний бунтовщик уступил место трактирщику; он соглашался теперь с мнениями всех и старался поместить по двадцать человек в комнату, которая была рассчитана на четверых, бегал, погонял свою прислугу, поваров.

Вычисляя выгоду, которую он получит с такого большого числа посетителей, он наконец встал за конторкой и зорким оком хозяина наблюдал за всеми действиями своей прислуги, боясь, чтобы они не прикарманили себе доход, следил за сбором. Вдруг дверь снова отворилась, и в гостиницу вошел достойный коррехидор Хосе Кальсадо де-лас-Тальбас в сопровождении более десятка сограждан, которые с бердышами и алебардами в руках изображали муниципальную гвардию.

– Хвала и честь победителям! – воскликнул трактирщик.

– Честь и слава вам, сеньор Хинес Перес де Ила! – отвечал коррехидор. – Вы первый начали защищать наши фуэросы. Согласитесь, господа, – продолжал он, обращаясь к окружающим, – без него наши права не имели бы никакой силы, о них никто бы и не подумал! Король вступил бы спокойно в Пампелуну с двумя кастильскими полками при восторженных криках! Этот почтенный гражданин напомнил всем, что нам одним принадлежит честь охранять нашего монарха в нашем городе.

Все посетители выпили за здоровье Хинеса, который, сняв бумажный колпак, раскланивался на все стороны.

– Поэтому мы должны отдать ему особенные почести, – продолжал коррехидор. – От имени всех наших сограждан предлагаем ему чин сержанта и начальство над отрядом муниципальной гвардии. Мы пришли сюда объявить это и представить команду.

– Что?.. Мне быть вашим сержантом? – воскликнул Хинес, бледнея.

– Кому же больше, как не вам!

– Но, извините… я не могу теперь отлучиться отсюда… мне необходимо быть здесь…

– Да, но еще нужнее быть в наших рядах!

– Послушайте, господа, я человек торговый… вы знаете, я должен следить за прибылью в моем деле.

– А польза для Пампелуны? Наварры? Разве вы это забыли? Возможно ли! Такой патриот, как вы!..

– Все это так… но неужели никто и заменить меня не может?

– Да кому же можно уступить ваше первенство?.. Вы защищали наши права так красноречиво…

– Знаю, знаю! – воскликнул трактирщик, проклиная в душе и красноречие свое и фуэросы. – Мне очень приятно, – продолжал он, – начальствовать над моими согражданами, но я вовсе не ожидал такой высокой чести и прошу несколько дней для экипировки.

– Это не отнимет у вас времени. Все готово. Можете надеть форму сию же минуту.

И смущенному трактирщику подали широкую перевязь с галунами и алебарду с серебряными кистями. Как ни старался Хинес отговориться, но его вытащили из-за конторки и насильно возложили на него новые знаки отличия.

– Теперь пойдемте! – вскричали воины.

Никогда Хинес так не желал остаться у себя в доме, как в эту минуту: многие посетители подошли к конторке для расплаты. Майордом «Золотого Солнца» сеньор Коэльо, ловкий астуриец, нравственность которого никогда не входила в пословицу, кричал своему хозяину:

– Идите, идите, сеньор сержант, я и без вас управлюсь!

Этого-то и боялся несчастный трактирщик.

– Я сейчас вернусь! – вскричал он.

– Нет, – возразил коррехидор, – вы должны до вечера ходить по городу дозором, предупреждать всякое нарушение спокойствия и брать виновных под стражу.

– Хорошо, хорошо, – сказал Хинес, – а потом вернусь домой. – Ему ужасно хотелось поскорее со всем этим покончить.

– Нет, вам нельзя возвращаться. После этого вы пойдете со своим отрядом к воротам Карла V и примкнете к колонне, которая там будет выстроена для встречи короля.

– Я! – вскричал Хинес, сдерживая досаду.

– Да, конечно, вам первому принадлежит эта честь. Оттуда вы обязаны сопровождать короля до дворца, где можете стоять в карауле до утра.

– Я! Все я! – повторил трактирщик с отчаянием.

– Это одна из наших привилегий! Никто не смеет отнять ее у нас, вы сами сказали. Теперь идите, я не держу вас.

– Идем! – вскричали солдаты, гордясь своим начальником.

И бедный трактирщик, проклиная достоинство, стоящее ему так дорого, отправился блюсти безопасность Пампелуны, бросив скорбный взгляд на свой дом, который он должен был оставить на расхищение.

Между тем Пикильо, верный своему слову и стараясь заслужить обещанную награду, бегал по улицам и кричал во все горло:

– Да здравствуют фуэросы!

Никто его не останавливал. Одни не смели высказать свое мнение, другие боялись, а третьим было решительно все равно. Только несколько праздных мальчишек, бродивших по улицам в качестве зевак, которые охотно следуют за первым барабаном, за первым зрелищем, какое только представится, присоединились к крикуну и помогали ему. Скоро свита его увеличилась встречными ребятишками, и Пикильо, стремясь вперед, продолжал со всеми хором кричать: «Да здравствуют фуэросы!» Как вдруг из-за угла одной перекрестной улицы вышла другая армия, такой же силы, такого же возраста, но только не того знамени. Она очертя голову кричала: «Долой фуэросы!» Между такими противоположными партиями, казалось, произойдет сражение. Но, к изумлению обеих армий, генералы остановились, подали друг другу руки и поцеловались.

– Пикильо!

– Педральви!

– Что ты делаешь?

– Кричу.

– И я тоже!.. Люди губернатора дали нам денег, чтобы мы кричали: «Долой фуэросы!». Мне одному досталось три реала, за то я и стараюсь.

– А мне так ничего не дали, – скромно отвечал Пикильо, – но только обещали дать один реал.

– Так лучше пойдем с ними! – вскричали солдаты генерала Пикильо и перебежали под неприятельское знамя.

И обе армии, соединясь, продолжали возмутительное свое шествие с усиленным криком:

– Долой фуэросы!

До сих пор они не встречали никакого сопротивления и почитали себя полными властителями улиц Пампелуны, но вдруг перед ними явилась другая грозная рать, солдаты с алебардами и сержантом.

То был отряд под начальством Хинеса. Он мужественно напал на войско возмутителей, несмотря на их многочисленность.

Союзники остановились, и главнокомандующие стали держать военный совет.

– Бросай оружие! – кричал сержант, наступая. – Бросай оружие!

Так как союзники были без оружия, то в этом предложении для них не было ничего унизительного. Но их тревожило то, что сержант приказал своим солдатам загородить дорогу алебардами. Чтобы уклониться от этого маневра, молодые генералы, уверенные в победе над своим неприятелем, если дело пойдет наперегонки, закричали:

– Беги!

В одну минуту союзная рать бросилась на ближайшую улицу. Но, к несчастью, вместо улицы они попали в какой-то глухой переулок. Вся армия была загнана в тесный тупик, где всякое сопротивление было бесполезно, даже бегство невозможно. Хинес одержал полную и блистательную победу.

Он воспользовался ей с умеренностью, которой нельзя даже было ожидать от упоенного торжеством человека. Может быть, трудность заключалась в том, что невозможно было арестовать большое количество нарушителей порядка, что и явилось причиной его снисходительности, и он только удовольствовался арестом генералов Пикильо и Педральви. Остальных же отпустил по домам, если у кого таковой был, а у кого не было дома, тот имел право свободно находиться на королевской мостовой.

Сержант хотел было сам отвести молодых предводителей инсургентов в надежное место, но уже начинало смеркаться, и недалеко послышались звуки труб и барабанов муниципальной гвардии. Король уже должен был вступить в город. Надо было, не теряя ни минуты, отправиться в улицу Таконьера. Поэтому Хинес назначил двух из своих солдат для сопровождения пленных, отдав приказание отвести их в гостиницу «Золотое Солнце» и посадить в пустой погреб.

Отправились. Молодые герои были побеждены, однако не потеряли присутствия духа. Они молча шли и по временам переглядывались, как будто передавая друг другу вопросы: «Что делать?» и «Как спастись?» Надо было отдать должное Пикильо, потому что он больше думал о своем приятеле, нежели о себе. Ему больше хотелось освободить товарища, чем самому быть на свободе и, хотя он был умен и смел, ему казалось невозможным выпутаться. Дюжие, крепкие телохранители держали их не за ворот, потому что ветхость одежды не позволяла этого, а за руки, крепко стиснув их. Маршировали они быстро и волокли бедняжек за собой так, что маленькие и худые ноги детей едва успевали переступать по камням неровной мостовой. Однако Пикильо нашел средство обмануть охранников; притворясь, будто запнулся, он упал в таком месте, где солнце превратило грязь в сухую пыль. Вожатый резко дернул его за руку, но хитрый Пикильо успел захватить горсть пыли и крепко сжал в руке. На повороте улицы он вдруг бросил ее в глаза солдату, который вел приятеля, и закричал:

– Беги, брат! Беги!

Воин-гражданин стал обеими руками протирать глаза, а Педральви пустился бежать, кинув на своего друга признательный взгляд, который выражал: «В долгу не останусь».

Этот великодушный поступок, разумеется, навлек на бедного Пикильо побои; солдаты, потащив его за обе руки, заперли в указанном погребе на замок, а сами не столько по долгу службы, сколько из любопытства, поспешили к заставе.

Король въехал в Пампелуну при звоне колоколов, сопровождаемый криками народа, при ярком свете факелов и блеске иллюминации. Впереди шли трубачи, потом ехали придворные дамы в парадных каретах, кавалеры верхами в богатых одеждах, окруженные множеством пажей. Между гражданами Испании, которые прежде жили в боевых лагерях, а теперь служили украшением пышному двору, были: герцоги Инфантадо, Медина де Риоско, д’Эксалонья, д’Оссунь, Медина-Сидония и Гусман. После этого следовало идти Испанской гвардии, но ее заменял отряд Пампелунских кузнецов и сапожников, вооруженных пиками. Потом шли купцы и почетные граждане, одетые алебардистами, которых толпа приветствовала неистовыми криками восторга, указывая на любезных знакомцев и заставляя их кланяться на все стороны. Затем следовали оруженосцы, составлявшие собственный конвой хранителя государственной печати. Самая печать заключалась в алом бархатном ларчике, который стоял под зеленым бархатным балдахином на сплошном седле двух мулов. Позади их шли четыре латника с огромными палицами.

Кареты короля и первого министра были окружены всеми остальными сановниками двора и государства; толпа альгвазилов и чиновников инквизиции заключала церемониальное шествие. Филипп III подъехал к дворцу вицероя, где его ожидали губернатор и городские власти. На восклицания толпы он отвечал приветливостью, но вместе с тем с какой-то рассеянностью, которая подавала повод думать, что мысли его были заняты чем-то важным, тогда как он ровно ни о чем не думал. Выражения радости и преданности просто надоели ему.

Филипп III был мужчина небольшого роста с круглым лицом, имевшим приятное выражение. В обращении он с детства привык сохранять некоторую важность; но вместе с тем наружность имел привлекательную. Были ли ему известны настоящие причины смерти его брата дона Карлоса, но только воспоминание одного этого имени выражало на его лице оттенок уныния, а уважение, которое он имел к своему отцу, Филиппу II, более походило на страх или ужас. Молодость провел он в безусловной покорности и бездействии. Ему шел двадцать второй год, а силы его развивались медленно, он не знал ни надежд, ни страстей юности, потому жизнь ему скоро наскучила.

При выходе из кареты король оперся на руку дона Хуана д’Агилара, который первый поспешил встретить своего монарха. Заметив на лице старого солдата признаки печали, король с участием спросил, здоров ли он. Дон Хуан, услышав желание короля узнать об управлении провинцией, попытался было высказать некоторые факты относительно настоящего положения дел в Пампелуне, но Филипп слушал его с таким беспокойством, как будто опасался быть вовлеченным в важную и продолжительную беседу, и приход министра прервал разговор дон Хуана.

Король с благодарностью улыбнулся министру и поспешил отправиться в приготовленные покои для отдыха от зноя и утомительной дороги. Проходя по длинной галерее, которая вела в спальню, он заметил одного бедного францисканского монаха, который поднимался на цыпочках, чтобы посмотреть на него. Филипп, оставив министра и окружавших его придворных, подошел, поклонясь, к монаху, и попросил его благословения. Монах, покраснев от удовольствия и смущения, благословил его, и по всему собранию пробежал рокот одобрения. После благословения король всех Испаний и Индий отправился на отдых.

Граф де Лерма, принявший д’Агилара в присутствии короля с особенным почетом и ласковой улыбкой, вдруг принял совершенно холодное выражение, как статуя из мрамора. Дон Хуан с той же холодностью поклонился министру, и они расстались.

Через два часа во дворце все спали, только один министр занимался обдумыванием происшествий прошедшего дня. Чтобы составить о них ясное представление, он с особенным вниманием перечитывал подробные донесения, составленные очевидцами.

Во-первых, в этих донесениях говорилось о важной роли, какую играл коррехидор Хосе Кальсадо де-лас-Тальбас, человек опасный по своему характеру и по силе влияния на народ, который боготворил его, так что он в один и тот же день мог по своей воле возмутить его и укротить.

– Так, – сказал министр, подумав, – этого человека надо приблизить. Я неосмотрительно поступил, что вызвал его нетерпение и негодование. Надо во что бы то ни стало задобрить его…

Он открыл свою записную книжку и отметил: «Есть место старшего коррехидора в Толедо. Дать Хосе Кальсадо это место в ожидании лучшего».

Продолжая чтение донесений, которые, правда, по-разному объясняли причину восстания, он обнаружил, что первым зачинщиком был цирюльник Абен-Абу, по прозванию Гонгарельо, перекрещенный мавр, который громко и с оскорблением толковал полицейское объявление о приезде короля.

– Ну вот, так и есть! – воскликнул министр с самодовольствием. – Это и неудивительно. Я всегда говорил, что мавры – корень всего зла в государстве, источник всех смут и беспокойств. Это вражеское племя занимает лучшие наши провинции, и до тех пор, пока они не будут изгнаны, в Испании нет благоденствия и покоя. Но погодите! Я, Сандоваль-и-Рохас, граф де Лерма, совершу то, чего еще никто не решался предпринять.

Он остановился, и, оглянувшись, чтобы убедиться, что находится один, прибавил с улыбкой:

– Первый министр и… король… король испанский!

Потом продолжил:

– Да, это предприятие требует большого искусства… смелости времени… Главное, времени! А времени у меня довольно: король еще молод; мы будем долго царствовать. Я подумаю об этом… подумаю… А между тем…

Он остановился и отметил в записной книжке: «Наваррских мавров принудить заплатить налог за восстание. Впоследствии это можно распространить и на валенсийских, и на толедских. Приказать инквизиции, чтобы она установила надзор за цирюльником Гонгарельо, и при первом удобном случае выгнать его из Пампелуны. Узнать, нет ли у него сообщников». «Должно быть, есть, – прибавил министр про себя. – Это ясно видно из того, как быстро организовали восстание».

После этого Лерма встал и с видом самодовольствия начал ходить по кабинету.

– Какая выгода для министра смотреть за всем и все лично поверять, – сказал он, взглянув с удовольствием на разобранные бумаги. – Только тогда можно быть уверенным, что тебя не обманут, и твердо держать в руках правление.

Потом, взглянув на другую груду бумаг, он увидел много жалоб, которые были поданы коррехидорам Пампелуны обывателями города, попавшими из любопытства в толпу и лишившимися своих кошельков, цепочек и разных вещей.

– Это полицейские мелочи, которые меня не касаются, – сказал министр с улыбкой. Однако ж он прочел один доклад следующего содержания:

«В толпе замечено несколько подозрительных лиц, которые действовали в разных местах и между тем сообщались между собой и особенно с одним мошенником, известным под именем Хуан Батиста Бальсейро. Во время самого возмущения совершено дерзкое покушение на дом королевского казначея Викториано Карамбы, и там видели одного человека, очень похожего на Хуана Батисты Бальсейро. Этот человек с одним из своих товарищей успел ограбить кассу Викториано Карамбы, которая, к счастью, на ту пору была почти пуста, потому что накануне из нее вынули сто тысяч дукатов и отправили его сиятельству графу де Лерме на отделку нового дома».

– Счастье, – воскликнул министр, – что я еще успел! Без этого казна опять потерпела бы значительный ущерб. Сто тысяч дукатов – это не безделица! – И он, восхищаясь своими как политическими, так и финансовыми способностями, уснул так же спокойно, как и сам король всех Испаний и Индий.

Между тем в передних комнатах находилась стража: пампелунским алебардистам, случайным воинам предстояло целую ночь с оружием в руках дежурить у покоев короля вместо того, чтобы спокойно лежать в своих постелях. Особенно портному Трухильо неприятна казалась эта честь, он первый стал ворчать.

– Что ты ропщешь? – с насмешкой спросил цирюльник Гонгарельо. – Ты пользуешься своими правами… И я тоже! Я против своего желания наделен этим счастьем и смиренно переношу его.

– Ты другое дело, Гонгарельо, – отвечал портной с неудовольствием. – У тебя нет жены… ты не опасаешься ничего, а я покинул свой дом…

– Есть чего бояться! – воскликнул цирюльник. – Не беспокойся, дом твой будет цел. У тебя есть приятели, которые не обидят тебя, не пройдут мимо, чтобы остановиться у кого другого.

– Что ты хочешь сказать?

– То, что короля сопровождал к губернатору бригадир полка инфанта Фидальго д’Эстремос.

Трухильо вскричал от ужаса и хотел бежать из дворца, но все двери были заперты и товарищи алебардисты воспротивились намерению дезертира, который для своих выгод хотел было пожертвовать фуэросами и честью своей земли. Да, дорого поплатился мастер Трухильо за фуэросы и честь отечества!

Глава IV. Капитан Бальсейро

Не один мастер Трухильо должен был дурно провести ночь. Пикильо тоже было не очень удобно в подземной спальне, отведенной ему в гостинице «Золотое Солнце». Хинес Перес, к величайшему сожалению своему, не возвращался домой, и Коэльо, майордом, первое лицо, за отсутствием хозяина, рассудил, что гораздо лучше будет выпить за здоровье нового сержанта. Он созвал всех служителей в столовую для уничтожения остатков от обеда гостей. Покормив других, необходимо подумать и о самом себе.

Никто не вспомнил о пленнике, он с унынием обходил темницу, в которой был заключен как государственный преступник. Кроме толстой двери с железными задвижками, не было никакого выхода, а кроме маленького окна, загороженного железными прутьями, – никакого отверстия. Напрасно потрудившись над запертой крепко дверью и покричав, Пикильо, утомленный, сел на пороге, и тут мужество оставило героя, он заплакал. Когда же бывали герои без слабостей? К тому же Пикильо не обедал, завтрак его давно уж забыт в походах и военных подвигах. Он плакал еще и потому, что темнота наводила на него страх, хотя от природы он был вовсе не трус. Вдруг он услышал громкий крик, и воображению его представился последний час; но это шумели трактирные слуги, уничтожавшие хозяйское вино. Они сидели в лучшей комнате гостиницы и повелевали Хуанитой, как меньшей в доме и исполнявшей должность служанки.

– Сходи в кухню, – повелительно сказал майордом, – принеси тех двух куропаток, которых возвратили из девятого номера. Верно, гости были влюблены, что ничего не ели.

Повеление майордома собрание приняло с одобрением и выпили за его здоровье: беседа окупилась. Этот самый шум долетел до ушей Пикильо. Он испугался и стал прислушиваться; через некоторое время послышалось, что кто-то идет, и какая-то тень, мелькнув, загородила полосу лунного света, проходившего в темницу, и опять исчезла. К ногам Пикильо упала жареная куропатка.

Через минуту нежный женский голос говорил в столовой:

– Уверяю вас, сеньор майордом, только одна и была!

– Как одна? Я знаю, что две спрятал! Разве кто-нибудь из этих господ…

И Коэльо подозрительно взглянул на окружающих, но между мальчишками и поваренками «Золотого Солнца» не было ни одного, которого можно было заподозрить.

Таким образом Пикильо пообедал на счет своего неприятеля, у которого пользовался квартирой, впрочем, он с радостью отказался бы от нее; и потому, пообедав, стал снова искать средства к побегу. В половинку окна пролезть было трудно, хотя пленник даже после обеда походил на щенка, но желание свободы, и желудок, наполненный куропаткой, удвоил его силу. Пикильо подкатил бочку к окну, не без труда и повреждений пролез через темное отверстие и выбрался на двор.

Пикильо, нищий и бродяга, не имел никакого понятия о религии, но по невольному побуждению, сам не зная зачем, упал на колени. Он не говорил ничего, но сердце трепетало от какого-то радостного чувства благодарности, и эта немая молитва была лучше многих других.

Пленник, освободившись из темницы, должен был еще вырваться из самой крепости, окруженной высокой стеной, где ворота были крепко заперты. Несчастный опять смутился: он не знал, что предпринять, и с отчаянием увидел, что из одной темницы попал в другую, но ошибся. Сердцем своим он познал Бога, а великодушием приобрел друга, и тот, у кого утром не было никого и ничего, к вечеру нашел два сокровища: религию и дружбу.

На стене вдруг что-то зашевелилось, и луна, недавно скрывшаяся, выглянула опять из-за тучи; взорам Пикильо представилась черноволосая голова, осторожно и внимательно смотревшая на двор… О счастье! Это был Педральви! Пикильо хотел закричать, но друг знаками велел ему молчать.

Не прошло и минуты, как цыганенок, сидя верхом на гребне стены, успел перетащить и уставить легкую жердяную лестницу, по которой сам взобрался на стену. Пикильо влез, сел верхом и нежно обнял своего друга.

– Подральви, ты пришел спасти меня!

– Еще бы! Ты меня освободил, и я тебе помогаю.

– А если бы меня здесь не было?

– Я нашел бы тебя в погребе. Я слышал, куда тебя велели посадить, и все равно где бы ты ни был, я нашел бы тебя.

– А если бы тебя схватили и прибили?

– Это уже не твое дело. Я весь вечер был здесь на улице.

– Что же ты делал?

– Дожидался удобного случая и дождался… нашел эту лестницу.

– Где?

– Да вот здесь напротив, у портного Трухильо.

– Ты ходил к нему в дом?

– Нет, по ней спустился из окна человек, завернутый в плащ…

– Верно вор!..

– Нет!.. Кажется… молодой офицер. Нежный голос из окна говорил ему: «Осторожнее, не оступись». А я и закричал: «Святая инквизиция!..» Окошко захлопнулось, а кавалер соскочил и бросился бежать. Я схватил лестницу и принес сюда. Но полезай скорее. Хоть здесь и хорошо разговаривать, однако внизу будет еще лучше.

Перетащив лестницу на другую сторону, Педральви непременно хотел, чтобы Пикильо первый спустился на улицу. В эту минуту луна опять скрылась за тучами, и все утонуло во мраке, Педральви, не видя своего друга, говорил ему вполголоса: спускайся осторожнее и скажи, когда будешь внизу.

– Спустился! – отвечал Пикильо.

Но в эту минуту, когда Педральви хотел последовать за другом, чья-то сильная рука опрокинула лестницу и схватила Пикильо за ворот.

– Что это? Соперник! – сказал грубый басистый голос. – У нас хлеб отнимает! Ты откуда, мальчишка?

Это был голос капитана Хуана Батисты Бальсейро, который поутру на площади выказал столько патриотической ревности к фуэросам.

– Сеньор кавалер, – сказал Пикильо, – вы ошибаетесь, я не вор! Клянусь вам, я не стану заниматься таким подлым ремеслом… – И Пикильо вскрикнул от боли в плече, жестоко стиснутого рукой сеньора. – Отпустите меня, отпустите, если вы от инквизиции или из алебардистов.

– Не угадал! Но так как ты вышел из этого дома, то, верно, можешь сообщить нам некоторые необходимые сведения.

– Я ничего не знаю, я был на дворе.

– Все равно ты пойдешь с нами.

– Не могу… пустите меня. Меня ожидает товарищ.

– Где?

– Наверху на стене.

И Педральви закричал:

– Да, сеньор кавалер, отпустите его и дайте мне лестницу спуститься, не то я закричу: «Караул».

Бывший с капитаном товарищ взялся было за пистолет, но Бальсейро остановил его.

– Что ты! К чему поднимать тревогу. Пусть тот кричит, если хочет, а мы этого голубчика возьмем с собой.

– Пустите!.. Помогите! – вскричал Пикильо.

– Помогите! Помогите! – закричал Педральви, голос которого со стены раздавался громче и дальше.

В трактире все притихли, потом вдруг зашумели и выбежали на двор, но капитан и его товарищ, схватив свою добычу на руки, скрылись.

Происхождение капитана Хауна Батисты Бальсейро было так же таинственно, как и все обстоятельства его жизни. Одни почитали его за неаполитанца, другие за мавра, сам же он никогда не беспокоился о своем отечестве и не предпочитал ни одной земли, хотя видел их много, но по известным ему причинам не мог нигде ужиться долго. С некоторого времени он поселился в Испании и как опытный человек, много знавший и много видевший, признавался, что из всех европейских государств Испания представляет гораздо более удобств и выгод для его ремесла. Полиция необременительна, беспорядки везде, нигде нет надзору, и Бальсейро после долгой кочевой жизни решился наконец поселиться в этой стране на продолжительное время. К тому же она была для него почти родиной. Он родился в Португалии незадолго до того времени, когда она при короле Филиппе II была присоединена к Испании.

Один из знатнейших лиц Португалии именно дон Генрик де Виллафлор, подкупленный Филиппом Вторым, много содействовал этому соединению двух государств и в награду удостоился титула графа Сантарема. За несколько лет пред тем, около Иванова дня, дон Генрик охотился на Сиерра-Дорсо, одной из прекраснейших гор Алентехо, и, застигнутый проливным дождем с грозой, принужден был искать убежища на одном грязном постоялом дворе. Жена контрабандиста, Херонима, приняла гостя и услужила ему всем, чем могла. Она была женщина молодая, бойкая, не красавица и даже рыжая, но кто в дождливое время будет разбирать? Дон Генрик, от нечего делать, начал любезничать и меньше чем чрез год к нему в замок на берегу Таго явилась женщина из Алентехо с маленьким полненьким мальчиком, который страшно кричал и кусал свою кормилицу. Это была Херонима, и капитан, которого мы здесь описываем, был отец ребенка, которого мать в память незабвенного Иванова дня назвала Хуаном Батистой.

Явление Херонимы, однако, вероятно, не было приятно дону Генрику, потому что при виде ее он отвернулся и, выслав с камердинером двадцать пять дукатов, приказал сказать, чтобы она больше не приходила. Этим и кончились все отношения капитана Хуана Батисты Бальсейро с благородным виновником его рождения.

Хуан Батиста рос исправно, был хорошего телосложения и походил на своего отца, барина, самым оскорбительным образом для чести другого отца, контрабандиста, Херонимо Бальсейро. Но он не столько ревновал свою жену, сколько фляжку с водкой и карабин. Он очень мало заботился о сыне, и едва тот начал ходить, выучил его владеть ружьем. Эта наука пошла впрок. Вскоре у Хуана Батисты развилось множество способностей, которые, вероятно, произошли от сочетания в нем двух стихий: крови, текущей в его жилах, и воспитания. Сперва он прибил свою мать, потом обокрал отца, убежал из дома и более уже не являлся в Алентехо.

Трудно было бы следить за его жизнью, которую он вел с тех пор; жизнью, богатой удовольствиями ясными и черными днями, встречами с альгвазилами и судьями, хитростями и военными экспедициями. Это трудно, потому что в истории его есть темный период, в котором он на несколько лет совершенно исчез. Враги его полагали, что он служил гребцом на каталонских галерах, но он в этом не сознавался. Известно только, что он вдруг явился в Средиземном море на небольшом судне, прежний экипаж которого вымер от тифа или другой морской болезни. С этого времени принял он титул капитана и обязанности поборника веры, – начал следить и грабить корабли Туниса и Алжира, а если между ними попадалось христианское судно, то виной был только случай. Наконец по каким-то неприятностям с адмиралтейством капитан Бальсейро отказался и от морской службы и поселился в горах между Наваррой и Старой Кастилией, близ большой проезжей дороги, ведущей из Пампелуны в Мадрид. Здесь в диком ущелье он купил старую уединенную гостиницу, которая понравилась ему по живописному местоположению, обстроился и стал хозяйничать; что, однако, не мешало ему часто делать поездки по делам в окрестности.

К нему-то и попал несчастный Пикильо. Увидя слезающего ночью с забора мальчика, капитан подумал, что это молодой собрат или ученик, но скромные ответы Пикильо обнаружили ошибку. Капитану давно хотелось иметь ловкого и умного мальчика, который во многих случаях мог бы оказать обществу важные услуги, и Пикильо казался на это способным.

Пикильо больше всего сожалел о своем товарище. Что сталось с бедным Педральви, который, спасая его, сам подвергнулся опасности? На это никто не отвечал. Капитан Бальсейро с товарищем и пленником вышли за город, где их дожидались люди, по одеянию похожие на поселян. При них были лошади и три мула, из которых два были навьючены.

Капитан взглянул на третьего мула и поморщился.

– А дело так хорошо было рассчитано! – сказал он. – Викториано Карамба надул нас!

– Да виноват ли казначей, что касса его пуста? – заметил Карало, поверенный и помощник капитана.

– Разумеется, кто же отвечает за казну, если не казначей? За то он нам еще поплатится своим имуществом. Мы конфискуем его.

– Не мешает. Но с графом Лермой, я думаю, надобно переменить образ войны. На казенные кассы и нападать не стоит: они всегда почти пусты.

– Правда. Он никогда ничего в них не оставляет.

– Великий военный министр финансов!

– В другой раз надо будет обратиться к нему лично, а теперь пора ехать.

Пикильо посадили на праздного мула, и кавалькада отправилась в горы.

Пикильо слышал разговоры, но ничего не понимал, а когда встречал взгляд капитана или его товарища, то терял всякую охоту просить объяснений. Они так напугали его, что он дрожал. Страх его еще увеличился, когда они прибыли в гостиницу «Буэн сокорро» («Добрая помощь»), так назвал капитан свое заведение. Гостиница находилась посреди леса, и Пикильо не понимал, какие могли быть тут проезжие; надо было заблудиться, чтобы искать там пристанища, но еще более пугали скромного мальчика шумные пиры товарищей и слуг капитана Бальсейро, который даже не усмирял их.

– Вы не согласны, дети? – говорил он им иногда с простотой. – Ну, подеритесь и кончите дело.

Ножи обнажались, кровь лилась, и все удивлялись мудрому управлению капитана.

Пикильо хотя не имел понятия о добре и зле, но ясно понимал, что попал в место едва ли не лучше ада. Бежать он не смел. Капитан страшно погрозил ему за такой поступок; беда тому, кто его ослушивался. Пикильо видел доказательство в домашней сцене.

У Бальсейро был анкерок отличного рома, который подарил ему какой-то приятель. Этот ром он берег собственно для себя и вдруг заметил, что кто-то его обкрадывает! Дерзкий был один из новых товарищей, молодой цыган Пако, страшный любитель рома и знаток в этом деле. Однажды, налив себе фляжку, Пако поднес чарку Пикильо, чтобы вместе насладиться, как вдруг вошел Бальсейро.

– Что ты делаешь?

– Пью за ваше здоровье, капитан.

– Ты знаешь, что это мой ром?

– Что ваше, то и наше! Таков наш закон.

– А закон повиновения мне, ты знаешь?

– А что ж будет, если раз и не послушаться? – спросил цыган с насмешкой.

– А то, что в другой раз этого и не случится, – хладнокровно отвечал Бальсейро, вынув пистолет из-за пояса. Раздался выстрел, и цыган упал мертвый. Пикильо вскрикнул.

– Это что? Я не люблю шума, – сказал Бальсейро и, увидев дрожащего мальчика, прибавил: – А ты здесь, Пикильо? Заметь. Вот что значит не слушаться меня. – И вышел.

С этого дня Пикильо так боялся капитана, что и не думал о побеге. Только изредка позволял себе посматривать на окружающий лес и скалы.

Но в один прекрасный день никого не было дома, и Пикильо решился погулять по лесу и подышать свежим воздухом. Он вышел и едва прошел шагов десять, как почувствовал в себе перемену: теплый ветерок, благоухание цветов оживили его истощенное тело. Луч счастья проник в его бедное сердце, улыбка удовольствия бродила на губах, но вдруг все это исчезло, лицо побледнело, руки опустились, ноги не двигались… На повороте тропинки Пикильо встретился лицом к лицу с капитаном и его товарищем Карало.

Глава V. Гостиница «Добрая помощь»

Капитан и его помощник, курив трубки, беседовали о делах.

Бальсейро, взглянув на Пикильо так же страшно, как и на цыгана Пако, сделал знак своему поверенному, который молча взял преступника за ворот и повел в гостиницу, куда вскоре пришли и другие товарищи капитана. В одно мгновение бедного мальчика раздели и положили на пол. Карало снял со стены толстый ремень и начал стегать с таким старанием, как будто показывал особенную привязанность к капитану. Кровь лилась ручьями, и несчастного только тогда перестали бить, когда он совсем потерял голос.

После этого Пикильо уже не имел желания прогуливаться и если выходил когда, то или с капитаном, или с кем-нибудь из его приятелей, или по поручениям, которые исполнял с точностью, внушаемой ему ужасом и рабским повиновением.

По временам его посылали на какую-нибудь ферму или в дом под видом бедняка, заблудившегося и без пристанища. По приходе домой он обязан был рассказывать обо всем виденном и слышанном: как устроен дом, много ли в нем прислуги и прочее. Эти дни он почитал самыми счастливыми, потому что уходил из страшного дома и дышал воздухом. Сколько раз желал он сказать тем, кто его принимал: «Спасите меня! Скройте!» Но кто исполнит его просьбу, думал он, и можно ли где укрыться от гнева капитана? Пикильо вспомнил, как однажды, тронутый ласками хозяина богатой фермы, он хотел пасть перед ним и просить защиты, как вдруг увидал через окно капитана, разодетого как важный господин, приехавшего покупать поместье, и убедился, что от него нельзя уйти. Кто он? Этого не знал мальчик, а между тем в доме капитана было много страшного. По ночам ворота не запирались; на большой дороге, стоившей дорого казне, был глубокий обвал, покрытый сухими листьями и прутьями. Когда у проезжих портился экипаж вблизи этого места, то сейчас же являлся угольщик с сыном и указывал им дорогу в ближайшую гостиницу. Это был кто-нибудь из товарищей капитана, и Пикильо, выдававший себя за сына Бальсейро, встречал гостей и угощал как можно лучше, а после сытного ужина их отводили в особую комнату, убранную с искусством.

Пикильо никогда не видел, как уезжали гости, даже замечал, что экипажи их оставались для починки и, вероятно, посылались после. В течение двух лет он привык к своему положению и, не видя ничего лучшего, воображал, что в свете так и должно быть. Он не имел никакой надежды на будущее, а потому сделался равнодушным, даже инстинкт не указывал ему хорошее и дурное, за исключением некоторых воспоминаний, тревоживших его сердце. Он стал подобен дереву, хотя существующему, но без ветвей.

При первом удобном случае Корало бранил его и жаловался капитану, который наказывал, поэтому Пикильо прежде всего возненавидел Карало и очень много страдал в то время, когда тот напивался, что случалось очень часто.

Однажды пьяный Карало вскричал:

– Трубку!

Пикильо подал ему, и в награду получив пощечину, вспыхнул; он бросил любимую Карало трубку на пол и растоптал ее.

– Браво! – вскричал капитан.

– Да, браво! – сказал, вставая из-за стола, Карало. – Сосчитай черенки, – продолжал он, обращаясь к мальчику. – Сосчитай, сколько тебе придется ударов. Что не переживешь, я ручаюсь.

И с этими словами снял со стены роковой ремень, а Пикильо, схватив нож, закричал твердым, мужественным голосом:

– Не подходи! Свидетели: капитан и все! Ты дал мне незаслуженную пощечину, а это требует крови! Не подходи! Или я убью тебя!

– Браво! – вскричал капитан.

Карало, подражая свисту тореадора в начале боя с быком, начал махать руками, держа в одной красный платок, а в другой ремень. От этой выдумки все захохотали, а Карало, подстрекаемый одобрениями товарищей, шатаясь, подошел и ударил мальчика по плечу. Пикильо бросился и пронзил его ножом.

Карало с яростным криком повалился на пол, бандиты кинулись на Пикильо с кинжалами, но капитан закричал:

– Стой! Не смей трогать! Бой был честен и удар очень ловок.

– Да! – простонал в бешенстве Карало.

– Браво, Пикильо, браво! – повторил капитан, не обращая внимания на раненого товарища. – А вы, господа, берегитесь трогать этого молодца. Это первый его подвиг, теперь, когда молодой тигренок полизал крови, я отвечаю: он наш! Поди сюда, Пикильо, а вы отведите Карало. Пусть он перевяжет свою рану.

– Хорошо, – сказал Карало, – но вы будете свидетелями, что этот тигренок скоро познакомится с моим кинжалом.

– Посмотрим, – холодно возразил капитан. – Пикильо, – продолжал он, обращаясь к мальчику, когда унесли раненого, – удар хорош, но заметь, нужно метить немного повыше. Это очень низко.

С того дня Бальсейро переменил с ним грубое и повелительное обращение. Долго думал он о последствиях этого случая. Теперь же в глазах его Пикильо стал дорог и подавал большие надежды со временем принести честь своему учителю.

Пикильо тоже, несмотря на свою молодость, начал понимать, на какой он дороге, и это открытие привело его в ужас. Перед ним не скрывались, но многого не сообщали, и хотя обращались вольнее, но все-таки требовали прежнего слепого повиновения и исполнения. Отступить от этого не было возможности, потому что тут был его смертельный враг.

По временам, когда ночью приезжали путешественники, он приготовлял красную комнату и удивлялся ее убранству. Ему даже показалось, что он видит брызги крови на мебели. Но ничто не подтвердило его подозрений. Комната была красива, одно окно выходило в лес, другое было во двор, и гости запирали дверь внутри крепкой задвижкой.

Он почти никогда не видел отъезда посетителей, хотя вставал утром как можно раньше и смотрел из окна на чердаке, который служил ему вместо спальни.

Еще заметил Пикильо, что капитан, проводив гостей в красную комнату, оставался долго в столовой с товарищами за бутылкой, потом ходил в погреб, но однако ж оттуда возвращался с пустыми руками.

Потеряв надежду разгадать эти тайны, Пикильо несколько раз подстерегал капитана на лестнице и видел, как он ходил в погреб. Любопытство до того мучило его, что однажды он подошел к самой двери погреба. Ему пришла мысль отворить дверь, но услышав в погребе шум, он так испугался, что пустился бежать на чердак и, дрожа всем телом, зарылся в солому.

Этим кончились его попытки разрешить вопрос, который был для него тайной, потому что и капитан Бальсейро хотел скоро покинуть это место. Слава гостиницы «Добрая помощь» слишком распространилась в окрестностях.

Однажды под вечер Бальсейро за ужином разговаривал с товарищами о новых своих планах, в это время послышался сильный стук в ворота.

– Неужели это проезжие? – сказал капитан. – Не стоит о них беспокоиться, я не слышал ни конского топота, ни стука экипажа.

– Не сыщики ли? – прошептали некоторые из собеседников.

Стук раздался снова.

– Ну что ж, – сказал капитан, – идите кто-нибудь, хоть ты, Корнего, – отвори.

Корнего вышел и чрез минуту возвратился с маленьким круглолицым господином, который нес в одной руке котомку, а другой вел молоденькую, черноволосую девушку. Она потупила глаза.

– Это я, господа! – сказал вошедший. – Я бедный путешественник, тележка моя сломалась на дороге, а вот это моя племянница, Хуанита… кланяйся же.

Хуанита, краснея, поклонилась. Пикильо чуть не упал, узнав ее. Это была та самая Хуанита, которая из сострадания кормила его. Он хотел бежать к ней и спросить о Педральви, но страх и также предчувствие опасности остановили его, он остался около капитана, которому прислуживал за столом.

Хуанита не узнала Пикильо и боязливо прижималась к дяде.

– Прошу садиться, сеньор, – сказал капитан. – И вы, сеньорита, садитесь подле этих благородных господ, они ночуют у меня… Всем есть место.

– Эй, подать два прибора!.. Позвольте спросить, кого я принимаю?

– Я цирюльник, и смело скажу, пользуюсь некоторой известностью, – отвечал вошедший. – Даже враги мои сознаются, что я был первым цирюльником в Пампелуне. Имя мое Абен Абу, по прозванию я Гонгарельо… может быть, и вы изволили слышать?

Капитан и «благородные кавалеры» кивнули в знак согласия. Гонгарельо ответил обязательным поклоном и, опорожнив стакан вина, продолжал:

– Вообразите!.. Вы знаете, что два года назад, в день въезда короля, в Пампелуне был небольшой бунт в пользу фуэросов, которого никто, даже и изобретатели не понимали… Вы помните это?

– Помним, мы были там, – отвечал Бальсейро.

Цирюльник поклонился и продолжал:

– Трактирщик Хинес Перес, один из первых приверженцев фуэросов, и теперь вздыхает… Его сделали сержантом алебардистов и заставили день и ночь бегать дозором по улицам и караулить. Через эту горячку страдает и другой мой приятель, портной Трухильо. Винить некого, сами того желали по своим правилам! Я так не желал ничего: хотел только быть спокойным в своей лавке и честно наживать деньги, но, несмотря на это, вся тягость защиты фуэросов обрушилась на меня и моих сородичей, у кортесов потребовали новой подати, и собрание испанцев решило брать подать с мавров, потому что они деятельнее других.

– И вас, сеньор цирюльник, обложили податью более других! – сказал капитан.

– Да, это приятно, но разорительно. В течение двух лет я подвергался неимоверным преследованиям. Меня беспрерывно призывали к ответам на обвинения в заговоре, еретичестве и чародействе. Наконец не осталось сил, и я решился кончить это дело одним разом. Есть у меня в Мадриде родственник, человек солидный… Андреа Касолета, придворный поставщик помады и духов… Жена его моя кузина. Вот я вздумал бросить Пампелуну и поселиться подле зятя. Сказано – сделано. Продал лавку, взял племянницу, она была в услужении у трактирщика, и отправился. Лавка у меня была лучшая в городе. Я ее за двести дукатов продал. Вот и деньги в кошельке… двести дукатов золотом.

Пикильо, испугавшись этого оборота слов, толкнул цирюльника под локоть, как будто желая сказать:

– Молчи, безрассудный!

– Осторожнее, сеньор паж, – сказал, оглянувшись, Гонгарельо, – вы разобьете бутылку. Да, господа, – продолжал он, – прекрасная была лавка. Очень дешево, двести дукатов! но что ж делать, больше не давали, а я торопился.

– Так деньги вы везете с собой, чтобы обзавестись в Мадриде? – спросил Бальсейро.

– Да, хотел бы испытать счастья.

– Так желаю полного успеха!.. Позвольте же выпить за здоровье ваше и вашей племянницы.

– Она не пьет вина, сеньор. Но, – весело продолжал Гонгарельо, – я пью за двоих, налейте хозяин, полнее. За ваше здоровье и здоровье всей почтенной кампании, – сказал он, подняв стакан и кланяясь всем, потом отведал и вскричал: – А! Вот нектар, которого я еще не пил. Я думал, что знаю все испанские вина.

– Это не испанское.

– Какое же?

– Французское. Вы не угадали?.. Вы, которого обвиняют в колдовстве!

– Да, можно иногда и ошибиться, – сказал цирюльник с хитрой улыбкой. – Я был невольным колдуном. Сестра моя, Хуанна, мать Хуаниты, отлично ворожила. От нее и я кое-чему научился… редко ошибусь. Через это самое и были на меня такие доносы…

– В самом деле, – вскричали собеседники, которых это заинтересовало, – вы никогда не ошибаетесь?

– Почти никогда. Мастеру Трухильо я предсказал несчастие, если он женится на Пените, так и случилось. Коррехидору Хосе Кальсадо я предсказал, что он будет полководцем и сломает руку или ногу, – так и вышло.

– Дядюшка, – скромно возразила Хуанита, – вы забыли, что предсказали коррехидору перелом руки, тогда когда он проезжал мимо нас в старой тележке.

– Так что ж! Мало ли кто ездит в старых экипажах! Вот тебе доказательство – наша тележка изломалась совсем, хоть брось, а мы невредимы.

– Послушайте, почтеннейший Гонгарельо! – сказал с улыбкой Бальсейро. – Мне очень хочется испытать ваше знание. Погадайте.

– Извольте, любезнейший хозяин, вашу руку.

Бальсейро подал руку. Цирюльник внимательно посмотрел на ладонь и потом с видом неудовольствия оттолкнул.

– Что это! – сказал он. – Ваше вино мне помутило глаза. Вижу что-то странное или не так понимаю… потому что…

– Что такое? Говорите.

– Вы не рассердитесь или не испугаетесь?

– Нет, нет!

– Вот видите, мне странно… Тут есть линия, которая указывает смерть вашу в огне, и есть другая, которая говорит, что вас повесят. Но так как одно противоречит другому, то мое предсказание ничего не значит… так, вздор!

И он захохотал один, «благородные кавалеры» с изумлением посматривали друг на друга и согласились, что предсказание не может сбыться. Один капитан не был смущен. Он налил цирюльнику стакан вина и весело спросил:

– А вы, господин колдун, можете также предсказать свою судьбу?..

– Я о будущем не беспокоюсь, – отвечал Гонгарельо. – Но без особенного колдовства могу сказать, что будет со мной сегодня и завтра.

При этих словах Пикильо затрепетал, а капитан изменился в лице, но вскоре опять оправился.

– Почему ж вы знаете?

– Я это вижу на вашем лице. Меня не беспокоит, что я прекрасно ужинал и пил хорошее вино, но последствия…

Хладнокровие и веселость Гонгарельо ужаснули капитана, и он побледнел.

– Да, – продолжал цирюльник, – последствия меня беспокоят немножко… По вашему лицу я вижу, что вы не дешево желаете взять за ужин. Очень просто! Это ваше ремесло! Но заметьте, что нам можно защищаться… Я со своей стороны скажу, что недешево уступлю свою шкуру и буду обороняться не на жизнь, а на смерть.

Он захохотал, и капитан заметил, что в этом смехе было что-то язвительное. Первый раз в жизни он устрашился, холодный пот выступил на лбу, и лицо приняло зеленоватый цвет.

– А, почтеннейший, вы, кажется, обижаетесь! Мы задержали вас, а вы хотите, чтобы поскорее мы убрались спать?.. Что же, пора!

– Да… если желаете… можно… Пикильо, приготовь для гостей красную комнату и потом проводи их.

Пикильо с трепетом взял фонарь и отправился в коридор, но там остановился и не знал, на что решиться! Он хотел спасти Хуаниту, но как? Бедные путешественники ничего не подозревали и не имели никакого защитника против страшного капитана, кроме слабого мальчика. Пикильо собрал все свои силы и, опираясь на стену коридора, дошел до красной комнаты и начал приготовлять постели. Осматривая комнаты, он не находил никакой опасности, но вдруг споткнулся и уронил фонарь на пол. Пикильо наклонился поднять его и увидел в полу длинный разрез. Он осветил его и начал всматриваться… Квадратный разрез окружал кровать… Пикильо осмотрел другую – то же самое. Ощупал рукой разрез и, чувствуя, что оттуда дует ветер, он догадался, что есть опасность, но какая именно? Этого он не понимал. Он знал только то, что Хуанита и дядя погибнут здесь, если войдут в эту комнату… и он должен привести их сюда!

– Нет, никогда! – вскричал он, и кровь бросилась ему в голову.

Выбежав из комнаты, побежал он по коридору, но каков был его ужас, когда он при свете фонаря заметил в конце коридора своего врага Карало, который сошел с лестницы с кинжалом в руке и стал, загородив дорогу.

Карало только что начал поправляться, но со времени поражения не видел ни разу Пикильо.

В этот день он попросил три бутылки вина и, потягивая понемногу, как следует больному человеку, начал обдумывать план мести. Вечером хмель распалил жажду мести и помрачил рассудок. Карало решился воспользоваться первыми силами, отмстить врагу и встретился с Пикильо, который без оружия видел неминуемую погибель. Волосы его стали дыбом, но в эту минуту он не столько боялся за себя, сколько страшила его беззащитность Хуаниты. Он знал, что пощады от противника не будет и не думал просить о ней, но по инстинкту поспешил потушить фонарь, и в коридоре стало темно. Карало двигался медленно, шатаясь и держась за стены. Пикильо, прижавшись к стене, по звукам шагов рассчитывал, когда Карало дойдет до него. Ему уже показалось, что он ощущает холод кинжала, и затрепетал, услышав голос:

– Экий дьяволенок, Пикильо, – говорил Карало. – Сейчас был здесь… я его видел… Но, кажется, не одного… Ну да все равно!.. Двое, так двое, убью, убью обоих, всех убью!

Карало был пьян, отяжелевший язык его с трудом мог произносить слова, он едва передвигал ногами. Пикильо несколько ободрился, но опасность могла быть еще больше: Карало в пьяном виде был всегда кровожаднее обыкновенного. Он уже подошел очень близко, задел за плечо Пикильо и нечаянно уронил кинжал:

– Кто здесь?

– Я! – отвечал грубым голосом Пикильо и очень быстро подхватил с пола кинжал.

– Ты был в столовой?

– Да.

– Пикильо там?

– Да.

– Так, послушай, товарищ… сходи, пожалуйста, за ним… приведи его ко мне в комнату… вот сюда в мою комнату…

– Да разве здесь твоя комната?..

– А где же?… Или это не моя? Так проводи меня, пожалуйста… у меня ужасно голова кружится.

– Сюда, сюда… – говорил Пикильо, толкая пьяного в красную комнату.

Корало, не видя ничего впотьмах, ступил несколько шагов и, не находя опоры, споткнулся и упал на кровать.

– Удивительно! – бормотал он, осматриваясь. – Просто понять не могу!.. Моя кровать стояла на другой стороне, и она кружится… все вертится… сегодня!

Пикильо подкрался и стал подслушивать, Карало беспрестанно произносил какие-то бессвязные слова и наконец начал засыпать.

Тогда Пикильо вышел, запер дверь комнаты на замок и смело вернулся в столовую. Капитан, заметя его волнение, подошел к нему. Мальчик задрожал от страха, думая, что все погибло. Но капитан, против своего обыкновения, сказал ему почти дружески:

– Ты теперь немножко вникаешь в дело?.. Хорошо!.. Только смотри впредь будь смелее и хладнокровнее, но на первый раз все-таки недурно.

– Ну что! Вы, верно, хотите нас проводить, любезный паж?.. Извольте, мы готовы! – сказал цирюльник. – Спокойной ночи, господа! Прощайте, хозяин, завтра сочтемся.

– Сочтемся, сеньор, – глухо сказал Бальсейро. – Прощайте!..

И пока Гонгарельо брал свой чемодан и искал шляпу, Бальсейро подошел к Пикильо и шепнул:

– Когда их проводишь, можешь идти спать… ты мне больше не нужен сегодня… довольно с тебя на первый раз.

Пикильо пошел вперед, за ним последовал Гонгарельо с племянницей.

Только что дверь затворилась, Пикильо бегом пустился по лестнице.

– К чему это вы так торопитесь? – закричал Гонгарельо.

– Что у вас там!.. Что с вами? – спросил капитан, отворяя дверь.

При этом голос Пикильо как будто бы стал приглушенным.

– Ничего… – отвечал он, обернувшись, – я очень быстро пошел.

– К чему торопиться? – спокойно сказал Бальсейро и опять затворил дверь.

Тогда Пикильо уже не в состоянии был скрывать своего волнения и, махая рукой, шепнул:

– Идите скорее за мной! Скорее! Скорее!.. – И он стал споро, но осторожно взбираться вверх по лестнице.

– Куда, наверх?

– Да, да! скорее!..

– Зачем же так скоро?

– После узнаете!

Гонгарельо с удивлением взглянул на расстроенное лицо мальчика и принялся шагать через ступени. Поднявшись во второй этаж, он остановился и хотел что-то сказать.

– Молчите! Или вы погибли! – шепнул ему Пикильо, продолжая подниматься.

В одну минуту хладнокровие и веселость цирюльника исчезли.

– Погибли!.. – повторил он с трепетом, больше уже не в силах был ничего сказать.

– Хуанита! Неужели вы меня не узнаете? – спросил Пикильо.

– Нет, не могу припомнить, – отвечала она с удивлением.

– Вы помните тех бедных мальчиков, которых два года тому назад видели под окном гостиницы «Золотое Солнце» и спасли от голодной смерти?

– А! Так вы друг Педральви! – воскликнула девушка, немного смутившись.

– Да… Педральви точно мой друг и товарищ. Где он теперь?

– Он служит мальчиком в гостинице… еще расставаясь нынче со мной, он плакал, предсказывая нам такое несчастье…

– Не бойтесь!.. Я постараюсь отвратить его… только, прошу вас, меня выслушать…

И Пикильо в немногих словах объяснил им, к кому они попали и что остается делать для спасения.

– Когда все улягутся спать… то часа через два капитан, по своему обыкновению, пойдет в погреб… в то самое время мы сойдем потихоньку вниз и постараемся поискать выход из этого проклятого дома… Я еще не знаю, как все устроится… но всеми силами постараюсь освободить вас и себя… а пока, прошу вас сидеть смирно, я пойду и постерегу.

Он оставил Гонгарельо и его дочь в ужасном беспокойстве и страхе, а сам спустился на несколько ступеней по лестнице, лег и стал прислушиваться. Долго оставался он в таком положении, всматриваясь в темноту и следя за малейшим шорохом. Наконец все бандиты разошлись из столовой и отправились спать в свои комнаты. Тогда Пикильо спустился ниже и, едва переводя дух, продолжал вслушиваться. Вдруг дверь столовой отворилась, вышел капитан с фонарем в руках и, проходя мимо двери красной комнаты, остановился и прислушался, потом спустился вниз по лестнице, которая вела в подвал. Когда он только ушел туда, Пикильо ползком последовал за ним. Дверь подвала была затворена и связка ключей торчала в замке.

Пикильо потихоньку замкнул ее, вынул ключи и поспешно вернулся на чердак.

– Теперь пойдемте! Время для нас очень дорого! – сказал он своим друзьям. – Я знаю, что между этими ключами есть один от задней калитки, выходящей в лес. Если эта попытка не удастся, то мы погибли! Другой надежды нет!

– Кроме Бога! – прибавила Хуанита. – А наш мул и телега? – продолжала девушка.

– Об этом лучше и не вспоминать! – отвечал Пикильо. – Если мы только выйдем отсюда, то нам придется идти лесом всю ночь и только, быть может, завтра мы найдем у кого-нибудь ночлег.

– О, вы наш избавитель! – воскликнула Хуанита, простирая к нему свои руки.

– Теперь не время благодарить, – возразил он, – к тому же я еще ничего для вас не сделал. Пойдемте скорее.

– Идите же, дядюшка… Но что с вами?.. Здесь страшно оставаться… идите же скорее…

Но цирюльник не мог тронуться с места, он лежал на соломе, служившей для Пикильо постелью. Они подошли к нему ближе и увидели, что он крепко спит, спит мертвым сном, который был совершенно неестественен в тех обстоятельствах, и все старания разбудить его оставались тщетными. Гонгарельо не пробуждался.

– А! – воскликнул Пикильо с негодованием. – Понимаю! Это действие того иностранного вина, которым его угощали… Чтобы не подвергнуться какой-нибудь опасности и не встретить сопротивления от своей жертвы, они стараются сперва усыпить посредством зелья… подлые трусы!..

– О Боже!.. Что же нам теперь делать! – воскликнула Хуанита.

– Нам надо нести дядюшку… но мы не в силах… мы не можем нести его на руках, если бы и хотели, – сказал Пикильо. – Поэтому ничего не остается более, как увести только вас одну, мою милую благодетельницу… идемте… Идемте же скорее!..

– Нет! – отвечала решительно девушка. – Что бы ни случилось… я с ним не расстанусь.

– Так и я не могу расстаться с вами, я не могу оставить вас… Мы умрем все вместе!..

И Пикильо сел подле Гонгарельо на соломе. Хуанита скрестила руки на груди, склонила голову и с жаром что-то прошептала.

– Что ты делаешь? – спросил с удивлением Пикильо.

– Молюсь… Богу отцов моих, Богу Магомета… разве ты не знаешь, что я, дядя и Педральви происходим от гранадских мавров.

– И я тоже!.. – воскликнул Пикильо радостно. – Мне сказали эти бандиты, что на моем плече есть какой-то знак, арабские письмена.

– А, так ты тоже мавр! – сказала Хуанита, протягивая ему руку. – Бедный сын Измаила!.. По крайней мере ты умрешь со своими братьями.

– Я предпочитаю это жизни между бандитами, – сказал Пикильо.

В эту минуту послышался страшный шум в доме.

В подвале происходил жестокий бой между капитаном и его помощником. Карало, несмотря на то, что был хмелен, все-таки проснулся, когда услышал, что кровать его опускается, и хотя не совсем еще пришел в себя, однако ж догадался, что его хотят задушить, и сам схватил противника за горло. Стоявший фонарь опрокинулся в эту минуту и погас. Бандиты остались в темноте и, так как силы у них были почти равные, то они долго крутились по полу, как два тигра, раздирая друг друга когтями. К тому же оба они были безоружны. Кинжал капитана упал на пол и лежал в бездействии.

Прочие из бандитов, услышав шум, спешили на помощь к атаману, но, к сожалению, дверь была заперта и надо было выломать ее. Они начали разбивать доски ломами, рубить своими топорами. Этот-то шум и был услышан нашими несчастными пленниками.

– Все погибло! – сказал Пикильо. – Весь дом поднялся – теперь все наши надежды рушатся… нам никак не выбраться отсюда… они сейчас придут сюда!

И он со страхом смотрел на лестницу. Хуанита была в страшном волнении, она наконец бросилась к Пикильо и закричала:

– Спаси меня… – Потом, взглянув на спящего дядю, сказала с отчаянием: – Что я говорю!.. Можно ли мне с ним расстаться?

– Слава Богу, я нашел средство! – воскликнул Пикильо, пораженный новой мыслью. Он подбежал к слуховому окну, которое выходило в лес, отворил ставню, и Хуанита при лунном свете увидела верхи деревьев.

– Можно! Можно! – повторял Пикильо.

– Понимаю! – сказала Хуанита. – Здесь довольно высоко и, если они придут, можно броситься…

– Нет! Спуститься…

И он указал на блок и веревку, которыми поднимали на чердак сено.

– Если не боишься… я спущу тебя.

– А как же дядюшка?

– И его спущу.

– О, в таком случае я согласна.

Пикильо очень ловко подвязал ей веревку вокруг стана и под руки.

– Только прошу тебя не смотреть вниз, когда я буду спускать, – говорил он. – Зажмурь глаза и открой их тогда только, когда ступишь на землю.

И он очень осторожно стал спускать ее. Скоро она исчезла у него из виду, через минуту веревка воротилась одна. Цирюльник все еще спал, Пикильо опутал его веревкой, после долгих усилий вывалил за окно и начал понемножку спускать; он всеми силами упирался ногами, но вскоре уже не мог сдержать груз, и цирюльник очень быстро спустился на землю, так что веревка дрогнула до самого верха.

Пикильо со страхом выглянул из окошка и сказал тихо:

– Ну что?

– Слава Богу, благополучно! – отвечал Гонгарельо.

Пикильо очень удивился, услышав его голос; верно, неожиданное потрясение возвратило ему память, и он проснулся.

Пикильо потом сам вылез из окна и, ловко схватившись за веревку, спустился очень скоро. Потом, увидев своих друзей, он уговорил их бежать в лес. Между тем в доме шум все более и более усиливался. Наши беглецы скоро очутились в лесу и уже около часа шли наугад, но вдруг Гонгарельо остановился и сказал, что не в силах идти дальше.

– У меня ноги подкашиваются и сон невольно одолевает!.. Не могу!..

– Что это с вами опять сделалось?

Но Гонгарельо уже не отвечал; он повалился на мох и тотчас заснул. Несмотря на все усилия, Пикильо не мог его разбудить.

– Чу!.. Слышишь? – воскликнула Хуанита, схватывая за руку Пикильо. – Это верно они!..

– Точно… – отвечал Пикильо, прислушиваясь, – я слышу топот коней!..

– Они, кажется, к нам приближаются! О Боже! – сказала Хуанита с ужасом.

Глава VI. Встреча в лесу

Теперь возвратимся в гостиницу «Добрая помощь». Бандиты после долгих усилий разломали наконец дверь подвала и при свете факелов увидали вдруг страшную картину: Бальсейро и Карало, окровавленные, обезображенные, утомленные продолжительной борьбой, лежали оба на земле, схватив друг друга и вцепившись, как звери. Все бандиты и сами бойцы вдруг вскрикнули от удивления.

– Это ты, Карало! – вскричал с гневом Бальсейро. – Как же ты осмелился поднять руку на своего атамана?

– Ах, так это ты, капитан, черт тебя побери!.. – отвечал Карало. – С ума, ты что ли, сошел, вздумал меня душить? За кого ты меня принимаешь!

– Я принял тебя за нашего гостя… цирюльника… но не понимаю, как ты здесь очутился?

– А что, ведь это очень странно! – сказал Карало, озираясь. – Каким образом я попал сюда?

– К чему ты забрался в красную комнату?..

Карало никак не мог себе объяснить, каким образом все это случилось.

– А где же цирюльник? Где этот проклятый мавр! – закричал Бальсейро, разгневанный от непонимания.

Побежали в красную комнату, там никого нет! Обыскали другие… Ни следа!..

– Как это случилось? – вопил Бальсейро.

– Очень просто! – отвечал один из бандитов. – Этот цирюльник, верно, был колдун.

– Вот еще что выдумал! – возразил капитан. – А разве вы забыли, как он злобно усмехнулся, когда сказал: «Завтра сочтемся!» Он наперед знал, что случится и теперь, я думаю, где-нибудь сидит да подсмеивается над нами.

– Но как же он мог уйти отсюда?

– Обыкновенно, как делают колдуны. Улетел в трубу или в окошко.

Бандит, конечно, не знал, что говорит отчасти правду.

– Он всех нас околдовал, – продолжал бандит. – Корало уложил вместо себя на кровать и обморочил вас, капитан… Кто знает? Может быть, он и еще что-нибудь сделает с нами похуже, только не дай бог! – прибавил он и перекрестился.

Бальсейро при этом немного смутился, вспомнив слова цирюльника, и уже готов бы был приписать все это колдовству, как вдруг, пораженный мыслью, воскликнул:

– А где же Пикильо? Ведь он провожал мавра в красную комнату, он должен знать, куда он скрылся!

Пошли на чердак, дверь там была затворена; постучались, не отворяется. Выломали и, к удивлению своему, не нашли никого.

Целый час еще продолжались поиски и догадки, наконец все заключили, что колдун ушел вместе и Пикильо, потому что все двери были заперты. Бандиты, утомившись в тревоге и розысках, снова улеглись спать. Вдруг послышался сильный стук в ворота, конский топот и голоса.

– Что там такое? – вскричал Бальсейро, удивленный.

В самом деле, случай был вовсе непредвиденный. Под управлением герцога Лермы, несмотря на жалобы жителей, правительство не следило за такими людьми, как Бальсейро, и забота о безопасности дорог была возложена на волю судьбы.

– Верно, опять колдовство проклятого мавра! – воскликнул один из бандитов.

Бальсейро выглянул из окна и спросил:

– Кто там?

– Полк Ее Величества, королевы.

– А!.. Милости просим, господа кавалеры. Далеко ли изволите отправляться?

– Какое тебе до этого дело! Знай только то, что мы по пути желаем очистить этот край от негодяев, подобных тебе.

Бальсейро при этих словах быстро скрылся за простенок и сказал тихо Карало:

– Беда! Мы погибли! Собери, что можно, и убежим вместе, через заднюю калитку в лес, а что касается других, то пусть справляются, как знают.

И он снова обратился к офицеру.

– Вы, господин офицер, ошибаетесь, в этом можете сейчас убедиться, вам стоит только войти в мой дом, он открыт для всякого.

– Да, но гостеприимство твое очень дорого обходится! Прежде всего мы потребуем у тебя отчета за цирюльника Гонгарельо, который у тебя остановился в эту ночь. Где он?

– Ну, так! Все наколдовал проклятый цирюльник! – воскликнул молодой бандит.

– Теперь я вижу, что это правда, – отвечал Бальсейро и снова обратился к офицеру: – Извините, я вовсе не знал, что этот цирюльник вам друг, – сказал он с насмешкой.

– Полно рассуждать, отворяй ворота: вы все мои арестанты.

– Отворяй, – закричал один бригадир, – а не то худо будет! Хотя наш командир дон Фернандо д’Альбайде не привык иметь дело с такими мерзавцами, однако ни один из вас от нас не уйдет. Весь дом подымем на саблях!

В это время Карало воротился и шепнул капитану:

– Со всех сторон мы окружены солдатами! Нет никакого спасения… нам надо сдаться…

– Ну, это еще увидим! – спокойно отвечал Бальсейро и, обратившись к офицеру, сказал: – Прошу извинить меня, сеньор Фернандо д’Альбайда, командир полка Ее Величества, что я вас так долго заставляю ждать… Вы требуете ответа?.. Вот он.

И Бальсейро выстрелил в офицера из пистолета; пуля перешибла перо на его шляпе и ранила в плечо бригадира Фидальго д’Эстремоса, стоявшего позади. Тогда Фернандо скомандовал на приступ. Солдаты дали залп и смело полезли через стены.

Теперь объясним, как Гонгарельо произвел всю эту суматоху.

Пикильо и Хуанита услыхали конский топот. Они находились тогда на перекрестке леса, тут расходились многие другие тропинки и легко можно было им уйти дальше в чащу, но они не хотели оставить спящего Гонгарельо. Убедившись, что теперь уже нет никакого спасения, Пикильо и его спутница, дрожа от страха, прислонились к дереву и положились во всем на свою судьбу. Пикильо молчал, а Хуанита шептала:

– Прощай, Педральви! Я уж с тобой больше не увижусь.

Между тем топот коней слышался явственней, и вдруг они заметили при лунном свете двух всадников, ехавших по дороге. Они, по всей вероятности, возвращались из дальнего путешествия, потому что лошади их казались очень усталыми и в это время они уже ехали шагом. Один из них, ехавший впереди красивый молодой человек, был, верно, господин, с лицом задумчивым, но кротким, другой уже пожилой человек ехал в почтительном от него расстоянии. Костюмы их нисколько не походили на испанские.

Сабля на золотой цепи висела на боку у первого, он ехал на богатом арабском коне, покрытом от усталости пеной. Обрадованный ласками своего господина, конь поднимал голову с гордостью, ударял копытами, как бы желая сказать: «Что же мы остановились? Помчимся!» Но молодой человек говорил ему по-арабски:

– Отдохнем немножко, Калед, до дома еще не близко.

При этих словах Хуанита ободрилась и тихо шепнула Пикильо:

– Не опасайся… это наши… мавры…

Пикильо бросился на средину дороги и упал на колени, арабский конь поднялся на дыбы, как бы желая загородить своего всадника.

– Что, мой милый Калед, ты не любишь этой породы? – спокойно продолжал всадник и, обращаясь к нищему, сказал чисто по-кастильски: – Теперь, любезный, не время просить милостыни, а если здесь есть еще в лесу твои товарищи, то и им скажи, что по утрам у меня есть золото, которое я раздаю нищим, а ночью я отвечаю только железом или свинцом. Прочь с дороги!

И ехавший позади старый слуга в это время прицелился в Пикильо из карабина.

Хуанита, увидя это, вскрикнула по-арабски:

– Мой друг! Дитя единого Аллаха!..

При этих словах молодой всадник быстро соскочил с коня, подошел к Пикильо, подал ему руку и сказал:

– Встань, брат, и говори, что тебе нужно? – И он поцеловал нищего.

Хуанита рассказала, каким образом Пикильо спас их с дядей от бандитов. Молодой мавр слушал ее внимательно и поглядывал на мальчика, потом потрепал его по плечу и сказал нежно:

– Прекрасно, прекрасно, мой друг! Ты будешь честным человеком.

Пикильо затрепетал от радости, никто его еще так не ободрял в жизни, он первый раз слышал эти отрадные слова: ты будешь честным.

– Ах! – воскликнул он, взглянув на молодого человека с признательностью. – Если б все так говорили! Но кто же обратит на меня внимание: я нищий!

– С этих пор ты больше не будешь нищим.

Часть вторая

Глава I. Мститель

Молодой мавр с Хуанитой и слуга его Гассан с цирюльником Гонгарельо через час прибыли благополучно в деревню Арпедо. Дорогой Гонгарельо проснулся и, узнав, как попал на коня, с чувством начал обнимать Гассана. Наконец незнакомцы их высадили у дверей одной гостиницы. Гонгарельо так сильно стучал, что разбудил не только хозяина, но и многих соседей. Некоторые выбежали на улицу, и он начал им рассказывать о страшных приключениях у разбойников.

В это самое время послышался топот лошадей и говор солдат. То был полк королевы, который шел в Мадрид. Увидав толпу, собравшуюся вокруг рассказчика, многие из офицеров остановились узнать, в чем дело, в том числе и командир полка дон Фернандо д’Альбайда. Гонгарельо рассказал ему о шайке бандитов, дон Фернандо решился заслужить благодарность жителей и очистить дорогу от бандитов, он расспросил подробнее насчет местности и повел свой полк назад.

Мы уже видели, как начался приступ. Пикильо в это время был в лесу, он все еще не мог надивиться всему случившемуся и прижимал к сердцу записные дощечки и кошелек незнакомца, только сожалея о том, что он не может прочесть его имя. Утомленный трудами, он выбрал в лесу уютное местечко и уснул. Проснувшись утром, он почувствовал, что его кто-то крепко держит за руку. Он протер глаза и увидел перед собой Бальсейро, забрызганного кровью, в изорванной одежде; в руках он держал кошелек и дощечки, вырванные у Пикильо.

– А, ты хотел уйти от меня! – говорил Бальсейро злобным голосом. – Ты, верно, думал, что я убит? Ты осмелился изменить мне…

– Я? – вскричал Пикильо с трепетом.

– Да… кто же более, как не ты, послал к нам офицера с целым полком?..

– Сеньор капитан, я не понимаю, о чем вы говорите…

– Не понимаешь? А меня солдаты хотели сжечь, сожгли мой дом, перехватали моих товарищей… Этот проклятый колдун обещал еще мне, что я буду повешен… но он ошибся, не я, а ты будешь повешен!..

– Капитан, прошу вас, смилуйтесь!..

– Полно вздор молоть, любезнейший, лучше выбирай, на каком дереве хочешь висеть, а что касается до твоих товарищей, то им не миновать моих рук. – Говоря это, он потащил мальчика к большому дубу.

Вдруг в лесу раздался выстрел. Бальсейро вздрогнул и отпустил свою добычу. Пикильо воспользовался этим случаем и, бросившись к дубу, вскарабкался на самый верх и укрылся в зелени. Бальсейро, заметив это, крикнул:

– Слезай, негодяй, или я тебя застрелю. – И он вынул пистолет.

Пикильо, поняв опасность своего положения, старался укрыться на дереве за стволом; раздался выстрел, пуля перешибла небольшой сук, но Пикильо остался невредим.

– А, ты все еще думаешь, что уйдешь от меня, – воскликнул Бальсейро. – У тебя есть какой-то покровитель, и он не уйдет от меня так же, как и твои товарищи.

Капитан начал собирать хворост и укладывать вокруг дерева.

– Ты хотел меня погубить, негодный мальчишка… так я же за это удружу тебе!

Бальсейро достал из кармана огниво и стал высекать огонь. Сверкнула искра, и сухой хворост затрещал в пламени. Вскоре загорелось и дерево, на котором сидел Пикильо, а бандит все подкладывал хворост. Пламя усиливалось, дым сгущался, но мальчик не кричал.

Ничто не нарушало тишины в лесу, кроме треска горящих ветвей.

– Верно, задохся! – проворчал спустя некоторое время Бальсейро и, подложив еще хвороста, ушел.

Между тем Пикильо видел, как злодей его удалялся. Дерево было огромно, и потому он перебирался с сучка на сучок. Дым хоть немного и беспокоил его, однако, достигая известной вышины на вольном воздухе, не мог уже оставаться таким густым, как в начале, и рассеивался ветром. Потому Пикильо, влезая все выше, оставался невредим.

Бедный мальчик, осмотревшись и видя неизбежную погибель, начал плакать. Тут ему пришла мысль, и он вспомнил, что Хуанита во время опасности молилась. Он тоже начал молиться.

– Боже мой! – говорил он. – Неужели я должен умереть в цвете лет, пощади меня и спаси мне жизнь!

А пламя между тем подымалось все выше и выше.

– О Боже! Ты ничего мне не дал, кроме жизни, я не видел ласк матери. Я нищий-сирота! Дом мой – улица, отечество – большая дорога, смилостивись, Боже!

А пламя подымалось все выше и выше.

– Если Ты меня избавишь от этой ужасной смерти, клянусь Тебе, Боже, я буду добрым и честным навсегда! Я посвящу всю жизнь Тебе и буду защищать моих братьев по вере и подавать им помощь… клянусь Тебе, Великий Боже!..

Пламя ползло вверх.

Глава II. Освобождение

Пламя неослабевало. Но молитва сироты возносилась еще выше. Бог, без сомнения, ее услышал, потому что вскоре небо обложилось тучами, кругом начало темнеть, блеснула молния, и горящий дуб задрожал от сильного громового удара… после пошел сильный дождь, и тогда Пикильо с восторгом поднял голову и воскликнул:

– Бог услышал меня!..

Целый час продолжалась гроза, и Пикильо благословлял ее; с какой радостью смотрел он на этот ливень! Вскоре все обгоревшие ветви угасли – ни одной искры не было видно. Наконец Пикильо решился оставить свое пристанище и начал спускаться. Хоть это было очень трудно, но все-таки он преодолел препятствия и только хотел спрыгнуть на землю, как в эту же самую минуту послышались чьи-то шаги и вдали показался человек, по-видимому, очень усталый, потому что он шел, опираясь на большое двуствольное ружье.

Он остановился под тем самым дубом, где еще сидел Пикильо, снял шляпу, чтобы отереть с лица пот, и произнес проклятие. Пикильо узнал тотчас голос. Это был бандит Карало.

У несчастного мальчика сердце замерло от страха. Он притаился за стволом дерева, почти над самой головой бандита и подумал:

«Я ошибся – Бог не хочет, чтоб я жил!.. Карало убьет меня».

Бандит стоял в это время под деревом и к чему-то прислушивался. Через некоторое время на дороге показался экипаж, запряженный четырьмя мулами. Он медленно подвигался по избитой и вязкой дороге. Пикильо желал предостеречь путешественников, но боялся. Экипаж подъехал к самому дереву. Он уже хотел вскрикнуть, но Карало выстрелил, и кучер свалился на землю. Мулы тут же остановились, Карало вторично прицелился и закричал:

– Деньги или смерть!..

Дверцы кареты отворились, вышел седой мужчина с важным и строгим лицом и, остановившись перед Карало, обнажил длинный охотничий нож.

– Бросай оружие! – закричал Карало.

– Никогда! – отвечал старик.

– Сопротивление напрасно. Давай деньги, брось оружие, или я выстрелю.

– Стреляй! Но знай, что дон Хуан д’Агилар, никогда не положит оружия перед бандитом.

– Папенька! – с ужасом воскликнули две молодые девушки, сидевшие в карете.

– В последний раз говорю тебе: брось оружие и отдай деньги!

Вместо ответа старик выступил вперед шага на два. Карало в это время прицелился, но вдруг что-то тяжелое упало ему на руку и вышибло ружье; это был сам Пикильо: он выждал минуту и скакнул на бандита, стоявшего у него прямо под ногами. Карало с негодованием схватил своего противника, и мальчик закричал:

– Спасайтесь, спасайтесь!

Но бандит скрутил его, повалил на землю и с яростью закричал:

– А, это ты несчастный! Ну, теперь уж из моих рук не вывернешься!

И он, наступив на него, хотел повернуть ружье, чтобы прикладом разбить ему голову, но в эту минуту охотничий нож вонзился ему в бок по самую рукоять. Карало, пораженный насмерть, вскрикнул от ярости и упал на землю.

– Я часто охотился в лесу за зверями, – сказал д’Агилар, – но мне еще ни разу не приходилось убить такое опасное животное!.. Кармен! дочь моя!.. Дети мои! О Боже! Она в обмороке! Аиха, будь мужественнее, приведи ее в чувство, теперь уж нет никакой опасности!

И он обратился к своему избавителю, который с трудом поднялся на ноги после ушиба.

– Благодарю, приятель. Ты спас меня, а я тебя. Кто ты?

– Мое имя Пикильо.

– Кто твои родители, откуда ты?

Пикильо вкратце рассказал свою историю.

– Так у тебя нет убежища?

– Никакого.

– В таком случае, поедем со мной в Пампелуну, ты будешь жить у меня.

Радость отразилась в глазах Пикильо, он схватил руку старика и поцеловал ее.

Д’Агилар, возвратившись в карету, был обласкан и расцелован двумя девушками. Пикильо стоял неподвижно и любовался этой новой для него картиной. Он видел тут любовь, счастье, о которых еще не имел никакого понятия. Никогда он не видел красивее этих двух созданий, и Хуанита перед Кармен далеко уступала ей в красоте, между тем как Пикильо считал ее прежде красавицей.

И когда девушки с нежной улыбкой обратились к нему, нищему, ему показалось, что он вырос: он стал горд.

Узнав, что у него нет ни родни, ни средств, ни приюта, Кармен с радостью воскликнула:

– Ах, тем лучше!

– Да, – прибавила Аиха, – он всем будет обязан нам одним.

– Мы его возьмем с собой, – сказал д’Агилар. – Он нам нужен в доме и будет моим пажем. А теперь, – прибавил он, смотря на убитого, лежащего на траве, – я попрошу его заменить несчастного кучера.

– О, сию минуту, – закричал Пикильо, затворяя дверцы кареты и вскакивая на одного из мулов.

Побуждая голосом и бичом мулов, он поехал галопом, проехал лес, выбрался на большую дорогу и на другой день утром, с гордым видом с невыразимой радостью в сердце, счастливее в десять раз самого испанского короля, въехал торжественно в Пампелуну.

– Куда теперь прикажете ехать? – спросил он своих новых господ.

– Во дворец вицероя! – закричали в один голос девушки.

Глава III. Совет короля

В течение двух лет, проведенных Пикильо в гостинице «Добрая помощь» в обществе Карало и капитана Бальсейро, в Испании происходили тоже не менее важные события, а потому мы просим позволения читателей на некоторое время вернуться назад.

По завещанию Филиппа Второго, сын его, Филипп Третий, должен был вести войну с Англией, и граф Лерма, желавший первое время своего правления ознаменовать блестящей победой, поручил Мартину Падилье с пятидесятью вооруженными кораблями напасть на берега Британии.

Испанские морские экспедиции были все время неудачными, и флот графа Лермы постигла участь знаменитой Армады. Лишь только корабли вышли в море, буря разбила их и принудила уйти назад, не встретив неприятеля.

B утешение министр мог бы сказать слова Филиппа Второго: «Я посылал мои корабли воевать с людьми, а не со стихиями». Но граф Лерма не желал покориться судьбе. Он имел надежду победить ее настойчивостью и при первом случае возвратить потерянное. Случай этот вскоре представился.

Ирландия бунтовала против Елизаветы Английской. Министр Филиппа Третьего под предлогом помощи инсургентам вздумал завладеть этим островом и отбить у англичан и голландцев владычество над морями.

Опытные генералы и советники Филиппа Второго, в том числе и дон Хуан д’Агилар, которого хотели также послать в эту экспедицию, утверждали, что расчет не верен. Ирландию нелегко отнять у законной владычицы, что Ирландия и сама не захочет покориться Испании, а чтобы драться с Великобританией, шести тысяч человек недостаточно.

На это граф Лерма отвечал, что финансы Испании в это время не позволяют вооружить большую армию, достоинство этой может заменить число, а если дон Хуан д’Агилар боится, то найдутся без него охотники защищать честь испанского оружия.

После этих слов кастильская гордость д’Агилара не позволяла больше прекословить. Он сам пожелал командовать флотом, который нельзя было поручить Мартину Падилье.

Плавание совершилось удачно. Сделав высадку с четырьмя тысячами войска на берега в Капсальском порту, генерал покорил город и укрепился. В это время один из его полковников, Оккамио, взошел со своей армией в Балтимору, и оба пошли дальше. Вдруг узнают, что ирландский наместник разбил инсургентов, и от всего войска осталось не более четырех тысяч строптивых и почти невооруженных мужиков, тогда как преследующий неприятель имеет тридцать тысяч отличного войска.

– Я это предугадывал, – сказал д’Агилар, – но все равно! Пойдем выручать ирландцев.

И он отправился вперед.

Между тем граф Лерма занимался выбором из своих приближенных вицероя для новой испанской провинции – Ирландии. Он только затруднялся, кому отдать преимущество: дяде ли, графу Борхе, или не желавшему остаться в Наварре зятю, графу де Лемосу. Во всяком случае, родственники его имели первые права на такое место, потому что сам министр смотрел на Испанию, как на свое семейство, которого он – глава.

На этом основании и брат его Бернард Сандоваль получил место архиепископа Толедского и вместе Великого инквизитора.

Бернард Сандовиль, при двух таких должностях, имевших большой вес у духовенства и страшную силу в государстве, был для правительства еще опаснее, чем министр. Граф Лерма, легкомысленный и беспечный, часто менял идеи и правила, смотря по обстоятельствам, но брат его Бернард Сандоваль славился испанской добродетелью, которую он, как государственный человек, называл твердостью, а в сущности она была не что иное, как глупое и почти дикое упрямство. В самом деле, он никогда не отступал от мысли, которая однажды пришла ему в голову, а хорошие редко случались.

– Я переломлюсь, но не согнусь! – говорил он.

– А я так гнусь, чтобы не переломиться, – отвечал Лерма.

Впрочем, надо сознаться, что у обоих братьев были и добрые качества. Легкомыслие графа Лермы не исключало ни доброты сердца, ни милостей, ни щедрости. Он был ангелом для своей семьи, легко прощал обиды, забрасывал дорогими подарками, осыпал золотом даже и тех, кого лишал мест. Однако ж и за эту щедрость его ненавидел испанский народ, которому приходилось вынимать из своего кармана то, что первый министр считал своей собственностью.

Бернард Сандоваль, напротив, был строг и столько же бережлив, сколько брат его расточителен. Он никого и ничего не любил, никому не уступал, никого не прощал, между тем его уважали как епископа и инквизитора.

Он первый, еще при Филиппе Втором, сообщил брату своему великую мысль: «изгнать мавров из Испании» – Лерма теперь смотрел на эту мысль как на свою собственную и надеялся приведением ее в действие прославить свое могущество и навсегда упрочить католичество.

Мавры большей частью в душе были магометанами, но только для вида исполняли обряды христианского богослужения. Они ходили в церковь, но за тем, чтоб избегнуть наказаний за нехождение. Крестили детей своих по христианскому обряду, но потом купали их в теплой воде, чтобы смыть следы крещения. Венчались в католической церкви, но, возвратившись домой, запирали ворота и двери и праздновали по-своему. Имея постоянную надежду на освобождение, они долгое время поддерживали тайные отношения с турками и африканскими маврами. Жившие по берегам Андалузии мавры никогда не мешали алжирским корсарам делать на берега высадку, а те не уничтожали жилищ своих соплеменников и только уводили одних христиан. Все это возбудило подозрение и вооружило мщение Филиппа Второго, который наконец решился истребить их веру, обычаи, язык, даже самую одежду. Маврам под смертной казнью запрещено было носить оружие и говорить на своем языке. Дома велено было отворить, а женщинам являться без покрывала. Эти два повеления в особенности были неприятны магометанам, у которых самым главным почиталось затворничество. Кроме этого, им были запрещены: собрания, музыка, пение и все пиршества, которые не сочетались в то время с господствующим в Испании мрачным духом фанатизма.

Мавры в отчаянии взялись за оружие и в горах Альпухаррасских защищались так упорно, что Испания для их усмирения потеряла шестьдесят тысяч отборного войска под командой брата короля, дона Хуана Австрийского. Кровь лилась до тех пор, пока победители не стали менее страшны, а побежденные менее отважны.

Таким образом, мавры, завоевавшие и почти восемьсот лет владевшие Испанией, ими же обогащенной, мало-помалу утратили свою независимость, свою религию, права и обычаи. В последние годы царствования Филиппа Второго у них оставалась только родная земля, удобренная потом и кровью. Однако же они по-прежнему обогащали себя и своих притеснителей плодами земледелия и торговли. За огромные подати, за обогащение и величественность городов Толеды, Гранады, Кордовы и Севильи, за обширную торговлю с Африкой, Турцией и Левантом они требовали только спокойствия и безопасности своих семейств.

Но этого им не могли уступить Великий инквизитор и первый министр. Бернард Сандоваль направил против них патриарха Антиохийского и архиепископа Валенсийского дона Хуана Риберу, который был известен своей ненавистью ко всякой ереси. Этот фанатик подал слабому Филиппу Третьему тайную записку, в которой убеждал изгнать из государства всех неверных, оставив только детей моложе семи лет, для обучения вере Христовой, а из взрослых только нужное число для работ на галерах и в рудокопиях.

Король сообщил это своему министру и Великому инквизитору. Первый полагал подождать удобного случая, а последний настаивал кончить это дело скорее; но, находя предложение архиепископа слишком слабым, он видел единственное спасение в совершенном истреблении мавров, а потому предлагал перерезать всех до одного, не исключая и малых, и этим положить один конец навсегда.

Но исполнение такого человеколюбивого проекта требовало особенной осторожности и развития военной силы, а в это время самые лучшие испанские войска были в Нидерландах и в Ирландии.

Положено было оставить это в тайне. Министр и инквизитор поняли необходимость этой осторожности, но нелегко было убедить в этом архиепископа Валенсийского, который принимал свое изуверство за божественное вдохновение и всякую медленность считал тяжелым грехом. Но наконец ему успели доказать, что при первом известии о таких политических мерах мавры, рассеянные по всей Испании, вдруг восстанут и будет худо; а так как король собирался жениться, то такую эпоху неудобно праздновать мерами изгнания и истребления, поэтому согласились в королевском совете говорить только о предстоящей свадьбе Филиппа Третьего.

В королевский совет, или тайный совет, который собирался в собственных покоях монарха, при всех обыкновенных случаях допускались кроме первого министра только Великий инквизитор, королевский духовник и некоторые из любимцев, которые из усердия принимали на себя труд думать о благе отечества. Но в таком важном деле, как свадьба, решились допустить к совещанию и других тайных советников и даже некоторых молодых грандов Испании, имевших право на честь заседать в кабинете короля.

В этот день граф Лерма, удостоенный за будущие заслуги отечеству титула герцога, представил королю своего сына графа Уседу, а маркиз Миранда испросил той же чести для своего родственника, дона Фернандо д’Альбайды, одного из первых баронов Валенсии.

Дон Фернандо с смущением, краснея, поклонился монарху и верховному совету, о котором заранее представил себе особенное высокое понятие.

Некоторые из членов рассуждали между собой о костюмах, какие надеть в день въезда королевы.

Великий инквизитор перебирал четки. Первый министр на обороте какого-то королевского повеления чертил карандашом герцогскую корону, а король, опрокинув голову на спинку кресла, смотрел в потолок. Один только архиепископ Валенсийский, дон Хуан Рибейра, казалось, погрузился в какую-то глубокую думу и не обращал внимания на окружающее.

Молодой граф Уседа, гордый своим званием и заслугами отца, с самоуверенностью смотрел вокруг себя и не раз с презрением останавливал взор свой на доне Фернандо, осмелившимся разделить почесть, которая по всем правам принадлежала одному сыну первого министра.

Герцог Лерма по приказанию короля открыл заседание и торжественно объявил собранию, что союз наконец решил теперь еще прочнее соединить потомство Карла Пятого; Его Католическое Величество вступает в брак с дочерью эрцгерцога Карла, Маргаритой Австрийской; потом прибавил, что принцесса изволила выехать из Германии в Италию и уже прибыла в Геную.

После начали совещаться о церемониалах и празднествах. Предложения министра делали честь его вкусу и изобретательности. Правда, роскошь его должна была стоить миллиона червонцев, но он описал королю и совету финансовое состояние Испании в таком блестящем виде, что нельзя было не согласиться с его мнением и праздновать свадьбу короля соразмерно с неисчерпаемыми богатствами государства.

Когда первый министр кончил свою речь, король милостиво кивнул в знак согласия. Прочие советники сделали то же самое. Так делалось всегда, но в этот раз министр, желая доставить сыну случай блеснуть в совете, с улыбкой обратился к молодым членам, только что получившим право подавать голос в присутствии короля.

– Как вы думаете, гранды и господа, барон Фернандо д’Альбайда и граф Уседа? Ваше мнение, вероятно, будет приятно выслушать Его Величеству.

Король в знак согласия кивнул головой, а министр дал знак сыну, чтобы он начал.

Уседа начал речь, приготовленную и просмотренную батюшкой; он обратился к королю с лестным приветствием о союзе, начал прославлять высокие достоинства и проницательный ум короля в управлении делами и в выборе достойных лиц. За этим следовала похвала первому министру и одобрение всех его предложений. Оратор кончил речь восхитительной картиной настоящего и будущего благосостояния всех Испаний и Индий.

За этим последовал говор одобрения. Когда дошла очередь до Фернандо, то он начал скромным извинением своей неопытности и молодости, но перед монархом и верховным советом, удостоившим его вопросов, счел священным сказать правду по силам ума и сердечного убеждения. Потом он с совершенно кастильским благородством и откровенностью приступил к самому делу, признался, что поверил бы с удовольствием в действительность слов графа Уседы, если бы не видел, что он и министр в заблуждении от тех, кто им сообщает сведения. Описав с полной отчетливостью состояние Валенсии, в которой был одним из богатейших помещиков и баронов, он ясно доказал, что города и села обременены налогами, и не только забраны подати уж за два года вперед, но что по случаю бракосочетания короля потребованы вперед за третий год, и этим вместо радостей возбуждено неудовольствие всего населения. Этого король и министр, конечно, не знают, иначе они не поступили бы так несправедливо: обременить одну Валенсию, а другие провинции оставить наслаждаться, по словам совета, богатством и благоденствием было бы совершенно несправедливо. Эта речь, произнесенная с твердостью, привела герцога Лерму и весь совет в неописанное замешательство, которое еще увеличилось, когда король обратился к министру со словами:

– Этот молодой человек прав. Я желаю, чтобы наши верные подданные королевства Валенсии пользовались теми же благами, какими под вашим управлением наслаждаются все провинции, а потому объявите им, что по случаю моей свадьбы они избавляются от налогов и податей на два года.

Но, изумленный молчанием совета, король испугался и нерешительно спросил Лерму:

– Как вы думаете, гранды и господа?

Герцог Лерма, бросив на Фернандо взгляд, полный бешенства, ответил королю с насмешливой улыбкой:

– Если сеньор Фернандо д’Альбайда знает средства управления финансами к пополнению кассы Вашего Величества без налогов и податей, которые нам требуются теперь, то очень обяжете нас, если сообщите их.

– Я готов, герцог! – смело сказал Фернандо. – Я знаю, какие средства можно употребить в Валенсии. Но и в одной этой провинции в несколько дней можно достать не менее четверти суммы, которая требуется на предстоящие празднества.

Министр с изумлением посмотрел на Фернандо, воображая, не шутка ли это. Но тот очень важно продолжал:

– Этого мало. Те, которые принесут вам требуемые деньги, сами будут умолять о принятии; поблагодарят, когда примете, и с криками радости и благословениями пойдут провожать короля и королеву от Валенсии до Мадрида.

Король и все советники вскричали:

– Говорите! Говорите!

Молчание. Граф Уседа с досадой стиснул зубы, а Фернандо собрался с мыслями.

– Ваше Величество, – сказал он, – у вас есть народ, преданный и предприимчивый. Он в эту минуту обогащает Валенсию и Гранаду. Мы, помещики в тех краях, знаем его. Если его не будет, поля наши останутся пустыми, фабрики тоже, и вместо богатства заступит нищета. Я говорю об испанских маврах.

Дон Сандоваль и герцог Лерма вздрогнули; Рибейра, не принимавший участия в суждениях, подпрыгнул на стуле и, несмотря на знаки инквизитора, не мог скрыть своего нетерпения. Фернандо продолжал:

– С некоторого времени и неизвестно на каком основании носятся тревожные слухи и разные толки…

Тут инквизитор с укором взглянул на Рибейру.

– …И, несмотря на невероятность, слухи эти успели посеять неудовольствия и страх в народе, который до сих пор спокойно и мирно занимался разработкой полей и распространением торговли. Страх, без сомнения, несправедливый, овладел всеми маврами. Не веря в будущее и беспокоясь о настоящем, они бросили работы и ждут своего жребия. Вся промышленность остановилась и угрожает разрушением. Но я уверен, Ваше Величество, что одно ваше королевское слово все опять оживит. Вашему Величеству стоит только обнародовать манифест, что никто из находящихся в Испании мавров не будет ни потревожен, ни оскорблен, – и все суммы, какие требует министр, будут вам доставлены не как подати, а как добровольное приношение, как радостный подарок высокой невесте Вашего Величества, – в этом я порукой.

– Так вы, сеньор Фернандо д’Альбайда, друг и покровитель мавров! – вскричал Рибейра. – Вместо того чтобы вам обращать филистимилян, они вас совратили!.. Ваше Величество, слышите, зараза в Израиле!

– Никто не совратил меня; я помню, чем обязан Богу и монарху! – с твердостью произнес молодой человек. – Но Бог и государь повелевают говорить истину. Между маврами в Валенсии я видел только любовь к труду, находил только верных и честных подданных…

– Которых, однако, надо бояться, – прибавил Рибейра. – Они скоро будут владеть всеми богатствами государства. Они лишены чести служить в рядах наших армий, лишены блаженства иметь церкви. Число их день ото дня увеличивается, а наших уменьшается. Они богаты и умнее нас…

– Это им похвала, преосвященнейший, – почтительно сказал д’Альбайда.

– Нет, – возразил живо прелат, – но я хочу и должен предупредить Его Величество и верховный совет насчет зол, которых дух тьмы избрал орудием мавров на гибель Испании.

– Так слухи не басня! – вскричал д’Альбайда с ужасом. – Так мавров в самом деле хотят изгнать?

– Нет, нет! – с живостью возразил инквизитор, испугавшись оборота дела. – Никто, кроме вас, и не думает об этом.

– Никто, кроме меня? – спокойно сказал Фернандо. – Неужели вы думаете, чтобы я когда-нибудь занялся таким варварским и нелепым проектом?

– Нелепым? – вскричал с сердцем архиепископ Валенсийский. – Нелепым!.. И вы, Ваше Величество, позволяете в вашем присутствии не только богохульствовать, не только отвергать слово Божие, но и обращать его в посмешище! Горе! Горе нам всем! Горе Испании! Бог, присутствующий в сердце моем, указывает: страшный ужас угрожает Испании. Рука Всевышнего оставляет ее. Нечестие увлекает народ Божий в бездну погибели!

– Боже, что я сделал? – с испугом спросил себя Фернандо.

Король, озадаченный угрозами фанатика, задавал себе почти тот же вопрос, но Лерма шепнул ему на ухо два слова, и он вскричал:

– Успокойтесь, почтеннейший отец, и вы тоже, сеньор д’Альбайда. Мы в свое время поговорим об этом и решим, что сделать…

– А теперь, – прибавил министр, – Его Величество желает прекратить этот разговор… Нам нужно читать письма…

В эту минуту курьер в самом деле подал министру большой пакет с черной печатью.

Лерма распечатал и предварительно прочитал бумагу про себя. Вести были так неожиданно дурны, как он и не предполагал. По лицу его заметно было какое-то волнение.

– Достойный епископ прав, – сказал он с важным видом. – Опять несчастие! Ирландская экспедиция не удалась: англичане победили.

– Мой дядя убит! – вскричал с отчаянием д’Альбайда.

– Наша армия не существует? – спросил Сандоваль.

– Хуже! Гораздо хуже и ужаснее. Пятно на честь испанского оружия, – отвечал министр, склоня голову. – Дон Хуан Д’Агилар со всем войском сдался без боя.

– Это неправда. Быть не может! – вскричал Фернандо. – Д’Агилар не виноват! На него клевещут!

Министр передал письмо королю и холодно сказал:

– От графа де Лемоса.

– Граф ошибся! Непременно ошибся! – продолжал Фернандо с жаром.

– Мой дядя, граф де Лемос, не ошибается в важных делах, – с гордостью заметил граф Уседа, – я за него ручаюсь.

– А я ручаюсь за честь д’Агиларов! – возразил Фернандо. – Д’Агилар не мог сдаться без боя. Кто утверждает это и верит, тот сам способен к такой низости!

– Я верю! – вскричал Уседа, побледнев от злости.

– А я говорю, неправда! – отвечал Фернандо, ударяя по эфесу шпаги.

– В присутствии короля? – вскричал с негодованием герцог Лерма.

Король и все советники встали.

– Виноват, Ваше Величество, – сказал Фернандо, преклонив колено пред монархом. – Виноват!

Король указал молча на дверь.

Ферднандо поклонился и пошел, дорогой шепнув графу Уседе:

– Я один выйду, граф?

Уседа хотел следовать за ним, но герцог Лерма остановил его взглядом, и Фернандо вышел один, полный бешенства и отчаяния.

По приходе домой он нашел своего друга и товарища детства, Иесида д’Альберика. Иесид был сыном первого богача из мавров Валенсии и Гранады – Алами Деласкара д’Альберика. Он происходил из царской крови от рода Абенсеррагов и воспитывался вместе с Фернандо в Кордове.

По возвращении в Валенсию Фернандо поселился в своем наследственном замке и вскоре на правах испанского дворянина поступил в военную службу. Иесид, которому, как мавру, эта дорога была заграждена, поселившись в доме своего отца, посвятил себя наукам и искусствам, процветавшим в руках его предков.

При богатстве жизнь Иесида благодаря наукам сделалась полезной, а по приобретении дружбы Фернандо он почитал себя счастливым. Фернандо заменял ему брата, и Фернандо любили все мавры в Валенсии, любили потому, что благородный испанец был другом Иесида, которого они обожали, и в жилах которого струилась кровь Абдеррахмана и Альмансора.

В это время Иесид с другом своим находился в Мадриде и получил через отца письмо на имя Фернандо, пришел к нему в ту самую минуту, когда тот, встревоженный, возвратился с тайного совета. Фернандо в коротких словах рассказал, что случилось, и распечатал письмо. Оно было от дона Хуана д’Агилара, и заключалось в следующем:

«Я в Испании и скрываюсь в безопасном месте. Мне необходимо оправдаться, нужно обличить моих врагов, а это невозможно, если я попадусь к ним в руки. Искренний друг, который за меня подвергается опасности и через которого ты получил письмо, один только знает мое убежище. Спеши к нему».

– Поедем! – сказал Иесид.

Фернандо с признательностью пожал ему руку, но вдруг опомнился и сказал:

– А Уседа, которого я вызвал? Я не могу уехать, не разделавшись с ним. Что мне делать?

В эту минуту раздался стук в дверь.

– Верно, он! – сказал Иесид.

– И кстати. Скорей кончим и отправимся.

Дверь отворилась, и офицер с несколькими солдатами придворной стражи вошел в комнату. Сняв шляпу, он с важностью спросил:

– Кто из вас барон Фернандо д’Альбайда?

– Я. Что вам угодно?

– Именем короля, пожалуйте вашу шпагу и следуйте за мной… Всякое сопротивление бесполезно, – прибавил он, указывая на стражу, когда Фернандо с нерешимостью посмотрел на своего друга.

Тот понял и сказал:

– Я поеду и сделаю все, что ты сам сделал бы, клянусь!

– Я готов следовать за вами, – сказал Фернандо, обращаясь к офицеру, – но скажите, пожалуйста, не слышали ли вы чего о доне Хуане д’Агиларе, который командовал нашей армией в Ирландии?

– Носятся слухи, но не знаю, верны ли…

– Что такое?

– Говорят, что его осудили на смерть, а имение конфисковано.

Друзья молча обнялись. Иесид шепнул:

– Пока я жив, полагайся на меня и не отчаивайся.

Фернандо под конвоем солдат вышел из дому. Офицер сел с ним в карету, и они поехали к валладелидской темнице. Вслед за ними Иесид со слугой своим Гассаном сели на коней и поскакали по дороге в Валенсию.

Глава IV. Жилище мавра

Старик Аламир Деласкар сидел в самом потаенном покое своего дома. Это была подземная пещера, куда только и входили он и сын его Иесид. В это время вместе с ним сидел седой почтенный старец и, склонив голову на руку, о чем-то мрачно думал.

– Друг мой! – говорил Аламир Деласкар. – Неужели мне не удастся вас утешить? Скоро приедет ваш племянник. Вы с ним найдете средство оправдаться перед королем. Надобно же, чтобы Филипп хоть один раз в жизни слышал правду.

– Трудно, трудно!

– Если и невозможно, то для побеждения ее Бог сотворит чудо. Вы достойны того. Если не теперь, то со временем, потерпите. Здесь у меня вы в безопасности.

– А вы добрый друг! Вы скрываете изгнанника! За это вам самим и всем вашим грозит изгнание, а, может быть, и смерть.

– Так что же? Пусть грозит. Что бы ни случилось, мы вас не оставим. Ваши враги – наши враги. Они преследуют вас, ваше убежище, они лишили вас всего, – вот возьмите все имущество Альберика, которого вы спасли в горах Альпухарраса. Возьмите все, вы спасли жизнь моего отца.

– Благодарю, благодарю! – говорил старый солдат, скрывая свое волнение. – Но что будет с моей дочерью, с моей Кармен?

– Она будет нашей приемной дочерью. Я выдам ее замуж… награжу приданым.

– А возвратите ли ей честь, отнятую у отца?

– Не отнимут честь вашу, не отнимут! Время докажет вашу невинность. Вам возвратят все почести, вас наградят, вы этого заслуживаете. Неужели в Мадриде нет правосудия?

– Судьи слепы.

– Им откроют глаза.

– Они все подкуплены.

– Так мы заплатим вдвое больше Лермы.

– Да, пожалуй, но я этого не желаю.

– Чего же вы хотите?

– Я хочу видеть моего племянника… Хочу говорить с ним… с Фернандо.

– Чу!.. Слышите, у нас над головами конский топот?.. Вот, лошадь заржала… Я узнаю… это Калед… конь моего сына. Иесид приехал… верно, и Фернандо с ним. Будьте бодры…

Дверь отворилась, и Иесид вошел один. Он рассказал старикам все, что случилось, и не скрыл ареста Фернандо, причину которого нетрудно угадать. Но он не знал, что Фернандо посадили в валладолидскую темницу без всяких объяснений и без надежды на свободу, потому что он казался опасен министру.

– Его скоро освободят, и он приедет, – прибавил Иесид, – но покуда скажите мне, чего вы хотите от него, потому что я – тот же он. Говорите, сеньор.

Д’Агилар посмотрел на молодого человека с улыбкой друга, а старый Аламир Деласкар понял этот взгляд и сказал:

– Не правда ли, что я вам сказал? Нельзя не полюбить Иесида. Теперь говорите, мы будем слушать вас.

Д’Агилар рассказал им все происшествия с того времени, как он с четырьмя тысячами войска присоединился к ирландским инсургентам. С таким малым отрядом он не побоялся атаковать под Бальтимирой тридцатитысячный корпус англичан, которыми командовал вице-король Ирландский. Испанцы дрались с обыкновенным своим мужеством, и долго победа оставалась неизвестной, как вдруг ирландцы оробели и покинули д’Агилара. Он принужден был отступить и бросился в Кипсаль к Бальтимору. Бывшие прежде в его власти ирландцы, устрашенные английской силой и опасаясь мщения Елизаветы, оставили своих союзников, и с этой минуты для достижения цели экспедиции не было никакой возможности. Д’Агилар желал по крайней мере сберечь армию, но, теснимый армией с одной стороны, а с другой – флотом, должен был похоронить испанцев в развалинах занятых городов. Он велел сказать английскому командиру лорду Монжою, что если Испания лишится своей армии, то Англия потеряет свои города, если он не спасет и то и другое. Лорд Монжой, человек с благородными чувствами, предложил капитуляцию, в условиях которых д’Агилар определил, чтобы испанскому войску отдали должную честь и перевезли бы его в Испанию с артиллерией и всем багажом на английских кораблях. Кроме этого, не желая подвергаться гневу победителя союзников, д’Агилар потребовал всеобщее прощение всем жителям городов Бальтимора и Кипсали. Англичане на все это были согласны.

– И вот, – вскричал старый генерал с негодованием, – вот поступок, который они назвали малодушной изменой! Они все перепутали и обвиняют меня более за то, что я договаривался с еретиками, и хотят выслушать тогда, когда я буду в руках инквизиции. А кто услышит меня из инквизиционной темницы? Они заглушат этот голос, пустят в свете ложь, и меня заклеймят позором. Но я составил записку. Вот она. Ее должен прочитать сам король, а не герцог Лерма, и потому я желал бы, чтобы Фернандо, имеющий право присутствовать в совете, лично подал ее королю. Кроме него, никто на это не решится.

– В Испании есть еще люди, которые для друга пожертвуют всем, но только они не придворные, – сказал Иесид.

– Я это и хотел сказать, – отвечал с горестью д’Агилар.

– Им запрещено приближаться к королю, – продолжал Иесид, – но есть средства, которыми можно достигнуть цели. Доверьте мне вашу записку, и недели через две, может быть, она будет в руках короля. До тех пор не выходите отсюда и будьте спокойны.

Иесид не объяснял своего плана, потому что хотел один отвечать за всю опасность; он в ту же ночь уехал.

Между тем при дворе и во всех важных городах королевства были празднества по случаю приезда и свадьбы молодой королевы.

Маргарита Австрийская, третья дочь эрц-герцога Карла, не была красавицей, но отличалась простотой и свободой в обращении. Судьба привела ее царствовать в такой стране, где все было и делалось особенно важно, торжественно и даже лицемерно. Ее нежный, мечтательный и откровенный характер не могли понять в новом кругу, в котором все было противоположно ей.

Бракосочетание короля совершалось в Валенсии. Эта прекрасная Валенсия не восхитила Маргариту. Ей казалось, что узкие неровные улицы не стоят этого названия. Встретивший ее там блестящий двор тоже не очень понравился, потому что в числе дам, среди которых предстояло ей провести жизнь, ни одна не внушала столько доверия, чтобы можно было ожидать сочувствия.

На следующий день ожидали короля. В этот день она вступит в союз с человеком, которого знала только по портрету. Ей было сказано, что Филипп давно любит ее и брак этот решен еще при жизни покойного короля.

– Я уже принадлежу ему, – говорила Маргарита, – я его избранная невеста!

И одна эта мысль наполняла ее сердце если не нежностью, то признательностью к своему жениху. Она отдала бы все на свете, чтобы только узнать его характер, привычки и образ мыслей. Но к кому обратиться с вопросом при таком дворе, где ни одна особа не внушает доверия? Кто скажет ей, королеве, истину?

Вечером, когда дамы удалились, Маргарита не могла спать. Она отворила стеклянную дверь в дворцовый сад. Прекрасная ночь, теплый ароматный воздух, тень дерев и тишина сманили ее пройтись по аллее. Она пошла по одной аллее, скоро повернула в другую и, пройдя несколько шагов, услышала разговор в закрытой беседке. Маргарита хотела вернуться, но кто-то помянул ее имя и короля. Ее подстрекнуло любопытство, и она остановилась у густой куртины гранатовых дерев. В беседке разговаривали две придворные дамы.

– Наконец эта свадьба устроилась!.. Не без труда! – говорила одна.

– Вы ошибаетесь, маркиза, – сказала другая. – Женить короля было не трудно… напротив…

– Напротив, говорите вы, графиня? Объяснитесь.

– Разве вы не знаете, как она состоялась?.. Это довольно любопытно… Герцог Лерма… Неблагодарный!.. Нынче от него ничего нельзя узнать, а прежде он, бывало, все доверял мне… Однажды вечером он рассказал, как было, но просил хранить в тайне. Вы знаете, как он боялся покойного короля!

– Как и все!

– Да, начиная с сына и наследника, покорность которого выходила из границ. Филипп Второй всегда боялся, чтобы инфант не слишком поумнел – подстерегал его в самых малейших поступках!

– Что вы говорите!

– Да вас тогда не было при дворе, но вы знаете, какой он был недоверчивый. По своему политическому, или лучше сказать эгоистическому расчету он сделал сына слабоумным.

– Полноте!

– Уверяю… Но послушайте, как они выбрали невесту: отец позвал его и объявил, что позволяет ему выбрать в невесты одну из дочерей Карла Австрийского, и показал три портрета. Небольшой выбор, но как вы думаете, что сделал инфант?

– Выбрал всех трех?

– Это сделал бы его отец; но он отвечал, что совершенно полагается в этом важном деле на выбор Его Величества.

– Кто же решил это? Граф Лерма?

– Нет, но посильнее министра и даже самого покойного короля: смерть, поразившая сестер Маргариты. Счастье для нее!

– Да и больше чем для Его Величества, поэтому он так долго медлил… А, кстати, как вы находите нашу новую королеву?

– Она скучна, как вообще все немки.

– И не развязна…

– Я это хотела сказать…

Маргарита едва расслышала последние слова. Она и без них довольно много слышала и тихонько поспешила в свои покои, чтобы не заметили ее ночной прогулки.

– Его избранная! – твердила она. – Его избранная!.. Вот какое избрание!.. О, Боже мой! Боже мой!..

Очарование Маргариты, мечты любви и нежности – все исчезло. Приехал король, и когда он, волнуемый совершенно новым, неизвестным для него чувством, подошел к невесте, то одно приятное слово, одна одобрительная улыбка могли бы переменить его и сделать другим человеком. Все владычество герцога Лермы могло бы перейти к женщине, которую бы Филипп полюбил первый раз в жизни.

Но Маргарита приняла его с холодностью, и когда Филипп сказал ей несколько лестных приветствий, то его удивила показавшаяся на губах невесты улыбка презрения. Она вспомнила подслушанный ею разговор, и когда король, наскучив бессвязной и неловкой беседой, вздумал спросить, который час, Маргарита в рассеянности, полагая, что он обращается к ней, отвечала:

– Как будет угодно Вашему Величеству.

Король принял эту фразу за глупость, но то была насмешка.

Что касается до придворных дам, то Маргарите ни одна из них не понравилась.

Утром, при первых словах униженной лести, которую услышала, Маргарита вздрогнула. По голосу она узнала двух дам, которые накануне разговаривали в беседке.

Одна из них была дама зрелых лет каммериера-маиор, маркиза Гандия; другая помоложе, но отцветшая красавица, графиня д’Альтамира, бывшая союзница, а теперь враг герцога Лермы. Несмотря на это, она держалась при дворе силой, которую мы объясним впоследствии. И так как у ней не было особенной должности, то королева спросила министра о назначении графини д’Альтамира.

Герцог Лерма с важностью отвечал:

– Графиня определена в качестве гувернантки при детях Вашего Величества.

– Уже! – воскликнула Маргарита с насмешкой.

Мы не будем описывать празднеств, балов, спектаклей и всех удовольствий, сопровождавших свадьбу. Миллиона червонцев, собранных герцогом Лермой, недоставало на все издержки и, если исключить представления первых произведений Кальдерона де ла Барки, выступившего при этом на драматическом поприще, то, надобно сказать, нельзя было дороже купить скуку, которую легко иметь даром, особенно при дворе.

Утомившись от празднеств и больших выходов, королева объявила желание отправиться в Мадрид без большой свиты, инкогнито, с небольшими переездами, через королевство Валенсию, с которым она желала лучше познакомиться прежде вступления в Новую Кастилию.

Король хотел сопровождать ее, но его духовник, доминиканский монах Кордова, взял с него клятву отправиться на девять дней на поклонение святому Иакову Комностельскому. Этого обещания благочестивый король не мог нарушить, да и герцог Лерма не допустил бы, видя единственное средство – не сближать супругов в первые дни брака. Ему необходимо было уничтожить влияние Маргариты и через это не дать ей власти, – потому король с министром и частью двора поехал в Галицию, а королева, только с самыми необходимыми из свиты, отправилась путешествовать через Валенсию. Путешествие ее было самое медленное по причине сильной жары и остановок. Прелестные виды прельщали ее.

Однажды, под вечер, проезжая по живописным берегам Гвадалквивира, Маргарита вскрикнула от восхищения, любуясь открывшейся пред ней долиной, в которой было все, что только могло быть лучшего из растительности во всей Европе. Это было что-то волшебное, очаровательное, и долина называлась Вальпараисо – Долина Рая. Королева приказала остановиться.

На краю долины находилось здание арабской архитектуры, которое было построено с особенной изящностью. Оно стояло посреди великолепного сада, где в некоторых местах из белых мраморных бассейнов били фонтаны.

Этот дворец, это роскошное жилище принадлежало богатому фермеру в Валенсии, Аламиру Деласкару д’Альберику.

Солнце скрылось. Королева, взглянув еще раз на прекрасное жилище, объявила, что не желает ехать до Туэхара, где назначен ночлег, а хочет остаться на этой ферме.

– Позвольте заметить, Ваше Величество, что это невозможно, – сказала каммериера-маиор, маркиза Гандия.

– Отчего?

– Вас ожидают вечером в Туэхаре.

– А если я, по болезни, не могу ехать дальше?

– Но, кажется, Ваше Величество здоровы?

– Я больна: у меня раздражение нервов.

– Позвольте надеяться, что этого нет, Ваше Величество.

– Я не здорова. И всегда больше страдаю, когда со мной спорят.

Каммериера-маиор поклонилась и замолчала.

– Пошлите в Туэхар сказать, что я приеду туда завтра, – продолжала королева.

– Но где Вашему Величеству угодно иметь ночлег?

– Я хочу просить гостеприимства у д’Альберика, и, верно, он не откажет!

– Конечно, нет. Но… удостоить его этой чести… невозможно!

– Отчего?

– Он мавр!

– Разве мавры не те же подданные наши и не такие, как прочие жители Испании?

– Конечно, Ваше Величество!

– Почему же мне не остановиться в доме д’Альберика? Это все равно, что и в доме туэхарского коррехидора.

– Я сомневаюсь, понравится ли это Его Католическому Величеству.

– Так, по вашему мнению, не нужно ли послать курьера к королю и просить его решить в верхнем совете, где мне иметь ночлег?

– Нет, Ваше Величество, но я верно знаю, что его светлость герцог де Лерма воспротивился бы этому…

Королева взглянула презрительно и с таким негодованием, что маркиза не смела продолжать.

– Граф, – сказала она одному из кавалеров, – спросите мавра д’Альберика, согласен ли он принять в своем доме испанскую королеву.

Кавалер с поспешностью исполнил приказание, а Маргарита со снисхождением обратилась к маркизе и сказала:

– Вы можете не заходить в этот дом, чтобы не подвергаться гневу короля, а в особенности гневу герцога Лермы. А мне, – продолжала она, с веселостью обращаясь к другим дамам, – чрезвычайно хочется посмотреть внутренность этого жилища, и надеюсь, что прием будет не хуже, чем у туэхарского коррехидора.

Едва она кончила, как подошел седой старец и, с почтением преклонив колено, сказал:

– Ваше Величество, я никогда не смел надеяться на такое счастье для нашего дома, но Маргарита Австрийская начинает свое царствование дарованием всем счастья. Имя ваше в этом доме будет ежедневно повторяться с особенным благоговением и признательностью.

Потом он встал и с величественным взглядом прибавил:

– Другие поднесут вам ключи своих городов, а у нас, Ваше Величество, во всем нашем богатстве и даже в нас самих нет ничего достойного, чтобы поднести вам. Но, говорят, благословение стариков приносит счастье. Позвольте мне призвать на вас благословение неба. Будь благословенна, королева! Да будет легко твое правление, и да станут счастливы дни твоей жизни!

Маргарита первый раз с приезда в Испанию слышала такие слова, которые дошли до ее сердца, и она их понимала.

Свита королевы с удивлением смотрела друг на друга и не знала, к чему отнести слова мавра – к одобрению или порицанию, но королева подала старику руку и сказала:

– Сын Абенсеррагов, мы доверяемся тебе и твоему гостеприимству. – Потом, обратившись к придворным, прибавила: – Господа, войдемте!

Глава V. Визит королевы

Дом мавра вмещал в себе какую только мог изобрести ум человека роскошь и вкус, отличавшийся особенной изящностью. Королева до забывчивости восхищалась всем, и ей даже казалось, что она простая странница, путешествующая во времена царствования мавров.

На ночь королеве отведена была самая лучшая и удобная комната во всем доме, именно та, которую Аламир обыкновенно сам занимал. И Маргарита, оставшись одна, избавленная от попечения своих дам, мечтала о виденном. В Испании нельзя любоваться на кордовскую мечеть, на севильский алькансар, на гранадскую альхамбру без пробуждений старинных романических воспоминаний. Маргарита испытала то же самое. Воображение рисовало ей картину другого мира, мира фантазии и героизма, она перенеслась в него и среди прекрасных мечтаний заснула.

Рано утром она встала и отворила окно, чтобы полюбоваться восходом солнца в прелестной долине Валенсии. Это было для нее счастье, счастье потому, что часа четыре еще она могла быть одна. До девяти часов утра ее не смел никто беспокоить.

В доме мавра все спали. Маргарита, надевая легкую мантилью сверх утреннего пеньюара, вдруг услышала в стене шорох и вздрогнула. Что-то скрипнуло, и находившаяся против нее золоченая филенга повернулась, и чрез потайную дверь быстро вошел молодой человек.

Изумленная Маргарита не могла даже вскрикнуть. Колени подкосились, и она притаилась за шелковой занавеской.

– Батюшка! Батюшка! – вскричал молодой человек. – Проснитесь! Это я. Я сейчас приехал и мне нужно говорить с вами.

Откинув занавес, он увидел пустую постель.

– Уже встал! – проговорил он и, обернувшись, увидел прелестную молодую женщину в утреннем костюме и в испуге.

Из двух слов, произнесенных молодым человеком, Маргарита все поняла и удивлялась неожиданности, которой никто не мог быть виной. После некоторого молчания она решилась сказать изумленному Иесиду:

– Я твоя королева! – произнесла она с достоинством. – Я остановилась на ночлег в доме твоего отца.

Молодой человек упал на колени и вскричал:

– Ваше Величество, виноват, простите!

Королева сделала знак, чтобы он говорил тише, и спросила, как он попал сюда?

– Я сейчас только приехал из Кадиса, – произнес Иесид, – и желал видеть отца прежде всех, а потому и прошел через потаенный ход.

– Куда же ведет этот ход?

– Это тайна нашего дома. Отец сказал мне: не говори о ней никому…

Он остановился и, взглянув с почтительным восхищением на королеву, сказал:

– Вашему Величеству я, кажется, могу открыть ее.

– Открой! – сказала с любопытством Маргарита.

– Этот ход ведет туда, где хранятся сокровища наших предков, сокровища, которые и мы стараемся увеличивать на помощь нашим братьям, если их постигнет несчастие. Тут их будущее существование и средство на случай бедствий. Я это открыл Вашему Величеству и не раскаиваюсь. Бог не накажет меня, что я доверил тайну моей королеве.

– Будь уверен! И если эта тайна известна только тебе и твоему отцу, то я даю клятву, что она останется между нами. Никто, даже король, не узнает ее. Но скажи…

И она остановилась. Ее тревожило чувство, которое трудно объяснить.

– Скажи… можно мне посмотреть на эти сокровища?

– Вам! – вскричал с удивлением Иесид.

– Да… мне бы хотелось видеть, – сказала королева с простодушием.

– Пойдемте, пойдемте, Ваше Величество, если удостоите доверенности Иесида д’Альберика.

– А!.. Это твое имя?

– Точно так, Ваше Величество.

– Так звали, кажется, одного из Абенсеррагов?

– Да, имя это носил тот, кого первого по воле Боабдиля повлекли в львиный ров, и голова его первая покатилась на помост Альгамбры. Но, будьте покойны, Ваше Величество, – прибавил он, заметив сильное впечатление, произведенное его словами, – здесь мы безопасны и в подземелье также.

– О, я люблю опасность! – сказала, улыбнувшись, Маргарита.

– При всем усердии угодить Вашему Величеству, я не могу обещать ее.

– Пойдем, Иесид д’Альберик.

Иесид и Маргарита пошли через потаенный ход, но, пройдя несколько шагов, она остановилась и первый раз вспомнила безрассудство своего поступка, но сейчас же рассудила, что воротиться – значило бы оскорбить потомка Абенсеррагов, и пошла далее.

Иесид сказал правду. По дороге, где они шли, не было ничего опасного. Это была небольшая галерея, закрытая и, кажется, не имевшая никакого выхода; в открытое одно из верхних окон висели пучками гранатовые цветы. Иесид сорвал один цветок и подал почтительно королеве, потом уперся боком в край стены в конце галереи, стена повернулась, и Маргарита увидела вход в подземелье. Тут так было темно, что она, королева, взяла Иесида под руку. При дворе Филиппа это была бы честь. Этим правом только могли пользоваться известные при дворе фамилии и то при особенных торжественных случаях. Но тут Иесид почитал себя счастливым, а королева об этом даже и не подумала.

Через несколько минут они вступили в великолепную храмину, освещенную несколькими богатыми лампадами. Свод поддерживался семью колоннами из черного мрамора.

У испанцев есть до сих пор предание о богатых сокровищах, сокрытых маврами. Этот народ во времена Фернандо и Изабеллы был убежден, что со временем он опять возвратит власть над цветущей страной, которую он завоевал в диком состоянии. По этой причине все свои богатства перед отъездом они зарыли в землю.

Некоторые клады были найдены, а некоторые остались неизвестными испанцам. В числе последних были и сокровища рода д’Альберикова.

Все драгоценности, какие увидела здесь Маргарита, напомнили ей сказки Шехерезады. Здесь между колоннами, в мраморных бассейнах, были насыпаны золотые монеты, времен первых халифов Кордовы и царей Гранады. В кедровых ящиках лежали ожерелья и оружие, осыпанные драгоценными каменьями. По сторонам лежали груды слитков серебра и золота, и, наконец, в хрустальных чашах сияли алмазы, яхонты и изумруды.

Маргарита с таким удивлением смотрела на это чудесное видение, что боялась ступить или заговорить. Она тихо опустилась на мраморную скамью, а Иесид с почтением преклонил пред нею колено.

– Ваше Величество, удостоите ли последнею милостью вашего верноподданного?

– Что такое, говори?

– Я буду помнить этот день, день самый счастливый в моей жизни, – произнес Иесид, – но был бы еще счастливее, если бы смел иметь надежду, что и вы, Ваше Величество, будете вспоминать о нем.

– Я это тебе обещаю, Иесид.

– Так докажите это, Ваше Величество, и простите мою дерзость…

Произнося эти слова, он взял одну из богатейших ваз и, опрокинув, высыпал королеве на колени множество алмазов и других драгоценных каменьев.

Маргарита, взглянув на Иесида, увидела в глазах его такое отражение чувств преданности, почтения и опасения, что не могла принять строгий вид, – и из груды дорогих каменьев она взяла самый ничтожный, бирюзовый камень, с какой-то вырезанной на нем надписью.

– Ты видишь, что я прощаю, – сказала она Иесиду, затрепетавшему от радости. – Но нельзя же испанской королеве брать что-нибудь даром у мавра Иесида. Что я могу для тебя сделать?

Иесид молчал.

– Неужели ты вполне счастлив, и не желаешь ничего от своих государей?

– Для меня ничего не надо, но… для другого… много!

– Для кого, скажи?

– Для друга… для друга моего родителя, для благородного и заслуженного человека, у которого отнимают единственное его достояние, – честь!

– И ты за него хочешь просить?

– Да, Ваше Величество, прошу правосудия.

– И получишь. Говори, Иесид.

И он рассказал Маргарите всю историю дона Хуана д’Агилара, который не мог сам дойти до короля, пред ним оправдаться и доказать свою невинность.

– Я сама отдам и прочту королю, – сказала Маргарита, принимая поданную Иесидом записку, – но ты не говори никому, даже и своему отцу об этом.

– Клянусь, Ваше Величество! Бывает счастье, которое не хочется ни с кем разделить, но я теперь счастлив тем, что имею тайну с Вашим Величеством.

– И не одну, а две! – сказала королева, улыбнувшись. – Но мы еще не поквитались, я сделаю для д’Агилара все, что могу, но желаю сделать что-нибудь для тебя.

– Ах, если бы я мог иметь смелость… просить…

– Говори!

– Я, Ваше Величество, попросил бы только свободы товарищу моего детства, другу, дону Фернандо д’Альбайде. Он в темнице за то, что вступился за честь своего дяди. Освободите его, Ваше Величество, и он всю жизнь свою посвятит вам.

– Хорошо, – произнесла королева, улыбаясь, – но ты все просишь за других, а для себя – ничего! Неужели королева Испании не может сделать тебе благодеяние?

– Душа моя полна в эту минуту счастьем, и в ней нет места желаниям.

– Но впоследствии что-нибудь понадобится.

– Я буду вспоминать об этом счастье.

Королева встала. Иесид проводил ее молча. В галерее королева, взглянув на бирюзовый камень, спросила:

– Что означает эта надпись? Не талисман ли какой-нибудь?

– Нет, Ваше Величество, это арабское слово. Оно значит «всегда».

– А, это по-арабски! – И у входа в свою комнату она остановилась и сказала: – Прощай, Иесид, может быть, мы не увидимся, но ты всегда можешь надеяться на покровительство испанской королевы, которая, в свою очередь, полагается на твою скромность и преданность.

– Всегда! – отвечал Иесид.

Филенга затворилась, и мавр исчез.

Через два часа каммериера-маиор вошла в комнату королевы, она лежала еще в постели. Потом собрались в дорогу. Аламир Деласкар со всеми своими людьми ожидал в саду выхода королевы. Все рабочие праздновали в этот день и, одетые в великолепные мавританские костюмы, представляли очень живописную картину.

При появлении королевы Аламир Деласкар предоставил ей всех мастеров со своих фабрик, они поднесли ей и дамам ее свиты несколько разных тканей, отличавшихся особенным изяществом рисунков и краски. Потом Аламир, представляя прекрасного молодого человека, сказал:

– Это сын мой, Иесид, Ваше Величество, он только что приехал и желает поблагодарить государыню за удостоенное счастье.

При виде Иесида дамы начали разговор вполголоса.

– Какие красавцы эти мавры, – сказала графиня д’Альтамира одной даме. – Недаром король запретил им одеваться в свои национальные костюмы, они в них лучше наших кавалеров.

– Да, – заметила маркиза Медина, – особенно этот мавр; в воинственной наружности его есть что-то и романическое.

– Нет, рыцарские романы очень скучны, а этот мавр интересен.

Дамы продолжали разговор, которого королева не слышала. Она приветливо кивнула Иесиду и продолжала говорить с Аламиром о промышленности и мануфактурах.

В поданный экипаж для королевы вместо арагонских мулов были запряжены шесть дорогих арабских коней. Гривы их были убраны живыми цветами, а вся сбруя блестела каменьями.

– Вот мавритантское гостеприимство! – вскричала изумленная королева. – Я вижу, – прибавила она с улыбкой, – что наш хозяин разоряется для гостей, но надеюсь, что дон Альберик Деласкар…

Слово «дон», однажды произнесенное королевой, давало Альберику право им пользоваться впоследствии и считать свое потомство дворянами.

– Надеюсь, – сказала королева, – что дон Альберик Деласкар посетит нас в нашем дворце Эскуриал или Арангуэсе, чтобы поквитаться гостеприимством. Но я не хочу выйти из этого дома, не оказав какой-нибудь милости. Проси, дон Альберик.

Тронутый старик взглянул на сына, как бы спрашивая его совета: но тот сказал тихо одно арабское слово, и Деласкар просил королеву отдать гранатовый цветок.

Все удивились. Королева смутилась и, слегка покраснев, отколола прекрасный цветок и подала его старику.

Она отдала, но ему ли?

Через минуту арабские кони, помчали королеву в Новую Кастилию.

Глава VI. Комната короля и королевы

Маргарита приехала в Мадрид, а царственного ее супруга еще там не было. Наконец и он возвратился с герцогом Лермой и со всем двором.

Во все путешествие никто не говорил ему ни слова о королеве. Лерма всеми силами старался отвлекать его от этой мысли, и Филипп по своему характеру забыл женитьбу, но вид Маргариты напомнил ему, что он женат.

Она показалась ему гораздо живее и привлекательнее, чем в Валенсии. В лице и глазах ее было гораздо больше выражения, чем прежде. Он даже заметил, что у Маргариты прелестные светло-русые волосы, ослепительной белизны кожа и маленький приятный ротик с восхитительной улыбкой. До того она была так важна, что подобного оборота обстоятельства нельзя было предвидеть.

Посмотрев на нее несколько минут молча, Филипп подошел и с некоторым замешательством произнес:

– Ах, прелестная Маргарита, как вы похорошели!.. Особенно во время нашей разлуки.

– В самом деле? В таком случае вам для моей пользы нужно бы быть долее в Галисии.

– Долее, можно ли? Я вас так люблю!

– Должно быть, со времени вашего путешествия? Прежде я этого в вас не находила.

– Я давно люблю вас, Маргарита.

– Нет, Ваше Величество, я очень ясно вижу, что вниманием, которого сегодня удостоилась, я обязана святому Иакову Компостельскому, но сожалею, что вы провели у него только девять дней. Нужно бы восемнадцать.

– И вы так шутите, Маргарита?

– Нет, я не шучу, но мне было бы приятно слышать подробности вашего путешествия.

– B другой раз, извольте, я расскажу, но теперь… я ненавижу путешествия… К тому же оно было очень скучное.

– А вы сами, Ваше Величество, дурно отзываетесь…

– Совсем нет, но я желал бы вам сказать…

– После… когда я услышу ваш рассказ, как вы провели время разлуки, начиная с первого дня.

– Нет, – вскричал король с нетерпением, – это невозможно! От этого можно умереть со скуки.

– Это будет ваша эпитимия. Вы за этим и путешествовали, я обязана делить с вами ее.

– На все есть время! Настоящее мое наказание было: разлука с вами. Теперь оно кончилось, и судьба снова соединила меня с любимыми сердцу.

– Соединила! – произнесла королева, отступая. – Так это правда, что вы любите меня?

– Клянусь вам! – вскричал Филипп с жаром. – Клянусь всеми святыми…

– О, стольким свидетелям я должна поверить, – сказала Маргарита. – Но мне прежде хотелось бы удостовериться в вас самих. Есть слова, которые сильнее клятвы.

– Что вы хотите сказать?

– То, что кого любят, тому ни в чем не отказывают.

– И вы это говорите! Вы, оказывающая мне во всем холодность.

– Все зависит от средств победить ее, – весело сказала Маргарита.

– Что же мне сделать? Скажите… умереть у ваших ног? Вас не трогают мои мольбы. Вы немилосердны!

– Напротив, я милосерда по своим правам, но не хочу ими пользоваться.

– Что это значит? – спросил изумленный король.

– То, что я имею к вам просьбу, Ваше Величество.

– Говорите! Я готов исполнить.

– Непременно?

– Да! Потому что я король.

– А если не пожелает герцог Лерма?

– Какое ему дело до вас?

– Я то же самое думаю. Но все-таки мне нужна клятва Вашего Величества в исполнении моей просьбы, несмотря на вашего министра.

– Что же такое? – спросил испуганный король.

– Исполните или нет?

– Посмотрим… скажите… я поговорю с Лермой, уговорю его…

– Нет, я этого не желаю. Вы сами можете исполнить мою просьбу, и это будет тайна между нами.

– Но это невозможно!.. Не могу же я без министра…

– Как вам угодно, Ваше Величество, – сказала Маргарита и встала.

– Маргарита, ради Бога! – вскричал Филипп, удерживая ее за руку.

– Ведь вы ничего не можете делать без совета министра.

– Выслушайте меня, Маргарита!

– Невозможно, Ваше Величество. У меня есть тоже свой совет, совет королевы. Я предложу ему ваши желания, какие вы объявите мне, и тогда решим, что делать.

Сказав это, королева пошла к дверям, а Филипп, у которого при встрече с таким сопротивлением вдруг родилась живость и энергия собственной воли, вскочил и нежными выражениями пламенной любви просил Маргариту остаться.

– Вы обещаете мне слушать свое сердце, а не герцога Лерму? – спросила она.

– Клянусь! – произнес король.

– И ничего не будете говорить ему о моей просьбе?

– Ни слова… но говорите, говорите скорее, что мне делать?

– Вы должны выслушать записку, которую я вам прочту.

– Записку! – вскричал король с ужасом. – Какую?

– Вот эту.

– Эту!.. Да здесь четыре страницы мелкого письма!

– Что ж такое, ведь я буду читать.

– Но этому не будет конца! Как можно читать теперь?.. После, в другой раз…

– Нет, Ваше Величество, теперь необходимо.

– Но это целая вечность!

– Я прочту как можно скорее.

– Нет, я теперь взволнован!.. Я не могу внимательно слушать.

– Успокойтесь и выслушайте.

– О! – вскричал Филипп с сердцем. – Вы хотите довести меня сегодня до отчаяния?

– Нет, Ваше Величество, я желаю вам счастья.

– Счастья?

– Да. Вы сделаете доброе дело, и за него будете после благодарить меня, а ваши подданные благословят вас.

Филипп в это мгновение и не думал о своих подданных; но, делать нечего, принужден был выслушать. Маргарита не торопясь, с жаром, прочла записку дона Хуана д’Агилара, в которой он объяснял, что сам неприятельский военачальник лорд Монжой отдавал испанскому генералу справедливость, а отечество отказывало в ней. Маргарита не только прочитала, но и объяснила королю, как д’Агилар, обвиненный в измене, сохранил испанскую армию, которая бы без его твердости погибла невозвратно. Она доказала, что д’Агилара следует наградить за верную службу, а не предавать суду за договор с еретиками. На этом же основании следует освободить и Фернандо д’Альбайду, который томится в темнице за то, что вступился за честь невинного дяди. Поэтому можно простить его.

Доброе и справедливое сердце Филиппа всегда вникало в дело, если ему расскажут, особенно, когда объяснит прекрасная, любимая им женщина.

– Да, вы правы, Маргарита, – сказал он, – я вижу, что дон Хуан д’Агилар – верный мой слуга. Я не оставлю его без награды. Что прикажете сделать для него?

– Благоволите написать мои слова, Ваше Величество.

Король взял перо, взглянул на супругу и написал под ее диктовку:

«В награду за верную службу и особые труды, понесенные в Ирландии, за поддержание чести испанского оружия против превосходства неприятеля и за спасение нашей армии от неминуемой гибели мы назначаем нашего генерала дона Хуана д’Агилара вицероем королевства Наварры…»

Король остановился.

– Не много ли этого? – сказал он. – Такое важное место…

– Да, место важное, но, назначив д’Агилара, вы вполне наградите достойного и облаготворите провинцию.

– Довольны ли вы?

– Не совсем. Потрудитесь приписать еще.

И она продиктовала:

«А его племянника, дона Фернандо д’Альбайду мы назначаем в полк Ее Величества.

Написано в нашем дворце в Мадриде 24 сентября 1599,

Мною, королем».

Королева взяла приказ, спрятала и на следующий день утром послала к исполнению.

В это же утро Филипп, придя в себя после жара, придавшему ему такую отважность, стал самым несчастливым и пугливым из всех. Он отменил совет и два дня не принимал герцога Лерму, как будто боясь показаться ему на глаза. Наконец он понял, что если будет медлить, то дело может запутаться, и как виноватый пред судьей, явился перед своим министром, который со своей стороны трепетал не менее короля.

Узнав о повелении короля, отданном без его ведома, он сейчас же сообщил брату Сандовалю и стал совещаться о принятии мер для предупреждения опасности, которая могла возобновиться.

В королеве они нашли опасную соперницу, если она займет место любимцев.

После долгого совещания Великий инквизитор и фра-Кордова явились к королю с печальными бледными лицами и с потупленными глазами.

– Что это с вами, отцы? Отчего вы такие печальные?

– Мы не за себя опечалены, Ваше Величество, – ответил Сандоваль. – Мы печалимся за Испанию, лучший и справедливейший король ведет ее к погибели…

– А также и губит душу свою, – прибавил духовник.

– Что же я сделал? – вскричал испуганный король. – Отцы мои, скажите: какой грех я совершил?

– Один из величайших для короля: вы нарушили волю Божию, – сказал инквизитор.

– Вы, помазанник Его, – прибавил духовник.

– На вашу главу возложена Им корона Испании…

– А не на главу Маргариты Австрийской…

– Мы не порицаем вашей нежности к супруге…

– Мы верные и покорные слуги августейшей супруги Вашего Величества…

– Заслуживающей полной любви Вашего Величества…

– Бог соединил вас, и земля да не разлучит!

– И вам, Ваше Величество, не должно соединять разделенного Богом.

– Как так, отцы мои? – спросил король, которого окончательно смутили слова монахов.

– Король испанский имеет свои обязанности, а супруга его свои…

– Мешать их – есть неисполнение обоих…

– Значит, вдвое навлекать на себя гнев неба…

– Отдать вверенный скипетр королеве, значит отвечать пред Богом не только за свои грехи…

– Но и за грехи, совершенные именем Вашего Величества.

– Так предполагает духовник ваш.

– Так полагает и святая инквизиция. Она поручила мне представить Вашему Католическому Величеству, прежде чем нужно будет идти за отеческим советом к престолу папы.

Такое рассуждение, которое можно было обратить против всех фаворитов и даже против герцога Лермы, произвело на короля такое впечатление, что он, ужасаясь, воображал, что ему слышались громы ватиканские, и с робостью, смиренно, просил совета, как вести себя впоследствии. С него взяли клятву, чтобы ни в каких случаях не говорил королеве о делах государства. Он дал клятву и сдержал ее.

Когда д’Агилар и д’Альбайда пришли благодарить монарха за возвращение милости, их очень удивило и даже огорчило замешательство, с каким их принимали. Не зная причины, они могли понять, что королю тяжело их присутствие, и, раскланявшись, отправились по своим назначениям, не узнав даже, что благодетельница их была королева.

Герцог Лерма также никак не мог понять причины этого обстоятельства. Он не знал и не мог подумать, что это есть следствие пребывания королевы у Деласкара д’Альберика, посылал во все концы шпионов, но тайна оставалась тайной для него, убежденного встретить в королеве сильную противницу обдуманного уже с Сандовалем и Рибейром плана против мавров.

Таковы были происшествия, предшествовавшие входу Пикильо в дом д’Агилара, о которых мы должны объяснить нашим читателям прежде, чем будем продолжать нашу историю.

Глава VII. Две девушки

Вицерой Наваррский дон Хуан д’Агилар со времени вступления в эту должность имел постоянное местопребывание в Пампелуне. По необходимости навестить сестру свою, графиню д’Альтамиру, жившую в Мадриде, и чтобы не разлучаться с дочерью, он взял ее с собой. Кармен также не желала расстаться со своей подругой, Аихой, и потому старик с двумя девушками находился на дороге между Сиерра-Окой и Сиерра-Монкайо в то время, когда их остановил бандит Карало и когда Пикильо для спасения их свалился с дерева.

Приехав в Пампелуну, вицерой приказал одеть своего нового пажа, который во время путешествия с прекрасными девицами, более чем в другое время, стыдился за свое неопрятное платье, но господа не обращали на это никакого внимания и весело разговаривали с ним.

Молодого пажа отдали сеньору Пабло Сиенфуэгосу под надзор и приказали образовать его для домашней службы, научить кротости и умеренности. Но такого рода условия постоянно выходят из памяти. Пабло Сиенфуэгос забыл об этом, тем более что Пикильо расстроил его планы определить на это место мальчика, которого он называл своим крестником. Прочие слуги также оскорбились, когда увидели, что пажом сделан бывший бродяга и нищий, найденный где-то в лесу, на дереве! Все стали его презирать и угнетать. Это оскорбляло его гордость, потому что он у прежних своих воспитателей не привык к труду и пользовался случаем, чтобы уйти из дому.

В первые дни он часто бегал в гостиницу «Золотое Солнце», думая найти своего друга Педральви, но его там не было, и никто не знал, где он находится.

По возвращении в дом сеньор Пабло замечал его отлучки и даже употреблял более решительные средства, но Пикильо постоянно возмущался против тиранства и не признавал его законным! Все старания сделать Пикильо покорным остались без успеха, и сеньор Пабло составил доклад, в котором очень ясно объяснил непокорность склонного к бродяжничеству пажа Пикильо и совершенную его неспособность к службе.

Вицерой с своим семейством сидел за завтраком, когда домоправитель явился с этим докладом.

– Что вы скажете на это, дети? – спросил он, выслушав доклад сеньора Пабло.

– Нужно выслушать и обвиненного.

Вицерой позвонил. Но прекрасная погода и яркое солнце сманили молодого пажа прогуляться по берегам Арги.

Сеньор Пабло взглянул с видом торжества на судей, и лучшего доказательства его докладу было не нужно. По возвращении Пикильо, ему сказали, что его спрашивали. Испуганный, он побежал наверх дожидаться у дверей, пока выйдут.

Прошло более часа. Аиха позвонила. Она писала и, взглянув на вошедшего Пикильо, продолжала свое занятие.

Пикильо стоял в трех шагах, ожидая приказаний. Вдруг над ним раздался грозный голос вошедшего с дочерью дона Хуана д’Агилара. Гроза усиливалась до того, что легко мог бы последовать и удар занесенной палкой; но Кармен, вступилась и, умоляя, схватила за руку разгневанного родителя.

Аиха не сказала ни слова.

Пикильо упал перед раздраженным стариком на колени и вскричал:

– Я прогневил вас! Накажите… но я не один виноват.

И в нескольких словах он объяснил вицерою все несправедливые притеснения, которые побуждали его к возмущению.

– Батюшка, простите его, умоляю вас! – говорила Кармен.

Аиха опять не произнесла ни слова.

– Простите! – повторяла Кармен. – Он впредь будет умнее.

– Клянусь вам! – произнес Пикильо с искренней правдивостью.

Старик согласился, но погрозил на случай будущего проступка и вышел с дочерью. Пикильо остался наедине с Аихой.

– Сеньорита! – произнес он с робостью. – Вы не удостоили сказать за меня ни одного слова и даже не сердитесь на меня!

– Зачем? – сказала с холодностью Аиха. – Я на тебя надеялась и ошиблась.

– Как же так, сеньорита? – спросил он.

– Я полагала, что ты предан мне и Кармен.

– На жизнь и смерть! Клянусь!

– Однако ты целые дни проводишь на улице, и, если что с нами случится, мы будем принуждены просить помощи Пабло.

– Никогда! Никогда! – вскричал Пикильо и упал к ногам девушки.

С этой минуты он не выходил из дому д’Агилара, отказался от прогулок, от общества уличных шалунов и сделался исправным. Даже начал повиноваться сеньору Пабло, но он служил ему не с таким усердием, как барышням.

Однако, несмотря на свое усердие, он подвергся в один торжественный день большему несчастью: Д’Агилар хотел дать блестящий бал. Хотя дом его и был велик, но все-таки не мог вместить в себе всех гостей. Д’Агилар с Кармен и Аихой составили список избранным особам и написали билеты; они поручили Пикильо доставить их по адресам, но он наделал таких грубых и непростительных ошибок, что не только взбесил вицероя, но и возмутил всю Пампелуну. Некоторые важные особы, означенные в списке, не получили своих билетов, многие из почтенных дам не были приглашены. Это самое могло доказать неспособность вицероя к такой важной должности. И все несчастье произошло от советов сеньора Пабло, который, по незнанию Пикильо грамоты, рассказывал ему адреса, имея надежду через это выжить пажа из дому и на его место поместить своего крестника.

Но д’Агилар не прогнал его, потому что вступились обе девушки, и для устранения на будущее время подобных ошибок приказал Пикильо выучиться в один месяц грамоте, а если он в течение этого срока не будет читать, то его прогонят.

На следующий день явился очень важный тощий господин, которого Пикильо принял за гробового мастера, но это был известный пампелунский литератор, сеньор Герундио, написавший пятнадцать поэм и двести трагедий и по своей бедности преподававший грамматику по пятидесяти мараведисов[7] за урок.

Много горя видел в жизни Пикильо, но никакое горе не могло сравниться с тем, какое он испытал в руках сеньора Герундио, который был до того мудр, что непременно желал с первого урока поднять его до своей мудрости и начал объяснять ему теорию и тонкости испанского языка, не обучив предварительно азбуке.

При всем напряжении своего мозга Пикильо не мог ничего понять. Чем более подвигался он вперед, тем менее оставалось в его памяти. Срок наступал, а Пикильо не только не выучился, но с отчаянием увидел, что принялся за совершенно невозможное.

– И, несмотря на усердие и преданность, меня прогонят! Прогонят без пощады. Я должен оставить, дом, Кармен и Аиху… за то, что не могу разбирать эти проклятые каракули и понимать старого колдуна, который взялся растолковать их.

И однажды в порыве ярости Пикильо схватил за горло сеньора Герундио и выгнал, угрожая непременно задушить его, если еще раз вздумает нос показать. Он вполне мог исполнить это, потому что был сильный и взрослый. Сеньор Герундио понял, что лучше не выходить из своего дома.

Но как оправдаться перед покровителями за это новое происшествие? И как по окончании данного ему срока явиться таким же или даже хуже прежнего?

И никогда Пикильо, даже и у капитана Бальсейро не был более несчастлив, чем теперь.

В один прекрасный вечер Кармен и Аиха прогуливались под руку по саду, мечтая о будущем. Очутившись в отдаленной части сада, они вдруг увидели огонек в небольшом домике, построенном рядом с оранжереями. В нем в прежние годы жил садовник, теперь кто же мог там быть, вечером?

Кармен испугалась и хотела бежать, но Аиха сказала:

– Подожди, сестрица, я узнаю, что там такое.

– Так пойдем вместе.

И обе, прижимаясь друг к другу, пошли к тому месту, откуда виделся огонек. Подойдя к этому домику на цыпочках, они заметили в окно Пикильо, который обратил этот чулан в свой кабинет, чтобы учиться без помехи.

В эту минуту Пикильо был в самом странном положении: он в отчаянии рвал свои волосы, топтал ногами клочки изодранной грамматики и наконец со слезами упал на скамью в изнеможении!

Аиха отворила окно и, просунув в хижину прекрасную свою головку, с нежностью сказала:

– Пикильо!

Пажу показалось, что ангел услышал его отчаяние и явился ему на помощь. Он вздрогнул и, подойдя к окну, произнес:

– Сеньорита! Это вы?

– Да мы обе здесь! – сказала Кармен. – Что ты делаешь?

– Учусь!

– Что с тобой, Пикильо?

И он объяснил им причину своего отчаяния, поступок с учителем и поклялся, что наложит на себя руки, если не будет знать грамоты.

– Однако что ни говори, грамота сама собою не дается, – заметила Аиха, – надо побеждать трудности.

– Не могу, – ответил Пикильо, – мне легче лишить себя жизни, нежели выучиться. Это так трудно.

– Отчего же мы выучились?

– Да, вы! Вы можете знать все, что пожелаете.

– Поэтому, если захотим, то можем и тебя выучить.

– Вы шутите, сеньорита?

– Какие шутки! Хочешь, мы тебя выучим?

– Вы! Да как это можно, чтобы вы стали заниматься со мной?

– Мы заменим тебе сеньора Герундио. Только ты не задушишь нас?

– Что вы говорите, сеньорита? Но, – прибавил он с унынием, – трудно мне выучиться.

– С желанием все невозможное делается возможными. Ты это увидишь, – сказала Аиха.

– Только не говори никому об этом, – прибавила Кармен.

Пикильо дал клятву.

На другой день началось образование молодого пажа. Всякое утро и всякий вечер подруги давали ему по уроку, и Пикильо удивлялся ясности и простоте предмета, о котором сеньор Герундио давал своему ученику страшно запутанные понятия.

Мы не будем говорить, что Пикильо имел особенный проницательный ум, в несколько дней он начал прекрасно читать. Он даже испугался своей понятливости, боясь, чтобы не прекратились уроки, но молодые наставницы имели намерения довести своего воспитанника до того совершенства, до которого находили его способным. Кармен, правда, не выдерживала роли учительницы и нередко прерывала уроки разговорами, но Аиха, всегда строго и без утомления занималась своим делом и часто наказывала ученика за рассеянность.

Пикильо был почти счастлив, что приобрел таких хороших наставниц.

Наконец назначенный срок наступил, и Пикильо надлежало или уметь читать, или быть в изгнании. Сеньор Пабло ждал этого дня как особенного торжества, и, когда вицерой завтракал, маршал-домоправитель напомнил ему о сроке и рассказал о намеренно скрытом до этого времени поступке пажа с учителем. Д’Агилар рассердился и велел позвать виновного. Пикильо явился.

– Правда, что вы отпустили наставника?

– Да, – отвечал тихо Пикильо.

– А почему, позвольте спросить?

Нет ответа.

– Потому что он был не нужен, – ответила смеясь Аиха.

– А, стало быть сеньор Пикильо стал слишком умен?

– Достаточно умен, – прибавила Кармен.

– Я не тебя спрашиваю, Кармен, – произнес с важностью вицерой. – Если Пикильо без учителя и за один месяц узнал всю книжную мудрость, то мы сейчас удостоверимся… дайте ему книгу.

– Вот она, – сказала Аиха и, вынув из кармана книгу, подала пажу.

– Читай! – сказал д’Агилар, развалясь в кресле. – Читай громче!

Все, даже сеньор Пабло Сиенфуэгос, слушали с вниманием. Пикильо прочел не только хорошо, но и с особой умелостью стихи Кеведо.

– Однако, позвольте, – произнес д’Агилар смотря то на Пикильо, то на книгу, – нет ли тут проделки… Может быть, он выучил наизусть стихи, которые прочел.

Девушки улыбнулись, но д’Агилар продолжал:

– А вот посмотрим, может ли он это прочесть, если читает печатанное, – и, вынув из бумажника карандаш и бумагу, написал и подал.

– Прочти.

Пикильо с волнением прочел следующее:

«Я даю Пикильо пятьдесят червонных в год жалованья и назначаю быть исключительно при Кармен и Аихе».

С этого времени Пикильо был счастлив и доволен своей судьбой. Следующие два года были, можно сказать, самые счастливые в его жизни.

По исполнении своих нетрудных обязанностей при девицах, Пикильо находил высокое наслаждение в чтении книг, которые он выбирал по совету Аихи. Но вскоре вся библиотека девушек была им пересмотрена. Пикильо получил позволение читать книги из библиотеки вицероя, в которой находились все лучшие произведения авторов того времени. И, надо заметить, чем более он вникал в чтение, тем более росла в нем жажда познаний. Сначала читал он днем, но после признал необходимым употреблять часть ночи. Книги обогатили ум его познаниями, а через беспрерывное обращение с двумя образованными девицами, он приобрел верный и проницательный взгляд на вещи и сердце человека.

Кармен была всегда откровенна, но Аиха, напротив, скрытна, и Пикильо не мог разгадать ее постоянных мечтаний. Аиха сохраняла тайну как обязанность и не изменяла себе в самой малости. Кармен была равно добра и проста со всеми.

В день святой Кармен вицерой по случаю дня ангела своей дочери имел намерение устроить праздник гораздо великолепнее, чем в прежние годы, потому что Кармен из хорошенькой девушки превратилась в красавицу-невесту.

Незадолго до того дня д’Агилар купил дочери в подарок прекраснейшую вазу из китайского фарфора, самую редкую и никогда не виданную в Пампелуне; их было только две, и д’Агилар с охотой купил бы обе, но цена была слишком высока. Тысячу червонных вицерой не мог дать за игрушки, потому что кроме жалованья имел очень немного. Он заплатил пятьсот и взял одну, чтобы в ней послать дочери цветы. До дня ангела он поручил хранить вазу Пикильо, который поставил ее в библиотеке.

Но Аиха также готовила от себя сюрпризы подруге и вообще занималась подготовкой к празднику, имея тайным своим сообщником Пикильо. После долгого обсуждения они придумали, между прочим, организовать нечто вроде исторической кадрили, которая впоследствии была в большой моде при дворах Филиппа Четвертого и Людовика Четырнадцатого. Пикильо, помогал своей повелительнице необыкновенным усердием, бегал по лавкам и закупал все необходимое. Аиха выбрала для себя и для Кармен мавританские костюмы и сама изготовила для этого рисунки, но, боясь сделать ошибку, вспомнила о какой-то старинной книге с гравюрами и приказала Пикильо принести эту книгу из библиотеки.

Пикильо побежал и через минуту возвратился с бледным лицом и в неописуемом отчаянии.

– О, Боже, что с тобой? – спросила Аиха.

– Беда!.. Несчастие!.. Я утоплюсь!

– Накануне бала!.. Что ты! Какое несчастие? Быть может, поправим.

– Нет!.. Нельзя… Никто не поправит ее! Прекраснейшая ваза… которую… сеньор купил…

– Что такое?

– Он заплатил пятьсот червонных…

– Что же с ней?

– Ее нет! Разбита… она разбита!

– Кто ее разбил?

– Я!

– Как так?

– Я полез на лестницу, чтобы достать фолиант с верхней полки… Лестница покачнулась, книга упала из рук на вазу и разбила ее вдребезги.

Аиха вскрикнула.

– Лучше бы мне самому упасть и разбиться, чем этой вазе! – продолжал Пикильо с отчаянием. – Как я явлюсь теперь на глаза сеньору? Верно, судьба мне портить все его праздники… Что я теперь стану делать?

– Ну хорошо, полно, будь спокоен! – произнесла Аиха, хотя сама была в отчаянии при мысли, что д’Агилар узнает и рассердится.

– Нет, сеньора! Я, видно, не жилец на белом свете, от меня все беды и несчастья… Лучше смерть! Смерть!..

– Не торопись, есть средство…

– Нет, сеньора! Нет никакого! Вы знаете, как дорого она стоит, сеньор надеется завтра поднести ее с цветами своей дочери! Что будет?.. Нет, я погиб, погиб безвозвратно!

– Постой же, говорят тебе! Слушай. Ведь ты ездил с сеньором покупать и говорил, что там две одинаковые вазы?

– Да, были две. Но что ж? Где я достану столько денег? Кто поможет мне? Кто? Вы, сеньора, вы, добрый, ангел, но и вы не в состоянии помочь мне.

– А может быть, и помогу!

И с этими словами Аиха подошла к маленькой конторке из розового дерева и, вынув из ящика пять свертков, положила в кошелек и отдавая пажу, сказала с улыбкою:

– Беги сейчас к купцу и возьми другую вазу, пока сеньор не знает. Здесь ровно пятьсот червонных.

Пикильо разинул рот и выпучил глаза. Он не верил, что у него в руках такая значительная сумма.

– У вас, сеньора… у вас так много денег!

– Не беспокойся. Эта моя собственность.

– Стало быть, здесь все ваше богатство! Нет! Я не хочу в таком случае…

– Не бойся. У меня еще есть, посмотри!

И она выдвинула опять ящик, в котором находилось довольно много подобных свертков.

– Видишь, сколько у меня денег? Мне здесь их некуда тратить… разве только и можно помогать бедным… Я восхищаюсь, что моя подруга, не подозревая, получит от меня подарок, и этим удовольствием я буду обязана тебе, Пикильо… К тому же разве ничего не значит помочь другу и спасти его от самоубийства? Я надеюсь, что ты теперь не оставишь этот дом, Пикильо; не захочешь умереть, не правда ли? Теперь будут два праздника: один Кармен, другой мой!

Пикильо остался нем на эти добрые слова, полные великодушия, на это ласковое и вместе с тем почти детское беспечное выражение, которыми Аиха старалась уменьшить важность своей услуги. Он не мог отдать себе отчет в чувствах, которые испытывал. Эти чувства были, конечно, признательность и почтение. Он упал на колени и с жаром поцеловал руку Аихи.

– Никто не должен знать того, что я доверяю Пикильо. Даже Кармен, – с важностью произнесла Аиха.

Изумленный Пикильо взглянул на нее, но она розовым пальчиком зажала ему рот и прибавила:

– Пикильо должен слушать, а не спрашивать.

– Слушаю, сеньора. Но… – произнес он, вздохнув, – я думал, что вы бедная сирота, а вы богаты!

– Так что ж? – возразила Аиха, удивленная его печальным выражением. – Разве ты только за то и был мне предан?

– Нет, сеньора, нет!

– Ну так, – продолжала она, подавая ему руку, – мое богатство не мешает тебе любить меня, как прежде. Однако ступай скорее, покуда никто не знает о вазе.

И она весело принялась за наряд.

Пикильо вышел из дома, сильно взволнованный, и не мог понять, отчего радость его и восторг мешались со страхом и сожалением. Он скоро шел по улице Святой Изабеллы, в которой была лавка фарфоровых вещей, как вдруг услышал голос нищей, просящей подаяния. Задумавшись, Пикильо сначала не расслышал, но голос преследовал его и наконец произнес:

– О Боже!.. Ни в ком нет сострадания!

Пикильо оглянулся и увидел старуху с загорелым и покрытыми морщинами лицом, с растрепанными седыми волосами и судорожно протягивающую руку.

Пикильо вспомнил, что и сам он также ходил по улицам Пампелуны и если бы не Хуанита, то умер бы от голода, и не приглядываясь к старухе, которая имела более грозный, чем умоляющий вид, подал ей все, что имел при себе из своих денег. Именно полчервонца.

– Полчервонца! – вскричала нищая и затрепетала от радости. – Благодарю вас, сеньор, благодарю!

Но вдруг с унынием опустила руки и прибавила:

– Нет! Этого мало! Это не можете спасти ее!

– Про кого ты говоришь, старуха?

– Про кого? – вскричала нищая как будто была в горячке. – Про кого? Разумеется, про нее… она дочь моя… ее убивает лихорадка… нас гонят из последнего угла… и дочь моя должна умереть на улице! Она не хочет просить… а я потихоньку ушла! Я!.. Но Бог свидетель, как я люблю свою дочь!

Пикильо хотел узнать от нее подробности; но нищая захохотала как сумасшедшая и вскричала.

– Полчервонца! Мне полчервонца!.. Когда я сама горстями бросала золото! И нам дают полчервонца!.. Когда нужно десять золотых! Ну, где здесь правосудие? Где здесь правда?

– У меня больше нет с собой, – сказал Пикильо, – а завтра или послезавтра я доставлю вам сколько могу. Скажите, где вы живете?

– Вам сказать, где наша квартира? Но завтра ее у нас не будет.

– Где вы живете? Говорите скорее, мне некогда.

– В доме еврея Соломона на Фиговой улице.

– Как ваше имя?

– Имя?.. На что вам?

– Как же я буду искать? Как вас зовут?

– Аллиага, – произнесла старуха и бросилась в сторону.

Пикильо купил вазу и поставил на место разбитой.

На другой день утром именинница Кармен восхищалась великолепными подарками. Д’Агилар тоже, как родитель, но Аиха более всех. Только Пикильо был несколько задумчив.

За весь этот день он хлопотал и распоряжался, а вечером, в самый разгар бала, был зрителем и стоял у дверей передней. Кармен, царица бала, была так очаровательна, что красотой своей затмила всех блестящих золотом и алмазами красавиц, исключая подругу, которая была прекрасна в своем роскошном мавританском костюме, более от удовольствия и счастья, а также и собственного сознания, что заслуживает ту часть восторгов и удивления, какую ей отдавала толпа молодых кавалеров. Все, кроме Пикильо, восхищались ею.

В душе его происходило что-то непонятное, непостижимое. Он не мог выразить своих чувств, его грызла какая-то грусть, грусть безотчетная.

В зале танцевала Кармен, с каким то красивым молодым кавалером. Пикильо узнал от сеньора Пабло, что это дон Карлос, племянник дон Бальтазара де Суниги, бывшего посланником в Вене.

– Что, он знатный? – спросил Пикильо.

– Да.

– А это кто, с золотой цепью на груди и с бриллиантовой бляхой?.. Вот, танцует с сеньорой Аихой?

– Сын герцога Оссуны, вицероя Неаполитанского… прекрасный человек…

– Богат?

– Очень!

– И знатный?

– Герцог! Чего ж тебе еще!

«Все богаты, все знатны… все сыновья герцогов и баронов, – подумал Пикильо с горестью. – Один я без роду и племени… Кто знает, мое ли это имя – Пикильо?.. Они ходят об руку с прекрасными дамами, с нашими барышнями, а я – в передней… они блаженствуют… я – страдаю!»

Голова его закружилась, и он поспешил выйти из передней и побежал в парк. Через несколько минут он был у того домика, в котором Кармен и Аиха спасли ему жизнь. Он вошел туда, упал на скамейку и горько заплакал.

Безумный!.. Он любил, любил всею душою или, лучше сказать, жил этою любовью. Он не заметил, что жизнь его заключалась в любви. Чтобы угодить Аихе, он оставался в доме д’Агилара, в угоду ей он выучился.

Конечно, Пикильо знал свет только из книг, но наконец понял безумие своей страсти и увидел, какая неизмеримая пропасть отделяет его от Аихи и тех счастливцев, которые имеют право стоять с нею в одной паре.

– Нет надежды! Нет надежды!.. – твердил он с отчаянием.

Это, конечно, была правда. Но в любви истина не есть доказательство. Если она подавляет нас очевидностью, то мы отворачиваемся и беремся за первую нелепость, какая только в состоянии утешить нас.

Всю ночь Пикильо говорил себе, что Аиха должна быть знатного происхождения, но для чего это скрывают? Для чего говорят, что она бедная? Какая тайна? Он сам видел ее богатство. Если она знатная, то он потеряет ее. Если же она только богата, так, может быть, и он разбогатеет. Много прочел он историй счастливцев, которые из ничтожества взошли на ступень величия. Разве и с ним такого не может быть?

И он мечтал, вспоминая слова Аиха: «с терпением и мужеством можно все приобрести». И в воображении его расцветали прекрасные, пышные мечты и через минуту опять исчезали.

Так прошла ночь.

Глава VIII. На другой день праздника

Утром, после праздника, все встали поздно, и Пикильо увидел Аиху позже положенного времени. Аиха испугалась, заметив в нем страшную перемену. Она и Кармен еще вечером знали, что Пикильо сказался больным и ушел. Но теперь, увидав его бледного и, очевидно, страждущего, обе с нежною заботливостью сестер старались всеми силами облегчить его болезнь и придумывали все средства, как бы его утешить.

Пикильо понимал, что для него стараются делать в тысячу раз более, чем он заслуживал, и, тронутый участием, чувствовал свою неблагодарность, хотя сердце его сжималось от невероятного и несбыточного. Он желал бы лучше умереть, но не сказать того, чего сам не открывал себе. Наконец решился победить себя и скрыть безумную страсть шутками над своею болезнью.

Кармен не замечала, но Аиха поняла все.

– У Пикильо есть что-то на сердце, и он скрывает! – сказала она, положив руку ему на плечо и глядя пристально ему в глаза.

Этот нежный голос и этот взгляд заставили трепетать бедного молодого человека. Твердость его оставила, и он, забыв свое намерение скрыть тайну, заплакал.

– Что с тобой, Пикильо? – удивилась девушка.

– И вы спрашиваете, что со мной! – вскричал он. – Вы, которые добротою своею сделали меня самым несчастным! Своим расположением и благородством чувств почти сравнили с собою, тогда как я по положению нахожусь ниже всех! Развили мой ум для того, чтобы я лучше видел мой стыд, мою нищету, которых я, может быть, никогда бы не понял.

Девушки пришли в замешательство от таких справедливых упреков. Кармен от возмущения не знала, что отвечать, но Аиха подумала и произнесла:

– Да, сестрица! Пикильо прав. Мы виноваты, и нам должно поправить эту ошибку или завершить начатое. Но я и теперь то же самое скажу, что прежде говорила: Пикильо должен помочь нам. Пикильо, – продолжала она с живостью, – не грусти, иди вперед, достигай цели, и ты можешь быть счастливым, в этом я тебе ручаюсь! Испания в настоящее время не так богата людьми достойными, чтобы для тебя не было места… Если бы ты был дворянин, я бы сказала тебе: иди в ряды войска; но если эта дорога не для тебя, иди по другой, на которой ты можешь и обязан иметь успех, потому что способнее других. Благородные графы и бароны, с которыми я вчера говорила, объяснили мне, что у тебя есть достоинства, каких ты и сам не ощущаешь.

Аиха не вполне могла осознать, какую благотворную росу вливает в душу бедного Пикильо. Слова ее оказали такое влияние, что с этой минуты он поверил, что сможет достигнуть всего.

Если что и вершит наше будущее, так это слова любимой женщины.

– Вот и прекрасно! – сказала она, заметив в глазах Пикильо радостное выражение, которое сменило слезы отчаяния. – Теперь-то мы наставим тебя на путь и непременно исполним это. Подожди, я сейчас приду.

И она побежала к вицерою, не думая, что он, возможно, еще спит.

Но д’Агилар давно встал. Его разбудил неожиданный дорогой гость, племянник Фернандо д’Альбайда.

– Много прошло времени как мы не виделись! Какой ты стал молодец!.. право молодец! – говорил старик, любуясь на своего племянника. – Откуда тебя Бог принес?

– Из Нидерландов. Все еще деремся!

– Вижу, вижу! – сказал д’Агилар с гордым удовольствием, взглянув на легкий шрам на загоревшем лбу молодого воина. – Да ты полковник! Так, так! Молодец, Фернандо. Эх, жаль что ты не приехал вчера! У меня был бал… Поглядел бы на Кармен, да потанцевал бы с нею… Ты ее теперь не узнаешь, так похорошела… Вообрази…

И он хотел описать наряд, но вдруг быстро переменил разговор.

– Полковник!.. Так, значит, дела хорошо идут?

– К несчастью, нет, – печально сказал молодой человеке, – вы помните то время, когда верх был всегда на стороне испанской армии и когда они дрались за правые дела. Но теперь не то время. Теперь все напротив. И генералов нет… Один только Спинола еще полководец…

– Да! Но зато Лерма его и не жалует.

– Он взял Остенде и кончил кампанию с пользой; теперь я у него в доверенности и получил поручение отвезти в Мадрид донесение об этой победе. Море еще занято неприятелем, а потому я ехал через Францию и Пиринеи и вот каким образом явился в Пампелуну, к вам на завтрак.

– Прошу покорно… Но ведь ты останешься до вечера?

– Нет, не могу, дядюшка, только несколько часов, мне надо торопиться в Мадрид.

– Жаль. Ты едва успеешь взглянуть на Кармен.

– О! Я постараюсь скорее вернуться и тогда наверстаю упущенное. Впрочем, я всегда вижу ее мысленно.

– Хорошо, хорошо. Но теперь время и к рукам прибрать, а не то отбьют! – заметил с улыбкой старик. – Ее уже сватают! Родриго Васкес, сын бывшего статс-секретаря. Да еще вчера влюбился племянник Бальтазара де Суниги… Но тебе известно, Фернандо, мое единственное желание и надежда. Мне уже немного остается жить на этом свете, и я умру спокойно, оставляя тебе Кармен. Ты знаешь, – продолжал он, взяв молодого человека за руку, – я отдаю ее тебе не потому, что ты красив, богат и храбр, а потому, – прибавил он с жестом, – что в твоем сердце есть сокровища: искренность и доброта. Ты никогда не изменял своему слову, и я поверю тебе, если дашь клятву осчастливить мою Кармен.

– Клянусь, дядюшка, клянусь! – вскричал молодой человек. – И если когда изменю…

Дверь отворилась. Фернандо остановился. Вошла Аиха.

Никогда не была она так прекрасна, как в эту минуту. Она воодушевилась надеждой сделать добро и полагала, что д’Агилар один, но, увидев чужого молодого человека, военного, сконфузилась, потупила глазки, и на щеках ее заиграл румянец, сделавший ее еще привлекательнее.

Фернандо остолбенел от изумления и восторга, при виде прекрасной девушки, и его смущение ободрило вошедшую. Она подняла глаза, и взорам ее представился человек совсем не такой, каких она видела накануне. Его высокий и стройный стан, широкая грудь, загорелое лицо, шрам, усы и шпага являли настоящего воина и рыцаря.

– Это мой племянник, – весело произнес д’Агилар, – дон Фернандо д’Альбайда.

Аиха вздрогнула при этом имени, как будто оно напомнило ей что-то. Она посмотрела на молодого человека с особенным любопытством.

– А это моя воспитанница, моя приемная дочь, Аиха, – продолжал старик. – В другое время я расскажу тебе ее историю, а теперь некогда. Это вторая дочь моя и сестра Кармен… Однако ты загляделся, как я замечаю…

– Она прелестна! – тихо сказал Фернандо и почтительно поклонился.

– Хорошо, хорошо! – улыбнулся старик и потом шепнул ему на ухо: – Но Кармен еще прелестнее…

Отец говорил правду по своему убеждению.

– Ну что, дитя мое? – продолжал он, обращаясь весело к Аихе. – Ты, верно, хочешь сказать что-нибудь? Говори. Племянник нам не помешает. И так как он будет у нас несколько часов, то я не хочу потерять ни одной минуты.

Аиха в нескольких словах объяснила старику все отчаяние Пикильо.

– Что же сделать для него?

– Надо дать ему другое место, которое возвысило бы его в глазах вашего двора, дайте ему место секретаря.

– Ты этого хочешь. Я исполню.

– Теперь у него будет хорошее место и звание! Но… – прибавила она со смущением, – что касается до его состояния, я бы хотела… если вы будете согласны… без его ведома… я бы хотела прибавить ему что-нибудь из своих денег. Вы знаете, батюшка, что я часто трачу их на бесполезное и ненужное.

– Ну, это твоя воля. Однако после мы узнаем, что еще можно сделать для твоего клиента.

– Позвольте мне, – живо сказал Фернандо, – изъявить готовность сделать что-то полезное человеку, в котором принимаете такое участие… вы, дядюшка, и вы, сеньора.

– Благодарю вас, сеньор Фернандо, – сказала радостно Аиха. – Я надеюсь, что двоюродный брат Кармен так же добр, как и она. Теперь наш Пикильо имеет сильного покровителя.

Вицерой позвонил и приказал позвать пажа. Пикильо немедленно явился.

– Я тебя назначил своим секретарем, – сказал ему д’Агилар. – Жалованье твое двести червонцев, и, кроме того, в виде награды получишь годовой оклад.

Произнося последние слова, д’Агилар взглянул на Аиху, и та кивнула головой в знак благодарности.

– А я надеюсь, – прибавил Фернандо, – через протекцию нашего родственника, президента королевского совета, доставить вам в скором времени хорошее место, вполне достойное вашему таланту.

Пикильо был в восхищении.

– Вот и прекрасно! – вскричал д’Агилар. – Однако Кармен, верно, уже встала. Сеньор Пикильо, попросите ее к нам и, между прочим, прикажите подать завтрак.

Пикильо побежал исполнять приказания и когда после остался один, то вполне понял свое счастье, которое настигло его так неожиданно. Вдруг, вспомнив, что не один он должен пользоваться счастьем, он стремглав помчался в Фиговую улицу.

Дом еврея Соломона был самый грязный и отвратительный.

– Где живет семейство Аллиага?

– Здесь.

– На каком этаже?

– На чердаке.

Пикильо бросился наверх.

Часть третья

Глава I. На чердаке

Дойдя до половины лестницы, Пикильо вдруг услышал шум и крик, смешанный с бранью, происходившей на чердаке. Войдя наверх, он легко нашел дверь, отпертую настежь. В грязной каморке увидел троих мужчин, одетых в черные плащи, в шляпах и с длинными шпагами. По суровым и грубым физиономиям легко можно было узнать в них альгвазилов.

С ними спорила и бранилась известная уже нам старуха. Но тут она была страшнее, чем на улице. В углу этой жалкой комнаты, на койке, сидела другая женщина, едва прикрытая лохмотьями с распущенными и лежащими в беспорядке черными волосами. Эта женщина со слезами на глазах умоляла альгвазилов пощадить ее.

Вдруг шум прекратился. Старуха остановилась, и Пикильо вошел.

– Это что такое? – строго спросил он. – Как вы смеете обижать этих бедных женщин?

– Мы их вовсе не обижаем, а требуем долга хозяину дома. Они не платят, так мы по приказу коррехидора сеньора Педро Диаса хотим или взять имущество, или вести их в тюрьму.

– Проклятый жид насчитывает на нас! – вскричала с сердцем старуха. – За что он хочет с нас десять червонцев! У нас нет ничего… а что было, все продано, или ему же ростовщику заложено. Он хочет взять остальные две вещи, но мы их не продадим ни за что… дочь моя не отдаст их.

– Никогда! Я дала клятву! – вскричала в отчаянии другая женщина.

– Клятва ничего не значит, но наше дело служба. Отдайте все что есть или идите в тюрьму. А вы, сеньор кавалер, не извольте не в свое дело вмешиваться.

– Нет, я могу вмешаться, – возразил твердо Пикильо, – и если вы не оставите этих женщин в покое, то я доложу его превосходительству дону Хуану д’Агилару, вицерою Наваррскому. Я его секретарь.

Услышав это, альгвазилы почтительно поклонились и отступили.

– Но я не хочу, чтобы они были должны хозяину, – прибавил Пикильо, – вот вам десять червонцев на уплату, а одиннадцатый за труды.

Альгвазилы взяли деньги, еще с большим почтением поклонились секретарю и вышли из каморки. Старуха заперла дверь и подала Пикильо с поспешностью стул, единственный из целых в комнате. Он в эту минуту почувствовал важность своего назначения. Первый раз в жизни он стал покровителем других, тогда как сам до этого времени нуждался в покровительстве. И сделавшись не более получаса назад секретарем сильного и важного гражданина, он уже успел защитить несчастных, нашел то блаженство, какого другие во всю жизнь свою не отыскивают.

– Так как этот благороднейший кавалер желает нам покровительствовать, то ему нужно знать нашу жизнь. Расскажи, – сказала старуха, обращаясь к дочери, – расскажи, Гиральда, о нашем прежнем богатстве, славе и почестях… Расскажи все… ему нужно знать это…

Пикильо не мог понять, у кого он находится. Богатство и слава мешалась с грязью и нищетой. Одна из женщин, по-видимому, была когда-то прекрасна, но обстоятельства исказили ее вместе со старостью. Ее несчастье внушало тайное сострадание, но, напротив, другая, грязная и грубая, возбуждала невольное отвращение.

– Да, им нужно знать, кому они помогают! – сказала Гиральда, вздохнув и прикрыв грудь старым одеялом. – Отец мой, Абен Аллиага, был мавр. Он вместе с братьями нашими сражался за веру и вольность против Филиппа Второго, но в горах Альпухарраса был убит в тот самый день, когда дон Хуан Австрийский первый раз победил наших. В эту войну в горах я родилась…

– Да, да! – подхватила старуха. – И когда его убили, я бежала в Гранаду, а оттуда в Севилью. Здесь я воспитала дочь свою, как могла.

– Когда мне исполнилось пять лет, – продолжала дочь, – я с матерью просила милостыню. Целые дни были на улице, вечером возвращались домой, чтобы поужинать, а если ничего не было, то и так ложились.

«Это мне тоже известно!» – подумал Пикильо.

– Когда мне было девять лет, то нашли, что у меня есть голос…

– И какой голос! Просто чудо! – подхватила старуха. – А какая она была красавица? Все начали любоваться ею, несмотря на дурное платье. А голос! Мы обогатились им. Деньги градом на нас сыпались…

– Мы не стали просить милостыню, – говорила Гиральда. – Я начала петь на улицах, и пела недурно. Однажды в числе слушателей остановился сеньор Эстебан Андренио, капельмейстер большого театра. Он вообразил, что я могу быть певицей, и взял меня к себе, выучил музыке и танцам, я поступила на сцену…

– И как теперь вижу! – прервала старуха с восторгом. – Когда она явилась на сцене, я чуть не обмерла. Вот уж не могла бы ничего пропеть!

– К счастью, не ваш был дебют, – возразил Пикильо.

– Но, дочь моя… Если бы вы видели, какое было торжество!.. Мне представлялось, что театр разрушится от грома рукоплесканий.

– Да! да! – вскричала Гиральда. – Я была очарована! И как бедной девушке не лишиться ума от таких похвал, от такой лести?

– В тот же вечер, – продолжала старуха с гордостью, – все герцоги, графы и знатные лица, даже сам директор, приходили в мою ложу и осыпали поздравлениями, все были бы у моих ног, если бы я того захотела! С этого дня она стала получать огромное жалованье: мы завели большую квартиру, богатую мебель, экипажи…

– Да, – перебила Гиральда, – все было хорошо, но Эстебан Андренио начал требовать награды за свою доброту и попечение. Я, конечно, была благодарна ему, но не могла принять его предложения…

– И глупо сделала, нечего говорить! – заметила старуха. – Андренио мог быть полезным для тебя, но ты не захотела, и он сделался твоим врагом. Да, вот что значит молодость!.. Что делать, сеньор, ей было пятнадцать лет.

Пикильо посмотрел на старуху с изумлением, он не мог понять, о чем шел разговор. Он, привыкший к чистым чувствам, удивлялся этой картине нравов и обычаев и желал узнать, правда ли это.

Но сеньора Уррака (так звали старуху) не ошибалась, эти слова произвели на чувства Пикильо странное впечатление, и он слушал с вниманием.

– Это можно было бы поправить, – продолжала мать, – но она сделала ужаснейшую глупость… Представьте: она влюбилась, и влюбилась очень сильно… Ох, как горька была мне эта любовь! Я день и ночь проливала слезы… Я видела гибель Гиральды…

– Но что ж вы не спасли ее? – спросил Пикильо.

– Нет, я хотела спасти дочь! Я ей говорила: смотри Гиральда, счастье твое будет зависеть от первого избранного тобой любовника. В этом заключается вся твоя будущность… И что ж! Кого она избрала!..

– Я любила его! – вскричала Гиральда, и глаза ее заблистали, а на щеках появился румянец. – Да я любила его так, как только может любить девушка первый раз в жизни. Он был одной со мною крови…

– Да, – перебила старуха, – он был тоже мавр, богат, но что же из этого, когда мы не пользовались его подарками!

– Я приняла только его гитару, на которой играла любимые его песни, и зеркало, в котором он видел меня прелестной.

– И что же! – продолжала старуха. – Он хотел, непременно, чтобы Гиральда сошла со сцены!..

– Может быть, – печально произнесла Гиральда, – я должна была его послушаться, но мне не хотелось оставить сцену, лишиться своего успеха и наслаждений, мне хотелось постоянно слышать крики восторгов и удивлений, гром рукоплесканий, быть предметом всеобщего одобрения…

Слова эти сделали Гиральду прекрасной. Голос ее становился звучнее, по мере ее разговоров, движения рук были величественны, глаза искрились каким-то особым вдохновением.

Но вдруг она перестала говорить. Взглянула на грязные стены своего жилища, на свое ветхое рубище и не могла вынести противоположности воспоминаний с настоящей действительностью. Она зарыдала.

Глава II. Нечаянное открытие

Слезы дочери заставили и старуху расплакаться. Вообще матери какую-то особенную имеют склонность к чувствительности.

– Да, не могли мы удержать своего счастья! – говорила она всхлипывая. – А кто виной? Если бы слушалась ты моих советов, так не были бы в таком положении…

– Как вам не стыдно, матушка? – вскричала Гиральда. – Я вовсе не жалею о богатстве, я только жалею о моей молодости, о моем таланте, они погибли безвозвратно… Если бы можно было возвратится к прежнему, то я бы иначе употребила свою молодость. Не тратила бы времени на закулисные интриги и сплетни…

– Как! И ты не стала бы защищаться, когда на тебя нападут! – вскричала Уррака. – Да тебя загрызли бы, если бы не я… Представьте, сеньор! Пока Гиральда мечтала о своем мавре, в Севилью приехала новая дебютантка, маленькая Ласарилья. Вы слышали, сеньор?

– Нет, не слыхал, – с важностью ответил Пикильо.

– Дрянь! Просто дрянь! – вскричала старуха с жаром. – Только и есть что смазливенькое личико, а таланту ни капли! И вот кому Эстебан Андренио вздумал составить репутацию. Он мстил за отказ. Хотели давать новую пьесу. Роль была такая, что могла упрочить навсегда и славу и состояние, и ее хотела играть Ласарилья, и играла бы непременно если бы мы не приняли мер… Один молодой человек, главный директор театра…

– О, – вскричала Гиральда, сжав руки, – я всю жизнь буду упрекать себя за это!

– Напрасно! – произнесла старуха. – Против нас вели интригу, а мы оборонялись…

– Довольно! – вскричала отчаянно Гиральда, видимо страдая от этого разговора. – Зачем объяснять это? Довольно того, что я провела пять лет в чаду упоения, и все улыбалось мне до тех пор, пока я не заметила, что я честолюбива… Я не виню вас, матушка! – сказала она, обращаясь к старухе, готовой уже заплакать.

И Гиральда остановилась и обратила глаза к небу.

– Что с вами? – спросил Пикильо, заметя, что губы ее побледнели.

– Не печалься, Гиральда! – произнесла старуха. – Ты не виновата, и Бог простит тебя за доброту ко мне. Ты никогда не покидала меня, старуху.

– А мое дитя! – вскричала отчаянно Гиральда. – Какой я дам Богу ответ за него? Какой вы дадите в этом ответ? Ведь я вам поручила его?

– Ну, полно!.. Перестань! – перебила Уррака.

– Нет, я не могу молчать!.. Я дала обещание сказать все, – возразила Гиральда и, обращаясь к Пикильо продолжала: – Да, я из доброй, почтительной дочери стала недостойной матерью. Бог дал мне сына, и это было мое утешение. Правда, он не назывался моим сыном, но был со мной, в Севилье и Толедо… Я видела его всегда. Но через пять лет…

И Гиральда опять зарыдала.

– Я расскажу вам, сеньор! – подхватила Уррака. – Когда узнали о нашем успехе в провинции, нас вызвали в Мадрид – там один молодой человек, знатной фамилии, именно дон Альвар, влюбился в Гиральду и вздумал жениться. Хотя, несмотря на всю славу нашего таланта и красоты, мы отказывались от многих блестящих предложений, но очень были рады сватовству дона Альвара. Посудите, сеньор, о моем восторге: я воображала, что дочь свою пристрою самым лучшим образом!.. Мы бы соединились с княжеской фамилией… дочь моя была бы герцогиней, бабушкой принца Эболи!.. Я поклялась, что это будет. Дон Альвар непременно хотел исполнить свое желание и не слушал своих друзей и родных, которые его отговаривали. Но я боялась что он узнает о мальчике… что это не племянник, а сын Гиральды. И поэтому решилась взять мальчика… отвезла его в Мадрид и оставила на пороге одного монастыря…

– Вот! Вот наше преступление! – вскричала Гиральда.

– Мое преступление! Я виновата! – сказала старуха. – Но это было сделано для твоей пользы. Если бы свадьба состоялась, то мы вывели бы в люди нашего сына. Но, верно, не судьба быть тебе замужем за доном Альваром. Он, безумный, в то самое время, когда все было готово, приревновал к нам одного офицера, который вздумал приволокнуться. Вызвал его на дуэль, и был убит. Надежды все рушились… Дочь моя, будущая герцогиня, овдовела до замужества, и все величие Аллиагов погибло безвозвратно.

– Что же сделалось с мальчиком? – спросил Пикильо.

– С мальчиком? Он остался в монастыре. Я долгое время не говорила дочери, где он, но она все хотела его взять. Наконец через несколько лет я призналась, где он. Поехали в монастырь, но не нашли его там. Он ушел.

– Вот в этом самом я могу укорять вас, вы одни виноваты! – вскричала Гиральда. – Но все-таки я больше виновата, и Бог наказал меня. С того дня как я потеряла сына, все меня оставили: я обеднела, счастье мне изменило. Я утратила здоровье, талант и красоту, и мне осталось отчаяние, стыд и нищета. И Богу даже не смею молиться, боюсь. Не смею вспомнить об отце, потому что слышу его проклятия с того света!.. И вот с тех пор, столько лет, я странствую из города в город и нигде не могу найти приюта… Вот до чего мы дожили.

Все, что имели, продано… Я больна, и нам грозит смерть… смерть голодная, мучительная. Но у меня есть еще две вещи, которые я храню, как память о прежней моей счастливой жизни, я их не продам… умру, а возьму их с собою. Маменька, принесите, где вы их спрятали?

– Сейчас принесу. Они у соседки. Эти альгвазилы стали бы обыскивать и нашли бы их здесь.

Старуха вышла, и Пикильо почувствовал какую-то легкость. Вид этой женщины был для него тяжел и отгонял чувство сострадания, которое он желал оказать Гиральде.

Он подошел к больной, взял ее руку и сказал:

– Вам нужен покой. Не думайте о голодной смерти, вы заслуживаете сострадания, и я сделаю для вас все, что могу. Я замечаю, что ваше страдание происходит от сердца… вы жалеете о сыне…

– Да, страдание мое не что иное, как угрызение совести.

– Но, послушайте, я через вицероя могу узнать, где находится ваш сын.

Глаза несчастной женщины блеснули радостью. Она протянула к Пикильо руки и сейчас же с грустью произнесла:

– Нет, его невозможно найти.

– Я хотел спросить вас, давно ли это было?

– Давно! Много прошло времени… более тринадцати лет!

– В таком случае, конечно, трудно. Но скажите мне, где этот монастырь, в котором он был оставлен?

– Здесь! В этом городе!..

– Здесь, в Пампелуне? В котором же?

– В францисканском.

– В францисканском, где у всех белая одежда?

– Да.

– И тут при входе в монастырь… направо… есть еще большая вишня?

– Я не знаю… но отчего вы так спрашиваете?

Пикильо не отвечал на вопрос, но сказал громко про себя:

– Я уверен, что там была большая вишня!

– Может быть! Но что с вами? Вы бледны, сеньор!..

Молодой человек пошатнулся. Гиральда хотела поддержать его и с ужасом вскрикнула:

– Боже мой, как ваши руки холодны!

Глава III. Семейство

Пикильо не видел и не слышал, как вошла Уррака. В глазах его потемнело, в ушах звенело.

Придя несколько в себя, он увидел в руках Гиральды небольшое овальное зеркало на ножке и вздрогнул. Ему показалось, что он его когда-то видел.

Вдруг он вскрикнул, схватил зеркало, прижал край ножки и оттуда выскочил потаенный ящик. Пикильо задрожал и упал в изнеможении на край постели.

Женщины изумились и некоторое время смотрели на него молча. Наконец Уррака спросила:

– Как вы узнали о потаенном ящике?

– Как вы угадали? – прибавила Гиральда.

Но Пикильо не угадал, а вспомнил!.. Когда ему было четыре года, то он постоянно играл этим зеркалом и всякий раз находил в ящике конфеты.

– Вам дурно? Что с вами, сеньор? – спросила старуха, заметив его бледность.

Но Пикильо не мог дать ответа. Он вспомнил все прошедшее. Мечты о средствах, чтобы сделаться достойным Аихи, вдруг исчезли как сон, и он увидел себя еще дальше, чем воображал. Он нашел мать, нашел бабку!

В порыве отчаяния он хотел бежать и лишить себя жизни, бросить этих женщин, которые его покинули. Он уже встал и хотел идти, но взглянул на ту, в которой узнал мать, вспомнил ее слезы о сыне и остался.

– Вы жалеете о покинутом сыне? – сказал он, подойдя к ней.

– О, это единственное мое горе! Ах, как я желала бы возвратить его! И до тех пор не перестану плакать о нем.

– Я исполню ваше желание.

– Ах! Я бы желала его видеть хоть один раз и тогда бы умерла спокойно! – вскричала Гиральда. – Пусть он объявит мне смертный приговор, но я только хочу видеть его!

– Он придет!

– Вы его знаете?.. Он жив?

– Жив! И принесет вам не кару, а утешение. Он непременно придет.

– И не проклянет свою мать?

– Нет, он простил вас, маменька, – сказал Пикильо и с чувством подал руку.

Гиральда вскрикнула от страха, а Пикильо положил свою руку на голову преступницы и сказал:

– Дочь честного и храброго солдата Аллиаги, отец простил тебя, вспомни о нем и молись. Бог тебя простит!

– О, я теперь… буду молиться!

– А сын твой не будет знать прошедшее и предаст забвению то, что слышал чужой человек… Он будет только помнить, что ты… его мать.

Взволнованная Гиральда, вскочила с постели и упала к ногам сына.

– Сын мой!.. Сын!.. – только могла проговорить она от слез, обнимая его колени.

Пикильо поднял ее и посадил опять на постель, но она, не выпуская его рук, не могла насмотреться на него и повторяла:

– Сын мой!.. Он простил меня! Я видела его и умру спокойно.

– А меня?.. Простит ли он меня? – робко спросила Уррака, притаившись в отдалении.

– Простит, бабушка! – весело сказал Пикильо.

Беспечность и веселость старухи вмиг возвратились от восхищения красавцем-внучком. Гиральда не могла говорить. Она только любовалась сыном.

– Но кто мой отец, скажите мне, – спросил вдруг Пикильо.

Этот неожиданный вопрос так поразил обеих, что они смутились.

– Я хочу знать, кто он? Говорите, – повторил Пикильо твердым голосом. – Кто мой отец?

Гиральда от стыда не смела взглянуть на сына и, склонив голову, тихо сказала:

– Не знаю…

И она зарыдала, закрыв лицо руками.

– Я вам скажу правду! – вскричала Уррака. – Это было тогда, когда она любила мавра… чтобы выдержать интригу Ласарильи, она согласилась на предложение главного директора театров… Это он.

– Молчите! – перебила Гиральда. – Не заставляйте врать… Я виновата через вас, но наказание теперь наступило, и мать… мать должна открыть сыну свой позор… Успокойся, – продолжала она, обращаясь к Пикильо, – я чувствую, что не переживу этого удара!.. Я умру, и это должно быть для тебя благодеянием. Но если бы Бог помиловал меня… Нет, нет, я не хочу тебя обманывать! Я ничего не знаю!.. Проклинай меня, сын мой, проклинай!.. Я не могу сказать, кто отец твой… Только выслушай: тот, который не отвергнет тебя… у кого найдется сердце и дружба отца… спроси у того и верь ему… Матушка, дайте мне бумаги и чернил.

– Что ты хочешь делать?

– Давайте скорее!

И она схватила поданное перо и бумагу. В волнении, со слезами на глазах, она поспешно написала записку, свернула ее и, подавая Пикильо, сказала:

– Вот, сын мой! Возьми это, и Бог укажет тебе путь… Ты найдешь его в Мадриде. Спеши к нему, как можно скорее. Я хочу знать ответ… мне недолго быть здесь, в этом мире… я это чувствую… Вернись скорее!

– Непременно!.. Но я еще увижу вас. Я позабочусь, чтобы вы были спокойны во время моего отъезда.

– Ах! мне только нужен ты. Приди поцеловать меня…

– Приду!

И Пикильо вырвался из объятий матери. Он вышел на улицу пораженный тем, что видел и слышал. Он не понимал, сон ли это или действительность.

На улице он взглянул на адрес. Было написано:

«Его светлости, герцогу Уседе, в Мадриде».

Глава IV. Розыск

Во дворце вицероя, войдя в зал, где были Аиха и Кармен, Пикильо вздохнул свободнее. Ему показалось, что он переменился.

Все воспоминания и тягостные впечатления исчезли при виде этой живой и привлекательной картины. Кармен сидела между отцом и двоюродным братом и смотрела на молодого человека с выражением истинного удовольствия. Дон Хуан еще более был счастлив и говорил своему племяннику:

– Ну, не правду ли я говорил о твоей невесте, что она у меня первая красавица во всей Наварре?.. Что ты скажешь? Смотри же: я до этого времени берег ее для тебя. Теперь посоветуй герцогу Лерме поскорее кончить войну с Нидерландами, чтобы тебе туда не ездить, и поторопись справить свадьбу, а не то наши памнелунские женихи отобьют ее у тебя!

Фернандо с откровенностью отвечал на восхищения старика и на нежные взгляды кузины, но заинтересованный наблюдатель мог бы заметить, что молодой жених хотя и разговаривал с Кармен, но взоры его довольно часто обращались к тому окну, у которого сидела Аиха и вышивала на пяльцах.

В это время вошел в зал Пикильо.

– А, господин секретарь! – вскричала, улыбаясь, Аиха. – Как скоро это звание успело придать ему особенную важность! Даже узнать нельзя!

Но потом чувство дружбы сказало ей, что важность Пикильо происходит не от звания, а от печали, гнетущей его сердце. Взгляд ее спросил: «Что с тобой?»

Пикильо поклонился вицерою и сказал:

– Монсеньор, вы, может быть, найдете, что я неблагодарный, но простите, так как я не могу поступить иначе: я хочу просить у вас дозволения на неделю отпуска, прежде чем вступлю на свое новое место. Мне необходимо быть в Мадриде.

– Вы едете в Мадрид, Пикильо? – вскричали девушки с удивлением.

– Зачем тебе нужно там быть? – спросил д’Агилар.

– По одному весьма важному для меня делу, о котором позвольте умолчать. Но я умоляю вас, сеньор, отпустите меня на одну неделю.

– Если хочешь, хоть на две. Когда ты едешь?

– Чем скорее, тем лучше.

– Не хотите ли отправиться со мной? В карете будет место секретарю моего дядюшки, – сказал Фернандо.

Пикильо с радостью и смущением поблагодарил молодого человека.

– Пожалуйста, не благодарите! – возразил Фернандо с простодушием. – Вы свой человек в доме дядюшки и почти принадлежите к его семейству. Нам приятно будет побеседовать дорогой о дядюшке, о кузине и обо всем, что я люблю. Надеюсь, что не соскучимся.

Дон Хуан пожал Фернандо руку в знак благодарности. Кармен поблагодарила приятной улыбкой.

– Но, – продолжал д’Альбайда, – в двенадцать часов мы едем, а потому вам остается не более часа на приготовление. Поспешите.

– Буду готов, – отвечал с поклоном Пикильо.

Д’Агилар вышел, а с ним вместе дочь и племянник.

Аиха, оставшись одна с Пикильо, еще не открывала рта, но взор ее давно уже спрашивал, что это значит? Пикильо поспешил ответить.

– Не спрашивайте меня, сеньора! Это единственная тайна, которую я сохраняю от вас. Если мое предприятие будете успешно, тогда вы все узнаете; в противном случае позвольте мне умолчать… Я самолюбив. Верьте только, что я никогда не забуду ваших советов и… что бы ни случилось… останусь навсегда достойным вашей дружбы.

– Я не настаиваю узнать вашу тайну, – сказала Аиха, – но это путешествие… Нет ли какой для вас опасности?

– С доном Фернандо?.. Никакой!

– Дон Фернандо не всегда будет с вами. Если бы я знала, с кем вы будете иметь дело… если бы я могла дать вам совет…

Пикильо, показав на адрес записки, написанной Гиральдой, спросил:

– Вы знаете это имя?

– Как! – воскликнула с улыбкой Аиха. – Вы, Пикильо, вы уже имеете дела с герцогом Уседой… с сыном первого министра?

– Неужели? – удивился Пикильо. – Это сын первого министра? Он был когда-нибудь главным директором театра?

– Он и теперь на этом месте.

– И этот герцог Уседа – сын первого министра? – вскричал Пикильо с чувством радости и надежды.

– Да это известно всем, кроме вас, может быть.

– А который год герцогу Уседе?

– Я думаю, лет под сорок.

– А первому министру?

– Шестьдесят пять.

«Так… – думал Пикильо. – Так, стало быть, я внук герцога Лермы, первого министра!..»

Эта мысль так сильно поразила его, что он изменился в лице. Но надо отдать справедливость бедному Пикильо: душа его в эту минуту была чужда тщеславия: он думал только об одной Аихе.

– Так вы отправляетесь ко двору? – спросила она.

– Если удастся… может быть.

– О вашей тайне я не спрашиваю, а только хочу сказать вам, кому нужно явиться ко двору, тот должен показаться прилично. На это пригодятся вам двести червонцев, которые д’Агилар поручил мне передать вам… Возьмите! – И она подала ему собственной работы вышитый кошелек с золотом.

– Сеньора, я не могу выразить ему благодарности!.. Будьте добры и поблагодарите за меня!

– Хорошо, я это исполню, но вам нужно купить необходимое для дороги. Не забудьте, вы едете с Фернандо д’Альбайдой, одним из первых баронов Валенсии… Как вы его находите?

– Он премилый, прелюбезный человек!

– Я его мало знаю… Но в дороге вы будете с ним близки; для пользы нашей Кармен постарайтесь изучить его, опишите нам, что вы думаете…

– Вы позволите мне писать к вам?

– Я уж просила вас, кажется!

– Так вы и в разлуке не покидаете ваших друзей?

– В отсутствии меньше чем когда-нибудь!

И она подала ему руку.

Пикильо прижал ее к губам в восторге от надежды и любви, потом побежал приготовляться к дороге.

Прежде всего он отправился в одну из ближайших улиц, где недавно приметил порожнюю квартиру, в дом почтенной вдовы какого-то капитана. Квартира это была во втором этаже и состояла из трех сухих и светлых комнат. Пикильо нанял ее от имени сеньоры Гиральды Аллиаги и заплатил вперед. Потом побежал в дом жида Соломона.

– Матушка, – произнес он, входя в грязное жилище, – я еду исполнить ваше поручение, но вам нельзя здесь оставаться. Пойдемте, я нанял для вас квартиру, удобную и лучше этой.

Они пошли. Бедная мать была счастлива и гордилась тем, что опиралась на руку сына.

– Вот вы у себя дома, – сказал он, введя ее в прекрасную квартиру, где уже топился камин.

Гиральда, осмотревшись кругом и при виде всех удобств и роскоши, которых давно лишилась, обрадовалась, но скоро лицо ее опять омрачилось.

– Мы его выбросили на улицу, – прошептала она, – а он дает нам приют! Оставили на холоде под открытым небом, а он развел для нас этот отрадный огонь!.. Прости, прости, сын мой!

И она упала на колени.

– Полноте, матушка! Зачем вы думаете о прошедшем? Будем лучше думать о настоящем, и какова бы ни была вперед наша судьба, мы разделим ее. Вот теперь все мое богатство состоит из двухсот червонцев. Половина – ваша!

И несмотря ни на какие возражения Гиральды, он положил сто червонцев на стол, поцеловал мать и побежал.

По возвращении Пикильо домой, карета уже стояла у крыльца. Распрощались и поехали.

Нельзя было не любить Фернандо д’Альбайду. Знакомство заводилось с ним в несколько минут, а познакомившись, все восхищались его откровенным, добрым и веселым нравом. При огромном богатстве и знатности он не был ни надменен, ни тщеславен. Он не опускался до стоявших ниже его, а напротив, старался поднимать каждого до себя.

В начале пути Пикильо только скромно отвечал на все вопросы Фернандо, но вскоре понял, что почтение и скромность не мешает человеку быть любезным и разговорчивым, в особенности когда знаешь, о чем вести разговоры, а Пикильо знал немало, так что через час времени Фернандо, восхищенный его беседой, вскричал:

– Скажите, пожалуйста, правда ли говорят, что вы никуда не выходили из дому моего дяди д’Агилара?.. Мы люди военные, к сожалению немного знаем, а так как знатные бароны – то и того меньше! Дядя мой д’Агилар, отличный генерал, но далеко не ученый. Где же вы набрались такой учености?

Пикильо улыбнулся и скромно со всей откровенностью рассказал, каким пришел в дом д’Агилара и каким сделался теперь, благодаря попечениям и покровительству двух подруг. Фернандо слушал все подробности с наслаждением, и это очень понятно, был превосходный случай поговорить о Кармен и, между прочим, об Аихе.

Пикильо, благодаря судьбу, что попал на этот близкий для него предмет, не уставал рассказывать, а Фернандо не уставал слушать. День пролетел быстро, и разговор прекратился далеко за полночь. В горах, где экипаж медленно подвигался вперед, путешественники, покачиваясь, заснули под песню погонщика. На заре выбрались на ровную дорогу, и погонщик поехал скорее.

В это время Пикильо видел страшный сон, и в испуге проснулся, холодная дрожь пробежала по его телу, и он онемел от ужаса.

Впереди, на дороге, стояло страшное чудовище, черное, костлявое, и постепенно приближалось к нему, простирая свои длинные руки. Это был старый дуб, обгоревший до половины и сверху засохший. Пикильо смотрел на это чудовище и задыхался от страха. Дерево подходило все ближе и ближе, и вместе с ним, казалось, подходил бандит Карало, с прицеленной винтовкой, и неистовый капитан Бальсейро. Пикильо ждал смерти, и это была ужасная минута.

Экипаж быстро проехал мимо обгорелого дуба, и погонщик запел снова. Тут Пикильо опомнился, отер выступивший на лбу холодный пот и с усердием помолился Богу.

Утром он роптал на свою судьбу, когда узнал свое происхождение и нашел своих родных, он хотел лишить себя жизни. Но с этой минуты стал снова сравнивать минувшее с настоящим, вспомнил, чем мог быть и чем стал, и нашел, что может только благодарить и благословлять Провидение.

Решаясь отыскать герцога Уседу, собственно для того, чтобы исполнить волю матери, он наконец обольстился надеждой найти такого отца, который своим знатным происхождением может составить ему довольно почетное звание. А потом он сам может идти дальше и наконец сделаться достойным Аихи. И Пикильо, предавшись сладким мечтам, начал строить воздушные замки.

На третий день утром они были в Мадриде. Дорогой уже было решено, что Пикильо остановится в доме Фернандо.

Как только приехали, Фернардо стал собираться к герцогу Лерме, для исполнения поручения маркиза Спинолы.

– Еще одно слово! – сказал он, прощаясь с Пикильо. – Моя кузина, сеньора Аиха, и даже сам дядюшка называют вас Пикильо. Это имя дружеское, которым и я, конечно, имею право называть вас; но для других, кто будет слышать нас, я желал бы знать вашу фамилию.

Пикильо никогда не думал, что ему зададут когда-либо подобный вопрос; но отвечать нужно. Он не мог еще говорить об Уседе; но будучи уверен, что знал свою мать, вспомнил об ее отце, честном и храбром мавре, и ответил:

– Аллиага.

– Ну так до свидания, сеньор Пикильо Аллиага, – сказал Фернандо, подавая ему руку. – В любое время и везде можете положиться на мою дружбу.

И Фернандо поехал к министру. Пикильо пошел отыскивать герцога Уседу. Дом нашел скоро, но трудно было найти хозяина.

Глава V. Дом Уседы в Мадриде

Пикильо обратился скромно и учтиво с вопросом к швейцару, но тот сухо ответил:

– Его светлости нет дома.

Через час Пикильо увидел, как блестящий экипаж с герцогскими гербами въехал во двор, пошел опять, и гордый швейцар дал тот же ответ.

– Но я сейчас видел, как герцог приехал.

– Все равно. Его светлость не изволят принимать.

– Когда же он будет принимать?

– Завтра.

Пикильо пришел на другой день. Тот же ответ. На следующий день то же: или дома нет, или не принимает. Бедный молодой человек приходил в отчаяние, но, вспомнив советы Аихи, решился терпением одолеть препятствие.

– Буду ходить до тех пор, пока не застану герцога, – сказал Пикильо сам себе.

Бродя от безделья по улицам и заглядывая в разные лавки, он увидел на одной из вывесок: «Андреа Касолета, придворный Его Католического Величества парфюмер».

На эту вывеску нельзя было не обратить внимания; благоухание духов и помады разносились из-под нее на три улицы. Имя показалось знакомым, но Пикильо никак не мог припомнить, где встречал его.

Вдруг в нескольких шагах в переулке за углом он встретил другую вывеску: «Цирюльник Абен-Абу, Гонгарельо».

Пикильо вспомнил и обрадовался, что увидит старинного знакомого и особенно его племянницу Хуаниту, с которой ему было бы очень приятно повидаться. Но лавка была заперта, несмотря на будний день. Пикильо подошел к ней ближе и разглядел, что лавка, должно быть, давно заперта, потому что пауки успели по всем углам разложить свои ткани и даже замок заржавел.

Пикильо обратился к соседнему зеленщику и спросил, где живет Гонгарельо.

– Не знаю, – отвечал зеленщик.

– Ведь он был ваш сосед.

– Был да выехал.

– Когда?

– Да года три.

– Куда же он переехал?

Зеленщик сомнительно посмотрел на Пикильо и произнес:

– Не знаю.

– Но отчего лавка его пуста?

– Оттого, что есть люди, которые приносят несчастье дому, где поселяются.

– Как так?

– Не знаю! Я совсем почти не знаю этого Гонгарельо… Не угодно ли вам зелени?.. Или плодов? У меня есть хорошие апельсины.

Больше ничего не мог узнать Пикильо от зеленщика, но вдруг он вспомнил слова Гонгарельо, что тот хотел ехать в Мадрид и поселиться там под покровительством своего родственника Андреа Касолета, придворного парфюмера.

Через минуту Пикильо уж находился в лавке Касолета.

Низенький старичок, с круглыми глазами и острым носом, предлагал ему духи, помаду, мыло и беспрерывно говорил:

– Что прикажете, сеньор кавалер?

– Мне хотелось бы узнать что-нибудь о вашем родственнике Гонгарельо.

– О моем родственнике!.. Гонгарельо!.. – вскричал старик, уронив кипу перчаток. – Какой он мне родственник?.. Он родственник моей жены, и то дальний!

– Мне все равно, вы его знаете. Я его друг.

– Друг?.. В самом деле?

– Клянусь вам! Мое имя Пикильо. Я тот самый, который спас его и его племянницу Хуаниту от бандитов в Сиерра-Оке.

– А!.. Об этом он часто рассказывал мне и моей жене! – сказал старик успокаиваясь. – Так это вы, сеньор кавалер, друг и спаситель Гонгарельо! Извините меня! Я ведь принял вас за альгвазила.

– Ничего, помилуйте. Но скажите же мне…

– Потише, потише, сеньор кавалер!.. Не говорите громко! Я очень любил Гонгарельо: славный был человек, но… не могу вам рассказать…

– Я вам расскажу, – произнесла сеньора Касолета, толстая супруга придворного парфюмера.

– Смотри, жена, чтоб не нажить беды, – возразил муж.

– Не бойся. Никто не узнает. Да, сеньор кавалер: Гонгарельо – мой двоюродный брат. Я тоже мавританка…

– Крещеная, сеньор! – перебил муж. – Это все равно, что христианка.

– Это меня не касается, – произнес Пикильо.

– Но меня касается! – вскричал супруг. – Для меня это очень важно по той причине, что я придворный Его Католического Величества парфюмер и поставщик духов и помады для первого министра, светлейшего герцога де Лермы, и даже Великого инквизитора! Без этого… я не боялся бы… могу потерять место! Я даже стал бы просить за Гонгарельо, я его люблю. Он такой добрый!

– Что же с ним случилось?

– Ничего неизвестно! – сказала сеньора Касолета. – Дела его шли чудесно, потому что его все любили и он был мастер своего дела. Он стал наживать состояние, так что его племянница Хуанита, могла бы составить хорошую партию. Только вдруг в одно утро… соседи видели, что в цирюльню зашел какой-то господин, черный такой, страшный; кто говорит, что с длинной бородой, а кто, что он просто не бритый. Что он делал с цирюльником, о чем говорил с Гонгарельо, никому неизвестно. Только с этого дня Гонгарельо и племянница его пропали без вести и не было никакого слуха о них.

– Никогда! – таинственно произнес придворный парфюмер.

– В нашем квартале, – продолжала жена, – поговаривали, что в лавку заходил или служитель инквизиции, или переодетый альгвазил.

– Вот почему и страшно! – прибавил Касолета.

– Да разные слухи! Кто говорит, что будто это нечистый приходил, а кто говорит, что сам Великий инквизитор.

– Так Гонгарельо и пропал?

– Так и пропал! Даже никто не смеет и спрашивать о нем.

Пикильо вздохнул. Ему стало жаль бедного цирюльника, а еще больше первой своей благодетельницы, Хуаниты.

Еще несколько дней Пикильо старался попасть к герцогу, но напрасно. Наконец он вышел из терпения и решился во что бы то ни стало увидеть его, и, подойдя с этим намерением к дому, он уже не смиренно, а строго спросил швейцара:

– Дома его светлость?

– Вчера изволили уехать.

– Как вчера?.. Куда?

– В Валладолид. Там теперь весь двор.

Пикильо чуть не упал с испуга. Целую неделю он уже был в Мадриде и вот чего добился! Прежде он не говорил дону Фернандо о своем деле, а теперь готов был посоветоваться с ним, но Фернардо уже не было. Он тоже куда-то уехал.

Пикильо зашел в лавку придворного парфюмера, чтобы разделить с ним свое горе.

– Поезжайте в Валладолид, – сказала ему добрая сеньора Касолета, к которой Пикильо уж несколько раз заходил побеседовать о Гонгарельо.

– Еще сорок миль проехать!

– Что ж делать? Двор не скоро возвратится.

– Я бы поехал с охотой, но не надеюсь на успех. Там, верно, встречу те же препятствия, что здесь. Как я могу добраться до герцога при дворе, когда не мог ни разу увидеть в его доме? Но мне непременно нужно видеть его.

– Постойте, есть средство! – сказала, подумав, сеньора Касолета.

– Какое? Скажите!

– Мы поставляем герцогу Уседе и многим другим придворным лицам духи и разные косметические товары. Вот и вчера получили от герцога заказ. Он велит доставить ему в Валладолид разных вещей для туалета. Это постоянно отдается ему прямо в руки, и потому, без сомнения, что посланный от нас с этим ящичком будет непременно допущен прямо в кабинет герцога… Вы меня поняли?

– А, – произнес протяжно Пикильо; ему не хотелось явиться таким образом в первый раз к своему светлейшему родителю, – нет ли у вас других средств, сеньора Касолета?

– Нет! Других я не знаю. Но могу вас уверить, что с этим ящичком вы непременно скоро дойдете до его светлости, по главной причине: тут есть одна баночка, которую он не показывает никому на свете.

– Какая же?

– У его светлости прекрасные черные волосы, – отвечала шепотом сеньора Касолета, – но только они не постоянно бывают одного цвета. Только мы одни знаем тайну, поэтому нашего посланца герцог принимает всегда в своем кабинете и без свидетелей. Если угодно ехать, я вам дам этот ящичек.

Пикильо долго не мог решиться, находя непозволительным проникать в тайны своего отца, но дойти до знатного и могущественного вельможи не было другого средства. Он подумал, что отец, узнав тайну его посещения, вероятно, простит эту хитрость, и решился.

– Благодарю вас, сеньора, – сказал он. – Дайте мне вашу посылку. И если я буду иметь успех в моем предприятии, то, уверяю вас, что никогда ваша услуга не изгладится из моей памяти, даже надеюсь, что сам герцог Уседа будет вам благодарен.

Получив от сеньоры Касолеты драгоценный ящик и снабженный нужными инструкциями, Пикильо в тот же день отправился в Валладолиде.

Глава VI. Двор в Валладолиде

В роскошном кабинете, перед столом, заваленным книгами и бумагами, в удобном мягком кресле сидел важный барин и чистил ногти. Это был герцог Уседа. Отворив дверь, слуга доложил:

– Герцог Медина-Чели желает видеть вашу светлость.

– Скажи, что мне очень приятно было бы видеть герцога, если бы знал раньше о его посещении. Но теперь не могу принять… Я занят.

– В приемной много просителей, которым вы приказали явиться.

– Скажи, что не могу, – занят!

Лакей ушел. Герцог снова принялся за свое занятие.

Через несколько минут он встал, прошелся по кабинету и остановился перед зеркалом; осмотрел зубы и волосы. Зубы были прекрасны; но волосы казались не очень черными, около корней они начали рыжеть.

Он опять прошелся несколько раз, но с каким-то нетерпением. Наконец схватил шнур колокольчика и так сильно дернул, что чуть не оборвал. В приемной комнате просители, терпеливо ожидавшие после отказа нового свидания, вздрогнули и тихо друг другу заметили:

– Верно, важное дело совершается! Лакей пробежал.

– Я не понимаю, – сказал герцог, – отчего до сих пор нет ответа из Мадрида?.. Есть посылка от Касолеты?

– Никак нет, ваша светлость.

– Как только приедет, сию минуту доложи мне, слышишь!

– Слушаю, ваша светлость.

Лакей вышел. Герцог еще несколько минут полюбовался на свой стройный стан и на прочие ценные красоты своей особы, потом, как будто упрекая себя за потерянное время, быстро подошел к столу, сел в кресло, раздвинул бумаги и начал чинить перья.

Но легкий стук в потаенную дверь, скрытую драпировкой у камина, помешал герцогу заниматься таким важным делом. Он вскочил с досадой, отворил дверь и с приветливой улыбкой вскричал:

– Графиня д’Альтамира!

Графиня д’Альтамира была женщина не очень молодая, но все-таки прекрасная. Она дала клятву быть прекрасной, пока будет возможно. Это частью было в ее власти. Как время ни старалось, но не могло почти устоять против искусного и неутомимого сопротивления графини.

Читатели, вероятно, помнят эту даму с тех пор, как видели ее в Валенсии, в дворцовом саду и при королеве Маргарите, при которой она тогда же вступила в должность гувернантки будущих инфантов. Эта самая графиня была сестрой дона Хуана д’Агилара.

Дон Хуан имел двух сестер помоложе себя, и старшая из них, Изабелла д’Агилар, добрая и кроткая девушка, была замужем за Алонсо д’Альбайдой, одним из первых баронов Валенсии. От этого брака родился Фернандо д’Альбайда, и в молодых летах лишился обоих родителей.

Вторая сестра д’Агилара, Флоринда, редкая красавица, но страшно гордая и надменная эгоистка, вышла за графа д’Альтамира, первого конюшего при Филиппе Втором. Что она была умнее своего мужа, это еще не редкость и даже неудивительно, но у нее было неизмеримое честолюбие, страшная дерзость и особенная страсть к интригам. Она не могла жить без занятия, а в интриге для нее заключались и деятельность и жизнь.

Филипп Второй не жаловал такого рода деятельность своих придворных. Во время его царствования молодая и неопытная графиня раза два или три запутывала своего мужа в предприятиях, которые едва не погубили его. Но, к счастью графа, водянка в груди вовремя спасла его от новых рисков попасть в опалу.

Графиня, оставшись одна, продолжала вести интриги на свой собственный счет, но уже по опытности особенно ловко и осторожно.

Мы уже видели, что Филипп Второй боялся найти в своем наследнике слишком много ума, и потому принятые им меры для ограждения сына от такой напасти увенчались полным успехом.

Но невозможно было оставить инфанта в уединении, и потому Филипп Второй решился оставить при нем его бывшую гувернантку маркизу де Вальо, одного камергера, Мюриеля и Ройяса-Сандоваля, который впоследствии стал герцогом.

Графиня д’Альтамира, не находя прочности в настоящем, решилась приготовить себе будущее, привязалась всем сердцем к маркизе де Вальо и таким образом почти причислялась ко двору инфанта. Обязанность двора состояла в том, чтобы придумывать забавы для наследника престола всех Испаний и Индий.

В то время в уме графини д’Альтамиры родилась мысль управлять Филиппом Третьим, в качестве фаворитки, точно так же, как впоследствии управлял им Лерма в качестве фаворита; но была ли возможность приступить к выполнению подобного проекта при зорком и дальновидном Филиппе Втором, при Сандовале, который мог бы донести на нее, с таким робким и покорным принцем, который не смел бы даже влюбиться без согласия родителя?

Наконец графиня решилась пожертвовать собой и служить интересам Сандоваля, вместо того чтобы перечить им. Это было почетнее, но иначе нельзя было поступить. И все четверо: маркиза де Вальо, графиня д’Альтамира, Мюриель и Сандоваль – начали дружно с усердием приобретать благосклонность инфанта для того, чтобы пользоваться его силой во время его правления.

Но между тем они в то время чувствовали себя слишком слабыми для такого предприятия. Им нужна была опора и помощь. Но на кого надеяться? Духовник был доминиканец, однако ни он, ни инквизиция не имели особенного влияния на Филиппа Второго.

Только иезуит Жером Флорентин, ненавидя инквизицию и доминиканцев, тайно предложил Сандовалю помощь своего ордена. Этот даровитый проповедник имел надежду по смерти Филиппа Второго управлять совестью короля Испанского и достигнуть предмета своих пламенных желаний.

Сандоваль дал обещание, что духовника Филиппу Третьему изберут из ордена иезуитов, а орден доставлял Сандовалю под расписки суммы, необходимые на расходы инфанта. Король не давал денег.

Когда же после смерти Филиппа Второго на престол вступил Филипп Третий, Сандоваль, граф де Лерма, был изумлен: молодой король с первых дней своего правления сдал ему на руки всю власть, и все окружающие преклонились перед могуществом министра. Даже инквизиция приняла его власть, и потому брат Лермы был сделан Великим инквизитором.

Отец Жером напомнил Лерме обещание сделать его королевским духовником, но Великий инквизитор и Антиохийский патриарх Рибейра, отъявленные враги братства Лойолы, не изъявили своего согласия и требовали духовника из доминиканцев.

Лерма не имел столько сил и искусства, чтобы твердой рукой удержать равновесие двух таких важных партий, которые бы действовали в его пользу. На это нужен был кардинал Ришелье, но его тогда не было на сцене. Лерма, как и вообще все люди слабого характера, принял среднюю меру. Не имея права удовлетворить ни ту, ни другую партию, он возбудил неудовольствие обеих, выбрав королю духовника из францисканцев, именно Гаспара де Кордову, который был хорош тем, что казался совершенно не способным искать политического влияния.

Маркиза де Вальо и Мюриель оказались министру уже лишними, и он перестал думать о них, но графиня д’Альтамира не позволяла забыть себя. Для успокоения честолюбия женщины Лерма определил ее статс-дамой, а потом дал место гувернантки будущих инфантов; но графиня этим не удовольствовалась.

Она хотела власти, требовала своей доли в правлении, и, наконец, притязания ее возросли до того, что Лерма сообразил так: «Нельзя нам обойтись без ссоры, так лучше же поссориться сейчас. Этой ссорой я оберегу все то, что со временем должен буду уступить ей».

С этого дня кабинет министра уже не отворялся для графини д’Альтамиры и все ее бывшие друзья сделались смертельными врагами.

Графиня, задыхаясь от ярости, дала клятву в душе отомстить, свергнуть неблагодарного, которому она сама помогала, и эта месть стала единственной целью ее жизни. Она готова была вести интриги. Как же было не интриговать в таком великом и справедливом деле?

Полная этим чувством, она сначала обратилась к королеве, в которой заметила неблаговоление к временщику, но Маргарита приняла ее услужливые предложения с достоинством, холодно и даже с презрением, непостижимым для графини, и они стали навсегда отдалены друг от друга.

Маргарита помнила разговор, который она подслушала в дворцовом саду, накануне свой свадьбы, и хотя она верила в дружбу, но не могла никогда довериться графине д’Альтамире.

Тогда графиня вернулась к своим прежним друзьям, к иезуитам, которые были взбешены обманом министра. Они соединили свою жажду мести, свои средства и ум. У Жерома и графини ума было довольно, но они приняли еще человека, у которого его было, по крайней мере, столько же, сколько у обоих вместе.

Это был духовник графини, бедный неизвестный монах, Антонио Эскобар-и-Мендоза, который впоследствии прославился своими сочинениями.

Ему было в то время лет тридцать. Пятнадцати лет он поступил в орден иезуитов, и первым его сочинением была латинская поэма в честь святого Игнатия Лойолы, основателя братства иезуитов.

Благодаря воспитанию отца Жерома Эскобар скоро отличился в качестве проповедника. Он был так красноречив, что часто в один день он два раза всходил на кафедру и рассуждал об одном и том же предмете за и против, с одинаковым убеждением. Славу своего ордена он любил так же сильно, как Рибейра был привязан к своему.

Эскобар сжег бы половину Испании в честь святого Доминика.

Но как сломить герцога Лерму, могущественного любимца, более сильного, чем сам король, защищенного и огражденного инквизицией и слабостью Филиппа Третьего?

Нелегко было подвести подкоп под Лерму, но мстительная графиня д’Альтамира нашла слабое место, и дело могло бы показаться несбыточным, если бы не было истории, достоверно подтверждающей это несомненное обстоятельство. У графини было орудие, и это орудие – родной сын герцога Лермы, герцог Уседа.

Уседа, конечно, никогда не имел мысли свергнуть своего отца, а надеялся по смерти его занять место любимца, но графиня д’Альтамира убедила его, что он мало-помалу усвоил себе ее идеи.

Уседа был человек не злой, но дурак, и дурак самый привлекательный, самый блестящий, который когда-либо расцветал при дворе; но дурак при хороших руководителях может далеко пойти, а как, это в точности еще не известно. Он был в хороших руках, и на него-то партия возложила свои надежды.

Как добрый родитель, герцог Лерма для того и воспитывал и выводил своего сына в люди, чтобы оставить ему место первого министра, но Уседа, по ограниченности способностей, а более по лености не мог участвовать в делах отца, хотя нередко отец принуждал его к этому.

Графиня д’Альтамира достаточно настроила его и успела объяснить, что отец и дядя не желают допускать его к участию в делах правительства. И это так удачно было рассчитано, что самолюбивый глупец до крайности оскорбился. После этого мало-помалу партия мстителей очень легко привела его к такому заключению: что для блага и спокойствия Испании герцог Лерма должен оставить свое место.

Глава VII. Таинственный ящик

В таком положении были дела, когда графиня д’Альтамира нечаянным приходом помешала герцогу Уседе уединиться в кабинете.

– Вы, графиня! – вскричал Уседа с восхищением. – Так рано!

– Я уезжаю… по семейным делам.

– Вы уезжаете?.. И я останусь один здесь, в Валладолиде!.. Но я умру со скуки!

– Для чего же вы приехали?

– Я приехал для вас, графиня… Как же оставаться в Мадриде, когда весь двор здесь? Подумают, что я нигде не нужен.

– Так вас не просили приехать?

– Нет.

– А! Значит, придворная газета говорила правду.

– Потому, что я так приказал.

– Ну это хорошо. В этом я узнаю ваш ум… ваш такт…

– Но скажите, пожалуйста, графиня, зачем двор здесь?.. Какая цель?..

– А вы не знаете?

– Нет. Мне нынче ничего не говорят!

– Да, правда. Вас слишком боятся.

– Я это замечаю. Но… потерпим и увидим… Так вы, графиня, говорите, что знаете?

– Да, я знаю это через королеву или лучше сказать, через ее неудовольствие, потому что она сама ничего тоже не говорит.

– Странно! Весь двор точно онемел…

– И скучен, как тюрьма… особенно, когда вас нет, герцог, вы хоть забавляете иногда короля своим остроумием.

– Да, чем же ему, бедному, забавляться, когда своего нет!

– Продолжайте, герцог, продолжайте! Нам необходимо забавлять и занимать короля: от этого зависит наш успех.

– Я это знаю, а потому и стараюсь, как могу. Но вы сказали, что королева…

– Да, королева очень недовольна и королем и министром. Лерма сначала испугался, как бы она не взяла власти над мужем, но она, кажется, уже ни во что не вмешивается.

– Так, стало быть, министр может быть спокоен?

– Не совсем. Маргарита имеет тесную дружбу с вдовой австрийского императора, сестрой Филиппа Второго.

– Что же из этого?

– Разве вы не знаете, что министр боится, что эти австрийские родственницы составят против него заговор? Он уже формально, повелением короля, запретил им быть наедине и говорить по-немецки. Но королева не послушалась, и поэтому, чтобы разлучить родственниц, Лерма перевез двор в Валладолид.

– Неужели для этого!

– Конечно, но это невероятно. Все это так мелочно! Этот народ так труслив! Нет никакого достоинства и широты взглядов! Одним словом, нет ничего такого, что могло бы быть у вас, герцог, если бы вы были на своем месте.

– Да, может быть, – отвечал Уседа, значительно улыбаясь. – Но что же делать! Надо ждать, может быть, и достигнем цели.

– И мы уже ближе к ней, чем вы думаете.

– Как так?

– Благодаря королеве, которая, сама того не зная, помогает нам. Но… смотрите… чтоб кто не подслушал нас!

Уседа пошел, запер главную дверь на задвижку и, вернувшись, с таинственным видом сел подле графини д’Альтамира.

– Несколько лет назад, – продолжала графиня вполголоса, – лет шесть или семь… вскоре после свадьбы… по приезде из Валенсии, между королем и его супругой произошла странная сцена. Маргарита воспользовалась правом молодой жены и вынудила у мужа милость одному человеку, который навлек на себя гнев министра…

– А, знаю, знаю! Это дон Хуан д’Агилар.

– Вы знаете? Это мой брат.

– Да! В то же время попал в милость и ваш племянник дон Фернандо д’Альбайда. Он… не знаю за что… был в темнице.

Уседа посовестился сказать, что он сам просил засадить его.

– Ну, так вам известно, – продолжала графиня. – Только, я думаю, ни вы и никто до сих пор не знает, почему мои родственники удостоилась таких милостей от королевы. Даже они сами не знают… Вследствие этого…

– И это знаю! А вследствие этого министр и Великий инквизитор, испуганные влиянием королевы, какое она может иметь в некоторые минуты, именем инквизиции вынудили короля дать клятву – никогда и ни в каких случаях не говорить с женой о делах государственных, особенно же не касаться этого предмета, когда они наедине.

Флоринда расхохоталась, но так громко, что Уседа смутился и старался унять ее.

– Графиня, что с вами? Полноте!.. Нас могут услышать…

– Что же? Разве нельзя и смеяться?

– В кабинете государственного человека? Помилуйте!

– Ну хорошо. Продолжайте. Вы, верно, также знаете ответ королевы, когда объявили ей это условие?

– Да. Маргарита с гордостью отвечала, что последняя мещанка в ее королевстве имеет право входить в дела мужа и что без этого доверия союз не существует; что она отныне считает себя уже незамужней и позволяет супругу запереться у себя в кабинете, а себе предоставляет право также уединенно запереться в своей спальне. И это, кажется, она исполнила.

– Вероятно, – отвечала Флоринда. – Но теперь мы находимся у того места, которое нам нужно. Маргарита сдержала свое слово. Это я знаю.

– Неужели она в самом деле так долго помнит зло?

– Напротив. Она совсем не гневлива. Она совершенно спокойна и равнодушна. Это для нее ничто. Даже можно сказать, что она с радостью воспользовалась этим случаем. Если бы она желала власти, то давно бы уже прибрала Филиппа к рукам.

– Так, стало быть, она совершенно бесчувственна и равнодушна?

– Ну, не думаю. Я постоянно наблюдаю за ней и нахожу, что она, совсем не честолюбива, не зла, не ревнива и даже вовсе не кокетка. У ней должна быть какая-нибудь страсть.

– Что вы? Нет!

– Отчего же нет? У всякой женщины может быть страсть… даже бывает и больше одной, а Маргарита женщина, следовательно и у ней есть страсти.

– Но к кому же?

– Если бы я это знала, то могла бы быть на ее месте. Но я со временем узнаю. А между тем мне кажется вероятным, что Его Католическое Величество, король всех Испаний и Индий, плохо переносит свое вдовство, и ваш дядюшка Сандоваль вообразил совершить государственное дело, а сделал непростительную глупость, когда разлучил мужа и жену. Но инквизиция ничего не понимает в этих делах! Зная характер Маргариты, я уверена, что она никогда не захотела бы управлять мужем, тогда как другая на ее месте…

– Вы думаете?

– Разумеется! – с живостью вскричала графиня. – В таком положении, в каком находится теперь король, женщина довольно молодая, хорошенькая, ловкая как раз взяла бы над ним такую власть, против которой в одну минуту погибла бы вся сила и могущество всех любимцев инквизиции.

– О, да это удивительная мысль! – вскричал герцог с таким видом удовольствия, как будто мысль эта принадлежала ему самому.

– Да, удивительная, но опасная. Мысль эта может обратиться против нас, если фаворитка не будет тесно с нами связана…

– Справедливо! – сказал Уседа с глубокомысленным выражением.

– Если только у нее будет наша поддержка, то есть ваша, герцог.

– Совершенно так! Надо, чтобы она была привязана ко мне, любила меня…

И Уседа невольно взглянул на графиню. Он обожал ее, как в первый день любви, потому что она постоянно приходила в восхищение от его необыкновенного ума. Но для человека, снедаемого честолюбием, нет других страстей. Уседа готов был свою любовь принести в жертву.

Графиня поняла его взгляд и могла бы ответить: «Я так и думаю», но она была слишком хитра для такой откровенности. Она бросила на герцога нежный, отчаянный взгляде и вскричала:

– Неблагодарный!

В этом слове заключалось выражение укоризны, скорби и любви.

– Неблагодарный! Вот награда за мою любовь!

Уседа не мог упасть к ее ногам.

– Ну, хорошо, – сказала она, – я подумаю… Я так люблю вас, что пожертвую собой… А вы между тем… Ведь вы целые вечера проводите с королем. Вам позволено это без всякого опасения, потому что не подозревают еще всей глубины ваших соображений и всей тонкости вашего ума.

– Я нарочно не показываю! – вскричал Уседа с таинственным видом.

– Продолжайте так, продолжайте. Вы искусно заводите речь…

– Об этом?

– Нет, вы не говорите ничего, а заставьте короля поговорить с отцом Жеромом, с обыкновенным его проповедником. Король имеет страсти, но он святоша, а потому нужно сперва успокоить его совесть. Это главное. Потом он будет готов на все. О, если бы Эскобар был его духовником, а не этот глупый фора-Кордова…

– Мы завтра же победим!

– Сегодня же! Отец Жером – человек с талантом и пользуется вниманием Его Величества. В воскресенье он читает проповедь в домашней церкви, и это будет поводом поговорить с королем предварительно. Когда он поговорит и устранит первые сомнения, тогда вы начните и поддерживайте мысль… уверьте короля, что он не будет виноват, и королева… одним словом, докажите, что он на самом деле вдовец… Как же поступить иначе? Он такой страстный!

– Хорошо! А потом что же?

– После я вам помогу, когда возвращусь из Мадрида… Может быть, я еще поеду в Пампелуну… если моему брату не будет лучше. Я вчера получила письмо, он очень болен.

В это время кто-то тихонько постучал в дверь.

Герцог створил задвижку. Лакей почтительно подошел и шепнул ему:

– Ящик принесли, ваша светлость.

Герцог смутился, а Флоринда, заметив это, спросила:

– Что это такое?

– Ничего, клянусь вам!.. Пустяки… проситель…

Графиня д’Альтамира, подозрительная, как все, кто чувствуют, что другие имеют право не доверять им, нахмурила брови и важно произнесла:

– Герцог, между нами должна быть откровенность. Мы не имеем тайн от вас, и вы не должны иметь их от нас.

– У меня их и нет, уверяю нас!

– Кто же эта особа, которую вы принимаете, тогда как ваш кабинет для всех других заперт? Я слышала, вам принесли какой-то ящик… Что это?

– Я бы не желал вам говорить…

– Но если я требую?

– В таком случае, делать нечего!.. Этот ящик мне прислал…

– Кто такой?

– Сеньор Касолетта.

– А, – произнесла графиня, – это дело другое! Эти тайны я уважаю. Прощайте, герцог. Я скоро надеюсь возвратиться.

Графиня д’Альтамира исчезла через потайную дверь, а лакей через главную впустил посланного с ящиком от сеньора Касолетта.

Пикильо Аллиага вошел в кабинет своего отца.

Глава VIII. Голос крови

Нельзя удержаться от некоторого волнения и чувства особенного любопытства, когда видишь в первый раз автора той книги, которую хорошо знаешь. С каким же чувством должно встретиться в первый раз лицом к лицу с виновником своих дней, с человеком, в котором, неизвестно, верно ли или нет, но подозреваешь своего отца?

Пикильо, взглянув на герцога, до того смутился, что в глазах его потемнело и ноги подкосились.

– Осторожнее! – с живостью вскричал герцог и подбежал поддержать его.

Пикильо тронула эта внимательность.

– Уронишь ящик и перебьешь все! – прибавил Уседа.

Эти последние слова немного охладили молодого человека, готового расчувствоваться! Он поставил ящик на стол.

– Хорошо, – сказал герцог, поспешно отворив ящик, и начинал рассматривать посылку.

Пикильо воспользовался этим временем и решил рассмотреть своего отца.

Не было ни малейшего сходства, но Пикильо вообразил, что сходства очень много.

«Моя бабушка, сеньора Уррака, не ошиблась, – думал Пикильо, – это он».

Герцог продолжал разбирать посылки.

– Персидское мыло для рук… хорошо. Духи a ла королева… прекрасно. Серальская вода для ногтей… хорошо. Миндальные сливки для бритья… что-то новое? Это, верно, изобретение сеньора Касолетта?

– Вероятно.

– А, вот и склянка!.. Капилярный эликсир… прекрасно! Но в последний раз я, верно, перелил несколько капель. Цвет волос вышел слишком насыщенным, чернота стала какая-то матовая, и они не имели прежней мягкости и лоску. Поэтому я и просил Касолетту прислать мне кого-нибудь. Ты мне скажешь, сколько нужно брать, или, постой, я при тебе лучше покрашу волосы…

– Я должен вам сказать правду, герцог…

– А, понимаю. Верно, цена набавлена. Хорошо.

– Нет, ваша светлость.

– Нет? Ну, тем лучше. Как поживает сеньора Касолетта?

– Вы очень милостивы, ваша светлость.

– Эта женщина не дурна! Прекрасно сохранила себя… и неудивительно! Постоянно сидит у источника живой воды… Прислала она мне притиранье? А, вот оно, прекрасно!..

– Мне нужно поговорить с вами о другом, ваша светлость, – произнес смущенно Пикильо.

– О чем? Говори.

И герцог первый раз взглянул на Пикильо.

– А, какой молодец!.. Довольно приятная наружность для приказчика в косметическом магазине! Я вижу, что у сеньоры Касолетты не дурной вкус. Что же она тебе поручила сказать?

– Нет, ваша светлость, мне от себя нужно поговорить с вами.

«Верно проситель какой-нибудь и пользуется удобным случаем», – подумал герцог, и лицо его в одно мгновение приняло суровое и холодное выражение.

Пикильо помертвел, увидев такую перемену. Он старался возвратить свое мужество, вынул из кармана письмо Гиральды и, подавая его герцогу дрожащей рукой, спросил:

– Знаком, вашей светлости, этот почерк?

– Нет, совсем не знаком.

– Это письмо к вам от одной особы, которая поручает меня вашему покровительству.

– А, рекомендация!.. Хорошо… я после прочту.

И он, бросив письмо на стол, в груду прочих бумаг, с нетерпением прибавил:

– Лучше расскажи мне твое дело. Это будет гораздо короче и скорее. Что тебе нужно? Чего ты желаешь? Говори… я слушаю.

И герцог, подойдя к зеркалу, наложил на губы тонкий слой коралловой помады.

Нельзя было придумать положения более невыгодного, как это, для первого объяснения сына ее отцом. Пикильо, отер выступивший на лбу пот и, запинаясь, проговорил:

– Ваша светлость… конечно, помните… женщину… которую некогда… в Севилье… любили…

– Которую? Их там было довольно!

– Сеньору Аллиага.

– Я не знаю этого имени.

– Может быть, но это имя честное и благородное. Вы знали еще другое имя, менее почтенное, – Гиральда!

– Гиральда!.. А, вспомнил! Да я знал эту бедовую женщину… Прекрасный талант! Мы все почти с ума сходили по ней в Севилье… Что она еще существует?

– Да, и это ее письмо к вашей светлости.

– Теперь понял. Она просит помощи… или места в придворной труппе. Но теперь ей можно, конечно, играть только одних матерей.

При последнем слове Пикильо вздрогнул.

– Что она, я думаю, очень состарилась?

– Она моложе вашей светлости.

Слова эти задели за живое герцога, и он вскричал:

– В самом деле? Ну, в таком случае передай ей, любезный, что я посмотрю… прочитаю ее письмо.

– Нет, ваша светлость, не откладывайте, а потрудитесь прочесть сейчас же, – произнес твердо Пикильо.

– Это что значит? – вскричал герцог и гордо обернулся к Пикильо.

– Вы прочитайте это письмо, потому что оно вас касается.

Герцог взглянул на молодого человека с видом изумления и беспокойства и взял брошенное на стол письмо.

– Я не выйду отсюда до тех пор, пока вы не прочитаете, – прибавил Пикильо.

Герцог с нетерпением распечатал письмо, и при чтении его лицо то краснело, то бледнело. В каждой черте ясно отражались гнев и неудовольствие, но он овладел собой, презрительно улыбнулся и, бросив на Пикильо ледяной взгляд, сказал с насмешкой:

– Так вот какого рода поручение, которое вы имели честь принять на себя, сеньор кавалер.

– Тут чести очень мало, как для меня, так и для вас, герцог, – сухо произнес Пикильо. – Но я теперь вижу обоюдное унижение и стыд: вы унижены и пристыжены тем, что встречаете в лице моем своего сына, а я тем, что нахожу в вашей светлости своего отца.

– О, будь спокоен, любезный друг! – возразил герцог, бросая яростный взгляд на молодого человека. – Благодаря Богу, мы не такая близкая родня, как ты воображаешь. Люди в моем положении, довольно часто принуждены бывают слушать подобные притязания. Эта спекуляция стоит всякой другой.

– Это вы называете спекуляцией? – вскричал Пикильо с негодованием.

– Но согласись, любезный друг, что если бы я не был так богат и знатен, ты не пришел бы ко мне, и твоя мать, Гиральда, верно, кого-нибудь побогаче и важнее почтила бы этим подарком, который я не принимаю и не признаю, потому что многие могли бы оспорить его у меня, а я не охотник вести тяжбы.

– А, так-то! – вскричал Аллиага, выходя из себя. – Счастье ваше, что я сам еще в сомнении… В противном случае, вам бы не кончить этой речи. Вы остались бы навсегда в этом кабинете, даю клятву!

Герцог, испуганный яростью молодого человека, бросился к колокольчику и начал сильно звонить.

– Да, я теперь только хочу, чтоб вы мне доказали, что вы чужой! Тогда я по крайней мере буду в силах отмстить вам за обиду. Как вы ни знатны, но вы дадите мне в том ответ!

– Сейчас, сию минуту! Я не заставлю тебя долго ждать! – отвечал герцог, с совершенным спокойствием, увидев двух вошедших лакеев.

Он обратился к ним и сказал с достоинством:

– Вытолкать вон этого господина!

Пикильо с яростью хотел броситься на герцога, но лакеи быстро схватили его и, несмотря на отчаянное сопротивление, вытащили из кабинета.

– Запомните этот день! Запомните, герцог! – кричал Пикильо, задыхаясь от злости.

Больше лакеи не дали ему говорить.

Герцог остался один и на минуту почувствовал неудовольствие, казавшееся ему новым и непонятным. Но ему некогда было входить в такие мелочи, потому что его ожидало важное занятие.

Он принялся за капиллярный эликсир, а вечером ему нужно было идти к королю.

Глава IX. Возвращение в Мадрид

Оскорбленный, униженный и выгнанный из дому, Пикильо, с яростью в сердце, мечтая о мщении, бродил по улицам Валладолида и не знал, на чем остановиться и что предпринять.

Все надежды его рушились, все планы гибли, вся будущность казалась уничтоженной.

Как сказать Аихе о низости своего рождения, как объяснить стыд матери и признаться в унижении, отверженного и прогнанного своим отцом, выброшенного на улицу слугами! Нет, нет! Ни Аиха и вообще никто не будет знать настоящего его положения до тех пор, пока он не отыщет средств выйти из него и возвыситься в глазах других и в своих собственных.

Погруженный в эти мысли, он шел без всякой цели и нечаянно наткнулся на камердинера дона Фернандо д’Альбайды. В одно мгновение у Пикильо родилась мысль открыть все Фернандо и искать его помощи и совета. Но камердинер сказал, что на другой день приезда двора в Валладолид он отправился с поручением короля обратно, в Нидерланды, к своему генералу.

Весь мир, казалось, был против несчастного Пикильо: случайный отъезд Фернандо, на которого он возложил последнюю свою надежду, ясно доказывал ему, что не будет ни в чем успеха.

Голова его горела, во всем теле был сильный жар, когда он пришел в гостиницу, в которой остановился в Валладолиде. Он потребовал погонщика мулов и хотел сейчас же или по крайней мере на другой день ехать обратно в Мадрид и оттуда в Пампелуну. Там он мог рассказать хоть матери свое горе и унижение, ей одной открыться в этом, перед ней плакать и краснеть.

Но не было возможности к отправлению. Волнение, утомление от дороги, а в особенности огорчение, которое необходимо было скрыть в своем сердце, истощили его и повергли в горячку.

Один, без родных, не имея друзей, бедный молодой человек две недели пролежал в горячке.

К счастью, трактирщик и слуга были люди честные и добрые. Они смотрели за больным. Доктор, следивший за ним, дал волю природе, и Пикильо, благодаря своей молодости, миновал опасность, и через три недели совсем выздоровел.

Но этого нельзя было сказать об его кармане, потому что в два-три дня, проведенных в мечтах о новой жизни, Пикильо не успел сделаться знатным барином, и средства его истощились до крайности. Вооружась посохом, отправился он из Валладолида пешком, останавливаясь на пути в самых скромных посадах, питался по-испански, то есть коркой хлеба, порой плодами и несколькими глотками воды, так что пришел в Мадрид еще с оставшимися медными деньгами.

В доме Фернандо его приняли так же услужливо, как будто он приехал в экипаже и подали ему письмо, которое лежало уже более недели.

Пикильо взглянул на почерк, дрожащими руками распечатал и прочел:

«Мы в Мадриде. Как только получите это письмо, то спешите к нам. Мы очень несчастны и имеем нужду в наших друзьях. Мы ждем вас.

Аиха».

Внизу приписано:

«Мы живем на улице д’Алькала, в доме графини д’Альтамира».

У Пикильо замерло сердце. Несмотря на неожиданную радость встретить Аиху в Мадриде, он почувствовал трепет во всех жилах. Он тотчас бросился в дом графини д’Альтамира, – его не впускали, но лишь только произнес свое имя, как все двери отворились. Когда он вошел в небольшую комнату, до которой его проводили, Аиха и Кармен сидели на диване, держась за руки. Обе были в черном и обе плакали…

Пикильо, взволнованный неизвестностью, остановился и, окинув взором комнату, спросил:

– Что с вами! Где ваш батюшка?

Кармен, закрыв лицо руками зарыдала.

– Что с ним? – спросил нетерпеливо Пикильо.

– Он умер! – отвечала с грустью Аиха.

Пикильо с минуту не мог прийти в себя.

– Умер! – вскричал он. – Умер! Мой благодетель! И меня не было при нем, чтобы служить ему в последние минуты!

– Он вспомнил о вас, Пикильо, и благословил, – сказала Кармен.

– Он велел вам сказать, чтобы вы берегли его дочь – прибавила Аиха.

– Он сказал это! – вскричал Пикильо с восторгом благоговения. – О, я свято исполню его последнюю волю! Он поднял меня, сироту, приютил и воспитал. А я? Я ничем не могу заплатить ему за его благодеяния, кроме благодарности… О, я буду до последних сил служить его дочери!

Девушки подали ему руки и печально ответили на все его вопросы.

После отъезда Фернандо от вицероя старец через два дня почувствовал чрезвычайную слабость, слег в постель и, несмотря на принятые меры, через несколько дней скончался спокойно, надеясь, что судьба его милой дочери обеспечена. Он сожалел только о том, что не успел налюбоваться на счастье молодых людей, и поручил дочь своей сестре, графине д’Альтамире, у которой Кармен должна была прожить до своей свадьбы, отсроченной на целый год.

Тотчас же после похорон графиня д’Альтамира увезла девушек в Мадрид для того, чтобы это место не наводило на них тоску и уныние.

Графиня не знала, кто такая Аиха, и уже по приезде в Мадрид, при первом удобном случае, спросила о ней у Кармен.

– Моя сестра, – простодушно отвечала Кармен.

– Но кто же она? Кто ее родители? Откуда она?

– Не знаю. Я почти об этом никогда не слышала.

– Но неужели у нее нет никого родных?

– Каких родных? Она моя сестра!

Этого для графини было мало. Она обратилась к Аихе и самым ласковым голосом с видом участия спросила:

– Скажите, пожалуйста, кто вы?

– Сестра сеньоры Кармен… Дочь дон Хуана д’Агилара.

– Ваша фамилия?

– Одному д’Агилару была известна.

– Так вы не знаете своих родных?

– Я знаю только, что они меня любят.

– Почему же это вам известно?

– Из доверия их к дону Хуану д’Агилару.

– А ваши родные и мне вас доверят?

– Не знаю, я не думаю, чтобы они пожелали разлучить меня с Кармен, а впрочем, если захотят, то прикажут.

– А вы просили этого приказания?

– Нет, они сами знают и пришлют.

– Как же?

– Этого я не знаю, но надеюсь получить. Я знаю только, что они меня берегут.

Более ничего не могла узнать графиня и решилась выжидать случая к разрешению этого вопроса. Надо заметить, что графиня д’Альтамира была очень любопытна.

Аиха и Кармен жили в совершенном уединении, и графиня охотно уважала его, потому что у ней очень много было дел при дворе и своих собственных. Девушки были ей очень благодарны за это и ничего более не желали: им только и нужно было быть вместе, и по приезде Пикильо они решили, что и он должен также быть в Мадриде, в доме Фернандо, для того, чтобы каждый день навещать их. С ним только они могли делить свое горе и поговорить о покойном отце, покровителе и благодетеле. Пикильо, нежный и внимательный, всегда умел заводить такие разговоры, которые развеивали тоску Кармен.

Он каждый день говорил ей о Фернандо с таким восхищением, что Кармен сама приходила в восторг и благодарила взором или улыбкой. Аиха только слушала.

На другой день по приезде в Мадрид Пикильо получил от Аихи двести пистолей, предназначенные ему по завещанию дона Хуана д’Агилара. Часть этих денег он послал матери и уведомил ее письмом о приеме герцогом Уседой, и приглашал приехать в Мадрид, где имел надежду по приезде Фернандо получить какое-нибудь место.

Исполнив первые обязанности доброго сына, Пикильо мог спокойно дожидаться этого приезда, а до тех пор посвятил весь свой досуг дочерям д’Агилара.

Однажды отправляясь к ним, он должен был остановиться на улице Санто-Доминго, перед палатами инквизиции. Тут собралась толпа народа и о чем-то рассуждала очень горячо и с видом неудовольствия.

– Это просто ужас! Ни на что не похоже! – говорили некоторые.

– Так еще ни разу не было! – подтверждали другие.

– Что здесь такое? – спросил Пикильо у стоявшего рядом.

– А вы разве не знаете, что через три дня у нас, в Мадриде, должно быть аутодафе, и сегодня по решению суда осужденных на сожжение должны были перевести из темницы инквизиции в капеллу покаяния. Процессия должна быть в полдень, а теперь, представьте себе, третий час!

– Шутка ли! Я здесь стою с полудня!

– А я так с одиннадцати! – прибавил другой, по-видимому ремесленник.

– А я-то, – закричала торговка, – побоялась, что не найду места… выбралась с девятого часу!

– Говорили, что церемония будет хороша! – заметил праздный погонщик мулов. – Двадцать человек осужденных.

– Нет, пятнадцать! – вскричала торговка.

– Врешь, двенадцать! Это я знаю наверняка, – прибавила другая. – Мой кум служит сторожем в инквизиции… Ты его знаешь? Так он мне подробно объяснил, что двенадцать: семь еретиков, три жида, да две мавританки…

– А еще что он рассказывал?

– Да мало ли что!.. Иные, говорит, есть, которые лет пять сидят в темницах на цепях, да только хлеб едят и пьют воду.

– Неужели?

– Да… а по воскресеньям пытка. Но все-таки не принимают веру.

– Этакие звери!

– Не хотят креститься, хоть ты делай, что хочешь! Не хотят спасти душу!

– Да это оттого, что с ними нынче очень кротко поступают!

– Больше бы жечь их!

– Это первое аутодафе при нынешнем короле.

– А при святом короле Филиппе Втором так всякую неделю жгли кого-нибудь! Вот были процессии!.. Просто чудо!

– Да, в то время мы не ждали так долго…

– Уж как, бывало, назначат час, так и будет…

– А другой раз и раньше!

– Да, да! – прибавил один старик. – Я в то время видел, как в один день сожгли девяносто мавров… А нынче что?..

– Ну и нынешней инквизитор, и архиепископ Рибейра тоже не уступили бы, но говорят, герцог Лерма трусит… Вот и это аутодафе, назначеное во вторник, говорят, инквизиция определила против его воли.

Вдруг толпа забушевала и раздвинулась, некоторые с радостью закричали: «Вот! Вот они идут!»

Действительно, ворота инквизиционных палат отворились, и вышел отряд вооруженной стражи. Пикильо давно уже хотел уйти, но нельзя было продраться сквозь густую массу народа, и он принужден был слушать этот тягостный и отвратительный разговор. А теперь его немилосердно оттолкнули прямо к проходу у ворот, и он должен был остаться невольным зрителем.

За стражей вышли осужденные, они были связаны по двое. За ними несли хоругвь святого судилища, а потом следовали инквизиторы.

Пикильо, бледный и трепещущий, так же, как и осужденные, с ужасом смотрел на эту страшную картину и не верил своим глазам. Ему казалось, что он видит во сне знакомые лица: девушку, черты лица которой очень изменились…

Но Пикильо не мог не узнать той, которая некогда была его благодетельницей: он узнал Хуаниту.

– Нет! – говорил он сам себе. – Это невозможно! Глаза мои обманывают!.. Это призрак, это привидение.

Но вдруг он пронзительно вскрикнул. К счастью крик этот был заглушен пением монахов и шумом любопытных зрителей.

Пикильо увидел не призрак, а страшную действительность. Подле девушки медленно двигался старик с лицом, некогда веселым, а теперь мрачным, бледным и исхудалым. Это был бедный цирюльник Абен-Абу, Гонгарельо. Если бы Пикильо и сомневался в этом, то это сомнение непременно должно было исчезнуть при криках толпы, которая указывала на несчастных пальцами и кричала:

– Вот они! Вот они! Мавры!.. Эти двое!

И матери, поднимая своих детей на плечи, повторяли:

– Смотри, смотри!.. Видишь?

Процессия прошла, и народ бросился за нею следом провожать до капеллы. Ворота инквизиции затворились, и Пикильо остался один на улице. Он не заметил, как это случилось. Душа его была полна негодования, ужаса и бешенства так, что он долго не приходил в себя.

– Нет! – вскричал он наконец. – Это не люди, это хищные звери!.. Это дьяволы!.. Надо бежать из этого ада!

Девицы страшно испугались бледности его лица и беспорядка одежды.

– Что с вами такое? Что случилось?

Пикильо упал в кресло в изнеможении и не мог говорить.

– Что такое! Скажите ради Бога!

Пикильо собрался с силами и рассказал все, что видел и слышал. Особенно объяснил им свое отчаяние из-за несчастного Гонгарельо и его племянницы.

– Чудовища! – вскричала Аиха. – Они жгут бедных людей за исповедание другой веры!

Кармен ужаснулась и с изумлением схватила сестру за руки. Они были судорожно сжаты, как в нервном припадке, и по всему телу пробежал трепет.

Но Аиха скоро опомнилась и, преодолев свое волнение, спросила:

– А вы, Пикильо, что думаете об этом?

– Я сеньора?.. Я спасу Хуаниту и Гонгарельо… или умру с ними на костре.

– Как это можно! – вскричала Кармен.

– Да, это нелепо, – повторила Аиха, – но благородно.

И в словах ее было что-то похожее на то, что и она сделала бы то же на месте Пикильо.

– Но как их спасти? – спросил он.

– Один Фернандо может помочь нам, – сказала Кармен, – жаль, что он не скоро приедет.

– Нет, сеньор Фернандо не поможет, – возразил Пикильо. – В Испании нет власти, могущей бороться с инквизицией.

– Но если бы король захотел… – сказала Кармен.

– Который? – спросила Аиха. – Филипп или Лерма? Первый едва ли может.

– А герцог Лерма не посмеет, – прибавил Пикильо.

– Постойте, – сказала Кармен, – я поговорю с тетушкой. Графиня д’Альтамира лучше нас знает двор. Она добра и поможет нам, если знает средство. Подождите, я сейчас вернусь.

И она вышла.

Пикильо в волнении ходил взад и вперед по комнате.

– Вы верите, что попытка Кармен удастся? – спросил он Аиху, остановившись.

– Нет.

– Так, значит, бедные мавры погибнут?

– Вероятно. Но, по крайней мере, и я подумаю, нельзя ли спасти их. Горе тому, кто не помогает своим братьям!

Пикильо взглянул на нее с удивлением и повторил:

– Своим братьям!

Она прибавила:

– Да! Они твои братья. Я это знаю. В тебе течет кровь мавров.

– Кто вам это сказал?

– Никто. Но я знаю с тех пор, как мы с тобой встретились в лесу. Когда ты упал с дерева, платье твое было разорвано, и на обнаженном плече у тебя я заметила арабский знак.

– И вы никогда об этом не говорили!

– Зачем?

– Для своей же пользы, ты должен скрывать это… особенно теперь. Ты видишь, как обращаются с маврами. Но, может быть, мы еще успеем спасти цирюльника и его племянницу. Слушай, ведь я могу положиться на тебя, Пикильо?

– Без всякого сомнения, сеньора.

– Ну, хорошо. Мне только нужно, чтобы ты ни в каком случае, будет ли успех или нет, не говорил никому о моем поручении.

Пикильо посмотрел на нее с удивлением и сказал:

– Даю клятву!

– Так погоди.

Аиха села за стол, поспешно написала письмо и разорвала. С другим письмом случилось то же. Наконец третье удалось и было самое короткое. Запечатав и написав адрес, едва успела отдать и сказать:

– Больше я ничего не могу сделать и не знаю средств. Надо отдать письмо прямо в руки, по адресу и без свидетелей – тайно.

Вошла Кармен.

– Поскорее спрячьте! – шепнула Аиха.

Пикильо поспешно сунул письмо в карман. Кармен сообщила, что графиня д’Альтамира очень рада бы сделать все на свете, чтобы угодить своей милой племяннице и ее друзьям, но чрезвычайно сожалеет, что не может помочь этому горю, потому что имеет очень мало влияния при дворе и особенно когда дело идет о таком важном обстоятельстве, о борьбе с великой инквизицией.

Возвратившись в свою комнату в доме д’Альбайды, Пикильо вынул письмо и, когда взглянул на адрес, изумился. Он долго не мог прийти в себя, письмо было адресовано «Ее Величеству Королеве Испанской».

Пикильо не мог понять и объяснить себе, каким образом Аиха, бедная сирота, воспитанная в отдаленной провинции, за неделю только прибывшая в Мадрид и не знакомая ни с кем из придворных, осмелились писать королеве. Это было так таинственно, что он не мог ничего понять, но между тем он и не смел подумать, что это сделано по глупости. Аиха сама ему сказала, что больше ничего не может сделать и что он сам должен отыскать средство доставить письмо по адресу.

Но как проникнуть во дворец и дойти до королевы тогда, как очень трудно и опасно добраться до какого-нибудь герцога Уседы?

Однако ж Пикильо решился во что ни стало, а исполнить поручение. Он перебрал тысячу самых нелепых планов и все не нашел средство. День клонился к вечеру.

Минуты и часы летели, а письмо еще не было передано. Цирюльнику и его племяннице оставалось быть в живых только два дня.

В отчаянии он выбежал на улицу, потому что задыхался в комнате, и стал бродить около Буэне-Ретиро, где тогда находился двор, только что прибывший из Валладолида. Пикильо надеялся, что вид дворца внушит ему благую мысль, но все было тщетно. Долго он стоял и думал, смотря на караул:

«Если бы нужно было прорваться сквозь эту стражу, я не побоялся бы ни ружей, ни сабель! Но это не принесет пользы».

Между тем наступила ночь. Пикильо в тяжком раздумье возвращался медленно домой, только вдруг, среди толпы, он увидел яркий свет из лавки сеньора Касолетты. Этот свет проник в душу Пикильо, и он вскричал от радости:

– Вот мысль! Само небо посылает мне ее! – и бросился в лавку.

Сеньора Касильда сидела одна посреди банок и склянок и очень была рада нечаянному гостю. Неблагодарный, со времени возвращения в Мадрид, не был ни разу, а между тем она получила за него выговор взбешенного герцога Уседы, и муж ее чуть-чуть не лишился места придворного парфюмера. Но она была великодушна: не упрекнула молодого человека ни одним словом и даже не упомянула о валладолидской комиссии. Он сам стал говорить об этом и объяснил, как был принят герцогом за то, что хотел просить за бедного Гонгарельо.

– Так вы знаете, что с ним сделалось?

– Да! Он пять лет томился в темнице инквизиции.

– Я так и думала! Гонгарельо не может не болтать: уж такая натура! Он всем решительно рассказывал свою историю, а нам, бедным маврам, должно молчать. Я вот с покупателями не говорю ни о чем, кроме духов и помады, а он… верно, у него сорвалось с языка какое-нибудь словечко против инквизиции, а уж этого довольно!

– Да, и он с племянницей погибнет через два дня страшной смертью. Их сожгут!

– Что вы? – вскричала сеньора Касильда с ужасом. – Неужели их сожгут?

Пикильо рассказал все, что видел у ворот инквизиции. Сеньора Касильда слушала его с немым страхом.

– Но вы можете спасти их! – прибавил Пикильо.

– Каким образом? Говорите! Я готова сделать все на свете, но только мужу не смею сказать.

– Я и сам буду говорить с вами, с условием, чтобы никто, кроме нас двоих, не знал.

– Хорошо, хорошо! Так лучше пойдемте в мою комнату. Я запру лавку, и никто не помешает нам. Муж мой сегодня не воротится, он уехал на целую неделю.

Сеньора Касильда заперла лавку и увела гостя в свою комнату.

– Теперь можете говорить, – сказала она, усевшись напротив него.

– Кто относит духи ко двору королевы? Муж или вы?

– К королю ходит муж, а к королеве хожу я сама.

– Вы всегда ее видите?

– Да!

– И можете идти, когда пожелаете?

– Могу, если у меня есть что-нибудь новое, как например теперь. Я хочу завтра идти, чтобы поднести Ее Величеству новоизобретенные духи.

– В самом деле! – вскричал Пикильо, вскакивая и в восторге обнимая и целуя изумленную супругу придворного парфюмера.

– Что вы это! Что вы, сеньор Аллиага! – сказала смущенная Касильда. – Ну, если кто-нибудь увидит и скажет мужу?

– Не бойтесь, никто не увидит… Так вы завтра идете к Ее Величеству?

– Непременно. Я понесу ей духи, перчатки и подушечки с травами.

– Так слушайте: у меня есть прошение за бедного Гонгарельо и его племянницу. Если королева прочитает его, то они, наверное, будут спасены.

– Неужели? – вскричала Касильда с радостью.

– Да! Мы их спасем! Только вот что: надо сделать так, чтобы никто, кроме королевы, не видал этой бумаги.

– Но это довольно трудно! При королеве постоянно находятся две или три придворные дамы…

– Вот беда! Что же нам делать? Надо, чтобы об этом никто не знал, в противном случае все погибло!

– Постойте, постойте! – перебила сеньора Касильда. – Большая бумага?

– Нет! Обыкновенная маленькая записка.

– Ну, так вот что я сделаю: я вложу ее в перчатку и, может быть, мне удастся подать ее прямо в руки королевы.

– А если кто-нибудь из дам возьмет?

– Тогда я подам другие. Мне не раз случалось подавать их самой королеве.

Пикильо был в восхищении и не находил слов, как отблагодарить добрую и услужливую сеньору Касильду. Он отдал ей записку, и она при нем же вложила ее в раздушенную перчатку.

Глава X. Королева и министр

На другой день, после обедни, во дворце случилось происшествие, которое взволновало весь двор и раскрыло мадридским политикам обширное поле для предположений и догадок. Об этом происшествии целую неделю был разговор во всех гостиных и кофейнях. Со дня вступления своего на престол королева никогда не имела никаких сношений с первым министром и вдруг приказала просить его к себе.

Изумленный и почти испуганный такой неожиданной милостью, герцог Лерма не понимал, какая этому причина, и немедленно явился. Маргарита приняла его в своем кабинете, без свидетелей.

– Герцог, – сказала она спокойно, но твердым голосом, – вы уже давно наслаждаетесь в Испании самым неограниченным, самым неоспоримым владычеством.

Министр изумился такому открытому нападению и смущенный встал, думая возражать, но королева знаком приказала ему остаться на месте и продолжала с прежним спокойствием:

– Это не упрек, а воля моего супруга. Он царствует по милости Бога, а вы царствуете по милости короля, вместо него. Можно бы было править и лучше, но так же можно править и хуже. Пусть другие требуют от вас отчета в управлении, а я в это не вмешиваюсь. Но, заседая в совете и управляя всеми делами и финансами государства, вы полагаете, что я, разлученная с мужем, удаленная от власти и влияния, ограниченная даже в личных встречах с моими родными, я, так же как и все, покоряюсь вашему могуществу и уступаю вашей политике? Вы так думаете, герцог, – разочаруйтесь!.. Поверьте, что всем этим вы обязаны не своей ловкости, а просто моему равнодушию, потому что я нисколько не беспокоюсь о моих мнимых лишениях.

Герцог желал что-то сказать, но Маргарита не дала ему выговорить.

– Вы считаете себя сильным, потому что я позволяю вам пользоваться слабостью вашего государя. Вы считаете себя проницательным, оттого что я смотрю сквозь пальцы. Вы могущественны, потому что я не хотела вам мешать. Но теперь слушайте, что я скажу, герцог… и поверьте мне, что я короля знаю так же, как и вы… С нынешнего вечера, если я захочу, мне только стоит сказать одно слово, и дверь этой комнаты отворится для короля, а завтра дверь его комнаты затворится для вас…

Герцог затрепетал.

– Целую неделю вы его не увидите, а через полторы… будете отправлены в отставку!

Лицо герцога сделалось бледным.

– Филипп, который так любит вас и теперь без вас не может жить, через полторы недели даже забудет ваше имя.

Холодный пот выступил на лбу герцога. При каждом слове Маргариты он мысленно говорил себе: «Да, это правда! Она хорошо его знает! Она знает Филиппа».

– Ваше Величество, теперь позвольте мне ответить, – сказал он, стараясь скрыть свое смущение.

Лерма был очень ловок и догадлив. Он сейчас же понял свое положение и решился сам предложить, что от него могли требовать.

– Все, что Ваше Величество изволили говорить, истина. Но обвиняя меня, вы сами оправдываете. Если характер короля такой, как вы изобразили, то не обязан ли верноподданный нести за него бремя правления? Позвольте согласиться с вами Ваше Величество, что помощником короля в делах правления мог бы быть человек с более твердым характером и умом. Зачем же он до этого уклонялся от взоров монарха? Почему он не выступил раньше? Тогда бы мы все, верноподданные испанского престола, были бы счастливы тем, что могли бы содействовать ему, прославить и возвеличить свое отечество!

– Я понимаю, о чем вы говорите, – заметила Маргарита. – Вы предлагаете мне разделить власть и охотно уступаете половину, чтобы не потерять всего. Это расчет неверный. Если я приму, значит, я честолюбива, а если честолюбива, так скоро захочу владычествовать одна. Но будьте спокойны, – прибавила она с улыбкой, – мне ничего не надо.

Герцог вздохнул свободнее. Королева продолжала:

– Зачем мне власть?.. Она обременит меня. Я женщина, и не хочу брать на себя такую тяжелую ответственность. Сохрани меня Бог! Я оставляю вам всю власть, герцог, и желаю, чтобы она никогда не была вам в тягость, но, уклоняясь от власти, я предоставляю себе одно только право: всегда делать добро, а иногда препятствовать злу. Это будет в тех случаях, когда я увижу к тому возможность.

– Ваше Величество желает вызволить какого-нибудь несчастного? – спросил Лерма с таким любезным выражением, на какое был только способен. – Извольте приказать…

– Да, герцог, – отвечала королева с важностью. – Так как мы говорили с вами о политике в первый и, надеюсь, в последний раз, то я однажды и навсегда скажу вам мое мнение об одном государственном деле. Это единственное дело, в которое я намерена вмешаться: я говорю о маврах.

– А! – вскричал герцог, снова смущенный строгим тоном и взглядом Маргариты. – Ваше Величество, как я вижу, принимает большое участие в маврах?

– Да, и вы этому причина! Через несколько дней после моей свадьбы, я, проезжая через Валенсию, пользовалась гостеприимством мавра Деласкара д’Альберика, и когда потом по обещанию хотела оказать ему то же самое в Эскуриале или в Арангуэсе, вы не были согласны на это.

– Но… Ваше Величество… такая великая и явная милость не вязалась с идеями и планами, которые уже приняты в совете.

– О них мы сейчас поговорим. Но вы со своим советом не дали Испанской королеве исполнить своего обещания и сдержать царское слово, поэтому я в долгу у мавра Деласкара д’Альберика и его соплеменников. Вот почему, собственно, я намерена покровительствовать им всякий раз, как только найду к тому случай.

– Кажется, Ваше Величество довольно уже сделали, когда пожаловали мавру Деласкару дворянский титул.

– Что значит дворянский титул? Это одно пустое слово, которое я просто уронила. Не этого заслуживают мавры. Они ежедневно обогащают и украшают Испанию.

– Ваше Величество, изволите называть титул пустым словом, но видно, что Деласкар и сын его так не думают. Этот титул возбудил в них смелость обнаружить свои древние права, родство с бывшими гранадскими царями. Они в новом своем гербе поместили гранатовый цветок на лазоревоме поле.

При слове «гранатовый цветок» королева слегка покраснела, но вскоре, оправившись, спросила:

– Что ж это за доказательство? Деласкар действительно принадлежит к роду царей Гранады, но все-таки верноподданный Испанского престола.

Сказав это, Маргарита взглянула на простой бирюзовый камень, вделанный в перстень, который она постоянно носила, и этот взгляд оживил ее еще более. Она с твердостью продолжала:

– Но, кажется, мое покровительство совсем не приносит им счастья. Как будто Испанская королева приняла в них участие для того, чтобы подвергнуть новым гонениям.

– Как… что вы хотите сказать, Ваше Величество?

– Я говорю, что уже давно в тайне обдумывается мера, которая разорит Испанию и будет позором нашего царствования, то есть… я хотела сказать, вашего царствования, герцог Лерма. Но послушайте меня: мавры останутся в Испании, и вы не осмелитесь изгнать их, пока я жива!

Герцог не мог скрыть волнения.

– Я знаю, – продолжала Маргарита, – что это очень смело и даже может сократить мои дни – и это я знаю…

– О Боже! – вскричал министр побледнев. – Неужели Ваше Величество считает меня способным на такое преступление?

– Нет, нет! Это не преступление, – возразила Маргарита насмешливо. – Это называется политикой. Но оно к вам не относится, герцог, я вас не подозреваю, у вас есть друзья, которые с таким усердием служат, что считают для себя все возможным на земле; я их не боюсь; и поэтому даю вам полное право пересказать инквизиции все, что теперь слышали от меня.

– Но рассудите, Ваше Величество… вы сами увидите…

– Что это будет им неприятно и принудит отложить на некоторое время их планы? Тем лучше!

– Ваше Величество, удостойте меня выслушать… я вас прошу… для вас самой…

– Для меня? Так вы уже думаете, что мне грозит железо, яд, костер?.. Не затем ли ко вторнику готовят костры?.. Торжество уже начинается? Но я объявляю вам, герцог, я, королева, что их не зажгут!

– Отменить этого нельзя, Ваше Величество! Аутодафе объявлено, и в народе может быть ропот…

– Так пусть ваш брат, Великий инквизитор успокоит народ. Это его дело. Тот, кто возбудит ропот, должен и успокоить его. Римский двор не скуп на продажу индульгенций, а этим можно усмирить всякий ропот. Впрочем, это не мое дело, а ваше и вашего брата, Великого инквизитора. Теперь я кончила. И вы, вероятно, помните начало нашего разговора?

– Клянусь вам, Ваше Величество, если бы это зависело только от меня…

– Как! Для вас мало королевской власти? Вы могущественный министр и дозволяете управлять собою? Так-то вы выполняете обязанности короля?.. О, это уж слишком!

И в голосе Маргариты было столько насмешки, столько презрения, что Лерма не смел поднять глаз.

– Если вы боитесь противиться вашему брату, Сандовалю, – продолжала королева, – то я сама исполню мою волю. Сегодня же вечером я мирюсь с королем, а завтра прошу вашей отставки! Надеюсь, что тогда будет разговор и о вашем брате…

Маргарита говорила твердо и решительно, и ее угрозу нельзя было не исполнить. Но другая бы на ее месте не говорила, а прямо приступила бы к действию.

Герцог, не привыкший встречать твердый характер и волю, страшился всех, кто имел их. Он испугался и затрепетал за свое счастье. Униженно кланяясь, он обещал королеве исполнить все, что она требует, а Маргарита в награду за это дала обещание не вмешиваться более ни в какие государственные дела.

В тот же день вышел приказ о свободе цирюльника Гонгарельо и племянницы его Хуаниты.

Великий инквизитор Сандоваль, самое упрямое и безумное создание в мире, разумеется, не соглашался и не уступал прав, как своих, так и инквизиции; но Лерма, должно быть, нашел довольно красноречия к убеждению его. Аутодафе сперва было отложено, а впоследствии, за множеством других дел, как будто забыто.

Глава XI. Письмо

В этот достопамятный день, когда министр имел аудиенцию с королевой, вечером, Пикильо сидел в своей комнате у камина в большой задумчивости. Вошедший слуга дона Фернандо доложил, что его желает видеть какая-то дама.

Хотя Пикильо и был почти хозяином в доме знатного барона, но не гордился этим и не заставлял ждать посетителей. Сеньора Касильда, с удовлетворением на лице, быстро вошла и шепнула ему:

– Можно вам их принять?.. Они там… на улице.

– Кто они?

– Там, под окнами!

– Да кто же?

– Наши друзья! Те, которые второй раз обязаны вам спасением: Гонгарельо и его племянница.

Пикильо вскрикнул от изумления и радости:

– Зовите! Зовите их! Пусть идут скорее!

Сеньора Касильда отворила окно и махнула рукой. Через минуту Гонгарельо и Хуанита вошли в комнату и упали к ногам Пикильо.

– Молчите! Ради Бога, молчите! – говорил он, принимая благодарность спасенного цирюльника. – Это не я сделал. Я только передал письмо, которое получил не знаю от кого… Не рассказывайте об этом… или вы опять будете в темнице…

– Я буду нем как рыба! – отвечал Гонгарельо. – Ни слова, право, ни слова не скажу никому!

– И вы тоже, сеньора Касильда, для своей безопасности, не говорите.

– Не бойтесь! Никто не будет знать…

– Напрасно вы уже им сказали! – прибавил Пикильо, указывая на освобожденных.

– Ах, помилуйте! Да как же им не знать, кто их спаситель? Но, будьте покойны, они никому не скажут… Я также клянусь молчать! Уж и без того я натрусилась, передавая королеве перчатки с запиской! Когда графиня д’Альтамира и другая дама… отвернулись, я и подала их, да гляжу с умоляющим видом на королеву, а сама-то вот так и дрожу от страха. Королева взглянула на меня, ощупала перчатки и смяла записку в руке… Ну, теперь, думаю, слава Богу! У меня от сердца отлегло. Я чуть не бросилась ей в ноги от радости.

– А я-то как обрадовался, когда мне сказали, что свободен! – вскричал цирюльник. – Мы уже совсем предались воли Божией… Сами посудите: что за жизнь в темнице инквизиции!.. Ужас!.. Ад!.. Еще хуже этого!.. Хуже!..

Касильда и Хуанита со страхом подняли руки. Цирюльник испугался, но тотчас же оправился и громко сказал:

– Теперь все кажется, как будто сидишь там… но надо сказать правду, содержание там гораздо лучше, чем в других темницах…

– Не говорите, пожалуйста, об этом, – сказал Пикильо. – А вот скажите лучше, что вы теперь намерены делать?

– Я? – с робостью и тихо отвечал Гонгарельо. – Мне не позволено жить в Мадриде… Я хочу поселиться в Хенаресе. Это близко… Да все равно! Бороды есть везде и моя бритва еще не затупилась. Кстати, – продолжал он улыбнувшись, – когда вы спасли меня от бандитов, я не мог в благодарность даже вам бороды обрить, а теперь, право, чтобы доказать мою благодарность, я бы с удовольствием поступил к вам в брадобреи! Вы теперь такой бравый мужчина! Совсем переменились!

– Нет! – возразила Хуанита. – Сердце осталось все то же.

– Да, это правда! Я только говорю про рост и наружность.

– И ваша племянница похорошела, – заметил Пикильо.

– Нет, сеньор, – сказал Гонгарельо, вздохнув. – В тени розы не цветут… Но… довольно, забудем прошлое! Хуанита опять похорошеет. Вот увидим, когда она приедете через полгодика ко мне в гости…

– Разве она не с вами едет?

– Нет… неужели вы не знаете?

– Ничего не знаю.

– Как! А я думал, что и этим счастьем мы вам обязаны.

– Каким счастьем?

– Да как же!.. Хуанита определена ко двору… Горничной при королеве!

Пикильо изумился.

– Да, сеньор, – продолжал Гонгарельо, – мы получили королевский приказ… Только дайте нам немножко поправиться… Когда племянница моя будет при королеве, тогда мне ничего не посмеют сделать! Но что с вами, сеньор? Вы так задумались!..

– А вы, братец, опять много говорите, – возразила сеньора Касильда. – Уезжайте-ка поскорее из Мадрида: дело-то лучше будет.

Гонгарельо схватил себя за усы и дал клятву, что больше не скажет ни слова.

На следующий день, утром, Пикильо застал Аиху одну и отдал ей отчет в исполнении поручения. Аиха с чувством особенной благодарности возвела глаза к небу и произнесла:

– Да благословит Бог королеву и да пошлет ей здоровье и счастье!

Пикильо долго не решался; наконец не выдержал и спросил:

– Вы знаете ее лично?

– Нет!

– Но видели когда-нибудь?

– Никогда!

– Так, вероятно, она вас знает?

– Нет! Она меня ни разу не видела. Я не могу явиться ко двору, потому что не принадлежу к знатной фамилии. Я простая, бедная девушка.

Пикильо затрепетал от радости. Аиха подала ему руку и сказала с обворожительной улыбкой:

– Если я не открывала вам моей участи, мой друг, то поверьте, потому, что эта тайна принадлежит не мне одной… но со временем, может быть, вы узнаете.

– Я не хочу знать! – вскричал Пикильо в восторге. – Я желаю только служить вам!

– А вы между тем из-за меня подвергались большой опасности, но благодаря Богу и доброму сердцу королевы, все кончилось счастливо! Конечно могло бы быть иначе, особенно, если бы узнали, кто вы. Говорят, что гонения на мавров возобновляются нынче еще с большим ожесточением.

– Боже мой! Боже мой! Для чего эти притеснения?

– Для того чтобы обратить их в католическую веру. Инквизиция считает всякое средство позволительным. А кто не захочет креститься, будет сожжен или казнен!

– Какой ужас!

– А вы, Пикильо? – спросила робко Аиха. – Вы крещены?

– Нет, кажется.

– Согласитесь вы креститься? Если…

– Если сердце и ум будут убеждены, то почему же не креститься, а по принуждению – никогда!

– Прекрасно, Пикильо!

– Лучше пусть терзают, жгут! Я не соглашусь!

Аиха устремила на молодого человека взгляд, в котором отражалось восхищение, и, пожав ему руку, повторила:

– Прекрасно, Пикильо!

Пикильо не мог дать себе отчет в своем счастье, он был очень весел. Пришла Кармен.

Пикильо и Аиха рассказали ей об освобождении цирюльника и его племянницы. Вещь эта была непонятная и необъяснимая. Кармен очень радовалась, но не пыталась узнать причину. Она желала только быть знакомой с Хуанитой, и при первом удобном случае попросила об этом графиню д’Альтамиру, которая не без труда, но исполнила просьбу племянницы.

Обе девушки очень радушно приняли дочь цирюльника и скоро свели с ней знакомство. Когда же Хуанита узнала, что у Пикильо только и были две покровительницы, то признательности ее к сестрам не было пределов. Сердце ее говорило, что им она обязана своим последним спасением, но об этом она не смела говорить и молчала.

Пикильо по вечерам провожал Хуаниту во дворец, припоминая первую встречу под окнами гостиницы «Золотое Солнце», ужин, которым она его угостила в погребе, и при первом же случае спросил о Педральви.

– Не знаю! – ответила девушка и покраснела.

– А ты помнишь его?

– Как же не помнить? Что ж мне было больше делать в темнице? Но он… он, верно, думает, что я умерла и, может быть, давно забыл… Он любил меня… и для того только поступил мальчиком в трактир Хинеса, чтобы быть со мной. Сколько он перенес побоев, а все не хотел покинуть хозяина и расстаться со мной. Надобно было видеть его отчаяние, когда дядюшка, изгнанный из Пампелуны, взял меня, и мы отправились в дорогу. Как бедный Педральви сожалел, что не знает никакого ремесла и не может идти с нами. Но тогда он дал мне клятву выучиться работать, нажить себе состояние и потом отыскать нас и жениться на мне… Может быть, он и искал, когда мы были в темнице…

И Хуанита заплакала. Пикильо насилу успокоил, обещая по возвращении в дом Фернандо д’Альбайды употребить все старание, чтобы отыскать Педральви; и Хуанита утешилась новой надеждой.

Таким образом у Пикильо стало три друга, три девушки, и все одинаково привязанные к нему. Жизнь его текла мирно и приятно, он был окружен нежной дружбой. Он был счастлив, но беспокоился только о том, что долго не получал от матери никакого известия.

В одно утро принесли ему пакет. В конверте оказалось два письма, одно из них с адресом и безграмотная записка, в которой сеньора Уррака с прискорбием извещала своего внука, что Гиральда переселилась в другой, лучший мир. Она была очень больна и слаба, когда получила письмо от сына. Весть об унижении, которое он претерпел у герцога Уседы, нанесла ей последний удар, и она скончалась.

У бедной женщины было доброе и нежное сердце. И только дурная мать старалась подавить в ней всякое чувство женской скромности и непорочной нравственности; без этого Гиральда могла бы быть честной девушкой и впоследствии верной женой, достойною всякого уважения. Но мы почти постоянно перенимаем от других наши добродетели и пороки, а те люди, которые обязаны всем собственно себе, почти всегда бывают исключениями из общего порядка.

Гиральда, умирая, еще раз умоляла сына простить ее, благодарила, благословляла и просила испытать последнее средство к отысканию отца, доставить приложенное второе письмо по адресу. Одна только мысль, что сын ее все-таки будет признан и принят в дом, услаждала последние минуты жизни несчастной.

Пикильо, не обращая внимания на отвращение, какое он получил при первом розыске, дал клятву исполнить последнюю волю покойной матери.

Письмо было адресовано: «Деласкару д’Альберику, фабриканту, в Валенсии».

Глава XII. Отъезд

Пикильо ужаснулся, представив себе все подробности приема у герцога Уседы. Он в отчаянии несколько раз повторял себе, что, вероятно, и фабрикант не лучше знатного господина примет сына, который явится к нему через двадцать лет Бог знает откуда.

Ему стало тяжело расстаться со своими друзьями, но он не хотел изменить данному слову. Прежде всего он позаботился о сеньоре Урраке и благодаря щедрости вицероя и доброму сердцу Аихи успел пристроить осиротелую старуху и обеспечить ей безбедное существование. После этого приступил к выполнению просьбы матери.

Мало было надежды, но много сожаления и тоски в сердце молодого человека, когда он уезжал из Мадрида. Пикильо думал не о том, что его ожидало, а о том, что покидал в Мадриде. На этот раз ни одна честолюбивая мысль не уменьшала скуку, и луч надежды на богатство не занимал его, и самая дорога, по которой он ехал, казалась скучна и согласовалась с состоянием его духа. Что может быть печальнее окрестностей Мадрида и большей части Новой Кастилии?

Но зато на третий день, при въезде в Валенсию, Пикильо показалось, что какой-то магический жезл вдруг разбудил целое население и повсюду закипела жизнь. Пикильо вступил в беспредельный сад цветов, благоухающий всевозможными плодами, на пышные поля, покрытые многочисленными стадами, в красивые села, где дымились заводы, забыл свой страх и тоску. Он был в восхищении от роскошной, никогда им не виданной природы, от новой для него картины деятельности и всеобщего довольства.

Солнце сияло во всем своем блеске, день был знойный. Пикильо остановился в первой попавшейся гостинице, для утоления голода и для отдыха. Гостиница «Золотой фазан», а также и другие в этом крае не походили на обыкновенные испанские гостиницы. В довольно чистых комнатах за столами сидели порядочно одетые люди, большей частью из проезжих купцов и фабрикантов, но из числа всех господ один гость произвел на Пикильо неприятное впечатление. Это был человек в одежде альгвазила. Расплатившись с хозяином, он выходил в то время, когда наш путешественник пересекал порог гостиницы. Лица его Пикильо не видал, но по росту, сложению и ухваткам он показался ему знакомым. По телу Пикильо мгновенно пробежал трепет, ему представилось, что он прошел мимо смертельного врага, известного капитана Хуана Батиста Бальсейро. Нельзя было предполагать, чтобы Бальсейро сделался альгвазилом и перешел на сторону своих неприятелей. Но как бы ни было, незнакомец, вероятно, не мог узнать Пикильо, потому что он очень переменился с тех пор, как был в гостинице «Добрая помощь».

Тревожимый неотвязной мыслью, Пикильо наконец решился спросить трактирщика, который но своему званию обязан знать все, но сеньор Мануэло отвечал, что видел этого альгвазила в первый, а, может быть, и в последний раз и только знал из собственных его слов, что он едет по казенным делам в Валенсию, откуда отправится куда-то на корабле.

Пикильо вздохнул свободнее. Он только пожалел, что в таком прекрасном месте, как Валенсия, есть альгвазилы, похожие на Бальсейро.

Наконец он пришел в себя и принялся за поданный обед. В это самое время под открытом окном, у которого сидел Пикильо, остановилась семья странствующих бедняков, – мать, отец и семеро детей, из которых старшему было не более пятнадцати лет, – все в ветхих одеждах, худые, бледные, изнуренные. Они ничего не просили и, по-видимому, остановились только для отдыха, изредка поглядывая с завистью на обедающих в трактире.

Пикильо заметил их в то время, когда хотел проглотить кусок жареной куропатки. Это был первый кусок, но он не мог его проглотить и положил опять на тарелку. Ему живо представилась та минута, когда он несколько лет тому назад сам был точно в таком положении и страдал от голода. Встреча с альгвазилом, похожим с Бальсейро, еще более придала живости этому воспоминанию.

– Сеньор Мануэло! – вскричал он. – Приготовьте поскорее большую миску супа, да хорошую порцию олла-потриды[8] для этих бедняков. Они не просят, но я наверняка знаю, что примут обед из дружбы, – прибавил он, выглянув в окно.

Мать семейства взглянула с признательностью и ступила шаг вперед. Отец стоял и не решался двинуться. Пикильо угадал, что в сердце этого несчастного скрывается гордость. Он протянул ему руку и сказал:

– Вы можете принять предложение друга, который прежде и сам был в таком же положении и нисколько не краснеет от этого.

Эти слова, сказанные с благородством, привлекли внимание всех присутствующих в гостинице, и все одобрили молодого путешественника. Бедняк обеими руками пожал руку Пикильо и по приглашению трактирщика вошел с семьей в зал и уселся за указанный стол. Кроме заказанного Пикильо приказал подать своим гостям вино, белый хлеб и фрукты, а потом уже принялся за свою куропатку.

Сиди-Сагал, так звали бедняка, был мавр и жил в Новой Кастилии, близ Куэнсы, он нанимал за довольно большую цену совершенно бесплодную землю у одного маркиза. Наконец своими трудами и усердием удобрил неблагодарную почву до того, что удвоил ценность имения и начал уже наслаждаться плодами своего терпения, как вдруг, вследствие новых мер принятых инквизицией и Рибейрой, был взят со всем семейством и посажен в темницу за то, что не был крещен.

Несчастный мавр опасался за свое семейство, но не хотел покоряться притеснителям и принять католическую веру. Целый год томился он с семейством в темнице и только неотступные просьбы жены и детей склонили его на то, на что не могли склонить пытки и угрозы фанатиков. Сиди-Сагал крестился со всей семьей.

Епископ города Куэнсы наделал много шуму этим обращением, за что получил торжественную благодарность Великого инквизитора. Но валенсийский архиепископ Рибейра тайно завидовал ему, потому что в то время все духовные лица соперничали в обращении заблудших на путь истины.

Новообращенного Сиди-Сагала освободили, но все состояние его погибло. Когда он после годовой неволи воротился на свою ферму, она совершенно опустела, а маркиз де Побар, владетель этой фермы, требовал уплаты за прошедшее время и хотел увеличить цену на следующие годы, потому что имение стало лучше. Несчастному Сиди-Сагалу нечем было заплатить долг. Маркиз отнял у него стадо, забрал всю утварь и разорил несчастного окончательно. Богатый мавр вдруг сделался нищим, бросил Куэнсу и отправился искать пропитания в другое место.

Все путешественники, бывшие в трактире, один за другим, кончив обед и расплатившись с хозяином, отправились в путь. Пикильо тоже собрался, но по окончании рассказа спросил мавра:

– Что вы теперь намерены делать?

– Ищу работу. В Валенсии наших много, есть и богачи. Они охотно дают работу своим соплеменникам и не обижаются на то, что мы крещеные, зная, что мы невольно меняем веру наших отцов на чужую…

В эту минуту послышался стук подъехавшей телеги. Новые гости со страшным шумом вошли в трактир.

– Эй, хозяин, подавай хороший обед! Хорошего вина!.. Да смотри у меня, самого лучшего!

– Слушаюсь, извольте-с! – отвечал трактирщик с почтением.

– Кто это такие? – спросил шепотом Пикильо.

– Это дон Лопес д’Оривела, королевский сборщик податей, а это его подчиненные.

Пикильо поклонился дону Лопесу, но у толстого господина, вероятно, руки были коротки, он не мог снять шляпы, а потому не только не отвечал на поклон, но даже и не взглянул на Пикильо.

– Это что за люди? – спросил он с презрением и гордостью, указывая тростью на бедное семейство.

– Это мавры или, вернее сказать, новые христиане, – отвечал трактирщик, почтительно кланяясь, – они из Новой Кастилии идут в Валенсию.

– А заплатили ли они за право переселения?

– Что это значит? – спросил Пикильо.

Дон Лопес д’Оривела не обратил внимания на вопрос и продолжал, обращаясь к маврам:

– Вы разве не знаете, что мавры все без исключения не смеют переселяться из одной провинции в другую, не заплатив подать правительству?

– Какое варварство! Какое притеснение! – вскричал Пикильо, не обращая внимания на знаки трактирщика, который напрасно делал их, чтоб тот молчал.

– Это что? Кто здесь говорит? – вскричал толстый господин. – Положенная подать – три червонца с души. Вас девять человек. Следовательно надо двадцать семь червонцев. Подавайте сюда. Я королевский сборщик податей.

И он протянул руку.

– Но разве вы не видите, сеньор, что у этих несчастных нет и мараведиса? – сказал Пикильо.

– А мне что за дело! – возразил сборщик. – Если нечем заплатить подать, так пусть идут туда, откуда пришли.

– Но если они обратятся к вашему великодушию.

– Я не плательщик, а сборщик податей… И то много заплатил за свое место. Вот мой секретарь, Мурвиедо, скажет, как я сам стеснен. Герцог Лерма требует, чтобы мы вперед вносили деньги.

– Да, – заметил Мурвиедо. – И вы еще в долгу за прошлый год…

– Молчи!.. Кто тебя об этом спрашивает?.. Кому какое дело до моего долга? У меня, слава Богу, есть кредит.

– Вы не хотите пощадить бедняков? – сказал Пикильо. – Смотрите, может быть, и вас не пощадят ваши кредиторы.

– Это что такое? Кто смеет так говорить? – вскричал сборщик с гневом. – Я никого не боюсь… и ни в ком не нуждаюсь.

– Неизвестно! – подхватил громкий и приятный голос из противоположного угла комнаты.

Все оглянулись в ту сторону и увидели красивого молодого человека лет двадцати восьми, который несколько минут тому назад вошел в трактир никем не замеченный и стоял прислонясь к стене.

Глава XIII. Встреча

Голос молодого человека произвел удивительное действие на сборщика податей. Дон Лопес д’Оривела забыл о своем уже поданном обеде, и главное, удивительно было то, что руки его вдруг выросли: он снял шляпу и поклонился так низко, как нельзя было ожидать от такого толстого господина.

– Сеньор Иесид! – вскричал он.

– Он самый, сеньор дон Лопес д’Оривела. Накройте вашу голову и не студите обеда из-за меня. Вы, кажется, требуете по три червонца с тех несчастных людей, с каждого ребенка… Это много!

– Действительно… но я не заметил что… это дети.

– Все равно. Никто больше нас не уважает права короля, следует отдавать кесарево кесарю.

И он бросил на стол двадцать семь червонцев.

– Что это! Вы, сеньор Иесид!.. Вы хотите заплатить за них!.. Не стоит беспокоиться об этих пустяках… Мы бы кончили это завтра… Я завтра хочу быть у вас.

– Не беспокойтесь напрасно! Ни мой отец, ни я уже не будем иметь с вами никаких дел.

– Как… А кредит?.. А деньги, которые вы хотели одолжить мне?..

– Этот молодой человек сказал правду, – произнес Иесид, указывая на Пикильо. – Зачем щадить того, кто сам никого не щадит? Мы попросим вас на этой же неделе уплатить нам весь долг. Мы уже довольно дожидались.

– Помилуйте, сеньор!.. Где ж я возьму? Ведь я могу потерять место!

– Так что ж! Ваше место займет другой, кто, может быть, будет обращаться справедливее с бедными.

Иесид обратился к Сиди-Сагалу и начал говорить с ним на арабском языке. Между тем сборщик податей то краснел, то бледнел, хотел и не мог решиться упросить непреклонного. Он готов был броситься ему в ноги, и если бы никого не было, верно бы бросился.

Лицо Иесида и в особенности его голос приводили Пикильо в невыразимое волнение. Он не в первый раз видел эту благородное и поразительное лицо, не в первый раз слышал звучный и приятный голос, который глубоко проникал в сердце. Он хотел броситься к нему и спросить: «Кто ты? Почему так бьется мое сердце при взгляде на тебя?» Но Иесид, сказав Сиди-Сагалу несколько ласковых слов и в пожатой руке оставив ему кошелек, поспешно вышел, сел на коня и ускакал прежде чем, тронутый его благодеянием, бедняк, успел его поблагодарить. Тут только Пикильо узнал молодого мавра, скакавшего на коне, и вспомнил, когда и где он его видел.

– Это он! Это мой благодетель! – вскричал Пикильо и, обращаясь к вошедшему трактирщику, спросил: – Вы знаете этого сеньора? Кто он?

– Его все узнают! Как же мне не знать!

– Скажите, как его зовут?

– Спросите у всех бедных и несчастных: всякий вам скажет, кто он!..

– Да! – вскричал Сиди-Сагал. – Это благородный, и великодушный Иесид д’Альберик.

– Д’Альберик! – вскричал в изумлении Пикильо.

– Да. Он сказал нам: придите все, и отец мой не откажет вам. Вы у него найдете все: и работу, и хлеб, и друзей.

– Это его слова? – вскричал Пикильо, вспомнив, что и его такими же словами утешил молодой незнакомец в лесу между Сиерра-Окой и Сиерра-Монкайо. – Он сказал это?

– Да! И еще больше сделал: он дал мне средства счастливо окончить путешествие… Взгляните на этот полной кошелек! Теперь, жена моя, дети… теперь мы не боимся нищеты и горя: Иесид д’Альберик наш покровитель.

– Иесид д’Альберик, сказали вы? – воскликнул Пикильо.

– Да, это сын Аламира Деласкара д’Альберика.

– Деласкара! – вскричал Пикильо, побледнев.

– Что с вами, сеньор? – спросил удивленный Сиди-Сагал.

– Так, ничего, друзья мои… Прощайте. Я надеюсь, что скоро с вами увижусь.

И Пикильо отправился в дорогу, тревожимый новыми думами.

Этот великодушный молодой человек первый пробудил в нем чувство чести и добродетели, помирил его с судьбой и собой самим, ободрил надеждой, что ему самому можно быть честным человеком, тот, которого он полюбил в первую минуту встречи, Иесид д’Альберик – его брат!.. Вот были мысли, которые наполнили душу Пикильо неописанным восторгом.

Теперь он мог надеяться, что прием у Деласкара будет не такой, как у герцога Уседы. Но чем ближе подходил к Вальпараисо, где находилось имение богатого мавра, тем более сердце Пикильо наполнялось робостью; тысячи разных сомнений до того встревожили его, что он почти готов был отказаться от самой цели своего путешествия.

Чтобы собраться с духом, он остановился недалеко от владений Деласкара, в гостинице «Цветочная корзинка». Это название вполне соответствовало ей, потому что она стояла в прекрасном саду, цветы которого благоухали.

Пикильо вошел в небольшой, но прелестный домик и сел у открытого окна. Любуясь окрестными видами, он погрузился в мечты и тихо шептал имя Аихи. Но вдруг он обратил внимание на один предмет.

На дороге, перед самым окном стоял человек в черной одежде альгвазила. Это был тот самый, которого он видел в гостинице «Золотой фазан».

Бальсейро или нет? Надо было убедиться. Пикильо устремил на незнакомца такой твердый взгляд, что тот, несмотря на свою дерзость, смутился. Не довольствуясь этим, он вышел удостовериться, кто этот альгвазил.

Но мужчины уже не было. Довольно было одного такого взгляда, каким смотрел на него Пикильо, чтобы заставить того скрыться.

Пикильо возвратился в гостиницу и принялся за поданный завтрак. Вдруг, через несколько минут, позади него резкий голос явственно и громко произнес:

– Пикильо!

Пикильо вскочил и увидел, как альгвазил отошел от открытого окна и сказал:

– Да, это он!

Пикильо более не сомневался: это действительно был капитан Бальсейро. Подойдя к окну, он видел, как альгвазил прошел через небольшую поляну и скрылся за лимонной рощей.

Пикильо хотел бежать за ним, поднять тревогу и схватить бандита, но рассудил, что это не принесет никакой пользы, а только послужит дурной рекомендацией у родни, которую он отыскивал. Надо было молчать. В комнате, где он завтракал, в это время никого не было, поэтому не могли видеть этой встречи, и Пикильо, не говоря ни слова, расплатился и вышел.

Он не был суеверен, но никак не мог преодолеть мысль, что эта встреча – предвестник беды и препятствий. Он так занялся мыслью о своем предприятии, что ничего не видел по дороге от гостиницы «Цветочная корзинка», но, подойдя к ферме, или, вернее сказать, дворцу Деласкара д’Альберика, он начал протирать глаза, как будто только что проснулся.

Вид великолепного дома очаровал его, и он простоял перед ним целый час в немом удивлении. Потом отошел, походил по окрестностям и возвратился вечером. У него был план: он желал, чтобы никто не видел его стыда, если его прогонят из этого дома, который представился ему раем.

Долго не решаясь подступить к дому, он наконец, с трепетом, подошел к красивой калитке и поднял полированное железное кольцо.

Глава XIV. Родительский кров

Как только Пикильо опустил руку, к калитке подошел статный, ловкий молодой человек с загорелым, но приятным лицом и спросил:

– Кто там?

– Путешественник, просит пристанища.

– Милости просим! Деласкар д’Альберик в этом никому не отказывает.

И калитка отворилась.

– Можно видеть хозяина? – спросил Пикильо, робея.

– Теперь он на молитве, когда кончится, можно будет. Впрочем, если вы ищете только ночлега, так этого не нужно. Ужин и постель всегда и для всех готова.

– Как!.. И вы не спрашиваете, кому даете!

– Об этом вы скажете завтра, если хотите, а теперь… вы гость д’Альберика.

Говоря это, молодой мавр ввел Пикильо в небольшую, роскошно убранную комнату и указал на диван, который мог доставить отдых усталому. На столе, сделанном из мрамора, стояла хрустальная посуда с освежающим питьем. Мавр налил кубок и, поднося гостю, сказал:

– Эта чаша гостеприимства: когда прикоснешься к ней губами, ты сделаешься для нас священным.

Пикильо взял кубок, всмотрелся в мавра, и рука его затряслась.

– Что с тобой? – вскричал мавр. – Разве ты недобрый человек?.. Разве ты неверный? Так пей скорее, пей! Тогда тебе нечего будет бояться. Мы первые твои заступники.

Но Пикильо поставил кубок на стол и, опершись на него одной рукой, протянул другую мавру и в волнении, со слезами вскричал:

– Брат! Брат! Неужели я ошибся? – И схватив мавра за руку и еще пристальнее посмотрев ему в глаза, он вскрикнул: – Педральви!

– Да, но кто тебе сказал мое имя?

– Само сердце сказало! Оно не изменилось так, как наружность. Педральви! Неужели ты забыл друга, для которого перелез через забор гостиницы «Золотое Солнце»?

– Пикильо! – вскричал молодой мавр и бросился в объятия друга.

Они уселись на диване и жарко расспрашивали друг друга. Наконец Пикильо рассказал всю свою историю, не забыл и Хуаниту, но Педральви первым вспомнил о ней. Собственно, его история была большая: после выхода товарища из гостиницы «Золотое Солнце», он поступил на службу к Хинес-Пересу, чтобы не разлучаться с Хуаниотой. По отъезде ее с Гонгарельо он хотел определиться в полк или матросы, но мавров не принимали. Педральви поступил юнгой на один купеческий корабль, принадлежащий Деласкару д’Альберику. Иесид скоро заметил бойкого и расторопного мальчика и взял на свое попечение, воспитал, любил и даже почтил доверенностью. Педральви так привык к д’Альберикам, что бросился бы за них в огонь и в воду.

После молитвы Деласкар сел ужинать с сыном, мастерами и управляющими своих фабрик, как отец с членами своего семейства. Сидеть за этим столом во всем Вальпараисо считалось большой честью, как быть исключенным после приема равнялось самому строгому наказанию. В доме его сохранились все старинные обычаи и поддерживались с особенным уважением, которое испытывали к Деласкару все его окружающие. Он был истинным отцом всех домашних и подчиненных, и единственным покровителем своих соплеменников.

– Хозяин, – произнес Педральви, подводя к нему Пикильо, – вот путешественник, просит у тебя ночлега и, кроме того, имеет к тебе дело.

– Прошу покорно! – ласково отвечал Деласкар. – Милости просим прежде всего хлеба откушать.

– Ах да это не чужой! – вскричал Иесид. – Этот самый молодой человек, что третьего дня в гостинице у Мануэле вступился за бедного Сиди-Сагала. Я говорил тебе батюшка.

– А! Он вступился за наших братьев!

– За своих! Да, я вступился за своего брата! – вскричал Пикильо с гордостью. – Я сам мавр!

– Так для чего ты еще просишь гостеприимства, когда ты у себя в доме!.. Садись сюда, брат мой!.. Вот сюда между нами.

Пикильо сел между стариком и Иесидом, и ужин начался. Вкусные блюда приправлялись дружеской беседой, и Пикильо выказал свои ум и познания, чем чрезвычайно занял старика Деласкара и его сына. Это очень удивило Педральви, который, гордясь своим другом и слушая его умные разговоры, часто забывал свою обязанность прислуживать ему.

После ужина Деласкар, Иесид и Пикильо пошли в другую комнату.

– Ну, друг мой, скажи теперь, какое у тебя ко мне дело?

Иесид, из скромности, хотел уйти, но Пикильо с жаром просил его остаться.

– Что мы можем сделать для тебя? – ласково произнес старик.

Пикильо хотел что-то сказать, но не мог от волнения.

– Как твое имя и кто ты? – продолжал также ласково Деласкар. – Теперь мы можем спросить это у нашего гостя.

– Аллиага, – тихо произнес Пикильо.

– Али-Ага! – вскричал старик. – Я знал одного храброго воина и честного человека, его звали также. Он убит в горах Альпухарраса.

– Да, я от его крови.

– Так ты его родственник? – сказал Деласкар и взял Пикильо за руку. – Стало быть, ты знал и дочь его?

– Да.

– Бедная девушка! – произнес старик печально. – Помнишь Иесид, я тебе говорил о ней… Да, я тогда был свободен, и она меня любила… Я думал… но безумное тщеславие остановило… ее сгубила мать. Она мне изменила и с тех пор я ничего не знаю… Так ты знаешь, где она? – спросил он, обращаясь к Пикильо.

– Знаю…

– Где же? Не имеет ли нужды в чем? Жива ли?

– Она ни в чем не нуждается: ее уже нет на свете!

– О!.. Бедная Гиральда!

И старик замолчал на несколько минут, как будто вспоминая что-то. Две крупные слезы скатились по его щекам, покрытым морщинами, и упали на седую бороду.

– Так ты не для нее пришел? – спросил он.

– Для нее, исполнить ее последнюю волю… мне ничего не надо… Я ничего не прошу, ничего не желаю. Она поручила мне отдать это письмо.

– Письмо! От Гиральды? Давай, давай скорее.

Старик поспешно распечатал и прочитал с волнением, которого не старался скрывать, потом передал письмо Иесиду и сказал:

– Прочитай, сын мой. У меня нет тайн от тебя.

Иесид начал читать, а Деласкар подошел к Пикильо, который стоял, опустив голову, и с трепетом ждал приговора.

– Будь ты не больше, чем сын Аллиаги, – сказал старик, положив руку на плечо молодого человека, – и тогда…

Но благородный Иесид не дал договорить, бросился к Пикильо на шею и вскричал:

– Брат мой! Брат! Я признаю тебя за брата!.. И вы, батюшка, верно, не запретите мне?

– Нет, конечно, нет. Я принял бы и усыновил сына Аллиаги: как же мне отвергнуть названного тобою брата!

Пикильо упал к ногам Деласкара и Иесида. целовал их руки и обливал слезами.

– Здравствуй, сын мой! – сказал старик. – Если случай и обманывает нас, то, верно, сердце твое не обманет. Люби Иесида, как своего брата, он благороднейший и добрейший из людей.

– Я это знаю! – вскричал Пикильо.

– Поклянись мне уважать его, как старшего, как главу семейства, защищать его и умереть за него, если нужно.

– Клянусь!

– Это твой долг, сын мой.

– Я исполню этот долг. Клянусь перед Богом и вами! Клянусь своей честью и тем священным словом, которым вы позволяете мне называть вас и которого я все еще не смею произнести…

– Я жду его, – с улыбкой произнес старик.

– Отец мой! – вскричал Пикильо и бросился в объятия Деласкара.

С этого времени Пикильо стал своим в доме д’Альбериков, не так как усыновленный пришелец, а как настоящий сын и брат, недавно возвратившийся с дороги.

– Ну, брат, расскажи, что с тобой было во время нашей разлуки? – сказал Иесид.

Пикильо понял нежное его сердце и с чувством благодарности, пожав его руку, рассказал свою историю со всеми подробностями, прибавив и то, почему он не мог воспользоваться помощью, которую ему оказал Иесид при встрече в Сиерро Монкайо.

– А, теперь я понял! – вскричал Иесид. – Вы помните, батюшка, как тот моряк принес мою записную книжку и рассказал сказку о мальчике, которого будто бы похитили наши американские братья?

– Да, и мы еще дали ему тысячу червонцев, чтоб он выкупил и воспитал того мальчика.

– Так вот как вас ограбили за меня! – вскричал Пикильо.

– Ничего, – возразил Иесид. – Ты теперь видишь, что это было к лучшему.

Потом Пикильо рассказал, как спас дона Хуана д’Агилара, как его приняли и воспитали две добрые девушки, как снискал покровительство дона Фернандо д’Альбайды и наконец каким образом нашел свою мать.

Иесид несколько раз хотел что-то сказать, но старик всегда останавливал его взглядом.

Рассказ кончился довольно поздно. Деласкар кликнул слуг, и Педральви, всегда первый, готовый к исполнению приказаний господ, явился в ту же минуту.

– Позаботься, чтобы сеньор Аллиага, нашел здесь в доме все удобства, – сказал Деласкар. – Это твой новый господин. Но пока ты один только можешь знать тайну: он мой сын!

Педральви остолбенел от изумления и как будто не расслышал.

– Да, это брат мой! – прибавил Иесид.

Педральви запрыгал от радости.

– Это счастье не заставляет меня забыть прошлое! – сказала Пикильо и подал руку бывшему товарищу.

Педральви проводил его в отведенную ему комнату. Иесид хотел тоже сделать, но Деласкар остановил его.

– Безрассудный! – сказал он с улыбкой.

– Что же я сделал, батюшка?

– Ты слушаешься только одного сердца. По всему видно, что Аллиага – человек благородный и честный, но мы не знаем ни его благоразумия, ни осторожности, а ты в порыве откровенности хотел…

– Все сказать ему! Да, я хотел ему доверить все как брату…

– Погоди, сын мой, не торопись. Дай нам узнать его получше. Я верю его честности, но молодой человек таких лет может ли хранить важную тайну? А она принадлежит не одним нам.

– Да правда, батюшка. Простите, я в самом деле поступил безрассудно.

Иесид пожелал отцу покойной ночи и ушел.

Пикильо, конечно, более королевы Испанской удивлялся роскоши убранства в доме Деласкара. Он едва мог ступить на шелковистый ковер, на котором искусно сотканные цветы, казалось, только что расцветали и распускались. Пикильо смотрел на них молча.

– О чем вы думаете, сеньор? – спросил Педральви, быстро переходя от свободного и дружеского к почтительному тону.

– Я думаю о прошлом. О том времени, когда мы оба сидели на мостовой в Пампелуне и глодали объеденные корки, – отвечал Пикильо и, взяв Педральви за руку, посадил подле себя на диване.

Долго еще друзья говорили, вспоминая прошедшее, рассуждая о будущем, которое раскрывало пред ними светлую и веселую картину. Наконец Пикильо заснул.

Сновидения его были гораздо очаровательнее, чем после первой встречи с Иесидом. Проснувшись поутру, взорам его представились почтенные черты Деласкара, который сказал ему:

– Здравствуй, сын мой!

От этого слова сердце Пикильо затрепетало радостью, и в глазах заблистал луч счастья и признательности, а Деласкар с умыслом повторял его часто, чтобы вознаградить сироту за прежнее время.

– Сын мой, – сказал старик, – я всю ночь думал о тебе. Ты пришел к нам во время тяжкого испытания. Нам угрожают гонения, и если сильная рука, которая еще поддерживает нас, уклонится, то я не знаю, что с нами будет.

– Значит, я вовремя пришел! – вскричал Пикильо. – Ваша участь будет моей.

– Хорошо. Может быть, настанет время, когда и ты будешь в состоянии помочь нам.

– Ты будешь защищать нас, – прибавил Иесид.

– Я по крайней мере умру с вами, – отвечал Пикильо.

– Так, сын мой! Но пока, для твоей же пользы, сохраним тайну твоего рождения от всех, кроме верного слуги Педральви и надежного друга, Фернандо. Какой бы ни был путь, на который призывают твои дарования, твое происхождение постоянно будет приносить тебе больше вреда, нежели пользы при управлении Лермы.

– Это не беда! Пускай!

– Нет, сын мой! – возразил старик с важностью. – Не беда, что не надо кидаться в бесполезную опасность. Может случиться много таких, которых трудно будет избежать… Если с помощью Фернандо достигнешь какого-нибудь влияния, тогда ты можешь употребить его в пользу наших братьев. У нас мало людей, способных защищать, поезжай, сын мой. Будь честолюбив, если не для себя, так хоть для нас. Думай только о возвышении, а о состоянии не беспокойся. Мы каждый год…

– Нет, нет! – перебил Иесид. – Он мой брат. Пусть берет, сколько ему нужно.

– Да. Бери у меня или у Иесида столько денег, сколько будет нужно не только на потребности, но и на прихоти, без них молодому человеку жить нельзя.

– Нет! Это очень много! – вскричал Пикильо, не находя, слов выразить свою признательность.

Решили, что через три или четыре дня Пикильо возвратится в Мадрид, куда и Фернандо скоро должен был прибыть. Счастливый Аллиага согласился потому, что желал с нетерпением видеть Аиху. В этом он никому не сознавался, даже отцу и брату не доверил своей мечты о любви.

Деласкар не мог пустить сына одного, и Педральви вызвался быть его слугой, не без умысла; ему тоже хотелось поскорее видеть Хуаниту.

Итак, Пикильо, напутствуемый благословениями отца и брата, с карманами, полными золота, и со слезами на глазах, сел на коня, Педральви на другого, и они отправились в путь.

Можно ли соскучиться дорогой слуге и господину, только по названию, а по сердцу – преданным друзьям?

Глава XV. Альгвазилы

Время было под вечер, когда они проезжали небольшой городок Мадрилехос и рассуждали, остаться ли тут на ночлег или ехать до Толедо. Решились сделать последнее и выехали за город, потихоньку, не спеша, потому что надеялись, в случае необходимости, остановиться в сельском трактире.

Неподалеку от города друзья увидели толпу альгвазилов, шедших по одному с ними направлению. Педральви был в веселом духе и пустился с ними в разговоры. Альгвазилы не прочь побеседовать, окружили молодых людей и вдруг схватили лошадей под уздцы, стащили седоков на землю и связали, несмотря на их отчаянное сопротивление.

Услыхав крик несчастных, работавшие в поле поселяне хотели было поспешить на помощь, но один альгвазил произнес:

– Именем короля!

И все отступили.

На все вопросы и требования объяснений, друзья получали один ответ:

– После узнаете!

– Это, верно, недоразумение! – говорил себе и в утешение другу Педральви. – У первого же коррехидора дело объяснится, и глупым альгвазилам достанется за то, что они не знают своего дела.

Но альгвазилы шли не в город, а повернули к толедским горам. Это встревожило молодых людей. Между тем становилось темно.

Педральви наклонился к Пикильо и шепнул:

– Что ты думаешь об этих людях?

– Я боюсь, что это не настоящие альгвазилы.

– Почему?

– Они обобрали меня.

– И меня тоже; но ведь это не причина…

– Как можно!

В это время один альгвазил вмешался между молодыми людьми и прервал разговор. Он весь был закутан в плащ, лицо скрыто под шляпой и до того времени не говорил ни слова, но не спускал глаз с арестантов. Пикильо взглянул на него и вздрогнул, когда вспомнил встречу в «Золотом фазане» и в «Цветочной корзинке».

Это был не кто иной, как капитан Хуан Батиста Бальсейро.

– Пикильо! – сказал он голосом, которого нельзя было не узнать, и глядя на пленника с насмешливой, ядовитой улыбкой. – Пикильо теперь богаче, чем был в то время, когда мы вместе работали. Путешествуете нынче барином на арабских конях и с полными кошельками! – прибавил он, ударяя по своим карманам, куда переложил золото Деласкара.

– Разбойник! Чего тебе надо? – вскричал Аллиага с негодованием.

– Чего? Я хочу побеседовать со старым товарищем, для услаждения скучной ночи в дороге; хочу узнать от тебя тайну, как нажить состояние. Ты не можешь не открыть мне этого, ты мой воспитанник! Видишь, ты теперь богатый барин, а бывший твой благодетель и наставник до того обеднел, что принужден идти в альгвазилы.

– Какая низость!

– Именно. Это преподлое ремесло. Наше прежнее было гораздо лучше. Но что ж делать, если честному человеку нет других средств? Впрочем, будь спокоен, сердце и правила у меня остались те же.

Пикильо не отвечал.

– А помнишь ли, Пикильо, – продолжал Бальсейро, – это давно было, но я не забыл! Помнишь ли ты Сиерра-Монкайо и тот дуб, на котором я тебя оставил? Я думаю, жарко было?

Пикильо молчал.

– Помнишь, как ты тогда объявил мне войну? На смерть? Я принял вызов и долго думал о выигрыше.

– Бог мне тогда помог, Бог поможет и теперь! – сказал Пикильо.

– Не думаю! – заметил с насмешкой Бальсейро. – Бог не станет вмешиваться в наше дело, и, я думаю, ты теперь проиграешь. Видишь ущелье, в которое мы идем? Там я избавлюсь от бывшего моего воспитанника, который может некстати проговориться и похвастать вещами, которые могут повредить мне в моем новом звании, а в это звание нужно вступить с честью.

Пикильо посмотрел на него с презрением.

На этот раз Бальсейро имел решительное намерение убить своего бывшего воспитанника, но еще хотел заставить его говорить.

– Но, – продолжал он, – если Пикильо захочет, то еще может спасти свою жизнь и своего товарища.

– Демон! – сказал Пикильо.

У него замерло сердце; он вспомнил об Аихе, и ему захотелось жить.

– Хочешь? – продолжал Бальсейро. – Только стоит объяснить, в каких Пикильо отношениях находится с Деласкаром д’Альбериком, и дать мне средство попасть в дом этого мавра, где, говорят, лежат горы золота.

– Если не имеешь другого, так ты можешь убить меня хоть сейчас, мне все равно.

– Почему?

– Потому что я не скажу ни слова.

– Ну, воля твоя. Если уж нельзя поживиться арабским золотом, так я хоть отмщу смертельному врагу. И это утешение.

B эту минуту из-за поворота дороги вдруг показался красноватый свет нескольких факелов и послышался людской говор, топот лошадей и звук оружия.

– Помогите, помогите! – закричал Педральви во все горло.

– Спасите, спасите! – закричал Пикильо.

– Проклятые! – воскликнул яростно Бальсейро. – Нужно заткнуть им глотки… Вот этого нельзя было предвидеть…

– Да задушить их! – сказал другой альгвазил.

Но прежде, нежели они могли это исполнить, из-за угла выехали две кареты, окруженные стражей с факелами. Фальшивым альгвазилам не было никакой возможности убежать или миновать эту встречу. Между тем Педральви продолжал кричать:

– Кто бы вы ни были, господа, избавьте нас от разбойников! Они зовут себя альгвазилами. Схватили нас ни за что и ограбили!

– Что такое? – сердито спросил черный господин, который сидел в карете и дремал. – Посмотрите, викарий, что это значит?

Эти слова относились к его спутнику, тоже в черной одежде.

– Опустите одно стекло… Ночь холодная, и я страдаю насморком, – продолжал первый.

Викарий высунул голову в отверстие.

– Его высокопреосвященство, дон Рибейра, желает знать, что вы за люди и зачем кричите?

Педральви кратко объяснил причину и просил только освободить их и отдать лошадей и деньги.

– А вы что скажете? – произнес викарий, обратясь к мнимым альгвазилам.

Бальсейро вспомнил о фанатизме Рибейры и о старании его к обращению мавров и вскричал:

– Ваше высокопреосвященство! Это некрещеные мавры!

При этих словах Рибейра вспрыгнул в карете.

– По приказу его высокопреосвященства дона Сандоваля и Ройаса, Великого инквизитора, я взял этих еретиков для представления куда следует.

– Прекрасно! – сказал Рибейра.

– Они не имеют нрава держать оружие и деньги. Я отобрал все…

– Хорошо! Похвально!

– И теперь веду в темницу святой инквизиции…

– Нет! – вскричал Рибейра. – Их надо сперва обратить, а потом наказать. Это я сделаю.

– Позвольте, ваше высокопреосвященство… – сказал Бальсейро.

Ему не понравилась это распоряжение.

– Молчать! Викарий, кончайте скорее допрос и поедем, теперь очень холодно. Я опять простужусь.

– Так ты мавр? – спросил викарий Педральви. – И не крещен?

– Да, я мавр. Но я крещен два раза. Имею свидетельство.

– Где оно?

– Прикажите развязать руки, я покажу.

Педральви освободили, и он показал бумагу, которая была постоянно при нем. Это было свидетельство в том, что он семь лет тому назад крещен в Валенсийском соборе самим архиепископом Рибейрой.

– Так отпустить его! – вскричал Рибейра с досадой от напрасного беспокойства. – Пошли прочь!

– Отпустите и товарища! – вскричал Педральви.

– А он тоже крещен? Имеет свидетельство?

Аллиага молчал, но Педральви отвечал за него:

– Есть… он дома его оставил. Клянусь в этом!

– А ты что же не клянешься? – спросил викарий у Аллиаги.

Пикильо не сказал ни слова.

– Так ты не христианин? Ты не крещен?

– Нет.

– Ну вот! – вскричал Бальсейро. – Ведь я говорил вам.

– Так взять его! – вскричал Рибейра. – Взять этого негодяя, зачем он лжет.

Альгвазил и стража архиепископа хотели схватить Педральви, но тот, увидев, что Пикильо не поддерживает его, считал себя погибшим. Он имел надежду быть полезнее для друга, если успеет сохранить свою свободу.

Пикильо связали и посадили в другую карету, где были два монаха из прислужников.

– Ну что, видишь, я не проиграл! – шепнул Аллиага капитану.

– Да и не выиграл! – отвечал Бальсейро с насмешкой. – Ты теперь в добрых руках. Будь здоров!

– Нет, я выиграл то, что изобличу тебя, разбойник, и приведу к виселице! – вскричал Пикильо.

– Этот еретик поносил христиан, – сказал Бальсейро, – и грозит клеветой.

– Не бойся, сын мой! – сказал Рибейра. – Иди за нами. Завтра в Толедо тебя наградят за это. И кроме этого я поговорю о тебе с толедским коррехидором… Заприте окно, викарий. Я теперь не боюсь простуды. Доволен тем, что Бог дал случай обратить неверного на путь истинный; а если не удастся, то хоть принести небу жертву искупления.

Кареты двинулись, и Бальсейро пошел сзади. Но скоро рассудил, что уже довольно награжден за поимку еретиков; а с Толедским коррехидором он не желал иметь знакомства. Он досадовал только на то, что не успел отомстить врагу смертью, но и в этом утешился тем, что Пикильо не сознался и за то идет в темницу инквизиции.

И он с товарищами свернул в сторону.

Часть четвертая

Глава I. Фаворитка

Герцог Лерма был спокоен, потому что королева сдержала свое слово и не искала средств сблизиться с королем. Но зато он взял такую власть над своим повелителем, что, кажется, ничто не могло вперед поколебать его могущества.

Графиня д’Альтамира с своим тайным советом думала иначе. Отец Жером, Эскобар и герцог Уседа также нашли, что силу любимца можно поставить в равновесие и перетянуть могуществом любимицы.

Перед постом Филипп имел несколько совещаний с придворным проповедником, и намеки отца Жерома произвели желаемое действие. Король сначала изумился, но потом заметно было, что это ему нравилось. Он не говорил ни о чем ни Лерме, ни своему духовнику, и это был хороший знак. Теперь у короля была тайна от тайных советников и он хранил ее с удовольствием. Он не боялся герцога Уседы и в тот же вечер рассказал ему все мысли отца Жерома. Несколько вечеров кряду король рассказывал с удовольствием об этом предмете; оставалось только устранить некоторые сомнения, и заговорщики выводили для себя самые лестные заключения.

Прогуливаясь однажды вечером инкогнито в саду в Лас-Делисиас с герцогом Уседой, король доверил новому наперснику свою тревогу, свои опасения и сомнения.

– Да вот, Ваше Величество, вы знаете этого монаха, который идет нам навстречу?

– Нет.

– Ну и он, верно, не знает нас. Предложим ему вопрос… разумеется под вымышленными именами… пусть он решит.

– Прекрасно! Предложим.

Герцог Уседа объяснил монаху, в чем дело и затруднение, и просил его разрешить по совести.

Это был Эскобар. Он как искусный казуист разобрал дело так, что король восхищался строгости его правил и тонкости остроумных выводов. Сомнения не было никакого. Наконец главное дело было сделано, и графиня д’Альтамира торжествовала. Судя по характеру Филиппа, который воспламенялся от первой встречи с хорошенькою женщиной, графиня затруднилась в выборе фаворитки. Она сначала думала о себе, но потом по невозможности исполнить все условия, отказалась от этой мысли. Надо было найти молоденькую, хорошенькую женщину, но только, главное, совершенно преданную графине.

Д’Альтамира не могла найти никого, лучше своей племянницы Кармен.

Ее не останавливала мысль, что этот поступок предаст бесчестию дочь брата, невинную девушку, которую она обязана была хранить, как самое драгоценное сокровище. Если бы была даже родная дочь, графиня не задумалась бы. Она имела свои понятия о вещах, и поэтому, ставя племянницу почти на степень королевы, рассчитывала еще на ее признательность.

Герцог Уседа удивлялся этой мысли, тем более что Кармен была невестой его врага, Фернандо д’Альбайды. Отцу Жерому и Эскобару не было дела до выбора. Им только нужно было возвышение своего ордена, низвержение Лермы и унижение инквизиции. Чтобы достигнуть этого, они были на все согласны.

В этом заговоре надо было действовать быстрее и нанести удар прежде, чем Лерма и Сандоваль попадут под подозрение. Но кого будет подозревать Лерма, когда единственным собеседником короля был его сын Уседа? Надо было показать Кармен королю так, чтобы она сама того не знала. Она носила еще траур и ко двору ехать не могла. Придумывали и выжидали другого удобного случая.

Между тем приехал дон Фернандо д’Альбайда. Это обрадовало всю Испанию, потому что он привез от генерала Спинолы известия о перемирии с Нидерландами на двенадцать лет, и несколько встревожило графиню д’Альтамиру и ее тайный совет.

Девушки были на стороне тех, которые радовались. Кармен, потому что свидится с женихом, Аиха, радовалась счастью сестры.

Фернандо сдал бумаги и через минуту был в гостиной графини д’Альтамиры. Молодые люди еще раз поплакали о потери доброго д’Агилара, и Кармен была довольна тем, что с ней плакал и Фернандо.

На другой день начались постоянные посещения. При дворе давали блестящие праздники и балы, но это не привлекало Фернандо. Он находил отраду быть в беседе с невестой, которую страшно любил и был любим взаимно. Весело проходили вечера в беседе молодого человека с двумя милыми девицами.

Однажды вечером, когда Кармен еще не выходила, и Аиха была одна в гостиной, пришел Фернандо. Она читала письмо и поспешно спрятала его.

– О, Боже мой, что случилось, сеньора? – вскричал Фернандо, заметив ее волнение.

– Ничего. Не бойтесь; Кармен здорова, сейчас выйдет.

– А вы?..

– Я… ничего…

– Нет, кажется… Извините мою нескромность… вы, должно быть, получили неприятное известие?

– Ах, нет! – отвечала Аиха холодно. – Это только деловая записка…

Фернандо не был доволен этим объяснением, но не смел настаивать. К Аихе вернулось прежнее расположение духа, и она принялась за рукоделье.

– Какая удивительная работа! – произнес Фернандо.

Аиха посмотрела на него с изумлением. Удивительной работой была простая голубая лента, из которой Аиха делала бант.

– Я не нахожу, чтобы эта пустая вещица заслуживала удивления.

– Я знаю, – произнес Фернандо с волнением, – есть люди, для которых она имеет большую цену.

– Для кого же, например?

– Да хоть для того кавалера, которому она назначается.

– Этот кавалер – Кармен, ваша невеста! – отвечала Аиха, рассмеявшись.

– Кармен! – вскричал Фернандо с удивлением.

– Да, надо же заняться ее уборами, к тому времени, когда она пойдет с вами под венец.

Наступило молчание. Вошла Кармен.

Аиха была мила, как обычно. Фернандо изредка задумывался, но иногда был раздражителен, давая колкие и резкие ответы, особенно Аихе. Кармен смеялась и старалась помирить спорщиков.

На другой день Фернандо переменился. Он, видимо, раскаялся в своей вине и употреблял все усилия, чтобы загладить вчерашнее поведение. Он был гораздо любезнее, но Кармен и тут заметила оттенок задумчивости и, когда он ушел, сообщила подруге свои замечания. Аиха успокаивала ее.

– Верно, есть какие-нибудь неприятности при дворе.

– Ты думаешь?

– Да!.. Герцог Уседа – его враг.

– Правда… но он в очень хороших отношениях с тетушкой.

– Что ж из этого!.. Будь спокойна, милая Кармен. Какое тебе дело до герцога и до всего двора…

– Лишь бы любил меня Фернандо, неправда ли?

– Конечно. И ты не сомневаешься?

– О, нет! Он только и счастлив, когда здесь. Он признался мне в этом, и я вижу в его взглядах нежность и привязанность.

– Тем лучше! – поддержала Аиха от души.

– Сегодня… вообрази!.. Я тебе расскажу случай, который очень тронул меня.

– Говори, говори!

– Это безделица… пустяки, но мне кажется, что любовь обнаруживается всегда в мелочах… Сегодня, ты знаешь, мы замешкались. Фернандо искал нас и пришел в мою комнату… отворил дверь и опять затворил, извиняясь… «Ничего, ничего! – сказала я. – Войдите, я готова…» Туалет мой действительно оканчивался. Фернандо стал ходить по комнате позади меня. Я все в зеркало видела. Вдруг он остановился перед столиком, на котором лежали разные уборы, взял один бант из тех, которые ты делала… тихонько поцеловал его и украдкой спрятал у себя на груди. Не знаю отчего, мне стало страшно, я также боялась, чтобы горничная не увидела этого, и так напугалась, покраснела… вот как теперь, но что с тобой, Аиха?

– Ничего… Здесь очень жарко! – отвечала Аиха.

– Я отворю окно.

И она открыла окно. На следующий день, когда пришел Фернандо, Аиха не выходила, она была нездорова.

– Здесь вчера вечером было так жарко, – сказала Кармен, – что мы отперли окно и она бедняжка простудилась.

На третий день Аиха тоже не выходила. Наконец на четвертый день вышла. Но она была бледна и очень изменилась.

– Что с тобой, сестрица? – вскричала Кармен в испуге.

– Большое несчастие!.. Ты разделишь его и дон Фернандо, вероятно тоже, потому что это касается нашего друга.

– Что такое? Говори, – повторила Кармен.

– Сейчас была Хуанита и сказала мне, что какой-то Педральви известил ее, будто Пикильо, возвращаясь из Валенсии, взят по повелению Рибейры и посажен в темницу инквизиции.

– Ах, Боже мой! – вскричала Кармен с ужасом.

– По какому же праву? – спросил с жаром Фернандо.

– Он мавр и некрещен.

– Так что же? Теперь он может креститься и будет свободен.

– Он не примет крещения! – вскричала Аиха с отчаянием. – Я это знаю!.. Он мне поклялся не принимать крещения насильно!

– Вам поклялся? – спросил Фериандо, побледнев.

– Да, он поклялся и не изменит своего решения!

– Это правда, – подтвердила Кармен.

– Он скорее умрет, чем изменит своему слову. Его замучают, но он не сдастся… Может быть, его уже истерзали!.. Дон Фернандо, помогите нам… одна надежда на вас!

– На меня! – вскричал Фернандо.

И он пристально посмотрел на Аиху, на ее волнение; он вспомнил восторг, с которым Пикильо говорил о ней, и судорожный трепет пробежал по его жилам, кровь закипела, а в сердце вонзилось острое жало. «Они любят друг друга!» – подумал он и вскрикнул от бешенства так, что обе девушки вздрогнули.

Наконец он успокоился. Гнев его утих при взгляде на Кармен, которая протягивала ему руку.

Он взял за руки обеих девушек и с волнением сказал:

– Что я могу сделать, сеньоры? Говорите, Пикильо мне друг, потому что он и вам друг.

– Да! – вскричала Аиха.

– Клянусь! – сказал твердо Фернандо. – Вы увидите, что не один Аллиага умеет держать свои клятвы.

Аиха угадала, что происходило в душе Фернандо, она оживилась и, подавая ему руку, сказала:

– Хорошо, хорошо, Фернандо! Я уважаю вас.

На другой день двор отправился в Валладолид.

Графиня д’Альтамира по своей службе последовала туда же, взяв с собой Кармен и Аиху. Фернандо хотел тоже ехать с ними, но дал слово Аихе остаться в Мадриде и непременно отыскать Пикильо.

Глава II. Таинственный павильон

Несмотря на свою службу у королевы, графиня редко бывала при дворе и если ездила туда, то собственно для своего удовольствия и вместо того, чтобы жить в Валладолиде, она жила неподалеку от Медины, на берегу Дуэро, в великолепном замке.

Это уединенное и живописное место очень нравилось девушкам. Густой лес, окружавший замок, придавал ему какой-то таинственный вид.

Кармен не нуждалась в занятиях: гуляя по аллеям парка и леса, она мечтала о Фернандо, и этого ей было достаточно. Что же касается Аихи, то она, и не мечтая ни о ком, ни на минуту не оставалась без дела: очень часто прогуливалась по окрестностям и посещала соседнюю ферму, где ей нравилось, и она, любившая заниматься живописью, брала для своих картин прелестные виды.

Фермерша была женщина небогатая, но обремененная большим семейством, дочь ее выходила замуж.

Аиха, желая осуществить мечту бедной девушки, начала помогать ей с приданым. Эта пылкая и благородная душа, считавшая все возможным с твердой волей, верно, предчувствовала для себя какое-нибудь несчастье, что, решившись победить себя и свои мысли, с жаром принялась за труд, за ученье, единственное развлечение находя в благотворительности. Все эти победы над собой были достойны добродетели.

Неподалеку от этого мирного жилища, в Валладолидском дворце, обнаруживались другие страсти. Герцог Лерма заметил с некоторых пор в короле какое-то необыкновенное волнение и беспокойство.

– Что это значит? – спросил он у своего сына, герцога Уседы. – Что вдруг сделалось с королем?

– Ничего особенного. Это беспокойство происходит от того, что король не ездит никуда и все сидит в своем дворце.

– Правда. Надо устроить…

– Что?..

– Какую-нибудь религиозную процессию, чтобы несколько развлечь его.

– Я бы лучше сделал.

– У тебя есть какая-нибудь мысль?..

– Да… я устроил бы охоту…

– Нет, это слишком утомительно, король не привык к ней.

– Мы могли бы следить за охотой в лесах Медины, сидя в карсте.

– Ну, это еще возможно!

– Надо выбрать для этого хороший солнечный день… чтобы король мог подышать свежим воздухом, полюбоваться зеленью лесов…

– Да, – сказал министр, – здесь, в Валладолиде… нет опасности! На другой день была устроена охота. Она кончилась благополучно, и после трех часов прогулки в коляске король воротился очень довольный. Он видел, как скакали лошади, слышал звуки рогов, лай собак и в то же время подышал свежим воздухом. После этой прогулки он пообедал с большим аппетитом и, по совету герцога Уседы, желал через несколько дней повторить ее.

Герцог Лерма и Великий инквизитор, посоветовавшись, не нашли в этом ничего предосудительного и позволили устроить вторую охоту.

В этот день король захотел ехать верхом. Это было объявлено в самую последнюю минуту, и потому совещаться было некогда. Отправились. Только после полудня началась охота, потому что утром помешал дождь: вскоре погода разгулялась, и можно было пробыть на воздухе часа два или три, все так и думали, а вышло иначе. Время уже клонилось к вечеру, а оленя все еще не затравили. Король с герцогом Уседой несколько отстал от своей свиты и жаловался на усталость.

– Так что ж, Ваше Величество, – сказал Уседа, – оставим охоту. Пусть егеря одни доканчивают.

– А что мы скажем, когда вернемся одни?

– Скажем, что заблудились. Мы и теперь далеко от них отстали: нас никто не увидит. Поедемте сюда, по этой аллее, Ваше Величество, через полчаса наверняка будем во дворце.

– А ты знаешь эту дорогу?

– Мы сейчас выедем из леса.

И они поскакали. Через несколько минута герцог Уседа повернул налево, после направо, потом опять налево, а между тем еще не было видно большой дороги.

– Странно! – сказал король. – Мы, кажется, удаляемся от Валладолида.

– Нисколько, Ваше Величество.

– Но ведь ты не уверен?

– Я хорошо знаю здесь окрестности! – (Он действительно знал дорогу.) – Днем я никак не могу заблудиться… Но теперь… вечер… темно… и… кажется, я в самом, деле… ошибся.

– Ах, Боже мой! – воскликнул король, несколько взволнованный.

– И не у кого спросить!.. Охотников давно уже не слыхать!..

– Но, герцог, неужели мы и в самом деле заблудились? – сказал король, стараясь улыбнуться.

– Кажется, Ваше Величество…

– В восемь часов вечера?..

– Теперь половина девятого!

– Вот странное приключение!.. Со мной во всю жизнь ничего подобного не случалось.

– Тем лучше, Ваше Величество, оно будет для вас очень ново…

– Однако ж я голоден…

– А, вот это уж не романическое приключение!.. Но… посмотрите, Ваше Величество… вон, видите, там, между деревьями… свет?..

– Вижу.

– Отправимся в ту сторону, и мы спасены…

Король развеселился и поскакал вперед по длинной аллее.

– Ты прав!.. Это меня забавляет! – говорил он, смеясь. – Это свет на какой-нибудь ферме?

– Да, Ваше Величество, там нас угостят молоком и хлебом.

– О таком обеде я когда-то слышал, но никогда не пробовал.

– Мы будем инкогнито!

– И через это заставим фермера поговорить о твоем отце, о герцоге Лерма.

– Да, и услышим, может быть, как его бранят!..

– Это будет весело! Я тоже заведу речь о короле…

– Тут вы услышите, как народ благословляет, Ваше Величество… – прибавил Уседа.

– Я надеюсь, – отвечал король, – что мой народ знает, что я всегда желаю ему добра… О, это для меня будет очень приятный вечер!..

– Так вы теперь не жалеете, что мы сбились с дороги?

– Напротив, я в восхищении, но скоро ли кончится эта аллея?

– Сейчас, Ваше Величество… вот мы и приехали.

Здание, перед которым они остановились, нисколько не было похоже ни на хижину, ни на ферму, это был готический павильон с большим парком. Почти под самым окном, из которого виден был свет, находилась небольшая калитка в заборе. Наши охотники стали кликать и стучаться, но никто не являлся и калитка не отворялась. Между тем в лесу становилось темно и холодно, небо покрылось тучами, и стал накрапывать мелкий дождь. Король, казалось, снова разлюбил приключения.

– Какая досада! – воскликнул он. – Что нам теперь делать?

Герцог начал стучать сильнее и тоже, казалось, терял терпение.

– Не в лесу же нам ночевать! – сказал король почти с отчаяньем. – А дальше ехать я уже не в силах!..

– Подождите… Ваше Величество… здесь, кажется, отворено окно… Вы можете войти и укрыться от дождя, а я пойду вдоль этого забора и надеюсь найти кого-нибудь…

– Хорошо, но как же я войду в этот павильон?

– Через окно, Ваше Величество.

– Но здесь очень высоко!

– Встаньте на лошадь, а я подержу…

– Как будто лезть на приступ!

– Именно на приступ, Ваше Величество, по-военному.

– Вот уж этого я никогда не испытывал! – воскликнул король, снова развеселившись. – Это, право, интересно! Что ж делать, полезем!..

И король всех Испаний и Индий, при помощи герцога, встал на лошадь и полез в окно.

– Прекрасно, Ваше Величество! – восклицал герцог. – Теперь вы в безопасности, а я отправлюсь отыскивать людей…

И герцог привязал королевскую лошадь к дереву, сел на свою и ускакал.

Король осмотрелся в павильоне. Комната, куда он влез, была похожа на какую-то прихожую, очень изящно убранную и освещенную алебастровой лампой, стоявшей на просторном столе. По сторонам видны были две двери из дорогого дерева великолепной резной работы. Филипп отворил одну из них и был ослеплен светом от множества свечей. Вторая комната была больше первой и убрана роскошно; на стенах зеркала, мебель шелковая, в углу мраморный камин, в котором виднелся огонек, посредине комнаты, накрытый стол, на нем роскошный обед или ужин с одним прибором, как будто для него приготовленный.

Король на все смотрел с каким-то удивлением, он снова заглянул в прихожую, отворил двери в сад. Все тихо, безмолвно, а между тем его как будто ждали.

Наконец он опустился на мягкий пуховой диван и стал размышлять, ужинать ему или нет. Приключение это походило на волшебство.

Через несколько минут послышались легкие шаги. Дверь отворилась, и в комнату вошла девушка очаровательной наружности, с чудесными черными глазами и обворожительной улыбкой.

Король всех Испаний и Индий никогда в своей жизни не видал ничего прекраснее этой девушки; он устремил на нее свои глаза, не смел произнести ни одного слова, боясь своим голосом испугать и тем рассеять этот призрак. Каково же было его удивление, когда он услышал эти слова, сопровождаемые грациозным поклоном:

– Извините, сеньор, что вас заставили дожидаться…

Глава III. Объяснение

Прибытие дона Фернандо д’Альбайды несколько помешало графине д’Альтамире, но не расстроило ее планов. Отец Жером и Эскобар каждый день побуждали ее, орудие было избрано. Она сообщила Уседе все необходимые наставления, вследствие которых король и отправился на охоту.

Главной ее мыслью было показать королю свою племянницу интересным и неожиданным образом, заставить в нее влюбиться, остальное все казалось ей возможным.

Все было устроено как следует, но тут-то приехал Фернандо, надо было его удалить. В Португалии между тем обнаружились смуты, герцог Уседа первый заговорил с министром и с королем о Фернандо, потому что открылось новое место, а Фернандо за свои подвиги имел право на милость, ему и приказано было немедленно отправиться в Лиссабон.

Успокоенная и с этой стороны, графиня д’Альтамира приступила наконец к выполнению своего плана. Утром того дня, когда король во второй раз выезжал на охоту, графиня делала большие приготовления в павильоне. На вопросы девушек она отвечала, что ждет родственника.

– Кого же это? – спросили они с любопытством.

– Двоюродного брата моего мужа дона Августина де Вильяфлора, он хотел пробыть здесь несколько дней, но сегодня я получила письмо, в котором он меня уведомляет, что может остаться только на несколько часов.

– Почему же?

– Он приехал сегодня утром, но король пригласил его с собой на охоту, а вечером ему надо было ехать в Бургос, с важным поручением, так что он может пробыть здесь после охоты самое короткое время.

– Ах, как жаль! – воскликнула Аиха. – Так, верно, я вовсе его не увижу, мне надо сегодня отравиться на ферму, непременно…

– Зато ты, Кармен, – сказала графиня, – должна принять моего кузена как можно любезнее…

– О, я постараюсь, милая тетушка…

Вскоре все приготовления были окончены. Аиха отправилась на ферму, графиня остались с Кармен почти одни в замке, потому что и люди были разосланы в разные места, кроме горничной и лакея.

Графиня весь день чувствовала себя нездоровой, у нее болела голова и появлялись спазмы, по уходе Аихи спазмы усилились. Кармен хотела послать за доктором, но графиня не согласилась, она надеялась, что все пройдет, если отдохнет немного.

Ее уложили в постель; пробило восемь часов.

– Ах, Боже мой! – воскликнула Кармен. – А как же дон Августин, которого вы ждете?

– Кармен! Милая Кармен! Ты видишь, я не могу принять его в таком состоянии…

– Так я пошлю сказать ему…

– Через людей! Это невозможно! Уж лучше ты сама прими его и извинись за меня…

– Хорошо, тетушка, я сама пойду.

Когда графиня несколько успокоилась, Кармен тихонько вышла от нее и побежала в павильон. По дороге встретила она Аиху.

– Откуда ты? – спросила Кармен с удивлением.

– Сейчас с фермы. Я получила записку от Фернандо.

– От него? Записку? На ферме!

– Да, мне было приказано отдать в руки, но лакей, не найдя меня здесь, принес на ферму.

– Покажи!

– Пойдем в твою комнату.

Они отправились наверх, и там Аиха передала своей подруге записку следующего содержания:

«Сеньора.

Мне дано очень важное поручение, но как нельзя более неприятное в настоящую минуту. Я принужден ехать немедленно в Лиссабон, я имею некоторые подозрения насчет того, из-за чего меня отправляют. Перед отъездом мне необходимо увидеться с вами, но так, чтобы об этом было неизвестно графине. Дело касается чести и спокойствия Кармен и меня тоже».

– Что же ты ответила? – спросила Кармен с трепетом.

– Я сказала, что не могу принять его на ферме.

– Отчего?

– Оттого что… это неприлично… пусть он лучше тебе самой скажет, что нужно… и я думаю, он сам желает проститься с тобой.

Кармен пожала подруге руку.

– Ступай ты лучше на ферму, я уже сказала посланному, что ты придешь…

– Но как же я пойду одна?

– Дочь фермерши, Марикита, может проводить тебя… она теперь здесь… Впрочем, если хочешь, и я пойду с тобой.

– Так лучше пойдем вместе…

И они поспешно сошли с лестницы. Спустившись в сад, Кармен вдруг остановилась.

– Ах, я и забыла, что мне нельзя идти, надо подождать кузена.

И она рассказала, что графиня просила ее принять его.

– Да, это нехорошо! Не могу ли я заменить тебя? – спросила Аиха.

– Отчего же нет?

– Ведь он тебя не знает в лицо?

– Совсем нет! Прошу тебя, будь с ним ласкова, любезна, тетушка об этом просила.

– Будь спокойна, иди скорей на ферму.

– А ты спеши в павильон. Я боюсь, не ждет ли он?

И они расстались.

Кармен, облокачиваясь на руку Марикиты, вышла с ней из парка, Аиха побежала в павильон, она вошла туда впопыхах и, увидав сеньора Августина, произнесла те слова, которые мы уже слышали.

Глава IV. Наедине

Ласковый прием девушки немного смутил короля и заставил его подумать, что он был ожидаем, но следующие ее слова совершенно его успокоили:

– Садитесь же, мой кузен, дон Августин.

Король узнал, как его зовут и за кого принимают, он сел и продолжал смотреть на девушку.

– Графиня д’Альтамира, моя тетушка, извиняется перед вами, что не может вас принять лично, – продолжала Аиха, – она не очень здорова.

Король вздохнул свободнее. Он узнал, что находится у графини д’Альтамиры, придворной дамы своей жены, и что познакомился с прелестной племянницей этой дамы.

Филипп был счастлив в эту минуту; черноглазая красавица приводила его в восхищение своим непринужденным обращением, он даже забыл про свой голод, но Аиха ему напомнила.

– Вы сейчас с охоты, сеньор Августин? – спросила она.

– Как кузина?.. Вы знаете?..

– Даже и то, что вы отправляетесь в Бургос через несколько часов. Вы, я думаю, порядочно устали?

– Да…

– И проголодались?

– Очень, милая кузина.

– Тетушка мне поручила вас угощать. Не угодно ли…

И Аиха исполняла все обязанности гостеприимной хозяйки с такой прелестью и ловкостью, что король в душе не раз позавидовал родству дона Августина с племянницей графини д’Альтамиры.

– Вы были с королем на охоте, дон Августин?

– Да, мы с ним не разлучались!

– О, поэтому, я думаю, вы порядочно скучали?

– Отчего вы так думаете?

– Оттого, что король, как я слышала, всегда скучен и притом ханжа.

– Он только набожен и благочестив, сеньора! – возразил дон Августин, опустив глаза в тарелку.

– Может быть… Не прикажете ли вина, сеньор?

– Пожалуйте, кузина. Так вы не любите короля?

– Которого, дон Августин?

– Какой странный вопрос! Разве в Испании два короля?

– Разумеется, так все говорят.

– Кто же эти два? – спросил он со смущением.

– Филипп Третий и герцог Лерма! Один носит корону, другой царствует и правит… Многие ненавидят последнего.

– А вы не уважаете первого?

– Нет, я только о нем сожалею. Говорят, он очень добр, но слаб…

– Слабость разве большое преступление, по-вашему? – воскликнул он полунасмешливым тоном.

– У частного человека она, быть может, и не преступление; но у государя – непременно преступление!

– Но у него министр человек с дарованием!

– С дарованием обогащать только себя.

– Он заботится о славе своего отечества, – продолжал король, рассматривая крыло куропатки, – он любит Испанию…

– Как вы любите куропаток, дон Августин! – возразила Аиха. – Но что же вы не пьете? Позвольте вам налить?..

Веселость короля исчезла на минуту, он неожиданно выслушал горькую истину. Но это продолжалось недолго, он не мог сердиться, видя перед собой умную, милую девушку с черными очаровательными глазами. Ему только пришло на ум:

«Если мне суждено иметь руководителей, то пусть лучше управляет мною черноглазая красавица, чем несносный старик Лерма».

Аиха, удивленная его молчанием и взглядами, спросила:

– Что с вами, дон Августин?

– Вы замужем? – спросил он как будто рассеянно, не оставляя своей мысли.

– Нет, кузен; а вы женаты?

– Да! – отвечал он со вздохом.

– Почему же вы вздохнули? Разве вы не счастливы?

– Я никогда не знал счастья! – воскликнул он.

Это восклицание тронуло Аиху. Кто страдал, тот для нее уже был не чужой. Она взглянула на милого брата с таким состраданием, что у него сердце затрепетало.

– Я очень сожалею, что вы так скоро уезжаете в Бургос, – сказала она.

– Да… я также…

– Вы провели бы несколько времени с вашими кузинами. Но что с вами, кузен, отчего вы так печальны?

– Видите ли, кузина, – сказал он с замешательством. – У меня есть мечта… мечта о счастье, за которой я гоняюсь и не могу догнать! Мысль, без которой я не могу жить… конечно, очень смелая мысль…

– Объясните королю, когда вы так с ним близки.

– Это не от него зависит.

– А, понимаю… От министра? А вы с ним, верно, не ладите?

– Напротив, я с ним дружен!

– Так, верно, это зависит от Великого инквизитора, Сандоваля? А он к вам не благоволит?

– Напротив, Великий инквизитор мне ни в чем не отказывает.

– Возможно ли? – вскричала Аиха с радостью и удивлением. – Великий инквизитор вам ни в чем не отказывает?

– Ни в чем.

Аиха вспомнила при этом о бедном Пикильо, заключенном в темницу инквизиции, и хотела ему помочь.

– Милый братец, – сказала она с очаровательной улыбкой. – Если у вас есть такая сильная протекция, то я надеюсь, вы мне не откажете помочь в одном деле.

– Говорите, говорите! – вскричал король с радостью. – Буду считать себя счастливым, если сумею услужить вам.

– Один из бывших слуг дона Хуана д’Агилара…

– А, д’Агилара, вашего отца!.. Знаю, знаю! Что же этот слуга?

– Его на днях арестовали и посадили в темницу инквизиции, так надо узнать, там ли еще он?

– Я вам отыщу его… Я справлюсь.

– Вот моя просьба.

– А если он там?

– Тогда я постараюсь освободить его. У меня есть друзья… он невинен… я поищу средств…

– А я-то что же? – воскликнул король. – Отчего же вы не хотите поручить этого мне?

– О, это будете слишком много!..

– Конечно, но я обещаю вам сделать, что будет возможно, чтобы спасти вашего… Как его зовут?..

– Пикильо Аллиага.

Король записал имя. Аиха, тронутая его великодушием, стала еще любезнее и внимательнее. Бедный король был вне себя от восхищения, совсем забылся и готов был упасть к ногам своей очаровательной кузины и воскликнуть: «Смилуйтесь, пощадите меня!.. Я ваш король!»

К счастью для него, послышался сильный стук в садовую калитку и ржание коней.

– Что это значит? – спросила Аиха.

– Это за мной приехали…

– Так поезжайте… Вы едете в Бургос? Прощайте, дон Августин.

– Да, я еду, – сказал король, не трогаясь с места. – Передайте моей кузине, графине д’Альтамире, что я очень тронут ее приемом… то есть, собственно, вашим… Я не забуду этого вечера… нашей милой беседы… ваших добрых советов… никогда!.. Клянусь вам!

– А мою дружбу, братец?

– О, да, да! Если позволите, я к вам вечно буду питать искреннюю дружбу. Я вам докажу это…

– Я уверена. Прощайте, дон Августин.

– Прощайте… Бог знаете, когда я опять вас увижу!

– Когда вернетесь из Бургоса.

– Да… я постараюсь поскорее вернуться… но так как я отъезжаю…

Король смутился, покраснел и не смел договорить.

– Что же такое? Что вы хотели сказать, милый братец?..

– Я хотел сказать, что милая сестрица может на прощание позволить себя поцеловать…

– О, конечно! – весело вскричала Аиха и подставила свою розовую полненькую щечку.

Король поцеловал и чуть не упал на колени. Новый стук в калитку образумил его.

– Прощайте, кузина! – сказал он, не выпуская ее руки. – Прощайте…

Аиха вырвала свою руку и исчезла за дверью. Без этого дон Августин, может быть, долго еще не отправился бы в Бургос и даже не расстался бы с этим павильоном, где он готов был оставить свое сердце и свободу.

Глава V. Любовь короля. – Ошибка

Аиха побежала повидаться с Кармен и узнать о ее приключении на ферме.

– Что же сказал тебе Фернандо? – спросила она.

– Очень странные вещи… Советует остерегаться, подозревает, что нас хотят поссорить и разлучить.

– Неужели?.. Но как же?

– Он не может сказать этого утвердительно и еще не ручается за справедливость своих подозрений, но только опасается, что меня выдадут замуж за другого…

– О Боже! – воскликнула Аиха.

– Советует мне остерегаться отца Жерома, который с некоторого времени часто посещает наш дом, и Эскобара, которого мне предложили в духовники. Даже заклинает остерегаться графини.

– Твоей тетки?

– Да и ее тоже!

Аиха задумалась.

– Я немного изучала графиню, – сказала она потом. – Мне не было никакой надобности; но я заметила несколько довольно странных вещей… Между прочим, эта дружба с герцогом Уседой, смертельным врагом ее племянника…

Они решились наблюдать и остерегаться, в особенности скрыть от графини д’Альтамиры свидание с Фернандо.

– Теперь расскажи мне, – сказала Кармен, – как ты приняла нашего кузена Августина де Вильяфлора? Завтра тетушка спросит, так я должна буду рассказать все подробно.

Аиха рассказала все, что говорил дон Августин, как он ужинал и, поцеловав ее, отправился в Бургос.

Между тем король ехал домой в сопровождении герцога Уседы, он уже не думал о сырости, был весел, остроумен, одним словом, влюблен и счастлив.

Он рассказал все подробности ужина герцогу, не скрыл даже своего поцелуя и спросил, как имя девушки.

– Кармен! – отвечал Уседа. – Это племянница графини д’Альтамиры.

– Прекрасная Кармен? – воскликнул король. – Этот поцелуй еще и теперь жжет мне губы… Право, герцог, я должен непременно увидеть ее еще раз…

– Остерегайтесь, Ваше Величество.

– Чего?

– Это может сделаться опасным для вашего спокойствия…

– О, я этого не боюсь! Надо других остерегаться, и я только тебе могу довериться… Только ты можешь доставить мне это счастье…

– Это очень трудно, Ваше Величество… Если кто-нибудь догадается…

– Не беспокойся, никто не узнает.

– Вы обещаете мне ничего не говорить моему отцу?

– Обещаю.

– Ни Сандовалю, ни графу Кордове?

– Никому, клянусь тебе! Ты один мой истинный друг!..

И действительно, король уже не мог расстаться с Уседой, с ним только он говорил о своих сердечных тайнах.

Отсутствие короля, который заблудился на охоте, было предметом разговора в течение двух дней, потом об этом забыли за другими новостями.

На другой день, утром, графиня д’Альтамира встала в совершенном здравии и поспешила расспросить Кармен, которая, не привыкши лгать, не могла рассказать о свидании с доном Августином, не краснея. В этом графиня видела добрый знак и осталась совершенно довольна. Потом приехал Уседа и сообщил ей о впечатлении, произведенном на короля. Король влюблен! Это только и нужно было для заговорщиков.

Филипп настоятельно требовал вторичного свидания. Для этого надо было сперва приготовить Кармен. За это графиня взялась, а король не давал покою Уседе и находил, что его поверенный очень медлит, а тот утверждал, что сделал уже очень много, что даже склонил тетку на свою сторону, и Филипп, в порыве признательности, отыскивал средства, чем наградить графиню. Он требовал только, чтобы ему показали Кармен на прогулке с теткой, издали. В этом ему нельзя было отказать.

Тайный совет графини д’Альтамиры снова собрался. Рассуждали о том, что король желает видеть Кармен издали, чтобы она даже того не знала. «Это очень невинно и легко!» – говорила графиня, и Уседа соглашался с ней, но Жером и Эскобар были другого мнения. Они думали не согласиться – «Потому что чем меньше мы подвинемся, – рассуждали они, – тем ближе король подойдет к нам!» И потому надо сперва потребовать вознаграждения, король на все будет согласен. После долгих споров они порешили просить короля назначить настоятелем монастыря Алькаллы в Хенаресе отца Жерома, а Эскобара – приором в тот же монастырь и ректором Хенаресского университета, где они могут оказать важные услуги. Все это было сделано для поддержания ордена иезуитов.

Герцог Уседа не замедлил предложить эти условия королю, прибавив, что после этого уже не будет никакой остановки с Кармен.

– Эскобар? – спросил король, записывая имя. – Это не тот ли монах, которого мы тогда встретили в саду?

– Тот самый, Ваше Величество. Вы обещали ему свое покровительство…

– И сдержу слово. Он человек с дарованием. Мы назначаем его… куда вы сказали?

– Приором в монастырь и ректором университета в Хенаресе.

– Хорошо, – сказал король и записал.

На другой день во дворце герцога Лермы и в палатах инквизиции произошла большая тревога, король, никого не спросясь, даже своего министра, подписал назначение отца Жерома настоятелем в Хенарес и неизвестного, темного монаха Эскобара – ректором университета. Министр отправился к королю, чтобы потребовать объяснения этого нововведения.

– Разве это так важно? – спросил король очень спокойно.

– Конечно, Ваше Величество.

– Ну, тем хуже! Мне было скучно… нечего подписывать… при том я вспомнил, что сделал все это для тебя…

– Для меня, Ваше Величество?

– Да. Мне показалось, прошедшим постом, что тебе вовсе не нравились проповеди отца Жерома.

– Правда, Ваше Величество: я не люблю его манеры…

– Ну вот я и удалил его из столицы.

– Но, Ваше Величество, такое важное место… хоть бы вы сказали сперва мне.

– Я исправлю свою ошибку, любезный герцог, – сказал король, улыбаясь, – место командира валлонского полка свободно. Кого ты хочешь назначить?

– Но, Ваше Величество…

В это время, вошел каммер-лакей и доложил королю, что маркиз де Помбаль, командир валлонского полка, просит аудиенции.

– Как? – вскричал король с удивлением. – Это вакантное место?..

– Виноват, Ваше Величество! Я думал, что вы одобрите…

– Не сказав мне ни слова! – продолжал король с неудовольствием.

Он вспомнил, что ему говорила Кармен, и в первый раз готов был рассердиться на своего министра. Но день был не таков. Через несколько часов ему предстояло видеть ту, которую он так пламенно любил. Он только насмешливо посмотрел на Лерму и сказал:

– Ну, хорошо, герцог! Я не взыскателен! Поделимся. Я уступаю тебе полковников, а ты мне – аббатов.

Другого объяснения Лерма не мог добиться. Его больше всего пугало развязное и веселое обращение короля и в особенности насмешливый тон, какого прежде не бывало у Его Величества в беседе с первым министром.

Он также передал свои опасения брату Сандовалю, который не знал, что и подумать.

Еще накануне того дня король призывал фра Амвросио, секретаря при инквизиции, и велел ему справиться, не содержится ли в темнице некто, по имени Пикильо Аллиага. Эти поступки очень тревожили герцога Лерму, он расспрашивал своего сына и ничего не мог узнать.

Был прекрасный осенний день. Все лучшее общество Мадрида собралось на обыкновенном своем гульбище в Буэн-Ретиро, около королевского дворца. Графине д’Альтамире нетрудно было сманить Кармен, но нельзя было исключить Аиху, все они сели в коляску и отправились, пробило три часа пополудни, когда они вышли в сад.

В первой боковой аллее, у самого входа, стояли два кавалера, закутанные в широкие плащи; большие сомбреро, надвинутые на брови, совершенно закрывали их лица. Когда приехала графиня д’Альтамира, то нетерпение одного из незнакомцев превратилось в какую-то радость, так что его товарищ должен был схватить его за руку, чтобы удержать на месте.

Дамы вскоре смешались с толпой, и кавалеры также. Графиня не теряла их из виду, она знала, что это король и герцог Уседа.

Король был в восхищении, что мог видеть свою обворожительницу хоть издали, мог иногда даже пройти мимо и слегка задеть локтем ее мантилью. Он был счастлив, но ненадолго. Волнение и жар до того усилились, что он начал забывать свое инкогнито и хотел заговорить с Аихой среди толпы, где было множество придворных. Уседа с трудом смог его удержать и наконец увел его во дворец и проводил по тайной лестнице до кабинета. Он просил его успокоиться и пугал последствиями. Вскоре он сам убежал от опасности и оставил короля.

Филипп как будто совсем переродился; страсть придавала ему какую-то особенную храбрость, он хотел непременно переговорить с Аихой, и, когда ушел Уседа, он снова воротился в сад.

Наступили сумерки; гуляющие расходились, король побежал к воротам и увидал графиню д’Альтамиру, которая садилась в экипаж, ему посчастливилось на одно мгновение удалить от экипажа Аиху, он взял ее за руку и приподнял шляпу. Она хотела вскрикнуть, но он сделал ей знак, чтобы молчала.

– Дон Августин! – прошептала она с удивлением.

– Да, это я!

– Вы уже воротились из Бургоса?

– Недавно!

И он подал ей сложенную записку и исчез.

Аиха в каком-то недоумении сжала записку в руке и держала ее так всю дорогу, не говоря ни слова. Приехав домой, она ушла в комнату Кармен, рассказала ей о своей встрече и прочитала записку, в которой заключалось следующее:

«Милая кузина.

Пикильо Аллиаги нет в темнице инквизиции; в противном случае он теперь бы был освобожден. Вы можете употреблять мое влияние. Если мне удастся вам услужить, я буду считать себя счастливейшим из людей.

Ваш кузен Августин».

– Удивительно! – сказала Кармен.

– Да, очень странно! – отвечала Аиха. – Он исполнил это поручение так скоро, что я не могла и ожидать!

– Послушай, – сказала Кармен, – я думаю…

– Что ты думаешь?

– Дон Августин влюблен в тебя!

– Полно! Да много ли он меня видел?.. Час, не больше!.. Притом же он сам мне сказал, что женат!

– А, это другое дело.

И они послали за Хуанитой и сообщили ей полученное известие. Хуанита написала к Педральви, что Пикильо нет в темнице инквизиции, и просила его отыскать. Педральви снова пустился на поиски.

Король, возвратившись во дворец, был в восхищении от своей смелости. В тот же вечер у королевы было собрание, графиня д’Альтамира тоже присутствовала. Король, без всякой предосторожности, отвел ее в амбразуру окна и говорил с ней вполголоса, но с чрезвычайным жаром. Графиня между тем смотрела с беспокойством, замечая, как герцог Лерма издали следит за королем.

Минута была так решительна и благоприятна, что графиня, внимая голосу своего сердца, решилась разом покончить дело. Бывают обстоятельства, когда и дерзость – благоразумие. Притом же графиня находила большое наслаждение в приготовлении мщения на глазах, в присутствии смертельного врага, который между тем с беспокойством и бешенством только издали грозил ей взглядами. Она сказала королю, что Кармен можно представить ко двору, но тогда только, когда не будет там смертельного врага герцога Лермы. Пока он будет во дворце, она не допустит туда свою племянницу.

Герцог, замечая, что речь идет о нем, не выдержал, чтобы не подойти к королю. Филипп не мог скрыть своего волнения, он стоял неподвижно и смотрел на великолепный занавес окна.

– Мне показалось, что речь идет у вас обо мне, Ваше Величество, – сказал министр, смотря со злобной улыбкой на графиню.

– Да, герцог, – отвечала графиня д’Альтамира. – Его Величество, рассматривая этот занавес, утверждал, что эта зала самая великолепная в мире, а я говорю, что ее нельзя даже сравнить с приемной в замке герцога Лермы.

– Да, да! – сказал король. – Мы об этом спорили…

– Отделка вашего замка, кажется, стоила восемнадцать миллионов реалов, герцог? – спросила графиня.

– Возможно ли! – воскликнул король. – Это правда, герцог?

– Нет, Ваше Величество, все это слишком преувеличено, я не в состоянии поддерживать такую роскошь…

Эти намеки графини очень встревожили герцога, он знал, на какую дерзость способна графиня д’Альтамира, и видел слабость короля. Также он вспомнил слова королевы и трепетал: «Король дружен с вами, потому что вы ему необходимы, но он вас не любит, он никого не любит!». Теперь он любил, это было еще опаснее, мысль об отставке его очень беспокоила.

Король при прощании сказал графине: «После вы получите ответ». В этом нельзя было сомневаться.

Графиня собрала свой совет, чтобы объявить о счастливом положении дел. Уседа был в восхищении; Жером задумался, а Эскобар нашел, что графиня действовала слишком поспешно. Если на их стороне победа, то Уседа должен открыть заговор своему отцу немедленно, потому что может лишиться богатого наследства и потеряет много в мнении людей. Герцог Лерма, принужденный отказаться от власти, сам принудит Уседу принять эту власть в надежде возродиться в лице сына. Этим также можно сохранить всю его доверенность, а знать планы своих врагов очень полезно.

Уседа последовал мудрому совету и рано утром отправился к отцу. Он отдавал в то время распоряжения о бале, который король хотел дать в тот вечер.

– Что с тобой, мой друг? – спросил министр, заметив мрачный вид сына.

– Дурные вести, батюшка! Я опасаюсь за нас… остерегайтесь… есть заговор…

– Знаю, – отвечал министр.

– В самом деле! – воскликнул Уседа с ужасом.

– Заговор графини д’Альтамиры?

– Не может быть! – вскричал преступный сын, бледнея.

– Полно, полно, ты уже трепещешь… не бойся… Я знаю все…

Уседа немного успокоился.

– Графиня вчера говорила с королем, – сказал он нерешительно. – И по некоторым словам… мне показалось…

– А я узнал остальное… – возразил министр. – Она хочет отдать королю свою племянницу Кармен, дочь своего брата, храброго и достойного дона Хуана д’Агилара!.. Какая низость!

– Даже подлость! – вскричал Уседа с трепетом. – Но это ей не удастся.

– Она требовала моей отставки, и… ты еще не знаешь, до чего может дойти неблагодарность. Как ты думаешь, сын мой?

Уседа стоял как окаменелый.

– Король согласился! – заключил министр.

Уседа как будто ожил.

– Неужели король согласился? – воскликнул он.

– Даже подписал; письмо у меня в кармане.

– Странно! Как же вы так искусно…

– А очень просто, он послал его через своего поверенного камердинера, а тот принес мне. Вот оно.

И он вынул из кармана письмо и прочитал вслух:

«Графиня, я не забыл нашего последнего разговора. Если для приобретения любви вашей племянницы необходима жертва, которой вы требуете, я сдержу свое слово. Но прежде всего сдержите ваше. Завтра при дворе бал. Привезите вашу племянницу, очаровательную Кармен, и на другой же день, согласно вашему желанию, врага вашего не станет при дворе Филиппа».

– Ну что ты скажешь об этом? – спросил министр, смяв письмо.

– Да это ясно! А как вы думаете поступить?

– Очень просто. Это письмо останется у меня, графиня не будет ничего знать о нем и не привезет своей племянницы, а мы воспользуемся этим временем и удалим завтра же графиню и ее племянницу.

– Каким образом?

– Не беспокойся; мы с братом Сандовалем берем это на себя, но довольно и того, чтобы Кармен не явилась сегодня на бал.

«Эскобар прав!» – подумал Уседа и поспешил сообщить графине, что слышал.

Времени терять было нельзя. Графиня начала уговаривать Кармен ехать с ней вместе во дворец и сказала ей, что это необходимо. Король требует, чтобы дочь дона Хуана д’Агилара сегодня же была представлена ему и королеве. Они принялись одеваться.

Настал решительный и великий час. Графиня вооружилась всей твердостью. Кармен вскоре оделась и показалась ей еще прекраснее обыкновенного, на ней кроме пышного платья был великолепный брильянтовый убор, подаренный ей Аихой одним словом, Кармен была прекрасна.

Раззолоченная, блестящая толпа волновалась в обширных залах Буэн-Ретиро. Герцог Лерма, гордый и величественный, расточал приветливые поклоны, стараясь привлечь больше друзей на свою сторону.

Филипп был в необыкновенном расположении духа, так что удивлял всех. Он ни на минуту не оставался в покое, был весел, со всеми шутил, смеялся.

Не прошло и полчаса, король уже стал совсем не тот. Лицо его изменилось, во всех движениях заметно было какое-то беспокойство и нетерпение. Он беспрестанно посматривал на дверь и столовые часы.

Министр подошел к Уседе и шепнул ему:

– Посмотри на короля, как он беспокоится… Жаль его! Все напрасно!..

– Да, да, жаль! – отвечал Уседа, стараясь насмешливо улыбнуться.

– Славно я придумал!

– Да, недурно, – отвечал сын.

Но вдруг министр вздрогнул всем телом. Вошедший камердинер громко произнес:

– Графиня д’Альтамира и сеньора Кармен д’Агилар!

Герцог Лерма не верил своим ушам, он не понимал, что с ним делается, и, зашатавшись, только был в силах произнести:

– Все погибло, сын мой!

Громкий голос камердинера произвел на короля совершенно другое действие. Филипп как будто оживился, он с приветливой улыбкой поспешил принять новую гостью при своем дворе, пошел к ней навстречу.

Вошедшие дамы сделали королю самый почтительный поклон, но, к величайшему изумлению графини, король вдруг изменился в лице. Ему сделалось дурно. Он пошатнулся, схватил Уседу за руку и прошептал:

– Это не она!

Эти слова слышали только графиня, Уседа и Лерма, который, подбежав к королю, громко вскричал:

– Это от жару, господа, от сильного жару! Его Величество чувствует себя нездоровым… Отворите окна!.. Или лучше проводите Его Величество в другие покои… Ничего, Ваше Величество, – прибавил он, обращаясь к подоспевшей с беспокойством королеве, – успокойтесь! Я провожу короля и останусь при нем.

Потом он шепнул незаметно Уседе:

– Еще не все погибло, сын мой!

И с торжествующим видом проводил короля, который поспешно ушел в свой кабинет. Уседа ничего не понимал.

Графиня была уничтожена. Кармен с недоумением смотрела на окружающих и любовалась на танцы, которые вскоре начались.

Глава VI. Перемена обстоятельств

Герцог Лерма сдержал слово, данное королеве. Он не покидал короля ни на минуту. Король занемог и слег в постель, в сильном жару.

На следующее утро министр пришел к своему сыну с сияющим лицом, так что тот затрепетал от страха.

– Я все знаю! – сказал он. – В доме д’Альтамиры живет девушка по имени Аиха, подруга Кармен, дочь убитого в Ирландии офицера, сирота, воспитанная доном Хуаном д’Агиларом. В нее-то и влюблен король.

– Не может быть! – вскричал Уседа в остолбенении. – Как же это могло случиться?

– Не знаю. Я пришел тебя попросить разведать об этом…

– Хорошо… я попытаюсь…

– Постарайся в особенности узнать, что за девушка эта Аиха, каков ее характер и правила, чем можно польстить ей, богатством или почестью?

– Что, батюшка, вы хотите?

– Докончить то, что графиня начала и не сумела.

– Поди, мой друг, узнай обо всем и приходи ко мне.

Уседа, встревоженный и изумленный, отправился к графине, а Лерма к королю.

Король все еще лежал в постели. Он провел ночь в лихорадке. Лерма стоял у него в ногах и смотрел с сожалением на монарха. Даже слеза, слеза министра прокатилась по щеке и упала на одеяло. Король это заметил и понял, что он знает о его страсти и пришел утешить его. Король все время скрывался от своего министра-наставника, потому только, что ожидал укоров и нравоучений, и вдруг теперь с радостью увидел, что страшился совершенно напрасно. Доверенность к Лерме снова воскресла, и он рассказал ему странное приключение на охоте, встречу в павильоне с очаровательной девушкой, которая принимала его за дона Августина, – одним словом, все.

– Так вы, Ваше Величество, вовсе не знаете, кто эта девушка? – спросил министр.

– Не знаю. В том-то и несчастие!

– Успокойтесь, Ваше Величество… Я знаю, кто она.

– Ты знаешь? О, говори… говори!..

– Это сирота, которую дон Хуан д’Агилар воспитал… подруга Кармен…

– А, вот где ошибка! Вот отчего они обе были на гулянье! Но как же ее зовут?..

– Аихой.

– Аихой? А не Кармен? Могу ли я ее видеть? Нет ли препятствий?

– Есть, но мы восторжествуем!

– О, ты мой единственный друг! От тебя зависит мое счастье!

И король выздоровел.

Между тем Уседа рассказал графине, каким образом министр все разузнал.

Имя Аихи очень поразило графиню. Она не могла понять, каким образом случилась эта подмена, и поклялась расстроить план министра. Она побежала к Аихе и рассказала, какой против нее кроется недостойный замысел.

– Объяснитесь, графиня, – холодно сказала Аиха, – вы говорите, что в меня влюблен король, где же он видел меня?

– Не знаю. Я у вас хотела спросить или у Кармен. Я не могу понять, почему вчера она не узнала дона Августина, с которым провела целый вечер.

– Что вы говорите, графиня! Этот дон Августин…

– Был сам король.

– Король? Вы это знаете наверняка? – воскликнула Аиха с трепетом.

– Отчего вы побледнели?

– Это понятно! – отвечала Аиха. – В павильоне вашего гостя, дона Августина, принимала я, а не Кармен.

– Вы! – вскричала графиня, побледнев от гнева.

– Я.

– Но с какой же целью? С каким намерением?..

– Это случилось нечаянно, и никакого намерения не было.

Графиня тотчас возымела подозрения, она начала утверждать, что это было сделано с умыслом, чтобы заманить короля в свои сети. Аиха при этом упрекала ее, что она сама хотела продать королю свою племянницу, чтобы достигнуть власти, и потому послала ее в павильон и притворилась больной.

– А вы, как великодушная подруга, – сказала на это графиня, – похитили бесчестье, вы решились вместо нее воспользоваться плодами позора? Какое дивное самоотвержение!.. Вы сами решились сесть на королевский престол и быть могущественной фавориткой!

Аиха взглянула на нее с презрением и отвечала:

– Я никогда не буду фавориткой короля. В этом вы можете быть уверены.

Эти слова породили в душе графини такой луч надежды, что гнев ее почти в ту же минуту рассеялся.

– Если бы вы понимали меня, графиня, – продолжала Аиха, – вы бы также знали, что я привыкла считать позором и унижением то, на что в вашем кругу, при дворе, смотрят как на великую честь. От этой чести я сумею, поверьте, остеречься. Но теперь, графиня, прошу вас меня выслушать. Из уважения к крови, которая течет в ваших жилах, из признательности к моему покровителю, дону Хуану д’Агилару, я никому, даже Кармен, не скажу, что я открыла. Но если вы станете продолжать вашу интригу и расстроите брак Кармен с Фернандо, тогда берегитесь, я все открою и обличу всю вашу низость! Потребую суда у королевы и даже у самого короля, – прибавила она насмешливо. – Теперь я все сказала.

Графиня не нашлась, что ответить, и вышла из комнаты в сильном гневе, придумывая мщение.

Дело приняло совершенно другой оборот. Насколько Лерма прежде старался удержать короля от любви, настолько же теперь старался развивать в нем эту страсть. Он решился во что бы то ни стало привлечь Аиху ко двору. Графиня старалась действовать напротив.

Что касается отца Жерома и Эскобара, то они всегда были готовы помогать графине и, отправляясь на свои новые места в великолепный Хенаресский монастырь, говорили:

– Хорошо, что мы раньше потребовали вознаграждения! Такие места редки, а милость королевская непостоянна!

Однажды утром, после завтрака, Кармен оставалась в гостиной с графиней и Аихой, они разговаривали о Фернандо, вдруг вошел лакей и доложил о приезде первого министра герцога Лермы. Дамы очень удивились. Вошел герцог и очень вежливо объяснил, что король дал ему поручение, которое он обязан выполнить. Он обратился к Аихе и, увидав ее правильные и прекрасные черты лица, выразительность глаз, нисколько не удивился и понял любовь короля, опасаясь только того, чтобы эта любовь не сделалась для него со временем гибелью.

– Сеньора, у вас есть родители? – спросил он.

– Я сирота, герцог, – отвечала Аиха.

– Однако не совсем одинокая, – возразила Кармен, – она моя сестра.

– Ваш батюшка, Диего Лопес, был храбрый воин и служил офицером в испанской пехоте?

Аиха утвердительно кивнула; графиня выразила удивления.

– Диего Лопес убит под балтиморскими стенами, во время экспедиции дона Хуана д’Агилара в Ирландию?

– Точно так, герцог.

– Его Величеству эти обстоятельства были совершенно неизвестны, он узнал через меня. Награда, которую следовало дать храброму воину, по праву принадлежит его дочери, и потому я предложил Его Величеству дать сеньоре Аихе достойное положение под королевским покровительством.

– Какое же это положение, смею спросить? – насмешливо возразила графиня.

– Я предложил составить для сеньоры Аихи приличную партию, выдать ее замуж.

– Замуж! Меня? – вскричала удивленная Аиха.

– Да, сеньора. Герцог Сантарем, один из богатейших и знатнейших владельцев в Португалии, просит вашей руки.

– Неужели? – вскричала Кармен с радостью.

– Дряхлый старик! – заметила графиня. – Я его давно знаю.

– Нет, вы ошибаетесь, – возразил министр, – старик давно умер, жениться желает его сын, молодой герцог Сантарем, красавец и ловкий кавалер. Он может доставить невесте огромные имения в Испании и Португалии, замок близ Толедо, дворец в Мадриде и сверх того титул герцогини.

Графиня не могла верить всему этому, не подозревая чего-нибудь.

Герцог в самом деле принадлежал к первым фамилиям в государстве, и, выйдя за него, Аиха могла бы возбудить зависть графини д’Альтамиры.

Но она между тем оставалась хладнокровной и не обнаружила ни радости, ни удивления.

– Благодарю вас, герцог, – сказала Аиха, подумав. – Поблагодарите также от меня Его Величество за то, что он удостаивает заботиться о моей судьбе. Но на такое важное дело нельзя решиться в одну минуту, я прошу сроку десять дней…

– Невозможно, сеньора! Ни король, ни герцог Сантарем не могут ждать так долго. Умоляю вас…

– Мне необходимо десять дней для размышления… – возразила решительно Аиха.

Министр почтительно поклонился и вышел. Покуда слышался стук отъезжавшей кареты, графиня д’Альтамира с удивлением смотрела на хладнокровие Аихи и с досадой говорила про себя:

«Право, будь эта девочка султаншей, она не могла бы говорить с министром надменнее».

Аиха вышла, не сказав ни слова графине.

– Что ты намерена делать? – спросила Кармен, когда они вошли в свои комнаты.

– Хочу отказаться, – отвечала Аиха.

– А если король обидится!

– У меня впереди еще десять дней, я надеюсь, Бог внушит мне добрую мысль.

Аиха ушла в свою комнату и заперлась на ключ. Недолго думая, она поспешила к письменному столу, где что-то начала писать.

Теперь нам следует разъяснить, как герцогу Лерме пришла мысль выдать ее замуж. Мы уже сказали, что он искал средства сдержать данное королю слово и во что бы то ни стало представить Аиху ко двору, но так, чтобы никто не возражал против этого.

За несколько дней перед тем он получил важные депеши из Лиссабона от дона Фернандо д’Альбайды, который уведомлял его, что скопища бунтовщиков наконец рассеяны и трое из зачинщиков: граф Помбаль, маркиз д’Аталая и герцог Сантарем – схвачены и отправлены в Мадрид под конвоем.

Молодой герцог Сантарем был сын того самого знатного португальского барона, о котором мы уже говорили вначале; того самого, который однажды на охоте в горах Алентехских останавливался у жены контрабандиста, Херонимы, и по несчастью оставил по себе живую память в лице народившегося капитана, Хуана Батиста Бальсейро.

Он был храбр, ловок и умен.

От скуки он принял участие в заговоре португальского дворянства против Испании. Не понимая хорошенько целей – занимался этим от скуки и тогда только опомнился, когда дон Фернандо его арестовал и отправил под конвоем. Министр Лерма старался выполнить свои планы и потому предложил герцогу Сантарему для единственного спасения жениться или умереть позорной смертью. Жениться для смягчения нрава и успокоения страстей, как говорил он, потому что тогда не будут его так остерегаться, зная, какое влияние произведет умная женщина на мужа. Сантарем изъявил желание, министр переговорил с королем и объявил через три дня, что король выполнит его просьбу и назначает ему в невесты дочь храброго офицера, убитого в Ирландии, сеньору Аиху Лопес. Сантарем согласился, и его отвели в другую камеру, более удобную и лучше освещенную, чем первая.

Герцог между тем отправился к Аихе, и мы видели, какой был результат его посещения.

Король хотя был в отчаянии от проволочек, однако же не мог надивиться на искусство своего министра. Этот брак стоил ему дорого, но не было другого средства к обеспечению Аихе приличного положения при дворе, и он утешался тем, что Аиха не может любить человека, за которого выходит по расчету. К тому же он навсегда оставался под уголовным судом, который во всякое время можно было поднять против непокорного. Это казалось ему великим дипломатическим подвигом, и он не переставал удивляться славному уму министра, которому поручил судьбу Испании.

Наконец десятидневный срок миновал для Аихи. Графиня с нетерпением ожидала министра.

– Я пришел за вашим ответом, сеньора, – сказал он, входя.

– Мне очень совестно, что я заставила вашу светлость так долго дожидаться…

– Ничего, сеньора, но я надеюсь, что вы сообщите мне хорошие вести.

– Не думаю, ваша светлость, чтобы вы остались мною довольны. Обдумав, я нашла, что я не могу согласиться на ваше предложение.

– Невозможно? – воскликнула графиня.

Она вовсе этого не ожидала и потому очень удивилась.

Герцог был менее смущен, нежели ожидала графиня, он смотрел на Аиху спокойно.

– Я не сомневаюсь, – сказал он медленно, – что в продолжение десяти дней, вы, сеньора, взвесили все выгоды и невыгоды этого брака, но, думаю, что забыли некоторые обстоятельства… такие… которые бы вам не позволили колебаться ни на минуту, и если вы, сеньора, удостоите меня разговора наедине…

– Как, герцог, свидание наедине?!

– Мои лета делают его безопасным, оно продлится несколько минут…

Кармен и графиня вышли.

Аиха осталась наедине с герцогом Лермой. Разговор продолжался менее четверти часа и, когда герцог вышел, то никто не мог бы прочитать на его лице ни поражения, ни торжества. Он раскланялся с дамами и уехал.

Графиня и Кармен поспешили в гостиную.

Аиха даже не слышала, как они вошли, она стояла неподвижно и казалась очень печальной.

– Аиха, сестрица, что с тобой? – вскричала Кармен.

– Оставь меня… Оставь, умоляю…

– Скажи, что он тебе говорил?

– Не могу, не могу!

И как будто стараясь разогнать тревожные мысли, она провела одной рукой по лбу, другую прижала к груди и сказала с твердостью:

– Да, делать нечего, я выйду за Сантарема, это необходимо!

Часть пятая

Глава I. Опасности

Мы оставили Пикильо Аллиагу в карете между монахами.

Положение его было довольно неприятно. Он, конечно, не желал согласиться на насильственное крещение. Он также и Аихе обещал не поддаваться такому принуждению, и после того, как д’Альберик признал его за сына, а Иесид назвал братом, нельзя было отречься от их веры и принять другую.

Он думал, что будет заключен в темницу инквизиции подобно Хуаните и Гонгарельо и надеялся на своих друзей, которых Педральви известит по прибытии в Мадрид. Аиха и дон Фернандо, думал он, найдут средства его освободить.

Пикильо догадался, что его везут в Валенсию. Часа через три они остановились и пошли вместе с Рибейрой к полуразрушенному замку, прежде построенному маврами и потом обращенному Рибейрой в монастырь. Настоятелем его был отец Ромеро, с помощью которого Рибейра крестил. Айгадорский монастырь называл он своим виноградником.

Здесь, в тесной келье, Пикильо в продолжение целого месяца каждый день слушал проповеди и увещания Ромеро.

На тридцатый день отец Ромеро, окончив проповедь, спросил:

– Прозрел ли ты, сын мой?

– Нет.

– Не хочешь принять крещение?

– Нет!

– Ну, да будет же над тобой воля Божия! Я сделал все, что мог. Не сеятель виноват, что жатва не всходит, надо хорошенько вспахать. Завтра мы этим займемся.

Пикильо ожидал следующего дня с некоторым любопытством. В назначенный час вместо отца Ромеро вошел колоссального роста доминиканец Акальпухо, человек с глупым и зверским лицом и с длинной плетью из ремней, с железными гвоздями на концах. Это был пахарь. Пикильо узнал, что он пришел затем, чтоб дать ему десять ударов плетью, и потом каждый день прибавлять по одному, если он не согласится креститься. И он хотел уже подойти к несчастному; холодный пот выступил на лбу у Пикильо, но вдруг он вспомнил, что у него осталось еще одно средство к спасению. Он нашел в своем кармане несколько монет, которые Бальсейро, верно, забыл, и незаряженный пистолет. Подумав, он решился завести разговор с монахом.

– А скажи-ка, что вы делаете с теми, которые и после вашей пытки не хотят креститься?

– Продержим месяц под плетью, потом, если не сдадутся, отсылаем в инквизицию.

– А там что же?

– Там уже дело не наше! Обратятся, так хорошо, а нет, так и на костер случается попадают.

– Значит, ты еще не настоящий палач? Настоящие там, в инквизиции. Но скажи, какое ты получаешь содержание за эту душеспасительную должность?

– Какое наше содержание!.. Живем как отшельники. От архиепископа идет по одному реалу в день на брата.

– Хочешь, я тебе буду давать в день по три?

– Как по три?

– Да вот начнем сегодня. Вот тебе три реала, и каждый раз, когда ты придешь, я буду давать тебе по столько же, чтобы ты не беспокоился со своей плетью.

Акальпухо взял машинально поданные деньги и разинул рот от удивления.

– Согласен ли ты? – спросил Пикильо.

– Пожалуй, отчего ж не согласиться?.. Мне же меньше хлопот!

– И мне тоже. А когда пройдет месяц, то ты объявишь, что не мог обратить меня… Понимаешь?

– Понимаю.

Акальпухо согласился, он с точностью приходил каждый день к арестанту и получал по три реала.

С тех пор как этот палач сделался поверенным, Пикильо часто говорил с ним о побеге и за помощь обещал богатую награду. Акальпухо рад был услужить, но выпустить арестанта из крепости не было никакой возможности. Для этого надо было подкупить не только всю братию, но даже и самого отца Ромеро, он своеручно отпирал и запирал тронные двери, когда выпускал кого-нибудь из своих подчиненных.

Глава II. Освобождение. – Свадьба

Пикильо желал и ждал своего отправления в инквизицию, откуда надеялся освободиться скорее.

Второй месяц был на исходе, и по расчету, с ежедневными прибавками ему следовало получить тридцать восемь ударов плетью, а денег оставалось ровно девять реалов на выкуп спины от пахаря. Он боялся, что ему нечем будет откупиться, а даром Акальпухо ничего не сделает.

В таком положении были дела, когда монастырский привратник пришел доложить отцу Ромеро, что за воротами стоит отряд альгвазилов, присланных от Толедского коррехидора, дона Хосе Кальсадо, по приказанию архиепископа Рибейры. Ромеро поспешил впустить альгвазилов. Их было человек десять под предводительством сержанта, рослого, смуглого мужчины с огромными черными усами. Сержант объяснил, что прислан от архиепископа Рибейры, который приказал немедленно отвести всех арестантов к нему в Валенсию.

– Но отчего же его высокопреосвященство прислал так рано! У нас не всем еще новообращенным вышел срок.

– Не могу знать…

– Пойдемте, я вам сдам…

– А сколько их всех, почтеннейший отец?

– Пять человек; все жиды…

– А как же коррехидор, отдавая приказание, упоминал о каком-то мавре?

– Да, да, есть и мавр… страшный еретик!.. Закоснелый… Его отправить еще нельзя, срок не вышел, остается три дня.

– Как нельзя? Видь я вам говорю, что приказано забрать всех и как можно скорее отправить. Особенно этого еретика мавра, его-то и велено стеречь строже… Архиепископ знает, что он закоснелый еретик.

– Знает! Знает! Я вчера ему писал… Верно, он хочет испытать…

Отец Ромеро повел альгвазилов во второй внутренний двор, и за несколько минут с рук на руки сдал им своих арестантов: пятерых жидов и Пикильо Аллиагу, который сначала удивился, что избавился так скоро от пахаря. Но имя инквизиции приводило его в ужас, и он страшился, что его ждет впереди.

Конвой с новообращенными пошел по горным тропинкам, избегая даже больших проселочных дорог, и это не удивляло Аллиагу, ему казалось только странно, что альгвазилы очень торопятся, по временам оглядываются и понукают несчастных жидов, которые тащились в совершенном унынии.

Пройдя таким образом час, они вышли на проселочную дорогу, которая перекрещивалась с двумя другими большими дорогами. Тут отряд остановился.

Сержант подошел к жидам и сказал:

– Теперь можете идти, куда вам угодно. Вы свободны!

Жиды вытаращили глаза.

– Что же? Слышите ли, – продолжил он с улыбкой. – Вы свободны!..

Несчастные не верили.

– Вы на воле. Вот дорога в Валенсию, к архиепископу Рибейре, а вот другие две, по которым можно уйти дальше.

Жиды поклонились и со всех ног пустились бежать в рассыпную; ни один из них не побежал по дороге в Валенсию.

Пикильо не знал, что подумать об этом. Сержант скинул с себя черный плащ, широкополую шляпу и длинные усы.

– Педральви!.. Это ты, мой друг, Педральви! – вскричал Пикильо, бросаясь к нему на шею.

Мнимые альгвазилы тоже сбросили с себя костюмы, и Пикильо узнал в них некоторых из работников Деласкара д’Альберика и между ними мавра Сиди-Сагала, которого кормил обедом в гостинице «Золотой фазан».

– Друзья мои, братья, как я вам обязан! – повторял Пикильо, пожимая им руки.

– Ты ничем не обязан нам, – возразил Педральви, – напротив, мы еще в долгу у тебя, кроме того, что обязаны служить тебя, как сыну Деласкара д’Альберика! – прибавил он, прошептав ему на ухо.

– Но каким же образом вы проникли в мою темницу?

– Сейчас расскажу, а прежде всего нам надо позаботиться самим о безопасности. Ребята, уберите эти маскарадные платья куда-нибудь подальше, да ступайте домой разными дорогами, чтобы не было никакого подозрения.

Работники сняли плащи, бросили в глубокую пропасть между утесов и разошлись в разные стороны. Педральви развязал узелок, в котором у него была одежда пилигрима, приготовленная для друга. Пикильо нарядился и мог так спокойно продолжать путь, потому что это платье в Испании, почиталось таким же священным, как монашеская ряса.

– Ну, я тебя немножко провожу, а потом мы расстанемся, – сказал Педральви, мне надо воротиться домой, а ты спеши в Мадрид. Тебя там ждут.

– Кто?

– Разумеется, сеньора Аиха!

– Аиха? А откуда ты знаешь?

– Я узнал через горничную королевы… через Хуаниту.

– Ты видел Хуаниту?

– Нет еще! Два месяца я искал тебя. Но я писал о нашем приключении, она рассказала сеньоре Аихе и Кармен, они очень о тебе беспокоились.

– О, мои ангелы-хранители! – воскликнул Пикильо.

– Они старались отыскать тебя и думали, что ты в темнице инквизиции, об этом мне писала Хуанита. Но Иесид сказал, что найдет, и не жалел золота. Он отыскал монастырь, где Рибейра проповедует еретикам свою веру, и узнал все подробности, хотел даже купить монастырь, а нет – так силой взять и разрушить до основания. Я предложил воспользоваться изобретением бандита Бальсейро и штука, благодаря Богу, удалась. Иесид сам хотел участвовать в этой экспедиции, но важное дело заставило его отправиться в Мадрид – всем нам грозит, какое-то несчастие.

– Несчастие? Какое?

– Не знаю. Иесид тебе все расскажет. А Хуанита пишет, что Аиха и Кармен в отчаянии и часто, вздыхая, говорят: «Хоть бы Пикильо был с нами!»

– О Боже! – воскликнул он. – Все, кого я люблю, нуждаются во мне, а я сидел в темнице! Прощай же, Педральви, прощай!.. Иди к Деласкару, иди к моему отцу, он теперь остался один, а я поспешу в Мадрид к Иесиду и Аихе.

Педральви по поручению Иесида снабдил Пикильо деньгами и оружием, и друзья расстались.

Пикильо в одежде пилигрима безопасно дошел до Мадрида, но не нашел там ни Иесида, ни Аихи, ни Кармен, они уехали в Толедо, с кем и для чего, никто не знал. Но и этого для Пикильо было достаточно, чтобы отыскать их. В этих разъездах прошло три дня.

Между тем в Валенсии и в Толедо, также и Айгодорском монастыре происходила страшная тревога. Отец Ромеро узнал, что его обманули, и получил большой выговор от архиепископа. Начались розыски; схвачено несколько подозрительных людей в одежде альгвазилов, принадлежавших к шайке капитана Бальсейро. Самого капитана едва не схватили, он принужден был переодеться на случай капитаном испанской пехоты.

Пикильо продолжал путешествовать в одежде пилигрима.

Не доезжая полумили до Толедо, он заметил богатое имение с замком и деревней на склоне горы. В замке, по-видимому, происходило что-то необыкновенное, потому что весь народ стекался туда в праздничных нарядах. Все суетились и готовились к пиру.

Пикильо подошел к толпе деревенских девушек, они его тотчас пригласили во двор к богато накрытому столу, где угощали всех желающих. Пикильо не мог отказаться от вина, которое ему поднесла одна из девушек, и, усевшись за стол с поселянами, начал расспрашивать их.

– Кому принадлежит этот замок? – спросил он.

– Герцогу Сантарему, португальскому дворянину, – отвечали девушки. – У него много имений в Испании, но он прежде никогда здесь не бывал, приехал в первый раз, свадьбу играет.

– Чью же свадьбу?

– Свою.

– А на ком женится?

– На какой-то сеньоре из Мадрида.

– Что, она богата?

– Кажется, приданого нет.

– Так, верно, красавица?

– Да… только бледная такая бедняжка, должно быть, скучает!.. Хоть бы раз улыбнулась, что это невеста! И герцог не совсем весел, все поглядывает вокруг, как будто ждет беды какой!.. Верно, не по любви женится. Вот уж я бы ни за что так не вышла замуж!..

– Неужели? – сказал Пикильо. – Ну а когда же будет свадьба?

– Да вот сейчас начнется… Слышите звонят… А, вон и народ повалил в часовню.

В самом деле толпа хлынула в домашнюю церковь, которая примыкала к главному зданию замка и имела два входа. Церковь была очень мала и не могла вместить всех любопытных. Многие принуждены были остаться снаружи, перед отворенной дверью.

Пикильо после долгих усилий пробрался внутрь, но и там за теснотой ничего не мог видеть. Наконец обряд кончился. Толпа взволновалась, чтобы дать проход молодым, и раздвинулась так, что Пикильо очутился в первом ряду, подле колонны.

Они пошли мимо. Пикильо, как только взглянул на молодого, невольный трепет овладел всем его телом, ему казалось, что он видит призрак или лишился рассудка. Богатый герцог, португальский дворянин, окруженный вассалами, украшенный орденами, был капитан Бальсейро, вылитый Бальсейро.

Глава III. Встреча

– Опять он! Я его вижу везде! Он меня преследует! – подумал Пикильо, закрыв глаза рукой. В самом деле, между ними было большое сходство, потому что герцог Сантарем и Бальсейро происходили от одного отца. Наконец Пикильо, устыдившись своей слабости, поспешно отнял руку, снова взглянул на молодых и был еще сильнее поражен, увидав в десяти шагах от него обожаемую им Аиху, шедшую под руку с герцогом Сантаремом. Аиха, бледная, печальная, в пышном наряде невесты!

При взгляде на нее вся кровь бросилась ему в голову, он хотел вскрикнуть: «Аиха, Аиха, я здесь!», но язык не поворачивался, хотел броситься вперед, толпа не пускала, ноги подкашивались, только из груди вырвался стон, и Пикильо упал без чувств.

Шум выходившей толпы заглушил крик пилигрима, никто даже не заметил, как он упал на скамью. Вскоре часовня опустела, водворилась мертвая тишина. Через несколько часов Пикильо очнулся, его окружал совершенный мрак, только вдали едва заметно было слабое мерцание лампады. Пробило десять. Долго Пикильо не мог одуматься и собрать своих мыслей, наконец он вспомнил ужасную встречу и с яростью, с какой-то исступленною ревностью бросился к двери, но она была заперта.

В то самое время послышался шорох в противоположной стороне часовни; дверь отворилась, и в комнату вошла женщина со свечой. Но ее трудно было рассмотреть, потому что она рукой загораживала свечу от себя. Она подошла к престолу, поставила свечу и с молитвой опустилась на колени. Пикильо даже мог расслышать, как она произносила имя Аихи.

Это имя всегда производило на него удивительное действие. Он тихонько подошел и, удерживая дыхание, стал подслушивать и узнавать голос, который шептал имя Аихи. Он услышал также имя Фернандо и наконец свое. Тут он упал на колени и прошептал:

– О, да благословит вас Бог за эти молитвы и за то, что вы вспомнили о бедном Пикильо!

Девушка в испуге мгновенно встала и, узнав знакомый ей голос, с радостью воскликнула:

– Кто здесь? Кто вы?

– Пикильо.

– Пикильо! – вскричала Кармен. – Ах, как будет счастлива бедная Аиха, – продолжала она, – когда увидит вас. Она мне недавно сказала: «Если бы я могла увидеть его еще один раз и потом умереть!»

– Возможно ли?.. Это ее слова? – вскричал Пикильо, трепеща от радости.

– Тише! Тише! Пойдемте со мной!

Она взяла его за руку и повела через длинный коридор, который тянулся во весь флигель главного здания.

Вдали слышался веселый шум поселян, пирующих на нижнем этаже. Пикильо молча следовал за своей путеводительницей, наконец она пришла в небольшую комнату, что-то вроде передней. Кармен попросила его подождать и уведомила Аиху, которая, увидев молодого человека, бросилась к нему в объятия и осыпала поцелуями. Пикильо был вне себя от счастья, он сожалел только, что не мог явиться раньше, чтобы спасти ее. Она ему объяснила, что хотя не могла уклониться от этого рокового брака, но по крайней мере сохранила свою независимость. Это несколько обрадовало Пикильо. Она рассказала ему, каким образом попала в дом д’Агилара, который ее воспитал, и как д’Альберик, желая спасти ее, как отец, от преследований закона Филиппа Второго крестить всех мавров, поручил ее этому благородному человеку, а она жила у него под именем дочери испанского офицера Диего Лопеса. Иесид и отец часто ее навещали, но так, что даже Кармен никогда не могла видеть их. Впоследствии, после путешествия королевы Маргариты через Валенсию, д’Альберик виделся с королевой, открыл ей все и просил позволения взять Аиху домой, но она не советовала, зная, что на мавров готовятся новые гонения. Королева знала о ней, как о дочери Деласкара д’Альберика, которому обещала всегдашнее свое покровительство, вот почему Аиха и осмелилась просить за Гонгарельо и Хуаниту.

– А, вот причина вашего влияния! – вскричал Пикильо. – Но… что же теперь? Почему она вас самих не защитила?

– Она, верно, не может помочь мне. В продолжение двух месяцев, во время твоего отсутствия, мы подвергались многим опасностям у этой презренной женщины графини д’Альтамира…

– Возможно ли?

– Да, она низкая женщина. У Кармен еще был защитник Фернандо, а у меня никого… Однажды к ней приехал герцог Лерма, предложил мне брак с Сантаремом и объявил, что этого желает король: Что мне было отвечать на это?

Я просила срок, думая воспользоваться этим временем, чтобы посоветоваться с Иесидом и батюшкой. Я поспешила уведомить их о моей опасности и просила совета. Шпионы герцога Лерма перехватили мое письмо.

– О! – воскликнул Пикильо с негодованием.

– Да, министр не посовестился употребить такое низкое средство! После этого ему уже нетрудно было склонить меня на брак с герцогом Сантаремом. Он мне предложил этот брак или выдачу отца и брата инквизиции…

Пикильо в унынии опустил голову.

– Ты понимаешь теперь, отчего я вышла замуж? – продолжала Аиха. – Но почему меня выдали именно за Сантарема, этого я еще до сих пор не знаю, но постараюсь разгадать тайну. Я очень сожалела, что тебя в то время не было со мной.

– Да, к несчастью! – воскликнул Пикильо с какой-то яростью.

– Ты скрыл от нас причину твоей поездки, но, по прибытии твоем в Валенсию, Иесид писал мне, что нашел своего брата… которого я давно любила и с нетерпением дожидалась…

– И я летел, спешил! – воскликнул Пикильо. – Хотел сообщить мою радость, но тут враги меня задержали.

И он в коротких словах рассказал, как подвергался опасности и в какой находится теперь. Не успел он еще окончить своего рассказа, как в замке послышался шум и тревога, люди забегали вдруг по коридорам, захлопали дверьми.

– Уйди, братец, – сказала Аиха.

– Да, если меня застанут здесь, ты можешь пострадать…

– Я нет, – отвечала решительно Аиха, – тогда я признаюсь, что ты мой брат. Кармен уж это знает, а за себя я не боюсь. Но если тебя преследуют, ищут, то я не хочу, чтобы тебя видели, прежде чем минует опасность.

– Ах, что мне теперь до опасности! – невольно воскликнул Пикильо, опустив с унынием руки.

– Ты забываешь, братец, что мне теперь необходима твоя помощь и дружба…

– Да! Да, вы правы!

– К чему это вы?

– Я привык так уважать вас!

– Да, быть может, прежде… но теперь ты должен меня любить.

Шум все более и более усиливался.

– Иди же, братец, – вскричала Аиха, – иди скорее!

– Куда? – спросил Пикильо с волнением, не выпуская ее руки.

Она указала ему на дверь, противоположную той, в которую он вошел; дала ключи и объяснила, как пройти через парк.

– Ступай же, ступай! До встречи в Мадриде!

– В Мадриде! – сказал Пикильо. – Не дадите ли мне какого-нибудь приказания?

– Дам.

– Какое же?

– Поцеловать меня на прощание, мой милый братец!

– Прощайте, прощайте! – воскликнул Пикильо вне себя.

И вырвавшись из ее объятий, он бросился к дверям и наконец выбежал в парк.

Глава IV. Объяснение. – Убийство

В тот самый день, когда Лерма вынудил у Аихи согласие на брак с Сантаремом, Кармен поспешила написать обо всем в Лиссабон к Фернандо, рассказала все подробности и умоляла спасти Аиху, если можно.

Прочитав это письмо, Фернандо негодовал на министра и на Сантарема и сожалел, что не расстрелял бунтовщика на месте. Он решился ехать в Мадрид. Лерма между тем хотел обделать все втихомолку, как государственную тайну. Он приказал Сантарему справлять свадьбу не в Мадриде, а в его имении поблизости Толедо. Сантарем тайно сделал все распоряжения к свадьбе.

Через несколько дней Деласкар и Иесид получили письмо следующего содержания:

«Аиху хотят втайне выдать замуж за герцога Сантарема, если это делается без вашего согласия, то поспешите к ней».

Письмо было без подписи. Иесид посмотрел на печать и показал отцу. Там было арабское слово: «всегда», вырезанное на бирюзовом камне, который Иесид подарил королеве.

Он тотчас же поручил Педральви освободить Аллиагу по плану, который был придуман, а сам немедленно отправился в Мадрид. Когда он приехал, Сантарем и Аиха были уже в Толедо.

На другой день после их отъезда донесли герцогу Лерме, что дон Фернандо д’Альбайда тайно прибыл из Лиссабона, ездил к герцогу Сантарему, не застал его, был потом у графини д’Альтамиры, с которой беседовал около часу, и наконец поскакал по дороге в Толедо.

Это известие встревожило министра. Он не знал, что и подумать о тайной отлучке Фернандо из Лиссабона. Через час он получил еще одно донесение: приехал какой-то всадник, по всему вероятию, издалека, был в доме Сантарема, угрозами вынудил признание от управителя, где герцог, и в ту же минуту отправился по его следам.

Все это возбудило подозрения министра, и, чтобы не воспрепятствовали браку, он тотчас же написал с нарочным Сантарему, что король, по государственным причинам, желает, чтобы бракосочетание совершилось двумя днями раньше назначенного срока. В виде приписки он прибавил, что если в тот же вечер не будет выполнено королевское повеление, то герцога Сантарема арестуют и отправят под конвоем в Мадрид.

Сантарем вовсе не понимал намерений министра, подозревая какой-нибудь обман, и беспрестанно повторял себе:

– Вот некстати-то я задумал бунтовать!

Потом он получил приглашение прийти к Аихе. Увидев ее, он сначала раскаялся в своих словах, потому что никогда не видел женщины прекраснее нее. Но она объяснила ему очень понятно, что любить его не может и выходит замуж насильно, желая спасти только своего отца и брата. Это опечалило герцога. Он также ей признался, что женится против воли и желания, единственно для того, чтобы спасти свою жизнь.

– Меня также принуждают, – прибавил он.

– Я думала, что, выходя за вас, спасаю только жизнь моего отца, но теперь вижу, что спасаю и вашу! – сказала Аиха. – Я еще хотела вас просить отказаться и сделать меня свободной… Делать нечего!.. Вы должны довольствоваться этой жертвой…

– Не опасайтесь, сеньора, я буду уважать ваши желания, клянусь вам!

– Я полагаюсь на ваше слово, герцог, и готова исполнить требование министра.

«Черт меня дернул некстати бунтовать!» – снова подумал Сантарем, уходя от нее.

Он хотел как-нибудь отделаться от этого нелестного брака, как вдруг из Мадрида приехал фра Гаспар Кордова с письмом от министра, против которого возражения были напрасны.

Вслед за тем камердинер доложил, что дон Фернандо д’Альбайда желает его видеть. Он подумал, что министр прислал его поторопить, но каково же было удивление, когда Фернандо объявил, что приехал воспрепятствовать этому браку, и если он не согласится отказаться, то он вызовет его на дуэль, потому что Аиха сестра его невесты.

– Если вы женитесь, – говорил он, – я убью вас.

– Прекрасно! А если я не женюсь, будет хуже! – вскричал Сантарем.

– Что это значит? – воскликнул Фернандо.

– Меня преследует какой-то демон, и я не понимаю, что делаю.

– Так вы хотите жениться?

– Не хочу, а все-таки женюсь!

– Позвольте узнать час и место. Свадьба еще завтра.

– Все равно! Сегодня, завтра, какая разница. Сегодня вечером в восемь часов на краю парка у башни!

– Я ожидаю вас, герцог, – сказал Фернандо.

Они расстались.

Вскоре бракосочетание совершилось. Коррехидор Хосе Кальсадо прибыл уже тогда, когда выходили из церкви. Он с радостью узнал от Гаспара Кордовы, что все кончено и поспешил донести министру.

К восьми часам Фернандо отправился на место свидания. Он рассчитывал, что свадьба назначена на другой день, и был уверен, что расстроить ее постарается победителем в борьбе за правое дело.

У башни никого еще не было. Фернандо в ожидании прогуливался взад и вперед. Была прекрасная, лунная ночь, можно было видеть предметы на большом расстоянии. Часы в замке пробили восемь. Прождав около получаса, Фернандо наконец потерял терпение и пошел через парк к замку. Пройдя не более ста шагов, он наткнулся на человека, лежащего посреди аллеи без чувств. Около него песок был взрыт, как будто тут недавно происходила борьба; Фернандо заглянул в лицо несчастному и содрогнулся. Герцог Сантарем лежал мертвый с глубокой раной в груди. Фернандо в ужасе не знал, на что решиться, герцог, по-видимому, погиб на дуэли. Одумавшись, Фернандо поспешно пошел отыскивать людей.

Переходя от дома к дому, он наконец достучался у гостиницы. Трактирщик отворил окно и спросил:

– Кто смеет так поздно тревожить сон высокородного коррехидора дона Хосе Кальсадо?

– Мне непременно надо видеть его! – закричал Фернандо. – Ступай, разбуди.

Трактирщик приказал мальчику впустить его, а сам пошел будить коррехидора.

Дон Хосе Кальсадо в эту минуту видел во сне, что герцог Лерма, в восхищении от его исправности, говорит о нем королю, который предлагает ему на выбор: пенсию в три тысячи червонцев или кавалерийский орден Алькантары, а он отвечает: «И то и другое, Ваше Величество, и то и другое!»

Дверь с шумом отворилась, вошел трактирщик и вслед за ним дон Фернандо д’Альбайда.

– Что такое? – вскричал коррехидор, машинально ощупывая шею, чтобы удостовериться, тут ли орден.

– Герцог Сантарем убит, – отвечал дон Фернандо, – он лежит в парке, заколотый шпагой в грудь.

Коррехидор вскричал от ужаса и отчаяния. Это роковое известие лишило его всех надежд.

– Невозможно! – воскликнул он. – Это ошибка!

– Я знаю герцога в лицо, я его видел.

– Где же он?

– В парке, неподалеку от башни.

– Пачеко, – вскричал коррехидор, – созывай альгвазилов! Они все должны быть на карауле… Они ходят дозором. Отыщи же… Неужели герцог в самом деле убит?

– Да, шпага прошла насквозь. Надо поскорее послать погоню по следам убийцы.

– Прошла насквозь! Ах ты Господи! Убит! А я за него отвечаю головой перед министром! Пачеко, беги скорей, беги, распорядись.

Пачеко поворачивался очень лениво.

– Что же вы сами? – спросил Фернандо.

– Все равно! Это мой племянник, человек храбрый.

Пачеко действительно был храбр, но только днем. Однако же он принужден был идти; и чтобы не искать напрасно по парку, он отправился прямо в замок, где альгвазилы пировали вместе с поселянами.

Глава V. Мнимый герцог

Коррехидор, прождав их некоторое время напрасно, отправился с доном Фернандо туда же, предупредить герцогиню. От этого произошел шум, который слышали Пикильо и Аиха.

Рассчитав, что Пикильо уже должен быть в парке, Аиха отворила дверь и очень удивилась, увидав Фернандо вместе с коррехидором. Еще более ее изумило неожиданное известие, которое они принесли.

Тут же прибежал Пачеко, запыхавшись и едва переводя дыхание.

– Что еще случилось? – вскричал коррехидор. – Видел ты герцога, жив он?

– Не знаю, дядюшка.

– Что же такое? Нашел его убийцу?

– Не знаю, он ли это, но я нашел одного подозрительного человека.

– Где же он? Где ты его нашел?

– Вот как это случилось. Отправился я на поиски альгвазилов и встретил в деревне крестьянина, который бежал домой и нес перевязки и корпию. Я расспросил его, для чего, и он объяснил, что к нему пришел раненый, я туда, велел схватить его и вести за мной.

– Хорошо, Пачеко, – сказал коррехидор. – Теперь иди в парк и отыщи герцога.

В это время альгвазилы ввели под руку молодого человека. На плече у него были перевязка, сквозь которую просачивалась кровь. Он шел с трудом, однако гордо держал голову, так что Фернандо и Аиха сразу узнали его и ужаснулись. Это был Иесид.

Альгвазилы передали коррехидору найденные при арестанте бумаги.

Пачеко с альгвазилами пошел в парк, а коррехидор, оставив раненого под ответственность дона Фернандо, ушел в другую комнату составлять протокол. Аиха затворила дверь.

– Иесид! – сказала она вполголоса, обратившись к раненому. – Иесид, мой брат, как ты попал сюда?

– Брат? – повторил Фернандо с удивлением.

– Да, мой друг, – отвечал Иесид, – она моя сестра, родная сестра, я пришел ее защитить.

– Ты тоже? – вскричал Фернандо.

– А, так вот зачем вы оставили Лиссабон! – сказала Аиха, краснея.

– Да… я вовсе не знал, что у вас есть брат… Я думал, что жених Кармен вправе вступиться за вас.

– А я приехал из Мадрида, сегодня в семь часов, – сказал Иесид, – и непременно хотел видеть герцога Сантарема. Мне сказали, что он никого не принимает, но в это время, кто-то вышел из замка в парк. «Вот он идет, прогуливаться», – сказала девушка. Я поспешил за ним, догнал его, объявил, кто я, он не хотел драться, отговариваясь тем, что назначил свидание другому, но я не пустил его, и мы дрались, он меня ранил, а я его убил. Я исполнил обещание. Сестра моя теперь свободна!

– А ты можешь погибнуть! – воскликнула Аиха. – Ты дрался на дуэли, и коррехидор знает твое имя.

– Я знаю, что закон Филиппа Второго не позволяет маврам даже просто носить оружие, – отвечал Иесид, – и мне угрожает смерть, но мог ли я поступить иначе?

– Теперь тебя надо спасти, надо найти средство…

– Я знаю одно убежище, – сказал Иесид.

– Где?

– У моего отца.

– Но как ты выдержишь поездку в Валенсию? – сказала со страхом Аиха.

– Тс! Тише! Сюда идут! – перебил Фернандо. Это был племянник коррехидора.

– Дядюшка, дядюшка! – вскричал Пачеко.

– Что такое! Что вы узнали? – спросил Фернандо.

– Дон Хосе Кальсадо прав, – отвечал Пачеко, – герцог Сантарем жив!..

При этой вести Аиха побледнела; Фернандо невольно ухватился за шпагу, Иесид привстал.

– Вы нашли его в парке? – спросил Фернандо, стараясь скрыть свое волнение. – Он, верно, пришел в себя?

– Я встретил его на лестнице, – отвечал Пачеко, – вот он!

Альгвазилы почти втащили человека в широком черном плаще и в серой шляпе с красным пером.

Незнакомец снял шляпу. Аиха, Иесид и Фернандо вскрикнули от удивления и ужаса.

Перед ними стоял герцог Сантарем.

Так по крайней мере показалось всем с первого взгляда. Но потом Фернандо заметил, что незнакомец гораздо плотнее герцога и что лицо его вместо тщеславия выражает что-то пошлое, дерзкое.

Когда альгвазилы вышли, Фернандо подошел к нему, предложил кошелек с деньгами и уговорил притворяться герцогом.

Коррехидор был в восхищении, что герцог жив, думая, что надежды его осуществятся и сон сбудется.

– Да, вы правы, сеньор дон Кальсадо, – сказал Фернандо улыбаясь, – я в самом деле ошибся. Герцог жив и здоров.

– А кого же убил этот раненый человек, мавр Иесид д’Альберик, как видно по бумагам? – спросил коррехидор.

– Он, значит, никого не убил, потому что мертвых нет.

– Однако кто же его ранил, с кем он дрался?

– У него была дуэль с герцогом, и герцог остался победителем, а я его нашел в аллее и счел за мертвого. Это он самый.

Во всем этом не трудно было уверить коррехидора.

Иесиду, по распоряжению Аихи, отвели комнату, из которой он, простившись с нею, вышел, сел в коляску и поехал по дороге в Валенсию, между тем как коррехидор ужинал с мнимым герцогом Сантаремом. Он рассказывал ему, что приказано схватить еще одного мавра, по имени Пикильо Аллиага, за то, что он не хотел креститься, и также капитана Бальсейро за его грабежи.

После ужина они очень дружелюбно распростились, и коррехидор пошел в комнату, которая ему была заранее отведена.

Все это происходило в присутствии Аихи, в ее комнате, которая только драпировкой отделялась от спальни. После ухода коррехидора мнимый герцог запер дверь на ключ и расположился как дома. Аиха с трепетом видела, что остается наедине с этим неизвестным человеком, и не знала, что делать. Он, после некоторого времени, когда в доме все утихло, быстро подошел к Аихе и хотел ее обнять. Она вскрикнула, вырвалась и бросилась к окну. Еще одно мгновение – и она упала бы со страшной высоты, но бандит схватил ее и жадно прижал к себе.

– Боже, помоги мне! – вскричала несчастная.

В эту минуту раздался выстрел. Бандит вскрикнул от боли и ярости и опустил руки; перед ним стоял бледный Пикильо и прицеливался вторым пистолетом.

Аиха бросилась к колокольчику и отперла дверь. На этот зов и выстрел первый вбежал коррехидор.

– Это самозванец, бандит Хуан Батиста Бальсейро! – вскричал Пикильо.

– Бальсейро! – вскрикнул изумленный коррехидор.

Бальсейро видел, что ему нельзя уйти. Зато он надеялся отомстить.

– Ну да, – вскричал он, – я Бальсейро и очень сожалею, что не могу задушить тебя. А знаете ли вы этого господина, – продолжал он, указывая на Пикильо. – Это… мавр… Пикильо! Тот самый, которого Рибейра хочет окрестить.

Коррехидор не знал, что делать; он приказал альгвазилам запереть Бальсейро в той комнате, в которой спал, а Пикильо запереть тут же.

– Черт знает что такое!.. – говорил он. – Как я об этом донесу министру!

Аиха, разумеется, была очень рада, что коррехидор запер Пикильо в ее комнате, из которой он через потаенную дверь мог опять уйти.

Когда в первый раз Пикильо вышел в парк, то ходил в раздумье по аллеям. Он уже полагал, что все прошло благополучно и хотел уйти, как вдруг услышал крик и увидел в окне Бальсейро и Аиху. Не прошло минуты – Пикильо уже был позади своего смертельного врага.

Теперь главная опасность для Аихи миновала. Пикильо не хотел ее оставить, но, вспомнив последний ее взгляд, он потихоньку вышел в парк и перед рассветом был уже далеко в поле. Коррехидор между тем пришел в комнату, где предполагал найти Иесида, но комната была пуста. Дон Кальсадо в досаде и недоумении поспешил назад к Пикильо, – тот также исчез. Когда коррехидор в отчаянии и ярости послал за капитаном Бальсейро, чтобы хоть на него излить свое негодование и удовлетворить правосудие, но и Бальсейро, несмотря на рану, оборвал у окон занавесы, связал, прикрепил к окну и благополучно спустился в парк.

– Никого нет! – вскричал с отчаянием коррехидор. – Никого нет!.. О Боже, что мне теперь делать!

Глава VI. Подложное письмо

Пикильо на другой день был уже в нескольких милях от Мадрида, где имел намерение тайно дождаться возвращения Фернандо, избавиться через него от преследований Рибейры и узнать, как и чем помочь Аихе. Чтобы попасть в Мадрид не раньше вечера, он остановился в Хенаресе и зашел в гостиницу, где всего менее мог ожидать опасности.

Он сидел и ожидал обеда. Вдруг слышит за перегородкой разговор.

– Ты уверен, что это он?

– Да.

– Но тот в платье пилигрима?

– Ну, переменил, наверно, а приметы те же.

– Правда. Схватим его.

– Схватим. Он теперь собирается обедать. Самое лучшее время.

Пикильо в щель перегородки увидел двух купцов, которые встретились ему уже на дороге и показались подозрительными, потому что некстати старались завести с ним разговор. Теперь он узнал, что под купеческими балахонами скрываются мундиры альгвазилов. Этого было довольно. Пикильо тихонько вышел за ворота и бросился бежать наугад. Но не успел отбежать ста шагов, как позади его раздался крик:

– Держи! Держи!

Пикильо свернул в сторону и думал, что спасся, как вдруг альгвазилы, лучше его знавшие расположение города, отрезали ему дорогу и показались впереди. Он оглядывался с отчаянием во все стороны и не видал спасения: не было ни одной улицы, ни одного переулка, только красовался большой двор с железной решеткой и затворенными воротами. В глубине этого двора было большое здание коллегии иезуитов.

Пикильо, не думая, что сам отдается в рука врагов, вбежал во двор и запер ворота. В это время проходили по двору несколько иезуитов.

– Спасите!.. Спасите меня! – закричал Пикильо.

Иезуиты остановились с удивлением и, видно, поняли причину. Один из них, с сладкой улыбой и хитрым взглядом, подошел к Пикильо и сказал:

– Не бойся, сын мой! Дом наш пользуется правом приюта, и аббат Эскобар не позволит нарушить привилегию своего ордена.

В эту минуту толпа народа и альгвазилы прибежали к решетке и закричали:

– Выдайте нам арестанта!

– Что он сделал, братья? – спросил Эскобар.

– Он еретик! Он некрещеный мавр! – закричал сержант альгвазилов. – Его требует архиепископ Рибейра и хочет окрестить. Он начал обращать его… но он бежал!

– Мы не выдадим его, – отвечал Эскобар, – потому что он пользуется правом приюта. А так как Рибейра не кончил начатого дела, то мы и сами обратим его к вере. Он пожелал у нас остаться.

– Ну так дайте расписку, что он будет у вас. Я должен дать ответ за него архиепископу.

Эскобар согласился и повел альгвазила в комнату. Любопытные разошлись, а монахи отвели Пикильо в опрятную и светлую келью.

Отпустив альгвазила, Эскобар обо всем донес настоятелю. Отец Жером очень обрадовался случаю подорвать славу Валенсийского архиепископа и восторжествовать там, где Рибейра испытал неудачу. Но для этого нужно было восторжествовать сперва над еретиком.

В первой беседе с мавром Эскобар удивился образованности и большим сведениям молодого человека. Это пугало его в деле обращения, но между тем и радовало, полагая, что труды его увенчаются полным успехом.

Чтобы иметь Пикильо постоянно при себе, Эскобар отвел ему келью подле своей и предложил надеть платье послушника и обрезать волосы, потому что в монастыре запрещено жить лицам, носящим светскую одежду. Пикильо на первое предложение согласился, но второе решительно отвергнул. Его не принуждали, а напротив, окружили всем возможным вниманием и услугами. Он имел полную свободу заниматься, чем хотел, и целые дни проводил в богатой монастырской библиотеке. Это была для Пикильо самая приятная темница, но все-таки темница. Одно это слово делало Аллиагу не чувствительным ко всем любезностям Эскобара и глухим к его убеждениям.

Пикильо скучал. Однажды он взял для развлечения первую попавшуюся книгу. Это было Евангелие. Аллиага раскрыл и увидел бумажку, на которой неровным почерком было написано: «Берегись почтенных отцов и особенно Эскобара».

«Кто подает мне этот совет?» – подумал Пикильо. Но эта была тайна. Полагая, однако, что добрый советник придет справиться об успехе почты, он на то же место положил другую бумажку, на которой написал: «Кто бы ты ни был, уведомь меня об Иесиде и Аихе».

И пошел прогуливаться в монастырский сад. Через некоторое время он возвратился, схватил Евангелие и с радостью увидел новую записку, но она была ужасна: «Иесид схвачен и под судом. Аиха в темнице инквизиции. Берегись, молчи и ожидай».

– Ждать! Когда все в опасности! – вскричал Пикильо с отчаянием. – Нет! Я убегу!

И с этим намерением он пошел осмотреть стены монастыря.

Прогуливаясь по двору, где было несколько иезуитов, Пикильо увидел человека, одетого в зеленый бархатный кафтан с серебряными пуговицами. Этот господин нес в руках бритвенный прибор, мыльницу и сложенное полотенце.

– Гонгарельо! – вскричал Пикильо и побежал к нему, но тот не слыхал или не хотел слышать и поспешно ушел в келью привратника, а оттуда на улицу.

Тут Пикильо догадался, что сделал глупость. Чтобы не подать виду к подозрению, он стал расспрашивать одного иезуита о цирюльнике и узнал, что Гонгарельо давно уже имеет честь брить почтенных отцов.

Он узнал своего благодетеля и решился во что бы то ни стало поговорить с ним. Прождав два дня понапрасну, Пикильо решился на последнее средство.

– Почтеннейший отец, – сказал он Эскобару, – вы мне предлагали обстричь волосы, я не соглашался, но теперь передумал…

– Неужели? – вскричал приор с радостью. – Стало быть, ты наш?

– Не заключайте так скоро. Можно ошибиться.

– А, хорошо! Я вижу, что это значит.

– У меня волосы длинны. Мне жарко.

– Хорошо, сын мой. Желание твое будет исполнено.

Эскобар пошел отдать приказание позвать цирюльника, и Пикильо думал, что Эскобару теперь время идти к настоятелю, следовательно, он не будет присутствовать при стрижке.

Через полчаса явился Гонгарельо, и Пикильо с радостью бросился ему навстречу, но вдруг остановился. За цирюльником вошел Эскобар.

– Поскорее, любезный, – сказал он цирюльнику, а потом обратился к Пикильо и прибавил: – Через полчаса нам нужно быть у отца настоятеля.

– Это зачем? – спросил Пикильо с удивлением.

– Не знаю, он хочет поговорить с тобою…

И Эскобар, взяв шляпу, спокойно уселся в кресло.

Пикильо затрепетал от гнева и отчаяния. Гонгарельо тоже смотрел уныло и медленно принимался за работу. Облекая Пикильо в широкий белый пеньюар, он загородил его от Эскобара, и молодой человек с отчаянием показал глазами: «Какое несчастие, что он тут сидит!»

Гонгарельо показал ему уголок записки, которую держал в рукаве. Отдать было нельзя, потому что руки его были опутаны белым балахоном, а Эскобар, читая, беспрестанно посматривал на обоих и торопил цирюльника.

Наконец красивые кудри мавра стали одна за другой падать под ножницами, но записка все еще оставалась в рукаве. Гонгарельо был большой трус, но тут у него родилась прекрасная мысль. Он бросил гребенку на стол и через минуту опять потянулся за ней, притворясь, что потерял. Начал рыться в бумагах и в это время под песочные часы сунул записку. Пикильо это заметил. Эскобар продолжал читать. Гонгарельо нашел гребенку и в минуту кончил стрижку.

– Готово, – сказал он.

– Пора, пора! – заметил Эскобар, протягивая руку к песочным часам. – Более получаса прошло.

Пикильо вздрогнул.

– Да! Да, я готов, – произнес он поспешно.

Все трое вышли.

По возвращении после увещеваний в келью Пикильо заперся и поспешно выхватил из-под часов записку. Она начиналась так: «Сын мой!»

У Пикильо задрожали руки и на глазах навернулись слезы. Он поспешно взглянул на подпись. Там было имя Деласкара д’Альберика.

«Сын мой! Я в первый раз пишу к тебе, чтобы разделить горе. Нас постигло большое несчастие. Через Гонгарельо, который передаст тебе это письмо, я узнал о твоем пребывании у иезуитов в Хенаресе. Иесид за дуэль осужден на смерть. Аиха в темнице как участница в смерти герцога Сантарема и, верно, подвергнется участи брата. Не говорю о себе, потому что смерть детей моих – моя смерть! Ко мне приезжал архиепископ Валенсии Рибейра, которого ты рассердил побегом, и сказал: “Я спасу твоих детей, если ты выдашь мне Пикильо. Ему не будет вреда. Я требую, я хочу, чтобы он принял веру Христову и постригся, отказался от веры своих отцов”. Тебя хотят сделать клятвопреступником. Отец твой только плачет и ждет! Но часто в отчаянии сердца спрашивает своего Бога и Бога христиан, да будет ли благословение на земле и прощение на небе преступлению, которое состоит в спасении жизни своих кровных братьев?

Деласкар д’Альберик».

Нельзя вообразить, что делалось с Пикильо, когда он прочел письмо. Бледный и без чувств он упал на стул и долго не мог прийти в себя. Наконец чувства воротились, но с ними вместе наступило страдание. Он перечитал письмо в начал понимать весь ужас своего положения.

От него зависело спасти Аиху и Иесида! Одно слово его может спасти их… но это слово навсегда погубит его самого. Он охотно бы отдал жизнь свою за спасение несчастных, но отдать душу и совесть казалось страшным.

В отчаянии Пикильо схватил себя за голову и зарыдал. Потом, перебрав в памяти все свои несчастия, все бедствия и эту роковую долю, которая, казалось, везде его преследовала, он вскричал:

– Да, на мне тяготеет проклятие! Я отвергнут небом!

Едва он успел произнести это, ему послышалось, что кто-то близко сказал:

– Неблагодарный!

Пикильо затрепетал и, вследствие ли возбужденного сомнения или в бреду, но ему показалось, что келья его озарилась ярким светом. Вдруг он видит, как огонь обвивает огромный дуб; слышит треск дерева, и на этом дереве, в этом пылающем костре замечает сидящего мальчика, который со слезами простирает руки к небу в говорит: «Боже!.. Если Ты меня избавишь от этой ужасной смерти, клянусь Тебе, что я буду добрым и честным навсегда! Я посвящу всю жизнь Тебе, буду защищать моих братьев по вере и подавать им помощь, клянусь Тебе, Великий Боже!»

– Да, да! – вскричал Пикильо. – Это мои слова!.. Это я клялся! Бог тогда услышал меня и теперь указывает мой долг. Иесид, Аиха, вы будите жить! Я вас спасу!

Поддерживаемый мыслью, что исполняет свой долг, Пикильо уснул спокойно. Он видел во сне Деласкара, который говорил ему: «Ты спас Аиху и Иесида».

По утру Пикильо, бледный и слабый, но с сердцем, полным твердости и надежды, пошел к настоятелю, где был и Эскобар.

– Я хочу быть христианином, – сказал он. Иезуиты затрепетали от радости. – Я желаю постричься. Я хочу произнести обет, но только с условием: чтобы вы сегодня же, сейчас, дали знать валенсийскому архиепископу.

– Рибейре? Хорошо, мы сейчас же уведомим его, – сказал восхищенный отец Жером.

В эту минуту вошел герцог Уседа и бросил на молодого послушника взгляд злобы и презрения. На это новое оскорбление Пикильо ответил холодностью и, возвратившись в келью, провел несколько дней в совершенном уединении.

– Ну что, отцы мои, – сказал Уседа, когда Пикильо вышел от настоятеля, – скоро ли будет конец?

– Все кончено, ваша светлость! – отвечал настоятель, с самодовольствием потирая руки.

– Вы шутите! Возможно ли?

– Нисколько не шутим. Вы теперь избавлены от мнимого сына. Он уже не может опозорить вас, как вы опасаетесь. Он теперь не выйдет отсюда. Он постригается.

– Полноте! – произнес герцог с сомнением. – Он, который устоял против всех мер архиепископа? Кто же совершил такое чудо?

Настоятель указал на приора.

– Вы, Эскобар! – вскричал герцог с удивлением и почтением.

Эскобар скрытно поклонился и рассказал, как совершилось такое удивительное обращение. Было время, что он не надеялся достигнуть своей цели, потому что к мавру не было подступа, но случай всегда помогает.

Когда цирюльник стриг Пикильо, Эскобар занимался чтением только для виду, а в сущности он следил за каждым движением того и другого и очень хорошо заметил, как записка попала под песочные часы.

Проводив Пикильо к настоятелю, он поспешно вернулся в келью и нашел письмо следующего содержания:

«Сын мой! Я в первый раз пишу к тебе и слава Богу, могу сообщить хорошие вести и подать надежду и утешение. Через Гонгарельо, который передаст тебе это письмо, мы узнали, что ты у иезуитов в Хенаресе. Мы знаем козни, тебя окружающие. Не бойся ничего и стой твердо. Брата твоего Иесида ищут, но он скрыт в безопасном месте, где никто не найдет его. Я надеюсь, что он скоро избавится от преследования. Аиха в Мадриде и теперь не дочь мавра, не приемыш дона Хуана д’Агилара, а герцогиня Сантарем. Она пишет мне, что Рибейра, твой страшный враг, но надеется на успех в пользу братьев. Будь спокоен, мы тебя не оставим. Остерегайся сетей, которые тебе расставляют. Будь непоколебим и помни отца и друга, который тебя благословляет.

Деласкар д’Альберик».

Это письмо, по-видимому, доказывающее бесполезность всех усилий к овладению молодым мавром, напротив доставило новое совершенно неожиданное средство к успеху. Эскобар увидел, что опасения герцога Уседы напрасны, но главное было то, что Пикильо не получал от Деласкара писем и, следовательно, не мог знать его почерка. Иезуит воспользовался этим обстоятельством и переписал письмо, а подлинное спрятал. Эта гнусная, бесчеловечная проделка имела полный успех. Пикильо должен был поверить.

Последствия, какие произвело это письмо, известны читателям.

Чрез неделю, в день Святого Людовика, назначено было пострижение. Предположили совершить это празднество по известным причинам тайно. Пикильо и сам не желал шуму и стечения свидетелей. Он только плакал и молился.

Часть шестая

Глава I. Воля короля

Когда герцог Лерма узнал о смерти Сантарема, то пришел в страшное бешенство и отчаяние. Он потерял человека, совершенно ему преданного и готового на все.

Аиха стала еще свободнее. Когда она была девицей, то еще несколько зависела от графини д’Альтамиры, но теперь, сделавшись вдовой, она никому не принуждена была давать отчета в своих действиях.

Лерма сдержал свое слово и в день свадьбы возвратил ей перехваченное письмо, которым мог угрожать; а потому и не смел теперь принудить ее явиться ко двору, как обещал королю, который беспрестанно спрашивал о ней.

Нечего было делать. Лерма решился сказать королю, что Аиха не может быть представлена ко двору, потому что есть маленькое препятствие – смерть мужа.

При этом известии король так рассердился на своего министра, что Лерма видел неминуемую свою погибель, если не исполнит обещания. Он снова поклялся представить Аиху под каким бы то ни было предлогом, и король опять надеялся.

Министр начал выполнение своей клятвы с того, что уволил от службы Толедского коррехидора и приказал преследовать строжайшим образом убийцу герцога Сантарема.

В подобных случаях не должно ничем пренебрегать. Лерма вспомнил об участии, которое принимал в этом деле дон Фернандо д’Альбайда. Ему было известно, что Фернандо жених сеньоры Кармен д’Агилар. Надо было испугать девушку касательно ее жениха, который без спросу оставил свой пост и вмешался в темное дело, через что подвергся гневу короля, то есть министра. После этого можно было предложить сеньоре Кармен условие прощения и даже обещать новые милости, если только она уговорит свою сестру явиться ко двору. Это можно было испытать, и Лерма принялся.

Между тем сестры поспешили в Мадрид. О Фернандо они не беспокоились, но тревожились за Пикильо и раненого Иесида. Аиха рассказала все королеве и просила ее покровительства. Хуанита в должности каммериеры была часто одна при королеве.

Рассказ об Аихе Маргарита слушала с таким участием, что Хуанита не заметила ее смущения при имени Иесида. Просить за него министра королева не согласилась.

– Не могу! – говорила она.

– Так он должен умереть, – сказала Хуанита.

– Умереть! – вскричала королева с ужасом. – Нет! Он скрыт в безопасном месте.

– Что за жизнь, когда не видишь солнца, когда живешь в темнице! О! Я знаю, каково это перенести!.. но если он не выдержит, захочет посмотреть на свет… на тех, кого любит…

Королева вздрогнула.

– Если он выйдет, его схватят, и он должен будет умереть. Я скажу тогда его сестре: королева отказалась спасти его.

– Нет! Нет! – возразила королева, стараясь скрыть свое смущение. – Но как помочь, я и сама не знаю.

В это время доложили о герцоге Лерме.

– Ах! – вскричала живо Хуанита. – Само небо посылает Иесиду спасение. Одно ваше слово – и министр не смеет отказать.

Хуанита не понимала, как трудно было выговорить это слово.

Вошел министр. Он явился за приказаниями королевы касательно придворного спектакля.

Никогда королева не была так внимательна и ласкова к министру, как теперь.

– Я знаю, герцог, как вы поощряете литературу и искусства, – сказала она. – Мне приятно видеть, как много они обязаны вам…

– Много чести, Ваше Величество, – отвечал Лерма с поклоном.

– Я хотела спросить…

«Ну, славу богу, об Иесиде», – подумала Хуанита.

– Я хотела спросить вас, – продолжала королева с замешательством, – вам ли мы обязаны развитием таланта Кальдерона?

– Точно так, Ваше Величество, я смею похвалиться этим.

– Какую дают завтра из его пьес?

– «Огонь под золой, или Тайная любовь».

– Новая? – спросила королева, смутившись более прежнего.

– Совершенно новая, Ваше Величество.

– Благодарю вас, герцог. Но… еще… я хотела спросить…

Хуанита желала досказать за нее.

– Говорят, что и бедный Сервантес так же обязан вам многим в своей жизни?

– Да, Ваше Величество. Он и «Дон Кихота» посвятил моему зятю, графу де Лемосу.

– Прекрасно, герцог.

– Не имеете ли чего приказать, Ваше Величество?

– Я?.. нет, герцог, мне, кажется, не о чем просить вас…

«А Иесид?» – чуть не сказала Хуанита.

– Я хотел доложить Вашему Величеству, что ваша свита достойна всякого уважения: она составлена из прекрасных очаровательных женщин, и я, не думая о смертельных врагах, которых могу нажить, вздумал украсить этот вечно свежий венок, несколькими новыми свежими цветками…

Королева поняла его слова, она все знала через графиню д’Альтамиру.

– А! вы хотите обновить мой двор. Да, это недурно. А эти дамы, начиная с графини д’Альтамиры, обвиняют вас, что будто вы делаете для короля то, что делаете собственно для меня?

– Я надеюсь, Ваше Величество, что вы не поверите этой клевете.

– Не бойтесь, не поверю! – с важностью отвечала королева. – Притом же вы, герцог, в таких летах… всегда так серьезны, постоянно заняты делами…

У министра было довольно смелости подумать, что королева начинает хитрить, но с каким намерением, он не мог себе объяснить, а потому продолжал с жаром:

– Для этого, Ваше Величество, я недавно настоял на том, чтобы представить ко двору дочь дона Хуана д’Агилара сеньору Кармен, а теперь упросил ее, чтобы она привезла с собой и герцогиню Сантарем.

– А что герцогиня, говорят, очень хороша собой? – спросила королева с коварной улыбкой.

– Да, Ваше Величество, – отвечал министр с смущением, – она не дурна.

– Этого мало, герцог, надо, чтобы она была прекрасна…

– Она очень мила, Ваше Величество.

– Я бы хотела гораздо больше. Чтобы она была очаровательна…

– Да… впрочем, – отвечал герцог, подозревая хитрость или западню, – многие находят, что она красавица… но я…

– Где же вам знать в этом толк! Я лучше понимаю, а потому хочу сама видеть и судить.

– Вы, Ваше Величество! – вскричал министр с испугом.

– Да. Говорят, она вдова? – спросила королева, не обращая внимания на беспокойство министра.

– Точно так, Ваше Величество.

– Так я не понимаю, отчего она давно не имеет место при дворе? Это даже неприлично. Скажите ей, герцог, что я принимаю ее в число моей свиты, если она желает.

В эту минуту все совершилось, что он обещал королю; на что мог надеяться, королева сама предложила ему. Но какая у нее была хитрость, он не угадал.

Потом, почтительно поклонившись, он сказал:

– Сегодня же уведомлю герцогиню Сантарем о чести, какую Вашему Величеству угодно ей оказать.

– Да, только в таком случае, если она согласится. Не забудьте, необходимо ее согласие!

Герцог вышел довольный собой.

Королева сейчас же послала Хуаниту к Аихе сказать, чтобы она отказалась.

– Как, Ваше Величество! – вскричала удивленная Хуанита. – Герцог предложил ей бывать здесь, подле вас… Ведь это счастье превзойдет все ее желания.

– И в особенности все желания министра. Надо непременно, чтоб она отказалась. Пусть согласится только тогда, когда министр простит Иесида.

– А! Теперь я понимаю!.. Но неужели министр согласится?

– Непременно!

– О, это превосходно! – И Хуанита побежала.

Королева, оставшись одна, оглянулась и вполголоса сказала:

– Он будет освобожден… спасен… и не я этого потребую!

Герцог между тем в восхищении побежал к королю с известием, что желание его исполнено. Аиха не только будет представлена ко двору, но и определена. Он рассказал, что герцогиня Сантарем сначала не решалась, а потом согласилась на условии, которое он исполнил от имени короля. Оно состояло в прощении мавра Иесида д’Альберика, имевшего дуэль с христианином. Приказал приготовить бумагу об этом, потому что Аиха желает иметь ее в руках прежде, нежели явится ко двору.

– Для чего же прежде? – спросил король.

– Чтобы поблагодарить Ваше Величество при первой встрече.

«Право, у меня великий министр», – думал король.

Через несколько минут по уходе министра королю доложили:

– Великий инквизитор Сандоваль и архиепископ Рибейра.

– Просить.

Духовные власти выбрали самую благоприятную минуту для своего прихода. Король был в милостивом расположении духа.

Великий инквизитор доложил Его Величеству, что права инквизиции нарушены самым непозволительным образом, и этим нанесено архиепископу Валенсийскому непростительное оскорбление. Это нарушение и оскорбление сделано братством иезуитов, которое по своей воле и беззаконно задержало и укрыло у себя неофита, дерзко и неблагодарно отвергнувшего отеческие попечения достопочтенного архиепископа. Неофит этот скрыт у иезуитов в Хенаресском монастыре под предлогом приюта. Так как святая инквизиция не может допустить неограниченность прав приюта и употребление его во зло, то советом определили: ограничить право приюта двумя неделями. А совет приказал Хенаресскому монастырю ордена иезуитов немедленно выдать чиновникам святой инквизиции укрытого неофита, который родом был мавр и пользуется приютом более четырех недель.

Эти две бумаги инквизитор принес королю для подписания и готовился вместе с архиепископом поддержать всеми доводами, но король не дал им долго убивать время на красноречие.

– Давайте, отцы мои, давайте. Если это справедливо, если так нужно, я согласен с вами. Я подпишу. Моя священная обязанность заботиться о церкви.

Король стал искать перо.

– Наш король все тот же Филипп Благочестивый – Католический! – сказал тихо Рибейра, но так что король мог слышать.

– И все тот же меч правды и щит веры, – прибавил инквизитор.

Благочестивый Филипп не имел привычки читать скучные бумаги. Но тут глаза его нечаянно упали на середину листа, который хотел подписать, и он увидел имя Пикильо Аллиаги.

– Пикильо Аллиага!.. – воскликнул король. – Имя что-то знакомое… Ах да! Это, верно, тот самый, которого хотел отыскать дон Августин.

– Тот самый, мы его отыскали и требуем!

– Зачем? – спросил король.

– Наказать, Ваше Величество, он…

– Наказать? Я этого не хочу… Я не хочу, чтобы он был в темнице инквизиции. Я обещал его освободить.

– Кому же, Ваше Величество, изволили обещать?

– Кому?.. Самому себе.

– Так вы его знали, Ваше Величество?

– Я? Нет. Я не знаю.

Эти слова были произнесены твердым, решительным голосом, какого Великий инквизитор и Рибейра еще не слыхивали. Они посмотрели друг на друга и как будто глазами говорили:

– Не понимаю решительно, что это значит?

– У него начинается проявляться твердость характера.

– Это неприятно.

– И даже очень странно.

Король в это время собственноручно написал повеление и позвонил. Вошел дежурный камер-лакей.

– Есть кто-нибудь из офицеров в приемной?

– Ваше Величество, там дон Фернандо д’Альбайда. Он пришел дать ответ за отлучку без позволения.

– Он ответит министру после, а теперь пусть повинуется мне, позови его!

Сандоваль и Рибейра переглянулись снова и посмотрели с изумлением на короля, думая: не помешался ли он.

Вошел Фернандо д’Альбайда.

– Отправляйся немедленно в Хенаресский монастырь, – сказал ему король, – покажи почтеннейшим отцам иезуитам это повеление и требуй, чтобы тотчас при тебе же освободили означенного здесь Пикильо Аллиагу.

– Пикильо Аллиагу! – повторил удивленный Фернандо.

– Да, ты его знаешь?

– Знаю, Ваше Величество. Это прекрасный и достойный молодой человек, с благородным сердцем и большими дарованиями.

– Слышите, отцы мои? – спросил король, обращаясь к Великому инквизитору и архиепископу.

– Он всем заслуживает покровительство Вашего Величества, – прибавил Фернандо.

– Слышите, отцы мои?.. Ступай же, д’Альбайда, поторопись… Ах!.. Нет, погоди, – продолжал король, принимаясь снова за письмо… – Или нет… нет, ступай, эту записку я с другим пошлю.

Фернандо почтительно поклонился и вышел.

Он написал следующее:

«Король спешит исполнить обещание, которое дал прекрасной сеньоре Аихе дон Августин. Сегодня вечером Пикильо Аллиага будет освобожден».

Потом, взглянув на Сандоваля и Рибейру, которые все время стояли безмолвно, сказал:

– Я вас не держу, отцы мои.

Представители духовной власти вышли со стыдом и досадой.

При выходе они встретились с Лермой, и все ему рассказали.

– Я решительно не понимаю, что сделалось с королем! – произнес Рибейра.

– А я не понимаю, что стало с королевой! – прибавил министр.

Глава II. Яд

Фернандо отправился в Хенарес; он был восхищен, что освободит Пикильо, и также, что освобождался от объяснений с министром. Впрочем, он не сомневался, что происшествие в Сантаремском замке навлечет много неприятностей. Однако доверие короля служило ему наградою за выговор от министра.

В полдень он уже был в монастыре и потребовал свидания с настоятелем.

– Теперь нельзя видеть, – отвечал привратник.

– Скажи отцу Жерому или приору, что я прислан от короля.

Через пять минут привратник вернулся с запиской:

«Отец Жером поручает мне засвидетельствовать свое почтение сеньору дону Фернандо д’Альбайде и просит подождать его несколько минут, потому что занят важным церковным обрядом.

Приор Эскобар».

– Что такое у вас? – спросил Фернандо.

– Пострижение, – отвечал привратник. – Слышите колокольный звон?

Действительно, в монастыре звонили в колокола. Звуки органа и пение монахов долетали до слуха.

– Мне приказано, сеньор, проводить вас в приемную.

– Хорошо.

Фернандо вошел в приемную и стал дожидаться; глубокая тишина царствовала вокруг. Фернандо, оставшись один, предался размышлениям. Прекрасный образ Аихи не расставался с ним, тревожные мысли заставляли его скорей бежать из монастыря.

Он желал только освободить Пикильо из этих высоких и мрачных стен; возвратить его свету, удовольствиям и также Кармен и Аихе, которые его ждут.

Через несколько минут он увидел в коридоре иезуитов, возвращавшихся из церкви; они шли попарно, и потом расходились по своим кельям. Впереди их шел настоятель и приор, вместе с новопостриженным молодым монахом, который шел, задумчиво обратив взоры свои на землю.

– Отец настоятель, я здесь по поручению Его Величества короля, – сказал Фернандо, подойдя к Жерому.

При этом дружеском голосе, который Пикильо услышал в первый раз, когда был подле Аихи и Кармен, под гостеприимным кровом д’Агилара, молодой монах быстро поднял голову.

– Пикильо! – вскричал удивленный Фернандо.

Монах бросился в его объятия и зарыдал. Все слезы, долго таившиеся в сердце, разом вырвались на свободу.

– Вы!.. вы, Фернандо!.. о!.. скажите мне… о ней!.. о моих друзьях… об Иесиде!

– Полноте, успокойтесь! – говорил Фернандо с улыбкой сострадания. – Вы скоро увидите всех: я свезу вас к ним… Почтеннейший отец, – продолжал он, обратясь к настоятелю, – прочтите повеление короля и немедленно освободите задержанного вами Пикильо Аллиагу.

– Пикильо уже не существует, – холодно отвечал настоятель, – перед вами стоит брат Луи Аллиага.

– Что такое? – вскричал Фернандо, отступая.

– Сегодня, в День Святого Людовика, молодой брат наш Аллиага дал обет отречения от мира.

– Что это значит?.. Нет!.. Тут, верно, есть обман. Я протестую от имени короля.

– Подумайте, что вы говорите, сеньор, – спокойно произнес настоятель. – Эта заблудшая душа сама пришла к нам.

– Возможно ли! – вскричал Фернандо, обращаясь к Аллиаге.

– Да… это было необходимо!.. – отвечал молодой монах. – Это моя жертва… скажите, она не напрасна? Иесид свободен?

– Он и не был задержан! – произнес Фернандо с удивлением. – Я довез его до дому. Он был в безопасном месте и теперь совершенно прощен.

– Так Аиха одна была в опасности?.. Что же ее освободили из темницы инквизиции?

– Помилуйте!.. что вы? Герцогиня всегда была свободна. Теперь она статс-дама при королеве.

Молодой монах задрожал всем телом и начал поспешно искать чего-то в карманах.

– Однако… это письмо… вот! Прочтите!.. Это письмо от моего отца Деласкара… он, верно, не обманывает?..

Фернандо очень хорошо знал почерк д’Альберика, а потому, взглянув на письмо, отвечал:

– Это не он писал.

Пикильо побледнел.

– Постойте, я, кажется, сейчас видел такой почерк, – прибавил Фернандо.

И он вынул из кармана записку Эскобара и сравнил. Ошибки не было.

– Это рука приора Эскобара, – сказал он.

Пикильо страшно вскрикнул и упал без чувств. Фернандо бросился помогать ему, приор тоже.

– Оставьте! – вскричал Фернандо, отталкивая его. – Это вы убили несчастного! Вот видите, обман открыт! Вы за это ответите Богу и людям! Но Пикильо свободен. Я беру его по повелению короля.

– Нельзя! – сказал Жером, встав между Фернандо и Пикильо. – Король не имеет никаких прав над монахами ордена иезуитов… Отнесите его в келью, – прибавил он, обращаясь к другим монахам, указывая на Пикильо.

– Я не позволю! – вскричал Фернандо.

– Насилие бесполезно, – спокойно сказал настоятель. – В таком случае вы только повредите себе.

Фернандо понимал справедливость слов монаха, но все-таки вскричал:

– Я протестую против лукавства и предательства, посредством которых этот несчастный сделался жертвой! Также против обета, не имеющего никакой силы! Вы нарушили все права и законы. Вы держали его не как послушника, а как преступника. Он даже не выждал и срока. Он у вас полтора месяца, а на это нужен целый год!

– В регламенте сказано: год или три месяца.

– Ну так что ж! – вскричал Фернандо в бешенстве. – Вы сами теперь сознаетесь, что надо по крайней мере три месяца!

– Так, но два месяца он был в Айгадорском монастыре, и потому даже прошло две недели больше назначенного срока.

Фернандо, вне себя от ярости, бросился на монаха, чтоб задушить его.

– Извольте! – сказал Эскобар со смирением. – Я вижу, вам легче задушить меня, чем отвечать.

Фернандо, задыхаясь от гнева, выбежал из монастыря, вскочил на лошадь и быстро поскакал в Мадрид.

Пикильо долго был в беспамятстве, когда же пришел в себя, то увидел пред собой отца Жерома.

Несчастный с ужасом вскрикнул:

– Фернандо!.. где вы? спасите меня…

– Его здесь нет, – отвечал иезуит.

– Нет!.. Неужели он оставил меня среди врагов!

– Не врагов, а братьев, – смиренно отвечал Жером.

– Братьев? вы… вы мои братья?.. Я вас ненавижу… презираю!.. вы еще хуже Рибейры. Вы употребили самое низкое предательство… обман…

– Сын мой, успокойся и выслушай…

– Не хочу! не буду слушать предателей, и никогда, никогда не буду вашим. Я не останусь здесь! Я хочу быть свободен!

– Сын мой, ты дал обет Богу…

– И вы смеете произносить эти слова вашим нечестивым языком?

– Сын мой! – спокойно продолжал Жером. – В монастыре есть законы, поэтому…

– Вы хотите удержать меня силой? Так и я тоже употреблю силу и вырвусь из ваших рук! – вскричал Пикильо. – Я повсюду разглашу, какими способами вы населяете свои монастыри… Я расскажу Рибейре, как вы склоняете и угнетаете неверующих.

– А я тебе скажу, – спокойно произнес иезуит, – что нам известны средства, какие употребляет архиепископ Рибейра для обращения закоренелых еретиков. Мы даже сами их употребляем, особенно с теми, которые по злобе и ненависти готовы очернить наш орден клеветой.

– Клеветой! – вскричал Пикильо. – Разве это возможно? Ваше коварство и низость превосходит все, что только можно изобрести. И вы думаете, что я буду вашим?.. Я не способен к обману. Торжественно клянусь, что к вам и ко всему вашему ордену буду питать вечную, непримиримую ненависть!.. Я клянусь собственно по своему убеждению и сдержу эту клятву. Теперь зовите ваших палачей и тюремную стражу. Я не боюсь ничего.

– Ты не совсем здоров, мой сын, – спокойно возразил Жером, – у тебя горячка. Мы подождем твоего выздоровления, и, чтобы не мешкать, я тотчас же пришлю к тебе врача.

Настоятель вышел и через несколько минут явился монах, исправлявший должность доктора и провизора.

Он действительно нашел Пикильо в сильной горячке, которая продолжалась несколько дней. Больного стерегли неотлучно, и когда опасность миновала, навещали его реже и наконец оставляли одного на целые дни.

В один вечер, думая о своем положении и вспоминая все хитрости, коварство, которых он стал жертвой, Пикильо от печали и негодования пришел в страшное отчаяние.

– Да! – повторял он. – Да!.. Я накажу злодеев!.. Я исполню свою клятву… Сперва задушу Эскобара, потом настоятеля…

И он встал, оделся и отправился в келью Эскобара.

Приора не было, к счастью для него. Пикильо в припадке ярости, задушил бы его непременно.

– А!.. ушел?.. – говорил Пикильо в бреду. – Но все равно! Я еще найду тебя… А теперь… пойду к другому… к Жерому!..

И он твердо сошел с лестницы на дворе. В это время звонили ко всенощной. Но вместо того, чтобы идти с монахами в церковь, Пикильо пошел прямо к келье настоятеля.

В это время оттуда выходил монах Паоло, с корзиною и запирал дверь, но, увидав его, с удивлением остановился перед таинственным посетителем. Он хотел спросить, но Пикильо схватил его за руку и глухим голосом произнес:

– Молчи!

– А! вы один из тех, кого ожидает отец настоятель?

– Да!.. Отвори!

Прислужник отпер. Пикильо вошел в келью и очутился один в темноте.

– И его нет!.. – сказал он. – Звонят ко всенощной… Верно, он там… Придет… Я подожду… Он не уйдет от меня!..

И он сел на первое попавшееся кресло. Осматривая келью, он приметил на полу слабую полосу света, выходившую через щель.

– А! – вскричал молодой монах. – У них свет снизу, а не сверху!

И он подошел к тому месту, предполагая найти дверь. Эта была большая картина, которая скрывала вход в другой покой. Картина эта обыкновенно придвигалась плотно так, что никто не мог подозревать за ней ничего, кроме стены, но на этот раз Паоло, вероятно, не счел нужным быть предосторожным. Пикильо едва дотронулся до края картины, таинственная дверь сама собой отворилась, и его внезапно поразил яркий свет.

Это была небольшая, но довольно роскошно убранная комната, вовсе не похожая на келью монаха. Стол с четырьмя приборами был уставлен самыми лучшими отборными яствами и дорогими винами. По сторонам дивана было два узких прохода, завешенные драпировкой.

Пикильо смотрел на все окружающее с изумлением: внезапный переход от мрака к яркому свету произвел в нем потрясение. Он мало-помалу пришел в себя и старался припомнить, зачем он тут. Наконец вспомнил, что пришел мстить за предательство; но благодаря Богу горячка его миновала. Пикильо почувствовал сильную слабость и хотел скорее уйти, но вдруг послышались шаги, и он не рассуждая, что делает, бросился за одну из драпировок, где была гардеробная комната отца Жерома, наткнулся на кресла и сел.

Через минуту в освещенную комнату вошли двое, и Пикильо узнал голоса Эскобара и графини д’Альтамиры. Немного погодя вошел и настоятель.

– А что же герцог Уседа? – спросил он, озираясь.

– Ему нельзя, – отвечала графиня, – по некоторым обстоятельствам, которые я вам объясню.

– А Паоло сказал мне, что один уже пришел?

– Это я пришел первый, – отвечал Эскобар.

– Ну, так прошу садиться… Мы теперь в совершенной безопасности.

Пикильо стал со вниманием слушать разговоры их о низвержении Лермы, и из слов отца Жерома понял, что Испании грозит опасность от нападения французского короля Генриха Четвертого, который вооружает всех протестантов. Но когда разговор коснулся любви короля к Аихе, Пикильо затрепетал.

Графиня утверждала, что если Лерма будет свергнут, то доверенными и сильными будут только те, на которых Аиха обратит свой милостивый взгляд. Отец Жером предложил графине одно средство погубить ее, и графиня согласилась принять из рук настоятеля флакон с розовой жидкостью. Жидкость эта была не что иное, как медленный яд.

На монастырской башне пробило двенадцать. Иезуиты вздрогнули. Графиня, спрятала флакон в карман и ушла в сопровождении Эскобара, а Жером, потушив все свечи, ушел в свою келью.

Через несколько минут Пикильо вышел из засады, ощупью пробрался между стульями и приложил ухо к потаенной двери.

Настоятель уже спал. Он мог спать, устроивши такое дело!..

И Пикильо затрепетал от ужаса. Аиха в опасности! Жизни ее грозят его же враги, и он не имеет средств выйти оттуда!

– Нет! – подумал он. – Во что бы то ни стало я буду свободен, я не останусь здесь. Скоро заблаговестят к заутрене, и тогда я выйду отсюда, а теперь надо подождать.

Вдруг в келье настоятеля послышался шум. Кто-то поспешно отворил дверь.

– Кто там? – громко спросил Жером.

– Это я, отец настоятель!

– Вы Эскобар? что такое?

– Странное происшествие, – сказал приор. – Я, проводив графиню, пошел взглянуть на нашего больного, и представьте себе: его нет! он ушел! убежал!

– Не может быть! – вскричал Жером.

– И для меня удивительно, – произнес Эскобар. – Все было в порядке. Неужели в это время, когда я провожал графиню…

– Вот прекрасно!.. Если он видел и знает, что в монастыре у нас была женщина…

– Он это скажет любимице короля…

– Его нужно поймать, поймать во что бы ни стало, спрятать в подземелье, и тогда сказать, что он ушел. Пусть ищут. Я сейчас сделаю распоряжение.

В эту минуту заблаговестили к заутрене.

Аллиага слышал все это, и ему стало еще страшнее. Как теперь выйти? Ему грозит темница, а может быть и смерть. К тому же потаенная дверь была заперта с другой стороны на задвижку. Надо было ждать, что будет. Он много передумал планов к своему освобождению, наконец пошел в кабинет настоятеля, в котором сидел во время ужина, надел на себя его платье, голубую ленту с крестом из кедрового дерева, знак хенаресских аббатов, и взял в руки молитвенник. В этом наряде, опустив капюшон на лицо, он встал подле самого входа.

Через полчаса вошел в комнату Паоло с фонарем, свет которого падал прямо вперед, и едва сделал два шага, как Пикильо тихонько ступил за дверь и вышел из кельи.

Счастье сопутствовало ему. Он никого не встретил и прошел через двор до самой кельи привратника, который дремал, но, увидав настоятеля, вскочил и почтительно поклонился.

У Пикильо так затрепетало сердце, что он не мог подделаться под голос Жерома, а только повелительным жестом приказал привратнику отворить калитку. Последний повиновался с поспешностью.

На Пикильо дохнул отрадный воздух свободы, и он чуть не вскрикнул. Дрожащей ногой переступил он роковой порог и с минуту шел медленно, предполагая, что привратник смотрит, потом оглянулся и бросился бежать что есть силы.

Пробежав две, три улицы, он остановился отдохнуть. Город ему был мало знаком. Пикильо хотел отыскать цирюльника Гонгарельо. Но как отыскать в такой темноте, когда нет ни одного человека на улице? Наконец на одном перекрестке он встретил незнакомца, одетого в черный плащ.

– Сеньор кавалер, – сказал он, – не можете ли вы указать мне лавку цирюльника Гонгарельо?

– С удовольствием, почтеннейший отец. Во второй улице, налево, последняя лавка по правой стороне.

Аллиага поблагодарил и пошел далее. На повороте во вторую улицу ему послышались чьи-то шаги, он оглянулся, но, не видя никого, продолжал путь. Силы его ослабевали.

У показанного места, Пикильо увидал лавку цирюльника, но она была, разумеется, заперта. Пикильо долго стучался, но наконец окно отворилось.

– Кто там? – спросил сонный Гонгарельо.

– Друг!

– Много у меня друзей, но я не брею в такую пору, боюсь другу обрезать ухо или нос.

И он хотел затворить окно.

– Гонгарельо! – закричал Пикильо почти с отчаянием. – Вы меня не узнаете? Я Пикильо!

– Пикильо Аллиага! – вскричал цирюльник и запер окно, но только за тем, чтобы отворить дверь.

Цирюльник был в восхищении и извинялся, что не мог сразу узнать своего благодетеля, потом проклял свою неловкость, когда узнал о подмене письма, которое не умел искуснее передать.

– Вы монах! – вскричал он в отчаянии. – Вы добрый прекрасный человек… вы, иезуит! Это ужасно!.. И я… я один в этом виноват!.. Бог не простит меня…

Пикильо насилу успокоил доброго Гонгарельо. Уже на рассвете болтливый хозяин дал уснуть своему дорогому гостю. Но зато Пикильо проспал целый день. Вечером он решился ехать в Мадрид. Цирюльник переодел его в светское платье и вызвался сам довести гостя до места.

Но едва они отъехали три шага от дому, как их окружили альгвазилы. Оторопевшего Гонгарельо стащили с тележки, двое полицейских сели на его место и помчались быстрее, чем предполагал ехать цирюльник.

– Я погиб… по своей глупости! – говорил себе Пикильо. – Не здесь бы мне искать приюта. Это, верно, происки Жерома и Эскобара. – Но он скоро заметил, что его везут не в монастырь, а в Мадрид.

Тут он вспомнил, что его, верно, провожал кто-нибудь в черном плаще и подслушал его имя. Через несколько часов догадка его оправдалась, когда тележка остановилась у ворот палат инквизиции.

Поутру Пикильо представили полицмейстеру инквизиции.

Полицмейстер объявил ему, что по приказанию архиепископа Валенсийского Пикильо должен быть под стражей за отказ от крещения.

– Я окрещен, – сказал Пикильо.

– Окрещены? Странно! Ну так вы, верно, из монастыря иезуитов? – произнес полицмейстер.

– Я не иезуит, и не хочу им быть.

– Странно! Но я должен же задержать вас за что-нибудь.

И он написал: «Задержан за то, что не принадлежит к нашим».

– Напротив, – вскричал Пикильо, – я хочу быть вашим. Но мне нужна свобода.

– Потерпите, вас освободят не более как через месяц.

– Через месяц! Помилуйте, мне нельзя ждать. Мне нужна свобода, сейчас, сейчас, сию минуту: дело идет о жизни и смерти человека! Прошу вас сейчас же доложить Великому инквизитору, что мне необходимо лично говорить с герцогом Лермой. Я должен открыть ему тайну, только ему… тайну, от которой зависит спасение министра и государства. Отведите меня к нему, если не хотите за это отвечать!

– Неужели! Это удивительно!.. Но, однако, для вас я нарушу заведенный порядок и доложу, только смотрите, чтобы мне не попасть впросак.

– Не беспокойтесь, а лучше поспешите.

Пикильо отвели в темницу, полицмейстер доложил о нем скорее других. Прошла целая неделя, покуда доклад дошел до инквизитора, между тем Аллиага томился в темнице, и жизнь Аихи была в опасности.

Аиха по приезде из Толедо не хотела жить больше у графини д’Альтамиры. Сделавшись вдовой герцогиней Сантарем, полной над собой хозяйкой, она и Кармен предложила жить с ней. Графиня, разумеется, сопротивлялась этому, но ничего не могла сделать со статс-дамой и любимицей королевы.

Аиха почти каждый вечер была у королевы, и Маргарита никогда прежде не видала своего супруга у себя так часто. Король находил удовольствие в беседе с Аихой и уважал ее так истинно, что признавался в этом. Аиха не была честолюбива и вела себя очень честно и откровенно. Сделавшись любимицею королевы, она была довольна своей судьбой, особенно, когда увидала Иесида на свободе; но сердце ее еще страдало за Пикильо. Она знала, что нельзя ничем разрушить монашеского обета. Желала только освободить его от власти Жерома и Эскобара и знала: чтобы быть иезуитом нужен двухлетний срок.

Фернандо взбесился, узнав о Пикильо. Он вторично отправился в Хенаресский монастырь и строго и решительно требовал выдачи человека, которого уже там не было. Он не верил клятвам иезуитов, но наконец они его убедили.

Спровадив д’Альбайду, Жером и Эскобар догадались, что опасность становится ощутительна, и потому торопили графиню д’Альтамиру привести план свой в исполнение.

Встревоженная новым известием, Аиха провела всю ночь в беспокойстве. Не найдя никакого средства к освобождению несчастного, она решилась открыть все королеве, но Маргарита раньше полудня никого не принимала. Она с нетерпением дожидалась назначенного времени и пришла получасом раньше. Королева была в церкви. Это было в Буэн-Ретиро. Аиха дождалась возвращения королевы в приемной зале нижнего этажа, из которой были выходы в покои, в церковь и сад.

Встретив Хуаниту, Аиха узнала, что королева воротится из церкви по непредвиденному случаю еще позже обыкновенного. Утомленная и в изнеможении, Аиха села на диван.

– Какой ужасный жар! – сказала она.

– Не прикажите ли лимонаду, сеньора? Я вам принесу того, который приготовляю для королевы.

– Ах! Пожалуйста! Я очень рада выпить чего-нибудь.

Хуанита через несколько минут принесла стакан лимонаду; но Аиха, прислонясь в угол дивана, уснула.

– Бедная, как она утомилась! – подумала Хуанита и, поставив тихонько лимонад на стол, ушла.

Аиха крепко спала. Во сне она видела освобождение Пикильо.

В это время в дверях из сада появилась графиня д’Альтамира. Заметив Аиху, она остановилась, долго и пристально смотрела на спящую, и лицо ее то краснело, то бледнело, графиня трепетала.

– Воля Всевышнего… Он сам указывает случай! – подумала она, вспомнив слова иезуита.

Случай был самый удобный.

Графиня осмотрелась, – все тихо; прошла по зале мимо Аихи, та крепко спала. Графиня подошла к ней, еще раз пристально посмотрела на свою жертву, потом поспешно, вынув из кармана флакон, налила несколько капель в лимонад и вышла в сад.

Через несколько минут она заглянула в окно, но Аиха все спала, и полный стакан стоял на столе.

– Что же она, проснется или нет? – спрашивала себя графиня, и лицо ее пылало яростью и страхом.

Она хотела чем-нибудь разбудить Аиху, но, опасаясь быть замеченной, ушла в конец сада, где встретила несколько придворных дам, ожидавших возвращения королевы.

Через полчаса придворные дамы проходили через залу. Аихи уже не было, и стакан был пуст.

Глава III. Акт

Через несколько дней после этого происшествия тюремный смотритель инквизиции дон Мануэло Эсковедо получил записку Сандоваля внести в списки молодого монаха и проводить к герцогу Лерме для сообщения важных сведений. Пикильо уже совершенно отчаивался, но эта записка отворила ему ворота инквизиции. Все страдания, которые он претерпел в жизни, не могли сравниться с теми, какие он испытал в эти восемь дней. Он был почти подле Аихи, но не мог помочь ей. Теперь он свободно мог бежать к ней и отвратить ее смерть.

Подписав акт вступления в орден доминиканцев, он в сопровождении чиновника инквизиции отправился к герцогу Лерме, жившему в королевском дворце.

Долго он дожидался, потому что принимал секретарь и любимец Лермы, к тому же много было посетителей. Пикильо хотел говорить с самим Лермой, потому что не мог вверить государственную тайну секретарю. Он решился еще подождать и отправился в сад, где, прогуливаясь, не приметил, как очутился перед большим цветником самых редких и дорогих растений.

Пикильо чуть было не наткнулся на молодого человека, который срывал цветы в букет и так был занят своей работой, что не приметил прихода монаха.

– Кто вы? Что вам нужно? – спросил он вдруг, выпрямившись.

Пикильо смутился и не знал, что отвечать. Но молодой человек, рассмотрев одежду ордена святого Доминика, переменил выражение и почтительно поклонился.

– Извините, сеньор, – сказал Аллиага, – я, кажется, заблудился. Позвольте спросить… вы здешний?

– Да, я здешний! – отвечал незнакомец с улыбкой.

– Так будьте добры, покажите, как мне вернуться в приемную залу министра. Мне очень нужно его видеть, но кажется, нет никакой возможности, потому что там много народу.

– Я вам могу помочь!.. – сказал незнакомец.

– Как сеньор! Вы имеете здесь такое влияние? Благодарю вас! Сделайте милость доставьте мне случай видеться с министром, нельзя ли сейчас?

– Теперь нельзя. Но если хотите, то можете видеться с королем.

– С королем! – вскричал Пикильо с радостью, но потом одумался. – Да, но это всё не то!.. Дело касается более министра, ну да, впрочем, все равно! даже лучше, если я могу говорить с королем.

– И прекрасно, так пойдемте со мной.

И они пошли к королевским покоям.

Глава IV. Духовник королевы

– Как ваше имя, почтеннейший отец? – спросил дорогой незнакомец.

– Луи Аллиага.

– Аллиага! – вскричал он и остановился. – Вы не родственник ли Пикильо Аллиаге? Я бы очень желал знать, где он.

– Это я сам, сеньор.

– Вы!..

Незнакомец посмотрел на Пикильо так пристально, что тот смутился.

– Так это вас иезуиты принудили вступить в монашество, как мне говорил д’Альбайда?

– Да, сеньор, – отвечал Пикильо с удивлением, – но я, кажется, вижу вас в первый раз.

– Может быть, и я тоже.

– Почему же вы принимаете такое участие?

– А! – возразил незнакомец с улыбкой. – Я это делаю из любви к вашему другу Фернандо… Вас тоже знает и герцогиня Сантарем.

– О ней-то я и хочу говорить с королем.

– Неужели? Но скажите, в чем дело?

– Она в опасности… ее хотят убить.

– Кто эти несчастные, которые смеют замышлять? – вскричал незнакомец вне себя. – Горе им за одну мысль!

Пикильо обрадовался, что нашел такого покровителя.

– Злодейство это замышляют люди сильные и самые знатные при дворе.

– Сс!.. тише! молчите! – перебил незнакомец, схватив Аллиагу за руку.

По аллее проходили офицеры и придворные, они почтительно поклонились незнакомцу.

– Д’Альбайда, подите сюда! – крикнул он одному из них.

При этом имени Аллиага вздрогнул от удивления, а Фернандо затрепетал от радости, что нашел в Буэн-Ретиро друга, которого считал погибшим в руках иезуитов.

– Пикильо! – вскричал он. – Пикильо, с вами государь?

– Король! – вскричал изумленный Аллиага.

– Он сам, – отвечал Филипп, приглашая знаком молодых людей в крытую аллею, где их никто не мог слышать. – Я дал вам слово доставить свидание с королем. Теперь говорите; но помните, что никто не должен знать о нашем разговоре.

– Что случилось, Ваше Величество? – спросил встревоженный Фернандо.

– Составляется заговор против Аихи, подруги королевы, которую я уважаю и почитаю… против герцогини Сантарем! Ее хотят убить.

– Аиху? – вскричал Фернандо, побледнев от ужаса.

– Да! – отвечал Пикильо. – Ей грозит большая опасность.

– Кто же посмел? – спросил Фернандо, положив руку на эфес шпаги. – Приказывайте, Ваше Величество, я готов пожертвовать жизнью.

– Хорошо, Фернандо, хорошо, благодарю, – сказал король, взяв его за руку, – но успокойся. На тебя я могу положиться. Против нас действуют люди сильные.

– Всё равно! мы изобличим их! – вскричал Фернандо.

– Мы вырвем Аиху из рук врагов! – воскликнул Пикильо.

– Да! мы спасем ее! – прибавил король с жаром. – Назовите нам злодеев, и кто бы они ни были – я сейчас прикажу арестовать их.

– А я исполню повеление Вашего Величества, – прибавил Фернандо.

Пикильо знал всех лиц; но нельзя было опозорить тетку Фернандо и Кармен, а через нее и все семейство.

– Ваше Величество, выслушайте меня, – сказал он, – и поверьте истине моих слов. Я говорю пред Богом и вами. Я знаю всех участников в этом заговоре, но… не могу открыть…

– Почему? – спросил с гневом Фернандо.

– Мой долг и священные обязанности не позволяют, – отвечал Аллиага, посмотрев на друга.

– А! Вы, верно, на исповеди узнали эту тайну? – спросил король.

– Да, Ваше Величество… – поспешно отвечал Аллиага, ухватившись за эту мысль.

– Но как же спасти? – вскричал король и Фернандо.

– Я один спасу, если позволите. Я даю клятву, что исполню это или сам умру! Аиха моя сестра.

Король посмотрел на Фернандо, и тот подтвердил слова монаха. Филипп воскликнул:

– Хорошо, я вам дам подписанный моей рукой акт, которым вперед одобряю все ваши меры к уничтожению замыслов врагов герцогини. Но для этого вам нужно быть на свободе.

– Ему надо дать место при дворе, – прибавил Фернандо.

– Да, конечно. Теперь есть одно вакантное место у королевы, но оно зависит от инквизитора и от министра. Я знаю, что Лерма обещал Уседе дать это место кому-то из его клиентов.

– Если только за этим остановка, – скромно заметил молодой монах, – то я надеюсь получить место духовника королевы.

– Вы? – вскричал удивленный Фернандо.

– Вы? – повторил король. – Вы надеетесь заставить Лерму нарушить слово? Я бы не мог этого сделать, а я… король.

– Если Ваше Величество позволит мне испытать, – отвечал также скромно Пикильо, – то я надеюсь успеть.

Король и Фернандо с удивлением взглянули друг на друга.

– Да, вы сейчас можете приступить к делу. Вот и герцог идет сюда, – сказал Филипп, увидя входящего Лерму, который издали старался угадать, что за люди беседуют с королем. Подойдя ближе, Лерма узнал д’Альбайду и нахмурился, новое и совершенно неизвестное ему лицо монаха произвело еще более неприятное впечатление на временщика, который беспокоился малейшей тенью между им и королем.

– Любезный герцог, – сказал ему король, – этот монах имеет до вас просьбу, и я желал бы, чтоб она была исполнена.

Министр почтительно поклонился, и король с Фернандо пошли по аллее.

Лерма и Пикильо, оставшись одни, долго смотрели друг на друга, наконец герцог с гордостью произнес:

– Ну что же, какая просьба?.. Я ничего не могу сделать!

– Я еще не сказал, чего прошу, – с удивлением произнес Пикильо.

– Я знаю, вы ищете места, но у меня нет. Все розданы, заняты!

– В таком случае позвольте попросить…

– Чего еще?

– Позволения оказать вам большую услугу.

– Мне?

– Да, вашей светлости.

– Кто же вы? – спросил с удивлением герцог.

– Монах Луи Аллиага.

– Аллиага! – повторил герцог, обозревая его с головы до ног. – Так это вы просили свидания со мной по важному делу? Отчего же не передали его моему секретарю и, добиваясь места, не хотите ожидать?

– Я ничего не добиваюсь, а хочу только оказать вам услугу.

Герцог вдруг смягчился, и лицо его прояснилось; они вышли в аллею, противоположную той, по которой пошел король с Фернандо.

– Говорите, – сказал министр, – я слушаю! – И пошел тихо по аллее.

– Против вас давно составлен заговор, – произнес Пикильо, следуя за герцогом. – Вас хотят свергнуть… это все очень обыкновенно, но непостижимым, невозможным покажется вам имя того, кто начал этот заговор.

– Кто же это? – спросил герцог встревоженный.

– Это… герцог Уседа… ваш сын.

Несчастный отец вскрикнул, и этот первый крик, вырвавшийся у него, был крик скорби. Но вдруг герцог пришел в ярость и, схватив Пикильо за руку, сказал:

– Я давно подозревал это!

– Вы!.. неужели? – вскричал изумленный Пикильо. – С герцогом Уседой участвуют еще графиня д’Альтамира и иезуиты: аббат Жером и приор Эскобар.

– Ну, так и есть! – произнес, смягчаясь, Лерма. – Графиня – мой смертельный враг, а сын за ней ухаживает. Я знал это, но не верил. Я увижу, я узнаю… мы поговорим после об этом. Благодарю вас, почтенный отец. Прощайте… Вы, кажется, просили места?

– Но вы сказали, что их нет свободных.

– Может быть, найдется. Через ваше открытие вы всегда найдете у меня место.

– Я прошу быть духовником у королевы.

Герцог старался скрыть замешательство, но, помолчав, ответил:

– Да! Я бы очень желал… Но это зависит от Великого инквизитора. Вы, кажется, недавно в этом ордене?

– С сегодняшнего утра только.

– И как же вы просите первого места при дворе?

– Я еще не кончил, ваша светлость.

– Как! То, что вы сказали…

– Еще ничего не значит, – холодно отвечал Пикильо. – Тут дело шло только о министре, которого неблагодарный сын хочет свергнуть. Падение не новость, и неблагодарные – не редкость! – прибавил Пикильо, взглянув на герцога так, что тот смутился. – Но я теперь сообщу вам еще одно обстоятельство гораздо важнее, потому что это касается не одного министра, а судьбы целой Испании. Я хочу сказать, что Испания погибнет, если вы не поспешите принять должных мер, и… если только еще не поздно.

Тут Пикильо сообщил герцогу все планы Генриха Четвертого, которых Лерма даже и не подозревал. Герцог не сделал ни малейшего приготовления к отражению грозы для Испании. Не было ни одного вооруженного судна, ни одного порядочного полка под ружьем. Даже не было гарнизонов на границе; а между тем Генрих начинал приводить свой план в исполнение и собирался выступить в поход.

Герцог, бледный, едва переводил дыхание.

– Откуда у вас все эти сведения? – спросил он дрожащим голосом.

– Это тайна. Но сведения самые верные. Извольте справиться.

– Да, я справлюсь… но… королю это известно?

– Нет, я ему не говорил, потому что он не любит заниматься делами государства.

– Ну, хорошо. Так вы не скажите никому об этом? Вы обещаете?

– Если угодно, клянусь!

– Так вы будете духовником королевы, – сказал министр твердым голосом. – Хорошо, что я еще не отдал приказ. Вот он.

И, вынув из кармана бумагу, он разорвал ее на мелкие части.

– Я обещал это место в распоряжение герцога Уседы.

Но вдруг министр вздрогнул.

– Что с вами? – спросил Пикильо.

– Ничего, – отвечал герцог и тотчас же оправился. – Вот и он идет.

Действительно, в это время герцог Уседа вышел из дворца и направился в ту сторону, где стояли Лерма и Пикильо.

Пикильо полагал, что будет страшная сцена, но ничего не было. Министр принял сына с ласковой улыбкой:

– Вы пришли с просьбой определить вашего клиента на место духовника королевы? Но, к несчастью, я не могу распорядиться этим местом.

– Но вы мне обещали, батюшка, – произнес Уседа, изменившись в лице.

– Да, – холодно отвечал министр, – но нынче нельзя ручаться за возможность сдержать слово.

– И даже мне? Вашему сыну!

– Что ж делать? Лучше не угодить сыну, чем кому другому. Сын будет скорее снисходителен к моему положению. Я был принужден. А вы хотели отдать это место Эскобару?

– Да. Он этого достоин…

– Конечно; вы должны уважать его: у него в руках ваша совесть, – сказал министр с таким выражением, которое мог понять только один Пикильо. – Король сам назначил этого молодого доминиканца Луи Аллиагу, и мне нельзя же противиться назначению Его Величества…

Уседа с изумлением и бешенством посмотрел на Пикильо, но встретил такой грозный взгляд, что должен был отвернуться. Министр приветливо пригласил монаха поспешить во дворец.

Заметив короля и Фернандо, Уседа, пристыженный и рассерженный, побежал навстречу Филиппу. Он постоянно пользовался милостью короля и теперь с сожалением стал жаловаться на несправедливость и оскорбление, которых он сделался жертвой.

Король посмотрел на Фернандо с неописанным удивлением и весело сказал Уседе:

– Как! Ваш отец не сдержал данного слова?

– Не сдержал, Ваше Величество. Он мне сейчас объявил, что вы принудили его предпочесть мне какого-то бродягу, неизвестного монаха.

– Но вы этому не поверили. Вам известно, что герцог и ваш дядюшка Сандоваль сами назначают людей на эти места, а я только утверждаю их выбор?

– Но этого теперь вы не сделаете, Ваше Величество.

– Почему? Я не люблю противиться вашему отцу, и особенно тогда, когда дело идете об определении такого даровитого и достойного доминиканца, как уверяет дон Фернандо д’Альбайда.

При этих словах все трое подошли к тому месту, где оставался Пикильо, и король, положив руку на плечо молодого монаха, произнес:

– Да будет всем известно, что мы утверждаем выбор министра и, уважая дарования и благонравие, назначаем Луи Аллиагу духовником при особе нашей супруги.

Сказав это, король дотронулся до шляпы и ушел с Фернандо в покои.

Герцог Уседа остался совершенно смущенный.

Пикильо подошел к нему и, пристально взглянув в глаза, произнес:

– Вы сами желали, чтоб я был монахом. Не вините же никого в этом, но помните, что вы напрасно выгнали меня из своего дворца. Бывают случаи, что и маленький человек необходим большому.

Между тем герцог Лерма, встревоженный и испуганный всем до крайности, побежал к брату Сандовалю, которого нашел в большом восхищении. Великий инквизитор полагал, что любовь короля к Аихе уничтожила влияние королевы, а потому и надеялся, что теперь можно привести в исполнение давно задуманный проект об уничтожении мавров. Но Лерма доказал им, что в настоящее время обстоятельства еще менее благоприятны, потому что любовь короля к Аихе, дочери Деласкара д’Альберика, становилась новой преградой. Надо было подумать не о ничтожных внутренних врагах, а о настоящем неприятеле, который подходил извне и угрожал всей монархии. И он рассказал о протестантской Лиге, славу которой составлял король Французский и признавался, что при настоящем состоянии армии и казны нельзя будет загородить Генриху дорогу в Мадрид.

– Так само Провидение доставит нам какое-нибудь средство! – вскричал инквизитор.

– Папа, инквизиция? – возразил министр. – Нет, тут нельзя на них надеяться.

– Но если буря минует, если она отвратится прежде, нежели успеет поразить, согласны ли вы будете помогать нам в великом деле во славу веры и отечества?

– О! тогда конечно… – отвечал министр.

Он в эту минуту был согласен на все.

– Так поклянитесь, что если войны не будет, если дела с Францией устроятся, вы приступите к изгнанию мавров.

– Клянусь.

– И посвятите этому делу все наши условия, все средства государства.

– Клянусь.

– Ну хорошо, любезный брат. В таком случае есть надежда. Бог защитит нас.

И Великий инквизитор пошел молиться, а Лерма стал думать, как оградить себя, если уж нет средств спасти Испанию. Он уже два года принадлежал к духовному званию. Он мог бы лишиться места министра, но кардиналу еще оставалась надежда быть папой, Лерма очень желал добиться кардинальства. Он уже хлопотал в Риме, но теперь нужно было подвинуть скорее это дело, и потому он поспешил писать в Рим.

Между тем Пикильо вышел из дворца свободным и имел сильное покровительство. Другой бы на его месте был ослеплен счастьем, но он не был честолюбив. Духовник королевы, почти властелин над Лермой, потому что имеет важные тайны, он, сын Геральды, мавр, бродяга, может быть так же могуществен, как сам министр и инквизитор, и это его не занимало! У него была одна только мысль: спасти Аиху, если еще не поздно.

Прежде свидания с обожаемой сестрой Пикильо поспешно отправился к графине д’Альтамире, но та была больна и никого не принимала.

– Она должна принять меня! – строго возразил монах. – Скажите ей, что я Луи Аллиага.

Имя это, вероятно, и здесь произвело особенное впечатление, потому что через несколько минут отец Луи Аллиага был в покоях графини.

Глава V. Хрустальный флакон

Графиня действительно была нездорова, что доказывала бледность лица и впалые глаза. Она очень переменилась.

– Это вы! – сказала она Аллиаге. – Какими судьбами?

– По вашему делу, графиня. Я сейчас вам объясню. Вышлите вашу горничную.

– Для вас, почтеннейший отец? – спросила графиня с насмешливой улыбкой.

– Нет, для вас!

Графиня приказала горничной выйти.

Когда двери затворились, Аллиага продолжал:

– Графиня, вы дали клятву погубить девушку, которую я поклялся защищать. Эта девушка – моя сестра, Аиха.

– Что за мысль? – сказала графиня с надменной улыбкой. – Для чего мне давать клятву погубить герцогиню Сантарем! Ей не нужно моего содействия… она любимица короля…

– Да, она любимица короля, но сумеет оградить свою честь и доброе имя, – перебил Пикильо. – Вы хорошо сказали, она не нуждается ни в чьем содействии. Но нелегко ей оградить свою жизнь от покушений подлых убийц.

– Что вы говорите? – вскричала, вздрогнув, графиня.

– Ваше встревоженное лицо достаточно объясняет все, что я хочу сказать. Но мы здесь не в монастыре у иезуитов.

– В самом деле, вы уже вышли? – сказала графиня, стараясь быть спокойной. – Говорят вы бежали оттуда?

– Да, графиня, у всякого свой вкус: мне там не понравилось. Но есть знатные дамы, которые в этом отношении не похожи на меня… Однако оставим в покое иезуитов и их обычаи, зачем намеки и извороты! Будем лучше говорить откровенно. Аиха вам мешает, и вы поклялись уничтожить ее.

– Я! – вскричала графиня с негодованием.

– Вы хотите убить ее…

– Послушайте, какая клевета…

– Отравить!

– Сеньор Пикильо! Ваша новая одежда не защитит вас. Я жестоко накажу за это оскорбление.

И она хотела позвонить, но Пикильо схватил ее за руку и принудил сесть.

– Сперва выслушайте. Если бы я хотел погубить вас, я не был бы здесь, а подал бы жалобу в суде инквизиции, и тогда вы и все сообщники ваши были бы под пыткой. Но вы, тетка Фернандо и Кармен; вы сестра моего благодетеля дона Хуана, и это вас спасает. Я буду молчать, но только с условием: откажитесь от вашего намерения, если это еще не поздно, если, – продолжал он, пристально глядя на смущенное лицо графини, – если вы еще не исполнили его.

– Я! – повторила графиня, и все тело ее трепетало. – О каком намерении говорите вы?

– Вам оно известно лучше меня и Богу также!

И важным торжествующим голосом, как судья, Пикильо прибавил:

– У вас хрустальный флакон, который вы получили от отца Жерома?

Графиня вскрикнула.

– С золотой крышкой, осыпанной изумрудами?..

Графиня закрыла лицо руками.

– В этом флаконе яд… медленный, но смертельный.

Графиня упала на колени и протянула руки.

– Вот теперь вы на своем месте, – продолжал Пикильо. – Но не просите меня, не мне, а вашему благородному брату обязаны вы помилованием. Он видит нас обоих в эту минуту. Его именем я требую, графиня, отдать мне флакон.

– Отдать! – вскричала графиня, бросив на Пикильо блуждающий от ужаса взгляд.

– Да! Отдать сейчас же. Я не могу оставить вам этого смертельного оружия против моей сестры.

– Но… отец мой…

– Я требую! – грозно вскричал Пикильо. – Или брат ваш не защитит вас, и я не прощу.

Графиня, шатаясь достала из небольшой шкатулки флакон и подала Пикильо. Но монах, увидев, что уже четверти жидкости нет, вскричал:

– Яд употребляли! – И он побледнел и зашатался.

Графиня бросилась к нему, но весь гнев его возвратился:

– Преступление совершено! Теперь я не обязан ни щадить, ни миловать вас! – вскричал Пикильо и пошел к дверям.

Графиня упала ему в ноги.

– Клянусь вам Богом и всеми святыми, что не употребляла его! Жером так мне отдал.

Пикильо остановился.

– Аихе нечего опасаться, клянусь вам! – продолжала она. – Если вы думаете, что я вас обманываю, если малейший вред будет причинен герцогине Сантарем, то вы всегда имеете возможность отмстить мне.

– Да, это правда. Ничто не остановит моего мщения. В этом вы можете быть уверены. Скажите Жерому и Эскобару, что я прощаю их с условием не оскорблять Аиху. На этом условии мы заключаем мир, а если нет, то между нами будет непримиримая война. Прощайте.

В этот же вечер изумление и страх овладели почтеннейшими отцами Хенаресского монастыря.

Никто не мог придумать, каким образом Пикильо узнал тайну. Эскобар вышел из себя, когда узнал, что Аллиага отбил у него место духовника королевы. Почтенные отцы так озлобились, что дали торжественный обет вражды до гроба.

Но еще главной тайны Пикильо не знал, а потому это несколько успокоило как графиню, так и иезуитов.

При свидании с Пикильо радость Аихи была так сильна, что в одну минуту вознаградила его за все страдания. Она ему доверила все свои радости, все горе, все тайные мысли, и Пикильо целые дни проводил подле Аихи. Она сама убрала его покой и библиотеку со всею роскошью. Подле своей сестры и Кармен Пикильо нашел опять счастливые дни своей жизни.

Но Кармен более всех была весела и счастлива, потому что наступил срок ее свадьбы с Фернандо. Она надеялась увеличить свое счастье, получив благословение из рук своего друга.

– Ах, – возразил Пикильо, – я, напротив, опасаюсь, что принесу и вам несчастье, которое меня всюду преследует.

– Но мы не расстанемся, – сказала Аиха, – и Иесид будет с нами всегда.

И она объяснила ему, что уже давно решила никогда не выходить замуж.

Но, несмотря на клятвы графини, Пикильо не мог быть спокоен. Каждый день он всматривался в черты лица Аихи сначала с сомнением, но потом со страхом и трепетом, и стал замечать, что она изменилась. Аиха действительно день ото дня становилась бледнее и слабее. Кармен и Иесид ничего не примечали. Фернандо почти никогда не вглядывался в нее. Но от проницательного взгляда Пикильо не могло укрыться страдание Аихи. Он видел ясно ее изнеможение и замечал, что она через силу старалась казаться веселой.

В один вечер Пикильо остался наедине с сестрой. Долго и пристально смотрел он на нее, а сам бледнел и дрожал.

– Что с тобой, братец? – спросила она. – Зачем ты так смотришь на меня?

– Мне кажется, что ты больна.

– Я? – сказала Аиха, покраснев. – Нисколько!

– Нет ли у тебя тайного, внутреннего страдания? Я, кажется, угадываю.

Аиха, только что покрасневшая, вдруг побледнела как смерть.

– Ты напрасно скрываешь. Скажи мне, что ты чувствуешь? – вскричал Пикильо.

– Ах! не спрашивай! – вскричала Аиха почти на коленях.

– Я знаю, какая опасность угрожает тебе.

– Нет, братец, опасности нет.

– Есть, я знаю, и если еще время не ушло, я лучше открою тебе истину.

И Пикильо рассказал ей об ужасном замысле; о том, как открыл эту тайну, и о своем свидании с графиней.

– Только-то! – сказала Аиха, когда Пикильо кончил.

– Как! – вскричал Пикильо, изумленный ее спокойствием. – Разве ты не поняла, что тебя хотели отравить?

– Слышала… Дай бог, чтоб это было так, братец! – вскричала она вдруг, как будто помешанная. – Напрасно ты остановил графиню… Пусть бы она кончила.

– Что такое?.. Я ничего не понимаю!

– Это потому, – говорила она, приходя в себя, – что я сумасшедшая!.. У меня здесь и здесь (и она приложила руку к сердцу и к голове) бывает такая боль, что я часто думаю о смерти… Но это пройдет, клянусь тебе. Успокойся, братец.

– Нет, я не могу быть спокойным. Ты помнишь… с того времени, о котором я тебе говорю… не была ли ты где-нибудь вместе с графиней? Не принимала ли чего из ее рук… какого-нибудь питья?

– Нет!

– Странно, а яд употребляли! – вскричал Пикильо.

– Покажи мне его. Я хочу посмотреть из любопытства.

– Посмотри.

– Странно! – сказала она, рассматривая хрустальный флакон и приподнимая его.

– Что ты хочешь делать?

– Мне хочется его разбить.

– Нет, не разбивай. Он необходим для страха графини и улики в ее преступлении.

– Ну, так я спрячу его.

– Пожалуй, но только будь осторожнее.

– Не беспокойся, братец, я всегда осторожна.

Но Пикильо, несмотря на это обещание, продолжал наблюдать, и чем ближе месяц подходил к концу, тем более казалось, что болезнь Аихи развивается все сильнее и сильнее. И, кроме брата, никто не замечал этого. Оставалось два дня до свадьбы, и королева, принимавшая живое участие в этом деле, хотела почтить эту свадьбу своим присутствием и желала, чтобы она совершилась с приличной пышностью в дворцовой церкви. Об этом она сказала своему духовнику, которого с первой минуты приняла очень благосклонно.

Накануне свадьбы Кармен Пикильо отправился в инквизицию за получением бумаг на должность духовника королевы. В приемной было мало народа. Но в числе толпы какой-то незнакомец, только что вошедший в приемную, заметив, что у двери кабинета теснится много народу, вдруг вскричал:

– Пустите! Пустите!..

Толпа с удивлением раздвинулась, и незнакомец вошел медленно в кабинет.

Через некоторое время дон Мануэло Эсковедо выдал отцу Луи Аллиаге документ.

В это время незнакомец вышел так же важно, как и вошел.

– Вы знаете лично этого господина? – спросил Аллиага у правителя дел.

– Нет. Знаю только, что он француз Равальяк и теперь возвращается во Францию.

Глава VI. Пожертвование

Не одна Аиха была предметом опасений для Пикильо. Его тревожило и состояние Иесида, который очень переменился с тех пор, как воспользовался приглашением королевы. Никто не знал, чего он желает. Но бедного Иесида нельзя было узнать. Он, первый из красавцев Испании, день ото дня сох и худел, характер его, постоянно добрый и веселый, обратился вдруг в мрачный и брюзгливый. Сердце его, истерзанное страданиями, готово было разорваться на части.

– Разве ты не любишь меня, Иесид? – говорил часто Пикильо. – Ты не хочешь моих утешений? Скажи мне, что с тобой?

– Не могу! – отвечал Иесид. – Но не отходи от меня, будь со мной, мне легче.

Пикильо служил Аихе и Иесиду как будто опорой и утешением, но одно слово отца пробудило Иесида от оцепенения.

Д’Альберик писал: «Приезжай тотчас, сын мой! Ты мне нужен».

Как ни велико было, по словам Фернандо, честолюбие Иесида, но он тотчас же объявил Аихе о письме отца и в тот же день уехал. Это было накануне свадьбы, и Аиха была занята распоряжениями, которые она приняла на себя.

В этот же вечер она приказала никого не принимать и сидела с Кармен, слушая ее разговоры о своем счастье. Бедная Аиха исполняла долг преданности и имела столько духа, чтобы слушать и улыбаться. Доложили, что швея просит сеньору Кармен примерить принесенное подвенечное платье. Невеста вскрикнула от радости и на прощание поцеловала Аиху.

Аиха тоже обрадовалась, но только ее уходу. Она вздохнула свободнее и, опустив голову на грудь, предалась своим мечтам.

Скоро стук подъехавшего экипажа пробудил ее, и, несмотря на данное приказание, вошел Фернандо. Жениха нельзя было не принять.

– Извините, герцогиня, – сказал он со смущением. – Мне сказали, что Кармен здесь.

– Она сейчас вышла примерить подвенечное платье.

С минуту оба молчали, и это еще более привело Фернандо в замешательство. Аиха казалась спокойной. Она поспешно завела разговор о предстоящем торжестве и чести, которую оказывает королева. Потом стала говорить о Кармен, о ее красоте и в особенности о преданной любви к своему жениху.

Фернандо все молчал, опустив глаза на землю.

Наконец Аиха, указав на стрелку часов, произнесла с улыбкой:

– Однако теперь уже поздно, и жених всегда забывает время в доме невесты. Завтра вам нужно быть здесь рано.

И она встала.

Фернандо тоже встал и хотел идти, но вдруг остановился и сказал:

– Выслушайте меня! Я исполняю то, что вы требовали… Жертва завтра будет принесена… Верный чести и долгу, я держу слово, данное д’Агилару и вам… но больше не требуйте от меня.

Аиха взглянула на него с удивлением.

– Да, я устоял против всех терзаний, – продолжал он. – Я имел столько силы, что мог жить для того, чтобы сдержать клятву и дать руку и имя дочери д’Агилара. Но завтра Аиха… завтра я перестану страдать. Прощайте.

– Фернандо! – вскричала она, – останьтесь!.. Я вам приказываю.

Фернандо остановился.

– Сдержать так клятву, – продолжала она, – значит совершенно нарушить ее и согрешить против чести. Вы обещали и клялись дон Хуану д’Агилару сделать ее счастливой, а теперь только хотите дать ей руку и имя! Так вы полагаете держать клятву, лишить Кармен всего ее счастья, всего, что она любит, осудить на вдовство и вечные слезы, а может быть, и смерть?

– Да, вы правы, – отвечал Фернандо, опустив голову, – но я не могу поступить иначе. Она будет еще несчастнее. Я лучше желаю, чтобы она оплакивала меня мертвого, чем ненавидела как изменника. Я чувствую, что у меня не станет сил скрыть любовь, которая таится в моем сердце. Я изнемогаю от нее.

– Но вы сумеете победить себя! Вы должны управлять своим сердцем. У вас достанет твердости страдать, лишь бы она была счастлива.

– Нет! это невозможно!

– Невозможно? – повторила Аиха с презрением. – Невозможно иметь твердость?.. Но у меня же достает ее, а я – женщина!

При этом слове Фернандо вскрикнул от восторга и протянул к Аихе руки.

– Молчите! Молчите! – продолжала она. – Это слово вырвалось нечаянно… Оно покрывает меня стыдом, но я не пожалею, если оно придаст вам твердости.

– Теперь мне все возможно! Приказывайте.

– Хорошо, слушайте. Я, так же как д’Агилар, вверяю вам счастье Кармен, моей сестры и друга. Все ваши минуты пусть будут посвящены ей и ее счастью: пусть ваши силы будут устремлены на то, чтобы скрыть и забыть другую любовь. Вы завтра же уедете с ней. Я попрошу королеву доставить вам по вашим заслугам место губернатора в Валенсии или Гранаде.

– А вы, Аиха?.. вы?

– Я? Я вам скажу: поступая так, вы оправдаете меня в моих собственных глазах. Чувством, за которое я сейчас краснела, я буду гордиться, видя, что предмет его – предмет достойный. Поезжайте, Фернандо, и возьмите мое уважение и дружбу, а обо мне не беспокойтесь. Я уже привыкла к несчастью. Если оно будет свыше сил моих, вы, в утешение себя, скажете: я не один страдал!

– Я повинуюсь! – вскричал Фернандо вне себя. – Буду достоин вас! Я докажу свою твердость клянусь вам, что Кармен будет счастлива, хотя это будет стоить всей моей крови…

– Тише! – сказала Аиха, прислушиваясь. – Вы не слышите шорох?

– Нет.

– Прощайте, – сказала она, – уже поздно! Прощайте до завтра.

Фернандо уехал.

– Странно! – подумала Аиха, оставшись одна. – Мне показалось, будто кто ходит по комнате.

И она приподняла драпировку, но там никого не заметила. Неужели она ошиблась? Однако ошибки не было.

Кармен, примеряя подвенечное платье, услышала стук знакомого экипажа. Поспешно кончив наряд, она тихонько пошла в гостиную и хотела неожиданно обрадовать Фернандо, показавшись ему первому в этом наряде. И лишь только приподняла одну драпировку, как услышала свое имя.

Глава VII. Болезнь

Вместо невесты вошла графиня д’Альтамира, совершенно расстроенная и испуганная. Был ли ужас действителен или притворный, неизвестно, только графиня объяснила, что племянница в сильной горячке и страшном бреду, говорит бессвязно и беспрерывно плачет и что необходимо принять быстрые меры.

Фернандо, Аиха и Пикильо бросились к Кармен, а гости стали разъезжаться, удивляясь такому необыкновенному случаю.

– Они только обо мне и думают! – подумала она и стала подслушивать, но в несколько секунд все ее счастье рушилось. Она видела, правда, что имеет самую благородную и великодушную подругу, но эту подругу любит Фернандо и она его также.

Бледная, белее своего подвенечного платья, бедняжка выслушала свой приговор и чувствовала приближение смерти. Она хотела закричать: «Неблагодарные! Я прощаю вам… пусть лучше я умру!», но голос замер на ее устах. Боясь упасть в обморок, она отступила шаг назад; в это время Аихе послышался шорох. Пока уезжал Фернандо и они прощались, Кармен в беспамятстве вернулась в свою комнату и просила у Бога смерти как милости.

На другой день в доме герцогини Сантарем заметно было большое движение. Слуги суетились и бегали повсюду. Королевские пажи принесли невесте подарки королевы. На дворе музыканты того полка, которого командиром был Фернандо, играли торжественные и веселые пьесы. К крыльцу подъезжали беспрерывно экипажи всей испанской знати.

Графиня д’Альтамира приехала первая и, как родственница, прямо прошла в уборную невесты.

Аиха была в зале бледная, но очаровательная. С улыбкой на губах, с бриллиантами на голове и со смертью в сердце, она принимала гостей как хозяйка. В одно время из двух противоположных дверей вошли: Фернандо в богатом платье и украшенный знаками гранда Испании и молодой аббат Луи Аллиага. Фернандо только и видел одну Аиху; он ужаснулся ее бледности, но, встретив ее взгляд, снова пришел в бодрость. Все ждали выхода невесты.

Взоры всех присутствующих были устремлены на дверь. Наконец она отворилась.

– Это нехорошо, Пикильо! – сказала Кармен. – Я хотела, чтобы ты придал мне твердости, а между тем ты сам так слаб! Поди сюда… и вы, друзья мои… сядьте ближе… Я чувствую еще слабость и не могу громко говорить.

Она остановилась, как будто собираясь с силами, но на самом деле хотела скрыть свое волнение.

– Фернандо… Аиха… милые мои, выслушайте меня, – произнесла она. – Я думала, что покину вас… Когда я почувствовала, что жизнь оставляет меня, мне стало страшно… Я молилась Пресвятой Деве… и дала обет по выздоровлении посвятить Ее служению всю свою жизнь… Я обещала постричься и тотчас почувствовала, что смерть удалилась и горячка прошла. Теперь мне кажется, что небесный глас говорит мне, что я буду только тогда спокойна и счастлива, когда исполню данный обет.

– И ты исполнишь? – вскричали Аиха и Фернандо.

– Клятву нельзя нарушить. Обет дан Богу.

– Но ты дала слово Фернандо! – возразила Аида. – …ты любила его!

– Если бы не любила, – с живостью отвечала Кармен, – могла ли бы я это делать?

– Что вы говорите? – вскричал Фернандо.

– Я говорю, что желаю только нашего счастья…

И Кармен, опасаясь изменить себе, остановилась и потом с улыбкой кротости продолжала:

– Если бы я умерла, вы были бы очень несчастны, Фернандо. Вы сожалели бы о преданном друге. Теперь вы всегда будете видеть меня, но я буду принадлежать не вам, а Богу!

– На эту жертву не легче смотреть! – вскричал Фернандо. – Нет, Кармен, это невозможно, вы не покинете меня!

– Никогда! Никогда! – вскричала она с живостью. – Я буду молиться за все… Я буду молить Бога, чтобы он послал кого-нибудь, кто бы не то чтобы любил вас больше меня… нет, это невозможно!.. Но по крайней мере кого-нибудь для вашего счастья… Это мое единственное желание и, верно, Бог исполнит его.

– Но я, – возразил Фернандо, – я никогда не соглашусь с вами!

– И я! – прибавила Аиха.

– Пикильо! – сказала Кармен. – Помоги мне. Видишь, они оба против меня, а я больна и слаба. Защити меня.

– Да, – сказал Пикильо, – я употребил все, чтобы отклонить ее от этого намерения, но она дала обет Богу и должна исполнить его, в противном случае она сойдет с ума или убьет себя!..

– Ты это сказала? – вскричала Аиха с ужасом.

– Да! – спокойно отвечала Кармен. – Не удивляйтесь. Я еще в полном уме. Я так же, как ты, Пикильо, постригусь, и мы будем брат и сестра на небе, как были на земле. В Пампелуне есть Благовещенский монастырь… Помнишь ты, Аиха, ту старушку, настоятельницу, такую добрую? Мне монахини писали, что она умерла.

– Умерла! – сказала Аиха.

– Да. Ты, сестрица, и ты, Пикильо, выпросите это место у королевы для меня. Маргарита так ласкова… она согласится… и я буду настоятельницей… Полноте, друзья мои, не плачьте! Я буду близко от батюшки… Он ведь там покоится и ждет меня. Фернандо, я скажу ему, что вы честно выполнили свой долг, но я сама не дала вам сдержать его до конца. Не правда ли?

Несмотря на то, что в те времена такие быстрые отречения от света были не редкостью у самых знатнейших лиц и даже царственных особ, Фернандо и Аиха надеялись, что Кармен недолго будет считать клятву ненарушимой. Они понимали, что она приносила себя в жертву для них, и надеялись заставить ее отказаться от этого намерения.

Но надежда была тщетная! Кармен оставалась верной своему слову.

Глава VIII. Тайны

Посреди интриг, волновавших двор Испании, посреди событий политических все умы царедворцев были заняты одним довольно загадочным явлением. Это явление поражало всех, и никто не мог объяснить его, а именно – состояние королевы.

Маргарита в один месяц истаяла как свеча; самые искусные врачи не понимали ее странной болезни, и королева умирала без страданий.

На вопросы друзей и Аихи она отвечала, что очень больна, любит всех, хочет жить, а между тем чувствует приближение смерти. Спрашивала, что она может сделать, чтобы друзья ее были могущественны и счастливы.

Кармен получила желаемое место, но до полного назначения настоятельницей Благовещенского монастыря ей нужно было выдержать год послушничества. Она желала скорее выехать из Мадрида, но ее удерживало сомнительное состояние покровительницы.

Прошло более двух месяцев со дня свидания Пикильо с графиней д’Альтамирой, и он видел справедливость ее слов. Он спас сестру.

И действительно, состояние Аихи не переменялось, только она была всегда печальна и задумчива, особенно со времени отречения Кармен. Король любил ее пламенно, и эта любовь все более и более развивалась. Может быть, Филипп не остался бы в своих границах, но болезнь королевы пробудила его прежнюю к ней привязанность. Он ходил к ней собственно для нее самой, а не для Аихи.

Болезнь королевы усиливалась. Она уже не выходила из покоев. Аиха, Кармен и Хуанита были постоянно при ней. Пикильо не отходил от своей царственной духовной дочери и утешал ее.

Королева была очень довольна своим духовником. Предшественники его были строги и неумолимы; но в Аллиаге она видела милосердие и великодушие.

Поэтому Маргарита целые дни проводила в молельне с аббатом Луи. Аллиага пользовался ее доверием, но была еще одна тайна, которую она не решалась открыть служителю алтаря. Одна эта тайна лежала как самый тяжкий грех на ее душе.

Аллиага догадывался, что у нее есть еще тайна, снедающая ее сердце. Он ждал дня, чтобы взять этот грех на себя и вымолить прощение, но дни проходили и скоро должен был наступить последний.

Глава IX. Гранатовый цветок

В те дни, когда Маргарита приближалась к дверям гроба, инквизиция распустила по всей Испании слух, что кара Божия настигла королеву и наказывает ее за покровительство еретикам маврам.

Почтенные отцы иезуиты также со своей стороны пустили слух не менее зловещий; в народе говорили, что Лерма сам, из своих рук, отравил королеву. Слух этот до того укоренился, что невинный Лерма на улицах уже подвергался оскорблениям.

В это время Сандоваль послал полки в Валенсию для изгнания мавров, и тогда же Деласкар, проведав о действиях инквизиции, призвал к себе Иесида.

Мавры рассудили, что должны принять самые поспешные меры к отвращению грозящей опасности, и поэтому Иесид тайно воротился в Мадрид и рано утром пошел прямо к Аллиаге, который жил во дворце подле молельни королевы.

Встретившая его у дверей молельни Хуанита удивилась, что Иесид опять в Мадриде. Она рассказала ему о болезни королевы и потом проводила его до квартиры аббата. Пикильо не было дома, она хотела бежать его искать, как вдруг послышался голос графини д’Альтамиры.

– Вот беда! – воскликнул Иесид. – Графиня меня увидит… что делать?

– Подите сюда, – сказала Хуанита, отворив золоченую решетку у места исповедника.

– А если меня увидят?

– Никто не увидит, если задернете занавес.

– Но ведь это место христианского священника! – сказал он вдруг, отступив.

– На минуту – ничего!

Иесид не решался, но графиня уже подходила к дверям. Хуанита втолкнула Иесида и заперла решетку. Как ни быстро это было сделано, но графиня заметила движение решетки и занавеса, который Иесид едва успел задернуть.

В это самое время королева вышла из своих покоев и спросила о духовнике. Графиня, желавшая подслужиться, отвечала, что духовник на своем месте. Хуанита не посмела противоречить, и обе вышли из молельни.

Маргарита осталась одна. Но Иесид, думая, что тут есть еще кто-нибудь из придворных, не смел пошевелиться и заговорить. Он страшился, что Пикильо может застать его на своем месте, и хотел выйти, как вдруг кто-то упал на колени и тихо произнес:

– Отец мой!

Иесид задрожал, услышав знакомый голос, и от страха и любви не смел произнести ни слова.

– Отец мой, – говорила Маргарита, – я не могу более скрывать тайну. Она тяготит мою душу… Завтра будет поздно… я преступна… я люблю… Да! я люблю втайне… Эта любовь невольная. Я скрывала ее… никто не знал, даже тот, кого я люблю!.. я говорила себе: Бог простит меня. Но, – прошептала она тихо, – Бог не прощает!.. Любимый мною – мавр, враг нашей веры…

Тут шум отворившейся двери прервал королеву. Маргарита оглянулась и вскрикнула от ужаса. Вошел Аллиага.

Маргарита не помня себя вскочила и бросилась навстречу духовнику, как будто прося защиты.

– Ваше Величество! Что с вами? – вскричал он, испуганный ее положением.

– Это вы!.. Вы!.. Но кто же… там!..

В эту минуту через золоченую решетку дрожащая рука выбросила засохший гранатовый цветок, который упал к ногам королевы.

Луч надежды блеснул в душе Маргариты, но, не смея верить мысли, она вскричала:

– Нет! Нет! Это невозможно!..

Пикильо не заметил этого. Он, озабоченный состоянием королевы, посадил ее на стул и побежал в коридор позвать Хуаниту и других женщин.

Тогда Маргарита, желая узнать судьбу своей тайны, бросилась к месту исповедника и вскрикнула от радости.

Иесид упал к ногам и вскричал, как некогда в подземелье в Вальпараисо:

– Это будет тайна моей жизни!

– И моей могилы! – прибавила Маргарита и, услышав шаги, указала на дверь комнаты Аллиаги.

Иесид поспешно ушел и запер дверь. Маргарита без чувств упала на руки вошедших. После обморока последовало только короткое оправление, и вскоре уже весь двор теснился вокруг кровати умирающей королевы. Пришедшее духовенство начало церковные обряды, а вечером по Мадриду разнеслась роковая весть, что Маргарита скончалась.

Глава X. Обличитель

Скоро это было известно всей Испании. Аиха и Пикильо известили своего отца. Отчаяние подавило все силы Иесида. Деласкар и его сородичи были очень поражены этой печальной вестью. Смерть Маргариты отняла у них теперь всякую надежду на спасение, но, однако, спокойствие их некоторое время не было нарушено по известным причинам.

Герцог Лерма страшился за Испанию, а потому и не мог думать о маврах. Вся Европа знала о намерениях Генриха и все, кроме Испанского короля. Филипп был совершенно занят своей скорбью. Он любил Маргариту, и смерть ее глубоко огорчила его. Потом графиня д’Альтамира, несколько раз имевшая случай говорить с королем, ознакомила его с носившимися по городу слухами, что королева отравлена, но имя виновника она не объявила. Этого было довольно, чтобы более встревожить огорченного. Король по привычке рассказал все своему министру, но Лерма, удивленный этим, успокоил его, доказывая, что это глупая клевета.

По прошествии первой скорби у Филиппа осталась одна цель: снискать любовь Аихи. Все, что только могло отвлечь его от этой мысли, казалось ему ненавистным и нестерпимым.

Но скоро его спокойствие было расстроено запиской следующего содержания:

«Если Вашему Величеству угодно знать подробности отравления королевы и имя виновника опасности, угрожающей вам самим, славе Испании, то храните эту записку втайне от всех и прикажите дежурному камергеру ввести в ваш кабинет человека, который явится с паролем “Филипп и Испания”».

Нельзя описать состояния короля, в какое привело его чтение этой записки. Он не знал, что делать, принять или отказать неизвестному обвинителю, и, несмотря на запрещение, хотел посоветоваться, но с кем и у кого просить совета?

Эта нерешительность терзала его. Он пошел в парк и встретил там Аиху, которая со слезами на глазах бродила по любимым местам Маргариты. Король надеялся на ее дружбу и потому решился просить ее совета. Аиха, прочтя записку, вскрикнула от ужаса и, побледнев, произнесла:

– Принять!.. Разумеется, принять!

И в этот вечер король лично отдал приказ дежурному камергеру ввести незнакомца по паролю «Филипп и Испания».

Дежурным был герцог Уседа.

Ровно в девять часов незнакомец, закутанный в плащ, явился в кабинет. Король выслал Уседу и остался наедине с незнакомцем.

– Говорите! – произнес король.

Незнакомец откинул плащ.

– Отец Жером! – вскричал удивленный король.

– Точно так, Ваше Величество. Я, может быть, подвергаюсь величайшей опасности из желания открыть вам истину. Врагов много, и они не простят мне.

– Так вы полагаете, что королева была отравлена? – спросил король с волнением.

– Я убежден в том и клянусь пред Богом.

Король побледнел.

– Я назову и яд. Действие его известно всем, кто занимается науками.

– Кто же совершил это преступление? – вскричал король.

– Народная молва указывает на человека очень могущественного и доверенного Вашему Величеству.

– Кто же это? – сказал король с трепетом.

– И вы не изволили слышать, тогда как вся Испания в эту минуту приготовляется отмстить ему.

– Назовите мне его! – вскричал король с нетерпением, вставая с кресел.

– Это – герцог Лерма.

– Лерма! – вскричал король и упал назад в кресло, пораженный этими словами.

– Первый министр Вашего Величества. Все обвиняют его. Я могу доказать.

– Говорите! говорите!

– Это случилось три месяца тому назад. В тот самый день, когда королева ходила слушать обедню в вашей капелле. Возвращаясь через садовую залу, королева шла об руку с министром, за ними следовали графиня Гамбия, маркиза д’Эскаон, герцогиня Суниго и другие дамы, кажется, тут была и герцогиня Сантарем. Кавалеров было только трое: Медина, Гусман и Уседа. Вы можете их всех спросить. Было очень жарко, королева захотела пить. Герцог Лерма сам побежал… слышите ли, Ваше Величество, сам побежал…

– Слышу, слышу.

– Он сам побежал в другую залу и принес на серебряном подносе стакан лимонаду. Королева выпила весь стакан и сказала: «Какой странный вкус!»

Король вскрикнул от изумления.

– Эти слова слышали все, кто тут был. Через месяц королева начала хворать, а через два ее уже не стало. Вы сами можете сообразить все эти обстоятельства. Яд подействовал через месяц, что же касается меня, то скажу только одно: я знаю, что в том стакане был яд…

Король побледнел и, задыхаясь, смотрел на иезуита с сомнением и ужасом. Он боялся верить, но вдруг ему пришла какая-то мысль. Он вскочил, схватил с аналоя Евангелие и сказал:

– Поклянитесь, отец Жером! Поклянитесь, и я тогда всему поверю.

Иезуит немного побледнел и на мгновение остановился; но тотчас же оправился и, подняв руку, торжественно произнес:

– Клянусь над Святым Евангелием, что герцог Лерма подал королеве стакан лимонаду из своих рук!.. Клянусь, что в этом стакане был яд!

Король закрыл лицо руками и несколько минут хранил молчание. Он был уничтожен.

– И это тот, – произнес потом Филипп с чувством сильного огорчения, – тот, которому я доверил все, кого я так уважал!

– Позвольте еще прибавить, – сказал иезуит.

– Что такое! – вскричал король с ужасом.

– Ваше Величество! В эту минуту почти вся Европа восстает на вас, а вам ничего неизвестно. Уважаемый вами министр вас обманывал, Ваше Величество, и довел государство до погибели. Он разорил финансы, уничтожил флот и предал врагам беззащитную Испанию. Он не думал о вашей славе. Его занимала одна только мысль – получить кардинальскую шляпу.

– Нет!.. Лерма не способен к такой низости и такому предательству! – повторял король, которому трудно было вынести вдруг столько неожиданных ударов.

Но на этот раз иезуит легко доказал истину частными письмами и разными другими документами, которые он показал королю.

Всякий, даже более твердый и мужественный, нежели Филипп, содрогнулся бы перед такими доказательствами, но король не был способен скоро решиться на что-нибудь. Он был добр и благочестив, а эти добродетели хороши только в мирное время.

– Благодарю, отец мой, – говорил он, отпуская Жерома, – мы скоро увидимся… завтра я рассмотрю… подумаю…

Иезуит побежал к графине д’Альтамире, которая ожидала его, и вскричал:

– Теперь клянусь, наш враг низложен!

Часть седьмая

Глава I. Заседание

Король хотел доверить Аихе свое горе, но она не могла удержать Францию от войны с Испанией. Кроме этого у Филиппа были другие тайны, которых он не смел доверить никому. Он так свыкся с властью министра, что не смел сбросить это ярмо и предать Лерму суду.

Наконец он решился позвать отца Жерома и просить его совета. Иезуит не замедлил явиться и предложил королю умолчать об этих семейных делах, уверяя, что на другой день ему будут известны дела государства, которые достаточно обличат министра, если не в измене, то по крайней мере в неосмотрительности и неспособности пользоваться доверием своего короля.

– Вам только завтра стоит сказать небольшую речь… строго и холодно, и тогда министр будет сменен. Место его можно отдать герцогу Уседе.

– Я одобряю ваш выбор! – сказал Филипп. Это ему понравилось, потому что Уседа был ему хорошо известен и не отличался особенным умом.

– Ну а вы, почтеннейший отец?

– Ваше Величество, я ничего не прошу! – смиренно отвечал иезуит. – Может быть, вы прикажете наградить меня кардинальской должностью, которая назначалась изменнику…

– Хорошо, я на это согласен, и завтра напишу в Рим. Однако вот что: мы Лерму отставим, а как поправить его политические ошибки?

– Бог нам поможет загладить их. Успокойтесь, Ваше Величество, и положитесь на наш орден. Главное теперь состоит в том, чтобы Лерма завтра был отставлен.

– За это я отвечаю! – произнес король.

– Тогда вы будете совершенно спокойны, Ваше Величество.

Отец Жером почтительно поклонился и с восхищением поспешил к графине, где его ожидали Уседа и Эскобар. Все четверо приняли необходимые меры и предупредили всех тайных недоброжелателей герцога Лермы, то есть большую часть двора и совета.

Лерма, Сандоваль и их приверженцы также провели ночь в тревоге. Они знали, что король принимал Жерома и скрывал это от своего министра. Вести вне государства были так худы, что непременно нужно было открыть все на другой день в совете. Министра оскорбляли на каждом шагу, боялись даже за его жизнь.

Таково было положение партий, когда настал великий день заседания государственного совета.

Все члены собрались, но герцога Лермы и Сандоваля еще не было. Это всех удивляло, но никто не подавал виду.

Вошел герцог Уседа, и все взоры обратились к нему как к восходящему светилу.

Большой шум возвестил приход короля. Филипп, против обыкновения, нес кипу бумаг и смотрел мрачно. Все почтительно встали и раскланялись.

– Хорошо, господа, – сказал он отрывисто, – садитесь. Нам сегодня предстоит говорить о важных делах.

Входя, он еще боялся взглянуть на Лерму, но потом, осмотревшись и заметив кресла министра и инквизитора пустыми, ободрился и сказал:

– Благодарю за исправность, господа. Вы не из тех, которые боятся показываться в минуты опасности.

Все члены переглянулись и как будто говорили друг другу:

– Теперь министр погиб.

Наступила тишина. Вошли Лерма и Сандоваль. Первый казался взволнованным, а другой мрачным.

– Прошу прощения у Его Величества и высокого совета, что заставил ждать, – сказал он, раскланиваясь.

В собрании послышался ропот. Лерма, посмотрев на членов, продолжал:

– Мою карету остановили, и народ бросал в нас каменьями, об этом я прежде всего желаю объясниться с вами. Скажите мне, кто изобрел эту молву?

– Довольно! – прервал король. – Мы знаем, что об этом думать.

– Как, Ваше Величество! – вскричал Лерма с негодованием. – Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, – отвечал король с некоторым смущением, – чтобы об этом здесь не было речи… есть другие более важные и действительные проступки и ошибки.

Голос короля ослабел от волнения, но в глазах всех неудовольствие монарха выразилось так сильно, что министр упал духом.

– Я с почтением жду упрека, Ваше Величество, – сказал Лерма.

Король, посмотрев на некоторые бумаги и стараясь укрепить голос, сказал:

– Вся Европа теперь против нас. Правда ли это?

– Правда, Ваше Величество, – отвечал министр.

– Говорят, что французский король собрал сильное войско, более шестидесяти тысяч пехоты, и что он сам будет предводительствовать им? Я думаю, что это пустой слух.

– Нет, Ваше Величество, это правда.

В собрании послышался ропот.

– Говорят и даже уверяют, что на Ломбардию уже сделано нашествие и что герцог Савойский готов напасть на нас. Верно ли это?

Герцог смешался; но Филипп, заметив это, повторил громко вопрос:

– Совершенно справедливо, – отвечал министр.

– А так как нам до сих пор это было неизвестно, то мы полагаем, что министр принял все меры, чтобы поддержать честь Испании. Скажите нам, сколько у нас вооружено кораблей? Сколько полков готово к походу?..

– Позвольте мне, Ваше Величество…

– Где собраны наши войска, и кого вы назначили командирами?

– Никто из нас не получал приказаний! – заметил Гусман.

– На границах нет ни одного солдата! – прибавил Медина.

Лерма молчал.

– Отвечайте же королю! – вскричал громко Эскалон. – Отдайте отчет в участи и славе Испании, которую он вам вверил!

– Да, отдайте отчет… я требую! – грозно вскричал король, когда увидел, что все его поддерживают.

– Говорите! говорите! – кричали члены и со всех сторон нападали на министра.

– Ваше Величество, – отвечал министр, – и вы, господа советники, могу уверить вас, что я постоянно заботился о славе и независимости Испании. Мне бы нетрудно было изложить вам подробно, что я предпринимал к защите наших владений…

В собрании раздался громкий ропот.

– Но это было бы бесполезно, – сказал министр громким голосом, покрывая говор собрания.

– Бесполезно! – вскричал Медина. – Почему?

– Потому что нам нечего бояться армии французского короля! Она не переступит за наши границы, потому что союз разрушился. Генриха уже нет на свете.

При этой вести все собрание оцепенело.

– Король французский умер! – вскричал Уседа, пораженный этим известием.

– Да! – мрачно произнес Великий инквизитор. – Умер под ножом убийцы. Сегодня меня уведомили из Парижа, что король в ту самую минуту, когда отправлялся в собор на венчание в своем экипаже, был поражен убийцей Равальяком. Мы оплакиваем смерть такого великого государя и преклоняемся пред определениями Всемогущего. Генрих погиб в ту минуту, когда заносил меч на народ, верный Богу и Святой церкви.

– Бог хранит Испанию! – сказал король, сняв шляпу и обратив глаза к небу.

– Да! – подхватил министр. – Но Бог и без этого давал нам возможность оградить себя от опасности. Мария Медичи с прискорбием смотрела на эту войну и с сожалением отказывалась от союза, который я давно предлагал ей, а теперь она сама спешит предложить нам мир. Вот ее письма.

При этих словах лица всех прояснились.

– И теперь, – продолжал министр, – вместо соперницы мы имеем во Франции дружественную и верную союзницу. Неужели вы, Ваше Величество, и вы, господа, находите, что я не забочусь о пользе и славе Испании?

– Да здравствует наш славный министр герцог Лерма! – вскричала большая часть из собрания.

Король изумился и не знал, досадовать ему или вселиться. Уседа с яростью в сердце побежал к графине и иезуитам с известием, что с этой минуты герцог Лерма снова сильный и более полновластный повелитель Испании.

Глава II. Борьба

По смерти королевы ничто уже не удерживало Кармен в Мадриде. Она, несмотря на мольбы Фернандо и слезы Аихи, уехала в Пампелунский монастырь и поспешила начать искус.

Аихе тоже нечего было делать в Мадриде. Она собралась ехать в Валенсию, к отцу, который так нежно любил ее, и послала вперед Хуаниту с известием о своем прибытии. Ее удерживала в Мадриде только болезнь Иесида.

В тот день, когда Пикильо пришел к своему брату и сказал: «Королева скончалась!», Иесид страшно вскрикнул и впал в немое бесчувственное отчаяние. Целые недели он проводил без сна и не говорил ни слова ни с Пикильо, ни с Аихой. По временам он тихо шептал имя королевы, потом, как будто испуганный, озирался, закрывал голову и бегал как полоумный. Он не узнавал никого.

Наконец Пикильо вздумал подать ему перстень с бирюзовым камнем.

Тут рассудок Иесида, казалось, воротился. Аиха удивилась, что этот талисман возвратил ее брата к жизни. Перстень этот носила королева.

– Кто тебе дал его, брат? – спросил Иесид, затрепетав.

– Та, которой уже нет; кто молится за нас.

При этих словах Иесид упал на колени.

– Она велела отдать тебе этот перстень и приказала посвятить твоим братьям дни, которые ты посвящал ей. Будешь ли ты исполнять ее волю?

– Всегда! – отвечал Иесид и поцеловал перстень.

Решили, что Иесид, как только поправится, поедет с Аихой в Валенсию. Фернандо также вскоре надеялся поселиться там в своих богатых и прекрасных поместьях.

B сердце его пробуждалась сладостная, но еще темная надежда, о которой он не смел никому говорить, и даже сам себе едва сознавался.

Неизвестно, представлялась ли эта надежда Аихе или нет, но верно то, что они не говорили друг другу об этом ни словом, ни взглядом, хотя каждый день виделись.

Отъезд был назначен, но Аиха не могла ехать без согласия короля. Она попросила аудиенции. Лерма, только что избавившийся от беды, удивлялся чуду, которое спасло его. Он торжествовал снова над своими врагами и над королем. Его безрассудство благодаря счастью сочли за высокую политику. Теперь он видел себя в более блестящем положении. Мир, надолго упроченный новыми союзами, дал ему время исправить прежние ошибки и залечить раны государства, но вместо этого он с братом своим только и думал о том, как нанести Испании последний смертельный удар. Тотчас по одержании победы на государственном совете Сандоваль напомнил Лерме обещание, данное в дни опасности, и он дал слово всей своей властью помогать инквизиции в деле изгнания мавров.

Если бы министр был в прежней своей силе, он тотчас бы принялся за другое обстоятельство, более важное – за совершенное изгнание своих врагов, иезуитов. Он понимал, откуда происходили все вымышленные клеветы, и сгорал нетерпением уничтожить заговор, главой которого был его родной сын. Он стал входить во все сам и с особенным вниманием.

Сведения, доставленные Аллиагой, оказались верными. Он их спас. Министр и инквизитор удивлялись только тому, что такой скромный, безвестный монах не имел честолюбия. Они смотрели на Пикильо как на сильного союзника, которым при случае могли воспользоваться. Случай скоро представился.

Духовник короля Гаспар Кордова умер. Отец Жером просил короля назначить на это место Эскобара, которого поддерживал и Уседа против министра и особенно против Великого инквизитора. Он хотел назначить на это место монаха из доминиканцев и предлагал своего родственника.

Но, к удивлению Сандоваля, король решительно отказал. Инквизитор, в свою очередь, также отказывался признать Эскобара, и король рисковал остаться без духовника, потому что в этих делах необходимо было общее согласие.

Лерма представил на это место Аллиагу, потому что он был способнее и лучше всякого другого и сверх того враг иезуитов. Инквизитор согласился, и король не мог отказать вторично, особенно когда ему предлагали брата Аихи. Эта тайна кроме семейства Деласкара была известна только ему и Фернандо.

Итак, монах Луи Аллиага, не помышляя о себе, через самого Лерму достиг звания королевского духовника.

Эскобар, увидя, что Пикильо вторично отбил у него место, усомнился в усердии Уседы. С этой минуты между союзниками возникли несогласия, которые министр всеми силами старался усилить. Между тем Пикильо стал духовником короля, и ему предназначено было возвышаться через своих врагов.

Сандоваль обещал помочь Лерме в изгнании иезуитов. Великий инквизитор сам этого желал, но прежде всего ему нужно было изгнание мавров. Он употреблял последнее убеждение, которое тотчас склонило министра.

Папа формально обещал пожаловать Лерму кардинальской шляпой в тот самый день, в который будет выдано повеление об изгнании мавров.

Обстоятельства благоприятствовали. Необходимо было немедленно представить королю для подписания повеление об изгнании.

Оставалось одно препятствие – любовь Филиппа к Аихе. От него скрывали, что он любит мавританку. Если же он узнал бы, то оставалось привлечь Аиху на свою сторону, или погубить ее, или наконец испугать короля, вооружив против его любимицы римский двор.

Бедный король и не подозревал этой новой борьбы. Он и без того был довольно несчастлив, принужденный не только терпеть при себе, но даже хвалить и награждать министра, которого уже не любил, а страшился и считал убийцей своей жены. Он не мог скрыть своих чувств, и Лерма легко приметил холодность и страх своего повелителя. К довершению этого горя он любил Аиху еще более с тех пор, как перестал ее видеть.

В это самое время Аиха попросила аудиенции. Филипп не заставил дожидаться.

Когда герцогиня Сантарем вошла, король побледнел. Волнение его было так сильно, что сама Аиха смутилась.

– Что вы желаете сказать мне, герцогиня?

– Я пришла поблагодарить вас за все милости и проститься…

– Проститься!.. Вы едете? – вскричал король и потом вполголоса со вздохом прибавил: – Я очень несчастлив!.. С некоторого времени беда за бедой преследуют меня… и это последний удар!

– Я не понимаю, Ваше Величество, почему мой отъезд вам так неприятен?

– Выслушайте меня, герцогиня!.. – И он на минуту остановился в нерешимости, потом продолжал: – Я люблю вас!.. В первый раз это слово срывается с моего языка… но из него вы не узнаете ничего нового… да, я давно вас люблю, и потому меня огорчает ваш отъезд… У меня было только одно удовольствие – одно утешение видеть вас.

– Но я со времени смерти королевы не была при дворе, Ваше Величество.

– Неужели вы думаете, что я этого не заметил? У меня только и есть один друг… и вас не было со мной, но вы все-таки были в Мадриде. Я мог встретить вас хоть, например, на прогулке. Этого не случалось, – продолжал он печально, – но могло случиться. Я надеялся, что это случится.

Аиха выслушала это простое признание и не знала, что отвечать. Она прошептала несколько выражений почтительности и преданности королю.

– Да! – вскричал Филипп с горестью. – К королю! Все к королю!.. То есть к тому, которого никто не любит… Я вам признаюсь, герцогиня, что у меня был только один счастливый день в моей жизни, именно тот, когда я был вашим двоюродным братом дон Августином… Не покидайте меня!..

И на глазах короля навернулась слеза, которая говорила: останьтесь!

– Останьтесь! Без вас у меня не достанет твердости изобличить изменников, которые меня окружают. Вы помните?.. Я говорил вам!.. Это все правда… Я вижу здесь только врагов… и вы хотите меня оставить!..

Филипп в невыразимом волнении упал на колени, схватил руку Аихи и, орошая ее слезами, вскричал:

– Это я! Ваш король… нет, ваш друг! Умоляю вас… Останьтесь, если хотите, чтобы царствование Филиппа было славно… останьтесь, чтобы я мог любить вас, повергнуть к вашим ногам скипетр и корону. Они для меня ничего не значат без вас!..

– Ваше Величество!.. Ваше Величество! Встаньте! – говорила Аиха. – Придите в себя и выслушайте!.. Я не могу здесь быть, во дворце, не оскорбив памяти королевы, не изменив моему долгу. Неужели вы думаете, что я могу забыть свои обязанности, свой долг? Единственное мое достояние – моя честь. Не гневайтесь, Ваше Величество, за эти слова! Ваша дружба мне дороже вашего сана. Я не честолюбива, но желаю остаться навсегда честной женщиной. Поверьте мне, если бы я уступила вашим желаниям, вы стали бы навсегда несчастливы, потому что тот день, когда я сделаюсь вашей фавориткой, будет последним в моей жизни: я убью себя.

Король содрогнулся истине этих слов, посмотрел несколько времени на Аиху с почтением, и лицо его просияло новой мыслью.

– Вы правы, герцогиня, – сказал он, вставая, – и я вам докажу, что моя любовь достойна вас. Не уезжайте. Подождите неделю. Вы, верно, не откажете в этом вашему королю, вашему другу?

Аиха поклонилась в знак согласия.

– Благодарю вас, обещайте мне также, что вы не уедете, не простившись со мной.

– Благодарю Ваше Величество за честь. Я буду ждать ваших приказаний.

– Не приказаний, а моей просьбы. Так чрез неделю я жду вас… в этот же час.

Герцогиня поклонилась и вышла. Филипп провожал ее глазами и восхищался величественным станом и гордою походкою Аихи.

– Да! – говорил он с жаром. – Она достойна того, что я желаю для нее сделать. Эту мысль она мне внушила. Теперь я спокоен, меня ничто не пугает!.. Будущее мне улыбается. Что же будет, если эта мечта осуществится? Конечно трудно… но стоит только захотеть, и можно победить все препятствия, да! я решился!..

Король имел намерение жениться на герцогине Сантарем. Чувствуя, что не может жить без достойного руководителя, он хотел, чтобы им управлял не презренный Лерма, а обожаемая им Аиха.

Глава III. Намерения короля

Для выполнения такого плана Филиппу предстояло бороться с гордостью испанской знати и строгим этикетом двора.

Но если герцогине Сантарем нельзя сделаться полновластной королевой Испанской, то ничто не мешает ей быть женой короля. Он был вдов и свободен. Надо было только привлечь на свою сторону несколько сильных в духовенстве и при дворе, и тогда все преклонят колена перед новой королевой.

Филипп не хотел доверить этого плана герцогу Лерме и в особенности Великому инквизитору, а между тем они лучше всех и могли помочь ему.

На столе у него лежала большая тетрадь с надписью: «Важное и секретное». Король взглянул на нее и вспомнил Рибейру, который в ней излагал самые убедительные доказательства необходимости как можно скорее изгнать мавров из Испании. Но она осталась не читанной.

Рибейра имел большой вес в инквизиции и во всей Испании и был тогда архиепископом в Валенсии. Король собственноручной запиской просил его немедленно приехать, но только тайно. Рибейра, думая, что это по делу об изгнании, не замедлил явиться.

– Я призвал вас по важному делу, – сказал король.

«Он, верно, читал мои предложения!» – подумал архиепископ.

– По делу, близкому моему сердцу.

– Прекрасно. Ваше Величество изволите говорить о том письме…

– Нет, я еще не читал.

– Но здесь дело идет о торжестве веры! – вскричал с жаром удивленный Рибейра.

– Мы об этом после поговорим. Выслушайте теперь меня.

И король с жаром, ловкостью и остроумием изложил свою идею; но Рибейра, поглядывая на свою нетронутую тетрадь и видя неисполнение своих планов, которые считал уже решенными, покачал головой и объявил, что дело, о котором он говорит, невозможное.

Король побледнел и, закусив губу, сухо отвечал:

– Ну, хорошо. Я не буду утруждать вас, а обращусь к кому-нибудь другому.

– Ваше Величество, я говорю по душе и совести. Также откровенно хочу говорить о деле ваших поданных.

Король не слушал.

– В записке, которую я имел честь представить…

– Хорошо, хорошо я просмотрю, – холодно перебил король и отбросил тетрадь дальше.

Рибейра понял, что сделал большую ошибку, и рассудил, что можно немного покривить душой.

– Ваше Величество, если вы желаете, – сказал он, – можно снискать одобрение людей и благословение неба великим делом, благочестивым и всеми ожидаемым. Если вы в скором времени подпишете указ об изгнании мавров, то я смею обещать, что брак ваш будет одобрен инквизицией и всеми вашими подданными.

– Согласен! – вскричал король в восхищении. – Но с условием, чтобы вы устроили это дело сами. Я не желаю говорить о нем с инквизитором и даже с министром.

– Я беру все на себя, – отвечал также восхищенный Рибейра.

– И как можно скорее!

– Обещаю Вашему Величеству и прошу только одной милости: благоволите прочесть мою рукопись.

– Хорошо, хорошо; сейчас примусь читать.

И король взял рукопись и развернул при глазах архиепископа; но, не дочитав первой страницы, опять оставил и с восторгом принялся мечтать о герцогине Сантарем и об ее удивлении, когда она придет по обещанию проститься.

Глава IV. Повеление

Рибейра между тем поспешно отправился в палаты инквизиции, где нашел Сандоваля и Лерму.

– Господа! – вскричал он с гордостью. – Дело веры выиграно! Король одобрил мои предложения, и изгнание мавров определено. Он сейчас подпишет, только стоит подать повеление.

Инквизитор и министр остолбенели от удивления и радости. Рибейра рассказал им о совещании с королем и прибавил:

– Стоит только позволить королю жениться, и он все подпишет. Я все устроил!

– Худо же вы устроили, – сказал Сандоваль с мрачным видом. – Герцогиня Сантарем – дочь Деласкара д’Альберика, мавританка.

– И даже некрещеная, – прибавил Лерма.

У архиепископа опустились руки.

– Но как же король ничего не сказал мне об этом! – вскричал Рибейра.

– Король сам этого не знает.

– Ну, так и мы не обязаны знать! Лишь бы повеление было подписано, а об остальном подумаем. Когда мавры будут изгнаны, герцогиня Сантарем туда же отправится.

На этом и порешили.

На другой день министр и духовные особы явились к королю, который ждал их с нетерпением, потому что это наступил тот день, в который Аиха, по условию, придет прощаться.

– Согласно обещанию, которое я дал Вашему Величеству, – сказал Рибейра, – мы принесли к подписанию повеление, которое может прославить ваше царствование.

И он почтительно поднес пергамент. Король пробежал его глазами и сказал:

– Я вижу, что мне предлагают изгнать значительную часть моих верноподданных… И вы, господа, подписали этот проект?

– Да, Ваше Величество.

– И вы, герцог?

– Да, это полезная мера, Ваше Величество.

– Ваше мнение тут, конечно, очень важно. А могу ли я надеяться на такое же единодушие в деле, о котором архиепископ, вероятно, говорил вам?

– Мы не видим никакого препятствия.

– Так вы сейчас составите и подпишете акт? – вскричал король.

– Да, Ваше Величество, а вы между тем потрудитесь подписать это повеление.

– Нет, господа, я прежде всего хочу отпраздновать свадьбу.

– Почему же так, Ваше Величество? – вскричал архиепископ с беспокойством. – Это очень задержит дело!

– Ничего, – сказал король. – Я хорошо понял ваши слова и, если в моем намерении есть грех и требуется искупление, то я хочу сперва согрешить, а потом уже искупить. Поэтому я думаю подписать это повеление по выходе из церкви. Так поспешите же, отцы мои, кончить дело; ведь вы согласны?

Советники переглянулись со смущением, которое еще более увеличилось, когда король твердо объявил, что не намерен ничего подписывать, ни заниматься какими бы то ни было делами до своей свадьбы; они полагали, что у короля есть подозрение и он не знает. Ничего не бывало: он просто спешил.

– Ну что же, господа? – спросил он, заметив их смущение.

– Тут есть некоторое затруднение, Ваше Величество… – сказал инквизитор.

– Какое еще затруднение? – вскричал король, бледнея.

– Ваше Величество полагает жениться на христианке?

– Конечно. А разве герцогиня Сантарем не христианка?

– Нет, Ваше Величество. Она… мавританка.

– Мавританка! – вскричал король с ужасом.

– Она дочь Деласкара д’Альберика из Валенсии и воспитана в своей вере.

– К счастью, – прибавил Лерма, – мы успели собрать справки и тем спасти Ваше Величество…

– Вы хотели заставить меня подписать изгнание, а может быть, и смерть той, которую я люблю? Я знаю, вы не любите королев Испанских! – вскричал король. – Но, господа, мы рассмотрим, действительно ли Богу угодно, чтобы я отказался от своих желаний, или будет ли приятно ее обращение герцогине Сантарем… Тогда, я думаю, нет никакого препятствия нашему союзу.

Советники вздрогнули.

– Но, – продолжал король, – знайте, что я не стану угнетать женщину, достойную моей руки. Я уважаю ее, буду защищать также и ее братьев и никому не позволю притеснять их.

– А я, – вскричал архиепископ, – не допущу Ваше Величество до отлучения от церкви!

– Мы обязаны заботиться о спасении вашей души! – прибавил инквизитор.

Но что бы они ни говорили, у короля был один ответ:

– Не подпишу этого повеления, никогда не подпишу!

Напрасно ему грозили гневом Папы, восстанием народа, он все повторял:

– Никогда не подпишу!

Но вдруг лицо его, распаленное гневом, страшно побледнело; голос замер на устах и глаза устремились на маленькую записку, лежащую на столе, которая до того времени никем не была замечена.

– Я подпишу! – вскричал король. – Извольте, господа, я подпишу!

Советники взглянули друг на друга с изумлением и радостью.

– Давайте! давайте повеление! – продолжал король.

Но вместо повеления он схватил и прочитал вторично записку, которая произвела на него такое неожиданное впечатление.

Эта записка была писана графиней д’Альтамирой, которая уведомляла короля, что Аиха его обманывает. Она любит Фернандо и едет в Валенсию для того, чтобы выйти там за него замуж.

Король задумался над запиской, а советники не могли понять такой дивной помощи. Наконец он как будто пробудился и вскричал:

– Перо! перо! подайте мне перо!

Инквизитор подал перо, министр пергамент, а архиепископ чернильницу. В эту минуту вошедший камердинер доложил:

– Герцогиня Сантарем.

Глава V. Гнев и ревность короля

Король бросил перо и вскричал с гневом:

– Герцогиня Сантарем! А! очень рад! Пусть войдет. Извините, господа… Мы после кончим.

Все вышли.

В эту минуту король пылал ревностью и при входе Аихи он был бледен и губы дрожали от волнения.

– Что с вами, Ваше Величество? – спросила испуганная Аиха.

– И еще спрашиваете!.. Неблагодарная!

И тогда вся кровь его прилила к сердцу, весь гнев от страсти и страданий вырвался одним потоком.

Это был уже не тот равнодушный повелитель, а оскорбленный ревнивый любовник. Взбешенный Филипп забыл свой сан и все на свете. Осыпал Аиху упреками, угрозами, ненавистью и кончил тем, что упал к ее ногам в упоении от гнева и любви.

Аиха напрасно старалась укротить бурю, которой никак бы не поняла без имени Фернандо.

– Чем я заслужила упреки Вашего Величества? – наконец сказала она.

– Чем? Вы дали слово Фернандо… Разве не за тем и едете в Валенсию, чтобы выйти за него замуж?.. Отвечайте же мне!.. Отчего вы не отвечаете?

– Оттого что вы не даете отвечать, Ваше Величество. Позвольте я…

– Позволить! – вскричал король. – Я вас умоляю на коленях сказать мне правду.

– Я не знаю, Ваше Величество, кто мог обвинять меня в любви к Фернандо…

– Так это неправда? – вскричал король и протянул руки с восторгом.

Аиха отступила и, опустив глаза, сказала:

– Правда, Ваше Величество.

– И вы смеете признаваться… мне!

– Да. Но этим и ограничивается мое преступление, клянусь вам! Я никому не давала слова. Я еду в Валенсию не за тем, чтобы выйти замуж, а свидеться с отцом… Мой отец Деласкар д’Альберик – мавр.

– Знаю.

– Он воспитал меня в вере своих предков.

– Знаю, знаю! – произнес король с досадой. – Так вы никогда не выйдете за Фернандо?

– Я этого не говорю, Ваше Величество.

– Как! – вскричал король с новой яростью. – Даже этой надежды нет для меня!.. Так что же вы говорили?

– Я сказала, что теперь ни за что на свете не соглашусь быть его женой.

– Почему же именно теперь?

– Потому что он был женихом моей сестры, моего лучшего друга, и я никогда не выйду за него, покуда могу думать, что Кармен еще любит его.

– Но ведь Кармен собирается идти в монастырь?

– Она уже вступила.

– Кто дал позволение?

– Королева.

– Я бы не позволил. Но после, – продолжал король с гневом, – после, когда Кармен пострижется. Что вы намерены делать?

– Не знаю.

– Неправда! Вы знаете. Отвечайте, что вы тогда сделаете?

Аиха преклонила колено и кротко отвечала:

– Тогда, быть может, я попрошу у вас позволения выйти замуж…

– У меня!

– Да. Вы слишком добры и, верно, не откажете.

– Я! – вскричал король. – Я соглашусь!.. Но вы не знаете, что я сам хотел жениться на вас! – прибавил он почти с отчаянием.

– Вы?.. Возможно ли?

– Спросите Лерму, спросите инквизитора! Они вам скажут, что я хотел сделать вас королевой Испанской.

– Но я бы этого не желала! – живо возразила Аиха. – Я слишком уважаю Ваше Величество, и вам нельзя унизиться до брака с своей подданной. Испания бы стала порицать вас, а инквизиция предала бы проклятию. Я – мавританка!

– Так что же?

– Они ненавидят нашу веру.

– А я… я люблю тебя! Посмотри, вот повеление, которое они заставляют меня подписать, об изгнании твоих соплеменников… твоего отца!..

– Возможно ли! Вы не подпишете его, Ваше Величество? – вскричала Аиха.

– Никогда! если ты будешь любить меня… будешь моей!..

– Я не могу, Ваше Величество, нарушить своего долга.

– Так и я не могу! – вскричал король вне себя. – Мой долг велит быть неумолимым.

– Умилосердитесь! – вскричала Аиха, упав на колени. – Умоляю вас!

– Я тоже умолял тебя, но напрасно.

– Я не буду любить его больше… я отказываюсь.

– Этого мало… я умру без тебя.

Аиха страшилась делать возражения, чтобы больше не раздражить короля, а потому сложила руки и только шептала:

– А честь моя? мой долг!

– Честь! – вскричал Филипп вне себя. – Честь твоя принадлежит мне… а твой долг спасти отца. Если уж моя страсть бессильна над тобой, то я посмотрю, что сильнее: ненависть ли к королю или любовь к отцу и братьям?

– Пощадите, Ваше Величество! – повторяла Аиха на коленях.

– Нет! – вскричал король и, схватив Аиху за руки, прибавил: – Слушай, ты придешь сюда завтра вечером… ночью… слышишь, завтра. Тогда я разорву это повеление и упрочу навсегда счастье и благосостояние твоих соплеменников… Надеюсь, ты придешь!.. Я жду… здесь… завтра… Обещаешь?.. Даешь клятву?

– Никогда! Никогда! – вскричала Аиха, вскакивая.

– Молчи! – возразил король, зажимая ей рот. – Тогда уже не я, а ты подпишешь разорение и смерть отца!

– Отца! – повторила Аиха с ужасом. – Я буду причиной смерти отца! Извольте! Я приду!

Король вскрикнул от радости.

– Нет! нет! это грех!.. Это преступление! – спешно прибавила Аиха. – Нет!.. Никогда!..

Но король, опасаясь этого отказа, уже бросился в другую комнату, чтобы не слышать ничего после полученного согласия.

Несчастная Аиха упала на колени и, возведя глаза и руки к небу, вскричала:

– О, Боже! спаси и вразуми меня!

Глава VI. Печальные известия

Великий инквизитор Сандоваль и архиепископ Рибейра для выполнения своего предприятия давно уже приняли надлежащие меры. В Валенсии, Греде, Андалузии, Арагонии и в обеих Кастилиях лазутчики их распускали самые зловещие слухи и возмущали против мавров всю Испанию.

Нечитанная королем записка Рибейры переходила из рук в руки по всему государству. Она производила сильное впечатление не только на духовных особ, но и на самых могущественных и почетных граждан.

Между прочим, Рибейра утверждал, что мавры были постоянно в заговоре с неприятелями и, узнав о приготовлениях Генриха Четвертого, предлагали ему золото и войско, но благодаря проницательности Лермы эта беда была отвращена. Если бы вдруг Генрих Четвертый не умер, Испания была бы окружена внешними и внутренними врагами. Такое событие может повториться. При первой внешней войне мавры вооружатся, и Испания принуждена будет преклониться под ярмом победителей или бежать в горы Астурии.

Эти рассуждения более всего поражали высший класс. А для убеждения народа Рибейра нашел другое средство. Носились слухи о заговоре, который относился будто к тому, чтобы призвать султана Марокканского. Говорили, что мавры обещали ему восстать при его появлении и выставить огромнейшее войско, а также помогать в грабеже церквей, осквернении святынь и уничтожить все духовенство. Этот-то заговор, утверждали, открыла великая инквизиция.

Молва разнеслась и произвела ужас на народ. Монахи изобретали самые страшные, дивные рассказы, которые переходили из уст в уста и все более и более увеличивали общий страх.

Все умы были наполнены такими слухами и рассказами, ожидая какого-нибудь великого события, и потому слова Рибейры были справедливы. Он говорил королю, что все единодушно желают повеления, которое сделалось пагубным для Испании.

Эти все известия Иесид получил из Валенсии и пришел к Аихе.

Это было на другой день после ее свидания с королем.

Аиха была бледна. Она всю ночь не спала, а молилась.

– Нам сегодня непременно нужно ехать в Валенсию, сестра, – сказал Иесид.

– Отчего же непременно сегодня?

– Отец и все братья наши в опасности, и наш долг повелевает быть при них.

Он также сообщил ей эти слухи и прибавил, что жизнь Деласкара уже подвергалась опасности. Разъяренная чернь, подстрекаемая тайными клевретами инквизиции, хотела сжечь его дом.

Аиха задрожала.

– Это не все, – продолжал Исеид. – Весь флот Испании стоит у наших берегов и всем войскам велено идти на Валенсию и Гранаду. Не знаю, чем думает отец отвратить эту грозу; но, между прочим, пишет мне, чтобы спасти веру отцов и братьев, он готов на все и считает все возможным.

– Он это писал? – вскричала Аиха и побледнела больше прежнего.

– Да, вот его письмо, но прежде всего он просит у нас прощения за свой поступок. Он вполне уверен, что мы согласимся с его мнением и принесем в жертву все, что имеем самого драгоценного.

– Это его слова? – повторила с ужасом Аиха.

– Посмотри, вот его последние строки: «Спасем своих братьев или умрем».

Аиха дрожащей рукой взяла письмо и стала читать.

– Что с тобой? – спросил Иесид, заметив смертельную бледность ее лица.

– Оставь мне это письмо, братец, – сказала она, пряча письмо отца на грудь, и потом продолжала: – а… нам нельзя быть здесь… необходимо ехать… приготовь карету к вечеру. Отец, верно, желает взглянуть на дочь… ты отвезешь меня к нему сегодня.

Иесид вышел, но, оглянувшись, увидел, что Аиха зашаталась.

– Я испугал тебя, сестрица, – сказал он заботливо, подходя к ней. – Я сообщил тебе горькие вести. Но успокойся, отец, быть может, сумеет отвратить опасности.

– Нет, это будет стоить ему жизни! – возразила Аиха, потом, оправившись от своего волнения, она сказала: – Да… может быть!.. Я надеюсь, что враги не решатся губить наших братьев. Пикильо призван в палаты инквизиции. Он скажет, что там определено… Может быть, сегодня же ты поедешь к отцу с известием от короля, что он и его министр отказались навсегда от своих жестоких намерений.

Последние слова произнесены были с такой видимой тягостью, что Иесид вскричал:

– Ты скрываешь, сестра, свои страдания.

– Нет, ничего!.. В котором часу ты поедешь?

– Часов в одиннадцать.

– Хорошо, я буду готова. Пусть карета ждет меня, только не здесь… я не хочу возвращаться в этот дом.

– Почему же так?

– Узнаешь после. Пусть она дожидается меня у дворца, у маленького подъезда, на половине королевы… Ты знаешь?

Иесид вздрогнул.

– Знаю, – сказал он. – Но зачем же там?

– Затем, что никто не увидит нашего отъезда… и еще потому что… но я скажу после!

– Почему же не теперь?

– Почему? – повторила она, затрепетав. – Не спрашивай, умоляю тебя!.. Иди, приготовляйся, – прибавила она, сложив руки.

Иесид посмотрел на нее с удивлением, но, однако, не просил открыть тайну. Он вспомнил, что и сам когда-то желал, чтобы другие уважали его тайны, и, поцеловав Аиху, пошел к дверям.

Глава VII. Признали

По уходе Иесида Аиха, оставшись одна, долго не могла прийти в себя. Она несколько раз перечитывала письмо отца и повторяла его слова:

– «Дети мои! вы будете согласны со мной. Вы не станете колебаться для спасения веры и братьев, пожертвуете всем, что имеете самого драгоценного. Спасем своих братьев или умрем».

– Я исполню твою волю, отец мой, – шептала она. – Я спасу братьев, и сегодня Иесид привезет к тебе твою дочь мертвой!

Она стала на колени и начала молиться. Через несколько минут она бодро встала и взяла хрустальный флакон, который Пикильо отнял у графини д’Альтамиры. Аиха несколько времени смотрела на него как на единственного своего друга, как на последнюю надежду.

Он был не полон. Если выпить остальное, можно было надеяться на скорую и верную смерть. Но вдруг она задумалась. Еще несколько времени, и Фернандо, которого она любила, мог бы предложить ей руку и сердце. Еще несколько времени, и она принадлежала бы ему, и свою тайную любовь могла бы открыть целому свету!.. Но теперь должна умереть и подвергнуться его презрению! Потерять любовь его и даже уважение. Она хотела написать ему все. Но тогда бы Фернандо ни за что не позволил бы принести эту жертву.

– Нет! – говорила она. – Нет! Пусть он лучше завтра все узнает. Однако же… он так добр… я не могу не проститься с ним.

И она написала одно слово: «придите», и послала его уведомить.

Через несколько минут Фернандо был в ее комнате.

– Вы писали мне! – сказал он с радостью. – Вы звали меня! И видите, как я спешил.

– Благодарю вас, – сказала Аиха с нежной улыбкой, – я хотела поговорить с вами.

– Говорите! Приказывайте! Чем я могу быть вам полезен?

– Нет, – отвечала Аиха печально, – мне не о чем вас просить.

– Чего же вы желаете?

– Я хотела вас только видеть, Фернандо.

Фернандо затрепетал от радости.

– Да, – продолжала Аиха, – я хотела видеть вас, чтобы поблагодарить за все, чем вам обязана. Вы посвятили мне свою жизнь и покорились моей воле и моим желаниям. Вы сохраняли в тайне вашу любовь!.. Для меня вы жертвовали собой, для меня вы страдали!.. Чем мне вознаградить вас? Я ничего не имею, кроме одного слова, и, если хорошо вас поняла, то знаю, что этого слова для вас будет довольно. Слушайте, Фернандо, я люблю вас!

Это слово было произнесено не с застенчивостью, не с потупленным взором, а со слезами на глазах и с истинной любовью.

Фернандо в изумлении и восторге упал на колени и осыпал поцелуями прекрасные руки Аихи. Она не отнимала их, но вдруг Фернандо вскочил с новым изумлением, когда заметил ее рыдания.

– Что с вами? – вскричал он. – Что это значит?

– Это первый и последний день моей любви, – отвечала Аиха. – Я не увижу вас больше, Фернандо… я не могу видеть вас. Вы должны отказаться от меня.

– Это почему?

– Не спрашивайте. Вы меня знаете. Если кто любит вас… говорит так, то вы поймете, Фернандо, что судьба ставит между нами новую непреодолимую преграду.

– Какую еще? – вскричал он.

– Не спрашивайте!.. Вам довольно и того знать, что все страдания, какие бы можно только вообразить, не сравнятся с теми, какие я теперь испытываю.

– Так скажите мне, отчего вы так страдаете?

– Сказать! – вскричала Аиха, отступив в ужасе. – Нет… нет, я не за этим хотела видеть вас. Я желала только проститься с вами…

– Проститься!.. И вы покидаете меня?

– Это необходимо! Забудьте обо мне.

– Нет! Это невозможно!.. Вы хотите, чтоб я забыл вас, чтобы отказался от вас в такую минуту?

– Это необходимо! Необходимо! – повторила Аиха с отчаянием. – Поспешите!.. Я теперь не могу вам всего объяснить, но скоро…

– Скоро?.. Что такое? – вскричал Фернандо с ужасом. – Что? Ради Бога, говорите!

– Теперь нельзя, но я обещаю, что вы узнаете. Да, – продолжала она, собирая все свои силы, – завтра вы получите письмо.

– Завтра? Поклянитесь, что я завтра узнаю все.

– Клянусь моей любовью.

Этих слов было довольно, чтобы возродить в сердце Фернандо надежду на счастье. Аиха смотрела на его улыбку с состраданием и печально произнесла:

– Идите! Идите!.. Чего вы ждете?

– Еще одной милости, – отвечал он.

Аиха, бледная и неподвижная, молчала. Фернандо подошел к ней и, обняв рукой ее стройный стан, шепнул на ухо:

– Аиха!.. Милая Аиха! Один поцелуй!..

Аиха затрепетала, но не противилась. Она думала, что еще может быть достойна его.

Фернандо с жаром прижал ее к своему сердцу и запечатлел пламенный поцелуй на ее губах, но они были холодны как мрамор. Он вскрикнул. Аиха рукой указала на дверь, и Фернандо в отчаянии и восторге удалился.

Как только затворилась дверь, Аиха схватила перо и принялась писать к нему.

Это была исповедь Фернандо во всем; она просила прощения, не в смерти, которой хотела купить его уважение, но в преступлении, через которое должна последовать эта смерть.

Несколько раз она останавливалась, желая разорвать письмо, но вспоминала своего отца. Эта мысль оживляла ее и придавала силы исполнить свое намерение.

Время клонилось к ночи, и чем ближе подходила роковая минута, тем сердце Аихи билось сильнее и сильнее. Голова ее горела, и воображению представлялись грёзы, как будто в горячке.

Она видела Фернандо, препятствующего ей в исполнении намерения, то вдруг ей слышался звон колоколов в Валенсии. Это сигнал к началу резни. Посреди толпы ей слышались слова монахов, которые, держа в одной руке нож, а в другой крест, кричали: «Бей их, режь! нет пощады ни женам ни детям!» Ей также представилось, что за отцом ее бежит убийца, а он кричит ей: «Спаси меня, дочь моя!» Она бросается к нему, но поздно! Кровь старика брызнула на нее, и она видела его у ног своих мертвого.

В это время пробило десять часов.

Аиха страшно вскрикнула и, не колеблясь более, накинула мантилью и вуаль и вышла поспешно из дома.

Ночь была темная.

Аиха, как будто спасаясь от угрызений совести, побежала, но потом остановилась. Свежий воздух возвратил ей рассудок, а вместе с ним и весь страх.

Она осмотрелась кругом. Не было никого. Но ей казалось, что все прохожие читают ее стыд и позор на лице. Она шла ко дворцу по безлюдным переулкам. Через несколько минут вдруг она услышала шаги и, оглянувшись, увидела, что кто-то в плаще издали следует за ней. Что, если это разбойник и убьет ее!..

– Тем лучше! – думала Аиха. – Сам Бог посылает мне смерть.

И она повернулась и решительно пошла назад навстречу смерти. Но, к удивлению ее, человек в плаще поспешно удалился. Аиха продолжала путь и скоро очутилась у одного из задних входов дворца.

Тут она опять заметила, что кто-то преследовал ее, но тоже поспешно удалился, увидав, что на него обратили внимание.

Аиха вступила в темную уединенную комнату, которая вела в потаенный коридор между покоями короля и королевы; ей показалось, что она переступила за порог позора и отвержения. Она понимала, что теперь все кончено и что погибель ее неизбежна.

Входя, она заметила человека, который как будто ожидал ее. Она вздрогнула и хотела вернуться, но не было возможности. Это был королевский камердинер Латор. Король редко давал ему подобные поручения; Латору хотелось увидеть лицо незнакомки, но оно было закрыто двойным вуалем. Он догадался, что незнакомка пришла в первый раз, потому что дрожала всем телом.

– Сеньора, – сказал он, – Его Величество приказал мне проводить вас к нему.

Аиха молчала.

Камердинер вежливо предложил ей руку, но она с гордостью отвергла эту честь.

Латор почтительно поклонился и сказал сам себе:

– Верно, какая-нибудь знаменитая особа!

Потом он отворил дверь в коридор и, освещая дорогу канделябром с двумя свечами, проводил Аиху во внутренние покои короля. Бедная девушка почувствовала, что силы совсем оставили ее, и опустилась на диван в изнеможении.

– Сеньора, – сказал камердинер, – король сам хотел вас встретить, но к нему явились инквизитор и министр. Его Величество занимается с ними известным вам важным делом. Он приказал мне передать вам это и просил вас быть спокойной и уверенной, что он ни за что на свете не откажется от своего слова.

Аиха рукой дала знак Латору, чтоб удалился. Он поклонился и вышел.

После этой встречи с камердинером Аиха еще более ужаснулась своего поступка, тем более что об этом уже знал один посторонний.

– Нет! – вскричала она. – Я не останусь здесь, есть еще спасение, можно бежать!..

И она вскочила с дивана, но, услышав поспешные шаги, вскрикнула и в ужасе упала на колени. Дверь отворилась.

Глава VIII. Деласкар д’Альберик

– Пощадите!.. Пощадите! – вскричала Аиха, простирая к вошедшему руки.

– Что это?.. Здесь женщина!.. – сказал с удивлением знакомый голос.

Аиха подняла глаза.

– Пикильо! – вскрикнула она с ужасом и, изнемогая от сильных ощущений, зашаталась и упала без чувств.

Пикильо в испуге подбежал к ней и поднял на руки. Аиха была бледна как смерть.

– Аиха, – говорил он. – Сестра!.. Ты здесь… в такую пору!.. Зачем?

Но девушка не могла отвечать. Она лежала без чувств, склонив голову на плечо брата. Страшное подозрение блеснуло в уме Пикильо. Холодный пот выступил на лбу его.

– Тут есть подлый замысел! – говорил он сам себе. – Но я разрушу его, и горе тому, кто его строил… Это моя сестра!.. это моя кровь… Я защищу ее честь и жизнь. Аиха! Отвечай мне: тебя насильно сюда привели!.. Я здесь… я с тобой, я тебя отниму от врагов… Скажи, ты против воли пришла сюда?.. Кто тебя принудил? Говори… Хотя бы сам король! – прибавил он, скрежеща зубами от любви и ревности.

В эту минуту послышался голос короля, который выходил из кабинета в большую залу, находящуюся подле этой комнаты. Король громко и с досадой говорил камердинеру:

– Зачем же ты не пришел тотчас сказать мне, что она дожидается?

Ответа Латора нельзя было расслышать, но Пикильо понял, что Аиха сама пришла к королю.

Нельзя выразить, что почувствовал тогда молодой монах. В уме его родилось несколько намерений, одно другого ужаснее. Но прежде всего он хотел спасти Аиху. Он схватил ее на руки и, от гнева и ревности не рассуждая о возможности, бросился в коридор, запер за собой дверь на задвижку и скоро удалился со своей ношей.

Через секунду противоположная дверь отворилась, и король с трепещущим сердцем вошел в комнату, где полагал найти счастье, но комната была пуста. Он осмотрелся и не верил своим глазам от изумления, беспокойства и отчаяния.

Пока король обрывал все звонки, звал и расспрашивал Латора, изумленного не менее его самого, Аллиага со страхом в душе вынес бесчувственную женщину на улицу.

По этой улице и днем очень редко кто проходил, а по ночам и подавно нельзя никого было встретить. Пикильо скоро прошел несколько шагов и увидел, что перед ним стоят два человека в плащах.

Они поспешно подошли к молодому монаху.

– Мы погибли! – подумал Пикильо.

Незнакомцы, окинув взором девушку и монаха, которого, казалось, узнали, вздрогнули. Один из них подошел ближе и шепнул:

– Слава Богу, брат, ты всех нас выручил! Что теперь хочешь делать? Мы поможем.

Аллиага изумился такому неожиданному покровительству и отвечал, что нужно увезти ее за город.

– Хорошо, сейчас отправим.

– Но как?

– За углом той улицы мы видели карету. Кучер, как видно, ждет кого-нибудь, мы принудим его.

Пикильо еще более изумился. Незнакомец свистнул, и в ту же минуту явилось еще несколько человек в черных плащах. Они по его приказанию окружили стоявшую близ карету. Кучер и хозяин экипажа не соглашались. Незнакомцы их унимали и приказывали молчать.

– Нет, я не стану молчать! – вскричал с гневом молодой человек из кареты.

Пикильо с новым изумлением узнал голос Иесида, подбежал и схватил его за руку.

– Молчите! – вскричал он. – Помогите нам увезти эту женщину, и вы будете довольны наградой.

Иесид в свою очередь также изумился, узнав Пикильо и Аиху.

– А! Это другое дело! – сказал он с замешательством. – Извольте. Я готов помочь, господа.

И через минуту Аиха сидела в карете между двумя братьями.

– Что это значит? – спросил Иесид.

– Молчи, после узнаешь. Вели ехать на Хенаресскую дорогу.

Через несколько времени они были уже за городом и мчались по большой дороге.

Все это произошло не более как в десять минут со времени выхода Аллиаги из дворца. Свежий ночной воздух и движение экипажа привели в чувства девушку, которую можно было бы счесть за мертвую, так она была бледна и неподвижна.

– Где я? – спросила она, очнувшись и осматриваясь.

– С твоими братьями, – отвечал Иесид, обнимая ее.

– Это ты, братец! – вскричала она с радостью, но потом, вспомнив прошедшее, прибавила: – Вы спасли меня, а себя, быть может, погубили.

И она рассказала им сцену, происшедшую у нее два дня тому назад с королем. Объяснила повеление об изгнании их всех из отечества и условие, с которым король хотел уничтожить это повеление. Иесид вскрикнул от негодования при мысли, за какую цену хотели продать им спасение.

– Да! – говорила Аиха. – Чтобы спасти отца и всех братьев, я решилась на это! Но будьте покойны, – продолжала она, показывая знакомую уже Аллиаге склянку, – я не перенесла бы этого позора. Я дала клятву, но Бог, верно, судил иначе. Его Святая воля. Что теперь будет с нами, Пикильо, ты все молчишь. Скажи же!

Но Пикильо вместо ответа опустил голову на грудь и заплакал.

– Прости! прости меня, сестра! – говорил он. – Когда я увидел тебя в комнате короля… я хотел тебя убить…

– Благодарю, брат мой! – сказала Аиха, подавая ему руку. – Но не забудь исполнить это, если судьба опять приведет меня к этой крайности.

– Нет! Нет! – вскричал Иесид. – Это невозможно! Король не захочет довести Испанию до погибели. Изгнание наше разорит всех баронов Валенсии. Они помогут нам. Успокойтесь. Еще есть надежда. Но, слава богу, мы спасли сестру.

Перед рассветом они уже были в Хенаресе и, переменяя мулов, увидели у ворот постоялого двора Педральви, который также хлопотал около дорожного экипажа.

– Педральви! – вскричал Пикильо. – Ты как здесь?

– Я с сеньором Деласкаром. Он едет в Мадрид.

– Батюшка здесь! – вскричали молодые люди в один голос.

Иесид и Пикильо выскочили из кареты и высадили Аиху.

– Как вы очутились здесь, дети мои? – спрашивал обрадованный старик, обнимая каждого по нескольку раз.

– Мы ехали к вам в Валенсию.

– Там теперь единственное мое убежище, – прибавила Аиха.

И братья рассказали старику об опасности, которой Аиха подвергалась.

– Возможно ли! – вскричал старик Деласкар от ужаса и изумления. – Ты хотела погубить себя! Но кто же тебе дал право на это?

– Сама решилась, батюшка, – отвечала Аиха. – Вот ваше письмо, – продолжала она, подавая ему письмо.

– Да, – возразил старик, – я писал, что должно жертвовать состоянием и жизнью. Но честь – такая драгоценность, которой мы не имеем права располагать сами по своему произволу. Наша обязанность сохранить ее невредимой. Да! – прибавил он, обратив глаза к небу. – Наше имущество и жизнь принадлежат королю, но честь наша принадлежит одному Богу…

Аиха упала на колени и обняла ноги отца.

– Встань, дочь моя, встань! У меня есть надежда на спасение, если только дух тьмы не овладел совершенно королем и его советниками. Они, верно, согласятся на мое предложение.

– А если нет? – спросил Иесид.

– Тогда что ж делать? Придется покинуть родину и умереть на чужой земле.

– Можно защищать с оружием и умереть в ней, если нельзя уже жить.

– Нет! – возразил старик. – Будем еще надеяться… Но, однако, надо спешить, минуты дороги, если роковое повеление уже подписано, то все усилия напрасны.

Аиха затрепетала, а Иесид сомнительно покачал головой. Один только Пикильо разделял надежду Деласкара.

– Я поеду с вами! – сказал он. – Герцог Лерма должен выслушать нас.

– Но, – отвечал старик, – говорят, до него трудно и даже невозможно добраться.

– Не беспокойтесь, мы его увидим. Я проведу вас.

Иесид с Аихой поехали в Валенсию, а Пикильо с Деласкаром воротились в Мадрид.

Через несколько часов старый мавр был уже в доме герцогини Сантарем, который она отдала отцу в полное распоряжение. Но Деласкару не время было отдыхать: он поспешил во дворец, к первому министру.

Глава IX. Портрет

В приемной министра теснилась толпа народу, так что Деласкару, верно, пришлось бы долго ждать. Но при виде королевского духовника толпа почтительно открыла дорогу к двери министерского кабинета.

Аллиага, обратившись к экзекутору, сказал:

– Доложите его светлости, что сеньор дон Деласкар д’Альберик желает видеться с ним.

При этом имени министр с удивлением встал со своих кресел. Это посещение, которого он не предвидел, смутило его.

– Вы здесь, в Мадриде, сеньор д’Альберик? – спросил он старика.

– Да, ваша светлость, сейчас только приехал и поспешил поговорить с вами от имени всех мавров…

– То есть… попросить? – поправил министр.

– Нет, посоветоваться о пользе Испании и собственной пользе вашей светлости.

Министр взглянул на просителя с удивлением и, заметив величественный вид старика, невольно почувствовал почтение. Деласкар продолжал:

– Вы, ваша светлость, обременены делами, и от вас скрыта одна истина. Надеюсь, что она не покажется вам бесполезной новостью.

Потом, развернув небольшую записку, Деласкар доказал министру, что все земледелие и промышленность Испании, вся торговля находится в руках мавров. Что мавры давно уже поселились в Испании и в настоящую минуту их более двух миллионов обрабатывают земли Андалузии, Кастилии и Гранады. Все испанские города связаны ими торговыми сношениями, и когда мавров изгонят из Испании, то огромные пошлины, которые до этого времени приносили Валенсия, Малага, Барселона и Кадис, пресекутся. Фабричные города опустеют, поля не будут приносить плодов, и все источники богатства Испании исчезнут.

Все это было подтверждено цифрами, из которых многие были, верно, известны министру. Зато он и слушал не без страха. Он задумался над этой страшной перспективой, которую Деласкар так искусно объяснил ему. Старик дал ему подумать и потом спокойно продолжал:

– Говорят, что все советники требуют подписи повеления об изгнании, но вы, верно, не пожелаете разорить государство.

Лерма вздрогнул, а Деласкар, не спуская с него глаз, продолжал с жаром:

– Если вы захотите, чтобы через вас Испания прославилась более чем прежде, чтобы через вас улучшились ее финансы, армия и флот, то это стоит только одного слова.

– Что вы хотите сказать! что же надо делать? – спросил Лерма.

– Ничего, ваша светлость. Если правительство откажется от повеления, которое, говорят, уже готово, то все мавры охотно согласятся повысить подати на целую четверть.

Герцог удвоил внимание.

– Мавров считают ненадежными подданными короля, а они желают служить ему. Слабое войско ничего не значит, когда сундуки казны пусты. Чтобы наполнить их, мы предлагаем немедленно внести двенадцать миллионов реалов.

– Неужели? – вскричал изумленный Лерма. – Так вы, мавры, верно, все очень богатые?

– Я доверяю вашей светлости и откровенно скажу, – холодно отвечал Деласкар, – мы можем составить несметные капиталы и… если вывезем их из Испании, то эта мера будет так неискусна, что одна помрачит славу самого мудрого правления навсегда.

– Это справедливо! – подумал герцог и встал в волнении.

– Я еще не кончил, ваша светлость.

– Что еще? – спросил министр с удивлением и любопытством.

– До сих пор я говорил только от имени моих братьев, но так как я богаче их всех, то не хочу отстать от них. Я родился в Испании и желаю умереть в ней. Мне, в мои лета, не мешает позаботиться о могиле, и я хочу обеспечить ее, как бы дорого она ни стоила.

– А! Значит, вы хотите поставить великолепный памятник?

– Нет, простую плиту. Но эту плиту пусть положат в Валенсии, посреди могил моих отцов, а на ней сделают надпись. «И я в Испании!» Я так желаю этой надписи, что готов при жизни купить право вырезать ее на моей надгробной плите за миллион реалов.

– Что вы! – вскричал министр. – Такая огромная сумма…

– Напротив, слишком ничтожная, – перебил Деласкар, с умыслом изъясняя по-своему возражение герцога. – Эта сумма должна быть достойна того, кому я смею предложить ее; она достойна первого министра, который спасет Испанию. Я предлагаю вашей светлости два миллиона реалов.

– Что вы, что вы? Вы, кажется, с ума сходите.

– Нет, ваша светлость. Я только привык быть на одном месте и не желаю никуда переезжать.

Они были одни, следовательно, никто не мог подслушать их. Деласкар понимал что делал, на что метил верно.

– Да, правда, – сказал герцог, – мое мнение совершенно изменилось, и если бы дело это зависело от меня…

– О! вашей светлости нетрудно будет одержать верх над противниками. Вы заслоняете всех их.

– Но, если я приму на себя эту ответственность, если я решусь… Я обязан соблюдать пользу государства и не могу без ручательства обязываться.

– Два миллиона реалов завтра же будут доставлены вашей светлости через аббата Луи Аллиагу.

– Хорошо! – сказал герцог и с радостью прибавил про себя: «Удивительно, что Аллиага вмешался в это дело. С некоторого времени счастье так и идет ко мне, и все через него!..» – А потом? – спросил он вслух.

– Потом, – отвечал старик, – двенадцать миллионов будут внесены в казну государства через меня в течение восьми дней. Моего состояния довольно, даже слишком, чтобы поручиться в этом.

– Вы ручаетесь? – вскричал министр с удивлением.

– Да, ваша светлость, и всякий вам скажет, что я могу это исполнить.

В голосе, в глазах, в осанке старика было столько достоинства, мужества и правды, что герцог невольно вскричал:

– Я верю вам, сеньор д’Альберик!

– Так предложение мое принято?

– Принято, и решено.

– Вы клянетесь, ваша светлость?

– Клянусь, – отвечал министр, подавая руку Деласкару.

Старик пожал ее крепко и сказал:

– Бог слышал вашу клятву, и Испания скоро благословит вас. Я сегодня же отправляюсь к своим.

Вполне уверенный в успехе, Деласкар уехал в тот же вечер в Валенсию, чтобы осчастливить приятной вестью всех своих братьев.

На другой день Аллиага пришел к министру с двумя миллионами реалов в векселях важнейших европейских городов.

Он остался ожидать его во внутренних покоях и начал рассматривать картины, но вдруг вскрикнул от удивления. На одной стене висел портрет молодого монаха, совершенно похожий на Пикильо.

– Чей это портрет? – спросил он слугу, едва удерживаясь от волнения.

– Это портрет сына его светлости герцога Уседы. Он написан в то время, когда ему было лет двадцать пять.

– А! Понимаю… Отчего же он похож на меня? – сказал вдруг Аллиага.

– В самом деле странно, тот же костюм, – сказал слуга и вдруг вскрикнул от изумления: – Да и лицо то же самое… Вот чудеса!.. Вот странность!..

– Тут нет ничего удивительного, это просто игра случая! – отвечал Аллиага, стараясь улыбнуться. – Все монахи похожи друг на друга… Оставь меня.

Слуга вышел в совершенном замешательстве и несколько раз посматривал то на портрет, то на монаха Пикильо, который устремил взор свой на него и говорил себе с яростью:

– Если я сын этого человека, которого ненавижу… если его кровь течет в моих жилах, так, стало быть, мне можно было любить Аиху, искать ее любви! – И он опустил голову на грудь. Тут он увидел свою монашескую одежду, знак вечной преграды, и проклял виновников своего несчастия.

В эту минуту вошел министр.

Глава X. Изгнание мавров

Пикильо поспешил скрыть свое волнение, но министр заметил и спросил о причине.

– Я думал… об общих наших врагах, – отвечал он.

– Об Эскобаре и Жероме? прекрасно! – сказал герцог. – Мы скоро займемся ими. Вы будете отомщены.

– Ваша светлость, я не прошу этого.

– Вы не просите, но мы обязаны вам. Вы во многом помогли нам и даже в последнем случае, когда мы стояли на краю гибели. Вы увезли любимицу короля.

– Кто вам это сказал?

– Наши фискалы. Я им поручил следить за герцогиней, и они видели, как вы удачно исполнили это похищение. Вы не предупредили нас, ну да это все равно! Мало говорите, но много делаете. Вот и сегодня вы пришли по важному делу, а еще ни слова о нем не сказали.

– Да, ваша светлость, я принес вам два миллиона реалов…

– Знаю. Я дал клятву Деласкару и готов был согласиться на эти условия, даже сам желал бы… но я сейчас виделся с братом Сандовалем… мне прислали кардинальскую шляпу… так нам нужно исполнить обещание, данное Римскому двору.

– А обещание, данное Деласкару?

– Да, но вы понимаете, аббат, что между Папой и каким-нибудь мавром нельзя колебаться в выборе. Я скорей не могу изменить ему в клятве. Дело идет о всей моей будущности…

– А будущность Испании, которая разорится навсегда, если изгонят мавров? а богатства, ей обещанные?

– Это-то и нужно разрешить! – вскричал герцог. – Это-то и есть мой вопрос, и Сандоваль нашел средство.

– Какое? – спросил с изумлением Пикильо.

– Об этом я и хочу посоветоваться с вами, почтеннейший аббат, для того, чтобы вы убедили короля употребить это средство, если он будет колебаться, что с ним нынче часто случается. Вот видите: так как мавры очень богаты, то чтобы не позволить вывести эти богатства за границу, Сандоваль говорит, что стоит только прибавить в повелении: что имущества их конфисковать в казну.

– Что вы говорите! – вскричал Пикильо с негодованием.

– Я говорю, что мы под смертной казнью запретим маврам увозить все свое имущество. Это самое лучшее. Мавров изгонят, а богатства их останутся в Испании. Что вы думаете об этом?

– Я думаю, что это самое низкое средство! – вскричал Пикильо.

– Как так! – возразил с гневом озадаченный министр. – Вы… вы, аббат, на которого мы рассчитывали!

– Вы и теперь можете рассчитывать, если угодно, это от вас зависит, герцог. Отвергните совет вашего брата!.. Откажитесь лучше от кардинальской шляпы, чем от своей чести, и исполните данную клятву!

– Я не могу отказаться! Я принял и обещал Папе сдержать свою клятву.

– Но вы вчера клялись Деласкару! И Папа не может одобрить того, что запятнает христианство и уничтожит все законы на свете.

– Что вы говорите!..

– Изгнание мавров – беззаконная несправедливость и хуже всякого грабежа! Я иду к королю и скажу ему всю правду, объясню ему пользу государству и его собственную.

– Это не ваше дело!.. Вы не пойдете к королю! – сказал министр и загородил аббату дорогу. – Он теперь занят с инквизитором и с папским легатом.

– Я пойду, потому что имею право во всякое время входить к нему.

– Но вы забываете, чем обязаны мне! – сказал надменно министр.

– Я не хочу иметь дела с тем, кто для кардинальской шляпы изменяет своему государю и отечеству.

– За это слово вы дорого заплатите! – вскричал министр.

– Я знаю. Но не забудьте, что самые высокие деревья падают от грозы!

И он вышел.

Лерма с беспокойством проводил его глазами и сказал:

– Однако я сделал большую ошибку!.. Он королевский духовник… и я сам определил его.

Но вдруг лицо его просияло самодовольной улыбкой.

– Да, – сказал он, – герцога Лерму можно свергнуть, но я кардинал. Кардинала не свергнешь. Теперь король если и захочет, так не посмеет поссориться с Римским двором и с человеком, у которого в руках судьба всего государства. Но Аллиага? что он теперь сделает? Я одним ударом могу уничтожить всех врагов.

Пикильо между тем спешил к королю.

Филипп со времени похищения Аихи сильно беспокоился неизвестности. Он боялся сделать попытку, которая бы очернила имя герцогини Сантарем и, прождав два дня, послал Латора с письмом к ней в дом и с нетерпением ожидал ответа. Латор возвратился с нераспечатанным письмом. Герцогиня исчезла из Мадрида, и никто не знал, где она.

Это известие так поразило Филиппа, что он чуть не сошел с ума. Его лицо, поведение так переменились, что все приближенные ужаснулись. Он вдруг сделался раздражительным и сердитым. Более всего он возненавидел Лерму и Сандоваля, которые своим посещением задержали его в то время, когда Аиха была в его комнате.

Однажды утром король бледный, вне себя, держал в руках записку следующего содержания:

«Ваше Величество, вы обмануты. В тот вечер, когда вы ожидали герцогиню Сантарем к себе, она уехала из Мадрида с доном Фернандо д’Альбайдой тайно в Валенсию, и теперь, вероятно там обвенчалась».

Гнев, ревность, презрение решительно исказили вид бедного короля. Он был почти помешан, послал курьера за Фернандо, но получил ответ, что Фернандо уже три дня как уехал в Валенсию.

Король вскрикнул от ярости и поклялся отмстить Фернандо и особенно Аихе, даже всему ее роду и племени. Он изыскивал в уме все средства, чтобы унизить ее и доказать свое презрение и ненависть.

В эту минуту доложили ему о приходе Великого инквизитора и папского легата.

Они уведомили короля, что папа Павел Пятый возвел первого министра герцога Лерму в сан кардинала, и Римский двор, предоставляя Испанскому это новое доказательство искренней приязни и дружбы, надеется наконец, что Филипп исполнит обещание, данное Святой церкви – изгонит еретиков – мавров.

Король с радостью перебил речь инквизитора, который готовился оправдать это предложение новыми доказательствами.

– Хорошо! Хорошо! – вскричал он. – Повеление с вами? Прочитайте!

Сандоваль с восхищением взглянул на легата и начал громко читать повеление, которое состояло из семи статей.

Статья первая повелевала всем вообще маврам под смертной казнью оставить Испанию и в три дня быть готовыми к изгнанию.

Вторая определяла конфискование всего их имущества, денег и драгоценностей в пользу казны и баронов, которые были владельцами тех земель, где мавры проживали. Она также грозила смертной казнью тем, которые дерзнут что-нибудь утаить или уничтожить.

Третьей статьей дозволялось детям менее четырех лет оставаться в Испании, но с одним условием…

– Давайте! Давайте! – сказал король, полагая, что инквизитор кончил чтение. – Давайте! Я теперь в восхищении, что при почтеннейшем легате могу сделать это из внимания к Святейшему Папе.

– Я обо всем доложу его святейшеству, – сказал легат, почтительно кланяясь, – сегодня же отправлю курьера, чтобы в церкви Святого Петра гремело: «Тебе Бога хвалим».

– И мы будем молиться, – прибавил инквизитор.

Король взял перо и, укрепленный гневом и ненавистью, почти сам себя не понимая, подписал изгнание двух миллионов своих верных подданных.

– Теперь, Ваше Величество, позвольте осмелиться посоветовать не внимать никаким просьбам.

– Как так? – спросил король.

– У мавров есть много покровителей, даже из наших. Они будут беспокоить вас.

– Я никого не буду слушать. Я всем откажу.

– Ваше Величество так добры, что это будет тревожить вас. Вам лучше уехать в Валладолид.

– Да! Да! – вскричал с живостью Филипп. – Уеду! мне здесь душно. Мне нужно воздуху… я задыхаюсь здесь! Мне тяжело! – прибавил он, положив руку на грудь.

Инквизитор не дал королю опомниться, и в минуту все приготовил к отъезду под видом прогулки, так что никто из свиты не знал, куда едет король.

Через несколько минут по всем дорогам Испании скакали курьеры ко всем епископам с известием о торжестве веры и строгим приказанием немедленно исполнить королевское повеление.

Инквизиция торжествовала; Рибейра плакал от умиления, а Лерма с улыбкой говорил сам себе:

– Однако Аллиага худо действует. Уже выбрал время, нечего сказать! Теперь ему также трудно будет свергнуть меня, сколько спасти мавров.

И действительно, Аллиага пришел поздно. Все было кончено; дело беззакония свершилось.

Глава XI. Особое преимущество

Пикильо, как духовнику короля, так и всем оставшимся во дворце, говорили, что Филипп поехал прогуляться. Аллиага не хотел терять ни минуты по возвращении короля и остался дожидаться; но, напрасно пробыв во дворце до вечера, решился уйти домой.

Дома, к величайшему своему огорчению, Пикильо нашел записку, в которой король писал пред отъездом:

«Я еду в Валладолид. Я самый несчастнейший из людей. Приезжайте ко мне скорее, любезнейший Аллиага. Я жду вас. Никто, кроме вас, не утешит меня».

Что случилось и что побудило короля к такому скорому отъезду, Пикильо не мог узнать ни от кого. Ужаснее всего было то, что он потерял даром двенадцать часов и столько же надо было употребить на дорогу.

Но Пикильо не задумался. Хотя он был измучен усталостью и с утра ничего не ел, однако тотчас же отправился в Валладолид и к вечеру уже был там. Король не приказал принимать никого, но это приказание не касалось духовника Его Величества. Аббата впустили.

Он с трудом мог узнать короля, так одни сутки страдания изменили все черты лица Филиппа. Оно отражало одну только скорбь. При виде Пикильо король зарыдал и бросился в его объятия.

– Брат мой! Брат мой! – вскричал он. – Помоги спасти мою душу! Все кончено! все погибло.

– Что случилось, Ваше Величество? – спросил с испугом Пикильо.

– Она уехала! – вскричал король. – Она вышла замуж за д’Альбайду!

– Кто, Ваше Величество?

– Герцогиня Сантарем.

Аллиага побледнел, но скоро оправился и поспешил с ответом:

– Вам ложно донесли… моя сестра не выходила замуж. Фернандо уехал в Валенсию.

– Но я вам говорю, что он увез герцогиню.

– Нет! Я могу доказать противное.

– Как так?

– Очень просто; я сам увез ее.

– Вы? – вскричал король с изумлением. – Зачем?

– Ваше Величество! Она, отдаваясь вам, сама дала клятву умертвить себя; но я… я не хотел, чтобы на вашей душе был такой тяжкий грех.

Король побледнел.

– Лишить девушку чести и жизни – смертный грех.

– Не вините меня, отец мой! Уверяю вас, что я хотел жениться на ней, но мне помешали Лерма и Сандоваль. Они уверили, что мне нельзя жениться на мавританке. А теперь, если б я и хотел, так уж совершенно невозможно; они в присутствии панского легата доказали мне, что мавры – еретики и что они только губят мое государство.

– Напротив, Ваше Величество! – вскричал Пикильо с жаром. – Не они губят государство, а его правители. – И он в немногих словах объяснил королю настоящее положение Испании, чего Филиппу никто не открывал. Он доказал ему, что Испания погибнет не от мавров, которые обогащают ее, но от ослепления инквизитора, от фанатизма Рибейры и от тщеславия герцога Лермы.

Каждое слово аббата пугало послушного Филиппа. Он блуждающими глазами смотрел на своего духовника и потом вдруг вскрикнул:

– Довольно!.. Теперь уже поздно!.. Я подписал!

Пикильо вскрикнул от глубокой скорби.

– Да… я был вне себя… меня убедили. Теперь нет средств воротить это повеление!.. Папский легат уже донес об этом в Рим. Послание уже обнародовано… и, – прибавил он с отчаянием, – может быть, приводится в исполнение.

В эту минуту аббату доложили, что его спрашивают. Он вышел и, скоро возвратившись, сказал королю, что знатнейшие бароны Валенсии, боясь ужаснейшего удара, который им грозит изгнанием мавров, приехали просить короля, чтобы он не разорял их и не отнимал хороших работников на полях и заводах.

– Их не допустили к Вашему Величеству, – прибавил Пикильо, – и они обратились ко мне. Угодно вам выслушать их?

– Но что им сказать! – вскричал король с отчаянием. – Я не могу исправить зла.

– Можно по крайней мере облегчить его, если будет угодно Вашему Величеству.

– Ну, хорошо, пусть войдут.

Мы не будем описывать отчаяния благородных дворян, которые любили своих вассалов более, нежели свое богатство. История сохранила память об их усердии и стараниях в пользу мавров. Она сохранила также имена некоторых благородных испанцев, которые защищали права человечества и честь государства открытым восстанием против жестокостей инквизиции.

Это были: Фернандо д’Альбайда, герцог Гандия, огромное имение которого совершенно расстроилось с изгнанием мавров; также графы: д’Аланьяс, де Буколь, д’Анна, де Синаркас и герцог Маньеда.

По приходе их к королю Пикильо, чтобы защитить честь своего государя, сказал, что испанский король в пользу веры принужден был принять эту меру и теперь сам ее оплакивает. Желая, сколько возможно, облегчить ее, для того чтобы поля и работы на фабриках не остались покинутыми, Аллиага предложил королю оставить некоторую часть мавров в Испании. Король позволил это, предоставив баронам право избрать из десяти семейств одно, чтобы оно могло научить христиан этому занятию.

Валенсийским баронам, Фернандо и даже самому королю слишком было нужно, чтобы некоторые лица из мавров остались в Испании. И Фернандо, осчастливленный мыслью, что может спасти Аиху и Иесида, в тот же день поспешил в Валенсию. Он радовался, что теперь имеет случай и право оказать Аихе покровительство, и следовательно, скорее предложить ей свою руку.

Глава XII. Отъезд в изгнание

Нам уже известно, что Сандоваль и Рибейра не замедлили обнародовать повеление, а все меры к исполнению его были приготовлены заранее. Всему флоту был дан тайный приказ явиться в назначенное время во всех портах Валенсии, где уже находились и все сухопутные войска на случай восстания мавров.

Деласкар был в Гранаде, когда получил известие от Пикильо. Он ужаснулся, увидя, что гонители не имеют ни совести, ни чести. Старик поспешил в Валенсию, где уже господствовало всеобщее отчаяние. Народ ходил толпами по улицам и плакал навзрыд. Солдаты разгоняли сборища и били всех саблями или топтали лошадьми.

– У нас нет отечества! Нет убежища! – кричали несчастные.

Иесид и Аиха встретили старика со слезами. Важнейшие старшины также собрались на совет к Деласкару, которого почитали своим главой. Они решились оставить Испанию и искать убежища у своих братьев, детей Измаила, надеясь у них найти защиту, потому что они одной с ними веры.

– Отправимся! Отправимся! – кричала толпа.

– Нет, не все! – возразили вошедшие в это время в залу бароны Валенсии, а с ними вместе и Фернандо.

– Друзья мои! – вскричал Фернандо, обращаясь к собранию. – Мы желали спасти всех вас, но не могли. По крайней мере, мы попытались некоторых из вас избавить изгнания. Великодушный д’Альберик и вы, почтенные старейшины, по определению короля, вы можете остаться и сохранить ваши богатства, а вашим братьям должны помогать издали.

На эти слова Фернандо последовали крики радости и благословения, но вдруг Деласкар встал и произнес:

– Братья мои! Прежде всего я от вашего имени поблагодарю дона Фернандо и всех наших великодушных покровителей за старание смягчить нашу участь. Но, – прибавил он твердым голосом, – меня удивляет это согласие короля. Они оставляют некоторых из нас для того, чтобы руками и искусством мавров управлять и научать своих. Этого достаточно, чтобы отвергнуть предлагаемую милость. Но кроме этого есть еще другие побуждения. Кто из вас захочет улучшить свою участь от участи своих братьев? Кто пожелает остаться там, откуда они изгнаны? Что касается меня, то я не хочу оставаться. Я иду туда, куда и все братья.

При этом слове зала огласилась криками одобрения и восторга.

– Да! – прибавил старик, подавая руки Иесиду и Аихе. – И дети мои, верно, от меня не отстанут!

– Никто! Никто! – вскричали все.

Фернандо в отчаянии взглянул на Аиху, а та со слезами на глазах указала на небо и на отца.

В скором времени твердое намерение валенсийских мавров сделалось известным по всей Испании.

Все решительно мавры покинули свои дома и собрались на берегу для отправления, чтобы жить и умереть с братьями. Ни одна мать не хотела оставить свое дитя на чужой земле.

Приготовленных кораблей оказалось мало. Пользуясь этим случаем, Фернандо и прочие бароны Валенсии пытались замедлить исполнение повеления, но вицерой Валенсийский и архиепископ не соглашались на это. Наконец Фернандо и друзьям его удалось добиться того, что маврам дозволено было на свой счет нанимать суда, и потому Педральви нанял судно для семейства Деласкара.

Между тем Фернандо пришел к Аихе и сказал, что он тоже с ними едет.

– Как, Фернандо? – спросила Аиха. – Ваше звание и обязанности требуют, чтобы вы были в Испании. Оставить для меня отечество… это нехорошо. Я не допущу такой жертвы!

– Я не оставлю вас, если вы меня любите!

Аиха, вероятно, не сочла нужным отвечать на это. Она потупила глаза и продолжала:

– Но вы христианин, вы подданный короля Филиппа, разве у вас нет обязанностей? Позволительно ли вам упустить их, и не запятнает ли это честь кастильца и дворянина?

– Выслушайте меня, – отвечал Фернандо спокойно. – Я знаю, о чем вы говорите. Но есть одно слово, которое уничтожает все мои расчеты и рассуждения. Это слово, Аиха, – я люблю вас! Будьте уверены, что если бы Испании грозила война, я не подумал бы отказаться от моей службы. Я не унижу этим звания испанского гранда. Но теперь, благодаря Бога, король живет в мире со всей Европой. Я подам в отставку, получу ее и тогда…

– Тогда? – повторила Аиха с трепетом.

– И тогда поеду с вами. Мое отечество будет там, где ваше. Ваша участь будет моей участью.

Тронутая этими словами, Аиха подала ему руку.

– Я завтра еду с вами, – продолжал Фернандо.

– Нет, – возразила Аиха, опустив глаза на землю, – это невозможно!

– Что же мешает? В счастливые дни вы признались мне в вашей любви и теперь в изгнании не можете отнять ее у меня. Я требую. Вы должны быть моей.

– Не могу.

Фернандо посмотрел на нее с изумлением.

– Не теперь, по крайней мере! – поспешно прибавила Аиха. – На этот брак нужно согласие…

– Вашего отца?

– Нет… Согласие Кармен, вашей невесты.

– Кармен! Но она отказалась от света и освободила меня от данного слова.

– Она мне не дала права отнять у себя жениха, которого любила. Без ее позволения я буду смотреть на этот союз, как на измену против сестры и друга.

Потом, подав руку Фернандо, она прибавила:

– Вы понимаете меня? Так вместо того, чтобы следовать за мной, поезжайте в Благовещенский монастырь, где у Кармен скоро кончится срок послушничества, и скажите ей всю правду.

– И если она позволит?..

– Тогда приезжайте ко мне за ответом. Я буду ждать вас в Алжире.

Время разлуки приводило Фернандо в отчаяние.

– Поторопитесь с отъездом, – сказала Аиха, – еще несколько дней разлуки, и тогда… мы соединимся навек.

Но роковой срок приближался к концу. Бесчисленные семейства мавров с отчаянием в сердце и со слезами на глазах прощались с прекрасным небом и полями Валенсии, где родились и надеялись умереть. Более полутораста тысяч собралось их на берегу. По обеим сторонам его стояли войска, готовые выстрелить из всех орудий в беззащитных при первом сопротивлении. Только и были слышны рыдания и слезы. Несчастных тысячами нагружали под тесные палубы кораблей, где они почти задыхались от недостатка воздуха. Всякое требование отвергалось, и всякая жалоба наказывалась немилосердно. Кто из мавров осмеливался защищать своих или грозить испанскому солдату, того бросали в море.

Деласкар д’Альберик с Аихой также пришел к берегу и готовился уже войти на судно, как вдруг, оглянувшись, с удивлением заметил, что Иесида нет.

– Сын мой… где он? – вскричал старик.

Педральви подбежал к нему и шепнул:

– Не спрашивайте!.. Христиане услышат.

Потом, отведя их подальше от толпы, прибавил:

– Сегодня ночью Иесид получил известие из Альбарасинского ущелья. Там скрывается двадцать тысяч мавров. Они хотят отмстить за братьев и звали Иесида быть их предводителем.

– И он уехал! – сказал старик, затрепетав.

– И хорошо сделал, – прибавила Аиха. – Бог сохранит его!

– Я хотел быть с ним, – заметил Педральви, – но Иесид взял с меня слово проводить вас в Африку.

– Ты хочешь вернуться?

– Да. Как только вы будете в безопасности, я непременно вернусь. Хочу сражаться подле Иесида. Может быть, я пригожусь ему.

Деласкар и Аиха пожали руки верному слуге с особенной признательностью.

– Верно, так угодно Аллаху! – сказал старик и пошел с дочерью к кораблю.

Наконец берег опустел. Остались только войска и некоторые валенсийские помещики, которые со стесненным сердцем и слезами прощались с своими вассалами и богатством.

Фернандо в тот же день отправился в Пампелуну, но в Каэнсе догнал его курьер из Мадрида с повелением от короля и министра. Что с ним сделалось, когда он прочел это повеление, – неизвестно.

Известно только то, что его назначили начальником над тремя полками в поход против мавров, которые взбунтовались под начальством Иесида в Альбарасинском ущелье.

Часть восьмая

Глава I. Иезуиты

Вскоре после свидания с валенсийскими баронами в Валадолиде король вернулся со своим духовником в Мадрид. Он не мог пробыть дня без Пикильо, который никогда не говорил с ним о политике. Единственным предметом разговора короля была Аиха.

Аллиага очень переменился; теперь он стал честолюбив. У него была одна мысль, одна цель: возвратить своему королю спокойствие, Испании – благоденствие, а своим братьям маврам – отечество. Никогда еще у честолюбца не было более высокого, более благородного помысла.

Король между тем мечтал только об одной Аихе. Он был убежден, что она не покинет Испанию, но его тревожила мысль, как изыскать средство, чтобы воротить герцогиню Сантарем из Валенсии в Мадрид. Эта мысль занимала его всю дорогу. Долго между ними царствовало молчание, как вдруг король, как будто пробудившись, спросил:

– А что вы думаете, аббат, Аиха кого-нибудь любит?

Пикильо с изумлением встрепенулся и быстро отвечал:

– Нет, Ваше Величество.

– Однако же меня уверили в противном.

– Это неправда, Ваше Величество, она мне во всем признается, но я не слыхал ни одного слова о Фернандо и ее любви.

– Однако она сама мне почти призналась в тайной привязанности…

– В самом деле? – вскричал Пикильо, побледнев. – Это, вероятно, она придумала для того, чтобы уклониться от Вашего Величества, потому что для нее честь дороже всего на свете. Это первое ее сокровище, которое она считает даже выше любви короля.

– Да! да! – вскричал Филипп с радостью. – Мне этого и в голову не приходило.

И он опять погрузился в мечты, но на этот раз довольно приятные.

Вдруг король спросил Пикильо:

– Скажите, отец мой, можно ли христианину жениться на мавританке?

– Лучше жениться, чем опозорить ее! – отвечал отрывисто Аллиага.

– Я не об этом спрашиваю, но желаю знать, что такой брак не противен Богу?

– Люди, может быть, осудят, но Бог – едва ли.

– Так вы думаете, Бог простит это?

– Даже уверен в этом.

– А если желает жениться на ней король?

– Пред Богом все равны.

– Так вы дадите мне отпущение такого греха?

– Вперед, если угодно. Я беру на себя в этом ответственность пред Богом, но перед людьми я не отвечаю.

– А если она обратится, так это будет спасение души. Церковь благословит меня?

– Но согласится ли она на это?

– В таком случае вам следует убедить ее.

– Мне, Ваше Величество? Нет! Никогда! – вскричал Пикильо.

– Отчего же? – спросил король.

– Оттого, что меня обвинят за то, что я употреблю во зло положение, которое занимаю при особе Вашего Величества.

– О, какие пустяки! – вскричал король. – Но, однако, мы после поговорим… подумаем.

И король опять задумался. Пикильо также предался своим мечтам.

К вечеру они приехали в Мадрид, а наутро герцог Лерма, встревоженный скорым возвращением короля, поспешил явиться. Король сидел, запершись в кабинете, и писал. К кому?.. Вероятно, к своей любимой особе. Перед кабинетом в зале, у окна, сидел Пикильо, погруженный в раздумье.

Герцог-кардинал подошел к нему. Аллиага встал.

– Ну что, аббат? – спросил Лерма с насмешкой. – Поняли теперь, что вам лучше бы быть в мире с нами? Вы хотели остановить повеление, а оно уже подписано и приведено в исполнение без шума. Я сейчас получил донесение и спешу доложить королю подробности.

– Да, ваша светлость, – холодно отвечал Аллиага, – вы победили. Но я надеюсь на правосудие неба и жду его. Я буду очень счастлив, если послужу ему орудием.

– Вы! – вскричал герцог с презрением. – Но подумайте, что я своим падением раздавлю вас.

– Очень может быть.

В это время вышел король и с веселым лицом подошел к Пикильо, но, увидев Лерму, остановился. Лицо его сделалось мрачным и приняло строгое выражение, он сел.

Пикильо остался у окна, а министр без королевского приглашения взял кресло и тоже сел, не снимая шляпы: новый сан давал ему это право.

Король удивился и холодно произнес:

– А!.. Да, точно, кардинал, вы правы. – Потом, обратясь к Аллиаге, с любезностью прибавил: – Садитесь, почтеннейший аббат.

– Ваше Величество, – сказал министр с важностью, – я хочу доложить вам об исполнении вашего милостивого повеления. Все подданные благословляют своего короля и со всех сторон раздаются излияния любви и признательности.

Король побледнел.

– Знаю! знаю! – сказал он. – Я видел отчаяние разоренных баронов Валенсии.

– Эти жалобы нескольких непокорных не помешают спокойствию и миру государства.

– Однако, – заметил холодно аббат, – мне известно, что в Альбарасинских горах и окрестных долинах не совсем наслаждаются спокойствием и миром. Там тридцать тысяч мавров взялись уже за оружие.

– А вы и не знали, герцог-кардинал? – спросил король.

– Знал, но не говорил, чтобы вас не обеспокоить из-за безделицы. На Альбарасин послано все войско под начальством дона Августина Мехия. Ему назначены помощниками два храбрых генерала, дон Альвар Гусман и дон Фернандо д’Альбайда. Бунтовщиков скоро истребят, и в Испании не останется ни одного мавра. Повеление Вашего Величества совершенно исполнено, валенсийские мавры уже в дороге, и я с удовольствием имею честь донести Вашему Величеству, что все до одного отправлены.

– Исключая, разумеется, тех семейств, которым мы позволили остаться?

– Все решительно. Я, Ваше Величество, – сказал министр, взглянув на аббата, – не знаю, кто мог подать королю такой совет. Это должен быть враг его славы, потому что имя Вашего Величества подверглось пренебрежению неверных. Мавры отвергли вашу милость и никто из них не захотел быть в разлуке со своими братьями.

Пикильо вскрикнул от изумления и восхищения.

– Но д’Альберик остался? – спросил король.

– Нет, Ваше Величество.

– А дочь его, герцогиня Сантарем?

– Уехала с ним же.

Король оцепенел и, бросив на герцога взгляд, полный гнева и досады, вскричал:

– Сию минуту отправьте курьера в Валенсию, чтобы он немедленно отдал вицерою приказание сейчас же отправить вслед за ними самую лучшую яхту из нашего флота… чтобы догнать и сейчас же вернуть герцогиню Сантарем. Вы понимаете меня? Если в течение восьми дней она не будет здесь, в Мадриде, ваш племянник Касарена будет удален от должности вицероя.

– Но… Ваше Величество…

– Вы прикажете арестовать его и привести сюда.

– Однако ж, – вскричал министр с гневом, смотря на духовника, – нужно научить слуг Вашего Величества…

– Повиноваться королю, – почтительно заметил Пикильо, – и я это всегда делаю.

– Аббат прав, – сказал Филипп в восхищении, что озадачил министра. – Вы должны исполнять волю вашего короля.

И он вышел с аббатом, а Лерма остался в остолбенении от такой необыкновенной стойкости.

Приказание было так решительно, что не исполнить его значило бы сделать непростительную дерзость.

Лерма тотчас же отправил курьера в Валенсию и вечером пришел доложить об этом, но его не приняли.

Утром он опять явился. Король был занят со своим духовником и приказал не принимать никого. На третий день аббат уехал куда-то с поручением, а Лерма не знал этого. Целый день министр ждал приглашения, но наступил вечер, а Лерма не получал его.

Это обстоятельство его пугало. Были и другие случаи, которые не менее тревожили герцога-кардинала.

Со дня обнородования повеления об изгнании мавров тысячи подробностей, развитых и переполненных пересудами, подкрепляли молву, что герцог-кардинал и Великий инквизитор собственно для этой цели отравили королеву, чтобы она не мешала их планам. В народе везде указывали на них, как на убийц королевы.

Эти обвинения и наветы достигли наконец Рима. Папа почти раскаивался, что произвел такого человека в кардиналы, а старые кардиналы обижались, что приобрели себе такого товарища. Невозможно было, чтобы эти слухи не дошли и до короля. Герцог понял это. Только этим он и мог объяснить себе непостижимую холодность Филиппа. Но как начать объяснение, которого король очевидно избегал? Для Лермы стало очевидно, что вся клевета распущена иезуитами, а потому он рассудил, что нужно поспешить истребить своих врагов по одиночке, пока они не успели еще соединиться.

Сандоваля не было в Мадриде, и Лерма уведомил его письменно о своем положении и просил скорее возвратиться. Изгнание мавров расположило министра на государственные подвиги. Ему захотелось поспешить совершить изгнание иезуитов. Но прямо предложить это королю неловко, а потому герцог-кардинал решился идти другой дорогой.

Он был занят этими мыслями, когда в кабинет к нему вошел сын его, герцог Уседа.

Министр взглянул на него с самым ласковым выражением.

– Сын мой! – сказал он. – У меня большое горе. Мне нужен совет друга… друга твердого и умного. Бог послал тебя…

– Что с вами, батюшка? Скажите.

– Ты часто бываешь у короля?

– Каждый вечер.

– Он по-прежнему милостив к тебе?

– Даже очень.

– Прекрасно. Оно и мне кстати, потому что ты поможешь мне уничтожить некоторые интриги. У меня хотят отнять не только власть, но и дружбу моего короля.

– Как! – вскричал Уседа. – Этого вы не заслужили.

– Да, ты прав, – мрачно произнес Лерма. – Те, которые стараются свергнуть меня, мне же обязаны всем.

– Это низко! – вскричал Уседа. – Даже… подло!..

– Еще хуже! Они осыпаны моими благодеяниями, пользуются моей доверенностью, – продолжал министр, взяв дрожащую руку сына, – одним словом, они принадлежат к моему семейству.

Уседа побледнел и напрасно старался скрыть свое замешательство; Лерма заметил его.

– Против меня составлен заговор и им управляет маркиз Касарена, мой племянник.

«И он тоже!» – подумал Уседа, увидев, что отец нисколько не подозревает его самого.

– Да. Мой родной племянник, которого я осыпал благодеяниями. Я хотел простить, но польза государства и моя личная безопасность принуждают меня действовать иначе. Что ты мне скажешь на это, сын мой?

Уседа искренно ненавидел своего двоюродного брата и отвечал с живостью:

– Я думаю, что заговор против министра есть государственное преступление.

– Но такое преступление будет стоить его головы.

– Так и следует! – вскричал Уседа, желая строгостью суждения отклонить от себя подозрение отца.

– Благодарю вас, герцог, – вдруг холодно сказал министр, – я подпишу приговор, который вы сами произнесли себе.

– Себе! – вскричал пораженный Уседа.

– Да, себе, потому что подлый предатель и заговорщик – вы! – вскричал кардинал. – Если, по вашему мнению, измена племянника заслуживает смертной казни, то что же заслуживает измена сына?

И он объяснил ему все подробности его интриг с Эскобаром, Жеромом и графиней д’Альтамирой и злостно распущенную ими клевету.

– Хорошо ли я знаю все козни? – спросил он.

Уседа не мог отвечать. Он упал в ноги отцу и вскричал:

– Пощадите, пощадите, батюшка!

– Вы уже не имеете права называть меня этим именем, – возразил кардинал. – Перед вами теперь только министр, который или казнит, или милует, смотря по заслугам, какие вы ему окажете.

– Приказывайте… ба… ваша светлость. Я готов на все…

– Это мы увидим. Сегодня совет, и вы должны присутствовать в нем и согласно вашим проступкам вы получите достойное наказание.

И они пошли в заседание тайного совета, в котором на этот раз рассматривалось одно очень важное дело и приняты меры, какие все советники должны были хранить в тайне.

Но иезуиты, вероятно, и там имели друзей, потому что Эскобар на другое же утро сообщил об опасностях своего ордена графине д’Альтамире, которая тут же отказалась помогать им. Эскобар отправился к Уседе, который сначала не хотел вдаваться в открытое нападение со своими союзниками, но наконец решился кончить дело предупредительно и ласково. Он очень удивился, что иезуиты все уже знают. Он предоставил им защищаться, как умеют, и выпутываться, как могут, и сказал, что не будет противиться ничему; напротив, уверил их, что если будет в силах помогать без какой-либо опасности для себя, то непременно поможет.

По уходе Эскобара он сел писать доклад, а иезуит между тем отправился к герцогу-кардиналу, но его не приняли.

Как Эскобар ни уверял, что пришел оказать министру величайшую услугу, дверь герцога Лермы не отворялась для иезуитов. Отвергнутые почтенные отцы не знали, к кому обратиться. До короля можно было дойти только через Уседу и графиню д’Альтамиру, но они отказались от союза. К прежнему своему питомцу Пикильо не смел обратиться. Иезуиты видели явную гибель, но у них был еще Эскобар, гений которого рос во время тревог и который дал клятву спасти свой орден, если ему дадут волю действовать.

Он получил от отца Жерома открытый лист и сверх того благословение и отправился.

Глава II. Эскобар и Аллиага

Король никому, кроме своего духовника, аббата Луи Аллиаги, не хотел поручить возвращение Аихи в Мадрид. Опасаясь фанатизма Рибейры и всех действовавших с ним заодно, Филипп дал аббату самые обширные полномочия, и Луи Аллиага умел ими воспользоваться.

Когда отправленная яхта воротит семейство Деласкара в Валенсию, Аллиага должен был принять его под исключительное свое покровительство и объявить сестре намерение короля, склонить на согласие и доказать ей, что это единственное средство возвратить со временем из изгнания всех мавров.

Аббат ехал в королевской карете с гербами, запряженной четверкой отличнейших мулов, на которых была одета богатая сбруя. Его провожал небольшой конвой почетной стражи.

«Я ли это, бедный Пикильо? – говорил он сам себе, глядя на окружающую его царскую пышность и на окрестности, по которым еще недавно ходил пешком как бродяга, одетый в рубище. – И как судьба скоро переменилась! Как возвысился против своей воли и через своих заклятых врагов!» Но был ли он счастлив в сердце? Нет, богатство и почести не заменили ему разрушенных надежд на счастье.

Экипаж быстро нес его по опустевшим долинам Валенсии. Здесь уже не видно было хлебопашца за работой, не слышно было звонкой песни ремесленника. Везде была пустота и безмолвие. Только кое-где на полях оставленный плуг на неоконченной борозде доказывал, что хозяина его неожиданно оторвали от труда и уничтожили надежды на хорошую жатву.

Около одного большого дерева подле дороги Аллиага увидал толпу альгвазилов и служителей инквизиции. Это были первые люди, которых встретил аббат, проехав довольно большое расстояние.

Альгвазилы и инквизиционные служители выстроились почтительно, когда увидали королевский экипаж. Тут аббат заметил позади них человек тридцать несчастных, бледных, полунагих людей обоего пола, которые были скованы по двое.

– Это что такое? – спросил аббат.

– Арагонские мавры, ваше преподобие, мы их везем в Валенсию, – отвечал почтительно сержант альгвазилов.

– Но в королевском повелении не сказано, чтобы их водили в цепях, как преступников.

– Да, ваше преподобие, но так удобнее. Легче усмотреть.

– А зачем вы их так оборвали?

– Мы осматривали, нет ли у них денег или золотых вещей. Но… стыдно сказать, ваше преподобие. У них нет ни маравидиса, тогда как мавры слыли все богатыми.

– Очень просто: им запрещено брать с собой имущество.

– Да, ваше преподобие, но они, еретики, так упрямы и злы, что все свои богатства зарыли в землю, и теперь ничего не найдешь. Никому оно не достанется.

«А! – подумал Аллиага. – На это, верно, Сандоваль и Лерма не рассчитывали».

И он приказал отворить дверцы кареты и вышел. Первый попавшийся ему на глаза мавр был молодой красивый мужчина с благородным лицом. Аллиага, вглядевшись в него, вспомнил, что видел этого мавра у Деласкара в Вальпараисо.

– Тебя, кажется, зовут Альгамаром? – спросил он ласково. – Ты из слуг Иесида?

Мавр вздрогнул.

– Не бойся, брат, – прибавил аббат, положив руку на его плечо, и шепнул ему: – Положись на меня.

При слове «брат» мавр посмотрел на аббата с удивлением, которое еще более увеличилось, когда альгвазилы, по приказанию Пикильо, развязали руки несчастного.

Аллиага подошел к другим. Мавры сидели и лежали в тени дерев.

– Вы шли издалека… устали! – сказал он.

– Мы сделали привал здесь, – отвечал сержант. – Надо одного молодца повесить.

– Это за что? – вскричал Пикильо.

– У него в поясе было зашито около сорока червонцев.

– И за это повесить?

– Да. Мы уж не с одним это сделали.

Аллиага вскрикнул от негодования, быстро подошел к приговоренному, взглянул на него и затрепетал от изумления.

– Гонгарельо, это вы? – вскричал он.

И Пикильо приказал развязать несчастного.

– Но по закону, ваше преподобие… кто утаит деньги или ценную вещь, тому определяется смертная казнь…

– Возвратите ему его сорок червонцев, – перебил аббат. – Дополнительное повеление дозволяет этим беднякам брать с собой необходимое для дороги.

– Но мне дано приказание его светлости, герцога-кардинала и Великого инквизитора.

– А у меня повеление от самого короля, – возразил Аллиага и показал сержанту дополнение, писанное собственной рукой Филиппа Третьего и с королевской печатью. – Этим повелением аббату, Луи Аллиаге, предоставлялась полная власть и распоряжение, в случае необходимости, во всех городах и местах, где он будет проезжать.

– А! Это другое дело! – сказал сержант, почтительно кланяясь. – Что прикажете, ваше преподобие?

– Развязать всех несчастных и пусть они идут свободно.

Потом, вынув из кареты мешок с золотом, он начал раздавать его маврам. Альгамару дал двойную долю.

– Но, ваше преподобие! – вскричал сержант. – По закону маврам запрещено уносить золото!

– Свое, – возразил аббат, – а это королевское. Принужденный для пользы церкви подписать повеление об изгнании, король желает по крайней мере смягчить зло, а потому и посылает меня. Как ваше имя, сержант?

– Карденио де ла Тромба.

– Духовник Его Величества короля Испанского поручает сеньору Карденио де ла Тромба этих несчастных. Ведите их небольшими переходами и без всяких притеснений. Я прежде вас приеду в Валенсию и увижу ваш отряд. Если кто лишится своего добра или потерпит притеснение, я взыщу с вас.

Сержант почтительно поклонился. Освобожденные от цепей мавры простирали к Аллиаге руки с благодарностью и благословляли его. Один Гонгарельо оставался еще в изумлении. Услышав голос Пикильо, он подумал, что старинный его знакомец пришел разделить с ними изгнание, но когда молодой монах заговорил тоном начальника и повелевал именем короля, то он заключил, что это его ангел-хранитель, и упал в ноги.

– Встань и садись в карету, – сказал Пикильо. – Я беру тебя к себе цирюльником. Сержант, я его доставлю в Валенсию.

– Но, ваше преподобие…

– Повинуйтесь доверенному короля! – с важностью возразил Аллиага.

Сержант низко поклонился и замолчал.

Цирюльник сел в карету с аббатом, который приветливо кивнул головой маврам в знак прощания и поезд двинулся. Гонгарельо насилу пришел в себя от всего виденного и слышанного.

– Где я? – спросил он наконец.

– Подле друга.

– Да, вы мой спаситель. Какой богатый экипаж!.. Неужели все это ваше?

– Нет, королевское.

Это слово еще более удивило бедного цирюльника.

В тот же день вечером они остановились в большой гостинице, где при одном имени аббата Луи Аллиаги, духовника короля, хозяин и все слуги засуетились с раболепием. Гонгарельо начинал также выказывать почтительность к такому важному лицу.

Когда пришло время садиться за стол, цирюльник едва осмелился присесть на кончике стула и боялся развернуть салфетку.

– Не церемонься, – сказал с улыбкой Пикильо, – я не хочу, чтобы мое могущество отнимало у тебя аппетит; ешь и пей, Гонгарельо.

– За ваше здоровье, сеньор.

И Гонгарельо храбро принялся за ужин.

В тот же вечер аббат написал королю обо всем случившемся в дороге и просил позволить оставить цирюльника Гонгарельо при себе в услужении. Между прочим, просил короля для пользы государства дозволить несчастным изгнанникам брать с собой свое имущество, из которого часть, какую определит, отдавать в казну. Письмо свое Пикильо заключил следующими словами:

«Через это дозволение, которое я осмеливаюсь предложить Вашему Величеству, огромные суммы приобретет казна. Мавры избавятся от нищеты, а король заслужит всеобщее благословение. Кроме этого, необходимо поспешить с приисканием средств для восстановления земледелия, без этого лучшие поля в королевстве будут бесплодны. Одни только мавры знали это дело. Нужно облагородить в глазах испанцев ремесло пахаря, которое они почти презирают, и для этого я предложил бы Вашему Величеству назначить пожалование дворянских грамот тем из испанцев, которые займутся сельским хозяйством и будут в нем показывать свою деятельность».

Через несколько дней явились два королевских повеления, которые Филипп издал, не спросясь своего министра.

Первым повелением дозволялось маврам брать с собой половину своего имущества, а другую половину отдавать в казну. Последним определялись дворянские грамоты всем испанцам, которые отличатся в земледелии.

Прочитав эти повеления, Лерма оторопел, тем более что они заслужили всеобщее одобрение. Все так и думали, что министр сам предложил королю эти меры, и все его благодарили и превозносили.

А главный виновник этого дела продолжал путешествовать, покровительствуя и утешая бедных изгнанников, которые попадались ему на пути.

О всякой несправедливости, о всяком злоупотреблении он немедленно доносил королю, и жалобы эти дошли до того, что Филипп часто не имел средств к отвращению и пособию. Король понял теперь свое положение, и все мужество его в эту минуту состояло в том, чтобы остановиться и не идти далее. Для принятия же положительных мер он стал дожидаться возвращения Пикильо.

Королевский духовник между тем прибыл в Карраскосу, к пределам Альбарасинских гор, которые хотел переехать, чтобы отправиться в Куэнсу, а оттуда в Валенсию.

Пикильо остановился в одной деревне, через которую накануне прошли войска и истребили всю провизию, так что хозяин трактира лишь кое-что мог собрать у всех своих соседей, чтобы накормить королевского духовника.

Пикильо послал куда-то Гонгарельо с поручением, а сам сел за стол. В это время в соседней комнате послышался шум.

– Что там такое? – спросил аббат.

Трактирщик почтительно просил его преподобие не беспокоиться. Какой-то усталый монах требовал обеда, а трактирщик не мог удовлетворить его за неимением средств.

– Так пусть он войдет сюда! – сказал Аллиага. – Пригласи его. Авось достанет моего обеда для двоих!

Трактирщик исполнил приказание, и монах не заставил долго ждать себя.

Войдя в комнату, он низко поклонился и, откинув капюшон, вскрикнул:

– Аллиага!

– Эскобар!

Это был он.

Аллиага встал и сказал:

– Может быть, приглашение, предложенное незнакомому путешественнику, не совсем приятно будет отцу Эскобару. Я прикажу отправить половину обеда в особую комнату.

– Для чего же? – возразил иезуит, подходя. – Я буду в отчаяньи, если обеспокою ваше преподобие. – Потом прибавил шепотом: – Можно ненавидеть друг друга, а быть вместе.

– Я никого не ненавижу, – холодно произнес Аллиага. – Прибор отцу Эскобару!

Прибор подали, и два врага принялись вместе обедать молча. При последнем кушанье Эскобар начал:

– Ну что, почтеннейший брат мой, не предсказывал ли я вам, что в наше время монашеская ряса – есть единственное средство достигнуть знатности, богатства и могущества? Как вы возвысились в короткое время!.. А еще не хотели слушать меня, не хотели верить мне… Мало этого, вы оскорбили меня и возненавидели за первую причину вашего неслыханного счастья…

– Да! – вскричал молодой аббат. – Вам! Вам одним я обязан всеми моими несчастиями!.. Не поминайте мне о них… Будем говорить о другом. Вы из Мадрида?

– Да. Я отправился путешествовать с намерением, которое, признаться, немного изменилось, когда я встретил вас. Мне нужно было видеть Великого инквизитора, который так же, как и вы, путешествует по Андалузии. Я хотел оказать ему значительную услугу, но теперь думаю за лучшее оказать ее вам и найти в этом больше пользы.

– Что такое? Говорите. Я вас слушаю.

– Герцог-кардинал определил вас на место, и может вывести еще далее. Ваше счастье зависит от него.

Пикильо молчал.

– Пока он поднимается, и вы поднимаетесь. Если он упадет, и вы упадете. Поэтому вы должны быть совершенно ему преданы. Так?

Молчание.

– А я для его пользы, то есть для вашей, могу доставить вам превосходный случай уничтожить его врагов и навсегда укрепить его могущество. За эту услугу он рад будет заплатить всеми своими сокровищами, а я могу оказать ее одним словом.

– Вы? Но это, конечно, не из одного усердия к министру? Вы, вероятно, видите тут и для себя пользу?

– Я полагаю, что этот вопрос совершенно лишний между нами, а потому начну прямо. Герцог-кардинал, как вам может быть известно, имеет намерение изгнать иезуитов, подобно маврам.

– Неужели!

– Да, и эта вторая его ошибка…

– Или лучше сказать, искупление первой.

– Нет. Если министр согласится отказаться от этого намерения, я сообщу ему тайну, которая упрочит его власть. Что вы на это скажете?

– Если вы думаете обратиться с этим предложением, – отвечал Пикильо, – то я замечу вам, что тут будет затруднение.

– Какое?

– Я вовсе не хлопочу о поддержании власти Лермы, а напротив, желаю свергнуть его.

Эскобар изумился; Аллиага продолжал:

– Я сказал это ему самому в глаза. Это моя единственная цель… и я свергну его непременно! – прибавил он с силой.

– И это хорошо, – сказал Эскобар. – Если я могу помочь вам…

– Вы хотите помочь? – вскричал Пикильо с удивлением.

– Почему же нет? Я хотел спасти его, но могу и погубить. Последнее даже лучше. Итак, – прибавил он с улыбкой, – условимся.

– Это невозможно! – отвечал Аллиага.

– Что же мешает?

– Прошедшее.

– Помилуйте! Для рассудительного человека достаточно одного настоящего. Прошедшее и будущее ничтожно.

– Но между нами была и будет постоянная вражда!

– Да что до этого за надобность! Я вам говорю не о дружбе, а о действии. Дело идет о низвержении Лермы.

– А если я могу это сделать один?

– В самом деле?

– Да. Я клялся и исполню. Я один низвергну Лерму. Мне не нужно союзников, и поэтому я предоставляю вам погубить или спасти министра. Как вам угодно.

– Это последнее слово, аббат Аллиага?

– Последнее. Делайте что хотите, только бы мы не встречались.

Он холодно поклонился и ушел в свою комнату. Эскобар посмотрел ему вслед с каким-то недоумением.

– Проклятый человек! – сказал он. – С ним ничего не сделаешь! Нельзя ни понять, ни обмануть его.

Глава III. Планы Эскобара

В досаде, что напрасно потерял целый вечер с непобедимым неприятелем, Эскобар рано утром ушел из трактира и не простился с королевским духовником.

Он поспешно продолжал свой путь с намерением выполнить первый свой план и надеялся лучше сладить с Сандовалем, учеником Доминика, а не Лойолы.

Эскобар поехал в Куэнсу, где надеялся застать Великого инквизитора, но на половине дороги у Альбарасинских гор иезуита остановила цепь испанских часовых. Офицеры полков передового отряда генерала дона Августина де Мехии не советовали ему продолжать опасный путь через горы.

В это время привели одного схваченного мавра, которого капитан дон Диего Фахардо вздумал употребить как проводника к предводителю мятежников Иесиду д’Альберику, чтобы получить за его голову двадцать тысяч червонцев.

Пленному мавру грозили смертью на медленном огне. Он долго не решался на выбор, и наконец за жизнь и свободу согласился вести испанцев в такое место, где они могли захватить и истребить все главные силы инсургентов вместе с их предводителем.

Эскобар воспользовался советом не ехать через горы и отправился в Куэнсу по другой дороге.

Он нашел Сандоваля в Вальпараисо.

Предложения, которые Деласкар д’Альберик сделал министру, чтобы заставить отменить повеление об изгнании, доказывали, что мавры очень богаты. Выпустить из рук такие богатства была бы величайшая глупость.

Носились слухи, что будто бы Деласкар увез свои сокровища. Но судно, на котором отправлялось семейство д’Альберика, было тщательно обыскано и ничего не найдено.

Следовательно, все имущество скрывалось в каком-нибудь из домов богатого мавра. Подозрение пало на великолепную дачу в Вальпараисо, где было любимое жилище Деласкара.

Поэтому Великий инквизитор Сандоваль и отправился туда. Но все его поиски были тщетны. Он увидал жилище мавра, устроенное великолепно и убранное с царской роскошью, нашел множество великолепных и дорогих картин, статуй, мраморных и бронзовых ваз, много дорогой утвари, но золота не нашел. Чеканной монеты – ни одной.

О существовании подземелья мавританских царей знали только Деласкар и Иесид. Королева Маргарита, верная своему слову, унесла эту тайну с собой в могилу. Все сокровища мавров погибли для испанской казны.

Все решительно мавры перед изгнанием похоронили свои сокровища в недрах земли, предпочитая лучше никогда не найти их, чем оставить в руках гонителей.

Поэтому Лерма и Сандоваль вместо желаемых результатов получили за свой подвиг только всеобщую ненависть и негодование Европы.

Кроме этого молва об отравлении королевы росла все более и более. Инквизитору уже писали об этом из Рима, и министр беспрерывно получал письменные увещевания.

– Оправдайтесь и докажите вашу невинность! – кричали ему со всех сторон.

Но как оправдаться? Какие представить убедительные доказательства? Где их найти? Этого не могли придумать ни Сандоваль, ни Лерма. Они видели явную свою погибель.

Великий инквизитор был жертвой всей этой тревоги, когда в Вальпараисо явился к нему Эскобар.

– Я знаю, зачем вы пришли, – сказал Сандоваль, – но уже поздно!

И он взял со стола одну бумагу и с улыбкой продолжал:

– Вы видите, почтеннейший брат, что я занимался вами. Доклад составлен очень хорошо, ясно, точно. Он клонится к немедленному изгнанию вашего ордена из всех испанских владений с предоставлением права их лишиться где угодно. Доклад этот министр прислал мне для подписания, а я отправлю его королю. Через минуту депеша будет послана, – прибавил инквизитор, взяв сургуч и печать и подвигая ближе зажженную свечу.

– Нет, ваше высокопреосвященство, – холодно сказал Эскобар, – депеша не будет послана.

Сандоваль посмотрел на иезуита с удивлением и потом сурово спросил:

– Это что значит?

– Это значит, что вы слишком рассудительны и не захотите выслать из государства людей, которые в эту минуту одни только могут спасти честь вашу и министра.

– Что это значит, брат Эскобар? – вскричал инквизитор с возрастающим изумлением, но уже не так строго. – Объяснитесь.

– Не могу, пока вижу это! – отвечал иезуит, указывая на доклад. – Он перепутывает мои мысли.

– А, понимаю, – сказал Сандоваль, – но мне нужны доказательства.

– Я могу доказать одним словом.

– Каким?

– Указать на истинных виновников.

– Говорите, брат Эскобар. Я вас слушаю.

– Я уже докладывал, что меня смущают и помрачают мои мысли…

Инквизитор взял доклад и сжег на свечке.

– Теперь извольте. Я предвидел это и желал избавить от нового труда.

– Что это значит?

– То, что я уже составил новый доклад. Вот он.

И иезуит подал инквизитору бумагу, которую тот с нетерпением прочел.

Это действительно был доклад. Но не такой, как первый. Здесь таланты, благочестие и добродетели ордена иезуитов превозносились до небес, много говорилось о чрезвычайных заслугах. Польза и необходимость присутствия иезуитов доказывались самым осязательным образом, и все доказательства вели к тому, чтобы утвердить их пребывание в Испании навеки.

– Да, да, понимаю, – сказал с досадой Сандоваль, но потом прибавил с любезностью: – Может быть, я и не откажусь… даже одобрю и подпишу этот доклад, но не теперь; я еще не имею причины верить…

– Положим так. Но позвольте и мне подражать вам. Я открою покуда половину тайны.

– Отчего же не всю?

– Это от вас будет зависеть.

Инквизитор, трепеща от нетерпения и любопытства, сделал Эскобару знак, чтобы он сел и приготовился слушать.

– По смерти духовника королевы… – начал Эскобар, – это было именно в воскресенье… королева была у обедни, в капелле короля… В этот самый день совершилось преступление вот каким образом. Возвращаясь из капеллы в свои покои, королева изволила проходить по залам нижнего этажа. За ней шла большая свита, герцог Лерма шел с ней рядом. Было очень жарко. Королева жаловалась на жажду, и министр сам побежал в другие комнаты, чтобы приказать подать пить, а королева села на диван. Герцог вбежал в комнату, в которой дремала, сидя на диване, одна придворная молодая дама и перед ней на столе стоял серебряный поднос со стаканом лимонада… Это обстоятельство, по-видимому, пустое, но требует важных объяснений. Молодая дама, я имя ее не скажу, вы сами догадаетесь, не нравилась многим знатным особам при дворе потому собственно, что произвела впечатление на одного из знатнейших. За несколько минут до прихода герцога одна рука, тоже никому кроме меня не известная, опустила несколько капель яда в этот лимонад. Убийцы думали, что она выпьет его, как проснется, но вышло иначе. Когда министр вошел, она в испуге вскочила и, узнав, чего он желает, сама предложила этот стакан. Министр схватил и подал его Ее Величеству. Он не знал, что там был медленный, но убийственный яд, от которого через два месяца королева умерла. Вот от этого и происходят все слухи, отсюда и страшное обвинение, которое тяготеет над вами.

– А, понимаю! – сказал Сандоваль, побледнев от этого рассказа.

– Теперь вы все знаете, – прибавил иезуит.

– Напротив. Я не знаю имен…

– И вы не угадали?

– Нет.

– Ну, так вашему высокопреосвященству стоит сделать только один знак… – И ловкий иезуит глазами указал на доклад, который нужно было подписать.

Инквизитор понял и взял перо. Пока он выводил первые буквы своей подписи, Эскобар вполголоса, с расстановкой, говорил:

– Особа… бросившая яд в стакан герцогини Сантарем, была графиня д’Альтамира. А тот, кто управлял этим заговором, племянник ваш… герцог Уседа…

Инквизитор вскрикнул и уронил перо, не кончив подписи.

«Ах, рано сказал!» – подумал иезуит.

– Мой племянник! – вскричал Сандоваль. – Сын министра? Но почему вы знаете?

– Я знаю от них самих, – отвечал Эскобар, взяв печать и сургуч и подкладывая их под руку инквизитора. – Я духовник герцога Уседы, а Жером – духовник графини. Он вам это докажет. У меня с собой бумага, на которой он написал все дело собственноручно и которую я тоже готов подписать.

– В самом деле! – вскричал с радостью инквизитор.

– И сейчас же здесь подпишу… однако извините, я мешаю вам приложить печать к докладу.

И он с почтительным поклоном отступил.

Инквизитор отдал иезуиту подписанный доклад королю, а Эскобар подписал и отдал свой страшный донос.

– Никому это не известно, кроме вас и меня? – спросил инквизитор.

– Никому. Я просил свидания у герцога-кардинала, но не получил, а потом хотел сообщить вам эту тайну через кого-нибудь из ваших.

– Через кого же?

– Через Луи Аллиагу.

– Несчастный! Что ты хотел сделать?..

– Но я не сделал, потому что он сказал мне, что ненавидит вас и министра и намерен обоих свергнуть.

– Он вам сказал это?

– Да, но я, разумеется, не поверил.

– Да, да! Он человек опасный!

– И очень хитрый, это видно. Его трудно понять.

– И он, неблагодарный, замышляет нашу погибель?

– И нашу тоже! – со смиренным негодованием прибавил иезуит.

– Он общий враг наш, и опасный враг, тем более что мы сами определили его королевским духовником.

– Но разве нельзя свергнуть?

– Испытаем по крайней мере, может быть, и удастся.

– А мы готовы помочь вам, ваше высокопреосвященство…

– Благодарю. Воспользуемся вашей услужливостью.

Иезуит почтительно поклонился и поцеловал руку Великого инквизитора. Этим он запечатлел союз Лойолы и Доминика на погибель аббата Луи Аллиаги.

Глава IV. Мавры и испанцы

Хитрый приор братства иезуитов своим умом достиг всего, чего желал: покровительства герцога Лермы, сохранения своего ордена в Испании, союза с инквизицией, даже верной погибели своих друзей-изменников. Он поехал в Хенарес, объяснил все подробности дела отцу Жерому и стал ждать, что будет.

Инквизитор, совершенно уверенный, что можно оправдать себя и брата перед лицом Испании и Римского двора, поспешил окончить свои дела, которые его задерживали в Валенсии, и поехал в Мадрид.

Несколько раз он перечитывал донос, подписанный отцом Жеромом и Эскобаром, и придумывал, как бы, оправдав себя, сохранить честь своего семейства, предать суду графиню д’Альбамиру и спасти Уседу.

Пикильо хотел в день отъезда Эскобара тоже пуститься в дорогу; он получил от короля депешу, на которую следовало отвечать. Пикильо принялся писать; в это время вошел Гонгарельо, встревоженный вестями, которые разнеслись повсюду: Борредо был взят и разграблен; около последнего убежища мавров, Альбарасина, собрались войска. Дон Августин де Мехия действовал очень решительно и, казалось, хотел сдержать слово, данное герцогу Лерме – кончить в несколько дней войну совершенным истреблением мавров.

Пикильо трепетал при мысли об Иесиде; он с своим неопытным и слабым войском должен был отбиваться от старых испанских полков, которые воевали уже двадцать лет в Италии, Франции и Нидерландах. Бедный монах, не видя никакой надежды на победу мавров, старался уже выпросить им или прощение, или выгодные условия.

Вот об этом-то и писал он королю. Вдруг ему помешал страшный шум за воротами гостиницы.

Это вели остаток жителей Борредо, человек шестьдесят пленных, которых зрители Караскоса преследовали криками, бранью и каменьями. Несчастные были в самом жалком положении: покрытые грязью и кровью, изнуренные усталостью, они едва держались на ногах. Пикильо спросил, куда ведут их, и сержант отвечал ему: в Оканью.

Пикильо уговорил сержанта остановиться на некоторое время в сарае и дать им отдохнуть. Пленных отвели в сарай к совершенному неудовольствию жителей Караскоса, которые лишились таким образом наслаждения потешиться над еретиками.

По распоряжению Пикильо пленных накормили и напоили. Через некоторое время вдруг послышался конский топот, и сержант Молино тотчас догадался, что это едет дон Августин со своей свитой, следивший за всеми действиями своих отрядов.

Сержант Молино очень испугался и объяснил трактирщику, что считает себя погибшим, а тот передал это сейчас аббату Луи Аллиаге, который велел пригласить генерала к себе. Трактирщик с радостью исполнил это поручение.

Дело шло к вечеру. Дон Августин, отдав свои последние приказания офицерам, отправился в комнату аббата Аллиаги.

Пикильо принял его очень ласково и завел разговор с ним о военных действиях. Время шло незаметно, вскоре обед был готов. Пикильо пригласил генерала разделить его с ним. Дон Августин спокойно принялся кушать; ему и в голову не приходило, что он сидит близко от нарушителя дисциплины, а сержант Молино о том только и молился, чтобы Бог пронес тучу. К несчастью, окна столовой выходили на улицу, а там бушевала чернь, у которой отняли потеху.

– Что это значит? – спросил генерал, прислушиваясь.

– Вероятно, какая-нибудь ссора, – хладнокровно отвечал Пикильо.

Но скоро шум на улице увеличился, нашлись буяны, которые не ограничились одними криками, дело дошло до каменьев. Несколько оконниц в столовой разбились вдребезги, и один камень даже упал на стол. Генерал велел позвать альгвазила, и сеньор Москвито, трактирщик, не посмел ему возражать.

Генерал налил себе вина и продолжал беседовать. Через минуту альгвазилы вошли. В одном из них Аллиага узнал сеньора Корденио де ла Тромбу – того самого, который несколько дней назад собирался повесить цирюльника Гонгарельо.

– Сеньор Корденио, вас ли я вижу! Вы уже возвратились из Валенсии…

– Нет, ваше преподобие. Мои арестанты избавили меня от этого труда.

– Каким же это образом?

– Вы приказали им развязать руки, а дорогой мы только и слышали о бунтовщиках, которые собрались в город под предводительством Иесида д’Альберика.

– В самом деле? – спросил генерал.

– Точно так, ваше превосходительство. И когда мы подошли к горам, все мои арестанты вздумали бежать. Нас было всего двенадцать человек…

– И вы не сладили с ними? – вскричал генерал.

– Как же было сладить!.. двенадцать человек мы убили… а остальные все ушли к Иесиду.

– Ну, это еще не беда! Мы найдем их и с Иесидом, и на этот раз ни один не уйдет. За это я вам ручаюсь. А между тем прогоните эту глупую толпу от дома.

– Мы уже пытались, ваше превосходительство, но не можем одолеть. Они непременно хотят…

– Чего?

– Хотят, чтобы выдали им пленников…

– Каких пленников?

– Да тех, которых ведет сержант Молино.

Дон Августин пожал плечами и отвечал:

– Этот отряд теперь уже должен быть в Оканье. Пусть желающие отправятся туда искать их, но вряд ли застанут.

Пикильо совершенно разделял мнение генерала, однако же ничего не сказал.

– Министр приказал расстрелять всех до одного, – прибавил дон Августин.

Пикильо вскрикнул от ужаса, и второй его мыслью была благодарственная молитва к Богу, который внушил ему остановить пленных.

– Расстрелять! – повторил он.

– Да, так угодно министру и Его Величеству, – спокойно отвечал дон Августин. – Объявить это крикунам, и они, я думаю, успокоятся.

– Нет, ваше превосходительство, они не поверят.

– Как не поверят! Отчего же?

– Оттого, что пленные еще здесь, в этой гостинице, в сарае, что на заднем дворе.

– Как, разве сержант Молино убит? – спокойно спросил генерал.

– Нет, ваше превосходительство, – смиренно отвечал трактирщик. – Он сейчас обедал со мной.

– Позвать сержанта!

– Позвольте, генерал, это совершенно бесполезно, – возразил Пикильо, – я один виноват. Я убедил сержанта дать небольшой отдых пленным, потому что они едва тащились.

– Вы, аббат, исполняли свой долг как служитель церкви, но сержант Молино не исполнил своего как солдат. Он завтра отправится на две недели под арест. А теперь, покуда, сеньор альгвазил, прикажите ему от моего имени идти с пленными, куда приказано.

– Но чернь растерзает несчастных! – вскричал Аллиага.

– Это дело сержанта, – хладнокровно отвечал дон Августин. – Ему приказано сегодня доставить их в Оканью, и он доставит.

– И доставит затем, чтобы расстрелять? – вскричал Аллиага.

– Мы, люди военные, исполняем только приказания и не рассуждаем.

– Избить беззащитных пленников?.. такое приказание…

– Жестоко, правда, однако не безрассудно! По крайней мере они не пойдут помогать Иесиду и его ничтожной шайке, как те, которых вы освободили.

Тут шум под окнами усилился. На улице и на дворе показались огни. Чернь, очевидно, хотела поджечь сарай, где находились мавры.

При первой мысли о пожаре трактирщик выбежал и, трепеща не за пленных, а за свой запас хлеба и за дом, красноречиво пустился убеждать толпу, которая состояла большей частью из его же соседей и знакомцев. Дон Августин де Мехия между тем открыл окно на двор и увидел несчастного сержанта, который с восемью солдатами стоял перед сараем в боевом порядке.

– Сержант! – вскричал генерал. – Отведи пленных, куда приказано, и если не доставишь хоть одного, то ответишь головой. Марш!

Отдав это приказание, дон Августин по-прежнему спокойно сел за стол; в эту минуту вбежал трактирщик, которому в тот день суждено было беспрестанно являться с выражением страха и смятения. Он был бледен как мертвец и едва дышал.

– Ваше превосходительство!.. Мавры спускаются с гор и вступают в город… Грабят и режут всех, кто под руки попадает.

– Мавры! – повторил генерал, пожав плечами. – Какой вздор! – И он спокойно налил две рюмки: сперва аббату, потом себе.

– Уверяю вас, ваше превосходительство! Они спустились в долину.

– Но с которой же стороны? – спросил дон Августин с нетерпением.

– Со стороны Оканьи.

– Не может быть!.. Туда именно я сегодня утром отправил колонну дона Диего Фахардо. У него тысяча двести лучших наших солдат и шесть орудий. Этого достаточно, чтоб остановить всю армию мятежников.

– Однако ж, кажется, он не остановил, потому что мавры уже здесь, в городе, и все жители спасаются бегством… слышите, слышите?..

В отдаленных улицах раздалось несколько ружейных выстрелов.

– Странно! – сказал генерал. – Однако ж надобно посмотреть, что там такое.

Зловещий гул и крики усилились, и по временам довольно хорошо можно было различать вопли мавров:

– Аллах! Аллах! Смерть христианам, смерть испанцам!

Генерал поспешно, но спокойно встал, взял свою шпагу и приготовился выйти.

Тут вбежал какой-то офицер, одежда его была в беспорядке, кровь текла из нескольких ран.

– Останьтесь, останьтесь, генерал! – кричал он.

– Это вы, дон Диего! Что это значит? – спросил Мехия.

– Останьтесь! Не выходите! – продолжал дон Диего Фахардо. – На крыльце несколько наших офицеров и восемь солдат сержанта Молино. Они выдержат первый напор, пока вы успеете скрыться.

– Мне скрываться? – возразил Мехия с надменной улыбкой. – Вы с ума сошли, дон Диего, опомнитесь. Что случилось? Почему вы оставили ваш пост, ваших солдат?

– Моих солдат! – вскричал Диего с бешенством и отчаянием. – Мои солдаты все убиты, уничтожены!

– А ваша артиллерия, ваши снаряды?

– Все в руках мятежников!

– Не может быть!

– Я сам говорил себе: этого не может быть! – вскричал Диего, обтирая рукою кровь со лба. – А между тем эта кровь – моя… О! предатели! проклятые предатели! Не будь этого, всем бы им вместе не победить капитана Фахардо.

– Кто же вам изменил?

– Проводник! Наши солдаты схватили одного мавра, а я вздумал употребить его как вожатого и за это обещал ему даровать жизнь. Часа два мошенник водил нас по узким ущельям и крутым острым утесам, потом вдруг остановился и закричал: «Сюда, братья, сюда! За жизнь мою я предаю вам врагов! Берите, бейте их!» Я тут же застрелил его. Но в то же время узкое ущелье, в которое мы зашли, было завалено огромными глыбами камней, сброшенных сверху. Что против этого было делать храбрости и дисциплине? Сражаться не было средств, вперед идти невозможно и назад также. Мавры осыпали нас каменьями с высоты оврага, а мы стреляли на воздухе и то недолго. Вся моя колонна раздавлена, размозжена самым ужасным образом!.. Нас, человек двадцать не больше, ушло кое-как с неимоверными усилиями, но мавры преследовали нас до сих пор… Бежать! Бежать от мятежников! Такого позора я никогда вообразить не мог… И это, может быть, еще не все, они уже овладели городом…

– А вот увидим, – отвечал дон Августин, который выслушал рассказ так же спокойно, как некогда Филипп Второй выслушал весть об уничтожении Великой Армады. – Вы, может быть, еще ошибаетесь, дон Диего?

На улице раздались крики радости и победы, которые доказывали, что Диего не ошибся.

– Аллах! Аллах! Смерть христианам! – Этот вопль покрывал все прочие.

Через несколько минут ворота и двери гостиницы были выломаны. Мавры осадили крыльцо, защищаемое сержантом Молино и остатками колонны дона Диего.

Испанцы обнажили шпаги, но Аллиага вперед их бросился к двери в ту самую минуту, когда мавры, как прорвавший плотину поток, хлынули в комнату.

– Стреляй в монаха! – кричали они, увидав Пикильо, стоявшего с поднятыми руками-щитом перед испанцами.

Один мавр уже прицелился было в него, как вдруг какой-то молодой человек высокого роста и, по-видимому, из начальников, поспешно ударил по поднятому ружью. Выстрел раздался, и пуля прошибла оконницу.

– Стой! – вскричал мавр громовым голосом. – Уважайте его как самого Иесида.

– Да, да! – вскричали многие голоса в толпе. – Это он! Это наш избавитель! Это аббат Луи Аллиага!

И Пикильо узнал того верного слугу Иесида, которого встретил под конвоем альгвазилов вместе с Гонгарельо.

Альгамар махнул рукой. Все товарищи его вышли. Дон Диего Фохардо от ран и изнеможения упал на стул. Дон Августин старался оказать ему помощь. Между тем Аллиага в другом конце комнаты вполголоса разговаривал с мавром.

– В последний раз, когда я видел тебя, – говорил Альгамар, – ты называл нас братьями, и мы брату не изменим. Приказывай, что мы должны сделать для тебя?

– Пощади этих двух испанцев, которые хотели защищать меня.

– Хорошо. Кто бы они ни были, они будут свободны и невредимы.

– Благодарю. Теперь поспешите освободить наших братьев от жителей Борредо, они заперты в сарае.

– Они уже свободны.

– Еще одно слово. Хотя вы и победили, однако ж послушайтесь меня, не оставайтесь долго в Караскосе – в окрестностях стоят многочисленные отряды. По первому известию они могут окружить вас.

– Не беспокойся. Мы спустились в долину только затем, чтоб запастись провизией. Мы успели захватить несколько стад, и по приказанию Иесида нынче же воротимся в горы.

– Тем лучше, а мне непременно нужно повидаться с Иесидом. Как бы это сделать?

– Иесиду нельзя покинуть нас и прийти к тебе.

– Я приду к нему в горы, но только не сегодня и не с вами. Завтра я приду один.

– Хорошо. Я буду ждать тебя у трех белых утесов. Но кто проводит тебя туда?

– Гонгарельо. Он хорошо знает эти горы.

– Так до завтра, брат!

– До завтра.

Весь этот разговор происходил скороговоркой и вполголоса, в десяти шагах от генерала. Потом Альгамар поспешно вышел к своим, которые уже начинали кликать его. Аллиага подошел к генералу и стал помогать ему привести в чувство Диего.

Наконец капитан пришел в себя и, вспомнив опять про утреннюю свою прогулку, со стыдом и отчаянием закрыл лицо руками и заплакал.

– Ну, полно, полно! – сказал с важностью генерал. – Мужайся. Мы еще исправимся. Никто не помешает вам драться насмерть при первом случае, который не замедлит представиться.

Говоря это, дон Августин де Мехия прохаживался взад и вперед по комнате, что-то рассчитывая и время от времени посматривая на часы.

– О чем вы думаете, генерал? – спросил Аллиага.

– Я думаю, что если мои приказания будут с точностью исполнены, то шестьсот человек кавалерии под начальством Гомеса де Сильвы сегодня вечером должны пройти через Караскосу на Оканью. Бог даст, они не опоздают, и мы поспеем захватить всю эту сволочь. Ни один не уйдет!

На дворе гостиницы затрубили в рог, и в ту же минуту этот сигнал повторился во всех концах города. Это Альгамар собирал своих людей, брал с собой добычу и освобождал из плена братьев. Некоторое время еще слышались отдаленные звуки рогов, повторяемые эхом соседних гор. Потом глубокая тишина сменила военный шум и сцены грабежа и истребления.

Давно уже все стихло. Дон Августин отворил окно на двор и кого-то кликнул; слабый голос отвечал ему – это был сержант Молино.

– Что прикажете, генерал?

– Где хозяин трактира?

– Убежал или спрятался, я думаю, он в сарае, забрался под солому.

– Так позови альгвазила де ла Тромбу.

– Он убит, ваше превосходительство, и товарищи его тоже.

– А твои солдаты?

– Все до одного убиты.

– А ты?

– Ранен, ваше превосходительство…

– Опасно?

– Надеюсь, что нет.

– Ну, так поспеши вылечиться.

– Постараюсь, ваше превосходительство.

– Потом отправься на неделю под арест.

– Слушаю, ваше превосходительство.

В отдалении послышался конский топот.

– Это они! – сказал дон Августин. – Это дон Гомес. Жаль, что поздно!

– Отчего же? – с живостью вскричал Диего. – Еще можно пуститься в погоню.

– Нет, я не намерен пускаться ночью в горы, знакомые неприятелю и незнакомые нам. Довольно и того, что он пошутил с нами сегодня, – прибавил он, бросив строгий взгляд на капитана. – Подождем лучше до завтра и теперь дойдем только до Оканьи.

Через четверть часа Гомес де Сильва с своим отрядом переходил через Караскосу. Дон Августин присоединился к нему с капитаном Диего, который с трудом держался на лошади. Во всю дорогу генерал слова не проронил о том, что случилось. Прибыв в Оканью, он сказал только окружающим офицерам:

– Завтра сражение, господа! – и, обращаясь к Диего, прибавил: – Утешьтесь, завтра наверстаете, капитан.

Глава V. Лагерь Иесида

На другой день, вечером, Аллиага, оставив свою свиту в гостинице, отправился в горы с Гонгарельо, который невольно все как-то держался позади своего господина и покровителя.

Гонгарельо был человек преданный, но трусливый. Впрочем, и другой, похрабрее его, мог бы без зазрения совести струсить ночью, посреди диких гор, на крутых извилистых тропинках, которые были опасны даже днем. Наши спутники с трудом пробирались по одному боку горы и по краю пропасти, которая становилась чем далее, тем страшнее.

Чем выше они поднимались к хребту Альбарасина, тем воздух становился холоднее и ветер порывистее. Он резко свистел и гудел в щелях утесов и крутился вихрем в узких ущельях. По временам, чтобы не упасть, путники принуждены были цепляться за края утесов и за вересковые поросты или корни дерев, между тем как над головами у них испуганные хищные птицы зловещими дикими криками еще увеличивали ужас страшного места.

Наконец они прибыли на небольшую платформу, увенчанную тремя остроконечными белыми утесами, которые, как серебряные шпили, светились посреди звездной ночи. Гонгарельо задрожал, когда услышал бряцанье оружия и когда несколько человек, лежавших у подножия трех утесов, вдруг вскочили.

То были Альгамар и его товарищи.

– Добро пожаловать, брат, – сказал он. – Наш начальник ждет тебя.

И они стали спускаться на другую сторону горы, по менее крутой тропинке, до пещеры, загороженной утесами. Так как идти было легко, то Аллиага дорогой расспрашивал Альгамара о событиях того дня.

– Сегодня, – отвечал Альгамар, – утром, на рассвете Иесид выступил с большим отрядом. Мы думали, что он отправляется на Куллед Беназаль, чтобы атаковать корпус Фернандо д’Альбайды, который мы видели в долине.

– И что же, – спросил Аллиага с беспокойством, – они сражались?

– Нет. Иесид остановился на горе в долине при восходе солнца, где стоял лагерь Фернандо. Я, как и всегда, был подле Иесида и видел, как по щеке его прокатилась слеза. И мы все тоже были тронуты, потому что с платформы, где стояли, перед нами простирались долины Валенсии. Поля, которые обрабатывали, поприще нашего детства, родная земля наша. Мы не понесем на твое ложе пожаров и опустошения. И, бросив последний взгляд любви на землю, удобренную нашим потом, мы поворотили по тропам, которые ведут в Арагонию. Там стоял другой испанский корпус под начальством бригадира Гомары, который левым своим флангом должен был примкнуть к колонне дона Фернандо, и прибыли к главному корпусу дона Августина де Мехии, который сегодня к утру хотел выступить из Оканьи.

– Знаю, знаю, ну что же?

– Гомара, вероятно, не предполагал, что мы осмелимся атаковать его. Его колонна преспокойно спала. Мы разбудили его пушками, которые отняли у Диего Фохардо. Они хотели отбить у нас эти пушки. Четыре раза кидались на приступ по крутой горе, но мы четыре раза опрокидывали их с укреплений, которые сам Аллах построил для нас в оборону от притеснителей. Посмотрели бы вы, как яростно Гомара отбивался в продолжение двух часов, и все напрасно! Сам Иесид, потомок Абенсеррагов, потомок наших царей, гнал его с утеса на утес, с холма на холм и, наконец, своеручно, в виду своей армии поразил его шпагой в грудь, и горы огласились кликом: «Аллах! Аллах! Слава Иесиду! Слава Абенсеррагам!» Прекрасный был день! – вскричал рассказчик с восторгом. – Такой прекрасный, что я готов умереть, увидевши его.

– А дон Августин де Мехия? – спросил Аллиага.

– Отступил! – отвечал с торжествующим видом Альгамар.

Аллиага с своей стороны вовсе не радовался этому отступлению. Дон Августин де Мехия был не такой человек, чтоб отступить даром, и Аллиага был прав.

Узнав о поражении другого из своих капитанов и заметив твердую позицию мятежников, старый генерал понял, что их не собьешь без значительного урона и, верный своему правилу: «жди, чтобы скорей достигнуть!», предпочел несколько дней трудного пути в обход горы, чтобы напасть на неприятеля с тыла, между тем как дон Фернандо ударит с фланга и поставит мавров между двух огней.

Этот маневр, конечно, давал маврам несколько дней срока, но уверенность Альгамара и его товарищей страшила Аллиагу.

Разговаривая таким образом, они подошли к лагерю мавров, где господствовал самый деятельный дозор. Почти на каждом шагу путников останавливали часовые вопросом:

– Кто идет?

– Братья, – отвечал Альгамар.

Пройдя через лагерь, они подошли к палатке, в которой, несмотря на позднее время, горели свечи, и через минуту два брата обнялись.

– Какими судьбами ты здесь, Пикильо?

– Я знал, что ты в опасности.

– К чему же ты сам подвергаешься ей? Ты, верно, принес мне вести об Аихе и о моем отце?

– К сожалению, нет, я сам их ищу, еду в Валенсию, чтобы по повелению короля возвратить их из изгнания и привести в Мадрид, но поговорим о другом. Отец наш, Деласкар, вручил мне перед отъездом два миллиона реалов для передачи герцогу Лерме за обещание, которому тот изменил. Я принес эти деньги тебе.

– Благодарю за наших товарищей, им это очень нужно.

Аллиага подал деньги и продолжал:

– Я слышал о твоих победах и горжусь ими, но я боюсь, что ты погибнешь. Дон Августин не такой человек, чтобы покинуть свою добычу, он поклялся истребить всех мавров.

– Только сдержать эту клятву ему будет стоить недешево.

– Кровь с обеих сторон польется понапрасну, я знаю, что в скором времени король сменит всех своих советников. Герцог Лерма также будет свергнут, повеление об уничтожении мавров будет отменено и братья наши воротятся в свои дома.

– Возможно ли? – вскричал Иесид в изумлении. – Почему это ты так думаешь?

Тут Аллиага рассказал, какую страсть Филипп питал к Аихе, и объяснил поручения, с какими ехал.

– Король Испанский хочет вступить в тайный, но законный брак с Аихой д’Альберик.

Иесид не верил своим ушам.

– Король только требует, чтобы она приняла крещение.

– И ты думаешь, что она согласится? – спросил Иесид, помолчав.

– Я крестился, чтобы спасти ее, неужели же она откажется сделать то же для спасения целого народа? Нет, нет, я сказал тебе, что в несколько дней все переменится, король не оставит ее братьев в изгнании, я отвезу ее к нему в Мадрид, и когда мы приедем, то герцог Лерма сам потребует отмены повеления или будет сменен.

Аллиаге необходимо было отдохнуть, он остался, и братья провели несколько часов в сладостных излияниях дружбы.

На рассвете Аллиага собрался в путь. Иесид хотел проводить его, как вдруг услышали в лагере необыкновенное движение. Мавры выбегали из палаток, встречали кого-то и радостно приветствовали и расспрашивали.

Это был молодой мавр, бледный, изнуренный. Увидав его, Иесид и Аллиага воскликнули: «Педральви!»

Педральви от изнеможения упал к ногам Иесида; его отнесли в палатку, дали отдохнуть, и потом он уже мог отвечать на его вопросы.

– Где Аиха? Где отец? Что с ними? – воскликнули Иесид и Пикильо. – Ты нам клялся их не покидать.

– И я держался своей клятвы, – отвечал Педральви. – Я был отправлен вместе с Аихой и Деласкаром в изгнание. Мы сели на корабль и тогда только узнали, что попали к бандитам, предводителем которых был Хуан Батиста Бальсейро. Когда я узнал, что попал к нему, то решился его убить, потому что этот бандит, думая, что Деласкар везет с собой свои сокровища, хотел его ограбить, но, к несчастью, я по ошибке убил другого бандита, а Бальсейро, подскочив сзади, бросил через борт в море вместе с капитаном Джиампиетри, которому поручено было судно и который хотел дать нам помощь.

Иесид и Пикильо вскрикнули от ужаса.

– Это бы еще ничего, – продолжал Педральви, – но мои господа, Деласкар и Аиха, остались в руках бандита, также и Хуанита.

– Ты не знаешь, что с ними потом случилось?

– Ничего не знаю, я тонул несколько раз, наконец заметил корабль, шедший на всех парусах, меня увидали и бросили веревку, я очутился на корабле, который вез изгнанников в Африку. Меня окружили мои соотечественники, я видел все их утешение и ласки. Нас высадили в окрестностях Орана, всех было около шести тысяч брошенных на пустынный берег без пищи, без оружия и почти без одежды. Испанские корабли ушли; на нас напали кабилы и бедуины. Наконец мы решились идти в Алжир, половина уже наших перемерла с голоду, а дойдя до Алжира, из шести тысяч осталось только в живых тридцать человек. В Алжире было совсем другое дело, там я нашел истинных братьев, меня просили остаться, мне сулили блестящую будущность, вскоре я определился слугой к одному негодяю, капитану Компанелья, и хотел ему отмстить за жестокость его к маврам, которых он вез на своем корабле и половину бросил в море. В Мурвиэдо он оставил свой корабль, я был вместе с ним, он хотел ехать в Мадрид, чтобы отдать отчет герцогу Лерме о своих действиях, но я не хотел его упустить и, зарядив пистолет, подошел к нему и сказал: «Капитан, вы едете в Мадрид, чтобы получить награду, вы получите ее здесь». «Что это значит?» – воскликнул он. «То, что для вас настал день суда». И, поставив ему колено на грудь, я напомнил все его жестокости, объявил свою клятву истребить Лерму, Сандоваля и Рибейру и…

– Ты убил его? – воскликнул Аллиага.

– Без пощады и угрызения совести, как бешеную собаку!

Едва Педральви окончил свой рассказ, как в палатку вошел Альгамар и объявил, что на большой дороге пойман какой-то знатный испанец.

Этот человек ехал, как видно, из Валенсии в Мадрид и пустился мимо Альбарасина потому, что считал эту сторону во власти дона Августина. Он, по-видимому, очень испугался, что попал в руки мавров.

Все бумаги, бывшие с ним, были отобраны Альгамаром, который подал Иесиду также большой портфель. Через минуту его ввели. Пикильо остолбенел от изумления: перед ним стоял Великий инквизитор Сандоваль. Педральви, увидав его, весь задрожал от гнева и радости, на губах у него появилась пена, глаза налились кровью, и он стал пожирать взглядами свою жертву.

Часть девятая

Глава I. Портфель Великого инквизитора

Сандоваль был бледен и оглядывался со страхом и видимым беспокойством.

– Бог справедлив! Он услышал мою молитву! – вскрикнул Педральви. – Он послал мне одну из главных обреченных жертв. Палач наших братьев, твой приговор готов, и я его исполню. – При этих словах он бросился на Сандоваля, быстро схватил его одной рукой за ворот, а другой взмахнул кинжалом.

Но Аллиага также быстро подскочил и отвел удар своей рукой, кровь брызнула, и Иесид вскрикнул от испуга.

– Ничего, – холодно сказал Аллиага и поднял кинжал, который Педральви уронил. – Выслушай меня: заклинаю моей кровью отказаться от мести.

– Месть моя – не преступление, а правосудие, – отвечал Педральви.

Аллиага видел, что мавр никогда не поймет его мысли и того святого закона, который повелевает прощать злейшим врагам. Он просил его пощадить Сандоваля и беречь как заложника.

– Правда, – вскрикнул с живостью Иесид, – его жизнью мы можем выкупить жизнь наших братьев.

– Теперь посмотрим бумаги, – сказал Аллиага, указывая на портфель и перевязывая рану.

В нем заключались, большей частью, письма к Сандовалю и рапорты инквизиции от разных губернаторов об исполнении повеления касательно мавров.

При каждой черте жестокости Сандоваль потуплял глаза и наклонял голову, чтобы не видать отвращения и ужаса, который возбуждал.

В том числе было письмо Эскобара, который советовал и клялся уничтожить Луи Аллиагу, просил по прибытии в Мадрид арестовать королевского духовника и посадить его после в темницу инквизиции, чтобы король забыл его и выбрал другого.

– Хорошо! – сказал Аллиага своему брату. – Дай мне это письмо, и нет ли еще писанных этой рукой?

– Есть только одна бумага, – отвечал Иесид.

И он подал ему подписанный Эскобаром и Жеромом донос, который оправдывал герцога Лерму и объяснял, каким образом графиня д’Альтамира и герцог Уседа отравили королеву, думая погубить герцогиню Сантарем.

Виновников этого преступления Аллиага знал давно, он еще в Хенаресском монастыре, в келье настоятеля, своими ушами слышал все подробности этого злодейского заговора.

Через некоторое время, приказав вывести инквизитора, он остался с Иесидом наедине и сказал ему:

– Теперь сами враги наши, или лучше сказать, само Провидение доставляет нам средство к спасению. Бумаги, которые у меня в руках, могут сильно изменить расположение герцога Лермы, надо только искусно употребить их. Посредством их он может восстановить честь своего имени перед глазами Испании и прежде, нежели я отдам их, заставлю его подписать прощение тебе и всем скрывшимся в горы. Успех возможен, если ты только удержишь в своих руках Великого инквизитора. Я поспешу теперь в дорогу, постараюсь узнать о милых нашему сердцу и передам инструкцию вицерою, которую мне надобно немедленно исполнить.

– У меня только и надежды на тебя! – воскликнул Иесид, обнимая Аллиага. – Ты наш избавитель.

Выйдя из палатки, братья увидали Великого инквизитора под стражей у Педральви, который с жадностью спросил, произнесен ли приговор.

– Мы приказываем тебе стеречь этого пленника, – отвечал Аллиага. – Я иду спасать твоих братьев и прошу тебя поклясться, что ты не дотронешься до Сандоваля.

Педральви несколько минут колебался, но потом вскричал:

– Поезжай, я клянусь тебе охранять того, которого клялся убить, – и, обратившись к Сандовалю, прибавил: – Теперь вы можете быть совершенно спокойны, здесь, сеньор Сандоваль, гораздо надежнее и безопаснее, чем посреди вашей инквизиции.

– Хорошо, – сказал Аллиага, – я верю твоему слову.

– Так и быть, – проворчал Педральви, – но что касается до Рибейры и Лермы, клятва моя остается в прежней силе!

Глава II. Возвращение в Мадрид

Аллиага и Гонгарельо спустились с горы на большую дорогу в сопровождении Иесида и Альгамара, которые их провожали. Аллиага прибыл в Валенсию в тот же день вечером.

Первым делом его было отдать вицерою, маркизу Касарену, племяннику герцога Лермы, королевское повеление: послать лучшую яхту из всего флота, «Вера-Круз», в погоню за судном капитана Джиаме-Пиетри, Сан-Лукаром.

Прошло две недели, а вестей не было. Потеряв терпение, Аллиага велел снарядить второе судно «Сан-Фернандо» на поиск за Деласкаром и его семейством. Наконец вицерой сообщил Аллиаге известие, что в виду Карфагена был какой-то корабль, очень похожий на Сан-Лукара, но поврежденный бурей. На другой день Карфагенский губернатор прислал с курьером подробное известие, что замеченное судно было то самое, которого искали. Оно село на мель близ берега, но, к изумлению лоцманов, которые спешили подать помощь, пассажиров на корабле не нашли. Трудно было решить, куда они девались, тем более что вещи на корабле сохранились все в целости и видно, что его не грабили.

Это опечалило Пикильо; он отдал маркизу Касарену последнее приказание от имени короля, чтобы он продолжал поиски, а если прибудет герцогиня Сантарем, то оказал ей должное уважение и исполнил все ее желания касательно места прибытия. Потом Аллиага поскакал в Мадрид. В продолжение всей дороги он только один раз останавливался в Караскосе у трактирщика Москито, чтобы расспросить его кое о чем. Первым его ответом было: что Великий инквизитор, к прискорбию всего христианства, остался в руках мятежников, но главное, что утешило Пикильо, – это то, что войско дон Августина де Мехии, по словам трактирщика, изнурено.

Аллиага отправился далее; он прибыл в Мадрид поздно ночью. Городские ворота были уже заперты; отворяя их, караульные спросили его, кто едет. Когда же получили ответ, что королевской духовник, Луи Аллиага, то спросили еще, прямо ли его преподобие отправляется к королю.

– Нет, теперь поздно, – отвечал Аллиага и приказал ехать в дом герцогини Сантарем. Дорогой он вспомнил и удивился, зачем его спрашивали, но скоро это обстоятельство объяснилось.

Аллиага едва уснул после чрезвычайного утомления, как к нему вбежал Гонгарельо. На дворе уже начинало светать.

– Что тебе? – спросил Аллиага, вскочив.

– Дом окружен со всех сторон альгвазилами. Это, верно, меня ищут!

– Нет, это скорее за мной, – отвечал Аллиага и стал поспешно одеваться, думая: «Вероятно, инквизитор получил письмо Эскобара до отправления в дорогу и поспешил исполнить совет иезуита – послал приказание: подстеречь и арестовать меня».

Через минуту дверь с шумом отворилась, и вошел главный начальник стражи святой инквизиции, сеньор Спинельо, личный враг Аллиаги. Он с торжествующим видом указал на толпу вооруженных в другой комнате людей и сказал:

– Брат Луи Аллиага, монах ордена Святого Доменика, именем его высокопреосвященства, Великого инквизитора Бернарда де Рояса-Сандоваля, я вас арестую.

Глава III. Война

После поражения капитана Диего Фахардо и бригадира Гомара дон Августин понял, что нападать на мавров прямо нет никакой возможности, и потому вместо решительных нападений он стал только теснить и гнать неприятеля выше в горы, наступая шаг за шагом и затыкая постепенно все выходы в долину.

В самом деле, лишения становились уже очень чувствительными. Два дня уже солдаты не делили своего хлеба с женами и детьми. А внизу перед ними стоял лагерь испанцев. Иесид не знал, что придумать.

Вдруг ему послышался шум, и каково же было его изумление, когда он разглядел вдали огромное стадо, которое длинной цепью тянулось в гору прямо на мавританский лагерь.

Непостижимо было, что провиант шел сам. Гнали стадо пастухи с долины: Иесид увидал вскоре быков, навьюченных хлебом. На вопросы его пастух отвечал, что ему не приказано говорить имени того, кто послал его, и он не примет никакой платы. Пастух отдал ему еще палку, которую его господин велел передать Иесиду и сказать, чтобы он сломал ее и сжег.

Пастухи вскоре удалились, Иесид, оставшись один, поспешил сломать палку пастуха и нашел записку, написанную особым манером.

Это нисколько не удивило Иесида, послание могли перехватить.

«Добрые старые слуги мои, примите от друга подарок и совет. Как ни надежно кажется ваше положение, но советую переменить его. Испанское войско обходит вас справа, и через сутки вы будете окружены со всех сторон, если тут останетесь».

Иесид тотчас догадался, что это помощь от искреннего друга, испанца, и воскликнул:

– Фернандо д’Альбайда! Благослови тебя Бог за спасение тысячи семейств от голодной смерти!

По указанию одного из предводителей отрядов, Хаджи Гасано, отыскали пещеру в горах и нашли, что она довольно просторна, светла и удобно сообщается с внешним воздухом через трещину в своде. Все слабые, старые и малые, около восьми тысяч душ, поместились в пещеру и взяли с собой артиллерию и большую часть провианта. Потом солдаты Иесида завалили вход в нее большими каменьями, засыпали землей и, чтобы совершенно скрыть, посадили растения.

Командующим в пещере Иесид назначил Педральви, под надзором которого находился Великий инквизитор, остававшийся при обозе и спрятанный в ту же пещеру.

Устроив все это и забрав с собой провиант на несколько дней, Иесид с своим войском приготовился сбираться на указанную Гасаном плоскую возвышенность, находившуюся с тылу у лагеря, в обширную равнину, орошаемую ручьем, где можно было остаться совершенно спокойным насчет всякого нападения. Исполнить это было нужно ночью или, по крайней мере, вечером. Дорога была опасная и стоила многих жертв. После нескольких часов неимоверных усилий мавританская армия достигла указанной цели.

Между тем на рассвете дон Августин со своими колоннами двинулся вперед, чтобы атаковать лагерь мавров и с трех разных сторон, совершенно в одно и то же время, вступил на равнину, где предполагал захватить и истребить неприятеля, но к величайшему изумлению дона Августина они не нашли никого. Это казалось непостижимым, что десять или двенадцать тысяч солдат и восемь тысяч женщин и детей вдруг исчезли. Испанские солдаты приписывали это колдовству. Дон Августин, осмотрев местность, убедился, что Иесид с войском ушли не иначе как через утесы, которые возвышались на западе равнины. Забравшись на противоположные, довольно доступные вершины, дон Августин рассмотрел или, иначе сказать, угадал положение мавров: они находились на каменистой бесплодной почве, которая не могла им доставить никакого продовольствия; у них оставалась навсегда только вода, потому что протекавший через высокую поляну горный поток брал свое начало в вечных снегах крайних вершин. Эту воду дон Августин задумал отнять у мавров, чтобы вместе с голодом и жаждой принудить их к сдаче. Он намеревался даже отвести поток в другую сторону, но на это требовалось много труда – предприятие было чрезвычайно опасное, поэтому дон Августин поручил его капитану Диего Фохарду.

Диего, конечно, лучше бы согласился сражаться с маврами на открытом месте, чем взбираться на утесы с заступом в руках, но должен был повиноваться. Он захватил с собой сотню лучших солдат, взял веревки, окованные шесты и все снаряды, какие необходимы во время экспедиции на снежные горы.

Глава IV. Страшная пещера. – Торжество Аллиаги

Первый день был очень утомителен, второй еще больше, но все-таки они подвигались и даже слышали шум бурливого потока, который низвергался в долины. Вскоре они заметили дым, выходивший из расселины. Не оставалось никакого сомнения, что под ногами у них была пещера, в которой скрылись мавры. Капитан Фохардо, внимательно осмотрев местность, нашел, что стоит только пробить небольшой край водоема, и образуется другой поток, от которого первый совершенно уничтожится в несколько часов. Солдаты принялись за ломы и заступы, и работа закипела. Капитан приказал сделать солдатам новое глубокое русло по направлению к расселине над пещерой. Это нетрудно было исполнить, потому что расселина приходилась прямо под озером, на сто футов ниже, и представляла вид уступа. Вскоре они воротились к озеру, пробили оставленную преграду, и вода, как водопад, с громом ударив на уступ, стремительно понеслась в расселину и ревом своим заглушила вопли мщения испанцев. Диего поспешил донести об этом генералу.

Поток между тем, врываясь в расселину, заливал подземное убежище, где мавры сидели, как в тюрьме. Никто не может выразить их изумления и ужаса, когда эта огромная страшная масса воды начала проникать в отверстие. Первой мыслью Педральви было приказать открыть заваленный вход, но все усилия остались бесполезны, потому что он был очень плотно и незаметно завален.

– Нет надежды! – кричали мавры.

Но Педральви еще надеялся и продолжал работать. С каждой минутой положение становилось опаснее, и все от ужаса, видя смерть под ногами и над головой, подняли крик. Этот крик смешивался с шумом падения воды; к нему присоединилось еще мычание и рев скотины, которая в стороне металась из угла в угол и давила все, что встречала на пути. Таков был страшный хаос и смятение в пещере Альбарасина.

Пользуясь этим беспорядком, Сандоваль удалился от стражи. Целые семейства разом исчезали в темных волнах; несчастные взбирались на утесы, хватаясь за всякой край, выдававшийся из стен.

Педральви стоял на скале, которую уже со всех сторон окружила вода. Вдруг подле него послышалась чья-то молитва.

– Господи, Господи, спаси меня!

Педральви оглянулся – то был Сандоваль.

– Тебя спасти? – вскричал Педральви. – Тебя, виновника всех наших страданий. Ты умрешь, – отвечал Педральви, – но по крайней мере не от моей руки. Я сдержал слово, данное Иесиду.

В эту минуту какой-то утопающий, борясь со смертью подле этого самого камня, ухватился за Сандоваля, и оба исчезли в глубине.

Педральви переплыл на другую сторону и взобрался на один из высоких утесов подле расселины, у которой образовался водопад.

Вопли утопающих мало-помалу стихли и наконец совсем смолкли. Вода беспрестанно подымалась. Уже только футов на двенадцать не хватало до расселины. Педральви взбирался туда же; отверстие уже было над его головой и спасение еще возможно. Педральви собрал все свои силы и хотя измученный, задыхавшийся и ободранный до крови острыми краями утесов, но все-таки достиг края расселины и, выбравшись, вступил на землю, но вдруг изнемог и упал без чувств. Придя в себя, он подошел к краю горы и увидел под ногами испанский лагерь. Подойдя снова к расселине, он взглянул туда и содрогнулся; вода поднялась почти до самого края и вынесла несколько утопленников; из первых ему попалось на глаза тело инквизитора.

Педральви вышел из себя и с яростью схватил труп, дотащил до края утесов и бросил в середину испанского лагеря.

– Вот вам мой первый подарок! – вскричал он. – Надеюсь скоро прислать и еще.

И он побежал на другой склон горы и вскоре исчез.

Все это произошло во время возвращения Аллиаги в Мадрид. Мы оставили королевского духовника в доме герцогини Сантарем в ту минуту, когда чиновник инквизиции, Спинельо, пришел арестовать его.

– Я готов, – холодно отвечал Аллиага и вышел с ним в переднюю.

Там стояли еще два чиновника инквизиции и, для большей верности, человек двадцать стражи. Спинельо сделал повелительный знак, и стража выступила вперед, чтобы окружить арестанта.

– Позвольте! – сказал Аллиага. – Я желаю знать, в силу какого приказания меня арестуют?

– В силу приказания самого Великого инквизитора, – отвечал с важностью Спинельо, вынимая бумагу.

– Приказы инквизиции должны исполняться в двадцать четыре часа на месте, где даны! – возразил Аллиага.

– Это приказание дано вчера, – отвечал Спинельо с торжествующим видом.

Сандоваль отдал приказание без означения числа и поручил это выставить своему агенту.

Аллиага взял бумагу, просмотрел и медленно сказал:

– Это приказание вчера не могло быть подписано Великим инквизитором.

– Почему?

– Потому что он уже неделю как находится в плену у мавров, в Альбарасине, об этом я послал доложить королю – оно подложное! Но со мной есть другое повеление, подписанное самим королем. Не угодно ли посмотреть, господа, и в силу этого повеления я именем Его Величества приказываю вам тотчас же арестовать сеньора Спинельо по подозрению в подделке подписи Великого инквизитора.

Спинельо не мог возражать.

– Вы оправдаетесь перед самим королем, – сказал Аллиага, – я сейчас доложу Его Величеству.

Спинельо испугался такому обороту дела и начал извиняться, но Аллиага знаком приказал альгвазилам вывести его. Сам он тотчас отправился во дворец к королю. В этот день дежурным камергером был родственник герцога Лермы, граф д’Авило. Он, казалось, очень удивился, когда увидел Аллиагу у дверей комнаты короля. Д’Авило заступил ему дорогу и сказал, что ему запрещено его впускать к королю.

– Меня, духовника Его Величества?

– Именно вас.

– Кто же запретил?

– Герцог-кардинал.

– Я уважаю волю герцога, – возразил Аллиага, – но знаю другую, повыше его: волю короля. – И он показал ему королевское повеление.

– Я получил формальное приказание лично от самого герцога-кардинала и не могу не исполнить его.

– Берегитесь, граф, – заметил Аллиага, – вы нарушаете именное повеление вашего государя. Меня к Его Величеству призывает весьма важное дело, и если случится беда, вы будете отвечать.

Граф д’Авило смутился, но не отступил от своих слов.

Получив такой отказ в присутствии многих придворных, Аллиага медленно вышел. Чтоб не наделать шуму, он отправился на половину королевы, прошел через ее спальню в потаенный ход, к кабинету короля. Тут встретил его камердинер Латор и также объявил ему, что короля нельзя видеть.

Аллиага, уже видевший близкое исполнение своих надежд, смутился при этом новом неожиданном препятствии. Он быстро бросился к двери, Латор схватил его за руку, но Аллиага другой сильно загремел ручкой замка и кричал при этом:

– Ваше Величество! Меня, вашего духовника, не пускают к вам.

В кабинете послышались шаги и в ту минуту, когда Латор тащил Аллиага от замка, дверь отворилась, и явился король.

– Я спасен! – вскричал Аллиага.

– А я погиб! – прошептал Латор.

Аллиага бросился в кабинет к королю и дверь затворилась.

– Это ты, мой единственный друг! – воскликнул король с волнением. – Я ждал тебя.

– А между тем так долго не отворяли мне.

– Я… я… не смел.

Филипп как-то невольно прошептал это слово, опустил голову от стыда за свою слабость и несколько минут хранил молчание.

Аллиага изумился страшной перемене и бледному лицу Филиппа.

Король поднял на него глаза, в которых навертывались слезы; Аллиага упал на колени и воскликнул:

– Государь, говорите, что с вами, если я не могу помочь, так по крайней мере умру за вас. Доверьтесь и располагайте мной, Ваше Величество.

– Я очень несчастлив, Аллиага! – отвечал король. В самом деле, со времени отъезда духовника Филипп только и думал, что о герцогине Сантарем, предавался только своей любви и скорби. Лерма между тем управлял по своему желанию. Король объяснил Аллиаге, что к нему никто не входит, кроме Лермы и еще двух преданных друзей: герцога Уседы и графини д’Альтамиры. Аллиага при этих словах побледнел. – Они советовали, – продолжал король, – отказаться от этой любви к мавританке, но ты видишь, что я люблю ее, меня терзает моя страсть.

– Я пришел прекратить эти терзания и возвратить вам рассудок, Ваше Величество, – сказал Аллиага. – Забудьте о герцогине Сантарем, видеть ее уже нет надежды!

И он рассказал королю все подробности поисков, которые остались бесполезными.

Бедный король зарыдал, но, увидав Аллиагу, стоявшего в отдалении и погруженного в глубокую думу, он подбежал и обнял его.

Аллиага плакал об Аихе; он один понимал любовь и скорбь короля, зато с этой минуты он сделался ему совершенно необходим. Король объяснил ему, что получил известие, что тело Великого инквизитора бросили в самый лагерь дона Августина, и это приводило его в большое беспокойство. Аллиага подумал, что Педральви не сдержал своего слова. Король также сказал, что вместо Сандоваля хотят назначить Рибейру Великим инквизитором.

– И вы подписали повеление? – спросил Аллиага.

– Он уже отправлен в Валенсию и не хочет давать еретикам никакой пощады.

– В таком случае он нам враг! – возразил Пикильо. – Он поклялся истребить всех, а если Аиха воротится…

– Правда, правда! – вскричал Филипп с ужасом. – Но тебя здесь не было, мне не с кем было посоветоваться. Лерму я ненавижу, я даже боюсь его, – прибавил он шепотом.

– Боитесь, Ваше Величество! – вскричал Аллиага. – Вы боитесь вашего министра?

– Да, да, – сказал Филипп шепотом, – я только тебе могу в этом признаться, он отравил королеву, отец Жером объявил мне это под клятвой.

– Жером! – повторил Аллиага, смяв под одеждой донос иезуитов.

– Мне также намекала об этом графиня д’Альтамира и герцог Уседа. Она также просила меня заменить герцога Лерму, отдав место сыну его, Уседе.

Пикильо вскрикнул от ужаса.

– Подай мне совет, – продолжал король, – выбери, реши, которого изгнать, которого оставить, как ты скажешь, так я и сделаю.

Никто еще не бывал в подобном положении, никогда человек из такого состояния не возвышался до такой степени! Он, Пикильо, мавр, нищий, теперь был призван решить судьбу целого государства. В его власти было утвердить или низложить первого министра, управлявшего шестнадцать лет государством.

По мнению Аллиаги, нельзя было избрать ни того ни другого. Надо было назначить нового, но так как он знал характер Филиппа, то и не решился сказать ему своего настоящего мнения. Надо было выбрать или Лерму, или Уседу. Выбор был скоро решен.

– Ваше Величество, – сказал он, – если вы одобрите мое предложение, я желаю для вашей пользы и безопасности… поэтому прошу вас решить не завтра, а сию минуту.

– Хорошо, – отвечал король, несколько смущенный тем, что должен действовать так быстро.

– Не угодно ли взять перо и подписать?

Король взял перо и слушал с любопытством. Аллиага диктовал: «Герцог-кардинал должен сегодня же удалиться из Мадрида».

– Только? – спросил король с изумлением.

– Это ясно, Ваше Величество, вам не надо даже и видеться с ним, он поймет.

– Я не думал, чтобы это было так легко.

И Филипп вздохнул с таким удовольствием, как заключенный, впервые вышедший на легкий воздух.

– Теперь потрудитесь написать герцогу Уседе.

И он диктовал: «Герцог Уседа должен сегодня вступить в исправление должности первого министра».

– Если теперь Вашему Величеству угодно поручить мне эти два повеления, я все исполню.

– Охотно! – вскричал король.

В эту минуту дежурный камергер, граф д’Авило, явился в дверях кабинета и остолбенел, увидав Аллиагу, но, опомнившись, он доложил, что герцог-кардинал просит позволения войти к Его Величеству. Король побледнел, и два повеления задрожали в его руке. Он объявил Аллиаге, что не желает видеть герцога. Аллиага выпросил позволения принять его, король согласился и по совету его пожелал ехать на охоту, чтобы рассеяться.

Он позвонил и приказал приготовить экипаж, потом ушел во внутренние покои в ту самую минуту, когда герцог Лерма вошел в кабинет.

Министр был горд и высоко держал голову, надеясь на свою неограниченную власть. Он очень изумился, увидав Аллиагу, но оправился и сделал д’Авиле знак, чтобы вышел.

– Вы здесь, сеньор Пикильо, – сказал он с пренебрежением.

– Здесь, светлейший герцог-кардинал.

Герцог-кардинал по рассеянности, а может быть, и с намерением развалился в королевских креслах, между тем как Аллиага скромно сидел на табурете.

– Я не ожидал встретить вас здесь, – сказал министр вежливо.

– Верю, ваша светлость; вы распорядились, чтоб я был в другом месте, запретили пускать меня во дворец, а ваш братец приказал заключить меня в темницу инквизиции.

– Что ж, эту мысль не трудно осуществить, – возразил насмешливо министр. – Где король?

– Он уехал на охоту, – сказал хладнокровно Аллиага, – и поручил мне принять вас.

– Что это значит? – вскричал министр с некоторым смущением.

– Сейчас объясню. Вы помните тот день, когда, несмотря на клятву, данную Деласкару д’Альберику, который приносил вам выкуп за своих братьев, тот день, когда вы заставили короля подписать повеление об изгнании двух миллионов его подданных с совершенным разорением несчастных, лишенных крова и отечества.

– Что же… что ж из этого?

– То, что в тот день я объявил вам, что я, ничтожный, мелкий монах, низложу вас, могущественного министра. Я поклялся и не так, как вы, исполняю свои клятвы.

– Что вы хотите сказать? – воскликнул министр, быстро вскочив.

– Вот повеление, которое король вручил мне передать вам, – отвечал Аллиага с важностью, не вставая со своего табурета.

Лерма дрожащими руками развернул роковую бумагу и с одного взгляда прочитал, но не поверил своим глазам. Прочитал еще несколько раз, ему казались невозможными эти строки, и громовые слова жгли ему и руки и глаза.

Лерма сначала побледнел, потом побагровел, кровь прилила сперва к сердцу, потом ударила в голову с такой быстротой, что он зашатался и упал назад в кресло.

Аллиага бросился к нему на помощь, но вдруг дверь отворилась, и королевский камердинер пришел доложить Аллиаге, что один придворный кавалер просит позволения представиться духовнику Его Величества.

– Кто это? – спросил он.

– Герцог Уседа!

При одном имени Лерма, совсем почти лишенный чувств, вдруг вскричал, как будто ужаленный скорпионом.

Аллиага спокойно отвечал камердинеру:

– Пусть подождет, мне некогда!

Эта обида и унижение сына подействовали на Лерму, он оправился и сказал довольно спокойно:

– Я понимаю, он заступает мое место.

Аллиага не отвечал.

– И вы, аббат, вы, такой честный человек, одобряете это поведение?

– Я нахожу его низким.

– Так я этого не заслужил! – вскричал Лерма с радостью. – Я не заслужил, чтобы меня таким образом лишили места.

– Заслужили, но только, конечно, не от сына.

Отставной министр с изумлением посмотрел в глаза Аллиаги и искал разгадки.

– Я хочу поговорить с королем, – вскричал он.

– Это невозможно!

– Мне необходимо поговорить с ним. Проводите меня к нему.

– Не могу и не хочу, я сам диктовал это повеление.

– Вы, Аллиага, который обязан всем своим состоянием мне?

– Вы забываете, ваша светлость, что мы поквитались, – отвечал Аллиага с гордостью. – Вы забываете, что я единственно с тем пришел сюда, чтобы предупредить вас об опасностях, угрожавших нашему отечеству, о заговорах, составленных против Испании, против всех. Потому я первый оказал вам услугу, я был вам верен до тех пор, пока вы были верны Испании; я покинул вас с того дня, когда вы изменили пользам самым драгоценным для отечества и теперь рассудите сами, на чьей стороне неблагодарность и измена?

– Точно, сознаюсь, вы предупредили меня, вы поступили честно. Но заклинаю вас именем дружбы, выслушайте меня.

Дверь снова отворилась, и камердинер повторил:

– Герцог Уседа снова просит позволения войти.

– Скажи ему, что мне нельзя принять его в эту минуту, – сказал Аллиага с презрением. – Я занят с человеком, которого он обязан уважать.

Дверь затворилась.

– Благодарю! Благодарю! – вскричал Лерма, протягивая к Аллиаге руки. – Теперь я уверен, что вы не откажите мне в последней милости: прошу вас, попросите за меня короля.

Аллиага отвернулся и отвечал:

– Не могу.

Лерма, забыв о своем прежнем величии, о своих сединах, герцог Лерма, кардинал и министр, упал к ногам Аллиаги и умолял его покровительства.

Аллиага краснел за него, он поспешил поднял министра и шепнул:

– Я ничего не видал, герцог! Я буду молчать, об этом никто не узнает, клянусь вам!

Эти слова обезоружили Лерму, он покорился своей судьбе и вскричал:

– Я иду, я сумею перенести несчастье. Одна только мысль меня тревожит. Взведенные на меня клеветы, я думаю, дошли до короля, и он им поверил. Признайтесь, – воскликнул он с отчаянием, – Филипп меня обвиняет, считает преступником… он думает, что я отравил королеву?

Аллиага сделал утвердительный знак. Лерма от ужаса всплеснул руками и вскрикнул:

– Клянусь всем священным, я не виновен в этом!

– Знаю, – отвечал Аллиага.

– Объясните это королю, исполните мое последнее желание.

– Извольте, король узнает, я ему доложу.

– Хорошо, хорошо, за это я все забуду, я прощу вам… и даже сыну!

Он вышел через двери совета, и через минуту после него вошел Уседа.

Глава V. Новый министр

Вид Уседы был смиренный и несколько смущенный, он почтительно поклонился Аллиаге, который все еще сидел на табурете.

«Он еще ничего не знает!» – подумал Аллиага.

– Извините, герцог, что я заставил вас прождать более получаса, – сказал он, не трогаясь с места, тогда как знатный гранд все еще стоял перед ним.

– Я помню, – продолжал Аллиага, – что когда я в первый раз явился к вам в Вальядолид, вы заставили меня прождать более часа.

Герцог видимо смутился и напрасно старался улыбнуться.

– Да! Да! Я помню начало нашего свидания.

– А я так больше помню, – наконец возразил Аллиага с гордым взглядом, – но успокойтесь, герцог, я здесь не у себя.

И учтиво указав герцогу на кресло, он прибавил:

– Мы здесь у короля.

– И я тоже не забыл этого рокового свидания! – воскликнул Уседа с замешательством. – Воспоминание о нем меня постоянно преследовало, угрызения совести меня часто мучили, есть тайный голос, который шепчет сердцу и открывает ему истину. Я не мог его заглушить, и он привел меня к вам, он заставил меня раскаяться… он побуждает меня просить вашего прощения и сказать вам: «Сын мой, сын мой!»

Эти слова герцог произнес сколько возможно растроганным голосом и протянул руки к Аллиаге с какой-то особенной нежностью, но Аллиага быстро встал и, отступив несколько шагов, сказал:

– Надо слушаться всегда первого голоса природы, вы, верно, тогда так и поступили, и вы правы, герцог.

– Неужели вы не понимаете раскаяния!

– Как же! Я даже вполне постигаю ваше раскаяние. Вы не желали быть отцом бедного Пикильо, но желаете быть отцом аббата Луи Аллиаги? Клянусь вам, какова бы ни была кровь, текущая в моих жилах, мой настоящий отец тот, кто протянул руку моей нищете, а не богатству и могуществу. Мой отец тот, кто принял меня с отверстыми объятиями и назвал сыном тогда, когда я не имел приюта. Да! мой отец теперь сам в несчастье, он лишен отечества и нуждается в моей помощи. Знайте, герцог, что отец мой мавр, изгнанник, Деласкар Дальберик! – Потом он прибавил спокойно: – Вас, герцог, привела сюда другая причина; скажите откровенно, кто вас прислал?

– Король поехал на охоту, – отвечал нерешительно герцог, – и на дороге встретился с графиней д’Альтамирой. Он сказал ей, чтобы я повидался с вами, и потому я пришел.

– И он больше ничего не сказал? И вы ничего не знаете?

– Решительно ничего, но мне приятно было бы услышать добрые вести.

Аллиага с гордостью взглянул на Уседу и сказал:

– Я должен говорить с вами откровенно, хоть эта откровенность может показаться вам жестокой…

Он сделал ударение на этом слове.

– Вы одни в мире будете знать о том, что я вам скажу, сам король не знает этого и не будет знать. – И он вынул из кармана донос, подписанный отцом Жеромом и Эскобаром, и стал читать его очень тихо. Этому ясному обвинению Уседа не мог сделать ни малейшего возражения, он молчал, но зубы у него стучали, лицо помертвело, и холодный пот выступил на лбу.

Аллиага объяснил, что он вручен был Сандовалю бывшими друзьями иезуитами, которые составили и подписали его, но просил успокоиться, что никто не видал этой бумаги и он прямо взял ее из рук инквизитора. Он также объяснил, что графиня одна была виновна, но так как и он был сообщником, то мог бы погибнуть.

– Я не хочу вашей погибели, герцог, – продолжал Аллиага, – но я хочу, чтобы вы содействовали великому делу искупления и будущему счастью Испании.

Герцог Уседа слушал с вниманием.

– Да, испанское правительство совершило великую несправедливость, большую, непростительную ошибку, изгнав мавров, которые унесли с собой большую часть благосостояния государства. Это позорное пятно на царствовании Филиппа Третьего, я хочу стереть его, и если вы согласитесь помогать мне и содействовать во всем, то я вручу вам верховную власть в государстве и сделаю первым министром.

Уседа затрепетал от изумления и радости.

– Если же вы не будете повиноваться, – продолжал Аллиага, – то я покажу королю этот донос, и мы тогда изберем другого министра, который будет трудиться для счастья и славы Испании.

– Клянусь вам, – вскричал Уседа, – что я буду исполнять все ваши требования!

– Хорошо, увидим, – хладнокровно отвечал Аллиага, – и с этой минуты вы – первый министр!

И он ему вручил королевское повеление.

Уседа не верил своим глазам, он получил то, чего добивался. Он вышел из дворца в восторге и торжестве.

Через несколько часов воротился король, он в этот день был в весьма приятном расположении духа, все ему удавалось, он даже своеручно убил оленя. Аллиага рассказал ему, что происходило во время его отсутствия, и объяснил, что герцог Лерма вовсе не был отравителем и что одна графиня д’Альтамира во всем виновна: она хотела погубить герцогиню Сантарем, но по ошибке отравила королеву. Филипп побледнел от ужаса и даже хотел в ту же минуту приказать арестовать ее, судить и казнить, но вскоре успокоился. Аллиага подал ему благоразумный совет; графине было послано королевское повеление, чтобы она немедленно выехала из Мадрида. Это повеление, за подписью короля и нового министра, было получено ею в ту минуту, когда она радовалась, что ее союзник Уседа сделался министром, между тем как это был первый правительственный акт министра Уседы.

Графиню это поразило; теперь она увидала на опыте, что не стоило низвергать Лермы, потому что Уседа поступает со своими друзьями по тем же правилам, как и отец. Она поехала к нему объясниться, но, к несчастью, он не мог ее принять. Тогда графиня написала Эскобару письмо и получила в ответ, что он не хочет ни во что вмешиваться. Это был такой же ответ, какой она месяц тому назад послала иезуитам, когда они просили у нее помощи. Эскобар, как видно, не забыл его и отплатил тем же: он был так совестлив!

Между тем испанский народ благодарил короля за избавление от такого министра и праздновал отъезд герцога-кардинала веселыми песнями и даже потешными огнями. Повсюду раздавались радостные крики: «Да здравствует король!»

Даже Филипп должен был явиться на своем балконе и с изумлением принимать изъявления народного восторга, к которому он вовсе не привык.

Лерма раскаивался. В тот же вечер он выехал из Мадрида и ночевал в Гуадарраме. Утром, собираясь продолжать путь, он получил от короля записку и подарок. Король прислал ему собственноручно накануне убитого оленя и писал, что, уверившись в его невинности, сохраняет к нему уважение и дружбу. Лерма со слезами прижал записку к губам и воскликнул:

– Благодарю тебя, Аллиага, ты сдержал свое слово!

В нескольких милях от Гуадаррамы он увидел карету, которая, как ему казалось, принадлежала графине д’Альтамире. В дверцах ее появилась женщина; бывший министр спросил: кто это? Ему отвечали:

– Это бывшая статс-дама, графиня д’Альтамира, которую король выслал за город.

«Я вижу, что Аллиага справедлив!» – подумал Лерма.

Обе кареты минуту ехали рядом; бывшие союзники и неприятели раскланялись друг с другом, и Лерма продолжал путь в свое поместье, а графиня в свое.

Глава VI. Заключение мира

В тот же день вечером, придя в кабинет короля, Аллиага нашел там Уседу, который в пылу усердия уже успел арестовать секретаря бывшего министра Кальдерано. Разнесся также слух, что он предлагал отдать под суд своего отца, но король не согласился и при входе Аллиаги бросил это повеление в угол. Уседа потупил глаза.

– Прекрасно, Ваше Величество, – сказал Аллиага, – надо всегда повиноваться голосу сердца. Я пришел предложить другое повеление, которое, надеюсь, вы одобрите и вы тоже, министр. Много крови пролито в горах Альбарасина! Не насильственными мерами можно принудить мавров сложить оружие, а кротостью и убеждением. Я предложил бы Вашему Величеству ехать самим, чтобы заключить этот мир, но прикажите сперва дон Августину прекратить военные действия.

Король велел герцогу распорядиться.

– Я желаю повергнуть на рассмотрение Вашего Величества еще одно предложение для пользы государства.

– Говори, Аллиага! – сказал король.

– Есть люди, которых вы прежде удостаивали вашим доверием, но которые, к сожалению, вовсе не заслуживают его: это иезуиты Жером и Эскобар. Жером уже клеветал Вашему Величеству на герцога Лерму.

– И, быть может, будет клеветать на других! – вскричал с живостью Уседа, вспомнив о страшном доносе.

– Я позволю себе напомнить Вашему Величеству рапорт об ордене иезуитов, не очень давно составленный герцогом Уседой, который утверждает, что изгнание их необходимо.

– Так ты думаешь Аллиага, что мысль изгнать иезуитов – счастливая мысль? – спросил король.

– Прекрасная, Ваше Величество, только не надо их угнетать и оставить их имущество неприкосновенным.

– Я бы конфисковал имение, – заметил Уседа.

– Зачем это? – возразил Аллиага. – Мы их изгоняем не за преступление, а за вредное учение, которое до имущества вовсе не касается!

Уседа поспешил согласиться с мнением королевского духовника и обещал на другой день отправить повеление.

Король прочитал несколько писем, что с ним редко случалось, и, между прочим, одно письмо вдруг привлекло его внимание. Он прочитал его, с трудом переводя дыхание, лицо его побледнело, руки задрожали.

– Что с вами, Ваше Величество? – вскричал Аллиага в испуге.

– Посмотри, посмотри, это письмо от маркиза Касорены! – отвечал король.

– От губернатора Валенсии?

– Да, да, читай…

Аллиага начал читать письмо и тоже побледнел: первое слово, поразившее его, было имя Аихи.

Часть десятая

Глава I. Встреча Аихи

Когда Бальсейро бросил Педральви и капитана Джиампиэтри в море, он хотел похитить сокровища Дальберика, но, к сожалению, Деласкар был слишком благоразумен, чтобы взять их с собой. Они лежали в безопасности, в подземелье Вальпараисо. Забравшись в трюм, бандиты открыли, что в судне оказалась течь, Бальсейро велел выкачивать воду и убавить груз. Сам же, размахивая топором, подходил к каюте Деласкара. Вокруг него попадало несколько окровавленных трупов, это были верные слуги Деласкара. Другие же бандиты поспешили принять участие в этой кровавой жатве и, увлекая убитых и раненых, бросали их в море. Это капитан Бальсейро называл: убавить грузу.

Наконец Бальсейро ударом топора разрубил тонкую дощатую дверь в каюту, и Аиха увидала сверкающее оружие бандитов, ворвавшихся вслед за капитаном в каюту. Бальсейро бросился схватить Аиху, но Деласкар загородил ее собой и так крепко сжал в своих объятиях, что Бальсейро не мог разнять его руки. Бандит занес над головой Деласкара топор, Аиха вскрикнула и, вырвавшись из объятий отца, бросилась к ногам изверга, но было поздно. Топор сверкнул, и старик с раздробленным черепом повалился мертвый.

В эту минуту судно дрогнуло от сильного толчка, сев на мель или на подводный камень. Бандиты оставили труп Деласкара. Раздался пушечный выстрел, и ядро перешибло большую мачту, которая с треском обрушилась на палубу. Это случилось потому, что следившая за этим судном казенная яхта «Вера-Круз» подавала несколько раз сигналы, на которые не обращали внимания. Раздосадованный этим упорством, капитан «Вера-Круз» в виде более убедительного увещевания послал ядро и приказал спустить две шлюпки с вооруженными людьми. Когда Бальсейро выскочил на палубу, то увидел военную яхту и солдат. Он поспешно свистнул, бандиты сбежались на зов атамана, который велел всем спасаться и первый бросился в спущенную шлюпку. Товарищи последовали его примеру и многие пустились вплавь. Вскоре все они выбрались на землю и скрылись в ближнем лесу. Военные шлюпки между тем причалили к Сен-Лукару, где оставались только Аиха, Хуанита и их женщины.

Яхтой командовал молодой капитан дон Лопез де Сильва. Он охотно принялся исполнять приказание губернатора, служить герцогине Сантарем, которая была в отчаянии.

Ее поспешили перевести на королевскую яхту и капитан де Сильва по случаю бури прибыл в Валенсию через две недели после этого дня.

Аиха снова увидала свою родину и, хотя обращались с нею почтительно, но она очень изменилась. Ее тревожило возвращение в Испанию по повелению короля. По приезде в Валенсию маркиз Кесарена по королевскому повелению встретил ее и спросил, где желает она остановиться перед отъездом в Мадрид. Тут она узнала, что дом Деласкара сожжен и Сандоваль убит маврами, а вместо него назначили Рибейру. Тогда она объявила, что намерена отправиться в Пампелуну, в Благовещенский монастырь, настоятельницей которого была в то время Кармен д’Агилар. Но так как не было возможности проехать по Валенсии, то Аиха решилась на той же самой яхте продолжать путь морем до Барселоны, чтобы потом проехать сухим путем через Каталонию.

Вицерой был в восхищении от этого плана и, простившись с Аихой, поспешил домой, чтобы скорее написать королю подробный рапорт о своих действиях. Это-то самое письмо распечатывал и читал Филипп, когда герцог Уседа объяснил ему политические меры против друзей бывшего министра. Король ничего не слушал, у него была одна только мысль, что герцогиня Сантарем находится в Благовещенском монастыре в Пампелуне, и он решился ехать туда с Аллиагой. На другой же день было объявлено, что король едет обозревать провинции.

Глава II. Возвращение Фернандо и Иесида

Аиха благополучно прибыла в Барселону. Кармен приняла ее с радостью, как свою подругу детства. Хуаниту также приняли очень гостеприимно: Аиха жила в келье своей сестры, и они не разлучались. Кармен рассказала ей все что знала.

Спокойствие их было нарушено неожиданной гостью; приехала графиня д’Альтамира, не знавшая, куда скрыться от угрызений совести. Она решилась ехать к племяннице и очень изумилась, найдя там Аиху, смертельного своего врага. Жить в изгнании скучно, а стараться погубить врага – может доставить некоторое развлечение, и графиня решилась посвятить все свое время этому занятию.

B то время король находился уже в дороге; единственное развлечение от скуки состояло в беседе с Аллиагой, но Филипп не говорил ни о ком, кроме герцогини Сантарем. При новом министре он сделался удивительно смелым и рассуждал, что королю приличнее жениться тайно, чем открыто взять любовницу. Затруднение представлялось только в крещении Аихи. Наконец они прибыли в маленькой город Калигорр, знаменитый победой, одержанной христианами в первый раз над маврами. Прибытие двора взволновало весь город. Король остановился в доме коррехидора, а Аллиага – в частном доме. Подойдя однажды к окну, Аллиага заметил на дворе нищего музыканта и бросил ему несколько монет; было очень темно, нищий показался ему подозрительным, и он, чтобы разглядеть черты его лица, вышел сам на улицу и пошел за ним следом. Незнакомец направил шаги в уединенную улицу, где остановился и, обратившись к Аллиаге, с чувством сказал:

– Пикильо, брат наш!

Пикильо узнал Педральви, протянул к нему руку и отвечал:

– Я не могу признать за брата того, кто изменил своему слову. Я поручил тебе охранять инквизитора Сандоваля, а смерть его сделалась новым гонением для нас.

Педральви поспешил оправдаться, рассказав ему страшную сцену в пещере, где погибло столько несчастных.

– Возможно ли? – вскрикнул Аллиага с изумлением. – Разве дон Августин не получил королевского повеления прекратить военные действия?

Тут Педральви рассказал о бедственном положении войска Иесида на вершине неприступной горы; как наконец он решился на смерть и начал сражаться, как Рибейра уговаривал солдат и мавры почти потерпели поражение. Он приказал арестовать не только Иесида, но и Фернандо д’Альбайду, которого отправили в Мадрид, в темницу инквизиции, в числе мавританских пленных. В ту минуту, когда пришло королевское повеление о прекращении военных действий, одни уже были возведены на аутодафе в Валенсии, другие, в числе которых находился и Иесид, прибыли в Сарагоссу, где их ожидала такая же участь. Таковы были вести, которые Педральви сообщил Аллиаге. Сам же Педральви, отправленный с первой партией пленных в Альфанскую гавань, дорогой бежал и скрылся от преследования. Узнав, что король едет в Пампелуну, он отправился туда в уверенности найти Аллиагу.

Минуты были драгоценны; Аллиага в тот же вечер побежал к королю и доказал ему, как вредны жестокости Рибейры, как они чернят имя короля перед всеми подданными и в особенности перед герцогиней Сантарем, которая никогда не простит смерти ее брата Иесида.

Король написал письмо к Рибейре, чтобы Иесид Дальберик и Фернандо д’Альбайдо немедленно были присланы в Пампелуну, где король разберет сам их вину. Рибейра, испугавшись этого повеления, тотчас отправил Фернандо и Иесида в Пампелуну. Испанцы даже обижались, что им отказывают в удовольствии увидать порядочное аутодафе. Таково было расположение умов в то время.

Между тем как через Мадридские ворота въезжал король, через Сарагосские ввозили Фернандо и Иесида.

Толпа, раздраженная против мавров проповедями инквизитора Рибейры, при виде Иесида, военачальника мятежников, так озлобилась, что инквизиционная стража едва могла удержать ее от нападения. Пленников поспешили отвести в Пампелунские палаты инквизиции. Иесид удивился, что имеет для себя убежище в таком месте.

Глава III. Пожар

Графиня д’Альтамира, испытав опалу и видя падение герцога Лермы, а через несколько дней и всего иезуитского ордена, понимала, что три такие решительные удара могли быть нанесены только очень твердой рукой. То была воля Аллиаги. Духовник и герцогиня Сантарем одни в эту минуту имели полную власть над королем. Один посредством своего ума, другая – через свою красоту. Этих двух врагов нужно было низложить, а так как графиня не могла исполнить этого одна, то надо было найти новых союзников.

Графиня начала с того, что стала усердна, набожна, она слушала проповеди архиепископа, инквизитора, садясь всегда в первых рядах под самой кафедрой. Проповедник также был человек, то есть создание, доступное самолюбию, в особенности же авторскому самолюбию, самому тщеславному из всех. Внимание графини д’Альтамиры польстило Рибейре, и когда она попросила его быть впредь ее духовником, он с радостью благодарил ее за доверие.

Вступив в сношения с инквизитором, графиня д’Альтамира легко разожгла в нем вражду к Аллиаге. Эта вражда уже была готова, когда графиня сообщила инквизитору, что она без прискорбия не могла видеть, как ее племянница Кармен, сделавшись настоятельницей Благовещенского монастыря, дает у себя приют герцогине Сантарем и другим мавританкам. Это, по ее мнению, был неслыханный позор и оскорбление святыни.

Графиня приняла к себе на службу Латора и почти совсем посвятила его в тайны своих планов, но ей необходимо еще было найти отважного человека из таких, кому нечего терять и который не дорожил бы своей жизнью. Латор отыскал ей такого человека. То был отставной капитан, бывший во многих сражениях, на суше и на море; он только что воротился из Африки, куда возил изгнанных мавров. Его корабль «Сан-Лукар», превосходной конструкции, претерпел крушение на службе правительству, а министр отказывал капитану в вознаграждении.

Читатели, конечно, уже узнали в нем достойного капитана Бальсейро. Когда графиня д’Альтамира растолковала ему, что дело идет о погибели Пикильо и герцогини Сантарем, он так обрадовался, что вызвался служить ей даром. Когда графиня подала ему кошелек с золотом, он принял его, но только не для себя, а для своих товарищей – весь экипаж еще был при нем. Это обстоятельство очень понравилось графине столько же, сколько ловкость, отважность и бескорыстие рыцаря, который присягнул ей на верную службу. Таким образом, новые знакомцы разошлись в восхищении друг от друга.

Аллиага с королем въехал в Пампелуну.

Король немедленно хотел увидать Аиху, и Аллиага с трудом уговорил его отложить это свидание до другого дня.

Было уже темно, и посреди мрака часть неба вдруг осветилась большим заревом. По положению места всем казалось, что зарево находится под горой Сан-Кристоф. Поднялась тревога, тут по всему городу и ударили в набат.

Король торопливо позвонил и в то же время спросил:

– Что там такое? Что это значит?

– Пожар, Ваше Величество.

– Где? Что горит?

– Благовещенский монастырь, – отвечали ему.

Король вскрикнул от ужаса и почти без памяти упал в кресло.

Когда он потом с судорожным трепетом оборотился, чтобы спросить духовника, Аллиаги уже не было; он с первой вестью о пожаре бросился бежать к монастырю.

Благовещенский монастырь стоял на горе Сан-Кристоф, которая возвышалась над всем городом. Хуанита, встревоженная, прибежала сказать, что из окон переднего фасада видно, как несметная толпа народа приливает к воротам монастырской ограды. Скоро в самой келье настоятельницы услыхали крики:

– Отоприте! Отоприте!

– Не отпирайте, я запрещаю, – отвечала Кармен нескольким монахиням, которые пришли за приказаниями. – Прежде узнаем, чего они хотят.

– Это и я вам могу объяснить, – подхватила графиня д’Альтамира, вбегая в келью своей племянницы. – Пампелунская чернь озлобилась против вас и требует выдачи еретичек, которых вы довольно нерассудительно приютили у себя. Всему городу известно, что вы дали пристанище мавританкам.

– Я никогда не выдам их! – отвечала Кармен, загородив собой сестру и Хуаниту.

– Графиня права! – холодно заметила Аиха. – Сестра и я видели смерть и ближе этого! Вся Испания предала нас проклятию, она же должна служить нам и могилой. Мы не хотим, чтобы оказанное нам гостеприимство повредило нашим благодетельницам. Пойдем, Хуанита, пойдем, и отдадимся в руки палачей!

– Я не позволю! я не позволю! Держите, не пускайте ее! – вскричала Кармен, обращаясь к стоящим на пороге монахиням. – Подайте мне поскорее мое платье, самую богатую мою одежду.

И облекшись в знаки своего достоинства, настоятельница вышла к монастырской двери в сопровождении всего своего причта.

При виде этого сонма девственных затворниц в белых одеждах, смело и торжественно шедших навстречу к неведомой грозе, в рядах буйной толпы вдруг воцарилась на минуту мертвая тишина.

Кармен воспользовалась этим обстоятельством и подошла к решетчатым воротам.

– Что вам нужно? зачем вы пришли? – спросила она.

– Выдайте нам еретичек! – дерзко отвечал один из зачинщиков, стоявший впереди. – Выдайте! Они должны умереть!

То был Хуан Батиста Бальсейро.

– Мы не можем выдать тех, кому оказали гостеприимство, – отвечала Кармен.

– Выдайте, или страшитесь нашего гнева!

– Мы страшимся прогневить только Бога, когда выдадим их.

– Выдайте их или самим вам не миновать смерти! – закричал Бальсейро, с яростью потрясая решетку. – Не то мы разломаем ворота!

Кармен отступила, потом величественно выпрямилась и с необыкновенной твердостью сказала:

– Первый, кто осмелится нарушить наши права и переступит через этот священный порог, будет проклят на земле и на небе!

Толпа с ужасом отхлынула. У решетки остались только Бальсейро и человек десять его товарищей, бандитов.

– Анафема будет на вас! – грозно продолжала Кармен, поднимая руки. – Слышите ли? Анафема!

Народ упал на колени, и многие в страхе удерживали капитана Бальсейру и его товарищей.

– Отойдите! оставьте их, – говорила она. – Слышите, вам грозит вечное проклятие!

– Хорошо же! – вскричал он с досадой. – Мы не переступим через этот священный порог, но найдем средства выпроводить вас иначе! и истребим еретичек.

– Давай! Давай! Давай их сюда! – закричал народ, снова подступая.

Неподалеку от монастыря жил кузнец. Бальсейро со своей шайкой отправился туда, и толпа последовала за ним. Через несколько минут они воротились с горящими головнями, которые побросали на стены и на крыши монастыря. Пожар вспыхнул вдруг в двадцати местах, и сильный, порывистый ветер раздул его так, что нечего было и думать о прекращении.

Великий инквизитор с испуга не знал, что делать, что приказать. Министр Уседа совсем потерял голову. Один Аллиага сохранил присутствие духа. Отчаяние предало ему хладнокровия.

Он приказал всей инквизиционной страже и всем альгвазилам, какие оказались налицо, немедленно отправиться на пожар для сохранения порядка, а тушить приказывал обывателям. Но из них очень немногие решились на это.

– Ваши же собственные дома загорятся! – заметил им Аллиага. – Вы видите, какой сильный ветер. Весь город состоит из деревянного строения. Он может весь сгореть! Если этого хотите дождаться, пожалуй, оставайтесь в бездействии.

И он скрестил руки.

– Пойдемте, ребята! – вскричали пампелунцы и побежали за ведрами.

Аллиага не бежал, а летел. Он остановился тогда только, когда ужасное зрелище представилось его глазам во всем своем блеске.

Молодая настоятельница, увидав, что народ и даже зачинщики буйства, Бальсейро и его товарищи, отошли от ворот, поспешила назад в свою келью, к Аихе.

– Мы спасены! – сказала Кармен. – Они не посмеют ворваться в ограду и оскорбить святыню монастыря, успокойся, сестрица, опасность миновала!

Но скоро багровый свет пожара ударил в окна кельи и открыл истину. Испуганные монахини прибежали умолять настоятельницу, чтобы она не медлила и скорее спасалась сама.

– Бегите! – говорили они. – Теперь еще есть время! Народ пропускает всех принадлежащих к монастырю.

– Так пойдем, сестра, – сказала Кармен Аихе.

– Нет, нет! – кричали монахини, умоляя герцогиню. – Не выходите так! Они не пустят вас! Они бросают в огонь всех ваших женщин!

– В таком случае идите одни. Я остаюсь. У меня есть средство уйти от убийц.

– Каким образом?

– Я подожду, пока эти стены обрушатся на меня.

– И я тоже! – прибавила Кармен.

Ни просьбы Аихи, ни слезы монахинь не могли поколебать решимости молодой настоятельницы.

Пламя свистело, горящие головни и искры с треском сыпались со всех сторон. Толпа зрителей стояла молча, неподвижно, чтобы не потерять из виду ни одного обстоятельства страшного зрелища; каждый уже наперед рассчитывал мгновение, когда келья настоятельницы исчезнет в пламени.

В эту минуту с двух разных сторон два человека, одинаково нежданные и не зная друг о друге, бросились в самый пыл пожара. Судя по шляпе с пером и галуном, одного должно было принять за офицера и знатного барона. Другой же был монах.

Офицер нес лестницу, которую достал в соседнем доме. Монах пробирался прямо по дымящимся развалинам, чтобы спасти погибающих девушек или сгореть вместе с ними. Оба, впрочем, шли с одинаковой отважностью прямо в огонь. Оба устремляли глаза на одну цель и, казалось, не думали о собственной своей опасности.

Офицер, подойдя к стене, уже близкой к падению, тщетно старался прислонить лестницу – горящие балки и обломки соседних стен совсем завалили помост и разрушили крыльцо. С другой стороны, несколько поперечных балок еще связывали одну стену кельи с соседней церковной стеной. Монах взобрался на эту стену и, не задумавшись, в минуту пошел по опасному тлеющему мосту через огонь, который пылал у него под ногами. Монах шел по нему спокойно, как по церковному помосту.

Голова его была обнажена. Горящие кругом стропила ежеминутно грозили раздавить его. Он об этом не заботился. Ноги и руки его были уже обожжены, но он этого не чувствовал. И вскоре он был уже в двух шагах от девушек, которые стояли на коленях и молились.

– Ты меня ждала, сестра моя, ты меня звала, – сказал он, – я здесь!

И, не ожидая ответа, он поднял Аиху на руки и унес.

В это же самое время Кармен вскрикнула:

– Фернандо! Фернандо! – и бросилась к офицеру, который подошел с другой стороны.

Он взобрался в келью по подставной лестнице и принял в объятия трепещущую от страха и радости кузину, потом спустился тем же путем, осторожно прикрывая плащом свою ношу от огня и дыма.

Аллиага также пошел назад по горящему мосту. На этот раз он трепетал, потому что на руках у него была Аиха, а под ногами страшная огненная бездна. При всем том он был невыразимо счастлив: он прижимал к своей груди любимую сестру и был уверен, что умрет вместе с ней, если не успеет спасти ее.

Бог, по-видимому, хранил их, потому что едва они прошли несколько шагов по двору, последнее здание рухнуло, и огромный столб огня и дыма взвился на воздух.

На месте Благовещенского монастыря осталась груда тлеющих развалин.

При виде страшной опасности, от которой Аиха так чудесно избавилась, вспомнив свою отважность, Аллиага зашатался и сел отдохнуть, прошептав:

– Слава Богу! Теперь я готов умереть!

Но вдруг ему обняли голову, и он упал без чувств.

За несколько минут до этого Великий инквизитор Рибейра также прибыл на пожар. Заметив Аллиагу, он сухо сказал окружившим его инквизиционным служителям:

– Помогите нашему брату, а эту женщину, – продолжал он, указывая на герцогиню Сантарем, – отведите в палаты инквизиции. Сегодня мы ничего не можем решить. Завтра помолимся Богу, чтобы он вразумил нас, что нам с ней делать.

В это время пришли люди, которые ходили в город, на берег Арги, за водой. Монастырь уже был превращен в груду пепла. Толпе не на что было смотреть, и все разошлись, восклицая: «Да здравствует Рибейра, Великий инквизитор!»

Глава IV. Приговор инквизиции. – Отчаяние короля

На другой день столица Наварры была в отчаянии от постигшего ее бедствия. Всем было жаль сгоревшего монастыря.

Разнесся слух, что графиня д’Альтамира погибла в пожаре. Она через Латора узнала, что Бальсейро взят под стражу по приказанию Аллиаги и, опасаясь признания бандита и мщения королевского духовника, решилась скрыться до времени, пока минует опасность.

Аиха была заключена в темницу инквизиции. Король, так же как и Аллиага, надеялся, что этот арест определен только для формы и не продолжится более одного дня, но оба очень удивились, когда узнали, что Великий инквизитор не побоялся предать Иесида и Аиху суду. Одного за возмущение в Альбарасине, другую – за поджог Благовещенского монастыря.

В тот же день Иесид и Аиха были приведены к допросу.

Аллиага понял, что имеет дело уже не с герцогом Лермой и не с Уседой, а с врагом, который не боится даже королевской власти. Напасть на Рибейру и инквизицию и победить их следовало так, чтобы король, по-видимому, вовсе не вмешивался в дело, – была трудная задача. Но Аллиага взялся за нее. Бывший министр оставил много недостачи в королевской казне. Общины по примеру предков собрались на сейме и отправили королевскому правительству грозное представление, в котором обещали взяться за оружие, если их будут обременять произвольными налогами, несообразными с их фуэросами, их вековыми правами и привилегиями.

Это требование было так справедливо и законно, что надо было отменить повеление о новом налоге; это и присоветовал королю сделать Аллиага.

На другой день депутация от сословия города просила у короля аудиенции, потому что Педральви подговорил чернь вступиться за фуэросы и объявить, что ни Рибейре, ни инквизиции не следует судить герцогини Сантарем и разбирать дело о поджоге Благовещенского монастыря. Пожар случился в черте города, и дело следует судить городскому суду. Король принял депутацию и благосклонно выслушал объяснение граждан о своих законных требованиях. Он отвечал, что заботится о сохранении их привилегий, и согласился с ними во всем. Депутаты провозгласили: «Да здравствует король!», и отправились с представлением к Великому инквизитору.

Рибейра был на молитве и заставил депутатов прождать более часа; наконец он принял их с гордостью, и они ушли от него, очень недовольные. Этот прием подействовал так сильно, что в тот же день собор был пуст; никто не пошел слушать проповеди Великого инквизитора. Аллиага был в восхищении; Рибейра смело продолжал процесс и спешил с его окончанием. Это удвоило неудовольствие граждан Пампелуны, и ропот сделался всеобщим. Дело шло о фуэросах Наварры. Перед палатами инквизиции собралась толпа народа и раздался крик: «Да здравствуют фуэросы! Долой того, кто их оспаривает!»

Король, весь двор и город с изумлением и негодованием узнали, что инквизиция, несмотря ни на что, определила Иесида д’Алберика и Аиху Сантарем всенародно к сожжению через три дня.

Негодование сделалось общим, а король, испуганный и взбешенный за Аиху, хотел было тотчас прибегнуть к крайности, призвать в Пампелуну полки, поручить начальство Фернандо, чтобы осадить и сжечь палаты инквизиции, как сожгли Благовещенский монастырь. Аллиага насилу уговорил его оставить это намерение; к тому же он хорошо понимал, что испанского солдата можно послать против всех на свете кроме инквизиции. Это подтвердил и Фернандо. Надо было предоставить самому народу победить инквизицию, а во время всеобщей тревоги Аллиага надеялся без труда освободить Иесида и Аиху и отвезти их в безопасное место. Поэтому цирюльник Гонгарельо под покровительством Аллиаги и с особенного дозволения короля воротился в Пампелуну. Ему поручено было повидаться со всеми прежними знакомцами. Гонгарельо знал, что делать, это был очень полезный союзник.

Педральви ходил по всем гостиницам и не забыл даже «Золотого Солнца». Он нашел бывшего своего хозяина Хинеса Переса де Илу за тем же прилавком и почти в том же самом бумажном колпаке, как в первый год царствования Филиппа Третьего. Он старался его уговорить защитить свои фуэросы, но Хинес оставался упорным и не хотел принимать никакого участия.

Рибейра выпускал каждый день строгие повеления, принуждая держать пост, за нарушения которого платились большие пени в пользу монастырей.

Волнение и ропот в народе мало-помалу усиливались. Скопища сделались многочисленнее и грознее. На другой день буря еще более усилилась.

Педральви и его товарищи пришли на площадь в то самое время, когда по повелению Рибейры складывался костер для назначенной церемонии. Они разнесли его по щепкам, и Педральви первый закричал: «Долой инквизицию! Смерть инквизиторам!» Чернь ободрилась и подхватила. Рибейра несколько испугался; он поспешно собрал главных членов инквизиции, в том числе и Аллиагу, и объяснил, что мещане и купцы города Пампелуны, в том числе Хинес Перес де Ила и портной Трухильо, утверждают, что их фуэросы дают им право судить преступников, которых осудила инквизиция.

– Отвергаем, отвергаем! – вскричали многие из членов.

– Мы осудили преступников, – продолжал Рибейро, – а они желают казнить их! Мы определили им смерть на костре, а они – смерть на виселице. Потому мы не можем им отказать, этого требует общественное спокойствие!

Собрание отвечало одобрительным говором. У Аллиаги холодный пот выступил на лбу, он видел, что все погибло. Народ и инквизиция примирились. Но этого примирения нельзя было допустить. Аллиага встал и с жаром вскричал, что никогда не согласится на подобную уступку, что это показывает робость. И все снова взволновались.

Рибейра с гневом смотрел на Аллиагу, но после его убеждения должен был согласиться.

Разнеслась весть, что инквизиция решительно не намерена уступить своих прав. Раздражение народа достигло крайней степени; это успокоило Аллиагу.

Всю свою надежду он возложил на бешенство черни, на беспорядок, с помощью которого надеялся освободить Аиху и Иесида.

Он заперся в своей келье и раздумывал о предстоящих событиях. Наконец он увидал в аллее сада рослого монаха, который как будто поджидал кого-то. Аллиага вгляделся пристальнее, и ему показалось, что он узнал своего старинного знакомца.

Глава V. Народное восстание

Аллиага скоро вспомнил, что это тот самый Акальпухо, который в Айгадорском монастыре по воле архиепископа Рибейры увещевал плетью несговорчивых еретиков. Потом он заметил, что какой-то человек, закутанный в плащ, подошел к нему, шепнул что-то, вручил записку и исчез.

Он узнал в этом подателе камердинера Латора. Это заинтересовало Аллиагу; он вышел и встретился с Акальпухо на крыльце Великого инквизитора, разговорился с ним, подкупил его, взял у него письмо, заплатив двадцать пять червонцев, и спросил, в котором часу Латор придет за ответом. Тот ему отвечал, что в девять часов вечера. Аллиага велел ему прийти за его ответом в половине девятого.

Акальпухо ушел, а Аллиага, воротившись в свою келью, поспешил распечатать таинственное послание, в котором графиня д’Альтамира извещала инквизитора, что Педральви и аббат Аллиага намерены произвести мятеж и во время смятения хотят похитить преступников, которые осуждены на сожжение. Чтобы расстроить их планы, она предлагает ему указать одного отважного человека, на которого можно положиться, а именно капитана вольного судна Сен-Лукара. Он может в тот же вечер ввести в город человек двести матросов для помощи.

Прочитав письмо, Аллиага сказал:

– Враги сами присылают мне союзников! – И он приказал отворить темницу, в которую несколько дней тому назад заключили Бальсейро.

При виде Аллиаги бандит затрепетал.

Аллиага заставил его написать письмо своим друзьям, матросам, чтобы они на другой день, переодевшись, ворвались в город и помешали процессии, когда его поведут на костер. Потом он велел написать адрес, и Бальсейро благодарил его за спасение. Письмо было адресовано на имя штурмана Барбостро в ущельях Саворры, в окрестностях Пампелуны. Через несколько минут, в восемь часов вечера, Педральви с письмом Бальсейро и двумястами пиастров отправился в ущелье.

В половине девятого Акальпухо явился в келью к Аллиаге, к которому он перешел в услужение. Тот дал ему не письменное, а изустное поручение и пошел с ним вместе в сад. Акальпухо занял свой пост на холме, где дожидался в полдень. Аллиага спрятался за кусты, чтобы наблюдать за ним.

Ровно в девять часов явился Латор; Акальпухо объявил ему, что Великий инквизитор прочитал письмо графини и приказал сказать, что воспользуется ее советом, и на другой день вечером он ожидает графиню к себе, чтобы она пришла на это самое место и что ему поручено проводить ее к Рибейро. Камердинер ушел; Аллиага остался доволен Акальпухо и велел ему ждать новых приказаний. Через час потом все свечи потухли, а в палатах инквизиции воцарилась совершенная тишина.

День настал пасмурный и мрачный, в десять часов утра раздался колокольный звон. Народ, несмотря на ненастную погоду, начал высыпать на улицы.

Аллиага утешал короля и говорил, что спасти еще можно. Наконец пробило двенадцать. Народ, собравшись перед палатами инквизиции и перед костром, начал громко рассуждать, что они не позволят сжечь преступников, но их фуэросам следует их повесить. Вскоре ворота палат инквизиции отворились, явился сам Великий инквизитор, окруженный членами, между которыми был и Аллиага. Впереди шли монахи с зажженными свечами в руках, они несли распятие, хоругвь Святого Доминика и другую церковную утварь. Народ пал ниц; шествие продолжалось. Позади инквизитора, посреди кающихся, шли осужденные. Лица их нельзя было разглядеть, они были в особого рода одежде; шествие заключилось отрядом вооруженной инквизиционной стражи. Повсюду господствовало спокойствие, и молчание нарушалось только пением хора монахов. Неподалеку от костра какой-то крестьянин с повозкой заслонил дорогу процессии; инквизиционные служители приударили его древками алебард, он одним ударом кулака сшиб первого, кто его ударил, потом другого, который хотел его ранить алебардой, вывернул руку и из пистолета убил третьего.

– К оружию! Защищайте, ребята! – закричал он. – Инквизиционные стреляют по гражданам Пампелуны!

Многие не слыхали, с которой стороны раздался выстрел; на этот крик отозвался крик целой толпы, в том числе слышен был голос Педральви.

– Да здравствуют фуэросы! – подхватила толпа.

Рибейра сам схватил хоругвь Святого Доминика и вскричал:

– Вперед! Святой угодник сам проложит нам дорогу!

Но вдруг толпа чернорабочих решительно бросилась в середину процессии и закричала:

– Долой инквизицию! Смерть инквизиторам! Выдавай осужденных!

И чернь, бросившись на процессию, в один миг расстроила ряды и разогнала монахов. Тогда Рибейра в гневе закричал:

– Бей их! Смерть еретикам, кто бы они ни были!

И в этой суматохе поранили множество женщин и детей, а святой муж повторял:

– Бей их, бей!

В это время Педральви, продравшись сквозь толпу и подойдя к Великому инквизитору, сказал:

– От имени моих ограбленных и изгнанных братьев – я мщу!

И он кинжалом поразил Великого инквизитора.

– Второго инквизитора дарю вам! – вскричал он.

Рибейра упал; поражение инквизиции было совершенное.

Аллиага между тем, пользуясь беспорядком, освободил Аиху и Иесида с помощью Фернандо и Педральви.

А процессия с раненым инквизитором воротилась домой. С обеих сторон торжествовали победу и провозглашали: «Тебе Бога хвалим».

Глава VI. Судья и преступники

Народ, однако, не думал ограничиться этим; ему не выдали осужденных. Права его остались непризнанными.

Рана Рибейры была неопасна; опасно было только его раздражение, от которого он получил горячку. Надо было назначить исправляющего должность, и собрание единодушно выбрало Аллиагу.

Аллиага согласился. Он созвал депутатов городских сословий в залу совета. Они пришли, и новый Великий инквизитор принял их очень ласково и объявил, что инквизиция признает права народа и на другой день утром позволяется им поставить на большой площади две виселицы, а под ними разложить костры.

Аллиага поместил Аиху с Иесидом в удобной келье; они вспоминали об отце. Аиха рассказывала о преступлении, которое совершил Бальсейро.

– Отец мой, ты будешь отмщен! – прошептал Аллиага, обратив глаза к небу. Он уверил их, что они будут свободны; Аиха очень изменилась от страданий.

Аллиага после свидания с Педральви и Фернандо воротился в палаты инквизиции.

Акальпухо стоял в саду и дожидался прихода графини д’Альтамиры. Ровно в девять часов она явилась.

Акальпухо проводил ее в кабинет Рибейры, где сидел Аллиага.

Графиня вскрикнула от ужаса и остолбенела. Она узнала аббата Аллиагу.

– Извините, аббат, – сказала она с замешательством, – я пришла переговорить с Великим инквизитором.

– Вы перед ним! Я в эту минуту занимаю его место, вы можете сказать мне все, что необходимо знать Великому инквизитору.

– Мне нечего объяснять Пикильо Аллиаге! – отвечала она с презрением.

– Ну, так он имеет кое-что сказать вам, – сказал он с важностью и указал повелительно на скамью.

Тут графиня только заметила, что это была скамья, на которую обыкновенно садились подсудимые.

Графиня затрепетала и села в изнеможении. Аллиага, не обращая внимания, продолжал говорить:

– Я, Великий инквизитор, аббат Луи Аллиага, обвиняю вас, графиня Элеонора д’Альтамира, в покушении отравить герцогиню Аиху Сантарем, в чем вы сознались мне. И, покушаясь на жизнь этой девушки, вы предали смерти вашу королеву Маргариту Австрийскую, как доказывает письмо, подписанное Жеромом и Эскобаром. Также я обвиняю вас в том, что вы подкупили бандита Бальсейро и товарища его Барбастро поджечь Благовещенский монастырь.

Графиня молчала, она была бледна.

– Защищайтесь, графиня! – продолжал он.

– Пощадите меня! – вскричала она, упав на колени.

– Я не имею права щадить, я могу только судить. Именем инквизиции, я осуждаю вас на смертную казнь как отравительницу, поджигательницу и цареубийцу!

Графиня вскрикнула и лишилась чувств. Аллиага отвернулся. В душе его пробудилась жалость, но он собрался с силами, положил руку на грудь и сказал:

– Я судил по совести, да судит меня Бог!

И он позвонил и приказал Акальпухо стеречь графиню, сам же отправился в темницу к Бальсейро.

Бальсейро, услыхав стук запоров, закричал:

– А! Товарищи, верно, идут выручать меня!

– Нет! – отвечал Аллиага. – Это твой судья, который не пощадит тебя. В довершение всех твоих преступлений ты убил беззащитного, невинного старика; этот старик был мой отец! Не жди от меня ничего, кроме смерти. Проведи эту ночь в молитве и проси у Бога прощения, потому что завтра ты умрешь!

И он вышел.

– Ну, делать нечего, сражение проиграно! Жаль! – сказал со вздохом Бальсейро. – А, впрочем, кто знает? Авось меня и еще выручат! Уж я несколько раз спасался от виселицы. Эй! Отец Похомий, – прибавил он, обращаясь к тюремному сторожу сквозь маленькое решетчатое окно, – сделай милость на эту ночь…

– Позвать духовника?

– Нет, принеси-ка, брат, трубку да фляжку вина!

Глава VII. Виселица и костер. – Возвращение на родину. – Смерть Аихи

На другой день в Пампелуне раздался колокольный звон; снова толпы народа высыпали на улицы и на площади, и из палат инквизиции потянулась процессия для казни двух преступников.

– Да здравствует Великий инквизитор! Да здравствует Аллиага! – кричала толпа.

Осужденных сперва вздернули на виселицу, а потом сожгли.

В это самое время Иесид и Аиха в карете выехали через Саррагосские ворота.

Казненные были: капитан Хуан Батиста Бальсейро и графиня д’Альтамира.

За Саррагосскими воротами Аиху и Иесида встретил Фернандо, и они поехали в Вальпараисо, в Валенсию.

Король был очень доволен Аллиагой, который ему сообщил, что возвратить Аиху нельзя, пока не уничтожится варварский закон об изгнании мавров.

Король согласился отменить его, чтобы только возвратить Аиху.

По выздоровлении Рибейра послал за графиней д’Альтамирой, но, к нечастью, она пропала без вести.

Аллиага в тот же день отправился вслед за Аихой, взяв с собой Педральви и бывших слуг Деласкара.

Они прибыли в Вальпараисо ночью. Постучав в ворота дома Деласкара, они услышали за дверьми слабый голос:

– Кто там?

Педральви узнал Хуаниту и отвечал:

– Дети Измаила.

Хуанита радостно вскрикнула, и все были счастливы, что находились под кровлей Деласкара.

Фернандо не было в Вальпараисо, он поселился поблизости, в своем замке.

Иесид указал Аллиаге все тайные ходы, все сокровища; потом они пришли в подземную, богато убранную комнату, где отдыхала Аиха.

За первым движением радости при свидании пробудилось чувство страха и беспокойства. Перемена ее в лице была еще заметнее, чем за несколько дней.

Аллиага рассказал свои предположения касательно уничтожения повеления об изгнании мавров и условия, какие король предлагает ей. Аиха выслушала до конца спокойно и приняла это предложение, но сказала, что надо просить на это согласие не у нее, а у того, кому она отдала свою руку и сердце.

У Аллиага потемнело в глазах; ему казалось, что он умрет, и эта мысль была для него счастьем! На его лице промелькнула улыбка.

Аиха объяснила, что Фернандо предложил ей свою руку, когда она была несчастна и в изгнании, и сказала, что если не Фернандо, то не будет принадлежать никому.

Она просила ехать в Гранаду, чтобы повидаться с королем.

Аллиаги принял необходимые предосторожности, чтобы на пути никто не узнал Иесида и Аиху, и они отправились. К ним присоединился и Фернандо, и они были спокойны, только Аллиага не мог найти покоя. Он не сводил глаз со своей сестры и находил в ее чертах следы страшной болезни, которая погубила королеву. Они благополучно прибыли в Гранаду.

Альгамбра тогда еще не представляла такого зрелища развалин, в ней было триста шестьдесят пять покоев. Наши путешественники избрали одну только башню Номерес, в которой все и поместились. Аиха, когда увидела Кармен, упала в обморок, так она была слаба в то время.

Кармен тоже заметила в ней признаки опасной болезни. Оправившись, она в продолжение часа беседовала с ней и была, по-видимому, счастлива. По уходе Кармен на увещание Пикильо Аиха призналась, что у нее находится хрустальной флакон графини д’Альтамиры, который она у него выпросила.

Аллиага затрепетал от ужаса; Аиха рассказала, что на корабле она имела выбор между смертью и унижением и решилась выпить всю склянку разом, чтоб лишить себя жизни, но она ошиблась. Эту тайну просила она не открывать даже Фернандо.

На другой день в продолжение нескольких минут Фернандо оставался наедине с Аихой. Она рассказала ему все подробности пожара и после многих признаний и, предчувствуя скорую смерть, она взяла с него клятву, чтобы он в случае ее смерти женился на Кармен.

Фернандо, рыдая, упал на колени и сказал:

– Клянусь!

С этой минуты силы Аихи мало-помалу ослабевали.

Через три дня Кармен назначено было постричься и вступить в звание настоятельницы нового Благовещенского монастыря.

– Ты еще до сих пор не обязана постоянно носить монашескую одежду? – спросила Аиха.

– Нет, но зачем этот вопрос?

– Послушай, Кармен, умирающим, кажется, прощают все желания. Прошу тебя одеться в свое прежнее платье, помнишь, как мы обе одевались в доме отца! И дай мне только одну минуту полюбоваться на мою сестру Кармен.

– Изволь, милая сестрица, – отвечала Кармен со смущением.

И Аиха приказала Хуаните принести свое белое нарядное платье с кружевами и жемчугом, распорядилась сама всем туалетом, убрала сестру свою как невесту, потом велела позвать Аллиагу, Иесида и Фернандо.

Когда приказание было отдано, она сказала прерывающимся голосом:

– Я чувствую, что силы меня оставляют… Исполни мое последнее желание, мы с Фернандо были достойны сожаления. Он хотел на мне жениться, когда постоянно думал о тебе и любил тебя только одну на свете…

– В самом деле! – вскричала Кармен с радостью.

– Он сам мне в этом признался. Воля умирающих священна, а мое последнее желание – сделать вас счастливыми…

В эту минуту двери отворились; первый вошел Фернандо, за ним Иесид и Аллиага, вслед за ними Педральви, Хуанита и все слуги.

Аиха встрепенулась.

– Пикильо, брат мой! – сказала она, указывая на Фернандо и Кармен. – Прошу тебя соединить их, чтобы я могла быть еще свидетельницей их счастья.

Пикильо уже не мог говорить; он упал на колени перед диваном, где лежала Аиха, и зарыдал. В эту минуту исчезла его твердая воля.

Аиха угадала, какое надо было дать ему утешение, и, наклонившись к нему, прошептала:

– Мы все будем там, не отчаивайся! – Потом она сказала громко: – Я слышу, отец меня призывает!

К Аллиаге снова возвратились силы и мужество. Он встал, простер руки над Кармен и Фернандо и благословил их.

Слабый голос умирающей едва слышно прошептал:

– Дон Хуан д’Агилар, благослови своих детей, а ты, отец мой… прими свою дочь… Я иду к тебе… иду… ид…

И Аихи не стало.

Заключение

Через некоторое время после смерти сестры Иесид, окруженный своими верными слугами, отправился в дорогу. Он долго стоял на холме под названием «Холма слез» и с крайней вершины этого холма смотрел на Альгамбру, где покоился прах Аихи.

Скала, на которой он стоял, носит до сих пор прозвание: «el Ultimo suspiro del Moro» – «Последний вздох мавра».

Потом Иесид уехал во Францию. Педральви женился на Хуаните и благодаря благодеяниям Иесида завел прекрасную ферму. Гонгарельо поселился поблизости и брил по-прежнему бороды. Фернандо д’Альбайда был счастлив, женившись на Кармен, они любили друг друга.

Пикильо Аллиага, отдав последний долг сестре, воротился в Мадрид и старался утешать своего короля. Он не забыл своего слова, данного Деласкару и всем своим братьям. Сделавшись настоящим правителем государства, тогда как герцог Уседа носил только имя, боролся долго с Рибейрой, который до конца упорствовал в своем фанатизме. Но Аллиага был искуснее Великого инквизитора и привлек на свою сторону всех членов священного судилища, так что для славы Испании роковой закон об изгнании мавров уже готовы были отменить. Вдруг 31 марта 1621 года король Филипп Третий скоропостижно умер, став жертвой этикета, сожалея, что не узнал раньше такого умного советника и искреннего друга, как Аллиага.

По смерти Филиппа Аллиага оставил двор. Политическая жизнь его кончилась, но не кончилось призвание помогать своим братьям-маврам.

Примечания

1

Коррехидор (исправник) – административная и судебная должность в городах и провинциях феодальной Испании.

2

Пеласг – прародитель, первый человека в древнегреческой мифологии.

3

Альгвазил – низший полицейский чин, исполнитель приговоров.

4

Фуэросы – права, привилегии (исп.).

5

Кортесы (от corte – королевский двор, исп.) – сословно-представительные собрания в средневековой Испании (первые по времени в Западной Европе).

6

Вицерой – наместник короля.

7

Мараведи (мараведис) – разменная монета (золотая, серебряная и медная).

8

Олла-потрида – любимое испанское блюдо, приготовленное из различных сортов мелко нарезанного мяса, тушенного с капустой и пряностями.

Content

Эжен Скриб
Мавры при Филиппе III

Об авторе

Часть первая

Глава I. Наваррские фуэросы

Глава II. Триумф

Глава III. Торжественный въезд

Глава IV. Капитан Бальсейро

Глава V. Гостиница «Добрая помощь»

Глава VI. Встреча в лесу

Часть вторая

Глава I. Мститель

Глава II. Освобождение

Глава III. Совет короля

Глава IV. Жилище мавра

Глава V. Визит королевы

Глава VI. Комната короля и королевы

Глава VII. Две девушки

Глава VIII. На другой день праздника

Часть третья

Глава I. На чердаке

Глава II. Нечаянное открытие

Глава III. Семейство

Глава IV. Розыск

Глава V. Дом Уседы в Мадриде

Глава VI. Двор в Валладолиде

Глава VII. Таинственный ящик

Глава VIII. Голос крови

Глава IX. Возвращение в Мадрид

Глава X. Королева и министр

Глава XI. Письмо

Глава XII. Отъезд

Глава XIII. Встреча

Глава XIV. Родительский кров

Глава XV. Альгвазилы

Часть четвертая

Глава I. Фаворитка

Глава II. Таинственный павильон

Глава III. Объяснение

Глава IV. Наедине

Глава V. Любовь короля. – Ошибка

Глава VI. Перемена обстоятельств

Часть пятая

Глава I. Опасности

Глава II. Освобождение. – Свадьба

Глава III. Встреча

Глава IV. Объяснение. – Убийство

Глава V. Мнимый герцог

Глава VI. Подложное письмо

Часть шестая

Глава I. Воля короля

Глава II. Яд

Глава III. Акт

Глава IV. Духовник королевы

Глава V. Хрустальный флакон

Глава VI. Пожертвование

Глава VII. Болезнь

Глава VIII. Тайны

Глава IX. Гранатовый цветок

Глава X. Обличитель

Часть седьмая

Глава I. Заседание

Глава II. Борьба

Глава III. Намерения короля

Глава IV. Повеление

Глава V. Гнев и ревность короля

Глава VI. Печальные известия

Глава VII. Признали

Глава VIII. Деласкар д’Альберик

Глава IX. Портрет

Глава X. Изгнание мавров

Глава XI. Особое преимущество

Глава XII. Отъезд в изгнание

Часть восьмая

Глава I. Иезуиты

Глава II. Эскобар и Аллиага

Глава III. Планы Эскобара

Глава IV. Мавры и испанцы

Глава V. Лагерь Иесида

Часть девятая

Глава I. Портфель Великого инквизитора

Глава II. Возвращение в Мадрид

Глава III. Война

Глава IV. Страшная пещера. – Торжество Аллиаги

Глава V. Новый министр

Глава VI. Заключение мира

Часть десятая

Глава I. Встреча Аихи

Глава II. Возвращение Фернандо и Иесида

Глава III. Пожар

Глава IV. Приговор инквизиции. – Отчаяние короля

Глава V. Народное восстание

Глава VI. Судья и преступники

Глава VII. Виселица и костер. – Возвращение на родину. – Смерть Аихи

Заключение

Примечания