Анна Маццола

Заводная девушка

Anna Mazzola

THE CLOCKWORK GIRL

Copyright © 2022 by The Short Storyteller Ltd.

All rights reserved

© И. Б. Иванов, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Анна Маццола – автор исторических детективов и готических романов. На ее творчество оказали влияние Сара Уотерс, Дафна Дюморье и Ширли Джексон.

Дебютный роман «Незрячий», основанный из жизни реальной женщины по имени Сара Гейл, которая была осуждена за пособничество убийству в Лондоне в 1837 году, получил премию Эдгара Алана По в США и был номинирован на премию Ассоциацию исторических писателей «Корона дебюта» в Великобритании.

Второй роман Маццолы «Хранители историй», повествующий о том, как помощница фольклориста ищет мрачные сказки и украденных девушек на острове Скай в 1857 году, был номинирован на Книжную премию Хайленда.

Действие ее третьего романа «Заводная девушка» происходит в Париже в 1750 году, когда с улиц города таинственным образом стали исчезать дети. В настоящее время Анна пишет четвертый роман о привидениях, действие которого происходит в фашистской Италии.

Анна также является адвокатом по правам человека и уголовному правосудию, работает с жертвами преступлений. Она живет в Камберуэлле в Южном Лондоне со своей семьей, змеей, ящерицей и кошкой.

* * *

Мастерски сделанный, яркий исторический роман с причудливыми поворотами.

Иэн Рэнкин, лауреат многочисленных литературных наград и премий, кавалер ордена Британской империи

* * *

Моей сестре Лауре

Часть первая

Париж

Глава 1

Париж, 1750 год

Мадлен

Сегодня маман проводила переоценку своих девушек. В такие дни лучше улизнуть из дому, что Мадлен и сделала. И потому сейчас она шла мимо скотобойни, где на снегу темнела замерзшая кровь, а на крюках висели туши, задрав бледные зады к утреннему небу. Перчаток у нее не было. Прозрачный морозный воздух до боли обжигал ей руки. Кожа на костяшках пальцев потрескалась и саднила. День был явно не для прогулок, но уж лучше брести по холоду, чем остаться дома и слышать то, что творится в его стенах. И потом, ей сегодня все равно требовалось выйти на улицу, дабы выполнить одно неотложное дело.

Мадлен свернула с улицы Паве в лабиринт квартала Монторгейль, где улочки непомерно узки, а дома слишком высоки, отчего солнце туда не проникает, зато зловоние удерживается, поэтому на улицах всегда темно и воняет, как от какого-нибудь убогого connard[1]. Старинные дома клонились друг к другу, словно плотно посаженные зубы. Просветов между их обветшалыми кирпичными стенами не было. Их окна изнутри были законопачены тряпьем. Время от времени из сумрака появлялось чье-то лицо, кажется детское, с написанным на нем желанием поесть. Голод царил здесь не одно поколение. Но уж лучше жить здесь, на самом человеческом дне, среди le bas people, как их называли, среди обитателей трущоб и босых бездомных, ночующих в подъездах, чем у маман в ее «Академии», где сейчас вовсю проходила ежемесячная выбраковка.

Мать всегда считала это вопиющим стыдом. Занятием, не приносящим ей никакого удовольствия. Но дело, которым она зарабатывала, требовало внимательного отношения к изменчивой человеческой плоти. Грудь имела обыкновение наливаться и усыхать, в теле поселялись болезни, кожа вытягивалась и становилась дряблой, а язвы и сыпь появлялись без предупреждения. Хуже того, невзирая на кучу предохранительных мер, кто-то неожиданно беременел и с трудом избавлялся от плода. Время от времени всегда что-то происходило, как однажды произошло с Мадлен, и тогда всего за день ценность девушки для утех падала вдвое. Всегда находилась хотя бы одна обрюхаченная или потерявшая товарный вид шлюха, которую маман, выражаясь ее словами, «отправляла на пастбище». Да только на задворках Парижа никаких пастбищ не было. Здесь текла черная река отбросов и нечистот, неся с собой битые бутылки и рыбьи головы. Сейчас, в январе, улицы покрывал снег вперемешку со льдом, в подъездах бездомные жались друг к другу, и кое-где взгляд натыкался на окоченевший труп.

Достигнув улицы Пуант-Сен-Эсташ, Мадлен выбралась на тусклое зимнее солнце. В воздухе пахло дымом и золой. Она покинула места, где обитали беднейшие из бедных, и попала туда, где жили те, кто едва сводил концы с концами. Мадлен обогнула шумный рынок Ле-Аль и пошла на юг, к мосту Пон-Нёф. Народу на улице прибавилось. Среди городских оборванцев мелькали портшезы с аристократками, закутанными в меха и поблескивающими драгоценностями. Когда Мадлен переходила улицу Сент-Оноре, мимо пронеслась золоченая карета. В окошке мелькнуло лицо полулежащей женщины, наряженной в атлас. Может, аристократка, а может, и femme entretenue, едущая в карете своего содержателя. Девушкам, желавшим разбогатеть, Париж предлагал единственный способ – стать содержанками.

Наконец Мадлен вышла к реке, увидев тянущиеся в небо шпили собора Нотр-Дам и единственный железный шпиль собора Сен-Шапель. Если смотреть лишь на очертания зданий, Париж выглядел богатым и прекрасным городом – городом учености и благочестия. Конечно, где-то так оно и было, но только не в местах, знакомых Мадлен. Их Париж стыдливо скрывал. Она шла по берегу грязно-серой Сены, пока не добралась до заведения apothicaire[2], в витрине которого, словно драгоценные камни, поблескивали бутылки. Немного помешкав, Мадлен собралась с духом и толкнула дубовую дверь.

Внутри было тепло, пахло пряностями, однако встретили ее холодно. Возле прилавка оживленно разговаривали две женщины. Едва взглянув на Мадлен, они тут же забыли о ней, как забывают о рваной тряпке. Аптекарь взвешивал на больших медных весах какой-то голубой порошок и вообще ее не заметил. Пока она ждала, пальцы ног сводило от боли, что всегда бывает, когда озябшие ноги попадают в тепло. Мадлен разглядывала полки, густо уставленные стеклянными банками и фарфоровыми чашками. Названия некоторых снадобий были ей знакомы: гвоздика, огуречник, окопник, дудник. Иные говорили мало: корень ялапы, хина, аралия. На глаза попалась коробка с надписью «Кампешский янтарь». А это что такое?

– Представляете? Она так и не вернулась. В голове не укладывается! – говорила одна из женщин, обращаясь к другой.

«Язвительная особа, – подумала Мадлен. – Такие в каждом видят только худшее».

– Так что же с ней случилось?

– Этого никто не знает. Но на следующий же день странствующая ярмарка свернулась и уехала. Наводит на мысль, не правда ли? Я бы свою дочь в таком возрасте ни за что бы не отпустила одну.

Аптекарь поднял голову. Его глаза, словно две черные мухи, ненадолго задержались на Мадлен. Он быстро отвел взгляд, завернул покупки, принял от женщин деньги и натянуто улыбнулся тонкими губами. Едва Мадлен подошла к прилавку, улыбка исчезла.

– Улучшения есть?

– Совсем незначительные.

– Ты сделала так, как я советовал?

– Да… Есть еще что-то, чем можно помочь?

– Возможно, только это будет стоить, – окинув ее взглядом, ответил аптекарь.

«Как будто раньше это ничего не стоило», – подумала Мадлен. А если упросить аптекаря, рассказать, в каком они нынче положении? Нет, бесполезно. В Париже тебе никто ничего не даст даром. Особенно такой, как она.

– Дороже, чем в прошлый раз? – спросила она.

– Я бы сказал, что да. Снадобье дорогое. Привезли из Америки.

– Экзотика, – вскинула брови Мадлен. – Понимаю.

Она молча следила за движениями аптекаря. Тот насыпал семян в ступку и растолок в порошок. Воздух стал насыщенным; пахло мускатным орехом, смешанным с чем-то жгучим и горьким. Аптекарь пересыпал порошок в зеленую склянку и поставил на прилавок перед Мадлен:

– С тебя два луидора.

Мадлен смотрела на его белые руки, испещренные венами:

– Согласна.

Она оглянулась на дверь. За это время в аптеку никто не вошел.

Аптекарь подошел к двери и перевернул вывеску. Заведение на время закрылось.

Домой Мадлен возвращалась медленно, плотно укутавшись в плащ. Ей попадались женщины, чьи руки утопали в толстых меховых рукавицах. Они выгуливали собачек на поводках. Куда-то спешили слуги с красными от мороза лицами. Мадлен шла по улице Моннуайе, заглядывая в витрины шляпных магазинов. Выставленные там шляпы с перьями напоминали стаю диковинных птиц. Может, так нашли свой конец и отцовские попугаи, отдав свои перья для шляп gens de qualité? Ее отец был oiseleur[3] и держал магазин на набережной Мажисери, торгуя птицами и мелкими зверюшками. После его смерти маман продала магазин и всю живность другому торговцу. Какаду, зяблики, белые мыши и белки были рассажены по клеткам и исчезли в мгновение ока. Арендная плата за магазин и жилье не вносилась очень давно, поэтому мать с дочерьми быстро покинули дом, в котором выросла Мадлен, и перебрались на улицу Тевено. Там тоже пошла торговля, но уже другими пташками.

Мадлен шла мимо ювелирных магазинов, чьи витрины сверкали сапфирами и рубинами. Впрочем, это могли быть и подделки из клея, куда добавлена краска. Живя в Париже, нужно научиться отличать настоящее от поддельного. Самоцветы, волосы, груди, характеры – все это можно легко подделать. «Мадам, оспа лишила вас бровей? Купите пару отличных накладных бровей из тончайшего мышиного меха. Месье, вы в потасовке потеряли зубы? Вот вам целая челюсть, взятая у мертвеца». Из ноздрей Мадлен в морозный воздух вылетали облачка белого пара. Ее руки почти совсем онемели. Но она не торопилась, ибо сомневалась, что мать завершила выбраковку. Женевьева Шастель – маман для девушек – отличалась скрупулезностью.

Кто-то из отправленных «на пастбище» выживет; по крайней мере, какое-то время. Они превратятся в уличных filles publiques – самых низших в многочисленной неофициальной иерархии женщин, продающих свое тело в полусвете, начиная от femmes de terrain в общественных садах и до увешанных драгоценностями содержанок Версаля. А кто-то из девушек маман найдет свой конец невдалеке от улицы Тевено, в грязи Отель-Дьё, давно забытой Богом больнице. Еще кто-то попадет в полицейскую облаву и будет выслан за пределы Парижа. Что толку думать об этом? Подобные мысли лишь напомнят, каким шатким было ее собственное положение и до чего близко она находилась от края. Мадлен не имела ни собственных денег, ни имущества, ни рекомендаций. Если маман ее прогонит, она, как и другие, окажется на улице, став еще одним куском мяса для парижского котла. По этой причине она никогда не водила дружбы с другими девушками. Делала то, что требовалось: расчесывала и заплетала им волосы, подкалывала и подшивала платья и меняла забрызганные спермой простыни. Но попытки помочь им не имели смысла. Нужно думать о том, как выжить самой и спасти Эмиля.

– Ты у нас ледышка, – сказала Коралина, когда Мадлен собиралась выйти из дому.

От старшей сестры сильно пахло потом.

Что ж, лучше быть крепкой, как кусок яшмы, чем уподобиться другим, кого раздавили в пыль.

В одиннадцатом часу утра Мадлен свернула на улицу Тевено, где жила с двенадцати лет, с возраста, именуемого нежным. Нежным, словно сочная телячья вырезка. Ее и продали не намного дороже куска говядины. Улица была узкой, и солнце сюда не попадало. Тем лучше. В сумраке облупившиеся фасады домов и грязь под ногами не так бросаются в глаза. Ее путь лежал мимо мастерской уксусника. В воздухе висел едкий запах забродившего вина. Мадлен высматривала сгорбленную фигуру девочки, вот уже несколько недель жившей в одном из подъездов. Вот и она. На ней было мужское пальто, подвязанное веревкой. Наверное, отцовское или от брата досталось. Мадлен не спрашивала. Они почти не разговаривали. Вряд ли девчоночья история будет сильно отличаться от историй других сирот и отверженных, вынужденных жить на зловонных городских улицах. Болезнь, долги, пьянство, смерть. Мадлен не желала об этом слышать.

– Мадемуазель… – Девочка протянула к ней грязную руку.

Сдержанно кивнув, Мадлен полезла в карман и вытащила последние несколько су. Не ахти сколько, но, может, хватит на миску супа.

– Спасибо. Вы очень добры.

«Правильнее сказать, очень глупа», – подумала Мадлен, идя дальше. Девчонка вряд ли переживет нынешнюю зиму, так зачем продлевать ее страдания? Мадлен остановилась, ощутив на затылке чье-то ледяное дыхание, но, обернувшись, увидела лишь тощую черную кошку со сверкающими голодными глазами.

* * *

«Академия», как ее называла маман, занимала два средних этажа высокого закопченного здания в конце улицы. Неказистое, похожее на грязный палец, оно манило к себе искателей плотских утех. Вход помещался с задней стороны дома, и хотя бордель не имел вывески, клиенты находили его по характерному запаху. Мужчины, словно коты, метили свою территорию, отчего ступени провоняли мочой. Дыша ртом, Мадлен вошла, тихо закрыла за собой дверь, сняла грязные сапоги и двинулась вверх по лестнице, выстланной ковровой дорожкой. Из-за закрытой двери доносились рыдания. Мадлен быстро и бесшумно прошла мимо.

– Где ты была? – На площадку выскочил ее племянник Эмиль, неумытый и непричесанный. – Ушла с самого утра, а я проголодался.

Мадлен со смешанным чувством любви и раздражения посмотрела на чумазое мальчишечье лицо:

– Неужели никто не додумался накормить тебя завтраком? Впрочем, чему удивляться? Конечно не додумались. Зачем кормить восьмилетнего мальчишку? Давай, горе мое, иди умой лицо и руки, а я раздобуду нам еды.

Она прошла на кухню, налила в кастрюльку молока и отрезала хлеба. Тишина в доме была напряженной, с удерживаемым внутри гневом и перешептываниями за плотно закрытыми дверями.

Завтракая, они корчили друг другу рожи. Видя, как Мадлен изображает бабушку, Эмиль фыркнул, выплюнув молоко в миску. Но уже через минуту его лицо стало серьезным.

– Сегодня выгнали двоих: Одиль и Лизетту.

– Значит, их?

Ничего удивительного. У Одиль уже два месяца не было менструаций, а Лизетта давно носила кружевные перчатки, скрывая характерную сыпь от сифилиса. Мадлен взглянула на свои руки с поломанными ногтями и красными костяшками, стараясь не вспоминать лица изгнанных.

Эмиль закашлялся, сотрясаясь всем телом. Мадлен растирала ему спину, думая о склянке с лекарством и вспоминая холодные, настойчивые пальцы аптекаря.

– Маду, она избавится от меня? – спросил мальчик, вытирая рот. – Когда-нибудь она и меня прогонит?

Этот вопрос он часто задавал Мадлен, получая одинаковые ответы.

– Конечно же нет, mon petit[4]. Ты же ее внук. – Родственные узы мало значили для ее матери, холодной, расчетливой женщины, у которой дело стояло превыше всего. – Ты же полезная машинка. Всегда выполняешь поручения и помогаешь.

Основной обязанностью Эмиля было провожать клиентов домой. Среди них хватало прощелыг, называвшихся чужим именем и дававших вымышленные адреса, а потому маман очень интересовало, в какой дыре они обитают. Если подобный тип не платил или вел себя не лучшим образом, ей требовалось знать, где потом его искать. То, чем занимался Эмиль, было опасно и для взрослого, не говоря уже о восьмилетнем ребенке.

– Маду, а тебя она тоже не прогонит? Она никогда не заставит тебя уйти?

Мадлен напряглась, скрывая это за улыбкой:

– Эмиль, я тебе уже говорила: я так не думаю. Я тоже во многом ей полезна.

Прислуга, учительница, тайная соглядатайка, шлюха. Но от маман гарантий не жди.

В коридоре послышались шаги. Дверь приоткрылась, и в проеме появилось нарумяненное лицо Коралины.

– Маду, маман велит, чтобы ты шла в гостиную. Не заставляй ее ждать.

– Зачем? – спросила Мадлен, у которой сжалось сердце.

– Иди, и там узнаешь. Быстро!

Мадлен поймала пристальный взгляд Эмиля, ощутила его страх и подмигнула племяннику:

– Не волнуйся, mon petit. Ты же знаешь ее прихоти. Наверное, хочет, чтобы я растерла ее старые скрюченные ноги. Доедай завтрак.

Но пока она шла по коридору, расправляя подол платья, страх в груди нарастал. Наверное, выбраковка еще не закончилась и следующей кандидатурой будет она.

Войдя в гостиную, обои которой давно выцвели, Мадлен увидела, что мать принарядилась для гостя. Дряблые щеки покрывал густой слой свинцовых белил, и на фоне этой белизны выделялись губы, покрытые ярко-красной помадой. Увидев, кто сидит напротив маман, расположившись на продавленной оттоманке, Мадлен сразу стало не по себе. Это был Камиль Дасье, самый ужасный из всех клиентов Сюзетты, а уж их у нее хватало, всяких и разных. Нельзя сказать, чтобы он отличался еще и уродливой внешностью. У него было грубое, жуликоватое лицо с нервирующими глазами разного цвета: карим и голубым. Эти глаза тут же повернулись к Мадлен.

– А-а-а, наша составительница отчетов.

Он держал себя властно и напыщенно. Впервые увидев его, Мадлен сразу поняла: перед ней – худший из полицейских.

– Коралина, ступай приготовь нам горячий шоколад, – сказала мать, коснувшись руки старшей дочери. – Приятно будет выпить его всем вместе.

В темно-сером платье маман была похожа на жирную, болезненно бледную устрицу. Через несколько секунд Коралина, шурша подолом, направилась к двери.

– Должна сказать вам, месье, что вы хорошо выглядите, – произнесла маман, поворачиваясь к Камилю. – Надеюсь, вы в добром здравии?

Мадлен он вовсе не казался здоровым. Его кожа имела сероватый оттенок, свойственный человеку, который недосыпает и злоупотребляет выпивкой. Когда-то такая же кожа была у ее отца.

– Да, мадам. Грех жаловаться. Девушки у вас хорошие и чистые.

У Мадлен пересохло в горле, ладони стали липкими от пота. Зачем ее позвали сюда?

– Ох, месье, все мои доченьки – хорошие девушки. Каждая по-своему. Мадлен всегда была самой умной. Все подмечает. Всегда знает истинное положение вещей. Верно, Маду? Это почти компенсирует ее шрам.

Разумеется, маман так не думала. Мадлен она называла une fichaise – той, что гроша ломаного не стоит.

Маман еще несколько минут распространялась о других девушках, которых взяла под свое крыло, дабы всех их спасти от бедности. Мадлен сохраняла бесстрастное выражение лица. Слушая речи маман, можно было подумать, будто та владела убежищем для провинциальных девиц, а не заведением для распутников, охочих до задастой женской плоти. Нечего сказать, «Академия». Единственное, чему научилась здесь Мадлен, – это искусству лицемерия и обмана, а также умению притуплять свои чувства и в совершенстве делать pipe.

– Мадлен, месье Дасье хочет кое-что тебе предложить, – объявила маман, поворачиваясь к дочери. – Кое-что стóящее.

Она продолжала улыбаться, словно вместе с румянами наложила на лицо и улыбку.

– Эти отчеты, что ты нам пишешь, – заговорил Камиль. – Истории, положенные тобой на бумагу. Они очень… полезны.

Мадлен кивнула, соглашаясь с его словами. Отец как мог обучил всех дочерей чтению и письму, и эти навыки нашли неожиданное применение. Более года Мадлен посылала отчеты инспектору Мёнье – «покровителю» борделей и «защитнику» нравственных устоев. Этот человек легко закрывал глаза на продажу двенадцатилетних девочек, на венерические болезни, распространяемые содержанками, и на мошенничество macquerelles. Зато ему не терпелось узнать о предпочтениях, извращениях и признаниях, срывавшихся с языка клиентов, приходящих на улицу Тевено. Большинство аристократов предпочитали изысканные sérailes на улице Дени или содержали любовницу, а то и двух. Однако находились те, кто не брезговал трущобным заведением, и, когда они появлялись в «Академии», Мадлен заносила на бумагу все их «художества». Сюда захаживали политики, обожавшие помочиться девушке на лицо, церковники, охочие до «невинных овечек». Напрасно вся эта публика забывала, что находится под неусыпным наблюдением государства. Париж был опутан сетью mouches, и в каждом заведении имелись свои шпионы.

– Итак, мадемуазель Шастель, расскажу тебе одну историю, – начал Камиль; он подался вперед и понизил голос, устремив на Мадлен буравящие глаза. – В высоком доме на площади Дофина живет некий швейцарский часовых дел мастер по имени Максимилиан Рейнхарт. Говорят, доктор Рейнхарт – один из лучших часовщиков Парижа. Исключительно одаренный человек и вполне уважаемый. Он создает игрушки для богатых и раздает милостыню бедным. Но кое-кто говорит, что он делает странные штучки и вовсе не таков, каким кажется. – Камиль снова прислонился к спинке оттоманки. – Горничная Рейнхарта собралась от него уйти.

В гостиной стало тихо. Из комнаты этажом выше доносился чей-то наигранный смех. В соседней комнате кровать шумно ударялась о стену. Вернулась Коралина. На подносе позвякивали чашки с шоколадом. Поставив поднос на стол, сестра села рядом с Мадлен. Коралина сидела почти впритык, распространяя сразу несколько запахов: розовой воды, пота и карамели. Пóтом несло из выреза ее платья, а карамелью пахло изо рта.

– Вы уже рассказали ей? – спросила Коралина.

– Я к этому приближаюсь, любовь моя.

– Вы желаете, чтобы я стала шпионкой, – догадалась Мадлен.

– Нам необходимо, чтобы ты выяснила, чем он занимается на самом деле, – сказал Камиль Дасье. – Нужно узнать, что он за человек.

Коралина подала Мадлен чашку. Шоколад был плохо размешан, отчего на поверхности плавали комочки.

– А кем он кажется вам, месье? – задала новый вопрос Мадлен.

– Я считаю его очень умным, но весьма странным человеком. Надо его проверить, а то мало ли что. – (Они с маман переглянулись.) – Ходят слухи…

– И о чем говорят эти слухи?

– О том, что он занимается странными делами и проводит неестественные опыты.

– Какие опыты?

– А вот об этом ты и узнаешь. Но шепчутся, что в этой деятельности он зашел слишком далеко и готов не останавливаться ни перед чем, только бы достичь своих целей. Тебе нужно выяснить, правда ли это.

Опыты, часовщики, игрушки для богачей. Что она знала об этих вещах?

– Зачем вам понадобилось это выяснять?

– Насколько тебе известно, я работаю на инспектора Мёнье. Но не только на него. Чтобы выжить в Париже, нужно иметь нескольких хозяев. Так вот, я служу одной весьма могущественной персоне. Тот человек желает удостовериться в характере и качествах Рейнхарта, прежде чем предложить швейцарцу некую важную роль.

Мадлен продолжала смотреть в чашку с шоколадом.

– И что это будет за роль?

Камиль не ответил на ее вопрос, сказав вместо этого:

– Прежде чем принять кого-то к себе в дом, мы обязательно справляемся о его репутации. Верно? – (Мадлен промолчала.) – Но не о твоей. Твою репутацию проверять никто не станет. Я сделаю так, чтобы тебя приняли в услужение. Твое имя шепнут Рейнхарту на ухо. – Камиль снова подался вперед. – Для девушки с такой жизненной историей, как твоя, это редкий шанс. Стоит ли говорить, что второго не представится?

Мадлен смотрела на полицейского с разноцветными глазами. Конечно же он прав. Она была подпорченным товаром: cocotte, изуродованная шрамом. Ее собственная репутация не отличалась безупречностью. Двадцать три года, но она по-прежнему цепляется за суку, давшую ей жизнь. Не из любви или чувства долга, а по убеждению, что, окажись она одна, парижский котел мигом ее поглотит. Париж сохранял жизнь лишь тем, кто платил. Не обязательно деньгами. Мадлен было почти нечего ему предложить. Об этом ей твердили многократно.

– Мы должны отплатить месье Дасье за его любезность, – неестественно сладким голосом произнесла маман. – Он к нам очень добр и заботится о нас. – Она смотрела на Мадлен и улыбалась, однако глаза оставались серыми и холодными, как Сена. – Дорогая, ты примешь его предложение.

Камиль с легким любопытством следил за их разговором. «Маленький человек, который наслаждается имеющейся у него властью», – подумала Мадлен.

– Месье, что именно потребуется от меня?

– Ты станешь chambrière – служанкой на все руки. Ты ведь до сих пор и была таковой. Помимо этого ты будешь исполнять обязанности femme de chambre для Вероники, дочери Рейнхарта. Тебе и это знакомо, поскольку ты помогаешь здешним девушкам. Только твоя новая хозяйка будет… менее опытной. – Он посмотрел на Коралину и скривил рот. – Ты будешь замечать, кто приходит в дом, и по возможности слушать разговоры. Записывать любые необычные действия и интересные беседы. Будешь читать все письма, расходные книги и дневники, какие попадутся. И каждую неделю ты будешь посылать мне отчет.

– О докторе Рейнхарте?

– Обо всем, что увидишь у него дома. На это задание тебе отводится тридцать дней, в течение которых ты должна узнать, чем он занимается и какие опыты проводит, а также сделать вывод, можно ли ему доверять.

Целый месяц в разлуке с Эмилем. Ей совсем не хотелось оставлять племянника одного. Она прекрасно знала, как он возмутится и огорчится.

– А вдруг часовщик сразу распознает во мне девушку низкого происхождения? Я ведь работала только здесь. Едва ли я гожусь в горничные для его дочери. Почему бы не попросить кого-то другого, кому не надо притворяться?

– За ближайшие две недели мы тебя подучим. Отшлифуем речь, наймем настоящую femme de chambre, чтобы показать тебе, что к чему. Но сдается мне, Рейнхарт едва обратит на тебя внимание. Богатые обычно не считают слуг за людей. А его дочь – наивная особа. Ей не с чем сравнивать.

– Сколько ей лет?

– Семнадцать.

Мадлен поерзала на стуле. Немногим меньше, чем было Сюзетте, когда та умерла.

– Что о ней известно?

Камиль поковырял в зубах.

– Неискушенная. Почти ребенок. Совсем недавно вернулась из монастырской школы, где отец продержал ее десять лет. Сомневаюсь, что тебе удастся выудить из нее что-нибудь интересное, но попробовать стоит.

Мадлен задумалась о предложении. Нетребовательная госпожа, чистые простыни, теплый дом. Способ выбраться отсюда. Однако ее не оставляло тревожное ощущение, что вся эта затея – ловушка.

– Сколько мне за это заплатят?

– С оплатой я разберусь сама, – молниеносно ответила маман.

Это точно. Разберется, как разбиралась с деньгами, которые девушки получали за свои услуги. Деньгами, которые якобы шли на их содержание. Мадлен такой вариант не годился, ибо в случае ее согласия на работу и готовности полиции платить она ставила себя в опасное положение.

– Если я соглашусь на ваше предложение, деньги я должна получить сама, – сказала Мадлен, пристально глядя на Камиля. Она видела, как мрачнело лицо маман, в которой, словно дым, поднималась ярость. – Затем мы поделим деньги.

– Да ты настоящая дочь своей матери! – засмеялся Камиль, окидывая ее взглядом. – Хорошо. По завершении работы ты получишь на руки пятьсот ливров. Как ты будешь делиться с матерью – твое дело.

Пятьсот ливров! Маман хорошо поторговалась. Но это выглядело подозрительно легким и гладким.

– А когда я выполню это задание, что вы предложите мне потом? – спросила Мадлен.

– Ты поднимешься на несколько ступенек выше, мадемуазель Шастель. Если успешно справишься, получишь новые предложения, где будет больше обязанностей, но и больше денег.

Если она успешно справится. А если нет? Если Рейнхарт и его дочь раскусят ее? «Мухи», как называли шпионов полиции, у всех вызывали отвращение и ненависть. Разоблаченных забивали камнями на улицах, а оставшиеся в живых становились изгоями. Но кем, по правде говоря, была она сейчас? Какие еще возможности открывались перед ней – бордельной девкой со шрамом? Она так и будет влачить свое существование в «Академии», глядя, как все новые девушки заражаются сифилисом. А что ждет Эмиля? Атмосфера борделя разъест ему душу или вовсе погубит. Пока он мал, клиенты его щадят, но потом могут и убить. Не они, так слабое здоровье.

Она облизала губы:

– Но если Рейнхарты догадаются, кто я такая, или если я не найду то, что вам нужно, что будет со мной?

Камиль не ответил на ее вопрос. Он сказал другое:

– Если будешь вести себя правильно, если ты действительно умна, как утверждает мадам, тебя не разоблачат и ты успешно выполнишь мое поручение. – Он склонил голову набок. – Ну так как, мадемуазель? Тебе хватит смекалки, чтобы одурачить хозяев и остальную прислугу? Чтобы похитить секреты Рейнхарта и принести их мне?

Мадлен выдержала его взгляд. Едва ли не всю жизнь она лицемерила и притворялась. Неужели она не сможет разыграть горничную перед часовщиком?

Маман наклонилась к ней и коснулась жаркой рукой:

– Соглашайся, mon petite. Это твоя возможность блеснуть. Ты ведь сделаешь это для нас? Не посрамишь свою старую мать?

Мадлен помолчала, глядя на натянутую улыбку маман и ее сгнившие зубы, попорченные многолетним поеданием конфет и цукатов.

– Да. Раз вы этого хотите, я сделаю. Постараюсь изо всех сил.

В действительности она сделает это не для матери и не для Коралины. Она это сделает ради денег и ради Эмиля. Девушка ставила на карту все, усмотрев в предложении Камиля шанс выбраться отсюда вместе с племянником.

Глава 2

За последующие две недели погода стала еще холоднее и суровее. Цены на хлеб взлетели. Птицы замерзали на лету. На улицах зажигали костры, дабы спасти нищих от смерти. Дети спали прямо на печах для обжига извести. Подброшенные младенцы замерзали на ступенях сиротских приютов. Обильно падал снег, молчаливый как смерть. Он закрывал уличную грязь и зловонные реки нечистот, текущих вдоль дорог, отчего трущобные закоулки сверкали, словно салоны знати. Когда для Мадлен настал день покинуть «Академию» своей маман и отправиться в дом часовщика, мерзлая земля блестела ледяной коркой. Мадлен быстро и тихо оделась в сумраке зимнего утра, слушая шуршание мышей в стенных перегородках. Потом, наклонившись к спящему Эмилю, поцеловала в голову, вдыхая его запах и одновременно молясь словами, которых не встретишь в молитвах, чтобы самой не оказаться мышью, отправляющейся прямиком в западню.

В доме еще не успели проснуться. Мадлен вышла и, осторожно ступая по льду в тонких кожаных сапогах, двинулась по улице Тевено мимо закрытых ставнями окон ремесленников, изготовителей вееров и торговцев непристойными книгами. Она без сожаления прощалась с ними, отправляясь в лучшую жизнь. Подойдя к подъезду, где ночевала бездомная девочка, Мадлен сунула руку в карман. В подъезде было пусто, и Мадлен вдруг ощутила такую же пустоту внутри. Суповая миска осталась, а девочка исчезла. Возможно, кто-то взял ее к себе, но, скорее всего, ее попросту выгнали отсюда. Не исключено, что она замерзла насмерть. Стоит ли удивляться? Случилось то, чего Мадлен и ожидала. Нечего думать об этом.

На углу улицы Бу-дю-Монд ноздри Мадлен уловили запах кофе. Она увидела старуху Мари с жестяным кофейником на сгорбленной спине и поблескивающей оловянной кружкой в руке.

– Красавица, задержись на минутку. Всего два су за кружку.

Но Мадлен было некогда останавливаться. Что хозяева подумают о служанке, которая так поздно встает? И как это позволяют ей там, откуда она пришла? Мадлен пошла дальше, мимо величественных ступеней Лувра, где снег лежал белыми пирамидами. Вот и набережная Эколь. На воде покачивались лодки, ударяясь о причальные шесты. Вода бесшумно несла распухший труп собаки. За мостом Пон-Нёф двойной циферблат часов торгового дома «Ла Самаритен» показывал, что у нее остаются считаные минуты, иначе она опоздает. Снег под ногами был перемешан с золой, грязью и навозом, утрамбован тележными колесами, припечатан конскими копытами и множеством человеческих ног. Писари в теплых рукавицах, портные, виноделы, крысоловы, цирюльники и переплетчики спешили по конторам, мастерским и домам знати. Мадлен вышла на мост, где ледяной ветер обжигал кожу и раздувал перья на шляпах. Она оглянулась на серую воду и правый берег, на котором провела одиннадцать лет. Место, бывшее ей домом и тюрьмой, убивавшее ее изнутри. Возможно, судьба давала ей шанс начать жить заново. Или же затея Камиля окончательно ее доконает.

Мадлен перешла на остров Сите и очутилась на элегантной площади Дофина, где треугольником стояли высокие дома. Здесь жили торговцы драгоценными камнями и жемчугом, зеркальщики и часовщики. Сейчас эти люди еще брились, попивали утренний шоколад или открывали свои дорогие магазины. Мадлен поспешила к дальнему краю площади. В воздухе вкусно пахло пекущимся хлебом. Вскоре она увидела очередь дрожащих от холода слуг, покупающих хлеб. Купившие выходили с посыпанными мукой караваями. Двое нищих тянули к ним руки. Слуги брезгливо отворачивались. Если в Париже ты не способен заработать себе на хлеб, считай, что у тебя стеклянные кости, ибо кажется, что люди смотрят сквозь тебя.

Когда Мадлен подходила к дому, раздался перезвон колоколов церквей, что находились на острове и по обоим берегам Сены. Их звон несся над водой. Каждый колокол имел свой голос, но все они сливались в общую волну. Казалось, будто само время нещадно ее подгоняло.

Вот и ступени крыльца. Над дверью покачивалась вывеска в форме позолоченных часов. Мадлен поднялась на крыльцо, тщательно счистила с сапог снег и грязь, после чего протянула руку к медному дверному молотку, набрала в легкие воздуха и постучала.

Минуту или две она стояла, сжимая в руке сундучок, и смотрела на высокий дом из песчаника. Его вытянутые окна холодно поблескивали на разгоравшемся утреннем свете, скрывая находящееся внутри. Мадлен показалось, что дом наклонился вперед и с презрением смотрит на нее, видя ее истинную суть. Если сравнивать его с домом, из которого она пришла, этот был большим, но не настолько, как ей представлялось. Слушая Камиля, Мадлен вообразила себе нечто более величественное и изощренное, чуть ли не дворец. Вместо этого она увидела унылое, отталкивающего вида здание, похожее на богадельню или лечебницу для умалишенных. Но стоило ли удивляться? Все, что она знала об этом доме и часовщике, исходило от человека, которому она никогда не доверяла.

Наконец дверь открылась. На пороге стоял неулыбчивый мужчина. Людей с черной кожей она видела впервые. И настолько замкнутых – тоже. Он был одет в зеленовато-голубую ливрею, расшитую золотом. Лакей.

– Ты новая служанка, – не поздоровавшись, произнес он и отошел, пропуская ее внутрь.

Пол в холле был выложен черными и белыми мраморными плитками и напоминал большую шахматную доску. Тишину нарушало нескончаемое «тик-так». Вдоль стены выстроились часы: напольные в высоком футляре, с медным циферблатом и витыми стрелками; позолоченные, со множеством золотых фигурок, часы на пьедестале, с серебряной птичкой, разевающей и закрывающей клюв. Чему ж тут удивляться? Это дом часовщика. Но от движения часовых механизмов и постоянного тиканья Мадлен занервничала еще сильнее. Тиканье слышалось не одновременно, а вразнобой, как бьются сердца испуганных людей.

Лакей молча вел ее по холлу, не мешая пялиться на стены и картины, висевшие над часами. Точнее, не совсем картины, а зарисовки человеческих костей. Один рисунок изображал человека, лишенного кожи и с пустыми глазницами. И запах в передней был какой-то холодный; пахло восковой мастикой и лилиями. Ни тебе резкого запаха человеческого пота, ни пудры, сальных свечей и мочи – привычных запахов дома ее матери. Дом часовщика мог показаться пустым, но он не пустовал. Мадлен ощущала чье-то присутствие. Кто-то, дыша почти бесшумно, за ней наблюдал. Пройдя холл, лакей спустился в кухню – большое помещение с кафельным полом. По стенам висели медные кастрюли, копченые окорока и несколько тушек неощипанных фазанов с яркими перьями. У плиты, помешивая кофе в кофейнике, стояла женщина в белом чепце. Ее худая спина, казалось, вот-вот переломится.

– Наконец-то, – сказала женщина, поворачиваясь к Мадлен.

Боже, никак уже пять минут девятого?! Мадлен сделала торопливый реверанс.

– Мадам, на улицах сплошной гололед, – сказала она, мысленно добавив: «Учитывая рискованность всей затеи, тебе повезло, что я вообще пришла».

У Мадлен крепло ощущение, что ей не стоило сюда приходить. Что-то в этом доме было не так. Она глядела в пол, но знала: женщина пристально смотрит на нее и гадает о причинах шрама на лице.

– Жозеф, отнеси ее пожитки в комнату, где она будет жить.

Лакей кивнул. Его лицо оставалось похожим на маску. Взяв сундучок Мадлен, он ушел.

Женщина сняла кофейник с плиты, поставила на стол и подошла к Мадлен. Ее лицо не отличалось привлекательностью: мелкие черты, мутноватые глаза, кожа, напоминающая ветчинную кожуру. Мадлен прикинула ее возраст: лет двадцать восемь или чуть больше. Годы, которые высосали из нее всю радость.

– Ты, значит, Мадлен. Меня зовут Агата. Я тут проработала пять лет, а теперь ухожу. – Агата сделала паузу. – Работы тебе хватит, но ты справишься, если сумеешь приноровиться. Ты ведь до этого работала у торговца одеждой?

– Да. На улице Сен-Антуан, – ответила Мадлен, избегая взгляда Агаты.

– И была, как говорят, работницей на все руки?

Мадлен кивнула. Это точно, на все руки. Чего ей только не приходилось делать, начиная от вполне невинных и обыденных дел до странных и экзотических, включая выполнение прихотей садистов, имевших обыкновение хлестать девушек плеткой.

– Слуг в доме не много. Кроме меня, еще повариха Эдме и Жозеф, которого ты видела. Он прислуживает доктору Рейнхарту. Мы тут было взяли девку – помогать на кухне, – но быстро спровадили. За что ни бралась, все падало из рук. А ты, помимо прочего, будешь прислуживать Веронике – дочке хозяина. Будешь помогать ей одеваться и совершать туалет. Девица много лет провела в монастырской школе, но пару недель назад ей стукнуло семнадцать, и отец забрал ее домой. Нужно ей помогать во всем, чтоб выглядела надлежащим образом. Матери-то у нее нет.

– А что случилось с ее матерью?

– Умерла, рожая Веронику.

Заурядная история. Такое часто случается, и нечего об этом думать.

– Доктор Рейнхарт, он… хороший хозяин? – спросила Мадлен.

Агата прищурилась:

– Довольно справедливый, это да. Но его манеры покажутся тебе странноватыми.

– В каком смысле?

– Поймешь, когда его увидишь. Сейчас он ушел к заказчику.

– Он продает часы?

– Да, часы и другие механические штучки. Он делает из металла разных существ, которые двигаются. – Служанка поморщилась. – Мне дома такое и даром не нужно, а вот богачам они нравятся.

Мадлен вспомнила тиканье часов в холле и птичку, разевающую клюв.

– Он и ее обучает своему ремеслу, – тихо добавила Агата.

– Дочку?

– Да.

Агата недовольно изогнула бровь, не отличавшуюся густотой. Подойдя к столу, она взяла кофейник.

– А вы, мадемуазель Агата? – спросила Мадлен. – Вы останетесь в качестве…

– Я сегодня ухожу отсюда.

– Нашли себе другое место?

– Нет, возвращаюсь к семье. – Она скривила губы. – Мать у меня заболела.

– Я вам сочувствую.

Женщина кивнула. Наверное, сочувствие Мадлен показалось ей искренним, ибо в глазах что-то потеплело.

– Здесь порой бывают приходы и уходы. По ночам.

Это уже что-то.

– Поясните, мадемуазель. Кто приходит и уходит?

– Мой тебе совет: вопросы свои держи при себе. Так всем будет легче.

Мадлен на этом не успокоилась бы, но на кухонной лестнице послышались шаги и шуршание одежды.

Спрыгнув с последней ступеньки, в кухню вбежала худенькая светловолосая девушка с острым лицом. На ней был мятый зеленый пеньюар, на ногах – парчовые домашние туфли. Мадлен она показалась феей из сказки, а не девушкой из привычного мира. Увидев незнакомку, девушка остановилась и уставилась на нее немигающими глазами. В кухне наступила гнетущая тишина.

– Вероника, это Мадлен, – наконец сказала Агата. – Теперь она будет прислуживать вам.

Глаза девушки имели странный цвет: светло-зеленые, с янтарными прожилками.

– Доброе утро, – произнесла Вероника. – Я не ожидала… то есть я рада, что ты пришла.

Впрочем, судя по голосу, она не испытывала никакой радости. «Красивая девушка», – подумала Мадлен. Красивая какой-то иной красотой, не от мира сего. Кожа Вероники отличалась нежностью и белизной, чем-то напоминая рулон шелка цвета слоновой кости. Было бы трудно не возненавидеть ее, но, пожалуй, это даже к лучшему.

– Я рассказывала Мадлен о ее обязанностях в вашем доме, – пояснила Агата. – А про все, что желательно вам, вы ей сами расскажете.

– Мне особо и рассказывать не о чем. У меня никогда не было горничной. Я все делала сама. – Вероника взглянула на Агату. – Где Эдме? Она еще не приготовила завтрак? Если честно, я очень проголодалась.

«Она проголодалась! – насмешливо подумала Мадлен. – Знай ты настоящий голод, то не бросалась бы этим словом. Ты и не догадываешься о толпах босоногих оборванцев со впавшими глазами, которые стекаются в Париж, радуясь куску подгорелого хлеба». Откуда ей это знать? Девица жила в стенах монастыря. Теперь в отцовском доме, где ей тоже не грозит встреча с реальной жизнью. Но это даже к лучшему. Чем наивнее хозяйская дочь, тем легче будет Мадлен выполнить задание.

– Эдме ушла за свежими булочками, – сообщила Агата. – А я готовлю вам кофе. Мадлен, отправляйся с мадемуазель Вероникой и помоги ей с туалетом. Вскоре я подам завтрак.

Идя вслед за хозяйской дочкой, Мадлен поднялась по лестнице и оказалась в комнате, где на полках плотно стояли банки с кошмарными существами: двухголовым поросенком, обе морды которого подняты вверх, и змеей с черными полосами. Мутные глаза змеи были открыты, а тело свернуто кольцами.

– Препараты, – пояснила Вероника, оглянувшись на Мадлен. – Мой отец учился на анатома. Ты знаешь, что это такое?

– Думаю, да, мадемуазель.

Мадлен, конечно же, знала. Анатомами называли людей, которые вскрывали и потрошили трупы, вырезая оттуда отдельные части, и у которых руки были по локоть в крови.

– Но мне говорили, что ваш отец – часовых дел мастер.

– Так оно и есть, однако он делает не только часы. Идем сюда.

Мадлен успела заметить банку, внутри которой находился младенец, раньше времени извлеченный из материнского чрева. Кожа словно яйцо пашот, глаза плотно закрыты, голова неправильной формы с пушком волос. Может, она видит результат опытов, о которых говорил Камиль, или это дело рук кого-то другого? Кем считать человека, у которого в банке, словно маринованная луковица, плавает человеческий младенец?

Вероника открыла дверь в другую комнату. Должно быть, здесь находилась мастерская доктора. Мадлен увидела разные станки, машину с большим медным колесом, нечто похожее на двигатель. Полки и шкафы были плотно забиты коробками и книгами. Рядом со створчатым окном стоял высокий верстак, заваленный циркулями, пилами и иными странного вида инструментами с деревянными ручками. Со стен свешивались какие-то приспособления, наверное для изготовления часов, хотя некоторые скорее напоминали отвратительные орудия пыток. Здесь непривычно и резко пахло сажей, химическими веществами и… тайной.

– Тут он все и создает, – сказала Вероника.

Девушка выдвинула ящик под верстаком и достала деревянную коробочку. Внутри находился серебряный паук, которого Мадлен вначале приняла за брошку. Но не успела она и глазом моргнуть, как паук устремился по верстаку прямо к ней. Его движения были быстрыми и вороватыми, как у настоящего паука. Тоненькие серебряные лапки скребли деревянную поверхность. Мадлен едва удержалась, чтобы не закричать. И вдруг, в нескольких дюймах от нее, паук замер.

Вероника улыбнулась, но ее глаза следили за Мадлен.

– Правда, удивительное создание? Но он еще не закончен.

Мадлен лишь смотрела на дочку часовщика. У нее душа ушла в пятки, а во рту ощущался привкус желчи. Нет, она не позволит, чтобы какая-то семнадцатилетняя девица посчитала ее дурой. Приглядевшись к пауку, Мадлен заметила, что его тело, словно коробка, состоит из двух частей, сделанных очень искусно, отчего он казался совсем настоящим. Ей вспомнились слова Агаты о существах, которые двигаются. Она и раньше видела на ярмарках диковинные заводные фигурки. Но здешние были гораздо меньше, красивее и ужаснее.

– Спасибо за показ, мадемуазель, – бесстрастно произнесла Мадлен. – А теперь я помогу вам одеться.

Стены будуара Вероники были цвета морской волны, причем темного оттенка, отчего Мадлен показалось, что она погрузилась под воду. На каминном экране порхали нарисованные птицы. В углу поблескивал гардероб, отделанный черным деревом и инкрустированный черепашьими панцирями и бронзой. С портрета в тяжелой золоченой раме смотрело овальное лицо женщины. Под портретом лежала забавная потрепанная кукла с пустыми глазами из зеленого стекла. Таких комнат Мадлен еще не видела, но не выказала своего удивления, подражая в бесстрастии кукле.

Вероника уселась перед туалетным столиком.

– Мадемуазель, вам расчесать волосы?

– Да. Думаю, это входит в твои обязанности.

Мадлен взяла со столика серебряную щетку. Шершавая ладонь сразу почувствовала тяжесть дорогой вещицы. Волосы у Вероники были гуще, чем у Сюзетты, светлее и чище. Когда моешь голову под ручным насосом, из которого льется чуть ли не ледяная вода, об особой чистоте волос не думаешь. Мадлен поймала в зеркале взгляд Вероники. Девушка внимательно разглядывала ее лицо.

– Значит, ты будешь мне прислуживать. А сколько тебе лет?

– Почти двадцать четыре.

Вероника слегка улыбнулась:

– В таком случае я буду тебе кем-то вроде младшей сестры. У тебя есть сестры?

Мадлен старалась, чтобы движения щетки были плавными. Ее поражала манера речи Вероники; казалось, девушка насмехается над ней.

– У меня одна сестра, мадемуазель.

«Была вторая, которая не так давно легла в землю, унеся с собой часть меня».

– Младшая или старшая?

– Старше меня на два года.

– Хорошенькая?

Мадлен подумала о каштановых локонах и заученной улыбке Коралины, вспомнила сердцевидное лицо Сюзетты. «Бог даровал мне одних дочерей, но он хотя бы сделал их обаятельными».

– Да, очень хорошенькая.

– Она тоже служанка?

– Нет, она актриса.

В каком-то смысле так оно и было. Коралина день и ночь разыгрывала желание, пробуждая его в других.

– И где она играет?

– Где придется. Места не слишком известные. Вряд ли вы в таких бываете.

– Я вообще никогда не была в театре. Я совсем недавно вернулась домой. Мой отец отнюдь не театрал.

Мадлен не знала, что ответить Веронике. Зачем жить в Париже, если не ходить в театры, не бывать в опере и не смотреть балет, особенно когда денег хватает, как у доктора Рейнхарта? Ответа на этот вопрос она не знала, зато очень хорошо знала, какова жизнь в Париже без гроша в кармане. Пялишься на витрины, на сверкающие окна особняков, за которыми мелькают смеющиеся лица. Смотришь и понимаешь: тебя туда никогда не пустят. Но если тебе открыты двери, почему бы туда не войти? Что-то здесь было не так.

– Мадемуазель, где у вас щипцы для завивки?

– У меня их нет. Наверное, надо купить.

Девушка продолжала смотреть на Мадлен. Наверняка Вероника уже сообразила, почему Мадлен не стала актрисой и каково жить с изуродованным лицом, когда сестра у тебя если не красавица, то очень симпатичная. Что бы она ответила Веронике, если бы та спросила? Сказала бы, что иногда ощущала собственную никчемность, иногда радовалась, а порой ее захлестывало чувство вины.

Мадлен взяла с кровати шелковую нижнюю юбку. Вероника сняла ночную сорочку, обнажив свое молочно-белое тело. Корсета она не носила.

– Поднимите руки, мадемуазель.

Мадлен надела ей через голову юбку.

– Вы выбрали платье?

Открыв гардероб, Вероника достала розовато-лиловое платье, простое, но лучше всех платьев, которые были у сестер Мадлен. Такое платье стоило не менее полусотни ливров. Мадлен застегнула на платье костяные пуговки, подтянула рукава и начала зашнуровывать корсаж.

– Ты и раньше была горничной?

Мадлен не нравились эти расспросы. Она продолжала свою работу, думая о выучке, полученной за две недели. Уроки давала ей служанка, подкупленная Камилем. «Говори только тогда, когда тебя спросят, – поучала ее та девушка. – Отвечай односложно; чем скучнее твоя речь, тем лучше. Господам ровным счетом плевать на твои мысли».

– Да, мадемуазель. Много лет.

С тех пор, как ее цена стремительно упала.

– И ты не возражала?

– Это лучше многих других работ.

Конечно возражала. Кому понравится быть человеком второго сорта и донашивать одежду за другими? Кому понравится выносить ночные горшки, поскольку твоя ценность как шлюхи упала вдвое? Ей представилась возможность выхода, пусть и по узенькой тропке. Если она поскользнется, то падать будет очень долго.

Послышался скрип закрывшейся входной двери.

– Ваш отец? – спросила Мадлен.

Вопрос прозвучал слишком резко, выдавая ее простонародный говор. А она изо всех сил старалась это скрывать.

– Нет, не он. Отец раньше вечера не вернется. Должно быть, Эдме пришла. – Помолчав, Вероника тихо добавила: – Когда увидишь моего отца, не бойся. Тебе нечего бояться. Кстати, не удивляйся его манерам. Порой он лучше обращается с машинами, чем с людьми.

Машины. Такие, как снующий паук и серебряная птичка.

– Сомневаюсь, что я испугаюсь вашего отца.

Мадлен свернула ночную сорочку Вероники и убрала под подушку. Она могла бы многое рассказать о мужчинах со стиснутыми кулаками и красными глазами и, что еще хуже, холодных и жестоких. Но она изучила подобных мужчин и умела выдерживать их натиск. Не потому ли Камиль и выбрал ее? Вспомнив слова Вероники об отце, Мадлен поняла: этот часовщик не просто странный человек. Возможно, он гораздо хуже и опаснее.

* * *

Повариха Эдме была женщиной с тяжелой челюстью и тронутыми сединой волосами, которые она заплетала в толстую косу. Хмуря черные брови, Эдме с подозрением смотрела на Мадлен. И не просто смотрела; повариха оглядела новую служанку с головы до пят, как осматривают предлагаемый товар, пытаясь понять, не краденый ли он.

– И сколько лет ты в услужении?

– Девять, мадам. С тех пор, как мне исполнилось четырнадцать.

– Накрывать на стол доводилось?

– Конечно. – Она подавала пироги и прочие лакомства, принесенные из кондитерской. Подавала графины с дешевым вином, зная, что клиенты уже изрядно пьяны и не заметят его качества. – Вам не стоит беспокоиться на этот счет.

– У нас тут очень строгие порядки. – Повариха нахмурилась. – Не думай, будто все знаешь. Есть комнаты, которые надлежит держать закрытыми. Есть дела, которые нужно делать определенным образом. Ты всегда должна спрашивать у меня.

– Да, мадам. – В Эдме было что-то от хозяйки этого дома. – Я постараюсь научиться всему, что нужно.

Эдме едва заметно кивнула:

– Ты что пьешь по утрам: кофе или шоколад?

– Если можно, кофе. С молоком.

– Ясно. Каждое утро, в четверть шестого, я буду приносить тебе воду для умывания. К половине шестого ты уже должна быть на ногах и растапливать печи.

От одной мысли об этом Мадлен почувствовала себя уставшей.

– Конечно, мадам.

– Мы тут ничего не выбрасываем. Всю оставшуюся еду собираем и раздаем беднякам, которые приходят к двери. Так повелел хозяин.

Любопытно.

– Значит, он добрый человек?

– Правильнее сказать, справедливый. Считает, что все люди равны.

«Странно, – подумала Мадлен. – Особенно для haute bourgeois, помешанных на своем статусе».

– И хватит называть меня «мадам». Я для тебя просто Эдме. Мы все зовем друг друга по именам. За исключением хозяина, конечно. К нему обращаются «месье» или «доктор Рейнхарт». – Повариха указала на стол. – Если ты еще не ела, садись завтракать. Хлеб не ахти какой свежий, но подручный пекаря, похоже, улизнул.

В голове Мадлен словно дернули за крючок.

– Куда улизнул?

– Кто ж его знает? Пекарь это обнаружил только утром. А парень был такой старательный… Хлеб намажь вареньем. – Эдме кивнула в сторону полки. – Хорошее варенье. Сама варю. Только тогда и знаешь, что туда положено.

Мадлен с жадностью посмотрела на поблескивающие банки с вареньем: пурпурное сливовое, красное клубничное. На крышке каждой банки лежала серебряная ложечка.

– Такого я еще не видела.

Она говорила правду. В доме маман никто не варил варенье, хотя Бог свидетель, сколько слив приносил их сад.

Повариха угрюмо кивнула, однако лицо раскраснелось от похвалы. Она выдвинула стул, чтобы Мадлен садилась.

– Давай ешь. Тебе понадобятся силы. Работы в нашем доме полным-полно. Есть и такая, к которой ты не привыкла. – Она помолчала. – Слышала, тебе дали хорошие рекомендации.

– Я привыкла много работать, – глотая слюну, ответила Мадлен.

– Что ж, посмотрим. Вот и проверим, как быстро ты освоишься.

Эдме вновь пристально посмотрела на нее. Мадлен испугалась, что повариха догадается, чем на самом деле были эти рекомендации: враньем, написанным черным по белому. Но может, эта женщина так смотрела на всех? Оценивала, кто чего стоит, выискивала скрытые изъяны подобно тому, как маман проводила смотр своих девушек. Как бы то ни было, а с Эдме нужно держать ухо востро и никогда не терять бдительности.

– Садись. Ешь. Пей кофе. Потом Агата тебе расскажет и покажет, что нужно делать.

После завтрака Агата повела Мадлен по дому, открывая двери гостиной, мастерской, столовой и спален и объясняя, что, когда и как надо делать. Белье здесь стиралось раз в неделю, паркет надлежало регулярно натирать, а серебро чистить. Порядок в шкафах наводили с помощью уксуса. Дощатые полы мыли щелоком и песком, оттирая каждую половицу так, чтобы не оставалось ни пятнышка. Хотя Агата вроде бы показала ей все, что надо, Мадлен одолевали сомнения. Похоже, прежняя служанка о чем-то умалчивала, о некоем секрете, который Мадлен видеть незачем. Куда бы они ни заходили, она повсюду видела шелка и плотный бархат бордового, шоколадно-коричневого и темно-зеленого цветов. На окнах висели узорчатые занавески. Казалось, дом вбирал в себя весь дневной свет, а толстые ковры поглощали шаги и голоса. Оставалось лишь неумолчное тиканье часов. Куда бы она ни заходила, ее повсюду встречали они: на деревянных полках и мраморных полках каминов, на шкафах и даже в коридорах, где напольные часы были похожи на башни.

В комнате, чьи окна выходили на фасад, Агата отперла шкаф красного дерева, сказав:

– Здесь хозяин держит готовые часы для показа покупателям.

Агата широко раскрыла дверцы шкафа, отошла и, сложив руки на груди, предоставила Мадлен взглянуть на содержимое. В сумраке там находились диковинные вещицы, каких девушка еще не видела: бронзовая мышь, усеянная сотнями крошечных жемчужин, эмалированная сова с глазками-агатами и перьями из серебра и золота, черепаха с настоящим панцирем, на которой восседал позолоченный Нептун. Уловив движение, посланница Камиля посмотрела на верхнюю полку и увидела серебряную летучую мышь с кожаными крыльями. Та повисла как живая.

– Я решила: покажу тебе все это заранее, чтобы ты потом не испугалась, – сказала Агата. – Когда хозяин их заводит, все это зверье движется. Сама увидишь. Но у них есть отвратительная привычка – двигаться самим по себе. Ключи находятся у Жозефа. Я стараюсь держаться от этого подальше.

Мадлен смотрела на красные незрячие глаза мыши и тонкие золотые усики. Штучка явно дорогая, но чуднáя и даже подозрительная.

– Это что, игрушки? Как они действуют? Как хозяин заставляет их двигаться?

Агата пожала плечами:

– Они движутся, как и часы, с помощью винтиков, пружинок, проволочек и прочего. Сама не понимаю, как он их делает. Мне все это кажется магией. Давай я закрою дверцы от греха подальше.

Мадлен в последний раз взглянула на механическую летучую мышь. Тонкая черная кожа крыльев, натянутая на серебряные кости, была очень похожа на настоящие перепончатые крылья летучих мышей. Мадлен представила руки, которые сделали эту жутковатую игрушку. Кто же он, доктор Рейнхарт, умеющий делать подобные диковины?

– А это – главные часы, – сообщила Мадлен Агата, когда они, покинув комнату, проходили мимо больших напольных часов в коридоре, футляр которых был сделан из орехового дерева. – По этим часам сверяют все остальные. Заводить их – обязанность Жозефа, но и ты должна прислушиваться, правильно ли они бьют. Следить, чтобы ничто не нарушало порядок, – твоя главная забота в этом доме.

Мадлен кивала, но ее нервозность переросла в страх. У нее свело живот. Никогда еще она так остро не ощущала время и не сознавала его быстротечность. Камиль дал ей тридцать дней. Если она оплошает, если хозяин ее раскусит, у нее не будет ни второго шанса, ни пощады. Полиция за нее не вступится.

Наконец Агата привела Мадлен в комнатку на последнем этаже.

– Вот здесь ты будешь жить, – сказала она, открывая дверь.

Помещение оказалось маленьким и узким, словно монашеская келья, с соломенным матрасом на кровати, покрытым коричневым одеялом, и с небольшой жаровней с погасшими углями.

– Мне здесь жилось вполне сносно.

– Да, – ответила Мадлен, стараясь не показывать своей разочарованности.

Невзирая на роскошное убранство дома, на позолоченную мебель и белые кружева, ее новое обиталище почти не отличалось от комнаты в доме маман. Ноздри уловили странный запах; возможно, это был запах Агаты.

– Спасибо, что провели меня по дому и все показали. Надеюсь, ваш путь домой не слишком длинен.

Агата молча стояла, оглядывая комнату, словно желая запечатлеть в памяти свое многолетнее жилье. Мадлен попыталась увидеть все глазами прежней служанки, но не смогла. Для нее комната выглядела скудной и замшелой. Из мебели – только простой дощатый стол, стул и треножник с жестяным, покрытым глазурью тазом. Негусто для такого роскошного дома.

– Ну, мне пора, – сказала Агата. – Желаю удачи.

– Спасибо, – ответила Мадлен, удивившись пожеланию.

Почему Агата думала, что Мадлен в этом доме понадобится удача? Ей хотелось побольше расспросить теперь уже бывшую служанку: о хозяине, Веронике, ночных визитах и ощущении, словно за ней следят. Но по щекам Агаты текли слезы, причину которых Мадлен не понимала.

Когда Агата ушла, Мадлен зажгла огарок свечи на столе, открыла сундучок и достала оттуда свое второе платье, ночную сорочку, рубашку, нижние юбки и чулки. Бумагу, перья и пузырек с чернилами она оставила в сундучке, который снова заперла и запихнула под кровать. От слуг не ожидали умения писать. Отчасти это было причиной, почему Камиль выбрал ее. Этими словами Мадлен мысленно себя подбадривала. Видел бы отец ее сейчас, видел бы, как пригодились его уроки грамоты. Сам он под конец жизни не мог уже писать – у него сильно тряслись руки. Последние несколько месяцев Мадлен писала за него счета и письма, понимая в свои десять лет, что жизнь, окружающая ее, никуда не годится.

– Ты будешь писать мне не менее одного раза в неделю, и не вздумай увиливать, – наставлял ее Камиль перед отправкой в дом часовщика. – Будешь описывать все, о чем узнаешь. Письма будешь относить в кафе «Прокоп». Если ты мне понадобишься, я дам знать.

А если вы мне понадобитесь? Зря она не задала этот вопрос. Вдруг все пойдет совсем скверно? Она подумала об Эмиле. Мальчишке впервые придется спать одному. Прежде чем соглашаться, надо было поподробнее расспросить Камиля и составить более ясное представление о часовщике и его доме.

Стоя посреди комнаты, Мадлен услышала, как хлопнула входная дверь. Раздались мужские голоса. Она приоткрыла дверь своей комнатенки, чтобы послушать, о чем говорят, но разговор прекратился. Затем послышались шаги на лестнице в другой части дома, открылась и закрылась другая дверь. У Мадлен забилось сердце: должно быть, это вернулся доктор Максимилиан Рейнхарт, знаменитый часовщик с площади Дофина, проводящий странные опыты.

Мадлен подошла к окну. Оно выходило на площадь, где горели помаргивающие уличные фонари. Если открыть окно, она увидит каменных львов и орлов на Дворце правосудия, а также узкие разновысокие дома, сгрудившиеся по левому берегу. Услышит плеск весел лодок, отплывающих с острова Сите, и крики пьяных гуляк с другого берега Сены.

– К концу четвертой недели, – говорил Камиль, – ты узнаешь, что за опыты он проводит. А главное – придешь к выводу, является ли этот человек просто чудаковатым, или у него странности иного рода.

Теперь Мадлен ясно понимала: Камиль ее предупреждал. Ей поручили это задание не потому, что она умела читать и писать. Совсем по другой причине. Для них ее жизнь ничего не стоила. И они знали: что бы ни случилось, ее мать будет держать язык за зубами.

Да только ее так просто не раздавишь. Не для того она с детских лет боролась за собственное выживание, чтобы ее стерли в порошок, как семена в ступке аптекаря. Она должна справиться с заданием, и она справится. Пусть сама она утратила прежний блеск, ее драгоценностью оставался Эмиль, которого Мадлен пообещала вызволить из «Академии».

Глава 3

Хозяина Мадлен увидела на второй день.

– Сейчас самое время показать тебя моему отцу, – сказала Вероника, словно Мадлен была столовым серебром и доктору Рейнхарту требовалось ее осмотреть на предмет изъянов. – Пусть убедится, что ты уже здесь.

Доктор Рейнхарт стоял у большого стола в центре мастерской. Он был настолько поглощен работой, что даже не поднял головы, когда они вошли. Мадлен хватило времени рассмотреть его рослую фигуру и черные с проседью волосы. Очки часовщика состояли из нескольких увеличительных стекол, что делало его похожим на громадную муху. Увидев, чем занят хозяин, Мадлен оторопела. Это был вовсе не кусок металла, а распотрошенный кролик, с которого содрали шкуру, а из располосованного брюха торчали внутренности. Наконец доктор Рейнхарт поднял голову. Он был в перчатках. В правой руке поблескивал скальпель. Мадлен сделала реверанс, казавшийся сейчас совершенно неуместным.

– Отец… – произнесла Вероника и запнулась. – Это Мадлен. Femme de chambre, которую ты мне нанял.

Рейнхарт поднял внешние линзы очков, чтобы осмотреть ее, особенно лицо.

– Да. Вот она какая. Заметное увечье.

Мадлен почувствовала, как кровь прилила к щекам. Зачем он упомянул о шраме? А если шрам ему мешает, зачем согласился ее взять?

Часовщик продолжил потрошить кролика. Запах в мастерской был весьма странным. Пахло сырым мясом, каким-то лекарством и уксусом.

– Тебе любопытно знать, зачем я взялся за кролика?

Мадлен не знала, обращается Рейнхарт к ней или к Веронике.

– Серебряный кролик, – продолжил он. – Она заказала мне сделать серебряного кролика.

– Кто, отец?

– Жена маршала де Мирпуа. В Версале намечается бал. Будет обыгрываться все, что связано с лесом. Ей захотелось автомат, чтобы перещеголять гостей. Серебряный кролик, способный прыгать. Ха-ха!

Автомат. Слово с острыми краями, как осколок стекла. Как она сама. Это слово Мадлен слышала впервые. Она обвела глазами мастерскую с несколькими шкафами. Дверцы одного из них были открыты. На полках поблескивали десятки склянок, груды книг и миниатюрная модель человеческого тела.

Доктор Рейнхарт посмотрел на Мадлен сквозь очки:

– Мне нужен еще один кролик. Помоложе. Живой.

– Как вы сказали, месье?

– Живой кролик. Сходи на рынок. Может, сумеешь найти там. Если нет, попроси какого-нибудь мальчишку, пусть поймает мне кролика.

Его голос напоминал скальпель, будучи таким же острым и точным.

Мадлен взглянула на Веронику, но та не увидела в словах отца ничего необычного. Никак она попала в дом умалишенных?

Затем послышался странный звук, словно по полу катился мраморный шарик. Он сменился щелчками, а затем раздался звон. Он нарастал лавиной. Все многочисленные часы в мастерской и соседних комнатах отбивали восемь часов. Рейнхарт с дочерью замерли, дожидаясь, пока смолкнет эта какофония, после чего часовщик продолжил:

– Будешь на рынке, поищи говяжьи языки.

– Для… вашей работы? – спросила Мадлен.

– Для обеда, милая девушка. Обожаю лакомиться говяжьими языками. Эдме тебе скажет, что еще купить. А ты, Вероника, останься. Мне понадобятся твои зоркие глаза. Надень перчатки.

Девушка молча подчинилась, но ее движения были неуверенными. Мадлен могла поклясться, что Вероника нервничает.

Какое блаженство на время покинуть дом с нескончаемым тиканьем и непредсказуемыми хозяевами! Мысли Мадлен были заняты Рейнхартом. Какой же он странный, и странность эта не совсем человеческая. Во всяком случае, такие люди ей прежде не встречались. Но ведь он был ученым, человеком больших знаний, а таких людей в своей жизни она встречала раз-два и обчелся.

С плетеной корзиной в руке Мадлен шла по площади Дофина. Из домов выходили цирюльники, неся в одной руке парики, а в другой – саквояжи. Их одежда была запачкана мукой. Мадлен пошла в сторону Пон-Нёф, пересекла мост, на котором лоточники разворачивали свои товары, и очутилась на улице Монне. Дальнейший ее путь лежал по грязным извилистым улочкам. Постепенно вонь, долетавшая с кладбища Невинных, сменилась запахом древесного угля и начинающей тухнуть рыбы. Это означало, что она подходила к Ле-Алю, самому знаменитому городскому рынку.

Время для прихода сюда было неудачным. Рынок кишел слугами и покупателями. Их ноги месили грязь на щербатых каменных плитах, а глаза смотрели на пирамиды из яиц и ящики с апельсинами. Люди перешагивали через капустные листья, рыбью требуху и мокрую солому, торопясь совершить удачный bonne affaire. Среди них толкались разносчики с бочонками кислого вина, ящиками ношеных башмаков, тарелками креветок, крысиным ядом и корзинками с пряностями. Сухопарые, нарумяненные уличные девки, затянутые во взятые напрокат корсеты, отчего их тощие груди казались больше, цеплялись за проходящих мужчин, показывая, что еще продается на рынке. Тут же путались под ногами бродячие собаки. Подойдя к мяснику, Мадлен стала выбирать говяжьи языки, внимательно проверяя, чтобы те были по-настоящему свежими, а не раскрашенными (торговцы нередко это делали, придавая мясу мнимую сочность).

Купив языки, она пошла туда, где торговали живностью. Там в загончиках шипели гуси, бродили цыплята, ища что-то в грязной земле, и громоздились клетки с утками. А где же кролики? Как назло, ни одного. Мадлен помнила: раньше здесь было полно живых кроликов, копошащихся в клетках. Но сегодня ей не повезло. Побродив еще, Мадлен вернулась туда, где видела женщину в грязном лоскутном плаще, сшитом из кусочков ткани и меха. В руках та держала пару зайцев.

– Прошу прощения, мадам. Не подскажете, где тут можно купить живого кролика?

– Живого? – переспросила торговка, пристально поглядев на Мадлен.

– Да.

– Живая игрушка понадобилась?

– Думаю, так. – Мадлен совсем так не думала, но подозревала, что неестественные опыты, о которых говорил Камиль, проводились на живых существах. – Хозяин велел мне купить.

Женщина кивнула:

– Мало богатеям кошек и собак. Ишь, на кроликов потянуло. Ты знаешь, что у мадам де Помпадур, королевской любовницы, есть ручная обезьянка? Сидит у нее на плече и ест ее пищу.

– В самом деле? Я не слышала. Я вас про кроликов спрашивала.

– Ах да. Был тут парень, продавал кроликов. Вот там он стоял. – Она указала на пустующий прилавок. – Сам ловил и приносил на рынок. Но вот уж недели две, как его не видно.

– Может, перебрался на другой рынок?

– Понятия не имею, – равнодушно пожала плечами торговка. – Есть человек на улице Дени. Спроси там. Кстати, а кто твой хозяин?

– Доктор Рейнхарт его зовут. Он часовых дел мастер.

– Знаю я, кто он такой.

Лицо женщины исказилось злобой.

– Что скажете о нем?

– Ты и впрямь ничего не знаешь?

– Я у него только со вчерашнего дня.

– И он уже втравил тебя в свои дьявольские дела. – Женщина ткнула пальцем в Мадлен. – Говорят, он делает такие штуки, которые человеку сделать не под силу. Он маг.

– Нет, он mécanicien[5], – неуверенно возразила Мадлен. – Часовщик.

Женщина вновь ткнула в нее скрюченным пальцем:

– Штуки, что он варганит… пусть называет их как хочет… ты присмотрись к ним. Без черной магии такого не сделаешь.

Мадлен почти вплотную подошла к торговке. Ее трясло, но не только от холода. Ей стало не по себе.

– Кто вам это сказал? – тихо спросила Мадлен. – Что еще говорят о нем?

– Кто сказал? Многие говорят. А как еще объяснить его дела? Как еще ты заставишь двигаться железки?

Мадлен полегчало. Полезных сведений из этой торговки не выудить. Что взять с глуповатой старухи из предместий?

– Свои штучки он делает из винтиков, колесиков и еще чего-то в этом роде, – сухо сказала Мадлен. – В них такие же механизмы, как в больших и маленьких часах.

Женщина покачала головой:

– Хочешь себе добра – немедля беги из того дома. Убережешься от беды.

Мадлен столько лет прожила бок о бок с бедой, и сейчас ей представлялась возможность выбраться.

– Спасибо вам за совет, мадам, но я, пожалуй, рискну остаться.

Покинув Ле-Аль, Мадлен отправилась на набережную Мажисери в магазин, некогда принадлежавший ее отцу. Едва войдя туда, она сразу поняла, что допустила ошибку. Пока болезнь не скрутила отца, он очень гордился своим магазином. Регулярно красил стены, поддерживал чистоту и заботился, чтобы живность всегда была в наличии. Он закупал попугаев разных пород, белок и ящериц, серых обезьян, маленьких козочек и, конечно же, кроликов. Мадлен и Сюзетте разрешалось играть с кроликами. Сейчас в магазине было пыльно. Мадлен поморщилась от вони. Хуже всего, что магазин пустовал, если не считать мышей в клетках и щенят в коробках. Те скулили, тоскуя по матерям, и мочились на свои мохнатые лапки.

Владельцем магазина был какой-то пришибленный человек, в пожелтевшем коротком парике и со слезящимися глазами. Мадлен не сказала ему, что прежде магазин принадлежал ее отцу. Да и зачем?

– Месье, у вас есть кролики? – спросила она.

– Кролики? Да, конечно. – Он ушел в заднюю комнату и через минуту вернулся с ящиком, из которого вытащил маленького белого кролика с блестящими красными глазами. – Желаете осмотреть?

Мадлен взяла кролика. Такая мягкая, шелковистая шкурка ей еще не встречалась. Под ладонью быстро билось кроличье сердце. Ей вдруг захотелось отнести зверька младшей сестре, ибо Сюзетта всегда любила кроликов. Одного она держала у себя в комнате, пока его не загрызла соседская собака… Желание быстро прошло. Сюзетта лежала в могиле, а покойникам кролики не нужны.

– Спасибо, месье. Этот меня вполне устроит, – сказала Мадлен, возвращая кролика в ящик.

Когда она вернулась в дом, доктор Рейнхарт по-прежнему находился в мастерской. Он сидел за бюро у окна и писал в книге. Книга была толстой, в кожаном переплете. Сбоку стояла удивительно реалистичная фигура орла, золотые когти которого ярко сверкали на солнце. Мадлен поднесла ящик с кроликом к хозяину и молча поставила на пол, опасаясь, что в любое мгновение орел оживет. Рейнхарт посмотрел на Мадлен, потом на ящик. Когда она сняла крышку, хозяин улыбнулся:

– Так-так. Наш образчик. – Он вытащил кролика и стал внимательно разглядывать дергающийся нос зверька и подрагивающие усы. – Отлично! – Затем, сообразив, что служанка по-прежнему стоит рядом, добавил: – Все, Мадлен. Можешь ступать.

– Вы… собираетесь делать над ним опыты? – отважилась спросить Мадлен, переминаясь с ноги на ногу.

Не выпуская кролика из рук, Рейнхарт повернулся к ней:

– Видишь ли, Мадлен, чтобы понять жизнь, иногда нужно обращаться к смерти. Они неразрывно связаны друг с другом. Со временем ты поймешь.

Мадлен отправилась заниматься домашними делами и все это время пыталась хотя бы одним глазком взглянуть на то, чем занимается Рейнхарт. Но дверь мастерской оставалась плотно закрытой. Только в три часа пополудни ей представился случай войти к хозяину, принеся ему кофе и миндальный кекс, еще утром испеченный Эдме. Мадлен опасливо вошла с подносом в мастерскую, ожидая увидеть белого кролика располосованным, как и его собрата, с содранной пушистой шкуркой. «Только бы бедняжка умер сразу и не мучился», – думала она, моля Бога, чтобы так и было. Доктор сидел на корточках, с записной книжкой в руке. Он едва заметил вошедшую Мадлен, так как его внимание было устремлено на что-то, чего Мадлен не видела. Она подошла ближе, опустив поднос на стол. Оказалось, что кролик по-прежнему жив и здоров и грызет кромку узорчатого ковра.

– Надо его покормить, – отрывисто произнес Рейнхарт. – Овощами. Может, кашей. Сумеешь это сделать?

– Да, месье.

– И ему нужно соорудить жилище. Клетку или что-то в этом роде. Поищи что-нибудь подходящее.

– Так вы оставите это животное?

– У этого животного есть пол. Это самец. Я решил назвать его Францем.

Жилищем для кролика занялся не кто иной, как лакей Жозеф. Из ящика и проволочной сетки он соорудил клетку. Мадлен смотрела из окна, как он трудится во дворе: быстро, сноровисто. Чувствовалось, ему уже приходилось заниматься подобными делами. Со времени появления в доме часовщика Мадлен едва перекинулась с Жозефом парой фраз. Дружбы со слугами лучше не водить. И потом, в Жозефе было что-то настораживающее. Но в то же время ей требовалось поскорее узнать об особенностях Рейнхарта. Жозефу наверняка было многое известно о хозяине. Надо выспросить.

Взяв белье для полоскания, Мадлен спустилась во двор.

– Хозяин прежде уже держал кроликов? – спросила она, наполнив корыто водой.

– Кроликов не держал, – ответил Жозеф, мельком взглянув на нее. – Гуси были.

Лакей продолжал стучать молотком.

– Чтобы яйца несли?

– Золотые яйца. В прошлом году хозяин сделал гусыню, которая несла золотые яйца.

Мадлен улыбнулась. Она не собиралась улыбаться, это вышло само собой. Жозеф последовал ее примеру, и на его щеках появились ямочки.

– Жаль, я не видела той гусыни.

– Да, знатная была вещица. Пришлось купить троих, чтобы выбрать подходящую. Летучую мышь в шкафу видела? Для нее тоже поймали нескольких. Так будет и с кроликом.

Рассказывая, Жозеф успевал стучать молотком.

– Хозяин делал над ними опыты?

– Да. Сначала наблюдал, как они двигаются, затем потрошил. Это чтобы понять внутреннее устройство. Нужные части тел он потом помещает в банку и заливает особым раствором.

Мадлен вспомнила хрупкий скелет летучей мыши и глаза, которые она видела в одной из банок.

– Точно, – сказала она.

– Хозяину важно знать, как двигаются настоящие звери и птицы. Это ему нужно, чтобы делать механические.

– Автоматы? – спросила Мадлен, привыкая к незнакомому слову.

– Да, автоматы. Так хозяин называет машины, которые двигаются сами собой.

– А как они двигаются?

Мадлен вспомнилась женщина в лоскутном плаще, говорившая про черную магию.

– С помощью винтиков, цепочек и шестеренок. Доктор Рейнхарт – очень умный человек. – Жозеф выпрямился, оглядывая готовую работу. – Ну вот. Думаю, кролику понравится.

– Отличная клетка. Смотрю, ты умеешь мастерить.

– Раб, который умеет делать клетки.

Ее улыбка погасла. Вот чем закончилась попытка завязать разговор.

– Я не думала, что ты…

Жозеф пожал плечами:

– Я здесь свободен, как и любой слуга. Но по закону я остаюсь рабом, которого можно купить или продать.

Собрав инструменты, он ушел, оставив Мадлен смотреть на клетку и думать о том, осталось ли в Париже хоть что-то, чего нельзя купить за соответствующие деньги.

* * *

К вечеру Мадлен выбилась из сил. Она устала от непривычного уклада дома и нескончаемых домашних дел, а также от необходимости играть роль, что добавляло напряжения. Но спать нельзя, нужно выполнить задуманное и проникнуть в мастерскую. Мадлен дождалась, пока в доме все уснут. Из соседней комнаты доносился негромкий храп Эдме. Мадлен подождала еще немного. Что-то поскрипывало и постукивало. Обычные звуки, какие ночью услышишь в каждом доме. Тогда, взяв огарок свечи, Мадлен спустилась вниз. Ее босые ноги бесшумно ступали по натертым полам. Подойдя к двери мастерской, она остановилась, потом нажала ручку. Дверь была незапертой.

Внутри пахло бычьей желчью, которой очищали полы. Чтобы отбить резкий запах, туда добавляли спирт. Единственным звуком было медленное тиканье больших настольных часов. Уняв дрожь в руке, Мадлен зажгла от свечки принесенный потайной фонарь и стала переходить от шкафа к шкафу. Она едва дышала. Сердце учащенно билось. Фонарь выхватывал из темноты диковины, притаившиеся на полках: маленький череп, бутылочки с неизвестными снадобьями, поднос с разноцветными стеклянными глазами. Один ящик был полон лакированных человеческих костей.

Считать ли найденное признаком необычности опытов доктора Рейнхарта? Или такое отыщется у каждого анатома, в чьих шкафах и ящиках тоже хранятся глазные яблоки и кости? И как, черт побери, ей отличить естественное от неестественного?! Ей все увиденное казалось неестественным и ненормальным.

Открыв бюро, Мадлен стала рыться в письмах и записных книжках Рейнхарта. Она вытаскивала бумагу за бумагой, вчитываясь и пытаясь найти что-то, что даст ей ключ к характеру этого человека, а также сведения, способные заинтересовать Камиля. Ей попался счет от золотых дел мастера, счета от других торговцев, перечень каких-то инструментов, чертеж механизма и рисунок сооружения, напоминавшего клетку. Ничего важного и примечательного. Но опять-таки она толком не знала, что искать. Мадлен быстро вернула бумаги на место и занялась ящиками бюро. Там она нашла письмо от некоего Ламетри. Он писал Рейнхарту о своих открытиях, сделанных в Лейдене, о теориях, касавшихся животных и человеческой души. Поля листа были покрыты совершенно непонятными Мадлен рисунками. Порывшись несколько минут, она так и не нашла ничего ценного. Если Рейнхарт и проводил странные опыты, записи по ним он держал в другом месте.

Прежде чем уйти, Мадлен прошла в дальний конец мастерской, туда, где за рабочим столом и скамьями стояли шкафы. В полумраке ей были видны лишь серебристые очертания предметов. Ее внимание сразу же привлек длинный прямоугольный ящик, покрашенный в черный цвет. Казалось, ящик сделан из оникса. Его поверхность зловеще поблескивала.

Будь у нее побольше времени, Мадлен бы поддалась сомнениям – открывать или нет. Но сейчас, когда в любой момент сюда могли войти, она подняла крышку и прислонила к стене. В колеблющемся пламени свечи, вставленной в фонарь, Мадлен увидела лежащую девушку, чьи темные волосы разметались по плечам. Лицо было белым как мел, глаза открыты. Девушка была мертва.

Мадлен почувствовала, как внутри, словно желчь, поднимается паника. «Он может быть опасен», – предупреждал ее Камиль. Но Бог свидетель, увидеть такое она никак не ожидала. Перед ней лежит совсем молоденькая девушка, красивая и явно невинная. Однако трупного запаха не было, равно как и запаха крови. Что-то предохраняло тело девушки от разложения, как бывает с бальзамированными телами святых, уложенных в стеклянные гробы. По жилам Мадлен разливался ужас. Она мысленно приказала себе собраться и поднесла фонарь еще ближе. Теперь пламя освещало девичье лицо под другим углом, отчего Мадлен сразу поняла: у этой девушки какая-то странная кожа. Приглядевшись, она поняла, что видит совсем не кожу.

Мадлен заморгала. И вдруг все встало на свои места. Перед ней лежала кукла.

Она поднесла фонарь еще ближе и склонилась над куклой. Глаза у той блестели как настоящие, но были стеклянными. Придать такой блеск телу мог только воск. Поднимая фонарь то выше, то ниже, Мадлен убедилась: это отнюдь не просто кукла. Ничего похожего на грубые восковые куклы, которые она видела в шатрах странствующих балаганщиков. Эта кукла была ужасающе совершенной. Каждая черточка, каждый изгиб отличались точностью и правдоподобием. Вглядевшись пристальнее, Мадлен заметила тонкие прожилки на груди и розовый сосок. Она вздрогнула. До чего же реальна эта кукла, до чего похожа на живого человека! Пламя свечи отклонилось, и Мадлен показалось, будто кукла шевельнулась. Мадлен поспешно закрыла ящик.

Стараясь успокоить дыхание, она все вернула в первоначальное положение, вновь зажгла огарок, погасила фонарь и тихо выбралась из мастерской, закрыв дверь. Мадлен почувствовала облегчение, но тревожное чувство сохранялось. Пока она не нашла никаких признаков извращенных опытов, ничего такого, что позволило бы обвинить Рейнхарта в незаконных действиях. Но сейчас ее не покидало ощущение, появившееся в самый первый день, когда Агата водила ее по дому. Тогда ей показалось, будто что-то притаилось и наблюдает. В холле она отчетливо почувствовала, что за ней следят. Но ее окружали лишь бесстрастные циферблаты часов. Они смотрели, как Мадлен торопится к лестнице, чтобы поскорее подняться в свою комнатенку.

Глава 4

Вероника

Быстрее, еще быстрее. Времени совсем не остается. Вероника бежала по клуатрам, едва замечая их каменные стены. Ночной воздух был темным и холодным. Нужно достичь склепа раньше, чем ударит колокол. Но тело отказывалось двигаться с нужной Веронике скоростью. Казалось, оно движется не в воздухе, а в воде. Ей хотелось крикнуть, что она уже здесь и спешит изо всех сил. Но рот превратился в зияющую пропасть, откуда не вырывалось ни звука. Она толкнула дверь кельи, и тут раздался громкий, скорбный звук монастырского колокола. Вероника поняла, что опоздала.

Она открыла глаза. Звонили все десять колоколов Нотр-Дама, наполняя воздух морем звуков. Спальня купалась в жемчужно-сером утреннем свете. Тело Вероники было мокрым от пота. Звон и крики из ее сна сменились нарастающими звуками пробудившегося города: по узкой улице громыхали телеги, со стороны Сены слышались голоса гребцов, лязгали колеса ручных тележек, в магазинах открывали ставни, где-то выливали воду. Париж – место десяти тысяч душ – уже проснулся и принялся за работу.

Вероника лежала на боку, подтянув колени к груди. Она дома. В безопасности. Больше не надо подниматься в полусонном состоянии к заутрене, преклонять колени на холодном полу и опускать голову, ловя на себе неодобрительный взгляд сестры Сесиль. И на завтрак она теперь ест не жиденькую холодную кашу, а теплые хлебцы со свежим маслом и чашкой густого горячего шоколада. Однако ее снедало беспокойство. В монастыре она хотя бы знала, чего от нее ждут. Здесь все оставалось туманным.

Всего две недели назад Вероника вернулась домой, и отец начал ее долгожданное обучение. Каждое утро он занимался с ней анатомией, физиологией, рисованием и механикой. Показывал работу своих автоматов, рассказывал, как они устроены, а потом проверял, насколько она усвоила урок. Вероника училась по богато иллюстрированным книгам с золотыми и серебряными корешками. Она перерисовывала иллюстрации, помечала части тел, запоминая каждое сухожилие, кость и вену, чтобы затем отчитаться перед отцом. Серые рисунки и серебряные переплеты начали проникать в ее сны. Ей снились движущиеся анатомированные мужчины, разрезанные женщины с открытыми глазами и пустым чревом.

Вероника взяла с тумбочки потертый экземпляр книги «Автоматы и механические игрушки» и снова нырнула под одеяло. Она листала замусоленные страницы, пока не добралась до той, где был изображен механический Христос и ухмыляющийся заводной дьявол с высунутым черным языком. Эту книгу отец подарил ей десять лет назад, перед отправкой в школу при монастыре Сен-Жюстен.

– Там о тебе позаботятся гораздо лучше, чем я, – заявил отец с беспочвенной самоуверенностью, свойственной взрослым.

Перед глазами замелькали картины прошлого. Вероника вспоминала, как собиралась, увязывая свои книги и кукол. Потом была ночная поездка. В монастырь ее привезли на рассвете. Он помещался в средневековой крепости, чьи каменные стены сурово глядели в серое утреннее небо. За монастырским порогом ее встретила полная тишина. Ни криков, ни скрипа колес, ни тиканья часов. Только тихое пощелкивание четок и шарканье ног по каменному полу.

Их встретила преподобная мать аббатиса. У нее было обрюзгшее улыбающееся лицо, похожее на рыбью плоть, втиснутую в апостольник.

– Добро пожаловать, дочь моя. Мы рады, что ты влилась в наши ряды. Я вручаю тебя мудрому водительству нашей воспитательницы, заботящейся обо всех воспитанницах. Познакомься с сестрой Сесиль.

Вперед вышла другая женщина: повыше ростом, сухопарая, с глазами острыми, как кремень. Она протянула Веронике костлявую руку.

– Вероника, будь смелой девочкой, – прошептал отец, когда она не сдвинулась с места.

Он легонько толкнул ее к воспитательнице. Ощутив длинные холодные пальцы женщины, Вероника подумала, что смелость ей очень понадобится. Только так можно выжить в этом месте.

– Мы учим их смирению, – услышала Вероника слова аббатисы, обращенные к отцу. – Через доброту, сострадание и любовь мы учим их идти по правильным стезям.

Но рука сестры Сесиль, уводящей Веронику от отца, вовсе не была доброй. Лицо воспитательницы не излучало любви. Она провела девочку по лестнице, затем по коридору, открыв дверь дортуара – длинной комнаты, где Веронике теперь придется спать вместе с другими воспитанницами.

– Вот твоя кровать.

Сестра Сесиль указала на последнюю в ряду из двадцати кроватей, поставленных вдоль стены, как в больнице или морге. Воспитанницы еще спали. Каждая кровать имела табличку с именем. Такая же была и на кровати Вероники, но пустая. На табличке соседней кровати значилось: «Клементина». Вероника опустила сундучок на изножье кровати и вдруг увидела, что Клементина не спит. Девочка лежала тихо, но ее карие глаза сверкали.

Услышав шаги снаружи, Вероника выглянула из окна и увидела отца, возвращающегося к карете. Она не заплакала, а с холодным пониманием смотрела, как карета тронулась.

Палец Вероники скользил по изображению древа Теофила, изготовленного из позолоченной бронзы. На ветвях сидели заводные птицы. Далеко от дома и всех, кого она знала, вдали от привычного мира книга об автоматах стала не только занимательным чтением, но еще другом и проводником. Дедал со своими дышащими статуями, царь Алкиной с его золотыми и серебряными сторожевыми псами – все они были вратами в мир, лежащий за стенами монастыря, проблеском магии за пределами холодного дортуара. Они заглушали кислый запах трапезной, разгоняли скуку непрестанных молитв. Вероника понимала: многие монахини нашли здесь пристанище. Их жизнь в миру была суровее, беднее и опаснее. Но для ребенка монастырь являлся совсем неподходящим местом, особенно для такого ребенка, как она, не привыкшего к обществу других детей и к мысли об обуздании полета ума. Помимо Клементины единственными друзьями девочки были золотые птицы и серебряные заводные мыши из ее воображения. Потянулись недели и месяцы монастырской жизни. Вероника твердо решила: она тоже будет делать вещи, изображенные в книге; существа, способные двигаться, летать и восхищать других. Она создаст свою механическую вселенную.

Отец писал Веронике раз в две недели. В письмах не было ни слова о его парижской жизни. Он рассказывал об автоматах минувших веков и о машинах, которые собирался изготовить сам. Посылал дочери рисунки и описания замыслов, над которыми работал: механической совы, движущейся руки и отряда маленьких барабанщиков. Отец регулярно присылал ей загадки и всевозможные головоломки, требуя найти ответ. В одинокой, а порой пугающей атмосфере монастыря отцовские письма были спасительным канатом.

Когда Вероника подросла, отец стал посылать ей более сложные книги, требуя, чтобы их непременно передали дочери. Это были книги по часовому делу и механике, а также анатомические атласы. Отец велел Веронике срисовывать оттуда, что поможет ей понять строение человеческого тела. Книги изобиловали схемами, планами и чертежами. Глядя на голые, безволосые фигуры, соученицы Вероники только хихикали, но она видела в анатомических рисунках совсем другое – возможность выбраться из этой гробницы с каменными стенами. Она усердно трудилась, повторяя рисунки до тех пор, пока они не совпадали с оригиналом. В то время как ее соученицы упражнялись в игре на рояле и шили, она изучала каждую часть тела, каждую мышцу и жилку. Вчитывалась в статьи, присылаемые отцом, и его пояснения. Латынь и греческий она знала лучше других учениц, поскольку для нее эти языки были живыми языками науки и анатомии.

– Старайся изучить как можно больше, – говорил отец, приезжая ее навестить. – Когда тебе исполнится семнадцать и если позволят обстоятельства, я сам займусь твоим образованием.

У сестры Сесиль отцовская идея вызывала презрительную усмешку.

– Воспитанницы нашей школы выходят замуж либо становятся монахинями. Думаешь, ты отличаешься от других? Считаешь себя особенной, не похожей на всех?

«Да», – мысленно отвечала Вероника, поскольку хорошо знала: в ней есть что-то, чего не было в других девочках.

– Твой отец поступит так, как поступают все отцы. Или он выдаст тебя замуж, или ты вернешься в монастырь послушницей.

«Не будет ни того ни другого, – твердила себе Вероника. – Я сумею убедить отца в своей полезности ему. И еще потому, что мой отец отличается от прочих». Более того, она не собиралась сюда возвращаться. Никто не заставит ее принять постриг и облачиться в монашеское одеяние. Одно дело, когда кто-то добровольно выбирал такую жизнь, и совсем другое, когда монастырские стены превращались в тюрьму. Вероника знала, какая участь ждет тех, кто оказывался запертым в монастыре против воли, в качестве наказания или по необходимости. Она каждый день видела это по лицу сестры Сесиль. «Прости нам прегрешения наши, – думала Вероника, – ибо порой они заслуженны».

Она надеялась, что отец сам приедет за ней, но он послал Эдме, от которой у нее остались смутные детские воспоминания, полные восторга. За эти годы повариха еще больше располнела, лицо ее стало еще суровее. Глядя на повзрослевшую Веронику, Эдме не знала, о чем говорить с хозяйской дочерью. Они ехали молча и достигли Парижа еще до наступления темноты. Внешне Вероника оставалась спокойной, но ее неприятно будоражили звуки города: лай собак, крики людей, звон колоколов сотни церквей, щелканье кнутов и лошадиное ржание. Она морщилась от едкого запаха пота и немытых тел, вони дубильных мастерских, гнилой рыбы, прокисшего пива и запекшейся крови. Но сильнее всего ее ужасали нищие с исхудавшими лицами, искалеченными войной телами и жалкими лохмотьями. Они бежали за каретами, сидели, скрючившись, в подъездах, протягивая руки за любой едой. Вероника не помнила Париж таким. Она чувствовала себя чужой.

Никто не устроил ей теплой встречи. Никаких крепких объятий и радостных слез. Такое было не в характере ее отца, да и не в ее собственном. «Мы привыкнем друг к другу, – твердила она себе. – Вскоре все станет ясно».

Шаги в коридоре. Это идет горничная, чтобы одеть ее и сделать утренний туалет. Странная особа. Движется как заводная, словно давным-давно распростилась с настоящей жизнью. Вероника захлопнула книгу об автоматах. В этот момент дверь со скрипом открылась.

– Вы сегодня рано проснулись, мадемуазель.

– Дурные сны снились.

Мадлен молча выслушала ее ответ, начав выставлять на стол принесенный завтрак. Вероника надеялась, что горничная станет ей кем-то вроде компаньонки и поможет ориентироваться в лабиринте парижской жизни, но пока эта женщина оставалась закрытой шкатулкой. Тупицей эту Мадлен не назовешь. Умные серые глаза, волосы медного цвета, почти целиком убранные под чепец. И этот пугающий шрам на лице. Почему отец выбрал ей в горничные женщину со шрамом? Но Вероника не знала, что считается нормальным в этом странном городе, где блеск соседствует с нищетой, где даже в манере произнесения слов столько жесткости и злобы и где никто не говорит то, что думает.

А она будет говорить то, что думает. Собиралась спросить и спросит. Глядя, как горничная наливает из фарфорового кувшинчика сливки, Вероника сказала:

– Мадлен, что случилось с твоим лицом? Откуда у тебя этот шрам?

Горничная медленно выпрямилась, глядя в пол. На мгновение Веронике показалось, что ответа она не получит.

– Я упала, мадемуазель. Давно, в детстве. Играла возле топящегося камина, поскользнулась и упала лицом прямо на горячие щипцы. Мама сразу же окунула мое лицо в холодную воду, но шрам остался.

Да. Вероника сама видела след, оставленный горячим металлом на коже Мадлен; шрам со слегка выступающими краями. Однако что-то в объяснении Мадлен показалось ей не совсем правдивым. Веронике вспомнилась белая спина Клементины с красными рубцами.

– Прости меня, – сказала она горничной. – Мне не стоило спрашивать. Но меня обуяло любопытство.

Мадлен наконец встретилась с ней глазами. «А у нее красивые глаза, – подумала Вероника. – Такой глубокий серый цвет, как у агата».

– Ничего страшного, – бесстрастным тоном ответила Мадлен. – Думаю, многим любопытно. Но не всем хватает смелости спросить. Вы желаете завтракать здесь или спуститесь в комнату для завтраков?

– Спущусь туда. Помоги мне одеться.

Пока горничная помогала ей сменить ночную сорочку на нижнюю юбку и платье, Вероника почувствовала, что напряжение между ними частично рассеялось. Она вдруг поняла: Мадлен ждала этого момента, знала, что хозяйка спросит, а потому заранее и тщательно подготовила ответ, как всякий, кто собирается произнести речь.

* * *

После завтрака Вероника взяла Франца и отправилась в отцовскую мастерскую. Подойдя к двери, она услышала металлический стук. Он повторился еще несколько раз. Затем дверь мастерской открылась, и оттуда появился удивительный механический кролик с шевелящимися ушами. Тот самый, над которым трудился отец, но теперь разрозненные куски металла, составлявшие тело кролика, были соединены надлежащим образом, а кролик производил впечатление живого. Он прыгал. Его лапы из стали и серебра чудесным образом сгибались. Рубиновые глаза сверкали. Кролик допрыгал до начала лестницы, снова шевельнул ушами, но уже медленнее, после чего остановился.

Вероника на мгновение замерла. Ее сердце громко колотилось. Потом она потянулась к механическому кролику.

– Не трогай его!

Из мастерской вышел доктор Рейнхарт. Он был в кожаных перчатках. Подойдя к кролику, он нагнулся, внимательно разглядывая свое произведение и морща брови.

– Я рассчитывал, что он будет прыгать дольше. Надо подрегулировать механизм. – Доктор перевел взгляд на дочь. – Ты удивлена? Не думала, что у меня получится?

– Нет, совсем не это. Просто… – Она опустила Франца рядом с его металлическим собратом. – Твой кролик скачет совсем как Франц. И в то же время есть заметные отличия.

– Так оно и есть, – кивнул отец. – Потому-то ты и должна работать с настоящими животными. Наблюдать за ними, изучать каждое движение, улавливать суть. По этой причине мы должны наблюдать мир во всех подробностях и воссоздавать его. Понимаешь?

– Да.

Это она понимала. Неясным оставалось, почему в таком случае отец десять лет продержал ее вдали от мира и мирских чудес.

– Однако мой кролик еще далек от завершения. Нужны дальнейшие опыты. Бери Франца, и ты увидишь, как я буду с ним работать. Твоими уроками мы займемся после полудня.

И снова, как все эти две недели, Вероника два часа подряд наблюдала за удивительной работой отца. Он что-то подтачивал надфилями, паял, клепал и соединял болтами, добиваясь, чтобы каждая часть механизма двигалась со всей необходимой точностью. Ему приходилось работать с миниатюрными деталями вроде крошечных серебряных винтиков, которые он просеивал через сито, выбирая нужные. Медные шестеренки размером не превышали блоху. Отец постоянно ей что-то показывал и задавал вопросы, проверяя, внимательно ли она следит за его работой.

– Видишь? Вникаешь? Понимаешь? Я добиваюсь, чтобы механизм работал как организм настоящего кролика.

Порой Веронике казалось, что отец смотрит на нее как на лабораторную крысу, наблюдая за ее поведением. До сих пор он не выказывал недовольства и не говорил сердитых слов, однако она постоянно чувствовала на себе пристальный отцовский взгляд и тревожилась, что не оправдывает его высоких ожиданий. Вдруг и она, подобно серебряному кролику, работала не так, как надлежит?

Хотя ей было трудно признаться себе самой, отец вовсе не являлся героем, которого она создала в своем воображении. Того Вероника годами собирала по частям… Хирург, когда-то доставший ее из материнского чрева; отец, сделавший ей движущуюся обезьянку; учитель, в течение унылых монастырских лет поддерживающий в ней жизнь своими письмами, историями и рисунками; изобретатель, просветитель, создатель. Однако в жизни отец зачастую был непостижимым и отстраненным. Вероника не помнила, чтобы он хотя бы раз ее приласкал; он редко спрашивал, как дела. Отцовское внимание было поглощено его творениями. Заводя с ней разговор, отец не расспрашивал ее о годах, проведенных в монастыре (за что она была ему благодарна) и не рассказывал о своей парижской жизни. Нет, его беседы с ней касались философских и научных предметов: можно ли оживить мертвую материю, является ли душа частью тела и возможно ли изменить течение крови в человеческом теле.

В этот момент послышались удары дверного молотка – редкие звуки в доме, где не бывало гостей. Вскоре явился Жозеф и доложил:

– Клод Николя Лефевр.

– Немедленно проводи его сюда! – коротко распорядился Рейнхарт.

Лефевр. Эту фамилию Вероника хорошо знала. Отец писал о нем в своих письмах и упоминал во время уроков, говоря о Лефевре почти что с теплотой. Как необычно! Вероника не помнила, чтобы отец кем-либо восхищался. Большинство приходящих к ним домой были ремесленники, приносящие необходимые отцу инструменты и приспособления. Иногда появлялся золотых дел мастер – щуплый человек, умевший делать настоящие чудеса. Его золотые птички и серебряные жуки были настолько реалистичны, что казались живыми существами. Доктор Рейнхарт ни разу не похвалил златокузнеца за работу. Выполненные заказы либо соответствовали отцовским требованиям, либо нет. Однако о Лефевре он отзывался с восхищением.

– Оригинальный мыслитель, – говорил Рейнхарт дочери. – Врач, не пасующий перед прецедентами и условностями. В высшей степени устремленный, готовый идти на риск.

Вероника ожидала увидеть сурового немолодого человека с морщинистым лицом. Но посетитель, шедший по коридору, тут же разрушил ее мысленный образ. В нем не было ни капли суровости. Ее поразил неряшливый вид Лефевра. Он был розовощеким, с кривыми ногами в бархатных панталонах и круглым животом, выпирающим из-под камзола травянистого цвета. Парик мужчина снял и запихнул в карман камзола, откуда тот выглядывал, словно прячущаяся мышь.

– Рейнхарт, – густым голосом произнес гость, – а вы просто негодник. Скрыли от меня возвращение вашей прекрасной дочери. – Лефевр поклонился Веронике, затем улыбнулся, отчего его блестящие черные глазки почти утонули в складках лица. – С возвращением, мадемуазель Рейнхарт. Я знал тебя еще совсем маленькой, хотя ты явно не помнишь моей изможденной старческой физиономии. Рейнхарт на столько лет отлучил тебя от мира.

– Вы прекрасно знали, что нынешней зимой Вероника возвращается домой, – невозмутимо произнес Рейнхарт.

– Знал ли? – Лефевр почесал голову. – Я становлюсь забывчивым. Слишком много замыслов. От пациентов нет отбоя. Добавьте к этому множество неразумных требований.

– Как ваш ученик?

– Пытливый, порывистый. Но держу пари, не такой смышленый, как ваша дочь. – Он вновь улыбнулся Веронике и вскинул кустистые брови, глядя на кроликов. – А это кто такие? Новые друзья?

– Делаю очередную игрушку для двора, – пояснил Рейнхарт.

Лефевр усмехнулся:

– В один прекрасный день, Макс, вы получите интересное задание, а не очередной заказ на движущееся украшение.

Рейнхарт с легким раздражением посмотрел на гостя:

– Я не считаю свои изделия украшениями. Они для меня – способ познания жизни. Идемте в мастерскую! Вероника поможет мне их улучшить.

– Говорите, поможет?

Рейнхарт шел первым, держа в руках механического кролика. Вероника несла Франца. Лефевр шел с ней рядом.

– Получается, мадемуазель, отец обучает тебя своим премудростям?

– Да. Всему, что требуется знать и уметь создателю автоматов.

– Неужели? Уверен, твое обучение движется галопом!

– Мне еще многое предстоит узнать, – глядя в пол, ответила Вероника.

– Конечно, конечно. – (Они подошли к двери мастерской.) – Рейнхарт, чему вы обучаете дочь?

– Анатомии, физиологии, часовому делу.

– Вы бы позволили мне преподавать ей анатомию? Могу побиться об заклад: вы непревзойденный механик, но никудышный учитель.

– Я так не думаю, – хмуро ответил Рейнхарт. – И потом, откуда у вас найдется время? Вы же заняты своими исследованиями и даете уроки королю.

– Месье, вы учите короля?

Ее изумление вызвало у Лефевра улыбку.

– Конечно, я выгляжу совсем не как королевский наставник, но так оно и есть, дорогая: я даю его величеству уроки в Версале. Это его недавний каприз, и кто я такой, чтобы отказываться? Я усматриваю в этом путь к другим переменам.

– И чему именно вы обучаете короля?

– Короля очень интересует, как работает человеческий организм, а также принципы действия часов и прочих инструментов. Знаете, Рейнхарт, я порекомендовал королю как-нибудь побывать в вашей мастерской и посмотреть на вас за работой. Не сомневаюсь, он будет очарован вашими созданиями. Сейчас его особенно занимает то, как человеческое тело движется и воспроизводит себя. Я говорил с ним об электричестве и способности электричества стимулировать сокращение мышц у животных.

– Надеюсь, вы не даете ему упражняться на живых экземплярах? – спросил Рейнхарт.

– Нет, конечно. Он делает опыты преимущественно на мертвых лягушках. На угрях. Иногда на кошках. Словом, на всех умерших обитателях его зверинца. На прошлой неделе это была мангуста. А еще мы постоянно пытаемся оживить его любимых цыплят. Они, знаешь ли, иногда падают с крыши, – с усмешкой сообщил Веронике Лефевр, – и это ужасно огорчает короля. Или цыплята становятся добычей его многочисленных собак.

– Но почему король держит цыплят на крыше? – подавляя улыбку, спросила Вероника.

– Наверное, чтобы уберечь их от собак.

– И как же король намеревается всех их оживить? – спросил Рейнхарт.

– У него есть некоторые идеи, но они… весьма туманны. Видите ли, королю угодно быть настоящим ученым, человеком просвещенным и изобретательным. Он считает это своим путем к величию, о котором не всегда можно говорить. А пока мы закупаем новые партии цыплят. – Лефевр подмигнул Веронике. – Как проходила твоя учеба в монастыре? Думаю, там не слишком интересовались анатомией.

Веронике вспомнилось тело Христа, изображенное с анатомической безупречностью, кровь, струящуюся из правого бока, лоб, исколотый терновым венцом.

– Месье, я очень рада, что вернулась домой, – сказала она, печально улыбнувшись Лефевру.

Он задумчиво посмотрел на девушку:

– И мы рады твоему возвращению. Рейнхарт, будьте любезны, распорядитесь, чтобы нам подали подогретого вина. Я насквозь продрог.

– Сейчас распоряжусь. А потом мы поговорим о делах, которые требуется обсудить.

Мужчины переглянулись. Очевидно, было то, о чем отец ей не говорил и говорить не собирался. Ничего, она сама узнает. Когда растешь и рядом нет взрослых, способных надежно тебя защитить, ты вырастаешь наблюдательной, смышленой и изобретательной.

– Вероника, попроси служанку принести нам вина и печенья. Затем возьмись за сочинения Уильяма Гарвея, которые я тебе дал. Позднее мы с тобой поговорим о них.

– Вынуждена вас покинуть, месье, – сказала Лефевру Вероника, сделав реверанс.

– Рад снова тебя видеть, мадемуазель. Надеюсь убедить твоего отца, чтобы позволил помогать тебе в учебе. Знаешь, – он понизил голос, – с твоего позволения, я бы порекомендовал тебе начать не с Гарвея, а с Лизера. Его объяснения понятнее, да и иллюстрации подробнее. Он отличается лучшим пониманием искры жизни. Рейнхарт, подскажите, пожалуйста, где у вас тут «Bibliotheca Anatomica»?[6]

Рейнхарт сердито посмотрел на него, потом указал на полки за спиной:

– Третий ряд снизу. Посередине.

Лефевр повел мясистым пальцем по корешкам и остановился на книге в зеленом переплете, украшенном серебряным тиснением. Он вытащил книгу, нашел нужное место и заложил ленточкой, после чего подал том Веронике:

– Начни отсюда. Твоему отцу стоило бы сделать это самому, но он забывает, что не все обладают его знаниями. Уверен, дело у тебя пойдет гораздо лучше, чем ты думаешь.

Попросив Мадлен подать угощение, Вероника поднялась к себе и взялась за чтение рекомендованной Лефевром книги. Лучи утреннего солнца лились из окна на пожелтевшие страницы. Там были изображены внутренние органы женщины, включая матку, разрезанную надвое. Вероника пыталась сосредоточиться на пояснительных фразах, но мысли уводили ее к матери, для которой роды закончились смертью. Единственным напоминанием о материнской жизни был потемневший портрет женщины с серьезным лицом, висевший в комнате Вероники, а также несколько оставшихся книг, на обложке которых было мелким изящным почерком написано: «Онорина Элизабет Рейнхарт». Мать умерла в девятнадцать лет, будучи немногим старше, чем Вероника сейчас. Была ли жизнь матери счастливее, чем жизнь Вероники? Относился ли к ней муж с бóльшим теплом, чем к своей единственной дочери? Иногда Вероника задавалась вопросом: не от матери ли она унаследовала темный гнев, что порой поднимался у нее изнутри, – гнев на весь мир и саму себя? Поговорить об этом с отцом она не могла, ибо не осмеливалась перепрыгнуть через обширную пропасть, существовавшую между ними. Эту пропасть она осязала почти физически.

Сколько Вероника ни пыталась, чтение не шло. Она закрыла книгу, сняла туфли и на цыпочках пробралась к двери отцовской мастерской. Кажется, там обсуждали какую-то книгу, которую читал Лефевр.

– Думаю, он приводит вполне убедительные доводы, что жизнь является движущей физической силой, почти поддающейся измерению. Расцвет и угасание жизни подчиняются очень точным законам.

– Разумеется, мы можем это измерить. Я не вижу здесь ничего нового.

– Быть может, для вас, Макс, но признание жизни физической силой, подобной другим силам, – для многих это огромный шаг вперед. Чувствую: за этим будущее. Я собираюсь сделать эту теорию стержнем своих исследований.

Отец и гость продолжали говорить в том же духе. Вероника заскучала. Ее мысли блуждали. Она уже собиралась вернуться к себе, как вдруг услышала:

– Начнем с того, Клод, что ваши воззрения решительно устарели. В парижских салонах полным-полно женщин, рассуждающих о науке.

– Но в лабораториях по-прежнему одни мужчины. Макс, мне думается, вы превратно меня понимаете. Я целиком за то, чтобы девушка получала образование. Как помните, я брался ей помогать. – (Вероника приблизилась к двери.) – Нет, нет, – дружелюбно, но твердо возражал Лефевр. – Я совсем не об этом, Макс. Я всего лишь спросил, каким вам видится ее будущее. Вы же не намереваетесь всю жизнь держать ее подле себя. К тому же она явно не сможет пойти по вашим стопам и учиться в заведениях, с которыми вы поддерживаете тесные связи. Девушкам свойственно превращаться в женщин и выходить замуж.

Веронике показалось, будто у нее в животе лежит холодный камень. Это почему она не может идти по стопам отца? Конечно, ей невозможно учиться там, куда принимают только мужчин, но у нее под боком лучший учитель, каких знает мир. Ответ отца звучал невнятно, и она подошла еще ближе.

– Клод, мне знакомы требования и ожидания общества. Я не настолько отгорожен от внешнего мира.

– Иногда я в этом сомневаюсь. Вероника молода, хороша собой, жизнерадостна. Вам следовало бы найти ей достойную пару.

– Ей всего семнадцать. У меня нет желания выдавать ее за какого-нибудь придворного бахвала. Пусть уж лучше возвращается в монастырь, чем это.

У Вероники перехватило дыхание. Нет, лучше что угодно, только не монастырь.

– Но разве она не заслуживает права хотя бы знать о том, каким вам видится ее будущее? Полагаю, она думает, что вы собираетесь сделать ее своей ученицей, чего не может быть. По крайней мере, в общепринятом смысле. Она не сможет самостоятельно принимать заказы и делать автоматы. Так зачем учить ее всем премудростям вашего ремесла?

Ответа не последовало, или же отец ответил тихо, и Вероника не услышала. Прав ли Лефевр? Внутри зашевелился страх. А вдруг, несмотря на все ее старания и усердие, она не сможет стать ученицей отца и в дальнейшем работать самостоятельно? Каким тогда окажется ее будущее? В таком случае зачем отец забрал ее из монастыря, зачем сказал, что станет ее обучать?

Дальнейшего разговора Вероника не слышала, поскольку отец с гостем перешли в другую часть мастерской, но через какое-то время до ее ушей донеслись отцовские слова:

– У нее есть великолепные задатки, но только время покажет. Все зависит от того, как она будет проходить испытания и выполнять задания, которые я буду ей давать. А теперь скажите, что вы думаете о движениях этого кролика. Можно ли здесь еще что-то улучшить?

Вероника попятилась назад, чувствуя бешено бьющееся в груди сердце. А вдруг она не справится с отцовскими заданиями? Что тогда? Отец выдаст ее за какого-нибудь престарелого графа, отправив с глаз долой, словно негодную игрушку? Или, того хуже, вернет в монастырь и заставит против ее воли стать монахиней? В голове послышался голос сестры Сесиль, похожий на змеиное шипение:

– Мы говорим тебе «до свидания», а не «прощай». Сомневаюсь, что отец долго вытерпит твое присутствие.

Вероника уныло побрела в свою комнату. К ней вернулось знакомое чувство страха, будто никуда и не уходило. Из бюро она достала овальную коробочку, подаренную отцом на двенадцатилетие. Коробочка была сделана из трехцветного золота и покрыта розовой эмалью. На крышке замерла фигурка девушки с распростертыми руками, словно она сохраняла равновесие. Ноги девушки покоились на золотой дуге.

Чтобы оживить фигурку, Вероника достала из бокового ящичка ключ, вставила в отверстие на крышке и несколько раз повернула. Послышалась музыка, напоминающая птичьи трели, а девушка запрыгала, то отрываясь от золотой дуги, то снова опускаясь на нее.

– Так это же канатная плясунья, – сказала Клементина, когда Вероника показала ей отцовский подарок. – Они всегда выступают на ярмарках.

Вероника никогда не бывала на ярмарках и не видела канатных плясуний, но легко представила их, поскольку золотая девушка казалась совсем настоящей. Фигурка подпрыгивала, сгибая колени и отрываясь ножками от дуги. Это было настоящим волшебством.

– Мы с тобой обязательно сходим на ярмарку, – пообещала Веронике Клементина. – Только бы сбежать отсюда.

Клементина постоянно говорила о побеге. Вот только возвращаться ей было некуда. Если Вероника потеряла мать, то Клементина лишилась обоих родителей.

– Мы найдем способ, – шептала она Веронике, когда в дортуаре гасили свечи. – Я не останусь здесь навсегда.

В этом подруга, конечно же, была права.

Постепенно движения фигурки замедлились, и она перестала танцевать. Музыка начала фальшивить, затем смолкла. Вероника провела пальцем по телу золотой девушки:

– Ты согласна, что мне нужно всего лишь доказать отцу свою пригодность?

Какие бы испытания ни приготовил отец, она их пройдет. Какие бы задания ни давал, она обязана их выполнить. Ей ни в коем случае нельзя возвращаться в монастырь, ибо это было бы равносильно смерти.

Глава 5

Жанна

Жанне казалось, будто она падает, но ей приходилось сидеть с неподвижностью статуи. За окнами расстилались безупречные лужайки Партер-дю-Нора, где мерзли каменные купидоны и русалки и где придворные в парчовых пальто прогуливались по дорожкам, окаймленным подстриженными деревьями. Издали они выглядели выводком снующих металлических жуков. И именно сейчас она могла бы раздавить их каблуком своих остроносых туфель – этих глупых мужчин и женщин, нашпигованных претензиями и амбициями. Под их тонкими кружевами и фальшивыми волосами скрывались завшивленные лысины и пятнистая кожа. Они привыкли пресмыкаться и льстить, произносить цветастые речи без единого слова правды. Но сейчас ей было не до них. Она устала. По нарумяненному лицу Жанны катился пот, и хотя утром она снова вымылась, сквозь аромат жасминового масла прорывался запах болезни, к которому примешивался медный запах крови.

– По-моему, достаточно, – сказала она.

– Еще несколько капель, маркиза. Нужно уменьшить кислотность.

Доктор Кесне стоял рядом, держа фарфоровую чашу, куда стекала кровь из надреза на руке Жанны. В эти дни он ограничивался незначительными кровопусканиями, и все равно она чувствовала себя выпотрошенной. Ее силы уменьшались.

– Вот и все.

Врач наложил муслиновую повязку на рану, поставил чашу на стол и убрал ланцет в свой кожаный саквояж.

– Теперь вам нужно хорошенько отдохнуть.

Жанна молча посмотрела на него. Оба знали: какой отдых может быть в Версале – этой золоченой карусели, полной нескончаемых занятий и обязанностей? То приготовления к ужинам, то устройство балетов, надзор за ходом строительства, написание писем, ублажение сановников. Жанне постоянно приходилось любезничать с королевой, дофином и его женой, с другими особами королевской крови и еще с сотней тех, кто ее ненавидел. Здесь человека оценивали исключительно по нарядам, родословной, богатству и манерам. Что бы она ни делала, ей никогда не позволят забыть о ее происхождении, а она была не кто иная, как дочь безденежного жулика.

– Маркиза, я говорю вполне серьезно. Если вы желаете сохранить себя, свою молодость и здоровье, то хотя бы час в день проводите в полном покое. Никакого чтения и письма, никаких замыслов, никаких свиданий с королем и отклика на его желания.

– Франсуа, моя молодость прошла, и мы оба это знаем. Отдых и упражнения меня не вылечат. Но в этом якобы наступившем новом мире науки и чудес наверняка существует какое-то лекарство.

– Маркиза, я бы очень желал знать о таком лекарстве. Я продолжаю свои изыскания, однако пока что…

– Да-да. Понимаю, Франсуа. А сейчас оставьте меня для целительного, как вы его называете, отдыха.

Когда врач ушел, она не встала, оставшись сидеть у окна и размышляя. Жанна принимала участие в составлении энциклопедии, наполненной знаниями о мире. Ученые разбирали вселенную на составные части и исследовали кусок за куском. Где-то наверняка должно быть решение. Оставалось лишь его найти. Миетта, ручная обезьянка Жанны, тоже сидела тихо, жуя засахаренную грушу. Единственными звуками, долетавшими в комнату, было серебристое журчание фонтана и монотонный гул голосов придворных «жуков». Закрыв глаза, Жанна вновь вернулась в детство, переместившись в дом матери. Ей слышались звон бокалов, отдаленный смех и прочие звуки веселья. Тогда будущее казалось ей бутоном, который обязательно превратится в прекрасный цветок. Людовик был всего лишь обаятельным принцем, почти мифической фигурой, а она – Жанной Пуассон, самой красивой девочкой на многие лье вокруг.

– Карты ясно говорят о ее судьбе, – сказала им тогда предсказательница. – Ваша маленькая доченька станет королевской maîtresse en titre. Весь мир будет лежать у ее ног.

Но долго ли продлится счастье? Об этом предсказательница умолчала и даже не намекнула на многочисленные силы, которые попытаются согнать Жанну с королевского насеста и толкнуть в парижскую грязь. Ни слова о суетливых придворных, которые каждый день будут бросать ей новые обвинения мрачнее прежних. Умолчала гадалка и о том, что тело подведет Жанну, когда ей не исполнится и тридцати.

Взгляд Жанны бродил по очертаниям Трианона, окруженного лесами Марли. В коридоре послышались шаги. Она сразу же их узнала. Идущий был в туфлях на каблуке. По полу шелестели полы его тяжелого плаща. Ей показалось, будто грудь стянули проволокой. Изобразив улыбку, Жанна повернулась навстречу вошедшему, произнеся:

– Mon coeur[7].

– Никогда не догадаешься, чем это вызвано.

От подъема по лестнице Людовик тяжело дышал. Лицо было влажным от пота. Он снял плащ, бросил на пол, подошел к столу и налил себе сладкого вина, которое Жанна всегда держала для него.

– Что вызвано, мой дражайший?

– Тик у Турье.

Турье, королевский министр иностранных дел, выделялся вытянутым черепом и странным подергиванием века. Он умер пару дней назад, его нашли лежащим на диване в дворцовом саду.

Людовик тяжело опустился на кушетку, вытер лицо и глотнул вина.

– Причиной оказалась его печень. Печень Турье была изъедена болезнью.

Жанна сглотнула.

– Вы ходили смотреть на его вскрытие?

– Ла Пейрони сам производил. Он считает, что Турье много месяцев страдал от печеночных болей. Я видел его печень. Черная, словно кусок гнилого мяса.

– А как вы узнали, что причиной тика была именно печень?

Людовик махнул левой рукой:

– Это сложный вопрос. Подробно объяснить не могу, но Ла Пейрони целиком в этом убежден. Разве не удивительно, что внутренности управляют нашим поведением и внешним видом?

– И в самом деле, удивительно.

Пока он говорил, Жанна думала о том, как под позолоченной кожей Версаля скрывался бубон, разрастаясь и наливаясь гноем; как под придворной учтивостью и строгим этикетом таилась неутихающая злоба. Да и с ней то же самое: гниющая плоть, прикрытая безупречно нарумяненной внешностью. Невзирая на густой слой пудры, шелк платья щекотал ей подмышки.

– А не кажется ли вам, Людовик, что стоит уделить некоторое время и другим вашим интересам? – осторожно спросила она. – Ведь вы уже изучали анатомию, и теперь… это. Скажем, часовое дело. Или механика. Когда-то они вас интересовали.

– Жанна, они меня и сейчас интересуют. Разве ты не видишь, что все эти знания взаимосвязаны? Движение человеческого тела и движение машин?

– Конечно. Вы правы.

Она видела совсем другое: его одержимость наукой и медициной в попытке быть современным и затмить собой «короля-солнце». Пусть Людовик XIV создал Версаль и двор, пусть блистательно правил семьдесят два года, вызывая страх, любовь и преданность, Людовик XV, словно капризный ребенок, утверждал, что отец был плохо образован и не интересовался наукой.

– Этому как раз и учит меня Лефевр, – продолжил король. – Он говорит, что однажды построит движущуюся машину, способную кровоточить. Да и твой доктор Кесне разработал анатомический способ проверки успешности кровопускания. Мы всего лишь на прошлой неделе это обсуждали.

– В самом деле? – Жанна дотронулась до руки, из которой производилось кровопускание. Она ясно дала понять Лефевру, что его уроки должны быть направлены на жизнь, а не на смерть. Кажется, он понял. – Велеть дю Оссе подать вам угощение? Желаете свежих груш из оранжереи? Или тарталеток с лимоном?

Людовик покачал головой:

– Нет. Я заглянул на несколько минут. Меня ожидает разговор с Шуазелем о войне с проклятыми бродягами и о спорах с еще более проклятым духовенством. Все это настолько утомительно. А теперь иди сюда. – Он протянул к ней руку. – Я пришел сюда за другими тарталетками.

Жанна встала и перешла на кушетку, сев рядом с королем. Она пыталась вспомнить времена, когда близость с Людовиком доставляла удовольствие, когда она ждала его с радостным предвкушением, а не со страхом. Жанна постаралась не вздрогнуть, видя, как король задрал ей подол и потянулся к ее бедрам. Его голова уткнулась ей в шею. Кажется, он не замечал болезни, укоренившейся в ней. Однако Людовик почувствовал ее неохоту и, раздвигая ей ноги, сказал с оттенком раздражения:

– С некоторых пор ты стала холодной, моя маленькая poisson[8]. Похоже, ты забыла, что я остаюсь твоим королем.

После ухода короля, когда Жанна подмылась в биде, к ней пришла ее камеристка мадам дю Оссе, принеся чистые простыни и поссет в серебряной чашке.

– Это вас подкрепит, – сказала она, ставя чашку на стол.

– Благодарю, Оссе. Вы у меня просто жемчужинка.

Фальшивая, слепленная из твердого песка. Но в Версале твердость была очень необходимым качеством[9].

Жанна сидела, попивая вино с пряностями, пока камеристка меняла простыни, морща нос от запаха недавнего совокупления, смешавшегося с ароматом гардений в вазе.

– Я желаю поговорить с Ла Пейрони. Когда закончите стелить постель, отнесите ему записку.

– Да, маркиза. Простите, совсем забыла. Вам пришло письмо. Я оставила его у вас на письменном столе.

Жанна побрызгала розовой водой на грудь и руки, после чего прошла к письменному столу, достав бумагу и перья. Хирург не смел приглашать Людовика на вскрытие. Ла Пейрони прекрасно знал о болезненном отношении короля к смерти. Людовик в этом не виноват. Вначале он потерял родителей, затем брата и двух любовниц, которые были у него до нее. Все это лишь приковывало королевское внимание к мертвецам и не разгоняло его приступов меланхолии. Заниматься ими всегда приходилось Жанне.

Но прежде чем писать хирургу, она решила прочесть письмо, оставленное Оссе на золотом подносе. Конверт был из дорогой бумаги. Наверное, приглашение или очередная просьба составить протекцию. Жанна вскрыла конверт, и у нее тут же перехватило дыхание. Как они сумели пронести это в ее покои?

Хоть и привыкли мы в противоречьях жить, Одно бесспорно признаётся всеми: Что рыбка золотая продолжает гнить И что ее проходит время.

Подавляя страх, Жанна позвонила в золотой колокольчик, вызывая камеристку.

– Оссе, кто это принес? Как этот конверт попал ко мне в покои?

– Лакей принес. Тот, что приносит все ваши письма. Я не думала…

– Разумеется, вы не думали. У меня к вам будет второе поручение. Отнесете мое письмо в полицейское управление генерал-лейтенанту Берье. – Жанна достала еще один чистый лист. – Оссе, вы меня слушаете?

– Да, мадам.

– Убедительно прошу в этот раз мое письмо не читать.

Глава 6

Мадлен

Девятое февраля. Так утверждали напольные часы в холле, с которых Мадлен сейчас вытирала пыль. На циферблате, под серебряным полумесяцем и звездами, появилась девятка. Вот уже шесть дней Мадлен находилась в этом доме, но до сих пор не нашла никаких доказательств проклятых «неестественных опытов», о которых ей прожужжал уши Камиль. Может, он направил ее по ложному следу и поднял напрасный шум? Она несколько раз тайком заходила в мастерскую Рейнхарта и другие помещения, читала его письма и подслушивала под дверью, ненавязчиво расспрашивала слуг, однако ничего не узнала об опытах и характере хозяина. А интуиция подсказывала ей: что-то здесь не так и с Рейнхартом, и с его домом. Мадлен ощущала какую-то болезненность и скрытую странность, таящуюся под серебром и шелками.

Она перешла к следующим часам, чтобы вытереть и их.

– Следи, чтобы пыль не попала внутрь, иначе часы остановятся. Не ленись ежедневно очищать футляры от пыли, – наставляла ее Агата.

Мадлен потерла глаза, покрасневшие от пыли и усталости. Ее отправляли не только за кроликом. Был еще целый ряд странных поручений. И ведь никто не задумывался, что у нее и так полно хлопот по дому. Ей было не выкроить времени, чтобы сбегать домой, навестить Эмиля и узнать, как живется племяннику без нее. Мадлен ежедневно поднималась в половине шестого утра, разносила дрова, выгребала из топок золу и натирала графитом поверхность плиты, а потом, едва успев отскрести руки, помогала Эдме готовить завтрак, после чего шла помогать Веронике одеваться. После этого она занималась вытиранием пыли, стиркой и выполнением очередных поручений доктора Рейнхарта. Странный человек. В этом Мадлен уже не сомневалась. Быть может, очень умный, но чудной. Целыми днями он едва замечал ее присутствие, хотя порой она ловила на себе пристальный хозяйский взгляд. Рейнхарт смотрел на нее, точнее, на разные части ее тела: плечи, талию, руки, – словно снимал мерки для новой одежды или, чего доброго, примерял на ее шею петлю палача. Но точно так же он смотрел и на свою дочь. Веронику он разглядывал так, будто она была одним из его часовых механизмов и он хотел убедиться, что все колесики и пружинки работают должным образом.

При других обстоятельствах, будь ее характер иным, Мадлен, возможно, и посочувствовала бы Веронике, пожалела бы девчонку, у которой нет подруг и которую ожидают не лучшие времена, если полиция решит выгнать Рейнхарта из страны. Однако всякий раз, когда она прислуживала хозяйской дочке: завязывала кушаки, застегивала пуговицы, завивала волосы, вспоминая локоны Сюзетты, – она думала о сестре и том, что выпадает на долю Коралины, пока Вероника учится, читает и гуляет в парке. Видя по утрам хозяйскую дочь, нежащуюся в уютной постели, Мадлен вспоминала, чтó пришлось выдержать ей самой. Такие мысли она поспешно гнала. И каждый день, сознавая неумолимость времени, еще сильнее укреплялась в решимости навсегда покинуть материнский дом вместе с Эмилем и построить новую жизнь вдали от улицы Тевено. У картежников это называлось d’affranchir: пожертвовав одной картой, сохранить другую. Временами все это казалось ей постыдным, но ей ли не знать, что жизнь очень далека от справедливости?

Мадлен провела тряпкой по корпусу часов и вдруг оторопела. Волоски на руках встали дыбом. Обернувшись, она увидела в холле Рейнхарта. Он пристально смотрел на нее, стоя неподвижно и молчаливо, как статуя. Давно ли хозяин наблюдает за ней?

– Ты должна быть очень внимательной, – медленно произнес Рейнхарт. – Относиться к часам нужно деликатно. Понимаешь? Обращайся с ними как с живыми существами. Если нарушишь их равновесие, они остановятся. И что мы тогда будем делать?

Несколько секунд Мадлен могла только смотреть в его черные немигающие глаза, потом сказала:

– Конечно, месье. Я буду более внимательной.

– Да, – кивнул Рейнхарт. – Умница. Для меня важно, чтобы я мог тебе доверять.

Тик-так, шепот, тик-так. Мадлен слушала эти звуки, лежа поздно вечером в постели и разглядывая завитки свечного дыма на фоне стены. Несмотря на усталость, ей не удавалось быстро засыпать в этом доме, наполненном неумолчным тиканьем и какими-то тайными делами, творящимися в богато убранных, но сумрачных комнатах. И даже когда она засыпала, ее сны были полны часов, механизмов, цифр и неумолимого хода времени. Мадлен уже погружалась в сон, как вдруг услышала звуки, долетавшие снаружи. Она открыла глаза и стала вслушиваться. Скрип упряжи, лошадиное фырканье. Затем раздались мужские голоса, негромкие, но отчетливые, ибо ее комната выходила на улицу. Девушка подошла к окну, отодвинула занавеску и увидела карету темно-красного цвета. Лошадь перебирала ногами, и пар от дыхания густо поднимался в воздух.

Двое выносили из кареты большой черный ящик. Третий, с фонарем в руках, указывал им путь. Лица́ его Мадлен не видела, только макушку головы, но характерная манера двигаться указывала, что это доктор Рейнхарт. Ящик имел длину гроба. Наконец-то она увидела что-то сто́ящее.

Мадлен выбралась из постели и, дрожа от холода, подошла к двери. Может, рискнуть спуститься ниже или это безумие? Из соседней комнаты доносился ровный храп Эдме. Если повариха или доктор Рейнхарт застигнут ее врасплох, вся затея с треском провалится. С другой стороны, если ей будет нечего сообщить полиции, она не получит ни су, не говоря уже о крушении ее замыслов. Такая перспектива казалась Мадлен еще хуже.

Разговор продолжался, однако слов было не разобрать. Судя по интонации голосов, вопросы и ответы. Мадлен открыла дверь, босиком пробежала по темному коридору и по задней лестнице спустилась вниз. Там было темно. Мадлен ориентировалась по блеску начищенных перил и слабому свету в холле. Она приблизилась к мастерской и теперь слышала каждое слово.

– Я просил совсем не это, – раздался голос Рейнхарта. – Я же самым подробным образом рассказал, чтó мне нужно. – Несколько слов, произнесенных скороговоркой, она не разобрала. Потом: – Слишком старый.

– Вы чересчур привередливы, месье. Мы имеем дело с тем, что удается достать.

У Мадлен свело живот. Разговор шел о телах, но не о телах восковых женщин в ящиках. Должно быть, ночные гости Рейнхарта – торговцы трупами. Живя в доме маман, она знала эту публику. Они собирали по больницам и тюрьмам тела одиноких покойников и продавали врачам и анатомам. Если же не представлялось возможности добыть труп законным путем, то не брезговали выкапыванием мертвецов с кладбищ. Мадлен могла побиться об заклад: эти двое как раз и торговали кладбищенскими трупами, иначе не приехали бы сюда под покровом темноты. Их деяния считались преступлением. И как понимать слова Рейнхарта «самым подробным образом»? Мадлен они очень не понравились. Наверное, они касались его отвратительных опытов. Может, ее догадки верны?

– Это важно для моей работы, – говорил Рейнхарт. – Поняли? Прошу не появляться здесь, пока не найдете именно то, что я просил.

В ответ послышалось бормотание, затем звук шагов, становящихся все отчетливее. Мадлен поспешила к лестнице и притаилась в темноте, вжавшись в стену. Биение сердца отдавалось у нее в затылке.

Дверь открылась. На пол холла лег прямоугольник света. Замелькали длинные тени. Из мастерской вышли двое: один был толстым коротышкой, второй – ростом повыше, с сутулыми плечами. Его тень чертила тонкую кривую по стене. Затем вышел Рейнхарт все с тем же фонарем:

– Уезжайте без лишнего шума.

Мадлен торопливо поднялась к себе. Вновь отодвинув занавеску, она увидела, как кучер разворачивает лошадь. Карета медленно покатилась. Лошадиные копыта глухо стучали по камням. Мадлен зажгла свечу, вынула из сундучка писчие принадлежности и пододвинула стул к столику. Разгладив бумажный лист, она окунула кончик пера в чернила и начала писать:

Месье, сообщаю Вам обо всем, что сумела узнать за первую неделю пребывания в доме часовщика.

Писала она быстро, рассказывая Камилю о подслушанных разговорах и прочитанных письмах, а также о недавнем ночном визите людей с ящиком. После этого ее рука замерла. О чем еще написать? Мадлен не знала, почему эти двое привезли труп ночью и что доктору не понравилось в привезенном теле. Слишком старый. По возрасту или слишком разложившийся? Эта мысль заставила Мадлен поморщиться. Нужно и дальше не терять бдительности, а пока пусть Камиль читает то, что есть.

Закончив письмо, Мадлен подула на чернила, посыпала написанное песком, потом аккуратно стряхнула песок, сложила лист и запечатала письмо свечным воском. Воск она придавила печатью с изображением лисы. Эту печать вручил ей Камиль.

– Обычно мы зовем осведомителей «мухами». Они, как мухи, жмутся к стенам, блестят глазками и слушают. Но при твоих рыжих волосах, светлых глазах и бесшумных шагах ты больше похожа на лису. Будешь моей лисичкой.

* * *

На следующий день Рейнхарт объявил, что его кролик почти готов.

– Завтра игрушку отправят супруге маршала де Мирпуа, – сообщила Эдме, меся тесто. – Аккурат к версальскому балу.

– Кролик… к балу, – рассеянно произнесла Мадлен. – Мне это в диковинку.

Она по-прежнему думала о ночных визитерах и карете, зловеще поблескивавшей в свете уличных фонарей.

– Кролик станет частью костюма. – Эдме закатала рукава и посыпала стол мукой. – На ихних балах чего только не творят. Вырядятся в платья, такие, что стыдоба, прости Господи! Бедняжки-швеи неделями портили глаза, чтобы это сшить. Кто древним богом оденется, кто зверем каким. А потом лопают деликатесы, о каких ты и не мечтала: меренги вышиною до небес и мороженое в виде лебедей.

Эдме сердито покачала головой. Мадлен понимала: повариха, как и она, только фантазировала о придворной жизни, о том, как придворные в дорогих, расшитых драгоценностями костюмах танцуют среди причудливо подстриженных деревьев и кустов, а потом объедаются сластями, запивая вином.

– Эдме, а ты сама хоть раз бывала во дворце?

– С чего бы мне? Нет у меня времени на эту чепуху.

– Моя мать была, – сказала Мадлен. – И сестра тоже. В прошлом году. Надели самые лучшие платья, расфуфырились. Дальше галереи для публики их не пустили. Там и стояли вместе с остальными зеваками и смотрели, как король торжественно ест яйца всмятку.

– Такого ты никогда не увидишь, – потом рассказывала Коралина, когда обе вернулись растрепанные, и от обеих пахло спиртным. – У куртизанок лица раскрашены, как у куколок. Подолы платьев шириной с дверь. Их не отличишь от придворных дам. И наряды, и манеры за столом одинаковые. А ходят так, словно парят над землей. Отчасти так оно и есть.

Мадлен во дворец, естественно, не взяли. Маман об этом даже не заикнулась. Ее оставили драить полы и стеречь материнскую собственность. Если хочешь показать себя в Версале с лучшей стороны, незачем брать туда дочку, у которой половина лица изуродована.

Эдме взяла скалку и, глядя на Мадлен, сказала:

– И правильно сделала, что не поехала туда. Говорят, там воняет сильнее, чем от Сены летом, а все придворные заражены сифилисом.

Когда Мадлен поднялась наверх, чтобы почистить серебро, то увидела Веронику стоящей перед кроличьим домиком. Домик опустел. Грубо сделанная дверца была распахнута настежь. У Мадлен сжалось сердце.

– Мадемуазель Вероника, что случилось?

– Ему потребовалась кроличья шкура. Так он и сказал.

Мадлен стало трудно дышать.

– Ваш отец?

– Да, – ответила Вероника, продолжая глядеть на пустую клетку. – Шкура сделает автомат более похожим на живого кролика.

Мадлен встала рядом с девушкой, подыскивая слова. Она с самого начала знала: кролик долго не проживет. Жозеф рассказывал ей, что Рейнхарт не пощадил ни гусыню, несущую золотые яйца, ни другую живность. Каждому он сохранял жизнь до тех пор, пока зверек или птица требовались ему в качестве модели (или «образчика», как он говорил), после чего переходил к изготовлению следующей игрушки. И все равно содрать шкуру с кролика, успевшего стать любимым питомцем его дочери, было жестоко. Разве он не замечал, что Вероника брала кролика на прогулку, гладила и ласкала? Или, наоборот, все видел, но решил преподать девушке своеобразный урок?

– Я только начала к нему привыкать, – сказала Вероника.

– Да, мадемуазель. – Бледное лицо Вероники на мгновение напомнило ей Сюзетту, и Мадлен почувствовала неуместную жалость к хозяйской дочери. – Хотите, я куплю вам другого кролика? Сегодня и схожу в тот же магазин.

– Спасибо за доброту, Мадлен, но не надо делать глупостей. Ну зачем мне кролик?

«Он тебе еще как нужен, – подумала Мадлен. – Больше тебе некого любить». Она тут же отругала себя за мягкотелость. Так она быстро окажется в тупике. Если жизнь ее чему и научила, так это умению держать себя на замке и не поддаваться чувствам. Пора и Веронике учиться тому же.

Ранним вечером, накрывая на стол к обеду слуг, Мадлен продолжала думать о Рейнхарте. Она представляла блестящий скальпель и быстрые руки, снимающие с кролика шкуру.

– За месяц это второй пропавший, – услышала она слова Эдме. – Вначале подмастерье булочника на площади Дофина. Теперь помощник торговца свечами на улице Каландр. Смуглый мальчишка. Всего тринадцать лет.

– Куда они подевались? – спросила Мадлен, поднимая голову.

– В том-то и закавыка, что никто толком не знает. Торговец считает, что парень просто сбежал. Но говорят, это проделки флотских. Вылавливают молодняк и посылают на острова. Такое уже бывало.

Мадлен понимала, о чем речь. Вот уже тридцать лет, как молодежь отправляли во французские колонии.

– Но ведь раньше туда посылали только узников. Предлагали: чем томиться в тюрьмах, езжайте работать на островах.

– Узников посылали, но не только их. Хватали и молодняк из бедноты и всех грузили, будто охапки дров. Жизнь тех, у кого пусты карманы, гроша ломаного не стоит… Давай угощайся.

Эдме выставила на стол блюдо с пирогом, от которого соблазнительно пахло мясом и травами.

Мадлен подумала об Эмиле, который сейчас наверняка играл на улице. Вспомнилось, как она ходила ему за лекарством.

– В аптеке я слышала разговор двух женщин. Они говорили о девушке, которая ушла из дому и не вернулась.

– Когда это было?

– Еще в январе. Женщины считали, что она убежала со странствующей ярмаркой, – сказала Мадлен, отрезая себе кусок пирога.

– А кто знает, сколько бездомной детворы пропадает, – вздохнула Эдме. – Уж их-то точно никто не хватится.

– Верно.

Мадлен сразу вспомнила девочку с улицы Тевено и собственное потрясение при виде опустевшего подъезда.

Только откусив пирога, Мадлен сообразила, откуда взялась начинка. Она со стуком положила вилку, бормоча, что у нее скрутило живот. Стараясь не смотреть на Эдме, она налила себе супа. Смешно. За год она слезинки не уронила, а теперь отказывается есть какого-то жалкого кролика.

Вскоре Мадлен заметила, что Жозеф наблюдает за ней, глядя сквозь бокал вина. Вдруг он угадал ее мысли и посчитал дурочкой? В жизни слуг не было места чувствам. По правде говоря, там не было места почти ни для чего. Потом она увидела, что и его кусок пирога остался нетронутым. Их глаза встретились.

Когда Эдме уселась за стол, Мадлен спросила:

– А что случилось с первым мальчишкой – подмастерьем пекаря? Он тоже сбежал?

– Так говорил пекарь, когда хватился мальца. Но тогда он не знал о других пропавших. Мог бы поискать получше.

У Мадлен похолодело под ложечкой.

– Мне нужно проведать мать. Я недолго. Хочу убедиться, что дома следят за племянником.

– Давай иди, – разрешила Эдме. – Но не прохлаждайся. За тобой еще стирка.

Эмиля она увидела на ступенях крыльца. За это время он похудел. Лицо измученное, сероватые круги под глазами. Он не вскочил и не бросился ей навстречу.

– Эмиль, ты никак опять болел?

– Обыкновенная простуда, – пожал плечами мальчик.

Это при его-то легких. Простуда всегда изматывала его, выжимая все соки.

Мадлен присела рядом:

– Напрасно маман ничего мне не сообщила. Могла бы послать записку в дом часовщика.

Но Мадлен и сама могла бы прийти пораньше. Она почувствовала знакомое угрызение совести. Девушка полезла в карман и достала завернутый в носовой платок кусок яблочного торта, который стащила в кухне. Эдме делала торты из яблочного мармелада, добавляя для вкуса корицу.

– Ешь.

Даже лакомство вызвало у Эмиля лишь слабую улыбку.

– Ну и штучка. В доме часовщика это едят вместо хлеба? Тогда понятно, почему ты позабыла про меня.

– Неправда, Эмиль. Я о тебе помню всегда. Просто у меня дел полным-полно. Присесть некогда. Я отпросилась, и то ненадолго.

Он кивнул, но серые мальчишечьи глаза по-прежнему смотрели на нее с упреком, и угрызения совести превратились в спазм душевной боли.

– Скоро я приду снова и буду приходить раз в два-три дня. Обещаю. Хорошо?

Эмиль не ответил. Взяв у нее лакомство, он начал медленно жевать.

– Что нового дома? – спросила Мадлен.

– Почти ничего, – сказал с набитым ртом племянник. – Новая девушка появилась. Клодиной звать. Поселилась в комнате Одиль.

– Так… – выдохнула Мадлен.

Надо поскорее вызволять ребенка отсюда. Уже которая девушка приходит сюда здоровой и цветущей, а потом ее выбрасывают потасканной и больной. Хватит Эмилю нюхать зловоние ступенек и такое же зловоние, исходящее от клиентов борделя. Пятисот ливров хватит, чтобы открыть собственный магазин и торговать живностью. Никакого роскошества, но их с Эмилем жизнь станет безопаснее. Там она сама будет устанавливать цены и правила, и ей не придется торговать своим телом.

– Эмиль, я должна попросить тебя кое о чем.

– Чего еще?

Мадлен подбирала слова, не зная, как лучше ему объяснить.

– За месяц пропало двое ребят немногим старше тебя. Куда – никто не знает. – Эмиль недоуменно посмотрел на нее, и Мадлен торопливо продолжила: – Наверное, я зря тревожусь. Тебя это никак не касается. И все-таки прошу тебя: будь осторожнее. Не уходи слишком далеко от дома, особенно один. Гуляй вместе с другими детьми или с кем-то из девушек. А если незнакомые люди предложат тебе пойти с ними куда-то, сразу отказывайся, беги к бабушке или Коралине и все им расскажи. Договорились?

– А зачем незнакомым людям меня куда-то звать?

– Говорю тебе, может, ничего и не случится. Но ты никуда не ходи с чужими. Это нельзя… Ты понял?

– Ну, если ты просишь… – пожал плечами Эмиль. – А почему мне нельзя жить в доме, где ты служишь?

Мадлен вздохнула, обняв племянника за талию:

– Любовь моя, я бы с радостью тебя взяла, но часовщик не позволит.

– Но я же полезная маленькая машинка. Ты сама говорила!

– Да. И маман нужна твоя помощь. – (Эмиль высвободился из ее объятий и отодвинулся.) – Эмиль, потерпи немного. Осталось всего три недели, а потом…

Она осеклась. Нельзя рассказывать о своих надеждах. Мальчишка может проболтаться, а если маман заподозрит, что Мадлен затевает побег, ее замыслы рухнут. Девушка знала, чем кончались побеги из борделя. Бывало, девушки решались взбунтоваться против маман и сбегали, в чем были. Но договоренности маман с полицией были двусторонними, потому она так и лебезила перед полицейскими. Беглянкам редко удавалось скрыться. Лапа закона хватала их и возвращала в бордель. Мадлен придется как-то договариваться с маман или исчезать так, чтобы не нашли.

– Что потом, Маду? – Эмиль повернулся и вопросительно посмотрел на нее.

– Потом я очень надеюсь, что наша с тобой жизнь станет лучше, mon petit. Считай, она у нас начнется сначала.

Мадлен не могла вернуться к маман. Вдали от борделя, с его обитательницами и порядками, она ясно увидела, какую жалкую жизнь влачила там. Возвращение в «Академию» ее доконает, и не столь важно, каким образом. Нет, она ни за что туда не вернется.

На обратном пути, когда Мадлен свернула в очередной переулок, ей вновь почудилось, что за ней следят. Более того, что-то ползло у нее по спине. Она обернулась и увидела тощего пса, у которого сквозь свалявшуюся шерсть просвечивали ребра. Поодаль старуха, приподняв подол, мочилась в сточную канаву. Наверное, причина была в разговорах о похитителе детей, вот она и разволновалась. Мадлен мерещились чудовища под кроватью. Совсем как в детстве.

– Нет никаких чудовищ, – заверял отец.

Но он лгал, а потом и сам исчез, оставив ее наедине с чудовищами.

У крыльца дома часовщика к ней подбежал тощий, чумазый уличный сорванец, сунул в руку клочок бумаги и умчался.

Мадлен развернула записку. Буквы прыгали, словно писавший торопился или был рассержен.

Этого недостаточно. Выясни, откуда их привозят. Узнай, что именно ему нужно. Смотри внимательнее, слушай усерднее. Пиши без промедления.

Читая, Мадлен ощущала холодное дыхание страха. Откуда их привозят. Камиль имел в виду трупы. «Изволь наизнанку выворачиваться, иначе никакого побега тебе не видать», – подумала она.

Глава 7

Вероника

– Думаю, тебе стоит начать с куклы.

Они стояли возле отцовского рабочего стола, на котором лежали книги, медные инструменты и обтянутый бархатом ящик. «Он по-прежнему считает меня маленькой девочкой, играющей в куклы», – подумала Вероника. Тогда почему отец отнял у нее чудесного кролика и снял с бедняги шкуру? Рейнхарт открыл ящик. Там лежали фарфоровые головы с пустыми лицами, ожидавшими, когда им нарисуют глаза, брови и губы. Вероника взяла одну из них. Внутри голова была полая.

– И что мне нужно сделать с куклой?

– Придумай что-нибудь сама. Оживи ее. Понимаешь?

– Да, отец. Вполне.

«Но чего ты на самом деле хочешь от меня? – недоумевала она. – Если Клод Лефевр был прав, зачем ты учишь меня всему этому?»

– Ты мне поможешь?

– Конечно. Но сначала ты должна сделать чертеж, используя образчики, которые я тебе показывал. Мы с Жозефом отправимся к мебельщику. Когда вернусь, проверю, насколько ты преуспела.

Отец ушел. Вероника сидела в раздумье, разглядывая отцовские наброски и чертежи движущихся кукол. Она листала книгу «Руководство по изготовлению кукол». Затем, взяв большой лист бумаги, стала рисовать кукольное лицо. Первыми тщательно нарисовала глаза. До чего же здорово и радостно создавать свой первый автомат под наблюдением и при помощи самого искусного во Франции мастера! Вероника догадывалась: создание куклы – часть испытания, которое никак нельзя провалить. После случая с кроликом у нее закралось подозрение: а не являются ли все отцовские действия своеобразной проверкой и нет ли причины в каждом его поступке? В голове весьма некстати зазвучали слова сестры Сесиль: «Помни, Мадлен, Он подвергает нас испытаниям. Только так мы можем показать Ему свою силу». Ей вспомнилась статуя Христа в монастырской церкви и кровь, струящаяся из его глаз.

У входной двери звякнул колокольчик. Кто откроет? Мадлен? Или Эдме? Вероника поспешила в холл, где Мадлен уже открывала дверь. В переднюю вошла высокая женщина, одетая в серебристое и голубое. Ее одежда отражала свет, отчего она сама казалась светящейся. «Таких красивых женщин я еще не видела», – пронеслось в голове Вероники. Да, женщина была очень хороша, но не только за счет миловидного лица, бледного, с широкими глазами и искусно наложенными румянами. Свою лепту вносили длинная шея, грациозная фигура, манера держаться и, конечно же, одежда. «Какая у нее одежда!» – восхищенно подумала Вероника. Серо-голубой тончайший шелк с серебристым отливом, белая меховая накидка, как у сказочной королевы. Изысканная и хрупкая, словно фарфоровая кукла, но вполне живая.

Около минуты Вероника могла лишь смотреть на женщину и гадать, кто она такая и почему явилась к ним. Девушка невольно сравнивала себя с незнакомкой: простенькое платье, волосы без завивки, лицо не припудрено. Спохватившись, Вероника сделала запоздалый реверанс:

– Доброе утро, мадам. Чем можем вам служить?

Женщина разглядывала часы в передней, водя наманикюренными пальцами по золоченому корпусу часов на пьедестале. Позади стояла невысокая смуглокожая девушка, вероятно ее служанка. Женщина повернулась к Веронике и Мадлен, ослепительно улыбнувшись отрепетированной улыбкой:

– Я слышала, доктор Рейнхарт делает хитроумные штучки. Движущихся кукол. Это правда?

Голос у нее был ровным и плавным.

– Да, мадам, – ответила Вероника, справившись с оторопью. – Позвольте показать вам кое-что из уже готовых вещей.

Она повела женщину в комнату, служившую демонстрационным салоном, открыла шкаф и достала серебряного паука.

– Если его завести, он бегает как настоящий.

Женщина взяла паука в руку и довольно засмеялась:

– Какое чудо! Это сделал доктор Рейнхарт?

Вероника кивнула и, не удержавшись, добавила:

– Я ему помогала.

Женщина изогнула брови и снова посмотрела на Веронику, теперь уже внимательнее, скользя взглядом по ее лицу и фигуре.

– Так ты его дочь, – сказала она, и в словах не прозвучало вопроса. – Я ищу что-нибудь очень искусное, – продолжала гостья. – Что-нибудь необыкновенное и редкое.

– Понимаю, мадам. И чего бы вам хотелось?

– Пока сама не знаю. Это будет подарок. Подарок для очень дорогого мне человека, который любит забавы и развлечения.

– Тогда… может, какую-нибудь механическую игру?

– Нет-нет, – отмахнулась женщина. – Игр у нас предостаточно.

– Желаете украшение? Пожалуйста, загляните сюда. Это облегчит ваш выбор, – предложила Вероника, открывая иллюстрированную книгу.

– Нет. Подарок должен быть чем-то уникальным… А что это там? На полке, над мышью. Это что?

Вероника на негнущихся ногах вернулась к шкафу и достала эмалированную коробочку, увенчанную цветком. Тот был весь усыпан мелкими драгоценными камнями. Вероника завела механизм. Заиграла музыка, лепестки цветка раскрылись, показав миниатюрную танцовщицу, наряженную в венецианские кружева. Танцовщица подняла руки. Женщина захлопала в ладоши:

– Чудесная вещица! И тем не менее… – Она вздохнула и равнодушно перелистала несколько страниц книги, остановившись на изображении каминных часов с серебряной птицей.

– Птица. Он любит мелких птичек. Да! Птица в шкатулке – это то, что надо. Поющая птица, а шкатулка вся отделана драгоценными камнями. Какой совершенный выйдет подарок! Правда, Амаранта? – спросила она служанку.

Та лишь кивнула. Темные глаза девушки оставались равнодушными.

– Птичка тоже должна быть вся усыпана самоцветами, – продолжила женщина, обращаясь к Веронике. – Сапфиры. Бриллианты. Опалы. Изумруды. Твоему отцу предстоит сделать самую удивительную из всех его механических птичек. Понимаешь?

– Да, мадам, – лаконично ответила Вероника.

Ей не понравилось, что с ней разговаривают как со служанкой. Женщина явно считала ее ниже себя. Каково Мадлен постоянно это выдерживать, чувствуя себя существом низшего порядка?

– Хорошо.

– Нам понадобится закупить необходимые материалы.

– Да, конечно. – Женщина вынула из кармана платья бархатный кошелек и достала оттуда золотые луидоры и бумажные деньги. – Амаранта заглянет к вам через неделю узнать, как подвигается работа. Если этих денег не хватит, скажете ей.

Вероника молча смотрела на горку золотых монет. Должно быть, здесь тысяча луидоров, если не больше. Кто же эта заказчица, готовая платить неограниченные деньги мастеру, которого никогда не видела? Приглядевшись, Вероника заметила, что глаза женщины лихорадочно блестят, а на белоснежной шее проступают вены.

– Я уже говорила, что птичка предназначена в подарок, – сказала женщина. – Времени на работу – две недели.

В голосе прозвучали приказные нотки.

Вероника выдержала ее взгляд. Возможно ли за две недели сделать такую шкатулку с автоматом? Она понятия не имела, однако заказчице незачем об этом знать.

– Через две недели подарок будет готов. Отец спросит, кто заказал ему птичку. Как мне вас отрекомендовать?

– Скажи, что заходила мадам де Мариньер. И передай отцу: если работа мне понравится, я сделаю новые заказы.

Женщина вышла в прихожую, с любопытством взглянув на Мадлен. Вновь звякнул колокольчик. Дверь закрылась. В воздухе остался легкий аромат жасмина. Вероника посмотрела на Мадлен. Некоторое время обе молча смотрели друг на друга, затем, не сговариваясь, засмеялись.

* * *

– Две недели?! Ты пообещала все закончить за две недели? Боже мой, о чем ты только думаешь!

Вероника никогда еще не видела отца таким сердитым. Лицо посерело, глаза были полны темного огня. Она вонзила ногти в мякоть ладоней, сказав:

– Отец, эта женщина заплатила нам золотом. Сотни ливров. Она сказала, что мы можем запросить больше. Это наверняка очень богатая и знатная особа.

– Никакие деньги не помогут мне за две недели создать сложный автомат.

– А я уверена, что ты сможешь. Обязательно сможешь. Я тебе помогу. Необходимые детали закажем у златокузнеца и других мастеров, – сказала Вероника, улавливая в своем голосе страх.

Доктор Рейнхарт расхаживал по мастерской, доставая из ящиков разные предметы.

– И что я скажу другим заказчикам? Они тоже ждут. Я должен выполнить их заказы!

– Отец, не знаю почему, но я почувствовала, что отказать ей было нельзя. Эта женщина не просто богатая аристократка. Если ей понравится твоя работа, она может стать постоянной заказчицей.

– Но как мне успеть за две недели? Я ведь ремесленник. Каждая моя вещь – единственная в своем роде. Я не пеку их, как пирожки. Pardieu![10] Неужели за эти недели ты ничему не научилась?

Он достал из бюро лист бумаги и начал писать. На мгновение сердце Вероники сжалось от страха: вдруг отец пишет в монастырь, прося их подготовиться к ее возвращению? Из-за приказного тона мадам де Мариньер она опрометчиво согласилась и испортила ему все дела. Но потом доктор сказал:

– Нам потребуются самые миниатюрные оси, шестеренки, рычажки и валики. Надо будет приспосабливать шкатулку, которую я уже начал делать. Мне одновременно понадобится помощь эмальера, камнереза и изготовителя пружин. Жозеф, возьми письмо. Перво-наперво отправляйся к месье Вильеру. Время у нас на вес золота.

– Да, месье, – ответил Жозеф, протягивая руку за письмом.

– Теперь задание для тебя, Мадлен. Эту записку отнесешь золотых дел мастеру. Растолкуй ему, что мой заказ сейчас важнее всех прочих.

Взяв другой лист, Рейнхарт обмакнул перо в чернильницу, написал несколько слов и посыпал песком.

– И конечно же, нам нужна живая птица. Птица в клетке. Самая очаровательная и волшебная, какая попадется тебе на глаза. Мы должны опираться на живые образчики.

– Да, доктор Рейнхарт, – пробормотала Мадлен.

Взяв записку, она собралась уйти, как вдруг Вероника сказала:

– Я пойду с Мадлен. – Веронике хотелось потрафить отцу, но еще больше ей хотелось выскользнуть из дому. – Мы найдем что-нибудь великолепное.

– Хорошо. Иди. А потом будешь мне помогать. – Рейнхарт смотрел на дочь, но казалось, он смотрит сквозь нее. – Раз уж ты согласилась, мы сделаем птичку для этой мадам де Мариньер. Такую, каких ее приятель отродясь не видел. И не простую, а с маленьким сюрпризом.

Доктор Рейнхарт как-то странно засмеялся. Веронике отцовский смех не понравился.

Молча одевшись, Мадлен с Вероникой вышли из дому. Их путь лежал на набережную Мажисери. С площади Дофина они свернули на Пон-Нёф. Мост пульсировал жизнью, вбирая в себя самые светлые и темные потоки парижской жизни. Навстречу шли продавцы песенников, торговцы рыбой, шарлатаны, выдающие себя за лекарей, продавцы сомнительных снадобий. Все они громогласно расхваливали свои товары, перекрикивая грохот колес и цоканье копыт. В воздухе удушливо пахло конским навозом, шкурами, человеческим потом и щелоком. Невдалеке высился бронзовый памятник Генриху IV. Конная статуя была плотно облеплена нищими, среди которых встречались безногие, безрукие и одноглазые. Тела многих покрывали отвратительные струпья. Кто-то протягивал миски, рассчитывая на подаяние, иные склонялись в молитве.

После возвращения в Париж Вероника покидала дом всего несколько раз, и то в карете. Сейчас она оказалась в людском водовороте. Люди шли, бежали, лавировали, чтобы не столкнуться с портшезом и не попасть под колеса фиакров, телег и под конские копыта. Веронике стало тревожно. Взглянув на Мадлен, она увидела, что и горничная не в лучшем состоянии. Наверное, испугалась отцовского гнева. Впрочем, Мадлен с самого начала показалась ей нервной, всегда держащейся начеку, словно ожидала быть пойманной. Они шли мимо нескончаемых столов, прилавков и опрокинутых ящиков, где продавали каштаны и яблоки, кастрюли и поварешки, мыло, духи, ремесленные орудия, ковры, потертые книги и изрядно поношенную одежду. Людской поток становился все гуще, а кучеры – все раздраженнее. Веронику удивило, что люди почему-то вылезали из карет и шли пешком, вливаясь в общую сутолоку: женщины в ярких атласных платьях и мужчины в пурпурных камзолах и башмаках на высоком каблуке пробирались сквозь грязь и истоптанную солому. Между ними пастух гнал стадо коров.

Достигнув конца моста, Вероника и Мадлен увидели опрокинувшийся фиакр. Его остов треснул, а то, что находилось внутри, вывалилось на грязную землю. Двое мужчин с красными лицами орали друг на друга, размахивая руками. На обочине сидела женщина, прижимая к лицу окровавленный платок. Вокруг нее собралась небольшая толпа зевак.

– Это случается сплошь и рядом, – сказала Мадлен, взглянув на место происшествия, потом на оторопевшее лицо Вероники. – Есть даже плата за увечья: столько-то ливров за сломанную ногу и столько-то – за сломанную спину. – Казалось, горничную совсем не ужасает столь обыденное отношение к человеческому телу. – Сами виноваты. Смотреть надо, куда едут.

Сойдя с моста, они очутились на набережной Мажисери, где смыкались восточная и западная оси города. Веронике казалось, что сюда стекались и съезжались все парижане, и теперь ей предстояло проталкиваться сквозь эту живую стену, двигаясь чуть ли не впритык. Здешние толпы были далеки от элегантности. Разинутые рты, полные желтых или сгнивших зубов, обрюзгшие или изъеденные оспинами лица, носы, красные от злоупотребления выпивкой, а то и вовсе отвалившиеся по причине сифилиса. Воняло немытыми телами, табаком, затхлой пудрой для париков и газами, исторгаемыми голодными желудками. Все это ударяло ей в ноздри, смешиваясь со зловонием Сены и едва позволяя дышать.

– Теперь уже недалеко, – заверила ее Мадлен и взяла за руку, дабы Вероника ненароком не попала под лошадь и не ступила ногой в отбросы.

Рядом с горничной Вероника чувствовала себя увереннее. Она вовсе не была напугана, скорее потрясена, удивлена и возмущена тем, что ее так долго держали вдали от реальной жизни.

Середину дороги занимала сточная канава, несущая в реку отбросы растительного и животного происхождения. Вскоре в воздухе запахло серой. Вероника и Мадлен приближались к дубильным мастерским, стоящим по берегу Сены. Девушку затошнило. Мадлен невозмутимо вела ее дальше. Через какое-то время к человеческим крикам и плеску воды добавились птичьи трели. Здесь находились магазины и лавки продавцов птиц. В клетках помимо канареек и голубей прыгали белки и тощие, жалкого вида обезьянки. Место показалось Веронике знакомым. Из всех магазинов она выбрала самый впечатляющий, с позолоченными буквами вывески, сообщавшей, что заведение принадлежит некоему Анж-Огюсту Шато, Oiseleur du Roi[11]. Они вошли. В изящных клетках щебетали зяблики, канарейки и какаду. Рядом кричали попугаи ара.

Увидев посетительниц, владелец снял позолоченную клетку и, держа перед собой, сказал:

– Перуанский соловей. Таких сладкозвучных песен вы еще не слышали.

Заглянув в клетку, Вероника увидела заурядную коноплянку.

– Благодарю, месье, но нам нужна птичка покрасивее. Желательно с разноцветными перьями.

Он тут же достал клетку с попугаем ара, в оперении которого перемежались ярко-желтый и голубой цвета.

– Прекрасный экземпляр, только мы рассчитываем на еще более редкую птицу. Меньше этой.

Такую, которая грациозностью может соперничать с заказчицей и которую доктор Рейнхарт воспроизведет в серебре и украсит сапфирами.

Владелец стал показывать им разных птиц. У одних перья были таких причудливых расцветок, что закрадывалась мысль, а не раскрашены ли они. У других мутные глаза намекали на скорую кончину. И вдруг Мадлен заметила в самом конце магазина голубую птичку, тихо сидящую в серебряной клетке.

– Как насчет вон той птахи?

– Прекрасный выбор, мадемуазель! Это луизианская сапфировка. Очень редкая.

Он принес клетку. Основное оперение у птицы было яркого лазурного цвета с оттенками голубых тонов, а хвост и головка – черно-белыми.

– Если не ошибаюсь, это сойка, – сказала Мадлен. – Очень похожа на сойку, только не коричневая, а голубая.

Владелец раздраженно нахмурился:

– Да, но такое оперение встречается крайне редко.

Птичка смотрела на Веронику блестящим черным глазом.

– Сколько?

Птицелов назвал непомерно высокую цену, явно взятую с потолка. Мадлен фыркнула и покачала головой, тихо сказав Веронике:

– Птица не стоит и половины.

– Месье, предлагаем вам за нее десять луидоров, – сказала Вероника.

– Двенадцать.

– Десять, и ни сантима больше.

Вероника сделала вид, что собирается уйти, хотя знала: она купит голубую сойку. Такой удивительной птицы она еще не видела.

– Одиннадцать, и птичка ваша.

Вероника кивнула, снова взглянув на сойку. Какое чудесное, совершенное создание!

Они купили сойку и пошли обратно. Невдалеке от моста Пон-Нёф их внимание привлекла кучка людей, окружившая продавца памфлетов.

– Еще один ребенок пропал! – выкрикивал он. – Читайте! Здесь все написано!

Вероника подошла ближе, чтобы прочитать памфлет в поднятой руке продавца. «Пропала дочь швеи!» – гласил заголовок. «Неужели по нашим улицам тайно разгуливает похититель детей?» – было написано ниже.

Вероника взглянула на Мадлен, которая тоже смотрела на текст памфлета. До сих пор ей казалось, что горничная не умеет читать. Может, она ошибалась?

– Ты знаешь, что там написано?

– Откуда ж мне знать, мадемуазель? – ответила Мадлен и покраснела.

– Там рассказывается об украденной девочке. Ты слышала о чем-нибудь подобном?

Мадлен торопливо взглянула на нее. В серых глазах угадывалось беспокойство.

– Да, мадемуазель. Слышала о пропавших детях с острова Сите. Это случилось недавно.

– Сколько пропало?

– Двое мальчиков. Один двенадцати лет. Был подручным у булочника. Второй, тринадцатилетний, находился в учениках у свечного мастера. Вроде еще одна девочка. Может, были и другие.

– Что значит «может»? Почему об этом неизвестно?

– В холодное время года уличные ребятишки часто исчезают.

– И куда они убегают?

Мадлен посмотрела на нее с легким упреком:

– Они умирают, мадемуазель. От холода.

Вероника сглотнула:

– Им что, негде найти пристанище?

– Надолго не удается. Их прогоняют из Парижа.

Вероника представила вереницу детей, которых силой вытесняют в окрестные леса и поля. Неужели таковы нравы Парижа? Наверное, ей нечему удивляться.

– Мадлен, ты ничего не сказала про девочку, но те мальчики жили не на улице. Они были подмастерьями. Они-то куда пропали? Что люди говорят?

– Вряд ли кто-то знает наверняка. Эдме говорит, что их могли похитить флотские и увезти в заморские колонии. Это началось не вчера, а лет тридцать назад. Кто-то грешит на пришлых работников из провинций. Но тех вообще винят во всем.

– Думаешь, это флотские?

– Сама не знаю. – Мадлен нахмурилась. – Может, и еще кто-то промышляет кражей детей.

Выражение лица горничной из хмурого сделалось напряженным. Вероника посмотрела туда же, куда и Мадлен. К ним навстречу спешила круглолицая женщина. От быстрой ходьбы перья на ее шляпе качались в разные стороны.

– Не сойти мне с места, если это не моя дочь!

Женщина улыбалась, тяжело дыша. Ее внушительная грудь поднималась и опускалась. Подойдя, она схватила Мадлен за руку.

– Здравствуй, маман. Не думала встретить тебя здесь.

– Рука провидения, не иначе. А кто это с тобой?

– Моя хозяйка, мадемуазель Вероника.

Вероника кивнула женщине, которая попыталась сделать реверанс. Она во всем отличалась от Мадлен. Исключение составляли такие же умные, проницательные глаза.

– Почту за честь познакомиться с вами. Я искренне надеюсь, моя Мадлен хорошо вам служит.

– Благодарю вас, она служит прекрасно.

– Наша Маду прошла прекрасную школу. Она у меня умница. – Женщина потрепала Мадлен по здоровой щеке. – Уверена, она делает все, что велят, и свои обязанности не забывает… Купили себе птичку, мадемуазель? – спросила она, кивая на клетку.

– Это для доктора Рейнхарта.

– Вот оно что. Он любит красивых пташек?

Их глаза встретились.

– Животные и птицы нужны ему как образцы для своих изделий.

– Как интересно! – Мать Мадлен помолчала. – Не буду вас задерживать. С вашего позволения, мадемуазель Вероника, я скажу дочери еще несколько слов. Мадлен, обещай, что в скором времени ты навестишь свою старую матушку. Две недели уже прошло. Мы с твоей сестрой скучаем по тебе. Да и ее влиятельный друг спрашивал, как ты и есть ли новости.

Женщина взмахнула рукой, обтянутой перчаткой, и удалилась, придерживая подол. Перья на ее шляпе колыхались, словно слали прощальный привет.

Несколько секунд Мадлен смотрела вслед удаляющейся матери, потом сказала:

– Поторопимся домой, мадемуазель. Похоже, вот-вот пойдет дождь.

Глава 8

Мадлен

– Сколько в ней жизни! – произнес доктор Рейнхарт, вертя клетку и разглядывая яркое оперение птички.

Кажется, сойка его поняла. Открыв клюв, птица издала странный, хриплый крик.

– Я расцениваю это как призыв к действию. Да. Нужно немедленно приниматься за работу. Вероника, будешь мне помогать. Мадлен, передай Эдме, чтобы сегодня обед подала в мастерскую.

– Как скажете, месье.

По спине Мадлен катился пот. Голова кружилась, словно у нее начинался жар. Две недели уже прошло. Как будто она сама не знает. Две недели, и за это время она не обнаружила ничего сто́ящего и не ответила ни на один из главных вопросов Камиля. Мадлен сразу поняла смысл слов маман. Ей до сих пор было не по себе от той встречи. Краснолицая, вульгарная, ее мать являла собой худшую из актрис, когда-либо выходивших на подмостки. Можно подумать, Мадлен требовались напоминания! Она прекрасно сознавала, сколько времени прошло и как мало дней у нее оставалось на выполнение задания Камиля. Об этом Мадлен думала каждый раз, вытирая пыль с футляров часов, а также ложась спать и пытаясь уснуть.

За минувшую неделю Мадлен несколько раз тайком приходила в мастерскую доктора Рейнхарта, пытаясь отыскать какую-нибудь зацепку: потайной ящик, нишу или дверь, скрывающую страшную правду. Она тщательно обыскала его спальню, предварительно запомнив, где что стоит, дабы потом вернуть на место. Девушка побывала даже в конюшне. Безрезультатно. Единственными новыми предметами были детали и инструменты, требовавшиеся Рейнхарту для изготовления диковинной птички: винтики, колесики, крошечные зубила и стеклянная банка с металлическим штырьком, торчащим из пробки. Никто не приезжал к хозяину по ночам и не вел разговоров шепотом. Никаких намеков на мертвые тела и опыты. Однако Мадлен чувствовала: ей есть что искать. Она лишь не знала, куда заглянуть. У Рейнхарта явно имелись странности, но как до них докопаться? На Мадлен он смотрел не так, как другие мужчины. Казалось, доктор примеривался, где лучше сделать надрез, словно собираясь разложить ее на анатомическом столе, вскрыть и посмотреть, как она устроена внутри. Впрочем, он и на свою дочь смотрел таким же образом, будто видел сквозь тело Вероники.

Возможно, Камиль потому и требовал от нее сведений, поскольку знал о Рейнхарте больше, чем говорил вслух, и ожидал, что Мадлен подтвердит его подозрения. Хотя возможен и другой вариант: он изводил ее просто потому, что мог. Она помнила, как плакала Сюзетта после его визитов, а уж ее сестра привыкла к любым причудам и извращениям клиентов, считавших, что за деньги им позволено все. Камиль ведь так и не ответил ей, чтó случится, если она не добудет требуемые сведения. Нетрудно и самой догадаться: Мадлен не получит ни денег, ни новой работы. Ее ждет возвращение в бордель без какой-либо надежды выбраться оттуда. И так – до конца дней, вместе с малышом Эмилем. Зная характер Камиля, он этим не ограничится, а придумает ей наказание, поскольку у него есть власть и ему нравится издеваться над другими.

– И не забудь покормить птичку, – сказал Рейнхарт.

– Да, месье. Я приготовлю ей какое-нибудь лакомство.

Мадлен хотелось на несколько минут остаться одной. Выходя из мастерской, она заметила в руках Вероники куклу. Та была готова лишь наполовину: фарфоровая голова клонилась набок, а лицо оставалось пустым. Мадлен почему-то стало не по себе. Возникло ощущение, будто она вспоминает и никак не может вспомнить давнишний сон.

– Отец помогает мне ее делать, – сказала Вероника, заметив, что Мадлен смотрит на кукольное лицо. – Кукла будет с движущимися глазами.

Мадлен кивала. Что тут ответишь? Какому ребенку захочется игрушку, чьи глаза следят за каждым его шагом? И кто же она – эта Вероника, делающая странных кукол? Поначалу девушка показалась ей наивной и неискушенной. Нет. В чем-то Вероника была очень даже знающей, а в чем-то ее поведение ставило Мадлен в тупик.

Только поднявшись к себе и присев, чтобы разуться, она поняла, при чем тут кукла Вероники. Из глубин памяти всплыло давнишнее воспоминание: мужчина в белом парике, с морщинистым лицом, похожим на измятую бумагу. От парика неприятно пахло. Запах был странный, напоминавший запах гнилых орехов, словно парик когда-то облюбовал некий зверек и устроил там гнездо. Зверек давно был мертв, а запах остался. Мужчине нравилось, когда она сидела у него на коленях, словно он был ее дедом. Однажды, желая ее «вознаградить», он принес ей куклу: совсем новую, с фарфоровой головой. Мадлен почувствовала приступ тошноты. Ей даже пришлось присесть на шаткий стул, закрыть глаза и наклониться вперед.

«Дура!» – мысленно отругала себя Мадлен. Это было очень давно. Десять лет назад? Или больше? Мать продавала puselages своих малолетних дочерей, когда могла получить за них самую высокую плату. Потом она брызгала им между ног особой водичкой, сужающей мышцы влагалища, и продавала снова, снова, снова. Мать говорила, что у нее разрывается сердце, но по-другому она не может, поскольку их отец был ни на что не годен и она, как умела, уберегала дочерей от панели. Возможно, так оно и было, но легче дочерям не становилось. Особенно Сюзетте, которой пришлось раньше времени познакомиться с этой стороной жизни. Нежные, еще детские руки сестры начали покрываться синяками и ссадинами.

Мадлен сделала над собой усилие, прогнав эти мысли. Зачем ворошить прошлое спустя столько лет после того, как она похоронила эти воспоминания в себе? Да и Сюзетты уже несколько месяцев нет на свете. Нужно думать о настоящем и о будущем для Эмиля. Она должна проявить больше усердия и изобретательности и выяснить раз и навсегда, что за человек доктор Рейнхарт.

Нескончаемые домашние дела привели Мадлен на кухню. Возле очага стоял Жозеф, начищая хозяйские сапоги. Она остановилась в проеме, наблюдая, как лакей наводит глянец на кожу сапог. Рукава его рубашки были закатаны до локтя, показывая крепкие мышцы. Жозеф отложил щетку и посмотрел на Мадлен:

– Что-то случилось?

«Многое случилось», – могла бы ответить ему Мадлен, но сказала другое:

– На Пон-Нёф мы видели продавца памфлетов. Он рассказывал, что у швеи пропала дочка. Значит, уже трое пропавших? А может, и четыре.

Он кивнул:

– Мне про эту девочку утром рассказал Николь, лакей из соседнего дома. Мать отправила ее с поручением на улицу Галанд. Девочка ушла и пропала. Пятнадцать лет. Николь говорил, что хорошенькая. Он слышал про какого-то человека в черном. Говорят, тот похищает детей прямо с улиц.

– Какой человек?

– Не знаю. Но некоторые утверждают, что он и крадет детей.

– Зачем ему чужие дети? Что он с ними делает?

– Мадлен, я не хочу об этом думать, – признался Жозеф.

– Я тоже, – ответила Мадлен, но почему-то вспомнила историю о двух сестрах-сиротах. Их забрали на рынке Марше-дез-Анфан-Руж и продали на тайном аукционе тому, кто заплатил подороже. Затем, сама не понимая почему, она вдруг почувствовала отчаянную потребность рассказать Жозефу о другом. – Я сегодня на улице встретила свою мать.

– Должно быть, хорошо, когда твои родные живут неподалеку.

– Да. – Мадлен сомкнула руки. – А твоя семья… где?

– На Мартинике.

Мартиника. Какое красивое название! Мадлен не представляла, где это.

– Ты им пишешь?

– Я платил людям, чтобы написали за меня, но ответа не получал. Скорее всего, мои письма вообще до них не доходили.

Он снова взялся за чистку сапог.

– Почему?

– Потому что они рабы. Да, мадемуазель Мадлен. Мартиника нынче – остров рабов. Там рубят сахарный тростник и делают сахар для французов.

Мадлен разгладила оборки платья, устыдившись своего невежества.

– Ты когда-нибудь вернешься туда?

– Может, придется. Говорят, чернокожим позволено жить во Франции не более пяти лет, но я живу намного дольше, и никто меня не отправил обратно.

– Ты скучаешь по ним – по своей семье?

Он пожал плечами:

– Скучаю… Но я успел забыть их лица.

Глаза Жозефа утратили привычный блеск. Мадлен подумалось, что его всегдашнее бесстрастие было таким же заученным выражением, как ее собственное: маской, скрывающей душевную боль.

– Потому я и сказал: хорошо, когда твоя семья живет рядом.

Мадлен кивнула. Окажись она в положении Жозефа, тосковала бы она по маман и Коралине, зная, что больше никогда их не увидит? Нынче она не испытывала почти никаких эмоций. Даже потеря Сюзетты ощущалась не кинжальным ударом, а тупой болью. Так болит сломанная и неудачно сросшаяся рука, время от времени напоминая о себе.

– Да, – ответила Мадлен, подходя к шкафу. – Понимаю.

Жозеф продолжал на нее смотреть:

– Но тут еще многое зависит от семьи.

Не поворачиваясь к нему, Мадлен слегка улыбнулась. Он слишком хорошо понял ее. Впредь ей нужно быть поосторожнее.

* * *

Доктор Рейнхарт полностью переключился на выполнение заказа мадам де Мариньер, действуя с присущей ему целеустремленностью. Его настроение молниеносно изменилось. На смену утреннему гневу пришел холодный расчет и почти механическая выверенность действий. Беспокойство Мадлен нарастало. Ей не удалось побывать в хозяйской мастерской ни этой, ни следующей ночью, ибо доктор Рейнхарт практически не выходил оттуда. Он почти не спал, рисуя схему за схемой, а также делая подробные чертежи отдельных частей нового автомата. Вероника трудилась вместе с отцом. Для изготовления винтиков, пружинок, валиков и балансиров хозяин дополнительно нанял нескольких ремесленников. Прочие заказы, на которые у Рейнхарта не оставалось времени, он передал часовщику-поденщику. Вероника подавала отцу инструменты и части автомата либо занималась своей диковинной куклой. Бывая в мастерской, Мадлен старалась увидеть и заметить как можно больше, однако никаких признаков новых опытов не видела. Рейнхарт как будто забыл про поиски нужного ему трупа. Словом, ничего предосудительного в его действиях Мадлен при всем желании найти не могла. Чтобы потрафить Камилю, ей в отчете за третью неделю нужно сообщить о чем-то впечатляющем. А о чем писать, если ничего нового она не узнала? Шли дни. В груди Мадлен нарастала тревога. В голове стучал невидимый молоточек.

Она надеялась поговорить с Жозефом и что-нибудь выведать о хозяине. Вдруг лакей знает больше, чем говорит? Как-никак Жозеф каждое утро брил Рейнхарта, помогал ему одеваться, начищал его проклятые сапоги. Надо выудить из лакея все, что тот знает. И потом, ее тянуло к Жозефу, как мотылька к огню. Хотелось просто побыть рядом с ним. Но толком поговорить ей не удавалось. Все эти дни Жозеф странствовал по Парижу, разнося хозяйские письма, раздавая поручения и забирая из разных мастерских готовые заказы: золотую филигрань у ювелира, жившего возле моста Пон-о-Шанж, или драгоценные камни от камнереза с набережной Железного Лома.

– Их добывают рабы, а потом эти камешки по морю везут сюда, – рассказал он ей.

Когда доставили шкатулку, усыпанную самоцветами, Вероника позвала Мадлен полюбоваться. Поначалу Мадлен опешила. Она, до сих пор видевшая лишь фальшивый жемчуг и такие же фальшивые драгоценные камни, сделанные из жалких стекляшек, стояла перед сверкающими настоящими самоцветами: капельками матовых опалинов и зернышками кроваво-красных рубинов. Каждый камешек стоил больше, чем она и Коралина, вместе взятые. Подумав об этом, Мадлен ощутила, как ее захлестывает горечь. Аристократка де Мариньер и другие богатеи ради собственной прихоти заказывают и платят за такие сокровища, а ей и большинству парижан едва удается сводить концы с концами, не живя, а выживая. Мадлен почувствовала страх, вызванный не отсутствием драгоценностей и каких-то вещей. Он был вызван бесправием, отсутствием власти над своей судьбой и неуверенностью в завтрашнем дне. Она постоянно жила на грани, не зная, чтó принесет ей завтра.

– Если ты не вернешься, что будет со мной? – спросил ее Эмиль, когда Мадлен снова пришла навестить племянника. – Бабушка и меня прогонит, как прогоняет девушек?

– Ни в коем случае. Я обязательно вернусь, mon petit. Не надо так говорить. Я вернусь богаче, чем сейчас, и наша жизнь станет лучше. Вот увидишь.

Сказав это, Мадлен мысленно отругала себя за вранье. Надо же, уподобилась маман.

Вероника наблюдала за ней и заметила, что Мадлен совсем не восторгается.

– Ты не считаешь эту шкатулку красивой?

– Почему же? Она очень красивая. Смотрю, как эти камешки отражают свет.

– Тогда почему ты хмуришься?

Мадлен снова отругала себя, теперь за потерю бдительности. «Не хмурься и не морщи брови, – поучала ее маман. – Господа не должны заподозрить, что тебе не нравится то, чем они восхищаются, иначе ты им попортишь все удовольствие». Может, Вероника заподозрила у нее желание украсть шкатулку? Такая мысль мелькала у Мадлен. Какое-то время она даже крутила эту мысль в мозгу, словно льдинку на языке. Но она же не дурочка. Ее схватят, обвинят в краже, и все кончится на Гревской площади, где Мадлен будет болтаться с петлей на шее.

– Я вот о чем думаю, – с расстановкой произнесла Мадлен. – Мы вот тут стоим, любуемся, как переливаются эти камешки, когда у многих – ни гроша за душой. Правда, странно?

Она могла бы рассказать Веронике про таких людей, чьи сердца темны и озлобленны, а желудки вечно пусты.

Вероника убрала шкатулку в бархатный футляр.

– Да. Наверное, странно. – Вероника помолчала. – Мой отец помогает бедным.

Бедным. Как будто всех их можно свалить в одну кучу: нуждающихся, увечных, оборванных. На дне окажутся самые обездоленные, у которых ни хлеба, ни башмаков, ни крыши над головой.

– Да, мадемуазель. Эдме говорила, что ваш отец велит их кормить, если они постучатся в дверь.

Эта особенность Рейнхарта была необычной для города, где большинство старалось не замечать бездомных и калек, словно тех не существовало. Но его вряд ли переполняла любовь к ближним. Мадлен вспомнила слова Камиля: «Он создает игрушки для богатых и раздает милостыню бедным. Но кое-кто говорит, что он делает странные штучки и вовсе не таков, каким кажется». Мадлен хотелось расспросить Веронику об отце: о чем он говорит с дочерью, когда они остаются вдвоем, что той известно об отцовских опытах. И еще: почему доктор постоянно приглядывается к ней? Но такие вопросы могли вызвать подозрение. Чем больше Мадлен наблюдала за Рейнхартом и Вероникой, тем больше убеждалась: даже для своей дочери этот человек оставался загадкой.

– И многие приходят? – спросила Вероника.

– Что вы сказали, мадемуазель?

– Я спросила, многие ли приходят просить еду?

– Да, мадемуазель. Хватает.

Еще бы они не приходили! Эдме отдавала им кости, очистки, жир, поскольку нищие были рады любой еде.

– И дети тоже приходят?

– Да. Бывают и дети.

Мадлен умолчала, что дети приходили чаще взрослых.

Вероника кивала, переваривая услышанное.

– Мадлен, ты еще что-нибудь слышала о пропавших мальчиках и девочках? Я постоянно думаю о них.

Мадлен удивил ее вопрос. С чего бы Веронике думать о пропавших бедняках? Какое отношение они имели к таким, как она?

– Только слухи. В основном разговоры слуг о том, что могло статься с пропавшими.

– И что говорят слуги?

– Будто бы какой-то человек в черном похищает детей. Ума не приложу, откуда эти слухи и кто этот человек, если он есть на самом деле.

– Полиция ищет пропавших? Это же прямая обязанность полицейских.

– Наверное, ищет.

Как же, будет полиция их искать! Она могла бы рассказать Веронике, что полиция обращает внимание на бедных, только когда те начинают досаждать: попрошайничать, драться или бунтовать из-за хлеба. Мадлен взглянула на чистое личико Вероники, и ей захотелось спросить: «Мадемуазель, почему вас это так волнует?» Впервые за все время нахождения в этом доме Мадлен стало тяжело от возложенного на нее задания. Разве порядочно обманывать зеленую девицу и дурачить всех остальных? Конечно, ее поведение диктовалось необходимостью, но насколько легче было бы ей, окажись Вероника типичной богатенькой барышней – эгоистичной и с каменным сердцем.

Прошло еще три дня, а Мадлен так ничего и не узнала. Рейнхарт продолжал работать с бешеной скоростью, целиком сосредоточившись на автомате для мадам де Мариньер. Жозеф привел в дом своего малолетнего друга по имени Виктор. Эдме не возражала: из-за важного заказа Жозеф не справлялся со всеми делами.

– Его хозяин – скорняк. Пьет не просыхая. Мальчишке нужен дополнительный заработок, – сказал Жозеф, когда вечером они уселись играть в карты.

– И дополнительная кормежка, – проворчала Эдме, оглядев Виктора. На тощем мальчишечьем лице выделялись большие глаза. В ухе болталась серебряная сережка. – Никак хозяин держит тебя впроголодь?

– Ему не до меня, мадам, – пожал плечами Виктор. – Он больше заботится о своей глотке. А я сижу тихонечко, как мышка, и жду, когда он нагрузится. Тогда я пробираюсь в кладовую. – Мальчик взял еще одну корзиночку с вареньем и улыбнулся Эдме. – Но там особо не покормишься. Не сравнить с вашим угощением, мадам повариха. Здесь я чувствую себя королем.

Эдме хмуро посмотрела на него, однако ее щеки покраснели. Она пила мальчишечью похвалу и млела. Беря карты, Мадлен украдкой взглянула на мальчишку. «Далеко пойдет», – подумала она.

– Виктор, а сколько тебе лет? – спросила Мадлен.

– Вроде одиннадцать. Я уж два года как в Париже.

Значит, когда его привезли, ему было немногим больше, чем Эмилю сейчас. Мадлен вдруг подумала о племяннике. Наверное, ворочается в кровати, совсем один. Ее замутило. Если в ближайшие десять дней она не добудет необходимые Камилю сведения, придется возвращаться домой с пустыми руками и без надежд на будущее Эмиля.

Мадлен выложила свои карты: король червей, королева бубен… Если Камиль и его влиятельные хозяева вообще оставят ее в живых, позволив вернуться к племяннику.

Насытившийся Виктор ушел. Эдме поднялась к себе. Мадлен осталась на кухне вдвоем с Жозефом, чтобы сыграть в пикет.

– Жозеф, сколько тебе было, когда ты попал во Францию?

– Десять. Меня, десятилетнего мальчишку, запихнули в мешок и продали.

Мадлен представила ужас десятилетнего ребенка, засунутого в мешок, и сыпь на коже от соприкосновения с грубой мешковиной.

– Боже, у кого поднялась рука посадить тебя в мешок?!

– У многих поднялась бы, если бы им хорошо заплатили. – Жозеф продолжал смотреть в свои карты. – Малолетний раб – хорошая живая игрушка. Такая же, как попугай или ручной тигр. Но мальчишки, как и попугаи с тиграми, мечтают вырваться на свободу. Особенно когда их бьют.

– Ты пытался убежать?

– Да. В двенадцать лет. Я сбежал от прежнего хозяина, но городская стража меня поймала и вернула ему. И жить мне стало намного хуже… пока доктор Рейнхарт меня не нашел.

– Где?

– Мой прежний хозяин торговал лекарственными снадобьями. Как-то Рейнхарт заглянул к нему и увидел меня. Когда мне исполнилось четырнадцать, он меня выкупил.

– Почему? – прищурилась Мадлен.

Жозеф заметил ее удивление:

– Знаю, доктор Рейнхарт многим кажется странным. Поначалу и я так думал. Я вообще боялся, что он меня сварит и съест. – Жозеф улыбнулся Мадлен, и у нее сжалось сердце. – Но я много лет прислуживаю ему и могу сказать: внутри он человек добрый. Он заметил следы побоев на моем теле, увидел, как прежний хозяин обращается со мной, и решил положить этому конец. Могу еще сказать, я его заинтересовал.

– Чем?

– Идем, я тебе покажу.

Жозеф повел ее в комнату, соседствующую с мастерской. Мадлен поморщилась, снова увидев распухший человеческий зародыш в банке, змею, свернувшуюся кольцами, и хрупкий скелет летучей мыши. Лакей подошел к шкафу в углу, вынул связку ключей, нашел нужный и открыл дверцу.

Головы. Шкаф был полон восковых масок. Их тут лежало не менее двух десятков: маски детей и взрослых. И у всех – пустые глазницы. Жозеф указал на одну из них. Мадлен поняла: это маска с его лица, сделанная из воска землистого оттенка. Ей сразу вспомнились посмертные маски с лиц повешенных преступников.

– Зачем ему эти головы?

– Для изучения, как выглядят люди разных национальностей и разного возраста. Взгляни. – Он указал на маску, лежавшую рядом с его собственной. – Это индеец. Их еще называют аборигенами. Рейнхарт потому и заинтересовался моим лицом, что таких в его коллекции не было. Я отличался от других, понимаешь?

Мадлен почувствовала, как рука инстинктивно потянулась к лицу. Пальцы коснулись шрама.

– Понимаю.

Пока Жозеф закрывал шкаф, Мадлен успела заметить еще одно знакомое лицо с пустыми глазницами. Лицо Вероники.

* * *

Мадлен проснулась оттого, что Эдме настойчиво стучала в ее дверь, и вылезла из постели. Наступило второе марта – день, когда мадам де Мариньер намеревалась приехать за заказом. У Мадлен оставалось всего два дня на получение нужных Камилю сведений. Снедаемая нарастающим страхом, она почти целую неделю практически не смыкала глаз и ничего не ела. Все ее попытки что-то подсмотреть и разнюхать не давали желаемого результата. Только отдельные кусочки головоломки, а их было недостаточно. Она написала Камилю, рассказав о масках в шкафу и о визите богатой заказчицы в серебристых одеждах. Мадлен сообщала, что Рейнхарт остается в мастерской до глубокой ночи, а сама мастерская приобретает все более хаотичный вид.

Пока к нему никто больше не приходил. Никаких ночных визитов и ничего такого, о чем я могла бы вам рассказать. Никаких признаков странных опытов я не видела, хотя почти круглосуточно наблюдаю за обстановкой в доме.

Мадлен не получила ни ответа, ни дальнейших вопросов. Молчание Камиля становилось все более зловещим. Она представила, как разгневается мать, узнав, что дочь, которую она и так считала никчемной, снова не справилась с заданием.

От недосыпания перед глазами Мадлен плавал туман. Взяв кувшин, оставленный Эдме, Мадлен умыла лицо, выполоскала рот, затем, намочив тряпку, вымыла подмышки и между ног. Интересно, как мылась эта загадочная мадам де Мариньер? Она представила цепочку лакеев, наполняющих горячей водой медную ванну, пар, вкусно пахнущий экзотическими маслами и душистым мылом. Мадлен слышала, что богатые моются чуть ли не каждую неделю, хотя и находились те, кто считал это опасным. Она вытерлась, оделась, представив на мгновение, что надевает не пожелтевшую нижнюю юбку и платье из грубой шерсти, а шелковую рубашку, подвязки, усыпанные бриллиантами, и расшитое серебром платье с накидкой из меха горностая.

– Мадлен! – рявкнула вернувшаяся Эдме. – Какого черта ты прохлаждаешься?! Уже почти шесть часов.

Мадлен открыла дверь. Пухлое, уставшее лицо поварихи было похоже на ком перебродившего теста. Все мысли о бриллиантах улетучились из головы Мадлен, и она поспешила вниз – растапливать камин в гостиной.

Доктор Рейнхарт не вышел к завтраку. Он заперся в мастерской, запретив входить туда кому бы то ни было, включая и свою дочь. Мадлен стояла у двери, пытаясь понять, чем он занимается, но слышала лишь потрескивание дров в камине и высокие, пронзительные звуки. Наверное, это был писк механической птички.

Вероника беспокойно ерзала на стуле, не замечая, что ее café au lait[12] стынет.

– А вдруг ей не понравится то, что мы сделали? Вдруг она вообще не приедет?

– Приедет, – ответила Мадлен.

Она могла побиться об заклад: мадам де Мариньер устроила Рейнхарту проверку и захочет увидеть результаты. Вот и Камиль явится через два дня, дабы подтвердить ее провал.

Мадлен не ошиблась. В одиннадцать часов утра мадам де Мариньер влетела в холл. В ее волосах поблескивали бабочки, усыпанные драгоценными камнями. Она вновь была в серебристых одеждах.

– Полагаю, cadeau[13] уже готов?

Доктор Рейнхарт, держа в руке красный бархатный футляр, повел заказчицу в гостиную. Мадлен видела, насколько он изможден, словно работа над серебряной птичкой высосала из него жизненные силы. Вероника последовала за отцом; Мадлен и Жозеф остались у двери. Виктор стоял у них за спиной на цыпочках и вытягивал шею, чтобы лучше видеть. Когда мадам де Мариньер уселась в кресло, Рейнхарт открыл крышку футляра. Внутри лежала сверкающая шкатулка, украшенная серебряной филигранью и эмалью, инкрустированной перламутром, бриллиантами, опалами и изумрудами. Доктор Рейнхарт открыл боковую стенку шкатулки и достал миниатюрный ключ. Ключ он вставил в едва видимое отверстие в передней части и повернул пять раз. Опустив шкатулку на стол, Рейнхарт нажал на другую сторону. Крышка шкатулки открылась, и все увидели серебряную птичку, хлопающую тонкими крылышками. Мадлен затаила дыхание. До этого она видела много отдельных частей шкатулки, но совсем не представляла, как все выглядит в собранном виде. Птичка крутилась на насесте и пела. Ее очертания, движения и голос были такими же, как у настоящей голубой сойки, только эту пташку украшали топазы и сапфиры, а глазами служили кусочки черного янтаря. «Просто чудо!» – подумала Мадлен.

– Восхитительно! – захлопала в ладоши мадам де Мариньер. – Вы только посмотрите на нее! Волшебное создание.

Потом гостья удивленно вскрикнула. И не только она. Возглас удивления сорвался с уст Мадлен и остальных слуг, когда птичка выпорхнула из шкатулки и поднялась в воздух, замерев в нескольких дюймах от лица заказчицы. Крылышки двигались с неимоверной быстротой, отчего казалось, что от них исходит белое свечение. У Мадлен снова перехватило дыхание. Она отказывалась верить своим глазам. Через несколько секунд птичка вернулась в шкатулку, щебетание замедлилось. Потом крышка закрылась, и песня смолкла. В гостиной установилась тишина, если не считать серебристого смеха мадам де Мариньер.

По Рейнхарту было видно: он доволен успехом, произведенным его диковинной шкатулкой с серебряной птичкой. Таким возбужденным Мадлен его еще не видела. После отъезда заказчицы он ходил по мастерской, наводя порядок и весело насвистывая, а потом объявил, что отправляется на обед. Вероника тоже выглядела счастливой, а может, просто удовлетворенной тем, что не ошиблась, приняв этот заказ. Меж тем Мадлен было не по себе. Ее грудь трепетала совсем как непостижимые крылышки птички. Как Рейнхарту удалось заставить механическую птаху летать? Может, это некий хитрый трюк с обманом зрения, может, птичка порхала, держась на тонюсеньких проволочках? Или без колдовства не обошлось? Мадлен вспомнилась торговка зайцами, утверждавшая, что Рейнхарт знается с нечистой силой. Кажется, ее страхи разделял только маленький Виктор.

– Мадемуазель, это была магия? – шепотом спросил он Мадлен. – Или колдовство?

Мадлен покачала головой:

– Виктор, не говори так. Ни здесь, ни в других местах. Я не знаю, как он заставил птичку летать.

Затолкав свои страхи подальше, Мадлен взялась за повседневные дела: стирала, вытирала пыль, ходила за водой. Когда дошла очередь до уборки в гостиной, у нее кольнуло сердце. Голубая сойка больше не сидела на жердочке. Птичка лежала на дне золоченой клетки, глядя остекленевшими, мертвыми глазами. Мадлен открыла клетку и погладила нежные перышки. Птичье тельце успело остыть. Такой же холод Мадлен почувствовала и у себя в животе. Конечно, это не более чем совпадение.

Услышав шаги, она выдернула руку из клетки. Повернувшись, она увидела Веронику. Девушка печально смотрела на мертвую сойку:

– Mordieu[14], какая жалость! Должно быть, торговец подсунул нам больную птицу. А может, слишком старую.

– Я так не думаю, мадемуазель. Я бы это сразу увидела. – Поймав удивленный взгляд Вероники, Мадлен добавила: – Мой отец был птицеловом.

– В самом деле? – Вероника вперилась в нее взглядом. – В магазине ты ни слова не сказала об этом.

– Да, не сказала.

Мадлен не хотела ни говорить, ни думать об отце. К тому же вряд ли это заинтересовало бы Веронику. А оказалось, она снова ошиблась насчет дочери часовщика.

Взглянув еще раз на тельце птички, Вероника нахмурилась. Может, думала о том же, что и Мадлен: о том, как странно по времени умерла эта сойка? Может, подобно горничной, начинала подозревать, что способности Рейнхарта превосходят способности талантливого ученого и простираются гораздо дальше, затрагивая иную сферу?

Нет, конечно. Мадлен тут же мысленно одернула себя. Ни о чем таком Вероника не думала. Все эти разговоры о черной магии – досужие сплетни неграмотной толпы. На черную магию можно свалить что угодно: болезни, неурожай, исчезновение детей.

– Наверное, у сойки сердечко не выдержало, – сказала она. – Словом, не прижилась. Такое бывает.

Но что-то застряло в мозгу Мадлен, словно заноза; что-то из сказанного Вероникой.

Весь остаток дня Мадлен занималась работой по дому, а мысли продолжали бурлить, давая благодатную почву для страхов. Предположения были одно ужаснее другого, словно явились из кошмарных снов. Водя шваброй по кухонному полу, Мадлен думала о механической сойке. Когда та пробудилась к жизни и порхала в воздухе, настоящая птичка умирала. Следом ей вспомнился Франц, ведь и его жизнь оборвалась, когда серебряный кролик был закончен и отрегулирован. А вдруг Рейнхарт забирал жизнь у животных и птиц, передавая ее своим созданиям? Или же подобная мысль отдает крестьянскими суевериями и собственным невежеством Мадлен?

Был и еще один страх, разросшийся, словно грибница, в темных углах ее разума. «Слишком стар», – сказал Рейнхарт, возвращая тело, которое ему привезли торговцы трупами. Возможно, он имел в виду, что оно успело сильно разложиться. А если у его слов был иной смысл?

Глава 9

Вероника

Вероника знала: птичку надо похоронить. Декарт утверждал, что у животных и птиц нет души, но она сомневалась в словах философа. На площади Дофина, под деревом, она выбрала клочок земли. Мадлен лопаткой вырыла ямку. Вероника положила преждевременно умершую сойку в коробочку, посыпала на импровизированный гроб цветочных лепестков и предоставила горничной зарывать.

– Вот и все. Сойке повезло больше, чем бедняге Францу. – Вероника выпрямилась. – Мадлен, я наверняка кажусь тебе смешной.

Горничная безучастно пожала плечами. Вид у Мадлен был усталый: круги под глазами, землистый цвет лица.

– Мы с младшей сестрой часто устраивали похороны, когда в отцовском магазине умирала живность. Иногда даже похоронные процессии. – Мадлен криво усмехнулась и стряхнула землю с подола платья.

– Но ты же говорила, что у тебя есть старшая сестра. Или я ослышалась?

– Не ослышались, – ответила Мадлен и отвернулась. – У меня была еще одна сестра. Младшая. Она умерла несколько месяцев назад.

«В таком случае я буду тебе кем-то вроде младшей сестры», – сказала Вероника в первый день появления Мадлен.

Когда она вспомнила об этом, девушке стало не по себе.

– Прости. Я как-то не подумала.

– Откуда ж вам было знать? – снова пожала плечами Мадлен и пошла к дому.

«Конечно, откуда мне знать», – думала Вероника, идя следом. Ничто не намекало на то, что у горничной может быть еще одна сестра. Сама Мадлен, отвечая на вопрос Вероники о братьях и сестрах, сказала только о старшей. Горничная скупо рассказывала о себе. Только сегодня Вероника узнала, что отец Мадлен был птичником и держал магазин; возможно, очень похожий на тот, где они покупали голубую сойку. Еще Вероника заметила, что горничная похудела и теперь у нее выпирали ключицы. И это на пирожках и булочках Эдме!

– Мадлен, постой, – сказала Вероника, когда они подошли к двери.

– Да, мадемуазель.

– Тебя что-то тревожит? Может, что-то случилось?

– Нет! – решительно посмотрев на нее, отрезала Мадлен. – Я немного волнуюсь за племянника. Прежде я за ним присматривала.

– Сколько ему?

– Восемь.

– Чего ж ты волнуешься? Теперь за ним присматривает твоя мать.

– В какой-то степени да, – почти сразу ответила Мадлен. – Но когда слышишь о пропавших детях, хочется проведать его и узнать, как он.

– Так сходи к нему сегодня же. Мы целых две недели отдыха не знали. Он соскучился по тебе.

– Благодарю вас, мадемуазель, – осторожно улыбнулась Мадлен. – Я так и сделаю. Только Эдме предупрежу.

Вероника побрела в отцовскую мастерскую. Ей вспомнился день, когда на мосту они случайно встретили мать Мадлен. Та, словно корабль на всех парусах, устремилась к ним. Мадлен сразу занервничала и сделалась какой-то неестественной. И говорили они как-то странно. Чувствовалось, она совсем не рада встрече с матерью. Вероника запомнила водянистые глаза женщины и оцепенелость Мадлен. Совсем как Клементина. Мысли Вероники перекинулись на монастырскую подругу. Стоило Клементине увидеть сестру Сесиль, она деревенела от страха.

– Ее привезли в монастырь ребенком, – рассказывала Клементина. – Так мне повариха сказала. Представляешь? Девочкой нашего возраста. С тех пор она не покидала пределов обители.

Но вместо обретения покоя, как другие монахини, сестру Сесиль переполняла ожесточенность, направленная как внутрь, на собственное ненавистное, подвергавшееся самоистязаниям тело, так и вовне – на жизни тех, кто был моложе, светлее и счастливее ее. «Какая нужда телу в меде и ласках, когда оно находится в сладостных объятиях Господней любви?» – любила повторять сестра Сесиль. По ее убеждению, только страдания могут приблизить их к Богу. И потому она нещадно наказывала воспитанниц.

Вероника постучалась в дверь мастерской.

– Входи!

Отец открыл ящик с восковой анатомической куклой, перетащив его на середину комнаты.

– Ну вот и ты. За эти две недели нам было не до уроков. Я решил наверстать упущенное. И обучение мы начнем с Виолетты.

Так звали восковую девушку, привезенную из Италии. Вероника уже видела ее, когда вернулась домой, но до тщательного изучения дело дошло только сейчас. Знала она и то, что кукла разнимается на отдельные части, о чем свидетельствовала линия на ее животе. И все же Вероника удивилась, когда отец снял живот Виолетты и показал внутренние органы.

– И вот! – Он начал извлекать части восковой куклы: легкие, матку, искусно сделанное сердце, показывая, как все они устроены. – Конечно, это лучше изучать на трупе, но правда здорово сделано? Искусно.

– Очень.

Кукла Виолетта и впрямь была красивой. Но восковая модель, сделанная с такой тщательностью и правдоподобием, напомнила Веронике тело другой девушки. Как ни пыталась она сосредоточиться на отцовских объяснениях, мысли путались и разбегались.

– А это ты видишь? Почки.

Вероника брала в руки и разглядывала восковые органы. Отец засыпал ее вопросами: каким образом кровь поступает к сердцу? Где находятся фаллопиевы трубы? Известно ли ей, где расположен аппендикс?

Вероника четко сознавала, что отец проверяет ее и пока не слишком-то доволен ее ответами. Она не всегда отвечала мгновенно, поскольку голова все еще была полна мыслей о прошлом. Через какое-то время у нее заломило виски, и когда отец задал очередной вопрос, Вероника резко ответила:

– Я стараюсь изо всех сил!

– Вероника, я в этом не сомневаюсь. – Рейнхарт пристально взглянул на дочь. – Я думал, ты хочешь научиться моему искусству, а там еще непочатый край всего, что тебе надлежит изучить.

– Я хочу, но… Почему ты не оставил меня дома? – вырвалось у нее. – Почему не взялся учить с самого детства?

Отец не мигая смотрел на нее:

– Я думал об этом. Ты была смышленым ребенком. Спокойным, любознательным. Но… без твоей матери в доме стало одиноко, а я не считал себя умеющим воспитывать детей.

Вероника промолчала. Она не помнила, чтобы отцу когда-либо было трудно с ней, даже в детстве. Наоборот, он запомнился ей добрым и внимательным: настоящим ученым. Отец не запрещал ей заходить к нему в кабинет и показывал, как творится магия. Напряженность возникла потом, когда она подросла. Кто из них изменился: отец, живущий один и становящийся все более странным, или она сама, растущая не так, как ему требовалось?

– У меня и тогда было полно работы, – продолжил Рейнхарт, вдруг почувствовав желание оправдаться. – Я не пользовался такой известностью, как сейчас. Люди в моем окружении считали неправильным, чтобы девочка жила в пустом доме, окруженная часами. Они считали, что ты нуждаешься в женском попечительстве, а поскольку я не собирался жениться вторично, монастырская школа виделась лучшим решением.

Какое-то время отец и дочь молчали.

– Ты вернулась, и теперь мы вплотную займемся твоим образованием. Наверстаем упущенное.

Рейнхарт закрыл ящик с куклой, закрыв и эту тему.

Вплоть до сегодняшнего дня Веронике хотелось спросить у отца, какой он видит ее дальнейшую жизнь, прав ли Лефевр относительно ее будущего и станет ли она отцовской ученицей. Но сейчас она понимала: это невозможно. Она даже не знала, хочет ли услышать ответ. Где-то в потаенных уголках ее ума нарастал страх. Вероника боялась, что отец обучает ее вовсе не из желания дать ей хорошее образование, а целиком ориентируясь на нужды собственной карьеры. Пытаясь унять головную боль, она стала массировать виски.

– Гляжу, ты устала, – сказал Рейнхарт. – Мы все напряженно трудились. Иди и отдохни. Завтра продолжим наши занятия.

Вернувшись к себе, Вероника села на кровать. Напротив, на каминной доске, примостилась деревянная кукла, изображавшая Христа. Эта кукла, вручаемая каждой воспитаннице монастырской школы, должна была сделаться средоточием заботы и любви. Веронике вдруг стало очень одиноко. Она посадила куклу на колени, как часто делала в монастыре, но это не принесло ей утешения и не погасило чувства одиночества.

Вспомнилось, как они с Клементиной делали из носовых платков и старых простыней кровати для кукол.

– Не понимаю, почему мой малыш должен страдать, – говорила подруга о своей кукле. – Он ведь еще ребенок.

И вдруг Веронике расхотелось думать о Клементине и монастырской жизни. Расхотелось смотреть на жалкое, дряблое кукольное тело.

– Что Ты сделал, когда я молила о помощи? Ровным счетом ничего.

Размахнувшись, она со всей силы швырнула куклу. Та ударилась о стену и упала, поломанная и мертвая.

Глава 10

Мадлен

Удары копыт по булыжникам, шарканье башмаков, осторожно закрытая дверца кареты. Мадлен заставила себя вылезти из теплой постели и сразу почувствовала ночную стужу комнаты. Глядя в щель между занавесками, она увидела знакомую карету, чьи темно-красные стенки поблескивали в тусклом свете каретного фонаря. И вновь она босиком, ежась от холода, спустилась вниз под стук собственного пульса. Но приехавшие находились в дальней части мастерской. Мадлен приникла ухом к трещине в косяке, однако услышала лишь приглушенные голоса. Потом шаги стали громче. Приехавшие приближались к двери, возле которой она стояла. До лестницы уже не добежишь. Мадлен спряталась в холле, протиснувшись между стеной и одними из напольных часов.

Она ждала, ощущая во рту горький привкус страха. Ночные визитеры подходили все ближе. Они остановились в каком-то футе от нее. Мадлен слышала их шумное дыхание, доносящееся сквозь лихорадочные удары ее сердца. От их одежды и немытых тел разило смертью.

– Если мы найдем еще что-то подходящее, дадим знать, – глухим, бесцветным голосом сказал один из двоих.

– Да. Однако пока хватит и этого.

Воцарилась долгая пауза. Мадлен зажмурила глаза и молилась. Ей вдруг показалось, что визитеры учуяли ее присутствие и вот-вот вытащат из укрытия. Но они прошли мимо, направляясь к двери. Только теперь Мадлен решилась выдохнуть. В воздухе по-прежнему пахло смертью.

Входная дверь закрылась. Рейнхарт прошаркал по лестнице и вернулся к себе. Мадлен выждала еще немного и, убедившись, что все тихо, подошла к двери мастерской и взялась за ручку. Та не поворачивалась. Мадлен приналегла. Дверь была заперта на ключ. Merde![15] Мадлен выдохнула и заглянула в замочную скважину, но не увидела ничего, кроме темноты.

Она вернулась в свою каморку, легла, накрывшись с головой, но знала, что не уснет. Торговцы трупами привезли Рейнхарту тело ребенка, которое сейчас лежало в запертой мастерской. Мадлен в этом не сомневалась. А вдруг пропавшие парижские дети попадали на анатомические столы? Предположение было вполне правдоподобным. Она уже видела мужчин подобного сорта: мертвые рыбьи глаза, грязные руки. Мадлен слышала об их занятиях и обоняла их запах смерти. Зачем копаться на вонючем кладбище, когда на улицах полно дармовой свежей плоти?

Закрыв глаза, она увидела мертвую Сюзетту в гробу: светлые волосы, посиневшие губы, руки, сложенные на груди, и остекленевшие глаза, устремленные вверх. Восковая кукла, только слишком реальная. Мадлен прошибла дрожь. Она обхватила себя за плечи и еще глубже зарылась под одеяло, прогоняя мелькающие картины смерти. Девушка пыталась представить лицо сестры, когда та была живой, вспоминала их прогулки по Тюильри. Вот они идут, а между ними Эмиль, сосущий кусок ананасного льда. Но картинка задрожала и пропала. Мадлен оказалась в грязной комнате с затхлым воздухом, рядом с Сюзеттой, которая никак не могла разродиться.

– Не оставляй меня, Маду. Мне так страшно!

Мадлен не хотела слышать криков сестры. Укрывшись с головой, она безуспешно ждала, когда ее сморит сон.

Наутро уставшая, с осунувшимся лицом, Мадлен принесла Веронике кофе. Постучавшись в дверь, она не получила ответа. Мадлен постучала громче. И снова ответа не было. Тогда она приоткрыла дверь.

Комната хозяйки была пуста, одеяло откинуто в сторону. Ночная сорочка валялась на стуле. Судя по всему, Вероника оделась сама. Но почему? Мадлен снова охватил страх. Она спустилась вниз и еще в передней услышала голоса, доносившиеся из мастерской. Лакированная дверь была приоткрыта. Подкравшись ближе, Мадлен услышала голос Рейнхарта:

– Видишь, что происходит, если надавить? Хочешь попробовать?

Ответа не было, но вскоре донесся удивленный смех.

– Mon dieu, отец, и в самом деле есть отклик.

– Конечно. А если я сделаю надрез здесь… видишь?

– Да.

Испуганно округлив глаза, Мадлен приросла к месту. Должно быть, отец с дочерью потрошили тело. Тело какого-нибудь нищего ребенка. А ее хозяйка, вместо отвращения, с удовольствием помогала отцу.

Мадлен заставила себя войти в мастерскую. В ушах стучала кровь. Она должна все увидеть собственными глазами и затем подробно описать Камилю. Ноги отказывались идти, но она мысленно приказала себе приблизиться к столу и взглянуть на труп. Ее ноздри уже чувствовали запах смерти, приторно-сладкий. Так пах парик того старика. Подойдя ближе, она увидела босые ступни. Мадлен остановилась, моргая и недоумевая. Может, ей почудилось? Нет. Но вместо узких детских ступней то были ступни взрослого человека с уродливо вывернутыми пальцами.

Рейнхарт поднял голову и посмотрел на Мадлен. Он и Вероника были в перчатках, густо покрытых кровью. Увидев это, Мадлен едва не выронила поднос.

– А, это ты, Мадлен. Ты застала нас за работой, – весело проговорил Рейнхарт.

Он явно был в хорошем настроении.

– Я просто… искала мадемуазель Веронику. В комнате ее не было.

– Я вытащил ее из постели рано утром. Видишь ли, вскрытие всегда лучше производить при утреннем освещении.

Мадлен вдруг ощутила позывы к рвоте. Поставив поднос на стол, она зажала рот и выбежала из мастерской. Вслед прозвучали слова Рейнхарта:

– Обрати внимание – труп почти не пахнет. Этот человек умер минувшей ночью.

Мадлен едва успела спуститься во двор, где ее и вывернуло. Опорожнив желудок, она вернулась на кухню, ругая себя за глупость. Разумеется, не было никакого мертвого ребенка. Она стала жертвой разыгравшегося воображения, которое вырвалось из склепа ее разума. Свежий труп понадобился доктору Рейнхарту всего лишь для обучения дочери анатомии.

Увидев ее бледное лицо, Эдме усмехнулась:

– Теперь ты знаешь, чем они занимаются. – Повариха покачала головой. – Знаю, знаю, тебя вывернуло наизнанку. Но такое уж ремесло у анатомов. Он учит дочку, как учил бы любого человека. Я тут не первый год, но мне это никогда не нравилось. Ни капельки. Такое зрелище не для девушки, даже если она и привыкла к отцовским причудам.

Не получив ответа, Эдме снова уставилась на Мадлен:

– Садись. Sangdieu[16], ты что, никогда мертвого тела не видела?!

Видела, и не одно. Началось с отца, распластавшегося на полу, с бутылкой в руках, последней в его жизни. Видела она и молодое тело сестры, распухшее, плавающее в луже крови.

– Видела я мертвые тела. Но… не так, как сегодня. Такого я не ожидала.

Эдме кивнула и помяла ей плечо:

– Не лезь в хозяйские дела. Вскоре он закончит потрошить труп, а потом мы всё отмоем уксусом. Заварю-ка я тебе имбирного чая. Он творит чудеса. На себе убедилась.

Мадлен смотрела, как повариха греет воду в кастрюльке.

– А ему всегда привозят взрослых?

– Чего-то я тебя не пойму, девка.

– Я хотела спросить… детских тел ему не привозили?

– Упаси Господь, нет! Во всяком случае, мне такого неизвестно, но утверждать не буду. Мертвецов обычно привозят из больниц, тюрем или неопознанные из Басс-Жоль. Слыхала про такое место?

Эдме отвернулась, продолжая следить за закипающей водой.

Мадлен сомневалась, что вчерашний труп попал к Рейнхарту из упомянутых мест. Торговцы не стали ждать, пока у умершего объявятся родственники. Его повезли сюда, пока он был еще теплым. Об этом она обязательно сообщит полиции, но Камилю и такой новости покажется мало.

* * *

На следующий день Мадлен вновь увидела клетку покойной сойки, но теперь там сидели воробьи.

– Сам поймал, – с гордостью объявил Виктор.

Он вошел на кухню, помахивая клеткой с чирикающими воробьями.

– Милые пташки, но я что-то не пойму, зачем ты их ловил.

Ей не хотелось огорчать мальца, однако кто станет покупать воробьев? Может, Виктор задумал покрасить им перья? Кое-кто из торговцев прибегал к такой уловке.

– Я взял палку, бельевую корзинку и кусок веревки.

– Но, Виктор, зачем ты их ловил?

– Так меня доктор Рейнхарт попросил. Сказал, что заплатит по три су за каждого.

– А ему зачем воробьи понадобились?

Мальчик опустил клетку на пол и встал, скрестив руки:

– Не знаю. Я и не спрашивал. Может, для начинки в пирог.

– Очень сомневаюсь, – покачала головой Мадлен.

Может, потом воробьев и зажарят на вертеле, но сначала они послужат Рейнхарту для какой-то иной цели.

– Мадемуазель Мадлен, а у вас, случайно, не найдется кусочка пирога? Или тортика? – спросил Виктор, одаривая ее самой обаятельной своей улыбкой.

– Ну ты и чертяка! Отъявленный маленький негодяй. Ладно, схожу гляну, что там у Эдме осталось в кладовой.

Встав, Мадлен заметила, что у Виктора рассечена бровь, которая успела покрыться коркой запекшейся крови.

– Кто это сделал? – тихо спросила она. – Твой хозяин?

– Я же его собственность, – потупил глаза Виктор. – Наравне с собакой или ложкой. Как хочет, так и обращается со мной.

Что она могла сказать на это? Ничего. Только сходить в кладовую, отрезать мальчишке толстый кусок пирога с абрикосовой начинкой и пожелать его хозяину внезапной смерти.

Мадлен не пришлось долго ждать. Вскоре она узнала, зачем Рейнхарту понадобились воробьи. Перед утренним уроком с Вероникой он унес клетку в мастерскую. Мадлен поспешила в холл и устроилась возле двери, дабы слышать происходящее. Через несколько минут в мастерскую пришла Вероника. Вскоре Мадлен услышала глухой стук, затем возглас девушки. Заглянув в щелку, Мадлен увидела нечто невообразимое: отсеченную воробьиную голову, продолжавшую открывать и закрывать клюв.

Возле головы на корточках сидел Рейнхарт с часами в руке.

– Десять секунд! – торжествующе объявил он. – Обезглавленная птица продолжает двигаться целых десять секунд. Вопрос: действительно она жива или все ее движения чисто механические, как у нашей голубой сойки из шкатулки? И в какой момент наступает смерть? Давай повторим опыт.

Мадлен была настолько ошеломлена увиденным, что не заметила подошедшего Жозефа.

– Чем они там занимаются? – шепотом спросил лакей.

– Сам посмотри, – ответила Мадлен, уступая ему место.

Снова послышался глухой удар ножа и легкий стук упавшего обезглавленного воробья.

– Это что-то новенькое, – признался изумленный Жозеф.

– Что именно?

– Новый опыт, касающийся жизни и смерти.

Так оно и было. Мадлен испытывала смешанное чувство облегчения и ужаса. Рейнхарт ставил необычные опыты, для чего ему понадобились несчастные воробьи.

– Зачем он ставит эти опыты?

Жозеф коснулся ее плеча, и они отошли подальше от двери.

– Его интересует жизнь. Думаю, он хочет понять, как работают тела людей и животных. Это как часы: чтобы узнать их устройство, их надо разобрать. Понимаешь? Хозяин без конца ставит опыты, без конца проверяет, потом они спорят с Лефевром о том, где начинается и кончается жизнь и как это показать. Его интересуют способы улучшения жизни. Но обезглавленные птицы – это новая игра Рейнхарта. – Видя смущение Мадлен, Жозеф улыбнулся. – Он же ученый. Умный человек. Но что бы ты о нем ни слышала, не бойся и не следи за ним.

– Да, ты прав, – пробормотала Мадлен и отвернулась.

Ее пугало, что Жозеф легко распознаёт ее действия. Получается, он знал о ее постоянном шпионстве за Рейнхартом? Может, он с самого начала видел ее насквозь?

Удивляло ее и то, как лакей смотрит на нее. Жозеф словно не замечал шрама на ее лице.

* * *

Последний отчет Мадлен должна была отправить только завтра, но она не теряла времени. Этим же вечером она написала Камилю, рассказывая обо всем, что видела в последние несколько дней: о бледном теле мертвеца, разложенном на столе, о клетке с чирикающими воробьями, которые впоследствии лишились голов.

Как видите, месье, труп понадобился Рейнхарту для обучения дочери анатомии. По мне, так это странно, но мне говорили, что так поступают все анатомы.

Ей требовалось перенести эти мысли на бумагу не только для Камиля, но и для себя самой. Так она очистится от других, куда более странных фантазий.

Возможно, тут есть еще что-то, но о таких опытах, думаю, Вы и сами слышали. Я имею в виду опыты, которые Вы называли неестественными. Месье, я решила написать Вам об этом заранее, чтобы Вы могли передать эти сведения Вашему начальнику.

Неужели ее задание выполнено? Она уложилась в тридцать дней, добыв Камилю все необходимые ему ответы. Теперь Мадлен получит деньги, а затем и свободу. Она вытащит Эмиля из дома маман.

Отложив перо, Мадлен устало привалилась к спинке шаткого стула. Казалось бы, после четырех недель напряженных подглядываний и подслушиваний она должна испытывать только облегчение, только радостное волнение при мысли о новой жизни вдали от материнской «Академии». Но что-то продолжало ее терзать, наполняя тревогой. Мадлен казалось, что она увидела далеко не все. Было еще что-то, прячущееся за закрытой дверью или глубоко под землей. Не это ли она почувствовала в самый первый день, но так и не нашла причину своих терзаний? Прогнав мрачные мысли, она посыпала бумагу песком, затем сложила лист и запечатала печатью с лисичкой.

* * *

На следующий день, в четыре часа пополудни, у задней двери появился малолетний оборванец с лицом бледным как мел.

– Ты хочешь есть? – спросила Мадлен. – Сейчас посмотрю, чего тебе дать.

Мальчишка молча глядел на нее и на прядки волос, выбивавшихся из-под чепца.

– Лиса, – произнес он единственное слово.

Мадлен торопливо прикрыла дверь за собой.

– Ты кто такой? – шепотом спросила она.

Оборванец молча протянул ей клочок бумаги.

Мадлен развернула записку.

Приходи в Hôtel Particulier на улице Сент-Оноре, напротив церкви Сен-Рош. Спросишь месье Л’Эпинасса. Отправляйся не мешкая.

Не было ни имени отправителя, ни печати, но она сразу поняла, чье это послание. Спрятав записку, она дала гонцу несколько су. Мальчишка умчался, а Мадлен побрела на кухню, где Эдме резала овощи.

– Беда стряслась? – спросила повариха, увидев лицо Мадлен. – Ты вся бледная, как призрак.

– Мать у меня заболела, – соврала Мадлен. – Нужно сходить к ней.

Эдме шумно цокнула языком:

– Обычное дело для Парижа. Грязь, вонь, воздух так и кишит заразой. Неудивительно, что люди заболевают и исчезают tous azimuts.

Мадлен смотрела, как повариха быстро и ловко режет морковку.

– Пожалуй, я сейчас и пойду. До ужина обернусь. Мадемуазель Вероника помогает отцу, я ей так и так не нужна.

– Иди, – согласилась Эдме и помахала кухонным ножом. – Но особо не задерживайся. Одна я не справлюсь с готовкой и накрыванием на стол.

– Конечно. Я быстро.

Мадлен поднялась к себе, сняла фартук, отмыла лицо и руки и как могла расчесала волосы. Надев плащ, она выскользнула из дому через заднюю дверь. В висках у нее стучало.

Из-за дождей, шедших несколько дней подряд, вся уличная грязь поплыла. Мадлен то и дело приподнимала подол, но на подходе к улице Сент-Оноре платье и сапоги были густо забрызганы липкой парижской грязью. Она почти бежала, насколько это позволяли осклизлые мостовые. Ее путь лежал мимо домов финансистов и богатых торговцев. Их особняки были обнесены высокими заборами. Рядом располагались ателье модных портных и шляпных мастеров. В освещенных витринах поблескивали золотом и серебром дорогие ткани и кружева. Мадлен на мгновение представила себя владелицей собственного магазина, самой зарабатывающей на жизнь. Капитал – так это называлось. Отец часто повторял это слово. Немного капитала и чуточку удачи. Ей требовалось то и другое.

Особняк напротив церкви был элегантным зданием с белыми стенами и мощеным двором. Мадлен пересекла двор, взбежала на крыльцо и дернула цепочку звонка. Дверь открыл высокий человек в синей ливрее.

– Тебе чего? – спросил он, смерив ее презрительным взглядом.

Мадлен достала записку:

– Это мне прислали и велели немедленно идти сюда, к месье Л’Эпинассу.

Лакей впустил ее, затем прошел к письменному столу, за которым сидел другой лакей, занятый ковырянием в зубах.

– Еще одна «муха» к генерал-лейтенанту, – сказал первый, кивнув в сторону Мадлен.

У нее зашлось сердце. Тут явно какая-то ошибка. Ее не могли позвать к такому важному начальнику. Но возможности спросить у нее не было: второй лакей встал из-за стола и жестом велел следовать за ним. Они поднялись по сверкающей деревянной лестнице и прошли по коридору, устланному ковровой дорожкой. Лакей подвел ее к двустворчатой двери, по обе стороны которой стояли караульные. Те открыли дверь и зорко следили за каждым шагом Мадлен. Она вошла, оказавшись в просторном кабинете с высоким потолком.

В другом конце этого величественного кабинета, за столом, отделанным темным деревом, восседал пишущий человек. На нем были черная мантия и белый парик с длинными локонами. Его мясистое лицо с длинным прямым носом и черными бровями покрывал слой белил с румянами на щеках. Над ним, в позолоченной раме, висел его портрет, где он был изображен более стройным, красивым и могущественным. К горлу Мадлен подступила тошнота. Перед ней был не кто иной, как Николя-Рене Берье, генерал-лейтенант полиции, самый ненавидимый в Париже человек. По другую сторону стола, спиной к ней, сидел другой человек. Судя по его жестам, камзолу и аккуратно причесанному парику, это был самый ужасный из всех клиентов Сюзетты.

Мадлен застыла, едва отваживаясь дышать. Она смотрела на купидончиков, озорно глядящих с потолка, на позолоченные мечи, щиты и весы правосудия, украшавшие стены. Да уж, дождешься правосудия от парижской полиции и такого, как Николя Берье. До нее долетали приглушенные голоса обоих. Чем дольше она здесь стояла, тем тошнее ей становилось и тем отчетливее Мадлен сознавала, как выглядит сама: немытые волосы, заляпанная грязью одежда и лицо со шрамом, успевшее запачкаться за время похода сюда.

Наконец Берье обратил на нее внимание:

– Подойди сюда.

Пока Мадлен шла к столу, Камиль повернулся лицом к ней:

– Монсеньор, это и есть Мадлен Шастель, которую я послал шпионить за часовщиком.

– Я знаю, кто она.

Мадлен почувствовала холодные щупальца страха, обвившие затылок. Она стояла, сжав руки. Глаза Берье шарили по ней.

– Расскажи, что именно тебе удалось узнать, – велел он. – Насколько понимаю, вчера вечером ты отправила Камилю свое донесение.

Мадлен сосредоточила взгляд не на Берье, а на точке у него за спиной. Ощущая себя механической куклой, она рассказала об опыте с воробьями, о волшебной шкатулке, о ночных визитах провонявших трупным запахом торговцев мертвецами и о вскрытии тела, привезенного ими во второй раз.

Когда она говорила про обезглавленных воробьев, Берье вскинул брови. Все остальное в ее рассказе оставило его равнодушным.

– Анатомы, – пробормотал он. – Диковинная публика. Но в этом нет ничего необычного и тем более неестественного. Порхание механической птички – хитроумный трюк, который ты не сумела распознать. Что еще можешь сказать?

Мадлен смешалась:

– В общем-то, больше ничего, монсеньор.

Этим ее наблюдения и в самом деле исчерпывались. Больше ей ничего не удалось обнаружить.

– Итак, опыты с воробьями – это единственные опыты, которые ты видела?

– Да.

Берье и Камиль переглянулись. Как показалось Мадлен, ее слова что-то им подтвердили.

– А кто бывает у него дома?

– В основном ремесленники. Те, кому он заказывает отдельные части для часов и автоматов. Редко когда приходят покупатели.

– Так-так, – нетерпеливо махнул рукой Берье. – А кто еще? Какие-нибудь странные друзья. Кого он приглашает на ужин?

В этот момент Камиль чихнул. Берье поморщился.

– У него редко бывают гости. Кого я видела несколько раз – так это доктора, месье Лефевра.

– Вот как. – Берье изогнул накрашенную бровь. – И о чем они говорят?

Мадлен облизала пересохшие губы:

– Да все про науку. Про электричество и кровопускание. Скучные это разговоры. Еще я слышала, как они обсуждали душу: является она частью тела или нет.

– Что еще?

– Как-то они говорили про человека по фамилии Вокансон. Сказали, что его постигла неудача.

– Это механик, который сделал гадящую утку, – пояснил Камиль.

– Послушай, я прекрасно знаю, кто он такой. И я бы не сказал, что его постигла неудача. – Берье вновь повернулся к Мадлен. – А другие их разговоры? Что-то про политику? Про короля?

– Я слышала, что Лефевр дает королю уроки, но об этом они говорили мало.

– А что именно?

– То, что Лефевр помогает его величеству вскрывать мертвых животных из королевского зверинца.

– И ты ничего не слышала про заговор, подстрекательство к мятежу и прочие опасные речи?

– Нет.

– Ты вполне уверена?

– Такого я от них не слышала, хотя подслушивала при каждом удобном случае. Заниматься только этим я не могу. Дел по дому хватает.

Берье взял серебряный ножичек и принялся очинивать перо.

– Итак, ты говоришь, что, кроме Лефевра, гостей у Рейнхарта не бывает и круг его друзей очень узок. Выходит, он странная особа?

– Пожалуй, да. Он почти все время проводит в мастерской, изобретая разные вещицы.

Вещицы, которых другим не повторить.

– Очень занятый человек. – Берье выдавил из себя улыбку. – А что ты можешь сказать о его дочери?

У Мадлен снова пересохло в горле.

– Что именно вы желаете знать, монсеньор?

– Есть ли у нее странные привычки? Может, она поддерживает какие-то необычные знакомства?

– Нет, я так не думаю. – У хозяйской дочери имелись странности, но о них Мадлен решила умолчать. Она почувствовала непонятное желание защитить Веронику и не сболтнуть лишнего. – Эту девушку по-настоящему интересует лишь чтение и учеба да еще постройка собственных машин.

Мадлен подумала о почти пугающей целеустремленности Вероники. В характере дочери Рейнхарта было что-то такое же острое, как нож Берье. Она видела руки Вероники, покрытые кровью вскрываемого трупа, слышала, как та смеялась, глядя на человеческое сердце. Эти двое ошибались, считая девушку наивной, но о своих наблюдениях Мадлен умолчит.

Камиль и Берье смотрели друг на друга.

– И в его переписке нет ничего подозрительного?

– Затяжная дискуссия о долготе и нескончаемые банальности, – ответил Камиль. – Чертежи, споры о свойствах материалов и так далее. Все это невыносимо скучно. С другой стороны, письма могли быть зашифрованы.

Берье в очередной раз устремил взгляд на Мадлен:

– Каково твое мнение об этом человеке? Тебе он кажется опасным?

У Мадлен взмокли ладони. Сердце бешено колотилось. Откуда ей знать наверняка? В своей жизни она повидала достаточно опасных мужчин: мужчин с горящими глазами и стиснутыми кулаками, мужчин, вливших себе в брюхо неимоверное количество выпивки, мужчин с черными душами. Один из таких в тот злополучный день схватился за кочергу. Она смотрела на Берье. Рейнхарт был совсем другим, но это не означало, что он не представлял опасности. Иногда он казался ей добрым, хотя и это еще ничего не значило. Зачастую те, кто поначалу кажутся добрыми и обходительными, потом показывают свое истинное нутро.

– Могу сказать, монсеньор: я не увидела ничего, что доказывало бы опасность доктора Рейнхарта. – Она помолчала. – Но и совсем нормальным человеком я бы тоже его не назвала. Порой он смотрит на меня так, будто снимает мерку. Есть и другое, что мне в нем не понравилось. Он снял шкуру с кролика, к которому его дочка успела привязаться.

– И это все? Какой-то мертвый кролик?

Ей хотелось объяснить, что это далеко не все и что в натуре Рейнхарта есть какая-то неестественность. Взять хотя бы сойку. Та умерла не раньше и не позже, а в тот момент, когда ее механический двойник пробудился к жизни. Мадлен хотела передать им слова хозяина о человеческих телах и поделиться с Берье своими страхами насчет того, что Рейнхарт хочет заполучить тело ребенка. Но какие доказательства есть у нее в подкрепление этих страхов? Никаких. Ничего, кроме смутных ощущений. Можно ли рассказывать генерал-лейтенанту полиции о смутных ощущениях? Он сочтет ее глупой и невежественной, как та старуха с рынка.

– Назвать что-либо определенное я не смогу, но в его нормальности, монсеньор, я не уверена. Что-то у него не так с головой.

Берье недовольно посмотрел на нее:

– Мы говорим о человеке, который зарабатывает на жизнь, делая заводных летучих мышей и часы с мопсами. Конечно, у него не все так с головой. Вопрос в другом: опасен ли он? Видела ли ты что-то еще, помимо кролика с содранной шкурой и незаконно добытого трупа, что говорило бы об опасности Рейнхарта?

Мадлен тянула с ответом. Под пронзительным взглядом Берье она чувствовала себя зайцем, попавшим в силок.

– Нет, – наконец сказала она.

Едва произнеся это слово, Мадлен поняла, что допустила ошибку. Она могла ошибаться, но этот ответ ей припомнят. Раньше чем она успела заговорить снова, Берье повернулся к Камилю:

– Ну что ж…

– Дело продвигается? – спросил Камиль.

– Окончательное решение не за мной, но, думаю, мы собрали достаточно свидетельств, чтобы отмести утверждения той девки.

Услышав эти слова, Мадлен похолодела. Должно быть, ее лицо стало совсем бледным, поскольку Камиль, взглянув на нее, усмехнулся:

– Не смотри на меня так. Расскажи я тебе о доносе, ты бы наотрез отказалась идти к Рейнхарту. Но, как теперь видно, все это оказалось наветом.

– О каком доносе вы говорите, месье? – отважилась спросить она.

Камиль и Берье переглянулись. Генерал-лейтенант полиции пожал плечами:

– Думаю, теперь можно ей рассказать.

Камиль заговорил легко и непринужденно, словно рассказывал забавную историю:

– Некоторое время назад в услужение к Рейнхарту поступила некая девица. Ее взяли в помощь тамошней поварихе. Прослужила она недолго и сообщила полиции, что Рейнхарт пытался ставить над ней опыты. – Сказав это, Камиль улыбнулся.

– Какие опыты?

Мадлен казалось, что ее жилы заполнились льдом.

– Да разная чепуха вроде кровопускания. Полиция посчитала ее слова недостоверными, поскольку другие слуги ничего такого не видели, но мы все-таки решили проверить.

Мадлен молчала. Она будто приросла к месту. Ей вспомнилось, как в самый первый день Агата вскользь упомянула о растяпистой помощнице Эдме, сказав: «За что ни бралась, все падало из рук». Словом, от такой помощницы были сплошные беды. А беды действительно были, и немалые. Почему же ей никто не сказал?

– Когда это случилось? – едва ворочая языком, спросила Мадлен.

– За несколько месяцев до возвращения дочки Рейнхарта. Может, девка и смолчала бы, да только ее схватили, когда она пыталась продать золотую шкатулку, украденную у хозяина. Тогда-то она и выдала нам историю про опыты.

– И где она теперь?

Камиль изогнул бровь, поражаясь ее недогадливости:

– Мадлен, она украла у хозяина золотую шкатулку. Ты знаешь, какое наказание за это полагается.

Мадлен представила петлю, затянувшуюся на шее осужденной, и судороги тела. Она стояла, не в силах произнести ни слова, пока Берье не вернул ее к действительности.

– Можешь ступать… Или ты намерена еще что-то нам сообщить?

Она молчала, подбирая слова. История повешенной воровки напомнила ей о другом. Пусть это и не имело прямого отношения к Рейнхарту, но…

– Ходили слухи, что на площади Дофина исчез мальчик-подмастерье. Помощник пекаря. А потом и второй – ученик свечного мастера с улицы Каландр.

– И что?

– Оба этих места – они находятся на острове Сите.

Берье нахмурил накрашенную бровь:

– Не понимаю, какое отношение это имеет к твоему заданию. Подмастерья сплошь и рядом сбегают от своих хозяев.

– Да… – И вновь Мадлен колебалась, говорить ли дальше. – Но, учитывая слова той служанки… – Она выдохнула, заставив себя продолжить: – Вот и другие дети пропадают, неподалеку от этих мест. Может, слышали? Дочка швеи…

– Досужие женские сплетни, – вздохнул Берье. – Лучше сосредоточься на задании, которое мы тебе дали, а не слушай праздную болтовню слуг и неотесанных шлюх.

Их глаза встретились. У Мадлен не оставалось сомнений, что Берье точно знает, кто она и чем занималась прежде.

– Вы хотели рассказать мне о фальшивомонетчике, – произнес Берье, снова поворачиваясь к Камилю.

– Да… Мадлен, возвращайся в дом часовщика, – сказал Камиль, мельком взглянув на нее. – Мы услышали от тебя все, что надо.

Мадлен вернулась на грязную улицу. Ее отчаянно трясло, и потому она не сразу узнала женщину, шедшую навстречу. Гладкие волосы женщины разметались по плечам. Из-под платья выпирал беременный живот. Да это же Агата, прежняя служанка доктора Рейнхарта.

– Мне нужно туда попасть, – сказала она, даже не поздоровавшись с Мадлен.

Та смотрела на ее напряженное бледное лицо и бегающие, налитые кровью глаза.

– Агата, что привело тебя сюда?

– Мне нужно видеть одного полицейского. Камиль его зовут. Я должна с ним поговорить.

Мадлен могла лишь смотреть. Ее грудь буравил страх.

– Пожалуйста! – взмолилась Агата. – Вернись туда. Скажи, что мне нужно его видеть.

– Не могу. – Мадлен попятилась. – Меня вызывали по делу. А сейчас я должна возвращаться домой. Я и так опаздываю. Почему ты не хочешь зайти сама?

– Меня дальше порога не пустят, не дадут с ним поговорить, а тебя, может, и послушают. – Пальцы Агаты, словно тиски, впились в руку Мадлен. – Я должна его видеть. Пожалуйста! Я уже который час здесь торчу.

– Но зачем… – начала Мадлен и осеклась; теперь понятно, зачем Агате понадобился Камиль, выпирающий живот все объяснял. – Так вот почему ты ушла от Рейнхарта, – пробормотала она, обращаясь больше к себе. – Это и есть настоящая причина.

– Он не желает отвечать на мои письма. Я совсем одна. Семья не принимает меня обратно.

Кожа на лице Агаты была желтовато-белой, глаза – покрасневшими от отчаяния. Мадлен поняла замысел Камиля: он обрюхатил Агату, чтобы удалить ее из дома доктора Рейнхарта и освободить место для Мадлен, которую сделал шпионкой. Отказалась Агата стать «мухой» или ее сочли негодной для такого задания? Может, слишком преданной хозяину и не шибко грамотной. И тогда Камиль с Берье попросту сломали Агате жизнь.

– Меня они тоже не послушают, – тихо сказала Мадлен; ей было стыдно перед Агатой. – Даже если я снова туда войду, мои слова сочтут пустым звуком.

И еще неизвестно, как сказалась бы на ней самой попытка вступиться за Агату.

– Он говорил, что любит меня, – прошептала Агата. – Обещал поселить на квартире.

Мадлен смотрела на распухшее лицо Агаты. Как эта взрослая женщина могла попасться на столь отъявленную ложь? Сочувствие к Агате перемешивалось в ней с отвращением. Сама она никогда бы не совершила подобную глупость. Но у нее за плечами была богатая школа недоверия.

– Если он не желает тебя видеть, поставь на нем крест.

Агата разжала пальцы, отпустив рукав плаща Мадлен:

– Хорошо тебе говорить. Тебе-то ничто не грозит. Заняла мое место и живешь припеваючи.

Ничто не грозит? Так ли это? Мадлен очень сомневалась.

– Агата, что случилось с девушкой, которую брали в помощь Эдме? Почему ты не рассказала мне о ней?

– Ты про Клотильду? – скривилась Агата. – Чего про нее говорить? Воровка она была и врунья. Прослужила у нас всего месяц. И вспоминать ее не желаю.

– Ее повесили?

– Разумеется. Многих вешают и за меньшие преступления. Я думала, Эдме тебе расскажет. Значит, и ей противно вспоминать об этом. А девка знала, что ей грозит.

Мадлен обдумывала услышанное. Может, рискнуть?

– Агата, как по-твоему, доктор Рейнхарт – хороший человек?

– Хороший? – переспросила Агата и нахмурилась еще сильнее. – А куда ты эту хорошесть приставишь? Все эти добродетели – они хоть кому-то в Париже помогли? Одно скажу: он со мной обращался честнее, чем полиция.

– И ты никогда не видела в его доме ничего странного? Ничего подозрительного?

– Кроме движущихся металлических жуков и змей в банках? – Агата пристально, оценивающе посмотрела на Мадлен и, наверное, уловила ее страх. – Я много чего видела, но раз ты не хочешь мне помочь, и я тебе помогать не стану.

Эти слова заставили Мадлен похолодеть. Действительно ли в доме Рейнхарта творились странности, которых она так и не распознала? Или Агата нарочно играла у нее на нервах, пытаясь внушить ей тот же страх, что испытывала сама?

– Агата, пожалуйста, поясни свои слова. Я бы тебе помогла, если бы могла.

– Можешь, да только не хочешь. Запачкаться боишься. Ничего, сама попробую. – У Агаты дрожал голос. – Я заставлю его выслушать меня. Немедленно.

Агата направилась к крыльцу особняка. Мадлен побрела за ней, снедаемая чувством вины.

– Ты ведь можешь обратиться в Отель-Дьё. Тебя примут, – сказала она, сознавая всю бесполезность своих слов.

– В Отель-Дьё? – сухо рассмеялась Агата. – Господне пристанище в Париже – так его называют. Ты хоть видела это место? Нет там никакого Бога, одни больные и умалишенные. Теснотища, вонь и грязь. Я ж тебе говорила: он мне обещал. Я заставлю его вспомнить свое обещание.

Мадлен смотрела, как Агата тяжело поднимается на крыльцо и безуспешно препирается с караульным у двери. День был довольно теплым, но Мадлен дрожала. Если Камиль, а точнее – если полиция преспокойно раздавила одну женщину, дабы заменить другой, они столь же спокойно раздавят и ее, посчитав, что она не оправдала их надежд и не предупредила о сумасшествии Рейнхарта, приняв это за чудачества.

* * *

Цель своего вызова к Берье она поняла только через два дня. Мадлен спускалась в холл, когда Жозеф открыл дверь двоим мужчинам в дорогих красных камзолах, украшенных позументами.

– Мы должны видеть доктора Рейнхарта, – произнес один из них. – Будь любезен, позови его немедленно.

Жозеф искоса взглянул на Мадлен и повел их в гостиную, а ее отправил в мастерскую за доктором Рейнхартом. Хозяин находился там в обществе Вероники и месье Лефевра. Тот показывал им машину, от которой летели россыпи ярких искр.

– Мадлен, неужели ты не видишь, что мы заняты? – раздраженно спросил Рейнхарт.

– Прошу прощения, месье, но вам все-таки надо пойти. Пришли двое мужчин важного вида и требуют вас.

– Клод, я ненадолго отлучусь, – вздохнул Рейнхарт.

– Ничего страшного. Продолжим в другой раз. Идите. К вам явилось будущее.

Ворча себе под нос о непрошеных визитерах, доктор Рейнхарт пошел в гостиную. Вероника и Лефевр последовали за ним. Увидев его, пришедшие дружно поклонились. Один церемонно вынул конверт с изображением трех fleur de lis[17]:

– Доктор Рейнхарт, считаю своим долгом и особой честью вручить вам это.

Словно жених, явившийся свататься, человек в красном камзоле встал на одно колено, держа письмо над головой.

Хмурясь, Рейнхарт взял у него письмо, сломал красную восковую печать и развернул плотный лист бумаги, одновременно являвшийся конвертом и письмом. Пробежав глазами строчки, он почесал голову под париком:

– Здесь какая-то ошибка.

Рейнхарт торопливо сел в плетеное кресло. Вероника поспешила к отцу.

Лефевр забрал у него письмо и прочел вслух:

– «По распоряжению д’Аржансона и рекомендации маркизы де Помпадур доктор Максимилиан Рейнхарт назначается часовых дел мастером его королевского величества. Назначение вступает в силу немедленно. Доктору Рейнхарту надлежит без промедления переселиться в галереи Лувра вместе с семьей и слугами».

Какое-то время все молчали и лишь смотрели на письмо, которое вновь оказалось в руке Рейнхарта. Лефевр хмурился, изображая непонимание, затем громко расхохотался:

– Королевский часовщик! Никак они напрочь лишились рассудка?

– Я не понимаю, – признался Рейнхарт. – Я не подавал прошения.

Люди в красных камзолах стояли, недоуменно переглядываясь. Чувствовалось, им не по себе. Они явно ожидали несколько иного отклика. Лефевр снова усмехнулся, уже не столь убедительно:

– Да, Рейнхарт, вы не просились в штат придворных. Вас попросту выбрали. И по какой-то причине именно вас.

Мадлен встретилась взглядом с Вероникой. Так вот зачем ее отправляли шпионить за Рейнхартом. Им требовалось подтверждение, пригоден ли он для королевского двора, достоин ли занять должность королевского часовщика. И назначение свидетельствовало, что она справилась с заданием. Полиция сочла ее наблюдения убедительными. Значит, ей заплатят. Наконец-то она освободится от маман и покинет опостылевшую улицу Тевено! Может, они с Эмилем уедут из Парижа и начнут жизнь заново там, где никто не знает, кем она была прежде и где она сама забудет прошлое.

Лефевр попросил королевских посланцев выйти в холл, сказав, что желает переговорить с другом наедине.

– И как прикажете все это понимать? – спросил Рейнхарт, когда Лефевр вернулся в гостиную.

– Это значит, mon ami[18], что вы будете жить в галереях Лувра, рядом с другими искусными мастерами. Это высокая честь, хотя тамошние помещения в ужасном состоянии.

– А потом?

Лефевр пожал плечами:

– А потом Людовик обязательно появится в вашей мастерской и будет ожидать, что вы подробно объясните ему устройство и принципы действия ваших диковин. Затем потребует от вас построить машины для его дражайших цыплят и так далее. Вам придется обучиться придворному этикету, иначе из-за королевского каприза ваша голова будет красоваться на пике. – Лефевр снова взглянул на письмо. – Надо же, по рекомендации Помпадур. Ваши хитроумные игрушечки наверняка кому-то очень понравились.

– Знаю кому. Женщине, побывавшей у нас, – сказала Вероника, внимательно разглядывая письмо. – Мадам де Мариньер. Ведь это была она – фаворитка короля?

Мадлен подумала о женщине в серебристо-голубом наряде, вспомнила изгиб подведенных бровей, заученный смех, сверкание бриллиантов. Так вот кому понадобилось ее наблюдение за Рейнхартом. Мадлен в этом не сомневалась. Недаром мадам де Мариньер в тот день пристально и с любопытством смотрела на нее, наградив странной улыбкой.

– Да, мадемуазель. Вы не ошиблись, – сказала она Веронике. – Это была она. Назвалась в шутку мадам де Мариньер. Ее настоящее имя Жанна Антуанетта Пуассон.

Маман и Коралина иногда говорили о мадам Пуассон, о ее скромном происхождении и дальнейшем возвышении. Сначала мадам д’Этиоль, затем маркиза де Помпадур – самая могущественная из куртизанок. В разговорах матери и сестры Жанна представала равной им: пусть могущественной и богатой, но по натуре остававшейся шлюхой. Однако женщина, приезжавшая сюда, совсем не была похожа на них; эта женщина знала себе цену и строила собственные замыслы. Женщина, стоившая тысячи таких, как маман. Думая об этом, Мадлен ощутила робкую надежду. Если Помпадур была ее нанимательницей, не означало ли это, что и она – Мадлен Шастель – чего-то стоит? Что отраженный свет чужого великолепия падает и на нее?

– Так оно и есть, – сказал Лефевр. – Помпадур проделала всю подготовительную работу, чтобы найти вас, Рейнхарт. Похоже, эта женщина не привыкла останавливаться ни перед чем. Теперь уже ясно: шкатулка с птичкой была частью проверки вас, а потому Вероника поступила очень дальновидно, приняв заказ, невзирая на весьма жесткие сроки.

Он подмигнул Веронике, получив в ответ ее улыбку.

Рейнхарт этого не замечал. Он смотрел перед собой.

– Что ж, ее испытание мы прошли, – бормотал доктор. – Теперь придется и дальше удивлять королевский двор.

Мадлен выходила из гостиной как во сне. Куски головоломки в ее мозгу и сейчас еще продолжали соединяться в общую картину. Свою миссию она завершила. Значит, вскоре можно будет распрощаться с доктором Рейнхартом под предлогом заболевшей матери или необходимости заботиться об Эмиле. Последнее, конечно же, было правдой. Никаких разговоров с маман. Она просто увезет племянника из Парижа. Ей было грустновато расставаться с Вероникой, Жозефом, Виктором и даже Эдме, но она без сожалений покинет этот дом и простится с прошлым. Наконец-то она сбросит груз, столько лет давивший на ее плечи. Наконец-то она сможет заглянуть в будущее, не ощущая беспросветности.

Вынырнув из своих мыслей, она заметила, что один из королевских посланцев внимательно смотрит на нее. Поначалу она решила, будто он просто пялится на ее изуродованное лицо. Нет. Кажется, он хотел ей что-то передать и глазами показывал, чтобы она подошла ближе. Зачем? Убедившись, что за ней никто не наблюдает, она подошла ближе и услышала властный шепот:

– Меня просили передать тебе следующее: ты остаешься в составе прислуги. Не строй никаких предположений. Твоя работа здесь еще не закончена.

Часть вторая

Лувр

Глава 11

Вероника

Издали Лувр выглядел вполне впечатляюще: большой каменный дворец с величественной колоннадой, похожей на застывшую роту солдат-великанов. Но стоило подъехать ближе, и в глаза бросались шаткие постройки, возведенные торговцами и ремесленниками на внутреннем дворе. Мрамор стен покрывал слой грязи. Войдя внутрь, ты понимала, что попала не во дворец, а в громадный улей, где вместо придворных обитали ремесленники. Этажи здания разделялись горизонтально и вертикально на многочисленные доли: иные обширные, а иные совсем маленькие. Здесь жили и работали портретисты, поэты, скульпторы и ученые, а также те, кто им помогал и обслуживал их. Под отцовскую мастерскую выделили большую темноватую комнату на втором этаже с пыльными гобеленами и потемневшими живописными полотнами в тяжелых золоченых рамах. Помимо мастерской отец получил во дворце две спальни, библиотеку, кабинет и гостиную с потемневшими серебряными зеркалами. Потолок гостиной украшала потускневшая фреска с изображением Христа в окружении нимф. В эти помещения переехали отцовские часы и механические звери и птицы. К ним присоединилась бродячая кошка-трехцветка, решившая, что здесь ей будет лучше, чем на улице.

Когда они впервые приехали сюда, Вероника скинула туфли и легла на пол, широко раскинув руки и глядя на летающих потолочных ангелов. Сколько времени суждено ей здесь провести? Месяц? Три? Год? Может ли она надеяться, что назначение отца королевским часовщиком принесет ей благо? Вдруг он станет уделять больше времени ее обучению? А если, наоборот, здесь она будет только помехой отцу? Может, у него есть совершенно иные замыслы на ее счет? Вошедшая Мадлен, увидев хозяйку на полу, протянула руку, помогая встать, но Вероника со смехом заставила горничную лечь рядом и тоже смотреть в потолок. Какое-то время они лежали молча. Вероника вспоминала, как в дортуаре монастырской школы они вот так же лежали рядом с Клементиной, правда не на полу, а в кроватях, и смотрели в закопченный потолок, шепчась о том, кем станут, когда вырастут.

– Мы сами построим свое будущее, – утверждала Клементина.

Но разве они сами могли что-то решить?

– Мадлен, как по-твоему, люди могут сами определять свою судьбу?

– Вы о чем, мадемуазель?

– Вот о чем: действительно ли мы можем управлять тем, что с нами происходит? Или нам уже с рождения предначертана судьба?

– Не знаю, мадемуазель. Приятно думать, что все зависит от нашего выбора. А как посмотришь вокруг, у многих жизненный путь узкий и короткий.

– Да.

Веронике вспомнились все эти съежившиеся от холода сгорбленные люди, которых она видела на улицах. Их лица постарели раньше времени. Могут ли они вырваться из бедности, окружавшей их с рождения? Только не в Париже. Вероника все больше убеждалась, насколько город разнолик. Здесь дети пропадают прямо с улиц, а власти и бровью не ведут. По словам Мадлен, она снова видела продавцов памфлетов, где рассказывалось о пропавших детях. Вероника внимательнейшим образом просмотрела страницы отцовской газеты. Там про детей не было ни строчки.

– А мне, Мадлен, судьба дала шанс. Шанс делать то, что мне всегда хотелось, – создавать диковинные машины. Я не могу прошляпить такую возможность. Не могу вернуться в монастырь, где проторчала десять лет. Это больше половины жизни.

– Вам незачем туда возвращаться.

– Я не знаю, что будет со мной дальше.

– Там было плохо? – помолчав, спросила Мадлен.

– Да.

Перед мысленным взором Вероники мелькнуло лицо Клементины, потом кровоточащие глаза статуи Христа. Обе картины были мимолетными.

Мадлен больше не задавала вопросов, а просто взяла хозяйку за руку.

– Сама понимаешь, – тихо сказала Вероника, поворачиваясь к Мадлен. – Я должна добиться успеха. Должна убедить отца, что мне лучше остаться при нем, а ему – обучать меня дальше. Я не могу туда вернуться.

– Понимаю.

– Понимаешь?

– Да. Я тоже не могу вернуться в прежнюю жизнь.

В этом Вероника не сомневалась. С Мадлен случилось что-то ужасное, нечто такое, о чем горничная никогда не расскажет, равно как и Вероника не расскажет о том, что видела и делала. Они обе были сотворены из тьмы, и каждой пришлось себя создавать.

Их уединение было недолгим. В луврские апартаменты Рейнхарта явились часовщики и ремесленники, заполонившие громадный вестибюль дворца и лестницу. Они хотели поздравить отца Вероники и засвидетельствовать ему свое почтение. Среди них были и свежеиспеченные придворные, считавшие, что дружба с королевским часовщиком сможет как-то приблизить их к королю.

Всех их ждало разочарование. Отец, как и прежде, вел себя с этой публикой довольно бесцеремонно и не хотел, чтобы ему мешали работать. Но это не останавливало визитеров. Всегда находились те, кто лелеял надежду. Приодевшись, эти люди приносили часы собственного изготовления (порой довольно искусные), желая показать их Horloger du Roi[19].

– Мы что, должны их кормить? – горестно вопрошала Эдме. – Являются ко мне на кухню, требуют кофе с молоком и печенья.

– Ни в коем случае, – успокоил ее отец Вероники. – Это лишь привадит их. А тех, кто будет настаивать, угощай горьким кофе и черным хлебом. У нас тут не благотворительное заведение.

Наткнувшись на молчание Рейнхарта и скудное угощение Эдме, эта публика решила поискать благосклонности у Вероники. В перерывах между уроками, когда она выходила из комнаты, ее обступали, задавали вопросы и говорили комплименты. Девушка не могла отрицать, что на первых порах ей нравилось внимание красноречивых и довольно обаятельных мужчин в розовых атласных панталонах, туфлях на красной подошве и расшитых камзолах цвета корицы, сливы и переливчато-синего. Они напоминали стаю прихорашивающихся птиц. После десяти лет в монастырской школе Веронике было приятно, что на нее обращают внимание и что ею восхищаются. Ей преподносили подарки и посвящали стихи, хотя качество последних оставляло желать лучшего. Один придворный написал ей целый сонет, сравнив ее с… часами на пьедестале. Однако назойливые мужчины восхищались не ее умом и познаниями, а «изумрудными глазами», «узкой талией» и «кожей цвета сливок с медом».

Однажды, возвращаясь с Мадлен в апартаменты, Вероника прошла мимо двоих молодых людей, игравших за столиком в кости. Оба были разгорячены выпитым вином. Их голоса звучали на весь вестибюль.

– Хорошенькая, спору нет. Но она целиком заблуждается, если всерьез считает себя отцовской ученицей. Зачем обучать семнадцатилетнюю девицу, когда в Париже полно часовщиков, согласных на любую поденную работу? Думаю, старик держит ее здесь совсем для другой цели.

У Вероники вспыхнули щеки. Она молча прошла мимо и стала подниматься по лестнице. Их смех звенел у нее в ушах. Все тело наполнилось беспокойством. Ей сдавило грудь. Эти подвыпившие парни выразили вслух страхи девушки. Зачем ее обучать, когда отец может выбрать лучших среди уже обученных? Зачем ему тратить время на девицу?

Она вошла в свою гардеробную со светло-зелеными шелковыми обоями, взглянула в зеркало и увидела гневные слезы, дрожащие на ресницах. Вероника едва заметила, что Мадлен начала расстегивать на ней новое серебристое платье, поначалу так радовавшее ее. Из вестибюля доносились громкие всплески смеха. Наверное, парни продолжали потешаться над ней – глупой девчонкой, вообразившей, что ей позволят играть в мальчишеские игры. Она мысленно пожелала им усохнуть и умереть. Сколько еще ждать, пока отец позовет ее и объявит, что пора собирать вещи и возвращаться в монастырь уже в качестве послушницы? Когда ей было семь, в отцовском доме не находилось места для ребенка. Что он скажет теперь? Что ему некогда возиться с повзрослевшей дочерью? Перед глазами вновь мелькнули длинные каменные клуатры. Она увидела, как бежит по ним, страшась сделать очередное мрачное открытие.

– Не слушайте вы этих парней. Вы намного умнее и талантливее их. Им просто не хватает смелости это признать.

Выбитая из раздумий, Вероника подняла глаза и посмотрела на Мадлен, лицо которой отражалось в мутноватом зеркале.

– Дело не в этом… – Она сглотнула. – Мой отец такого не говорил.

Наоборот, Рейнхарт говорил, что проверяет ее. Вероника понятия не имела, прошла ли проверку.

– А что он говорил? – спросила Мадлен.

– Очень мало. Я постоянно собираюсь спросить, какие у него планы на мой счет, зачем он забрал меня из монастырской школы, и… чувствую, что не могу. Можешь считать меня дурочкой, которая боится собственного отца.

– Нет, – возразила Мадлен. – Я не считаю вас дурочкой.

Вероника смотрела, как горничная вешает платье на вешалку.

– Мадлен, а как насчет твоего отца? Ты никогда не упоминала о нем. Он с тобой говорит?

Мадлен улыбнулась:

– Мадемуазель, случись такое, я бы испугалась. Вот уж двенадцать лет, как он лежит в земле. А когда был жив, да, говорил со мной обо всем. Он был хорошим человеком. Возможно, слабым, но добрым.

– А как он умер?

– Так же, как и жил: перебрав коньяка.

Сказано был обыденным тоном, словно это случалось с отцами сплошь и рядом. Но Вероника поняла: Мадлен состояла из нескольких слоев, и тот, что приоткрылся ей, – самый верхний.

– И тебе тогда было…

– Одиннадцать. Вполне взрослая.

Вполне взрослая для чего?

– После этого ты и пошла в служанки?

– Нет, служанкой я стала потом. Когда других возможностей не осталось.

«Какие же возможности были у нее?» – задавалась мысленным вопросом Вероника. Она вновь подумала о шраме на лице Мадлен и истории, связанной с увечьем горничной. Мысли вернулись к ее собственным возможностям. Если отец прекратит ее обучение, сумеет ли она самостоятельно, без его помощи, делать автоматы? Если ее отправят в монастырь, получится ли у нее сбежать? Как Веронике ни хотелось, она не решалась спросить у горничной, для которой судьба выбрала узкий жизненный путь.

– Ты хотя бы помнишь отца, – сказала Вероника. – А я совсем не помню маму.

Мадлен разгладила кружева:

– Новорожденный ребенок и не может помнить.

– Да. По сути, я убила собственную мать.

Вероника не понимала, зачем говорит подобные вещи.

– Чепуха! Вы появились на свет, а она умерла при родах.

– То-то и оно, что маме было не разродиться. Я не желала выходить. Отцу пришлось взять скальпель и вырезать меня. – Вероника часто представляла себе комнату, наполненную криками, и кровать, густо залитую кровью. – Чтобы меня спасти, отцу пришлось убить свою жену.

Когда Мадлен заговорила, ее голос звучал на удивление мягко:

– Если бы не ваш отец, вы бы обе умерли. Такое случается очень часто.

– Наверное. Я в материнском чреве занимала перевернутое положение. Как видишь, я с самого начала была шиворот-навыворот. Странной.

Вероника улыбнулась и вытерла единственную слезинку, ползущую по щеке.

Мадлен продолжала расшнуровывать Веронике корсет.

– По мне, так лучше быть шиворот-навыворот, чем тряпкой. Лучше быть жесткой, чем мягкотелой, иначе другие этим воспользуются.

Дернув в последний раз, Мадлен сняла с Вероники корсет, и та сразу почувствовала облегчение. Теперь Вероника понимала, почему бóльшую часть времени Мадлен похожа на запертую шкатулку. Так было безопаснее: отгородиться от других в надежде, что они не смогут причинить тебе вреда. Но что это за жизнь? Одинокая и холодная, как монастырская келья или как один из автоматов отца.

– Мой вам совет: не обращайте внимания на этих парней, – сказала Мадлен, вешая корсет рядом с платьем. – Парочка дурней – вот кто они. Мне надо будет спуститься вниз. Если они до сих пор там торчат, скажу Жозефу – пусть гонит их взашей.

* * *

На следующий день месье Лефевр привел посетителя. Тот явился со свитой.

– Граф де Сен-Жермен, – услышала она слова Лефевра, обращенные к Жозефу.

Тот повел пришедших в гостиную, где их ждал отец. Вскоре Жозеф вышел и сказал Веронике, что ее тоже просят в гостиную. Таким взбудораженным она лакея еще не видела.

Едва войдя, Вероника сразу поняла, кто к ним пожаловал. Это широкое миловидное лицо с крупным носом она видела на портретах, в книгах, газетах и на монетах. Он был в ярко-синем бархатном камзоле с золотыми пуговицами. Большие карие глаза смотрели хитро и коварно. Да, тот самый человек с портретов, но постаревший, располневший, с распухшими губами, словно его ужалила пчела. Это был король.

– Монсеньор, позвольте представить вам мою дочь Веронику. Сожалею, что у меня до сих пор не было возможности показать ее при дворе.

Рейнхарт встал. Вероника, охваченная паникой, низко, как учили ее монахини, поклонилась. Правда, она так и не овладела искусством поклонов.

Выпрямившись, она увидела, что Людовик глядит на нее с полуулыбкой.

– Как я понимаю, мадемуазель Рейнхарт, отец занимается вашим обучением.

У нее сердце ушло в пятки.

– Да, ваше величество.

– Я все пытаюсь убедить Рейнхарта передать обучение Вероники мне, – сказал Лефевр. – Как-никак я имею более современные представления об анатомии. Но он упорно отказывается меня допускать.

Король продолжал смотреть на нее, поедая, словно кусочек торта. Вероника почувствовала, что у нее вспотел лоб.

– Вы непременно должны брать уроки у Лефевра. Он знает о человеческом теле все, что надлежит знать. Он понимает пульс жизни.

И снова эта полуулыбка на припудренном лице, словно король видел ее сквозь платье и рубашку, видел не только тело, но и мышцы.

Вероника сделала второй реверанс, не столь глубокий. Должно быть, ее щеки стали пунцовыми.

– Да, сир. Благодарю вас.

Внимание короля вернулось к отцу.

– Если не ошибаюсь, доктор, вы учились в Jardin Royal?[20] А потом на часовщика?

– Совершенно верно. В юности я жил в Невшателе и постигал азы механики под руководством местного часовщика. Узнав, что мои склонности не ограничиваются часами, он и посоветовал мне отправиться во Францию изучать анатомию.

Мадлен вошла в гостиную с серебряным подносом, где стояло блюдо с засахаренными сливами и кофейник. Когда она ставила поднос на стол, Вероника заметила, что у горничной дрожат руки. Мадлен тоже поняла, какой гость к ним пожаловал. Обе удивленно переглянулись. Вероника с ужасом ощутила, что ее разбирает смех. К счастью, это состояние тут же прошло.

– Мне хочется побольше узнать о ваших исследованиях и ваших механических диковинах, – сказал король.

Вероника увидела, что теперь гость смотрел на Мадлен, на ее узкую талию, маленькую грудь и странный шрам, уродующий лицо. Неужели его величество показывал свое истинное нутро? Видя изящество мадам де Помпадур, Вероника предположила, что и король отличается утонченностью и изысканностью манер, а также незаурядным умом. Но от человека, пришедшего к отцу, веяло грубой похотливостью и опасной властностью.

– Мы с Лефевром обсуждали возможность постичь анатомию через повторение того, что создано природой.

– Вы абсолютно правы, ваше величество, – согласился Рейнхарт. – Это наилучший способ познания.

– Меня особенно интересует воспроизведение реальной жизни. Я много слышал о ваших изобретениях и хочу их увидеть, – заявил король. – Должен признаться: мало что доставило мне столько удовольствия, как утка, способная переваривать пищу. Вокансон сделал мне ее несколько лет назад.

Рейнхарт нахмурился, а Лефевр засмеялся:

– Механическая утка, способная гадить. Гордость Франции. Надеюсь, сир, теперь он строит более полезные машины?

– Да. Прялки и некоторые другие важные изобретения. – Людовик помолчал; его лицо вдруг приняло серьезное выражение. – В общем, это прелюдия к тому, о чем я хотел с вами поговорить, доктор Рейнхарт. Вы покажете мне кое-что из своих изобретений, а я поделюсь с вами одним замыслом. Он… весьма деликатного свойства.

– Разумеется, сир, – с поклоном ответил Рейнхарт. – Прошу за мной.

Он повел короля и Лефевра к выходу из гостиной. Веронику доктор не позвал. Но у двери король обернулся и улыбнулся ей:

– Надеюсь, мадемуазель, мы еще встретимся. Я даже в этом уверен.

Отец не посвятил Веронику в предмет их разговора с королем, но о чем бы ни шла речь, это сильно взбудоражило его. Едва король удалился, Рейнхарт принялся снимать с полок книги, затем торопливо написал письмо и отдал Жозефу, велев отнести письмо немедленно и дождаться ответа.

После этого они с Лефевром заперлись в мастерской, потребовав, чтобы их не беспокоили. Увидев огорченное лицо Вероники, Лефевр сказал ей:

– Не принимайте это близко к сердцу. Король приказал сохранять все в строжайшей тайне, и мы вынуждены подчиниться.

Вот и Лефевр отправился домой, а Рейнхарт оставался в мастерской. Он пробыл там до глубокой ночи, когда во всем Лувре уже погасили огни. В течение последующих двух дней он распорядился, чтобы еду ему приносили в мастерскую. Эдме готовила хозяину пироги и жареных кур. Рейнхарт ел, не отрываясь от работы. Жозефа он постоянно отправлял с новыми письмами, причем каждое было помечено словами «конфиденциально и безотлагательно». Помимо писем лакея посылали с заказами к инструментальщику, кукольных дел мастеру и литейщику по меди. В помощь Жозефу позвали Виктора, и они вместе приносили Рейнхарту какие-то трубки, шерсть, воск и множество костей животных. Веронике приходилось есть одной, сидя за длинным столом в столовой с голубыми стенами и довольствуясь обществом кошки. Тишину нарушали стук ее вилки и ножа, а также шуршание крыс. Затхлые, плохо освещенные апартаменты действовали на нее все более угнетающе, как когда-то стены монастыря. Она чувствовала себя чужой и никому не нужной. Неужели пришел конец ее обучению? И что за невероятно важное поручение дал отцу король? О чем таком мог попросить Людовик, что оправдывало бы равнодушие отца к своей дочери?

На третий день вечером она постучалась в дверь мастерской. Отец не впустил ее, а встал в дверях, загораживая обзор. Его очки сползли на нос.

– Ты должна понять: я занят важной работой, которая продвинет науку, – сказал отец. – Время выбрано не самое идеальное, зато результаты могут превзойти все ожидания.

– Отец, почему я не могу тебе помогать?

Рейнхарт почесал затылок:

– Во-первых, король потребовал полной секретности, а во-вторых… ты пока еще не готова.

– Я быстро обучаюсь.

– Вероника, ты слишком долго пробыла в монастыре. Ты не знаешь, как устроено человеческое общество. Многие возмутятся тем, чем я занимаюсь… точнее, тем, что меня попросили сделать.

– Но если король лично…

– Вероника, многие не одобряют королевских затей. Многие считают его аморальным и даже libertine[21].

Она кое-что слышала от Мадлен о королевских пристрастиях. Знала, что король взял себе в любовницы трех сестер – одну за другой, а может, двоих сразу. Ей вспомнилось, как Людовик смотрел на нее, и ее кожа покрылась пупырышками.

– А ты, отец… ты тоже считаешь его заказ непристойным?

– Наоборот, мне думается, это шаг вперед в плане знаний. Но опять-таки я никогда не отличался брезгливостью.

– Я тоже.

– Да, Вероника, знаю. Но если станет известно, что ты помогала нам выполнять этот заказ, тебя не только сочтут странной, но еще и обвинят в извращениях.

Разве в ней мало странного?

– А о тебе они так не подумают?

– Может, и подумают. Но я мужчина. Известный механик. Ты же молоденькая девушка.

– Но это же не…

– Вероника, говорю тебе: ты не готова.

Не готова к чему?

– Это самый трудный из всех заказов, какие я когда-либо получал. Не отвлекай меня. Дай мне время. Понимаешь?

Его голос звучал твердо. Отцовские глаза были совсем темными и неподвижными.

Вероника смотрела на отца. Волосы тронуты сединой, лицо совсем побледнело, черный камзол с блестящими черными пуговками измялся. Да, она понимала. Хорошо понимала, даже слишком хорошо. Те подвыпившие придворные были правы.

Внутри Вероники нарастала бессильная ярость. Она злилась на жизнь, на будущее и собственную беспомощность. Способностей ей не занимать, по уму она не уступает своим сверстникам мужского пола. Она много чего умеет, однако все это ничего не значит. Отец даже не пустил ее в мастерскую. Вероника вновь чувствовала себя узницей монастыря. И ни слова о том, чем он там занимается.

Не спросив отца и ничего не сказав Мадлен, Вероника надела серый дорожный плащ и соломенную шляпку, став похожей на обыкновенную продавщицу или гризетку. Покинув Лувр, Вероника побрела по прилегающим улицам и площадям. «Ты должна понимать жизнь, – говорил ей отец. – Должна учиться у жизни». Отлично! Этим она и займется. Миновав главные улицы, Вероника попала на узкие улочки к северу от Лувра. Здесь слышались звуки печатных станков и удары кузнечных молотов. Ветхие деревянные домишки жались друг к другу, почти заслоняя солнце. Здесь отвратительно воняло человеческими экскрементами, немытыми телами и смертью. Входные двери были сплошь с облупившейся краской и ржавыми петлями. Ноги скользили по чему-то мягкому и гниющему. В дверях сидели женщины, которые лущили горох или шили. Морщинистые старики посасывали глиняные трубки и просто глядели перед собой. Иногда ей попадались босоногие ребятишки, катившие деревянные обручи. Все они выглядели хмурыми и усталыми, отчего казались старше своих лет. Безошибочный признак жизни впроголодь. Веронику столько лет ограждали от бедности и прочих уродливых сторон жизни. А они всегда существовали рядом, за порогом ее дома. Ей было стыдно за собственное неведение и страх перед реальной жизнью.

Отец назвал ее неопытной. А кто десять лет продержал ее взаперти вместе с другими воспитанницами монастырской школы, в мнимо безопасном мирке, способствующем ее неведению? Рассказать бы отцу, как ей на самом деле там жилось, как их наставницы обращались с дочерьми haute bourgeoisie. Знали бы родители девочек, за что они платят немалые деньги.

Дети, встречавшиеся Веронике на улицах, держались стайками или находились вместе с родителями. Взрослые глядели хмуро и испуганно. На заплесневелой стене Вероника увидела афишу, приклеенную недавно: «СЛЕДИТЕ ЗА СВОИМИ ДЕТЬМИ». То ли из-за страха, ощущавшегося в городе, то ли по причине надвигавшихся сумерек Вероника начала беспокоиться за себя. Ей показалось, что за ней идут по пятам, следят в мрачных закоулках и на немощеных улицах. Она попыталась поскорее выбраться из опасного места и побежала по узкому зловонному переулку, который вывел ее на извилистые улицы, где не было ни одного фонаря. Выбрав направление, показавшееся ей верным, она продолжила путь. Увы, вскоре Вероника поняла, что заблудилась. Высокие дома мешали увидеть хоть какой-то знакомый ориентир. Меж тем сумерки сгущались.

– Дыши, Вероника, – твердила она себе, чувствуя, как паника вгрызается в ее тело.

Услышав неподалеку громкие голоса, Вероника поспешила туда. Может, это уличные торговцы или лицедеи, у которых она спросит дорогу к Лувру. Подойдя ближе, она не увидела ни торговцев, ни лицедеев. Перед ней была кучка отчаявшихся горожан.

– Они ничего не делают! – кричала со слезами какая-то женщина. – Я их просила, умоляла, а они лишь пожимали плечами. Мол, сама виновата, не надо было оставлять ребенка без присмотра. А что прикажете делать? Сидеть с ним? А кормить нас кто будет?

Две другие женщины пытались ее успокоить. Вокруг останавливались новые прохожие.

– Дайте мне с ними поговорить, – заявил мужчина с красным, словно ошпаренным лицом. – Я заставлю этих ленивых rousses делать их чертову работу. Они не слышали, сколько детей пропало? Или они не только глупы, но еще и глухи?

– Они не слушают, потому что не хотят слушать, – прошипела одна из женщин, стоявшая рядом с плачущей матерью. – Потому-то они и не ищут детей.

Над растущей толпой раздались одобрительные возгласы.

– А все потому, что детей крадет аристократ! – громко крикнула другая женщина. – Купается в их крови. Разве полиция станет защищать бедняков?

И вновь толпа одобрительно загудела.

– Не полиция ли сама и крадет их? – заявил еще один мужчина. – Не полиция ли поставляет детей аристократам и получает за это золотом?

Крики множились. До ушей Вероники долетали горькие, язвительные фразы. Толпа на грязной мостовой становилась гуще. Прячась в тени, скрыв лицо под капюшоном, Вероника слушала догадки горожан о причинах исчезновения детей. Люди считали, что у мужчин из высшего сословия есть особая жажда на детскую кровь, а женщины пьют ее для сохранения молодости. Иные винили ведьм, делающих свои снадобья из младенцев, летучих мышей и костей.

Весь воздух был пронизан злобой и ненавистью собравшихся. Их враждебность испугала Веронику. Она поспешила прочь. Улица вывела ее на площадь, где она наконец-то увидела очертания Нотр-Дама. Теперь она сумеет вернуться в Лувр.

Когда Вероника вернулась, ее трясло от холода и страха.

– Они были вне себя от ярости, – сказала она Мадлен. – Они говорили, что детей ворует знать, которая купается в детской крови!

Взяв губку, Мадлен усердно отчищала подол платья хозяйки от черной грязи и, казалось, не слушала слова Вероники. В углу лежала кошка, облизывая свою трехцветную шерсть. Молчание затягивалось.

– Я вот что вам скажу, мадемуазель Вероника, – нарушила его Мадлен. – Для такой девушки, как вы, небезопасно одной гулять по Парижу.

– Из-за пропадающих детей?

– Отчасти да.

– Но я-то не ребенок.

Мадлен, как всегда, невозмутимо посмотрела на нее:

– Никто не знает, кто и зачем похищает детей. Поэтому неизвестно, кому грозит беда, а кому нет. У Парижа есть своя темная сторона. В городе хватает тех, кто при малейшей возможности ограбит вас, заманит в ловушку или придумает еще чего похуже.

Вероника смотрела, как Мадлен продолжает отчищать кружевной подол. Наверное, горничная слишком хорошо знала таких людей; те были частью ее мира. Скорее всего, потому она и не хотела возвращаться назад.

– Людские настроения переменчивы, – продолжила Мадлен. – Никто не знает, как поведет себя толпа. Сегодня они винят аристократов, а завтра перекинутся на буржуазию.

– Тогда пойдем со мной, – тихо произнесла Вероника.

– Куда, мадемуазель?

– Туда, где таким девушкам, как я, одним ходить небезопасно. Покажи мне темную сторону Парижа.

– Да зачем вам это понадобилось? – удивилась Мадлен.

«Потому что я устала жить в коробке из-под торта. Мне хочется узнать истинную причину исчезновения детей», – мысленно ответила Вероника, но вслух сказала другое:

– Чтобы создавать движущихся кукол, я сначала должна понять людей. Понять жизнь. Я хочу увидеть Париж таким, какой он есть на самом деле.

Мадлен продолжала хмуриться. Собственная просьба показалась Веронике глупой, но Мадлен внимательно посмотрела на хозяйку. Взгляд горничной был ясным, а лицо – непривычно открытым.

– Хорошо, мадемуазель. Если вам действительно этого хочется, я покажу вам настоящий Париж.

Наутро Мадлен повела Веронику показывать настоящий Париж. Пройдя мимо кофеен, театров и кондитерских, они попали на Гревскую площадь. Вероника увидела длинную очередь мужчин и женщин, выстроившуюся в городскую службу общественного призрения. Редко у кого из них была обувь. У некоторых женщин в заплечных мешках лежали младенцы. Здесь же бродили исхудавшие люди, согласные на любую работу. Обхватив себя за плечи, они тем и спасались от пронизывающего утреннего холода. Позорный столб пустовал, но от Мадлен Вероника узнала, что здесь побивают камнями macquerelles за жестокое обращение с девушками. На Гревской площади проводились и другие казни, и тогда воздвигали виселицы или складывали костер. Убийц обычно вешали, содомитов сжигали, а предателей колесовали.

На набережной Турнель Вероника услышала назойливые голоса разносчиков, предлагавших чудесные снадобья для излечения от сифилиса, зловонного дыхания и невзгод. Уличные дантисты щипцами дергали зубы. Тут же у них на веревочках висели зубы искусственные. Оттуда Мадлен повела ее на площадь Мобер, где торговали фруктами и травами, затем – на улицу Бьевр. Там было царство сыроделов в тонких плащах. Они предлагали козий сыр, а также сыры грюйер, пармезан и бри. Как и вчера, Вероника не могла отделаться от ощущения, что за ней следят. Наверное, ее страхи были мнимыми, просто она не привыкла к скоплению людей.

На обратном пути они остановились у лотка продавца каштанов. Он заворачивал еще горячие каштаны в коричневую бумагу. Вероника и Мадлен грели озябшие руки над его жаровней. Чуть поодаль за шатким столом сидел человек, водя пером по свитку бумаги. Возле него собралась очередь.

– Чем он занимается? – спросила Вероника.

– Это уличный писарь, – ответила Мадлен; она очистила каштан от скорлупы, обнажив кремовую мякоть. – Многие не умеют читать и писать, потому и платят ему, чтобы составил письмо или прошение.

Сварливого вида женщина в линялом платке что-то выговаривала писарю, тыча в него пальцем.

– А как люди узнают, то ли написал писарь, что они ему продиктовали? – поинтересовалась Вероника.

– Думаю, никак. Или узнают гораздо позже. Хотя он вряд ли их обманывает. Так ведь можно и работу потерять, а тогда он останется без средств к существованию… Скажите, мадемуазель, чем занимается ваш отец? Совсем отшельником стал.

– Сама не знаю, – покачала головой Вероника. – Спрашивала. Он не отвечает. Говорит, что дело в высшей степени секретное. Получается, те парни были правы. Не стать мне отцовской ученицей.

Вероника старалась говорить легко и даже весело, но к горлу подступали слезы.

– Как по-вашему, может, доктор Рейнхарт опять ставит опыт? – спросила Мадлен, пристально глядя на нее.

– Возможно, – хмуро ответила Вероника. – Вся его работа – сплошные опыты. А почему ты спрашиваешь?

– Да просто так. Любопытно стало, почему он держит это в секрете даже от вас.

– Отец заявил, что я еще не готова. Подробностей не объяснил. К тому же король потребовал полной секретности.

– Может, это и к лучшему, мадемуазель. Говорят, у короля очень странные желания… Глядите! Там марионеток показывают.

На мосту расположился передвижной кукольный театр. Прохожие останавливались, чтобы взглянуть на двух деревянных, грубо раскрашенных кукол-марионеток, танцующих на ниточках. Одна из них была наряжена во все черное. Черная шляпа подчеркивала белизну кукольного лица. Вторая была поменьше, с волосами из желтой соломы. Невидимый кукловод дергал за ниточки, отчего казалось, что кукла бежит.

– Помогите! – кричала кукла поменьше. – Помогите! За мной гонится чудовище!

Но было слишком поздно: марионетка в черной шляпе схватила его, произнеся зловещим голосом:

– Идем со мной, малыш! Моей хозяйке понадобилось лекарство, а в Версале совсем нет детей!

– Нет! – завопил кукольник, подражая отчаянным детским крикам.

Откуда-то на маленькую куклу вылились красные чернила и закапали с деревянных рук. Это мигом перенесло Веронику в монастырскую церковь. Она увидела кровь, капающую из глаз статуи Христа, и услышала крики монахинь.

Вероника не сразу заметила высокого мужчину в коричневом плаще. Он стоял вблизи них и быстро отвернулся, чтобы она не увидела его лица. Однако у нее возникло странное ощущение, что этот человек ей знаком.

Тем же вечером Вероника продолжила работу над куклой, совершенствуя движение кукольных глаз. Если отец не хочет ее обучать, она не откажется от своего замысла.

– Ты это сделала сама? – Лефевр стоял у нее за спиной, разглядывая куклу сквозь очки; впервые Веронике представилась возможность поговорить с ним. – Здорово у тебя получилось, девочка моя! Очень правдоподобно.

– Вы добры ко мне, месье, но это всего лишь игрушка.

– Очень искусная игрушка. Твой отец занимается не чем иным, как игрушками. Однако Рейнхарт был прав: у тебя талант.

– Которого не хватает, чтобы помогать отцу в работе.

Лефевр перестал улыбаться.

– Дорогая, тебя не допускают совсем по другой причине.

– И какая же это причина?

– Увы, я не вправе ее называть.

– Месье, а по-вашему, справедливо держать меня в неведении? Справедливо обрывать мое обучение, когда оно только началось?

Лефевр почесал лысину под париком. Край парика был подпален. Наверное, Лефевр читал, держа свечу слишком близко к парику.

– Думаю, ты еще слишком молода. Твой отец желает для тебя только самого лучшего.

– Неужели? А мне кажется, он забыл о моем существовании.

Если отец желал для нее самого лучшего, тогда почему десять лет держал в монастыре, не давая постигать истинное устройство мира? Почему она ничего не знала об оборотной стороне парижской жизни? Наконец, зачем он вернул ее домой и взялся обучать, чтобы тут же прервать учебу?

Лефевр шелковым носовым платком протер очки, затем пристально посмотрел на Веронику:

– Особенность твоего отца состоит в том, что ему намного легче иметь дело с механическими животными, нежели с людьми. Особенно с такими кипучими юными созданиями, как ты. Он стал настоящим повелителем хитроумных автоматов, похожих на живые существа, но, увы, не овладел искусством поведения в свете. – Лефевр помолчал, все так же внимательно глядя на нее. – Пожалуй, я возьмусь давать тебе уроки, поскольку твой отец слишком занят. Я уже выражал готовность это сделать, а сейчас Рейнхарт не в том положении, чтобы самому тебя учить. Позволь мне поговорить с ним.

– И вы готовы это сделать?

Лефевр снова улыбнулся:

– Вероника, мне известно, каково бывает человеку, когда его недооценивают и не признают в полной мере всех заложенных в нем способностей. Ты девушка с широкими взглядами и потому будешь превосходной ученицей.

– Спасибо, месье. Я буду очень рада учиться у вас.

Ей хотелось сказать больше, но горло сдавило, и она испугалась, что расплачется.

– Я попрошу Рейнхарта поговорить с тобой и, насколько возможно, рассказать о том, чем он сейчас занимается. Быть может, я и с королем поговорю. Вряд ли он будет в восторге от вовлечения женщины в сугубо мужские дела, но кое в чем ты можешь оказаться очень полезной. – Лефевр еще раз посмотрел на куклу Вероники. – Знаешь, а эта куколка могла бы очаровать Людовика. Произвести на него впечатление. Ты могла бы подарить ее королю.

Вероника задумалась. Ей и прежде приходила в голову мысль о необходимости искать благосклонности у короля. Если кто и может способствовать ее карьере создательницы автоматов, так это Людовик XV собственной персоной. И в то же время король вызывал у нее беспокойство. Она нервничала и почему-то боялась этого человека.

– Но зачем королю такая игрушка? Насколько знаю, его дочери уже взрослые, чтобы интересоваться куклами.

– Да. Зато у мадам де Помпадур есть малолетняя дочь Александрина. Худосочное дитя, которое недавно отправили в монастырскую школу.

Вероника сглотнула, вновь вспомнив свой приезд в монастырь и гулкие шаги по каменным плитам пола. Она приняла решение.

– В таком случае, месье, я сделаю куклу в подарок этой девочке. В ее монастырской жизни кукла будет совсем не лишней.

Глава 12

Жанна

Зарубочка в одном месте, маленький надрез в другом. Все как ей показывали. Жанне доставляло особое удовольствие вгрызаться инструментами в плоть драгоценного камня; почему – ей самой было непонятно. Кусок красного халцедона был зажат в тисочки, стоявшие в гостиной, где она и работала. Сначала набросок на бумаге, затем перенос рисунка на камень с помощью миниатюрных сверл. Ее творение пока не достигло совершенства, но вскоре достигнет. Гравер показал ей, как создавать узоры на поверхности камня, используя тончайшие инструменты, пока халцедон не приобретет точные очертания и не превратится в каменную змею, свернувшуюся тугими кольцами.

Работая, Жанна снова и снова прокручивала в уме последний пасквиль, который по пути из кухни в ее апартаменты оказался на подносе с завтраком, дабы помешать ей насладиться утренней чашкой шоколада. Тех, кто мог бы написать это сам или поручить кому-то, хватало: начиная с напыщенного дофина и его сестер-злопыхательниц, мечтавших вытолкнуть ее из отцовской постели, и кончая герцогом Ришелье, братьями д’Аржансон и их многочисленными язвительными приспешниками. «Незаконная дочка грязной шлюхи» – так ее называли в их кругу. Были и другие эпитеты: «пиявка», «выскочка» и, конечно же, «шлюха». Она надеялась, что со временем двор признает ее королевской фавориткой, невзирая на скромное происхождение. Жанна вовсю пользовалась своим искусством очаровывать и льстить. Но камень не сделаешь мягким. Вместо благосклонности, поощряемые махинациями этого сморщенного распутника Ришелье, придворные становились все более наглыми и жестокими. Разумеется, ей ничего не говорили в лицо, ибо это требовало хоть какого-то мужества. Ее противники привыкли действовать исподтишка, втемную. Ведь куда легче подрывать ее влияние, распространяя слухи и злобные эпиграммы.

Последний пасквиль так и сочился ядом. В нем утверждалось, что она, теряя внимание Людовика, побывала у ведьмы и купила снадобье для пробуждения его любви. Иные стишки вызывали у нее язвительный смех, но этот был еще и опасен. В Версале не отпускали шуточек по поводу колдовства. Стены дворца помнили крики тех, кого допрашивали и пытали в chambre ardente по обвинению в отравлении, чародействе и убийстве. Люди до сих пор шептались о том, как Атенаис де Монтеспан прибегала к черной магии, чтобы завоевать любовь «короля-солнца». Ей приписывали проведение кровавых церемоний и принесение в жертву младенцев, хотя ни одно из обвинений не подтвердилось. Казалось бы, наступившая эпоха рационализма смела паутину предрассудков и тьмы. Однако ни предрассудки, ни тьма не исчезли окончательно. Они лишь отступили, затаились по углам, дожидаясь своего часа.

Жанна отложила инструменты и прошла в будуар вымыть руки и поправить волосы. Ее губы и без кармина были алыми, что ее порадовало. Обезьянка Миетта сидела на туалетном столике и лакомилась фигами. Жанна взяла фигу, протянутую ей зверьком, и погладила Миетту по голове.

– Будем надеяться, моя дорогая, что Людовик ничего не слышал о недавнем «забрасывании удочки».

Вскоре он здесь появится, раздраженный очередным Lever. Каждое утро он должен был изображать перед всем двором вставание с постели и выдерживать дурацкий ритуал умывания, одевания, бритья и вознесения молитв. Первый камердинер передавал королевское зеркало королевскому гардеробщику, тот – дофину, а дофин – королю. С первых минут пробуждения и до самого отхода ко сну вокруг Людовика, словно мухи вокруг трупа, вились придворные. Каждое съеденное им блюдо, каждое замечание и каждый результат работы королевского организма становились предметом обширных дебатов. Все, что он съел, выпил, а также исторг из себя, сравнивалось с излишествами «короля-солнца».

– Утром стул был твердым, – слышала она вчера слова королевского хирурга. – Это явно благоприятный знак.

Однако здесь, в покоях Жанны, в ее обществе, король верил, что свободен. Она считала это высшим своим достижением, ведь не зря она являлась главной королевской фавориткой. Это делало ее незаменимой по части удовлетворения его потребностей. Но Жанна все больше убеждалась, что теряет внимание короля… Линии, очерчивающие глаза, показались ей слишком жирными, и она убрала избыток краски. Несмотря на все снадобья для красоты лица, которыми Жанна пользовалась каждый день, вопреки постоянным усилиям выглядеть живой, остроумной и способной развлечь Людовик терял к ней интерес. Точно так же несколько лет назад он охладел к этой несчастной суке-королеве. А враги Жанны вели себя как стая волков, почуявших кровь.

«Мама, что мне теперь делать? – мысленно спрашивала она, смотрясь в зеркало, окаймленное драгоценными камнями. – Каков должен быть мой следующий ход?»

Сколько Жанна помнила, мать всегда называла ее фавориточкой, считая, что дочь непременно станет любовницей короля. Это не было материнской фантазией; такую судьбу напророчила Жанне гадалка, а значит, предсказание рано или поздно исполнится. Мать годами учила ее искусству вести разговор, льстить и манипулировать людьми, пока роль Жанны при дворе не сделалась очевидной, невзирая на ее буржуазное происхождение и исчезнувшего отца.

– Самое важное, ma chérie, – верить в себя и свою ценность. Большинство людей будут принимать тебя сообразно твоей же оценке, а потому постарайся установить цену как можно выше.

Но матери больше нет, и теперь никто не подскажет ей, как поступить. Если Жанна не сумеет удержать короля в постели, никакие ухищрения не помогут ей сохранить свое положение. Первая обязанность любовницы – дарить телесные утехи. А если король к ней охладеет, кем она станет? Никем. Мужа Жанна оставила несколько лет назад. Мать тогда ей говорила, что по-другому нельзя; это ее судьба, роль, место. Однако Шарль не обладал таким пониманием. Мужское самолюбие оказалось даже более хрупким, чем ее севрский фарфор. Он не примет ее обратно и своей женой не признает. Жанну вышвырнут из Версаля и из Парижа, как бедняжку Луизу де Мальи, которая до самой смерти донашивала прежние наряды и оплакивала судьбу, пока Людовик «окучивал» ее сестер.

Но нет, она больше думает о себе; она не мягкотелая, как Луиза. Ее так просто не спихнешь. Вдобавок ей повезло: сестер у нее нет. Только очень привлекательный брат, но Людовик на мужчин не заглядывался. Ей требовалась более совершенная стратегия, дополнительная тетива к луку и яд для наконечников стрел.

– Всегда найдется способ сохранить твою власть, – говорила ей мать незадолго до смерти. – Другой способ его завлечь. У Людовика есть одна особенность, и она тебе на руку. Хотя он и притязает на ученость и просвещенность, но особым умом не отличается.

Дверь будуара открылась. Жанна повернулась.

– Взгляни-ка на это, ma petite!

Людовик поставил на туалетный столик Жанны каменный пьедестальчик с сидящей куклой. Кукла держала в руках книгу. Взглянув на нее, Жанна вопросительно посмотрела на Людовика.

– Эту куклу сделала дочь часовщика. В подарок Александрине.

– Очень… мило с ее стороны. Завтра я как раз еду в монастырь Успения и отвезу подарок.

– Она счастлива там?

Жанна опешила. Умышленная «слепота» Людовика порой ставила ее в тупик.

– Надеюсь, со временем ей там понравится.

Прошел всего месяц с тех пор, как Людовик решил, что шестилетнюю Александрину надлежит отдать в монастырскую школу. Монахини сообщали, что девочка до сих пор каждый день плачет. Но так было заведено в Версале: здесь не слышалось смеха играющих детей и плача младенцев. Дети во дворце присутствовали только в виде бронзовых и мраморных статуй. Даже дочерям Людовика в детстве не позволялось здесь находиться. Исключение он сделал лишь для Аделаиды, которая с рыданиями умоляла отца до тех пор, пока тот не сдался. Жанна не стала ни умолять, ни плакать, дабы не вызывать гнев Людовика. Она уже видела всплески королевского гнева и не хотела увидеть снова.

Жанна снова посмотрела на куклу. Любопытная вещица. Тщательно нарисованное лицо было очень похоже на человеческое… Но что это? Жанна даже вздрогнула. Ей показалось или стеклянные глаза двигались?

– Не правда ли, забавно? – засмеялся Людовик. – Нажимаешь вот здесь, и глаза двигаются из стороны в сторону, словно кукла читает книжку.

Жанна вгляделась. И действительно, глаза на фарфоровом лице двигались, будто следили за ней. Какая странная и жуткая кукла. Нельзя отвозить дочери такой подарок.

– Любопытная вещица, – сказала она вслух. – И как искусно сделана.

Интересно, помнит ли Людовик, когда он в последний раз дарил куклу и как неудачно это закончилось? Малолетняя инфанта Марианна Виктория получила куклу, украшенную драгоценными камнями. Это был подарок ее французского кузена, за которого однажды она выйдет замуж. Не вышла. Когда при французском дворе решили, что им срочно необходим наследник, инфанту отослали обратно в Испанию, а ее место заняла Мария Лещинская, уже находившаяся в детородном возрасте. Впереди Марию ждали годы непрестанных беременностей и родов.

– Тебе обязательно нужно увидеть, какие штучки делает сам Рейнхарт. По сравнению с его шедеврами это грубоватая поделка.

– Значит, дочка учится отцовскому ремеслу?

– Насколько понимаю, он ее обучает, готовя к какой-то особой роли.

– Весьма… оригинально.

– Думаю, и сама девица весьма оригинальна. Отец недавно забрал ее из монастырской школы и взялся учить. Но по словам Лефевра, она умеет то, чего не умею я. Для женщины она исключительно умна.

– Понятно. И сколько лет этой девице?

Ответ она уже знала. О Веронике она читала в полицейских донесениях, а потом и собственными глазами увидела эту миловидную девушку с безупречно гладкой кожей. Знал ли об этом Людовик?

– Кажется, семнадцать, хотя она показалась бы тебе старше. Обычно девицы в этом возрасте еще глупы, чего не скажешь о ней.

Жанна вертела в руках чашку. Ей не понравился тон королевского голоса и выпячивание губ. Если Людовику захотелось молоденьких цыпочек, будет гораздо лучше, если это будут цыпочки, пойманные ею: робкие, податливые девочки, которых можно поманить деньгами, а потом вытолкнуть. Но никак не умненькие дочки часовщика. Эта Вероника явно себе на уме.

– Семнадцать лет – возраст, когда не знаешь, что в дальнейшем вырастет из этих девиц.

– Это верно, – ответил король, тон которого вдруг сделался ледяным. – Ты в семнадцать лет была просто выскочкой из буржуазной семьи. А сейчас… гляди, как высоко взлетела.

Жанна улыбнулась, но ее щеки под слоем белил покраснели. Она прекрасно поняла смысл королевских слов: фаворитка взлетела так высоко, что балансировала на краю и могла упасть.

– Я слышал про очередную «рыбную ловлю». А мне ты не сказала.

Жанну обдало страхом. Кто ему донес? Дю Оссе? Конечно же нет.

– Не люблю тревожить вас по пустякам.

– А я не люблю, когда от меня что-то скрывают, – сказал Людовик; Жанна поняла двойной смысл его слов, когда королевская рука больно сжала ей подбородок. – Не люблю чувствовать себя сбитым с толку. Не заставляй меня усомниться в тебе.

Людовик отправился к мессе. Жанна для успокоения выпила бокал вина и велела дю Оссе потуже затянуть на ней корсет из китового уса, словно это могло добавить ей устойчивости в жизни. Нужно собраться с мыслями, поскольку ум – едва ли не единственное оружие в ее арсенале. Надев короткую нижнюю юбку и припудренное розовато-лиловое платье, она присела к туалетному столику. Было почти девять часов утра – время ее первого официального туалета. Сегодня среда, а значит, к ней явится генерал-лейтенант Берье с новостями полицейского ведомства. Она была первой, к кому он спешил с докладом. Ничего удивительного, ведь своим возвышением он был обязан ей. Сегодня нужно поговорить с ним обо всех этих «забрасываниях удочек». Она должна составить план.

Пока Бертен, парикмахер Жанны, грел на жаровне щипцы, вошел Берье. Поклонившись, гость поставил на пол свою сумку.

– Доброе утро, маркиза, – поздоровался он, целуя ей руку. – А вы с каждым днем молодеете. Клянусь! Ваши глаза стали еще лучистее.

Жанна улыбнулась комплименту. С тех пор как три года назад Берье получил чин генерал-лейтенанта и возглавил парижскую полицию, он постарел лет на десять, если не больше. Его горделивое лицо было испещрено глубокими морщинами – следствие многочисленных обязанностей, лежащих на нем, и многочисленных тайн, которые он хранил. Но Берье занимался делами государственной важности; более того, он жаждал этой должности и ничуть не тяготился ею. Так что у Жанны не было причин винить себя в седине на его бровях и темных мешках под глазами.

– Рассказывайте. Что нового? Вам удалось собрать доказательства против автора этих отвратительных стишков? Я вам писала, что утром получила очередной пасквиль. Вы получили мою записку?

– Да. Возмутительные, злобные стишки! Пока, маркиза, мы не собрали доказательств, но уверен: скоро соберем. Как вам известно, cabinet noir перехватывает письма, прочитывает содержание и вновь запечатывает. Этим занимаются опытные люди. Смею вас заверить: в течение нескольких недель мы выследим этих гнусных «рыболовов». Едва ли их много.

– Ошибаетесь, Николя. Тех, кто желает мне зла, более чем достаточно, и вы это прекрасно знаете.

Берье повертел в руках листок с пасквилем:

– Они желают вам зла лишь потому, что знают: ваше влияние продолжает расти.

– И с ним растет ваше.

– Благодарю, маркиза, – снова поклонился Берье.

Жанна улыбнулась, хотя и не сомневалась, что Берье известно ее нынешнее положение. Ведь у него шпионы повсюду. Как и она, ее протеже знал, что глаза Людовика постоянно высматривали молодых хорошеньких женщин при дворе и вне двора и ни одна из них не смела отказать королю. Берье наверняка знал и о том, что ей становилось все тяжелее удовлетворять плотские аппетиты Людовика. Не помогал ни отдых, на котором настаивал Кесне, ни предписанная диета из ванили, трюфелей, шоколада и сельдерея. От такой диеты ей становилось только хуже. Знал Берье и другое: Жанна не уступала ему в честолюбии, а потому изгнание из Версаля убило бы ее. Она всю жизнь пробиралась к своей цели. Если она падет, это закончится смертью.

– Что происходит в Париже?

– Нас продолжают осаждать нищие и прочий сброд. Холод и неурожай гонит их из деревень в Париж. Они думают, что мы так и будем жечь костры на улицах. Король издал эдикт, требуя выгнать их обратно. Мои люди уже преуспели в этом.

– Да.

На лице Жанны не дрогнул ни один мускул, но от услышанного у нее сжалось сердце. Это называлось войной с бродягами и мерами для прекращения морального разложения. Но неужели кто-то отважится воевать с собственным народом лишь потому, что эти люди бедны?

Бертен принес бигуди и принялся распрямлять пряди ее волос.

– Вы сталкивались с трудностями? – спросила у Берье Жанна. – Парижане поддержали королевский эдикт или это настроило их против короля?

– Подозреваю, маркиза, что лишь немногие знают или понимают смысл эдикта, принятого в ноябре прошлого года. Однако горожане наравне с нами должны понимать: столица не может и дальше вбирать в себя деревенскую бедноту. Больницы и приюты уже переполнены.

– Значит, парижане по-прежнему любят своего короля?

– Конечно, маркиза.

Она не поверила Берье. Когда-то Людовика называли le Bien-Aimé. Нынче этот прекрасный «панцирь» был изрядно помят дорогостоящей войной и заключением мира на невыгодных условиях. Жанна читала полицейские доклады, где люди наравне с Людовиком обвиняли и ее, называя паразиткой, жирующей за счет государства и льющей яд в уши монарха. Она знала о нашептываниях д’Аржансона, предлагавшего Людовику принести ее в жертву, дабы понизить градус враждебности во Франции.

– Николя, есть ли еще что-то, о чем я должна знать? Может, жалобы? Недовольство? – (Берье поежился.) – Лучше, если мне это будет известно.

– По правде говоря, глупость какая-то. Помимо обычной воркотни появились возмущенные пропажей детей бедноты, которых якобы забирают.

У Жанны кольнуло в животе.

– Куда забирают?

– Неизвестно. Люди утверждают, что парижские дети просто исчезают, но я отношу это за счет слухов. Наверное, один-два ребенка куда-то сбежали. Быть может, даже погибли. Народная молва склонна к преувеличению. Вот и пошли языками чесать. Меня это не волнует.

– А должно бы волновать. Подобные события ведут к недовольству. Появляются вопросы. Кого люди подозревают?

– Домыслов на этот счет хватает. Кто-то винит пришлых; дескать, завлекли детишек и подбили на разные непотребства. Но больше всего распространена бредня о некоем аристократе, который хватает детей прямо на улице и пьет их кровь. Говорить такое в наш просвещенный век!

– Мне это не нравится. Необходимо разобраться.

– Маркиза, мои люди уже разбираются. Как я уже говорил, я считаю это раздутыми слухами, не имеющими ничего общего с реальностью. А третье сословие стремится превратить сообщения о нескольких беглецах чуть ли не в заговор знати, которого нет и быть не может.

– Это само по себе опасно, поскольку ведет к бунтарским настроениям в обществе.

– Мы всё уладим. Вам не о чем беспокоиться, маркиза.

Взгляд Жанны вновь упал на жуткую куклу в углу стола. Можно подумать, она отвезет этот подарочек Александрине!

– А ваша «муха», следящая за часовщиком, – что она говорила о его дочери?

Вопрос застиг Берье врасплох, заставив слегка нахмуриться.

– Насколько знаю, почти ничего. Невинная молодая девица, и не более того.

Невинная. Людовику нравятся невинные. От них меньше угрозы. Но эта кукла. Странная игрушка. Может, ее создательница не так уж и невинна.

– Вы находите дочку часовщика хорошенькой? Мне говорили, она выглядит несколько странно.

Жанна видела, как бледное лицо Берье покраснело. Да, внешность дочки Рейнхарта ему нравилась, и даже очень.

– Видите ли, маркиза, все юные девицы хорошенькие. – Едва произнеся эти слова, он тут же понял свою ошибку. – Конечно, это не говорит о…

– Николя, я прекрасно знаю, что к чему.

Жанна открыла золотую баночку с румянами, поддела их пальцем и нарисовала кружок на правой щеке. Ее щеки давно утратили естественный румянец. За годы придворной жизни ее кожа приобрела сероватый оттенок. Иногда ей казалось, что Версаль высасывает из нее кровь.

– Что еще? Ваши люди не обнаружили каких-либо поползновений против Людовика? Ничего угрожающего его безопасности?

– Ничего. Будьте уверены, в случае чего я немедленно вам сообщу.

Глядясь в зеркало, Жанна видела, как Бертен накрутил последнюю папильотку и взял нагретые щипцы. Щипцы коснулись ее каштанового локона. Поднялась струйка дыма, а в воздухе слегка запахло паленым.

– Надеюсь, – сказала она Берье. – Надеюсь, вы будете докладывать мне обо всем, чего бы это ни касалось.

– Конечно, маркиза, – кивнул он. – Я всегда сначала прихожу к вам. Я был и остаюсь вашим слугой.

Когда Берье ушел, Бертен раскрутил папильотки и стал разделять завитые пряди.

– Маркиза, вы по-прежнему остаетесь самой красивой. Никто при дворе не может соперничать с вами. Так все говорят.

Жанна вяло улыбнулась. Она хорошо знала, о чем говорят при дворе. Обитатели Версаля считали, что она сохраняет красоту благодаря черной магии, как это, если верить слухам, век назад делала Атенаис де Монтеспан. И молодость она сохраняет, выпивая кровь девственниц вместе с порошком из костей младенцев.

– Благодарю вас, Бертен. Сегодня будут золотые пчелы. Пусть немного меня пожалят.

Пока парикмахер доставал усыпанные драгоценными камнями заколки, Жанна вновь взяла в руки читающую куклу. Книжечка, которую та читала, была миниатюрным изданием «Золушки» Перро – сказки о девушке, превратившейся из кухонной замарашки в принцессу. Что это? Намек на то, с чего она начинала? Предупреждение, что ее может выбросить из сказочной жизни? Слишком хитроумная игрушка и слишком странная. Жанна поставила куклу, больше не желая прикасаться к подарку.

– Бертен, когда закончите, прошу вас вынести отсюда эту куклу. Незаметно. Не хочу видеть ее в своих покоях.

– Да, мадам. Прикажете впустить посетителей?

Жанна прикрыла глаза. Она уже слышала их: посланников, воздыхателей, просителей. Они толпились на лестнице, ожидая, когда их допустят до ее второго туалета. Ее ожидал ритуал наложения второго слоя белил на лицо. В волосах появятся дополнительные заколки, а она будет выслушивать лесть, ложь и просьбы одобрить то-то и то-то. Жанна провела по волосам, придавая локонам более естественный вид, и стерла часть румян.

– Да, Бертен. Пожалуй, уже время. Пусть заходят.

Глава 13

Мадлен

Проклятые колокола церкви Оратории Лувра! Звонят и звонят в это воскресное утро. Прошло девять дней, с тех пор как Рейнхарта назначили королевским часовщиком. Кроме устного послания, переданного через лакея в красном камзоле, Камиль больше не присылал ей никаких указаний. Он словно в воду канул. С каждым днем Мадлен делалась все злее и беспокойнее. Сейчас она вполне могла бы свернуть Камилю его костлявую шею. Он ведь говорил о тридцати днях. Месяц в доме часовщика, и она будет свободна. И получит обещанные деньги! Мадлен была совсем близка к свободе, ее ноздри уже ловили ее запах… И вдруг какой-то угрюмый тип, не то лакей, не то караульный, передает приказ оставаться на месте. Государство играло с ней, как кот с мышью, предлагая свободу и тут же придавливая лапой, едва она попытается убежать. Придется сходить на улицу Тевено и разузнать, не известно ли чего маман. От этой мысли все внутри Мадлен переворачивалось.

Ночью прошел дождь, отчего над Парижем висел густой туман, вобравший в себя вчерашний запах кухонных очагов и вонь сточных канав. Струйки тумана и сейчас нависали над канавами и тянулись вдоль переулков, ограничивая видимость. Мадлен шла по улице Платриер, направляясь к месту, которое она когда-то называла родным домом. Ее тревожил не только Камиль, но и сам часовщик. С тех пор как у Рейнхарта побывал король, он практически не вылезал из мастерской, о чем-то вполголоса совещаясь с Лефевром и отправляя письма с чертежами и заказами. Туда не пускали даже Веронику. Когда Рейнхарту требовалось покинуть мастерскую, дверь он запирал на ключ. Лишнее подтверждение того, что Мадлен нужно там побывать. Притаившись, она следила, как Рейнхарт поворачивал ключ и убирал в карман жилетки. Но за хозяйской одеждой следил Жозеф и на все ее предложения помочь отвечал отказом. Иногда Мадлен все же допускали в святилище: принести кофе, выпивку и миндальное печенье. Увидев ее, мужчины замолкали или резко переводили разговор на другую тему. Все книги были закрыты, а бумаги убраны. Обрывки разговоров, которые ей удавалось подслушать, в основном касались скучных и малопонятных технических вопросов: получения какого-то древесного вещества, из которого можно делать трубки, обращения к некоему врачу за подлинными образцами и чертежами автоматов, сделанных другим мастером. Не более понятными были и наброски, иногда попадавшиеся Мадлен на глаза: сплошные линии и цифры. Похоже, все это касалось внутреннего устройства какой-то машины. Некоторые рисунки были понятнее и вызывали удивление: кузнечные мехи, длинный шприц, модель человеческой руки. Самого изделия она не видела, но через стену слышала поскрипывание станка и царапающие звуки пилы Рейнхарта. Они с Лефевром что-то делали, но тщательно прятали.

Мадлен не заметила, как добралась до улицы Тевено. После полуторамесячного отсутствия улица показалась ей ýже и мрачнее. Тени в подъездах стали еще гуще. У всех, кто попадался ей навстречу, были впалые щеки. Аммиачная вонь мочи стала еще острее. Дом маман тоже выглядел беднее и обшарпаннее. Потрескавшийся фасад, истертые ступени крыльца, угрюмая арка, ведущая во двор. Не хотелось, чтобы Эмиль жил здесь. Место было небезопасным, особенно сейчас, когда по улицам рыскал похититель детей, высматривая очередную жертву среди бедных, беззащитных оборванцев.

– Они еще не вставали, – сообщила маленькая служанка, открывшая дверь.

На вид этой девочке с всклокоченными волосами было лет одиннадцать. Сирота, взятая маман из Отель-Дьё. Зубы плохие, зато волосы светлые и достаточно привлекательное лицо. Завсегдатаи «Академии» называли таких beurre demi-sel – девочка на полпути к превращению в проститутку.

Чувствовалось, маленькая служанка только недавно затопила камин, и не очень-то умело. Мадлен взяла кочергу и поворошила угли.

– Иди и разбуди мадам. Скажи ей, что пришла Мадлен.

Когда девчонка занервничала, Мадлен указала кочергой на себя и ласково сказала:

– Передай ей, что это я тебя послала. Еще скажи, что я сильно рассержена и угрожала отходить тебя кочергой, если ослушаешься.

Вскоре появилась маман. Ее лицо без белил и румян напоминало комок теста, залежавшегося на полке.

– Маду, ты не могла явиться попозже? Сбила мне весь сон, а это сказывается на лице.

– Мне нужно с тобой поговорить. И с Коралиной тоже. Пришла тогда, когда смогла.

Маман велела служанке подать им всем шоколад и повела Мадлен в комнату Коралины, где пахло сестрой и мужчиной, побывавшим у нее, – смесью масла для волос, спермы и пота. Маман отодвинула занавески, впуская в комнату сероватый утренний свет.

– Вставай, девонька. Твоя сестра пришла.

Глядя на гладкое лицо полусонной Коралины, Мадлен вспоминала, какой ее сестра была в детстве, пока маман не основала свою «академию порока», а Коралина не превратилась в холодную и расчетливую особу. Какой была бы жизнь сестры, если бы они и дальше жили над отцовским магазином? Может, вышла бы замуж за какого-нибудь писаря и уехала из Парижа. Была бы ее сестра более ласковой и отзывчивой, умела бы успокоить плачущую Мадлен, а не велела бы заткнуться? Возможно, Коралина и тогда выросла бы жестокой и расчетливой. Как-никак она была настоящей дочерью своей матери, а той все нежные чувства прижгли еще в утробе.

– Который час? – зевая, спросила Коралина.

– Самое время, чтобы рассказать мне, что происходит. А то от меня всё скрывают.

– Насчет чего?

– Насчет замыслов полиции. Вот уже девять дней, как я закончила работу, которую они мне поручили, но меня по-прежнему не отпускают. Может, ты, случаем, не заметила, что я до сих пор не возвращалась? Или время проходит мимо тебя?

– Мы знаем, что ты теперь в Лувре, – сказала мать. – Ты же нам сама написала. Но не сообщила подробностей. Что произошло? Расскажи нам обо всем. Что тебе удалось узнать?

Мадлен рассказала им о прежней служанке, утверждавшей, что Рейнхарт пускал ей кровь; о том, что его сделали королевским часовщиком, о визитах Помпадур и устном приказе, переданном человеком в красном камзоле.

– Мадам де Помпадур, – с придыханием произнесла Коралина, подходя к туалетному столику. – Bon sang! Подумать только: ты видела эту женщину! Расскажи поподробнее, во что она была одета. Какая у нее прическа?

Коралина принялась накручивать волосы на бигуди, глядя в мутноватое зеркало.

– Прошу прощения, но мне сейчас не до рассказов о нарядах. Меня куда больше волнует, почему полиция зажала обещанные деньги и что еще им нужно. Служанку, которая свидетельствовала против Рейнхарта, вздернули. Это меня тоже волнует.

– А что о ней говорят другие слуги?

– Почти ничего. По их мнению, она была воровкой и лгуньей.

– Так-так. Но тебе-то чего волноваться? Девица была готова плести что угодно, только бы не попасть на виселицу.

– Даже если и так, Камиль скрыл это от нас. А сведения далеко не пустячные.

Маман отвернулась, и до Мадлен мгновенно дошло: мать, конечно же, знала. Точно знала, на какой риск идет ее дочь, но тем не менее ни слова не сказала, вынудив ее действовать вслепую.

«Все пройдет наилучшим образом, вот увидишь, – говорила она накануне ухода Мадлен в дом часовщика. – Постарайся быть начеку, и с тобой не приключится никакой беды. Я в этом уверена».

Маман говорила это не впервые. Тогда Мадлен тоже была начеку, а беда все-таки приключилась. Напрасно она поверила матери.

– Так что, Камиль не появлялся? – спросила у сестры Мадлен. – Когда он в последний раз был здесь?

– Не видела его больше двух недель. Не скажу, что я особо по нему скучаю. Теперь понимаю, почему Сюзетта терпеть его не могла. Он из тех, кто не просто натешится, а еще и отметину оставит.

– Благодарю, Коралина, – торопливо произнесла мать. – Маду пришла не за этим. – Маман уселась на диван, поправляя грудь под халатом. – Согласна, Камиль ведет себя не лучшим образом. Не люблю мужчин, которые не платят вовремя и чрезмерно тянут с оплатой. Возможно, он просто занят или ему понадобилось залечь на дно, но мне все равно это не нравится.

Маман заглянула в чашку с шоколадом и поморщилась.

– Маду, мы его найдем, будь уверена. Мы заставим его платить.

– Как? – Надо же быть такой дурой – соглашаться на что-то, не видя денег! Мадлен задним числом стало досадно. Почему маман с ее деловой хваткой не увидела подвоха? – Если Камиль откажется платить, что нам делать? Пойти в полицию? Прямо к Берье?

Маман подняла на нее свои водянистые глаза:

– Полегче, девочка. Не забывай, с кем ты говоришь. Думаешь, у меня нет других друзей, к кому я могу обратиться и напомнить им о должках? Камиль обязательно заплатит. И тогда мы отпразднуем победу.

Мадлен на эти слова едва улыбнулась. Маман всегда умела сорвать куш. Это было написано на материнском лице. Напрасно она сюда пришла. Нужно было самой разыскивать Камиля.

– Да не смотри на меня так, – продолжила маман. – Все кончится хорошо, и, если на то будет Божья воля, ты через неделю благополучно вернешься домой. В крайнем случае, дней через десять.

– Угу. Если на то будет Божья воля, – холодно ответила Мадлен. – И если Богу вообще интересно, чтó творится в этом доме или любом таком же.

– Мы приготовим твою комнату. Обои новые наклеим. Сделаем ее уютной.

Мадлен заставила себя улыбнуться, однако у нее не было намерений возвращаться в этот убогий дом с пожелтевшими обоями, засаленными кроватями и грязными окнами, щели в которых затыкали тряпками. Здешний воздух наполняли воспоминания, которые она пыталась похоронить, и от самой мысли о возвращении сюда ее начинало мутить. Но дело было не только в этом. С тех пор как Мадлен познакомилась с Вероникой, доктором Рейнхартом и Жозефом, в ней что-то изменилось, что-то проросло, как прорастают корни, долго спящие в земле. Она не могла вновь стать такой, какой была. И не могла позволить Эмилю оставаться здесь и гнить заживо, как когда-то гнила она.

В передней было дымно. Мадлен вновь увидела маленькую служанку. От девочки пахло угольной пылью и заброшенностью.

– Дорогая, уходи отсюда, – сказала она девочке. – Найди себе другое место. Хватает домов, где тебе будет лучше, чем здесь.

Эмиля она нашла на улице. Племянник играл в «кольца» с двумя тощими, сопливыми мальчишками, к ногам которых вместо башмаков были привязаны куски кожи. Мадлен попыталась с ним заговорить. Эмиль угрюмо молчал. Она начала беспокоиться: не заболел ли он снова и не досталось ли ему от маман, как вдруг мальчик выпалил:

– Ты же говорила про тридцать дней! Тридцать дней, и ты вернешься. Прошло уже больше. Я считал.

У Мадлен сжалось сердце. Ее охватило знакомое чувство вины.

– Знаю, Эмиль. Я думала, что пробуду там только тридцать дней. Мне так говорили. Но меня обманули. Пока я не могу уйти от доктора Рейнхарта.

– Почему не можешь?

Он выпятил подбородок, но Мадлен заметила блеснувшие слезы.

– Не знаю, mon petit. Это я и пытаюсь узнать. Сегодня пришла расспросить маман. Но долго я там не останусь. Такого просто не может быть.

Вранье. Она снова врала, сама не зная, что ее ждет.

– А я знаю, – с обидой произнес Эмиль. – Тебе больше нравится быть с той красивой госпожой. Теперь ты любишь ее больше, чем меня.

– Ты про мадемуазель Веронику? Не говори глупостей!

Но ведь так оно и было. Сама того не желая, Мадлен проникалась к девушке все большей симпатией. Надо отдать Веронике должное: на прошлой неделе, во время их прогулки по настоящему Парижу, она не вздрагивала и не воротила нос от увиденного, будь то culs-de-jatte, тычущие культями в прохожих и выпрашивающие подаяние, или штабеля гробов на кладбище Невинных, где недавно умерших хоронили на костях прежних покойников. Разумеется, Мадлен не показала ей самые темные углы Парижа: банные дома и серали, удовлетворяющие любые пороки знати; трущобы, где целые семьи ютились в одной грязной, сырой комнатенке и где процветали болезни, а также публичные дома самого низкого пошиба, где собиралось и развлекалось парижское дно. Вероника оказалась сделанной из более крепкого теста, чем первоначально казалось Мадлен, а честолюбию и целеустремленности дочери Рейнхарта можно было только позавидовать.

– Да, Эмиль, мне начала нравиться эта девушка, но она не родня. Она не ты.

– Без тебя я здесь не останусь. Так и знай!

Мадлен показалось, что ее полоснули по сердцу острой льдинкой.

– Как понимать твои слова?

– А так и понимать. Возьму и куда-нибудь убегу с мальчишками. Мне здесь противно одному.

Она взяла племянника за плечи и наклонилась к нему:

– Эмиль, не смей так говорить! И не смей никуда убегать! Тебе нельзя уходить далеко от дома. Помнишь, о чем я тебе говорила? – (Эмиль попытался вырваться.) – Эмиль! В Париже кто-то похищает детей. Ты знаешь об этом?

Мальчик перестал сопротивляться и смотрел на Мадлен. Из глаз потекли слезы.

– Значит, правду говорят про чудовище, которое охотится за детьми на улицах?

– Эмиль, кто говорит?

– Ребята. Я от них слышал про чудовище. Он кровь пьет. По вечерам он садится в черную карету, запряженную черной лошадью, и хватает мальчишек прямо на улице.

Мадлен ощутила страх, мимолетный, похожий на прикосновение тонких крылышек мотылька.

– Эмиль, нет никакого чудовища! Слышишь? Никакого. Это просто выдумки. А вот коварных людей хватает. Поэтому прошу тебя, больше не заговаривай о побеге.

– Маду, ты знаешь не больше меня. И боишься, как и я!

Он зашелся кашлем.

Мадлен поднесла к губам племянника носовой платок.

– Я приду, как только смогу, и заберу тебя. Обещаю. Здесь я тебя не оставлю. – Она обняла Эмиля за тощие воробьиные плечи. – Я обещала твоей матери, что мы оба выберемся отсюда. А пока меня нет рядом, ты должен быть сильным. Повторяю: как только смогу, я вернусь за тобой.

Будь сильной. Сколько раз ей говорили эти слова? И в кого они ее превратили?

* * *

Мадлен возвращалась в Лувр. Туман рассеялся, обнажив закопченные стены домов и улицы, которые неведомо когда подметали. Высоко в небе висело белое солнце, похожее на жемчужину. Внимание Мадлен привлекла свежая афиша, наклеенная поверх заплесневелых бумажек. «Ярмарка Сен-Жермен» – возвещали жирные черные буквы. Мадлен совсем позабыла о праздничной поре. Как такое могло случиться? Она всегда с нетерпением ждала этих ярмарок, куда ходила вместе с Сюзеттой и Эмилем. Там можно было потанцевать, чем-нибудь полакомиться и посмеяться. Обстановка, нынче царящая в Париже, не очень-то располагала к праздникам и больше напоминала болезнь, расползавшуюся по городу; гнойник, готовый вот-вот лопнуть. И тем не менее Мадлен решила, что обязательно расскажет Веронике про ярмарку. Хозяйка наверняка захочет посмотреть на маски и пляски, на кулачные бои и пьяных гуляк, а также отведать ярмарочной еды.

Но Вероника была чем-то взволнована. Слова о ярмарке она пропустила мимо ушей. Девушке не терпелось поделиться какой-то новостью.

– Мадлен, мне нужно столько тебе рассказать. Месье Лефевр будет давать мне уроки анатомии и не только. Сам король настоял на этом. Отец согласился. Правда невероятно? Человек, обучающий короля, теперь берет меня в ученицы!

– Знаменательная новость, – ответила Мадлен, не разделявшая восторгов Вероники.

По ней, так не было ничего хуже уроков анатомии. Она вдоволь насмотрелась голых мужских тел, как живых, так и мертвых.

– Но я тебе еще не все рассказала. – Вероника схватила Мадлен за руки. Глаза девушки сверкали, щеки раскраснелись. Такие же неистовые всплески энергии Мадлен постоянно видела у Рейнхарта. – Отец согласился на мою помощь в исполнении королевского заказа. Король сам ему это предложил. Мадлен, его величество считает меня талантливой. Говорит, что у меня большие потенциальные возможности.

– Так и сказал?

«Потенциальные возможности… вот только к чему?» – подумала Мадлен. Она видела, как король смотрел на ее хозяйку. Этот взгляд был ей очень хорошо знаком.

– Мадлен, я думаю, это все изменит.

Возможно, так оно и будет.

– И теперь вы знаете, над чем работает ваш отец? Что они с месье Лефевром строят? – нарочито веселым тоном произнесла Мадлен. – А ваша помощь им какая будет?

Улыбка Вероники погасла. Девушка отвернулась:

– Этого я тебе рассказать не могу. Все это нужно держать в строжайшем секрете. Одно скажу: Мадлен, это нечто значительное. Это поднимет отцовскую работу на новый уровень, и мне здесь отведена особая роль.

Мадлен промолчала, однако услышанное ей не понравилось. С чего бы вдруг Рейнхарту понадобилась помощь Вероники?

Должно быть, лицо выдало ее, ибо Вероника улыбнулась:

– Мадлен, ну порадуйся за меня! Пожалуйста, постарайся понять. Если я окажусь им полезной, если я буду знать больше, чем любой из моих напыщенных сверстников мужского пола, наконец, если я сумею произвести впечатление на короля, то останусь отцовской ученицей. Понимаешь? У него не будет оснований возвращать меня в монастырь. Мое будущее начинает выглядеть более обнадеживающим.

Нервозность в голосе Вероники насторожила и даже напугала Мадлен. Наверное, Вероника и сама недоумевала, с чего бы это вдруг Рейнхарт столь резко поменял свое отношение? То даже на порог мастерской не пускал, а теперь вдруг посвятил в тайну заказа. Должно быть, наряду с Мадлен Вероника подозревала, что интерес короля к ней меньше всего связан с ее способностями к наукам и ремеслам.

– Мадлен, ты хотела о чем-то мне рассказать? А я тебя заболтала, не дав и рта раскрыть.

– Ничего особенного. Вскоре на улице Турнон будет ярмарка. Это всегда красочное зрелище. Я думала, может, вы захотите посмотреть.

– Я бы не прочь, но, боюсь, в ближайшее время мне будет не до прогулок с тобой. Отцу уже нужна моя помощь. А сейчас мне надо идти к месье Лефевру.

– Конечно, мадемуазель.

Мадлен ощутила знакомую волну досады, внутри которой таился страх.

Она медленно побрела вниз по лестнице, касаясь рукой гладких перил, а спустившись, остановилась у двери мастерской. Мадлен не знала особенностей королевского заказа, но чуяла нутром: Веронике нельзя принимать в этом никакого участия.

Глава 14

Мадлен

Среда. День стирки. Взяв несколько выстиранных рубашек Вероники, Мадлен понесла их в один из внутренних дворов Лувра, где собиралась развесить сушиться. Другая служанка уже развешивала там на кустах розмарина простыни. Она молча кивнула Мадлен, которая занялась работой, одновременно поглядывая на дерево, росшее у стены. Получится ли у нее забраться по стволу и через окно проникнуть в мастерскую? Прошло уже три дня, а дверь туда по-прежнему оставалась закрытой. Мадлен так ничего и не разнюхала. Веронику она почти не видела: та проводила время на уроках у Лефевра или помогала ему и отцу делать их диковинную машину. Возвращалась она усталой и не склонной к разговорам. Недавнее сближение с Вероникой прекратилось, и Мадлен вновь стала просто служанкой, и не более того.

– Виктор исчез.

Обернувшись, Мадлен увидела Жозефа. Его кожа блестела от пота. Мадлен вытащила изо рта прищепку, чувствуя, как у нее зашлось сердце.

– Что значит «исчез»?

– Мне понадобилась его помощь. Я пошел на улицу Сент-Катрин. Мне сказали, что мальчишку не видели уже два дня. Говорят, сбежал. – Жозеф покачал головой, все еще тяжело дыша после быстрой ходьбы. – Я не верю, что он мог убежать. Его схватили, как и других ребят.

Мадлен сдавило грудь.

– Хозяин Виктора сообщил городским властям?

– Конечно, поскольку считает, что малец сбежал. Но чем власти помогут? Они же не искали других пропавших. И не собирались искать. Так я слышал от людей.

– А ты не допускаешь, что он действительно мог сбежать? С таким мерзавцем-хозяином, как у него…

– Поверь мне, Виктор этого не сделал бы. Он знает, как поступают с беглыми рабами.

– Как?

– Клеймят, а потом зверски избивают. Если тебя не считают человеком, с тобой могут сделать что угодно.

На мгновение Мадлен вспомнила шаги за спиной, вспомнила, как попыталась открыть дверь и выбежать из спальни, но ее швырнули на пол. Ее пальцы царапали грязные половицы. А потом запахло раскаленным железом…

Она поставила бельевую корзину:

– Пойдем искать вместе. Кто-нибудь наверняка его видел.

– Может, и видел. – Жозеф вытер вспотевшее лицо; Мадлен вдруг ощутила потребность пойти вместе с ним. – Только, думаю, мы уже опоздали. Плывет сейчас Виктор на корабле или вообще находится неизвестно где.

Мимо элегантных зданий и особняков, огороженных высокими заборами, они поспешили в квартал Маре. Миновав величественную Королевскую площадь, пошли дальше. Жозеф считал, что нужно обойти места, где Виктор мог появляться: бумажные мастерские, рынок, церковь Сен-Поль и дома, где работали приятели-мальчишки – такие же слуги. Мадлен впервые шла по улицам рядом с Жозефом и удивлялась поведению прохожих. Для них он был чем-то вроде диковинного зверька. Люди глазели на него, откровенно насмехались, а то и плевали под ноги. Впрочем, чему удивляться? Прохожие точно так же пялились на ее изуродованное лицо. А сколько насмешек слышала она в свой адрес. Ишь, разгуливает по Парижу одна, да еще с такой физиономией. Но отношение к Жозефу было чем-то новым. Сам Жозеф выносил это стоически, словно шел целиком закованным в доспехи. Мадлен хотелось что-то сказать, но у нее не находилось слов. Она просто придвинулась к нему поближе и хмуро смотрела на каждого зеваку.

Два часа подряд они бродили по улицам, но нигде им не могли сообщить ничего достоверного о случившемся с Виктором. Только слухи, боязливые упоминания о других исчезнувших детях и домыслы насчет того, куда эти дети могли попасть. Самым разговорчивым оказался мясник – владелец лавки в Маре. Несмотря на открытую дверь, внутри лавки стояло зловоние. Мясник, потрясая тесаком, говорил громко и уверенно:

– Значит, начали пропадать не только маленькие бездомные оборванцы? Исчезают посыльные и подмастерья? Дети работного люда. А работный люд, скажу вам, этого не потерпит.

Мадлен подумала, что он прав. Берье язвительно посмеялся над ее словами о беглецах, но от нарастающей лавины вопросов разгневанных ремесленников он так просто не отмахнется.

– Хотите знать мое мнение? – продолжил мясник. – Хотите знать, кто этот человек в черном, о ком болтают повсюду? Полицейский шпион – вот он кто.

Мадлен смотрела на руки мясника, тесак, черную кровь под ногтями. Вокруг лавки начала собираться толпа ремесленников, торговцев, прохожих. Тут же вертелся пес, надеясь, что ему что-нибудь перепадет.

– Потому-то полиция ничего и не делает, – подхватила женщина, зашедшая в лавку. – Полиция сама им помогает!

В толпе кивали и поддакивали. Мясник, разогретый вниманием, продолжил:

– А кто настропаляет полицию хватать маленьких детей? Почему никто из нижних чинов не расскажет, какие приказы им отдает начальство?

– Потому что аристократы хорошо платят им за детей!

– Это принц, больной проказой, – возразила другая женщина. – Сама слышала. Он купается в детской крови, чтобы вылечиться.

– Я бы не удивился, – кивнул мясник, наклоняясь вперед. – Богатеи годами выжимали соки из бедняков. Теперь они забирают наших детей – нашу плоть и кровь.

Мадлен вдруг стало не по себе.

– Пойдем отсюда, – тихо сказала она, пихнув Жозефа локтем. – Эти люди ничего не знают про Виктора, а такими речами лишь привлекают внимание полиции.

– Возвращайся одна, – ответил Жозеф. – Расскажи Эдме про случившееся. А я попробую поискать в других местах. Нельзя опускать руки.

Мадлен не сразу заметила, что ее дожидаются, а когда увидела, было поздно. Сердце болезненно сжалось. Камиль. Прислонившись к стене, полицейский посасывал длинную глиняную трубку.

– Живет себе здесь, а мне не пишет, – насмешливо бросил он.

Мадлен почувствовала, как все внутри ее наполняется желчью.

– Я ждала вестей от вас, – прошептала она.

Камиль изобразил удивление. Оттолкнувшись от стены, он подошел к ней:

– Ах, она ждала! По-моему, я высказался предельно ясно. Я велел писать мне донесения не меньше раза в неделю. Но прошло уже больше двух недель, и… – Он продемонстрировал пустую ладонь. – Ничего.

Мадлен пыталась успокоить дыхание.

– Рейнхарта сделали королевским часовщиком. Задание, которое вы мне давали, выполнено. Обещанных денег я так и не получила.

Камиль улыбнулся, вынул трубку изо рта и вдруг схватил Мадлен за руку, прижав чашечку с тлеющим табаком к ее запястью.

Вскрикнув, Мадлен схватилась за обожженную руку и попятилась. Ноздри уловили запах подпаленной кожи.

– Будешь работать до тех пор, пока не скажу, что хватит, – тихим хриплым голосом произнес он. – Пока не перестану поворачивать ключ.

Мадлен скрипнула зубами.

– Я сделала то, о чем вы просили. Собрала нужные вам сведения. И вдруг доктора Рейнхарта сделали королевским часовщиком. Я хочу получить заработанные деньги. Мне нужно возвращаться к племяннику. Я ему обещала, что через месяц вернусь.

– Деньги получишь, когда докажешь, что тебе стоит платить.

– Но вы говорили…

– Я тебе сейчас говорю: ты продолжишь слать мне донесения и будешь делать ровно то, что я тебе велю. А если откажешься… – Он пожал плечами. – Ты знаешь, чтó бывает со шпионами полиции, которые не выполняют приказов? Они отправляются в Бисетр. И как правило, оттуда не возвращаются.

Мадлен снова попятилась. Бисетр была самой страшной и отвратительной из всех парижских тюрем. Туда заключали убийц, безнадежно больных и буйнопомешанных.

– Вы не посмеете…

– Посмею, если понадобится, – пожал плечами он. – И что тогда случится с маленьким сорванцом Сюзетты? К кому он побежит, если тебя запрут на неопределенный срок? – Камиль продолжал смотреть на нее холодными глазами змеи. – Или же ты будешь делать то, что я велю.

Гнев охватывал Мадлен, словно пламя. У нее не оставалось сомнений: Камиль обманул ее, как до этого Агату. Помахал перед ней пятьюстами ливрами, как кульком с конфетами. Ей так хотелось покинуть дом маман и спасти Эмиля, что она поверила. Теперь он готов сделать мальчишку предметом торговли, способом заставить ее подчиняться. Ее глаза наполнились слезами ярости, и Мадлен мысленно отругала себя. Почему ярость заставляет ее плакать, а не кричать во все горло? Камиль подумает, что победил.

Судя по нему, он так и подумал. Достав фляжку, Камиль побрызгал водой на носовой платок и обвязал запястье Мадлен. Снова заговорил, уже мягче:

– Я ведь не так много и прошу. Пока столько парижан голодают, ты живешь здесь сытенько, как кошка на кухне. У тебя есть работа и добрая хозяйка. В ответ мне всего лишь нужно, чтобы ты сообщала мне обо всем важном и о том, чем сейчас занимается Рейнхарт. Это весьма серьезно.

– Откуда вы знаете? – сдавленно спросила Мадлен.

– Я знаю, откуда к нему поступали заказы.

Камиль по-прежнему держал ее за руку.

– Тогда почему бы не обратиться к тому человеку?

– Потому что я получаю приказы не от этого человека.

Значит, Помпадур по-прежнему давала Камилю распоряжения, и даже она не знала, какой заказ сделал Рейнхарту Людовик. Странно, очень странно.

Убедившись, что Мадлен поняла его слова, Камиль наклонился к ней. От него пахло табаком и винным перегаром.

– У нашего короля странные пристрастия. Диковинные вкусы. Трудно полагаться на его суждения, ибо порой он сам не знает, чтó является для него наилучшим… Раз уж мы заговорили об этом, скажи: как твоя хозяйка?

– В полном здравии и ясном уме, – ответила Мадлен, пытаясь отодвинуться от Камиля.

– Неужели? Ты в этом уверена?

– А почему вы спрашиваете?

– Почему – тебя это не касается. Твое дело – рассказать мне.

– О чем?

– Куда она ходит, что делает, с кем видится, о чем говорит.

– Ходит она только на уроки, а видится с отцом и месье Лефевром.

– Ты вполне в этом уверена? – Камиль вопросительно поднял брови. – А я вот сомневаюсь в твоей уверенности.

Мадлен вспомнила, как в последние дни изменилось поведение Вероники. Девушка стала молчаливой и часто отсутствовала дома.

– Следи за ней попристальнее. Ходи по пятам. Читай все ее письма. Ройся в одежде. Ничего не упускай из виду и записывай каждую мелочь.

Мадлен не понравился этот приказ. С чего бы этот внезапный интерес к Веронике?

– Зачем это надо? И кому?

– Зачем и кому – не столь важно. Делай то, что я велел. Через неделю напишешь мне отчет.

– Месье, мне будет нечего вам сообщить. Вы же сами говорили: она наивная неопытная девушка. Так оно и есть.

– И ты ей все больше нравишься, так? Думаешь, ее отношение к тебе останется прежним, если я ей расскажу, кем ты была прежде? – (У Мадлен похолодела кровь.) – Да. Думаешь, после этого она останется твоей подружкой? А что скажет ее отец, узнав, как ты обманывала его и всех остальных? Наконец, каким будет отношение слуг, если они обнаружат в Лувре паразитку? Думаешь, поймав полицейскую «муху», парижане станут сдерживаться?

Мадлен вспомнила толпу, собравшуюся утром вокруг крикливого мясника. Все сходились во мнении, что полиция виновна в бездействии. И никто не захочет разбираться, почему она пошла в услужение к Рейнхарту и почему вела себя так, а не по-другому. Учитывая настроение парижан, ей и рта раскрыть не дадут. Попросту растерзают на куски.

– И потому, я думаю, ты будешь делать так, как я сказал. Да? – Камиль не мигая смотрел на нее; Мадлен поняла, что снова очутилась у него в ловушке, словно паук, накрытый стеклянной банкой. – Кстати, где ты была?

– Когда?

– Сейчас. Куда тебя носило?

Гнев пульсировал по жилам Мадлен, но она не подавала виду и спокойно ответила:

– Жозеф, лакей Рейнхарта, разыскивает своего приятеля. Мальчишку-раба, который находился в услужении у скорняка. Я ему помогала.

Камиль отпустил ее руку.

– Надо же, завела себе дружка. Как мило. Шлюха, ставшая шпионкой, и раб, произведенный в лакеи. Кстати, для черномазого он очень даже ничего.

Гнев придал ей смелости.

– Так кто похищает детей? Почему полиция не ищет похитителей?

Поведение Камиля изменилось. Он сам попятился от нее.

– Какое отношение пропавшие дети имеют к тому, что я тебе поручил? Выполняй мое задание. Нечего приставать ко мне с вопросами. – Щеки Камиля раскраснелись, в глазах появился неистовый блеск. – Через неделю пришлешь мне отчет. За это время выведаешь, чем занимается Рейнхарт, и про его дочку тоже. А если не сделаешь… – Он вытянул руку и выразительно сжал пальцы в кулак.

Будь у Мадлен побольше времени, она бы успела оправиться после встречи с Камилем. Но едва она вошла в луврский вестибюль, как туда почти сразу же вбежала Вероника, вернувшаяся с урока Лефевра.

– Мадлен, что случилось? – спросила она, видя, как Мадлен держится за наспех перевязанную руку. – Ты покалечилась?

– По собственной глупости. Кипятила воду для чая и пролила на руку.

Мадлен сознавала, что ее голос звучит напряженно и неубедительно.

– Покажи место ожога. Я перевяжу.

– Не тратьте время, мадемуазель. Пустяки. Не впервой, – возразила Мадлен, чувствуя нарастающую панику.

– Не отнекивайся. Считай себя моей первой пациенткой. Быстро идем со мной.

Ослушаться Мадлен не могла и последовала за Вероникой. У нее гулко билось сердце. Мысли путались и разбегались, и ей было не придумать способа выбраться из ловушки, которую сама себе и устроила.

Вероника привела ее в свою комнату, усадила на стул и завернула рукав, чтобы осмотреть ожог. Увидев красный кружок, она искоса посмотрела на Мадлен. Конечно же, Вероника сразу поняла: кипяток здесь ни при чем. Горничной казалось, что жар от ожога почти целиком переместился на ее лицо. Она отвернулась.

Обе молчали. Тишина становилась все красноречивее. Мадлен понимала: еще один вопрос Вероники – и она расплачется или, того хуже, расскажет, кто она на самом деле и чем занимается в их доме. Потом Вероника встала, принесла мазь, осторожно наложила на место ожога и молча перевязала муслиновым лоскутом.

– Спасибо, мадемуазель, – выдавила из себя Мадлен.

– Не надо меня благодарить. Скоро у тебя все заживет.

«Нет, не заживет, – хотела ответить ей Мадлен. – Или заживет лишь обожженная кожа, а вот моя душа медленно сгорает из-за того, как я вела себя по отношению к твоему отцу. Теперь меня заставили шпионить еще и за тобой».

Она встала, расправила подол.

– Я ходила искать Виктора. Помните этого мальчика? Он исчез.

– Ты про мальчика, который помогал моему отцу?

– Да. Вот уже несколько дней, как он пропал. Мы с Жозефом обыскали везде, где он мог объявиться, но… – Не договорив, она покачала головой.

– Мадлен, это уже переходит все границы! – воскликнула Вероника, разом побледнев.

– Да.

Так оно и было, но Мадлен не ожидала столь бурной реакции Вероники. Что ей до малолетнего раба?

– Вам хоть что-нибудь удалось разузнать за время поисков? Может, кто-то что-то слышал?

– Его никто не видел. А про других детей одни слухи. Болтают разную нелепицу про принца, больного проказой.

Вероника вскочила:

– Ты должна назвать мне все места, куда вы ходили. И всё, что слышали от людей. Да, вы с Жозефом должны рассказать мне все, что сумели узнать. Тогда я напишу в полицию и потребую, чтобы они нашли этого несчастного ребенка.

– Это очень любезно с вашей стороны, мадемуазель. Вы очень добры.

Вероника смотрела не на нее, а на свои побледневшие руки.

– Мадлен, это самое малое, что я могу сделать. Самое малое.

Глава 15

Вероника

Будь осторожна со своими желаниями. Так однажды ее предостерегла сестра Сесиль. Тогда эти слова показались Веронике полнейшей глупостью. Зачем ставить преграды мечтам, если они живут лишь у тебя в сердце? Почему нельзя стремиться к тому, чего ты хочешь, вместо унылого следования по общепринятым путям? Но сейчас слова монастырской наставницы вдруг обрели смысл. Перефразируя их, можно сказать: прежде чем плыть, узнай, нет ли подводных течений.

Быть причастной к тому, что делает отец, хранить это в секрете, получать уроки от королевского хирурга! Как поначалу все это будоражило и вдохновляло Веронику! Но затем путь, казавшийся прямым, вдруг стал извилистым и ухабистым. Она увидела, а может, вообразила то, чего совсем не хотела видеть: ей на мгновение приоткрылась гниль, таившаяся под внешним лоском. Вероника начала сомневаться в себе, начала видеть тени там, где прежде видела только свет, и узкие люки вместо окон. Подойдя к бюро, она вынула лист бумаги. Говорить обо всем этом с отцом она не решалась. Да и могла ли? К нему было не так-то легко подступиться. Вероника не представляла, какими словами она все это изложит и каким будет его ответ. Ей отчаянно хотелось поговорить с Мадлен. Та бы что-нибудь придумала и подсказала нужные слова. Вероника догадывалась, что горничной хорошо известны темные желания мужчин. Но Мадлен тоже не являлась хозяйкой своей судьбы, и Вероника все отчетливее это понимала.

Она отвинтила крышку чернильницы. Мысли крутились вокруг темно-серых глаз Мадлен. Невзирая на разницу в возрасте, опыт и то, что парижское общество именовало сословной принадлежностью, между ней и горничной появилась связующая нить. Однако Вероника сомневалась в крепости этой нити; вряд ли та выдержит. Вряд ли сама Вероника сумеет противостоять силам или людям, подчинившим себе Мадлен. Их хватка была крепче. Едва увидев ожог, Вероника сразу поняла: это след чьей-то трубки или сигары. Какой-то мужчина пытался заставить Мадлен делать то, чего она не хотела, поскольку эти действия противоречили ее интересам. При всем хорошем отношении к Веронике горничной придется в первую очередь заботиться о себе и своем дорогом племяннике. Нет, Мадлен такое нельзя рассказывать, да и вообще никому.

Вероника решила заняться собственным расследованием, действуя незаметно и с предельной осторожностью. Завтра вечером она и начнет. Надо молить Бога, чтобы она ничего не обнаружила, а если и обнаружит, чтобы это оказалось совсем ничтожным и развеяло ее страхи. Вероника подумала о пропавшем Викторе, с его улыбкой во весь рот и серебряной сережкой в ухе. Ей вспомнилась клетка с воробьями, которых он наловил по просьбе отца, и последующая их участь. Мысли переместились на Клементину и на то, как она сильно подвела монастырскую подругу. Вероника перенеслась на несколько лет назад, в то утро, когда вдруг зазвонил монастырский колокол, созывая всех в церковь. Войдя туда вместе с другими воспитанницами, Вероника увидела аббатису, лицо которой, обычно спокойное и благодушное, было усталым и испуганным. Аббатиса рассказала, что этим утром одна из воспитанниц пыталась перелезть через монастырскую стену, но была поймана.

– Мы все потрясены, – говорила аббатиса. – Но наша вера в Господа осталась непоколебимой. Дабы восстановить покой в монастыре и в душе виновной, она понесет наказание, предписанное отцом Франсуа. Запомните, mes filles[22], это делается для ее же блага. Страдать – значит учиться.

Аббатиса не назвала имени виновной, но было несложно догадаться, кто она, поскольку только эта девочка и отсутствовала в утреннем сумраке церкви. Эта девочка имела все основания для побега, и в то же время ей было совершенно некуда бежать.

Вероника обмакнула перо в чернильницу. Вот только с чего начать? Толком ей ничего не известно, но можно хотя бы их предупредить. Перо застыло над бумагой. Наверное, глупо выплескивать свои страхи на бумагу, не найдя им подтверждения. Ее сочтут глупой девчонкой или, того хуже, спятившей. Лучше подождать, пока она не соберет настоящие доказательства, от которых уже не отмахнешься.

Повернувшись к окну, она поймала свое отражение: бледный овал лица на темном фоне. Вероника завернула крышку чернильницы и потушила лампу.

Глава 16

Мадлен

Мадлен стояла в тени лестницы, держа поднос. Ей было очень страшно. Около одиннадцати часов к доктору Рейнхарту должен прийти серебряных дел мастер. Затея Мадлен не отличалась продуманностью и попахивала безрассудством, но ее подпирало время. Четыре дня прошло с тех пор, как Камиль нанес ей неожиданный визит. Место ожога почти зажило, осталась лишь красная корочка. Через три дня он вернется, и тогда… От него можно ожидать чего угодно.

Часы в передней луврских апартаментов отсчитывали секунды. Минуты тянулись как часы. Мадлен столько времени провела в тени, что стала больше похожа на паука, чем на муху. На насекомое, снующее с места на место. При всякой возможности она увязывалась за Вероникой, когда та шла на урок к Лефевру, жившему близ Нотр-Дама. Иногда Вероника гуляла по Тюильри, переходя туда по мосту. Мадлен следила за ней и там. Бывали моменты, когда Веронике удавалось выскользнуть из-под наблюдения. Она незамеченной уходила из дому и как невидимка покидала дом Лефевра. Порой она возвращалась с мокрым подолом и грязными сапогами, не придумав этому никакого объяснения. Камиль оказался прав: Вероника действительно куда-то ходила, но куда – Мадлен так и не знала. Чем пристальнее она следила за дочерью Рейнхарта, тем сильнее убеждалась: что-то терзает Веронику изнутри, вгрызаясь острыми зубами.

Вероника сообщила ей, что, как и обещала, написала заявление в полицию и комиссару относительно исчезновения Виктора, но те делали мало или вообще ничего. Мадлен с Жозефом продолжали поиски мальчишки, тратя на это немало времени. Результаты оставались прежними: никаких новостей, никаких реальных зацепок. Только свидетельства нарастающего гнева парижан: сломанные бревна, послания, нацарапанные на стенах, перешептывания о назревающем большом бунте.

Наконец Мадлен услышала шаги. Скрипнула дверная ручка. Мадлен замерла, перестав дышать. Рейнхарт вышел, запер дверь, убрал ключ и направился к выходу. Пора! Мадлен бесшумно побежала по коридору и налетела на хозяина. Кувшин с молоком, стоявший на подносе, опрокинулся, залив Рейнхарту перед камзола.

– Ой, месье, простите меня, ради Бога!

Рейнхарт хмуро промокнул носовым платком молоко, капавшее с камзола.

– Какая же ты растяпа!

– Позвольте, я сейчас замою.

Не дожидаясь ответа, Мадлен начала снимать с него камзол.

– Давай, только быстро.

Мадлен отнесла камзол на кухню, вытащила ключ и вдавила в кусок мыла, предварительно украденный у Эдме. Наверное, впервые в жизни она благодарила судьбу, что выросла на улице Тевено среди шлюх, лгунов и воров. Удалив с ключа следы мыла, Мадлен как могла очистила губкой камзол и понесла обратно.

Бормоча проклятия, Рейнхарт надел камзол и пошел в гостиную. Мадлен вернулась на кухню, убрала мыло и только теперь перевела дух. При первой же возможности она выскользнет из Лувра и помчится в квартал Монторгейль к горбатому слесарю.

Ей пришлось дожидаться позднего вечера, хотя пальцы так и чесались попробовать ключ.

– Замочную скважину смажь жиром, – сказал ей слесарь. – Ключ держи крепче и поворачивай со всей силой.

Хорошо, что у нее были сильные руки. Как-никак всю жизнь отжимала белье, накачивала воду, ворочала тяжелые крышки, ощипывала кур, шила, поднимала и таскала тяжести. Были и другие дела, о которых вспоминать не хотелось.

К десяти часам все улеглись. Мадлен, в ночной сорочке, прокралась к двери мастерской, держа в одной руке лампу, в другой – склянку с гусиным жиром. Дрожащей рукой она вставила ключ в замочную скважину и медленно повернула. Чертов ключ повернулся совсем чуть-чуть и застрял. А ведь Мадлен, как советовал слесарь, смазала замок. Ключ не поворачивался ни влево, ни вправо. Вытащить его она тоже не могла. Ладони Мадлен покрылись потом, отчего ключ в ее мозолистых руках стал скользким, точно угорь. Прошло три минуты, затем четыре. Ключ не желал двигаться. Мадлен старалась успокоить дыхание и успокоиться сама. По лбу струился пот. Сердце бешено стучало. Воображение рисовало кошмарные картины: сейчас кто-то увидит ее в одной рубашке сражающейся с поддельным ключом. Она сняла руку с ключа и стала тихо молиться. Пусть Мадлен и не была набожной христианкой, но Бог столько ей задолжал. Помолившись, она взялась за ключ обеими руками и со всей имевшейся силой повернула. Замок заскрипел, потом – grâce à Dieu![23] – ключ повернулся, и замок открылся. Мадлен быстро отворила дверь.

Даже при тусклом свете лампы было видно, что мастерская находится в хаотичном состоянии. Мадлен вспомнила, сколько раз она просила позволить ей прибраться в мастерской, но получала категоричный отказ. На столах валялись бумаги вперемешку с инструментами. Однако никаких новых изделий Мадлен не увидела. Никаких механических чудовищ, поджидавших ее в сумраке. Она принялась лихорадочно шарить по шкафам, просматривать бумаги, выдвигать ящики бюро. Искала любой намек на королевский заказ, но находила лишь наброски, в которых ничего не понимала, россыпи колесиков, штырьков и шестеренок, а также письма. Ей попался тщательно сделанный рисунок руки, на котором были помечены все кости и сухожилия. Рядом лежали моток веревки и проволока. Один ящик был доверху набит пустыми стеклянными бутылками. На столе лежал кусок какого-то материала, напоминающего кожу. Наверное, Рейнхарт его сушил. Может, они с Лефевром прячут свое детище в другом месте? Вот только где?

И вдруг раздалась негромкая барабанная дробь, словно кто-то стучал по деревянной поверхности. Звук исходил из пределов мастерской. У Мадлен снова заколотилось сердце. Она пошла на звук и остановилась у шкафа, который уже просматривала, не найдя ничего примечательного. Рейнхарт хранил там разную чертовщину для своих затей. Трясущейся рукой Мадлен выдвинула ящик, откуда слышался звук. Со дна, вращая странными блестящими глазами, на нее смотрело механическое существо, собранное из кусков металла. Обезьянка или что-то похожее на обезьянку; модель, на которой Рейнхарт упражнялся. В одной руке обезьянка держала маленький деревянный барабан, а другой колотила по нему палочкой. Должно быть, роясь в шкафу, Мадлен запустила механизм. Ей захотелось, чтобы чертово создание прекратило барабанить. Наверное, обезьянка принадлежала к ранним поделкам Рейнхарта. В ней не было ни красоты, ни изящества, и она явно не предназначалась для развлечения знати. Скорее детская игрушка, причем довольно грубая. Дождавшись, пока кончится завод, Мадлен вернула обезьянку в ящик и закрыла шкаф.

* * *

На следующий день, принеся хозяйке выглаженное белье, Мадлен застала Веронику сидящей на кровати в уличной обуви.

– Мадемуазель Вероника, вы вернулись с урока? Я не слышала, как подъехала карета.

– Я решила пройтись пешком, – ответила Вероника, мельком взглянув на горничную. – Идти совсем недалеко, а мне полезно подышать свежим воздухом.

Мадлен не заметила, чтобы прогулка благотворно подействовала на Веронику. Выглядела она бледной, под глазами проступали синие жилы, губы потрескались, а сама она дрожала.

Мадлен открыла шкаф, чтобы убрать принесенное белье.

– Мадемуазель, вы совсем продрогли. Принести вам чего-нибудь согревающего? Может, молока со специями?

– Нет.

– Тогда кофе?

– Нет, спасибо, – ответила Вероника и отвернулась.

– У вас что-то…

– Ничего.

Резкий тон Вероники отсекал дальнейшие вопросы и как бы говорил: «Не лезь не в свое дело». Мадлен обдало холодом. Ей стало не по себе. Может, Вероника ходила к возлюбленному, одному из придворных хлыщей в атласных камзолах? Нет, тогда бы она пришла розовощекой и совсем в другом настроении. А сейчас Вероника была очень похожа на Сюзетту после визита Камиля. Мадлен молча расшнуровала и сняла с Вероники сапоги, оставив ее сидеть на кровати и смотреть в пространство. Через несколько минут Мадлен снова заглянула в комнату хозяйки. Вероника сидела все там же, подтянув колени к подбородку и обхватив себя за плечи. Мадлен постояла у двери, глядя на бедняжку и испытывая желание подойти к ней и обнять. Нет, лучше этого не делать.

Весь день Мадлен было не до Вероники, и в комнату хозяйки она зашла только вечером, чтобы расстелить постель. Вероника по-прежнему оставалась тихой и отрешенной. Огромные глаза, бледное лицо, пальцы, теребящие нижнюю губу. Мадлен молча застегнула на ней ночную сорочку с перламутровыми пуговками, красиво переливавшимися в пламени свечей.

– Может, расскажете, что вас тревожит? – не выдержав, спросила Мадлен. – Что бы это ни было, я сохраню в тайне.

Вранье, снова вранье, но Мадлен очень хотелось, чтобы так оно и было.

Вероника сидела перед зеркалом. Судя по выражению ее лица, она хотела что-то сказать, но передумала и покачала головой:

– Мадлен, не стоит обо мне беспокоиться. Я весь день помогала отцу и Лефевру, а голова была занята кучей разных мыслей.

Мадлен стала заплетать волосы Вероники в косу. Это занятие доставляло ей удовольствие. Какое-то время обе молчали. «Может, к хозяйке подбирается король?» – подумала Мадлен, а потому сказала:

– Если кто-то заставляет вас делать то, чего вам не хочется…

Произнеся эти слова, Мадлен осеклась. Какой совет она даст девушке, если ее саму почти всю жизнь заставляли делать то, что вызывало у нее ненависть?

– Мадлен, я делаю то, что должна делать. Как и все мы. Есть работа, и мы ее выполняем.

– Вероника, а чем сейчас занят ваш отец? Неужели вам совсем нельзя об этом рассказывать?

Вероника снова покачала головой:

– Не могу. Я поклялась молчать. – Пальцы Вероники играли с флаконом из филигранного стекла, двигая его по столику. – Тебе, Мадлен, это бы совсем не понравилось. Тебе ведь и моя кукла не нравится.

– Не кукла, а только ее глаза, – торопливо ответила Мадлен. – Дергали они меня немного, будто следили за мной. От этого кукла казалась мне живой.

Вероника посмотрела на нее через зеркало:

– Да, это касается черты между жизнью и смертью. Наверное, ты не напрасно насторожилась. А теперь мне пора ложиться, – сказала девушка и отвернулась.

– Я могу вам хоть чем-то помочь? Хоть что-то сделать?

Вероника мотнула головой. Мадлен вдруг обняла ее за плечи, как часто обнимала Сюзетту:

– Не стану вам докучать, мадемуазель. Я всегда рядом. Если что-нибудь понадобится, смело зовите. Вы же знаете: я всегда откликнусь.

Вероника повернулась к ней. Мадлен увидела слезы, блестевшие в изумрудных глазах хозяйки.

– Спасибо, Мадлен, – сказала она, сопроводив слова коротким кивком. – Честное слово, сейчас ты ничем не можешь мне помочь.

Мадлен медленно спустилась на кухню. Интуиция подсказывала: нельзя оставлять Веронику одну, но та ясно велела ей уйти. Мадлен вспомнила Сюзетту, какой та была в конце жизни: худенькие воробьиные плечи и раздутый беременный живот. Маду, не уходи. Мне страшно оставаться одной. Мадлен и не собиралась уходить, хотя мало чем могла помочь сестре. Мысли о Сюзетте продолжали донимать ее и в кухне, где она песком начищала кастрюли. Мадлен вспоминала, как умоляла маман позвать настоящего врача, на что мать упрямо отвечала, что все закончится благополучно. Мадлен настолько ушла в работу и мысли, что появление маленького мальчика едва не заставило ее вскрикнуть. Это был тот же уличный оборванец с землистым личиком, который впервые принес ей записку от Камиля. В сумраке кухни он бы вполне сошел за призрака.

– Как ты сюда пробрался? – пробормотала Мадлен, опуская кастрюлю и вытирая распухшие пальцы.

Мальчишка не ответил, молча подав ей записку. Девушка сунула руку в карман нижней юбки, где у нее завалялась мелкая монета.

– Он велел письмо сжечь и сразу же идти, куда указано.

Получив монету, посланец почти бесшумно исчез.

Мадлен сломала восковую печать и прочла краткое послание:

Немедленно иди в Шатле. Скажешь, что тебе надо видеть инспектора Виконта. Сделай так, чтобы никто не знал, куда ты пошла.

Оставив недочищенную кастрюлю, Мадлен бросила записку на угли очага и поспешила в переднюю за плащом. Ее сердце громко колотилось. Шатле. Там находилась главная контора полиции, и там же, в прилегающей тюрьме, содержались самые опасные преступники. Что Камилю понадобилось от нее? Что она сделала не так?

Стараясь ступать неслышно, Мадлен выбралась в луврский вестибюль и выскользнула наружу. Сквозь темные облака пробивался жидкий лунный свет. Выйдя на крыльцо, Мадлен оглянулась на окна апартаментов. На мгновение ей показалось, будто в окне мелькнуло чье-то лицо. Нет, за ней никто не следил. Это просто отсветы уличных фонарей на оконных стеклах.

По набережной Мажисери катились кареты, везя пассажиров в игорные дома. Плотники, каменщики и другие ремесленники возвращались из питейных заведений, так и не отмыв с рук штукатурку, сажу или краску. С реки дул холодный ветер, отчего пламя свечей в фонарях, которые несли прохожие, дрожало или вовсе гасло. Не лучше обстояло дело и с уличными фонарями. Некоторые части Парижа тонули в темноте, другие освещались тусклым колеблющимся пламенем. Мадлен не раз казалось, что за ней следят, но, когда она оборачивалась, за спиной не было никого. Только ее отражение в темных окнах и эхо шагов.

Шатле окружал настоящий лабиринт узких и грязных переулков с изобилием мясных лавок, отчего повсюду ноги натыкались на запекшиеся лужи говяжьей, бараньей и свиной крови. Чтобы не заблудиться, Мадлен за три су наняла мальчишку-факельщика. Он шел впереди, освещая путь. От салотопен тянуло отвратительным зловонием. Факел светил плохо, едва разгоняя вечернюю темноту. Через десять минут они подошли к арке ворот, за которыми находилось обширное здание Шатле. Мадлен миновала арку. Перед ней высилась средневековая крепость. Замок, способный привидеться только в кошмарном сне. Его башни торчали, словно волчьи зубы. К Мадлен приблизился караульный в черной шинели. От него пахло коньяком и мокрой шерстью. Она назвала имя, указанное в записке. Караульный впустил ее и повел вдоль длинной серой стены с узкими щелями окон. Мадлен представила узников, томящихся в крошечных камерах и пыточных помещениях. Серый кирпич поглощал их крики. Родные и близкие давно позабыли их лица. Караульный привел ее на лестницу, где пахло злом. Поднявшись, они попали в комнату, где при свечах трудились писари. Оттуда снова на лестницу. Они поднялись этажом выше. Караульный указал ей на дубовую дверь, велев постучать три раза.

Дыхание Мадлен успело сделаться сбивчивым, лицо было липким от пота. Она стояла, пытаясь успокоиться и слушая приглушенные голоса, доносившиеся изнутри. Помимо двух мужских, она улавливала голос женщины. Подождав еще немного, она негромко постучала три раза.

Дверь мгновенно открылась. Лакей в темно-серой ливрее оглядел Мадлен с ног до головы, затем отошел, пропуская ее внутрь. Она увидела Камиля, развалившегося в кресле. Берье восседал за массивным письменным столом. Женщина в изумрудно-зеленом платье сидела спиной к двери. Мадлен сразу догадалась, кто это, и все же, когда та повернулась, Мадлен едва не вскрикнула. Со времени визита в мастерскую доктора Рейнхарта мадам де Помпадур похудела. Лицо маркизы было густо покрыто белилами. Круглые пятна румян на щеках делали ее похожей на изящную куклу.

– Подойди! – велел Берье.

Мадлен приблизилась и сделала реверанс. Она опустила голову, но продолжала наблюдать за Помпадур. Какого черта понадобилось королевской фаворитке в столь грязном и зловонном месте, как Шатле?!

Берье передвинул бумаги на край стола.

– Мадемуазель Шастель, мы желаем слышать о том, что ты сумела узнать. Расскажи, чем нынче занимается часовщик.

У Мадлен все похолодело внутри. Неделя, отпущенная ей Камилем, еще не закончилась. Почему ее позвали сейчас?

– Я по-прежнему не знаю, монсеньор. Мне удалось проникнуть в мастерскую, но там ничего нет. Должно быть, он хранит свое изделие в другом месте.

– У тебя должны появиться кое-какие догадки насчет его занятий.

Мадлен вспомнила восковую куклу, чертежи, поднос со стеклянными глазами. Да, еще склянка с красной жидкостью.

– Мне нечего сказать.

Возможно, она допустила оплошность, не увидев того, что находилось у нее под носом.

Помпадур подозвала ее подойти еще ближе. Ноздри Мадлен уловили запах этой женщины: могущественный, экзотический, дорогой.

– Ты ведь девушка смышленая. Умеешь читать. У тебя должны были появиться какие-то соображения насчет того, чем занимаются твой хозяин и Лефевр и какое поручение им мог дать король.

Мадлен мешкала с ответом. Губы Помпадур изогнулись в безупречной улыбке.

– Людовик наверняка кажется очень могущественным человеком, но при этом он весьма уязвим. У него есть нездоровые увлечения, пагубно сказывающиеся на его натуре. С детских лет короля окружала смерть, которая до сих пор продолжает его занимать.

Наверное, Помпадур говорила о смерти родителей короля. Его братья и сестры умерли, когда он еще был совсем маленьким. Потом он и сам чуть не умер от оспы. Все это Мадлен слышала в детстве. Тогда она сочувствовала Людовику, которого сделали королем, когда ему едва исполнилось пять лет. Но в двенадцать лет ее саму лишили детства. Сейчас она не испытывала к королю ни капли сочувствия.

– Я не слышала о том, какой заказ король сделал доктору Рейнхарту. Никаких письменных распоряжений я тоже не видела. Но… мадемуазель Вероника сказала, что мне бы это не понравилось.

– Значит, она помогает отцу.

– Да.

– Как и чем?

– Не знаю.

– А ты сама чем тогда там занимаешься? – не выдержал Камиль.

Помпадур подняла руку, велев ему замолчать.

– Если не ошибаюсь, тебя зовут Мадлен? Так вот, Мадлен, я очень хорошо умею распознавать, когда люди мне лгут или что-то от меня утаивают. Так чем, по-твоему, занимаются они втроем?

Мадлен сглотнула.

– Мадам, клянусь, я ничего определенного сказать не могу! Но боюсь, это что-то… извращенное. Что-то идущее против природы.

– То есть ты думаешь, они создают человека.

Мадлен ясно увидела кусок материала, сохнущего на столе, и подробный рисунок человеческой руки.

– Возможно.

– В таком случае ты должна приложить все усилия и узнать. Необходимо понять их намерения. Меня весьма тревожит этот заказ.

– Да, мадам. Я приложу все силы.

Помпадур пристально посмотрела на Мадлен, словно та была книгой, которую маркиза хотела прочесть.

– А в переписке часовщика есть что-то, способное нам помочь? – спросила она, поворачиваясь к Берье.

Тот покачал головой:

– Маркиза, если бы обнаружилось что-то интересное, я бы немедленно поставил вас в известность.

С Помпадур он говорил совсем не так, как с Мадлен: мягко и почти раболепно. Наверное, с этой женщиной все говорили в такой манере, исключая короля.

– Что ты сумела разузнать о дочке часовщика? – спросил Камиль, буравя Мадлен взглядом.

Услышав вопрос, Берье покачал головой.

– Вообще-то, ничего.

Точнее, ничего, о чем Мадлен была готова рассказать здесь.

– В таком случае, Мадлен, события складываются для тебя не самым лучшим образом.

В висках у нее застучало. К горлу подступила тошнота. Она смотрела на землистый оттенок лица Камиля, белесые брови, тощую шею. До чего же Мадлен ненавидела этого человека за его гнусное задание и за то, как он обошелся с ее сестрой!

– Почему вы мне велите…

– Повеления, данные тебе, не обсуждаются! – резко оборвал ее Берье. – Ты попросту их выполняешь. Ты должна постоянно наблюдать за всем, что происходит в доме часовщика. И продолжать регулярно посылать отчеты обо всем заслуживающем внимания. Думаю, ты знаешь об участи «мух», которые не выполняют своих обязанностей.

Мадлен облизала губы. Да, она это знала. «Мух» попросту давили, а быстро или медленно – зависело от того, кто с ними расправлялся.

– Прошу вас, монсеньор, пусть мне заплатят обещанные деньги. Я не получила ни су.

Берье вскинул брови, словно просьба Мадлен его изумила:

– Ты смеешь просить денег, не выполнив задания, которое тебе дал мой подчиненный? Ты так и не узнала, чем занимается Рейнхарт, однако заикаешься о деньгах?

– На моем попечении мой племянник Эмиль. Я должна вернуться и помогать ему. А Камиль мне говорил…

– Тебе заплатят, когда выполнишь порученное задание. Можешь идти. – Берье указал на дверь. – Но помни: от нас никуда не спрячешься.

Мадлен механически сделала легкий реверанс, хотя на самом деле она жаждала плюнуть в его покрытое белилами лицо, жаждала расправиться с ним и многими подобными ему.

Покидая кабинет, она в последний раз взглянула на Помпадур. Та сидела подавшись вперед, а рука Берье почти касалась руки маркизы.

– Людовик совсем не виноват, – тихо говорила маркиза. – Он думает, что просто играет. Так всегда бывает, когда детям не дают игрушек.

* * *

Обратно Мадлен вернулась в одиннадцатом часу, совершенно продрогшая. Ее трясло, отчего она едва сумела вставить ключ во входную дверь луврских апартаментов. Все мысли, теснящиеся в мозгу, были направлены на то, как вырваться из полицейской хватки и получить обещанные деньги. Нужно вытаскивать Эмиля из разлагающей обстановки борделя и изыскивать способ самой выбираться из ловушки, в которую ее загнали. Мадлен чувствовала: она больше не может делать то, что вызывало у нее ненависть. Она не могла и не хотела предавать Веронику, единственную после Сюзетты, кто вызывал у нее нежные чувства. Мадлен настолько промерзла и была так поглощена раздумьями, что едва не налетела на повариху, неподвижно стоявшую в передней.

– Эдме! Ну ты меня и напугала.

– Где она?

– Кто?

– Мадемуазель Вероника. Где она? И куда ходила ты?

Последний вопрос не застал Мадлен врасплох.

– Я была у своих. Мне передали, что матери стало хуже.

– Вероника ходила с тобой?

– Нет. С какой стати ей туда идти?

– Дома ее нет. Ушла из своей комнаты, и никто не знает куда.

Все прежние страхи Мадлен отошли на задний план.

– Пару часов назад Вероника была дома. Я помогала ей переодеваться ко сну.

– Может, и помогала. А теперь ее комната пуста. Плаща и шляпы нет на месте. Доктор Рейнхарт заметил, что свет в ее комнате погас еще в десятом часу. Он потом постучался. Ответа не было. Тогда он вошел. Видит, покрывало на кровати откинуто, а свеча догорела и погасла.

– Где остальные?

– Доктор Рейнхарт отправился ее искать. Жозеф пошел с ним. Я осталась здесь на случай, если она вернется. Я, как слышу звуки, думаю, это она. Но ее нет.

– Вероника и раньше уходила одна, – сказала Мадлен, снимая шляпу.

– Сама знаю. Уходила, но не вечером. Нельзя ей одной ходить по Парижу, да еще в такое время. Дети вон пропадают.

– Эдме, пропадают дети простолюдинов. Те, кому по двенадцать-тринадцать лет. Никто не посмеет тронуть девушку из другого сословия.

Мадлен замолчала, сознавая глупость собственных слов. Она ведь не знала, чтó на самом деле творится в городе и кто рискует оказаться похищенным. В своем простом плаще Вероника вполне могла сойти за дочь свечника или пекаря. Ее могли принять за кого угодно.

– Мадлен, ты же знаешь, она выглядит моложе семнадцати лет. А в темноте… Cher Dieu[24], ну за каким чертом ее понесло на ночь глядя?!

Они пошли в гостиную, где молча сели, вслушиваясь в звуки города. Затем входная дверь апартаментов шумно распахнулась. На пороге стоял доктор Рейнхарт. Его плащ был покрыт блестящими капельками дождя.

– Ты, – устало бросил он Мадлен. – Где ты была? Что ты с ней сделала?

– Ничего, доктор Рейнхарт, – ответила Мадлен, тело которой сотрясалось от ударов сердца. – Я ходила проведать мать. Я думала, мадемуазель Вероника легла спать.

Рейнхарт подошел и навис над стулом, где сидела Мадлен. От него пахло ночным холодом.

– Она явно рассказывала тебе, что собирается уйти.

– Нет! Я помогала ей переодеться в ночную сорочку.

– Она была чем-то расстроена? Ты заметила что-нибудь подозрительное?

Мадлен молчала, обдумывая ответ.

– Я была с мадемуазель Вероникой недолго. Она собиралась ложиться спать, а не уходить. И расстроенной она не была. Притихшая – это да. Чем-то озабоченная.

Такой Вероника была не один день. Неужели он сам не замечал?

Доктор Рейнхарт продолжал смотреть на Мадлен. Глаза у него были очень большими, с неестественным блеском. На мгновение ей почудилось, будто он знает все: каждую ее ложь и уловку, каждый случай предательства.

– Если я обнаружу, что ты солгала мне насчет Вероники или что-то утаила, тебе не поздоровится.

Мадлен, дрожа, попятилась к стене:

– Я не знаю, где она. Честное слово!

– Доктор Рейнхарт, не пугайте Мадлен, – сказала Эдме, касаясь его руки. – Скоро мы узнаем, почему Вероника ушла на ночь глядя. Я принесу вам чего-нибудь выпить. Горячего поссета или сливовой настойки. Вам нужно нервы успокоить.

– Мои нервы в порядке, – возразил он, оттолкнув руку кухарки. – Выпивка притупляет чувства, а они у меня сейчас должны быть предельно обострены. Я должен понять, куда она ушла.

Он прошел по коридору и отпер дверь мастерской. Затем дверь закрылась, скрипнул ключ, после чего послышался глухой стук, словно Рейнхарт что-то уронил на пол или упал сам.

Не зная, куда себя деть, Мадлен поднялась в будуар Вероники. Может, что-то там подскажет, куда отправилась дочь Рейнхарта. Мадлен зажгла свечи в канделябре. На мгновение в зеркале мелькнуло лицо Вероники. Мадлен заморгала, и видение пропало. Это был жуткий трюк ее перевозбужденного ума. Надо успокоиться. В серебристом свете канделябра Мадлен собрала все разбросанные гребни и щетки для волос, булавки и ленты. Она нашла оторвавшуюся пуговицу, булавку с бриллиантовой головкой, шарик скомканной бумаги, которой Вероника промокала накрашенные губы. Когда она их красила? Этим вечером, перед уходом?

Мадлен выдвигала ящики комода. Оттуда пахло лавандой и сухими лепестками роз. Мадлен перебрала нижнее белье и нижние юбки, переложенные бумагой. Потом стала вынимать чулки и перчатки, надеясь обнаружить новую вещь или подарок от возлюбленного, что объясняло бы исчезновение Вероники. Нет, все было виденным-перевиденным, перестиранным, высушенным и сложенным огрубевшими руками Мадлен. Свои немногочисленные драгоценности Вероника держала на подоконнике в запирающейся шкатулке. Подняв шкатулку, Мадлен услышала перекатывание вещей внутри. Драгоценности были на месте.

Она продолжила поиски, открыв гардероб и проверив платья. Платье из розовой шелковой тафты было на месте, зеленое, тоже шелковое, висело рядом. За ним – белое хлопчатобумажное и светло-серебристое. Не было только розовато-лилового. Значит, выпроводив Мадлен, Вероника сняла ночную сорочку и снова оделась. Было это впервые или Вероника уже не раз обманывала горничную подобным образом, делая вид, что ложится спать, а сама уходила, подобно одной из двенадцати танцующих принцесс?[25]

Мадлен подошла к кровати, откинула покрывало и сунула руку под матрас. Ничего. Тогда она встала на колени, заглянула под кровать и едва не вскрикнула, увидев чье-то личико, глядящее из сумрака. Но это была всего-навсего кукла. Мадлен вытащила куклу на свет и болезненно поморщилась, вспомнив старика из своего отрочества и его фарфоровую куклу. Но эта кукла была далеко не новой. Странная игрушка, которую прежде Мадлен видела на каминной полке. Краска на кукольных щеках облупилась, а платьице за годы превратилось в лохмотья.

«Тебе, Мадлен, это бы совсем не понравилось, – сказала Вероника, когда Мадлен пристала к ней с расспросами о королевском заказе. – Тебе ведь и моя кукла не нравится… Я уже не уверена, что и мне она особо нравится».

Глава 17

Мадлен

Спала Мадлен плохо и проснулась рано, когда тусклый утренний свет только пробивался из-под занавесок. Спустившись вниз, она увидела, что Рейнхарт куда-то ушел.

– Он и не ложился, – сообщил вскоре подошедший Жозеф; по его усталому виду чувствовалось, что и сам он почти не спал. – В третьем часу ночи слышал, как он ходит по мастерской. А утром сказал мне, что опять пойдет в полицию.

На кухне Эдме уже варила кофе.

– Одного не пойму: зачем ей понадобилось уходить? И куда она могла пойти?

В самом деле, куда?

– Надо обойти больницы, – сказала Мадлен. – Вдруг на улице с Вероникой что-то случилось? Начнем с Отель-Дьё и Ла-Питье. Потом поищем по тюрьмам.

– С какой стати ей оказаться в тюрьме? – удивилась Эдме, разливавшая кофе по чашкам. – За что арестовывать невинную девушку?

Мадлен удивленно посмотрела на повариху. Странные у Эдме представления о жизни. Как будто государство может тебя схватить и упрятать за решетку, только если ты совершил преступление.

– Я схожу в Бастилию, потом в Фор-Левек. Жозеф, ты наведайся в Отель-Дьё. К полудню вернемся сюда.

* * *

Даже в разгар лета парижский воздух не бывал столь зловонным, как сегодня. Мадлен шла по улице Сент-Антуан, а зловоние только нарастало, словно чумовые миазмы с переполненных кладбищ и грязных, убогих подвалов просачивались наружу и поднимались вверх, заражая город. Вскоре она увидела громаду тюрьмы. Мадлен часто видела это серое, угрюмое здание, однако у нее не было причин для посещения Бастилии – самого ненавистного места в Париже, где люди заживо гнили, закованные в камень. Чем ближе к подъемному мосту, тем выше становились стены и башенки тюрьмы, загораживая собой неяркое солнце. Во внутреннем дворе было сумрачно. Булыжники покрывал толстый слой соломы. Туда подъезжали телеги, и кучера вместе с тюремной обслугой разгружали привезенное для нужд этого жуткого места. Солдаты покрикивали на небольшую толпу. В основном это были женщины, некоторые – с младенцами за спиной. Просительницы держали в руках узлы с едой и одеждой, терпеливо ожидая, когда их пропустят.

Мадлен встала в очередь и, чтобы чем-то себя занять, стала смотреть на воробьев, дерущихся из-за хлебных крошек. В мозгу, словно змея, извивалась пугающая мысль: а вдруг Вероника вчера увязалась за ней? Вдруг догадалась о ее шпионстве? Страх был точно крюк, впившийся в тело.

– Еще раз говорю вам, месье, – услышала Мадлен сердитый голос солдата, обращенный к мужчине в заляпанном кожаном фартуке. – Вашего сына здесь нет. Его здесь не было ни вчера, ни позавчера.

Мадлен позабыла про воробьиные схватки. Взгляд у мужчины в фартуке был исступленным, лицо – осунувшимся. Грязная одежда дополняла невеселую картину.

– Но люди говорят, что мальчишку привезли сюда и держат уже неделю. Мой сосед…

– Ваш сосед сам не знает, о чем говорит. Детей в тюрьме нет.

Не обращая внимания на сердитый шепот женщин, Мадлен прошла вперед и заговорила с солдатом:

– Скажите, привозили ли сюда вчера девушку по имени Вероника Рейнхарт? Это моя хозяйка.

Солдат едва взглянул на нее, бросив:

– Если в полиции вас не направили сюда, не отнимайте понапрасну время у других.

– Но…

– Никаких девушек сюда не привозили, – ответил ей второй солдат. – У нас здесь что, бальный зал?

– Она выглядела совсем не как девушка из знатной семьи, – упрямо продолжала Мадлен. – На ней был простой серый плащ, какие носят молодые гризетки.

Солдат оттолкнул Мадлен и заговорил с женщиной, умолявшей допустить ее к мужу. Повернувшись, Мадлен поспешила за мужчиной в фартуке. Тот уже подходил к внешним воротам.

– Месье, постойте!

Подойдя ближе, она увидела, что его лицо покрыто красными пятнами, словно кто-то провел по коже теркой для мускатных орехов. Скорее всего, краснота имела другую причину – обильные возлияния.

– Я слышала ваш разговор с солдатом. Вы ищете сына?

– А ты что-то знаешь?

– Увы, ничего. У меня пропала хозяйка, и я пытаюсь узнать, где она. Слышала, вам рассказывали про какого-то мальчика, которого уже неделю держат в Бастилии.

– Так мне сказал сосед, а он это слышал от друга своего друга.

Мадлен кивала. Детей иногда арестовывали за бродяжничество или кражу. Такое случалось часто, но полиция должна была бы обратиться к комиссару, и только потом об этом сообщали семьям арестованных.

– Когда ваш сын пропал?

– Филиппом его звать. Он исчез в конце января.

В конце января. Прошло больше двух месяцев. Неудивительно, что у отца бедняги Филиппа такой вид и он заливает горе вином.

– А откуда пропал ваш Филипп?

– Он работал на площади Дофина. Там его в последний раз и видели.

Мадлен кольнуло страхом. Ей вспомнился разговор с Эдме в самый первый день службы у Рейнхарта.

– Ваш сын был подручным пекаря, – тихо сказала она.

– Значит, ты слышала о нем.

Слышала, но не придала значения.

– А другой мальчик, про которого вам говорили, что его неделю держат в Бастилии, он откуда пропал?

– Слышал только это. Подробностей не знаю… Ладно, пойду искать по другим тюрьмам. Не верю я, что мой малец сгинул.

* * *

Весь день прошел в поисках. Жозеф и Мадлен несколько раз возвращались в Лувр без каких-либо новостей и уходили искать в других местах. Ближе к вечеру появился Лефевр. Доктор Рейнхарт по-прежнему отсутствовал. Лефевр был потрясен случившимся и словно утратил всю свою галантность. Мадлен предложила гостю кофе с марципановым тортом, но Лефевр лишь спросил:

– С каких пор ее нет дома?

– С прошлого вечера, месье. Ушла около девяти часов или даже раньше.

Лефевр тяжело опустился на бархатный диванчик. Лицо у него было мрачным и обвислым.

– Почему Макс не сообщил мне сразу? Он же знает о моем влиянии. – Лефевр покачал головой. – Я сделаю все, что в моих силах. Полиция должна самым тщательным образом заняться ее поисками. Я постараюсь, чтобы Людовик лично распорядился об этом. Отсюда я поеду прямо в Версаль. – Лефевр пристально посмотрел на Мадлен. – Хочу спросить твоего мнения. Вероника выглядела довольной?

Вопрос застал ее врасплох.

– Месье, я не совсем понимаю, о чем вы.

– Прекрасно понимаешь. Ты была для нее не только горничной, но и компаньонкой. Я это видел. Ты наверняка что-то замечала в ее умонастроении. Может, какие-то слова Вероники навели тебя на мысль, что она чем-то встревожена?

Мадлен смотрела в пол и ответила не сразу:

– В последние несколько дней Вероника казалась мне немного… поглощенной раздумьями. Как будто что-то грызло ее изнутри.

– Что именно? У тебя есть соображения на этот счет?

Конечно есть. Подавленность Вероники могла быть связана с королевским заказом. Это одна причина. Вторая могла касаться мужчины. В данном случае короля. Была и третья. Вероника могла заподозрить свою горничную в двойной игре и даже убедиться, что так оно и есть. Но говорить об этом Лефевру Мадлен, естественно, не собиралась.

– Нет, месье. Боюсь, мне нечего сказать. Мадемуазель Вероника словно отгородилась от меня.

– Отгородилась? – задумчиво повторил Лефевр. – Пожалуй. последние два или три дня она и впрямь была немного отстраненной. Чувствовалось, ее внимание не сосредоточено только на уроках, как раньше. Мне надо было бы сказать об этом Максу. – Лефевр вновь посмотрел на Мадлен. – Как по-твоему, куда она могла отправиться? Может, решила навестить кого-нибудь из подруг? Наверное, в монастыре она с кем-то сдружилась?

– Нет, месье.

– Значит, у нее не было никого, с кем она могла бы поделиться своими тревогами?

Мадлен покачала головой:

– Насколько я знаю, в Париже у нее не было подруг.

«За исключением меня, и какой же подругой я оказалась?» – мысленно добавила она.

– Понимаю. Бедное дитя. – Лефевр встал. – Но не будем отчаиваться. Куда бы Вероника ни отправилась, мы ее обязательно найдем и уладим все недоразумения. Согласна?

Как и требовалось от нее, Мадлен кивнула. Сквозь браваду Лефевра проступало глубинное беспокойство. Недаром он рассеянно дергал себя за губу.

– А гости у нее бывали? Может, ей передавали подарки или что-то в этом роде?

Мадлен свело живот.

– Не знаю, месье. И потом, она могла мне и не сказать.

– Ты… осматривала ее комнату? Может, нашла что-то: какой-нибудь предмет или бумаги, что могло бы навести на мысль о ее нынешнем местонахождении?

Мадлен не знала, как ответить. Не хотелось, чтобы Лефевр заподозрил в ней шпионку, но и выглядеть дурой в его глазах она тоже не хотела.

– Да, месье. Я тщательно осмотрела ее комнату, но ничего не нашла. Если бы что-то обнаружилось, я бы мигом сказала доктору Рейнхарту.

Лефевр кивнул, затем легко прикоснулся к ее руке и наконец-то попытался улыбнуться:

– Да, да. Ты хорошая служанка. Больше тебя не задерживаю. Я сделаю все от меня зависящее.

Поздним вечером, когда по окнам барабанил дождь, в апартаменты королевского часовщика пришел опрятного вида человек в черном. Он сказал, что должен немедленно переговорить с доктором Рейнхартом, причем с глазу на глаз. Когда Рейнхарт снова появился в передней, на нем был плащ, а глаза утратили всякий блеск и напоминали два камешка.

– В морг Басс-Жоль привезли тело девушки, – сообщил он Жозефу и Мадлен. – Девушки со светлыми волосами. Я должен отправиться туда немедленно и удостовериться, она ли это.

Мадлен почувствовала тьму, наползающую на ее сознание, почувствовала, что страх, до сих пор не позволявший ей расслабляться, сменился иным состоянием.

– Я пойду с вами, – вызвался Жозеф, но Рейнхарт покачал головой:

– Нет, Жозеф. Не хочу, чтобы ты это видел. Я и сам не хочу это увидеть.

«Но это может оказаться не она!» – хотела крикнуть Мадлен. Это может быть труп совсем другой девушки! Мало ли трупов вылавливают из Сены и находят на улицах: тех, кто замерз, умер от голода или побоев?

Жозеф подал Рейнхарту шляпу и трость, затем открыл дверь. Рейнхарт кивнул и шагнул в темноту. Его лицо ничего не выражало.

* * *

Казалось, Рейнхарт отсутствовал целую вечность, однако часы показывали, что его не было чуть больше часа. Когда он вошел, все слуги собрались в передней. С его шляпы падали дождевые капли. Голову Рейнхарт держал опущенной. Лица его Мадлен не видела, но по согбенной спине и руке, вцепившейся в трость, она догадалась, чтó он увидел в Басс-Жоль. Посещение морга сокрушило все надежды.

Жозеф подошел к хозяину, снял с него мокрый плащ, а потом и шляпу. Доктор Рейнхарт ненадолго снял очки. Мадлен увидела, насколько тонка и бледна кожа вокруг его глаз. Совсем как крылышки мотылька. Глаза были водянисто-серыми.

– Это она, – наконец произнес Рейнхарт. – Она мертва.

Слуги стояли не шелохнувшись. Единственными звуками были тиканье часов и приглушенные крики, долетавшие с улицы. Эдме закрыла лицо фартуком и тихо заплакала.

– Как? – все же решилась спросить Мадлен.

Рейнхарт вытер лоб:

– По словам носильщиков, которые принесли ее в морг, вчера вечером на площади Бодуайе ее сбила карета.

– Чья карета?

– Неизвестно. Легкий экипаж, запряженный одной лошадью. Кучер даже не остановился, в чем нет ничего удивительного.

– Но ведь кто-то наверняка видел и запомнил его лицо, – сказала Мадлен.

Она сознавала: служанка не вправе задавать столько вопросов. Нужно оставить несчастного отца в покое. Но Мадлен должна знать – знать все, включая и то, не ее ли это вина.

– Если кто и видел, они не станут ничего сообщать по доброй воле. Я попрошу полицию найти свидетелей, но я не понимаю главного: зачем она уходила? Зачем…

Рейнхарт накренился. Жозеф положил руку на хозяйское плечо, не дав ему упасть.

– Довольно вопросов, Мадлен, – устало произнес Рейнхарт. – Эдме, принеси мне выпить. Покрепче.

Эдме прекратила плакать и вытерла лицо краем фартука.

– Обязательно, хозяин. Поднимайтесь к себе. Согреетесь, обсохнете. Я принесу выпить и печенье.

– Часы… – продолжал Рейнхарт, явно не слыша ее слов. – Нужно остановить часы.

– Какие часы, месье?

– Все часы! – почти выкрикнул Рейнхарт. – Мы должны остановить все часы. Она мертва!

Они с Жозефом разделили обязанности. Рейнхарт взял на себя часы в передней, большой гостиной и мастерской. Жозефу досталась малая гостиная и комнаты наверху. Золотые и серебряные часы, настольные и карманные – их механические сердца прекратили биться на середине очередного «тик-так». Мадлен велели закрыть все ставни, погрузив апартаменты во тьму. Поначалу эта монотонная работа и привычка подавлять свои чувства помогали ей держаться, но, когда она добралась до большой гостиной, ей показалось, что ее накрыло морской волной и потащило на дно. Грудь Мадлен была готова лопнуть. Не стало прекрасной девушки, полной жизни и замыслов; девушки, которая относилась к ней как к полноценному человеку, невзирая на изуродованное лицо, низкое происхождение и необразованность. И теперь этой девушки больше нет. Оцепенение, которое овладело Мадлен после смерти Сюзетты, эмоциональный панцирь, месяцами оберегавший ее, вдруг лопнул, обнажив нервы. Ее пронзило и прожгло неимоверной болью, угрожавшей сломать. Мадлен рухнула на пол, вспоминая, как совсем недавно Вероника лежала здесь, болтала босыми ногами и спрашивала ее об их дальнейшей судьбе.

Она не знала, сколько времени прошло. Чья-то рука обняла ее за плечи и притянула к себе. Стоя на коленях, Жозеф обнимал ее. Он ничего не говорил. Да и о чем сейчас говорить?

Когда смолкли все большие и маленькие часы, когда Мадлен вытерла распухшее лицо, слуги собрались в малой гостиной. Там же находился и доктор Рейнхарт. Он сидел неподвижно; глаза отрешенно смотрели в одну точку.

– Это неестественно, – вдруг сказал он. – Это неестественный порядок вещей. Естественный порядок нарушен.

– Хозяин, время уже позднее. Вам бы лучше лечь спать, – осторожно предложил Жозеф.

– Да. Ты прав.

Мадлен смотрела, как Рейнхарт медленно идет к двери. Она заметила скривившиеся полы камзола и грязь на чулках. Жозеф ушел вместе с ним. Мадлен и Эдме остались сидеть. Обе молчали. В апартаментах было непривычно тихо. Казалось, в доме перестало биться сердце и он умер.

* * *

Весть о трагедии быстро распространилась по жилам Парижа, как любые новости зловещего или непристойного содержания. В луврские апартаменты Рейнхарта привозили белые цветы и черный шелк; появлялись непрошеные посетители, присылались нелепые по своей напыщенности подарки и письма с выражением соболезнований от часовщиков, придворных и поклонников его ремесла. Приходили и полицейские из городской стражи, одетые в черные шинели, с непроницаемыми лицами. Однако свидетелей происшествия они так и не находили. А на улицах множились слухи о пропавших детях, подогревая гнев горожан. Люди собирались на перекрестках, в винных лавках и иных местах. Говорили, давая выход скопившейся злости, и строили замыслы.

Мадлен была вся в хлопотах, помогая Эдме заказывать черную шерсть и шелк для траурной одежды Рейнхарта. Всем слугам полагалось носить на рукаве траурные повязки. Днем Мадлен тупо, словно механическая кукла, занималась делами, а по ночам горе набрасывалось на нее, как призрак. Мадлен всегда гордилась своей стойкостью и выдержкой. Ей всегда удавалось заталкивать вглубь или отодвигать от себя неприятные события. Но сейчас ее постоянно охватывали горестные чувства, сдавливая грудь. Причиной могло стать что угодно: запах, прикосновение, попавшаяся на глаза фарфоровая кукла, однако чаще всего причиной становились собственные мысли, выползавшие из темных углов сознания.

После смерти Вероники с Мадлен начали происходить странные вещи. По ночам из колодца памяти наверх поднимались воспоминания. Снова и снова они возвращали ее не только к смерти хозяйки, но и к смерти Сюзетты. Мадлен вспоминала крики и мольбы сестры, а также медленное угасание Сюзетты, поскольку ребенок не желал покидать чрево еще слишком юной матери. Мадлен вспоминала бесполезные хлопоты повивальной бабки и собственную беспомощность. Вспоминала жаркую комнату, где лежала Сюзетта, и спертый воздух. Мадлен пыталась вспомнить лицо Вероники, но вместо него вспоминала бледное, распухшее лицо младшей сестры, покрытое потом, с прилипшими ко лбу волосами. «Маду, не оставляй меня!» – умоляла Сюзетта. Мадлен не отходила от нее ни на шаг. Два дня подряд она пробыла рядом с сестрой. Два дня, показавшиеся ей вечностью. Два дня, которые не только погубили сестру, но и уничтожили что-то в самой Мадлен. И когда наконец стало ясно, что сердца матери и ребенка перестали биться, когда все приняли это, Мадлен показалось, будто ее сердце притупилось. Это и к лучшему. Так будет легче выполнить обещание, данное ею Сюзетте, – вытащить Эмиля из бордельного смрада. Она подарит племяннику детство, которое у них с Сюзеттой украли. И потому сейчас она должна взять себя в руки, встряхнуться и заделать все пробоины в стене, выстроенной вокруг себя.

Накануне похорон они вновь удостоились визита короля. Он явился один, в темно-коричневом плаще, словно обычный парижанин. Камиль еще давно рассказывал Мадлен, что Людовику нравилось одеваться на манер буржуа и ходить по улицам, общаясь с прохожими, в основном женского пола. Под плащом, который она сняла с королевских плеч, был темно-красный бархатный камзол. Ей подумалось, что король, как и она, бóльшую часть жизни играл определенную роль. Какую роль он мог сыграть в смерти Вероники? Не из-за него ли она в последние дни была так подавлена? Мадлен подала королю кофе и блюдо с засахаренными фигами, после чего вышла из гостиной в переднюю, дабы подслушивать разговор Людовика с Рейнхартом.

– Доктор Рейнхарт, я зашел выразить вам свои соболезнования. Такая потеря. Невосполнимая утрата.

– Благодарю вас, ваше величество. Боюсь, из-за приготовления к похоронам и прочего ваш заказ…

– Не беспокойтесь о заказе. Разумеется, нам важно достичь поставленных целей, но я не смею лишать вас времени для скорби.

– Да.

– Она стала жертвой наезда кареты?

– Так мне сказали.

– Вы ее видели?

– Видел.

– И как она… как она выглядела?

– Выглядела?

– Ну да. В своем посмертном состоянии. Был ли на ее лице покой или наоборот?

В гостиной стало тихо. Мадлен представила, как доктор Рейнхарт подбирает слова для ответа. Зачем король спросил об этом?

– Покой? Нет. Ее лицо… ее тело… изуродованы…

Вероника выглядела так, как любой человек, оказавшийся под копытами лошади и колесами телеги. Воображение нарисовало Мадлен жуткую картину. Она закрыла глаза, прогоняя видение.

– Но она по-прежнему была прекрасна, – сказал Людовик, словно требуя, чтобы Рейнхарт с ним согласился.

– Можно сказать и так, однако она утратила прежнее совершенство. Поврежденная красота.

И опять тишина.

– Мне было пять, когда умер мой прадед, – заговорил Людовик. – Перед смертью меня привели к нему, чтобы он успел проститься со мной, его наследником. Помню, он рассказывал о моих обязанностях. О моем долге перед страной и Богом. И этот долг я выполняю, – торопливо произнес король и на несколько секунд замолчал. – Запах в спальне прадеда был просто смрадный. Его гангрена быстро распространялась по телу. Но даже накануне смерти он держался с большим достоинством. Он по-прежнему был красив. Именно таким я предпочитаю его помнить.

– Уверен, что это так, ваше величество.

– А вы знаете, что после моей смерти мое сердце будет извлечено и заспиртовано, как сердце моего прадеда?

Рейнхарт молчал. Наверняка соображал, как ответить на этот вопрос.

– Должен признаться, я как-то об этом не думал.

Зашелестела одежда. Король встал:

– Я бы хотел чем-нибудь увековечить память Вероники, ее жизнь. Я думал о… фонтане на площади Дофина. Струи фонтана будут напоминать о ее искрящейся жизни и кипучей энергии.

– Это очень любезно с вашей стороны, ваше величество.

– Осуществлением подобных замыслов обычно занимается маркиза де Помпадур, но в данном случае это было бы неуместно. Я поговорю с архитектором – пусть создаст чертеж фонтана.

– Да, благодарю вас.

Король направился к двери. Мадлен отошла в дальний угол.

– Когда я смогу вернуться к тому, о чем мы говорили, я обязательно вас извещу, – сказал доктор Рейнхарт. – Надеюсь, я сумею это завершить.

– Я и не сомневаюсь. Уж кто-кто, а вы непременно завершите. А сейчас не смею нарушать вашу скорбь. Время для нашего замысла еще наступит. Теперь его осуществление еще важнее, чем прежде.

– Да. Сир, мне думается, что его необходимо посвятить Веронике, поскольку она была главной частью замысла.

– Я одобряю вашу просьбу, Рейнхарт, – помолчав, ответил король. – Это гораздо лучше, чем простой фонтан. Возможно, мы даже назовем наш замысел ее именем. Оставляю вас с миром.

* * *

Для приготовления тела к погребению позвали старуху, настолько согбенную и дряхлую, что казалось, она сама уже одной ногой стоит в могиле. Мадлен подала ей белое платье Вероники, самые лучшие белые перчатки, шелковые чулки и расшитые туфли.

– Благодарю, дорогая. Мы сделаем ее сущей красавицей. Будет как живая.

Интуиция говорила, что на покойную лучше не смотреть, но Мадлен не послушалась голоса разума. Поздним вечером, когда Рейнхарт отправился спать, она пробралась в большую гостиную, где лежало тело. Там горела масляная лампа, отбрасывая причудливые тени на стены. В стенных нишах курились благовония, дабы заглушить трупный запах. Мадлен села у открытого гроба. Тело Вероники утопало в белых цветах, источавших болезненно сладкий аромат. Старуха добросовестно потрудилась над покойной. Лицо девушки покрывал густой слой белил, под которым едва проступала кожа. Никаких следов увечий, о которых говорил Рейнхарт. Сплошная сверкающая белизна. Старуха щедро накрасила Веронике губы и наложила румяна на щеки. Дочь Рейнхарта стала похожа на придворную даму, хотя ей уже не бывать при дворе. Как мало прожила она на свете, как рано оборвалась ее жизнь, в которой было столько надежд и замыслов!

У Мадлен сдавило горло. Она перевела взгляд с раскрашенного лица на руки Вероники. Они были сложены на груди, прижимая книгу в золоченом переплете. Это была книга об автоматах – главное сокровище Вероники, с которым она не расставалась. Помнится, книга всегда лежала у нее возле кровати.

Слезы жгли глаза Мадлен. Она молча произнесла слова прощания: «Ты заслуживала гораздо большего, чем эта жизнь тебе дала. Ты заслуживала куда более внимательного отношения с моей стороны».

Глава 18

Жанна

– Маман, ему здесь плохо? – спросила Александрина.

Подавляя кашель, Жанна смотрела сквозь прутья решетки на горного льва. Тот расхаживал взад-вперед по клетке. Лев находился в зверинце всего месяц, но его золотистая шкура успела потерять блеск.

– Думаю, он привыкнет, mon tresor[26].

– А я так и не привыкну к монастырю.

– Обязательно привыкнешь. Там сделают все, чтобы тебе было уютно. Это лишь вопрос времени.

«И умения приспосабливаться, подавляя свои истинные чувства», – мысленно добавила Жанна. Жаль, что Александрине придется учиться этому в столь раннем возрасте, но другого выхода нет. Людовик и слышать не желал о других вариантах, а время сейчас было неподходящим для споров с ним. Нужно выбрать более благоприятный момент.

– Маман, я не хочу туда возвращаться. Там всегда холодно. И их еда мне не нравится. Она dégueulasse.

– Ничего, я с ними поговорю. Я добьюсь, чтобы тебе присылали лакомства. Миндаль в сахаре, желе и фрукты из версальских садов. Ты хочешь все это получать?

По щеке дочери скатилась слезинка, которую Жанна стерла. Она редко сомневалась в правильности своего выбора. Похоже, сейчас был как раз такой момент.

– Пойдем посмотрим на зебр.

Взяв худенькую ручку Александрины, Жанна повела ее по дорожке к центральному павильону. Напрасно она привела дочь сюда. Зимой о зверинце забывали, и сейчас он имел плачевный вид. Страусы рылись в земле, в клетках сидели тоскливые, оголодавшие волки. Экзотические птицы выглядели совсем жалко. Их великолепное оперение опало. Чувствовалось, им совсем не до песен. А старики рассказывали, что во времена Людовика XIV зверинец был гордостью Версаля, не зная отбоя от посетителей, съезжавшихся со всей Франции. Но ее Людовик мало интересовался животными, за исключением умерших. Зверинец он сохранял лишь потому, что у него рука не поднималась извести созданное его легендарным прадедом. То же касалось строгого и нелепого распорядка жизни, установленного «королем-солнцем». Ее Людовик не откажется от всех этих ритуалов, хотя они изрядно портили ему жизнь. Глядя на птиц в клетках, Жанна сознавала всю жестокость и бессмысленность дальнейшего существования зверинца. То же самое и с придворным этикетом. Надо будет убедить Людовика закрыть зверинец.

Подходя к павильону, Жанна увидела, как по другой дорожке туда идут еще двое. У нее перехватило дыхание, когда она узнала в мужчине Ришелье. Его движения были по-волчьи плавными. Под руку он держал какую-то расфуфыренную герцогиню.

– Добрый день, маркиза. – Ришелье кивнул ей, хотя по этикету был обязан поклониться. – Привели дочурку посмотреть на зверей?

Его спутница учтиво улыбнулась. Улыбка была заученной и фальшивой.

– Это ваша дочь? Какая прелесть! И как похожа на вас.

Жанна притянула Александрину к себе, не желая, чтобы эта парочка даже смотрела на ее ребенка. Шея женщины раскраснелась, щеки тоже. Это было видно даже сквозь слой белил. Похоже, они с Ришелье резвились, будто звери во время гона, выбрав укромный уголок дворцового сада.

– Так оно и есть, – поддакнул спутнице Ришелье. – Должен сказать, маркиза, вы с каждым днем молодеете. Как вам это удается?

Он. У Жанны отпали все сомнения. Это он отправлял ей «рыболовные» стишки. Он же лил яд в уши Людовика, подслащивая отраву витиеватыми речами.

– Вы слишком добры, монсеньор. Увы, мы вынуждены вас покинуть. Нас ждут в другом месте, и мы безбожно опаздываем.

– Как жаль, – вздохнул Ришелье. – А мне хотелось о многом поговорить с вами. У часовщика страшное несчастье. – (Жанна застыла на месте.) – Так вы ничего не слышали? У него умерла дочь. Я и сам узнал лишь потому, что Людовик попросил Анри соорудить фонтан в ее честь. Он вам ничего не говорил? – Ришелье помолчал. – Удивляюсь, что король вам не сообщил. Наверное, потому, что в последнее время вы его редко видите.

– Вы прекрасно знаете, месье, что король при его абсолютной власти не властен над своим временем. А сейчас, с вашего позволения, мы удалимся.

Развернувшись, Жанна повела дочь в обратную сторону, сознавая, что Ришелье и герцогиня следят за ними. Ее рука еще крепче сжала ручонку Александрины. Где-то вдалеке кричал павлин.

* * *

Когда к ней явился Берье, Жанна находилась на крыше Версаля, где кормила королевских кур. Удивительно, но куры ее успокаивали. Они вели себя на редкость предсказуемо, чего не скажешь о самом дворце. Тут же в клетках ворковали голуби.

– Здравствуйте, маркиза, – произнес Берье, отвешивая обычный поклон. – Вы посылали за мной.

– Ришелье сообщил мне о смерти дочери часовщика. Расскажите все, что знаете и о чем говорят.

– Да. Как ни прискорбно, но это так. Еще одно происшествие, виновницей которого оказалась карета. Это происходит все чаще. – Берье пожал плечами. – Сказываются последствия перенаселенности. Избыток людей, избыток карет.

– Известно, чья карета?

– Увы, нет. Кучер даже не остановился. Тоже ничего удивительного. Если бы остановился, его господину пришлось бы платить. Мои люди расспрашивали жителей окрестных домов, но было темно, и лица кучера никто не видел.

Жанна кивнула:

– Трагично.

«И очень кстати», – подумала она.

– Согласен.

– Должно быть, ее отец убит горем, – сказала Жанна, глядя на кур, клевавших зерно.

– Думаю, так оно и есть, маркиза. Еще бы! Но ведь каждый день кто-то умирает.

– Расскажите, что известно о пропавших детях. Я слышала, Париж чуть ли не бунтует.

Хотя Берье продолжал улыбаться, лицо генерал-лейтенанта напряглось.

– Маркиза, я бы не назвал это бунтом. Отдельные волнения – да. Где-то витрины побили, в других местах что-то подожгли. И не более того. Ничего такого, с чем бы мы не справились.

– Тем не менее меня это беспокоит. Сколько всего детей пропало?

– Кто говорит, пять, кто – больше. Думаю, почти все они или даже все – обыкновенные беглецы.

– Так люди говорят?

Улыбка и сейчас не покинула лица Берье.

– Люди городят всевозможную чепуху. Слухи становятся все нелепее.

– Какие слухи?

– Честное слово, маркиза, они настолько смехотворны, что и повторять не хочется, – засмеялся он.

– А мне хочется услышать.

Берье перестал улыбаться:

– Некоторые утверждают, будто детей убивают, а их кровь употребляют в качестве лекарства.

У Жанны сдавило горло.

– Лекарства от чего?

– От проказы, – поморщился Берье. – Вот такая чепуха.

– Какие еще слухи?

– Кое-где утверждают, что детей похищают и увозят в Версаль. Будто бы здешней знати нужна детская кровь.

Жанна сглотнула. В одном из «рыболовных» пасквилей утверждалось, что она покупает у ведьм молодильное зелье. Она вспомнила, как обвиняли Монтеспан, заявляя, что та пользовалась чужой кровью для сохранения молодости.

– Людовик знает об этом?

– Разумеется, нет.

– Правильно. Мы ему и не скажем. Это лишь сильнее его расстроит. Но все слухи, Николя, нужно давить, как мух. Нужно показать, что они не более чем глупые сказки. Иначе эти слухи заполнят собой каждую щель.

– Согласен, маркиза. Но я не вижу способа остановить подобные…

– Николя, вы можете извести эти нелепые истории, подкинув народу другую версию.

Берье поднял на нее глаза:

– Не думаю, что…

– Насколько понимаю, есть и другие слухи. В похищении детей винят полицейских. Для нас они бесполезны.

– Весьма бесполезны, маркиза. И лживы.

– В таком случае вы должны найти тех, на кого можно свалить вину, и примерно их наказать. Разгневанная толпа, которая не знает, кого винить, крайне опасна. Из них не сделаешь счастливых подданных.

– Мы же не знаем, кто похищает детей, если похитители вообще существуют.

– И тем не менее вы их найдете и накажете.

– Да, – ответил Берье, облизав тонкие губы.

– Вот и хорошо. – Жанна бросила курам еще горсть зерен. – Знаете, Николя, по-моему, мне самое время поменять стратегию относительно двора.

– Вы так думаете?

– Да. Требуется новый подход, который еще более упрочит и обезопасит мое положение. А оно стало весьма шатким.

– Что бы вы ни решили, я всецело вас поддержу. Можете не сомневаться.

– Вы слишком добры, Николя. Я чувствую, что события повернутся в благоприятную сторону для нас обоих.

Он вновь поклонился, но продолжал смотреть на маркизу с настороженностью хищной птицы.

Глава 19

Мадлен

Горе одолело доктора Рейнхарта, словно недуг. Он перестал есть. Почти не спал, говорил очень мало. Он запирался в мастерской, откуда до ушей Мадлен иногда доносился стук молотка или скрип пилы. Но чаще по другую сторону двери бывало тихо. Она представляла его сидящим неподвижно. Иногда заглядывал Лефевр, настаивая, чтобы Рейнхарт ненадолго впустил его; несколько раз приходили столяр и ювелир, но главным спутником королевского часовщика оставалось одиночество.

– Так и слечь недолго, – вздыхала Эдме. – Я готовлю ему самые изысканные блюда – все, что он любит, – а он даже не притрагивается.

Вместо хозяина приготовленное поварихой ели слуги: омаров в масле, террины из зайчатины, корзиночки с карамелью и ганноверскую ветчину. «Безрадостный пир», – думала Мадлен, отдирая кусочек мяса, прилипший к верхнему нёбу.

Рейнхарт даже не стал разыскивать кучера, сбившего Веронику, настолько горе и потрясение высосали из него силы. В те редкие моменты, когда он появлялся за обеденным столом, Мадлен, набравшись храбрости, спрашивала, есть ли какие-то новости из полиции. С момента смерти Вероники прошло больше недели.

– Месье, они наверняка должны были что-то найти.

– Ничего они не нашли. Во всяком случае, они мне так сказали. Наверное, слишком заняты подавлением бунтов. Но что толку в этом, Мадлен? Вероника мертва.

– И вы не хотите узнать, по чьей вине? Не хотите наказать этих людей?

– Наказать… – горько усмехнувшись, повторил Рейнхарт; он произнес это слово с какой-то тщательностью, будто пробовал на вкус. – Допустим, мы найдем виновного. И какому наказанию, по-твоему, нужно его подвергнуть? Что бы ты сделала? Думаешь, мне станет легче или Вероника вдруг воскреснет?

Она не знала, что ответить хозяину. Казалось, в нем угасал свет жизни, как гаснет фитиль, когда в лампе кончается масло. Меж тем сама Мадлен, как бы ей ни хотелось оставаться в оцепенении, возвращалась к жизни.

Без лишних разговоров Мадлен и Жозеф взяли на себя работу, которую полиция, по их подозрению, делала спустя рукава или не делала вовсе. Они отправились на площадь Бодуайе искать место гибели Вероники. Место было бойкое и людное. Кареты норовили протиснуться между телегами. Через площадь, преграждая путь всякому движению, перегоняли на рынок скот. Как и в большинстве мест Парижа, здесь не было тротуаров, что заставляло прохожих брести по обочинам, пробираясь сквозь грязь и огибая навозные кучи. Проезжающие кареты заставляли людей прижиматься к стенам домов.

Первым Мадлен решила расспросить уличного торговца коньяком, чей красный нос свидетельствовал о его пристрастии к этому напитку. Она спросила, помнит ли он девушку, которую дней десять назад насмерть сбило каретой. Услышав вопрос, торговец нахмурился:

– Насмерть? Про такое не слышал. Девчонку тут не так давно зашибло лошадью. Про это слышал. И месяц назад мальчонка пострадал. Угодил под повозку. Вон там это было. – Торговец показал место. – Думаешь, кучер прощения попросил? Признал, что виноват? Как бы не так. Он все свалил на мальца и на мать. Орал, что надо следить за детьми и не позволять им одним шляться в такое время. Tout ça…[27] – Он махнул рукой, словно подчеркивая жестокую нелепость таких происшествий.

– Значит, про девушку, попавшую под карету, вы не слышали? – допытывалась Мадлен.

– Такого не слышал, – надул губы торговец. – Но я же не каждый день здесь бываю. Хожу и по другим площадям. Сейчас все только и говорят о пропавших детях, а не про уличные происшествия. Вы лучше спросите у местных торговцев, кто держит здесь лавки.

От местного табачника они тоже ничего толком не узнали. Жозефа он и на порог не пустил. Сам торговец не видел никакой девушки, сбитой каретой, и ничего об этом не слышал, хотя и допускает, что такое могло быть. Далее табачник назвал себя человеком занятым, которому некогда болтать с другими торговцами и докучливыми посетителями.

– Происшествия на этой площади не редкость. Мы полиции все уши прожужжали: сделайте что-нибудь. Столбики какие-нибудь поставили бы или ворота. Надо же как-то упорядочить движение карет. Площадь узкая. Думаете, они прислушались? Сделали что-то? Как бы не так! Плевать им, что каждый год под колесами и копытами гибнут сотни. Им-то что до этого? Они и детей пропавших искать не желают. Жизни бедняков – товар дешевый.

– Значит, девушки не было. И вы не помните, чтобы фиакр или карета сбили девушку и даже не подумали остановиться?

Табачник покачал головой:

– Сам не видел, но не удивлюсь, если такое случилось. Спросите мадам де Жонтен, хозяйку boulangerie[28]. Эта старая карга вечно на все глазеет.

Увы, им не повезло ни в булочной, ни у местного букиниста, продававшего с лотка книги и памфлеты. Им охотно рассказывали о других пострадавших, о нарастающем недовольстве парижской бедноты, о драках, смертях и мошенничестве. И ни слова о Веронике, сбитой каретой. Мадлен с Жозефом повернули назад. Смеркалось. На улицах появились фонарщики с лесенками на плечах. Люди спешили по домам. На воротах Сен-Дени белела свежая афиша с призывом: «Парижане! Не отпускайте детей из дому одних».

– Неужели никто из местных не слышал о девушке, сбитой каретой? – удивлялась Мадлен.

– Не знаю, что и думать, – ответил Жозеф. – По словам хозяина, так ему сказали в полиции. Но может, ему назвали не то место или он не так понял.

– Возможно.

А может, не было никакого происшествия с каретой и Вероника умерла при других обстоятельствах.

Вернувшись в Лувр, Мадлен решила снова заглянуть в мастерскую Рейнхарта. Вдруг там что-то обнаружится? Из-за смерти Вероники Камиль не освободит ее от задания. Более того, Мадлен не оставляло ощущение, что Рейнхарт рассказал им только часть, утаив остальное.

Около полуночи, взяв лампу, она босиком сошла вниз. На этот раз поддельный ключ без труда повернулся в замке, однако дверь не открылась. Мадлен посильнее надавила на ключ, потом еще сильнее. Дверь оставалась запертой. Подняв лампу, она стала осматривать дверь и увидела второй замок, которого прежде не замечала. Быть может, Рейнхарт сам поставил его. Или замок уже стоял, но раньше у хозяина не возникало потребности запирать дверь на оба замка. С колотящимся сердцем Мадлен вернулась на лестницу. Должно быть, доктор обнаружил, что кто-то проник в его мастерскую. Заподозрил ли он ее?

На середине лестницы Мадлен остановилась и обернулась. Отсюда дверь мастерской была едва видна, а может, ей только казалось, что видна. Наверное, помимо машины Рейнхарт прятал там еще что-то, нечто имевшее самое прямое отношение к Веронике и настоящей причине ее смерти.

* * *

Через месяц после кончины Вероники доктор Рейнхарт неожиданно предстал перед слугами. Было видно, насколько утрата иссушила его. Кожа на лице натянулась, грудь под парчовой жилеткой стала впалой, а в черных волосах добавилось седых прядей. Но он был полон нервной энергии, которую Мадлен не видела уже несколько недель. Глаза за стеклами очков сверкали, а руки беспокойно двигались.

– Свершилось, – объявил он утром. – Задание, которое дал мне король, выполнено.

По словам Рейнхарта, это будет великим событием и грандиозным зрелищем. У Мадлен сдавило горло. Наконец-то они увидят машину, которую она столько раз безуспешно пыталась увидеть в процессе изготовления.

– Но что это за задание? – спросила Эдме; нервное возбуждение хозяина передалось и ей. – Теперь-то вы можете нам рассказать?

Доктор Рейнхарт улыбнулся, притронувшись пальцем к кончику своего длинного носа:

– Это сюрприз. Я не могу вам рассказать, иначе сюрприз будет испорчен. А в сюрпризе заключена половина моего нового детища.

Эдме и Мадлен переглянулись, не поверив его словам. Хозяин показался им перевозбужденным, словно его горе обрело какую-то странную форму.

– Месье, а хоть кто-то увидит ваше изделие, прежде чем вы покажете его публике? – нарочито беззаботным тоном спросила Мадлен.

– Ни одна душа, – ответил доктор Рейнхарт. – Даже Лефевр. Он видел лишь промежуточную версию, и это его сильно разозлило. Мой друг считает, что идея целиком принадлежит ему, и потому жаждет признания. Но думаю, в конечном итоге он будет удовлетворен и признает мое достижение. А сейчас… – Рейнхарт хлопнул в ладоши. – Давайте завтракать булочками с шоколадом. Я неожиданно почувствовал зверский голод.

В тот же день, когда Мадлен чистила фарфор, Рейнхарт подошел к ней. Поглощенная мыслями, она не сразу заметила его присутствие.

– Нужно, чтобы кто-нибудь помогал мне на случай, если что-то пойдет не так, – сказал он. – Мне требуется помощница.

– Помощница, месье? – оторопела Мадлен.

– Да. Приготовления уже начались. Жозефа я оставлю здесь, а ты во вторник поедешь со мной. В Версаль.

Блюдо, которое она держала, выскользнуло из ее рук и запрыгало по столу. Версаль. Блистательный дворец, о котором маман и Коралина болтали без умолку, но где сама она никогда не была. Средоточие моды и этикета, замок, построенный из серебра и золота.

– Месье, если вы уверены, что нуждаетесь в моей помощи… Но если я поеду в Версаль… – Мадлен указала на свое простое платье.

– Мадлен, ты едешь туда не на бал и танцевать не будешь. Но в общем-то, ты права. Там свои правила. Ты должна надеть что-то изящное. Простое, но изящное. – Рейнхарт забарабанил пальцами по столу. – Я дам тебе денег. Купишь что-нибудь подходящее. Только без оборок, бантов и прочей чепухи. В самом представлении ты участвовать не будешь. Мне надо, чтобы ты находилась рядом и помогала мне управляться с механизмом.

Управляться с механизмом. Но au nom du Christ[29], что же представляет собой этот механизм? Может, предположение Помпадур оправдалось и Рейнхарт действительно создал механического человека? А если нечто более ужасное? Ей вспомнился поднос с разноцветными стеклянными глазами и рисунок клетки.

– Доктор Рейнхарт, что именно от меня потребуется?

– Ты будешь подносить отдельные части устройства и помогать мне, если машина вдруг начнет работать не так, как надо. – Рейнхарт посмотрел на нее поверх очков и наморщил нос. – Предупреждаю: поначалу тебе будет трудно за всем следить, но это необходимо. Знай, у меня есть свои причины делать то, что делаю.

От слов хозяина Мадлен стало очень не по себе. Она сильно занервничала, и волнение от предстоящей встречи с Версалем сменилось страхом. Если Рейнхарт построил нечто ужасное, а Мадлен не сумеет предупредить полицию, Камиль ее попросту прикончит.

– Месье, неужели вы не можете рассказать мне поподробнее? Просто чтобы я получше подготовилась?

Рейнхарт ненадолго задумался, затем покачал головой:

– В этом городе, Мадлен, все люди, вещи и события связаны между собой. Любые слова опасны, даже если произнести их шепотом, даже если говоришь своему самому близкому другу. Через два дня ты все увидишь, и остальной мир – тоже.

Через два дня. Завтра она сходит навестить Эмиля и постарается что-нибудь привезти ему из Версаля: лоскут диковинной ткани, сахарную мышь или еще что-нибудь. Пусть мальчик порадуется. Мадлен вернулась к работе. Взяв блюдо, она увидела, что оно треснуло. По фарфору, словно шрам, тянулась тоненькая трещина. Мадлен похолодела. Она не считала себя суеверной и склонной к предрассудкам, однако треснувшее блюдо показалось ей дурным знаком. Даже если не случится ничего серьезного, Эдме с нее шкуру спустит за это блюдо.

Поздним вечером, когда в угольно-черном небе запорхали летучие мыши, Мадлен предприняла еще одну, последнюю попытку заглянуть в мастерскую. Из кухни она вынесла во двор табуретку, с помощью которой забралась на дерево, росшее под окном мастерской. Лучше было бы тайком привести Эмиля и поручить это дело ему. Перебираясь с ветки на ветку, она проклинала мешавший подол. Несколько раз Мадлен поскальзывалась и едва не падала, обдирая лодыжки. Когда же она достигла оконного козырька, ее чулки были порваны и заляпаны кровью, а ногти обломаны до мякоти.

Все ее ухищрения оказались напрасными. Как она и опасалась, окно оказалось запертым. Передохнув, Мадлен пододвинулась ближе к стеклу. Поначалу она почти ничего не видела, кроме искаженного отражения ветвей и окрестных построек. И вдруг в темноте блеснул овал лица. Она уже приготовилась закричать, когда в последнее мгновение до нее дошло: это не лицо, а маска. Мадлен судорожно выдохнула. Должно быть, она увидела одну из масок, которую Рейнхарт зачем-то вынул из шкафа. Но зачем? Возможно, просто так, однако тягостное чувство не покидало ее всю ночь и весь следующий день. Мадлен считала часы до поездки в Версаль, где Рейнхарт наконец-то покажет свою диковинную машину.

Часть третья

Версаль

Глава 20

Мадлен

По дороге на Версаль в обе стороны тянулись богатые кареты и всадники на холеных лошадях. Дорога шла вдоль берега реки, сверкающей под солнцем, и полей, где пока еще не появились всходы. На полях трудились крестьяне, грязные, исхудавшие. Они вскапывали землю и иногда щурились на дорогу, провожая взглядом кареты. Но по большей части земля пустовала, и единственными звуками были цокот копыт и скрип колес.

Где-то через час кучер был вынужден немного замедлить ход. Лошади фыркали. Мадлен сдавило грудь от страха скорой встречи с Версальским дворцом. Должно быть, осталось совсем немного. Подумать только: она, увечная дочь торговца птицами, окажется во дворце, которому нет равных в Европе. Коралина рассказывала, что там свыше двух тысяч комнат и сотня лестниц, а зеркал… устанешь считать.

Карета въехала на холм, откуда, словно в горячечном сне, открывался вид на дворец. Его позолоченные крыши и карнизы сверкали на солнце. Мадлен будто ударили в сердце. Издали дворец казался сделанным из сахарной ваты и карамели и манил съесть его целиком.

– Mon dieu! – выдохнула она.

Рейнхарт, который почти всю дорогу молчал, посмотрел на нее:

– Ты видишь символ королевской власти. Версаль строили, чтобы изумлять и устрашать, чтобы напоминать подданным короля об их низком происхождении, о том, что они ничтожны и смертны.

Что ж, в этом королевская власть преуспела. Мадлен вновь охватило беспокойство. А вдруг там увидят, кто она есть на самом деле – щербатый осколок стекла, попавший во дворец, где все сияет драгоценными камнями?

Но затем Рейнхарт сказал:

– Скоро ты увидишь, что дворец далеко не столь блистателен, каким кажется издали. Там тоже есть нужда. И кстати, там тоже воняет.

Карета въехала в громадный внутренний двор, имевший овальную форму. Сам дворец располагался гораздо дальше и представлял собой внушительный замок вкусного медового цвета. Длинная дорожка вела к широкой террасе с фонтаном. За террасой на утреннем солнце серебрилось искусственное озеро. Все постройки поражали масштабностью, чтобы люди, снующие вокруг, казались скопищем ползающих муравьев, ничтожными и нелепыми на этих просторах достатка и роскоши. Карету Рейнхарта встретили драгуны, сопроводив к шлагбауму. Там у них проверили бумаги и пропустили на другой внутренний двор, где документы снова проверили. Наконец карета остановилась, дверца открылась, и Мадлен, утомленная поездкой, спрыгнула на землю.

Подошли солдаты в мундирах, чтобы помочь выгрузить машину, привезенную в двух ящиках, обитых парчой. Судя по напрягшимся лицам солдат, ящики оказались необычно тяжелыми. Миновав еще одни ворота, Мадлен с Рейнхартом очутились в самом дворце. Мадлен показалось, будто она попала в другую страну, а может, и в другой мир. Среди апельсиновых деревьев прогуливались придворные. Женщины ходили, держась за руки; их шаги были настолько маленькими и легкими, что казалось, они скользят на невидимых колесах. Их кринолины достигали ширины фиакра, а волосы, покрытые пудрой пастельных оттенков, были убраны в необычайно высокие прически, отчего придворные дамы казались на голову выше парижан. Их речь тоже отличалась. Обрывки разговоров, долетавших до ушей Мадлен, показались ей чуждыми. Таких слов она прежде не слышала. То и дело раздавались всплески смеха, звонкого и фальшивого.

Мадлен и Рейнхарта вели мимо сияющих золотом гостиных, по таким же золоченым галереям. Все картины на стенах имели позолоченные рамы. Даже конура, где сидела лощеная гончая, была покрыта золотом. И куда ни глянь – везде придворные в нарядах с кружевными манжетами, увешанные золотом и драгоценностями. Одни куда-то спешили, другие сбивались в кучки, третьи охорашивались, словно павлины. В крытом дворике изысканно одетый мужчина (не иначе как принц) позировал художнику, застыв в величественной позе. Вокруг него теснились глазеющие придворные. В другом таком же дворике женщины в зеленых платьях из чистого шелка разучивали какой-то танец.

Все это выглядело красиво, но Рейнхарт оказался прав: везде воняло. Может, от реки или дворцовых сточных канав, а может, и от людей. Откуда именно – Мадлен не знала, но вонь ощущалась везде, пробиваясь сквозь аромат духов и цветов. Ее поразила еще одна странность, которую она толком не могла себе назвать. Казалось, во дворце отсутствует что-то важное.

Доктор Рейнхарт, как оказалось, хорошо знал расположение дворца. Он указывал путь солдатам, которые катили ящики, снабженные колесиками. Они миновали еще один двор, где в серебристых кадках росли лимонные деревья. Оттуда поднялись по каменной лестнице. Мадлен хотелось зажать нос от резкого запаха мочи. На площадке их ожидали двое лакеев в ливреях. Эти люди сопроводили Рейнхарта, Мадлен и груз на галерею. Там тоже прогуливались придворные. Некоторые сидели в креслах, попивали вино и закусывали марципанами и засахаренными лепестками роз. Лакомства находились в золотых и серебряных коробочках. К одному стулу была привязана козочка с шелковой лентой на шее. Животное лениво грызло ножку стула. В углу в кресле, откинувшись на спинку, сидела женщина, а ее пышные юбки раздувались перед ней. Закрыв глаза, женщина стонала от боли. Мадлен не сразу заметила красные каблуки мужских туфель, торчащие из-под подола, и поняла: стоны вызваны отнюдь не болью. С галереи они прошли в другой коридор и очутились в ярко освещенном зале с обилием зеркал. От впечатлений у Мадлен кружилась голова, и зал она проходила как во сне.

Путешествие закончилось у двустворчатых дверей, по обе стороны которых стояли лакеи в голубых ливреях. Они распахнули двери. Мадлен увидела просторную гостиную с высоким потолком. Здесь господствовали два цвета: белый и золотистый. С потолка свешивалась тяжелая хрустальная люстра со множеством подвесок. Стены украшали малиново-красные и золотистые гирлянды. В комнате сидела красивая девушка в шелковом платье мятного цвета. Попугай на ее плече напоминал королевского пирата.

– А я все думала, когда же вы появитесь, – сказала она. – Говорят, вы приготовили нам зрелище.

Сверху послышался птичий крик. Подняв голову, Мадлен увидела ярко-красного попугая ара, устроившегося на раме картины. Заметив, что Мадлен обратила внимание на птиц, девушка надменным тоном пояснила:

– Я позволяю им здесь летать. Выпускать опасно, иначе улетят. – Она повернулась к Рейнхарту. – Так что вы намерены показать? Что в этих ящиках?

– Этого, мадемуазель, я вам сказать не могу. Я приготовил королю сюрприз.

– Но я же его дочь.

– Это тем более заставляет меня молчать, ваше высочество, – с улыбкой ответил ей Рейнхарт.

Принцесса нахмурилась, встала и свистом подозвала ара. Обоих попугаев она усадила в золотую клетку, закрыла дверцу и пошла к дверям. По пути она обернулась, еще раз посмотрела на черные ящики, а затем – с подозрением – на Рейнхарта.

– Мадлен, оставь меня ненадолго, – попросил Рейнхарт, растирая ладони, словно те успели озябнуть. – Мне надо подготовиться.

– Разве вам не нужна моя помощь?

– Сейчас нет. Это могу сделать только я. Возвращайся через полчаса.

Мадлен прошла в крытый дворик с лимонными деревьями. Несколько мужчин, расположившись за столом, играли в кости. Лениво взглянув на нее, они продолжили игру. Не зная, чем себя занять, Мадлен села у фонтана, глядя, как в воде резвятся золотые рыбки, и прислушиваясь к возгласам игроков. Через дворик, парами и втроем, шли придворные. Скорее всего, они стекались к гостиной, где Рейнхарт готовил сюрприз. В центре фонтана была статуя нимфы. Глядя на нее, Мадлен вдруг поняла, чего не хватает во дворце, густо населенном фланирующими придворными: здесь не было ни одного ребенка.

Время тянулось еле-еле. Число придворных, направлявшихся к гостиной, возрастало. По коридору торопливо прошли лакеи в голубых ливреях, неся серебряные блюда с едой и серебряные кувшины с напитками. Чуть позже в том же направлении проследовал квартет музыкантов с отполированными до блеска инструментами. Сердце Мадлен забилось быстрее. Она знала: ее время приближается, равно как и время сюрприза доктора Рейнхарта.

К половине четвертого Мадлен вернулась в гостиную и еще на подходе услышала гул голосов. Гостиная успела наполниться мужчинами в богатых камзолах и женщинами в изысканных одеждах из шелка и кружев. Повсюду сверкали драгоценные камни: в качестве пуговиц, на пряжках, в волосах и на груди, выставляемой напоказ. Запах дорогих духов смешивался с ароматом пищи и общим зловонием дворца. Столы ломились от угощения: жареные куры, утки в карамельном соусе, пирамиды засахаренных фруктов, горы пирожных и кексов. Входили и выходили юркие подавальщики, принося бокалы с вином, графины, наполненные ликерами, и серебряные кофейники. В углу собачка задрала ногу и помочилась на мраморную нимфу.

Доктор Рейнхарт стоял посередине гостиной, заложив руки за спину. Рядом находилась его таинственная машина. Скрытая бархатной накидкой, она была на целую голову выше своего создателя. Мадлен заметила, что машина стоит на массивном пьедестале. Рядом с Рейнхартом она увидела Лефевра, и это придало ей уверенности. Заметив Мадлен, Рейнхарт лишь кивнул ей. Его лоб блестел от пота. Значит, Мадлен была не единственной, кто нервничал.

– Если я подам тебе знак, ты должна подойти и в точности выполнить то, что я тебе скажу. Понимаешь?

– Да, месье, понимаю, – ответила она, чувствуя отвратительную сухость во рту.

Через несколько минут по гостиной пронесся шепот. Толпа придворных расступилась. Вошел король. Его камзол наискось перепоясывала синяя атласная лента. Король улыбался. Рядом шла мадам де Помпадур, с густо нарумяненным лицом, сверкая бриллиантами на шее и в волосах. Ее глаза пристально следили за всем и всеми. Людовик уселся на позолоченный диванчик напротив Рейнхарта. Помпадур села слева от него. Король взглянул на Рейнхарта, чуть наморщил лоб и слегка улыбнулся:

– Все готово?

– Да, ваше величество. Все готово.

Глава 21

Жанна

Что бы ни являла собой эта инфернальная машина, вряд ли она превзойдет худшие предчувствия Жанны. Хотя откуда ей знать, до каких пределов простираются способности часовщика? «Странный тип», – думала она, разглядывая Рейнхарта, рослого, неестественно бледного, с нездоровым блеском лица. Поначалу Жанна решила, что он чем-то болен. Впрочем, может, он просто нервничал. Кто-кто, а она хорошо знала, сколько болезней приносят человеку расшалившиеся нервы.

– Дамы и господа, – начал Рейнхарт с заметным швейцарским акцентом, – впервые я представляю здесь плод своих трудов, который создавал несколько месяцев под благосклонным покровительством его величества короля. Мое изобретение – первое в своем роде, и оно, смею смиренно предположить, идет дальше автоматов Жака де Вокансона, поскольку здесь представлены не только внешние органы, способные двигаться. Вокансон создал для вашего величества механического флейтиста. Я дарю вам… Посланницу.

Говоря, Рейнхарт потянул за веревку. Покрывало сползло. По толпе придворных пронесся возглас удивления. С пьедестала на них смотрела красивая девушка в светло-серебристом платье. Ее голову венчала золотая корона. Она сидела за небольшим позолоченным письменным столом, держа в руке гусиное перо. Свет множества свечей плясал на ее фарфоровом лице. Казалось, она дышит… Боже милостивый, она действительно дышала! Ее грудь двигалась. От ее движений, которые были едва заметны, кровь Жанны похолодела.

Закончив говорить, часовщик встал на табурет позади автомата, вставил золотой ключ и несколько раз повернул. Раздался щелчок, негромкое жужжание. Потом все смолкло, и кукла начала двигаться. «Какая мерзость!» – подумала Жанна. Кукла Рейнхарта наклонила голову, словно раздумывая, затем подняла руку, обмакнула перо в чернильницу и поднесла перо к лежащему перед ней листу бумаги. Зрители зашептались, раздались удивленные смешки. Но перо заскрипело, и искусственная девушка начала писать. Пока она работала, ее глаза двигались, будто она следила за появляющимися словами. Чем-то кукла напоминала жуткий подарок дочери Рейнхарта, от которого Жанна благополучно избавилась. Только у нее механизм был доведен до совершенства, и сверкающие зеленые глаза казались более живыми. Прошла минута или две. Кукла замерла, склонила голову в другую сторону и снова начала писать. Дописав последнее слово, она отложила перо и взглянула на зрителей.

Доктор Рейнхарт вышел вперед, держа лист со строчками, написанными автоматом. Показав их зрителям, он подал бумагу Людовику. Король встал:

– Вот что она написала:

Пусть выгляжу куклою заводной,

Не торопитесь судить свысока.

Себя ощущаю я живой,

И правду пишет моя рука.

В гуще придворных послышались восхищенные возгласы, поначалу робкие и немногочисленные, но с каждой секундой их становилось все больше. Людовик улыбнулся, а затем и рассмеялся. Жанна почувствовала жуткую тошноту. Горло жгло кислотой, поднимавшейся изнутри. Должен же Людовик увидеть то, что видела она и о чем догадывалась с самого начала. Эта кукла с безупречным фарфоровым лицом, длинными светлыми волосами и в серебристом платье выглядела совсем как девушка, которую Жанна видела в доме часовщика. Это была Вероника – дочь Рейнхарта, воскрешенная из мертвых.

Постепенно сердце Жанны вернулось к обычному ритму. Она решила попристальнее рассмотреть диковину Рейнхарта. Это была Вероника и в то же время не Вероника. То же лицо, покрытое белилами и румянами, похожее на безупречно гладкое лицо живой девушки с ее природным румянцем. Те же лучистые изумрудные глаза, которым Жанна позавидовала, едва увидев Веронику, но сделанные из стекла и лишенные осмысленности живых глаз.

Доктор Рейнхарт повернул подиум и приподнял платье куклы, имевшее вырез на спине. Там находилась полость. Часовщик сунул туда руку и показал механизм, благодаря которому кукла могла писать: хитросплетение штырьков, пружинок, а в середине – несколько медных дисков разного диаметра. Поблизости от Рейнхарта стояла его служанка (она же тайная шпионка Жанны) и смотрела на куклу. Жанна была так поглощена человекоподобной машиной, что только сейчас заметила присутствие Мадлен. Для Версаля служанку одели поприличнее: в полотняное платье с кружевными манжетами. Лицо Мадлен закрывала вуаль, и все равно Жанна разглядела ее бледное от страха лицо.

– Я могу управлять письмом, – продолжал Рейнхарт. – Она способна написать все, что вы пожелаете. – Он улыбнулся. – Думаю, до меня таких автоматов никто не делал.

Когда Жанна заговорила, ее голос звучал слишком хрипло и напряженно:

– Тогда заставьте вашу куклу написать послание королю, нашему дорогому Людовику.

Встав, она подошла к доктору Рейнхарту, намереваясь прошептать ему на ухо. От часовщика пахло мускусом, пудрой и каким-то лекарством. Рейнхарт нахмурился, затем кивнул. Он вернул куклу в прежнее положение, чтобы настроить механизм, но не показывать свои манипуляции зрителям, и провел рукой по лбу. Его губы шевелились. Возможно, часовщик напоминал себе последовательность обращения с механизмом, а может, разговаривал с куклой. Через какое-то время, показавшееся Жанне неимоверно долгим, он удовлетворенно кивнул и снова поднялся на табурет, дабы завести куклу.

Несколько секунд та оставалась неподвижной. Потом, как и в прошлый раз, наклонила голову, подняла перо и начала писать. Придворные замерли, следя, как перо движется по бумаге, выводя буквы. Его скрип был единственным звуком. Закончив писать, кукла отложила перо, склонив голову на другую сторону. От игры света на фарфоровом лице казалось, что она улыбается.

Рейнхарт кивнул Жанне. Та подошла к подиуму и взяла бумагу. По мере чтения рот Жанны кривился в холодной улыбке, потом она запрокинула голову и рассмеялась.

– А наша новая подружка очень умна. – «Даже слишком», – мысленно добавила Жанна. – Вот что она написала:

Я не знакома с этикетом.

Надеюсь, что король меня не упрекнет за это

И разрешит представиться двору…

Такую смелость на себя беру.

Придворные засмеялись. Раздались аплодисменты. Жанна передала бумагу Людовику. Он прочитал. На лице короля появилось раздражение.

– Никак ваша пишущая кукла насмехается надо мной?

Натура короля была настолько хрупкой, что даже фарфоровая кукла, начиненная колесиками и пружинками, могла задеть его гордость.

– Ни в коем случае, ваше величество, – покачал головой Рейнхарт. – Совсем наоборот. Она плачет.

Жанна слышала возглас Людовика. Так оно и было; она увидела это раньше придворных. В уголках кукольных глаз появлялись слезы, катившиеся по ее раскрашенным щекам.

– Черт возьми! – пробормотал Людовик, подаваясь вперед. – Она и впрямь плачет. У вас получилось. Вы создали куклу, которая не только пишет и дышит, но и плачет!

* * *

Жанна выжидала, пока любопытство придворных не будет удовлетворено полностью. Они толпились возле пьедестала, перешептывались, всматривались в фарфоровое лицо и заглядывали в полость на спине, где находился хитроумный механизм. Она спокойно смотрела, как Людовик взял доктора Рейнхарта за плечо и назвал часовщика гением, спросив, как тому удалось за столь короткое время создать это чудо механики. Доктор Рейнхарт не отвечал на его вопросы, а лишь улыбался. На фоне бледного лица улыбка скорее напоминала гримасу.

У некоторых придворных творение Рейнхарта вызвало не восторг, а оторопь. Они не приближались к пьедесталу, с настороженностью поглядывая на механическое чудо. Но только двое разделяли отвращение, испытываемое Жанной: ее горничная, сама казавшаяся застывшей куклой, и наставник короля, хирург Лефевр. Едва представление закончилось, Лефевр торопливо ушел. На его лице не было ни кровинки. Наверняка горничная и хирург задавались тем же вопросом, что и Жанна: зачем часовщик изготовил именно такую куклу? Зачем ему понадобилось воскрешать свою дочь?

Людовик подозвал одного из гвардейцев – высокого и тощего мужчину в ярко-красном мундире. Тот наклонился к королю, выслушивая распоряжение. Король указал на доктора Рейнхарта, затем на куклу. Гвардеец поклонился и ушел. Рейнхарту король сказал:

– Я хочу, чтобы это видели все. Кукла останется здесь, в моей часовой комнате. Завтра вы снова покажете нам вашу диковину.

– Непременно, ваше величество, – кивнул Рейнхарт. – Но кукле требуется надежное место для хранения, где никто не притронется к ней. – Он провел рукой по талии куклы.

– Что ж, это легко устроить. Я прикажу своим людям перенести ее.

– Я буду их сопровождать. Моя служанка Мадлен мне поможет. Механизм куклы предельно тонок и чувствителен. Обращаться с ней нужно очень осторожно. Никто не должен прикасаться к пьедесталу.

– Разумеется. – Людовик задумчиво потрогал кукольную руку, потом улыбнулся. – Честное слово, ощущение, как будто трогаешь настоящую руку.

– Да, – пробормотал Рейнхарт.

Он очень осторожно сложил кукле руки, наклонил ей голову, потом вновь накинул на нее покрывало.

– Это была ваша идея, mon cher? – непринужденно спросила Жанна, когда они с королем ужинали в его petits apartments.

Вместе с ними, на отдельном стуле, восседала Брийяна, белая ангорская кошка Людовика, которой он время от времени бросал кусочки мяса.

– Отчасти да. Мы много говорили о достижениях науки и о том, что может продвинуть ее еще дальше и понять принципы работы человеческого организма. Убедившись, насколько он искусен, я поручил ему создать автомат, способный превзойти творения Вокансона. У того автоматы могли лишь двигаться. А мне захотелось куклу, способную еще и дышать, плакать и проливать кровь. – Людовик бросил кошке очередной кусочек. – Воссоздать кровотечение Рейнхарту не удалось, зато он пошел дальше. Мне показалось, что его кукла способна думать. Знаю: невежественная толпа скажет, что мы зашли слишком далеко, возомнили себя богами и творим людей, будто какой-нибудь Прометей. Потому я и распорядился окружить мой заказ завесой тайны.

– Нет, mon coeur, я имела в виду другое: это вы пожелали, чтобы кукла была похожа на нее?

Людовик нахмурился и взял с блюда куриное крылышко в каштановой глазури.

– А-а-а, теперь понимаю. Нет, я просто предложил сделать куклу в виде девушки. Думаю, Рейнхарт уже сам решил придать ей сходство с Вероникой. После смерти дочери он сказал, что хочет посвятить автомат ей. Думаю, он изменил первоначальный облик, сделав куклу похожей на нее. Дань памяти, если хочешь.

– Любовь моя, а вам это не кажется несколько странным? Откуда у отца может возникнуть желание воссоздать умершую дочь в виде механической куклы?

– Ничуть, – пожал плечами Людовик. – Говорят, Декарт сделал автомат, похожий на его малолетнюю дочку Франсину.

– Я всегда считала это легендой.

– Возможно. Но многие так или иначе воссоздают образы своих умерших близких или любимых. Портреты, памятные вещи. Разве ты забыла, что я храню бюст Полины?

Нет, это она помнила очень хорошо. Бюст прежней любовницы Людовика украшал каминную доску в его личных покоях, и Жанну не раз подмывало швырнуть это произведение на пол.

– Нам полезно напоминать себе о смерти, – снисходительным тоном продолжал Людовик. – И о ценности жизни. Королева каждый день смотрит на belle mignonne, чтобы разум снова и снова убеждался в тщетности мирских благ.

– Да, конечно, – пробормотала Жанна, внутренне содрогнувшись.

Belle mignonne, нечего сказать. Отвратительный череп, украшенный лентами. И свечки в пустых глазницах, капающие воском. В своей тяге к мертвым королева не уступала супругу.

– И все же что-то мне в этой кукле не нравится. Я заметила, даже ваш хирург был в замешательстве.

– Подозреваю, Клод попросту раздосадован, что не он придумал куклу. И вообще его роль в ее создании была весьма скромной. Он склонен считать идею своей, хотя на самом деле она моя. А Лефевру нравится быть в центре событий. Любит он, когда воздают почести его уму.

– Возможно. А может, он считает всю эту идею неприемлемой. Почему кукла одета как принцесса?

Людовик снова нахмурился и стал облизывать пальцы.

– Жанна, у меня создается ощущение, словно ты завидуешь девушке, сделанной из железа и золота. Ну почему ты постоянно стремишься испортить мне удовольствие? Почему бросаешь тень сомнения на занятие, забавлявшее меня столько недель и отвлекавшее от мрачных мыслей?

В ее животе зашевелилась холодная змея страха.

– Я вовсе не желаю портить вам удовольствие. Я только…

– Жанна, я хорошо тебя знаю. Только потому, что ты не была причастна к этому замыслу, ты относишься к нему с пренебрежением и пытаешься найти мне какую-то другую хитроумную игру. Пока я очень доволен куклой Рейнхарта. По сути, она приносит мне больше радости, чем моя нынешняя фаворитка.

Жанна почувствовала, как ледяной ужас переместился у нее из живота в грудь.

– Простите меня, mon bijou[30]. Я ничуть не сомневаюсь в гениальности вашего замысла и его воплощении. Я всего лишь пытаюсь вас защитить.

Людовик протянул руку, запачканную куриным жиром:

– Я не желаю слушать твое мнение на этот счет. Я и не ожидал, что женщина способна оценить подобный шедевр. Особенно женщина без научного образования.

Маркиза проглотила слова, так и просившиеся на язык. На самом деле она прочла немало книг по анатомии и механике. Ее личная библиотека была набита книгами на эту тему. И все – в переплетах из марокканской кожи, с золотым тиснением. По правде говоря, обо всем этом она знала больше Людовика. Но вслух не произнесла ни слова. Мнения Людовика никогда не оспаривались открыто.

Король отвернулся от нее:

– Давай больше не говорить об этом, иначе ты побудишь меня сказать такое, о чем мы потом оба пожалеем. Прошу тебя, постарайся не быть такой утомительной.

В горле Жанны застрял комок, слепленный из гнева и страха. Ей казалось, что после смерти Вероники она наконец-то окажется в безопасности. Но словно в кошмарном сне, эта девица вернулась, став более могущественной, чем при жизни.

Глава 22

Мадлен

Ей не хотелось ни говорить с доктором Рейнхартом, ни тем более смотреть на него. Он неделями скрывался в мастерской, и все это время Мадлен искренне считала, что он скорбит по умершей Веронике. А он… создавал эту «вещь», это извращение, жалкое подобие его умной, жизнерадостной дочери. Мадлен не сумела разгадать замысел Рейнхарта, и теперь Камиль скажет, что она провалила задание.

Слава Богу, ее поселили очень далеко от Рейнхарта: в комнатенке под дворцовой крышей, где хватало места для двух кроватей, комода и таза для умывания. И даже эту комнатенку ей пришлось делить с местной служанкой. В мансардной тесноте, далеко от изысканных духов и свечей из пчелиного воска, апельсиновых деревьев в кадках и ваз с цветами, господствовали настоящие запахи Версаля. Здесь пахло застарелой мочой, немытыми телами, свечным салом и дерьмом. На полах – повсюду грязь, будь то заскорузлые каменные плиты или неструганые доски. Простыни на кровати неизвестно когда в последний раз стирали; из белых они превратились в серые. Мадлен вдруг поймала себя на мысли, что чем величественнее резиденция, тем теснее помещения для слуг; чем богаче хозяева, тем ниже они ценят жизни тех, кто им служит.

Зато из окошка открывался вид на сказочную страну. Громадный парк, несколько озер, а за ними – серебристые воды Большого канала. Первую ночь в Версале Мадлен спала плохо. Отчасти из-за служанки, кричавшей во сне, но главной причиной оставались мысли о механической кукле. Мадлен продолжала думать о фарфоровом лице, так похожем на лицо Вероники, о движениях рук, неотличимых от настоящих, о глазах, пристально смотрящих на нее и в то же время ничего не видящих. Лежа в темноте, Мадлен пыталась понять, когда Рейнхарт начал создавать куклу и когда превратил ее в подобие единственной дочери. Сделал он это после смерти Вероники или с самого начала собирался создавать куклу по ее образу и подобию? Если верна вторая догадка, получается, Рейнхарт держал свое намерение в тайне, ибо Мадлен видела ужас Лефевра, когда с куклы сняли покрывало. Друг часовщика едва ли не опрометью бросился прочь из гостиной. А вот король – тот даже не побледнел. Его величество был заворожен увиденным. Мадлен думала о несчастном белом кролике Франце и другом кролике, которого Рейнхарт потрошил ранее. Ей вспомнился рассказ Жозефа про гусей, умерщвляемых хозяином один за другим, пока он не узнал все, что хотел узнать о строении их тела. Ее мысли перекинулись на Эмиля, одиноко лежащего в кровати. Мадлен отчаянно захотелось оказаться рядом с племянником. Потом она заснула. Ей снилась Вероника, бегающая по полуночным улицам, и Сюзетта с фарфоровым лицом.

Проснулась она от скрипучих криков водоплавающих птиц. Из открытого окна пахло сиренью, перебивавшей вонь мочи. Затем послышались звуки пробуждающегося дворца. Где-то вдали лязгали железные решетки. Скрипел гравий под каблуками солдатских сапог. Вскоре зазвонили колокольчики. Кто-то кричал, требуя слуг к себе. Но ни колокольчики, ни крики не касались Мадлен. Ее голодный желудок заурчал. Она встала и решила спуститься на кухню, чтобы раздобыть себе завтрак. Задача оказалась не из простых, ибо Версаль изобиловал узкими коридорами и проходами для слуг. Иные были ярко освещены, в других царила темень, как у дьявола в заднице. Местные слуги хорошо знали, куда им надо. Они несли бочки с водой, блюда с различной снедью. Мадлен толкали, на нее ругались, что она путается под ногами.

Наконец девушка разыскала кухню. Там пылал гигантский кухонный очаг и трудились десятки краснолицых поваров, помешивавших содержимое громадных медных кастрюль и покрикивавших на юрких помощников. Настоящее видение ада, да и жара здесь была как в пекле. Ее быстро выпроводили, указав, где надлежит есть слугам. Там за длинными столами сидело три десятка слуг и служанок. Они ели, болтали и переругивались. Мадлен присела на свободное место и принялась есть бриошь. В этот момент к ней подошла солидного вида женщина, одетая в дорогое синее шелковое платье с белым кружевным воротником. Явно не из простых слуг.

– Ты и есть служанка часовщика? – тихо спросила женщина.

– Да, мадам, – ответила Мадлен и встала.

Женщина покачала головой:

– Садись и спокойно ешь. Когда позавтракаешь, отправляйся к Водному партеру. В ту его часть, что ближе всего к дворцу. Там я буду тебя ждать.

Мадлен не представляла, где находится Водный партер. Она пыталась спросить дорогу. Кто-то пробегал мимо, спеша по делам, иные буркали что-то вроде «Пора бы самой знать» или пожимали плечами, целиком погруженные в свои заботы. Когда же она наконец отыскала это место, женщина в синем шелковом платье пошла с ней рядом.

– Я мадам дю Оссе, – представилась дама, беря Мадлен за руку. – Мне велели тебя привести. Сделаем вид, будто мы близкие подруги, решившие прогуляться по садам.

Мадам дю Оссе повела ее вокруг озера, одетого в гранит, мимо отдыхающих бронзовых нимф и каменных детей.

– Мадам, куда мы идем?

– В Лабиринт. Я веду тебя к своей хозяйке.

– В Лабиринт? – переспросила Мадлен.

Весь Версаль казался ей дьявольским лабиринтом; что коридоры, что здешние правила – сплошная загадка. В одни двери изволь стучаться, в другие нужно скрестись, как кошка. В одних комнатах можно сидеть, в других – только стоять, как бы у тебя ни ломило спину.

– Не волнуйся, идти нам недалеко.

Мадлен не оставалось иного, как пойти с этой дю Оссе. Сады поражали своими размерами и великолепием. Один незаметно переходил в другой. Они быстро прошли мимо громадного водопада, низвергавшегося по каменным ступеням. Мадлен думала, что от его шума у нее лопнут уши. Обогнули оранжерею. В воздухе снова запахло фруктами. Повсюду били фонтаны. Этой воды хватило бы, чтобы отмыть половину завшивленного Парижа. Такого изобилия воды она еще не видела. Сквозь шум струй слышались звуки струнного квартета, исполнявшего какую-то песню.

Лабиринт оказался живой изгородью из кустов бирючины, посаженных строгими рядами. Дю Оссе, не сбавляя шага, вела Мадлен вдоль зеленых стен, мимо золоченых статуй Эзопа и Купидона и целого стада бронзовых животных. Так они вышли к фонтану, окруженному множеством птиц. Вскоре Мадлен поняла: это были не настоящие птицы, а искусно раскрашенные фигурки ласточек, стрижей, воробьев, малиновок, на которых свирепо поглядывала сова. Из-за изгороди вышла женщина в сиреневом платье, с сиреневым зонтиком и крошечной собачкой. Это была мадам де Помпадур.

– Благодарю, Оссе. Вы свободны.

Женщина кивнула и пошла обратно.

Помпадур опустила на землю скулящую собачку.

– Ну вот мы и снова встретились, моя мушка. – Она улыбнулась, но глаза глядели холодно, излучая странный блеск. – Ты ведь не знала, что это окажется она?

– Нет. Совсем не знала.

На мгновение Мадлен вновь охватила оторопь, как вчера при виде Вероники, превращенной в диковинную куклу.

– Как ты думаешь, что могло толкнуть доктора Рейнхарта на создание такой куклы? Это ведь ненормальная затея, согласна?

– Горе порой сильно меняет людей, – чуть подумав, ответила Мадлен.

– Я это прекрасно знаю, однако нахожу особо странным, учитывая, что Вероника умерла совсем недавно. Какими были отношения Рейнхарта с дочерью?

– Мадам, я не совсем понимаю ваш вопрос, – ответила Мадлен, не зная, насколько откровенной ей стоит быть с Помпадур.

– Меня интересует, насколько они были близки. Если не ошибаюсь, она работала вместе с отцом? И он ее обучал?

– Да, мадам.

Почему королевскую фаворитку это так интересует?

– Рейнхарт не из тех, кто допускает до себя людей. В том числе и дочь. Вероника десять лет провела в монастырской школе, вдали от отца.

– Это мне известно. – Помпадур помолчала, затем спросила: – Скажи, ее смерть сильно по нему ударила?

– Кажется, да. Он еще больше замкнулся в себе.

– «Кажется, да». То есть ты не уверена, так ли это было на самом деле.

Мадлен кусала нижнюю губу. Можно ли делиться с Помпадур недавно появившимися мыслями, рассказывать о картинах, поднимавшихся из бездонной ямы воображения? Ей вдруг показалось, что мадам де Помпадур открыла ей черепную коробку и заглянула внутрь.

– Какие подробности смерти Вероники тебе известны?

– Очень немногие. Я лишь знаю, что ее сбила карета. Кучера так и не нашли.

– Что еще?

– Больше ничего.

– Но ты подозреваешь, что тут не все так просто. Ты сомневаешься, рассказывать ли мне, поскольку считаешь эту тему опасной.

«У этой женщины ум работает быстрее, чем у карточного шулера», – подумала Мадлен.

– Поначалу я боялась, что Веронику похитил человек… ну… тот, кто похищает парижских детей.

– Однако сейчас ты так не думаешь.

– Я даже не знаю, что и думать.

Мадлен хотелось, чтобы кто-то ей рассказал, поскольку собственные мысли были нелепыми и пугающими.

– Мушка, начнем вот с чего. Кто тебе рассказал о смерти Вероники? Откуда исходила вся эта история?

История? Неужели трагедия с дочерью Рейнхарта – всего лишь история?

– Мне рассказал доктор Рейнхарт. Мне и другим слугам. Он ходил на опознание тела.

– А его уведомила полиция?

– Наверное. Доктору передали записку, чтобы он немедленно шел в Басс-Жоль.

– Ты видела записку?

– Нет.

Она ведь и не подумала взглянуть. Какая дура! В тот момент Мадлен была настолько расстроена исчезновением Вероники, что забыла о своей всегдашней бдительности и наблюдательности. Ее тогда словно подменили.

Помпадур кивнула. Прищуренные глаза продолжали внимательно смотреть на Мадлен.

– Все это ужасно. Такая невосполнимая потеря. – Помпадур как-то странно улыбнулась и, склонив голову набок, с любопытством посмотрела на Мадлен. – Скажи, а откуда у тебя этот шрам на лице? Правильнее спросить не так: кто тебя им наградил? Клиент?

У Мадлен вспыхнули щеки. Помпадур знает. Сама будучи величайшей куртизанкой, она знает, кем была Мадлен. Знает все или почти все.

– Да, мадам. Очень давно.

Маркиза кивнула:

– Эти мужчины! Они знают, где нас побольнее ударить… А сейчас тебе пора возвращаться к хозяину. В час он снова будет показывать куклу.

* * *

Второе представление состоялось в той же гостиной, что и вчера. Стены, увешанные шпалерами, серебряные зеркала, тяжеловесные портреты надменных королевских особ в бархатных одеждах. У Мадлен Версаль одновременно вызывал восхищение и отвращение. Гостиные, сверкающие золотом, знать, усыпанная драгоценностями, лакеи в пудреных париках. Свой особый суетливый мир. А всего в нескольких лье люди умирали от голода. Схожие чувства Мадлен испытывала и к кукле. Что-то заставляло ее снова и снова смотреть на творение Рейнхарта, и каждый раз ее обдавало страхом. Ей хотелось, чтобы кукла исчезла. С места, куда ее поставил Рейнхарт, она видела лишь спину куклы. Возникало ощущение, будто это ее хозяйка сидит за столом, готовая обмакнуть перо и начать писать. Подойти ближе ей было невыносимо. Видеть, как кукла дышит и двигается, когда настоящая Вероника лежала в гробу, замороженная во времени.

Ощутив на себе чей-то взгляд, Мадлен повернула голову. Это была мадам Помпадур, сидевшая рядом с длинноносым придворным в коротком белом парике. Глаза Мадлен и фаворитки встретились, и на мгновение она почувствовала взаимопонимание, возникшее между ними. Они обе выдержат это зрелище, обе будут делать вид, хотя и знают: увиденное окажется не только странным, но и нелепым.

Остальные зрители не испытывали никаких тревожных чувств. Второе представление прошло столь же гладко, как и первое. Напыщенная знать была очарована и удовлетворена, а король благодушно улыбался, наблюдая за придворными. Первое послание, написанное куклой, показалось Мадлен бессмысленным, но очень понравилось высокородной толпе:

Я мыслю, следовательно существую.

– А она еще и философ, – произнес мужчина, сидящий рядом с Помпадур. – И это невольно заставляет вас задаваться вопросами. Если машина способна действовать, как человек, если ее можно сделать равной человеку по уму… тогда что остановит машины?

Королю эти слова не понравились. Он хмуро посмотрел на длинноносого:

– Месье Вольтер, можете сколько угодно считать машину умной, но у нее по-прежнему нет души, и никакие хитроумные механизмы не наделят ее душой. Думать, будто машины способны стать опасными, – это несерьезно. Мы всегда сможем управлять ими.

Придворные зашептались. Вольтер поклонился, хотя чувствовалось, королевские слова его не разубедили.

– Несомненно, ваше величество. Несомненно. Ваше понимание превосходит мое, и мне остается лишь подчиниться.

Словно в подтверждение своего ума, кукла написала загадку:

Я не жива и не мертва. Кто же я?

– Призрак! – крикнула женщина, чьи волосы были покрыты фиолетовой пудрой.

Послышался смех и жутковатые причмокивания знатной толпы, разгоряченной вином.

– Моя жена в постели! – крикнул кто-то из задних рядов.

Снова смех и рукоплескания. Нервозность Мадлен возросла вдвое. «Не жива и не мертва» – кукла точно описывала свое состояние. Жизнь, которая не являлась жизнью. Это состояние вызывало у Мадлен дрожь и не давало спать по ночам, пронизывая страхом.

Впрочем, толпа придворных не разделяла тревог Мадлен. Они весело переговаривались друг с другом, женщины обмахивались веерами, пили вино и наслаждались представлением. И только один человек стоял неподвижно, как статуя. Боже, это был Камиль! Мадлен впилась ногтями в мякоть ладоней. У нее заколотилось сердце. Должно быть, он услышал про творение Рейнхарта и пришел оценить собственными глазами. Покажет ли он, что Мадлен ему знакома? Сейчас полицейский ее совсем не замечал. Он пристально смотрел на куклу и не улыбался.

После представления, как Мадлен и ожидала, он подошел к Рейнхарту. Камиль дождался, пока зрители вдоволь наохаются и наахаются, восторгаясь машиной, глядя на куклу сквозь лорнеты и задавая тупые вопросы. Тогда он приблизился и взял куклу за руку, как прежде это делал король.

– Что ж… Это нечто.

Камиль улыбнулся Рейнхарту и краешком глаза посмотрел на Мадлен:

– Скажите, доктор, как вам удалось сделать куклу настолько реалистичной? Каким образом вы сделали ее похожей на живого человека?

– Месье, чтобы создавать автоматы, похожие на живых существ, я много лет учился, – ответил Рейнхарт.

Камиль почесал подбородок. Он продолжал смотреть на куклу.

– Да-да. Но ведь это не просто человекоподобная кукла. У нее есть вполне конкретный образец. Я прав, доктор?

У Рейнхарта напряглась челюсть.

– Несколько лет назад Жак де Вокансон изготовил флейтиста. Я пошел дальше. Моя кукла дышит, плачет и позволяет мне управлять ее движениями.

– Я никогда не видел механического флейтиста. А вы, мадемуазель? – спросил Камиль, поворачиваясь к Мадлен.

Она покачала головой, досадуя на покрасневшие щеки:

– Нет, месье. Я всего лишь служанка доктора Рейнхарта.

Камиль вновь посмотрел на куклу и потрогал ткань ее платья. Наверное, он понял, чье это платье. Да, это было лучшее платье Вероники.

К доктору Рейнхарту подошел еще кто-то и начал задавать вопросы. Камиль стоял рядом с куклой и Мадлен.

– И что ты обо всем этом думаешь, служаночка доктора Рейнхарта? – тихо спросил он. – И почему не сумела вовремя разнюхать, чтó он создает?

– Потому что он все тщательно прятал. Клянусь вам, я старалась изо всех сил, но он добавил на дверь новые замки и запирал окна. Я не могла проникнуть в мастерскую. Он работал почти бесшумно. Было невозможно угадать, что он там делает.

Камиль встал к ней чуть ли не впритык:

– Вид у тебя изможденный. Заболела, что ли?

– Я вполне хорошо себя чувствую.

– Нет. Тебя одолевают те же мысли, что и меня. Ты думаешь: кем является человек, сделавший движущуюся модель собственной дочери, и на что еще он способен? – Камиль опять посмотрел на куклу. – Какие волосы! Точно такого же цвета, как у нее?

Мадлен кивнула, чувствуя, что начинает дрожать.

Камиль коснулся волос куклы и потер прядь между пальцами. Когда он это делал, перед глазами Мадлен отчетливо всплыл механический кролик, облаченный в белоснежную шкурку Франца.

– Вот я и думаю, – произнес Камиль, буравя Мадлен взглядом. – Вот я и думаю.

Ночью Мадлен приснилось, будто она золотистая канатная плясунья, автомат Вероники. Девочка, что подпрыгивала и вновь опускалась на канат. Во сне ей удалось вырваться из шкатулки. Она выпорхнула оттуда, словно птичка, заказанная мадам де Помпадур. Мадлен шла, а затем и бежала по лабиринту коридоров, зная, что за ней кто-то гонится. На бегу она превратилась из механической куклы в настоящую девочку с длинными каштановыми волосами и стоптанными кожаными сапогами на ногах. Она бежала по таинственным версальским переходам. Вскоре с ней опять случилась перемена, и Мадлен увидела себя девчонкой с улицы Тевено, тощей и испуганной. И бежала она уже не по версальским коридорам, а по узким переулкам парижских трущоб. Над ней нависали высокие дома. Сзади слышался грохот копыт. В висках стучала возбужденная кровь.

Мадлен проснулась на рассвете. Голова гудела. В комнату струился серый свет раннего утра. Девушка подумала о рисунках клетки, виденных несколько месяцев назад, и о разноцветных стеклянных глазах. Потом ей вспомнился стол, на котором сох странный материал, очень похожий на человеческую кожу. Ей показалось, что беленые стены комнатки задвигались. А вдруг это Рейнхарт похищал парижских детей? Они требовались ему, чтобы сделать куклу. Вдруг дети служили ему для тех же целей, что и кролики, куры и летучие мыши, – для постройки машины? Он узнавал то, что ему требовалось, и потом избавлялся от детей, как ранее избавлялся от животных и птиц. Тогда понятно, почему Рейнхарт похищал детей разного возраста, пола и цвета кожи. Он старался найти точный человеческий образчик, повторяя то же, что ранее проделывал с двумя кроликами и тремя гусями.

Как бы ни пыталась Мадлен обуздать свои мысли, не дав уму достичь самых глубин тьмы, она все равно вспомнила Веронику, положенную в гроб с особой тщательностью. Вдруг Рейнхарт решил, что самым идеальным образчиком станет его дочь? Вдруг он ее убил, дабы затем воскресить в облике движущейся, дышащей куклы?

Глава 23

Жанна

Жанне хотелось, чтобы куклу сломали, а часовщика изгнали из Версаля. Но об этом не было и речи. Кукла стала любимой игрушкой Людовика. К Рейнхарту он относился как к диковинной ручной зверюшке. Кукла пользовалась такой популярностью, что следующее представление король распорядился устроить еще торжественнее, избрав местом показа Зеркальную галерею. Помимо многочисленных зрителей там будет присутствовать королева, дофин с дофиной, а также несносные дочери Людовика. Жанна знала: из всех их только королева проявит учтивость. Она всегда была такой. Но после рождения двенадцати детей (четверо умерли в младенчестве и еще четверо находились вдали от Версаля) она с благодарностью передала Жанне свои обязанности и отныне посвящала себя молитвам и скучным играм в каваньоль[31]. Жанна знала, какими прозвищами ее саму награждали придворные: «Maman Putain»[32] или еще более легкомысленным «Помпом».

Галерея была забита до отказа. Пространство, где стены почти сплошь состояли из зеркал, а придворные дамы шелестели веерами и подолами кружевных платьев. Удушливо пахло дымом от тысяч свечей, горящих в бесконечных люстрах, откуда на ковры капал расплавленный воск. Иногда Жанну поражала красота этого места: игра света в зеркалах и на стекле, блеск серебра, смелые наряды женщин. Но сегодня ее все раздражало. Она словно оказалась запертой внутри гигантского фонаря, находясь в опасной близости от пламени. У нее стучало в висках, глаза слезились. Жанна шла к приготовленному ей месту, желая поскорее убраться отсюда и вернуться в тишину своих апартаментов. Но это было не так-то просто, как и все в Версале. На ее пути оказался Ришелье, беседовавший с министром д’Аржансоном, человеком, которого он ненавидел лишь немногим меньше, чем ее. Оба повернулись в ее сторону и переглянулись, из чего она заключила, что разговор шел о ней.

– Мадам де Помпадур, что вы думаете о новой игрушке Людовика – этой заводной принцессе? Мы с графом как раз обсуждали сию диковину. Не правда ли, противоестественная штучка?

«Да, – подумала Жанна. – Странная, жуткая кукла, возможно способная чинить зло». Она ненавидела причастность Людовика к этой затее и хотела скорейшего прекращения спектаклей, устраиваемых по прихоти короля. Однако нечего врать: Ришелье и д’Аржансон говорили, конечно же, не о кукле.

– А я, месье, считаю ее замечательным творением.

– Серьезно? – пожал плечами Ришелье. – Я не нахожу в ней ничего особо примечательного. Какое-то время она будет забавлять короля, но, по правде говоря, это грубая поделка, годная лишь для развлечения толпы. Голова, лишенная мозгов, а в груди – колесики и пружинки вместо настоящего сердца. Одним словом, бездушная машина. – Ришелье улыбнулся. – Я бы сказал, она довольно скоро наскучит королю.

Жанна тоже улыбнулась. Язвительно.

– По-моему, месье, вы недооцениваете эту куклу. Сдается мне, она гораздо умнее, чем вам кажется. Думаю, она продержится при дворе дольше, чем любой из вас. Окружение короля успеет превратиться в прах, а кукла будет обучаться новым трюкам и играть в новые игры.

Сказав это, Жанна неспешно продолжила путь к своему месту. Ловя свое отражение в многочисленных зеркалах, она заметила выпирающие жилы на шее, эти тонкие синие червячки, проглядывающие сквозь белила. Она знала: ей не пережить никого из них, но если уж кто и доконает ее, то ни в коем случае не Ришелье.

* * *

Передний ряд стульев расставили полукругом. Там уже сидели королевские дочери Виктория и Аделаида, а также дофин и его беременная жена. Королева отсутствовала. Для нее даже не поставили стул. Возможно, заболела, хотя Жанна подозревала иную причину. Мария Лещинская отличалась набожностью, и главным делом каждого ее дня являлись молитвы. Для нее, как и для Церкви, кукла была не только противоестественной забавой, но и преступлением против Бога.

Жанна села на второй ряд. Принцессы мельком обернулись к ней, но даже не поздоровались. По прошествии времени их грубость перестала ее задевать. Она относилась к ним по-доброму: сочувствовала их скучной, замкнутой жизни, напоминавшей тупое существование жирных мотыльков. И все же такое подчеркнутое пренебрежение не могло не вызвать в ней всплеск гнева. Ее обрадовало появление Берье, пришедшего в сопровождении двоих младших офицеров. Он поздоровался с Жанной, затем встал слева, невдалеке от нее. Жара в Зеркальной галерее сделалась совсем невыносимой. Запах крепких духов и раздавленных цветов смешивался с запахами пота, париковой пудры и воска. Похоже, часовщику тоже было неуютно. Наверное, такое скопление придворных его пугало. Он стоял около постамента с куклой, спрятанной под покрывалом, и говорил с Лефевром. Хирург, как всегда, пришел в помятой одежде, но сегодня он меньше нервничал. Неподалеку стояла служанка Рейнхарта, разглядывая толпу. Даже сквозь вуаль Жанна видела шрам на лице Мадлен. Какая досада: у этой девицы была хорошая фигура и привлекательное лицо, а какой-то мерзавец поставил на ней клеймо, как на лошади.

Наконец пришел Людовик. Синяя атласная лента перепоясывала накрест его камзол. Он ослепительно улыбнулся Жанне, и на какой-то момент ее сердце возликовало. Вспомнилось, сколько радости она испытывала, когда только стала его любовницей. В те дни она трепетала от его прикосновения, а ее тело раскрывалось, как цветок. Он уселся между дочерьми, заняв позолоченное кресло, и сразу же заговорил о том, сколько радости и неожиданности принесет им представление. Не желая слушать их раболепные ответы и покорный смех, Жанна отвернулась.

– Аделаида, мне думается, сегодня кукла напишет послание специально для тебя, – сказал король.

– Быть того не может. Как здорово!

Рейнхарт вышел вперед, снял покрывало и золотым ключом завел автомат. Представление началось. Жанна внимательно следила за куклой, начавшей писать. Послышались удивленные смешки, аплодисменты. Толпа придворных была в своем репертуаре. Рейнхарт уже знал, кому адресовано послание. Взяв лист, он направился к Аделаиде, но через несколько шагов вдруг остановился и наморщил лоб. Еще раз перечитал написанное и зачем-то перевернул лист.

– Не понимаю, – пробормотал он. – Ничего не понимаю.

С мест, где сидели особы королевской крови, послышались перешептывания. Людовик встал и выхватил из рук Рейнхарта лист. Глаза короля сверкали, как черные бриллианты.

– Что все это значит? Извольте объяснить! – низким, угрожающим голосом потребовал Людовик.

Жанна поспешила к Людовику, взяла его за руку и прочла написанное куклой:

За то, что знала я, меня убили,

Но правда продолжает говорить,

И злодеянья, виденные мною,

Вы все равно не сможете сокрыть.

– Что это? – резким тоном спросила у Рейнхарта Жанна. – Что означают эти стишки? Оказывается, ваша кукла умеет играть в жуткие игры?

Темные глаза Рейнхарта испуганно бегали. Он покачал головой:

– Я сам не понимаю. Я лишь намеревался…

– Что вы намеревались?

Жанна оглянулась на Берье и увидела, что тот уже шел к ним. Она передала бумагу генерал-лейтенанту. Лицо Берье каменело с каждым прочитанным словом.

– Вы ответите за это, – сказал он Рейнхарту. – Вы сейчас же остановите свой балаган и дадите мне подробный отчет.

– Это невозможно. – Рейнхарт забрал у Берье злополучный лист, поднес к глазам и замотал головой. – Нет, нет! Я здесь ни при чем. Я не знаю, откуда взялся этот странный трюк. – Он озирался по сторонам, затем посмотрел на куклу, словно пытаясь понять, не предала ли она своего создателя, затем сокрушенно поднял руки, умоляя о пощаде. – Я не закладывал в нее эти слова. Вы должны мне поверить. Я настраивал ее совсем на другое послание.

Перешептывания превратились в гул. Слова, написанные куклой, распространялись от придворного к придворному, от слуги к слуге. Забыв про вино и угощение, женщины переговаривались, прикрываясь веерами, или шептали на ухо, соприкасаясь напудренными щеками. А где-то слышалась музыка; песня, смутно знакомая Жанне.

– Это… Это просто невозможно, – запинаясь, повторял Рейнхарт. – Должно быть, кто-то вмешался и повредил механизм.

Пока он говорил, внутри куклы вновь зажужжали колесики. Рейнхарт в ужасе обернулся и увидел, что его творение само, без всякого приказа, начало писать.

– Что она там пишет? – выкрикнул кто-то.

– Что она нам говорит? – подхватили другие.

Рейнхарт застыл на месте. Тогда Ришелье подошел к пьедесталу, взял лист и прочел вслух:

– Детей похититель по улицам рыщет,

Которого власти никак не найдут.

Не потому ли мерзавца не ищут,

Что сами же власти его берегут?

Побледневший Берье что-то говорил караульному в камзоле с черными прорезными рукавами. К нему приближались еще двое караульных.

Раздался крик, настолько пронзительный, что от него могли треснуть зеркала вокруг. Затем послышались другие крики, вопли, звон бьющегося стекла и фарфора. Зрители поспешили к дверям. Жанна увидела то же, что и они: кукла плакала. Совсем как в первый день, когда ее только-только показали королю. Но из кукольных глаз катились не слезы, а кровь.

С этого момента время словно замедлилось. Жанна с предельной ясностью увидела падающий хрустальный бокал, скольжение расшитых жемчугом туфелек. Придворные бежали, спотыкались на сверкающем паркете и падали, вскрикивая от боли и страха. Рука Берье потянулась к Рейнхарту, замелькали складки черного атласа, затопали сапоги гвардейцев, бежавших туда, где стоял доктор. Он был похож на испуганного ребенка, зажимавшего рот. Жанна не слышала слов Берье и караульных, а также жалких возражений Рейнхарта. Она отключилась от них и от охваченной паникой толпы и теперь смотрела на куклу. По фарфоровым щекам текла кровь, скапливаясь на кружевном воротнике. Кукла утратила красоту и выглядела устрашающе. Рука все еще держала перо, написавшее послание, но стол был пуст.

Оглянувшись на Рейнхарта, Жанна увидела, что он тоже смотрит на куклу. К скорби на его лице примешивалось что-то еще. Что именно – она не разобралась, ибо двое караульных в красных мундирах поволокли его к выходу. Она уже догадывалась куда: в дворцовую тюрьму.

– Идемте, маркиза.

Берье повел ее, Людовика, дофина и принцесс к выходу. Под ногами хрустели битое стекло и фарфор. Ноги хлюпали по пролитому вину и увязали в раздавленных закусках. Убегавшие придворные опрокинули кадку с апельсиновым деревом, и в золотые узоры ковра, где она стояла, были вдавлены комья земли. Рядом валялось разбитое блюдо с пирожными, откуда какая-то собачонка слизывала крем.

– Кукла, – шепнула Жанна, идущая рядом с Берье.

– Спрячем подальше, пока не поймем, как быть с этой дьявольской штукой. Не беспокойтесь, маркиза. Оставьте это мне.

Лицо Людовика было каменным. Он торопился увести дочерей из Зеркальной галереи. С Аделаидой сделалась истерика. Король забыл про Жанну, и дальнейший путь к своим покоям она проделала одна. Спускаясь по Посольской лестнице, она наткнулась на Ришелье, говорящего с придворными. Обернувшись к ней, он пристально посмотрел ей в глаза:

– И в самом деле, маркиза, новые трюки. Вы как будто знали, что так случится. Скажу больше: вы словно управляли этим.

Придворные тоже повернулись в ее сторону. Их лица, покрытые белилами, были жесткими и бесчувственными, как у мраморных статуй.

Она молча прошла мимо, спиной чувствуя их взгляды. Неужели Ришелье всерьез думал, что это ее рук дело? Впрочем, важным было не то, что думал он сам, а то, в чем мог убедить других. Приподняв подол платья, Жанна убыстрила шаг, торопясь поскорее оказаться в безопасном пространстве своих покоев. Она вспомнила, какую песню слышала в Зеркальной галерее. Это была детская песенка; колыбельная, которую часто пела Александрина. И в галерее колыбельную напевала не какая-нибудь придворная. Ее пела… кукла.

Глава 24

Мадлен

Лефевр настоял, чтобы Мадлен немедленно покинула Версаль и уехала вместе с ним в его карете.

– Девочка моя, тебе нельзя здесь оставаться ни минуты. Король предельно рассержен. Кто знает, во что выльется его гнев?

Мадлен молча согласилась. Она не знала, о чем говорить с Лефевром. По сути, она вообще не могла говорить. Она молча сидела в карете, обитой красной кожей. Голова кружилась от вихря мыслей, а в ушах слышалось пение куклы. За прошедшие несколько дней у нее возникла своя версия случившегося. Центром всего был Рейнхарт. Он создал куклу в память о дочери, которую сам же и погубил. Это доктор похищал детей на улицах, пытаясь воссоздавать работу живых тел в металле, серебре и стекле.

Но в Зеркальной галерее она увидела совсем другого Рейнхарта: ошеломленного, сокрушенного, недоумевающего. Было ли это игрой на публику? Мадлен его потрясение показалось искренним, но ведь вся его деятельность строилась на том, чтобы придавать искусственным творениям полное сходство с живой природой. Неужели Рейнхарт с помощью хитроумного трюка заставил куклу написать обличительные стихи? Если нет, как кукла могла сама написать такие строчки? И было ли написанное правдой? От тревог внутри Мадлен начала подниматься желчь, и она боялась, что ее может вытошнить прямо на красивые сиденья. Страх пронизывал все ее мысли. Страх за Рейнхарта, за парижских детей, но прежде всего – страх за собственное будущее и судьбу Эмиля. Она почти не сомневалась, что Камиль ухватится за подвернувшуюся возможность и всю вину свалит на нее. Это она не сумела распознать натуру Рейнхарта и предугадать случившееся. Может, взять Эмиля и вдвоем бежать из города, пока Камиль не наказал ее за проваленное задание? Но куда, черт побери, она побежит?! Где и на что будет жить с племянником? У нее не было денег, а все пожитки умещались в сундучке. Кто за пределами Парижа возьмет ее в услужение без рекомендаций и с изуродованным лицом? А главное, она никак не могла уехать сейчас. Тот, кто убил Веронику, скорее всего, был повинен и в похищении детей. Она должна узнать, кто этот злодей.

Лефевр тоже молчал. Вид у него был возбужденный. Парик совсем сполз набок. Только когда карета достигла предместий Парижа, он заговорил:

– Наверняка появится вполне вразумительное объяснение случившегося и будет доказано, что Рейнхарт к этому совершенно непричастен. Видишь ли, при дворе постоянно идет борьба. Плетутся интриги, разные фракции соперничают между собой и ищут способы отомстить друг другу. К твоему хозяину это не имеет никакого отношения. Уверен, вскоре все разрешится.

Мадлен смотрела на его вспотевшее лицо и черные, как у жука, глаза. Верил ли он собственным словам? Трудно сказать. Ей встречалось множество мужчин, настолько уверенных в себе и их пути в мире, который до этого момента был прямым и гладким, что они не представляли, как все может измениться в одночасье. Им был неведом вкус нищеты. Снова взглянув на Лефевра, она увидела нахмуренное лицо. Королевский хирург смотрел в окошко кареты. Мадлен поняла, что его трясет. Ей вспомнились ужас Лефевра, когда он впервые увидел куклу, и его доброе отношение к Веронике.

– Месье, а еще кто-нибудь умеет обращаться с куклой? – спросила она.

– Насколько я знаю, никто, хотя в последнее время я мало общался с Рейнхартом, – ответил Лефевр, поворачиваясь к Мадлен. – Это было его изобретение, хотя он частично использовал замыслы Вокансона. Ну и я помогал ему своими соображениями. После смерти Вероники Рейнхарт настоял, что дальше созданием куклы будет заниматься сам. С тех пор он отказался обсуждать со мной какие-либо подробности. Признаюсь, тогда я на него даже рассердился, поскольку считал себя таким же создателем куклы. Я думал, что Рейнхарт хочет стяжать всю славу сам. Но сейчас я считаю… – Лефевр не договорил. – Это не значит, что другие, наблюдая за ним, не могли бы сами придумать схожий механизм. Правда, им пришлось бы следить за каждым его движением и обладать незаурядным умом. – Лефевр рассеянно провел ладонью по лицу. – Но не забивай себе голову этими мыслями. Сейчас тебе важнее решить, чтó будешь делать, если рассмотрение дела затянется. Слугам Рейнхарта придется идти на все четыре стороны. Луврские апартаменты у него отберут. Тебе есть куда податься?

Внутри Мадлен все оборвалось.

– Нет, месье.

– Разве твои родные живут не в Париже?

– Моя мать живет здесь, но… она не сможет поддерживать меня.

Ничем и ни в чем.

– Понятно.

– Насколько я знаю, Жозефу и Эдме тоже некуда идти.

– В таком случае мы сделаем все от нас зависящее, чтобы эта история благополучно закончилась и мы смогли вернуться к прежнему порядку вещей.

Лефевр говорил так, словно речь шла о пустяке, об устранении мелких шероховатостей. Но Мадлен видела его обеспокоенное лицо, а под словесной бравадой угадывалось напряжение.

Она попыталась в ответ улыбнуться, но вдруг почувствовала себя на крошечном островке, окруженном замерзшим морем.

В Париж они въехали поздним вечером. В воздухе удушливо пахло горящим ламповым маслом. Колеса кареты подпрыгивали на обломках балок и мебели. И это в непосредственной близости от Лувра. Мадлен увидела, что вся улица Дофина усеяна битым стеклом, поблескивавшим в свете редких фонарей.

– Какое бессмысленное разрушение, – пробормотал Лефевр. – Люди уподобились несущемуся стаду. Неужели они думают, что насилие поможет?

– Люди рассержены, месье. Власти бездействуют. Как им еще выразить свой гнев? – (Если кукла написала правду, если похититель детей находился под защитой полиции, парижане имели полное право выплеснуть свой гнев.) – Месье, попросите остановить карету. Я сойду здесь. Хочу заглянуть к матери и убедиться, что никто из моих не пострадал.

– Нет. Не вздумай идти пешком. Мы тебя довезем. Говори адрес.

– Вы очень добры, месье, но место, куда мне надо, не из приятных. Улица Тевено.

Лефевр открыл окошко кареты и велел кучеру изменить направление. Через несколько минут они подъехали к прежнему дому Мадлен. Она попросила остановиться на некотором расстоянии от «Академии». Лакей Лефевра помог ей выйти. Оказавшись на мостовой, Мадлен услышала крик, а вскоре увидела и личико племянника, по которому так скучала.

– Маду! – крикнул Эмиль, но смотрел он не на тетку, а на сверкающую карету, запряженную парой гнедых лошадей.

Взяв Эмиля за руку, Мадлен обернулась и кивком поблагодарила Лефевра. Тот приподнял шляпу. Карета отъехала. Эмиль продолжал смотреть ей вслед.

– Как ты тут? – спросила Мадлен, наклоняясь к племяннику. – До чего я рада тебя видеть! Прости, что не приехала раньше. Меня вынудили остаться.

– Во дворце?

– Да.

– В настоящем дворце?

– В настоящем дворце. Я хотела привезти тебе что-нибудь, но…

Ей вдруг захотелось плакать.

Почувствовав это, Эмиль положил ей голову на плечо и позволил крепко себя обнять.

– А здесь было настоящее сражение, – сообщил он.

– Честно?

– Да. И не одно. Люди кричали, колотили в двери и даже стреляли. Отовсюду! – добавил Эмиль, возбужденно размахивая рукой.

– Даже слушать страшно.

– А мне не было страшно. Я был храбрым.

– Не сомневаюсь. Храбрый солдат. Успокаивал девушек?

– Новая девушка появилась. Она добра ко мне. Я ей помогал.

– Ей повезло.

Эмиль кивнул:

– Но лучше бы я помогал тебе.

– Эмиль, я бы тоже предпочла заботиться о тебе.

А что, если убежать прямо сейчас? Взять Эмиля и их нехитрые пожитки и под покровом ночи убраться из Парижа. Но куда? Как они выживут без друзей, имущества и денег? Ей представилось, как они бродят по деревенским дорогам: голодные, оборванные, подобные множеству нищих. Те стремились в Париж, думая, что здешние улицы вымощены золотом. А потом убеждались, что не на всех улицах есть даже булыжники, зато предостаточно вонючих сточных канав.

Когда Мадлен вернулась в луврские апартаменты, Эдме, едва взглянув на нее, повела на кухню, усадила за стол и налила большой бокал рубиново-красного вина.

– Пей и рассказывай.

Жозеф сел рядом с Мадлен. Она чувствовала жар, исходящий от его тела. Глотнув вина, девушка принялась рассказывать, стараясь ничего не упустить.

– Неужто это правда? – воскликнула Эдме, едва Мадлен закончила рассказ. – Неужто кто-то убил Веронику, чтобы заткнуть девочке рот?

– Похоже, что так. Тогда понятно, почему никто не видел происшествия с каретой.

– В это я еще могу поверить, – сказал Жозеф. – Но как объяснить все остальное? Как кукла могла написать такое послание без вмешательства хозяина?

– При помощи колдовства – вот как, – заявила Эдме. – При дворе всегда занимались колдовством. Людям говорили, что всех колдуний сожгли, а они живехоньки до сих пор.

Мадлен понимала, о чем речь. В прошлом были громкие дела об отравлениях. Маман говорила про это довольно часто. Про размолотые кости младенцев, которые использовали для заклинаний и добавляли в приворотное зелье. В городе и при дворе тогда арестовывали сотнями. Всех пытали, добиваясь хоть какого-то признания. Женщин, объявленных колдуньями, сжигали у столба.

– Так это же было давно, – тихо сказала Мадлен. – При старом короле.

– Не так уж и давно, – покачала головой Эдме. – Занятия колдовством никогда не прекращались. Говорят, любовница нынешнего короля сохраняет молодость тем же способом, что и Монтеспан, любовница прежнего. Ты про это знала?

Мадлен вспомнила красивое лицо Помпадур с густым слоем белил, неестественный блеск глаз и неестественно румяные щеки. Мадлен показалось, что королевская фаворитка действительно помолодела, хотя такого попросту не могло быть.

– Люди скажут что угодно, только бы принизить женщину, – не слишком уверенно возразила Мадлен. – Особенно умную и имеющую власть.

До сих пор Жозеф молчал, разглядывая собственные ладони. Воспользовавшись паузой, он спросил:

– Куда поместили доктора Рейнхарта?

– В тюрьму под дворцом. Так считает Лефевр.

– Что с ним теперь будет? – спросила Эдме.

– Не знаю, – ответила Мадлен, хотя и догадывалась что.

Она наслушалась историй об ужасах, творящихся в парижских тюрьмах, и знала, как там умеют развязывать узникам языки.

Наверное, Жозеф тоже знал об этом. Он встал и решительно заявил:

– Мы должны сделать все, что только можно, для защиты хозяина. Доктор Рейнхарт не мог настроить куклу на такие действия. Нужны доказательства. Мадлен, ты мне поможешь осмотреть мастерскую и восстановить доброе имя хозяина? Ты единственная из нас, кто умеет читать.

Мадлен посмотрела на него. Неужели он не сомневался в Рейнхарте и совсем не боялся этого человека?

– Да, помогу. Обязательно помогу. Но сначала надо туда попасть.

Для открытия двери пришлось звать слесаря. Эдме сетовала, что хозяину это может не понравиться, но Жозеф твердо сказал ей:

– Он проживет и со сломанными замками. Куда важнее, чтобы он остался в живых.

Войдя в мастерскую, Мадлен приготовилась увидеть нечто ужасное: валяющиеся металлические руки и ноги, незавершенные механизмы, колесики, шестеренки, стеклянные глаза. Словом, попытки Рейнхарта создать заводных детей. Ничего этого в мастерской не было. Только хаотическое скопление инструментов и бумаг – доказательства его возбужденного ума и спешки, в какой он заканчивал куклу.

Бумаги Рейнхарта Мадлен и Жозеф просматривали вместе. Жозеф едва мог прочесть по складам, да и то не каждое слово, но он лучше понимал рисунки и чертежи, обнаруженные в ящиках бюро Рейнхарта. Там были записи его дальнейших замыслов, списки материалов и инструментов, а также торопливо набросанные схемы. Записи объясняли, каким образом воздух поступает в легкие куклы, описывали последовательность действий, чтобы заставить ее водить пером по бумаге. Здесь нашлась и разгадка кукольных слез: оказывается, в голове куклы была спрятана склянка с водой.

В верхнем ящике бюро Мадлен нашла черновик письма Рейнхарта в Academie des sciences, где он рассказывал об изобретении первого в мире автомата, способного дышать, писать и плакать. Рейнхарт признавался, что надеялся выполнить пожелание короля и найти способ создать внутри куклы систему кровообращения, подобную человеческой, но потерпел неудачу. Неудачей закончились и попытки заставить куклу говорить. «Несмотря на многочисленные опыты, – писал он, – мне так и не удалось разработать меха-низм воспроизведения подлинной человеческой речи».

Прочитав эту строчку, Мадлен почувствовала, как ей сдавило горло. Она же слышала голос куклы, и тот ничем не отличался от голоса живой девушки. Мадлен аккуратно сложила черновик письма, вернув его в конверт.

– Попросим Лефевра, пусть отвезет это в Версаль, – сказала она. – Он нам поможет. Здесь написано, что доктору Рейнхарту не удалось сделать куклу говорящей. Если это так, должно быть, петь ее заставил кто-то другой.

– Она пела? – удивился Жозеф, пристально глядя на Мадлен.

– Да. Детскую песенку. Называется «Лунный свет».

Prête-moi ta plume

Pour écrire un mot

Ma chandelle est morte

Je n’ai plus de feu[33].

Во всяком случае, мне показалось, что я слышала эту песню. Но такое просто невозможно.

Жозеф нахмурился:

– Многое из того, что делал Рейнхарт, казалось невозможным. Но если бы он сумел дать кукле голос, то обязательно бы об этом написал. Он бы не стал скрывать это от ученых. Сдается мне, кто-то за его спиной играет в свои игры и заставляет нашего хозяина отдуваться.

– Да, наверное, так оно и есть, – сказала Мадлен, однако ее одолевали сомнения.

А не сам ли Рейнхарт устроил эту игру? Что, если и письмо в Академию наук было частью игры?

Когда они выходили из мастерской, взгляд Мадлен упал на ящик с разноцветными стеклянными глазами. Впервые этот ящик она увидела больше месяца назад. Сейчас многие отделения ящика пустовали, а оставшиеся глаза смотрели в пространство.

Глава 25

Жанна

После происшествия с куклой, случившегося в Зеркальной галерее, Жанна слегла. Ее донимали тяжесть в голове и отчаянная боль в горле, а все тело покрывал липкий пот. Два дня подряд она оставалась у себя в покоях, общаясь преимущественно со своей обезьянкой Миеттой. Но слухи, подобно удушливому парижскому туману, проникали даже сюда. Их приносила дю Оссе, прислуживающая маркизе, доктор Кесне с его неизменным саквояжем, а также супруга маршала де Мирпуа, которая зашла ее проведать.

– Жанна, вы только представьте: кое-кто при дворе утверждает, будто руками куклы двигал сам дьявол. Вы можете в это поверить? – Супруга маршала явилась в пронзительно-желтом платье. От этой желтизны у Помпадур заслезились глаза. – Говорят, она продолжает писать.

– Анна, вы же знаете, что такое невозможно. Будьте любезны, задерните шторы. Голова у меня просто раскалывается.

Она представила, сколько лжи сейчас распространяет Ришелье и его окружение, с каким злорадством они живописуют ее ведьмой. Притворяется больной, а сама в это время повелевает куклой. От этих мыслей невидимые когти еще больнее впились ей в голову.

– Сейчас закрою, но сначала вы должны увидеть мои новые зубы.

– Агатовые?

– Нет. Настоящие. – Анна наклонилась к маркизе и широко открыла рот. На месте серых гнилых корешков красовались ровные белые зубы. – Видите?

– Боже мой! Чьи они?

Анна пожала плечами:

– Какой-то нищенки, которой понадобились деньги. Я ее даже не видела. Зубы ей выдергивали в соседней комнате.

«Молодой нищенки», – рассеянно подумала Жанна. Иначе зубы не были бы такими белыми.

– Рада за вас, – вяло произнесла она. – А теперь выполните мою просьбу.

Анна задвинула шторы, погрузив будуар в сумрак.

– Расскажите о парижских новостях. По словам Оссе, стихи куклы о пропавших детях распространились по всему Парижу.

– Да, и это отвратительно, – поморщилась супруга маршала, темные глаза которой гневно сверкнули. – Чернь бунтует и громит все подряд. Это происходит в разных частях города. Оборванцы требуют, чтобы им показали куклу. Они, видите ли, хотят услышать от нее правду. Некоторые провозглашают ее современной Пандорой, созданной для отмщения за исчезнувших детей. Что вы об этом думаете?

Тело Жанны, горевшее в лихорадке, вдруг прошиб озноб. Ей вспомнилось серебристое платье куклы и золотая корона на голове. Хватка когтей невидимого чудовища стала еще сильнее. Жанна схватилась за голову. Неужели Рейнхарт намеренно сотворил подобие мифической Пандоры – посланницу, несущую не радость и надежду, а месть разгневанного Бога?

– Жанна, я вас спросила, – не унималась мадам де Мирпуа.

Маркиза сглотнула. Перед глазами встала струйка крови, стекающая по шее куклы.

– Я думаю, это дело рук часовщика. Он настроил ее писать дерзкие послания, а потом стал отрицать это. Ничего удивительного.

– Но как вы объясните то, что кукла продолжает двигаться, хотя ее создатель заперт в тюрьме? Говорят, она до сих пор пишет и подает другие признаки своего, так сказать, существования.

– Дорогая, чего только не услышишь из людских уст! До меня доходят слухи, что я умираю, что я больна сифилисом и вообще являюсь ведьмой.

Анна отвернулась и тихо сказала:

– Не понимаю, почему Людовик до сих пор не прикажет уничтожить эту проклятую игрушку.

– Я несколько раз предлагала, но он и слышать не хочет. Вначале он хочет понять, как она работает. Король считает куклу величайшим научным достижением. Своеобразным воскрешением дочери часовщика. Словом, событием, которое должно стать известным миру. Но разумеется, это всего лишь механическая кукла, и она ничем не отличается от другой куклы. Я говорю про отвратительную куклу, которую дочка Рейнхарта сделала в подарок Александрине.

Здесь Жанна лукавила. Отличия, конечно же, имелись. Если читающая кукла была просто странной и вызывающей неприязнь, Посланница, как ее окрестил Рейнхарт, целенаправленно творила зло.

– Надеюсь, вы правы. Меня это ужасно встревожило. Только не делайте вид, будто вас это не трогает. Такой измученной я вас не видела очень давно. – Анна достала расписной веер. – Он даже сейчас, невзирая на болезнь, приходит к вам со своими притязаниями?

Жанна выдохнула, но не ответила. Она услышала, как вскрикнула Миетта.

Мирпуа обмахивала лицо.

– Уф, как жарко! Уж если часовщик сотворил механическую девицу, мог бы сделать ее более полезной. А вы бы получили несколько свободных ночей.

Жанна попыталась засмеяться, но из воспаленной груди вырвался лишь хрип. Впервые за многие годы король не прикасался к ней и вообще не заглядывал в ее покои.

* * *

На следующий день ее головная боль утихла, однако кровь все так же медленно и лениво текла по жилам. Жанне казалось, что стены покоев, завешенные шпалерами, давят на нее. Вместо сидения за туалетным столиком она позвала пришедшего Берье сопровождать ее на прогулке. Жанна решила походить по фруктовым домикам, где в воздухе пахло вишнями и абрикосами, и эти ароматы почти заглушали зловоние дворца.

– Николя, жду от вас рассказа о происходящем. До меня долетают разные слухи. Говорят, будто кукла по-прежнему пишет и подает иные «признаки жизни».

– Эти слухи мне известны, но в них, конечно же, нет ни капли правды.

– И тем не менее расскажите, чем порождены эти слухи. Я хочу знать все подробности.

Берье почесал подбородок. Таким измотанным Жанна его еще не видела. Лицо генерал-лейтенанта стало похожим на восковую свечу. Впрочем, она и сама выглядела не лучшим образом.

– Служанка зашла в комнату, где находится кукла, и заявила, что та передвинулась с места, куда ее поставили, ближе к окну. Это явно вранье, или же девка просто забыла, где кукла находилась прежде. С тех пор слухи пошли множиться. На стенах комнаты якобы появилась надпись. Если и так, я уверен: это чья-то гнусная шутка, но…

– Какая надпись?

– Кукла грозится, что не прекратит писать до тех пор, пока похититель детей не будет найден… или что-то в этом роде. Точные слова я забыл. Чушь полнейшая! Естественно, у куклы отобрали перо и чернила. Так что новых надписей не будет.

Жанна почувствовала странный холод внутри.

– Что еще?

– Честное слово, маркиза, это все.

– Что еще, Николя?

Берье вытер вспотевший лоб и заговорил тоном человека, которого принудили:

– Две служанки, проходившие мимо, утверждали, что слышали, как кукла поет. Некий лакей почуял запах мочи, словно кукла справляла малую нужду. Но мы-то знаем: в Версале повсюду пахнет мочой. Как бы то ни было, сегодня утром куклу тщательно осмотрели люди из Академии наук. Они подтвердили слова доктора Рейнхарта: кукла способна писать лишь то, на что ее настроили. Действовать по-другому она не может. У нее попросту нет мозгов, чтобы писать собственные послания. Скажу вам больше: она не может и двигаться по своей воле. Все ее движения обусловлены заводом пружины.

Слова Берье звучали убедительно, но не вязались с тем, что Жанна видела своими глазами. Два послания, написанные куклой, причем второе она написала без какого-либо вмешательства Рейнхарта. Жанна сорвала грушу и прижала к щеке. Кожица груши была нежнее ее кожи. Жанне вдруг отчаянно захотелось увидеть Александрину, обнять, вдохнуть запах волос дочери – удивительный запах молока и мыла. Возникло желание привезти девочку в Версаль. Но где Александрине безопаснее: здесь или в Париже?

– Меня навещала супруга маршала де Мирпуа. По ее словам, парижане требуют, чтобы им показали куклу. В ней видят не то оракула, не то вестницу отмщения за исчезнувших детей.

– Да, это мне известно. Безумие, конечно, но третье сословие всегда легко поддавалось эмоциям.

«Особенно когда их дети продолжают исчезать», – подумала Жанна.

– Получается, мы имеем дело с настоящим бунтом?

Берье болезненно поморщился:

– Есть определенные трудности, но мы сумеем утихомирить народ.

– Каким образом? Вы узнали, кто похищает детей, и готовы их арестовать?

– Речь не о похитителях, а о подстрекателях.

– Поясните.

– У нас есть основания полагать, что распускание слухов о пропадающих детях – дело рук шайки пришлых негодяев, вздумавших бунтовать против королевской власти.

– Да? И кто же они?

– Разный сброд из сельской местности. Мои люди выявили горстку потенциальных зачинщиков. Они не впервые стараются раскачать народ на бунт. Один обещал заплатить ремесленникам, если те будут орать, что во всем виновата полиция. Дескать, мои люди сами похищают детей и привозят в Версаль, поставляя кровь… – Берье понизил голос, – королю.

– Боже милостивый! Вы сообщили Людовику?

– Еще нет. Мы продолжаем собирать сведения.

– Зачем эти люди делают столь абсурдные заявления?

– Пока трудно сказать, – покачал головой Берье. – Мы опасаемся, что дело может оказаться серьезнее. Возможно, готовится заговор, дабы обрушить государство и заставить народ восстать против короля. Естественно, заговорщиков ждет поражение. Виновные будут выявлены и наказаны самым строгим образом. Но нельзя исключать, что доктор Рейнхарт, швейцарец по происхождению, является одним из них. И послания, написанные его куклой, были частью упомянутого замысла.

– Говорите, нельзя исключать? – Жанне было трудно совместить облик худощавого, странного вида часовщика с обликом бунтаря, раздувающего гнев среди народа. – Но ваша «муха» не нашла ничего, что указывало бы на интерес Рейнхарта к подрыву королевской власти. Разве его странности – достаточное основание, чтобы считать его мятежником?

– Для меня очевидно одно: она не выполнила возложенное на нее задание. Я должен был бы сразу отклонить ее кандидатуру, как только узнал… Мы с ней еще поговорим.

– Узнали… что? Что она была проституткой? Так половина ваших «мух» – проститутки. – Жанна покачала головой. – Нет, ваша теория меня не убеждает. Мадлен не обижена умом, а часовщик вовсе не анархист. – Почувствовав усталость, Жанна присела на скамейку. – А вот куклу необходимо уничтожить, дабы предотвратить дальнейшие беспорядки и появление новых слухов.

– Целиком с вами согласен, маркиза, однако решение принимаю не я. У вас в этом деле гораздо больше влияния, чем у меня.

Уже нет.

– Я попробую еще раз, но до сих пор все мои попытки убедить Людовика терпели неудачи.

– Тогда, быть может, вы сумеете убедить короля отдать часовщика под суд.

– Людовик отказывается его судить? Почему? – резко спросила Жанна.

– По словам короля, это ничего не даст, учитывая, что Рейнхарт продолжает отрицать свою вину. Возможно, Людовик проявляет к нему неуместное сочувствие.

– Что успел сказать часовщик?

– Очень мало, хотя его и подвергли пыткам.

Жанна содрогнулась внутри, представив хруст ломающихся костей.

– Он продолжает отрицать свою причастность?

– Да. По-прежнему утверждает, что не несет ответственности за послания. Он либо безумец, либо из более крепкого теста, чем мы думали.

– Или же говорит правду.

Берье скривил губы, явно сомневаясь в таком варианте.

– Есть еще слухи и догадки? О кукле? О детях?

– Ничего такого, о чем стоило бы говорить.

Жанна слегка улыбнулась:

– Николя, вы же знаете: самое лучшее – рассказывать мне обо всем. Я люблю быть в курсе всего.

Берье поерзал на скамейке:

– Как и всегда в Версале. Обвинения в черной магии, не имеющие под собой никакой почвы.

– То есть обвиняют меня. Говорите напрямую.

– К сожалению, маркиза, да.

– Подробности?

– Перехватили очередное «закидывание удочки», не успевшее достигнуть вас. Учитывая ваше нездоровье, я не решился вас тревожить. Там утверждалось, что это вы управляете куклой, дабы облыжно обвинить короля и отвлечь внимание от ваших… действий.

– Каких действий?

– Употребление крови похищенных детей для восстановления вашего пошатнувшегося здоровья. – Берье помолчал. – Правда нелепо?

Жанна закрыла глаза. Ее обступила чернота. Казалось, еще немного – и она упадет в обморок.

– Да. И в самом деле нелепо. Людовик знает об этом «закидывании»?

– Увы, да. Ему сообщили.

По ее спине пополз холодок. Не потому ли король ни разу не зашел к ней? Неужели поверил в правдивость слухов?

– Вы обязательно найдете авторов этого возмутительного стишка.

– Разумеется, – кивнул Берье. – Это моя обязанность.

– Доказательства, Николя. Мне нужны доказательства, иначе король откажется действовать, как часто отказывался раньше. А вы придумаете объяснение того, что в действительности случилось с этими детьми.

– Маркиза, уверяю вас, мы прилагаем все силы.

– Ваших заверений больше недостаточно. Эту печальную историю о пропавших детях надо прекращать, равно как и историю с проклятой куклой. То и другое дурно влияет на мое здоровье и репутацию короля. На вашу карьеру тоже.

* * *

В центре потолка был изображен белый конь, везущий по небу колесницу, где восседал сам бог солнца, посылая свое сияние на версальских придворных. Из всех залов Версаля зал Аполлона был самым большим и величественным. Каждый его уголок блестел серебром или позолотой, покрывавшими дерево, золотыми узорами на бархате или поражал самыми изысканными живописными полотнами. Это была святыня Людовика XIV, «короля-солнца». Нынешний Людовик ненавидел зал Аполлона, ибо здесь со всей отчетливостью проявлялись недостатки его правления.

Из толпы придворных вышел хирург Лефевр. Лицо его не было напудрено, парик сидел криво, кружевные манжеты посерели от грязи. Напрасно он не уделял больше внимания внешнему виду, особенно если учесть, сколько времени и усилий тратила она сама на ежедневное одевание. Лефевр приблизился к трону и неуклюже отвесил низкий поклон. Жанна опасалась, что ему будет не подняться.

– Это вы, Клод, – лениво кивнул ему король. – Насколько помню, сегодня у нас с вами нет занятий.

– Да, сир. Вы правы. – (Жанна заметила, что лицо Лефевра покрыто потом, его лоб взмок, вспотела даже верхняя губа.) – Я приехал просить вашего разрешения повидать моего друга. Речь о докторе Рейнхарте, – понизив голос, добавил он.

– Месье, я был лучшего мнения о вас. Вам что, больше нечего сказать?

– Прошу вас, сир. – Лефевр встал на одно колено. Зрелище было предельно нелепым. – Выслушайте меня хотя бы минуту. Полагаю, вы доверяете моим суждениям в вопросах анатомии и физиологии. Надеюсь, вы прислушаетесь и к моему мнению относительно человеческого разума.

– Клод, я доволен тем, как вы меня обучаете. Но слушать ваши воззрения на эту тему я не желаю.

– Возможно, сир, вам это неинтересно. Однако до меня дошли сведения, что с Рейнхартом плохо обращаются. Он находится в плачевном состоянии. Я бы никогда себе не простил, если бы не обратился к вам от его имени. Мне исключительно важно его увидеть.

– Даю вам одну минуту, – выдохнул Людовик.

– Благодарю, ваше величество. Вот о чем я хочу сказать. Этот человек всегда отличался странностями, что связано с его необычной гениальностью. Но я не верю, что он повинен в посланиях, написанных куклой. Должно быть, это дело рук кого-то другого, того, кто проник в тайну управления механизмом куклы и желает повредить всем нам. Найти этого человека – вот на что вам стоило бы обратить внимание.

«А ведь он в панике», – подумала Жанна. Может, боится, что его обвинят в пособничестве?

– Ваше величество, прошу учесть следующее обстоятельство: у Рейнхарта не было причин делать это. Совсем никаких. И тем не менее он оказался в опасности. Касаемо утверждений, что после того злосчастного представления кукла самостоятельно двигалась и говорила… могу сказать: у Рейнхарта не было возможности наделить куклу такими способностями. Это ему не под силу, как, впрочем, и любому другому человеку. Я готов показать вам черновик его письма в Академию наук, найденный слугами Рейнхарта. Там он признаётся, что не сумел выполнить ваше задание, а именно найти способ воссоздать у куклы систему кровообращения и заставить автомат говорить. Это ему не удалось. – Лефевр протянул конверт королю. – Сир, я считаю Рейнхарта невиновным, жертвой чьей-то злобной выходки или заговора. Прошу вас: соблаговолите распорядиться об уничтожении куклы и разрешите мне увидеться с Рейнхартом. Полиция отказывается допустить меня к нему.

Король смотрел не на Лефевра и не на протянутую руку с письмом, а на камин, отделанный серо-голубым мрамором.

– Клод, я ценю ваше мнение в вопросах анатомии, – сухо заговорил Людовик. – Вы хороший учитель. Но ваши способности ограниченны. Вы сказали о странной гениальности Рейнхарта. Что бы он ни писал в этом письме, я считаю вполне возможным, что он настроил механизм куклы на самостоятельную работу. И потому кукла продолжает свои манипуляции, пока ее создатель находится в застенке, прикованный к стене. Я так считаю вопреки мнению ученых из Академии, заявивших о неспособности куклы производить самостоятельные действия. До тех пор пока он не расскажет мне, каким образом воскресил свою дочь, он останется в тюрьме, а кукла – запертой во дворце. Ступайте!

Жанна видела, как побледнело лицо Лефевра. Искра надежды, мерцавшая в его глазах, погасла. Убрав письмо в карман жилетки, он коротко поклонился и побрел к выходу.

После ухода Лефевра Людовик и Жанна некоторое время молча разглядывали придворных в их сверкающих нарядах. Каждый стремился привлечь к себе взгляд короля. Жанна заметила, что Людовик по-прежнему напряжен. Говорить с ним сейчас было бессмысленно. Если он не задумываясь бросил в тюрьму и подверг пыткам человека, которым еще недавно восхищался, та же участь вполне может ожидать и ее, если она вновь его рассердит.

Выждав какое-то время и решив, что гнев короля утих, Жанна непринужденным тоном произнесла:

– Mon amour, а не пора ли избавиться от куклы? Знаю, вам хотелось узнать все ее тайны. Но куклу уже дважды осматривали. Наверняка это чья-то злая выходка. Так почему бы не уничтожить поделку Рейнхарта? Кукла и так осложнила нам жизнь и спровоцировала множество нелепых слухов.

Людовик покачал головой.

– Я тебе уже говорил и повторять не намерен! – резко ответил он. – Я желаю знать, как действует механизм внутри куклы. Я желаю знать, каким образом Рейнхарт заставил неодушевленный предмет писать, плакать, проливать кровь и петь. Я желаю знать, как он воскресил в кукле свою умершую дочь, и хочу, чтобы он научил меня всем этим премудростям. – Король повернулся к Жанне. – Быть может, Рейнхарт – дьявол во плоти, но дьявол, достигший большего, чем Лефевр и вся Академия наук. Если он смог сделать такую вещь, на что еще способны его мозг и руки? Чем еще он может быть полезен для продвижения науки и умножения величия Франции? Рейнхарт обязательно заговорит. Я в этом не сомневаюсь. Он мне все расскажет.

– Но…

– Дорогая, уж не хочешь ли ты, чтобы я поверил в другую теорию? О ней открыто говорят по всему дворцу. И согласно этой теории куклу заставляет двигаться не кто иной, как моя фаворитка. А еще я слышал, что моя фаворитка, невзирая на то что годы идут вперед, почему-то молодеет. Как тебе это? – Людовик наконец повернулся к ней. – Ты должна быть очень осторожна, ma petite. Ты ходишь по битому стеклу.

* * *

У двери комнаты сидел полусонный караульный. При виде Жанны он выпрямился, но маркиза приложила палец к губам.

– Мадам, – прошептал молодой человек, – мне велели никого не допускать внутрь. Дверь заперта.

– Дорогой мальчик, я не «кто-то там», и ты это знаешь. Поэтому у меня есть ключ.

Шпионы Берье иногда оказывались полезными.

– Но, мадам…

– С твоей стороны неблагоразумно вступать со мной в пререкания и вообще находиться здесь. Если дорожишь своим местом, ты сейчас отправишься по естественным делам и не будешь особо торопиться назад.

Караульный ушел. Жанна отперла и толкнула тяжелую дверь. Ее обдало струей холодного воздуха. Комната почти тонула в темноте. Горел лишь один канделябр, чьи свечи отбрасывали тени на стены. В дальнем углу Жанна увидела высокую человекоподобную фигуру. Набрав побольше воздуха, она медленно пошла туда, попутно взяв из канделябра свечу и стремясь что-либо услышать сквозь стук крови в висках. Боясь, что в любое мгновение ее может покинуть мужество, Жанна заставила себя действовать. Подойдя к кукле, она сдернула бархатное покрывало. Свет упал на бледное фарфоровое лицо. Сверкающие стеклянные глаза казались черными. Ну вот, все не столь уж и страшно. Кукла выглядела почти так же, как в Зеркальной галерее: безучастное лицо, мертвые глаза. Кровь с кукольного лица смыли, перо и чернильница исчезли. Не было и золотой короны на голове.

– Смотрю, тебя сместили с трона, ma poupée.

Жанна едва не рассмеялась собственной трусости. Как она могла испугаться этой механической девицы, начиненной винтиками, пружинками, колесиками? Жуткая, конечно, куколка, но сейчас, в неподвижном состоянии, творение Рейнхарта выглядело хитроумной машиной, и не более. Жанна подошла еще ближе, злясь на себя, что не явилась сюда раньше. Эта кукла – всего-навсего большая игрушка, сделанная для великовозрастного ребенка.

Жанну отделяла от куклы пара футов, когда послышался какой-то шелест или шепот. Вначале ей показалось, что звук исходит от стен, но она тут же заледенела от ужаса: звук исходил из куклы. Жанна попятилась к двери, глотая ртом воздух. Ее сердце бешено колотилось, но это не помешало ей услышать шепот механической девушки:

– Мадам, кто хотел моей смерти? Кто пожелал, чтобы я умерла?

Глава 26

Мадлен

Мадлен держала в руке записку Камиля. За окном, словно стая рассерженных мух, шумела толпа. В Париже разрасталось и крепло невидимое существо, порожденное долго подавляемым гневом, несправедливостью и унижением людей, которые больше не желали молчать. В квартале Сен-Жермен-де-Пре собрались сотни мужчин и женщин, требовавших, чтобы им показали диковинную куклу и та рассказала бы всю правду. По мнению парижан, городские власти скрывали преступления и сами похищали детей. Полиция никогда не скажет правду, а вот механическая девушка, созданная часовщиком, раскроет все без утайки: она поведает людям, как их «обожаемый» король купается в детской крови. Возле триумфальной арки Сен-Дени толпа из нескольких тысяч принялась громить кабинеты полицейского управления. Следом вспыхнул мятеж на улице Каландр, оставив после себя обломки и дым пожарищ.

Невзирая на хаос, кровопролитие и страх, а может, вследствие всего этого, Мадлен знала: полиция ее обязательно вызовет. Знала она и то, что услышит от них. Ей скажут, что она не сумела вовремя разузнать о замыслах Рейнхарта и его последующих манипуляциях с куклой, а потому ей дается последний шанс искупить свою вину. Но под ее обычным страхом и раздражением таилось что-то еще. Возможно, то был гнев, бушевавший по всему Парижу и передавшийся ей, а может, собственная злость, копившаяся годами и требовавшая выхода. Мадлен чувствовала, что ей надоело бояться. В случившемся нет ни капли ее вины. Полиция задолжала ей давно обещанные деньги. Бог свидетель, она более чем добросовестно заработала их. Мадлен устала слышать о собственной никчемности от мужчин, которые сами не были ни на что способны.

В записке Камиль велел ей как можно быстрее отправляться на улицу, находившуюся к северу от рынка Ле-Аль. Завернувшись в платок, Мадлен вышла наружу. Вокруг нее бурлил людской гнев. Такого разгрома она еще не видела. Витрины многих магазинов и даже входные двери домов были заколочены, а те, чьи владельцы не успели этого сделать, подверглись варварскому разрушению. В лужах битого стекла валялись обломки кирпичей и бесформенные куски древесины. Мужчины и женщины вооружались обрезками труб, выламывали стальные прутья решеток и размахивали ими перед любым стражем порядка, пытавшимся их разогнать. Когда Мадлен добралась до улицы Сент-Оноре, ее кожа от страха покрылась пупырышками. Близ церкви Сен-Рош толпа окружила какого-то человека. В него бросали камни и дергали за волосы.

– Похититель детей! – кричали собравшиеся. – Мразь, шпион полиции! Рассказывай, где прячутся такие же, как ты!

Толпа была настолько плотной, что Мадлен лишь мельком увидела жертву, которую успели измолотить в кровь. На нее пахнуло ледяным дыханием страха. Мадлен представила собственную участь, если кто-то обнаружит, что и она является полицейской «мухой». Натянув платок до самых глаз, она стала пробираться сквозь толпу, расталкивая зевак. Паника, охватившая ее, нарастала.

Улица Тиксерандери, указанная в записке, была узкой улочкой, где дома клонились друг к другу, как пьяницы. Из окон торчали длинные шесты, на которых сушилось застиранное белье. На ветру покачивались вывески, поражавшие своими размерами: огромный железный сапог и чернильница с пером, явно предназначенная для великана. Улица была пуста, но, судя по звукам, где-то неподалеку шло побоище. Мадлен еще раз сверилась с адресом и постучала в нужную дверь. Ей открыла неопрятного вида служанка, которая провела ее на второй этаж. Комната, куда попала Мадлен, провоняла кислым запахом сальных свечей. У окна стоял Камиль с бокалом в руке.

– Так-так, вот и лисичка пожаловала.

Мадлен огляделась. Стены покрывали пятна, оставленные сыростью. На столе горела лампа с обожженными боками. Мадлен думала, что средства позволяют Камилю иметь жилье получше. А может, из-за недавних событий он тоже остался без жалованья?

– И что ты обо всем этом думаешь? Выкладывай свои соображения. Как он ухитряется проворачивать такие трюки?

– Понятия не имею. Мне известно не больше, чем вам. Я даже не знаю, повинен ли доктор Рейнхарт в этих трюках.

Крики снаружи становились громче. Послышался звон разбитого стекла и треск сломанной двери, а может, стола. Камиль налил себе новую порцию коньяка. Поношенный сюртук на нем казался одеждой с чужого плеча. На щуплом Камиле он висел как на вешалке.

– Конечно повинен. Иначе и быть не может. Боже мой, ну как ты сразу не разобралась, что этот человек – совершенный безумец?! – Камиль остановился напротив Мадлен; на его щеках пробивалась щетина, а свет лампы делал лицо землистым. – Ты представляешь, как все это отражается на мне? Из-за деяний и утверждений Рейнхарта весь Париж сошел с ума. Поговаривают о бунте против короля! Твоя мать говорила, что ты умна. Сообразительна. А ты не сумела распознать, что за фрукт этот Рейнхарт. Более того, отозвалась о нем с похвалой!

Мадлен ощутила поднимающийся гнев:

– Ничего такого я не говорила, и вы это знаете. Я лишь сказала, что не нашла доказательств того, что он опасен, и это правда. Я делала все, о чем вы просили, и даже больше. Но я никак не могла знать, что кукла напишет эти послания и поведет себя так. Вы даже не знаете, виноват ли Рейнхарт в ее поведении!

– А какие еще объяснения имеются?

Камиль говорил резче обычного. Чувствовалось, он в отчаянии.

– Да хотя бы то, о чем говорил Рейнхарт: кто-то вмешался в работу механизма. Или…

– Кто? Кто этот человек? И не он ли – таинственный кто-то – заставляет куклу петь и шептать?

– Шептать?

– Кукла продолжает говорить и выдавать свои нелепые послания.

– Какие послания?

– Это тебя не касается. Зато тебя касается другое: узнать, каким образом твой проклятый хозяин-часовщик продолжает управлять своей гнусной куклой из застенков Шатле.

Почему Рейнхарта перевезли в Шатле? Чтобы судить? Или чтобы держать подальше от куклы?

– Где сейчас находится кукла? – сглотнув, спросила Мадлен.

– Ее давно нужно было бы разломать на куски. Но ее держат в Версале и тщательно охраняют. А она продолжает говорить. Изволь объяснить.

Мадлен представила себе куклу, запертую в одной из многочисленных версальских комнат, стеклянные глаза, сверкающие в свете факела.

– Если доктор Рейнхарт сейчас далеко от Версаля, а кукла продолжает двигаться и говорить, значит у доктора есть помощник. Кто-то, имеющий доступ во дворец.

– У тебя есть доказательства?

– Нет, но это единственное подлинное объяснение.

– Ты обыскала его луврскую мастерскую? Нашла хоть что-то, указывающее на личность сообщника? Намеки на то, что Рейнхарт замышлял?

– Да! Я все тщательно осмотрела.

– Значит, что-то нашла?

Мадлен покачала головой:

– Только черновик письма в Академию наук, где он признавался в невозможности сделать так, чтобы кукла говорила и из нее текла кровь. Больше никаких объяснений и ничьих имен.

Камиль с шумом поставил бокал на стол:

– Значит, плохо искала! Или ты его выгораживаешь. Должны быть какие-то свидетельства, что он задумывал эти трюки и что у него есть сообщник. Необходимо найти способ заткнуть рот этой дурацкой кукле.

Камиль, до сих пор расхаживавший по комнате, остановился и посмотрел на Мадлен. Ей показалось, будто он смотрит сквозь нее.

– Рейнхарт тебе доверяет? – вдруг спросил он.

– Не уверена. – Мадлен вспомнила, как хозяин смотрел на нее перед поездкой в Версаль. Вспомнила слова, что у него была причина сделать именно так. – Возможно, – добавила она.

– Так… – Камиль почесывал небритые щеки; когда он снова заговорил, его голос звучал спокойнее. – Вот что ты сделаешь. Слушай внимательно. От этого все зависит. Ты навестишь своего хозяина в тюрьме. Скажешь, что поможешь ему бежать, но только если он расскажет, как управляет куклой, кто ему помогает, и если согласится заставить ее замолчать.

– Но на самом деле я не смогу помочь ему бежать?

– Нет.

– В таком случае это подлая затея и я не стану в ней участвовать.

Дело было не только в подлости затеи. Мадлен боялась туда идти, боялась увидеть человека, вызывающего у нее столько сомнений. Кто он: убийца, чародей или жертва обмана? Мадлен не хотелось переступать порог тюрьмы, являвшейся рассадником болезней и обиталищем целого легиона острозубых крыс.

– Поздновато ты вспомнила о совести, мадемуазель Шастель. Когда я предложил тебе эту работу, ты с радостью за нее ухватилась. Ты сделаешь это, и у тебя получится. Ты заставишь Рейнхарта тебе рассказать все, иначе он пробудет в тюрьме до самой смерти.

– Нет! – В ней забурлил гнев, угрожая выплеснуться на поверхность. Всю жизнь она делала то, что ей велели, лгала, обманывала, хотя зачастую это било по ней. Но людям всегда было мало. Они требовали больше. – Я не стану выполнять ваши требования, пока не заплатите обещанные деньги. Вы и так их задержали.

– Не станешь?

Камиль присел к столу, пододвинул к себе лист бумаги и начал писать.

– Что вы пишете?

– Доканчиваю ordre de cachet. – Камиль написал несколько фраз, подул на бумагу и поднял лист за верхний край, чтобы Мадлен видела свое имя. Чернила, еще не успевшие просохнуть, зловеще блестели. – Одно из преимуществ моего незавидного положения. Я по собственному выбору могу упрятать в тюрьму кого угодно, а освободить этих узников может только король. И каково придется твоему дорогому племяннику, когда ты годами будешь томиться в Бисетре?

Мадлен смотрела на его запавшие глаза и небритые щеки.

– А знаете, что всегда говорила про вас Сюзетта? Она называла вас жалким человечком с маленьким усохшим quequette, который издевается над другими, чтобы почувствовать себя значимее. То, что вы говорили, оказывалось по большей части враньем. Напрасно я этого не вспомнила и не сказала: «Засунь свое предложение себе в задницу, ничтожный врун».

Мадлен думала, что Камиль ее ударит, но у него, похоже, кончился запал.

– Однако ты этого не сделала. Ты польстилась на деньги, начала рисовать себе радужное будущее и думать о нем. Что бы там ни говорила твоя сука-сестренка, она мертва. А у тебя выбор невелик. Что ты предпочтешь? Ненадолго прогуляться в Шатле или застрять в Бисетре? Если же ты и на этот раз явишься ко мне с пустыми руками, я разыщу твоего племянничка и отколочу его до полусмерти.

Мадлен без страха смотрела на своего мучителя:

– Это последнее, что я делаю для вас и для всех, кому вы служите. Если Рейнхарт не расскажет мне, как он управляет куклой, причина будет только одна: он ею не управляет. Ни сам, ни с чьей-то помощью. И причина ее странного поведения совсем другая.

По лицу Камиля было видно: он испугался. Невзирая на все его угрозы и lettres de cachets, внутри он так и оставался маленьким мальчишкой, боящимся, что взрослые уйдут и оставят его в темноте одного.

Они без промедления отправились в тюрьму Шатле. Камиль повел Мадлен по улице Кутеллери, где кучка ремесленников препиралась со стражами порядка. Оттуда он свернул на узкие грязные улочки, ведущие к реке и собственно к тюрьме. В приемной с холодными каменными стенами их встретил тюремный надзиратель. Лицо у него было бледным и распухшим, как у дохлой рыбы. Камиль что-то ему шепнул. Надзиратель устремил свои рыбьи глаза на Мадлен и кивнул. Взяв лампу, он пошел к другой двери, кивнув Мадлен, чтобы следовала за ним. Не взглянув на Камиля, она пошла за тюремщиком и его подмаргивающей лампой. Дверь за ними захлопнулась. Дальнейший путь пролегал по темному коридору, где пахло сыростью и отчаянием, по каменной лестнице и еще нескольким коридорам. С каждым шагом зловоние делалось все острее, а сумрак – гуще. Сквозь стены проникали звуки: глухие стенания, крики, отдельные вопли боли. Мадлен была в тонком плаще и успела настолько озябнуть, что не чувствовала пальцев.

Надзиратель привел ее в самые недра тюрьмы. Он остановился перед тяжелой деревянной дверью, открыл решеточку и заглянул внутрь, после чего отодвинул засов и отпер дверь. Открываясь, дверь издала странный звук, похожий на стон раненого животного. Запах внутри был еще отвратительнее: воняло блевотиной, мочой и гнилой соломой. Надзиратель зажег свечу в настенном подсвечнике.

– Я вернусь через четверть часа, – сказал он и ушел.

В сумраке камеры Мадлен различила фигуру, простертую в углу. Подойдя ближе, она услышала частое хриплое дыхание.

– Доктор Рейнхарт, – позвала Мадлен, коснувшись грубой мешковины, покрывавшей ее хозяина.

– Вероника… – простонал он.

Она отпрянула:

– Нет, месье. Это Мадлен, ваша служанка. Пришла вас проведать.

Из горла Рейнхарта вырвался хрип. Он шевельнулся:

– Похоже, я все еще жив.

Мадлен вновь приблизилась. В ноздри ей ударил запах изо рта Рейнхарта: запах голода и болезни.

– Месье, вы очень больны?

– Думаю, да.

Мадлен дотронулась до его головы, ощутив сильный жар. Ее глаза немного привыкли к темноте. Увидев кувшин с водой, Мадлен приподняла Рейнхарта и помогла ему напиться. Вода громко булькала в его горле.

– Они вас пытали?

– Этого следовало ожидать. Меня считают еретиком. Или колдуном.

Мадлен вновь уложила Рейнхарта на солому.

– Скажите, доктор Рейнхарт, кто это сделал? Кто заставил куклу писать послания? Кто заставил ее петь?

Ответа не было, только хриплый вздох.

– Мадлен, как ты сумела сюда попасть?

– У меня есть знакомый тюремщик. Упросила его. Я слышала, что вы больны.

От собственного вранья ей сводило живот, но если она не получит ответа, то очень скоро сама может оказаться на гнилой соломе. Мадлен сделала новую попытку:

– В Версале утверждают, что кукла говорит. Она шепчет и по-прежнему выдает послания.

В горле Рейнхарта что-то загрохотало. Мадлен поняла: он смеется.

– Да, они так говорят. Потому они сломали мне руку.

Мадлен закрыла глаза, скрипнув зубами.

– Доктор Рейнхарт, но ведь это же не вы, правда? Как вы можете управлять куклой, находясь здесь? Тогда кто это делает? Куклой управляет кто-то другой. Вы знаете? Вам известно, кто похищает детей?

И снова тишина, если не считать натужного дыхания.

– Месье, если вы мне скажете, я смогу помочь вам выбраться отсюда. Я упрошу тюремщика, о котором говорила. Доктор Рейнхарт, вам кто-то помогает? Кто-то управляет куклой?

Жаркая ладонь Рейнхарта схватила ее за руку. Мадлен сделала над собой усилие, чтобы не вырваться. Рейнхарт притянул ее поближе. От его зловонного дыхания ее рот наполнился желчью.

– Они думали, что смогут заткнуть Веронике рот, но моя храбрая девочка говорит.

Вновь послышался его каркающий смех, сменившийся стоном.

– Месье, вы очень больны.

Рейнхарт повалился на солому. Его дыхание стало еще тяжелее.

– Да. У меня тюремная лихорадка и, наверное, заражение крови. Я рассказал им все, что знал. Вижу, им этого мало.

Глядя на его тело, измученное пытками и жестоким обращением, Мадлен почувствовала неимоверную тяжесть собственной вины. С самого начала она шпионила за Рейнхартом, лгала ему, так что в тюрьме он оказался не только по королевской прихоти, но и благодаря ей.

– Они не могут так обращаться с вами. Вы же королевский часовщик!

– Пойми, Мадлен: моя жизнь ничуть не ценнее жизни любого другого человека. В конце мы все становимся пылью.

– Что может вас излечить? Может, нужны какие-то лекарства?

Она пойдет к Лефевру. Тот обязательно поможет.

– Сейчас, Мадлен, уже ничего. Я умираю. Но Вероника продолжает жить. Ее дух живет в механической кукле. Она сильнее всех нас. Ее сила превзошла мои упования.

«Он сошел с ума», – подумала Мадлен. Она разговаривает с безумцем. Такие, как Камиль, повредили ему не только тело, но и разум. Ей вдруг стало невероятно стыдно за все свои черные мысли о Рейнхарте. Часовщик не был ни убийцей, ни демоном. Перед ней был раздавленный, умирающий человек.

– Доктор Рейнхарт, я добуду вам лекарство. Вы только не отчаивайтесь.

– Ты? Ты мне поможешь? – засмеялся он.

Мадлен кольнул страх. Неужели Рейнхарт знал? Неужели кто-то ему рассказал? А может, он и сам догадался, кто она такая и зачем появилась в его доме. Или же узника Шатле смешила мысль, что какая-то служанка может вызволить его из тюрьмы?

В камере пахнуло холодным воздухом.

– Время закончилось, – открыв дверь, объявил надзиратель.

Мадлен продолжала смотреть на Рейнхарта. Он что-то бормотал себе под нос и улыбался.

– Вы не имеете права держать его в таких условиях, – сказала Мадлен, поворачиваясь к надзирателю. – Вам нельзя допустить, чтобы он умер, иначе власти никогда не узнают правду о случившемся. – Она встала. – Доктору Рейнхарту нужен врач.

– Выходи, и поскорее, – ответил тюремщик, непрошибаемый, как дверь камеры. – Тебя вообще нельзя было сюда пускать.

Мадлен склонилась над хозяином:

– Месье, я сделаю все, что смогу. Все, что в моих силах. Я отправлюсь к вашему старому другу.

* * *

Вновь оказавшись на улице, Мадлен скрючилась, и ее вытошнило, хотя желудок был почти пустой. Привалившись к стене, она глотала парижский воздух. Он пах дерьмом и все равно был в сто раз здоровее, чем воздух тюрьмы Шатле. Надо бежать из Парижа. Теперь ее уже ничто здесь не держало. Узнав, что она ничего не добилась от Рейнхарта, Камиль наверняка вновь пригрозит ей расправой с Эмилем и заставит выполнить еще какое-нибудь гнусное задание. Мадлен не представляла, какое будущее ждет ее и племянника за пределами Парижа и выживут ли они, но оставаться здесь означало верную смерть.

Выйдя из Шатле, она пошла по улице Сен-Жермен, где воздух пах порохом и горящей соломой. Вдалеке слышались гневные крики. Сначала в Лувр – собрать свои пожитки и проститься с Жозефом. Ей снова придется ему врать. От этой мысли обожгло все внутренности. Мадлен не хотелось расставаться с лакеем. Но какой еще выбор давала судьба?

– Куда ты отправишься? – спросил Жозеф, видя, как она торопливо бросает вещи в сундучок. – Как ты сумеешь выжить? Мадлен, расскажи мне все как есть. Тогда я смогу тебе помочь.

– Рассказать не могу. А помочь мне ты не можешь. Прости. Я очень сожалею, что все так получилось. Сейчас мне надо зайти за племянником и оттуда – к Лефевру. Буду умолять его помочь доктору Рейнхарту.

– Думаешь, хозяин умирает?

– Жозеф, я не думаю, а знаю. Ты бы его видел. Кроме Лефевра, мне не к кому обратиться за помощью.

– Лефевр уже пытался попасть в тюрьму. Его не пустили.

– Тогда пусть попытается снова. Ничего другого я сделать не могу.

Она продолжала собираться, чувствуя, что Жозеф по-прежнему наблюдает за ней. Мадлен подняла голову и вдруг ощутила нелепую потребность рассказать ему все: кто она, почему появилась в доме Рейнхарта и что случилось с ней в прошлом. Нет, лучше держать язык за зубами. В голове, словно жужжание осы, послышался голос матери: «Молчи обо всем, девка. Ни один мужчина не захочет слушать твои откровенные рассказы».

Разговор с беднягой Эмилем был немногим лучше. Племянник не понимал, почему нужно спешно собирать книжки, одеяло и куда-то идти. Мадлен подозревала, что Камиль уже ищет ее и после Лувра обязательно явится на улицу Тевено.

– Эмиль, малыш мой, пожалуйста, собирайся и не задавай вопросов. По дороге я тебе все объясню, а сейчас нам нужно поскорее отсюда уйти.

В одной руке Мадлен держала сундучки с их пожитками, в другой сжимала ручонку Эмиля. Миновав мост Пон-о-Шанж, они вышли на остров Сите. Свернув на улицу Каландр, Мадлен увидела толпу, окружившую один из домов. Люди барабанили по входной двери и бросали камни в окна.

– Никакой пощады тем, кто укрывает мерзавцев! Открывайте, или мы разнесем дверь!

Мадлен вновь охватил страх, похожий на острое холодное лезвие. И сейчас это лезвие кромсало ее. Наверное, собравшиеся требовали выдачи очередной «мухи», считая и шпионов полиции причастными к похищению детей. Она прибавила шагу, таща Эмиля за собой.

На улице, где жил Лефевр, было спокойно, но, опасаясь, что мятежники могут явиться и сюда, жильцы закрыли ставни на окнах. Мадлен позвонила в колокольчик, затем постучала в дверь. Ответа не было.

– Прошу вас! – крикнула она. – Я пришла за помощью. Друг месье Лефевра в беде!

Дверь приоткрылась. Лакей со светлыми водянистыми глазами смерил ее взглядом.

– Месье, пожалуйста, – обратилась к нему Мадлен. – Передайте хозяину, что пришла Мадлен, служанка доктора Рейнхарта. Мне очень нужна его помощь.

Через несколько минут Мадлен и Эмиля провели в гостиную. Там ярко пылал камин, отбрасывая тени на богатую обстановку: лакированную мебель и шпалеры. Женщина весьма преклонных лет сидела в кресле за шитьем. Увидев Мадлен, Лефевр встал. Его лицо похудело и осунулось. Поверх камзола у него был надет теплый халат.

– Мадлен, что привело тебя сюда? А-а-а, догадываюсь. Твой племянник заболел?

– Месье, можно поговорить с вами наедине? Я вас долго не задержу.

– Разумеется. – Он повернулся к старухе; та шила мелкими стежками и, похоже, даже не заметила появления посторонних. – Маман, я скоро вернусь. Мадемуазель и мальчик пойдут со мной.

Открыв дверь в дальнем конце гостиной, Лефевр вывел их на винтовую лестницу; спустившись по ней, они очутились в кабинете, стены которого были отделаны темными деревянными панелями. Как и в мастерской Рейнхарта, здесь были заспиртованные экспонаты в банках. На стенах висели анатомические рисунки. Эмиль изумленно глазел на все это.

Лефевр зажег свечи в настенных канделябрах и усадил пришедших в кожаные кресла.

– Слушаю тебя, Мадлен.

– Месье, я пришла из-за доктора Рейнхарта. Сегодня я была у него в тюрьме.

– Как он?

Мадлен оглянулась на Эмиля. Мальчик не слушал разговор взрослых, разглядывая банки с частями человеческих тел, между которыми белел обглоданный череп.

– Он серьезно болен, – прошептала она, отвечая на вопрос. – По его словам, у него тюремная лихорадка и заражение крови. У него сломано несколько костей. Во время пыток ему повредили ноги.

– Боже мой! – Лефевр почесал лоб. – Я слышал, что он болен. Но такое обращение… это чудовищно, бесчеловечно. Как тебе удалось попасть в тюрьму?

– Приятель пособил, – соврала Мадлен. – Из тюремной охраны. Я упросила меня провести. Он сказал: первый и последний раз. Больше меня туда не пустят.

– И все равно, Мадлен, тебе повезло больше, нежели мне. Я просил допустить меня к Рейнхарту, но мне отказали. Надо было попытаться еще раз. Поискать другой способ. Мои друзья во дворце молчат, и я не знаю, что там сейчас происходит.

– Месье, умоляю вас: попробуйте снова, пока еще не поздно. Съездите прямо в Шатле и скажите тюремным властям, что доктор Рейнхарт умирает. Меня они не послушали, а вас…

– Я так и сделаю. Я поеду сейчас же. Только приготовлю снадобье от лихорадки и мазь от переломов… Так, что еще надо? – спросил он себя и встал. – Я бы попросил Марту приготовить что-нибудь питательное, но уже отпустил всех слуг. Тебе повезло, что ты меня застала. Сегодня вечером я покидаю Париж.

Услышав кашель Эмиля, Лефевр окинул взглядом хрупкую мальчишечью фигуру:

– Я что-нибудь приготовлю и для твоего племянника.

– Я вам очень признательна, месье. Эмиля уже давно мучает кашель. Никакие лекарства не помогают.

Лефевр ушел. Устав ждать, Мадлен встала и вышла в коридор, рассеянно глядя на препараты в банках: человеческое сердце и маленькую, совсем призрачную руку.

– Маду, а почему все эти куски лежат в банках?

Эмиль пристально разглядывал раздутые белые кусочки того, что, судя по наклейке, называлось «мозжечком».

Мадлен обтерла фартуком лицо.

– Для изучения, любовь моя. Это делается, чтобы другие могли увидеть, как выглядят разные части тела. Так мне рассказывала Вероника.

Ей вспомнился первый день в доме часовщика и рассказ Вероники, а также оторопь, охватившая ее при виде движущегося металлического паука. Тогда манера девушки показалась ей высокомерной: еще одна богатая особа, снизошедшая до разговора со служанкой. Потом она убедилась: в Веронике не было ни капли высокомерия. Просто дочь Рейнхарта страдала от одиночества.

Все мысли о Веронике мигом улетучились из головы Мадлен, стоило ей увидеть низкую полку, где стояла банка с заспиртованным ухом с дырочкой в мочке. Оно принадлежало чернокожему человеку. На мгновение время застыло. Перед мысленным взором Мадлен всплыло озорное мальчишечье лицо Виктора, с серебряной сережкой, болтающейся в правом ухе.

– Ну вот и я.

У нее похолодела кровь. За ее спиной стоял Лефевр. Повернувшись, она поймала пристальный взгляд его темных, бездонных глаз.

– Я приготовил твоему племяннику микстуру от кашля. Потом, когда у меня будет побольше времени, приведешь его снова и покажешь мне.

Мадлен едва отваживалась дышать. Видел ли Лефевр, чтó приковало ее внимание? Догадался ли о ее мыслях?

– Благодарю, месье. Вы очень добры.

– Не за что, Мадлен. Не за что. А сейчас прошу меня простить: я вынужден выпроводить вас обоих и спешно ехать в тюрьму.

Лефевр вывел ее на лестницу, рассказывая о своих усилиях добиться свидания с Рейнхартом, тревогах о здоровье друга и нежелании короля его слушать.

Все это время Мадлен продолжала думать об ухе в банке и о том, разгадал ли Лефевр направление ее мыслей. Сейчас он находился совсем рядом. Бледная, сухая кожа на лице, черные глаза. Пудра, просыпавшаяся с парика на плечи, руки, пахнущие мазью. Нужно как можно быстрее выбраться отсюда. Как можно быстрее.

Они шли по длинному коридору, устланному ковром. На стенах висели потемневшие портреты. Эмиль отстал. Он рассматривал портрет мальчика с собачкой на руках. Мадлен обернулась к племяннику, протянула руку и хотела сказать, чтобы шел быстрее. Воздух за ее спиной колыхнулся. Последовал удар, и все погрузилось в темноту.

Глава 27

Она услышала бой часов. Где-то рядом жужжали колесики какой-то машины. Мадлен медленно и тяжело возвращалась в сознание. В горле пересохло. Язык обложило. Мадлен открыла глаза. Помещение, где она находилась, тускло освещалось колеблющимся пламенем масляной лампы. Который сейчас час? Полночь или еще позже? Колесики ее разума крутились медленно. Мадлен попыталась сесть. Голова отозвалась вспышкой боли. Дотронуться до головы ей не удалось: руки оказались связанными, как и ноги. Мадлен обнаружила, что лежит на столе.

Ее обдало волной тошноты, сменившейся страхом, когда она увидела второй стол с привязанной детской фигурой. Эмиль.

«Я присмотрю за ним, – обещала она умирающей сестре. – Со мной он будет в безопасности». И сама же привела его в логово безумца.

– Скоро же ты очнулась, – услышала она голос Лефевра; вместо халата поверх камзола у него был повязан фартук. – Я всегда думал, что для простой служанки ты слишком умна и догадлива. Ну что, наткнулась на то, чего никак не должна была видеть? Теперь пеняй на себя. Что случилось, то случилось.

– Мой племянник… – едва ворочая языком, произнесла Мадлен. – Отпустите его. Он совсем ребенок. У вас нет причин его убивать.

– И весьма мало причин, чтобы он продолжал жить, – невозмутимо ответил Лефевр. – Сирота или скоро станет сиротой. Что он будет делать, когда ты покинешь этот мир? Его жизнь окажется жалкой и бессмысленной, как и у многих в этом городе. А вот его смерть послужит благородной цели. Он станет частью прогресса науки.

Прогресса науки? Она проснулась или это ей снится?

– Какой науки?

– Науки, именуемой реанимацией. Науки восстановления жизни.

Сознание Мадлен все еще оставалось замутненным. Нет, она не проснулась. Она находилась в плену ужасного кошмара.

– Ты очень кстати привела сюда племянника. Я убедился, что дети, за редким исключением, оказываются более благодатным материалом, нежели взрослые. Вероятно, за счет более мощной жизненной силы. Они лучше реагируют на электрический разряд. Конечно, твой Эмиль телесно слишком слаб, а ты старовата для подобных опытов, но я все равно попробую.

К этому времени Мадлен удалось сесть. Она вспоминала разговоры Лефевра о воскрешении и палочку, разбрасывающую искры.

– Вы убивали этих детей и пытались их воскресить.

– Не просто пытался, – с заметным раздражением возразил Лефевр. – Один раз у меня получилось. Мой подопытный прожил всего несколько минут, затем снова покинул наш мир, но это был несомненный успех. И потому, как понимаешь, я должен продолжать, пока не добьюсь ответа. Не забывай: в Париже ежегодно умирают сотни, если не тысячи детей. Новорожденных младенцев оставляют на ступенях приютов. Одни замерзают, а другие потом голодают в сиротских приютах. Добавь к этому многочисленные семьи, где дети не видят ничего, кроме грязи и ужасающей нищеты. Я выбрал всего нескольких из этой толпы несчастных детей и использовал их для своих исследований.

Мадлен смотрела на Лефевра. Вот кто настоящий безумец. Он решил, что чьи-то жизни не имеют никакой ценности, а потому ими можно распоряжаться по своему усмотрению. Она оглядела его мастерскую: банки с жидкостями, стеклянные бутылки с порошками, ступки и пестики, книги, чаши. И все вне досягаемости. Нужно тянуть время, задавать ему побольше вопросов, держа подальше от Эмиля.

– Моя хозяйка догадалась об этом?

– К сожалению, да, – поморщился Лефевр. – Как и ты, она задавала слишком много вопросов и совала нос во все углы. Я надеялся, что она меня правильно поймет. Она была редкой девушкой, понимающей требования медицины. Однако монастырское воспитание не лучшим образом сказалось на развитии ее ума. Она сбежала.

– А вы погнались за ней и убили.

– Как я уже сказал, к сожалению.

К сожалению. Имело ли это какое-то отношение к предначертаниям судьбы? Мадлен подумалось, что судьба здесь ни при чем. Нельзя говорить, будто Веронике не повезло, и винить судьбу, не давшую девушке шансов жить дальше. Подобно многим злодеям, Лефевр попросту оправдывал собственное зло и присвоенное себе право обращаться с другими как с отбросами. Мадлен снова посмотрела на распростертого Эмиля. Такой маленький и беззащитный.

– Не беспокойся, – сказал Лефевр, перехватив ее взгляд. – Я не поступил с ним, как с тобой. Это было бы губительно, учитывая его слабое здоровье. Я сказал ему, что с тобой случился обморок, и угостил горячим шоколадом, подсыпав туда снотворное. И сейчас он благополучно спит.

Мадлен все еще было трудно соображать. А соображать надо. Какими словами и действиями убедить Лефевра отпустить Эмиля? Какую сделку заключить с этим безумцем? Но ей было нечего предложить. Ни накоплений, ни ценностей. Все брошено в преисподнюю.

– Вы убили Виктора.

– Какого Виктора?

– Чернокожего мальчика-раба.

Лефевр даже не знал имени своей жертвы.

– А-а-а, да. Я пытался понять, влияет ли цвет кожи испытуемых на мои научные манипуляции. Кстати, я предпочитаю называть это не убийством, а усыплением. Именно так все и происходило. Я не применял никакого насилия. Уверяю тебя, почти все испытуемые приходили добровольно и я с ними хорошо обращался.

– Пока не усыпляли.

– Совершенно верно. – Лефевр возился с каким-то устройством, состоявшим из колеса, проволочной паутины и стеклянной банки, доверху наполненной водой. – Эта машина все еще нуждается в доработке. Я бы мог обратиться за помощью к Рейнхарту, но его воззрения на мои идеи… Он придерживался старомодных убеждений, что всякая жизнь священна. А сейчас его собственная вытекает по капле.

Мадлен опять вспомнился первый день в доме Рейнхарта. Эдме тогда говорила, что хозяин считает жизнь каждого человека драгоценной. Каким бы странным ни был часовщик, он отказался помогать Лефевру. Наверное, сразу распознал в своем друге чудовище.

– Рейнхарт не знал, чем вы занимаетесь?

– Нет. Я намеревался обсудить с ним эту тему и ждал подходящего момента. А потом произошла эта история с Вероникой…

«Эта история», словно не он, а кто-то другой сбил ее каретой. Мадлен внимательно оглядывала полки, ища предмет, годный в качестве оружия: битую бутылку или нож. И вдруг увидела. За спиной Лефевра на куске ткани лежали его хирургические инструменты: скальпель, ланцет, нож для ампутации и еще несколько остро заточенных предметов. Но даже если она ухитрится высвободить руки, ей никак и нечем перерезать веревку, стягивавшую ноги.

– Значит, это не вы управляли действиями куклы?

Лефевр на мгновение застыл, а когда снова заговорил, голос его звучал напряженно:

– Нет, не я. Должно быть, какой-то злобный шутник при дворе, решивший устроить смуту.

– И этот шутник знает о ваших действиях.

– Не представляю, каким образом они могли бы знать, – не глядя на Мадлен, ответил Лефевр. – Как бы то ни было, я снова говорил с королем. Кажется, он начинает понимать. – Голос Лефевра зазвучал увереннее. – Думаю, вскоре он согласится уничтожить куклу, и эти нелепые игры прекратятся. И тогда центром его внимания снова станет моя работа.

Король. Король с его любовью к автоматам и навязчивым интересом к мертвецам.

– А король знает? – тихо спросила она. – Он знает обо всем этом?

– Дорогая, как раз для него я и занимаюсь своими изысканиями. Он мой высокий покровитель. – Лефевр улыбнулся ей, словно она была маленькой глупой девочкой. – Не кто иной, как Людовик, узнав о моем интересе к реанимации, пожелал, чтобы я вплотную занялся изучением этих процессов. Думаю, здесь сыграли свою роль его благородные амбиции и желание продвинуть вперед эту область науки. Как ты теперь понимаешь, все твои попытки поднять тревогу едва ли не с самого начала были обречены на провал.

Об этом же писала кукла в Зеркальной галерее: похитителя детей берегут власти. Берегут по приказу короля. Лефевр прав. Она взялась за заведомо безнадежное дело.

– Естественно, король сознавал, что среди населения может вспыхнуть недовольство. Он настаивал, чтобы я проводил опыты только на детях бедноты, поскольку их жизнь в любом случае была бы никчемной.

– То есть их жизни гроша ломаного не стоят.

– Пойми, Мадлен, прогресс требует жертв. Каждый прорыв в науке не обходится без пострадавших. Каждое лекарство создается через чью-то боль. Ты представь на мгновение, что мы достигли успеха – научились оживлять мертвых, постигли тайну бессмертия. Это бы изменило все, наполнив светом наш темный мир. Подумай об этом, смышленая девочка!

К Мадлен почти целиком вернулась ясность мышления, хотя волны боли в голове еще продолжались. Лефевр подтаскивал к ней свою машину. Нужно выиграть время, расспрашивая Лефевра о его «достижениях».

– И как вы меня… усыпите?

– С помощью асфиксии. Этим ученым словом называется нехватка воздуха. Ты наверняка слышала, что некоторые преступники, вздернутые на виселице, иногда оживали. Глупая толпа называла это чудесами, но я усматриваю в этом нечто другое. Доказательство, что при определенных обстоятельствах, когда силы жизни и смерти уравновешены, жизнь способна вернуться в тело. Я делал опыты и с утоплением, но наилучших результатов мы добились посредством асфиксии.

Нехватка воздуха. Значит, Лефевр ее задушит? Заткнет ей нос и рот? Мадлен мысленно приказала себе не цепенеть от страха. Сейчас как никогда ей нужна ясная голова.

– Но вы не попытались вернуть Веронику к жизни. Вы оставили ее на улице.

– Увы, да. Таковы были печальные обстоятельства.

– И тем не менее она вернулась к жизни.

Лефевр с угрюмым видом посмотрел на нее:

– Это не жизнь. Это движения заводной куклы с часовым механизмом. Никакого сходства с настоящей жизнью. Ничего от живой девушки.

Мадлен знала, что это не так. Кукла была очень похожа на настоящую Веронику. Она словно бы находилась между жизнью и смертью. И говорила правдивые слова.

– Тогда каким образом кукла запела?

– Ты про ту дурацкую песенку? Дешевый трюк.

– Но из Версаля доходят сведения, что кукла продолжает говорить и нашептывать, хотя ее и держат под замком.

– Бредни простонародья! – Лефевр засмеялся и вдруг замолчал. – И о чем же, по словам этих идиотов, она говорит?

– Кукла называет себя возродившейся Вероникой и говорит, что пришла отомстить тому, кто ее убил.

Мадлен несколько приукрасила слышанное, но была склонна поверить в эту теорию.

– Зловредный трюк! Шутка какого-нибудь язвительного придворного. – (Мадлен поняла, что своими словами сделала только хуже, так как они рассердили Лефевра.) – Никто не знал, что смерть Вероники не была результатом несчастного случая. Никто. А твою смерть даже не заметят.

Лефевр стоял у Мадлен за спиной. Она поняла: разговоры закончились, а она еще не успела подготовиться. Лефевр накинул ей на голову тряпку, мешавшую смотреть и дышать. Капюшон, как у висельника. Грубая ткань царапала ей щеки.

– Пожалуйста… – попыталась произнести Мадлен.

Капюшон терся о ее губы, мешая говорить. Она почувствовала, как он затягивается. Лефевр набросил ей на шею веревку. И тогда Мадлен закричала:

– А ну, прочь от меня! Я хочу жить!

Сражаясь с Лефевром, борясь за право жить, она вдруг поняла, что готова цепляться за жизнь зубами и ногтями. Она хотела любить и быть любимой, хотела плакать, смеяться, горевать. Она знала, что способна на проявление чувств, она заслуживала того, чтобы жить дальше. Она не позволит Лефевру ее одолеть. Мадлен пронзила догадка: чтобы выжить, нужно притвориться мертвой. И перестала сопротивляться, изобразив, что ее тело обмякло. Лефевр отпустил веревку. И тогда Мадлен стремительно подалась назад, ударив его головой в лицо. Голову пронзила обжигающая боль, но у Лефевра хрустнул сломанный хрящ, а сам он закричал от неожиданности. А затем снаружи послышался громкий звук. Не с улицы. Шаги внутри дома. Они становились громче. Мужской голос что-то крикнул, дверь с шумом распахнулась. Лефевр взвыл почти как зверь.

– Такое невозможно! – закричал он. – Изыди! Отойди от меня!

Мадлен сбросила капюшон и приподнялась на локтях… Этого просто не могло быть, однако она видела это собственными глазами. Заводная кукла в серебристом платье больше не сидела за письменным столом, запертая в Версале. Она шла по комнате, направляясь к Лефевру.

Глава 28

Лефевр вдавился спиной в книжный шкаф. Из носа лилась кровь – красный ручеек на смертельно бледном лице.

– Кто это устроил?! Кто смеет издеваться надо мной? Уверяю вас: вы дорого заплатите!

Ему никто не ответил, а потом кукла очень медленными шагами направилась к нему. Ее движения были неестественными и неуклюжими, однако каждый шаг приближал ее к Лефевру, который дрожал, как испуганный ребенок.

– Не подходи ко мне! – Лефевр схватил банку с препаратом и швырнул в куклу, но промахнулся. Банка ударилась о пол и разбилась, выплеснув содержимое на ковер. – Кто это сделал? Это и в самом деле был Рейнхарт? Как, черт побери, у него это получилось?!

Мадлен тоже дрожала. У нее стучали зубы. Кукла подошла к ней. Зеленые стеклянные глаза стали ужасающе настоящими, фарфор стал очень похож на кожу. Не это ли имел в виду Рейнхарт, говоря, что Вероника продолжает жить? Неужели он каким-то непостижимым образом превратил заводную куклу в живое существо, способное ходить?

– Если ты настолько умна, отвечай: это сделал Рейнхарт? – почти выкрикнул Лефевр. – Он тебя воскресил?

Кукла остановилась в каком-то метре от него. Затем раздался голос: ниже, чем голос Вероники, медленнее, но настоящий человеческий голос:

– Я воскресла… при незначительной помощи извне. Я восстала там, где вы меня переехали, и сумела залатать свое тело.

Мадлен ощутила на своей руке чью-то руку. Она едва не вскрикнула, но рядом стоял Жозеф, совершенно настоящий, и с тревогой смотрел на нее. Перочинным ножом он стал перерезать веревки на ее запястьях и лодыжках.

– Не беспокойся, Мадлен, – тихо сказал он. – Потом мы освободим Эмиля.

Мадлен очумело смотрела на него:

– Я не понимаю. Что происходит? Как кукла оказалась здесь?

Жозеф нежно коснулся ее лица:

– Посмотри на нее, Мадлен. Посмотри на нее.

Мадлен посмотрела, и ей показалось, что реальность накренилась. Она перенеслась в Зеркальную галерею Версаля и смотрела, как кукла пишет; сама, без вмешательства Рейнхарта. Она слышала пение, и это был тот же голос, что говорил сейчас с Лефевром. Потом Мадлен вспомнила требование Рейнхарта, чтобы никто не трогал пьедестал и не пытался перемещать куклу. Последним из воспоминаний был день, когда они с хозяйкой лежали на полу в луврских апартаментах и Вероника говорила, что у нее получится.

И тогда до Мадлен дошло. Внутри куклы находилась Вероника. С самого первого дня появления в Версале.

Глава 29

Вероника

Она стояла рядом с Лефевром настолько близко, что видела тонкие кровеносные сосуды, пронизывающие белки его глаз, и щетину на подбородке. Этот человек, глубоко одержимый поисками смысла жизни и смерти, относился к другим как к человеческому мусору. А когда она разгадала направленность его опытов, этот человек решил уничтожить и ее.

– Ваша работа не служит прогрессу. Ваша работа отвратительна. Вы издевались над самыми беспомощными – над детьми. За это вы будете гореть в аду.

– Я делал то, что велел мне сам король. Король – наместник Бога на земле!

Ах да, Бог, к которому всегда можно воззвать, когда требуется оправдать бесчеловечные деяния. Не тот ли Бог велел сестре Сесиль подвергать ее учениц жестоким испытаниям? Не тот ли Бог объявил, что душа Клементины была недостаточно стойкой? Но это не ее Бог. Ее Бог такого бы не сделал и не потворствовал бы королю, чьи вполне человеческие руки пытались ее лапать.

– Король – всего лишь человек, как и все вы, – сказала Лефевру Вероника, продолжая безотрывно смотреть на него.

– Это касается прогресса человечества. Неужели тебе не понятно? – вкрадчиво спросил Лефевр, говоря непривычно высоким голосом. – Чтобы человечество продвигалось вперед, приходится жертвовать чьими-то жизнями!

Вероника смотрела в его глаза, налитые кровью:

– И вы сумели убедить себя в этом? В вашем праве умерщвлять обездоленных ради поиска способов продлить жизнь богачей?

Лефевр молчал. Да и что он мог ответить? Он лишь смотрел, и в его зрачках отражалась тьма.

– Мадемуазель, подойдите ко мне.

Голос ее горничной, которая шпионила за всем домом. Вероника имела все основания ненавидеть Мадлен.

– Не приставай ко мне! – огрызнулась Вероника.

– Прошу вас, мадемуазель, отойдите в сторону.

Мадлен шла к ней. Лицо горничной было окровавлено.

Обернувшись, Вероника увидела, как у нее над головой блеснуло лезвие ножа. Ее обдало ветром, мимо промелькнуло что-то темное. Послышался крик, сменившийся воплем. Лефевр медленно оседал на пол, задевая спиной и сбрасывая с полок стеклянные пузырьки и керамические горшочки.

Какое-то время Вероника лишь молча следила за бьющимся в судорогах Лефевром. Он безуспешно пытался зажать рану в груди. Лужа крови под ним становилась все шире. Краешком глаза Вероника увидела Жозефа, подошедшего к Мадлен. Лязгнуло что-то металлическое, брошенное на пол.

Снаружи послышался топот солдатских сапог и крики:

– Именем короля! Открывайте!

Но солдат послал не Людовик. Их послала мадам де Помпадур.

Глава 30

Вероника

– Понимаешь, я решила, что мне будет легче оказаться мертвой, чем живой.

Вероника сидела напротив Мадлен. Их разговор происходил в мастерской луврских апартаментов отца, среди вороха бумаг и валяющихся частей недоделанных устройств. Снаружи иногда доносились оружейные залпы. Где-то вдалеке били барабаны. Из помещений наверху слышались приглушенные голоса, прерываемые чьим-то возгласом. Рейнхарта вызволили из Шатле, но пока никто не знал, останется ли он жить.

Она смотрела на осунувшееся, немытое лицо Мадлен. Как же ей хотелось снова увидеть это лицо, невзирая на все, что она узнала о горничной!

– Я догадалась, что ты связана с полицией, и потому мне пришлось таиться даже от тебя.

Мадлен зажмурилась. Кожа вокруг глаз была воспалена.

– Я боялась, что вы догадаетесь. В свое оправдание могу лишь сказать: я считала, что так избегну худшего. Это был мой способ спасти Эмиля. – Она нервно шевелила пальцами. – А потом, когда я пожалела о своем согласии, мне уже не дали выбраться. Я попала в ловушку.

И об этом Вероника догадалась уже давно, увидев след от ожога. Она знала: Мадлен принуждают шпионить. Это объясняло очень многое в поведении горничной: скрытность, настороженность, недоговоренности. Потом Вероника нашла в камине обгоревшую записку с требованием немедленно отправляться в Шатле. Зачем еще горничную стали бы вызывать в полицейскую контору?

– Ты мне лгала? Всем нам.

– Да.

– Притворялась моей подругой.

– В этом я не притворялась.

Вероника вгляделась в лицо Мадлен: одна сторона была безупречно красивой, другая – изуродованной. Не этого ли «худшего» она стремилась избежать?

– Твой племянник до сих пор спит?

– Ненадолго просыпался, не понял, где он, потом снова заснул. Лефевр дал ему сильную дозу снотворного. За это, пожалуй, можно поблагодарить месье похитителя.

Они замолчали. Солдаты, посланные Помпадур, не спрашивали, кто смертельно ранил хирурга ланцетом, а лишь велели немедленно покинуть дом. Все вместе они вернулись в Лувр: приходить в себя и ждать.

Мадлен подняла воспаленные глаза на хозяйку. Вероника думала, что горничная станет просить прощения или продолжит рассказывать о себе, но она задала другой вопрос:

– Вы расскажете, как вам удалось сделать заводную девушку?

Вероника улыбнулась одними губами:

– Благодаря кропотливой работе и воображению. Так появлялось каждое изобретение отца. Людовик заказал ему автомат, способный по-настоящему двигаться, дышать и капать кровью из порезанного пальца. Вокансон безуспешно пытался это сделать. Отец принял у него эстафету и неделями трудился над механизмом, который позволял бы настраивать Посланницу. Словом, сделать пишущую куклу. Отец работал сутками, добиваясь, чтобы кукла дышала через мехи и проливала воду вместо настоящих слез… Как помнишь, поначалу я ему помогала. А потом я умерла.

После дней сомнений и страха она сложила воедино все куски зловещей головоломки, соединив все, что сумела подсмотреть и подслушать. У нее на глазах Лефевр вытаскивал из кареты бездыханное тело ребенка. Память перенесла Веронику в тот страшный вечер. От дома Лефевра она помчалась в сторону освещенной площади Бодуайе. Ее каблуки стучали по булыжникам, сердце угрожало выпрыгнуть из груди. Лефевр погнался за ней. Стук колес становился все громче. В ноздри ударил запах лошадиного пота, а потом из ран хлынула кровь. Убедившись, что Вероника лежит, уткнувшись лицом в грязь, и не подает признаков жизни, Лефевр уехал. Поступив так, он допустил чудовищную ошибку. Этот человек был настолько поглощен исследованием черты между жизнью и смертью, что даже не удосужился проверить, действительно ли мертва сбитая им девушка.

– Получается, ваш отец с самого начала знал, что вы живы? Но в Лувр с запиской приходил какой-то человек. Потом хозяин нам сказал, что был в морге и опознал ваше тело.

– Тот человек принес записку от меня. Я просила отца прийти в дом женщины, которая меня нашла и оказала помощь.

Вероника помнила, каким сокрушенным и потерянным выглядел отец, пришедший в бедный домик той женщины. Она не предполагала, насколько случившееся и ее состояние подействуют на него. Вероника рассказала отцу о происшедшем.

– Дочь моя… – без конца повторял он. – Дочь моя…

Казалось, только сейчас Рейнхарт понял, насколько она ему дорога.

– Я не сумел тебя защитить, – с горечью признался отец. – Я был настолько поглощен выполнением королевского заказа, что упустил из виду некоторые увлечения короля и то, чему он оказывает поддержку. Меня обуревали мечты о движущихся машинах, тогда как средоточием моего внимания должна была бы стать ты.

Лошадиные копыта задели ее лишь частично, но состояние Вероники требовало серьезного лечения. Через некоторое время отец тайком перевез ее в их старый дом на площади Дофина. В доме намеренно не открывали ставни и не подметали крыльцо, чтобы создать ощущение, что он пустует. Для ухода за ней отец нанял сиделку – ту самую высохшую сгорбленную старуху, которая затем помогала готовить «тело» к похоронам. Лицо заменила восковая маска, с которой отец собирался делать лицо куклы. «Похороны» были жестоким спектаклем, но иначе люди не поверили бы в ее смерть. К тому же только так Вероника могла остаться в живых.

Она лежала в тишине дома на площади Дофина, приходила в себя, думала. Рейнхарт постоянно навещал Веронику, просиживая у ее постели и молча грызя ногти.

– Их нужно остановить, – время от времени повторял он. – Их нужно наказать за все, что они сделали.

Вероника рассказала отцу не только о Лефевре, но и о трагедии, случившейся в монастыре с ее подругой Клементиной. После неудавшегося побега Клементину держали в сырой и холодной келье. Ночами Вероника тайком пробиралась туда и приносила девочке еду. Так продолжалось несколько дней. Вероника тогда не сумела понять, что ее подруга серьезно больна. Вялость Клементины она объясняла заточением в келье, а чрезмерно исхудавшие руки – скудностью пищи. Вероника помнила, какое потрясение она испытала, в очередной раз придя в убогую келью и увидев остывшее тело Клементины.

– Ты должна была бы сразу мне написать, – сказал отец. – Потребовать у настоятельницы моего приезда!

– Ты находился слишком далеко, и я почти тебя не знала.

Тогда ей было пятнадцать. Смерть Клементины ее напугала. Вероника не представляла, как поведет себя отец. Она не знала, каким будет ее поведение при встрече с ним. Ее захлестывало не только горе, но и жгучая ярость.

В доме на площади Дофина Вероника провела три дня. Тишину комнаты нарушали крики, долетавшие снаружи. На парижских улицах становилось неспокойно. Отец навещал ее каждый день, рассказывая, как движется работа над заводной куклой, а также о беспорядках, начавшихся в Париже. Обоим хотелось уехать из города. Оба думали, к кому можно обратиться за помощью, и горестно вздыхали, ибо кто отважится пойти против короля? Кто им поверит? И где гарантия, что, услышав их рассказ, высокий полицейский начальник, комиссар или министр тут же не бросится с доносом к Людовику?

На рассвете третьего дня, глядя, как из-под ставен пробивается серый рассвет, Вероника нашла решение: нужно заставить механическую куклу, заказанную Людовиком, взбунтоваться против него. Кукла была почти готова. Теперь надо сделать так, чтобы она возвестила правду.

Поначалу отец возражал, считая затею слишком опасной. «А какой еще у нас есть выход?» – спрашивала Вероника. Уехать из Парижа и сделать вид, будто она ничего не видела? Позволить Лефевру и дальше похищать детей для своих безумных опытов? Сколько детских жизней он еще оборвет и сколько уже оборвал?

Отчасти Вероникой владело желание остановить Лефевра и спасти детей, загладив свою вину перед мертвой Клементиной. Но было еще и желание нанести удар по сильным мира сего, нагнав на них страху. Эти люди всегда получали желаемое. Чужие дети были для них чем-то вроде леденцов в магазине: захотел и купил. Пусть получат урок. Людовик потребовал от отца изготовить удивительную куклу. Что ж, они с отцом исполнят королевский заказ. Король немало удивится, и не только он.

– И вы прятались внутри пьедестала, – догадалась Мадлен.

– Да, хотя и не все время. Иногда маленький рост имеет свои преимущества.

Пьедестал был ее замыслом. «Мы поместим куклу на пьедестал, как Вокансон сделал со своим флейтистом, – говорила она отцу. – А затем я влезу внутрь».

– Но я слышала, что ученые из Академии наук осматривали куклу.

– Да. В это время я пряталась в другом месте. Внутри куклы я находилась, лишь когда требовалось, чтобы кукла пела, говорила и двигалась самостоятельно. Мы заблаговременно настроили механизмы, позволявшие ей водить пером по бумаге и плакать. Но в Зеркальной галерее, когда Посланница выдала свой первый настоящий намек, мы подмешали в воду кошениль, заставив ее плакать кровавыми слезами. В тот раз я пряталась внутри. Это я пела. Я же заставила ее написать второе послание, рассказав о своей собственной смерти.

Когда куклу перемещали из Зеркальной галереи, дабы запереть в комнате, Вероника находилась внутри пьедестала. Она едва могла дышать: грудь сдавило от страха и ликования. В той комнате она провела два дня, довольствуясь припасенной пищей и водой. Два дня на грани безумия, когда Вероника сознавала: сейчас только от нее зависит, чтобы все поверили в реальность Посланницы и написанных слов. Ночью она пела песню, которую любила напевать Клементина:

Дай мне свое перо,

Чтоб слово написать.

Мертва моя свеча,

Огня мне не сыскать.

Открой мне дверь свою

Для Божеской любви.

Ей вспомнилась вечерняя поминальная служба по Клементине. Монахини и послушницы собрались в церкви, чтобы помолиться об усопшей сестре и спеть в память о ней. Кто-то стоял молча, кто-то плакал; лица одних были бледными от страха, а других – от чувства вины и ужаса. Когда сестра Сесиль вышла вперед и приготовилась говорить, одна из воспитанниц пронзительно закричала. Статуя Христа за спиной сестры Сесиль плакала. Но это не были обычные слезы скорби. Христос плакал кровавыми слезами, катившимися по его истерзанному телу. И потому, что бы ни пыталась говорить себе сестра Сесиль, как бы ни старалась оправдать содеянное ею, теперь она знает: Бог ее накажет, а ее душа будет проклята навеки.

Никто не знал, что это «чудо» сотворила Вероника. Ну кто бы заподозрил тихую девочку в подготовке мести? Присмотрись монахини повнимательнее к книгам, которые она усердно читала, знай они устройство дьявола с черным языком и механического Христа, это навело бы их на некоторые мысли. Но об этих секретах знала только Клементина, а она уже покинула земной мир. Тайные знания были единственным источником, помогавшим Веронике жить и выживать в условиях монастырской школы, пока посланная отцом карета не увезла ее в Париж, подальше от места, погубившего ее единственную подругу.

Точно так же никто не догадался, что это она заставляла куклу писать и петь: ни ученые, ни придворные, ни слуги, ни сам король. Только мадам де Помпадур, тайком пробравшаяся в комнату к кукле, сумела понять, что к чему.

– И вы ей все рассказали? – спросила Мадлен.

– О половине она догадалась сама. Она пообещала съездить к Лефевру и осмотреть его дом. Поэтому, когда я узнала от Жозефа, что ты отправилась туда вместе с племянником, я сразу помчалась к ней.

– Я считала Лефевра добрым. Думала, он поможет. Видите, какая из меня никудышная шпионка?

– Он довел до совершенства свой фасад доброго, порядочного человека, а внутри скрывалась пустота. Ты не должна была об этом узнать. И никто из нас. Даже отец подпал под обаяние Лефевра, а уж он-то, не забывай, был знаком со своим другом столько лет.

«Единственный настоящий друг», как говорил о нем Рейнхарт, оказался такой же подделкой, как стекляшка в броши уличной шлюхи.

– Как поведет себя Людовик? Кто решится утверждать, что он не наймет кого-нибудь другого для продолжения работы Лефевра?

– Помпадур говорит, что она все держит в своих руках, но я не знаю, какой властью она обладает на самом деле.

– Я считаю, что полиция ей подчиняется. Во всяком случае, меня они наняли по ее приказу.

Мадлен отвернулась. Лицо горничной было бледным и даже землистым. Сказывалось потрясение, испытанное в доме Лефевра, и то, что Вероника знала о ее истинной роли в доме.

– Мадлен, ты говорила о попытке избегнуть худшей участи. Какой именно?

Горничная напряглась всем телом:

– Вряд ли вы захотите знать, мадемуазель.

– Думаешь, после всего, что я повидала за эти недели, меня можно чем-то потрясти?

– Наверное.

– Давай говори.

– Если помните, я рассказывала вам о своей младшей сестре, которая умерла.

– Помню. Ее звали Сюзетта.

Мадлен кивнула:

– Мать Эмиля. Она умерла в родах. Рядом не оказалось умелого врача или кого-то вроде вашего отца. Моя мать не желала тратиться на врачей. Она позвала какую-то женщину, назвавшуюся повитухой. Ребенок никак не мог выйти. Сюзетта промучилась два дня и умерла. Ребенок тоже умер. Ей было всего девятнадцать лет.

– Девятнадцать… Это значит, что Эмиль…

– Родился, когда ей было двенадцать.

– А кто его отец? – спросила оторопевшая Вероника.

На лице Мадлен появилась улыбка, больше напоминавшая гримасу.

– Отцом мог оказаться любой мужчина из тех, кто платил нашей матери и ложился в постель с Сюзеттой. – Мадлен кивнула, и Веронике показалось, что лицо той покрылось льдом. – Поэтому я выросла жесткой. Только так я могла выжить. Со смертью Сюзетты что-то умерло и во мне. Это не оправдывает моего согласия шпионить за вашим домом, но так оно и было. Я не питала никакой жалости ни к вам, ни к вашему отцу, ни вообще к кому-либо. Я всего лишь хотела выбраться из своего жуткого дома и увести оттуда Эмиля. Это я обещала Сюзетте.

– И полиция, конечно же, хорошо тебе платила.

Мадлен фыркнула:

– Они лишь пообещали мне заплатить. Я лелеяла глупую мечту: вот получу деньги, заберу Эмиля, открою магазинчик и буду, как когда-то мой отец, торговать птицами и другой живностью. Но мне не заплатили ни су. Каждый раз я слышала от них: сделанного мной мало, нужно сделать что-то еще, а если не сделаю – они меня накажут. Они грозили упрятать меня в тюрьму и разлучить с Эмилем. А теперь меня обвинят в убийстве аристократа. Как видите, все мои мечты оказались пустыми.

Вероника смотрела на Мадлен. Могла ли она винить горничную в том, что та делала? Наверное, она сама поступила бы схожим образом, если бы ее тюрьмой был не монастырь, а бордель.

– И что теперь?

Мадлен пожала плечами:

– Можно попытаться сбежать, но толку мало. Меня наверняка остановят у городских ворот. Мои бумаги находятся у полиции.

– Ты полагаешь, что тебя накажут, но о случившемся в мастерской Лефевра не знает никто, кроме нас с Жозефом. И до сих пор никто не являлся с расспросами.

Дверь открылась. Вошел заспанный, всклокоченный мальчик. Он зевал и тер глаза.

– Маду, где это мы? – сонным голосом спросил он. – Почему мы здесь?

Мадлен подбежала и обняла его:

– Малыш, мы в доме моей хозяйки. Здесь тебе ничего не грозит.

Мальчик недоверчиво посмотрел на Веронику и странную комнату:

– А где человек, который угощал меня шоколадом? Он обещал, что сегодня даст мне еще.

– Он спешно уехал, – тихо ответила племяннику Мадлен. – Шоколадом тебя угостит Эдме. И такого вкусного шоколада ты еще не пробовал. Идем со мной.

У порога Мадлен остановилась и взглянула на Веронику. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом она вывела Эмиля и прикрыла дверь.

Глава 31

Жанна

Дворцовые сады были увешаны фонариками. Их огоньки перемигивались, напоминая звездное небо над головой. Большую лужайку застелили разноцветными шелками. В воздухе разливался аромат благовоний. «Александрина была бы в восторге», – подумала Жанна, глядя на празднество сквозь прорези маски. На этой неделе она обязательно привезет дочь в Версаль. Людовик удовлетворит ее желание, особенно сейчас, когда она узнала важные сведения.

Справа от нее сидел Берье. Их стулья стояли почти рядом, позволяя говорить, не опасаясь чужих ушей. С другого берега озера доносились звуки скрипок. Проходя мимо, любой придворный увидел бы просто пару аристократов, наслаждающихся балом-маскарадом в обществе друг друга.

На висках Берье проступали жилы. Его челюсть была напряжена.

– Но откуда у вас такая уверенность, маркиза, что Людовик знал обо всем этом?

– Все куски головоломки сходятся. Случившееся соотносится с известными мне особенностями Людовика и со всем, чего я опасалась. А еще… Николя, буду с вами откровенна… зачем часовщику и его дочери устраивать этот спектакль? К чему затевать столь нелепую игру? Если бы они считали хирурга единственным виновником, то могли бы обратиться непосредственно к вам.

Жанна помнила, как поначалу ее испугал шепот куклы в сумрачной комнате… Лефевр повинен в исчезновении детей, он же убил Веронику, и Людовик знал обо всем этом. На мгновение она поверила, что кукла и в самом деле способна говорить. Но когда кукольный голос дрогнул, Жанна поняла: голос исходит не из недр автомата, а откуда-то поблизости. Она отдернула бархатную портьеру, и в этот момент магия и ужас исчезли. За портьерой, обхватив руками плечи, стояла девушка. Обыкновенная девица. Жанна поднесла лампу к ее лицу и едва не вскрикнула, едва не засмеялась.

– Ты?! Кто бы мог подумать!

– Я должна была их остановить.

Посветив лампой, Жанна присмотрелась к лицу девушки. Неужели дочка часовщика тронулась умом? Чувствовалось, она давно не мылась. Спутанные волосы прилипли ко лбу. Должно быть, она пробыла здесь несколько дней, с тех пор как куклу заточили в эту комнату.

– Идем со мной, – прошептала Жанна. – Тихо и быстро уходим отсюда. Ты мне все расскажешь. Все, что знаешь. А потом я решу, как быть.

Лицо Берье, частично закрытое маской, выглядело землистым, словно кто-то высосал из генерал-лейтенанта всю кровь.

– У меня есть письмо, где говорится о неких выплаченных суммах. Я покажу его вам. Я надеялся, это фальшивка, но похоже, что нет. Просто не верится, чтобы король был настолько… настолько…

– Глуп? Согласна, тут есть от чего прийти в замешательство. Поражаешься, как человек, занимающий высочайшее положение, не сумел увидеть последствий этой затеи или, скажем, закрывал глаза на ее размеры. Полагаю, он убедил себя, что действует во благо человечества.

– Если бы правда вышла наружу, нас захлестнули бы хаос и безудержная ненависть.

– Да. Все, что мы видели до сих пор, показалось бы нам легкой рябью. Нас ждали бы крупные бунты, а потом и революция. – «Я потеряла бы свое место при дворе, а он – королевство», – подумала Жанна. – Но ничего этого не случится. Всю вину можно свалить на хирурга, а он, будучи мертв, уже не сможет возразить. Его тело по-прежнему у вас?

– Да.

– Известно, как он умер?

Берье покачал головой:

– Мы не допрашивали тех, кого застали в его доме. Сомневаюсь, что это необходимо.

– Готова согласиться с вами.

Интересно, Берье догадался, кто нанес удар? У Жанны имелись соображения на этот счет.

– Лучше всего объявить, что Лефевра убили солдаты, дабы прекратить его дальнейшие злодеяния. Можно устроить спектакль для публики. Обезглавливание или что-то в этом роде. Народ любит такие штучки.

– Думаю, это явится очистительным действом.

Не только для толпы. Для нее тоже. Ее всегда раздражало высокомерие этого злобного, напыщенного коротышки Лефевра, считавшего, что ему позволено похищать детей простолюдинов и ставить над ними опыты, относясь к ним хуже, чем к собакам. Этому злодею удалось втянуть Людовика в свою грязную авантюру, убедив короля, что наука может развиваться только так.

Их разговор прервал взрыв смеха. Неподалеку придворные развлекались, наблюдая за кривляниями лицедеев.

– Вы еще не говорили с ним напрямую? – решился спросить Берье.

– Нет.

Она до сих пор не набралась сил для разговора с Людовиком. Жанна по-прежнему сказывалась больной, держа двери своих покоев запертыми. Вскоре король рассердится и потребует, чтобы она пришла на обед. Так он делал всякий раз, когда она отговаривалась головной болью. Но теперь ее это не волновало. Королевский гнев был ничем по сравнению с ее гневом. К тому же король уже не держал в руках всю колоду.

– Я поговорю с ним завтра. А пока сделайте так, чтобы часовщика, его дочь и их служанку не тревожили.

– Но они слишком много знают.

– Поэтому не далее как сегодня я предложила им сделку: молчание в обмен на их безопасность и гарантии того, что короля будут сдерживать.

Утром у нее побывала Вероника. Дочь Рейнхарта была непреклонна: они с отцом согласны молчать, только если семьи погибших детей получат компенсации, если ее горничной должным образом заплатят и оставят в покое и если анатомические увлечения короля будут ограниченны. Отчаянная девица! Выдвигать столь опасные требования! Должна же она сознавать возможные последствия. Да, в смелости Веронике не откажешь, но Жанна поймала себя на том, что такое поведение ей импонирует. Она догадалась, почему Вероника так пеклась о безопасности своей горничной. Скорее всего, Лефевра убила Мадлен. Женщина, жестоко пострадавшая от рук мужчины, в случае опасности возьмется за нож и не будет особо раздумывать.

– А не проще ли… – начал Берье, сделав характерный жест.

– Избавиться от всех? Да, возможно, это было бы проще. Но, учитывая, что дочь часовщика и ее отец раскрыли мне глаза на опасные увлечения короля, я возражаю против такого решения.

– Тогда как мы объясним возвращение этой девицы к жизни? – подумав, спросил Берье.

– Например, чудесами медицины, – беззаботным тоном ответила Жанна. – Людовик наверняка это одобрит. Можно вообще отослать их подальше от Парижа, а то и отправить за границу. Как быть с ними – решим потом, а пока их не трогайте. Сейчас ваша главная задача – представить все это народу так, чтобы успокоить людей и положить конец мятежам. Парижанам нужно убедиться, что преступления с похищением детей целиком расследованы, справедливость восторжествовала и так далее.

– Только она не восторжествовала.

– Конечно нет, – усмехнулась Жанна. – Но прежде вас это совсем не волновало. В Версале свои понятия о справедливости. Дайте мне сначала поговорить с Людовиком. А затем расширим наблюдение.

– И сделаем его постоянным, маркиза. Постоянным.

Жанна кивнула. Она не противилась, когда Людовик, переодевшись герцогом, отправлялся бродить по Парижу; она закрывала глаза на его отвратительные уроки анатомии. Но теперь кто-то будет постоянно следить за королем. Людовик окажется в невидимой, но крепкой клетке. Жанну это слегка печалило, однако ее задачей было оберегать его. Она делала это из любви к нему, даже если от прежнего чувства осталась только тень.

– Кстати, вы нашли доказательства, изобличающие автора мерзких стишков? Этот негодяй посмел обвинять меня в колдовстве ради достижения корыстных целей.

– Увы, пока нет. Возможно, это не один человек, и они очень осторожны.

– Возможно. Но мы знаем, кто это, и никакая осторожность им не поможет. Людовик все равно их накажет. – Накажет, потому что она мягко, ненавязчиво подтолкнет его к этому, а если он вздумает упрямиться, расправится с клеветником сама. Равновесие власти сместилось. – А вы, Николя, должны заплатить этой «мухе». Я имею в виду служанку. Обещанное и сверх того. – (Если Лефевра убила Мадлен, ей надо заплатить золотом.) – Не понимаю, почему она до сих пор не получила честно заработанных денег.

У Берье дернулась челюсть.

– Думаю, вы переоцениваете ее достоинства.

– Как это понимать? – Жанне стало любопытно. – Так вам она и прежде была знакома?

– Не мне, а моему подчиненному. Это он знаком с ее семьей.

– Говоря о подчиненном, вы имеете в виду того скользкого молодого человека с разноцветными глазами, которого я видела в Шатле? В таком случае вам стоило проявить больше проницательности и не слушать это ничтожество, которое даже одеваться опрятно не умеет.

Жанна знала этот типаж мужчин: властолюбивые, злобные, с садистскими наклонностями. От Берье подчиненный отличался лишь отсутствием внешнего лоска и проницательности, благодаря которым генерал-лейтенант держался на своем месте. Во всяком случае, пока держался.

– Этот малый, может, умом и не блещет, но польза от него есть. Он сумел сделать так, что прежняя служанка Рейнхарта ушла, а на ее место он запустил «муху».

Жанна прищурилась:

– И как это ему удалось?

Она уже догадывалась, но хотела услышать подтверждение.

Берье поморщился, словно проглотил что-то горькое:

– Обрюхатил, только и всего.

– Представляю, как это по ней ударило. Ей хоть заплатили?

– Сомневаюсь, что в том была необходимость.

Жанна пристально посмотрела на Берье. Пожалуй, он не так уж сильно отличался от своего подчиненного. Стоит ли его поддерживать и дальше? Жанну впервые одолели сомнения.

– Николя, когда я выразила желание проверить благонадежность часовщика, то не говорила, что можно ломать жизнь его слугам, оставляя их без гроша в кармане.

– Маркиза, в каждом деле всегда есть свои особенности. Тем более в слежке за кем-то. Обязательно натыкаешься на тех, кто мешает, и от таких людей приходится избавляться.

– И где сейчас прежняя служанка?

– Понятия не имею.

– Разыщите ее. Если она еще жива, заплатите ей компенсацию. А этого вашего подчиненного гоните в шею. Мне этот двуногий чирей не понравился. Я ему не доверяю.

– Да, маркиза.

– Рада, что вы поняли. – Жанна откинулась на спинку стула и некоторое время слушала чарующую музыку скрипок. – Нам понадобится новый часовщик. Я постараюсь найти какого-нибудь редкостного зануду. И без хорошеньких дочерей.

* * *

Жанна слышала звук его шагов, но продолжала водить крошечным резцом. Работа требовала полного внимания. Вещица, над которой она трудилась, была почти готова.

– Где ты, черт побери, скрывалась все эти дни?!

– Людовик, я была здесь. Работала, – ответила она, не поворачиваясь к нему.

– Тебя не было на обеде, ты не появлялась в моих покоях. Ты опять заболела?

В его голосе не прозвучало ни намека на сочувствие, только холодный гнев.

Да, она была больна. Чахотка, придававшая блеск глазам и румянившая щеки, разрушала ее изнутри. Но об этом она Людовику не скажет, иначе ее придворная жизнь мигом закончится. Жанна посмотрела в увеличительное стекло на ограненный ею сердолик. Получилось почти идеально. В сверкающую поверхность камня она вделала миниатюрный портрет Александрины, за которой уже отправила карету. Сегодня дочь получит от нее подарок.

– Ты почему молчишь? – возмутился Людовик. – Отвечай!

Только сейчас Жанна повернулась к нему. Ее рука по-прежнему сжимала резец.

– Людовик, а вы знаете, что ваш хирург Лефевр умер? – обыденным тоном спросила она.

– Что?

– Да, у себя в мастерской.

– Как?

Одутловатое лицо короля побледнело.

– Там что-то произошло. Оказывается, он проводил весьма своеобразные опыты.

Людовик не шевельнулся, но его глаза забегали по сторонам.

– Что вы знаете об этом? – все так же тихо и спокойно спросила она.

– Что я знаю об этом?! – взорвался король. – Как понимать твой вопрос? Я знаю, что Лефевр был ученым, человеком передовых взглядов. Я в его опыты не вмешивался.

– Не вмешивались? А он утверждал другое.

Людовика прошиб пот. Весь лоб покрылся мелкими капельками.

– В таком случае, мое сокровище, этот человек был лгуном.

Жанна кивнула и вернулась к работе над подарком Александрине.

– От кого ты слышала эту чепуху? – резко спросил король.

– От Вероники, дочери часовщика, – подавляя улыбку, ответила Жанна.

– Но она мертва.

– Оказалось, что жива.

У короля округлились глаза. Белки налились кровью.

– Такое невозможно.

– Людовик, не вы ли всегда говорили, что реанимации можно и должно достичь? Ожившая Вероника – подтверждение ваших слов.

– Я не верю, – напряженно возразил он. – Ты вздумала меня дурачить. Где она?

Жанна подошла к письменному столу, где Миетта жевала бумагу, и достала письмо, переданное ей вчера Берье.

– Полиция нашла это в кабинете Лефевра. Он подробно описывал свои опыты и называл вас его высоким покровителем. А еще он называл суммы, полученные от вас, не забыв указать и даты получения. Наверное, это можно проверить, если поднять счета по королевским расходам. Думаю, Лефевр заготовил нечто вроде охранной грамоты на случай, если история с его опытами станет известна. К счастью, люди, обыскивавшие его дом, догадались отдать эти бумаги Берье, а он передал их мне. – Она протянула письмо Людовику, но король не пожелал его взять. – Я еще раз спрашиваю: что вам известно об опытах Лефевра? Дорогой, будьте со мной честны. Вы же знаете: я всегда чувствую, когда вы лжете.

– Ты все равно не поймешь.

– А вы попробуйте объяснить.

Людовик кашлянул и заходил по комнате:

– Лефевр считал, что может овладеть искусством реанимации и открыть секрет жизни и ее обновления. Он верил, что находится совсем близко к открытию этого секрета. Жанна, ты способна представить нечто более важное, чем способ зажечь в мертвом теле искру жизни?

– Я только не понимаю, зачем для этого убивать детей?

– Я же говорил, что тебе будет трудно понять. Лефевр никого не убивал. Он находил детей, которые уже стояли на пороге смерти, и извлекал из них остатки жизненной силы. – Людовик сглотнул; Жанна видела, как дергается его кадык. – Лефевр меня заверял, что эти дети все равно долго бы не протянули. Все они умирали во сне.

– Даже если это и правда, зачем умерщвлять детей? Почему бы не пытаться оживлять трупы? Их столько вылавливают из Сены.

Жанна догадывалась об ответе, но ей хотелось узнать, чтó известно на этот счет Людовику.

– Он пытался оживлять трупы. Он перепробовал много чего. Как-то Лефевр сказал мне, что для настоящих результатов ему нужны совсем свежие мертвецы. Те, кто умер всего несколько минут назад. Почему он взялся за детей? Однажды он ненадолго оживил маленького мальчика. Это был его единственный успешный случай.

– И вы согласились на то, чтобы он и дальше ставил опыты на ваших малолетних подданных? – Жанне все еще удавалось говорить спокойно.

– Говорю тебе, только на тех, кто был близок к смерти! Ты должна мне верить. Я сам настаивал, чтобы это были дети, которые все равно умрут, причем такие, которых никто не хватится: бездомные и безродные. Но Лефевр вскоре понял: успешных опытов с голодными, ослабевшими детьми не получится.

– И тогда он переключился на детей ремесленников.

– Я не… Мы это даже не обсуждали.

– Но вы знали, чтó происходит. Вы не могли не знать. Вам докладывали. Парижане начали бунтовать. Вы должны были догадаться, что Лефевр похищает здоровых детей, у которых есть родители. Однако даже тогда вы палец о палец не ударили, чтобы прекратить его опыты.

– Откуда мне знать, насколько правдивы все эти доклады? То, о чем мне сообщают, по большей части сплошная ложь. А Лефевр считал, что он близок к успеху. Очень близок. Жанна, ты только представь…

– Нет, это вы представьте! – прошипела она. – Представьте свое положение, если бы ваши подданные узнали о вашей причастности к зловещим опытам Лефевра, если бы узнали, что вы, по сути, поощряли убийство их детей. Думаете, они бы поняли? Увидели бы в вас великого ученого? Эти люди утверждали, что вы купаетесь в детской крови.

Людовик оттопырил нижнюю губу. Сейчас он был похож на обиженного ребенка.

– Но они не знают, – сухо произнес он.

– Нет, grâce à dieu, они не знают. И я сделаю все от меня зависящее, чтобы страсти улеглись и чтобы вина за все злодеяния пала только на Лефевра. – Жанна выдохнула. Кем она после этого станет? Соучастницей Лефевра? – Но учтите, Людовик, отныне никаких «уроков» и никаких подобных опытов. – Она подошла к окну, взглянула на леса Марли. – Мы пригласим ко двору нового ученого. Такого, кто способен позабавить.

Безобидного чудака, не ставящего опыты на человеческой плоти. Сложив письмо Лефевра, Жанна спрятала его за корсет. Она обязательно сохранит это письмо и снимет копию. Ей охранная грамота тоже не помешает.

Несколько минут они провели в молчании, затем Жанна почувствовала, что король подошел к ней.

– Жанна, ты всегда добра ко мне.

Ощутив на затылке его руку, она вздрогнула и отодвинулась:

– Людовик, я давно хотела поговорить с вами и о других делах.

Повернувшись, она увидела удрученное лицо короля. На мгновение ей даже стало жаль его. С раннего детства этот человек жил неестественной жизнью. Но детство давно закончилось. Он взрослый человек и вдобавок король. Он решает сам.

– О каких других делах?

– О стишках, которые меня высмеивают и порочат. Об этих отвратительных «забрасываниях удочек». Они огорчают меня и принижают мою репутацию. Эти стишки становятся все более опасными. – (Людовик молча смотрел на нее.) – Мы оба знаем, кто стоит за этими стишками и кто настраивает двор против меня.

– У тебя нет доказательств.

– Нет, поскольку он умен и у него имеются сообщники. Но это уже не имеет значения. Я хочу, чтобы вы немедленно удалили его со двора.

У Людовика напрягся подбородок.

– Не могу. У меня нет оснований.

– Дорогой, вы же король. Вы можете делать все, что пожелаете. И я прошу вас удалить Ришелье.

– Но он мне нужен как советник и как друг.

«Тебе нужно, чтобы я не была твоим врагом», – подумала Жанна и слегка улыбнулась:

– Я много думала об этом и о своей роли. О том, как она изменится.

– Изменится? Ты что же, хочешь покинуть двор?

– Ни в коем случае! Я хочу остаться здесь в качестве вашего друга и советницы.

– Моего друга, – повторил Людовик, сделав упор на последнее слово.

– Mon ami, я знаю ваши желания. Я уже не могу исполнять их так, как прежде. Но я могу найти других: моложе, красивее и податливее.

Она заранее это обдумала, тщательно и всесторонне. Конечно, затея была отвратительной, но лучше так, чем предоставить Людовику самому искать себе любовниц и нарываться на неподходящих, корыстных, а то и опасных особ.

Он хотел что-то сказать, но Жанна приложила палец к его губам:

– У меня появится больше сил, чтобы заниматься тем, в чем мне нет равных, – заботой о ваших интересах. Сегодня я это уже доказала. В наших отношениях наступит новая стадия, самая важная из всех.

Помолчав, Людовик кивнул, понимая, что Жанна не только предлагала, но и предостерегала его. Она улыбнулась. Какой же глупой она была прежде, полагая потворствование желаниям короля и превращение себя в его послушную игрушку единственным способом сохранить свое положение при дворе!

– Как видите, вы можете прекрасно обойтись без Ришелье. Я вполне его заменю.

– Любовь моя, ты думаешь, стоит мне удалить Ришелье, и его власть и влияние тут же испарятся. Увы, это не так. Уж лучше оставить его в Версале, где мы можем приглядывать за ним.

В словах Людовика была своя правда, но Жанна слишком ненавидела Ришелье и хотела, чтобы этот человек исчез с ее горизонта.

– В таком случае прошу вас ясно и недвусмысленно ему заявить: если он и дальше будет распространять слухи обо мне, то лишится своего положения, а возможно, и головы. Я больше не позволю обливать себя грязью ни ему, ни любому из его приспешников.

– А ты успела продумать это со всех сторон, – усмехнулся Людовик.

– Неужели вы ожидали меньшего? Разве моя роль не в том, чтобы и дальше бросать вам вызов? Чтобы и дальше вас защищать?

Он протянул руку, чтобы погладить Жанну по щеке. На мгновение в ней вспыхнула прежняя любовь, некогда сильная и лучезарная, а ныне превратившаяся в болезненное недоверие.

– Жанна, мне повезло с такой фавориткой, как ты.

– Вашим другом, Людовик. Советницей, – сказала она, беря его за руки.

– И ты сумеешь разобраться со всем? Сделаешь так, чтобы беспорядки прекратились?

– Все будет так, словно ничего и не было.

По лицу Людовика промелькнула тень недовольства, но он тут же заговорил о другом:

– Да, что касается заводной куклы… Ты была права. Ее нужно уничтожить.

– Поздно, друг мой. Она исчезла.

– Исчезла?

– Да. Можете наведаться в ту комнату. Ее нигде нет.

Людовик вышел. Накидка парусом раздувалась за его спиной. Еще через мгновение в коридоре мелькнула тень.

– Берье быстро принял меры. Это хорошо, – сказала Миетте Жанна.

Отныне Людовик шагу не ступит без присмотра.

Глава 32

Мадлен

За два дня Мадлен привыкла к мысли, что Вероника жива. Полиция так и не являлась в Лувр и не вызывала ее в Шатле. Мадлен ухаживала за медленно поправлявшимся доктором Рейнхартом, читала Эмилю и играла с ним. Луврские апартаменты превратились в своеобразную крепость, в уголок спокойствия среди непрекращавшихся уличных бунтов. К счастью, у Эдме имелся достаточный запас варенья разных сортов, фасоли, чечевицы и гороха. Иногда трехцветная кошка приносила пойманную мышь, показывая, что ее кормят не зря. Руководствуясь указаниями отца, Вероника сделала для Эмиля настойку от кашля. Мадлен отчетливо сознавала: эта спокойная жизнь долго не продлится, и потому наслаждалась каждым мгновением.

Почему же Вероника до сих пор не рассказала отцу и слугам о постыдной роли, которую Мадлен играла в их доме? Горничная терялась в догадках. Трудно было заподозрить девушку в мягкотелости. Стойкостью характера Вероника не отличалась от нее самой: под нежной кожей таились серебро и сталь. Наверное, Вероника понимала, каково иметь неосуществимые желания и каково действовать не по своей воле. Понимала она и то, что Мадлен, когда-то согласившаяся шпионить за ними, была совсем не похожа на Мадлен нынешнюю, стоявшую перед зеркалом в гостиной и смотревшую на след, оставленный веревкой на шее. За эти дни след уменьшился до тонкой красной полоски. Мадлен дотронулась до шеи, удивляясь чуду заживления кожи.

В зеркале что-то мелькнуло. Она обернулась, увидев в дверях Жозефа.

– Все еще болит? – спросил он.

Ее рука продолжала трогать заживающую шею. Глядя на Жозефа, Мадлен чувствовала, что больше не в силах врать ему. Особенно сейчас, когда времени осталось совсем мало.

– Жозеф, я должна кое-что тебе рассказать. – (Он молча смотрел на нее; лицо Жозефа было непроницаемым.) – Когда ты узнаешь, то возненавидишь меня, но я не стану тебя упрекать. Так и должно быть. Но я хочу, чтобы ты знал.

Он скрестил руки на груди:

– Мадлен, если ты хочешь рассказать, что тебя прислали шпионить за доктором Рейнхартом, я давно об этом знаю.

– Тебе Вероника рассказала?

Жозеф покачал головой:

– Однажды я видел, как тот человек обжег тебе руку и угрожал тюрьмой. Мне хотелось его убить.

– Почему ты мне сразу не сказал? Почему не сообщил хозяину?

– Потому что знал, чем это для тебя обернется. Я же понимал: у тебя нет выбора.

Как легко было бы согласиться со словами Жозефа, но Мадлен не хотела врать ему даже в малом.

– Нет, Жозеф, в самом начале у меня был выбор. Я согласилась шпионить ради денег, ради Эмиля. Меня никто не принуждал. Я могла отказаться. Сейчас я понимаю: надо было отказаться.

– Но тогда ты бы не попала в дом доктора Рейнхарта.

– Да.

Она по-прежнему жила бы на улице Тевено, держа сердце закрытым и каждый день понемногу умирая.

– И мы бы с тобой не встретились.

Мадлен посмотрела на Жозефа. Его лицо оставалось все таким же непроницаемым.

– Может, это было бы и к лучшему?

Жозеф молча шагнул к ней и вдруг поцеловал. Мадлен почувствовала его теплые сухие губы. Ноздри наполнил запах лавандовой воды, пудры и его тела. Она ответила на поцелуй. Впервые она целовалась с мужчиной, потому что ей этого хотелось. Жозеф крепко обнял ее. Мадлен обдало жаром. У нее зарделись щеки. Жозеф отодвинулся, положил руки ей на плечи и заглянул в глаза. Его улыбка была словно глоток свежего воздуха.

* * *

В тот же день к ней явилась маман. Мадлен знала: рано или поздно та обязательно придет. Кожа на лице матери приобрела еще более землистый оттенок, мешки под глазами увеличились, а веки стали заметно бледнее. После подъема по луврской лестнице она шумно и тяжело дышала, словно гнила изнутри.

– Что привело тебя сюда, маман? Говори быстрее, поскольку я занята.

– Эмиль так и не возвращался домой. Я хотела проверить, с тобой ли он. Ты не ответила на мое письмо.

Глаза маман стреляли по сторонам, оценивая мебель и шпалеры на стенах.

– Он со мной, в полной безопасности, и ты это знала.

– Ну что ж, очень хорошо, – торопливо ответила мать, но уходить не собиралась; подойдя к дочери, она хрипло зашептала: – Нам нужно поговорить о деньгах. Я наведывалась к Камилю, но он как сквозь землю провалился. Дом заколочен.

Новость обрадовала Мадлен.

– Ты должна пойти к его начальству, – не унималась мать. – Ты должна им сказать, что он обещал тебе деньги.

– Так. Теперь понятно, почему ты пришла. Дело не в Эмиле, а в деньгах. Мне бесполезно идти к его начальству. В полиции скажут, что я не выполнила задание и не разузнала обо всех замыслах Рейнхарта. Думаю, они скоро и сами явятся сюда. Напрасно я не потребовала деньги вперед, прежде чем согласилась на эту работу.

Разговор о деньгах всегда оживлял маман.

– Откуда ты могла знать, что этот человек строит механического дьявола? Тогда я сама поговорю с начальством Камиля. Они должны понять…

– Маман, это бесполезная затея. Я не получу ни су, а если мне что-то и заплатят, делиться с тобой я не собираюсь.

– Вот и дождалась дочерней благодарности!

Внутри Мадлен поднялась волна обжигающей ярости.

– Благодарности за что? За то, что в двенадцать лет ты меня продала, за твою глухоту к нашим слезам, за то, что бросила Сюзетту умирать, а тому мерзавцу позволила издеваться надо мной, пока он не изуродовал мне лицо?

Подойдя к матери вплотную, Мадлен откинула волосы, показывая изуродованную правую сторону лица: клеймо, оставленное раскаленной кочергой.

Мать отвернулась:

– Маду, я представить не могла, что он посмеет это сделать… И ты же помнишь, я потребовала от него больше никогда не появляться в заведении.

– Да. Ты заставила его заплатить за испорченный товар.

– Мы должны были получить от него компенсацию.

– Компенсацию получила ты. И сколько он тебе заплатил, маман? Напомни мне: сколько стоило мое лицо?

Мадлен хорошо помнила день, когда сняла повязку и впервые увидела красный шрам, пролегший по щеке. Ее гладкая, шелковистая кожа была изуродована. Она без всяких врачей знала: этот шрам останется на всю жизнь как напоминание о злодее, которому позволили творить с ней все, что пожелает.

– Не понимаю, Мадлен, зачем ворошить прошлое? – спросила мать, поворачиваясь к двери. – Это ведь было давно.

– Ты права. Давно. Мне тогда было пятнадцать. Всего пятнадцать! Но ты почему-то не пошла в полицию и не пожаловалась. Ты обхаживала полицию. И мерзавец, искалечивший меня, не понес никакого наказания. За эти годы он возвысился и теперь имеет чин генерал-лейтенанта полиции.

– Думаешь, если бы я тогда подняла шум, это сказалось бы на его карьере? Думаешь, в полиции кого-то волновало, что он покалечил какую-то шлюху? Ты никак бредишь?

– Может, и брежу. Но как ты могла промолчать, сделать вид, что ничего не случилось? Наплевать на собственную дочь?

– Я же тебе сказала: я заставила его заплатить.

– И что сталось с теми деньгами, маман? С той суммой, которую ты получила за мое лицо?

– Я их давно потратила на твое содержание. На всех вас. На хлеб, чулки и свечи.

– Не верю. Ты их прячешь в укромном уголке и каждую ночь пересчитываешь. Этих денег хватило бы на врача для Сюзетты, но ты пожалела. И на врача для Эмиля ты тоже не захотела раскошеливаться. Так что не смей приходить сюда и требовать с меня деньги. Забудь дорогу в этот дом!

Маман повернулась к ней. Видя болезненное, одутловатое лицо, Мадлен не испытывала ни капли жалости.

– Не понимаю, Мадлен, что с тобой.

– Не понимаешь? Представь себе, я пробудилась. Поняла, что заслуживаю в жизни чего-то лучшего не только для Эмиля, но и для себя. Убедилась, что сто́ю дороже мотка кружев, за который ты продала меня тогда.

Слыша их голоса, в переднюю вышел Жозеф.

– Мадемуазель Мадлен, моя помощь не требуется? – подчеркнуто официальным тоном спросил он, сурово глядя на ее мать.

– Нет, Жозеф, спасибо. – Мадлен совладала с собой. – Мама ненадолго зашла меня проведать и уже уходит.

Жозеф, как идеально вышколенный лакей, невозмутимо прошел вперед и распахнул входную дверь. Видя, что маман не трогается с места, он сказал:

– Мадам, позвольте вас проводить.

Глава 33

Мадлен

Она сооружала гнездо для механических животных, обкладывая их перьями и заворачивая в куски хлопчатобумажной ткани. Две мыши, летучая и обычная, механический павлин, несколько автоматов в шкатулках – все это было надежно упаковано и уложено в красно-коричневый кожаный саквояж. Вероника с Жозефом разбирали часы на части, которые тоже заворачивали в ткань. Несколько часов отправятся с ними, но бóльшая часть останется в Париже, на складе, дожидаясь возвращения хозяина.

– Эти оставьте! – крикнул доктор Рейнхарт. Костыли не мешали ему передвигаться на удивление быстро. Подойдя, он развернул золотые дорожные часы. – Их мы возьмем с собой. Хочу показать ему, как они устроены. А ты, Вероника, уложи все недоделанные куклы и чертежи. Ты ведь еще не начинала собираться.

– Потом уложу, – ответила Вероника, недовольная вмешательством отца. – Мы и так трудимся не покладая рук.

Завтра они отправятся в Пруссию, в королевство Фридриха Великого. Узнав о заводной девушке, показанной в Версале, прусский король помешался на автоматах. Он потребовал, чтобы Рейнхарт немедленно поехал к нему и сделал целую армию механических марширующих солдат. Всех подробностей Мадлен, естественно, не знала, но подозревала: тут не обошлось без мадам де Помпадур. Маркиза смазала колесики государственного механизма, постаравшись быстро и благополучно услать Рейнхарта и его окружение подальше от Версаля.

Мадлен ощущала ту же нервозность, что и в первый день появления у часовщика. Она еще никогда не покидала Париж, не говоря уже о Франции. Но ее возбужденность была радостной и чем-то похожей на серебряные крылышки птицы. Ничего общего с отчаянной надеждой, владевшей ею, когда она покинула материнский дом, и с ужасом, неделями терзавшим ее вплоть до смерти Лефевра. Она едет не одна. Там будет Вероника, Жозеф и, слава Богу, Эмиль – полезная машинка, – который стал помощником Эдме и главным дегустатором варений поварихи.

– Ладно, не буду мешать, – сказал дочери Рейнхарт. – Пойду в мастерскую, соберу все, что нужно. Мадлен, мне понадобится твоя помощь.

– Да, месье.

– Отец, ради всего святого, не дергай ее! Пусть доделает то, что начала. Вскоре я приду и помогу тебе. У нас достаточно времени. Хватит беспокоиться. Мы все успеем подготовить.

– Да-да, – примирительно махнул рукой отец. – Старик опять поднимает ненужный шум.

Когда он ушел, Вероника покачала головой. Они с Мадлен переглянулись и улыбнулись. Рейнхарт, оправлявшийся после тюрьмы, стал несколько иным. Сквозь металлический панцирь, в который он сам себя поместил, все чаще проглядывал более душевный человек.

– Мадлен, у тебя же было какое-то важное дело.

Мадлен закрыла чемодан:

– Да. Если можно, я пойду прямо сейчас и возьму Эмиля. Мы недолго.

Вероника кивнула:

– А потом ты поможешь нам с укладкой часов.

Жозеф вышел следом за Мадлен.

– Хочешь, я пойду с тобой? – спросил он, когда они очутились в передней.

– Нет, спасибо. Твои руки нужны здесь. Туда мы пойдем вдвоем с Эмилем.

Он нежно коснулся шрама на ее лице, и Мадлен прижалась щекой к его руке.

Эмиля, как и ожидалось, она нашла на кухне. Стоя на стуле, племянник облизывал деревянную ложку и смотрел, как Эдме наполняет тестом жестяные формы для булочек. Постояв на пороге, Мадлен спросила повариху:

– И как тебе твой новый помощник?

Эдме взглянула на его лицо, липкое от варенья.

– Все такой же тощий, – проворчала она. – Я уж начинаю подумывать, не глисты ли у него.

Мадлен улыбнулась, хотя ей сразу вспомнился другой мальчик, уплетавший корзиночки с вареньем. Жизнь того мальчишки была совсем не сладкой.

– Эмиль, ты помнишь, куда мы хотели сходить? Нужно еще цветов купить по дороге. Но сначала лицо умой. Посмотри, ты весь в варенье!

Эмиль слез со стула и подошел к ней. Ему так не хотелось расставаться с ложкой.

– Ты говорила, ей нравились розы.

– Да. Вот их мы и купим.

Держась за руки, они пошли на кладбище Невинных. Придя туда, Мадлен вынула надушенный платок, чтобы хоть немного заглушить зловоние смерти. Ни она, ни тем более Эмиль не знали, где именно покоится Сюзетта. Сестру похоронили где-то посередине участка, отведенного для нищих. Но теперь Мадлен создала уголок для младшей сестры. На часть денег, полученных от полиции, она купила клочок земли и поставила… нет, не памятник. Скромное надгробие с надписью «Soeur et mère bien-amée»[34], чтобы хоть так сохранить память о Сюзетте в потоке неумолимо текущего времени. Часть роз, купленных на рынке, Мадлен положила к основанию надгробия.

– Согласен, что теперь этот камень выглядит красивее? Пусть знает, что и вдали мы будем думать о ней, пока не вернемся.

Эмиль водил пальцем по буквам, выбитым на камне:

– А мы правда вернемся?

– Думаю, да. Ты же помнишь, как мы хотели открыть свой магазин?

Денег, полученных Мадлен, вполне хватит, чтобы открыть магазин и продавать там птиц и прочую живность. Пока мечта о своем магазине отодвигалась в пространстве и во времени. Но главное – она уже не была недостижимой.

– Там будут попугаи? – спросил Эмиль.

– Конечно будут. Почему бы нет?

– Говорящие?

– Тебе придется самому учить их говорить.

Они прошли еще к одному надгробию на другом конце кладбища, у стены. Этот камень был побольше. На нем уже лежали цветы, ветряная мельница, сделанная из бумаги, и рамка с портретом серьезного темноглазого мальчика. Надписи на камне не было, но каждый и так знал, что это памятник похищенным парижским детям: мальчикам и девочкам, которых Лефевр умерщвлял для своих отвратительных опытов. Часть имен была известна, однако Мадлен подозревала, что детей, пострадавших от рук Лефевра, насчитывалось гораздо больше. Ей вспомнились нищая девочка, жившая в подъезде дома на улице Тевено, и продавец кроликов, внезапно исчезнувший с рынка. Она уже никогда не узнает обстоятельств гибели этих двоих, а также всех остальных жертв хирурга-изувера.

Мадлен положила розы на надгробный камень и отошла. Ее мысли вновь вернулись к недавним событиям. Причастность короля тщательно скрывалась. Всю вину свалили на Лефевра, чей труп обезглавили на Гревской площади, пытаясь успокоить парижских простолюдинов. Но гнев парижан не утихал. Тогда власти повесили трех бунтовщиков, одному из которых было всего шестнадцать. После казней беспорядки прекратились. С улиц убрали мусор, отчеты спрятали под сукно, и жизнь, казалось бы, пошла прежним чередом. Но огонь недовольства ушел вглубь, где продолжал тлеть, готовый вспыхнуть снова, когда наступит подходящее время.

Убедившись, что король не понес никакого наказания, Вероника пришла в бешенство. Как же так? Ведь Людовик знал о похищениях детей, но предпочитал закрывать глаза. Более того, он отпускал деньги на «исследования» Лефевра. Мадлен это ничуть не удивило. Наказать могли какого-нибудь пекаря, но не богачей, не говоря уже о короле. И когда это парижская знать и придворные, разгуливающие по роскошным залам Версаля, ценили жизнь простых людей, будь то дети или их родители? Мадлен давно поняла: нужно дорожить собственной жизнью, никому не доверять и не надеяться, что власть тебя защитит. Так она всегда и поступала, хотя ее прозябание в доме маман едва ли можно было назвать жизнью.

Вернувшись с кладбища, Мадлен зашла в будуар Вероники. Та собирала свои вещи: куклу, книгу об автоматах и портрет матери. Вид у нее был утомленный, двигалась она медленнее обычного. Даже губы побледнели. Как бы Вероника ни скрывала, она все еще не оправилась после всех потрясений. Она осталась жива, но теперь всегда будет ходить прихрамывая.

– Мадемуазель Вероника, давайте я вам помогу. Мы завернем все это в тряпки.

– Спасибо, Мадлен. – Вероника тяжело опустилась на стул. – Кто бы мог подумать, что сборы в дорогу – такое хлопотное дело?

Мадлен принялась вынимать из шкафа и складывать наряды хозяйки. Вероника сидела, уперев подбородок в ладони. Потом встала, открыла ящик комода и достала овальную золотую шкатулку. Трижды повернув золотой ключик, она стала смотреть, как ожила фигурка канатной плясуньи. Мадлен подошла и встала за стулом хозяйки. Обе молча смотрели и слушали музыку, доносящуюся из шкатулки. Постепенно звуки утратили слаженность, и плясунья, подпрыгнув в последний раз, замерла, готовая повторить свой танец.

Историческая справка

Сюжет «Заводной девушки» почти целиком является плодом моей фантазии, хотя взяться за этот роман меня в какой-то мере вдохновили и реальные события, в частности скандал с исчезновением детей, разразившийся в Париже в 1750 году. Когда на парижских улицах стали пропадать дети, появились разные гипотезы о возможных похитителях. Так, в мае некий адвокат по фамилии Барбье записал у себя в дневнике: «Вот уже целую неделю только и разговоров о переодетых полицейских, которые рыщут по разным частям Парижа и похищают детей обоего пола, начиная с пяти-шестилетних и до десятилетних и старше, заталкивая их в поджидающие кареты». Кто-то считал, что этих детей отправляют в заморские колонии или на войну. По мнению других, полиция похищала детей ради получения выкупа. Находились и те, кто называл более зловещую причину. Барбье отмечал настойчивые слухи о том, что похитителями детей являлись подручные «принца, который болен проказой и которому для лечения требовалось купаться в человеческой крови, а как известно, нет крови чище, чем детская; и потому детей хватали, чтобы выпустить из них всю кровь». Кто-то даже говорил, что «принц» – не кто иной, как сам король. «Злобные людишки… называют меня Иродом», – сетовал Людовик XV. К тому времени народ уже не называл короля Возлюбленным.

Исчезновение детей породило многочисленные беспорядки. Люди требовали назвать причину. Власти сошлись во мнении, что настоящей причиной стал королевский эдикт, выпущенный в ноябре 1749 года, где говорилось: «всех попрошаек и бродяг, обнаруженных на улицах Парижа… независимо от возраста и пола, арестовывать, помещать в тюрьму и держать там столько, сколько понадобится». Исполнение эдикта возложили на генерал-лейтенанта полиции Берье, решившего добиться быстрых и ощутимых результатов. Его жесткие меры привели к тому, что полиция хватала не только бродяг, но и детей ремесленников, отправленных с поручением, а то и просто детей, игравших на улице. Их загоняли в кареты с плотно зашторенными окнами и развозили по жутким парижским тюрьмам.

Насколько я знаю, у Людовика XV не было придворного хирурга, проводящего жестокие эксперименты, но король отличался навязчивым интересом к смерти, от которого Помпадур пыталась его отвлечь, и любовью к заводным автоматам. Известно, что он поручил создателю автоматов Жаку де Вокансону изготовить для научных целей механического человека, способного двигаться и имеющего действующую систему кровообращения. Вокансон так и не сумел исполнить королевский заказ, который я решила «перепоручить» придуманному мной доктору Рейнхарту.

Рейнхарт отчасти списан с гениального Вокансона и отчасти – с философа Рене Декарта, якобы воссоздавшего свою умершую дочь Франсину в виде двигающейся куклы. Согласно истории, возможно апокрифической, конец у куклы был весьма трагическим. Когда Декарт плыл на корабле, капитан судна вместе с матросами учинили обыск в его каюте. Найдя шкатулку с механической куклой, они посчитали ее колдовским творением и выбросили в море.

Мадам де Помпадур сохранила свое место при дворе, оставаясь влиятельной советницей короля и покровительницей искусств, пока в возрасте сорока двух лет не умерла от туберкулеза.

Словарь исторических терминов и жаргонных выражений

Academie des sciences – Академия наук

d’affranchir – спасти определенную карту за счет другой (в игре)

le bas people – чернь, низшие классы

beurre demi-sel – девушка или женщина, становящаяся проституткой

Le Bien-Aimé – Возлюбленный (прозвище Людовика XV до того, как его популярность стремительно упала)

belle mignonne – «прекрасный малыш»; украшенный лентами череп, якобы хранившийся у Марии Лещинской

bon sang – Боже милостивый (восклицание)

bonne affaire – сделка, торг

cabinet noir – «черный кабинет»; правительственная служба разведки

chambre ardente – «огненная комната»; особый трибунал, учрежденный для суда над еретиками

cocotte – кокотка (проститутка)

connard – говнюк, козел, придурок

culs-de-jatte – безногие попрошайки

dégueulasse – отвратительный, омерзительный

femme entretenue – любовница, содержанка

femme de chambre – горничная

femme de terrain – проститутка низкого пошиба

fichaise – бесполезная вещь; та, что гроша ломаного не стоит

filles publiques – публичные девки, проститутки

gens de qualité – высшие слои общества

grisette – гризетка; молодая работница

haute bourgeoisie – высший слой среднего класса

hôtel particulier – большой особняк

Lever (Levée) – ежедневная церемония вставания короля с постели

macquerelles – «макрели»; содержательницы борделей

maîtresse en titre – главная любовница французского короля

mouches – «мухи»; шпионы полиции

ordre de cachet (une lettere или order de cachet) – письмо, подписанное королем, используемое для оправдания чьего-либо заключения в тюрьму

petits apartments – личные апартаменты короля в Версале

pipe (faire une pipe) – делать минет

poupée – марионетка

pucelages – девственность

quequette – половой член

rousses – полиция

serails – сераль (парижский бордель)

tous azimuts – хаотично, в беспорядке

Благодарности

Есть авторы, способные уединиться и писать книгу без чьей-либо помощи. Я к таковым не отношусь. Я очень благодарна всем, кто поддерживал меня и дарил мне вдохновение в течение всех лет, пока шла работа по сбору материала и написанию «Заводной девушки».

Перечислю тех, кого хочу поблагодарить особо. Это:

мой замечательный агент Джульет Машенс, а также Лиза Де Блок и вся команда «Mushens Ent». Спасибо вам за неизменную поддержку и благожелательность;

мой удивительный редактор Шарлотта Мерселл (а до нее Оливия Барбер) и все в издательстве «Orion», кто верил в эту книгу;

Микаэла Алькайно, создавшая потрясающий дизайн обложки.

Благодарю всех, кто щедро отдавал мне время и опыт, помогая в сборе материала, и прежде всего – Руперта Парсонса, Мэтью Рида, Сабрину Боуэн, Маризу Хетц, Тома Веджвуда и весь персонал Британской библиотеки. Все отклонения от фактов – намеренные или случайные – целиком лежат на мне.

Благодарю моих близких за то, что годами выдерживали мою писательскую «чепуху», в особенности мою сестру Лауру и ее мужа Джейка за вычитку и конструктивные предложения. Спасибо моим детям за их прекрасные идеи, варианты оформления обложки и постоянное стремление отвлечь меня от работы.

Благодарю всех моих друзей-писателей из Северного и Южного Лондона, Эсси Фокс, Мэри Чемберлен, Колин Слонг и группу «The Lady Killers» за советы, подсказки и поддержку.

И наконец, благодарю своих читателей, которые все эти годы писали мне на электронную почту, оставляли сообщения в социальных сетях, рассказывали обо мне друзьям и обсуждали мои романы в книжных клубах. Присоединяйтесь к моим рассылкам или ищите меня в соцсетях. Именно там я порой торчу вместо занятия писательским трудом.

http://annamazzola.com

https://twitter.com/Anna_Mazz

https://www.facebook.com/AnnaMazzolaWriter/

https://www.instagram.com/annamazzolawriter/

Примечания

1

Здесь и далее, где нет сноски, см. словарь исторических терминов и жаргонных выражений. – Примеч. перев.

2

Аптекарь (фр.).

3

Птицелов (фр.).

4

Малыш (фр.).

5

Механик (фр.).

6

Это наиболее полное собрание анатомических трактатов на латинском языке, выпущенных в XVII в.

7

Душа моя (фр.).

8

Рыба (фр.).

9

В оригинале игра слов: grit означает как «твердый песок», так и твердость характера.

10

Черт побери! (фр.)

11

Птицелов короля (фр.).

12

Кофе с молоком (фр.).

13

Подарок (фр.).

14

Боже мой (фр.).

15

Дерьмо! (фр.)

16

Черт возьми (фр.).

17

Геральдическая лилия (фр.) – знак французского королевского дома.

18

Мой друг (фр.).

19

Королевский часовщик (фр.).

20

Королевский сад (фр.).

21

Распутный (фр.).

22

Дочери мои (фр.).

23

Слава Богу! (фр.)

24

Боже милостивый (фр.).

25

«Двенадцать танцующих принцесс» – сказка братьев Гримм.

26

Мое сокровище (фр.).

27

Всё это (фр.).

28

Булочная (фр.).

29

Во имя Христа (фр.).

30

Моя драгоценность (фр.).

31

Азартная игра, напоминающая лото. Известна также под названием «бириби».

32

Мама Шлюха (фр.).

33

Дай мне свое перо,

Чтоб слово написать.

Мертва моя свеча,

Огня мне не сыскать

(фр.).

34

«Горячо любимой сестре и матери» (фр.).

Content

Анна Маццола
Заводная девушка

Часть первая Париж

Глава 1 Париж, 1750 год

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая Лувр

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть третья Версаль

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Историческая справка

Словарь исторических терминов и жаргонных выражений

Благодарности

Примечания