Александр Бубенников

Вызовы тишайшего

Историко-мистический детектив

1. Мистика перед походом на Смоленск

18 мая 1654 года второй царь новой династии Романовых на московском троне Алексей Михайлович «Тишайший» во главе многотысячного войска выступил в поход на Смоленск, съездив помолиться перед этим в Саввино-Сторожевский монастырь.

Свидетель сих тожественных событий так описал богобоязненного государя, решившегося на такой решительный и небезопасный шаг: «Ехал сам царь, окруженный 24 алебардистами, из коих два предшествующие несли два палаша. Царь в богатой броне, сверх которой была у него короткая одежда, украшенная золотыми позументами, на груди открытая, чтобы можно было видеть броню. Поверх этой одежды, у него было другое одеяние, чрезвычайно длинное, отовсюду висячее, с одной только стороны закрытое, шитое золотом: на этом одеянии были видны три большие выпуклости, усаженные драгоценными камнями и жемчугом. На голове у него был шлем, вверху, по старинной форме, заостренный, а на нем было царское золотое яблоко с крестом, усаженным также драгоценными камнями. Спереди каски был солитер, вправленный крупный драгоценный камень, ценимый в несколько тысяч».

За три дня до своего выхода из Московского Кремля царь Тишайший отпустил в Вязьму чудотворную икону пресвятой Богородицы Иверской с митрополитом Казанским Корнилием. Вместе с духовенством в свите Корнилия Казанского царь Тишайший отправил в Вязьму воевод передового полка с войском: Одоевского, Хворостинина, Львова, Шереметева, Щербатова. Через день, 16 мая выступили большой полк с воеводами Черкасским, Прозоровским и Мосальским, а также сторожевой полк с воеводами Ростовским и Стрешневым.

С Тишайшим царём кроме Дворовых воевод Бориса Морозова и Ильи Милославского в поход на Смоленск пошли два Сибирских царевича и один Грузинский, а также бояре Никита Романов, Иван и Глеб Морозовы, Гаврила Пушкин, Репнин, Бутурлин, Хованский, Долгоруков, Львов, Хитрово, Стрешнев, Салтыков, Ртищев и многие думные и дворовые дьяки.

Но не спокойно было на сердце у Тишайшего. Перед походом в Смоленские земли и другие польские королевские земли были посланы царские грамоты, где Тишайший объявлял, что идёт освободить православную церковь от насилия и воздать врагам православного христианства месть за чинимые ими неправды и угнетения, и приглашал русское население присоединиться к нему, обещая сохранить дома от воинского разрушения. Но среди окружения Тишайшего, причем ближайшего, находились люди малодушные, даже двоедушные, открыто и тайно не одобрявшие Смоленского похода и предрекавшие прежние неудачи, как это было в 1630-х годах при его отце Михаиле и деде Филарете Романовых. Об этом Тишайший с горечью писал своим сестрам, признаваясь, что это сильно и жестоко сокрушало царское сердце…

Но тайное осознание своей «русской божией правды» и редкое одушевление великим религиозным чувством было так сильно у Тишайшего, что он смело и необычайно твердо продвигался вперед к Смоленску, веря в небесное знамение, что обещает ему воинскую удачу победу в сложном и опасном военном предприятии. И это мистическим образом произошло майской ночью 1654 года, когда Тишайшему, двигающемуся на Смоленск и остановившемуся на ночлег в деревне Наре, во сне привиделся святой старец Савва Сторожевский, который поведал ему о грядущих воинских победах над поляками и литовцами и долгожданном освобождении от них Смоленска.

Поутру по повелению Тишайшего, одухотворенного видением святого преподобного старца, за образом Саввы в Саввино-Сторожевский монастырь будут снаряжены государевы люди. И скоро икона св. Саввы заняла самое почетное место среди православных святынь, сопровождающих московское войско Тишайшего в знаковом походе московского воинства на многострадальный Смоленск, потерянный в лихое Смутное время начала 17 века, когда на троне после трагического смещения последних царей Рюриковичей воцарилась новая династия Романовых.

Следует отметить, что обретение мощей святого преподобного Саввы произошло всего два года назад. В начале 1652 года, когда в Саввино-Сторожевскую обитель, основанную Саввой, прибыл царь Тишайший вместе с патриархом Иосифом, митрополитом Никоном, царицей, боярами и духовенством, 19 января мощи святого, хранившиеся под спудом, были открыты, обретены и положены в новую дубовую гробницу.

Почему святой старец Савва так воодушевил Тишайшего в самом начале Смоленского похода? Потому что произошли любопытные мистические события в конце декабря 1651 года с заядлым охотником «с младых ногтей» Алексеем Михайловичем, случившиеся в окрестностях Саввино-Сторожевской обители на царской охоте. В отличие от своего болезненного слабосильного батюшки Михаила Тишайший был с детства силен, ловок и пластичен в матушку Евдокию. Вот и пристрастился он к охоте: сначала без помощи «царских соколов» на зайцев, лосей, волков, медведей, а потом к соколиной охоте на лесного зверя. Смолоду у Тишайшего любимым местом охоты был подмосковный Лосиный остров. После одного знаменательного привала на одной из солнечных полян Лосиного острова (под влиянием удачной охоты на лосей) вырос летний дворец, названный царём Преображенским.

Но наслышавшись от бывалых охотников, ходивших на медведя с рогатиной, о знатной медвежьей охоте в окрестностях Сторожевской обители и о прелестной дороге туда с чудными, старинными дубами, липами, мачтовыми елями, Тишайший вознамерился поохотиться и там. Случилось так, что на декабрьской медвежьей охоте 22-летний царь, в пылу охотничьего азарта, отделился от отставшей свиты и вышел в одиночку на проснувшегося огромного медведя. Тишайший, несмотря на своё прозвание, был не робкого десятка, только здесь царю не помогли бы ни рогатина, ни нож: силы были не равны, вылезший из своей берлоги медведь встал на задние лапы и, оскалившись в ярости, решительно пошел на потревожившего его охотника. Потом царь Тишайший неоднократно рассказывал своему окружению, что у него от ужаса отнялись ноги, из онемевших рук вывалились рогатина и нож, бежать от разъяренного зверя было некуда и незачем. Когда огромного медведя от застывшего Тишайшего, мысленно прощающегося с жизнью, отделяло всего несколько шагов, неожиданно перед зверем возник седобородый сухощавый старец в монашеском одеянии и со светоносным нимбом вокруг головы и резким жестом отогнал зверя назад в берлогу.

Лязгая зубами, Алексей Михайлович, нарушая своё общепринятое народное прозвище «Тишайший», обратился к своему спасителю:

– Кто ты старче? Как московскому православному царю называть тебя, спасшего меня от верной погибели?

Старец усмехнулся и, как в тумане, представился потрясенному царю:

– Зовут меня Саввой. Я – смиренный инок Сторожевской обители. Игуменом называть себя не могу, нескромно это. Пусть другие так меня назовут, если вспомнят…

– А откуда нимб у тебя над головой?..

– Не замечал ничего подобного при жизни… А по смерти, тем более, хоть и признали меня местно чтимым святителем, нечего и незачем нимбом святого кичиться перед…

– Но ведь ты, инок Савва спас от смерти русского православного царя… – перебил старца приходящий в себя царь Алексей Михайлович Тишайший. – Значит, неспроста спас меня для дела богоугодного – не так ли, мой спаситель?

– Вот и ты, царь Тишайший, спасай православное Отечество, по мере своих сил…

– А с чего начать-то, преподобный инок-спаситель Савва?..

– Да хоть с возвращения под руку православных царей утерянного в Смуту Смоленска и других плененных латинянами городов русских…

– Со Смоленска, – переспросил Тишайший, – а когда?

– Когда сам решишь, как управишься с моими открытыми мощами для укрепления своего царства. Латинянке Марине я запретил прикасаться к моим мощам – нечего… А тебе, православному царю разрешаю открыть мои мощи под спудом и перенести, куда надо и как положено …

Тишайший хотел сказать: «Понял» и ещё раз поблагодарить за спасение старца, протер глаза и с изумлением отметил, что никого не видит пред собой. С кем же он говорил? Кто же ему ответствовал и давал ценные советы по спасению Русского Отечества? Может, все Тишайшему привиделось, как во сне, и послышалось там же? Конечно, таинственный диалог состоялся в мысленном воображении, ведь его уста не разверзались в силу того, что онемели и обледенели в мгновенья до гибели и сразу же после чудотворного спасения.

Тишайший поспешил в обитель и, первым делом припал на коленях к иконе основателя обители Саввы Сторожевского, к чудотворной иконе, написанной, согласно старинному преданию, одним из первых учеников святого Саввы, игуменом Дионисием. Положа руку на сердце, не мог достоверно признаться Тишайший, кто его спас – Савва, или какой другой призрак из поднебесья или преисподней?

Глянул зорко Тишайший на лик преподобного Саввы на чудотворной иконе – он ли, святой? – так и пал на лицо свое. Мгновенно понял, кто был его спасителем от верной погибели в недружеских объятьях медвежьих. Признал Тишайший по иконному образу святого в своём чудотворном спасителе преподобного старца Савву. Вспомнил их разговор после спасения, прокрутил ещё раз мысленно в своем мозгу, – не раз и не два, а многажды. За что зацепилась мысль Тишайшего царя? А за то, что идея открытия мощей святого Саввы не была так уж оригинальна и нова. Вспомнил слухи о том, что первой хотела вскрыть мощи Саввы царица Марина Мнишек, так ее надоумил первый Самозванец, Лжедмитрий I, чтобы поднять авторитет самодержца на московском престоле среди православных верующих московской царицы-латинянки.

Вспомнил царь Тишайший рассказы своего отца Михаила о том, что патриарха-государя Филарета, возвращающегося из польского плена, также торжественно встречали в Саввино-Сторожевском монастыре. И все предки Тишайшего, соправители Руси Московской Филарет Никитич и Михаил Федорович надеялись на помощь святого Саввы в укреплении порушенного в Смутное время государства. А тут не иносказания и надежды, а реальные таинственные события вмешательства Саввы Сторожевского в правление второго царя династии Романовых, несшей через Филарета прямую ответственность за Смуту в Русском государстве, появление корыстных, амбициозных иноземных претендентов на трон и Лжедмитрия I, (назначившего Филарета митрополитом) и Лжедмитрия II (назначившего Филарета патриархом).

Тишайший царь, потрясенный своим чудотворным спасением, и поразительным сходством иконного образа святого Саввы и старца в монашеском одеянии, отогнавшим назад в берлогу разъяренного медведя-великана, тотчас отправил гонца к митрополиту Никону, с приказом тому срочно приехать в Саввино-Сторожевский монастырь. Уже 14 декабря Никон покинул Новгород, около Торжка его встретил второй царский гонец с новым наказом: спешить в обитель для вскрытия мощей святого Саввы, умершего в 1407 году, лежащего под спудом почти 250 лет. Ведь преподобный Савва Сторожевский, которого как чудотворца почитали местно, был канонизирован по почину и инициативе монастырской братии и митрополита Макария на церковном соборе 1547 года.

Тишайший подробно рассказал о случившемся на охоте и своем чудотворном спасении святым Саввой прибывшему из Новгорода к нему митрополиту Никону. Тот вскинулся:

– Этого не может быть…

– Может быть, владыка…

– Неужто сам святой преподобный Савва Сторожевский тебя спас от медведя, государь?

– Да, Сам Савва Сторожевский, инок и основатель этого чудного монастыря… Я сам припал к иконе Саввы… Иконный образ и тот лик спасителя, что у меня в мозгу сохранился, совпали…

– Совпали?..

– Совпали, владыка…

Тишайший царь хотел тут же рассказать Никону о совете святого идти на Смоленск. Но благоразумно решил идею «торжества православия» после губительного для него Смутного времени не мешать в кучу со «Смоленским вызовом».

– Значит, пора заняться открытием и освидетельствованием мощей святого, государь…

– Пора, владыка… Мощи должны быть нетленными, потому что я лично видел нимб святого над головой преподобного старца-спасителя…

– Обретение мощей всё покажет, государь…

Мощи святого Саввы, лежащие под спудом более 250 лет, оказались нетленными. Тишайшего больше всего поразил факт, что святой Савва, почивший в декабре 1407 года спас его в те же самый декабрьский дни декабря, через 244 года. «Надо же в один и тот же месяц, – размышлял Тишайший, – к чему бы это, может быть, я тоже к чему-то призван Провидением для великих дел Отечества, начиная со Смоленска?»

19 (29 по новому стилю) января 1652 года по инициативе царя Алексея Михайловича Тишайшего, придавшего особое государево значение Саввино-Сторожевского монастырю, состоялось обретение нетленных мощей первого инока и первого игумена обители святого Саввы Сторожевского. Тишайший поручил митрополиту Никону и патриарху Иосифу переустройство обители с построением палаты своего имени. С того знаменательного времени правления Алексея Михайловича Тишайшего обитель получила статус Лавры, то есть крупнейшего мужского монастыря, обнесённого высокими толстыми «непробиваемыми» стенами, имеющего особенное историческое и духовное значение для православного Отечества.

2. Обретение и перенос мощей страстотерпцев

Духовно-нравственную атмосферу русского общества середины 17 века так или иначе определяло лихолетье Смутного времени с его поголовным предательством верхов и низов, многочисленным изменам присягам разным властителям от царей Годунова и Шуйского, до королевича Владислава и двум Лжедмитриям. Русские православные люди отлично в глубинах памяти осознали, что за совершенные грехи, изменам присяге и страшные шатания в христианской вере они свыше были наказаны Смутой. А очиститься от Смуты в государстве и в каждой русской душе совсем не просто и даже опасно, болезненно, ибо Господь Бог наказует всех и каждого за попустительство злодеяниям Смуты, от неумения сплотиться в православной вере и действовать дружно ради победы над злом, изгнания из русской души дьявольщины.

Но церковные пастыри и книжники напоминали верующим, что в русской душе за время Смуты грехов накопилось столь много, что они «аки волны морские: едва погибнет одна, другая встаёт, неся также наши новые беды и греховные напасти». Раны русской души, полученные в Смутное время, ещё сильно кровоточили. Даже при случившемся вовремя всенародном покаянии и завершении русско-польского противостояния в начале 17 века Деулинским перемирием 1619 года было еще далеко от спасительного благочестия и благочиния Московского государства царя Тишайшего. Многие тайны предательской и разрушительной деятельности патриарха Филарета Никитича и партии Романовых в разжигании Смуты и поддержки польской короны всплыли так или иначе ко времени кончины первого царя династии, Михаила Федоровича Романова и воцарения второго царя 16-летнего Алексея Михайловича Романова, который сам себе придумал прозвание Тишайший, эквивалентному «Всемилостивейшему».

Богобоязненный и религиозный с раннего детства Тишайший царь, благодаря своим благочестивым учителям, в первую очередь боярина Бориса Морозова, жил идеей возрождения порушенного Смутой «последнего и единственного православного царства». Да, бури лихолетья Смуты к воцарению Тишайшего улеглись, – только где зарок, что в правление Тишайшего грешное безверие и не менее грешное поголовное предательство в пользу Польши не подымет новые опасные и смутные волны?.. И религиозный Тишайший принял самое живое и непосредственное участие в возрождении православия, которому был придан государственный политический смысл: требовалось возрождение Православного царства под скипетром Романовых при походе русского войска в Смоленские и Литовские земли и взятие утерянного при царе Шуйском старинного Смоленска – западного форпоста.

И здесь главную роль сыграли приязнь Тишайшего к Саввино-Сторожевской обители первого инока-игумена Саввы и мистическая встреча царя со своим спасителем от медведя-великана святым Саввой. Ведь здесь важен не сам факт чудотворного спасения Тишайшего Саввой, а то, что в многочисленных рассказах царя всегда фигурировало слетевшее с его слов призывное напоминание: «На Смоленск, царь Тишайший». Как тут не поверить молодому, полному сил и амбиционных устремлений царю слушавшим его вельможам и воеводам? Своими рассказами о завете святого Саввы отвоевать у поляков Смоленска, взять его назло всем внутренним и внешним негативным обстоятельствам, Тишайший руководствовался амбиционным целям придать общегосударственное значение обретению и поклонении мощам святого – до и после взятия Смоленска. Таким образом, новая царская династия Романовых через богобоязненного Тишайшего, почитая старых, любимых народом святых, стремилась поставить на службу государству «своего, Романовского» святого.

Но царь Тишайший, успешно завершив процедуру обретения мощей святого Саввы в любимой обители, вместе с Никоном, возжелал по-своему замолить грехи своих предков, деда Филарета и отца Михаила. Через своего рода процедуру покаяния перед страстотерпцами, загубленными во время Смуты начала 17 века, с перенесением их мощей в кремлевский Успенский собор из мест кончины и заточения мучеников.

После обретения 19 января мощей святого Саввы, возложения их в новую дубовую гробницу Тишайший, находясь возвышенно-эмоциональном состоянии, вдохновившись призывом «на Смоленск!», царь высказался в присутствии Никона за продолжение церковных торжеств в целях возрождения православия под скипетром Романовых. Царь и митрополит благоразумно пришли к консенсусу: было решено перенести в Успенский собор прах трех выдающихся московских архипастырей-страстотерпцев – патриархов Иова и Гермогена и митрополита Филиппа (Колычева). Подбор имен выдает грандиозный замысел устроителей церемонии. То были иерархи-страстотерпцы, принявшие мучения и смерть в Смутное время за православную веру и церковь.

Иов был первым патриархом в истории Руси и России, тесно связанным с первым, выбранным на земском соборе царем Борисом Годуновым. Естественно, что восторжествовавшему Лжедмитрию Первому, возведенному на трон, благодаря, партии Романовых и, в первую очередь, лично Филарету Никитичу Романову, Иов оказался неугоден Самозванцу. По приказу Лжедмитрия и при содействии бояр предателей патриарх Иов был сведен с патриаршего престола и отправлен в заключение в родной Старицкий монастырь, где быстро скончался в забвении в 1607 году.

Другим страстотерпцем, выделенным Царем и Никоном, стал московский патриарх Гермоген, отличавшийся необычайной твердостью и силой духа. Будучи казанским митрополитом, он осмелился требовать перекрещивания из латинской в православную веру супруги Лжедмитрия, царицы Марины Мнишек, венчанной на царство, за что поплатился унизительной ссылкой и заточением. Возведенный при Василии Шуйском в патриархи, Гермоген оказался чуть ли не единственным, кто осудил низложение царя-неудачника Шуйского. Не потому, что питал слабость к «боярскому царю», а потому что предугадывал пагубные последствия подобного царствования «полу-царя», правившего страной «на равных» вместе с боярской думой.

Когда настал черед избрания на московское царство польского королевича Владислава, то Гермоген выставил непременным условием принятие королевичем православной веры. Нарушение польской стороной этой статьи позволило патриарху освободить русских людей от крестоцелования Владиславу. Тогда же Гермоген призвал всех православных к защите их святой веры и к борьбе с польскими интервентами, введенными предателями-боярами из Семибоярщины в Кремль. Призыв не остался не услышанным народом: ранней весной 1611 года под Москвой появилось Первое ополчение Ляпунова. Позднее, после распада Первого ополчения, когда для очищения столицы в Нижнем Новгороде было создано новое Второе ополчение Минина-Пожарского, то польские воеводы, и их сторонники из числа русских «бояр-доброхотов» стали понуждать патриарха отказать ополченцам в церковном благословении. Гермоген в ответ пригрозил анафемой противникам войска под началом Пожарского. Дело дошло даже до обнаженного ножа в руках предателя Михаила Салтыкова, с которым тот бросился на патриарха, – но тот не дрогнул, оборонился животворящим крестом и проклял своих мучителей-предателей. Тогда предатели православия, «бесчестно связавши столпа веры», сволокли с патриаршего двора пассионарного Гермогена в Чудов монастырь, уморили голодом. Непокоренный и не смирившийся с боярской изменой он умер в феврале 1612 года, не дождавшись победы Второго ополчения.

Митрополит Филипп Колычев был едва ли не единственным иерархом церкви, который осмелился публично выступить против бессудных опал и казней царя Ивана Грозного. Непокорный митрополит Филипп исполнил свой христианский долг, осудив неблагочестивые деяния Грозного царя. Это потребовало немалого человеческого мужества. По приказу царя послушные иерархи низвергли Филиппа. Бывший митрополит был сослан в Тверской Отрочь монастырь. Но мстительный царь и здесь не оставил строптивого старца в покое. В декабре 1569 года царский любимец Малюта Скуратов явился в келью Филиппа и, исполняя волю главного опричника страны, задушил его подушкой. В 1591 году по челобитью Соловецкой монастырской братии останки Филиппа, бывшего некогда игуменом северной обители, перевезли из Отрочь монастыря на Соловки, в церковь Зосимы и Савватия.

Имея в сонме своих святых таких святителей-страстотерпцев, православная церковь превращалась в национальный символ, в твердого охранителя истинного христианства и Правды, причем не только от иноверцев, но и от собственных предателей и мучителей, преступавших божественные заповеди. Последнее почему-то особенно привлекало честолюбивого митрополита Никона, отстаивавшего априорное право церкви на религиозно-нравственную оценку деяний светской власти и даже деяний самого государя Тишайшего. Канонически само это право не ставилось под сомнение. Другой вопрос, что в конкретной политической практике оно давно было вытеснено раболепием церковных иерархов. Опальный и загубленный страстотерпец Филипп тем и привлекал Никона, что не побоялся воспротивиться Грозному царю, который считал себя исполнителем божественной воли. Митрополит же Никон, видя, что он в фаворе у Тишайшего царя, вдохновленного призывом святого Саввы «на Смоленск», готов был идти даже дальше после взятия царем Смоленска.

Митрополит Никон, с видами на патриарший престол, занимаемый пока болезненным недеятельным Иосифом, напомнил Тишайшему царю: через перенесение в Успенский кафедральный собор мощей Филиппа из Соловков о праве церкви (под надзором патриарха) оценивать и выносить приговор светским правителям не только в условиях чрезвычайных, опричных, но и повседневной жизни. Это, конечно, насторожило Тишайшего, но ему до похода на Смоленск необходимо было установить доверительные отношения с высшими иерархами церкви, прежде всего, с Иосифом и Никоном. Смоленск вместе с отбитыми у Польши исконными русскими землями, находившихся под литовским и польским правлением латинян, должен стоять во главе возрождения православия царя Тишайшего.

В то же время из вышесказанного понятно, почему честолюбивый и амбициозный Никон, мечтающий о восшествии на патриарший престол, приложил столько усилий, чтобы придать культу святого страстотерпца Филиппа общерусское всенародное звучание и поставить его в ряд особо чтимых святых владык при великих князьях, московских Рюриковичах – митрополитов Петра, Алексея и Ионы. До почина Никона имя страстотерпца Филиппа хотя и упоминалось в церковных службах, но по своей чести нисколько не приравнивалось к трем московским митрополитам-чудотворцам. Чтобы добиться своего, Никону пришлось убеждать царя Алексея Михайловича в особом величии страстотерпца-митрополита Филиппа, указующего и совестившего Ивана Грозного. С признанием факта канонизации страстотерпца Филиппа, выдвижения его в первый ряд почитания московских святых, дальнейший порядок действий определялся автоматически. Когда в канун окончания рождественского мясопуста наступали поминальные дни и во всех церквях служили панихиды по прежним государям и митрополитам, царь Алексей Михайлович Тишайший имел обычай прощаться с «предками» и первосвятителями на их гробницах. Но гробница такого великого святителя, как митрополит Филипп, за дальностью раньше была недоступна для моления и поклонения Тишайшего. Это следовало исправить – и Никон это оперативно исправил. Так уж получилось в возрождающемся православном царстве Тишайшего царя, что того в походе на литовско-польский Смоленск теперь призывал не только святой Савва Сторожевский, спасший царя от физической погибели, но и страстотерпец святой Филипп вместе со святыми страстотерпцами Иовой, Гермогеном, постоянно взывавшими к совести богобоязненного Алексея Михайловича Романова.

Высокий, стройный и румяный царь Тишайший опасливо и внимательно с высоты своего роста поглядел сверху вниз на Никона и меланхолично подумал: «Сейчас до Смоленского похода мы с ним союзники, а что будет после: будет совестить царя за нерасторопность при осаде Смоленска, при неудачах военных, а то и при победах, напоминая о своих жалобах и печалях – и все это не вовремя и, наверняка, против шерсти, не так ли?»

Никон выдержал прямой пронизывающий взгляд Тишайшего царя, покачал головой и свистящим шепотом начал свои таинственные нравоучительные речи:

– И так без новых церковных хлопот тяжко болел владыка Иосиф… Совсем невмоготу стало патриарху нашему, государь, после встречи мощей святителя Иова, любимца Годунова, первым на московском престоле удостоившегося сана патриарха всея Руси… К чему это я, государь завел свои речи?

– Да, к чему? – невольно еле слышно повторил Тишайший.

– А к тому, что двум патриархам тесно оказалось в Москве, даже если от одного патриарха Иова остались одни нетленные косточки… Заболел владыка Иосиф, лихорадка трясла его сильно. Но к Вербному Воскресению полегчало ему…

– Я знаю.

– Не жилец он, – констатировал Никон.

– Может быть, выкарабкается?..

– Вряд ли… А ведь ещё мощи святого Филиппа надо будет встречать в Успенском соборе… Новое потрясение… Может не вынести владыка нового душевного потрясения… Но всё же тебе, государь надо приготовиться вести осла патриарха на праздник Входа Господня в Иерусалим… Только сдаётся мне, что отдаст Богу душу наш любимый владыка Иосиф на Страстную неделю…

– Типун тебе на язык!

– И будет печалиться и гадать наш православный люд – к чему это, к худу или добру смерть патриарха в Страстную Седмицу…

Как накаркал Никон: «на злую силу поехал Иосиф на осляти» на праздник Входа Господня. Причем сам царь Тишайший «вел осла Патриарха Иосифа». Во вторник Страстной недели Иосиф владыка Иосиф отпевал жену вельможи Плещеева, только «отпевал на злую силу, весь черен в лице», как заметил присутствовавший на отпевании Тишайший. В среду Страстной недели в апреле 1652 года Алексей Михайлович сам навестил патриарха в его патриарших покоях и пожелал скорейшего выздоровления, чтобы тот самолично благословил его перед Смоленским походом…

Да какой там благословить на «Смоленский вызов»… Силы жизненные покидали патриарха всея Руси Иосифа, правившего церковными делами на патриаршем престоле 10 лет с 1642 по 1652 года. В Великий Четверг 15 апреля беспамятного и онемевшего патриарха исповедовал его духовник, Иосифа причастили и соборовали.

Когда началась вечерняя служба в Успенском соборе, тогда во время пения «Вечере Твоей Тайне» патриарх Иосиф тихо почил. И его смертельный сон уже не разбудил ударивший трижды Царь-колокол Кремля. Москвичей обуял великий ужас почему-то, поскольку патриарх покинул свою паству в знаковые последние дни Страстной Седмицы. На следующий день в Великую Христову Пятницу ещё до «Царских часов» тело патриарха Иосифа было перенесено в храм Ризоположения. А в Великую Субботу он был погребен в Успенском соборе после литургии – причем похоронили Иосифа рядом с первым Русским Патриархом Иовом, мощи которого скоро будут перенесены сюда из Соловецкой обители…

Ревнители церковного благочестия предложили сан патриарха Стефану Вонифатьеву, но тот благоразумно отказался, догадываясь, кого хочет видеть на патриаршем престоле царь Тишайший. И уже 25 июля 1652 года митрополит Никон был торжественно возведён на патриарший престол после того как Тишайший сделал предложение Никону о восшествии на патриарший престол перед гробницей патриарха Иова. Самое интригующее в интронизации нового патриарха было то, что Никон вынудил Тишайшего царя дать обещание не вмешиваться в дела Церкви. Царь и народ православный поклялись «послушати его во всем, яко начальника и пастыря и отца краснейшого».

Но ходили по Москве опасные народные слухи, что недаром случился ужас смерти патриарха Иосифа в Великий Четверг Тайной Вечери и предательского поцелуя Христа Иудой – а вдруг этот Иуда и есть новый патриарх Никон? – тем более странный срок смерти Иосифа, когда неожиданно и зловеще ударил трижды Царь-колокол, до этого долго и бестрепетно молчавший… К чему бы все это?..

3. Смоленские поражения воеводы Шеина

В Можайск Тишайший прибыл 26 мая, там же перед иконой святого Саввы Сторожевского написал короткое письмо сёстрам: «Из Можайска пойдём 28 числа: спешу, государыни мои, для того, что, сказывают, людей в Смоленске и около Смоленска нет никого, чтобы поскорей захватить город». Написав это и задумчиво глядя на икону Саввы перед собой, Алексей Михайлович загадал: если знамение святого и предсказание святого «на Смоленск» сбудется – русские царские полки войдут в Смоленскую крепость! – то он пожалует деревню Нару с прилегающими землями Саввино-Сторожевской обители.

Но для этого всего-то надо сделать ерунду – ничего! – захватить крепость Смоленска, которую выстроил Годунов, в стенах и под стенами которой дважды потерпел поражение сильный и смелый воевода Михаил Борисович Шеин, любимец деда патриарха и соправителя государства Филарета, казненный отцом царём Михаилом 15 февраля 1634 году.

«Всего двадцать лет назад казнили Шеина, когда мне было всего пять лет, деда Филарета к тому времени не было на белом свете уже три месяца. – Так думал Алексей Михайлович, глядя на икону Саввы. – Но ведь моему отцу Михаилу близкие бояре-интриганы вывернули руки, заставив того казнить Шеина, патриарх Филарет, будь он жив, не допустил бы казни своего любимца, с которым 8 лет был вместе в польском плену. Мало ли, сколько русских воевод терпели жестокие поражения, но ведь их властители не лишали жизни, прощали, а Шеину двойного поражения в Смоленске, за стенами обороняемой крепости и под стенами осаждаемой крепости не простили… Значит, непросты жестокие отметины Смуты и не менее жестокие уроки её в русских душах, в памяти о героях и предателях, поддавшихся польским завоевателям-победителям, Смутного времени. Только теперь в Смоленских и Литовских землях надобно брать реванш за пошлые поражения Руси, в частности, за поражения Шеина».

В размышлениях: почему отец Михаил казнил любимца деда Филарета Шеина, Тишайший, глядя на икону Саввы, задался мучавшим его уже полтора года вопросом: почему медведь – Миша, Михаил – проснулся в берлоге, вышел на меня, напугал, заставил онеметь до спасения меня святым Саввой? И ответил на поставленный свой вопрос утверждением в странной вопросительной форме, зная, что в лесных зверей иногда перетекают души умерших людей: а вдруг это отец благочестивый, но болезненный при жизни батюшка Михаил в образе медведя на задних лапах захотел напомнить о себе, зная свою вину с казнью Смоленского пораженца Шеина. Недаром спасший меня преподобный старец в монашеской одежде, назвавшийся иноком Саввой, призвал идти на Смоленск, брать реванш за двойное поражение Шеина в стенах и под стенами крепости…

Не отлегло на сердце у Тишайшего… Он стал вспоминать, что ему известно о пораженце Шеине, его Смоленских баталиях по рассказам отца, наставника Морозова, других свидетелей печальных событий Смутного времени… В начале 1607 года Шеин стал боярином. В конце 1607 года он был назначен воеводой Смоленска и возглавлял Смоленскую оборону (1609–1611). При взятии польско-литовскими войсками Смоленска (3 июня 1611) раненый Шеин попал в плен, был увезен с семьей в Польшу, там сблизился с уважающим его Филаретом. Вернувшись в Россию в 1619 году, стал одним из ближайших к патриарху Филарету лиц. В 1620–1621 и 1625–1628 годах Михаил Шеин возглавлял один из сыскных приказов, в 1628–1632 годах – Пушкарский приказ. В конце 1620-х и начале 1630-х годов Шеин участвовал во многих дипломатических переговорах по поручению царя.

В июне 1632 года истекал срок Деулинского перемирия, и Россия готовилась к реваншу, чтобы вернуть Смоленскую и Северскую земли. Как по заказу, в апреле 1632 года умер король Сигизмунд III, и в Речи Посполитой наступило бескоролевье. Царь Михаил Фёдорович и Боярская Дума решили не терять время и приговорили начать войну. Главным воеводой назначили боярина Михаила Шеина. Предполагалось, что он вместе с Пожарским будет командующим русской армией в Смоленской войне. Но Пожарский заболел, и единоличное командование русской армией в Смоленском походе взял на себя Шеин. В августе 1632 года русское войско перешло границу Речи Посполитой и в октябре-декабре овладело многими городами Смоленщины и Северщины. Из-за распутицы и медленного подвоза припасов 32-тысячное войско Шеина подошло к Смоленску только в конце января 1633 года Промедление позволило полякам подготовить крепость к осаде. Осада Смоленска русскими во многом повторяла его осаду поляками в 1609–1611 годах. Осажденные держались стойко и два приступа (в мае и июне) были отбиты. Между тем в феврале 1633 года закончилось бескоролевье в Речи Посполитой, королем был выбран сын Сигизмунда III Владислав IV. Король спешно собирал армию и, чтобы выиграть время, подговорил запорожцев и крымского хана совершить в июле набег на Южную Россию. Обеспокоенные дворяне южных земель тысячами покидали войско Шеина и возвращались охранять родных и близких. Собрав армию в 23 тыс. человек, Владислав в августе 1633 года блокировал русские полки под Смоленском. Воевода обратился в Москву за помощью: царь и бояре помощь обещали, но так ничего не сделали. Шеин дал несколько решительных сражений Владиславу, но не смог снять блокаду.

Наступила зима. Голод и холода расшатали мораль московского войска, особенно немецких наёмников; начались болезни и неповиновения воеводе. Зная о бедственном положении русских, Владислав послал Шеину грамоту, с увещанием обратиться к его милости, а не гибнуть от меча и болезни. Шеин возвратил грамоту без ответа, указав, что в ней «непригожие речи». Шеин написал царю о возможности заключения перемирия, на что царь Михаил согласился. 1 февраля 1634 года царь получил от Шеина последнюю отписку, что ему и ратным людям от польского короля утеснение и в хлебных запасах и в соли оскуденье большое. На этот раз царские войска в Можайске и Калуге получили приказ о выступлении под Смоленск. Но было поздно: 16 февраля 1634 года Шеин заключил с королем Владиславом невыгодный Москве договор о сдаче своего войска.

Условия договора о сдаче войска были весьма мягкие. Ратные люди, московские и иноземные воины могли по собственному добровольному усмотрению перейти на службу к королю польскому или вернуться домой. Те, кто идут домой, должны целовать крест, обязуясь четыре месяца не служить в русской армии и выступать против короля. Пушки (а их было всего 107 штук) с припасами и оружие убитых должны были достаться полякам. Войско Шеина должно было выйти из Смоленской крепости с опущенными знаменами, с погашенными фитилями, без барабанного боя. При этом знаменосцы обязаны были дойти до места, где находится король Владислав, положить знамена у ног короля и отступить на три шага. По знаку польского гетмана русские воины могли забрать свои знамена, потом зажечь фитили, бить в барабаны, чтобы отправиться в путь восвояси. С собой дозволено взять только двенадцать пушек из 107. 19 февраля 1634 г. Шеин с остатками войска выступил в путь. С ним шло 8056 человек, 2004 больных остались под Смоленском; для их пропитания передано 60 четвертей муки, сухарей и круп. Из русских королю Владиславу согласились служить только восемь человек, из них шестеро казаков, зато королю присягнула почти половина из 2140 немецких наемников.

В Москве воевод побеждённого русского войска Михаила Шеина и Артемия Измайлова уже ждали для допроса с пристрастием. На беду воеводы покровитель Шеина патриарх Филарет к тому времени недавно умер (1 октября 1633 года) и заступиться за него было уже некому. Бояре люто ненавидели Шеина за его высокомерие и презрение к тем, кто прятался с поляками в Кремле от ополчения Пожарского. Но особенно за то, что не прочь был напомнить их трусость, измены и нерадение во время Смуты. 18 апреля 1634 года царь Михаил с думскими боярами слушал «дело о Шеине и его товарищах». Шеина обвинили в неудачном переходе к Смоленску, что он потерял лучшую пору и позволил литовским людям укрепить крепость, а также был небрежен при нападениях неприятеля. А именно, государю всю правду не писал; приступы проводил не ночью, а днем, не слушал советы своих полковников, обесчестил имя государя тем, что положил перед королем царские знамена. Припомнили Шеину, что утаил от царя, как 15 лет назад, в плену, целовал крест королю не воевать против Литвы.

Первое и самое главное обвинение Шеину было в том, что он, отправляясь на службу, пред государем «вычитал прежние свои службы с большой гордостью», а о боярах говорил, что пока он служил, «многие за печью сидели и сыскать их было нельзя». Обвинили Шеина и в том, что тот выдал врагу литовских перебежчиков. Сходные обвинения выдвинули против воеводы Измайлова. Сын его, Василий, «больше всех воровал» – на пиру с поляками говорил поносные слова: «Как может наше московское плюгавство воевать против такого польского монарха Владислава?»

Было поставлено: Шеина и Арсения Измайлова с сыном Василием казнить, а поместья их, вотчины и все имущество взять на государя; семейство Шеина сослать в понизовые города. 28 апреля осужденных отвезли за город «на пожар», место казни преступников, и там перед плахою дьяк прочитал обвинения. Царь для государева и земского дела не хотел его оскорбить и смолчал, зато злокозненные бояре «не хотя государя тем кручинить, также… смолчали».

По зачтении обвинений всем троим, Шеину и Измайловым отцу и сыну моментально отрубили головы. Палач, подойдя к краю помоста, поднял обе головы над толпой, чтобы хорошо видели все: пусть замолчат те, кто толкует о том, что московскому люду не под силу стоять против польского короля; пусть Польша полюбуется на плоды своего рыцарского великодушия. «Пусть польско-литовский Смоленск ждет новую рать и пусть знает, что, если даже вся Смоленская дорога превратится в сплошное кладбище, Смоленск всё же будет русским» – вот об этом народном мнении во время казни Шеина и Измайловых почему-то вспомнил Тишайший царь, глядя на икону святого Саввы в Можайске.

И ещё как-то горестно и зябко вспомнилось Тишайшему замечание его отца Михаила, что казнь Шеина в московском народе встретили без всякого воодушевления, мол, снова когда-то придется идти на Смоленск отбивать его у польских и литовских воинов. Многие помнили о подвигах Шеина во время Смутного времени. Царю Михаилу доложили его разведчики в Литве, что некий московский сын боярский Иван рассказывал гетману литовскому Радзивиллу, что «на Москве Шеина и Измайлова казнили, и за это учинилась в людях рознь великая». Об этом отец Михаил рассказывал сыну-царевичу Алексею, и ещё без всякого нравоучения, но с горестью. Мол, бояре выговорили изменникам: «А когда вы шли сквозь польские полки, то свернутые знамена положили перед королем и кланялись королю в землю, чем сделали большое бесчестие честному государеву имени».

– Это говорили о бесчестии имени царя, запомни сын, не должно быть бесчестие русского царя. Бесчестие надо смывать воинской и даже царской кровью. И непременно надо отбить у короля Смоленск, что не удалось сделать дважды пораженцу, несчастному Шеину. Понял, сын?

– Понял, отец, – еле слышно прошелестел губами тогда царевич Алексей. – Надо взять Смоленск и смыть бесчестие с царского имени…

А ещё в Можайске, любимом Николином граде царя Ивана Грозного перед вдохновившей царя Тишайшего иконой святого Саввы на новый Смоленский поход 1654 года, через десять лет после неудачного похода Шеина, думал о судьбе казненного. Справедливо или несправедливо казнил отец Михаил своего преданного воеводу. «За измену царю» – звучит хлёстко и жутко, но неверно, по сути. В святой Руси практически не казнили воевод за неудачу в битве и даже за сдачу в плен. Казни Ивана Грозного составляли скорее исключение из правил, но, опять же, он обвинял бояр в заговорах и чернокнижии, а не в проигранных сражениях. Тем более не казнили воевод при следующих царях. Первый избранный царь Борис Годунов даже наградил боярина Мстиславского, позорно разбитого под Новгородом-Северским малым войском самозванца. Дмитрия и Ивана Шуйских, бросавших вверенные им войска во время боя при Клушино и других битвах, казнили бы в любой европейской стране, однако они избежали и казни, и даже какой-либо опалы…

Алексей Михайлович никогда бы не поступил так жестоко с воеводой Шеиным: и не судил бы, тем более, не казнил бы под давлением бояр. История подтвердить добрый нрав Тишайшего в этом отношении к любимым его воеводам. Всего через шесть лет после их совместного Смоленского похода, воеводе Василию Шереметеву в 1660-м году придётся сдаться в плен полякам и татарам со всей 17-тысячной русской армией. И не на почетных условиях, как Шеину, а обещав отдать врагам завоеванные ранее Киев, Переяслав-Хмельницкий и Чернигов и заплатить дополнительно 300 тыс. рублей золотом. При этом татары, тут же нарушив договор, перебили всех безоружных русских, а Шереметева взяли надолго в «почетный плен». И что же Алексей Михайлович? Он попытается выкупить за огромные деньги у крымского хана воеводу и будет всячески его ободрять в письмах, мол, выкупим всё равно. Уже после смерти царя Тишайшего воеводу Шереметева всё же выкупят по завету царя Тишайшего. При этом никто из вельмож, по воле Тишайшего, не сказал ни единого плохого слова воеводе «про измену» государю…

А несчастного Шеина судили и казнили не за измену, не за поклон знаменам королю и сдачу врагу около 100 пушек не для укоризны полякам, а за «кровные обиды» боярам смелым независимым воеводой. Хотя тот сказал им чистую правду, ведь бояре во время Смуты на самом деле бегали из лагеря в лагерь и «кривили», а за Россию сражались немногие и лучшим из них (вровень со Скопиным и Пожарским) был смелый Михаил Борисович. На его беду, после смерти Филарета царь Михаил вновь попал под влияние Салтыковых (родичей по матери Евдокии) по роду Романовых, известному главным образом предательствами во время Смуты. Тут же были и ненавидящие Шеина и другие родичи Романовых Лыковы. Царь Михаил, не слишком самостоятельный, пошел на поводу у бояр, нагородивших два лишних трупа, отца и сына Измайловых, лишь бы уничтожить Шеина.

«Казнь воеводы Шеина, пусть и дважды пораженца в Смоленске ложится несмываемое пятно на память о добродушном, но слабом моем батюшке Михаиле Фёдоровиче. – Так размышлял в Можайске Тишайший у иконы Саввы, вдохновившей его на новый Смоленский поход. – Надо и за честь Романовых постоять и смыть клеймо изменника со смелого, но неудачливого воеводы-пораженца Шеина».

И сразу по выезде из Можайска написал в письме к князю Трубецкому о своих огорчениях по поводу своих высокопоставленных подданных, которых он лишил покоя своим новым Смоленским походом, памятуя о Шеине и имени царском – почившего отца и о своем имени:

«У нас едут на Смоленск с нами не единодушием, наипаче двоедушием, как есть облака: иногда благопотребным воздухом и благонадежным и уповательным явятся. Иногда зноем и яростью, и ненастьем всяким злохитренным и обычаем московским явятся, иногда злым отчаянием и погибель прорицают, иногда тихостью и бледностью лица своего отходят, лукавым сердцем. Коротко вам пишу, потому что неколи писать, спешу в Вязьму. И мне уже Бог свидетель, какого становиться от двоедушия того, отнюдь упования нет. А потом здравствуйте и творите всякое дело с упованием к творцу своему и будете любовны между собою, ей Бог с вами, а ко мне, если не его светлая милость, ей сокрушение бы моему сердцу малодушие оных».

4. До Земского собора и Переяславской рады 1654 г.

Первую приятную весть Тишайший получил на пути из Царева-Займища к Вязьме 4 июня. Заслышав о приближении царского войска, толпы вяземских охочих людей пошли силой на Дорогобуж. И вынудили бежать оттуда без боя струхнувших польских ратников в Смоленск, а посадские местные жители вынужденно сдали Дорогобуж под власть сильного и справедливого по народным слухам царя Московского.

Приятная весть навела Тишайшего на любопытные размышления. Ведь сразу после смерти отца Михаила 13 июля 1645 года и его восшествия на престол летом этого года до царя Тишайшего дошли от его московских послов и разведчиков в Польше о сильном казацком полководце Богдане Хмельницком в стане короля Владислава. В 1646 году король без согласия на то сейма решил развязать войну с Турцией руками казацких старшин, одним из которых был Хмельницкий. Казацкое войско должно было развязать войну с Османской империей, якобы по своей собственной воле, а за это получало охранную грамоту, восстанавливающую их ущемлённые сеймом права и привилегии. Узнав о тайных переговорах короля с казаками, сейм воспротивился осуществлению тайных планов короля начать войну с турецким султаном казацким войском. Но охранная грамота короля каким-то таинственным образом оказалась в руках Хмельницкого, причем некоторые противники Хмельницкого из польского окружения короля, в оправдание его перед сеймом, даже утверждали, что эту грамоту писарь Богдан подделал, чтобы придать законность скорым казацким восстаниям за их права и привилегии казаков.

По дороге из Вязьмы в «свой» Дорогобуж Тишайший получил новую приятную весть о сдаче царским войскам Невля 11 июня. А уже в Дорогобуже 14 июня Тишайший получил радостное известие о сдаче Белой. До первой сшибки передового полка царских войск с поляками на реке Колодне под Смоленском 26 июня у Тишайшего было время продолжить размышления о «казацком факторе Хмельницкого», позволившим царю начать Смоленский поход без формального объявления войны Польше с нарушением перемирия.

Во время отсутствия Хмельницкого дома, его ненавистник польский ротмистр и чигиринский подстароста Даниэль Чаплинский весной 1647 года напал на домашний хутор Богдана Суботов, захватил там всё имущество, скот и хлебные запасы Богдана. Слуги Чаплинского избили до полусмерти младшего сына Хмельницкого, десятилетнего Остапа, а прислуживающую заболевшей первой жене Богдана Анне православную сироту Гелену (ставшую после смерти Анны любовницей Богдана) Чаплинский увёз с собой, чтобы венчаться с ней по католическому обряду. А причина вражды Даниэля Чаплинского к Хмельницкому была анекдотичной: несколько лет назад Чаплинскому был поручен надзор за крепостью Кодаком, возведенной французскими инженерами на Днепре близ Запорожья. На вопрос Даниэля случайно там находившемуся Богдану: «Точно ли крепость Кодак неприступна?», тот пошутил на публике: «Всё, созданное руками человеческими, может быть ими же и разрушено, ибо одно Божие творение прочно». За этот ответ Чаплинский попытался арестовать Богдана, но тот в первый раз вывернулся и пожаловался королю, и тот повелел за своеволие с королевским офицером отрезать Чаплинскому один ус. Тот затаил обиду на Хмельницкого, но вызверился на сыне малом «батьки Хмеля» и Гелене.

Узнав о надругательстве над сыном и Геленой, о разорении дома, Хмельницкий подал в суд на Чаплинского, но власти отклонили на этот раз вторую судебную жалобу. А самого Хмельницкого Чаплинский бросил в тюрьму по голословному подозрению в подготовке казацкого бунта в его землях. Только благодаря заступничеству Гелены Чаплинской перед ее свирепым супругом Богдан был временно отпущен из тюрьмы на волю, чем и воспользовался для своего побега в Запорожскую Сечь – без всякого желания больше жаловаться королю на своего ненавистника.

Не было бы гетмана Богдана Хмельницкого и его неоценимой помощи Москве и Тишайшему царю, решившегося на Смоленский вызов королю, если бы не его Величество Случай в любовном треугольнике «Богдан-Гелена-Даниэль». Заступничество Гелены подвигло будущего гетмана на редкие комплименты своей будущей второй супруге Гелене: «И если бы не помогла своим участием и просьбой Гелена Чаплинская, эта рассудительная невинных людей жалобница – Есфирь, то не знаю, что бы случилось от вражеского навета с моей головой потом – убили бы или сгноили бы в тюрьме». Но не убили и не сгноили Хмельницкого его ненавистники: после смерти первой жены Анны, Хмельницкий стал жить с Геленой невенчанными. Гелена происходила из православного шляхетского рода и звалась Мотроной. Когда выходила замуж за похитителя Чаплинского, перейдя в католичество, то приняла имя Гелена. В феврале 1649 года в Переяславе Гелена и Богдан, Гетман Войска Запорожского, повенчались, причем на православный брак дал личное специальное разрешение иерусалимский патриарх Паисий. Участие Паисия было необходимым по ряду причин: Гелена была католичкой, её первый муж Даниэль был жив, Гелена и Даниэль были обвенчаны по римскому католическому обряду. Истории неизвестно, получила ли Гелена развод от Даниэля Чаплинского, но после брака она, будучи женой гетмана Богдана Хмельницкого, снова именовалась Мотроной.

А Тишайший царь, предавшись своим семейным воспоминанием, заметил, как много в жизни его и гетмана совпадало по времени. Задумав жениться, он в 1647 году выбрал на смотре невест себе в жены Евфимию, но та на глазах царя неожиданно упала в обморок от туго заплетенных на затылке волос. И Тишайший был вынужден отказаться от своего выбора по велению сердца благодаря интригам, в которые замешан был его наставник Борис Морозов. 16 января 1648 года Тишайший царь с подачи Морозова заключил брак с Марией Милославской, которая была старше царя на пять лет. А интриган Морозов вскоре женился на сестре царицы Марии, Анне. Таким образом, Морозов и его тесть Иван Милославский приобрели главенствующее значение при дворе. К этому времени, однако, уже ясно обнаружились результаты плохого внутреннего управления доверенным лицом царя Морозова. Царским указом Тишайшего и боярским приговором 7 февраля 1646 года была вынужденно установлена новая пошлина на соль. Эта пошлина заменила не только прежнюю соляную пошлину, но и ямские и стрелецкие деньги; она превосходила рыночную цену соли, главнейшего предмета потребления в стране примерно на 130 процентов и вызвала сильнейшее недовольство со стороны населения. К этому присоединились злоупотребления правителя Ивана Милославского и молва о пристрастии царя и правителя к иностранным обычаям. Все эти причины вызвали народный «Соляной бунт» в Москве и беспорядки в других городах.

В этом месте своих размышлений Тишайший грустно усмехнулся: надо ж у польского короля в одном и том же году возникло восстание казаков Сечи под началом Хмельницкого. А у него в Москве своя «замять с солью» вышла. Первого июня 1648 года московская чернь стала требовать у Тишайшего царя выдачи Морозова, а затем разграбила его дом и убила окольничего Плещеева и думного дьяка Чистого. Тишайший вынужден был поспешно и тайно отправить своего любимого наставника Морозова в Кириллово-Белозерскую обитель, а взбунтовавшемуся народу выдал окольничего Таханиотова. Новая пошлина на соль была отменена царем в том же году. После того, как народное волнение стихло, Морозов вернулся ко двору, пользовался царским расположением, но не имел главенствующего значения во дворе и в управлении государством.

И неожиданно для себя заулыбавшийся Тишайший помянул мысленно добрым словом супругу Марию, которая оказалась доброго тихого нрава и необычайно плодовитой. Все сложности правления и бунты не влияли на деторождение царевичей и царевен: первенец Дмитрий, родившись 22 октября 1648 года, не прожил и года, скончавшись 6 октября 1649-го. Но скоро родилась царевна Евдокия, 17 февраля 1650 года. В августе 1652 года родилась царевна Марфа, а 5 февраля 1654 года родился царевич Иван. Да и во время этого Смоленского похода Тишайшего царица Мария уже носила под сердцем царевну Анну, которой придет время родиться в начале 1655-го, но пожить всего четыре года…

Наконец, 28 июня Тишайший стал под самим Смоленском в Богдановой околице, и его тут же поздравили со сдачей Полоцка, когда-то с необычайным трудом взятым Иваном Грозным. Буквально через день-другой Тишайшему сообщили о падении Рославля. И повеселевший государь радостно и непринужденно сообщил своему ближайшему окружению о текущем положении дел:

– Знать, удачное я место выбрал для своей остановки в околице, носящей имя Богдана… Удачное и успешное…

Царедворцы послушно закивали головами.

– Удачное место, государь…

– Успешное, государь…

– Только бы не сглазить начальный успех и первую удачу, – осторожно намекнул Тишайший, чтобы остановить бурное поддакивание.

– Не сглазим, государь… Нет средь нас чернокнижников… Перевелись в Смуту и после неё трудами подвижника благочестия, патриарха Филарета… – сказал князь-боярин Василий Шереметев и тут же осекся.

Хотел предаться своим воспоминаниям и размышлениям вслух на знаковом месте Богдановой околицы о помощи Москве гетмана Богдана Хмельницкой, но тут же остановил свой порыв. Такие вещи наедине с собой надо мысленно проговаривать, прежде чем выносить на суд своих близких самолюбивых, сами себе на уме, подданных. А размышления-то были весьма интересными, имеющими прямое отношение к нынешнему походу на Смоленск по призыву святого Саввы, да и ко всему философскому «Смоленскому вызову» польскому королю и существующему мировому порядку.

А суть размышлений Тишайшего царя была такова: уже 8 июня 1648 года избранный в гетманы казацкой радой Богдан Хмельницкий направил 19-летнему Московскому царю письмо с нижайшей просьбой принять в свое подданство запорожских казаков. Тишайший навел справки о гетмане у дьяков посольского приказа и выяснил весьма любопытные данные о гетмане Богдане-Зиновии Хмельницком. Тот, будучи простым казацким сотником, ещё в конце 1647 года после нанесенного ему оскорбления Чаплинским, счастливого временного тюремного освобождения бежал в Запорожскую Сечь и оттуда в Крым под руку к хану. Вернувшись из Крыма с сильной татарской конницей, он поднял восстание, охватившее все украинские земли. Под началом успешного полководца-гетмана объединенное войско запорожских казаков и крымских татар легко разгромило польские полки под Корсунью, при Жёлтых Водах и Пиляве. Затем осадил польскую крепость Замостье и под Зборовом заключил выгодный казакам мир. Осторожный царь Тишайший занял выжидательную позицию, приняв казацкое посольство от гетмана, не вынося свое решение по приему казаков Запорожья в свое подданство.

Дальше дело у гетмана немного застопорилось, его войско даже с татарской подмогой под началом хана Исляма Гирея потерпело досадное жестокое поражение под Берестечком в июне 1651 года от поляков под началом нового короля с 1649 года Яна Казимира, занявшего трон почившего в 1648 году брата Владислава IV. Этого неожиданного поражения Хмельницкого могло бы и не быть, не обнаружь гетман при подготовке похода к Берестечку «потери» огромной суммы денег «казацкого общака». Поначалу отец-гетман грешил на сына Тимоша, но проведенное расследование показало непричастность 18-летнего наследника гетмана. Но дотошный Тимош провел свой розыск и вскоре сообщил, что Гелена завела любовный роман с казначеем и украла казацкие деньги на свои развлечения и наряды. Не дождавшись ответа отца, Тимош казнил и любовника казначея-казнокрада, и красавицу-мачеху в конце мая 1651 года, повесив ее голой на въезде в их семейный хутор Суботов. Хмельницкий настолько был подавлен первым известием о краже денег венчанной женой и вторым известием о ее позорной казни сыном-наследником, что не смог собраться перед решающей битвой с королем. После бегства в последний день этой битвы казаков и татар Исляма Гирея, захватившего с собой в плен самого Хмельницкого, гетману пришлось пойти на менее выгодный казакам Белоцерковский мир, по сравнению с о Зборовским миром.

После измены и казни Мотроны-Гелены последней третьей женой Богдана Хмельницкого стала 34-летняя вдова полковника Пилипа, Анна Золотаренко, сестра выдающегося казацкого нежинского полковника Ивана Золотаренко. Эта мудрая и добрая женщина в корне отличалась от предыдущих жен «батьки Хмеля» прежде всего тем, что стала принимать активное участие в государственных делах своего супруга-гетмана. Именно благодаря Анне Чигиринский двор гетмана стал намного представительней и солиднее, нежели ранее. Попойки, пьяные оргии и потасовки были решительно пресечены благочестивой супругой гетмана, а вместо традиционной горилки Анна велела подавать сухие и крепленые марочные вина и редкий венгерский токай, разливались дорогие марочные вина в красивые серебряные сосуды. Приемы иностранных послов, включая московских, проводились на самом высоком уровне. Стоит ли говорить, что на дипломатическую стезю был поставлен и воинственный брат-полковник Иван, что только усилило позиции переговоров гетмана. Сама же гетманша была образцом благочестия и благородной тактичности, гетман ей доверял безгранично, к тому же сделал ее брата Ивана своей правой рукой, возвысив над другими полковниками казацкими, назначив скоро наказным гетманом Войска во главе 20-тысячного отборного корпуса для завоевания литовских земель и городов, в усиление Смоленской осады царя Московского.

Ещё до поражения гетмана под Берестечком Тишайший принял посольство казаков, где его внимание привлек высокий статный, красивый полковник-златоуст Иван Золотаренко. Дьяки посольского приказа шепнули государю, что это любимый брат гетманши, доверенное лицо гетмана Богдана, всеобщий любимец-полковник казацкого войска, не знающий неудач в боях. Именно из уст Ивана Золотаренко вторую просьбу запорожцев перейти под руку Московского государя царь вынес на обсуждение Земского Собора в феврале 1551 года. Но собор чувствовал колебания царя, не встающего однозначно ни на сторону гетмана Богдана, ни на сторону короля Яна Казимира, с которым был заключен выгодный пока Москве мир. Только шаткий Белоцерковский мир сентября 1651-го, ограничивающий число реестровых казаков до 20 тысяч, то есть до половины числа, определенного Зборовским трактатом, стал причиной новых сильных волнений на Украине. Гетман Хмельницкий, набравший почти 70-тысячное войско казаков и нарушивший все условия Белоцерковского мира, вынужден в этих обстоятельствах в третий раз обратиться о военной помощи, защите от короля к «царю восточному, православному».

На расширенном Земском Соборе, созванном по этому поводу 1 октября 1653 года, было решено удовлетворить третью просьбу из уст посла-полковника Ивана Золотаренко: принять запорожских казаков и объявить войну Польше сразу после начала Смоленского похода до начала битвы под стенами Смоленска. Узнав об утвердительном решении Земского Собора, Хмельницкий 8 января в Переяславле собрал казацкую раду, на которой после речи гетмана, убедившего воинственный народ, что с поляками Гетманщина не может успешно бороться одними своими силами, был задан главный вопрос.

– Под чьё начало идти нам – султана турецкого, хана крымского, короля польского или царя московского? – Хмельницкий сделал лёгкую паузу и затем возвысил свой голос. – Под чьё подданство пойдём, братья?

И народ в едином порыве, единодушно закричал:

– Волим под царя московского, православного!

Царский посол, боярин Бутурлин принял торжественную присягу от гетмана Хмельницкого на подданство царю Московскому Алексею Михайловичу Романову, и передал гетману почётную одежду (ферезию), отметив знаковый символизм царского пожалования:

– В знамение таковой своей царской милости одежду сию дарует, сею показу я, яко всегда непременно своею государскою милостью тебе же и всех православных под его пресветлую царскую державу поклоняющихся изволь покрывать.

5. Начало осады Смоленской крепости

В солнечный день 5 июля царь со своим двором пришел под Смоленск и стал за две версты от стен его крепости на Девичьей горе в шатровом городке. Через три дня Тишайший послал под Оршу на гетмана Литовского Родзивилла воевод Черкасского, Одоевского и Темкина-Ростовского с 40-тысячным войском. Но 30-тысячное войско царь оставил при себе, приступив с ними к новому этапу осады Смоленской крепости, которая началась раньше ещё в июне, до подхода основных московских войск.

В один день 20 июля Тишайший получил два известия: одно радостное о сдаче его войску Мстиславля, а другое печальное из-под Орши, где его полки потерпели жестокое поражения от хитрых литовских воинов, напавших на спавших русских. Но эта неудача не могла перевесить успехи московских войск в западных землях Великого Княжества Литовского, часто занимающих города и села в этих землях не боями, а милостью и жалованью от царского имени Алексея Михайловича. Эта снисходительность царя Тишайшего приводила к тому, что сдавшаяся православная шляхта охотно присягала московскому государю. Среди присягавших много было бедной шляхты и даже служилых иноземцев, которые не могли рассчитывать на жалованье от короля Речи Посполитой, в состав которой влилось Литовское Княжество. Польские летописцы писали на этот счет в хрониках того времени: «Мужики очень нам враждебны, везде на царское имя сдаются и делают больше вреда, чем делает нам сама Москва. Это зло будет и дальше распространяться, надобно опасаться чего-нибудь вроде казацкой войны».

Положение Смоленска в это время было довольно тяжелое: город совершенно не был подготовлен к перенесению осады войсками Тишайшего царя. Крепость его, хотя построенная 52 года назад волей и усилиями Бориса Годунова, много пострадала во время осады ее Сигизмундом в 1609–1611 г. и Шеином в 1633–1634 г. Из 38 башен оставалось 34, которые делили стену на 38 участков, или «кватер». Не все участки были исправлены, а из башен в полной исправности были только 10. В стене и в башнях были трещины, гнилые полы и крыша, дырявые помосты. «Большой вал» или Королевская крепость, были либо практически уничтожены, либо требовали кардинальной громадной реставрации.

Даже на Королевском дворе (на Вознесенской улице) сгнили въездные ворота во двор, который не имел уже никакой ограды. Постройки стояли без дверей, без окон, даже без печей. Стоят две дымовые трубы, да и те полуразбиты. «Решительно все опустошено. Крайнее запустение, – писал современник-очевидец. – Эта пограничная крепость почти в течение 20 лет оставалась без всякого досмотра. Оба вала, или иначе пролома, были совершенно срыты, стена во многих местах до земли была в трещинах столь великих, что через некоторые хлоп мог свободно пролезть. Два же участка стены были забиты глиной, залеплены грязью и сверху выбелены. Замок, словом, был настолько забыт и опущен, как будто на веки вечные не имел возможности подвергаться неприятельскому штурму».

Причина такого состояния Смоленской крепости лежала в нерадении и корыстолюбии польских высших и местных властей. Еще в 1633 году, во время осады Смоленска воеводой-боярином Шеином, Ян Москоржовский, секретарь гетмана Радзивилла, изображая печальное состояние его крепости, горько жаловался на нерадение властей, которые заботились лишь о собирании себе больших доходов с волостей, вследствие чего погибли многие замки Смоленские и Северские. Но до 1633 года состояние крепости было еще сносное, даже по некоторым польским известиям: воеводой Смоленским с 1625 по 1639-й года был Гонсевский, и он поддерживал замок в порядке. После же его до 1654 г. в Смоленске сменилось два воеводы: его сын Криштоф (1639–1643) и Георгий Глебович (1643–1653). Они-то и довели его замок до полуразрушенного состояния.

На деле, ко времени осады царским войском Смоленск оказался совершенно беззащитным. Смоленские власти не заботились о крепости, ссорились между собою, своевольничали. Более того, власти не хотели исполнять королевских указов по поддержанию крепости в надлежащем состоянии. Только 25 Сентября 1648 г. воеводою в Смоленск был назначен писарь Литовского княжества Обухович, деятель ответственный, даровитый и энергичный. Но метивший на эту должность, подвоевода Смоленский Вяжевич запер все ворота крепости, чтобы не впустить в город нового воеводу. Когда тот все-таки въехал 21-го декабря, Вяжевич отдал ключи и знамя не ему, а полковнику Смоленскому Корфу. Дворянин же скарбовый Храповицкий не хотел сдавать Обуховичу ни хозяйства замкового, ни цейхгауза. Несмотря на королевские грамоты, подчиненные Обуховича держали своего воеводу вдали от текущих хозяйственных дел и даже возбудили против него бунт среди шляхты и бедных вдов. Были даже покушения на его жизнь. К тому же гетман литовский не принял жалоб Обуховича, а поддерживал его противников-своевольников. Только во время осады гетман Радзивилл прислал приказ на имя Корфа, «чтобы то во всем подчинялся воеводе Обуховичу».

Положение Обуховича отягощалось неустройством Смоленского замка и необходимостью готовиться к осаде от царских войск. В январе 1654 года он пишет гетману, что, по всем данным, Москва собирается воевать, в Вязьму уже пушки доставлены, по дороге для царя готовят места остановок и погреба с напитками. Между тем Смоленский замок имеет много дефектов: выдачи на пехоту не было в течение 16 лет; разрушения в стене и валах не исправлены, пороху и фитилей очень мало, провианта практически нет. Гетман обещал обеспечить Смоленск всем недостающим и необходимым для обороны города. Но дело ограничилось одними обещаниями на бумаге, ибо, по его же словам, во всей Литве нет и 50 «лишних» бочек пороху, а в Виленском цейхгаузе нет совсем зерна. В июне 1654 года литовский гетман еще утешал Обуховича шутливо-злой прибауткой: «Москва едет в Смоленск на черепахе, есть надежда, что пойдёт быстрей от Смоленска по-рачьи».

Когда царь был уже под Смоленском, гетман искал его за Вязьмой и убеждал Смоленск, что «царь и не мыслит о войне с Литвой». Приходилось Обуховичу защищаться с тем, что было в крепости, а там было очень немного. По описи 1654 года в январе, на башнях и валах Смоленских стояли 41 пушка, да в цейхгаузе хранилось 14 пушек. Калибр этих пушек был самый разнообразный, только количества пороха было далеко не достаточно для защиты крепости. А между тем для Смоленского замка предписано было ежегодное заготовление пороха, для чего были устроены пороховые мельницы, которые прежними легкомысленными властителями замка обращены были на размол муки.

Съестных припасов в крепости также было мало, а скота и вовсе не было. Некоторые из обывателей привели в Смоленск для себя штук мелкую скотину, но когда важные особы уверили их, что Москва и не думает воевать в этом году с Польшей, большинство жителей тут же отпустили скот. Немецкие полки запаслись для себя только незначительным количеством провианта «на всякий случай», который вскоре после начала осады был быстро исчерпан. Что же касается польской пехоты, то для нее не было поставлено в крепость провианта. К этому нужно прибавить, что в крепость набралось много пострадавших обывателей из деревень и поместий, только они не захватили с собой никаких запасов «едва только души свои до стен унесли».

Наиболее богатые шляхтичи, получавшие со своих Смоленских земель по несколько десятков тысяч доходу, поспешили уехать на запад под защиту короля и коронного войска, оставивши для борьбы с неприятелем незначительное количество своих слуг. Сам хорунжий Смоленский, Ян Храповицкий, обязанный по закону оставаться во время осады в крепости и поднять там поветовое знамя, ничего этого не сделавши, не составивши списков обывателей и защитников города, бросил в своем доме знамя и уехал в Варшаву под тем предлогом, что ему, депутату, необходимо срочно явиться на сейм. За ним быстро тронулась из Смоленска шляхта, одни якобы для закупки на время осады скота, а другие без всякого предлога, переодевшись в сермяги, уехали тайком в закрытых экипажах. Сильно обеспокоенный тревожной ситуацией воевода Обухович написал о бегстве шляхты в Литву и Польшу гетману.

В ответном своем письме 21 июня гетман, выражая свое негодование по поводу поведения шляхты, сообщает, что он отказывается принимать беглецов и будет высылать против них татар. Но, несомненно, беглецы имели основание не оставаться в Смоленске, где не было никаких запасов и средств обороны, да и в будущем их не предвиделось. Тот же гетман писал Обуховичу 21 июня в ответ на его просьбу о присылке войска и запасов: «Удивляюсь, как ты это не можешь понять, что еще не придумано способа из ничего сделать что-нибудь».

Осада Смоленска началась неожиданно для его обывателей, веривших больше беспечному гетману, чем своему воеводе. За три дня до начала осады, Обухович распорядился поджечь городские посады, лежавшие вне стен. Это вызвало среди обывателей сильный ропот, и даже дерзкий бунт против него. И только тогда, когда все лично убедились в приближении к Смоленску царского войска Тишайшего, ропот утих и сменился полной покорностью городским властям.

Однажды воевода Обухович узнал от первых русских пленников, что неприятель подвел мины уже близко к стенам. В тот же вечер, собрав сколько можно было народа, воевода велел копать возле стен ров до самого фундамента, а на утро инженер Беноллиг разделил на сажени все пространство от Малого вала до Великого и распределил наблюдение за ними между городскими обывателями. Ров был выкопан до фундамента в 1,5 сажени ширины. В этой работе не различали ни возраста, ни состояния. Под самый фундамент были подкопаны ямы и там поставлены люди подслушивать, не делаются ли где неприятелем подкопы. Но и таким способом не удалось напасть на неприятельские мины, которые, по рассказам русским пленников, проведены были в разных местах. По приказанию воеводы, в семи местах, под стенами проведены были с великим трудом подкопы к неприятельским шанцам, но вследствие частой непогоды, подкопы каждый раз обрушивались.

Явилось подозрение, что неприятель ведет подкоп в ров, что был посреди замка, поэтому воевода велел наложить по берегам его бревен и приказал страже денно и нощно наблюдать за рвом, и как только неприятель покажется из подкопа, завалить его сверху бревнами. Словом, воевода старался всеми мерами предупредить замыслы неприятеля, трудясь сам до кровавого пота, собирая людей, распределяя работы, обходя ночью стены, за всем наблюдая, стараясь исправить все недочеты крепости. Но трудно было в один или два месяца исправить то, что запущено было в течение многих лет.

Артиллерийский огонь поддерживался с обеих сторон каждый день, но в некоторые дни он особенно был силен. Так 26 июля целую ночь с обеих сторон была сильная пальба из пушек и ручного оружия. В эту ночь воевода, собравши несколько сот охотников, хотел произвести вылазку на неприятельские окопы. Но перед рассветом полил такой сильный дождь, что стрельба стала невозможна, и вылазку пришлось отложить до другого раза. 28-го июля московские полки снова открыл сильную пальбу по городу. На Малом валу туры были сбиты, так что воевода должен был свезти с вала пушки и наскоро поставить на валу, на месте туров, избицы (то есть вышки, «избушки»), наполненные камнями. Днем 29-го июля была страшная пальба русских по стенам и сбиты некоторые башни.

Осажденные, ожидая штурма, стояли ночью наизготовку на стенах и валах. Штурм не состоялся, но на утро в неурочный час, неприятель снова поднял стрельбу из пушек и ружей со всех сторон, так что мушкетные пули, словно град, сыпались в крепость и редкий дом остался неповрежденным от ядер.

Особенно была сильна стрельба 7-го августа, когда московские воины попытались устроить окоп на берегу Днепра. Осажденные орудийным огнем со всех башен заставили их отступить назад. В полночь неприятель, придвинув близко к стенам полевые пушки, стал было штурмовать город, но Смоленская пехота, стоявшая наготове и подкрепленная быстро людьми со всех приднепровских кватер, сильным огнем отразила штурм, продолжавшийся около часу. После этого, разрушивши часть Днепровского моста, московские воины 10-го августа поставили новый Гуляй-город за Еленскими воротами. Целый день, с 7 часов утра до самого вечера осажденные били сюда из пушек, и все время осаждаемый неприятель отвечал им интенсивным огнём.

В следующие дни от беспрерывной пальбы по городу, одна башня была разбита ядрами, другая сама развалилась на несколько частей и в ней уже никто не осмеливался стоять, были разбиты, также две соседние кватеры пана Оникеевича, который своей храбростью воодушевлял малодушных. На других кватерах и башнях были посбиты зубцы, и разрушены стоявшие на стенах избицы. Сильна была стрельба и 7-го августа, когда московские воины попытались устроить окоп на берегу Днепра. Осажденные орудийным огнем со всех башен заставили их отступить назад. В полночь неприятель, придвинув близко к стенам полевые пушки, стал было штурмовать город, но Смоленская пехота, стоявшая наготове и подкрепленная быстро людьми со всех приднепровских кватер, сильным огнем отразила штурм, продолжавшийся около часу. После этого, разрушивши часть Днепровского моста, московские воины 10-го августа поставили новый Гуляй-город за Еленскими воротами. Целый день, с раннего утра до самого вечера осажденные били сюда из пушек, и все время неприятель им отвечал.

Царем Тишайшим 2-го августа было получено долгожданное известие из Орши, что крепость Орши, наконец, взята, гетман Радзивилл из Орши побежал, и литовские воеводы спешно бежали за гетманом. 7-го августа пришла весть, что гетмана и его литовских людей побили и «языки многие взяли» воины боярина Василия Шереметева. Им же 9-го августа было сообщено о взятии города Глубокого. Обрадовали Тишайшего сообщения его воевод, что православная литовская шляхта сдавшихся городов была благоразумно отправляема воеводами-победителями под Смоленск к царю за «жалованьем» и принятием царской присяги. Та же часть шляхты, которая не хотела сдаваться, отпускалась беспрепятственно «на все четыре стороны, хоть к черту на куличики». Это располагало население Литвы к Москве и ее Тишайшему милостивому царю, поэтому многие литовские (белорусские) города охотно сдавались на милость царским воеводам.

До полной победы под Смоленском было ещё далеко, но 15 августа у царя был собран стол на Девичьей горе, где присутствовали духовенство и бояре московские, и наказной гетман войска Запорожского Иван Золотаренко с товарищами. Прежде чем отрядить бравого нежинского полковника в чине наказного гетмана Запорожского войска Иван Золотаренко в западные литовские (белорусские) земли Тишайший царь после знатного обеда удостоил лихого красавца-силача Ивана беседы с глазу на глаз. Начал Тишайший издалека:

– Правда ли, что сын гетмана Богдана Хмельницкого Тимош повесил в своем семейном хуторе на воротах усадьбы свою мачеху Гелену, к тому же без одежды, голой?

– Правда, государь, – потупив взор, тихо ответил Иван, – только теперь у Тимоша новая мачеха, моя сестра…

– Это я знаю… А почему Тимош повесил мачеху в таком позорном для женщины виде – голой?

– Потому что Тимош собрал доказательства, что мачеха через казначея, с которым вступила в любовную связь, украла казну казацкую…

– И это всё?.. За это не всегда казнят у нас в Москве… Чаще заставляют казнокрадов отдать украденное, и их сажают в тюрьму…

– Нет, государь, не всё… Помимо этого, были перехвачены письма к ней ее прежнего мужа Даниэля Чарплинского…

– Вот как? Послы мне не говорили об этом.

– В посланиях Чаплинского было требование, чтобы она похищенные у казначея ценности закопала в землю, а самого гетмана Богдана Хмельницкого отравила… Тогда Чаплинский мог бы снова жениться на своей возлюбленной богатой вдове Гелене, отказавшейся от православного имени Мотрона…

– Но ведь гетман Богдан Хмельницкий, насколько мне известно, расценил казнь мачехи своим сыном «излишней самовольностью».

– Многим нашим казакам тоже не понравилось, что Тимош повесил мачеху голой… Опытные старые казаки открыто намекали, что бесстыдная похотливая Гелена сама разделась перед юным Тимошем, чтобы заслужить таким образом прощение его, вступив и с пасынком в плотскую преступную связь…

Царь сокрушенно покачал головой и спросил, глядя прямо в глаза наказного гетмана Ивана:

– Кто престолонаследник гетмана Богдана на казацком троне – его сын Юрий?

– Да, Юрий. Хотя Богдан всегда видел Тимоша своим наследником, государь. Но Тимощ погиб в Молдавии при осаде города Сучава. Может, повешенная им голой Гелена-Мотрона ему с того света отмстила, кто знает…

– А кто правая рука гетмана Богдана в воинском деле?

– Наверное, пока я, государь, – выдохнул, как на духу, Иван Золотаренко, – только о гетманстве моем помышлять пока не стоит, мешает это в боях… Гетманство потом, кровью и воинскими победами заслуживают герои… Вижу, что совсем малой Юрий тебе не по душе, государь…

– Есть такое, скрывать не буду. Но разбирать право гетмана Богдана видеть преемником малого сына не дело царя. Главное, сам гетман Богдан и его правая рука, ты, Иван верны мне и данной присяге…

– Да, я верен присяге тебе, государь, в этом можешь не сомневаться, до смерти буду верен… – Пылко произнес Иван и подумал скорбно, играя желваками: «А за присягу Юрия я не ответчик… Время покажет, насколько он будет верен государю московскому».

6. Осада Смоленска

И случился особо радостный для царя Тишайшего день 20 августа 1654 года. В этот день князь Трубецкой дал знать о взятии Озерища и полной победе над гетманом Радзивиллом, одержанной в 15 верстах от Борисова на речке Шкловке, где сдались на милость царя 12 полковников, около 300 воинов литовских, среди трофеев оказались гетманское знамя и литавры. Сам раненый гетман Радзивилл спасся позорным бегством с немногими людьми. В тот же день прискакал гонец от Золотаренко с вестью о победе наказного гетмана, которому сдался крупный город Гомель с сильным гарнизоном, не ожидавшего лихого удара наказного гетмана в непогоду ночью.

А ещё через 4 дня войску православного шляхтича Поклонского сдался Могилев. Август закончился удачными воинскими действиями Золотаренко, который 29 августа дал знать царю о взятии Чечерска, Нового Быхова и Пропойска и о своих ближайших планах покорения многих других белорусских городов… Между тем Смоленск был уже два месяца в осаде, и жертв этой осады было предостаточно с той и другой стороны…

В июле, в ночь на 17-е был решительный приступ к городу Смоленску. А на приступе во главе царского войска были воеводы: у «Государевого пролома» боярин-воевода, князь Иван Хованский, Иван Волконский (его на приступе убили) и два Толочановых. У «Наугольной» башни у «Веселухи» с лестницами был окольничий-воевода, князь Долгоруков, а с ними полковник Грановский с драгунами. К Молоховским воротам и к Шеинову пролому пошли князь Долгоруков, а с ним полковник Трафорт с солдатами. К башне Веселухе пошли приступом воевода Хитрово, а с ним полковник Гипсон с солдатами. К Днепровым воротам и к Наугольной башне пошли приступом воевода Матвееву. К Пятницким воротам пошел воевода Богданов-Милославский, а с ним дворяне Федоровы. К Королевскому пролому приступал отчаянный голова стрелецкой Дмитрий Зубов, но и его на приступе убили.

В письме к сестрам царь сообщал о приступе: «Наши ратные люди зело храбро приступали и на башню, и на стену взошли, и бой был великий. И по грехам, под башню Польские люди подкатили порох, и наши ратные люди сошли со стен многие, а иных порохом опалило. Литовских людей убито больше двухсот человек, а наших ратных людей убито с триста человек да ранено с тысячу».

Этот приступ царю Тишайшему не удался: по польским источникам русских погибло около семи тысяч, и ранено было около пятнадцати тысяч. Гораздо подробнее описывает этот штурм Обухович пред Сеймом. По его словам, во втором часу по полуночи, давши сигнал из трех гортонов, неприятель ударил со всех сторон на крепость и, приставивши широкие лестницы, полез по ним на стены. Таких лестниц насчитывали до четырёх тысяч. Сначала московиты вскочили на Большой вал (Королевскую крепость), но здесь их быстро отразили, положивши несколько сот человек и убив самого решительного их полковника (Зубова). Не меньше пало московитов и при штурме Угловой башни, где солдаты уже вскочили на стену, но должны были отступить перед немецкой дружиной, пришедшей на помощь с Большого вала. С особенной силой обрушились московиты на Королевские (Днепровские) ворота, желая через них ворваться в город с Покровской горы, откуда Обухович смотрел на штурм. Несколько тысяч людей с петардами устремились сюда, но встретив перед воротами преграды, качали рубить палисад. Осажденные били их сверху, сбрасывали на них бревна, стреляли залпами, бросали камнями, кирпичами; к тому же с соседних башен помогали им выстрелами из пушек. Но отважные московиты по трупам своих товарищей смело лезли вперед, вырубили палисад и разбросали избицу.

Пан Остик со своей пехотой защищался здесь храбро, насколько было силы, упорно бились здесь и смоленские мещане. К ним на помощь прибежали жены даже жены их; они лили на осаждающих сверху кипяток, сыпали золу; в конце концов неприятель должен был уступить. Такая же участь постигла его и на соседних кватерах. Много здесь своей крови московиты пролили и отступили, побросав лестницы. Особенно сильный натиск был произведен на участок от «Веселухи» до сбитых кватер. Когда у поляков кончились заряды у пушек и ружей, и не стало камней под руками, они сбросили на осаждавших два улья с пчелами, которые быстро прогнали московитов назад в окопы. Но наибольшее внимание московиты обратили на сбитые кватеры и башни близ Шеина пролома. С 12-ю знаменами московские солдаты взобрались по щебню на башню и уже торжествовали победу. Поляки бились на стене в рукопашную, но должны были, наконец, уступить.

Услышав об этом, воевода Обухович прискакал сюда и велел казацкому ротмистру Овруцкому снова идти в бой. В тот же момент Овруцкий был ранее пулей, а копьем пробили ему руку, и он, видя свою беспомощность пред натиском неприятеля, повернул назад. Воевода послал к Корфу и на прочие кватеры, чтобы как можно скорее спешили сюда на помощь. Московиты между тем с башни перебрался на стены, а со стен проник и вовнутрь города. Пришедшая на помощь польская подмога схватились с ними в рукопашную. Но все осажденные были давно и сильно изнурены, раскаленные от беспрерывной стрельбы оружия не годилось больше для ратного дела. Осажденные видели уже, что настал последний час их и крепости; причем многие горожане побежали с места битвы по домам и по избам, и напрасно воевода гнал их в бой, а Корф заклинал их именем Бога и отчизны не уступать врагу. Густой стрельбой московиты со стен поражали поляков. Здесь пало много разной шляхты, немецкой и польской пехоты пана Мадакаского и Дятковского и других, которые отважно громили неприятеля, висевшего уже над ними. Тогда же убито было и несколько лучших смоленских пушкарей, защищавших подступ к пушкам, против башни. Царские воины уже встащил на эту башню по груде развалин два орудия, и если бы им удалось их там установит и стрелять прямой наводкой, то все защитники были бы перебиты и замок взят. Но дивным промыслом Божиим, когда от польского пушечного выстрела помост с неприятелями на башне обвалился, произошел взрыв пороха, который они притащили с собой в башню. Пушки и солдаты, бывшие при них, моментально взлетели на воздух. Видя в этом помощь свыше, поляки воспрянули духом и снова вскочили на кватеры, занятые врагом. Особенно отличились здесь инженер подсудок Униховский, и Парчевский, писарь земский, которые прогнали со стен оставшихся солдат царя. Тот штурм продолжался в течение семи часов.

Не меньший натиск неприятель произвел и на малый (Шеин) пролом. Здесь царские воины разрушили все преграды, вырубили несколько рядов палисаду, оттеснили с нижнего валу немецкую пехоту и уже стали взбираться на верх, где стояли пушки. Но в тот момент, когда польских воинов охватило уже отчаяние, бердышники с ближайших кватер пана подсудка Униховского, вышедши потайным ходом, напали из-за валу на неприятеля. Много погибло защитников вала, когда военачальник Тизенгауз с полком подскарбия и с другими людьми мужественно оборонял его, пока пехота уже потеряла возможность стрелять из накалившегося оружия. Сам Бог спас Смоленск в ту ночь: если бы неприятель еще на полчаса продлил штурм, он ворвался бы через этот вал в крепость, ибо поляки, прекратив стрельбу, опустили руки, а помочь им было некому. По подсчетам двух сторон, московской и смоленской, царских воинов пало в этом штурме Смоленска до семи тысяч, а ранено 15,000 человек». Так докладывал о битве ночи на стенах смоленской крепости воевода Обухович.

По словам царя Тишайшего, вышеприведенные потери русских были несколько меньше. Несомненно, однако, что они были значительные, так как после штурма вокруг города наступило временное затишье. Как бы то ни было, и осажденные понесли сильнейший урон и поняли, что держаться дальше возможности не было. Укрепления были сильно повреждены, всех активных не раненных защитников крепости оставалось не более двух тысяч, к тому же пороха уже явно недоставало. Царь собирался с силами для другого штурма, а между тем со всех сторон продолжали приходить радостные вести. После того, как царю донесли о взятия Озерища и о разгроме у Борисова гетмана Радзивилла, знамена и пленники были поставлены на русских окопах на виду у осажденных смолян, и в то же время со всех батарей была поднята пушечная и ружейная стрельба по крепости. Так русские торжествовали свою победу.

Чтобы окончательно сразить мужество осажденных, московские воеводы прислали в крепость для вручения воеводе Обуховичу копию письма его к гетману, где он, подробно описав все дефекты замка и разрушения, причиненные осадой, просил у гетмана немедленной помощи. Это письмо было найдено русскими в шкатулке жены гетмана в лагере под Шепелевым после поражения гетмана. Подлинник его был написан секретным шифром, но русским досталась его расшифрованная копия.

Наконец, после взятия Могилева, и успехов наказного гетмана Золотаренко в Гомеле, Чечерске, Новом Быхове и Пропойске последовала сдача Усвята и Шклова. Между 5 и 10-м сентября из Смоленска воевода Обухович и полковник Корф прислали государю просьбу выслать к ним, к городу, на договор «своих думных людей». Наконец 10-го сентября съехались под стенами Смоленска стольники Иван и Семен Милославские да с ними голова стрелецкий Матвеев, да дьяк Лихачев, съехались с литовскими людьми. И воевода Смоленский Обухович, полковник Корф и литовские люди договорились с ними, «что город Смоленск сдать великому государю, а их бы, воеводу, и полковника, и шляхту, и мещан пожаловал государь, велел бы отпустить в Литву, а которые шляхта и мещане похотят служить государю, и тем остаться в Смоленску». После заключения договора Обухович и Крофт с вельможами приезжали к московскому государю в стан, на Девичью гору, и «были у государя в шатрах». Так было дело по официальной записи в Дворцовых разрядах.

7. Конец осады Смоленска

По словам же сына Обуховича, событие имело несколько иной характер. Воевода Обухович не думал так скоро сдаваться, сдача произошла помимо его воли. Положение осажденных после большого штурма 16 августа сделалось весьма тяжелым. Защитников крепости, по заявлению самих обывателей, оставалось менее двух тысяч. Многие были убиты во время штурмов и вылазок, многие взяты в плен, иные ранены пулями, кирпичами и осколками от зубцов и стен. Одни из раненых умерли, еще больше лежало по домам больных, нередко неизлечимых вследствие поранения пулями. Наконец немало умерло от сопутствующих недомоганий и болезней. Между тем, только на оборону двух валов, Большого и Малого, требовалось не менее 1500 человек. За вычетом их, оставалось всего несколько сот человек для обороны большого пространства из 38 кватер стены и 34 башен. Для резервов же: куда необходимо было не менее 1000 человек, и для обороны укрепления, выстроенного за Будовничим (т. е. за нынешним Аврамиевским монастырем), в распоряжении воеводы не оставалось ни одного человека. С такими силами невозможно было бороться против многотысячного царского войска. Самое печальное, что к защитников Смоленска пороха оставалось меньше 230 пудов. В случае нового штурма этого количества пороха при усиленной стрельбе хватило бы на 4 часа, не более.

Крепость сильно пострадала от ядер: в стенах и башнях пробиты бреши, пушки попорчены, избицы разрушены, палисады вырублены, Малый вал разрушен почти до невозможности его исправить. Особенно же сильно разбиты были две кватеры между Антипинской башней и Малым валом и стоявшая здесь Малая башня. На оборону их солдаты и горожане не могли да и не хотели становиться, с ропотом заявляя, что их, словно преступников посылают на верную неминучую смерть. Воевода Обухович просил Корфа, чтобы он, хотя силой поставил бы сюда польскую шляхту, но все меры были напрасны. Корф заявил, что он, потерявши большую часть своих солдат, не может ничего сделать с чужими ему горожанами. И едва ли будет в силах защищать вал при таком вопиющем безлюдье. Пришлось две кватеры на протяжении более 150 сажен бросить без всякой обороны, и неприятель, если бы захотел, мог бы свободно, как через широкие ворота, въехать через них в Смоленск.

Провианта в крепости практически не было. Сначала осажденные рассчитывали питаться лошадиным мясом; но когда не стало уже травы на стенах и соломы на крышах, когда должны были обрезать ветви с деревьев, пришлось уже в июле выпроводить лошадей за стену, оставивши в крепости только 30 коней. В городе начался голод, особенно страдали обыватели, укрывшиеся здесь и сбежавшие в крепость из окрестных деревень. От заразных болезней и антисанитарии, при отсутствии врачей и санитаров, умирало в день по несколько человек. В то же время начались ежедневные грабежи и разбои: голодные озверевшие люди вламывались в чуланы и амбары более состоятельных людей, чтобы достать хоть чего-нибудь съестного.

Воеводе ясно было, что нового штурма крепость не может выдержать. А царь к нему усиленно готовился: из Белорусских земель под Смоленск собраны были все войска и бесчисленное множество безземельных холопов, которым было обещано царское вознаграждение за принятие присяги московскому государю. За Еленскими воротами поставлена новая батарея в 19 осадных орудий, а под стены подведены мины, которых воевода Обухович с инженером никаким способом, отыскать не могли. Все недостатки крепости неприятелю были известны из письма воеводы гетману.

После поражения гетмана Радзивилла от Шереметева, Золотаренко и Поклонского, осажденные потеряли всякую надежду получить откуда-либо помощь, ибо со всех сторон замок был окружен неприятелем, войска которого захватили все города в Белоруссии вплоть до Березины и отрезали полностью Смоленск от Литвы и Польши. Дальше дело обороны в ожидании нового войска царских войск к началу сентября принимало совсем зудой оборот.

Отчаявшись, в ожидании новых штурмов, шляхта в замке взбунтовалась. Никто уже не оказывал повиновения командирам и воеводе Обуховичу, редко кто шел на стены, работать над исправлением разрушений отказывались. Казаки чуть не убили королевского инженера, когда он стал их принуждать к работам. Обнаружилось много перебежчиков в стан противника, особенно из тех полков, которым не было уплачено обещанное жалованье за 5 четвертей. Они, соединившись с голодной чернью, убежали в царский стан. Ввиду таких обстоятельств, воевода Обухович, пользуясь тем, что московские воеводы предложили перемирие для уборки трупов, решил вступить с царем в переговоры.

Именно 10-го сентября воевода Обухович с несколькими смоленскими горожанами составил и подписал манифестацию следующего «дипломатического содержания. Мол, «осажденные, будучи не в состоянии более выдерживать неприятельских штурмов и нападения, решили вступить с неприятелем в переговоры, но не для того, чтобы так скоро сдаться ему, а для того чтобы затягивая переговоры, могли дождаться хоть какой-нибудь помощи и обороны». Воевода рассчитывал, что таким способом можно еще будет продержаться в замке, в течение всего октября, дожидаясь обещанной помощи от короля Речи Посполитой.

Но большинство обывателей были настроены иначе. Они еще раньше стали собираться у отцов Доминиканов на частные сеймики, и здесь было принято окончательное решение сдать город царю. Во главе этих людей стояли пан Голимонт и его приспешники, двое Соколинских. Они вошли в тайные сношения с царем Алексеем Михайловичем и выработали «свои особые» условия сдачи Смоленска. Голимонту и Соколинским царь обещал различные награды и жалованье. В удостоверение чего 8-го сентября дал им такую грамоту:

«Пожаловали есьми города Смоленска судью Галимонта и шляхту, и мещан, и казаков, и пушкарей, и пехоту, которые били челом нам на вечную службу и веру дали и видели наши царские пресветлые очи, велели их ведать и оберегать от всяких обид и расправу меж ими чинить судье Галимонту… Также мы, Великий Государь, пожаловал есьми его, судью Галимонта и шляхту, прежними их маетностями велел им владеть по-прежнему. А как мы, Великий Государь, за милостью Божьею войдем в город Смоленск, пожалуем и велим им дать каждому особо их маетности, и с нашей Царского Величества жалованной грамоты по их привилегиям, кто и чем владел. А мещан, и казаков и пушкарей, за которыми земли потому ж жалуем, велим дать ваши жалованные грамоты; а пехоту мы Великий Государь пожалуем нашим Царского Величества жалованьем. Дана в стану под Смоленском 8 сентября 7163 года (1654 г.). У подлинной грамоты печать большая и рука пресветлого Царского Величества».

Когда воевода Обухович и его сторонники узнали о вероломном поступке своих сотоварищей Галимонта и Соколовских, они составили протест против него и подписали его. Но это не помогло. Противная сторона взбунтовала шляхту, мещан, крепостную пехоту, которая охраняла ворота, также польскую пехоту, казаков и других обывателей крепости. Под предводительством Галимонта и Соколинских бунтовщики собрались огромной толпой к дому воеводы, силою взяли оттуда его знамя, отворили городские ворота, пошли к царю в лагерь, присягнули ему на подданство, и впустили в город несколько тысяч московского войска, не дождавшись даже того срока, который был назначен им самой Москвой.

Таким образом, по рассказу Обуховича-сына, его отец, смоленский воевода Обухович, не участвовал в сдаче крепости. Но, в тоже время, он сам на сейме не отрицал обвинения покойного в том, что он вошел в переговоры с царем, и в оправдание отца приводил вышеуказанные мотивы. Чтобы примирить это противоречие, необходимо, кажется, дело представлять так. Около 10-го сентября воевода прислал царю предложение о начатии переговоров. 10-го сентября, как записано в Дворцовых Разрядах, эти переговоры начались. Но так как в тот же день обывателями была объявлена манифестация воеводы и его партия, о том, что переговоры ведутся лишь для проволочки времени, то противная партия, раньше уже условившаяся тайно с царем о сдаче, вмешалась в дело и решительными мерами привела его к желанному концу. Воеводе пришлось примириться с фактом и подписать сдачу крепости.

Самое интересное в Смоленской эпопее, что 23-го сентября под стенами Смоленска происходило явление обратное тому, какое видели здесь в 1634 году, при капитуляции Шеина. Царь Алексей Михайлович «пошел со своего государева стану, с Девичьей горы, к Смоленску со всеми полками. А перед государем были два знамени. У большого знамени стольник и воевода, князь Андрей Иванов сын Хилков, а с ним головы у знамени: Гаврило Федоров сын Самарин, Астафий Семенов сын Сытин; у другого знамени стольник и воевода, Данило Семенов сын Яковлев, а с ним головы у знамени: Владимир Федоров сын Скрябин, Матвей Захарьин сын Шишкин. И пришел государь к Смоленску, и стал против Молоховских ворот со всеми полками».

Без сомнения, царь был окружен той же обстановкой, как и при выезде из Москвы. Перед ним несли знамя с изображением золотого орла, царские лошади были великолепно украшены, даже ноги их были унизаны жемчугом. Сам царь был окружен 24 гусарами. Одеяние его унизано жемчугом; на голове он имел остроконечную шапку, а в руках крест и золотую державу, покрытую жемчугом.

«Смоленский воевода Обухович и полковник Корф и литовские люди, которые хотели идти в Литву, вышли из Смоленска через Молоховские ворота и, поравнявшись на поле с государем, слезли с коней и ударили ему челом». Все войсковые польские знамена были положены как трофеи у ног государя. Затем, по данному знаку, воеводы сели на коней и литовские люди «пошли в Литву». Это был первый воинский триумф Тишайшего царя, и Алексей Михайлович знал, что триумфатор должен быть всегда милосердным к побежденным. И «с радостью отпустив литовских людей, вошел государь в Смоленск».

Здесь он торжественно встречен был оставшимися в Смоленске властями, войсками и жителями. В царской грамоте от 4-го октября перечисляются смоляне, присягнувшие царю и оставшиеся на Московской службе. Это «подкоморий Смоленский, князь Самуил Друцкой-Соколинский, королевский секретарь Ян Кременевский; городской судья Голимонт; будовничий Якуб Ульнер, ротмистры Денисович, Станкевич, Бака, Воронец» и иные шляхта знатные и рядовые многие люди. Да на наше ж Царское Величество имя остались в Смоленске немцы, начальные многие люди и гайдуки, и всякие служилые люди мало не все; также и пушкари, и Смоленские казаки, и мещане все остались в Смоленске».

Побыв в городе, государь в тот же день вышел из Смоленска и стал против Молоховских ворот, в шатрах, на прежнем месте, а в Москву послал князя Юрия Ромодановского с радостной вестью. С той же вестью были разосланы гонцы во все полки, воевавшие Литву. 24 сентября, перед царским станом, против Молоховских ворот была устроена тафтяная походная церковь во имя Воскресения Христова. 25-го сентября митрополит Корнилий освятил ее и отслужил благодарственный молебен, после чего бояре, окольничие стольники, стряпчие и дворяне московские вместе с представителями Смоленска поздравляли Государя и подносили ему хлеб-соль и соболей.

8. Смоленская победа

На другой день после выхода Тишайшего из ворот покоренного им Смоленска многие бояре и воеводы, окольничие, стольники, стряпчие и дворяне приходили поздравить государя с великой Смоленской победой, приносили с собой хлеб и соболей. В столовом шатре государь угощал обедом Грузинских и Сибирских Царевичей, бояр и окольничих, сотенных голов Государева полка, и непобедимого наказного гетмана Ивана Золотаренко, и православного шляхтича-атамана Поклонского с их товарищами. Победное пиршество царь решил разделить на две части: сначала пировать со своими особо отличившимися полководцами, боярами и духовенством, а после этого устроить второй царский стол 28-го сентября, угощать есаулов своего полка и смоленскую шляхту.

Тишайшему необходимо было переговорить накоротке во время пира с его новыми союзниками-соратниками Золотаренко и Поклонским, великолепно проявивших себя во время его «Смоленского вызова» королям Польши и Швеции, целью которого было не только взятие, возвращение Москве Смоленска, но и захват, возвращение восточных земель Великого княжества Литовского, которые исконно являлись русскими. При выступлении русского войска, всем воеводам был отдан строгий приказ царя, чтобы «белорусцев Православной Христианской веры, которые биться не учтут в полон не брать и не разорять».

Царь Алексею Михайлович в разгар пира вспомнил письма лихого гетмана Золотаренко ему из Гомеля в Смоленск: «Все горожане под меч пущены, а города попалены, – сообщал он. – Те, кому удалось спастись, расселились по реке и основали деревню Королевская Слобода».

Вспомнил и другое письмо гетмана Золотаренко царь Алексей Михайлович ему в Смоленск: «По отпущении послов наших до вашего царского величия на другой день вернулся наш подъезд счастливо, который посылали мы есмя до Бобруйска и до Королевской Слободы. Где за милостью Бога всемогущего и великого князя Алексея Михайловича, государя нашего, товарство наше, прошедшее до тех городов оных взяли, в которых врагов и недругов вашего царского величия пребывало. И тех всех, что было служилого люду, поляков и немцев, под меч пустили, а города без остатку попалили, чтоб не было при чем держаться врагам и недругам вашего царского величия».

В Полесье о легендарном непобедимом Золотаренко во время его похода в белорусские земли стали говорить, как о злонамеренном оборотне и опасной нечистой силе. Дошли до Тишайшего царя и первые жалобы, и доносы-пасквили воевод-завистников о «подвигах» лихого наказного гетмана Ивана Золотаренко: «Военные подвиги, которых отрицать нельзя, черкасского гетмана сопровождались, однако, страшными жестокостями. Перед его именем трепетали жители городов, к которым он приближался; в лучшем положении находились города, покорившиеся царским воеводам, например, Могилев, сдавшийся 24 августа Воейкову и Поклонскому, могилевскому шляхтичу, выехавшему добровольно на русскую службу и пожалованному в полковники. Казак в душе, Золоторенко не мог примириться с таким возвышением ненавистного ему шляхтича, и вскоре между ними началась открытая вражда. Золотаренко разорял Могилевский уезд, увозил хлеб, угонял скот, бил людей Поклонского и грозил убить самого полковника. Напрасно воевода Воейков старался удержать от бесчинства его казаков».

Воевода Поклонский, жалуясь на гетмана Золотаренко и отказываясь даже от пожалованного ему звания полковника, писал царю 15 сентября: «Бью челом вашему царскому величеству, укажите мне где-нибудь жить, а здесь подле Золотаренка ни за что служить не стану, боюсь его пуще ляхов». Тогда благоразумный государь Московский, недаром носящий имя-прозвище Тишайшего, оперативно распорядился послать в Могилевский уезд, стрельцов для защиты крестьян от казацких насилий, оставил Поклонского в Могилеве. Вот таким был дипломатом царь Тишайший: оставил в полковничьем звании шляхтича Поклонского и гетмана Золотаренко не обидел подозрениями и опалами, несмотря на многочисленные жалобы, приходившие на него. Пировал вместе с обоими атаманами знаменательную победу – долгожданного взятия Смоленска после неудач воеводы Шеина! – оказал милостивый прием в своей ставке под Смоленском, где 24 сентября, по случаю сдачи города, черкасский гетман, вместе с другими почетными гостями, присутствовал на торжественном обеде в царском столовом шатре. Тогда же, в награду за его военные заслуги, ему пожаловано было местечко Батурин с селами.

И в благодарность царю за доверие и пожалованное местечко подвыпивший наказной гетман Иван похвастался перед государем своей фамилией и особенностями судьбы и воинственного бесстрашного характера. Он поведал царю свою тайну: мол, он, Иван Золотаренко считался «характерником», то есть заговоренным, пользующимся защитой потусторонних сил. Этим объясняется и его военную удача, и неуязвимость от вражеской пули и сабли. Но только враги, чтобы как-то оправдать свои поражения, также охотно приписывали Золотаренко связь с нечистой силой.

– А я чистый и бесстрашный… Это Тимош связался с нечистой силой, когда повесил голой Гелену, предложившую ему стать ее любовником, чтобы утаить кражу казацкой казны… Посему, узнав о казни сыном его неверной жены Гелены-Мотроны, гетман «Хмель» побыстрее женил своего непутевого сынка на дочке Молдавского господаря… Да не в коня корм со знатной женитьбы вышел, отомстила Тимошу нечистая сила, которая сидела в голой повешенной Гелене-Мотроне… А я чист перед тобой, государь, и фамилия у меня чистая и сияющая драгоценным золотом…

– Да фамилия у тебя, гетман, золотая… – согласился Тишайший. – Откуда такая знатная фамилия пошла – Золотаренко – твоя и сестры твоей, супруги гетмана Хмельницкого?

– Фамилия знатная и сияющая досталась мне от батюшки от богатейшего и первого в Корсунской земле ювелира Никифора Золотаренко. И я бы был первым ювелиром, недаром получил через батюшку отменное образование, имея ко многим наукам и языкам склонности и природные способности. Только я перед тем, как пойти воинской стезей и стать, если Господь даст, стать первым Гетманом после «батьки Хмеля», сначала построил в Корсуне на личные средства церковь Рождества Христова, чтобы род наш Золотаренко все в округе помнили и почитали. А потом взял саблю в руки и сел на коня, чтобы с батькой Хмелем и товарищами Запорожья встать за веру православия…

– Значит, ты заговоренный и неуязвимый ни для кого воин, – усмехнулся Тишайший, – ничем тебя не взять… Ни пуле, ни мечу, ни ядру пушечному…

– Считай так, государь… За мою неуязвимость и заговоренность любят меня товарищи, и я их всех люблю. И раз я принес тебе присягу, то не изменю тебе и не погибну… Не отлита ещё такая пуля и меч такой ещё не выкован, чтобы сразить Золотаренку… А от ядра уклонюсь, мимо пролетит…

И был тост царя-дипломата сначала за гетмана Ивана Золотаренко и потом за полковника-шляхтича Поклонского и, разумеется, за многих сильных русских воевод, вершителей Смоленской победы. А гетман Иван доверил царю свою родовую тайну неуязвимости и заговоренности, мол, ещё задолго до начала становления христианской веры, еще в библейские времена язычества у славян, как и других народов, воинский полководец, вождь племени должен был обладать особой харизмой и воинской удачей. Не случайно гибель предводителя-полководца в бою могла вызвать панику и бегство, как знак того, что боги или удача отвернулись от его дружины, отборного или смешенного войска, составленного из удачников и неудачников в воинском деле. Бравирование же предводителя своей храбростью и способностью оставаться целым и невредимым воодушевляло войско. В том же «народном» казацком войске мистические воинские культы держались с особой силой и почитались невероятно широко. Особо эти верования были широко распространены у казаков Запорожья.

– Открою тебе тайну, государь, – сказал захмелевший Иван Золотаренко, – всё же легко ранить меня можно. Но «заговоренный» и удачливый полководец не должен показывать, что его могут ранить. Получив легкое, не смертельное ранение, лучше скрыть это ранение от своих верных бойцов, подчиненных воле атамана, гетмана… Так меня и своего сына Тимоша, покойного несчастного Тимофея «батька Хмель учил»… Смотри, государь… Видишь?

С этим словами Иван распахнул на груди свои одежды. И показал на рану на левом предплечье, недалеко от сердца. И повторил свой странный хмельной вопрос:

– Видишь рану, рядом с сердцем, государь…

– Вижу…

– Только тебе покажу и больше никому на свете… А убить меня можно только особой серебряной пулей – прямо в сердце… Простая свинцовая пуля, даже попав мне в сердце, не причинит мне никакого вред… Либо причинит вред, а я этот вред своему здравию скрою, чтобы не огорчать своих товарищей в победном бою…

Царь Тишайший глядел на Ивана Золотаренко с восхищением и тешил себя мыслью: «С таким гетманом мы многого добьемся в войнах за веру православную, и многие земли литовские и польские покорим».

Получив весть о взятии города Гор, государь 5-го октября перешел в стан на Девичьей горе, оставив в Смоленске воеводой боярина и оружейничего Григория Пушкина, окольничего Степана. Пушкина, да Петра Протасьева, да дьяков Максима Лихачева, да Ивана Степанова, да дворян для посылок. Пушкину показано было ведать города: Дорогобуж, Рославль, Шклов и Копысь, а из тех городов воеводы должны были отписывать обо всем ему.

В тоже время царь наказал ему опоясать город с поля, т. е. с южной стороны, рвом, и позаботиться о снабжении города военными и съестными припасами. В одной летописи говорится, что осада Смоленска закончилась посвящением городских костелов в церкви и что тогда же «и муры (т. е. стены) посвящали, по которых сам его Царское Величество ходил при том посвящении». На Девичьей горе Государь простоял 4 дня, и 10-го октября пошел со стана в Вязьму.

«И стоял государь в Вязьме, а к Москве не ходил, потому что на Москве было моровое поветрие. И даже государыня-царица пришла из Калязина монастыря в Вязьму». Здесь царь пробыл до 10-го февраля 1655 года, спасаясь от мора, который не посетил Вязьму, и занимаясь государевыми делами. Кроме приятных вестей в стан царя из Смоленска и Белоруссии приходили нерадостные вести о шаткостях в людях, перешедших на сторону православного царя и его Москвы, а из Москвы о «церковной распущенности» жителей через новые казуистические реформы патриарха Никона.

Тишайший неприязненно вспомнил о «пустяшном предложении» нового патриарха ещё до Смоленского вызова и похода на запад: перед Великим Постом 1653 года Никон предписал совершать крестное знамение тремя перстами. Даже Тишайший непроизвольно возразил, мол, это противоречит актам Поместного Стоглавого Собора 1551 года, проводимого святым митрополитом Макарием, закрепившим «двуперстие». Многие возражения Никону были и от многих церковных православных иерархов и книжников по поводу замены двуперстия трехперстием. А потом был Церковный Собор 1554 года, положивший начало унификации московских богослужебных книг по «каноническим» греческим книгам, напечатанным на Западе в том же 16 веке.

«Опасно это для государства – церковные шатания и расстройства, – думал царь, принимая в Вязьме шведского посланника. – Надо быть очень осторожным в церковных реформах, чтобы не расколоть русское общество после так тяжело давшегося взятия Смоленска. Царь написал все «шведские дипломатические дела», направив письма в Москву боярам Морозову и Матвееву, а также послал указ в Смоленск Пушкину, и 10-го февраля возвратился в Москву.

Таким образом, Смоленск милостью Божьей и счастьем «тишайшего», проявившего, впрочем, в этом походе необычайную энергию, был возвращен под державу русского царя. Окончательно он был закреплен за Москвой Андрусовским договором 1667 году. О великом значении для России этого события современники говорили, что «Смоленским вызовом» и взятием Смоленска закончился первый период жизни Руси, она успокоилась на счет своих соседей и вступила во второй «Российский» период своей жизни, период развития внутренних сил.

И уже в Москве царь Тишайший узнал, что воевода Смоленский Обухович, возвратившись в Литву, подвергся обвинениям в измене и лишен был права заседать в сенате до оправдания. Один шляхтич написал на него памфлет, где высказывал по адресу Обуховича совет вроде следующего: «Лепей было, пане Филипе, сидеть тебе в липе». Сам король не верил в измену Обуховича, а литовский гетман, Павел Сапега вручил ему даже начальство над войском в войне со шведами, и в июле 1656 года он занял Варшаву, а в сентябре этого года скончался. Нет основания к обвинению Обуховича в измене: он думал сделать, «як бы згода» и сдал Смоленск не он, а сами смоляне «по неволе», не выдержав ужасов осады, отказавшись дальше терпеть голод.

По поводу сдачи Смоленска и несчастной судьбы воеводы Обуховича царю Тишайшему невольно вспоминается сдача под стенами Смоленска Шеина в 1634 году. И в несчастной судьбе Шеина, и здесь в случае с Обуховичем много общего, почти сходного, разница лишь в том, что за мнимую измену Шеину палач снес голову, а Обуховичу предоставили законное право оправдываться на суде. После его смерти этим правом воспользовался его сын, и следствие, произведенное сенатом и представителями «рыцарского кола», признало, что виною падения Смоленска было не измена Обуховича, а небрежность и недоброжелательность высших властей, т. е. то же, что погубило когда-то и несчастного Шеина.

А Тишайший, предчувствуя интуитивно новые опасные церковные потрясения в государстве размышлял о необходимости развития своего Смоленского вызова и Смоленского выбора: «Смоленск – это город-ключ. И это название ключа более чем актуально. Замочная скважина существует с двух сторон. Кто первый вставит ключ в этот замок, тот и владеет этой дверью. И то, что ключ стоял с западной стороны в Смоленске, Алексея Михайловича Тишайшего совершенно не устраивало. Процесс взятия города оказался не таким быстрым в силу того, что Смоленск был превращен в оплот Речи Посполитой. Речь Посполитая тоже рассматривала Смоленск в качестве важной крепости. И город-ключ был одним из главных камней преткновения этого противоборства».

Совершенно понятно, почему Тишайший, вдохновленный призывом святого Саввы решился на «Смоленский вызов», наконец-то, вернуть Руси, России Смоленск. Смоленск долгое время был камнем преткновения между соседями в силу своего военного, экономического и стратегического положения. То, что это произошло осенью 1654 года – это большая победа и царя Тишайшего и Москвы в целом в игре мировых политических сил, в Большой Игре, стоящей свеч.

9. Моровое поветрие и начало раскола

Во время «Смоленского вызова Польше и начавшейся войны с королем Яном Казимиром за земли Великого Литовского княжества, Белой Руси и Малой Руси (Украины) начинались пагубные своими последствиями церковные реформы патриарха Никона «с заменой двуперстия на трехперстие». И в это же самое время в центральные земли Московского государства и в ее столицу была занесена чума или, как тогда говорили, моровая язва. Масштаб эпидемии был настолько значительным, что противники патриарха Никона сразу же стали говорить, что моровая язва умерщвляет православных русских и православную столицу за грехи их и отхода от истинной веры греческой отцов и дедов времён святителя-митрополита Макария и царя Грозного.

Последнюю ночь в стане Девичьего поля Тишайший царь почти не спал в размышлениях о «двуперстии Макария и трёхперстии Никона», о моровой язве, которую обыватели столицы объяснять нововведениями патриарха нового, к тому же дурные предчувствия не покидали его, Алексей Михайлович приготовился к дурным вестям.

«Куда теперь после Вязьмы – сразу в Москву к царице, или переждать, надеясь на божью милость? – мучился в своих тоскливых размышлениях Тишайший, когда его разбудил лай сторожевых собак в стане. – Наверняка, гонец из Москвы». Его осторожно потревожили:

– Из Москвы от патриарха весть, государь.

Тишайший решительно разлепил глаза, буркнул недовольно:

– Что такое? Кого принесло сюда в такую рань?

Гонца не принял, но попросил через придворных слуг задержаться. «Вдруг надо, что передать срочное для патриарха или царицы с сестрами? – подумал он машинально и стал с ходу читать послание Никона. – Только что писать Никону, что советовать? Пусть сам принимает решение на месте. Патриарх все же трехперстный. Назвался патриархом-груздем, полезай в кузов и спасай чад своих молитвами и деяниями».

Внимательно прочитал письмо Никона и загоревал Тишайший: дела-то аховые оказались из анализа ситуацией с моровой язвой. По всей вероятности, эта «язва» или чума в Москву на этот раз попала по Волге. Первые её жертвы конца лета 1654 года были отмечены в Казани, Ярославле и Рыбинске. Однако сильнее всего чума неожиданно разыгралась в Москве в отсутствие государя, занятого осадой Смоленска и отвоеванием старинных русских земель у Литвы и Польши. Из письма Никона царь узнал, что еще в конце июля по распоряжению патриарха двор царицы с семейством бежали из Москвы в Калязин, а за ними побежали многие знатнейшие бояре и дворяне столицы. Вслед за ними побежали из столицы почти все знатные люди и немало простонародья, а также стрелецкое войско. Оставленные в Москве «следить за порядком» бояре Михаил Пронский и Иван Хилков не могли обуздать начавшееся жуткое мародёрство и панику горожан, а вскоре умерли и они.

А что было на самом деле, во всех подробностях, не дано было знать даже патриарху, всё это осталось на полях послания Никона. Но стали быстро умирать гости столицы (богатые купцы), бывшие у государевых дел, в чёрных сотнях и слободах здоровых людей осталась самая малая часть. Стрельцов из шести приказов не осталось ни одного, на дворах знатных людей из множества дворни осталось человека по два и по три. Самое печальное, что мародерами было разграблено много дворов в столице, а сыскивать и унимать мародеров, воров-грабителей было «некому и незачем». Тюремные колодники проломились из тюрьмы и бежали из города, человек с сорок переловили, но 35 ушло.

Но государь с радостью прочитал в письме о позитивных деяниях: вместе с тем, несмотря на все потрясения и страхи, по приказу Никона, на всех дорогах, ведущих из Москвы, были расставлены крепкие заставы, чтобы ни один человек оттуда не ушёл. Особенно тщательно блокировались дороги, ведущие на запад, в Смоленскую область, чтобы избежать распространения заразы в армии. «А ведь не набитый дурак мой карманный патриарх, – выдохнул с облегчением Тишайший. – Армию оборонил мудростью и предчувствиями, заботами о своём государе». Не стал ничего писать в ответ Тишайший ни Никону, ни царицам, ни сестрам. Сказал сумрачно вслух со скрытой иронией в голосе:

– Поручаю царицу и царевен с царевича на попечение Господа и молитвы об их здравии патриарха мудрого и благоразумного… – Хотел добавить «с его трехперстием», но вовремя оборвался. Знал, что его слова передадут через гонца Никону. – Пусть патриарх больше молится о своих больных и здоровых чадах, чтобы последним в силу его святых молитв не заболеть.

Только в начале декабря 1654 года царь Тишайший, обосновавшись в Вязьме, послал своих доверенных людей сделать ревизию, сколько народу умерло и сколько осталось в городах России. Ему сообщили подробную роспись, из которой явствовало, что в Москве осталось меньшинство населения. Так, в Кузнецкой слободе из 205 человек выжило только 32, в Покровской – 48 из 525, в Чудове монастыре – 26 из 208. Однако все эти потери нельзя списывать только на чуму. Большинство неучтённого населения просто разбежалось. Учитывая это обстоятельство, летописцы и врачи оценивают число жертв чумы в столице цифрами порядка 10 тысяч человек, а называемые современниками сотни тысяч умерших считаются преувеличенными и баснословными. Но немало населения погибло не только в столице, но и в других местах. По некоторым городам по приказу Тишайшего был произведён подсчёт точного числа умерших и погребённых. Так выяснилось, что в Туле умерло 1808 человек, осталось жить 760; в Рязани – соответственно 2583 и 434; в Твери – 336 и 338, и т. д. Общее количество жертв чумы только за второе полугодие 1654 года правдоподобно оценивается в пределах от 30 до 50 тысячи. Но Тишайшего царя сильно беспокоило ухудшение хозяйственных дел в его государстве: много больше людей ушло из родных мест, стало скитальцами и бродягами, а следовательно – перестало платить подати и служить государству. А ведь новый этап войны с Польшей за Украину и Белоруссию требовал новых воинов и новых расходов государственной казны.

Тишайший царь планировал, что в 1654–1655 годах война с Польшей завершится тем, что русская армия вместе с запорожским войском Ивана Золотаренко и ополчением шляхтича Константина Поклонского займет все земли Беларуси и Литвы, впервые в своей истории возьмет столицу Литвы, Вильно, и город на коренной польской территории – Люблин. Тишайший предчувствовал, что вмешательство в польско-русскую войну Швеции может привести к измене украинских казаков и помешает ему поставить победную точку в столь удачно начавшейся войне с взятием Смоленска, при стратегическом «Смоленском вызове».

Чума 1654–1655 гг. определённо повлияла на то, что вместо воссоединения всей Украины с Россией в середине 17 столетия произошёл раздел Украины между Россией и Польшей, просуществовавший больше ста лет и неблагоприятно повлиявший на все дальнейшие исторические взаимоотношения двух народов. Не менее существенным было психологическое влияние морового поветрия на народ, уже изрядно взволнованный нововведениями Никона в текстах богослужебных книг и церковных обрядах. Чума была воспринята как кара небес за глумление патриарха над древними канонами. Это усилило упорство противников реформы – староверов или раскольников – и одновременно ожесточило репрессивные меры властей против них. Без этой эпидемии, вероятно, церковная реформа Никона прошла бы более гладко, с меньшим сопротивлением.

В Вязьме Тишайший от своих ставленников узнал важные детали морового поветрия на фоне начавшихся церковных нововведений с «Никоновым трехперстием». А именно, что на болезнь поначалу не обратили внимания. И лишь с умножением числа смертей по Москве поползли страшные слухи о «прилипчивой болезни», от которой нет спасения из-за того, что новый патриарх взбаламутил церковную жизнь, меняя церковный налаженный быт и богослужебные книги святого митрополита Макария. От болезни прилипчивой и нововведений Никона с его «трехперстием» многих православных людей охватила паника. Началось бегство. Первыми «в подмосковные деревнишки от тяжелого болезненного духа столицы потянулись те, кому было куда бежать, – придворные чины, столичные дворяне. Все приказы заперты, дьяки и подьячие умерли, и все бегут из Москвы, опасаясь заразы», – сообщали царю Тишайшему в Вязьму. Оставленные ведать столицу бояре князья Пронский и Хилков перебрались из домов на открытые места, написав царю покаянно: «В Москве в слободах помирают многие люди скорою смертью, и в домишках наших тоже учинилось, и мы, холопы твои, покинув домишки свои, живем в огородах.

Тишайший в Вязьме неоднократно перечитывал письмо патриарха, которое он получил еще в стане шатровом под Смоленском, где встревоженный Никон воздыхал: «Не положил ли Господь Москву и окрестные города пусты?» Порадовало Тишайшего, что по его настоянию, царица с царевичем Алексеем, царевнами и сестрами царя в середине июля отправились в Троицкий поход, и уже не возвращались в столицу, закружив по дворцовым селам и дорожным станам. В августе к ним в Калязине присоединился и патриарх, которому было велено находиться при царской семье для «бережения ее от морового поветрия».

От Никона, царевича и царицы к боярам Пронскому и Хилкову постоянно слали грамотки с главным вопросом: «Не тишает ли в столице моровое поветрие?» Но оно не «не тишало», а напротив, «множилось» и «день ото дня больше пребывало», опустошая уже не отдельные дворы, а целые улицы и слободы, поскольку народ справедливо считал, что язва и мор вызваны божьим наказанием за церковное попустительство и рвение Никона усложнить жизнь православных его «гремучими» нововведениями. Потом уже Тишайший царь узнает от своих доверенных лиц, что происходило в столице, и что стыдливо умолчал «благоразумный и хитро-мудрый, сам себе на уме Никон. А произошло то, чего больше всего боялся царь Тишайший: возникли первые волнения против нововведений Никона с его новациями в церковных службах и книгах молитвенных.

Уже 25 августа 1654 года в опустошаемой эпидемией Москве произошли бурные волнения против нововведений. Москвичи после обедни в Успенском соборе подступили к наместнику, князю Михаилу Пронскому. Бунтари принесли в киоте икону «Спас Нерукотворный», лик и образ которой кощунственно были соскребаны. Когда боярин Пронский вышел из собора, земские люди подошли к нему и начали гневно говорить:

– Взят этот образ на патриархов двор у тяглеца новгородской сотни, Софрона Лапотникова, и отдан ему образ из тиунской избы для переписки, лице выскребено, а скребли образ по указу патриарха Никона.

И выступил вперед Лапотников и стал говорить:

– Мне было от этого образа важное знамение, приказано показать его мирским людям, а мирские люди за такое поругание должны стать и защитить истинную православную веру.

Мирские люди подхватили это и гневно, надрывно кричали такие опасные слова:

– На всех теперь гнев Божий за такое поругание, так делали иконоборцы. Во всём виноват патриарх Никон. Держит он ведомого еретика Арсения, дал ему волю, велел ему быть у справки печатных книг, и тот чернец много старых святых книг митрополита Макария перепортил. Ведут нас еретики к конечной гибели! Недаром через это язва к нам пришла и мор косит людей, и те мрут, как мухи…

И еще выкрикивали злобно боярину Пронскому из толпы:

– Патриарху Никону пристойно было быть на Москве и молиться за православных христиан, а он Москву покинул, и попы, смотря на него, многие от приходских церквей разбежались, православные христиане помирают без покаяния и без причастия. Напишите, бояре, к государю царю, чтоб до государева указа патриарх и старец Арсений куда-нибудь не ушли…

Пронский начал уговаривать земских людей всякими мерами, чтоб они от такого дела отстали:

– Святейший патриарх пошел из Москвы по государеву указу, и когда к нему приходили бить челом, чтоб он в нынешнее время из Москвы не уезжал, то патриарх казал им государеву грамоту, что он идет по государеву указу, а не по своей воле.

Народ выслушал это спокойно, но потом, в тот же день, толпа явилась у Красного крыльца Кремля, принесли иконные доски, говоря, что с этих досок образа соскребены. Из толпы кричали:

– Мы эти доски разнесем во все сотни и слободы и завтра придем к боярам по этому делу.

При всем этом волнении сотские не показывались, а предводительствовали и говорили гостиной сотни купцы: Дмитрий Заика, Александр Баев, да Нагаев. Толпа требовала возвратить патриарха в Москву. Пронский, которому суждено было через полмесяца скончаться от чумы, едва уговорил толпу разойтись. Потом Пронский отписал об этом деле царице и бывшему там патриарху Никону, и по их приказанию призвал к себе черных сотен и слобод и старост и лучших людей. И говорил им, чтоб они к совету худых людей не приставали, своей братии говорили, чтоб и они от такого злого начинания отстали, заводчиков воровства поймали и к ним, боярам, привели. Вскоре из-за множества «язвенных жертв» волнения в столице прекратились на время сами собой, но это было только предвестием церковной смуты из-за церковных дел, раскола охватившей Россию на многие десятилетия и даже века.

В конце октября к государю, остановившемуся в Вязьме по случаю морового поветрия приехала и царица с семейством из Калязина. В начале декабря государь послал досмотреть в Москве, сколько умерло и сколько осталось в живых. Между тем война с Польшей продолжалась в Белоруссии: 22 ноября боярин Василий Шереметев дал знать, что он взял с боя Витебск после трехмесячной осады. Это была последняя приятная весть от уходящего бурного 1654 года, а потом пошел вал неприятных вестей раздоров казацкого назывного гетмана, нежинского полковника Ивана Золотаренко и полковника Белой Руси, белорусского православного ополчения Константина Поклонского.

10. Разборки полковников

Еще в начале лета 1654 года, как только московская армия вошла в Литву в белорусские земли, православный шляхтич Поклонский с группой своих единомышленников и слуг перешёл на сторону Москвы. Тимофей Спасителев, который на тот момент был у белорусского казачества царским представителем, хотел отправить сразу Поклонского к царю Тишайшему, но его перехватил Иван Золотаренко. Он хотел сначала представить его «батьке Хмелю». Но от этой затеи Ивана отговорил младший брат, полковник Василий Золотаренко. Василий на встрече со старшим братом сказал:

– Не надёжный он, этот смирный красавец Константин. Его хорошо знал покойный муж нашей сестры. Так вот от него сестра имеет сведения, что Константин Полонский состоит в каком-то родстве, ближнем или дальнем, не ясно, – с писарем Выговским, нашим «не задушевным другом». Полонский с Выговским составят нам с тобой сильную оппозицию.

– Это многое объясняет, брат, – хмыкнул Иван. – Надо приглядеться к нему повнимательней… Уж больно рвется Константин и на глаза царю, и к батьке Хмелю… Не по душе мне такие, кто вождей обхаживает, ничем себя особенным не проявив еще в воинском деле…

Василий по просьбе брата Ивана навел справки насчет шляхтича Поклонского, чтобы дополнить сведения, полученные у сестры, а той через своего первого погибшего мужа-полковника, задушевного близкого друга «батьки Хмеля». Выяснилось, что Поклонский происходил из знатной православной семьи, принадлежащей к высшей могилёвской шляхте. Его карьера так или иначе до польско-русской войны была связана с Могилёвским православным братством, которое организовал в Белорусских на землях Великого княжества Литвы патриарх Паисий во время своего визита в Москву и Литву.

Иван Золотаренко сразу с подозрением отнесся к яркому карьерному взлету Поклонского в Могилевском православном братстве, при организации там сильного казацкого войска. Особенно тогда, когда узнал, как пробивной Поклонский в обход братьев Золоторенко, без их рекомендации нашел канал выйти лично на «батьку Хмеля». Выступая в качестве представителя интересов православной шляхты восточных территорий Литвы и знатных богатейших могилёвских граждан, Поклонский предложил Хмельницкому совместно действовать против короля Яна Казимира на стороне московского царского войска. Когда шляхтич Константин попросил «батьку Хмеля» лично представить его царю Алексею Михайловичу Тишайшему, то тронутый напором и лестью Хмельницкий написал и дал Поклонскому рекомендательное письмо. С этим письмом гетмана ретивый амбициозный шляхтич отправился к царю Тишайшему и предстал в облике мужественного красивого полководца, союзника царя Тишайшего и гетмана Хмельницкого.

Царь с несказанной радостью читал в рекомендательном письме царю, как Запорожский гетман, рекомендуя Поклонского как первого православного шляхтича, много пострадавшего от «супостатов» короля, сообщает, что тот действует как представитель многочисленного православного шляхетства Могилёва и других городов Литвы. Хмельницкий просил царя принять Поклонского с почётом, чтобы показать уважение литовской православной шляхте, уже собравшей сильное войско, готовое выступить против войск гетмана Литвы Радзивилла и короля Яна Казимира.

Получив важнейшую аудиенцию у царя Алексея Михайловича, Поклонский вместе с «богатыми царскими пожалованиями» получил искомые звание и должность полковника белорусского в московском войске. Царь дал официальное разрешение Поклонскому на основе его уже собранного «православного могилевского войска» сформировать регулярный казацкий полк и, помимо всего, поручил ему уговорить всех жителей Могилева сдать город и перейти на сторону русского правительства.

Организуя свой православный полк, Поклонский посчитал важным расширить собственную хорошо вооруженную дружину с реальной опорой на местные силы из сочувствующих православных крестьян и горожан Могилева. Вначале, когда горожан на его стороне было немного, полк был собран из тысячи пеших крестьян и примерно сотни конных. С этим отрядом, вооружённым бердашами, пищалями и рогатинами Поклонский подошёл к Могилёву для ведения переговоров с его жителями для переманивания на свою сторону в пользу царя. Поклонский смог убедить многих представителей могилёвской шляхты в необходимости перехода на сторону русского православного царя Алексей Михайловича Тишайшего.

Среди горожан существовали одновременно промосковская партия и партия, верная властям Речи Посполитой. Вначале горожане хитрили, тянули время, ждали помощи. Московский воевода Воейков в одном из своих первых донесений сообщал Алексею Михайловичу, что могилевские мещане «около де города осаду крепят, а ожидают на себя твоих государевых людей, и по людям де смотря хотят стоять и биться». Поэтому царский воевода просил о высылке дополнительных воинских контингентов под Могилев «и будут и придут большие люди, и они сдадутся». Как же шляхтичу Поклонскому и воеводе удалось взять Могилев и распространит власть царя Тишайшего на город и окрестные земли?

Этому в числе прочего способствовало обещание Поклонского горожанам из мещанского сословия изгнать из Могилева всех местных евреев, а их дома и накопления разделить между местным правлением и русскими властями. Благодаря такой поддержке горожан мещанского сословия сдача Могилева была ускорена, и войско его было значительно пополнено. Сам шляхтич тоже остался довольным; в награду Поклонскому отдали богатый двор шляхтича Серединского и небольшой городок Чаусы со всеми угодьями, строениями и с крестьянами, позднее он получил по воле Тишайшего царя дополнительные пожалования и большие полномочия в Могилевском уезде.

Но утвердившийся к тому времени в полковничьей должности амбициозный Поклонский, вызывая раздражение и определенную зависть и братьев-полковников Золотаренко, стал претендовать на более серьёзные права как территориальные, так и политические. По мнению ряда современников, православный шляхтич-полковник Поклонский намеревался создать своеобразную автономию на той значительной территории белорусских земель, которые царь отдал бы с его неудержимым напором – под его начало. Однако его чаяниям противостояли не только братья-полковники Золотаренко, но и сам Запорожский гетман Хмельницкий, который также хотел взять под свою власть значительную часть этих земель, причем «батька Хмель» открыто заявлял о своём гетманском праве быть начальником не только над войском Запорожским и Малой Русью, но и над Белой Русью. А Иван Золотаренко, считавшийся правой рукой гетмана и его правопреемником после гибели Тимоша, не мог потерпеть сильного возвышения Поклонского с его большими территориальными и политическими претензиями.

Отсюда из-за непомерных амбиций Поклонского, прежде всего, и начались ссоры и разборки полковников: у православного шляхтича с казаками-братьями Золотаренко, в первую очередь, с Иваном Золотаренко в белорусских землях. Когда Могилев был занят полковником Поклонским и Воейковым, те остались в нем начальствовать. Осенью прискакал из Могилева шляхтич Рудницкий и объявил государю, что разъярился наказной гетман, полковник Иван Золотаренко. Мол, тот прислал из-под Быхова полковнику Поклонскому грамоту, где пишет тому с великими угрозами расправы и убийства, а сердится и ярится из-за того, что могилевцы сдались Поклонскому: зачем тому, а не ему лично, тем более, тогда, когда его запорожское войско воюют по соседству Могилевский уезд. Государь был встревожен сообщением Рудницкого, и вынужден в тот же день послать приказ князю Алексею Трубецкому отправить в Могилев отряд ратных людей. Трубецкой прислал в Могилев стрелецкого голову с приказом, и Поклонский с Воейковым тут же разослали этих стрельцов по уезду для оберегания белорусских крестьян от казаков Ивана Золотаренко.

Скоро явился в Могилев сам наказной гетман, полковник Иван Золотаренко. Воевода Воейков воспользовался этим случаем и стал жаловаться гетману, что казаки наехали в Могилевский уезд и распоряжаются:

– Хлеб, собранный для государя, велели возить к себе под Быхов… Мельницы стали отдавать на оброк… Денежные оброки с белорусских крестьян выбирают… Лошадей и всякую животину у крестьян забирают без зазрения совести… Говорят, что приказ своего атамана выполняют – это правда?

– Конечно, правда.

– Как же так, атаман? Мы же одному государю служим.

– Государю-то одному служим, только полковник Константин про себя не забывает, про свой рот и рты своего войска, а про наши рты не вспоминает. – Так дерзко Золотаренко отвечал воеводе. – Так и передай полковнику Константину про наши рты…

– Мы не о себе пеклись, а о московском государе. Пусть он всем распоряжается, что мы здесь взяли…

– Что ж мы будем есть, если нам хлеба, коров и лошадей не брать? Вы готовите хлеб на зиму для государевых ратных людей, а нам, между прочим, надобно теперь.

– Кто же тебе мешает готовить всякие запасы у себя в Быховском уезде? – возразил на это Воейков. – На наше позарился…

– Я бы и без вас с Полонским Могилев взял… Вы у меня Могилев из-под носа утащили… А в Быхове запасы и трофеи никакие, в сравнении с вашими здесь…

На том разговор на повышенных тонах кончился, Воейков передал все, как было своему полковнику. А тот закусил удила. Он уже до этого жаловался на ретивого наказного гетмана, полковника Ивана Золотаренко. И скоро на имя Тишайшего пришла новая жалоба от Поклонского: «Золотаренко, выехавши из Могилева, прибил встретившихся ему людей моих и сказал им: то же будет от меня и полковнику вашему! После этого все мои казаки, испугавшись, отступились от меня. Никто уже со мной не хочет быть, все к нему, полковнику Золотаренко передались, и я, не имея людей, не могу больше быть полковником, бью челом вашему царскому величеству, укажите мне где-нибудь жить, а здесь подле Золотаренка ни за что служить не стану, боюсь его пуще ляхов».

От воеводы Воейкова также царю Тишайшему приходили жалобы на казаков Ивана Золотаренко. В середине октября он доносил государю: «Полковник Иван Золотаренко запретил крестьянам возить хлеб и сено в Могилев, велел возить к себе, в Войско Запорожское; стрельцы собрали было по селам хлеб и хотели молотить, но наехали казаки Золотаренко, стрельцов выбили, хлеб отняли и многие из них, ограбив крестьян, на службе не остались, разошлись по своим городам».

Тишайший с трудом успокоил и Поклонского, и Золотаренко. Каким-то образом ему удалось вывести казаков Золотаренко из могилевских земель. Константин Поклонский все же остался полковником в Могилеве. Только вот взволновались могилевцы. Они, бурмиистры, радцы, лавники и мещане пришли к Воейкову и говорили:

– Из Смоленска государь изволил пойти к столице и своих ратных людей отпустил. А а к нам в Могилев ратных людей зимовать не прислано, пороху нет и пушек мало. Мы видим и знаем, что государь хочет нас выдать ляхам в руки. А на казаков Ивана и Василия Золотаренко нечего надеяться. Опустошив Могилевский уезд, они все разбегутся восвояси, и теперь уже больше половины разбежалось. Мы на своей присяге стоим, но одним нам против ляхов стоять не уметь.

Воевода Воейков тотчас дал знать об этом тревожном положении дел в Могилеве и окрестных землях царю Тишайшему. И тот отвечал ему из Вязьмы спокойно и деловито в серьёзном послании: «Собери всех мещан к съезжему двору и скажи всем вслух, что государь их пожаловал, велел к ним в Могилев послать из Дубровны окольничего и воеводу Алферьева, да солдатского строю полковника с полком, да двух стрелецких голов с приказами. И главное, для успокоения: из Смоленска пришлется к ним 300 пудов зелья да 300 пудов свинца».

К началу 1655 года полк Поклонского составляли 4000 хорошо вооружённых и обученных белорусских казаков. В январе 1655 года его полк несколько раз принимал участие в военных столкновениях с литовскими войсками. Чтобы заручиться поддержкой шляхты, из которой состояла верхушка его полка, Поклонский стремился наделить её земельными пожалованиями и другими льготами. Поклонский неоднократно обращался к царю Тишайшему за новыми его милостями и привилегиями. Однако ни Тишайший, ни царское правительство не могло удовлетворить все его просьбы. В итоге те из шляхты, кому из выхлопотанных пожалований не досталось ничего, затаили недовольство на Поклонского и заранее приготовились к мести и полковнику, и московскому государю.

Ситуацию с пожалованиями и привилегиями усугубили напряжённые отношения белорусской шляхты с казацкими отрядами, которыми командовал Иван Золотаренко. Тот не мог пережить сильного возвышения могилёвского шляхтича-полковника, который увел у него из-под носа богатый Могилев, оставив ему бедный, как он считал, Быхов. Он по-прежнему грабил Могилёвский уезд, угоняя скот, забирая хлеб, избивая людей Поклонского, и грозил шляхтичу-полковнику лютой смертью. Поклонский, жалуясь царю на Золотаренко, неоднократно отказывался от полковничьего звания и просил перевести его из Могилёва в другое место, говоря в письме, что боится Золотаренко «пуще ляхов». Так была подготовлена почва для перехода Поклонского на сторону противника московского царя – короля Яна Казимира.

Зимой, в начале февраля 1655 года, когда сильное литовское войска осадило Могилев, командующему, гетману Янушу Радзивиллу без труда удалось установить связь с полковником Поклонским. Он к тому времени принял решение уйти с царской службы и помочь литовским войскам взять Могилёв. Радзивилл надеялся, что Могилёв станет лёгкой добычей, поскольку Поклонский уверял гетмана, что откроет ему городские ворота и перейдёт со своим полком под его власть. К этому времени относится событие, связанное с уничтожением еврейского населения Могилёва. Получив сведения о том, что Радзивилл подходит со своим войском к Могилёву, Поклонский велел евреям оставить город, обещая дать провожатого до лагеря Радзивилла. Вышедшие из города евреи были перебиты воинами православного полковника, а те, кто остался, узнав о гибели своих собратьев, приняли крещение.

Несмотря на то, что во время одного из штурмов Могилева на сторону Радзивила перешел со своим отрядом в 400 человек Константин Поклонский, впустивший войска гетмана в Круговой вал, на территорию Нового города, Могилев штурмом так и не удалось взять полностью. Действительно, оборона города не была поддержана всеми верными царю горожанами. Уже во время этих событий чувствовалось глубокое недовольство части могилевских горожан новой властью Москвы и царских воевод. Сразу же после входа войск Радзивилла в Новый город к его войскам примкнула значительная часть проживавших там горожан.

В письме московских воевод Рамадановского и Воейкова царю Алексею Михайловичу об этом сообщалось следующим образом:

«Февраля в 6 день, как приходили под Могилев гетманы, Радзивилл и Гансевский с польскими и литовскими людьми и в то время, государь, могилевские мещане остались в большом валу с Радзивилом. И к меньшому валу и острогу к твоим государевым людям на приступ ходили и на вылазках бились вместе заодно с литовскими людьми. И тех мещан остались в меньшем земляном валу лавки и всякие товары, и те товары и деньги многие взяты в Ратушу без твоего государева указу до моего холопа твоего Юшки приезду в Могилев. А как пошли гетманы из Могилева прочь, и многие мещане пошли с ними же образом. Горожане предварительно разработали план по уничтожению московского гарнизона…»

Правда большая часть горожан Могилева в это время все-таки осталась верна московскому царю и участвовала в защите города от Радзивилла. Бесспорно, нельзя говорить и о том, что только шляхта и верхушка горожан приняла участие в восстании. «Верхушка» по определению – меньшинство, а меньшинство уничтожить хорошо подготовленный и вооруженный русский гарнизон в ходе восстания феврале 1655 года было бы не в состоянии. Есть две версии случившегося. Одна из них, почерпнутая из известий могилевской Хроники Сурты и Тубницких, описывает дело следующим образом. Восстание началось в тот момент, когда стрельцы начали обижать могилевских торговок калачами на Торговой площади, бесплатно отбирая у последних товар. В эту минуту загудел ратушный колокол, на стрельцов бросился могилевский бурмистр Леванович вооруженный «мечем катовским». Он закричал «Пора! Пора!» и восстание началось. На помощь мещанам пришли освобожденные военнопленные, и за несколько часов московский гарнизон был уничтожен почти целиком, в живых осталось только несколько человек.

Однако имеется еще одно весьма ценное свидетельство современника тех событий, историка, поэта и общественного деятеля Иеронима Веспасиана Каховского, сохранившего более реалистичное событие произошедших в то время в Могилеве событий. Согласно этого автора, могилевцы, видя неблагоприятное для Московского государства развитие военной компании, посчитали за лучшее вернутся назад, в состав Речи Посполитой. В условленное время часть горожан с городским стадом вышла за городские укрепления. Именно они начали звать на помощь и кричать о том, что на них напали «Поляки» и «Литва», что многие среди них убиты, а часть взята в плен. На помощь горожанам бросились московские солдаты и стрельцы. После этого заговорщики закрыли городские ворота и начали методично расстреливать «москву» с городских стен. Одновременно началось восстание и в самом Могилеве, где осталась часть гарнизона. Он был частью уничтожен, а 986 солдат и стрельцов было взято в плен.

Из-за того, что большая часть белорусского полка не поддержала Поклонского, ворвавшиеся в город гусарские хоругви Радзивилла были отрезаны и разбиты. Но значительная часть городских предместий все равно оказалась в руках войск Радзивилла. Однако дальше дело пошло хуже. Зима и болезни изнуряли осаждавших, без мощных пушек они ничего не могли поделать с крепостными укреплениями Могилева. Началось дезертирство. Армия Радзивилла надолго застряла под Могилевом, в то время как московиты постепенно стягивали к театру военных действий все новые и новые силы. 9 апреля Януш Радзивилл начинает новый отчаянный штурм Могилева, бросая на городские валы даже спешенную кавалерию. Польская пехота уже едва не ворвалась в замок, но тут в ее рядах из-за ложной тревоги началась паника. Первыми побежали королевские драгуны и шляхта из посполитого ополчения, за ними все остальные. Гетман Радзивилл был настолько взбешен, что хотел даже казнить каждого десятого солдата своего недисциплинированного войска.

Когда Радзивилл подошёл к Могилёву, полковник Поклонский перешёл на его сторону с 400-ми казаками. Но оставшиеся казаки войска Поклонского отказались идти с ним и остались защищать город с царскими воеводами от Радзивилла, и большинство предпочло даже гибель предательству присяге царю. Полковник Поклонский с малочисленным отрядом добровольцев остался в Восточной Белоруссии, где был разбит под Борисовым в июне 1655 года русским войском под командованием Барятинского. В битве при Койданово он вновь потерпел поражение, а затем в том же 1655 году его часть была разбита казаками Золотаренко в сражении при Ошмянах. Но амбициозный неудачливый в воинском деле полковник Поклонский, доживший до 1662 года, оказался живучей своего соперника полковника и наказного гетмана Ивана Золотаренко, трагически погибшего в 1655 году.

11. Мистические гибель и похороны Ивана Золотаренко

Еще в марте 1655 года литовская армия Радзивилла вынуждены были снять осаду Нового Быхова, где крепко сидел наказной гетман, полковник нежинский Иван Золотаренко. После чего казаки северского наказного гетмана Золотаренко двинулись на выручку крепости осажденной Могилев. Однако глубокий снег не дал казачьему войску пробиться к осажденным крепости. Тогда Золотаренко сажает свои Нежинский и Стародубский полки на речные суда и отправляет их вверх по уже вскрывшемуся Днепру. В мае Радзивилл, потерпев очередную неудачу в штурме и теснимый казаками Золотаренко, начал отвод своих войск от Могилева. Упорная оборона Могилева и Нового Быхова сорвала весь план военной кампании грозного литовского гетмана, что было на руку Тишайшему царю в Польско-русской войне.

Вероятно, что наказной казацкий гетман Иван Золотаренко, как и Константин Поклонский также вынашивал планы стать «гетманом Белой Руси». А потом по праву любимца «батьки Хмеля» и его правой руки «гетман Белой Руси» мог бы стать по его завещанию и гетманом Малой Руси – Малороссии, Украины. Но за взятие Смоленска сын ювелира из Корсуни был удостоен «чести великой» трапезничать вместе с царем Алексеем Михайловичем, и вместе со всей казачьей старшиной возведен в российское дворянство. Там на пиру Иван Золотаренко под хмельком и рассказал царю о своей мистической тайне заговоренного «характерника», которого не берет простая пуля свинцовая, а может взять только специально отлитая магическая смертельная пуля – серебряная. Эту мистическую тайну и подслушал на царском пиру полковник Константин Поклонский, вынашивающий мысли избавиться от своего опасного для него соперника на гетманство православной Белой Руси.

Летом 1655 года казаки Золотаренко участвовали в походе на столицу Великого княжества Литовского Вильно и при взятии города сильно его пограбили. Когда Тишайшему доложили о новых бесчинствах казацкого войска, тот как бы опомнился:

– Может пора отозвать их из восточных литовских земель?

– Давно пора, государь, – загалдели дьяки из посольского приказа, – давно пора… Конфузом всё это может обернуться.

– Каким конфузом, – встрепенулся Тишайший. – Поясните…

И дьяки посольского приказа наперебой стали объяснять государю, что во время этого, уже второго для Ивана Золотаренко, похода в литовские земли, назрел политический конфуз. Дело в том, что белорусские повстанцы и крестьянство воспринимали казацкого предводителя, наказного гетмана Ивана Золотаренко, несмотря на его вопиющую жестокость, чуть ли не как своего национального героя. Во многих селах и городках люди созвали совет и провозглашали себя украинскими подданными, мужчины брили головы на казацкий манер, оставляя на них сельди, и объявляли свои повстанческие отряды казацкими, подчиненными полковнику и наказному гетману Ивану Золотаренко и через него гетману Гетманщины Богдану Хмельницкому.

– Они так же, как и украинцы, не хотели барщины, оброков от правительства царского, – пояснили посольские дьяки.

– Понятно, – Тишайший возвысил голос. – Ай да Иван, мой верный подданный, во дворянство определенный мной. Властью обличенный, и милость получивший царскую…

Такой поворот событий очень не понравился царю Тишайшему. Через посольских дьяков московские послы в Гетманщине распоряжением царя начали давить на Богдана Хмельницкого, чтобы тот подавил на своего любимца Ивана Золотаренко, а еще лучше – отозвал бы его из Белоруссии. Ведь как это оно происходит не на благо Москвы: почему белорусы признают превосходство наказного гетмана Золотаренко, украинского гетмана Хмельницкого, а не российского царя-батюшки Тишайшего?!

А осенью года Иван Золотаренко вновь двинул свой корпус под Старый Быхов, который так и не удалось взять ему всего год назад. А ныне город покорился без боя отважному полководцу 25-тысячного войска. А 17 октября 1655 наказной гетман Иван Золотаренко мистически погиб от пулевого ранения прямо в казацкое сердце. Как же это могло произойти, если пули его не брали, если он был от них заговоренный?.. Значит, кто-то знал, что убить его можно только мистической серебряной пулей значительного веса и объёма – прямо в сердце атамана, который просто обязан быль стать сначала Великим Гетманом Белой Руси, а потом после «батьки Хмеля» и Великим Гетманом Малой Руси…

Откуда было Ивану Золотаренко, что за день до его триумфального въезда в Старый Быхов органиста местного костела Томаша, самого опытного и меткого стрелка в литовских землях вызвал к себе ксендз местного костела для отливки мистической серебряной пули, которой надобно было сразить наказного гетмана Ивана. Ксендзу доверил тайну жизни и смерти через серебряную пулю, пущенную прямо в сердце полковника Ивана, другой полковник Константин, понявший, что ему не видать гетманства Белой Руси, как своих ушей. А ксендз рад стараться, вот и вызвал лучшего стрелка Литвы, латинянина Томаша для отливки пули, предназначенной православному Ивану.

В старинном костеле Старого Быхова в подвале были две тайные двери, которые надо было открыть, чтобы через систему узких коридоров за железною дверью попасть в большую комнату со стрельчатыми сводами, где в камине пылал огонь. Против камина стоял стол, на котором ярко сияла золоченая чаша, а над нею простирало руки небольшое распятие из черного дерева. В углу при слабом свете, на скамье лежали приготовленные ксендзом железные инструменты, несколько щипцов разного размера. У камина ксендз раздувал уголья, на которых стоял закрытый тигель. За столом сидел иезуит, против него стоял бледный взволнованный стрелок Томаш.

– Что, сын мой, решился на святое дело? – спросил иезуит.

– Какое же это святое дело, если надобно убить человека с живой человеческой душой.

– Православного, не нашей веры полковника, который в нашей земле прославился неслыханной жестокостью, – спокойно пояснил иезуит, – что тебя смущает, Томаш.

– Не хочу убивать, да и страшно, святой отец, дело это нечистое. Грязное это дело. Смертный грех на душу принимать не хочется.

– Не твое дело рассуждать о грехе, Томаш. Духовенство дела нечистого предлагать не станет. Верь, это подвиг героя, так Самсон избивал филистимлян… Или боишься дать промах и попасться в руки казаков?

– Да я в тридцати шагах не промахнусь по воробью, попаду в пуговицу воину…

– С твоей стороны один удачный выстрел – и ты прямо попадаешь в рай: святейший папа в Риме тут же отпустит все грехи твои, и прошедшие, и будущие; твой сын будет богат, воспитан, как сын герцога, и со временем прославит и успокоит твою старость. Вспомнишь меня, счастливый отец, и сам посмеешься своей сегодняшней нерешительности…

– Так, если доживу…

– Понимаю: ты боишься последствий выстрела? Мы же не выдадим тебя и никто не догадается о выстреле… Видишь, здесь на угольях плавится самое чистое в мире серебро… Я из него отолью тебе мистическую пулю, которая поражает невидимо, неслышно… Откуда выстрел – неизвестно… Никто выстрела не услышит и стрелка не увидит…

– Неужели?

– Что ж, решаешься?..

– Почему ж не решиться, если мне грехи прошлые, настоящие и будущие будут отцами церкви, папой Римским отпущены… И сын будет богат и знамени через дело, порченное духовенством его родителю…

– Сын мой! Верь мне, нет твоих грехов, скоро настанет великая минута, молись!..

Все трое стали на колени иезуит начал читать молитву. Иезуит взял из темного угла и положил на стол железную форму для пули, вынул осторожно тигель и приказал Томашу молиться усерднее. Томаш, на коленях, скрестив на груди руки, опустил голову и читал молитвы. Слышал, как расправленное серебро с шипением вливалось в форму, как вынутая пуля брякнула в чашу и звонко заходила по гладкому дну. Стрелок машинально повторил за иезуитом страшные клятвы и опомнился тогда, как иезуит и ксендз приказали ему встать, положили ему на ладонь блестящую серебряную пулю, испещренную латинскими словами проклятия, и запели протяжно. Крепко сжал стрелок Томаш в руке серебряную мистическую пулю и пошел домой…

О том, что и как произошло с Иваном Золотаренко, существует несколько версий. И все эти версии Тишайший царь захотел услышать от послов в присутствие вызванных в царские палаты Кремля патриарха Никона и митрополитов, а также близкого круга думных бояр. Сбор был назначен в связи с угрозой вступления в русско-польскую войну Швеции и Крыма. Но сперва Тишайший решил всё узнать о гибели своего верного союзника, на которого он возлагал самые большие светлые надежды после измены полковника Поклонского.

Сначала посол из Белой Руси изложил слово в слово наиболее достоверную версию гибели нежинского полковника и наказного гетмана Ивана, что нашло отражение в летописной «Истории русов или Малой России», составленной, архиепископом Могилевским Георгием Конисским. Согласно посольскому рассказу всё произошло следующим образом. Когда бравый полковник Иван Золотаренко триумфально въезжал в Старый Быхов, то с колокольни сверху раздался выстрел, сразивший гетмана наповал, ибо пуля попала прямо в его сердце. Казаки тут же схватили стрелка, им оказался органист местного костела, служитель костела Томаш.

Царь внимательно посмотрел на посла и спросил, твердо и прямо глядя тому в глаза:

– Как же выяснили, что стрелял органист?

– Мне передали свидетели гибели Золотаренко, что «прогремел громкий выстрел», казаки обернулись на выстрел и увидели человека с ружьём. Этот Томаш был невероятно испуган, бледен был, как полотно, пока его тащили вниз, он плакал и кричал, что его обманули…

– Кто его обманул, – спросил свистящим шепотом Тишайший, – договаривай, кто и как обманул этого меткого стрелка…

Посол пожал плечами и еле слышно прошепелявил:

– Мне неведомо об этом знать… Так мне сказали свидетели, стащили органиста с колокольни, связали и допросили… Потом убили, наверно…

– Это ясно, – Тишайший заиграл желваками, – допрашивать и пытать, и казнить везде умеют… Что у нам в Москве, что в землях Белой Руси…

Посол, видя явное неудовольствие царя тем, что тот не получил ответ на вопрос, «кто и как обманул стрелка Томаша», всё же в деталях рассказал, что на допросе стрелок-органист признался в следующем. Мол, на покушение его подбили отцы-иезуиты, обещав за убийство жестокого тирана, будущего гетмана Белой Руси вечное загробное блаженство, снятие его всех прошлых грехов, а его детям, семье полный пожизненный пансион от иезуитского Ордена.

Патриарх Никон привстал и обратился к царю:

– Стрелка-органиста Томаша обманули латиняне. Иезуиты сказали ему, что выстрел серебряной пулей будет бесшумным. Стрелок не мог это проверить до мгновения выстрела…

– Почему, – спросил царь, – ему пришлось стрелять в абсолютной уверенности, что выстрел будет бесшумным?.. Ему дали всего одну пулю?..

– Именно так, всего одну, чтобы он не мог проверить у себя дома, где-нибудь в саду бесшумность выстрела серебряной пулей. Никто ещё в мире, государь, не придумал, как стрелять из ружей, пистолетов бесшумно. Вот меткий бледный стрелок и вопил, что его латиняне-иезуиты обманули. Ведь будь выстрел бесшумным, никто бы наверх и не глянул и не увидел застывшего от ужаса и изумления человека с ружьем.

А посол рассказывал новые странные вещи, о которых он был наслышан от свидетелей происшествия в Быхове: пуля, вынутая из тела «заговоренного» гетмана, оказалась серебряной и тоже заговоренной. Отлитая из ритуальной чаши, с таинственными надписями проклятия на латинском языке, Только таким снарядом можно было поразить казацкого предводителя, в которого будто бы «вселился Диавол», ибо пуля его не брала – заговоренного и бесстрашного.

– Действительно, серебряная пуля попала Ивану в сердце? Он меня на пиру в Смоленске уверял, что любая другая пуля, та же свинцовая, попавшая ему в сердце, не лишит его жизни?

Посол скорбно поглядел на царя и выдохнул, как на духу, со слезами на глазах:

– Казаки подбежали к своем наказному гетману, сняли верхнюю одежду с него и увидели самолично, что пуля попала ему прямохонько в сердце… И последние слова полковника были такие: «Враги мои прознали про мое слабое место: меня можно убить только серебряной пулей в сердце. Об этом я только раз проговорился…»

– Это он мне так сказал, – выдохнул Тишайший, – с хмельных глаз под винными парами на пиру у стен Смоленска… А кто-то подслушал…

– Наверняка, Поклонский, он рядом с тобой, государь, сидел, – сказал боярин. – Вот и тебе Поклонский изменил, и будущего гетмана Белой Руси загубил…

– Поклонский, хоть и изменник, но православный человек, – поморщился царь, – может, не он надоумил иезуитов рассчитаться с Иваном за его жестокость и злодеяния, по их разумению…

– Поклонский причастен к убийству, так мне сдаётся, – тихо сказал Никон, – не тверд он был в православной вере, раз решился на измену православному царю в Могилеве. Сам он хотел стать гетманом Белой Руси, вот и устранил соперника… Сдается, что сегодня эту версию не стоит считать вымышленной…

– А что скажет посол из Малой Руси, запорожских земель… – Тишайший обратился к посланнику, имевшему сведения из близкого окружения гетмана Богдана Хмельницкого.

Тот, не опровергая изложенную версию с серебряной пулей в сердце полковника, вошедшую потом в книгу «истории русов», предложил иные обстоятельства гибели Ивана Золотаренко, которые со временем войдут в «Летописи Самовидца». А именно, на основе бесед с запорожскими казаками из окружения Богдана Хмельницкого, выяснилось следующее: «Иван Золотаренко…подошел с войсками казацкими под Быхов Старый, и там оный в обложении держал, где на коню под час потребы оного на герцу пострелено ногу из мушкета, от которой ноги и помер под Быховым». Герц в казачьей традиции – это поединок, как правило, на саблях, на который добровольцы вызывали противника перед началом сражения. Схожую картину гибели гетмана Золотаренко во время «самоборства» описывает и гадячский полковник Григорий Грабянко.

– Что произошло на самом деле под Старым Быховом, – спросил, раздумывая о чем-то своем, потаенном, Тишайший, – мы можем не узнать никогда. Печально другое. Нет больше верного Москве сильного полковника Ивана, из него был бы отличный гетман Белой Руси, мог бы он быть и гетманом Малой Руси… А как нам теперь быть со Шведами и татарами, одному Богу ведомо…

Никон тяжело вздохнул и сказал:

– С похоронами Ивана Золотаренко тоже церковная накладка вышла… Я о ней опосля расскажу… Но вот какая мысль мне пришла в голову государь… Я отдаю первенство версии с убийством полковника серебряной пулей метким выстрелом Томаша-органиста в сердце… Но версии с поединком и «самоборством» ей не противоречат, и вот почему…

И Никон стал говорить о том, латиняне-иезуиты концептуально придерживались доктрины индивидуального террора и «тираноборства», если речь шла о православных врагах католической церкви под патронажем наместника Бога на земле папы Римского. Если иезуитский орден неоднократно организовывал покушения на французских, испанских и даже польских королей, что там покушения на «черкасских казацких» атаманов-гетманов. Всё вполне могло обстоять следующим образом: под Старым Быховом для ненавистного казачьего предводителя была организована засада. Осажденные спровоцировали Золотаренко на поединок, вряд ли наказной гетман, полковник сам стал бы гарцевать перед стенами, размахивая саблей и понося противника последними словами. Но, вызвав гетмана в поле, его, вопреки неписаному воинскому кодексу, просто подвели под меткий выстрел снайпера-органиста. Обманули иезуиты Томаша с бесшумным выстрелом, «шумным» выстрел оказался. Калибр мушкета был тогда 22 и более миллиметров, а пуля могла весить от 45 до 55 граммов.

Царь внимательно выслушал Никона и заметил:

– Я сам видел рану на теле Ивана Золотаренко рядом с сердцем. Он уверял меня, что свинец, даже в сердце его не возьмёт… Только серебряная пуля… Кто-то иезуитам передал его тайну жизни и смерти… Поклонский?.. Вполне может быть… За титул гетмана Белой Руси они сцепились намертво… Кто же теперь мне поможет в новых битвах с королем Польши и королем Швеции? Скажи, кто, патриарх?.. Или остановиться, не идти биться со шведами?..

Без всяких фатальных заклинаний Никон отказался давать совет Тишайшему – воевать или не воевать со шведами. Сказал грустно и выжидающе:

– Я тебе, государь, расскажу лучше о том, что случилось на похоронах Ивана Золотаренко… Сам делай выводы и извлекай исторические уроки из того, что происходит с твоими подданными и союзниками… Лично я до сих пор под впечатление пожара в церкви, где стоял гроб гетмана наказного Золотаренко…

И еще большей мистикой и ужасом повеяло от рассказа Никона о том, что сопровождало похороны Ивана Золотаренко, чем о его убийстве серебряной пулей меткого и бесшабашного стрелка-органиста, которого обманули коварные иезуиты. Тело полковника Ивана его было доставлено на родину в Корсунь и выставлено для отпевания в православной церкви Николая Мирликийского Чудотворца. Но во время службы в деревянном храме внезапно начался страшный пожар от упавших зажженных, перевернувшихся неожиданно для всех свечек. Летописцы-современники засвидетельствовали:

«Церковь загорелась, и вдруг и сказанный в церкви огонь оказался. Услышав о сем народ и видевши уже оный, вдруг бросился из церкви, которая была только о западных дверях одних, и так стеснялся во оных, что не можно им было всем продраться; огонь же усилившись, пожрал тут всех и церковь, где сгорело людей числом 432 человека, в том числе два брата священника».

Обгоревшее тело гетмана нашли на пожарище, после чего его родной брат Василий Золотаренко, полковник Нежинский, захоронил останки в церкви Рождества Христова, на деньги гетмана наказного, брата Ивана построенной. Но по дошедшим легендам и эта церковь Рождества Христова два раза загоралась во время погребения.

Конечно, все это могло быть случайностью, как и серебряная пуля Томаша-органиста под Старым Быховом, так и нечаянный пожар в корсуньской церкви. А могло быть и новой спланированной акцией недругов гетмана наказного, безмерно храброго и столь же безмерно жестокого, причем не обязательно латинян-иезуитов. Во-первых, возмездием за прежние жестокости Золотаренко в литовских землях Белой Руси. Потом уже в «Кратком летоизобразительном знаменитых и памяти достойных случаев описании» прямо говорится о том, что церковь в Корсуни во время похорон Золотаренко «ляхи спалили». В отместку за то, что на Полесье он давил «детей лядских» лавками.

Во-вторых, целью тогдашних недругов и ярых врагов Ивана Золотаренко при поджоге церкви и осквернении погребения могло быть прежде всего уничтожение харизмы неуязвимого героя-характерника. Геройский гетман Иван мог надолго превратиться в национального героя, в противовес новым слабым и шатким гетманам, а его род мог стать особо популярным. Ведь оставался в живых ещё его брат-полковник Василий Золотаренко, сестра Анна третья жена «батьки Хмеля». Гибель же невинных людей при похоронах в глазах суеверного народа того времени как бы налагала проклятие на всю эту славную фамилию Золотаренко.

Именно в таком духе и велись проповеди в католических храмах после пожара в Корсуни. Легенда о похоронах Золотаренко в польской латинской интерпретации вообще должна была леденить кровь старых и малых, нарождающихся новых поколений. Согласно преданию, записанному в начале 18 века, «Бог не простил казаку Золотаренко его жестокостей и убийств». Его труп поднимался из катафалка и снова ложился, стонал и вздыхал. Затем он воздел кверху руки, из которых обильно потекла кровь, и трижды крикнул: «Бегите! Ну, давай же, летучий змей!» Все люди дрожали от страха, но смотрели на своего князя Хмельницкого. После того как Хмельницкий убежал из церкви, она загорелась. «И вот так Золотаренко принял похороны на огне, достойном своего дела» – заключалось в дошедшей легенде. Впрочем, все могло обойтись и без «диверсантов-поджигателей». Опасный слух о пожаре могли просто распространять с целью дискредитации популярного казачьего лидера. По результатам информационных братоубийственных войн того времени, или другим причинам, но родной младший брат Ивана, Василий Золотаренко, также шурин Богдана Хмельницкого, так и не смог стать великим гетманом Белой Руси и Малороссии-Украины. В 1663 году проходили гетманские выборы, получившие названия «Черной Рады». И тогда не обходилось без «черного пиара», манипуляций, подкупа и запугивания избирателей, а также внешнего вмешательства. Конкуренты писали доносы московскому царю, обвиняя друг друга в желании переметнуться на сторону «ляхов». В конечном итоге Василий Золотаренко снял свою кандидатуру в пользу Якима Сомка. Но это ему не помогло: избранный великим гетманом с помощью московского войска и воевод Иван Брюховецкий казнил и Сомка, и Василия Золотаренко. Но спустя пять лет сам Иван Брюховецкий был жестко убит, будучи схваченным у Диканьки другим, правобережным гетманом Петром Дорошенко. Такова была та бурная эпоха, исполненная авантюризма и самоотверженности, коварства и героизма, жесткой тирании в Малороссии и извечной борьбы за свободу и независимость – от Польши? или от России?..

12. От взятия Вильно до «маневра» Швеции

Летом 1655 года центральная группировка царских войск двигалась к столице Литовского княжества Вильно. 4–5 июля ее основные силы царя Тишайшего собрались в Минске. 12 июля царь в своей ставке в Борисове сделал заявление, которое раскрыло главную цель русско-польской войны после «Смоленского вызова»: он идет «к Вильно и Варшаве». Именно стремление занять трон короля Речи Посполитой направляло царские амбиции в войне против Речи Посполитой после взятия Смоленска.

В авангарде московских войск, наступавших на Вильню, шли полки воевод Прозоровского и Щербатова, при поддержке казаков Ивана Золотаренко. Возле Ошмян между ними и 3-тысячным отрядом шляхетской конницы и пехоты Григория Глебовича произошел бой, в результате которого литовский отряд бежал. От взятых литовских пленных стало известно, что в Вильно накануне заседал сейм, который объявил посполитое решение, шляхта всех поветов стала срочно съезжаться в Вильно для организации обороны города и стратегии сражения с войском Московского царя.

В самом конце июля московские ратники сосредоточились на подступах к Вильно у местечка Стадолакты, им противостояли сильные свежие войска Радзивилла и Гонсевского общим числом около 10 тысяч человек. Но воеводы Гонсевский и Радзивилл никак не могли договориться друг с другом о стратегии обороны города и выборе места сражения. К тому же нерешенным оставался вопрос: что же делать с жителями города?

В это время из Вильно срочно эвакуировались зажиточные горожане, в первую очередь, особенно еврейские семьи. Наконец, воеводы договорились насчет стратегии обороны и решили обложить жителей Вильно «оборонным налогом», при этом с горожан собрали военный оборонный налог свыше 100 тысяч злотых. Это была большая сумма, но явно недостаточная для организации долговременной успешной обороны Вильно.

Чтобы избежать разрушения города, виленский православный епископ Рафаил обратился к московским воеводам с предложением о мирной сдаче города в обмен на сохранение прав и привилегий обывателей города, и православных, и католиков. Крупные шляхетские магнаты Вильно Глебович, Сапега и другие тоже соглашались признать власть царя Тишайшего, если он сохранит за богатой шляхтой города и поместья, другие владения, все старинные права и привилегии. К этим «православным» предложениям присоединилась и католическая церковь. Но царь Алексей Михайлович, посоветовавшись со своими воеводами и боярами, их не принял.

Утром 29 июля сторожевые роты Радзивилла за городом столкнулись с передовыми частями московских войск и стали поспешно отступать к основным литовским войскам Вильно, у стен которого произошел настоящий жестокий бой. Выбитый из города гетман переправился по мосту через реку Вилию, где с помощью пехоты попытался прикрыть свой отход. Бой на мосту продолжался до вечера 29 июля, гетманскую пехоту удалось опрокинуть, но мост подожгли, и гетману удалось отступить.

После полудня московиты и казаки на плечах бегущего литовского войска ворвались в город, где встретили яростное ожесточенное сопротивление. Особенно упорно защищался гарнизон Верхнего и Нижнего виленских замков под командованием Казимира Жеромского, но и он все же вынужден был сдаться к вечеру 31 июля. По свидетельствам очевидцев, московитами и казаками «на улицах, в домах и костёлах было более 10 тысяч человек убито, других забрали в неволю московскую, большая часть города стала полем боя и была окутана пламенем и пеплом». Иными словами, от деяний ожесточившихся солдат и казаков пало не менее трети оставшихся в городе виленских горожан. Согласно всем литовским и польским источникам ходе жестокого взятия город был подвергнут сильному разорению и опустошению. В результате пожаров, страшного мародёрства (и последующей эпидемии) от жестокостей русских войск казаков город был практически разрушен и значительная часть его населения погибла.

Остатки литовского войска численностью не более 5 тысяч воинов отступили на правый берег реки Вилии, сожгли переправу и, видевши сильный пожар в Вильно, направились в Жамойтию, к Кейданам. А некогда красивейший город Восточной Европы горел около недели. Наконец, осчастливленный знаковой победой русского оружия 4 августа царь Тишайший въехал в практически сгоревший город. В тот же день Тишайший объявил себя великим князем Литвы, Волыни и Подолии. Царь тишайший также принял титул «государя Полоцкого и Мстиславского», а немного попозже после взятия многих других значительных литовских городов и земель – «великого князя Литовского, Белой России, Волынского и Подольского».

Вскоре оставшуюся литовскую шляхту на оккупированных Москвой территориях царские чиновники стали приводить к присяге свежеиспеченному великому князю Литвы Алексею Михайловичу Тишайшему. Главным воеводой в Вильно царь Тишайший назначил князя Михаила Шаховского. В универсале от 7 октября Алексей Михайлович обещал безопасность шляхте, всем оставшимся мещанам и крестьянам виленского края, однако ему после жестокостей и мародерства царских солдат и казаков мало кто верил. В окружающих лесах уже действовали самовольно организованные – на свой страх и риск – партизанские крестьянские отряды.

В это же время царю, намеревавшемуся идти на столицу Польши Варшаву и там получить польскую корону, воеводы доложили, что в северные районы Литовского княжества входит сильная шведская армия под началом знаменитого полководца Магнуса Делагарди. Царь Тишайший был обескуражен этим «шведским маневром», реализация его объявленных планов «брать Варшаву», прогнать с трона короля Яна Казимира и самому получить польскую корону трещали по швам. Всё это могло привести к столкновению, а потом и к войне Москвы со Швецией, что совсем не входило в обозримые и дальние планы Тишайшего. «Шведский маневр» Делагарди и неожиданное вмешательство короля Швеции сорвало планы царя двинуться к Варшаве.

Вместо вторжения в Польшу московские войска начали очищать от литовского противника ближайшие к Вильно поветы, часть войск пошла на Ковно, Гродно и Кейданы. Город Ковно был взят 6 августа, Гродно пал 22 августа, а Кейданы были захвачены в конце сентября. К октябрю только небольшая территория Гродненских и Брестских земель оставались свободными от московских войск и казаков. Пять тысяч казаков полковника Василия Золотаренко в начале осени прошли вдоль Немана вниз по течению, захватили Лиду, Ивье, Липнишки, Олькеники, Любчу. Потом они повернули назад, захватили и сожгли Мир, Кореличи, Яремичи, Рубежевичи, Столбцы, перебив тех жителей, которые не успели покинуть эти города и местечки.

Тишайший с явным неудовольствием выслушивал доклады своих чиновников о жестокостях и зверствах казаков. Но осуждать их, вступая в спор с буйными соплеменниками гетмана Богдана Хмельницкого, не было никакого желания, да и времени на их острастку не было у Тишайшего – себе дороже. «Шведский маневр» и разворот военных действий полководца Делагарди явно озадачил Тишайшего царя, ведь очень скоро выяснилось, что продолжать наступление московскому войску на запад или на север практически невозможно.

Там шведские войска уже реально овладели Польшей, 29 августа войска Делагарди вступили в Варшаву. Лифляндская армия генерал-фельдмаршала Левенгаупта численностью около семи с половиной тысяч воинов перешла Западную Двину и заняла радзивилловский замок Радзивилишки. Затем шведы частью сил продвинулись к Биржам, другие шведские отряды заняли епископство Пильтен на Балтике, Браславль, Икажно и Друю на Западной Двине.

Литовский гетман Яянуш Радзивилл и большая часть сенаторов Литвы в августе 1655 года подписали Кейданскую унию, по условиям которой великим князем Литовским признавался шведский король Карл X Густав, объявлялась личная уния (объединение) Швеции и Литвы, а литовские войска поступали под начало шведского командования Делагарди.

Впрочем Тишайшему царю доложили, что шведы после их «опасного маневра» не планировали каких-то враждебных действий против царских войск и отказались от плана продвинуться на Ковно или тем более к Вильно. Кроме того, условия унии вызвали раскол в литовском войске: гетман Госевский был взят под стражу, а несколько литовских полков объявили о создании Вержболовской конфедерации против шведов и Радзивилла.

Еще 20 августа Алексей Михайлович Тишайший все же написал шведскому королю Карлу X Густаву послание: о своем намерении идти на Варшаву и Краков и добиваться выгодных условий мира у польского короля. В тот же день свежий корпус – Новгородский полк князя Урусова (8000 воинов) двинулся из окрестностей Полоцка к Вильно в качестве подкрепления главной царской армии. Однако новые известия о полном покорении Польши шведскому королю заставили царя отказаться от своих планов и объявить об окончании Государева похода (22 сентября). Конница распускалась по домам до мая 1656 г., солдатские полки составили гарнизоны Вильно, Ковно, Гродно, Борисова, Могилева, Шклова, Нового Быхова, Смоленска. Представлять и расширять царскую власть на западе Литвы был оставлен боярин Урусов, который с Новгородским полком в сентябре 1655 г. расположился в районе Ковно.

Летняя кампания 1655 г. завершилась полным разгромом литовской армии, были заняты столица и большая часть территории Литвы. Это дало царю повод заявить претензии на титул великого князя Литовского. Однако вмешательство в войну Швеции не позволило довершить задуманный царем «Смоленский вызов» и обеспечить ускоренное поражение Речи Посполитой. Сенаторы и сословия Польши увидели возможность выхода из военно-политического кризиса польско-русской войны в союзе со Швецией и поспешили перейти на сторону Карла Густава.

Царь завершил кампанию и отбыл в Москву в ожидании полномасштабных посольских контактов со шведскими властями, в ходе которых все спорные вопросы о титулах, демаркационной линии и разделе сфер влияния в Польше и Литве будут решены дипломатическим путем. Однако на территории Литвы были оставлены значительные воинские контингенты, способные удержать основные завоевания в случае нового конфликта.

Оказавшись в Москве, царь Тишайший, решил тут же поехать на богомолье в Саввино-Сторожеский монастырь со всем царским семейством – царицей, царевичем, царевнами. Он хотел у иконы Саввы спросить святого: стоит ли ввязываться в войну со Швецией? Может, ограничить свой «Смоленский вызов» взятием Смоленска, Вильно и многих других городов. Кампания завершилась занятием столицы и большей части территории Литвы. Но «шведский маневр» и решительное вмешательство в русско-польскую войну Швеции не позволило довершить поражение, поскольку сенаторы и шляхта Речи Посполитой поспешили перейти на сторону Карла Густава. Царь молился у святой иконы Саввы Сторожевского и ждал от него совета – счастливой мысленной искорки от святителя! – в ожидании посольских контактов со шведами по поводу раздела Речи Посполитой. Но святитель Савва, давший Тишайшему царю возможность осуществления «Смоленского вызова», категорически и провиденциально молчал, и не откликался на самые задушевные мысленные нижайшие просьбы Алексея Михайловича: «Что же делать? как же быть, царю Тишайшему и Всемилостивейшему?»

13. Благословение Никона Тишайшего на «шведский вызов»

Царь решился на войну с Польшей, вдохновившись «Смоленским вызовом» Саввы, по последующему благословению настаивавшего на этом Никона. Тишайший почему-то даже не отложил в памяти «патриаршего благословения», потому что сам созрел для решения о необходимости Смоленского похода в литовские, а ранее старинные русские земли. Но Тишайший был удивлен тем, как Никон связывал военные шаги государя с успехом проводимой им патриаршей церковной реформы. Патриарх легко, безо всяких лишних усилий убедил Алексея Михайловича в том, что воссоединение Малороссии с Московским государством – это всего лишь первый шаг на пути реализации программы созидания вселенской православной империи: Малая Русь, Белая Русь, потом польские коронные земли и далее везде и всюду…

Патриарх Никон проявил в этом деле незаурядную решимость, так как отважиться на войну с Речью Посполитой после Смуты начала 17 века многим русским боярам и воеводам было нелегко. В России царь и его вельможи и чиновники-дворяне еще хорошо помнили уроки Смутного времени и последующих неудачных попыток отвоевать потерянные после смуты области и знали, что одолеть польскую шляхту с их новым королем Яном Казимиром, завоевать Польшу, даже ослабленную восстанием на Украине казаков Хмельницкого, будет нелегко. Но Никон с явным удовлетворением заметил, что царь Тишайший, не влезая в тонкости его церковной реформы, буквально ожил перед Смоленским вызовом, походом в смоленские и литовские земли.

Поначалу к радости Никона и Алексея Михайловича русско-польская война, на первом этапе планов Никона, шла невероятно успешно для России. Царские войска брали уверенно, без значительных потерь, один город за другим. Был возвращен потерянный после Смуты Смоленск, о взятии которого мечтал Тишайший, в течение короткого промежутка времени взяты многие другие города, в том числе Полоцк, Гомель, Могилев и даже столица литовского княжества Вильно. Только Тишайший сильно засомневался: стоит ли сейчас ввязываться в войну с более сильным противником, чем Польша, Швецией короля Карла Густава.

Он не получил ментального знака, на уровне Знамения с большой буквы, от своего любимого святого Саввы Сторожевского. Тишайший заранее знал, что на новый 1656 год он получит совет своего карманного патриарха – отважиться на войну со шведами, выступить без страха и упрека на короля Карла X Густава. Тишайший догадывался, что после получения благословения от патриарха на войну со шведами влияние Никона на царя Алексея Романова в ходе военных действий еще более возрастёт. Тогда царю ничего не останется, как только потворствовать церковным реформам Никона с принятием трёхперстия и прочими нововведениями.

В самом конце Филипповского поста Алексей Михайлович пригласил к себе в палаты Никона и бесстрашно начал:

– Не получил, владыка, я знака знаменного от своего покровителя святого Саввы Сторожевского на войну с королем Карлом Густавом… Оттого и сомнения, что на Смоленский поход был мне знак от святого Саввы, а сейчас не было мне доброго знака при походе на Ригу и битве за выход к Балтийскому морю…

Никон ответил не сразу, долго жевал губами, словно бесшумно читал свою, никому неведомую молитву. Потом перекрестил Тишайшего и сладко начал свои речи:

– Будет… Будет тебе, государь, добрый знак от святителя Саввы… Но не сразу… А через какое-то время после моего патриаршего благословения будет тебе знак и от Саввы Сторожевского – жди… А к морю Москве надо пробиваться… Для утверждения Вселенского православия…

– А ты, что, владыка Никон, мечтаешь о Вселенском православии и даже о…

Никон перебил Тишайшего вкрадчивым, но твердым голосом:

– Да, мечтаю, для этого и церковную реформу с тобой, государь, задумал…

– Со мной – это слишком сильно сказано, владыка Никон…Это твоя задумка и твои идеи…

– Пусть и так, – согласился Никон, – но ведь я думаю о славе Москвы и ее государя Православного…

– Признайся, владыка, что мечтаешь о славе Вселенского Православного патриарха…

Никон усмехнулся, но не отвел своих проницательных глаз от царя Тишайшего… Ведь на церковные православные реформы не замахнулись другие патриархи – Иерусалимский, Константинопольский… Слабы разумом, идей нет у них, а у меня с тобой, государь, есть… Потому мне, как и тебе, государь, нужен успех в военном походе на короля Карла Густава, на Ригу и выход к морю, чего даже Грозный царь не добился, хотя и мечтал всю жизнь об этом… Частично Грозный воплотил мечту, но…

– Считаешь, владыка, что мне удастся «шведский вызов», как удался предыдущий Смоленский – со знака святого Саввы?..

– Не только со знака Саввы, но и с моего патриаршего благословения, государь, – кротко напомнил Никон, – неужто забыл, государь это?..

– Нет, не забыл… Только знак и знамение Саввы меня тогда поразили, как вспышки молнии… А сейчас знаменного знака я у иконы Саввы и в моей любимой обители не почувствовал…

– Знак знаменный Саввы ты еще почувствуешь, а сейчас подойди ко мне, государь, сын мой, под патриаршее благословение и побеждай…

На негнущихся ватных ногах Тишайший подошел к патриарху Никону, и у него неожиданно закружилась, помутилась голова, когда он вынужден был непроизвольно встать на колени, принимая странное, в растрепанных чувствах благословение. Ничего не видел перед собой Тишайший, ничего он не слышал, словно в мороке. Очнулся так же неожиданно, как и погрузился в тяжкий мучительный морок…

Никон равнодушным будничным голосом разглагольствовал о том, что в начале успешного шведского похода на шведов он созовет в нынешнем году большой Собор, главным решением которого будет о церковной анафеме, о мистическом проклятии всех «плохих православных», крестящихся двуперстно. Причем подобная анафема будет оглашена не только на двуперстие, но и на все старые церковные обряды и на тех, кто ими пользуется.

– Не слишком ли строго, владыка, – пролепетал ледяными губами заплетающимся языком Тишайший. – Ведь за такой анафемой последует раскол…

– Так надо, государь, без строгости и суровости к отступникам, раскольника не обойтись… Так что ты бейся в шведской войне за победу и взятие Риги, а я буду биться за победу православия… Только разницу чуешь, государь?

– Какую разницу?

– Тебя на шведскую победу нашелся тот, кто тебя благослови… А кто меня благословит…

– Но ведь есть и Константинопольский патриарх…

– Ему плевать на наши реформы из-за его… Не буду поносить слабого умом и духом владыки, претендующего на сан Вселенского православного патриарха… Между прочим, он тебя, государь не благословил бы и на Смоленский вызов и на шведский тоже…

Тишайший уже слушал Никона рассеянно и грустно, раздумывая на тему своего проблематичного похода на короля Карла и судьбе реформ Никона. «Ведь из основных церковно-государственных реформ патриарха Никона необходимо выделить опасную неоднозначную замену двуперстия на троеперстие. – Думал Тишайший с сильной головной болью. – И все это в противовес Стоглавому Собору Макария. Вдруг от решения поместного Московского Собор придать анафеме всех, кто крестится двумя перстами и не следует новшествам Никона, церковный раскол Русь навсегда расколет?»

Но Тишайший тут же одернул себя: «Будут новые Поместные Соборы нашей Православной. Умные святые отцы церкви все решения против дореформенных обрядов Никона, в том числе и решение собора, который созовет Никон, отменят. И будет упразднение клятв Московского «Никоновского» Собора, наложенных им на старые русские обряды Макария и на придерживающихся их православных верующих христиан, и посчитают эти клятвы Никона, яко не бывшие».

И после ухода от него Никона, Тишайший, понемногу приходя в себя от потрясения «благословения на поход против Карла Августа», вспомнил с благодарностью, что во время военных действий в Смоленских и Литовских землях амбициозный патриарх все же оказал ему большую услугу. Когда Москве вспыхнула эпидемия моровой язвы, то царская семья была в большой опасности. Но Никон вовремя сумел вывезти все царское семейство и поместить царицу, царевича, царевен в безопасное, защищенное патриаршим благословением место. Таким образом, семья царя Тишайшего была спасена. Притом Никон возил царицу и царских детей из монастыря в монастырь, все дальше от мест распространения эпидемии. В конечном счете, все кончилось благополучно, и Алексей Михайлович выражал за это Никону огромную благодарность, что еще более скрепляло их дружбу.

«Может, и с шведским вызовом мне после патриаршего благословения повезёт? – думал Тишайший. – И с реформами Никона будет не так все жутко, как кажется на первый взгляд? Уж больно страстно отстаивает Никон совместность идей победного похода на шведов и Ригу и успешных церковных реформ… Может, он уверен в успехе того и другого?.. Дай Бог, все удастся и царю, и патриарху… Только неужели Никон затеял весь этот сыр-бор с церковными реформами, он верит, что ему удастся стать Вселенским Православным патриархом?.. Но ведь тогда и царю православному нужно брать не только протестантскую Ригу и католическую Варшаву, но и многие латинские и протестантские европейские земли, а также исламские азиатские земли… Только по «Сеньке ли тяжелая шапка», мне, царю Москвы Тишайшему-Всемилостивейшему?»

И почему-то царь Тишайший как-то нелицеприятно вспомнил о Никоне, и своей благочестивой государевой инициативе: когда царь лично отправлялся в военные походы, то правителем в Москве он оставлял патриарха Никона, который в это время отсутствия на своем законном месте практически и фактически возглавлял Боярскую думу. Никон, в соответствии со своим титулом, полученным от Тишайшего, «Великого Государя», в отсутствие монарха управлял государством, целиком и полностью во время русско-польской войны, заменяя его. От имени царя и себя самого он издавал грамоты. На имя Первосвятителя присылались челобитные. Дошло до того, что сильный в языках амбициозный Никон даже вел дипломатическую переписку. Патриарх все держал под своим контролем, и любой важный государственный акт должен был быть скреплен его подписью. При этом Патриарх Никон как всегда проявлял присущую ему властность, держа себя с боярами высокомерно.

Тишайший достоверно знал, что московское боярство, само себе на уме, не могло простить патриарху Никону своих мелких и крупных обид. Многие из них помышляли о том, чтобы расстроить дружбу царя и Предстоятеля Православной церкви, чтобы со временем и вовсе устранить патриарха, зарвавшегося на ниве ревнителя церковных реформ и опасных нововведений в священные книги и служебные процедуры. В числе наиболее отрицательно настроенных к Никону бояр оказались и ближайшие царские родственники и любимцы: Стрешневы (родня матери царя Алексея Евдокии), Милославские (родственники супруги царя Алексея – Марии Ильиничны), влиятельный боярин Морозов (женатый на сестре царицы Марии и приходившийся государю свояком), князь Никита Одоевский (бывший идейным противником Никона как главный автор Уложения 1649 года), князь Алексей Трубецкой, князь Юрий Долгоруков, боярин Салтыков и прочие. Их озлобление против патриарха было тем острее, что многие почитали себя обойденными царским вниманием, тогда как всесильный Никон всецело завладел помыслами государя в новом «шведском вызове», сразу за «Смоленским вызовом».

Такое доверие царя, оказанное Никону, особое почитание впоследствии послужило тому, что многих вельмож, бояр и воевод излишне раздражало представление Алексея Михайловича к титулу патриарха «Великий Господин» нового титула «Великого Государя». Титул «Великий государь», конфликт реформатора с ортодоксами православия, вызывал не только зависть со стороны бояр, но и также духовных лиц, к примеру, бывших «ревнителей благочестия святителя, выдающегося книжника Макария».

Никон всячески пытался противостоять тому, что он считал, по сути, посягательством со стороны государства на церковную власть. Проявил протест принятию Соборного уложения 1649 г., в котором, как ему казалось, духовенство отныне подчинялось государству. Амбициозный Никон, помышляющий о сане Вселенского Православного Патриарха, свято и твёрдо верил, что его патриаршая власть в свете проводимых им реформ выше царской власти.

Пройдёт значительное время, прежде чем в связи с этим, а также интригами бояр и духовенства, враждебно настроенных к Никону, между царём и патриархом появился холод в отношениях, итогом которого станет выезд патриарха из Москвы. Но до этого при «шведском вызове» Тишайшего в 1656 году было еще далеко, когда, не оставляя патриаршей ив кафедры, что пожалуй будет умным прагматичным решением, он уедет в собственный выстроенный Ново-Иерусалимский монастырь. Быть может, таким образом, амбициозный патриарх, мечтающий о Вселенском сане, будет рассчитывать, что его будут просить вернуться назад… Только к тому времени, после «шведского вызова» Тишайший царь будет уже другим, не таким, как раньше, времён Смоленского вызова, при знаменном знаке Саввы. Царь Тишайший долго и мучительно размышлял на тему, почему у него было одно «патриаршее благословение», без Саввиного?

14. Дипломатия царя перед русско-шведской войной

Алексей Михайлович серьёзно отнесся к желанию правителя-цесаря Австрийской империи Фердинанда через своих переговорщиков-послов Аллегретти и Лорбаха ввязаться в дипломатический клубок – Москва, Польша и Швеция – в ходе текущей русско-польской войны и царя назревающей конфронтации России и Швеции. По поручению царя ответственные думские бояре и дьяки посольского приказа спросили послов:

– Если шведы Польшей полностью завладеют, то будет ли цесарь Фердинанд помогать польскому королю в войне против шведов?

Аллегретти отвечал:

– Если король Ян Казимир окажется в крайне бедственном состоянии, когда царское величество Алексей Михайлович помириться со своим противником не изволит и нашего цесаря-императора Фердинанда в посредники перемирия не возьмет, то за польского короля не один цесарь выступит, но и папа, и французский, и другие государи Европы двинутся.

Бояр это озадачило. Они не очень поняли, к чему может привести запутанная ситуация. Тишайший требовал навести мосты и искать союзников против королей Карла и Яна Казимира по отдельности. Они осторожно спросили:

– Чего надо опасаться нашему царю от короля Карла в свете возможных тайных сношений гетмана Богдана Хмельницкого с ним и даже с королем Яном Казимиром?

Посол Аллегретти ушел от прямого ответа, но неожиданно опять спросил, напуская тумана на заданный вопрос:

– Гетман Хмельницкий царскому величеству Алексею верен ли до конца, и вперед от него шаткости в какую-нибудь сторону не чаять ли Москве?

Бояре ещё больше удивились вопросу и переспросили посла:

– Зачем посол это спрашивает? Есть ли у посла достоверные сведения о неверности гетмана Богдана Хмельницкого московскому государю? Есть ли сведения о переговорах гетмана с королем Карлом Густавом?

Посол отвечал не сразу, но прояснил важную ситуацию: «У гетмана сложные личные отношения с терпящим поражения от шведов и русских королем Яном Казимиром, но со шведским королем Карлом Августом недавно установилось доброе взаимопонимание. После гибели его лучшего полководца, наказного гетмана Ивана Золотаренко возникли устойчивые слухи, дошедшие до цесаря, будто великий гетман Хмельницкий хочет поддаться под шведскую корону Карла Густава.

– Запорожские казаки под началом гетмана Хмельницкого никогда от нашего царя православного не отступят, нельзя такому быть в русском православном мире. – Отвечали бояре. – Гетман присягу царю дал, крест целовал…

– Многие присягали королям и царям на верность, – ухмыльнулся посол, – но обстоятельства подталкивают к нежелательным действиям.

– Какие обстоятельства, посол?..

– Успехи царя в литовских землях после падения польского Смоленска, ставшего московским… Взятие Варшавы и Кракова королем Карлом Густавом… Гибель лучшего полководца гетмана Богдана, Ивана Золотаренко, а также гибель старшего сына Богдана Хмельницкого, Тимоша… Некому гетману Хмельницкому свою гетманскую булаву передавать… Вот какие обстоятельства могут бросить гетмана в союзнические объятья короля Карла Густава…

Бояре и дьяки слово в слово передали Тишайшему царю о сношениях Запорожского гетмана с королем Швеции. По прибытии восвояси в столицу Алексея Михайловича, тому уже в Москве захотелось удостовериться, действительно ли король Ян Казимир еще имеет какие-нибудь средства отвоевать Литву, как велика может быть надежда для царя Тишайшего удержать не только княжество Литовское, но приобрести и королевскую корону Польши, в связи с недавним взятием шведами Варшавы и Кракова. У царя вертелся вопрос не из легких: «Может стоило вступить в союз с Яном Казимиром против шведского короля Карла Густава? А может, с этим Карлом против Яна Казимира? Но выход к морю и взятие Риги взывают к битве со шведами – или обождать с решающей битвой? Это Никону нужна моя победа над шведами, чтобы справить свои жестокие церковные реформы – а мне нужны ли и реформы и шведский вызов?»

С этой целью определиться в выборе союзника в феврале 1656 года был отправлен посол-дворянин Лихарев к литовскому гетману Павлу Сапеге и коронным шляхтичам Станиславу Потоцкому и Станиславу Лянцкорнскому. В апреле Лихарев нашел Сапегу в Люблине, который по уходе русского войска занят был шведами, а теперь сдался литовскому гетману на имя Яна Казимира.

На слова Лихарева, призывавшего его под высокую руку великого государя, гетман-канцлер Сапега отвечал:

– На государевом жалованье челом бью: если бы я не слыхал про пана своего короля, если б он к нам не вернулся, то я бы со всею Литвой к царскому величеству пошел в подданство…

– И что из этого следует? – спросил Лихарев. – Что передать государю от канцлера Сапеги?..

– А то, что не мы нашего короля покинули, а он нас стремительно покинул. А теперь я услышал, что он к нам возвратился, приехал во Львов и идет на шведа… Так и передай государю своему, что я своего пана короля, своей веры и своего дома и права не могу покинуть, изменником быть не хочу… Понятно я говорю для посла?

– Понятно, канцлер.

– И ежу понятно, что твой государь же, посол, меня назовет первым изменником… Скажет: изменил ты королю, изменишь и мне… Скорее горло свое дам под саблю, а так не сделаю. Княжество Литовское все хотело перейти к царскому величеству, но ваш жестокий воевода Урусов нас задрал и дома наши разорил и опустошил. И теперь все княжество Литовское хочет мира с вашим государем, а Польша хочет больше нас Литве мира с шведским королем».

Из Люблина Лихарев поехал во Львов. Здесь знатный шляхтич Потоцкий дал такой же ответ послу для царя Тишайшего:

– Неслыханное дело, чтоб королю покинуть государство свое или нам от него отступить: он тут родился, он истинный природный государь наш, всем нам, его подданным… Всякое бывает в жизни: король на время под давлением сложных обстоятельств отъезжал, да от и опять приехал. Так и передай, своему царю, король на месте своем, на троне…

– Так и передам, что король на троне, пусть и шатающемся…

– Пошатнувшимся, – уточнил Потоцкий, – это трон под гетманом Хмельницким зашатался после гибели его сподвижников и претендентов на гетманский трон, сына Тимоша и первого из первых атаманов, казацкого полковника Ивана Золотаренко…

В то же время, как Лихарев вел эти переговоры с гетманами, в апреле 1656 года приехал в Москву польский посланник Петр Галинский. Государь указал посольскому думному дьяку Алмазу Иванову ехать к Галинскому и расспросить, с чем он приехал?

– Проясни, зачем приехал, наказал Тишайший, – да разнюхай что-нибудь про шведов и о сношениях из короля с гетманом Богданом. Только осторожно выясняй, чтобы комар носа не подточил…

– Выясню и доложу, – сказал исполнительный дьяк.

И вот что выяснил Иванов. Посланник объявил, что он привез статьи, на которых вполне можно установить добрый мир между королем Яном Казимиром и царем Тишайшим, если царь согласится на пограничный съезд уполномоченных для окончательного постановленья о перемирии. Да он же, посланник, должен объявить о замыслах шведского короля против Московского государства: Карл Густав не только обещал гетману Радзивиллу с магнатами возвратить литовские земли, занятые царскими войсками, но и хотел идти со своим сильным войском прямо под Москву.

Дьяк доложил царю, что насчет сношений гетмана Хмельницкого со шведским королем ничего не удалось выяснить. Но есть договоры и обязательства за рукою и печатями короля Карла и графа Магнуса Делагарди у короля Яна Казимира и у полковников есть, и с этих подлинных листов присланы с ним, Галинским, списки.

Без представления царю по поручению Тишайшего посланника Галинского позвали в ответ к окольничему Богдану Хитрову и тому же дьяку Алмазу Иванову, несмотря на то посланник со слезами просил позволения сперва поднести королевскую грамоту самому царю. Галинский объявил следующие статьи: 1) король желает мира; 2) чтоб царь уступил королю Яну Казимиру все завоеванное Москвой у Польши, включая, разумеется, Смоленс. На замечание окольничего, что это дело несбыточное, Галинский твердо сказал:

– Если мало попросить, так незачем и уговору быть, а как много попросить, так есть из чего убавить, а все это в воле царя.

Хитров и Иванов доложили царю, что надменный посланник Галинский больше всего старался произвести раздражение царя и его подданных против шведов. «Королю и народу, – говорил он, – не так досадно на царя, хотя у них государство опустошено, как досадно на шведов, которые, видя их упадок и разоренье, не выждав семи лет перемирия, напали на них невинно и, сговорившись с еретиками австрийцами и венграми, разоренье сделали большое. Посему мириться со шведами король Ян Казимир и сенаторы сейма без воли царя не будут, в том я дам письмо царю за своею рукою».

Но чем сильнее было раздражение царя против шведов, тем охотнее склоняли слух к предложениям мира с Польшей, истерзанною, бессильною, уступчивою и неопасною. Опасно было для Австрии и Венгрии падение союзной католической Польши и усиление на ее развалинах враждебной, протестантской Швеции, и вот король Фердинанд III поспешил явиться посредником между царем Алексеем и королем Яном Казимиром, чтоб освободить Польшу от московской войны и, если можно, обратить царское оружие против Швеции.

Вспомнил царь рассуждения посла Австрии Аллегретти: «Издавна у шведов такой лукавый умысел, что они нападают на того, кто бессилен. У цесарского величества Фердинанда была война с Шведским королевством и с иными государствами тридцать три года, с обеих сторон людям учинилась погибель великая, государствам запустение и убытки; но сколько война ни велась, теперь успокоена миром, и стало это богу любо и людям годно. За правду стоять надобно, это не грех пред богом, но кто чужого захочет, то, думаем мы, это не будет прочно вперед».

Вспомнил царь, как хитроумно заводил речь о необходимости всем христианским государям соединиться против неверных турок: «Мне случилось быть в Царе-граде у турецкого султана в послах от короля испанского, и видел я там, как татары продают русских и поляков в работу. Прослезился я, видя, что такое мучение чинили христианам. Мы надивиться не можем, как такие великие государи до сих пор терпят басурманам? Мало того, что продают христиан в работы, на каторги: псы, ведомые враги божии, жиды покупают младенцев и в жидовство приводят! Как можно христианам терпеть такие злые беды и досады? Дай, боже, нам слышать и видеть, чтоб совокупились христианские государи, басурман покорили и власть их разорили».

Но царь Тишайший твердо знал: нечего вестись на такие посулы и призывные речи – объединяться христианским государя идти громить басурманскую власть турецкого султана. Надо сначала свою царскую власть укрепить в битвах со шведами, выйти к морю, отвоевать, что было некогда завоевано еще царем Грозным, надо взять Ригу.

Поздней весной король Карл X Густав предложил царю Тишайшему поделить с ним Речь Посполитую. Задумался Тишайший: «А как же благословение Никона? Забыть про него, как будто и не было его вовсе, благословения на «шведский вызов». Задним умом осторожный и по своему мудрый царь догадывался, что в ситуации конфронтации трех сторон – двух королей и царя – то было практически идеальное предложение для России, даже если бы большая часть бывших польских и литовских земель досталась бы более сильным на тот момент шведам. В любом случае России требовалось бы до 30–40 лет, чтобы освоить под себя и свои интересы даже такие небольшие Польши. Увы, царь был повязан благословением амбициозного патриарха Никона, больше думающего о выполнении церковных реформ, приближающих его к вожделенному сану Вселенского Православного патриарха, нежели о победе царя над шведами и взятии Риги с выходом к Балтийскому морю. И здесь важно выделить знаковый момент проведения поместного Московского Собора, начавшегося 23 апреля и закончившегося 2 июня 1656 года, и выходом войска царского на шведов 17 мая.

Собор собранный по почину Никона осудил всех верующих, придерживающихся двуперстия, а 18 мая была устами Никона изречена церковная анафема на протопопа Иоанна Неронова, ярого ненавистника патриарха, и всех последователей Неронова. А за день до объявления анафемы, но сторонников трехперстия Неронова, 17 мая 1656 года под звон московских колоколов Алексей Михайлович Тишайший объявил войну шведскому королю Карлу X Густаву. Хорошо вооруженный корпус под началом Петра Потемкина отправился завоевывать берега Финского залива. На помощь Потемкину был отправлен большой отряд донских казаков. Провожая казаков, патриарх Никона благословил их, ни много, ни мало, «как идти русским морем к столице Швеции Стокгольму и захватить его на горе королю и на радость царю Московскому.

И, действительно, сначала всё складывалось более чем удачно: Потемкину удалось взять Орешек и Ниеншанц. Русские вышли к устью Невы на побережье Финского залива. Но Тишайший царь был встревожен потенциальной возможностью перехода казаков Хмельницкого на сторону шведского короля Карла. От своих послов и информаторов из Польши царь узнал, что решительный, не бросающий слов на ветер полководец шведов Делагарди писал к полякам, призывая переходить их на шведскую сторону с устрашеньем, и в той же грамоте царское величество Алексея Михайловича уже открыто называл неприятелем. «А вдруг такие письма уже получили Богдан Хмельницкий и Василий Золотаренко, – сокрушенно спрашивал себя Тишайший. – Что тогда? Ждать удара в спину от казаков во время «шведского вызова» или, в лучшем для меня случае, отказа подчиняться мне, руша обязательства присяги?»

Бояре с подачи царя отвечали послам и вельможам польским:

– Кто царского величества милости поищет и к государю приедет, тех царское величество щедро пожалует. Ведомо царскому величеству, что королевское величество ссылается с подданными царскими, с гетманом Богданом Хмельницким и с полковником Василием Золотаренком, призывает их к себе в подданство, отводя присягнувших к нему от высокой руки царской.

Кто-то из вельмож польских надменно произнес:

– Предъявите доказательства сношения короля с казаками, увидим собственными глазам, тогда и определимся с этими новыми обстоятельствами…

Бояре по поручению царя показали «злополучную» грамоту короля полковнику Василию Золотаренко. Послы, посмотрев грамоту, изучив ее, сказали:

– Переведена грамота не верно… Вы говорите, что король призывает Золотаренко в свое подданство. А король только призывает его к себе на помощь на общего недруга, польского короля. А к Хмельницкому посылал король для того, что казаки сами королевскому величеству били челом в подданство и приказывали говорить: если шведский король их не примет, то они опять поддадутся польскому королю. Но король и не мыслит принять их в подданство, писал к Золотаренко, чтоб подождал указа и никуда не ходил. А к Хмельницкому писал, чтоб казаки полякам не поддавались.

Бояре отвечали:

– Грамота переведена правильно. Король пишет Золотаренко, что за его службу, за искание королевской милости хвалит. А Василий Золотаренко писал к королю, поддаваясь ему нарочно, изведывая, какова королевская дружба к царскому величеству. И, когда король его грамоту принял с радостью и отвечал с похвалою, то Золотаренко грамоту королевскую для обличенья неправды тотчас к царскому величеству прислал. Великое княжество Литовское бог дал царскому величеству, и королю в поветы великого княжества вступаться не довелось. Королевскому величеству бог поручил в Короне Польской взять Краков и Варшаву в то время, как от царских ратных людей польские и литовские люди сильно в слезах изнемогли.

Царь, беспокоясь о шаткости казаков, пытался выстроить союз с датским королем, засылая туда своих послов. Только эти переговоры откладывали долгий ящик возможность получения союзника Москвы в войнах с королем Карлом Августом и королем Яном Казимиром. Не дождавшись нужных ему вестей из Дании, царь подвиг себя на решительные действия.

Сам царь Тишайший торжественно въехал в русский Полоцк и оттуда 15 июля выступил с полками против шведов в Ливонию. В ночь на 31 июля 3400 русских ратников пошли на штурм крепости Динабург (с 1893 года город Двинск, с 1917 года Даугавпилс). К утру крепость и цитадель оказались в руках русских. Гарнизон крепости был почти полностью истреблен. Царь немедленно велел построить в Динабурге церковь святых Бориса и Глеба и город назвать Борисоглебовом.

Затем русские войска осадили и быстро взяли Кокенгаузен. Этот старинный русский город Кукейнос был переименован в «Царевичев Дмитриев город». О нем царь писал сестрам:

«Крепок безмерно, ров глубокий, меньшой брат нашему кремлевскому рву, а крепостью сын Смоленску граду; ей, чрез меру крепок. А побито наших там было 67, да и ранено 430 воинов».

23 августа русское войско под командованием царя осадило Ригу. Уже 1 сентября шесть мощных осадных батарей открыли по городу стрельбу, которая не прекращалась даже ночью. Казалось бы, победа русских войск и Тишайшего при грохоте канонады близка… Но… Что-то не задалось у Тишайшего царя.

15. Переговоры и перемирия после неудачного «шведского вызова»

Как назло, губернатор рижский, граф Магнус Делагарди, не сдавал своего города. А 2 октября осажденные по приказу своего воинственного губернатора сделали неожиданную для русского войска вылазку, ударили на незначительные защитные укрепления осаждающих и нанесли им сильное жестокое поражение. Эта вылазка отрядов крестьян, нападавшие на русских фуражиров, и слухи о скором подходе большого шведского войска с самим Карлом X Густавом во главе заставили царя снять осаду Риги и отступить. Дерпт практически без боя сдался русским полкам, но этим и закончились царские приобретения в Ливонии. Царь Тишайший был в недоумении: «шведский вызов» не удался, благословение амбициозного патриарха Никона не сработало. Надо было срочно отступать в Полоцк и потом сматывать удочки и возвращаться восвояси практически ни с чем…

В Полоцке Алексей Михайлович дожидался конца переговоров своих уполномоченных с польскими послами. Еще 13 июля из соборной полоцкой Софийской церкви государь отпустил на съезд с польскими послами в Вильно боярина князя Ивана Одоевского, окольничего князя Ивана Лобанова-Ростовского, дьяков Дохтурова и Юрьева. От Речи Посполитой в качестве польских комиссаров были: Красинский, воевода полоцкий, и Христоф Завиша, маршалок великий. Съезд переговорщиков был назначен у Вильны, в двух верстах от города, а польским комиссарам было предписано стоять в деревне на речке Немеже, в шести верстах от Вильны. Посредине был поставлен государев шатер для переговоров, около него особые шатры для московских, цесарских австрийских и польских послов.

В то же время были разосланы царские грамоты в поветы Лидский, Слонимский, в воеводство Новгородское, в повет Ошмянский, в воеводство Минское, в повет Гродненский, в воеводстве Троцкое, в повет Волковыйский, Мозырский, Речицкий, в воеводство Виленское. Грамоты были примирительного содержания без ущемления гражданских прав и вольностей: «…Если же польские и литовские сенаторы и всяких чинов люди станут отговариваться, что им от короля Яна Казимира, пока он жив, отступить нельзя, ибо они ему присягали, то говорить, чтоб они имели королем своим Яна Казимира, пока он жив, а нас бы, великого государя, на Корону Польскую царем себе выбрали, нам и сыну нашему присягнули и, кроме нас, на королевство Польское по смерти Яна Казимира другого государя никого себе не выбирали, и в конституцию бы это напечатали. А когда это доброе дело совершит бог, то мы пожалуем вас нашим государским жалованьем, чего у вас и на уме нет».

Одоевский на первом съезде в середине августа потребовал, чтоб король уступил царю все Великое княжество Литовское и заплатил военные убытки, которые в 1654 году простирались до 800000 рублей, а в 1655-м – до 500000 рублей. Но польские послы выступили с контрпретензией и потребовали, чтоб царь возвратил королю все завоеванное и заплатил убытки. Одоевский отвечал:

– Что великому государю бог подарил, того он никогда не уступит.

Комиссары дали понять русским послам, что слишком большие требования их могут заставить короля заключить мир с Швецией при посредстве французского короля.

Одоевский отвечал:

Нам известно, что французский король предлагает Яну Казимиру королю мир со Швецией при неприемлемых условиях.

Комиссары сказали на это:

– Тому статься нельзя, чтобы по смерти королевского величества быть в Польше шведскому королю.

Во время третьего съезда вместе с австрийскими послами, польские комиссары объявили прежние запросы, бояре отказали им впрямь, и пошли было из государева шатра вон. Тут вступились австрийские послы.

– Надобно, говорили австрийцы, – оставить старые причины, из-за которых война началась, и говорить бы о том, как мир учинить.

– Нашему царю, – отвечал Одоевский, – не страшно, если Ян Казимир помирится с шведским королем Карлом Августом. У царского величества войска много, есть с кем и против обоих государств стоять. К тому же что царь соглашается не требовать от поляков вознаграждения за военные убытки, пусть только поляки отдадут все литовские города.

– Эти запросы Москвы слишком тяжелы, – отвечал австрийский посол Аллегретти за поляков, – за такими запросами миру статься нельзя.

Во время четвертого съезда Одоевский объявил:

– Наш государь отступается от тех литовских городов, которые еще находятся за польским королем.

– Это не уступка, – возразили польские комиссары. После споров Одоевский наконец объявил настоящее дело:

– Король ваш в совершенных летах, а наследников у него нет, так пусть Речь Посполитая по совету с королем пришлет к нашему великому государю послов с избранием его, великого государя, Польским великим государем, потому что Великое княжество Литовское под царскою рукою утвердилось. А царь хочет вас держать в своей большой милости и вольностей ваших нарушить ничем не велит.

Комиссары отвечали:

– Это дело великое: скоро ответу дать ему нельзя».

Назначив новый съезд, польские комиссары начали говорить об успехах своего короля против шведов и потом сказали:

– Королевское величество велел вам объявить, что гетман Хмельницкий ссылку держит с шведским королем и с семиградским князем Рагоци, потому что теперь между царским и королевским величеством начались мирные переговоры, и Хмельницкий, опасаясь за свою измену всякого зла, хочет от царского величества отстать.

Одоевский отвечал, что это негожее дело, о котором надо говорить отдельно с царем и не вмешивать Хмельницкого в новые переговоры на будущих съездах.

На пятом и шестом съездах были большие споры об условиях избрания царя в короли; бояре требовали, чтоб польский престол был наследственным для царя и его потомства. Паны утверждали, что поляки никак не откажутся от права избрания: кроме того, паны настаивали, чтоб Поляновский договор остался во всей силе.

Комиссары начали было толковать о возвращении в королевскую сторону запорожских казаков с их землями, но русские послы им отказали:

– То дело несхожее… – И объяснили толково, мол, казаки русскому царю навек присягнули.

В последние дни августа получили послы государеву грамоту. Царь писал, чтоб дело об избрании его на польский престол и о мире отложить до другого времени, войска с обеих сторон задержать на полгода или больше и обратить их на общего неприятеля, шведа, с которым не заключать отдельного мира.

В заключение комиссары объявили, что запорожские казаки согласились с крымским ханом, волошским господарем и Рагоци мешать царскому избранию в короли, ибо в таком случае им будет тесно, а запорожцы опасаются мести от поляков, и шведский король с Хмельницким ссылается. С ухмылками на лицах комиссары читали нравоучения послам московским:

– Казаки всегда были и будут людьми шаткими в исполнении данной присяги, хотя и присягают, но в правде не стоят.

Одоевскому и его товарищам на то нечего было возразить. На съезде 9 октября комиссары объявили, что указ им прислан: король и паны соглашаются на избрание царя или царевича, если будет заключен мир по Поляновскому договору; что же касается до вечного мира без избрания, то король уступает царскому величеству Смоленск и все города, уступленные по Поляновскому миру.

Ответ русских послов был прежний:

– Царское величество без Малой и Белой России мир с Польшей не заключит.

19 октября пришла к послам царская грамота: договариваться, чтоб учинить рубеж по реку Березину, также Полоцку, Витебску и лифляндским городам быть за государем. 4 ноября 1656 года из Полоцка государь отправил любимца своего Артемона Матвеева с семью сороками соболей, ценою на 700 рублей, к гетману Гонсевскому. Матвеев нашел гетмана в Кайданах и сказал тому:

– Ты бы, гетман, служил и свою братию наговаривал, чтоб они также великому государю служили и то дело привели к совершенью.

Гетман отвечал:

– Тому делу с избранием на польский трон царя чинится помеха, шведский король в союзе с королем французским, который помогает ему деньгами и людьми и хочет, чтоб шведский король был на Короне Польской А шведский король ссылается с гетманом Богданом Хмельницким и с Рагоци венгерским, и дума у них одна. Писал ко мне маршалок надворный Юрий Любомирский, что гетман Хмельницкий присягал пред послами Рагоци быть во всей их воле, а ездит от Хмельницкого к шведу беспрестанно чернец…

Матвеев стал уговаривать гетмана постараться, чтоб рубежу от Московского государства быть по реку Березину, а от Короны Польской – по реку Буг… Война с Швецией была начата потому, что Польша почти не существовала, и неблагоразумно казалось усиливать на ее счет Швецию, с которою предстояла потом опасная борьба. Но теперь обстоятельства переменились: как Москва в начале века спаслась от внутренней смуты и внешнего порабощения благодаря религиозному одушевлению, обхватившему весь народ и объединившему его, так теперь религиозное одушевление обхватило народ польский и спасло государство. Король Карл Густав выгнал Яна Казимира из Польши; отнял у него Варшаву и Краков, провозгласил себя королем польским, но он был протестант: католическая Польша в середине 17 века, при господстве католицизма не могла признать королем своим протестанта, тем более что этот протестант и подданные его давали чувствовать католикам свой протестантизм. Шведы и решились напасть на главную святыню королевства – монастырь Ченстоховский, который теперь в Польше имел такое же значение, какое Троицкий монастырь имел в Московском государстве в Смутное время. Церковь призвала народ к восстанию против врагов иноверных, и народ повиновался; знаменитый полководец Чарнецкий начал действовать с успехом против шведов. Карл Густав понял, что польская корона ускользает, а Ян Казимир приободрился.

Польский король в противоборстве со шведами хотел использовать «казацкий фактор», зная, король Карл X Густав вступил в переписку с гетманом Богданом Хмельницким, который скрывал это от Москвы и царя Тишайшего, которому присягнул на верность. К тому времени шведский король потерял надежду овладеть всей Польшей и теперь намеревался отхватить от нее хотя бы небольшой кусок, а русских не пускать за Березину. За свои «дипломатические труды на грани фола» Богдан Хмельницкий должен был стать независимым правителем Украины. Гетман Хмельницкий с большой охотой вступил в переговоры со шведами, с их королем Карлом Густавом, но не делал никаких враждебных движений по отношению к русским войскам. Одновременно в письмах к царю он называл себя по-прежнему «верным подданным».

23 апреля 1657 года Хмельницкий писал государю с посланцем Коробкой: «Турецкий султан сбирается на Украину в союзе с королем польским и императором Фердинандом. Хан крымский также готов со всеми ордами, только не знаем, где хочет ударить. Все это делается по научению ляцкому, потому что ляхи искони извыкли прелестями своими разные монархии губить. Так православных российских князей прельстили и седалища их пресветлые ни во что обратили; а теперь ни о чем больше не промышляют, как только о том, чтоб разорить православие, что не раз и ваше царское величество узнал. Теперь ляхи, видя свою свыше от бога назначенную погибель, вашему царскому величеству покоряются, а в сердцах у них яд змеиной ярости кипит. Покоряются вашему царскому величеству, а сами к султану турецкому послов отправляют, просят, чтоб помогал им христиан воевать, и за эту помощь все вашего царского величества украинские города обещают, от Каменца Подольского начиная. Узнавши об этом от владетеля молдавского, извещаем тебе и молим твое царское величество, не верь отступникам ляхам. И то тебе, великому государю, извещаю, что, будучи недосужным, за изволением всех полковников, поручил я гетманство сыну своему Юрию Хмельницкому, о котором низко челом бью, молю, чтоб твое царское величество милостив к нему был».

Посланец Коробка говорил в приказе, что Богдан гетманство сдал сыну своему Юрию, за радою полковников и всего войска. Юрию Хмельницкому ныне всего 16 лет; булаву гетманскую ему дали, но только власти никакой не будет иметь при жизни отцовской, владеть всем и гетманом называться и писаться будет отец его, Богдан Хмельницкий. Гетман и войско, все от мала до велика, желают того, чтобы изволили приехать в Киев великий государь и святейший патриарх Никон. И там бы митрополита на митрополию, а гетманского сына на гетманство благословили бы они.

Царь отвечал Хмельницкому, чтобы он старался не пускать турок через Днестр, а относительно Юрия писал: «Вам бы, гетману, сыну своему Юрию приказать, чтоб он нам, великому государю, служил верою и правдою, как вы, гетман, служили; а мы, увидев его верную службу и в целости сохраненную присягу, станем держать его в милостивом жалованье».

У посла Бутурлина, посланного к гетману, была еще особая статья: «Царскому величеству ведомо учинилось: говоришь ты, гетман, что царское величество к тебе и ко всему Войску Запорожскому милостив, а бояре вас ненавидят, и службы прямые ваши до государя не доносят. Это тебе про бояр кто-нибудь сказывал на ссору, ложно; боярам тебя ненавидеть не за что, а служба твоя великому государю и боярам его вся известна, и ничто от великого государя не утаено: и тебе бы таким смутным воровским речам не верить».

На другой день, 14 июня, пришел к Бутурлину Выговский и объявил, что в Киев уже отправлен Иван Волович для приискания места стрельцам. Бутурлин выговорил Выговскому за его вчерашние шумные и «развратные» речи. Но Выговский отвечал: «Говорил я так по гетманову приказу, а всех пуще в том деле помешку чинит есаул Иван Ковалевский: со мною перед гетманом сильно спорит; хотя бы ему какой-нибудь подарок дать, чтоб он в этом деле не мешал».

Неизвестно, чем мог закончиться «дипломатический союз Богдана Хмельницкого и Карла Августа, неожиданно для всех сторон – Москвы и Швеции – здоровье гетмана, подорванное потерей своих главных правопреемников на гетманство сына Тимоша и Ивана Золотаренко, сильно подорвалось. Уже 7 июля 1657 года знаменитого гетмана не стало, Богдан умер на руках верной благочестивой жены Анны, сестры братьев Золотаренко, «от удара», сильного инсульта, своевременно и обеспечил себе славу борца за единение русского и украинского народов. Немедленно среди казацких старшин началась борьба за гетманскую булаву (Богдан завещал ее малолетнему сыну Юрию, воспитателем-дядькой которого был назначен Выговский), вследствие чего казакам стало не до шведов.

Начало и середина 1657 года ознаменовалось контрнаступлением шведских войск, при этом русское правительство на этом театре военных действий не планировало крупных акций: в феврале Боярской думой в Москве был вынесен приговор «промышлять всякими мерами, чтобы привести шведов к миру». В марте шведы вторглись в Псковский уезд и пытались взять приступом Печерский монастырь, но в жестоком бою ночью потерпели поражение от войск Шереметева. Отступающие шведы были настигнуты у деревни Мигузице и разбиты. В июне 1657 года в Лифляндии шведы войском в 2700 воинов нанесли поражение отряду Шереметева с числом в 2193 воинов, когда тяжело раненный командир попал в плен.

Победа под Валком позволила Делагарди вновь предпринять контрнаступление в Ливонии. В августе 1567 года шведская армия (4–6 тысяч регулярных войск и 1 тысяча вооружённых крестьян) осадила Юрьев, гарнизон которого под командованием Хилкова насчитывал всего 800 человек. Осада Юрьева продолжалась две недели, но активность гарнизона и неудача штурма заставила Делагарди оставить осаду и двинуться дальше. В сентябре армия Делагарди осадила Гдов, которому также удалось устоять до подхода Новгородского разрядного полка. В битве под Гдовом корпус Делагарди был разбит русскими войсками под командованием воеводы Хованского. Разбив войска Делагарди, князь Хованский вернул инициативу русским войскам и перешёл в наступление. Переправившись через реку Нарву, русские войска вновь напали на Делагарди под Сыренском. Шведский граф не принял боя и поспешно отступил к Ревелю. Немного не доходя до моря, князь Хованский прекратил преследование, так как дальше лежали земли, поражённые эпидемией чумы. В руках Хованского оказались Сыренский и Нарвский уезды. Повернув к Нарве, русские войска захватили и сожгли посад. Собрав флотилию, князь переправился на правый берег Нарвы, опустошив Иван-городский и Ямской уезды. Нанеся ещё несколько поражений шведским войскам, князь вернулся в Псков. Победа князя Хованского свела на нет все успехи шведской армии в 1657 году, и практически вернула стратегическую инициативу русской армии.

В кампании 1658 года русские войска продолжили контрнаступление. Пятитысячный отряд князя Хованского овладел Ямбургом и подошёл к Нарве. В феврале 1658 года Дания, являвшаяся главным союзником Русского царства, была вынуждена прекратить военные действия и подписать со Швецией мирный договор. Это позволило шведам активизировать свои действия против русских войск. Губернатор Нарвы, перешёл в контрнаступление, сковал отряд Хованского под Нарвой и занял обратно Ямбург и Ниеншанц. На этом военные действия завершились с определённым перевесом в сторону Русского царства, хотя кампанию 1657 года шведские войска отбросили русских от Риги назад к Динабургу с потерями свыше 8 тысяч человек убитыми и до 6 тысяч пленными на Северной Двине.

Царь Алексей приказал вывести все войска из Прибалтики. 21 июля 1658 года в Москве было подписано предварительное перемирие со Швецией. 22 августа 1568 года Горн и Хованский начали мирные переговоры и заключили новое временное перемирие. В ноябре под Нарву в местечко Валиесари прибыли уполномоченные от Русского царства и Швеции, и 20 декабря 1658 года было заключено перемирие со шведами сроком на три года, по которому Русское царство удержало часть завоёванной Ливонии (с Дерптом и Мариенбургом).

По условиям перемирия за Россией временно, до заключения мирного договора, оставались завоеванные в последней войне следующие города Лифляндии: Кокенгаузен, Нейгаузен (Вастеселинна), Юрьев (Тарту), Мариенборг (Алуксне), Анзель (Антела), Сыренск (Васкинарва), деревня Яма на левом берегу реки Наровы, Динабург (Даугавпилс), Режица (Резекне), Лютин (Лудзу) и Марнауз (Улех). Русские не должны были пытаться возвращать себе уступленные ранее шведам города Ижорской земли: Иван-город, Ям, Копорье, Ниеншанц, Орешек, Корелу.

Тем временем русские войска буквально увязли в войне в Малороссии. А шведы грозили начать новую войну в союзе с Польшей и Австрийской империей. В такой ситуации Алексею Михайловичу пришлось пойти на серьезные уступки. Однако после истечения перемирия в 1561 году России царству во избежание одновременной войны со Швецией и Польшей пришлось подписать со Швецией Кардисский мирный договор в 1661 году по которому Россия отказывалась от всех своих завоеваний 1556–1558 годов.

16. Разрыв с Никоном и снова в обители Саввы

После возвращения в Москву, расстроенный неудачным «шведским вызовом», Тишайший царь без всякого принуждения извне, по тайным душевным порывам, стал тяготиться Никоном, даже избегать встреч с патриархом.

Никон заметил это. Ещё бы, как не заметить, что государь тяготится не только влиянием патриарха на него, но и тяготится даже видом улыбчивого Никона, не желает, чтобы даже присутствие Никона в жизни государя как-то обозначалось и выпячивалось. В таких случаях на Руст говорят: «На дух не выносит государь влияния патриарха, на дух ему Никон не нужен». Всё бы ничего, стерпел бы Никон «нерасположение» царя Тишайшего к нему, но, воспользовавшись охлаждением государя к Никону после неудачного «шведского вызова, многие вельможи и придворные стали явно непочтительно и даже излишне язвительно относиться к патриарху. А вот это уже стало последней каплей для амбициозного московского патриарха, вожделенно мечтающего втайне от своих оскорбителей о сане «Вселенского Православного патриарха.

Нетрудно представить, что так не могло происходить слишком долго. Никон сам явился в палаты царя, зная, что Тишайший в это время после молитвы не подпускает к себе «по пустякам» даже ближних бояр и посольских дьяков.

– Мучишься, государь, что не помогло тебе в битвах со шведами мое благословение?

Тишайший ответил не сразу. Удивленно и многозначительно смерил проницательным взглядом Никона и произнес изменившимся голосом с нотами сарказма:

– Мучаюсь…

– Почему?

– Не надо было бы принимать у тебя благословение, владыка, ибо от святого Саввы не получил знаменного знака, как ранее, ободрившего меня при Смоленском вызове…

Никон тоже не торопился с ответом на выпад царя. Обдумывая каждое слова, спросил:

– Не надо было тебе, государь, идти войной на шведов? Или не надо было осаждать Ригу?

– Не надо, – кратко и отчаянно выдохнул царь.

– И что же теперь будет, – Никон поморщился, стараясь все же придать сморщенному лицу подобие жалкой улыбки. – Как быть?..

Тишайший поглядел с жалостью на Никона. «Как быть? – повторил он мысленно вопрос Никона. – Если б я знал, чему быть и как быть?». Но постарался ответить бодрее:

– Со мной все ясно. Скоро поеду в Саввино-Сторожевскую обитель, там все прояснится для меня…

– На соколиную охоту?..

– Нет, перестала меня радовать, как в юности и по молодости соколиная охота… Побуду у святого Саввы в гостях, обдумаю, что и как… Может, найду выход для себя: чему быть и как быть?..

– Значит, ты, государь, в свою любимую обитель… А мне в опалу, близкую или дальнюю собираться…

– Почему в опалу, владыка?… Я в свою любимую, а ты в свою любимую обитель отправляйся, не держа раздражения на своего государя … Свою гордыню успокоишь, кстати…

– Не прогоняешь с патриаршего стола, государь?..

– Не прогоняю, владыка…

– И на том спасибо, государь… – тяжко вздохнул Никон. – Вижу, что ты мучаешься, государь, так и моя душа через мучения твоей души тоже в муке пребывает… – Хотел Никон пожаловаться на обиды своей горделивой душе, с которой та переносит обиды и насмешки от придворных, да вовремя раздумал. Сказал только туманно. – Время все раны душевные залечит…

– Да, время все раны лечит, – согласился государь. Но машинально подумал: «Только время часто раны открывает и усугубляет» и сказал. – Сам решай, как лечить и чем лечить.

Напоследок Никон выдохнул свой главный вопрос, ради чего он и потревожил Тишайшего царя после молитвы:

– Может, мне отказаться от сана и с этим уехать в свою любимую обитель?

– Как знаешь, владыка…

Но Никон не хотел отъезжать в свой Воскресенский Ново-Иерусалимский монастырь, обрубив все концы, не оставив хоть какой-то малейшей зацепки…

– Я отъеду… Патриарший престол будет временно пустовать… Государь, если я понадоблюсь тебе на престоле, то дашь мне знать…

– Если… – прошелестел беззвучно губами неслышимое слова для Никона. Но повторил твердо. – Как знаешь, сам решай…

Простились холодно и отчасти грустно, когда у царя и патриарха на сердце кошки скребли. Но очень быстро, уже 10 июня 1658 года Никон отказался от своего патриаршего сана и без лишней шумихи отъехал в свою любимый Воскресенский монастырь. Осторожный, старающийся никого шибко не обижать и огорчать, царь Тишайший отложил «дело патриаршее в долгий ящик», с особым своим мнением на этот счет: «Когда-нибудь у государя дойдут руки до того, как покончить с эти неспешным делом».

И Никон, демонстративно покинувший свой патриарший престол, надолго и решительно удалившись в возведенный им Воскресенский монастырь, справедливо рассчитывал, что под давлением паствы «ревнителей благочестия», оставшейся без своего духовного лидера, царь будет вынужден умолять его вернуться на патриарший престол.

Алексей Михайлович этого благоразумно не сделал только по одной причине: он сам не собирался делиться властью с патриархом, считавшего, что духовная выше светской. Именно к 1658 году – «краха шведского вызова» – отношения между главами светской и духовной власти обострились окончательно и бесповоротно – без туманных околичностей, позволяющих честолюбивому, самому себе на уме с его опасными реформами, патриарху манипулировать царем, казавшимся современникам слишком мягким, доверчивым и нерешительным.

Уже прибыв в Саввино-Сторожевскую обитель, прогуливаясь по ее территории за могучими толстыми стенам, «отгородившись от шумов внешнего суетного мира», Тишайший мысленно рассуждал о Никоне как человек решительном, властолюбивом и даже излишне жестком в отстаивании своих взглядов и принципов. «Ведь Никон, мечтая о сане Вселенского Православного Патриарха, решившись на опасные церковные реформы, считал, что божий закон выше царского, и видел будущее Московского государства в создании теократического государства, когда мирская власть будет подчинена религиозной. А ведь кроме царской власти есть власть правительства Боярской думы с ее приказами, есть и воинская власть воевод, и местная власть в землях русских и присоединяемых землях… И скоропалительные методы достижения первенства церковной власти над светской вызвали негативное отношение и даже резкое отторжения среди бояр, дьяков приказов, управителей на местах нашего бурного времени. Многие бояре и воеводы, недовольные укрепившейся властью патриарха и его амбициями, стремились настроить меня против Никона. И это им удалось, между прочим… Но это только одна сторона медали, есть и другая – церковные реформы и нововведения…»

И, прежде чем подойти к иконе святого Саввы, царь Тишайший, успешно совершивший «Смоленский вызов», и обжегшийся на «шведском вызове», раздумывал о многом. Прежде всего, о будущем своей страны, на престол которой он волею судеб и трудами своего деда «великого государя патриарха» Филарета и «великого государя царя» Михаила взошел, чтобы править страной в дни ее славных побед и горьких поражений. И мысли царя Тишайшего были тревожными и отчасти мучительными. Открывались три неизведанных стези, открытых перед обновленной светскими и церковными реформами страны. И эти три стези, олицетворяли три противоборствующие политические фигуры. Царь Алексей Михайлович видел будущее реформируемой страны в союзе с другими православными государствами, прежде всего, с Малой Русью, Белой Русью. Патриарх Никон, осуществляя свою церковную реформу, рассчитывал на верховенство духовных иерархов над светскими властителями. Вожди старообрядцев-раскольников – протопоп Аввакум и другие – не принявших церковную реформу Никона ратовали за традиционную патриархальную Русь в духе святителя, митрополита Макария середины 16 века.

Тишайший щелкнул пальцами, призывая себе в союзники духов Саввино-Сторожевской обители, и мысленно передал свои раздумья стенам, церквям, колокольне и постройкам внутри монастыря: «Сам по себе вопрос – креститься двумя перстами или тремя – не имел принципиального значения для представителей светской и духовной власти. За церковным расколом стояла политическая борьба, это был выбор дальнейшего пути развития моего Московского государства. Я поддержал реформу, инициированную патриархом Никоном и его сторонниками, поскольку унификация церковного обряда в соответствии с греческими канонами – которых придерживались в большинстве православных стран – позволило бы моему государству упрочить свое международное положение. Это бы подтвердило концепцию «Москва – Третий Рим». То есть, наша столица стала бы восприниматься соседними странами как духовный центр всего православия. Поэтому единообразие церковного обряда была просто необходима».

Тишайший вслушался в тишь обители и расслышал одобрительные сочувственные вздохи – сквозняков ли, духов ли. Утвердившись в своей правоте всесильного русского государя, божьей волей поставленного на царский престол, Тишайший отточил свои своевременные мысли: «Еще одной важной причиной, повлиявшей на мое решение царя, стало присоединение к Москве территории Малой Руси, Украины, ранее находившейся под властью и юрисдикцией королевской Польши. Произошло это около четырех лет назад по решению казацкой Переяславской Рады. Поскольку в Киеве молились по греческим канонам, церковная реформа только помогла бы сближению двух братских народов. Кроме того, установление единых правил церковного богослужения на территории всей страны позволило бы стабилизировать непростую политическую ситуацию, доставшуюся в наследство от Смутного времени. Нельзя было допускать, чтобы каждый священник мог самостоятельно решать: по каким канонам совершать литургию. Это не способствовало единству Русской православной церкви, а значит, представляло угрозу для моей страны…»

Царь, приближаясь к церкви Рождества, где хранилась чудотворная икона святого Саввы, отлично понимал все последствия своего решения. Это было беспрецедентное для русской истории вмешательство светской власти в духовную жизнь народа. Тишайший стремился укрепить влияние Москвы на соседние страны. Тем самым глава Русского государства предопределил дальнейший путь развития страны, которая просто обязана был стать могущественной империей, объединившей многие народы под своей властью.

Уже войдя по своды церкви Рождества, Тишайший неожиданно вспомнил о самом высоком представлении о своей царской власти, «признавая на русском престоле себя наместником самого Бога на земле». При таком мнении государя о своей особе кто бы мог дерзнуть выступить с личной инициативой помимо царя в таком важном церковно-государственном деле, как реформа?

Почему-то он нелицеприятно вспомнил о Никоне, попытавшегося с первенством духовной власти над светской властью стать выше царя, – но ведь это безнадежное дело. У иконы святого Саввы Тишайший подумал перед молитвенным сосредоточением: «В начале церковных реформ я посчитал нужным и необходимым для укрепления государства спрятаться за Никона, чем и ввел многих в заблуждение своей мнимой непричастностью к церковным преобразованиям. Но после оставления Никоном патриаршей кафедры мне придется рассекретиться и поневоле взять на себя на какое-то время патриаршие обязанности, пока не будет выбран новый патриарх…

После истовой молитвы на коленях у иконы святого Саввы Тишайший привстал и обратился к духу чудотворца:

– Поддержи меня, Савва, дай мне знаменный знак Твоего Благословения Свыше на служение православному Отечеству…

Тишайший и не заметил, как слезы лились теплыми легкими ручьями из его глаз, только переспросил:

– Как мне быть, служа и укрепляя родное православное Отечеств после Смоленского вызова… – он хотел добавить: «И после неудачного шведского вызова», но почувствовал теплую ладонь на своем лбу и повторил то, что передалось ему мысленно. – Буду беречь Смоленск, как зеницу ока… Буду творить добро в новых русских землях Малой и Белой Руси… – И ещё: вдруг Тишайший почувствовал знаменный знак на лбу от Саввы, мол, не мучься неудачным «шведским вызовом», постарайся как-то облегчить судьбу раскольников-старообрядцев, ибо скоро те сжигать себя будут жертвенно, протестуя против троеперстия. – …Постараюсь, с божьей волей, быть успешным в новых вызовах Малой и Белой Руси, государства Русского…

Уезжая из своей любимой обители Тишайший, наслаждаясь красотой дороги и окрестных лесов и полей, размышлял, что негативное отношение к Никону, сложившееся у раскольников-старообрядцев во многом было связано с жесткостью его методов при реализации церковной реформы. С теми, кто не принял нововведений, сторонники патриарха не церемонились. Они насильно отбирали у людей церковные книги, иконы и другие святыни, если те чем-то не соответствовали греческому канону православия. Затем эти предметы культа прилюдно сжигались. У людей возникло чувство, что их веру уничтожают по приказу светских властей, а им навязывают другую религию. Раскололась не просто церковная паства, произошло глубинное разделение русского народа. Спасаясь от гонений, учиненных патриархом и руководством страны, старообрядцы бежали на окраины государства. Они стали придерживаться политики изоляционизма, считая всех остальных жертвами заблуждения. «Постараюсь смягчить нравы властителей и народные нравы, чтобы и вверху, и внизу не считали, что Царь Алексей Михайлович Тишайший есть главный виновник церковного Раскола на Руси. – думал царь. – Все, что от меня зависит, постараюсь сгладить и смягчить по возможность… Авось, удастся…»

А, подъезжая ближе к Москве, Тишайший с гордостью за свое, не самое худшее царское правление, отмечал мысленно: «Если при моем батюшке Михаиле Федоровиче Русское государство простиралось только до Охотского моря, то при мне оно уже разрослось до Тихого океана, уже тогда превратив Россию в крупнейшее государство мира». Он с удовлетворением вспомнил, как десять лет тому назад бравый казак Семен Иванович Дежнев со своими товарищами преодолел на морских судах, «кочах», пролив, отделяющий Евразию от Северной Америки. А чуть позже русские землепроходцы Поярков и Хабаров совершили походы на Амур и привели в русское подданство население тех краев. Несмотря на наказ государя, приводить сибирских туземцев в подданство «ласкою и приветом», служилые люди писали и «о накладках», когда те нередко прибегали к насилию – силой отбирали ценную пушнину, обкладывали непомерной данью.

С освоением Дальнего Востока налаживались отношения с Китаем. Тишайший с улыбкой вспомнил, что император династии Цинь относился к русским миссиям с особым тщеславием, свойственным азиатским монархам. Согласно китайским представлениям о мироустройстве, приезд из дальних краев означал распространение благого влияния императора на весь мир и служил доказательством тем большей силы его, чем дальше находилась земля приехавшего. Поэтому при императорском дворе «людям издалека» был уготован радушный прием. Непонимание русскими китайских традиций иногда приводило к дипломатическим казусам: кто чей подданный?

Несмотря на свое прозвище Тишайший, Московский вел отнюдь не «тихую» политику. При нем на Руси еще сильней закрепляется самодержавие, правда, в основном «тихо и мирно». Если в начале его правления в стране процветала сословно-представительская монархия: царь и шагу не мог ступить без согласия Боярской думы, причем в ранние годы им полностью управлял его воспитатель боярин Морозов, то потом кардинально все изменилось в пользу самодержца, опять же «тихо и мирно».

Вот и размышлял Тишайший о себе с тихим удовлетворением без лишней гордыни: «Царь Тишайший, сам себя считая самодержавным и ни от кого независимым, был есть и будет всегда самодостаточным, без всякого влияния и давления то тех, то других. Царь Алексей Михайлович, в отличие от отца, Михаила Федоровича, есть истинный настоящий самодержец и государство свое правит по своей воле».

Именно при Алексее Михайловиче Тишайшем за царем был утвержден термин «самодержец» и за свое новое имя Тишайший был готов проливать кровь. Царь, въезжая в Кремль, а с гордостью вспомнил, что в посланиях послов их европейских дворов, многие короли и цесари отмечали «странность московского государя»: во-первых несоблюдение правильности титулов его равнялось уголовному преступлению – человека могли высечь или даже казнить. Во-вторых, Тишайший положил конец широкому влиянию Боярской Думы, учредив систему приказов, в частности Приказа тайных дел – орган надзора, контролирующего деятельность других структур. В-третьих, Тишайший нарушил и другую традицию русского двора: царь твердо был уверен, что при первом удобном случае, еще при жизни, он объявит престолонаследника – старшего сына Федора.

17. Царские проблемы Москвы в Малой Руси

Внутренние трудности, прежде всего церковные, недостаток финансов на военные нужды, шли рука об руку с трудностями внешними. К 1658 году стали очевидными все промахи, допущенные русской дипломатией, переоценившей слабость Речи Посполитой короля Яна Казимира, прочность царских позиций на Украине и готовность Швеции короля Карла Августа к уступкам. На деле получилось все наоборот, под принуждением внешних обстоятельств, в тисках церковного и финансового Московское государство вынуждено было возобновить военно-политическую борьбу в крайне невыгодных для себя условиях, которые к тому же имели тенденцию к дальнейшему ухудшению.

В начале 1658 года с немалыми для себя потерями Речь Посполитая короля Яна Казимира заключила военный союз с Империей и Бранденбургом против Швеции. Потенциально этот дипломатический успех короля оборачивался против Тишайшего царя с его внутренними кризисными проблемами. Теперь Польша могла ужесточать свою линию в отношениях с Московским государством, которое ощущало неопределенность и шаткость союзников-казаков на Гетманщине после смертей сильного гетмана Богдана Хмельницкого, его преемника Ивана Золотаренко. Благоприятно, в отличие от Москвы, складывалась для Речи Посполитой и военно-политическая обстановка на Украине. Отныне даже возобновление войны, военно-политическое положение страны не было уже столь страшно, как два года назад, когда Польша, при бегстве короля Яна Казимира с трона, казалось бы, была на грани полнейшего краха и погибели.

После смерти гетмана Богдана Хмельницкого, в тайне от Тишайшего царя ведшего переговоры с королем Карлом Густавом, чтобы вместе с ним выступить и против Польши, и против Москвы, для Украины настала эпоха, которую сам народ точно окрестил «Руиной». В Польше был «шведский Потоп», а на Украине «безнадежная Руина», когда казацкие раздоры претендентов на гетманскую булаву, смуты и междоусобицы охватили страну, и без того уставшую от долгой и опасной «казацкой войны» за независимость. Даже вчерашние противники были поражены переменой, происшедшей с казаками, еще совсем недавно способными к общему единодушному порыву. Теперь верх брали и взяли откровенные авантюристы и честолюбцы, жаждущие безграничной власти и обогащения за счет простолюдинов, ловя золотую рыбку богатства и славы в мутной политической воде. Авантюристы и корыстолюбцы-честолюбцы пеклись прежде всего о собственных, эгоистических интересах, толкая многострадальную разоренный Малую Русь, Украину в безнадежные и беспросветные Руины.

Преемником Хмельницкого стал амбициозный атаман Иван Выговский, выдвинувшийся при гетмане Богдане благодаря прирожденной склонности к интригам и стравливанию атаманов-полковников друг с другом. В казаках он оказался случайно: будучи родовым шляхтичем, Выговский боролся с казаками и угодил в плен, где приглянулся Хмельницкому своей ловкостью и преданностью. Он быстро продвинулся и в последние годы занимал при гетмане должность войскового писаря. Гетман Богдан, по-видимому, надеялся, что писарь поможет удержать гетманскую булаву его сыну Юрию. И ошибся. Выговский не страдал от избытка благодарности и считал, что тяжелая булава более подходит ему. Пока грозный и сильный гетман «батька Хмель» был жив, Выговский заискивал и трепетал перед ним, выполняя все его приказы и замечания с полуслова, но едва тот сомкнул очи, как принялся интриговать и стравливать потенциальных претендентов на гетманскую булаву Богдану, тотчас запамятовав о клятве отцу быть верным 16-летнему сыну Юрию. И, в конце концов, к явному неудовольствию Москвы и ее Тишайшего царя Выговский оттеснил Юрию Хмельницкого от гетманства.

Как ни ловок был в интригах и стравливании казацких полковников Выговский, он не имел ни большого воинского авторитета, ни влияния на казаков харизматичного Богдана, «батьки Хмеля». Больше того, в этом бесхребетный интриган Выговский значительно уступал даже многим полковникам: казаки помнили о его близости к польской коронной шляхте и о том, как он, не вынимая сабли, «добыл» лизоблюдством перед гетманом и вопиющими интригами свои прежние высокие должности на Гетманщине. Зато в руках войскового писаря находились все тайные нити: он знал, с кем и как говорить, кого с кем сталкивать и кому что обещать, ничего благоразумно не выполняя. Здесь он превзошел всех своих казацких соперников.

Наконец, Выговский не случайно раболепно склонял спину перед царскими посланцами, заверяя их в своей безграничной преданности и послушании Москве царя Тишайшего. Царь неоднократно спрашивал своего доверенного советника, князя Алексея Трубецкого, обеспечившего вместе с боярином Бутурлина успех Переяславской рады:

– Насколько можно доверять Выговскому? Не может ли тот нарушить завещание гетмана Богдана и сместить сына Юрия с престола Гетманщины?

– Всё может быть, государь, но до поры до времени я и наши московские люди твердо считали, что войсковой писарь больше чем свой – он весь свой.

– Но за Выговским должен быть особый пригляд, боярин, как бы он не переметнулся на сторону шведов или поляков, тем паче…А нам надо держаться линии утверждения усиления и влияния юного Юрия Хмельницкого на гетманском престоле…

– Надо иметь в виду, государь, что писарь Выговский стал «номинальным» или «формальным» гетманом, не заручившись поддержкой большинства казачества, как ставленник части старшины…

– И что следует из этого? – С легким оттенком раздражения спросил Тишайший. – Чем это грозит нам в ближайшей обозримой перспективе?.. Да и дальнюю перспективу необходимо не забывать – и чем это грозит Москве?

– У Выговского, несмотря на все его интриги и происки, появилась оппозиция. Казацкие полки, тесно связанные с Запорожьем, выдвинули против Выговского полтавского полковника Мартына Пушкаря…

– Это тот полковник, который своими многочисленными известиями об изменах Выговского Москве и шаткости казачества парализовал деятельность посольского приказа?..

– Да, государь, Пушкарь принялся забрасывать Москву известиями об изменнических замыслах гетмана…

– И как нам надо реагировать на сигналы с мест?

– Да, пока никак, государь, будем наблюдать на месте и за Выговским, и за Пушкарем, и другими казацкими атаманами, чтобы предотвратить измену… – Быстро проговорил князь Трубецкой, заранее зная, что в Москве хотят видеть верного и надежного гетмана. Доносы Пушкаря были напрасны. Царь и его окружение сделали выбор. Выбранный Выговский ловко оправдывался и чернил поднявшего «мятеж Пушкаря».

– Учти, князь, тебе первым придется драться с казаками в случае чего, если их замятни, смуты и бунты-мятежи будут грозить Москве непоправимыми бедствиями…

– Знамо дело, государь, будем биться устанавливать царский порядок у казаков в их землях…

– Хорошо бы, без битв обошлось, – задумчиво сказал Тишайший.

Однако, столкнувшись с шатанием гетмана Выговского казацкой старшины, Москва все чаще задумывалась о необходимости упрочения царской власти Тишайшего в Малой Руси, для чего считала нужным ввести усиленные, хорошо вооруженные гарнизоны в крупные украинские города. Это не было оговорено в переяславских статьях, потому московское думское правительство медлило, старательно прощупывало настроения казаков, их старшины, городского населения. Гетман Выговский умело воспользовался неопределенной туманной, выгодной для него ситуацией. Сам писал в Москву о полезности присутствия царских войск в украинских городах, столь нужных для обуздания своевольных казацких бунтовщиков-мятежников, и одновременно же пугал казацкое войско потерей всех вольностей, обращением «из вольных казаков в царских холопов». Особенно весомой стала его самостийная риторика и аргументация «в пользу казацкой воли» после появления первых царских воевод в семи украинских городах.

К тому же не по сердцу пришлись казацкой старшине и настойчивые расспросы царских посланников о войсковых расходах, ведь Тишайший царь дал знать всем воеводам о серьезном финансовом кризисе государства из-за русско-польской и русско-шведской войны. Москва не покушалась на собираемые «законные» налоги, но требовала, чтобы деньги исправно шли на выплату жалованья рядовому казачеству, поддерживавшего царя Тишайшего, с верой в его справедливость и непогрешимость. Казацкая же старшина усматривала в этом посягательство Тишайшего на свои «законные» права и старинные привилегии.

Защищая Малую Русь, которую все скоро будут называть Малороссией, Москва вовсе не желала нести на себе всю тяжесть управления и борьбы с теми же поляками и другими недругами казачества, рядящихся в тогу друзей (тех же крымских татар и шведов), и требовала от казаков соучастия, жертв материальных и физических. Ей не нравилось и то, что гетман пытается говорить от лица всех украинских подданных, вовсе не желавших этого и даже страдавших от произвола старшины. Но то, что не нравилось Москве и ее Тишайшему царю, вполне устраивало старшину. В итоге многие атаманы-половники из гетманского окружения Выговского стали оглядываться назад и вздыхать о прежней воле, тем более что эти настроения старательно вскармливали королевские доброхоты.

По мере того как росли анти-московские настроения, набирался храбрости и наглости гетман-интриган Выговский, словно позабыв о своем временном положении наставника при юном Юрии Хмельницком – по завещанию «батьки Хмеля». Возвратившись после победы над «жалобщиком в Москву» Пушкарем, Выговский открыто высказал свое резкое недовольство царскому посланнику Скуратову. Узнав о появившихся в семи городах московских воеводах, Выговский в сердцах объявил, что те явились в города «бунты-мятежи заводить». Скуратов, стараясь смягчить назревший конфликт, осторожно возразил:

– Не делом гетман сердится, поскольку сам писал государю, чтобы были царские воеводы по его городам.

Выговский ответил твердо, усмехаясь над малоопытным в политических интригах воеводой Скуратовым:

– Это давно нужны были воеводы, такие, как ты, чтобы справиться с мятежниками, теперь нужда отпала. Нет мятежников-бунтовщиков, так что нужда в тебе, воевода, отпала…

– У меня твердый наказ моего государя – обеспечить ваши города воеводами и отрядами при них, – стоял на своем Скуратов. – Если есть несогласие с государем, я ему дам знать о несогласном своевольном гетмане тут же. За мной не заржавеет…

– Вам в Москве надобен такой покорный гетман, чтобы его, взявши за хохол, водить, как козла за морковкой, которую царь ему милостиво показывает… – выговаривал Выговский Скуратову, многозначительно прибавив. – Между прочим, при старом польском короле Владиславе, да и при нынешнем короле Яне Казимире нашим казакам было лучше, вольготнее. Так-то, воевода…

– Советуешь мне об этом написать царю, гетман, об ущемлении государем Алексеем Михайловичем ваших польских вольностей – так что ли, прикажешь понимать тебя?

– Жаловаться на меня своему государю не торопись, воевода, – спохватившись, затараторил Выговский, вспомнив, как боком ему вышли жалобы полковника Пушкаря, еле-еле утихомиренного силовым образом. – Успеется нажаловаться на гетмана. Будем искать мудрое решение, как не огорчить казацкую старшину и московского государя одновременно… Ты же мне не откажешь в преданности вашему государю, воевода?..

– Если повода не дашь обвинить тебя в неверности и в не преданности царю, чего мне на тебя, гетман, наговаривать. – Угрюмо ответил Скуратов и нелицеприятно подумал о Выговском: «Неважный наставник у Юрия Хмельницкого. И действует в духе преемника-интригана справедливого и честного «батьки Хмеля»: Выговскому легче говорить одно царю, делать совершенно другое на месте, ублажая казацкую старшину».

Только появление царских воевод в его городах заставило амбициозного интригана Выговского поторопиться с окончательным выбором. Недоброжелателей у него средь казаков и старшины всегда было предостаточно, а при помощи царских воевод вместо одного «жалобщика в Москву» Пушкаря могло появиться много противников его гетманской власти и «жалобщиков».

В сентябре 1657 года гетман Выговский со своими сторонниками подписал «Гадячский» договор о возвращении Малой Руси, Украины в «законное подданство» Речи Посполитой. Реестр Запорожского войска по этому договору определялся в 60 тысяч человек с секретным «устным, доверительным» обязательством интригана-гетмана Выговского ограничиться вдвое меньшим числом в 30 тысяч казаков. По представлению гетмана король мог возводить старшину Гетманщины в шляхетское достоинство. Сенаторские места от Киевского воеводства закреплялись за православной шляхтой, от Брацлавского и Черниговского воеводств сенаторы избирались попеременно – от латинян и православных. Сам гетман оставался первым киевским воеводой и сенатором и управлял на территории Гетманщины. Случившаяся же при Хмельницком вольность Запорожского казачества, согласно договору предавалось «вечному забвению».

Следует отметить, что вредный для Москвы и ее Тишайшего царя Гадячский договор был испечен в большой спешке и с большими пробелами. Правовая неопределенность в вопросах суда, налогов, взаимоотношений с центром открывала возможности для широкого и произвольного толкования статей. Толковать же их на свой лад собирались те, у кого имелась реальная воинская сила, – польские магнаты и шляхтичи, а также казацкая старшина из приверженцев гетмана-предателя Выговского.

Бесспорно, что Гадячский договор ли «Гадячская уния» были привлекательна в глазах старшины, по крайней мере той, которая придерживалась польской ориентации. Однако уния мало или совсем не учитывала интересы широких слоев православного населения, особенно крестьянства, оказавшегося перед перспективой восстановления шляхетского владычества и возвращения части владений польским и литовским феодалам, католической церкви.

Договор предусматривал военные действия против прежнего государя – московского царя. Отныне казаки должны были бить царя не только на Украине, но и в Белоруссии. При этом стоявшему в Белоруссии стороннику Выговского чаусскому полковнику Ивану Нечаю были обещаны имения с крепостными, а старшине – обращение в шляхетство. Примечательно, что даже после заключения Гадячского договора хитрый Выговский продолжал лукавить перед московскими воеводами и дьяками: заверял их в верности царю Алексею Михайловичу. И одновременно с клятвами Тишайшему рассылал по Украине универсалы с призывом бить царские гарнизоны в городах.

Однако скоро стала сколачиваться оппозиция Выговскому. Одним из первых подало голоса против «Гадячской унии» православное духовенство. Правда, и здесь не было полного единодушия. Киевский митрополит Дионисий поспешил в Чигирин, под защиту гетмана, тем самым объявив о своей поддержке Выговского. Зато с осуждением выступил епископ Черниговский Лазарь. Более же всех протестовал против унии и Выговского нежинский протопоп Максим. Его протест отражал позицию приходского духовенства, тесно связанного со своими прихожанами. Открыто выступила против разрыва с Москвой и большая часть казачества. Возможно, противники Выговского смогли бы объединиться и парализовать его действия много успешнее, поддержи их сразу и решительно Москва. Но царь Тишайший был точно в ослеплении. Кровь в Малой Руси уже пролилась, известие о соглашении с королем достигло Москвы, а он и его приближенные надеялись, что все уладится само собой. Царь совершал неверные шаги из ошибочного представления, что слабая Польша желает видеть его на своем престоле. Тишайший полагался на верность Выговского. Гетман царю не изменит, да и сами новые подданные должны быть послушны и безмолвны до восшествия на гетманство Юрия Хмельницкого. Поскольку же главным виновником такой политики самоуспокоения и умиротворения Гетманщины был сам Тишайший, то для кардинальных действий на Украине необходимо было сильное потрясение, отрезвляющие Москву неудачи.

В 1658 году на Виленских переговорах царю было отказано в избрании на польский престол. Более того, литовская сторона стала уклоняться от разговоров о титуле царя как Великого князя Литовского. С заключением Гадячского договора, который напрямую нарушал условия русско-польского перемирия, отпала необходимость даже в продолжении дипломатической игре. Послы потребовали возвращения к границам Поляновского договора. Иными словами они настойчиво вели дело к новому этапу русско-польской войны. Чтобы не оставалось никаких сомнений относительно такого поворота событий, оба литовских гетмана – Сапега и Гонсевский – еще до официального разрыва в конце сентября двинулись к Вильно.

Ответ русских воевод, исполняющих волю Тишайшего, оказался неожиданно быстрым и разящим: 11 октября, воспользовавшись тем, что плохо ладившие между собой литовские гетманы встали порознь, князь Долгорукий ударил по Гонсевскому. Сражение при селе Верки сразу приняло ожесточенный характер. Особенно хорошо показали себя солдатские полки, сдержавшие гусарские литовские хоругви, то есть лучшую часть конницы. Исход дела решили два отборных полка, которые предусмотрительно приберег воевода Долгорукий. Удар свежих русских войск заставил неприятеля отступить.

«А ратных людей его, гетмана Гонсевского, полку побили наголову. И твои ратные люди его, гетмана Гонсевского, ратных людей секли на 15 верстах», – доносил в Москву царю победитель литовского войска Долгорукий. Среди пленных оказался сам литовский гетман: и Сапеге ничего не оставалось, как поспешно отступить по Новогрудской дороге к Неману.

Неудача постигла и полковника-шляхтича Нечая. Его попытки одним ударом взять Могилев не имели успеха. В октябре, выполняя приказ царя, против казацкого полковника Нечая двинулись с небольшим, но сильным войском воеводы Козловский и Змеев. Близ села Петровичи малочисленная русская рать, выстроившись в боевой порядок, ударила по противнику, заставив казаков Малой Руси и белорусскую шляхту бежать со своих позиций.

Но в целом, положение к зиме 1659 года оставалось опасным для Москвы и ее царя Тишайшего. Старый Быхов, Чаусы, а затем Мстиславль, Рославль и ряд других городов передались на сторону короля Яна Казимира. Весной 1659 года Тишайшему пришлось направить воевод для возвращения потерянных городов. Был вновь взят Мстиславль, сильно потрепан под Рославлем полковник казацкий Нечай. В конце июня воевода Лобанов-Ростовский осадил Старый Быхов, чрезвычайно важный стратегический пункт на юго-востоке Белой Руси. Гарнизон города активно сопротивлялся, и крепость пала лишь в конце 1659 года. Это был важный успех. Но его значение несколько поблекло из-за неудач в землях Ковно и Гродно. Возобновившиеся с конца 1658 года военные действия заставили воеводу Ордина-Нащокина поторопиться с переговорами со шведами в Валиесари, завершившимися подписанием трехгодичного перемирия. Одновременно встал вопрос о движении царских войск на Малую Русь, Украину, чтобы парализовать враждебные действия изменившего Тишайшему царю гетмана Выговского.

18. Битва при Конотопе 1659 года

Весной 1659 года основные русские силы располагались в Севске под командованием боярина-князя Алексея Трубецкого. Их было достаточно, чтобы изменить общее положение в пользу царя Тишайшего. К тому же к опытному знаменитому воеводе примкнули выступившие против Гадячского договора казаки под началом наказного гетмана Ивана Беспалова. Однако на этот раз Трубецкой оказался не на высоте положения. Имея предписания Тишайшего, сначала попытаться склонить гетмана Выговского к выгодному Москве миру, а не воевать, Трубецкой провёл около 40 дней в бесплодных переговорах с послами Выговского.

После окончательного провала переговоров с послами Выговского, Трубецкой принял решение начинать военные действия. 20 апреля князь Трубецкой подошёл к Конотопу и осадил его. Уже 21 апреля под Конотоп подошли полки князя Куракина, князя Ромодановского и наказного гетмана Беспалого. Полки встали тремя отдельными лагерями: полк Трубецкого встал у села Подлипное, полк Куракина «по другую сторону города», полк Ромодановского к западу от Конотопа. 29 апреля, не желая терять время на осаду, князь приказал штурмовать город. Атака окончилась безрезультатно, погибло 252 человека, ранено было около 2 тысяч. Трубецкой вновь перешёл к осадной тактике, которая, однако, осложнялась отсутствием осадной крупнокалиберной артиллерии.

Во время осады, Трубецкой провёл несколько экспедиций к казацким крепостям Борзне, Батурину, Голтве и Нежину. Наиболее серьёзное сопротивление было оказано под Нежином и Борзной. К крепости Борзной был отправлен князь Ромодановский с отборным Белгородским полком. Ожидая сильного сопротивления, Трубецкой придал Ромодановскому несколько дворянских сотен и рейтерские полки Змеева и Фантробеля, но число войск подмоги оказалось чрезмерным. Крепость была легко взята ценой гибели всего 18 и ранения 193 человек.

Несмотря на очевидную неудачную задержку у Конотопа, военная кампания, в целом развивалась успешно для русской армии. К началу июня 1659 года положение осаждённых стало критическим, горожане требовали сдать город. Начались дезертирства, возглавлявший оборону города казацкий полковник Гуляницкий опасался бунта горожан. Гуляницкий писал гетману Выговскому: «Уж и силы нашей не стало… Смилуйся, добродей, скоро поспеши, и помочь нам давайте… Мы, тут будучи так в тяжкой беде, можем только обороняться…»

Ситуация изменилась, когда к Конотопу подошли крымское войско хана Мехмеда Гирея численностью до 35 тысяч человек и главные силы Выговского – казаков 16 тысяч и наёмных польско-литовских хоругвей до 3 тысяч. Быстро менявшаяся ситуация требовала не только опыта и осмотрительности, но прежде всего инициативы, которой практически всегда не хватало русским воеводам. Стремление Выговского выиграть время разгадал киевский воевода Шереметев, предлагавший Трубецкому не мешкая идти всеми войсками на гетмана. Но Трубецкой игнорировал эти призывы, предпочитая с апреля «томить» полки в вялой безынициативной осаде Конотопа, где засели осажденные под началом полковника Гуляницкого.

Это позволило Выговскому собраться с силами и самому перейти в наступление. 27 июля казаки и татары атаковали часть царских полков, осаждавших Конотоп. Они прибегли к старому, испытанному приему, который казаки переняли у татар и успешно применяли при «батьке Хмеле» против поляков – бешено кинуться в атаку, а затем искусно оборотиться в бегство и заманить неприятеля в заранее подготовленную засаду. Об этом приеме знали все противники казаков. Тем не менее, каждый раз попадались.

Не оказался исключением и опытный Трубецкой. Он посчитал, что перед ним все полки Выговского и, когда тот начал отступление, приказал броситься в погоню. Сотнями дворянского ополчения командовали два князя, Семен Пожарский и Семен Львов. Пожарский был человеком деятельным и чрезмерно азартным: вознамерившись пленить самого хана или второго наследника трона Адиль Гирея, он забыл о всякой осторожности. Отряд Пожарского, численностью около 6 тысяч человек, попал в засаду. Русскому отряду противостояла 40-тысячная армия, в состав которой входили крымские татары под командованием хана Мехмеда Гирея и наёмники. Пожарский попытался развернуть отряд в сторону основного удара ханских войск, но не успел. Выпустив тысячи стрел, татары пошли в атаку. Из приданных Пожарскому отрядов только один полк полковника Фанстробеля сумел дать залп из карабинов прямо в упор по атакующей татарской коннице. Однако это не смогло остановить татар, и после короткого боя полк был истреблён.

Имея значительное превосходство в живой силе, крымским татарам удалось окружить отряд Пожарского и разбить его в ближнем бою. По словам наемника шотландца Гордона, воевавшего на стороне Пожарского: «Хан, будучи слишком проворен для русских, окружил и одолел их, так, что спаслись немногие». Погибли и казаки наказного гетмана Беспалого, который писал царю Тишайшему Алексею Михайловичу: «…на том, Государь, бою при князе Семене Петровиче Львове и князе Семене Романовиче Пожарском всех смертно побито, насилу, Государь, через войска Выговского и крымско-татарские несколько десятков человек пробились в войско до табора». Сам князь Семён Пожарский, до последней возможности сражаясь с врагами, посекши самолично многих врагов, все же попал в плен.

Гетман Выговский не участвовал в этом бою. Казацкие полки и польско-литовские хоругви подошли к переправе спустя несколько часов после сражения, на втором этапе битвы, когда отряд Пожарского уже был окружён и практически истреблен. Получив сведения о неудачном сражении отряда Пожарского с превосходящими силами противника, Трубецкой выслал на помощь конные части из воеводского полка князя Григория Ромодановского: около 3000 всадников из дворян и детей боярских, рейтар и драгун Белгородского полка. Навстречу, к переправе вышли войска Выговского. Узнав от вырвавшихся из окружения о том, что отряд Пожарского уже уничтожен, Ромодановский принял решение об организации обороны на реке Куколке. В подкрепление к Ромодановскому были высланы резервный рейтарский полк полковника Змеева в 1200 человек и 500 человек дворян и детей боярских из воеводского полка Андрея Бутурлина.

Имея троекратное численное превосходство на переправе Куколки, Выговский не смог добиться успеха. Ромодановский, спешив свою конницу, укрепился на правом берегу реки у села Шаповаловка. Бой продолжался до позднего вечера, все атаки войска гетмана Выговского были отбиты. Автор «Рифмованной хроники» пишет, что Выговский даже «зарылся в землю» – «засел в шанцах с драгунами и пушками», но «казаки Выговского с пушками мало атаковали, поскольку из-за сильного отпора Москвы не хотели подвергаться опасности». Ввиду низкого боевого духа казаков, многие из которых были рекрутированы насильно под угрозой отдать их семьи в рабство татарам, Выговскому пришлось опираться на хорошо организованные сильные польско-литовские хоругви.

К вечеру драгуны коронного полковника Лончинского и наёмники литовского капитана Косаковского с боем сумели взять переправу. Сам Выговский потом признал, что именно «драгуны выбили с переправы» русские части Ромодановского. Однако решающими факторами поражения Ромодановского стали выход противника в тыл обороняющимся и обходной манёвр крымского хана со стороны Торговицы через реку Куколку (Сосновку). Ромодановскому пришлось отступать к обозу армии князя Трубецкого. Отступлением князя Ромодановского закончился первый день сражения.

29 июня войска Выговского и Крымского хана выдвинулись к лагерю князя Трубецкого у села Подлипное, пытаясь взять лагерь в осаду. К этому времени князь Трубецкой уже успел закончить объединение лагерей своей армии. Завязалась артиллерийская дуэль. В ночь на 30 июня Выговский решился на штурм. Атака закончилась провалом, а в результате контратаки русской армии войска Выговского были выбиты из своих земляных фортификационных сооружений. В ходе ночного боя сам Выговский был ранен. «Ещё немного, и войско Трубецкого «овладело б (нашим) табором, ибо уже вломилось в него», – вспоминал потом сам гетман, предавший Тишайшего царя. Войска гетмана и хана были отброшены на 5 вёрст и встали за деревней Сосновкой, откатившись на заранее подготовленные позиции, занимаемые до штурма через реку переправы.

После этого наступило двухдневное затишье. Несмотря на успех ночной контратаки армии Трубецкого, стратегическая обстановка в районе Конотопа изменилась в худшую сторону для царских войск. Далее осаждать Конотоп, имея в тылу многочисленного неприятеля, стало бессмысленным. 2 июля Трубецкой снял осаду с города, и армия, под прикрытием движущегося обоза (или гуляй-города) начала отход к реке Сейм.

В миле от Конотопа войска Выговского и хана попытались напасть на армию Трубецкого. Эта попытка вновь окончилась неудачей гетмана. По словам пленных, потери Выговского и хана составили здесь около 6000 человек. В этом бою большие потери понесли и наёмники Выговского. Командовавшие наёмными хоругвями братья гетмана полковники Юрий и Илья Выговские вспоминали, что «в то де время на приступах казацкого войска и татар побито много, и ляшского войска убит маер и хорунжие и капитаны и иные начальные многие люди». Потери русской стороны оказались минимальны. Наказной гетман Беспалый, отмеченный за битву похвальной царской грамотой докладывал Тишайшему царю: «К табору, Государь, нашему жестокие приступы неприятели чинили, и, за милостью Божией… мы отпор давали тем неприятелям и помехи никакие не отнесли, и многих тех неприятелей на отходе и в походе побивали, и пришли, Государь, к реке Сейм дал Бог здорово».

4 июля стало известно, что путивльский воевода князь Григорий Долгоруков выступил на помощь армии князя Трубецкого. Но Трубецкой приказал Долгорукову вернуться в Путивль, сказав, что у него достаточно сил для обороны от противника. В этот же день русские войска встали на реке Сейм и начали переправу. С 4 по 10 июля продолжалась переправа. С 4 по 6 июля войска хана и Выговского пытались атаковать армию Трубецкого и вели артиллерийский огонь. Им удалось разбить артиллерией несколько возов, но большого урона армии князя причинить не удалось. 10 июля, закончив переправу, князь Трубецкой пришёл в Путивль. По словам толмача Фролова, входившего в состав русского посольства, задержанного гетманом и находившегося в это время в лагере гетмана Выговского, в результате атак войска хана и гетмана потеряли «казаков с 3000 и татар с 500 человек убитыми». Значительную роль в арьергардных боях с войском Выговского сыграл полковник Бауман, которому за проявленную доблесть, впервые в русской истории по указу царя было присвоено звание генерал-поручика.

Но ожесточение главных этапов сражения было таково, что крымские татары во время боя с попавшим в засаду войском Пожарского в плен никого не брали – резали и вырезали до пяти тысяч человек. Оба князя Пожарский и Львов были захвачены в плен раненными, но зато с оружием в руках. Пожарского приволокли к хану. Гордый смелый князь-окольничий Семён Пожарский отказался встать на колени и даже склонить свою голову перед ханом и «по московскому обычаю послал хана», плюнув ему в глаза. Выходка стоила князю жизни. Мухаммед-Гирей был взбешен и приказал тут же в своей ставке снести Семену Романовичу Пожарскому голову.

Поражение под Конотопом оставило глубокую зарубку в памяти российского дворянства. Пройдёт много лет, и дворяне, исчисляя в челобитных заслуги своего рода, очень часто будут упоминать Конотоп, где погибли, получили раны, сгинули их сородичи. Конотоп сильно повредил и репутации воеводы Алексея Никитича Трубецкого, до того считавшегося «непобедимым и в воинстве счастливым и недругам страшным». С этого времени его станут теснить другие воеводы, более молодые, счастливые и удачливые.

Известие о Конотопе заставило Тишайшего царя Алексея Михайловича трагически облачиться в траурные черные одежды. Печаль была великая и непритворная – ведь щедрая жатва на этот раз не обошла и московское дворянство. Многие погибшие были поименно известны Тишайшему. Как водится, после жестокого поражения возможности и силы неприятеля стали казаться во много раз больше, чем они были на самом деле. В ожидании прихода татар принялись даже латать обветшавшие московские укрепления. Испуг, однако, скоро прошел. Стало ясно, что разговоры про московский поход хана с гетманом – не более чем слухи и бравада гетмана-изменника Выговского. В ряде повествовательных источников: реляции Выговского, польских хроник 17 века численность потерь русской армии завышается до 30 и даже 50 тысяч человек. Согласно историку Сергею Соловьеву потери под Конотопом составили около 30 тысяч. Известно его изречение о том, что «цвет московской конницы, которая совершила счастливые походы 1654 и 1655 годов, погиб в один день 1659 года». В последнее время уже в 21 веке, эти цифры повторяются рядом украинских историков: причем потери русских в 30–40 тысяч и даже 50 тысяч превосходят потери в знаменитых битвах под Корсунем, Берестечком, Ботагом, Дрожи-полем и Чудновом. Однако одновременно участники битвы со стороны Выговского называют колоссальные цифры потерь гетмана – 12 000 только погибших казаков. Потери Выговского составили около до 5 тысяч человек, крымские татары потеряли до 5–7 тысяч человек.

Уже в 19–20 веках рядом украинских историков (Михаил Грушевский и другие) действия Выговского, приведшие к битве при Конотопе, оцениваются как борьба Украины за независимость против России. Исследовать деятельности гетмана Выговского украинские историки активно начали в конце 20-го – начале 21 века. В украинской историографии даже появился термин «украино-российская война 1658–1659 годов», Особенностью современной украинской историографии периода Гетманщины является то, что за основу научных исследований берутся, как правило, нарротивные и даже сомнительные тенденциозные источники. При этом летописи, письма, мемуары и тому подобные тексты, зачастую повествующие о событии в пересказе из третьих уст и порой противоречащие друг другу, объявляются наиболее авторитетным источником. По мнению российских историков, современные украинские историки, исследующие Конотопскую битву, находятся под влиянием политической конъюнктуры и идеологических клише.

Весьма любопытно, что 22 февраля 2008 года в селе Шаповаловка Конотопского района Сумской области были установлены крест и часовня на месте Конотопской битвы. В этот же день там открыли музейную экспозицию «История Конотопской битвы 1659 года». По разному можно оценивать игру цифр двоек, но эта дата, состоящая из двоек (22-2-2008, или 22-2-200(2+2+2+2) корреспондируется с началом Специальной Военной Операции через 14 лет, практически в тот же день февраля (24-2-2022, или (2+2)-2-2022).

11 марта 2008 года президентом Украины Ющенко был подписан указ о праздновании 350-летия Конотопской битвы. По словам Ющенко, Конотопская битва – «одна из самых больших и самых славных побед украинского оружия». В 2008 года МИД России выразило «недоумение и сожаление» стремлением Украины отпраздновать 350-летие этой битвы.

19. После Конотопа новые битвы в Малой и Белой Руси

Победа под Конотопом показала коварную сущность союзника Выговского крымского хана Мухаммед Гирея, который после отступления московитов Трубецкого разорял и грабил земли и население Украины. От татарских орд не отставали польско-литовские и валашские наемники, нанятые на гетманские деньги. Настроение на землях православной Украины кардинальное менялось, казачество отворачивались от своего гетмана Выговского, «наставника» законного правопреемника «батьки Хмеля» юного Юрия Хмельницкого.

Первый тревожный звонок Выговский получил из Гадяча, где был заключен договор о возвращении в королевское подданство. Там миргородский полковник Павел Апостол, выступивший против разрыва с Москвой и Тишайшим царём, дал решительный отпор зарвавшемуся корыстолюбивому гетману-изменнику, нарушившему присягу. Следующее тревожный звонок прозвенел из непокорного Запорожья: кошевой атаман Иван Серко погромил улусы, оставленные крымским ханом без защиты. Татары, всегда с подозрением относившиеся к военным вылазкам казаков, сильно переполошились. Хан с подозрением стал следить за гетманом Выговским – не по его ли воле и с одобрения устроены эти опасные казацкие вылазки? В это время пришли вести о появлении русских донских стругов у Крыма. Хан, оставив с гетманом 15-тысячную орду, поспешно двинулся назад восвояси. Гетман же снял осаду с Гадяча и повернул к Чигирину.

Вскоре под Киев, который находился под началом воеводы Шереметева, пришел брат гетмана Данила Выговский с сильным войском из 20 тысяч казаков и татар. У киевского воеводы-боярина Шереметева войска было в четыре раза меньше, всего около пяти тысяч. Однако попытка взять Киев окончилась полной неудачей: полки Шереметева не только отбили слабые приступы, но захватили знамена, орудия и часть обоза. Сам Данила Выговский едва-едва ушел от неуступчивого русского воеводы, он с трудом оторвался от преследователей и переправился через Днепр на другой берег на одной из немногих уцелевших лодок. Все пленные казаки были отпущены воеводой-победителем: не только из-за стремления подобным милосердием поколебать остальных воинов, но из-за явного выявленного отказа пленных казаков следовать за своим гетманом-изменником.

Решительное, успешное сражение для царских войск под Киевом, на какое-то время приостановило дальнейшие военные действия на новом этапе русско-польской войны. Началась ожесточенная борьба гетманских универсалов и царских грамот за души православного населения. Но если в начале выступления Выговскому удалось заручиться поддержкой казаков, то теперь он все чаще сталкивался с осуждением. От него отреклась даже часть старшины, некогда горячо приветствовавшая Гадячский договор. Переяславльский полковник Тимофей Цецура повел переговоры с Шереметевым о возвращении Войска в московское подданство.

Не чувствуя себя в безопасности даже в собственной столице, гетман Выговский, чувствуя ускользающее гетманство, поспешил к Белой Церкви, где с отрядом поляков стоял Андрей Потоцкий и брат гетмана Данила. Вскоре рядом с наставником-гетманом, в Германовке, появился преемник «батьки Хмеля» Юрий Хмельницкий. Шурин Богдана Хмельницкого, Яким Симко рассчитывая сам сделаться гетманом, созвал казацкую раду у местечка Германовка, которая низложила Выговского. Но казаки хотели видеть гетманом 17-летнего Юрия. Одно его имя завораживало казаков, воспринималось как символ прежних воинских удач и казацкого могущества. К Юрию Хмельницкому потянулись нескончаемой вереницей казацкие полки. Казаки потребовали от выходящего в тираж временного гетмана Выготского выдачу гетманских символов власти и знаков отличия. Бунчук и булаву на круг привез Данила Выговский – с непременным условием, что Запорожское войско останется верным польскому королю.

Гетманские знаки передали сыну Богдана Хмельницкого, Юрию. Казаки застыли в ожидании: мало ли, что требовали от гетмана Юрия Выговские. Тот должен сам лично принять решение – только какое? Но только Юрий Хмельницкий был совсем не той фигурой, которая могла объединить и повести за собой казачество. Наверх его вынесла воинская слава и авторитет «Грозного батьки Хмеля». Это придавало ему вес, но не заменяло ни таланта, ни воли, ни опыта, без чего нельзя было обойтись в дальнейшем. Он взял ношу не по себе. И быстро превратился в марионетку в руках казацкой старшины.

Важные перемены, происходившие на Украине, не сразу становились известны в Москве и в приграничных городах, где стояли воеводы. В конце августа князь-воевода Трубецкой намеревался двинуться к Севску, старому допереяславльскому рубежу. Это показательно: в Москве, по крайней мере, на тот момент, считали, что большинство малороссийских городов потеряны и отражать Выговского и татар следует на старых, привычных рубежах. Трубецкой уже выступил из Путивля, когда прискакали гонцы от сторонников Московского царя нежинского протопопа Максима и полковника Василия Золотаренко с известием о падении Выговского и настоятельной просьбой скорее двинуться на Украину, подкрепить сторонников московского государя.

Просьба была уважена. Полки повернули к границе. В октябре 1659-го в Переяславль, где остановился Трубецкой, прибыл прилуцкий полковник Петр Дорошенко с 14-ю статьями о правах и вольностях, по которым Войско изъявляло согласие вернуться в царское подданство. Эти статьи заметно отличались от прежних, заключенных Богданом Хмельницким. Смысл задуманного старшиной был понятен: расширение власти гетмана и старшины, рамок автономии. Легко угадывалось и средство достижения этих целей – угроза переметнуться на противоположную сторону, маневрирование между тремя могущественными силами – Москвой, Польско-Литовским государством и Крымским ханством, за спиной которого зримо вырисовывался грозный облик воинственной Турции. Договор предусматривал: царские воеводы должны стоять только в Киеве; казацкий гетман сносится со всеми государствами, отсылая в Москву лишь копии заключенных договоров; Киевская митрополия остается по-прежнему зависимой от Константинопольского, а не Московского патриарха; в Москве, не должны принимать ни одной грамоты с Украины без подписи гетмана.

Юрий Хмельницкий послал в Запорожье доверенного слугу своего отца, Ивана Брюховецкого, и просил запорожцев поддержать именно его кандидатуру на гетманство. На казацкой раде возле Белой Церкви Юрий Хмельницкий был провозглашен гетманом единогласно. А вслед затем на новой раде близ Ржищева было постановлено ходатайствовать перед царём Тишайшим о расширении прав малорусского народа. В смысле усиления гетманской власти и утверждения самостоятельности малорусской церковной иерархии. 17 октября 1659 года близ Переяславля состоялась рада, на которой Юрий Хмельницкий был объявлен гетманом обеих сторон Днепра. Затем читали статьи договора, но не новые, привезенные Дорошенко, а старые, с несколькими новоприсоединенными, которые обязывали гетмана участвовать в царских походах, не раздавать полковничьи булавы без рады, держать русских ратных людей в шести главных городах. Таким образом, царь Тишайший сумел не поступиться своей властью, чего нельзя было сказать о власти гетманской. Маятник переменчивых казацких настроений сильно качнулся в сторону Москвы, и старшина не осмелилась настаивать на отринутых Москвой прежних условиях Дорошенко.

После крестоцелования по обычаю казацкая старшина и русские воеводы люди собрались на пиру у главного воеводы Трубецкого. Праздновалось окончание «великой шаткости казаков», одоление Руины Малой Руси. Распределив часть сил по гарнизонам, Трубецкой двинулся домой. В обозе он вез Данилу Выговского царю, выданного казаками. Самого изменившего царю гетмана пленить не удалось.

– После Конотопа фортуна вновь тебе улыбнулась, князь, – улыбнулся Тишайший, тепло обнимая Трубецкого. – Снова ты победитель, а не проигравший…

– Выходит, так, государь, победитель, но не полный, нет со мной плененного гетмана-изменника, да и хан Мухаммед Гирей отсутствует, как всегда, в бегах…

– Эка ты махнул – пленить Крымского хана и привезти своему государю… Принимая подарки, князь…

– Прости, государь, что подвел тебя под Конотопом… Не думал, что такой печальной будет моя лебединая последняя песнь… Стар стал, пора на покой… Пусть те воеводы, что моложе, отличаются… Тот же Шереметев…

– Что отказываешься служить своему царю Тишайшему, князь?..

– Что ты, государь, всегда готов за тебя живот свой положить, о ведь тебе, государь, не живот нужен, а победы… Вроде возвращался домой как победитель, но сердце кошки царапали… Подвёл тебя, государь в битве под Конотопом… Пожарского, Львова не вернешь – вот и совесть мучит, что хан меня переиграл…

Довольный царь Алексей Михайлович Тишайший щедро наградил ближнего боярина-воеводу. Причем щедрость эта была из ряда вон выходящая, «не в пример другим безвестным». Князю Трубецкому была пожалована бывшая «родовая удельная столица» Трубчевск с уездом и с повелением именоваться отныне князю-боярину «державцем Трубчевским».

В 1661 году заканчивалось Валиесарское перемирие со шведами: нетрудно было предугадать, что преимущество на переговорах получит та сторона, которая раньше успешно освободится от войны с Речью Посполитой, упрочит свой тыл. Перспективы для Москвы здесь были самые мрачные: судя по всему, Польша лишь начинала новый тур войны и не думала об ее окончании.

Между тем Ян Казимир при посредничестве Франции договорился о прекращении войны со Швецией. В апреле 1660 года стороны подписали в местечке Оливе близ Гданьска тяжелый для Польши мир. Король Ян Казимир окончательно отказался от своих прав на шведскую корону, Речь Посполитая потеряла значительную часть своих прибалтийских владений. Но зато высвободила силы для борьбы с казаками и Москвой.

Известие о замирении Польши и Швеции произвело гнетущее впечатление в Москве. Даже последние зимние успехи в Литве, где князь Иван Хованский нанес поражение польскому полковнику Обуховичу и взял Брест, померкли перед мрачными перспективами, связанными с Оливским миром между поляками и шведами. Первыми их узрели царские воеводы, когда им пришлось столкнуться с воодушевившимися литовскими войсками и освободившимися коронными частями, чьи боевые возможности были много выше поветовых шляхетских ополчений.

18 июня недалеко от Ляховичей, в местечке Полоне, жестокое поражение от гетмана Сапеги и Чарнецкого потерпел боярин-князь Хованский. Известие о неудаче Хованского вывело Алексея Михайловича из себя. Но удручен он был не столько тем, что враг осилил воеводу, сколько неосмотрительностью и безрассудством князя. В письме Матюшкину царь так объяснил поражение Хованского: то было наказание «за его беспутную дерзость». Кинулся на неприятеля «с двумя тысячами конных против двадцати тысяч… и шел не строем… а конные выдали – побежали, а пеших лучших людей побили в две тысячи человек».

Ранней осенью польско-литовское войско подошло к Борисову, однако не стало утруждать себя долгой осадой и двинулось к Могилеву, пункту несравненно более важному в стратегическом отношении. Царь велел из его любимого Смоленска выступить на помощь гарнизону Могилева воеводе Долгорукому. Ему удалось заставить литовского гетмана снять осаду. Но судьба кампании на этот раз решалась не в борьбе за города, не в осадах и обороне, а в поле. Сапега, подавшись назад, собрал все силы и крепко стеснил Долгорукого, переправившегося через Днепр. Неожиданно со стороны Полоцка по полякам ударил воевода Хованский. Гетман повернул, отбросил боярина, но зато из блокады выскользнул Долгорукий. Второго гибельного Конотопа, к огромной радости Тишайшего царя, удалось избежать…

Но особо тяжелые неудачи ждали Москву в 1660 году в Малой Руси, на Украине. Объединенные русско-украинские войска представляли собой внушительную силу: шесть казацких полков в 20 тысяч человек под началом наказного гетмана Тимофея Цецуры, показавшего верность присяге, но обиженного и обойденного в признании царем, и 15 тысяч человек московской рати, в составе которой были неплохо зарекомендовавшие себя полки нового строя. Командовал войсками воевода Шереметев, «добронадежный архистратиг», по определению царя Тишайшего. Против Шереметева на этот раз выступили оба коронных гетмана Потоцкий и Любомирский с 30-тысячным хорошо вооруженным и обученным войском, прошедшим тяжелую шведскую боевую школу. К ним на помощь спешили союзники крымчаки – 40-тысячное татарское войско.

Воевода Шереметев полагался на гетмана Юрия Хмельницкого, который должен был с оставшимися казацкими полками примкнуть к нему в районе Слободищ. Однако гетман и не думал двигаться навстречу Шереметеву. При этом он не только умалчивал о своих планах, но и усердно побуждал боярина в одиночку напасть на поляков. Но Шереметев не посчитался с мнением второго воеводы «осторожничать и ждать», и выступил в конце августа из Котельны к Межибожу.

4 сентября 1660 года в волынском местечке Любара произошло то, что позднее военные стали называть встречным боем. К вечеру выяснилось превосходство коронных гетманов, и царские воеводы стали в спешном порядке, под дождем, в темноте огораживаться обозом, рыть окопы и валы. Наутро поляки безуспешно пытались сбить русских с оборонительных рубежей. Убедившись в неудаче, гетманы принялись в свою очередь возводить укрепления. Шереметев оказался в блокаде. Боярин надеялся, что конные полки Хмельницкого отгонят татар, но запорожский гетман так и не появился. Слова об измене уже не сходили с уст русских, тем более что казаки Цецуры перебегали к полякам толпами.

Трус-гетман Юрий 15 октября вступил в переговоры и сдался полякам на условиях Слободищенского трактата, ужесточавшего условия Гадячского договора. Юрий принес присягу на верность королю перед польским комиссаром Беневским, которому он с этой поры и подчинился. Капитуляция гетмана катастрофически сказалась на положении русско-казацкой армии Шереметева, хотя большинство казаков не последовало за гетманом и осталась в лагере воеводы. 4 ноября Шереметев капитулировал.

Между тем одной капитуляцией русских войск под Чудновым дело не кончилось. Капитуляция оказалась лишь прологом к подлинной трагедии. Едва русские ратные люди сложили оружие, как в лагерь ворвались татары и стали вязать их арканами. Обезоруженные ратники отбивались, как могли. В ответ крымчаки принялись рубить пленных. Как полагают, погибло до двух тысяч человек, остальные восемь тысяч были схвачены и разделены для продажи. В истории дворянства Чудново стало вторым Конотопом, с той разницей, что на этот раз под молох войны угодил провинциальный люд. А пленного Шереметева крымский хан отпустит на родину лишь в 1581-м.

Король Ян Казимир достиг большого успеха на Украине. И тут же поспешил воспользоваться ситуацией, повторив ту же ошибку, что и царь Тишайший. Старшина принуждена была подписать усеченный вариант Гадячского договора, где не было самого главного – упоминания о Великом княжестве Русском. Несмотря на все успехи, королю не хватило сил подчинить всю Малую Русь. Военное могущество Московского государства не было сломлено. Далеко не вся старшина, не говоря уже о казачестве и мещанстве, послушно следовала за гетманом Юрием Хмельницким. Власть польского короля восстановилась на большей части Правобережья. Но Левобережье и Киев оставались в московском подданстве.

Зима, прервав широкомасштабные военные действия на Украине, в Белоруссии и Литве, не прервала войну агитационную. По всей Литве и Белой Руси ходили королевские универсалы. Православная шляхта, мещанство заколебались, стали переходить на сторону Яна Казимира. Подавались назад не просто так – старались заслугами обрести полное прощение. В феврале 1661 года в Могилеве вспыхнул мятеж. Почти все русские ратные люди были перебиты, воеводы Горчаков и Полуектов отосланы в кандалах в Варшаву.

В том же 1661 году польско-литовские войска заняли Себеж и разбили воеводу Хованского при деревне Кушликовы Горы. После этого Хованскому пришлось, опасаясь за московские рубежи, отойти к Великим Лукам. Конец года ознаменовался для Тишайшего царя потерей Вильно, отбивать который явился сам король Ян Казимир. Совсем недавно завершился Варшавский сейм, в очередной раз продемонстрировавший паралич власти и социальный эгоизм верхов. Сейм окончился безрезультатно, слабые попытки усилить королевскую власть были отвергнуты. Именно тогда вдоволь хлебнувший «шляхетского лиха» король Ян Казимир произнес пророческие слова о трагическом будущем страны: скорых ее разделах между абсолютистскими монархиями, причинами которых станут своеволие шляхты и эгоизм магнатов. Тогда, впрочем, это мрачное пророчество никем не было принято всерьез. Считалось, что в короле говорит обида и разочарование – те самые чувства, которые позднее заставят несчастливого монарха отречься от престола и удалиться во Францию, чтобы окончить свои дни простым аббатом…

20. Польский узел, бедный бунт и Андрусовское перемирие

Затяжная война с Польшей потребовала от государства царя Тишайшего огромных расходов. Чтобы найти деньги на продолжение войны, выполняя поручение Тишайшего, его окольничий Федор Ртищев предложил выпускать «дешевые» медные деньги по цене серебряных. Только была здесь хитрость Тишайшего: налоги собирались серебром, а жалованье раздавалось медью. Мелкая медная монета поначалу действительно имела хождение наравне с серебряными копейками, однако вскоре чрезмерный выпуск ничем не обеспеченных медных денег, которые чеканились в Москве, Новгороде и Пскове, привёл к обесцениванию медных денег. За 6 рублей серебром давали 170 рублей медью.

Несмотря на царский указ, все товары резко мгновенно подорожали Финансовая ситуация, сложившаяся в стране, привела к расцвету и умножения слоя фальшивомонетчиков на ниве фальшивомонетничеств. Простолюдины были возмущены безнаказанностью бояр, которые покрывали фальшивомонетчиков. 25 июля 1662 года на Лубянке были обнаружены листы с обвинениями в адрес князя Милославского, тестя царя, нескольких членов Боярской думы некого богатого гостя Василия Шорина. Их обвиняли в тайных сношениях с Польшей. Недовольной черни нужен был повод для расправы. Важно отметить, что объектом всеобщей ненависти простолюдинов и низов стали те же самые люди, которых обвиняли в злоупотреблениях во время Соляного бунта. И так же, как за четырнадцать лет до этого, толпа напала и разгромила дом гостя Шорина, собиравшего «пятую деньгу» во всем Московском государстве.

Толпа в несколько тысяч человек отправились к царю Тишайшему, находившемуся в Коломенском дворце. Неожиданное появление рассерженных восставших людей застало Тишайшего царя врасплох, он был вынужден выйти к народу. Ему передали «народную челобитную» с требованием кардинального снижения цен и налогов и оперативного наказания виновных. Под давлением обстоятельств Алексей Михайлович дал «царское слово» расследовать дело, после чего успокоившаяся людская масса, поверив обещаниям, повернула обратно.

Навстречу «умиротворенной» толпе из Москвы двигалась ещё одна многотысячная толпа, настроенная гораздо воинственнее. Мелкие торговцы, мясники, хлебники, пирожники, деревенские люди вновь окружили дворец Алексея Михайловича, и на сей раз уже не просили Тишайшего царя, а требовали выдать им изменников на расправу, угрожая:

– Буде он добром им тех бояр не отдаст, и они у него начнут имать сами, по своему обычаю.

На переговорах делегаты от толпы многотысячной царю угрожали:

– Если добром бояр не отдашь, сами их возьмем по своему обычаю.

При этом делегатов из толпы подбадривали криками:

– Теперь де пора, не робейте! Наше дело правое: бояр-лихоимцев к ногтю!

Но время восставших уже вышло. Пока шли переговоры, через задние ворота в Коломенское вошли стрелецкие полки Артамона Матвеева и Семена Полтева. Тишайший не напрасно привечал и прикармливал стрельцов. Они не поддержали, как это случилось в 1648 году, выступление посада. Потому и события развивались по другому сценарию. Однако в Коломенском уже появились стрельцы и солдаты, отправленные боярами на выручку. После отказа разойтись был отдан приказ применить силу. Безоружную толпу загнали в реку, до тысячи человек было убито, повешено, потоплено в Москве-реке, несколько тысяч было арестовано и после следствия и пыток сослано.

Едва Алексею Михайловичу доложили о приходе войск, он сразу переменился и грозно приказал:

– Сечь и рубить бунтовщиков без милости! Жалость к мятежникам излишня особенно тогда, когда Отечество с врагами православия воюет!

Близким боярам и дьякам было хорошо известно, что в минуты гнева царь Тишайший себя не сдерживал. Вот и здесь из уст Тишайшего сорвались еще более резкие жестокие слова к его подданным:

– Избавьте меня от этих собак!

Получив царское благословение, стрельцы с завидной прытью – легко иметь дело с безоружными и безропотными – кинулись избавлять государя «от собак». Расправа была кровавой. Сначала рубили и топили, позднее хватали, пытали, рвали языки, отрубали руки и ноги. Многим на вечную память о мятеже положили на левую щеку огненные «бук» – букву «б» – бунтовщик. Но напряженность не проходила. Иностранцы и год спустя писали про повсеместный ропот жителей на своего государя:

– Вот тебе и царь Тишайший… Сущим Иродом оказался…

– Вызверился на простом народе, а бояр прикрыл Тишайший… И тестя Милославского не выдал нам на правеж…

В 1663 году царь Алексей Михайлович тихо и без лишнего шума отменил медные деньги, – даром, что ли, носил прозвище Тишайшего. Указ был выразителен в своей откровенности:

«Чтоб еще чего меж людьми о деньгах не учинилось, велено медные деньги отставить».

Главный лейтмотив «Медного бунта» – боярская измена. В глазах народа одно это делало их выступление справедливым. Но на самом деле «изменники» и медные деньги сфокусировали недовольство всем течением жизни, стиснутой прямыми и чрезвычайными налогами, произволом и дороговизной. Симптом весьма тревожный – всеобщая усталость от войны. В правительственных кругах многие желали бы ее прекратить. Но прекратить достойно, с прибытком. А это уже зависело не только от Москвы, но и от Варшавы. Итогом медного бунта стала постепенная отмена медной монеты. В 1663 году «медные дворы» в Новгороде и Пскове были закрыты, возобновилась чеканка серебряных монет. Медные деньги были полностью изъяты из обращения и переплавлены в другие нужные предметы из меди.

А в Малой Руси все было худо. Очередной поворот Юрия Хмельницкого, признавшего подданство Яна Казимира, не получил все же повсеместной поддержки. Левобережье, где сильны были позиции сторонников прежнего курса на союз с Московским царем, где прислушивались к голосу православного духовенства и где стояли царские ратные люди, не пошли на сторону короля. Главный нерв войны в Малой Руси, на Украине пролегал через Запорожское войско: тот, за кем оно шло, получал немалые преимущества. Но Войско шло за своим гетманом. Тишайший уже дважды ожегся в их выборе после смерти Богдана Хмельницкого гетмана. В третий раз ошибиться было преступно.

Два года Восточная Украина жила в неопределенности и борьбе нескольких претендентов на гетманскую булаву. Несколько раз в это соперничество пытался вмешаться Юрий Хмельницкий, ставший, по сути, правобережным гетманом. В июне 1662 года он переправился через Днепр и двинулся на наказного гетмана Самко к Переяславлю. Самко, усиленный полками князя-воеводы Ромодановского, заставил Юрия Хмельницкого отойти к Каневу. Здесь, в укрепленном лагере, Юрий был настигнут и разбит наголову. Успех для Москвы и Тишайшего был полнейший. Правобережный гетман оказался даже без охраны: бежали все, кто мог бежать. И только спрятавшись в лесу, хитрый Юрий счастливо избежал плена. Однако попытка Ромодановского развить успех не удалась. Его арьергард в конце концов был вытеснен татарами и правобережными казацкими полками.

Вскоре стало известно, что Юрий Хмельницкий, окончательно утративший влияние и, по-видимому, тяготившийся гетманством, отослал от себя булаву и принял постриг. Это еще более обострило борьбу за гетманство. Москва настаивала на том, что выборы должны проходить по всем правилам, на большой раде, с участием рядового казачества. Но в кипении страстей о правилах казаки забывали и полагались более на силу.

В июне 1663 года собранная под Нежином рада обернулась кулачными побоищами между сторонниками наказного гетмана Самко и запорожского гетмана Ивана Брюховецкого. Брюховецкий одолел своих противников. Представитель Тишайшего на раде князь Гагин утвердил выбор в пользу Запорожья. Позднее выяснится, что московское правительство просчиталось и на этот раз: Брюховецкий доставит Тишайшему бездну хлопот и бед.

Первым делом новый гетман с помощью войскового суда и при попустительстве Москвы расправился со своими соперниками. Гетман Самко и нежинский полковник Василий Золотаренко, один из самых авторитетных сторонников союза с царем, были обвинены в измене и поспешно казнены. Бал правили корысть и властолюбие. И если победитель легко расправлялся со своими противниками из старшины, то, что говорить о простых казаках, мещанах и селянах? Жизнь дешевела с каждым поворотом междоусобиц, с их бесконечным жестоким обращением к татарам. А татары чувствовали себя на Украине как в завоеванной и выданной им на разграбление чужой стране.

Первоначально Брюховецкий старательно поддерживал союз с Москвой. Опираясь на ее помощь, он надеялся отобрать булаву у гетмана Правобережной Украины у наказного гетмана Тетери, который быстро сменил сломанного Юрия Хмельницкого. Однако по мере того, как в Кремле крепла мысль, что всю Украину в подданство вернуть уже не удастся и следует стоять лишь за Левобережье и Киев, надежда Брюховецкого подчинить себе правобережные полки становилась все более призрачной. Военное же решение проблемы Брюховецкому оказалось не под силу.

В 1663 году король Ян Казимир, собрав войско и присоединив к нему правобережные казачьи полки и сильные организованные татарские отряды, предпринял широкое наступление на Восточную Украину. С Яном Казимиром шли лучшие польские военачальники, в том числе будущий король, талантливый воевода Ян Собеский. Время вторжения было выбрано не самое удачное – поздняя осень, хлябь и ненастье. Но король принужден был руководствоваться не целесообразностью и невыгодными климатическими условиями, а благоприятной ситуацией: в наличии имелись деньги на выплату жалованья войскам и общая поддержка сената и шляхты.

Москва слабо и недейственно поддерживала восставших, воздерживаясь от крупных операций на польской стороне Днепра. Впрочем, известный парадокс заключался в том, что чем меньше Москва вмешивалась в события, тем сильнее привлекала к себе. Не случайно гетман Правобережья Павел Тетеря, которого никак нельзя было заподозрить в симпатиях к Тишайшему царю, дерзко признавался в послании к королю от «всего народа», что «Вся Украина решила умереть за имя царя Московского».

Провал кампании конца 1663 – начала 1664 года и народное восстание на Западной Украине сильно повредили королевским сторонникам бескомпромиссной жестокой борьбы с Московским государством. Становилось ясно, что надеждам добиться решительного военного перевеса над противником не суждено сбыться. Ситуация складывалась патовая, но с перспективной выгодой для Тишайшего. Конечно, вопли разоренных, потерявших на Украине и Смоленщине земли и имения польской и литовской шляхты не умолкали. Однако их слушали без прежнего энтузиазма и сочувствия. Разоренные русско-польской Польша и Литва жаждали мира не меньше, чем Московское государство Тишайшего царя. Тем более, что в 1665 году страну охватило очередное междоусобие – рокош (восстание против короля, на которое имела право шляхта во имя защиты своих прав и свобод) гетмана Любомирского. Переговоры между сторонами – короля и шляхты – начались в июне 1664 года и сразу же приняли затяжной характер. Малейшие перемены – успехи или неудачи в стычках, взятые или утраченные города – сильно сказывались на их течении в течение текущего и следующего года. По-прежнему важнейшими оставались малороссийская тема и ход дел в Малой Руси, на Украине.

В события на Украине все более втягивалась могущественная Турция, как через вассалов крымчаков, так и самостоятельно. Турецкие и крымские вельможи внимательно приглядывалась к переменам на Правобережье, тая захватнические планы и выискивая тех, на кого можно было бы опереться. В это время на Правобережье выдвинулся умный и энергичный атаман Петр Дорошенко. Опираясь на помощь крымского хана, он пресекал все попытки казаков пристать к Москве. Затем Дорошенко вперил свой взгляд на Левобережье в надежде объединить обе стороны под своей булавой. Положение гетмана Брюховецкого сильно осложнилось. В сентябре 1665 года он отправился в Москву, где ему была уготована ласковая встреча с Тишайшим царем и его боярами. Набравшийся опыта и хитрости Алексей Михайлович отличил приехавших по-своему.

– Кто мне и моему государству служит, того и отмечает высокими званиями и ценными подарками, – так обратился Тишайший к казацким делегатам-полковникам во главе с очередным гетманом.

– Рады служить Москве и тебе, государь, – отвечали полковники и гетман.

Неизбывную тягу старшинства к шляхетству в Москве Тишайший царь истолковал на свой «государев» лад. Войсковая старшина была пожалована в московское дворянство, а сам гетман Брюховецкий получил боярскую шапку. Сказано было боярство Брюховецкому 22 октября 1665 года, во время Казанского крестного хода. Этим подчеркивалась особая расположенность Московского государя к гетману.

Услуга оказалась, как потом выяснилось поистине «медвежьей». Высокий в глазах московского служилого человека думный боярский чин для казачества, напротив, казался уничижительным. Старшине же пришлись не по вкусу уступки Брюховецкого, которые вели к утрате контроля над сбором налогов и передаче его царским воеводам. В 1666 году, закрепляя «совершенное подданство», власти провели на Левобережье перепись тяглового населения. Эта мера, прочно связанная в сознании с несвободой и новыми тяготами, усилила брожение православных низов, чем воспользовался соперник гетмана Левобережья Брюховецкого, гетман Правобережья Дорошенко.

Петр Дорошенко ловко воспользовался трудностями Брюховецкого. Утвердившись в старой гетманской резиденции Чигирине, он закидал Левобережье своими призывными универсалами, запугивая казачество скорой утратой всех природных прав и вольностей при «халуе царя». Брюховецкий при этом фигурировал в роли царского потакальщика, халуя что и доказывать не нужно было – на «воре и боярская шапка горит».

Левобережье пошатнулось. Запорожье отступило от Брюховецкого и послало свою переговорную станицу – казацкое посольство – в Чигирин к новому гетману. Однако гетман Дорошенко не стал искать покровительства в Варшаве и обратился к жестокой третьей силе – Крыму и Турции. Такая ориентация гетмана на Крымского хана и Турецкого султана правобережного гетмана Дорошенко создала принципиально новую ситуацию, с которой должны были считаться участники русско-польских переговоров.

Последствия событий на Правобережье первыми ощутили в Варшаве. Разбив под Межибожем поляков, Дорошенко с татарами осенью 1666 года разорил часть Южной Украины. Все эти события естественно сказывались на позиции сторон во время переговоров. Переговоры проходили в деревне Андрусово Смоленского уезда. Все большую роль в них начинал играть посол Москвы Афанасий Ордин-Нащокин, пользующийся с недавних пор значительным расположением Тишайшего. До своего назначения послом он успел побывать в опале – воеводой в Пскове, поскольку оказался заподозренным в связи с Никоном, которого низвели с патриаршего престоле на Соборе 1666 года. Однако хитрый думный дворянин Афанасий (в летах, ему в 1666-м исполнилось уже 60 лет) сумел оправдаться, да к тому же в царском окружении было слишком мало талантливых хитроумных дипломатов, чтобы рассылать их по дальним и ближним воеводствам.

В январе 1667 года, на 31-м съезде русских и польских послов, наконец, они пришли к соглашению по самым спорным статьям. Перемирие заключалось на тринадцать с половиной лет, во время которых не возбранялось вести переговоры о «вечном мире на столетия». За Москвой оставались Смоленское и Черниговское воеводства, Стародубский повет и Северская земля. Полоцк, Витебск и другие литовские (белорусские) города, где еще стояли царские гарнизоны, возвращались по договору Литве. На Украине граница проходила по Днепру, а Киев с небольшой округой на два года оставался за царем – для подготовки его передачи польскому королю. Казацкое Запорожье объявлялось по договору общим владением, «на общую их службу королю и царю от наступающих басурманских сил».

Несмотря на ущемление многих прав и потери ранее завоеванных земель русскими войсками, в Москве были чрезвычайно обрадованы окончанием многолетней войны. Завершилась русско-польская далеко не так, как это виделось в середине 1550-х годов, на вершине успехов, когда часть Литвы (Белоруссии и Украины) величала Алексея Михайловича Тишайшего своим государем.

– Наконец-то отбитый Смоленск признан нашим, – шептал Тишайший.

– Наши Смоленск и Чернигов, и Стародуб тоже – без давления, на веки вечные, – отозвались бояре при обсуждении результатов договора в Думе.

И все же, несмотря на издержки договора и потери в землях, городах и народах, успех для Тишайшего царя был крупный, упрочивший западные рубежи страны, хотя и несоизмеримый с пролитой кровью и затраченными усилиями. Вернувшееся посольство встречали с большим торжеством. Радоваться было чему – Андрусовский договор закрывало целую историческую эпоху Смутного времени.

Тишайший публично прослезился, шепча:

– Хоть езжай тут же благодарить святого Савву Сторожевского в его обитель – за Смоленск…

Еще совсем недавно неуютно чувствовавший себя на престоле Алексей Михайлович Романов, из второго поколения Романовых на царском троне, пытался упрочить позиции династии, заявляя о царском достоинстве своих предков – через «московских Рюриковичей», точнее через супругу Грозного царицу Анастасию, прапрабабку Тишайшего. Однако достаточно быстро идея родоначалия отошла на второй план. Избрание Михаила Федоровича на царство уже объяснялось Божественным вмешательством. Промысел Божий находил свое проявление во всем, что отмечено успехом, главный из которых – расширение и торжество Православного царства.

Андрусовский договор Тишайшего царя с польским королем Яном Казимиром здесь – аргумент в пользу претензий Романовых на трон наиважнейший. Не случайно с 1667 года Большая государственная печать, подготовленная при участии австрийского герольдмейстера Лаврентия Хурелича, получила новое очертание: крылья двуглавого орла подняты, как на печати Священной Римской империи. Орел держит державу и скипетр, над головами три короны – три царства. Московская Русь Рюриковичей уходила в прошлое, уступая место самодержавной России Романовых.

– Надо же, все вовремя, и низложение Никона на Соборе, и Андрусово, шептал Тишайший, – надо двинуть Афанасия в думные бояре. А там скинем, если будет характер свой неуступчивый и самостоятельный проявлять…

Ордин-Нащокин к неудовольствию и зависти недругов 2 февраля 1667 года был пожалован в бояре. Вскоре последовало его назначение главой Посольского и Малороссийского приказов в звании «Царственных и государственных посольских дел боярина». Получили царские награды и его товарищи по посольству. Щедрые награждения заставляют еще раз внимательно присмотреться к манере общения Тишайшего царя со своими подданными. Тишайший царь пристально следил за ходом переговоров в Андрусово и, безусловно, осуществлял общее руководство. Возможно, именно это и спасло Афанасия Лаврентьевича от монаршего гнева. Вникая в суть переговоров, Алексей Михайлович как никто другой мог оценить и понять все трудности, с какими приходилось сталкиваться послу в посольском шатре. Так, по крайней мере, в общении с Ординым-Нащокиным, царь сумел подняться над несущественным и второстепенным ради главного и существенного. Так и говорил Тишайший завистникам посла в Андрусово:

– Молодец посол, выполнил задачу, получил боярское звание за невыполнение приструним и лишим боярства, чтоб зависть не возбуждать…

21. После перемирия и перед нашествием

Московский государь старался после знаменательного договора в Андрусово не упускать ничего происходящего на обеих сторонах Днепра. Особенно внимательно она наблюдала за деятельным и влиятельным правобережным гетманом Петром Дорошенко, от которого зависело спокойствие в «царской» Восточной Украине. По мысли советника Тишайшего Ордина-Нащокина следовало, что самое лучшее для Москвы было бы привлечь гетмана Правобержья Дорошенко на царскую сторону и оторвать его от татар, которые в свое время помогли ему освободиться от власти польского короля. В перспективе это могло объединить обе стороны Днепра под одной гетманской булавой, послушной Москве.

Но хитроумная линия Ордина-Нащокина успеха Тишайшему не принесла. Честолюбивый, но осторожный гетман Дорошенко вовсе не собирался послушно следовать советам «посольских дел оберегателя», как теперь пышно титуловался пожилой Афанасий Ордин-Нащокин. Гетман вел свою политическую игру, причем очень умело и ловко, используя и патриотические настроения рядовых казаков, и трения между могущественными соседями, короля Польши и царя России, интересы которых сошлись в Малороссии. Потому заигрывать Тишайшему с Дорошенко было равносильно тому, как пытаться горючим материалом гасить огонь. Потому что Москва царя Тишайшего была заинтересована в стабилизации положения на подвластном Левобережье, а Дорошенко, напротив, мог извлекать для себя выгоды, только раскачивая лодку Украины, не объединяя правый и левый берег страны со своими интересами. Так, от Москвы Дорошенко требовал полного гетманства над всей Украиной с принципиальной отставкой «ставленника Москвы» Брюховецкого. При этом он делал все, чтобы Брюховецкому стало известно о грозившей ему опасности от Тишайшего царя, наградившего его боярской думной шапкой: так он ссорил его с Москвой и заставлял соперника усомниться в прочности и вечности царской приязни.

Одновременно хитрый гетман Дорошенко интриговал против царя Алексея Михайловича Романова в Варшаве, под королевскую власть которой гетман вернулся в 1667 году. Посланники Дорошенко к королю и магнатам внушали полякам, что стоит гетману бросить клич, как обе стороны Днепра пойдут за ним, а значит, и за королем. Понятно, что питая такие надежды, он подталкивал короля Яна Казимира к нарушению только что заключенного перемирия в Андрусово.

Наконец, ведя переговоры одновременно с Варшавой и Москвой, гетман-интриган Дорошенко рассылал универсалы в земли Левобережной Украины, пугая доверчивых казаков якобы существующими в Андрусовском договоре тайными статьями о полном искоренении царем и королем Запорожского Войска. Он подбивал запорожских казаков отложиться от обоих государей и искать нового, хотя бы в подчинении хану и султану Турции, «султановому величеству».

Дорошенко не упускал ни одной возможности для достижения своих коварных и амбициозных замыслов – стать гетманом всей Украины. В 1668 году стало известно о намерении Алексея Михайловича отправиться в Киев помолиться местным святыням. Ордин-Нащокин, как глава Малороссийского приказа и ближний боярин, должен был явиться с ратными людьми в город для оберегания государевой особы. «Оберегателя Афанасия», памятуя о его полонофильстве, на Левобережной Украине не любили и считали повинным в вынужденном разделе страны. Дорошенко и тут поспешил внести свою коварную лепту в разжигание «церковных страстей». Через него были пущены опасные слухи, будто боярин Афанасий идет отдавать Киев полякам и упразднять Запорожское Войско. Напрасно киевский воевода успокаивал горячие головы, уверяя, что это дело «несбыточное» для боярина, не нужно это царю Тишайшему. Толки множились, казаки волновались, сельское и городское население не знало, к кому пристать и чему верить. Тут стали вспоминать о царских воеводах в малороссийских городах, о московских сборщиках и писцах, которые действовали не в интересах царства-государства, а в своих личных корыстных интересах: помимо дела государева занимались делом своим, вымогали, притесняли, наживались за счет слабых и сирых.

Недовольство и обиды православных низов полились широкой слезной народной рекой. Но, кажется, более всех был озадачен гетман Левобережья Брюховецкий. Ему всерьез приходилось опасаться за свою булаву, выслушивая упреки товарищей-казаков и угрюмых посланцев от Дорошенко, мол, он «продает москалям» прежние дедовские казацкие вольности. Дорошенко призывал Брюховецкогоо подняться против царя Тишайшего, обещая, что с началом общего всеукраинского восстания он сам ради единства казаков и православного народа Украины отдаст ему свою гетманскую булаву.

Сильно навредил левобережному гетману Брюховецкому кровавый инцидент, случившийся в апреле 1667 года в Запорожье. Возбужденные сторонники все того же неугомонного гетмана Правобережья Петра Дорошенко злодейски расправились с царским посланником к крымскому хану, стольником Лодыженским. Тень злодейского убийства, похожего на казнь стольника, была брошена на гетмана Брюховецкого, и с тех пор старый боярин-дипломат Афанасий Ордин-Нащокин стал смотреть на него с великим подозрением в казни-убийстве. Доброжелатели сообщили гетману Брюховецкому о тайных, за его спиной сношениях Тишайшего с Дорошенко – уж не для того ли, чтобы сменить его, Брюховецкого на Дорошенко… Положение до предела осложнилось в Левобережной Украине. Гетман Левобережья уподобился робкому не самодостаточному путнику по жизни, нежданно угодившему в зловонное болото: куда не ступишь, везде топко, везде пропадешь в мерзости интриг и предательств. Ведь в убийстве-казни стольника царского не разобрались – кто и зачем убил? – одно ясно, что казнь-убийство дурно пахнет, и все подозрения ложатся на гетманов… Только какого – Левобережья или Правобережья.

Надо было выбираться из болота и вони гетману Левобережья на твердую землю. Путь избран был уже проторенный и опробованный прежним изменником Москве Выговским – измена Тишайшему. В январе 1668 года Брюховецкий призвал к себе казацких полковников. Собравшиеся смотрели друг на друга с большим подозрением. Потому начали с клятвы казацкой, после чего решено было «выводить москалей». То есть бить в городах воевод с царскими людьми, гнать откупщиков-мещан и объединяться с Правобережьем гетмана Дорошенко. Вскоре об объединении всех украинских гетманов толковали на всех углах и в Чигирине, куда прибыли посланцы Брюховецкого. Утвердив соединение обеих сторон, договорились об уплате казацкой дани крымским татарам. Те должны были в случае осложнения военной ситуации защищать казаков от царя Тишайшего и его воевод, и ходить вместе с ними, татарами набегами на московские окраины. На знаковом объединительном совещании присутствовал и монах Гедеон – перешедший в иночество сын «батьки Хмеля», опустившийся предатель Юрий Хмельницкий, который грозился откопать все отцовские клады, а также клады брата Тимоша и мачехи Гелены-Мотроны, и отдать их все крымским татарам – лишь бы не быть во власти царя Тишайшего и короля Яна Казимира. Таким образом, заговор созрел совершенно. Оставалось лишь запалить огонь восстания против Москвы и ее Тишайшего царя.

В Москве, Тишайший царь, отчасти предупрежденный его любимцем послом-боярином Афанасием, почуявши недоброе, попыталась образумить Брюховецкого. Гетману из Москвы по поручению царя писали с большим упреком про казацкое и его, гетмана, непостоянство: бунтовщики, мол, кричат о намерении царя отдать Киев полякам, а сами хотят податься с Киевом и всей Украиной к татарам. Многое из того, в чем корили московские бояре и дьяки посольские Брюховецкого, било не в бровь, а в глаз. Но время наставлений прошло. Когда из Москвы увозили царскую грамотку в Гадяч, там уже обильно лилась русская кровь.

Выступление изменника-гетмана Брюховецкого и его сторонников оказалось неожиданностью для царских воевод. Еще вчера пировали за одним столом, а сегодня, не объяснившись, мятежная старшина вламывалась в их дом с саблей. Многие московские воеводы оказались застигнуты врасплох восставшими и убиты. В Гадяче, Сосницах, Прилуках, Батурине, Глухове, Новгороде-Северском и Стародубе гарнизоны были частично истреблены, порублены саблями, частично пленены для передачи татарам – на продажу на невольничьих рынках. Но в Чернигове, Переяславле, Нежине и Остре московские воеводы кое-как отбились. Сохранен был под властью Тишайшего царя и стольный град Киев.

А после интриги темных сил выяснилось, что восстание не имело плана действий и даже общих интересов. Вот тогда-то и прояснилось, что казацкое выступление не имело глубоких корней и организационных начал. Началось с того, что Брюховецкий окончательно и бесповоротно рассорился с Дорошенко, который, заручившись поддержкой части левобережных полковников, потребовал от своего соперника с Левобережья гетманскую булаву «батьки Хмеля». Возмущенный вероломством Дорошенко, Брюховецкий все символы гетманской власти не выдал сопернику, все отношения с Дорошенко прервал и погнал своих людей в Бахчисарай и Константинополь хлопотать о своем подданстве хану и султану.

Но было поздно. Правобережный гетман переиграл своего незадачливого конкурента. Когда торжествующий гетман Правобережья Дорошенко появился на левом берегу Днепра, от злосчастного неудачника Брюховецкого отступились все его сторонники. Союз старшины Левобережья с Дорошенко был скреплен разграблением гетманского скарба, а затем и показательным, в назидание потомкам-казакам убийством Брюховецкого. Случилось это 1 июня 1668 года.

Провозгласив себя гетманом обеих сторон Днепра, Дорошенко выступил против князя Ромодановского. Но до сражения дело не дошло – стороны ограничились мелкими стычками. Ромодановский двинулся к Чернигову, где ему было дано знать, что атаман Демьян Многогрешный со старшиной хотят отстать от бунта и вернуться под «высокодержавную царскую руку Тишайшего».

Боярин-посол Афанасий и другие посольские дьяки его приказа рассказали своему государю смешную историю спасения князя Ромодановского. А именно, в канву трагических событий казацкого восстания 1668 года нередко вплетают смешную историю, отчасти романтическую, отчасти изменническую, в низком ее смысле. В самый разгар восстания, когда гетман «двух берегов» Дорошенко двинулся к Путивлю против князя Ромодановского, он получил пошлое, глупейшее известие о любовной измене собственной жены с каким-то казаком. Бросив свое войско, гетман-рогоносец устремился в Чигирин разбираться в семейных неурядицах с неверной женой.

Едва ли есть смысл гадать, как бы повернулось дело, останься Дорошенко при полках. Зато с определенностью можно говорить, что не один случай в лице супружеской измены и ревнивого супруга вмешался в ход событий. Тишайший хохотал в Москве над обоими изменниками православию и ему, православному государю – Дорошенко и Брюховецким:

– Одна измена к другой цепляется… Измена, как змея, шипит рядом и жалит в самый неподходящий случай… Изменишь государю, как Брюховицкий, и жизни лишишься… Победишь изменника, как изменник православию Дорошенко, получишь сам измену от супруги… Лучше не изменять и жить в ладу с собственной совестью…

22. Дела семейные царя после худых дел в Малороссии

Царь грустно размышлял о череде неувязок и худых дел в Малороссии после церковного Собора 1666-го, сместившего Никона, после русского-польского договора в Андрусово 1667-го, после отречения короля Яна Казимра от престола на Сейме… Все эти события так или иначе отражались на его правление в новой православной России молитвенного трехперстия.

Тишайший осознавал, что в разных вариантах украинской Руины – далеко не все население Малороссии горело желанием поддержать Дорошенко, сомневаясь в тех выгодах, которые он сулил. За долгие годы смуты население сел и городов разуверилось в своих гетманах и в их обещаниях: пришли усталость и стремление к стабильности, хотелось уже не польского или турецкого журавля в небе, а московскую синицу в руках. Православная Москва избавляла от религиозного утеснения, сохраняла местную автономию, наконец, защищала, обладая неизмеримо большим потенциалом, чем Запорожское Войско с мнимыми благами от крымского хана и турецкого султана. Да и не вызывало у старшины восторга обещанное покровительство султана: в этом интуитивно чувствовали зло, горше которого трудно сыскать. Наконец, Украина – это не одно только казачество. Царских воевод и писцов Тишайшего можно было не любить, но своя старшина в самоуправстве и корыстолюбии нередко оказывалась еще хуже.

С конца 1668 года между левобережными казаками и Москвой начались пересылки об условиях замирения и возвращения в подданство. В казацких отписках всю вину валили на царских воевод, а выступление объясняли утратой исконных войсковых прав и вольностей. Вольности же потеряли якобы из-за гетмана бед Брюховецкого, зачинателя жуткого кровопролития. Он за Войско не стоял и государю о недовольстве казаков не писал. Мертвый гетман Левобережья был фигурой чрезвычайно удобной, и на него теперь валили все казацкие вины – измены и корысти с лихом жестокости и разбоя – без разбору…

В том же знаковом 1668 году произошло еще одно событие: на сентябрьском сейме в Варшаве польский король Ян Казимир отрекся от престола. Это отречение возродило прежние мечты Тишайшего царя о польской короне. Если и не для себя, то хотя бы для 14-летнего сына, царевича. Однако на сей раз даже такой полонофил, как боярин-дипломат Ордин-Нащокин скептически отнесся к этой идее. Попытка утвердиться на польском престоле влекла за собой огромные финансовые расходы «покупки голосов», в то же время сулила же одни сомнительные прибытки: вечного мира все равно сыскать было нельзя, а «корону перекупят, как товар, другие претенденты». К тому же поляки, кроме вопроса по латинскому вероисповеданию, который всегда был камнем преткновения для сторон, непременно требовали у Москвы возвращения «к себе» Смоленска.

– Конечно, ни я, ни царевич не отречемся от православия, – об этом Тишайший пылко говорил старому боярину Афанасию, обеспечившему Москве успех договора в Андрусово. – И все же можно потянуть как-то с вопросом о переходе царя или царевича, претендентов на королевскую корону в латинскую веру?

– Вряд ли затяг с переходом в латинство поможет… Не можно долго тянуть… – отнекивался боярин… – На польском троне должен быть только католик… К тому же главный претендент на трон Вишневецкий… Шляхта хочет иметь на троне своего, не иностранца…

– Какие же московские государи иностранцы для поляков, боярин? Соседи и христиане, кстати…

– Верно говоришь, государь, христиане мы с поляками… Можно потянуть с латинством для царя и царевича, претендентов… пускай так. Как быть, однако, со Смоленском – готов его отдать, государь?..

– Да ты, что, с ума спятил, Афанасий?.. Смоленск мне достался после знаменного знака святого Саввы, прогнавшего от меня на охоте зимой проснувшегося медведя-великана… Знаешь, ведь: Савва дал мне Смоленск, и Савва может забрать его у неверного царя Тишайшего – знаешь?

– Знаю, государь все про Савву, подарившего нам Смоленск…

И, действительно в этом 1669 году Тишайший царь Алексей Михайлович принимал участие в королевских выборах Польши, где, кстати, в числе 14 кандидатов, также в них участвовал и его сын Федор. Однако русские кандидаты не смогли одержать победу по причине того, что местная шляхта единогласно решила не избирать в это критическое время для страны на трон иностранцев. Победа досталась магнату Михаилу Вишневецкому.

Вскоре после беседы царя Тишайшего с боярином-дипломатом Афанасием, который попадет в опалу государя, 26 февраля 1669 года царица Мария родила дочь Евдокию. Роды были тяжелые. Младенец-девочка не прожила и трех дней. Следом, 4 марта, преставилась сама 45-летняя царица Мария Ильинична. Скорбь на этот раз надолго обосновалась в царских покоях Тишайшего: в мае того же года умер четырехлетний царевич Симеон. Несчастный отец Алексей Михайлович большого семейства остался с двумя хворыми сыновьями-царевичами, 15-летним Федором и трехлетним Иваном, и шестью пышущими здоровьем и радостью жизни дочерями, Евдокией, Марфой, Софьей, Екатериной, Марией и Феодосией, которые, в отличие от царевичей, отличались энергией и отменным здоровьем с раннего детства.

Сорокалетний Алексей Михайлович, сначала впавший в уныние при кончине многодетной супруги, многие дети которой умерли в младенческом возрасте, не собирался долго ходить во вдовцах. Уже осенью следующего года было объявлено о намерении «бескорыстного» вдовца-государя жениться. Это значило, что пришла пора свозить лучших невест в Москву для царского выбора Тишайшего.

Замечательно, что «бескорыстие» Алексея Михайловича – тема не только семейного предания, но и народного восприятия Тишайшего царя, любимого в народе из-за его кротости, скромности отсутствие в его правлении и жизни заурядной корысти. В одной из народных песен об Алексее Михайловиче царское окружение, включая самого трехперстного патриарха Никона, не советует ему брать в жены Наталью Кирилловну Нарышкину, поскольку ее отец «не знатен он, не богато живет», у него «земля не богатая, не фамильная». Алексей Михайлович отвечает как истинный добрый молодец, которого не интересует богатство: «Мне не нужно богатства, а нужна его юная доченька Наташенька…» В итоге все кончается благополучно – свадебным пиром. Или народ не знал, что первая жена, царица Мария была старше Тишайшего царя на целых пять лет?..

Избранница царя 19-летняя Наталья Кирилловна – дочь мелкопоместных дворян Кирилла Полуектовича Нарышкина и его жены Анны Леонтьевны, Леонтьевой. Дед Натальи Кирилловны Полуект Борисович, выборный дворянин погиб при осаде Смоленской крепости в полках воеводы, успев записать своих детей жильцами. Угодив в московский список, Нарышкины могли несколько быстрее двигаться по служебной лестнице. Стольник Кирилл Полуектович, до счастливой перемены в своей жизни – свадьбы дочери, выбранной царем Тишайшим – дослужился до оклада в 38 рублей и 850 четвертей земли. По московскому списку он числился в стольниках, благодаря дружескому покровительству Артамону Матвеева, любимца Тишайшего. Но судьба сложилась иначе: стольнику Кириллу Полуектовичу суждено было стать тестем царя и получить боярство.

Сохранился список девиц, избранных красавиц, удостоившихся чести с поздней осени 1669 года до весны 1670 года участвовать в смотринах. Первого февраля в числе многих «соискательниц» во дворец была привезена и будущая царица – любимая воспитанница Артамона Матвеева Наталья Кирилловна Нарышкина В последний день смотрин из Суздальского Вознесенского девичьего монастыря прибыла Авдотья Беляева, главная соперница Натальи Нарышкиной. Ее сопровождали родной дядя Иван Шихарев и бабка, старица Ираида, под присмотром которой девушка-сирота воспитывалась в обители.

Важно выделить существенный аспект смотрин невест и подбора «царской невесты» Натальи её воспитателем и покровителем Артамоном Матвеевым. Во второй половине 1560-х годов в окружении Тишайшего выдвинулся Артамон Сергеевич Матвеев. Он и до этого был человеком, близким государю, лицом доверенным, исполняющим самые ответственные и трудные поручения царя, именно ему государь верил как самому себе. «Приезжай поскорее, – взывал он к Артамону, перемешивая в своих письмах титулярные формы обращения с чувством искренней приязни, – мои дети осиротели без тебя. Мне не с кем посоветоваться».

Многие годы дворянин Артамон Матвеев занимал должности второстепенные, теряясь в обществе людей родовитых, первостатейных. Он долго тянул лямку стрелецкого головы и стольника, прежде чем добрался до чинов заметных. В 1669 году Матвеев организовывал вместе с Ординым-Нащекиным проведение Глуховской рады. По возвращении организаторов рады в Москву Тишайший сменил ярого «полонофила» Афанасия Ордина-Нащокинаво на Матвеева во главе Малороссийского и потом Посольского приказа, и Артамон сделал успешную карьеру под рукой царя: от думного дворянина и окольничего до первого боярина. Тишайшему хорошо было известно, что именно его любимец Артамон несколько раз был истинным «умиротворителем» очередной казацкой замятии в Малой Руси. Он с буйными казаками умел столковаться и быстро договариваться в пользу Москвы, чего нельзя было сказать об Ордине-Нащокине, отличившегося только в Андрусово в договоре с поляками. Царь Тишайший после опалы «полонофила» Афанасия ценил любимца Артамона за исполнительность, вкрадчивость и умение не перечить, а слушать и выполнять порученное.

Старшая дочь стольника Нарышкина, девятнадцатилетняя Наталья Кирилловна еще ранее приглянулась овдовевшему царю. Будущая невеста Тишайшего жила в доме Артамона Сергеевича и была его дальней родственницей, вот ее в один из приездов к Артамону и «углядел» Алексей Михайлович. Однако царь все же решил соблюсти приличия и от традиционного смотра царских невест не отказался. Первая встреча Тишайшего царя с Натальей Нарышкиной состоялась в доме Матвеева. Тишайший заприметил девушку, когда она вышла к гостям, чтобы по традиции поднести чарку с водкой. Алексей Михайлович вступил с ней в беседу, и бойкая Наталья Нарышкина, не особенно смущаясь, учтивыми и разумными ответами расположила государя к себе. Прощаясь с Матвеевым, царь поинтересовался: не ищут ли родители мужа для этой девицы? Артамон Сергеевич ответил положительно, посетовав на то, что небольшое приданое отпугивает женихов. Алексей Михайлович прозрачно намекнул, что есть еще люди, которые красоту и достоинство девушки ставят много выше размеров приданого, и пообещал помочь своему любимцу в поисках.

Царь и дальше не утратил интереса к Наталье Нарышкиной. Когда Матвеев пожаловался ему на молодых людей, которые, что ни день, приходят полюбоваться красотою его воспитанницы, не помышляя при этом о женитьбе, Алексей Михайлович успокоил его:

– Я оказался удачливее тебя и нашел жениха, который, возможно, придется ей по вкусу. Это весьма почтенный человек и мой добрый знакомый… Он полюбил твою подопечную и хотел бы жениться на ней и составить ее счастье. Хотя он еще не открыл ей своих чувств, она его знает и, надо думать, не отвергнет его предложение.

Исполнительный умник Артамон Матвеев и тут продемонстрировал невероятную недогадливость.

– Моя воспитанница ведь захочет узнать имя сватающегося. И против этого, по-моему, трудно возражать. – Объявил Артамон. – Кто жених-то?..

Царь был потрясен столь веским аргументом и сдался под внимательным вопрошающим взглядом Матвеева:

– Что ж, скажи ей, что это… – Царь нарочно сделал глубокую паузу.

– Кто «это»? – спросил Матвеев, прерывая затянувшуюся паузу, которую выдерживал Алексей Михайлович… – Не томи, государь… Это…

– Тишайший.

Случайностей в женитьбе царя Тишайшего на Наталье Нарышкиной, действительно, было премного. Потому что тотчас, как стало известно о намерении Алексея Михайловича избрать Нарышкину, какими-то темными силами была составлена интрига с подметными грамотками. 22 апреля в царском дворце были подняты два «воровских» письма. Текст писем был скверным и затрагивал честь невесты и ее покровителей. Приказные предпочли передать содержание иносказательно, как часто делалось при интерпретации «воровских, подложных», «непригожих, непристойных» слов о государе и государыне. Грамотки явно были обращены против нечестивой Натальи Нарышкиной. Это видно из того, какое направление приняло следствие, и как близко принял к сердцу все это темное, касающееся его чести, дело Тишайший. Что-то сильно задело Алексея Михайловича, который постоянно морщился, вспомнив случай с рогоносцем Дорошенко: «Может, напрасно я хохотал над гетманом-изменником, у которого жена оказалась изменницей, поэтому он упустил выгоду от восстания против меня?

Первое подозрение в написании пасквильной подметной грамотки «против Натальи» пало на Ивана Шихарева. Тем более, что в его доме при обыске нашли «колдовские травы», как когда-то у боярина Федора Никитича Романова такое снадобье нашли люди Годунова. Царю доложили о находке, и тот вспомнил рассказы отца Михаила о родовом проклятии, после чего боярин Федор Никитич был сослан, пострижен и превратился в монаха, а потом в митрополита и патриарха Филарета Никитича. Царь Тишайший приказал учинить расспрос Шихарева своим боярам, чтобы покончить с родовым проклятием. Шихарев отрицал свою причастность к подметным письмам. Но тут при допросах выплыли все проделки с проталкиванием Авдотьи и хвастовство Шихарева, что его племянницу уже «взяли на Верх», а соперницу Наталью «напротив, с Верху свезли». Характерно, что эти речи Шихаревым были произнесены им в доме царского духовника Андрея, человека, способного повлиять на настроение государя Тишайшего.

Когда выяснилось, что одни расспросы Шихарева ясность не внесли, тогда подозреваемого было приказано – по воле взбешенного царя! – пытать до окончания признания в истине. Шихарева пытали огнём и стегали кнутом, но он держался крепко и свою причастность к подметным письмам решительно отрицал. Следствие зашло в тёмный тупик. Однако подметные грамотки «с измышлениями насчет Натальи» столь сильно задели Тишайшего, но почему-то взбешенного царя, что он попытался раскрутить дело с другого конца. По поручению царя стали сличать почерки подьячих и дьяков с грамотками. Для этого всем грамотеям велено было написать несколько слов, взятых из подметных писем. Но подметный злой аноним намекал на еще какие-то известные ему преступления, помимо уже объявленного «великого дела о царской женитьбе», причем не голословно – для доказательства имелись некие неизвестные документы-письма.

Но кому тогда в подметных грамотках отведена роль злодея? Приказным надо было написать еще одно слово: «Артемошка». Не это ли имя есть ключ к подметной свадебной интриге? Ведь «Артемошка» – это, скорее всего, Артамон Сергеевич Матвеев. Значит, целясь в Наталью Кирилловну, палили по ее родичу-воспитателю Матвееву, не без оснований опасаясь усиления его позиций после царской женитьбы. Сличение почерков успеха не принесло. Признано бояр-дознавателей было туманным, что иные «почерком походят», но «прямо» ни один «не сходится».

Смятение не улеглось. Всем было ясно, что дело здесь нечистое и замешаны люди самые высокие, вхожие в государевы дела и комнаты. Ясно и то, что в передрягу под названием царские смотрины со своими раскрасавицами дочерями без сильного заступника лучше не соваться – затопчут. Кто-то из бояр в сердцах даже посоветовал всем дворянам дочерей своих «в воду пересажать, нежели их Верх к смотру привозить». Между тем рассерженный Тишайший не хотел оставлять дело незаконченным. С Красного крыльца московским дворянам было объявлено о большой награде тому, кто назовет или приведет их автора. Но и эта мера не принесла успеха. Так дело и повисло, перейдя в разряд неразрешенных.

Некоторые современники тех интриг с невестой Тишайшего не без основания подозревали в причастности к письмам злокозненного боярина-дворецкого Богдана Матвеевича Хитрово, большого мастера по части интриг и заговоров. Понятны и мотивы, которыми мог руководствоваться дворецкий: зависть к приближенному и возвышенному царем Артамону Матвееву. Царь хотел быть уверен в честности своей невесты, будущей царицы, потому и клеветы на нее задевали в 1670 году Тишайшего, смеявшегося сардонически полтора года назад над многажды изменником-гетманом, рогоносцем Дорошенко.

С точки зрения феодального права, признание подозреваемого в своей вине – доказательство безусловное. Некоторые подозреваемые под пытками признавались в содеянном преступлении. Но Тишайший и этим не удовлетворился. Ему нужна была правда, потом после пыток многих подозреваемых отпускали. Правда, при этом изрядно поджарив и сильно ободрав кнутом. Всё это подтверждает тот факт, что царь проявлял истинный интерес к Нарышкиной еще до того, как официально было объявлено о государевом выборе невесты-царицы. Ведь грамотки явно были обращены против Натальи Нарышкиной, значит и против ее жениха, и Тишайший близко принял все к сердцу, вспоминая измены гетмана и гетманши.

Кажется, история с подметными письмами еще более укрепила чувства стареющего Тишайшего. Препятствия разжигают. А здесь выстраивали препятствие явное, с «корешками» и клеветами на невесту, будущую царицу. Однако в результате «сыска и дознания» царская свадьба оказалась отложенной на целых девять месяцев, до 22 января 1671 года. Венчал молодых в Успенском соборе царский духовник Андрей. После венчания последовал шумный пир. Посаженым отцом стал князь Одоевский, посаженой матерью – его супруга Авдотья. Артамон Матвеев стоял у сенника – почивальни новобрачных – оправдывая большое доверие царя Тишайшего…

Самое удивительное, в старинном списке участниц-невест последнего смотра Тишайшего царя небольшой потускневший крестик стоит напротив имени Натальи Кирилловны. В этом таится сакральный исторический смысл: сделана пометку у имени избранницы царя, год спустя родится у царя Тишайшего Алексея и царицы Натальи наследник трона, будущий император Петр Первый. Эта новая, вторая царская брачная история, кажущаяся сотканной из случайностей, практически и мистически повторяет первую историю женитьбы в роду Романовых, когда царь Михаил выбрал невесту Евдокию из захудалого дворянского рода Стрешневых, получивших дворянство из рук самозванца Лжедмитрия Первого…

Действительно 30 мая 1672 года у Натальи Кирилловны родился первенец – будущий царь Петр Первый. Обрадованный Алексей Михайлович отпраздновал это событие большими пирами и милостями. Среди остальных был отличен Артамон. Матвеев, вместе с отцом царицы пожалованный чином окольничего. А два года спустя, 1674 года, по случаю крестин царевны Феодоры, Артамон Сергеевич получил высший думный боярский чин. Накануне этого события произойдет еще одно, несравненно более важное: будет объявлен народу наследник престола, царевич Федор Алексеевич. Эта важная процедура не случайно приурочивалась к 1 сентября, то есть к началу Нового года. Этим подчеркивалась непрерывность обновления и возобновление династии в повторении циклов годов истории.

В семье Тишайшего это уже был второй случай: Первым престолонаследником был объявлен царевич Алексей Алексеевич. Воспитанник Ртищева, он много обещал, был образован и хорошо подготовлен к царствованию. Но в январе 1670 года наследник престола скончался. Теперь настал черед Федора. Но Федор Алексеевич отличался слабым здоровьем. Его царствование обещало быть смутным, с острым соперничеством боярских партий. Бог любит Троицу: и великим царем России станет Петр Первый, сын Тишайшего и его второй супруги Натальи, клеветы на которую в подметных грамотках так и не удалось доказать и вывести клеветников – за ушко да на ясное солнышко – государю Алексею Михайловичу Романову, второму по счету из царской династии Романовых…

23. Худо-дела в Малороссии при нашествии

После затянувшегося на этот раз бескоролевья, королем был избран Михаил Вишневецкий. Новый король был сыном знаменитого Иеремии Вишневецкого, знаменитого магната «Ерёмы», одно его имя приводило в трепет малороссийских казаков. Выбор Вишневецкого свидетельствовал о том, насколько острым оставался для шляхетства вопрос о казацкой Украине и как сильны были в Польше надежды на возвращение утраченного. Но Варшаве впору лучше было думать не об умножении, а о сохранении своих земель на востоке.

Мятущийся гетман Правобережья Петр Дорошенко недолго оставался в подданстве короля. Молодой писарь из Запорожья Суховиенко, при поддержке крымских татар и казаков Сечи пошел войной против правобережного гетмана. Дорошенко оказался в большом затруднении, еще сильней заметался, пытаясь получить помощь от короля и затеяв одновременно переговоры о российском подданстве под крылом царя Тишайшего. Но Польше было не до помощи Дорошенко, Тишайший же осторожничал, как всегда, опасаясь вмешиваться в дела по ту сторону Днепра. Дорошенко, одновременно угрожаемый Польшей, отказавшей в помощи гетману, и Суховиенко с крымскими татарами, не мог уже держаться своими силами даже на правом берегу Днепра и решил искать подданство у турецкого султана. Заметавшийся гетман попросил турецкого султана взять его Правобережье под свое покровительство. Турция из-за других своих войн на европейском театре не прислала войска гетману, но обещала вмешаться в дела Малороссии на правом берегу. И этого письменного обязательства потенциального вмешательства султана для усилений власти Дорошенко на Правобережье оказалось достаточным, чтобы склонить чашу весов в пользу гетмана. По приказу султана крымские татары ушли от писаря Суховиенко. Тому при ропоте казаков Сечи пришлось передать гетманскую булаву Запорожского Войска уманскому полковнику Михаилу Ханенко.

Гетман Михаил Ханенко тут же присягнул королю Польше. Теперь на Правобережье было два гетмана, «польский Дорошенко» и «турецкий Ханенко», причем позиции энергичного и авторитетного Дорошенко, в отсутствии турецких войск на правом берегу, были предпочтительнее. Дорошенко одолел своего соперника и даже пленил примкнувшего к нему бывшего «монаха Гедеона» слабовольного, но все же авантюрного Юрия Хмельницкого, который, сбросив монашеское платье, вознамерился вновь искать удачу в казацких распрях. Хмельницкий, как трофей, был отправлен в Константинополь. Предусмотрительный турецкий визирь не стал выставлять его голову на потеху черни; ведь это единственно оставшийся в живых сын «батьки Хмеля» мог пригодиться султану. И в самом деле, через несколько лет Юрий пригодится… Ничтожный Юрий в дальнейшем получит от султана гетманскую булаву, но будет султанской игрушкой, предназначенной для разорения несчастной собственной страны…

Перемены на западной стороне Днепра сильно обеспокоили Тишайшего. Главным вопрос заключался в борьбе с Дорошенко и турецкой угрозой. Но этот вопрос временно заслонила проблема защиты Киева, а затем и неожиданное требование нового короля Вишневецкого Тишайшему «вернуть все взятое им у Польши».

Тишайший обратился к своей палочке-выручалочке Матвееву:

– Артамон Сергеевич, худо дело с Киевом. Надо отстранить всех, готовых в вопросе о Киеве, что подчиняется Москве, всецело пойти на уступки польскому королю – сдать его.

– Как сдать? – удивился Матвеев. – Ведь это ключ ко всему Левобережью…

– Да и к Правобережью тоже… Надо защитить Киев… Тебе придется ужесточить позицию наших воевод по защите Киева, не только одними выговорами – ни шагу назад от Киева…. Мобилизовать все силы, подтянуть резервы…

– Ясно, государь…

– Яснее не бывает, худые у нас дела в Киеве и во все Малороссии. Я приказ об особых твоих полномочиях по обороне Киева тебе передаю…

Тишайший четко и по-деловому пояснил суть назначения Матвеева: тот имел репутацию «доброхота» и заступника украинского казачества и будет ярым сторонником линии царя в Малороссии и противником всех разговоров о возвращении Киева полякам.

Как напутствие Матвееву, Тишайший уверенно высказался о необходимости сломать панические настроения о сдаче полякам Киева и всего Левобережья.

– Надеюсь, в Левобережье твое назначение наши воеводы и сочувствующая старшина встретят с облегчением. Королевские послы должны были отложить вопрос о передаче им Киева и не подвергать пересмотру других статей Андрусовского перемирия.

– Ясно, государь, яснее не бывает.

Весной 1671 года «султанский гетман» Дорошенко открыл боевые действия против поляков. На этот раз гетман опирался на поддержку не только Крымского хана, но и турецкого султана из Стамбула. Дорошенко в своих безуспешных попытках сохранить единую Украину принял власть Турции и наводил на короля Вишневецкого и гетмана Ханенко татар и турок. И шли эти большим числом орды басурман по земле многострадальной Украины.

В начале 1672 года войска султана Магомета IV вторглись в пределы Речи Посполитой и Зпадной Украины. За короткое время нашествие почти 200-тысячная турецкой армии, сродни потопу, затопила Подолию и Заднепровье. Пал Каменец, почитавшийся за неодолимую твердыню польского владычества в Западной Украине. Султан в сопровождении хана и Дорошенко торжественно въехал в город. Колокола молчали. Одновременно подвергались жестокому разорению десятки других западных украинских городов и местечек.

Тревожные события на Правобережье отозвались на московской стороне неожиданным образом. В канун турецкого нашествия нервно, непредсказуемо повел себя левобережный гетман Многогрешный. Он беспрерывно докучал Москве, опасаясь возвращения королю Киева, стеснения войсковых вольностей и гетманских прав. Метания Демьяна Многогрешного объяснялась посольскими дьяками Тишайшему тем, что слишком много искателей гетманства Левобережья, слишком сильна была оппозиция старшины «неприродному казаку» неграмотному мужику Демьяну.

Большим любителем крепких алкогольных напитков, оправдывая свою фамилию, был шаткий гетман Левобережья Многогрешный бил, пинал и даже рубил саблей окружавших гостей-соратников в своей ставке, так что иные из его гостей едва успевали унести ноги. Но и трезвым гетман был не лучше. Московский «информатор о художествах Многогрешного» сообщал Тишайшему в Москву о жалобах казацкой старшины на своего гетмана.

Тишайший читал донесения, стараясь вникнуть в суть жалоб и найти хоть какие-то оправдания деятельности своего «карманного гетмана», и всегда печалился:

– Неужели нельзя найти достойных и полезных Москве претендентов на гетманство Левобережья? Говорили, что нет лучше Многогрешного, верного мне, ан, нет, и пьяный и трезвый тот Москву, царя компрометирует.

Дьяк стоял перед царем, потупив очи, бубнил свое, пересказывая содержимое доносов на гетмана:

– …Пишут, что гетман сродни пороху взрывается по пустякам, бесится на всех, кто молвит слово против него… И здесь самое главное, государь… – Дьяк понизил голос. – При том гетман Многогрешный произносил досадные речи о московском государе, притесняющего казаков и селян Малороссии. И я слово в слово передаю сообщение генерального писаря Самойловича, так пишущего об опасных гетманских речах против царя: «Слыша речи Многогрешного, теперь члены наши трясутся».

– Он и раньше жаловался на всеобщую нелюбовь к себе казаков. Ему всюду мерещились заговоры, которые он пытался нейтрализовать смещением неугодных лиц, запретами и слежкой…

– Здесь, государь, серьезней есть обвинения гетмана Многогрешного о начале тайных сношений его с гетманом Правобережья Дорошенко и намерении склониться по примеру последнего к «султанской прелести».

– А вот это худо для нас… Надо ждать пьяной или трезвой развязки…

И развязка, предсказанная Тишайшим, наступила как-то быстро и неожиданно и напомнила по сценарию дворцовый переворот на странный казацкий манер. В начале марта 1672 года казацкий старшина объявила царским посланникам об измене гетмана, который собрался передаться на сторону султана. Злой замысел вот-вот должен осуществиться, но они, верные слуги Тишайшего царя, готовы «повязать волка Многогрешного». 13 марта обещание было исполнено с обезоруживающей легкостью. За нетрезвого Многогрешного в его гетманской ставке никто из казаков не вступился. Больше того, на низвергнутого «мужика Демку» со всех сторон от казаков посыпались жалобы и проклятия. Даже мещане не остались в стороне, объявив, что ни один гетман их так не угнетал, как коварный корыстолюбец Многогрешный. Легко было упрекать сваленного и повязанного гетмана. Но в жалобах низов была своя правда. Они не случайно выступали против отстранения царских воевод от суда и управления в городах.

Обвинения против гетмана Многогрешного были сведены в 38 пунктов. Самым тяжким был первый: «Беспрестанно гетман списывался и братство и дружбу имел великую с Петром Дорошенко, и хотел он же поддаться турецкому султану». Одного этого хватало, чтобы понести суровую кару и потерять гетманскую булаву. Тишайший царь, несмотря на явное нарушение договоренности – без розыска и царского указа с гетманства не смещать! – со случившимся смирился. Был проведен строгий розыск. Многогрешный был признан виновным в измене царю и вместе со своим братом, черниговским полковником Василием, осужден на смерть.

Однако у плахи было объявлено о царской милости Тишайшего: казнь заменялась ссылкой Сибирью. Следом за братьями Многогрешными в Сибирь угодил и кошевой атаман Иван Серко, гроза татар и турок. Воспользовавшись ситуацией, он вздумал добиваться гетманской булавы. Но атаман Серко был силен в делах воинских и слаб во властных интригах.

В 1672 году, желая стать гетманом, возглавил оппозицию казацкой старшины против кандидатуры в гетманы Ивана Самойловича атаман Серко Он как опасный кандидат, был арестован полтавским полковником Жученко Воспользовавшись излишней доверчивостью Серко, его завистливые недруги Жученко и прочие обвинили атамана в изменнических замыслах и отправили в Москву и оттуда далее в Тобольск, впрочем, ненадолго.

Кто-то из бояр напомнил Тишайшему:

– Хватит, государь, потакать казакам в их подозрениях измены Москве. Скоро воевать будет некому из сильных атаманов. Ведь никто за последние годы лучше и удачливее Ивана Серко не сражался с турками и татарами.

Тишайший кивнул головой, соглашаясь:

– Раз казаки сами не расправились с кошевым атаманом Серко, зачем нам это делать? В конце концов, сколько казаки сами поубивали сильных полководцев, поверив обвинениям в изменах… Жалко, что нет сейчас убитого ими полковника нежинского Василия Золотаренко… Не говоря уже о его брате, заговоренном, непобедимом наказном гетмане Иване… Вот кто должен бы получить гетманскую булаву всей Малороссии после Богдана Хмельницкого…

– Нет гетманов Богдана и Ивана, государь, а Серко все же есть…

Когда крымские татары и турки возобновили войну в Польше и Малороссии, атамана Серко решили привести к присяге Тишайшему царю. Уже в марте 1673 года Серко был привезен в Москву и поставили прямо перед очами царя.

– Будешь мне служить, атаман Иван?

– Буду, государь.

– Тогда дай присягу и целуй крест.

– Буду верен тебе, государь, не изменю и крест поцелую.

С Серко взяли клятву верно служить государю, причем царь для убедительности попросил даже присутствовавшего при крестоцеловании патриарха пригрозить церковным проклятием в случае измены кошевого атамана. Правда, отпуская его в Запорожье, Тишайший царь не избавился до конца от подозрительности – слишком устойчивой была репутация кошевого атамана как человека независимого и самостоятельного.

– Сколько изменников присяге повидал я на своем веку, – горестно пожаловался Тишайший, отпуская атамана Серко восвояси. – Больше всего жалею о гибели верного мне атамана Ивана Золотаренко. Уж он нашел бы способ приблизить к себе грозу турок Ивана Серко, сделал бы его своей правой рукой. Как самого Ивана Золотаренко сделал своей правой рукой настоящий гетман Малороссии Богдан Хмельницкий.

– Да, лучше гетмана Ивана Золотаренко не видно, государь в Малороссии многострадальной…

И Иван Серко оправдал доверие Тишайшего: в течение 1670-х тот организовал ряд успешных походов в Крым, 1673-м взял Арслан, Очаков и другие города. В 1674 году Серко после продолжительной политической игры выдал Москве объявившегося в Запорожье лже-царевича «Симеона Алексеевича», активно склонял на сторону московского царя Тишайшего правобережного гетмана Петра Дорошенко.

А в том же злополучном 1672 году, в июне, казаки собрались на раду в местечко Казачья Дубрава недалеко от Путивля. Выборы проходили в присутствии белгородского воеводы, боярина-князя Ромодановского. На этот раз в гетманы угодил «попович», генеральный судья Иван Самойлович, более других интриговавший против прежнего гетмана Многогрешного. Как водится, после выборов, присяги, вручения знаков гетманского достоинства и молебна у боярина устроили пир. Ромодановский был столь любезен, что усадил рядом с собой старшину, чем сильно оскорбил московское дворянство. Этот «гетманский обед» Самойловича окажется важен для русской истории тем, что на этом было объявлено о рождении 30 мая царевича Петра Алексеевича, первенца Тишайшего от царицы Натальи. Этикет требовал явить радость по случаю прибавления в царском семействе. Но, подымая чаши, мало кто подозревал, что родился великий император России, в жизненный путь которого тесно вплетутся их судьбы и потрясения.

Известия о нашествии турок и татар на Польшу и Юго-Западную Украину были для Тишайшего царя пугающими и угнетающими. Казалось, что это нашествие в Волыни и Подолии уже ничто не остановит. Был осажден Львов. Король Вишневецкий тщетно взывал к патриотизму шляхты. Не помогали поднять освободительную религиозную даже случаи бесчинства иноверцев над католическими святынями, обыкновенно сильно будоражившие польских и литовских верующих. В обстановке всеобщего разброда, страха и уныния был заключен позорный мирный договор, горше которого Речь Посполитая не знала. Подолия и Украина отходили к Турции. Король признавал гетмана Правобережья Дорошенко подданным султана Магомета IV. Со стороны Польши это было прямое нарушение Андрусовского перемирия. Этот договор был настолько унизительным и позорным для Польши, что сейм отказался признать его, что усугубило положение дел в Украине.

Тишайший так и объявил своему ближайшему советнику и другу Матвееву, глядя прямо в глаза:

– Именно теперь, когда русско-польский договор Вишневецким скомкан и выброшен на свалку, приходится ожидать самого худшего…

– А чего самого-самого, государь?

– А того, что султан, договорившись, считай, помирившись с королем Вишневецким, скоро по весне или летом пойдёт на Левобережье и, первым делом, на Киев, чтобы разорять там все и грабить.

– Значит, надо готовиться к войне?

– Вот меня, Артамон Сергеевич, бояре думские и воеводы подбивают быстрее выступить войной против султана, дабы защитить родную землю и заодно освободить малороссов Правобережья, томящихся «под турецким супостатом». И ведь трудно оставаться равнодушным к таким благочестивым призывам.

– И что же делать, государь?

– Пойдем одни – и погибнем ни за понюх… Ведь на царя Тишайшего, но справедливого все вокруг смотрят как на защитника и устроителя Православного царства…

– Так надо выйти и решительно вмешаться в события, только осторожно, желательно в союзе… Даже на меня, грешного, киевское и прочее малороссийское православное духовенство выходило и с мольбой взывало… Мол, Артамон Сергеевич, ближний советчик царя Тишайшего: «Бога ради, заступись за нас у царского пресветлого величества, не плошай, прибавить сил для защиты православных народов…»

– Будем защищать, Артамон Сергеевич, православных в союзе…

Алексей Михайлович и его окружение с Матвеевым и близкими боярами решились на акцию беспрецедентную. Решено было попытаться сколотить антитурецкую лигу. Как некогда польский король Владислав IV вдохновлялся идеей общехристианского похода против турок, так теперь и Алексей Михайлович, оставив религиозную неприязнь, звал христианских монархов на борьбу против гонителей веры. В 1673 году к европейским дворам устремились русские посольства с инициативой Тишайшего. Но инициатива Москвы и её царя Тишайшего у королей и цесарей, занятых своими разборками и войнами на европейском театре, не получила должной решительной поддержки. Московскому государству и Речи Посполитой пришлось оставаться один на один со своими проблемами и противниками.

Было ясно, что столкновения не избежать. «Мы решили, не щадя своей казны, послать на защиту Украины конные и пешие полки», – извещал города и веси Алексей Михайлович в своих грамотах. Это не было декларацией. Провели чрезвычайные сборы. Понукаемые грозными грамотами, воеводы принялись проводить смотры и разборы ратных людей, высылать их на службу. Уже в феврале 1673 года боярин Трубецкой выступил к Киеву. В апреле был объявлен сбор «десятой деньги» – свидетельство масштабности военных приготовлений правительства. Перед лицом грозного нашествия становились явными все преимущества выбора, сделанного сторонами в Москве и в Переяславле в 1654 году, русско-украинские полки готовились совместно защитить Левобережье. Это, конечно, не исключало сохранения трений и взаимных обид. Тот же Трубецкой двигался на защиту православной святыни, Киева, на манер татар, насильно забирая подводы, возчиков и кормы.

Страх перед нашествием иноверцев переполошил все Левобережье. Хитроумный план Тишайшего царя заключался в объявлении в 1673 году намерений Москвы идти с войском на защиту Киева и всего Левобережья. По сути, между Турцией и Крымом, с одной стороны, и Московским государством, с другой, с 1673 года уже началась необъявленная русско-турецкая война.

Столкновения носили характер ожесточенных схваток-набегов, в которых первоначально принимали участие малые силы. Так, Москва, отвечая на враждебные действия крымских татар, напустила на них донских казаков. Однако Тишайший царь боялся казацкого непостоянства. Погнавшись за миражами «победы над татарами и турками», легко было потерять нынешнее, с великим трудом и кровью достигнутое. А именно, относительную стабильность и покой на Левобережье. Была ведь дипломатическая победа Тишайшего царя в том, что Польша короля Вишневецкого заявляла, что отказом подписать договор с султаном она осталась верна условиям Андрусовского перемирия. Однако та же Польша резко противилась появлению русских войск на своей, по сути утраченной, стороне Днепра. Осторожность короля и царя брала верх над поспешностью.

Наконец, к великой радости левобережного гетмана Самойловича, Тишайший окончательно уверился в лукавстве и неискренности правобережного гетмана Дорошенко и решился на войну. Зимой 1674 года объединенное войско Ромодановского и Самойловича переправились через Днепр и стали брать один город за другим. Лишь под Чигирином дело застопорилось. С налету взять хорошо укрепленную гетманскую столицу не удалось. Наступившая же распутица, а затем слухи о татарских отрядах, спешивших на выручку Дорошенко, заставили повернуть назад. Против Дорошенко и его приверженцев были оставлены небольшие отряды. Но и они действовали вполне успешно. В начале марта был разбит и пленен брат гетмана, Григорий Дорошенко. На сторону царя стали переходить полковники, ранее поддержавшие правобережного гетмана. Вскоре почти все Правобережье било челом Московскому государю.

В середине марта 1674 года в Переяславле собралась очередная рада. Объявлено было о выборе правобережного гетмана. Там же объявился бывший гетман Ханенко, который сложил с себя гетманское достоинство, а правобережные старшины, отпавшие от Дорошенко, провозгласили правобережным гетманом Самойловича. Но старшина и казаки объявили, что им нужен один гетман обеих сторон Днепра. Тут же выкрикнули имя Самойловича, и он был приведен к присяге чуть ли не силой.

В 1676 году новый польский король-полководец Ян Собеский заключил в Журавне «вечный мир» с Турцией. Речь Посполитая Собеского получала долгожданную и очень дорогую передышку. Москва Тишайшего царя, напротив, такой передышки лишалась: отныне не оставалось сомнений, куда нанесет Турция следующий удар.

К этому времени сошел с политической сцены бывший гетман Правобережья Дорошенко. Правобережье лежало в пепелище, опустошенное, разграбленное. От Дорошенко отступились казаки. Его проклинали крестьяне и горожане. Теснимый Самойловичем и Ромодановским, гетман решился присягнуть Тишайшему. Для этого он даже призвал в конце 1675 года атамана Серко в Чигирин. Но Тишайший царь слишком натерпелся от изолгавшегося Дорошенко, чтобы удовлетвориться подобной клятвой буйного атамана Серко.

От правобережного гетмана потребовали поездки в Батурин, к Самойловичу и Ромодановскому, и присяги по всем правилам. Дорошенко сильно опасался Самойловича и поэтому предпочел заручиться гарантиями в самой Москве. Именно сюда, для оправдания и объяснения, направились его посланцы. Заканчивалась долгая эпопея с Петром Дорошенко уже при сыне Тишайшего, царе Федоре. Незадачливый гетман Дорошенко сложил гетманскую булаву и был оставлен под строгим доглядом в Москве.

Завершалось царствование Тишайшего подготовкой к войне против Турции. Тишайший царь страшился ее и одновременно упорно шел к ней. Царем двигала идея: он мыслил себя освободителем православных, создателем Вселенского православного царства. В декабре 1675 года был разработан план похода русских войск в Крым. По масштабам планируемое вторжение ничем не уступало более поздним походам России: под знамена Ромодановского и Самойловича весной 1676 года должно было собраться 100-тысячное войско. Но скоропостижная смерть Алексея Михайловича разрушила эти намерения. Поход, а с ним и война были отложены. Тем не менее, можно говорить, что последние годы правления Алексея Михайловича открыли целую эпоху во внешней политике России – эпоху множества русско-турецких войн, когда Россия уверенно двинулась на юг.

24. Стенька Разин и боярыня Морозова

Восстание казаков Стеньки Разина, начавшееся с «похода за зипунами» возмутило и напугало Тишайшего не на шутку. Царское правительство по его воле в разгар восстания уже успело провести мобилизацию, позаботившись о создании войска боеспособного и социально устойчивого. Дворянам напомнили, в частности, что проливать кровь им этот раз придется не просто так, а «за свои дома, жен-детей». Тишайший был в ужасе от успехов восстания, подогреваемого слухами, что на Московского царя с атаманом Разиным идет и царский сын Алексей (уже умерший в 1670 году), и опальный бывший патриарх Никон. Против Степана Разина направили сотни дворянства и надежные солдатские полки Шепелева и Кравкова – лучшее, чем располагало в это тревожное время правительство. В продолжение нескольких дней царь проводил смотр войскам, насчитывающим 60 тысяч человек.

Постепенно воеводам удалось перехватить инициативу и начать планомерное наступление на отряды восставших и захваченные ими уезды. Дольше всех продержалась Астрахань, которую удалось усмирить лишь в ноябре 1671 года. Порядок восстанавливался твердо и беспощадно. Людей вешали на виселицах, рубили головы, сажали на колья, четвертовали. Это торжество победителей казалось еще более мерзким, чем расправы Разина.

Сам Степан Тимофеевич в последние месяцы движения находился на Дону. Он надеялся вновь собраться с силами и еще раз тряхнуть царство Тишайшего. Однако по мере того как на Дон приходили вести о неудачах движения, домовитое казачество упрочивало свои позиции. Сторонники Разина даже решились на отчаянный шаг – расправиться с дрогнувшим атаманом Яковлевым, взявшим сторону царя. Но заговор не удался, его участников круг казаков приговорил к смерти. В феврале 1671 года Разин явился к Черкасску. Казацкая старшина не решилась арестовать его. Но у нее хватило влияния, чтобы уговорить круг не впускать его в войсковую столицу. Этим казачество как бы отмежёвывалось от «воровства непутевого атамана Стеньки», выступившего против царя и царской законной власти. Переметнувшийся на сторону царя атаман Яковлев использовал ситуацию, чтобы выпросить царскую помощь против своего непокорного крестника. Тишайший и патриарх ответили тут же одновременно: в неделю Православия Стеньке Разину пропели анафему в церквях. 14 апреля Яковлев и казаки ворвались в Кагальский городок и схватили тяжело раненного Степана Разина вместе с братом Фролом. Старые казаки вполне оправдались в глазах властей, особенно после того, как, откупившись головой Разина, сделали им еще одну уступку: отныне Войско присягало законному московскому государю. Четыре дня бушевал возмущенный круг, пока домовитые и опытные, боевые казаки не уломали буйных молодых казаков и не заставили их целовать крест Тишайшему царю.

В июне братья Разины были привезены в Москву. Пытали их в Земском приказе, при боярах. Допросы продолжались несколько дней с четырех часов утра до трех-четырех часов дня. Царь пристально следил за следствием и задал несколько собственных главных вопросов – «статей». Он остался верен себе: царя более всего интересовали детали, помогавшие ему разобраться в поведении отдельных людей и верности присяге.

– Остались ли верны мне и крестоцелованию те или иные дворяне? Не было ли среди них отступничества или измены?

– По какому умыслу, как вина смертная отдана, хотел ли их побить атаман, и что говорили его жертвы?

Вопросы выдают возмущение царя тем, что по возвращении из «воровского похода» и получении милостивой грамоты, в которой казакам «вина смертная отдана», те все же учинили бунт. Из десяти царских «статей» это, кажется, единственная, где Алексей Михайлович пытается подойти к вопросу о причинах учиненного в его православном царстве мятежа – «по какому умыслу»?

Несколько главных вопросов Тишайшего имели прямое отношение к Никону. В частности, Алексей Михайлович упорно пытался допытаться до правды о связях людей Разина с опальным патриархом. Должно быть, до конца не избавившись от ощущения вины перед бывшим «особенным другом», царь усматривал в предосудительном поведении Никона возможность для собственного самооправдания. Чего стоило, к примеру, обвинение Разина в том, что тот «Никона хвалил, а нынешнего патриарха Иоасафа бесчестил»? В глазах царя после соборного приговора хвалить опального, отвергнутого иерархами Никона было преступно. Но, главное, царя интересовало, что ответил подсудимый на вопрос о никоновских посылках к нему из Ферапонтова монастыря. Имели ли они место? Приходил ли старец Сергей от Никона на Дон по зиме нынешней? Точно неизвестно, что показал Степан Разин. Уже после смерти Алексея Михайловича, перед переводом Никона в более суровое заточение в Кирилло-Белозерский монастырь, был учинен сыск о проступках бывшего патриарха. В нем, в частности, вновь прозвучал вопрос о связях Никона с людьми Разина. «Как Стенька Разин привезен к Москве, и в то время в расспросе о пытке и с многих пыток и с огня сказал: приезжал к Симбирску старец от него, Никона, и говорил ему, чтоб ему идти вверх Волгою, а он, Никон, с свою сторону пойдет для того, что ему тошно от бояр; да бояре же переводят государские семена». К этому лихой атаман Разин еще добавил, что Никон, по словам старца, собирался идти навстречу атаману не просто так, а с «готовыми людьми, которых было до пяти тысяч человек».

То, что в ответах Разина было много надуманного, – несомненно. Но нет дыма без огня. По-видимому, атаман и патриарх обменялись посланиями. Во всяком случае, власти в этом не сомневались. В 1676 году опальному Никону прямо было объявлено, что он «совет имел с ворами и изменниками Московского государства». Однако сам Тишайший оставил этот факт без последствий. Для Тишайшего важнее было уличить Никона, чтобы потом простить его царской милостью.

Степан Разин перенес все немыслимые пыточные мучения с необычайным мужеством. Он умер, не смирившийся, непокоренный, страшный для властей одним своим именем и народной памятью. Истлевшие останки атамана-раскольника зарыли на Татарском кладбище: отлученный от церкви, он не имел права на честное достойное погребение.

Знаменитый «бессмысленный и беспощадный русский бунт», в самом деле, часто был бессмыслен по творимой жестокости и беспощаден к живым и мертвым. Казацкие идеи равенства неузнаваемо менялись в условиях Дона и рушились в масштабах страны под давлением царской власти самодержца. Стремление уравнять и разделить приводило к насилию и жестокостям. Торжествовала кровавая утопия, с которой приходилось мириться и не столь кровожадному Тишайшему. Однако в бессмысленности и беспощадности был свой смысл, пускай и скованный действительной неразвитостью общественных отношений. При почти полном бесправии масс с них драли три шкуры помещики, их притесняли воеводы, обманывали приказные. Но если бы не вспышки необузданного и страшного гнева, то, несомненно, драли бы и обманывали вдвое, а то и втрое больше. В памяти власть имущих народный бунт как бы очерчивал грань, через которую было опасно переступать. Годы и алчность ее стирали, и тогда наступала пора напоминания, время топора и опасного «красного петуха» в многострадальной стране – нового крестьянского бунта, с которым надо было считаться самодержцам Романовым.

После умного, но излишне амбициозного патриарха Никона во главе церкви оказывались люди иного пафосного масштаба и устремлений. Они были из породы послушных и бесконфликтных. Если уж им и приходилось демонстрировать властность, то в первую очередь в отношении к церковным раскольникам-староверам. После решений церковного собора 1666–1667 годов гонения на старообрядцев-раскольников усилились. Тому немало способствовали события в Соловецком монастыре, братия которого наотрез отказалась служить по новым исправленным книгам и восстала.

В борьбе с раскольниками патриарху Иоасафу II не удалось снискать больших лавров. Еще менее успешным оказалось правление немощного, не авторитетного Питирима (1672–1673). Поставленный на патриарший престол скорее из сочувствия к его немощи, чем по заслугам, он по едким словам современников: «Всю жизнь безуспешно тянулся к посоху святого Петра», посему он просто не имел уже сил ни жить здоровым, ни править здраво. Кажется, подобное слабосилие архипастырей вполне устраивало Тишайшего. «Синдром величия» Никона настолько тяготил его, что он долго предпочитал скорее мириться с неустройством в церковной жизни, чем терпеть сильного и самостоятельного патриарха. Отчасти это давало возможность «саботировать» некоторые принципиальные решения Собора 1666–1667 года. Так, несмотря на обещание, продолжал функционировать Монастырский приказ, и его приказные по-прежнему вмешивались в имущественные и финансовые дела церкви.

Однако очень скоро Алексей Михайлович столкнулся с неприятным последствием ослабления позиций патриарха: о своих правах во весь голос заявили «местные» русские архиереи. «Бунт русских архиереев» на Соборе 1666–1667 года свидетельствовал о том, что, избавившись от Никона, архиереи вовсе не собирались отказываться от его идеи о господствующем месте церкви в жизни государства и общества. Алексей Михайлович поневоле должен был задуматься об ограничении власти русского епископата на местах.

Стеснить его можно было, проведя административно-территориальную реформу в церкви, увеличив число епархий и усложнив систему управления. Умножение числа епархий делало архиереев поневоле более покладистыми и зависимыми от власти; им труднее было столковаться, выступить единым фронтом против светской власти центра. Да и финансовое положение епархий и их владык оказывалось уязвимее.

Об учреждении новых епархий и усложнении системы церковного управления толковали еще на Соборе 1666–1667 года. Инициаторами тогда выступили греческие владыки. Они предложили учредить восемь новых епархий. Однако русским архиереям удалось провалить эти планы.

Противодействие епископата побудило Алексея Михайловича отступить. После смерти в апреле 1673 года Питирима Алексей Михайлович склонился к мысли о необходимости избрания деятельного патриарха. Возможно, в личном плане это было связано с тем, что болезненные воспоминания о патриархе Никоне, стеснившем царскую власть, поблекли и отошли в сторону. Зато ощутимее стала нужда в первосвятителе, способном найти действенную на престоле управу как на раскольников, так и на чрезмерно самовластных архиереев. Таким стал новый и последний в жизни второго Романова деятельный и авторитетный патриарх Иоаким (1674–1690).

Конфликт Тишайшего с Соловецкой обителью развивался неровно. То тлел углями, то озарялся сильнейшим пламенем старообрядческого радикализма. Долгое время в монастыре надеялись, что государь образумится и вернется к старому церковному обряду. Резкие перемены произошли тогда, когда монастырь по указу лишился части своих владений. Тишайший быстро определил свою позицию к бунтовщикам. Бунтовщики, в ответ, определили свою: они так же быстро отменили общеобязательную молитву за царя. Со стен обители в адрес царя с тех пор стали раздаваться такие непристойности, что воевода Мещеринов отписал царю: «Не только те их злодейственные непристойные речи написать, но и помыслить страшно».

В 1669 году из молитвы было изъято конкретное имя – Алексея Михайловича – и восстановлена привычная прежде формула моления о «благочестивых князьях», как это и было до Никона. «Немоление» превращало Тишайшего в царя-антихриста. Ведь можно было, согласно Апостолу, молиться за царя неверного и мятущегося в вере, но нельзя было молиться за царя-антихриста. В декабре 1673 года, когда радикализм обители достиг самого высшего градуса, «немоление» за царя дополнилось отказом и от заздравной чаши за царя и членов его семейства. Дело дошло до того, что из Синодика даже выскребли имя почившей царицы Марии Ильиничны.

Правда, соловецкая братия не была столь единодушна в этом решении. Известны и отступления. Так, в последний год жизни Тишайшего, в день его именин, в Успенской церкви пели о царском здравии. Но в тот же день в трапезной случился пожар, который тут же был истолковал истовыми староверами как наказание за их отступничество. Охотников именно так истолковать происшедшее, по всей видимости, оказалось с избытком. Не случайно старец-старовер Аввакум показывал: как на отпуске запоют многолетие за Тишайшего, так половина монахов тут же из церкви выходит.

Взятие и разорение восставшей Соловецкой обители положило конец колебаниям – ибо колебаться попросту стало некому. Но зато радикализм, усиленный слухами о страданиях соловецких мучеников, щедро выплеснулся за монастырские стены. Анти-царские настроения среди старообрядцев резко усилились. Хронологическое совпадение двух событий – смерти Тишайшего и взятия царскими войсками Соловецкого монастыря – тут же было истолковано старообрядцами соответствующим образом. Смерть Алексея Михайловича «в канун дня Страшного суда» – это Божье наказание неблагочестивого царя, царя-отступника – чем не инфернальная мистика?..

Мятежные Соловки – это лишь одна из «церковных заноз» в царство, которую пришлось вырывать Тишайшему царю, и так до конца не вырвать с корнем, даже в последние годы своей жизни. Еще одна, не менее неприятная и болезненная «заноза раскола» – это знаменитая у староверов-раскольников боярыня Феодосия Прокофьевна Морозова (удостоенная кисти в знаменитой картине художника Сурикова). Происходила боярыня из второразрядного московского рода Соковниных и была в родстве с царицей Марией Ильиничной Милославской, которая к ней всячески благоволила. Благоволил к ней и сам Тишайший: ведь Феодосия Прокофьевна была супругой младшего брата его «дядьки-воспитателя», боярина Глеба Ивановича Морозова.

Боярыня Морозова стала ярой и принципиальной противницей церковных нововведений. Овдовев в 1662 году, она – завидная, красивая и богатейшая невеста того времени – не стала вторично выходить замуж и предалась «подвигам церковного благочестия». Ее дом превратился в прибежище для всех сторонников старой веры. Вернувшийся из сибирской ссылки неистовый протопоп-раскольник Аввакум несколько месяцев жил у своей духовной дочери, почитавшей и во всем слушавшей своего духовника. Несомненно, именно протопоп Аввакум привил боярыне ту истовость и фанатизм, с какими она стала отстаивать «правые раскольничьи догматы».

В Кремле смотрели сквозь пальцы на старообрядческие чудачества боярыни Морозовой. Во-первых, из-за царицы Марии, во-вторых, из-за памяти, которую царь Тишайший питал к Морозовым, в-третьих, из-за того, что Феодосия Прокофьевна была, по-видимому, не одна такая: при дворе имелись и другие приверженцы двуперстия и старой веры «по Макарию». Требовалось, однако, соблюдение некого общего приличия – не бравировать своими убеждениями, не кичиться ими, «на людях» по-старому открыто не молиться. Морозова до поры до времени так себя и вела. Но после ссылки на Мезень Аввакума она осмелилась бросить открытый вызов церковным властям и двору. Перестала являться на службы, ссылаясь не на нездоровье, а на то, что службы в Москве неправильно служат «никоновские попы».

По царскому слову вразумлять строптивую вдовицу был посланы архимандрит-златоуст Чудова монастыря Иоаким (будущий патриарх) и ключарь. Морозова не исправилась, и летом 1665 года указано было отписать на царя часть вотчин вдовы. Жесткая мера, по-видимому, внесла известный диссонанс в семейную жизнь Тишайшего. Во всяком случае, царица Мария не отказалась от мысли заступиться за свою родственницу-боярыню. Подходящий момент наступил в октябре 1666 года, когда только что разрешившаяся от бремени царевичем Иваном Мария Ильинична попросила вернуть Морозовой часть московских вотчин ее мужа. Тишайший Михайлович не посмел противиться супруге, и просьба была уважена.

Особые отношения с царицей удерживали Феодосию Морозову от крайних шагов. Она даже «приличия ради с царицей ходила к храму». Но смерть царицы развязала ей руки. Не стало заступницы, способной умерить гнев и опалу Тишайшего. Но отпала окончательно и необходимость таиться и сдерживать себя. В конце 1670 года Морозова приняла тайный постриг. Теперь под пышной одеждой боярыни она носила жесткую власяницу страдалицы за истинную веру, что была при святом митрополите Макарии.

Постриг, пускай и тайный, ко многому обязывал. Пространство для компромисса сузилось до размера дома. Но «верховая» боярыня – боярыня придворная, и ей невозможно замкнуться за стенами своей усадьбы. 22 января 1671 года Морозова отказалась присутствовать на второй свадьбе Алексея Михайловича, где ей предстояло «в первых стоять и титул царский говорить». От царского недовольства не спасла и ссылка боярыни на недуг. Отказ был воспринят и как вызов, и как демонстративное оскорбление родича-государя. И все же Тишайший еще сдерживался, пытался образумить закосневшую раскольницу Морозову внушением, игрою на струнах любви к сыну – от строптивости могла пострадать карьера единственного сына Ивана.

Напрасны были усилия царя – все сгладить. Боярыня Морозова была непреклонна, сделав свой выбор. Терпение Тишайшего лопнуло. В ночь на 16 ноября 1671 года Морозова была взята под стражу вместе с ее сестрой, княгиней Урусовой. В Чудовом монастыре власти учинили суровый допрос сестрам. Обе стояли на своем и наотрез отказались причащаться по Служебникам новой печати. Настало время их долгих мучений и мытарств по тюрьмам.

Мучения Морозовой – особая статья. Для сторонников старой веры пытки и мучения – основания уподобить боярыню христианским страстотерпцам. Вот почему известная старообрядческая «Повесть о боярыне Морозовой» не скупится на описание ее мук страстотерпца. Устрашить заблудшую овцу были готовы все – но сдаются, сокрушенные твердостью духа и веры неистовой боярыни Морозовой. Сам патриарх Питирим, посрамленный боярыней, приказывал тащить вдовицу, «яко пса, за выю», и ее тащат под надрывный крик патриарха. Судьба Морозовой мало кого оставила равнодушной. Народ был поражен. Если богатая боярыня, один выезд которой к царю сопровождали сотни слуг, то не это ли лучшее доказательство истинности древнего старинного благочестия? Морозова превращалась в героиню раскола, которой не хватало лишь мученического ореола – праведной смерти.

Толки о Морозовой беспокоили Тишайшего. Боярыня становится не просто постоянным источником беспокойства в стране и в семье. Она постепенно становится личным недругом государя, как неблагодарная, закосневшая в своем упрямстве вдовица, забывшая обо всех его царских увещеваниях и благодеяниях.

Этим отчасти и можно объяснить столь несвойственную Алексею Михайловичу жестокость по отношению к родственнице. Он холодно и последовательно преследует боярыню. Ходатайства смягчить участь Морозовой решительно отклонены. В 1674 году Морозову и Урусову увозят в Боровский острог с наказом держать узниц в строгости и изоляции. Когда же в Москве узнают о послаблении режима и о посещении сестер близкими людьми, следуют новые меры. У заключенных отбирают книги, иконы и одежду. Под страхом смерти охране запрещено давать узницам питье и пищу. Первой умирает Урусова. Следом, в ноябре 1675 года уходит из жизни Морозова.

Народ воспринимал борьбу царя и Морозовой как духовный поединок и, конечно, был всецело на стороне «крепкой в вере поединщицы боярыни Морозовой». Проиграл ли Тишайший в реальной жизни, в исторической перспективе свой нравственный поединок боярыне Морозовой? Если та сумела проявить в противоборстве с царем свои лучшие качества твердости веры, привлекала на свою сторону симпатии народа к себе, то Тишайший, вроде близкий к торжеству идеи троеперстия, выглядит в этом конфликте со сторонницей двуперстия не лучшим образом – слишком злопамятным, мстительным, каким-то мелким, но безумно, жестоким, совсем не «всемилостивейшим».

25. Алексей Тишайший и Петр Первый

Современник донес до нас описание жены царя Тишайшего, царицы Натальи Нарышкиной, сделанное через три года после свадьбы, свидетельствующее о правильности царской избранницы: «Это – женщина во цвете лет, роста выше среднего, с черными глазами навыкате, лицо у нее кругловатое и приятное, лоб большой и высокий, и вся фигура красива… голос, наконец, приятно звучащий, и все манеры крайне изящны». Недаром не столь решительный Тишайший искал пасквилянта-анонима подметной грамотки против Наталь, бился за честь будущей царицы Натальи, присутствовал на пытках-дознаниях подозреваемых в клевете и оскорблении ее, чего не делал даже при аналогичных пытках-дознаниях мятежника Стеньки Разина.

Вряд ли Тишайший догадывался, что от дня венчания с Натальей Нарышкиной 22 января 1671 года до дня смерти 30 января 1676 года, когда он неожиданно для многих скончается от сердечного приступа в возрасте 46 лет, пройдет всего пять лет счастливой супружеской жизни. Тишайший знал о том, что его любящие родители скончались в один год его коронации, в злосчастном 1645 году для царя Михаила и царицы Евдокии с разницей всего в один месяц. Причем родители Тишайшего тоже не были долгожителями: батюшка Михаил Федорович прожил 49 лет, а матушка Евдокия Лукьяновна прожила всего 37 лет, родив 10 детей.

За пять лет чета царя Алексея и царицы Натальи произвела на свет первенца Петра Первого, будущего императора, гордости России (30 мая (9 июня) 1672 – 29 января (8 февраля) 1725), царевну Наталью (22 августа (1 сентября) 1673 – 18 (29) июня 1716), царевну Феодору (4 (14) сентября 1674 – 28 ноября (8 декабря) 1678), умершую в раннем детстве.

Кончина Тишайшего после пяти лет счастливейшего брака с любимой царицей, с которой они стали самыми известными в Москве театралами и ценителями сцены и искусства, кажется более чем неожиданной. Хотя окружение царя и сам государь знали о не долгожителях первых Романовых – Михаиле и Евдокии. Но Тишайший царь, ведя умеренный образ жизни и строгое постничество, по мнению современников, должен был бы жить подольше того, что он прожил до быстрой и «напрасной» смерти.

Биографов Тишайшего посещала крамольная мысль, что Алексей Михайлович умер вовремя, сделав то, что он сделал, будучи обязан сделать на царском троне: отбив у Польши Смоленск, включив в состав России Малую и Белую Русь, раздвинув границы России на Дальнем Востоке, и главное, дав великой православной державе будущего великого императора Петра Первого.

Между тем, некоторые проблемы со здоровьем возникли у Алексея Михайловича уже в конце 1660-х годов. Тишайший царь последние 6–8 лет правления страдал от повышенного артериального давления, а также от частых болей в сердце. Может быть, именно этим объясняется особое пристрастие Тишайшего царя к состоянию государевой аптеки. Он, не любивший переплачивать, готов был пойти на большие расходы, чтобы заполучить очередное чудодейственное лекарство, сулящее избавление от многих болезней.

По свидетельству врачей-иностранцев, на Руси, России дворяне, тем, более, простолюдины избегали искусственных лекарств, чаще пользовались для лечения «народными средствами». Предубеждение отчасти распространялось и на царя, хотя Тишайший, вкусив «лекарственных благ цивилизации», не были столь упрямым из-за тихого спокойного нрава Тишайшего царя. При этом предпочтение отдавалось средствам, сулившим быстрое избавление от недомоганий и болезней. Не случайно в ходу было оперативное «рудометание» или кровопускание. Лечащий врач Тишайшего царя часто прибегал к этому средству и даже хвастался щедрыми наградами, которые получал от царя за то, что так удачно «отворял вены» и «открывал царскую кровь».

Но если кровопускание и молитва не приносили облегчения, приходилось лечиться всерьез. Доктора прописывали рецепты, на основании которых в Аптекарском приказе готовили лекарства. В документах эти лекарства для царя фигурировали без указания имени больного. По-видимому, все по той же причине: о царском нездоровье не принято было говорить вслух. Можно и нужно было подымать заздравные чаши, желая многолетия царю и всему царскому семейству. Распускать же язык, и рассуждать о больших и малых хворях государя Тишайшего было смертельно опасно для придворных.

Закрытость «болезненной темы» была вызвана разными причинами. Боялись сглазу и наговора – ведь недобрый взгляд и недоброе слово тоже наводило порчу. К тому же опасались за стабильность в государстве: нездоровый и уж тем более умирающий государь – большой соблазн для захвата власти и появления опасных самозванцев, который несчастная страна насмотрелась вдоволь в Смутное время. Нужны были действительно веские основания – серьезная болезнь царя, чтобы, как последнее средство, прибегнуть к всенародному чудотворному молению о государевом выздоровлении.

Действительно, Алексей Михайлович был склонен к полноте. Между тем никто и никогда не мог обвинить Тишайшего в чревоугодии и в избыточном питии. «Царь умерен в пище, пьет очень немного вина, иногда только пьет квас или легкое пиво» – писал иноземец-современник. Пока Тишайший был полон жизненных сил и энергии, полнота нисколько не беспокоила его, не портила, напротив, свидетельствовала – по крайней мере, в представлении русских людей – о его здоровье и мужской красоте. Но после знаковых церковных Соборов 1666 и 1667 годов Тишайший царь стал заметно прихварывать, и вот тогда-то тучность стала превращаться из красоты в точащую плоть болезнь.

Для русского народа и иноземных современников был еще один достаточно точный показатель царского самочувствия – частота его участия в церковных праздниках и охотничьих забавах. Ведь Тишайший славился в своем православном Московском государстве, как известный усердный молитвенник и отменный охотник. Но в последние годы жизни Тишайший царь стал проводить больше времени дома. Наблюдавший царя иноземец-современник писал про «достоверного царственного охотника»: «Довольно редко выезжает он на охоту в поместья, то есть в загородные дворцы». Причем большинство своих поездок царь предпочитал совершать теперь не верхом, как в бурной охотничьей молодости, а в карете.

И все же смертельный сердечный удар оказался неожиданным и для окружения государя, и для самого Тишайшего. Его Тишайшему нанесла случайная, банальная (но мистическая!) простуда. Конечно, между общим состоянием здоровья – а оно, несомненно, постепенно ухудшалось – и простудой существовала связь. Организм был ослаблен и уже не так, как прежде, сопротивлялся простудным болезням…

Ничто не предвещало трагического исхода для благочестивого Тишайшего царя. Шел январь 1676 года. Царь был весел и здоров. Он принимал послов из Голландии, слушал с царевнами и царевичами придворными музыку, любовался живописными зимними пейзажами. Но в начале января проявились самые первые признаки нездоровья, к 20 январю они усилились, превращаясь в тяготы болезни. Тишайший возжелал лечиться самостоятельно, не прибегая к таблеткам, не пользуясь услугами отечественных и иноземных врачей. Во всяком случае, доктора позднее утверждали, что Тишайший царь отказался от их услуг. Собственное же лечение было своеобразным, если не сказать что самоубийственным. Уже весь в жару, обливаемый обильным потом, царь требовал многажды холодного кваса. На живот и грудь Тишайший почему-то клал толченый лед, показывая жестами, что именно там у него болит. Через неделю положение Тишайшего царя стало практически безнадежным. По тогдашнему образному выражению, настало время «нашествия облака смертного», когда 46-летний государь «оставляет царство земное временное и отходит в жизнь небесную и вечную».

Наконец, 29 января 1676 года царь соборовался и благословил на царство болезненного сына Федора в его неполные 15 лет. Наверняка подводили к умирающему отцу и маленького Петра Алексеевича, которому тогда было всего три с половиной года. Одним из последних и традиционных волеизъявлений умирающего Тишайшего царя было освободить из темниц узников и уплатить долги за должников. В ночь с 29-го на 30-е января наступили агония Тишайшего от сильнейшей сердечной недостаточности и мучительная смерть.

Поутру гроб был отнесен в Архангельский собор. За гробом в кресле несли Федора Алексеевича. Новый царь серьезно недомогал, так что придворные не были уверены в том, что им не придется вскоре повторять печальное шествие. Но болезненный тщедушный Федор переживет отца на шесть лет и умрет двадцатилетним 27 апреля 1682 года, когда его сводному брату, сильному и здоровому царевичу Петру Алексеевичу будет уже полных 10 лет.

В траурной церемонии участвовала черная от горя царица Наталья (которой будет суждено отдать Богу душу тоже рано, в 42 года). Ее по традиции несли на носилках, устроенных по подобию саней. По совершении литургии придворные простились с усопшим. Он был погребен на правой стороне собора подле гроба царевича Алексея Алексеевича.

Согласно летописям и официальным правительственным источникам, царь умирал смертью благочестивой, доброй и возвышенной – в просветлении и покаянии. Но покаяние – это еще и воспоминания о прегрешениях, которые не получили искупления. Воспоминания о неискупленных грехах наверняка томили душу совестливого и набожного Тишайшего: как здесь не вспомнить, с какой настойчивостью он выспрашивал прощение у отлученного от него опального Никона за свои царские вины…

Скорбели ли о царе Тишайшем в народе? С одной стороны, рыданья, слезы подданных под колокольный звон. Современник писал: «Когда опечаленный русский народ увидел это торжественное похоронное шествие, то раздались такие ужасные, исполненные всенародной скорби вопли, что, казалось, уши раздирает какой-то пронзительный звон колоколов». Но была ли эта скорбь искренней, вот в чем вопрос на другой стороне, когда после Смуты, похоронивший двух царей Романовых, православный народ скорее всего был озадачен пугающей неизвестностью будущности при новых царях династии – что-то будет дальше с Россией?

Переживания о смерти Тишайшего придворных, живших более тридцати лет при покойном государе, были куда разнообразнее и конкретнее. Наступало время перемен. Одни придворные в эти дни дышали надеждою возвыситься, не рухнуть в пучину забвения, наоборот, пробиться выше. Родичи, свойственники, знакомцы, «близкие к телу» Тишайшего царя, не без основания рассчитывали также выдвинуться вперед и ввысь. Других пугали забвение, угроза оттеснения от трона. Потому скорбь при дворе была всегда адресной, с диапазоном от скорби-радости до скорби-потрясения.

Иные чувства бушевали в стане староверов-раскольников, окончательно изменивших свое отношение к Тишайшему с началом осады восставшего Соловецкого монастыря. «В муках он сидит, – слышал я от Спаса», – писал мятежный и неистовый старец-старовер Аввакум, отправляя «благочестивейшего из царей» Тишайшего прямехонько в адский огонь. Царь у протопопа умер, наказанный за грехи раскола Богом. Свершен суд за разорение обители и казни соловецких мучеников – не случайно царь заболел на следующий день после падения Соловков, а скончался в канун дня Страшного суда. Так мистически расшифровал «случайную и ненужный смерть» Тишайшего духовный вождь старообрядцев-раскольников.

Рука несломленного неистового Аввакума вывела мистические слова совсем уничижительные для Тишайшего: «Бедной, бедной, безумное царишко! Что ты над собою сделал?.. Где багряноносная порфира и венец царской, бисером и камнем дорогим устроен?.. Ну, сквозь землю пропадай и мучайся в аду!..»

Иначе воспринял известие о смерти царя Тишайшего Никон. Он горестно и трогательно публично расплакался. Но что в действительности стояло за этим старческим проявлением чувств? Искренняя печаль или надежда на счастливую перемену в судьбе? Что бы там ни было, бывший «особенный друг» своего низложения усопшему не простил и полного прощения не дал. «Воля Господня да будет, если государь здесь на земле перед смертью не успел получить прощения с нами, то мы будем судиться с ним во второе пришествие Господне. По заповеди Христовой я его прощаю, и Бог его простит, а на письме прощение не дам, потому что при жизни своей не освободил нас от заточения».

Существуют легенды и даже записи современников, что ближайший друг царя, первый боярин Матвеев умолял умирающего Тишайшего царя передать царство трехлетнему царевичу Петру, своему любимцу-родичу по родственной связи с царицей Натальей. Но ведь царские права болезненного Федора никем не оспаривались до смерти и после смерти Тишайшего…

Другое дело, что Матвеев, как никто другой, уже тогда чувствовал, что с уходом второго Романова завершалась огромная эпоха в жизни православной страны: кончалась Московская Русь и начиналась Россия Новой эры, империи Петра. И хотя между Петровскими реформами и смертью его отца Алексея Михайловича, царя Тишайшего, осталось еще место для нескольких лет царствования Федора и регентства царевны Софьи, в массовом народном сознании выстроится именно такая последовательность государей на российском троне: царь Алексей Тишайший – император Петр Первый. Конечно, подобная последовательность не точна хронологически, но она верна по существу, по исторической правде-истине.

Действительно, уже отец Петра, царь Тишайший, правивший без малого полных двадцать лет, с 1645 по 1676 год, чувствовал необходимость кардинальных нововведений, чтобы подойти к уровню цивилизации Европы, которую ранее православная Русь Рюриковичей заслонила от нашествия татаро-монгольской орды ценой немалых усилий и своего развития. Но православная Москва царей Рюриковичей Ивана Великого и Ивана Грозного считала себя Третьим Римом, а он не должен был разделить участь Рима Второго, Византийского, павшего под натиском турок-иноверцев. Время требовало появления фигуры, которая бы продвинула Россию рывком во времени, повысила авторитет возрожденной после Смуты начала 17 века России в мире.

Если сравнивать по историческим высшим меркам, отец Алексей Михайлович и сын Петр Алексеевич были разными по характеру и жизнедеятельности: царь Алексей Михайлович, спокойный и уверенный, осторожный и предусмотрительный, не отличался кипучей инициативностью и разумной рискованностью, зато она оказалась присуща царевичу и царю Петру в юности, молодости и зрелости. Близкие и помощники искренне любили Алексея Михайловича, единодушны в оценках и иностранцы, соприкасавшиеся с ним:

– Это такой государь, какого желали бы иметь все христианские народы, но немногие имеют.

– Царь Тишайший одарён необыкновенными талантами, имеет прекрасные качества и украшен редкими добродетелями.

– При неограниченной власти своей в рабском обществе царь Алексей Михайлович не посягнул ни на чьё-либо имущество, ни на чью жизнь, ни на чью честь.

Таков был отец Петра, Тишайший и Всемилостивейший. Казалось бы, Тишайший царь в исторической ретроспективе похож почти что на «облако в штанах», но при этом Тишайший царь смог в своей стране, измордованной до этого Смутным временем, с иноземцами на троне, неудачами под стенами Смоленска воеводы Шеина, твёрдо провести ряд изменений. Например, в армии учредили отдельные полки по иностранному образцу, а при дворе стали проводить театральные представления, развивалась общественная жизнь. Влияние иностранцев («иноземная зараза», как говаривали) быстро росло. В Москве появилась Немецкая слобода, Кукуй, где позднее будущий император Петр познакомится и с Францем Лефортом, прожигателем жизни, но близким по духу, дельным советником, и с очаровательной Анной Монс.

Интересно, что Тишайший царь обожал эпистолярный жанр, оставил после себя немало длинных писем, наставлений, размышлений философского характера. Но главное в его наследии – это, конечно, сын-царевич, который родился 9 июня 1672 года и счастливо был наречён любящими родителями Петром. Через три с половиной года царь Тишайший умер, не успев увидеть, каким стал сын. Конечно, правильно, что Тишайший не пошел на поводу у первого боярина Артамона Матвеева, не посадив на престол малолетнего царевича Петра, – ведь извести, отравить могли того недоброжелатели и завистники-заговорщики… Вглядываясь в колоссальную эпохальную фигуру императора Петра Великого, задаёшься вопросом: как подобное древо возросло на скромной суглинистой, но живительной почве Руси? Но ничто не происходит произвольно и случайно: нужен или побудительный толчок из прошлого через родовые исторические истоки, или манящая звездная государственная цель впереди. Появлению в России, феноменальной личности, император Петра Первого способствовало и то, и другое.

Семнадцатый век дал Петру Первому «народный материал», без которого он бы не сумел и шага сделать вперед. Это – трудолюбивые, терпеливые крестьяне, посадские и служилые люди. Царь мог сколько угодно сетовать по поводу их косности, относительного невежества и инертности. Но он должен был радоваться их выносливости, терпению и готовности, надрываясь, безропотно тянуть лямку реформ. В этом проявились не только особенности русского национального характера. Весь стиль и нормы жизни 16 и 17 веков делали людей такими.

Попробовал бы Петр Первый провести преобразования своими «оперативными, искрометными» методами и темпами с образованным и избалованным елизаветинским, екатерининским и павловским дворянством 18 века, которое любило за штофом и картами порассуждать о величии царя-императора Петра. Попробовал бы – и наверняка столкнулся бы с неприятием, явным отторжением реформенных преобразований. Ибо для елизаветинских, екатерининских и павловских дворян права, неотъемлемые и навечно дарованные первенствующему сословию, превратились уже в категорию, через которую даже цари-императоры не должны были преступать. Сословный эгоизм 18-го, да и 19-го века был уже иного порядка, чем, скажем, в 17 столетии Тишайшего.

Петровские реформы справедливо связываются с выходом к Балтийскому морю. Но опыт показал, что прежде чем бороться за Балтику, следовало одолеть опасность с юга и разрешить противоречия с Польшей и Литвой, а для начала, по минимуму, отбить у них старинный град Смоленск и возвратить под руку московского царя. Это и было во многом сделано в годы правления Тишайшего. За успешным «Смоленским вызовом» последовал неудачный «шведский вызов» Тишайшего, уроки которого дадут силы и уверенность Петру успешно вести и выиграть 20-летнюю Северную войну со шведами и их союзниками.

При внешней самостоятельности Петр двигался в направлении, которое задал второй Романов, вошедший в русскую и мировую историю под именем Тишайший. Модернизация не мыслилась без европеизации. Но первым ступил на эту дорогу Царь Тишайший. Ступил и остановился, с тоской и страхом оглядываясь назад. Конечно, его легко упрекнуть в нерешительности и безынициативности. Только насколько он, обремененный грузом Смутного времени, обвинениями в сношениях с королем Сигизмундом, королевичем Владиславом, гетманами деда Филарета, скомпрометировавшего себя в польским плену, и отца Михаила, сидевшего с захватчиками и предателями-боярами в Кремле, мог вообще быстро двигаться вперед?..

Время Тишайшего не только во многом определило направление последующего развития. Оно одновременно и ограничило полет будущего Преобразователя Петра Первого. Окончательно утвердившись на пути несвободы, крепостной зависимости, 17 век определил крепостнические основания и крепостнические методы реформ. Привычный посвист батогов и кнута, долгое время сопровождавший все великие российские перемены, пришел из тех времен. Реформаторы иначе и не мыслили обновленную страну, как страну крепостническую. В исторической перспективе это означало, что вырастающая из предыдущего столетия осторожного, но целеустремленного царя Тишайшего петровская модернизация, естественно, была ограничена и неполна.

Но вот что удивительно. Оказавшись в тени могучей фигуры Петра, царь Тишайший противопоставляется своему сыну-реформатору. Противопоставляется в одном из самых насущных вопросов в истории и практике развития: какие реформы лучше – радикальные или умеренные? Какая модернизация более успешная – в немецком платье, в один прыжок или в русском зипуне мелкими шажками, вдогонку за Европой?

Если Петр Первый – подлинно первый российский монарх Нового времени имперской России, то Алексей Тишайший – сакральный правитель, прилежный строитель Православной Руси, радеющий о спасении подданных. Тишайший царь – итог, завершение Московской Руси и с заключения Андрусовского мира с Польшей начала становления новой Российской действительности с включением в свои земли Белой Руси и Малороссии. При нем русская старина отлилась в такие законченные образы и формы, высказалась столь красноречиво, что после уже трудно было сделать что-то более убедительное.

Событийность Петра – это событийность внешней жизни, шумная история строительства Империи. Событийность Алексея Михайловича – событийность внутренней жизни, сосредоточенное размышление о душе и вечное движение к Богу. Отец и сын несопоставимы ни по масштабам своей личности, ни по силе воли и глубине ума. Алексей Михайлович – человек не самых высоких природных дарований. Но в одном он, бесспорно, превзошел своего великого сына. В Тишайшем царе больше сострадания к людям (к оскорбленному Никону, пораженцам, русским неуспешным воеводам, даже к шатким гетманам, таким, как Богдан Хмельницкий, да и к гетманам-изменникам) больше душевности и больше тепла и всепрощения без надрыва. Благодаря этому время Алексея Тишайшего, не менее бурное, чем время Петра Первого, кажется более теплым, плавным и даже безопасным для жизни тружеников-подвижников, воевод и воинов, мятежных казаков и селян, движителей русской истории.

И все же есть великая мистика русской истории – начиная от «Смоленского вызова» Тишайшего с призывом святого Саввы спасать православный Смоленск и все Православие – до скоропостижной, напрасной смерти «от простуды не вовремя», во цвете лет, но без раскаяния перед раскольниками-староверами боярыней Морозовой, неистовым Аввакумом и прочими. У староверов со времен неистового Аввакума, проклявшего царя Алексея Михайловича, существовала легенда, что перед своей скоропостижной кончиной Тишайший рвался в Звенигород к святому Савве в Саввино-Сторожевскую обитель… Поехал бы, покаялся бы перед святым Саввой за свой грех раскола, перед раскольниками, и жить бы остался на белом свете: жил бы подольше, увидел бы и сделал пользы стране побольше…

Старинную легенду староверов о злом медведе, напавшем во сне на Тишайшего царя, автор сих строк услышал на стыке веков и миллениумов в белорусском городке Ветка, в пятнадцати километрах от Гомеля, в старообрядческой семье, сохранившей предания предков-раскольников, бежавших из Московии в Литву после церковного Собора 1667 года, раскола православия. Никогда бы не услышал автор продолжение легенды о царе, медведе и святом Савве, если бы не признался потомкам раскольников, что не видел красивее мест, чем в окрестности Саввино-Сторожевской обители, где во время охоты царя благословил на «Смоленский вызов» спасший его святой Савва. Никогда не услышал бы продолжения той первой благочестивой легенды, если бы не было признания хозяевам-старообрядцам, что после посещения Ветковского музея с уникальными старообрядческими иконами у автора сих строк родилась нетривиальная идея написать труд «О могучей силе союза чудотворных икон»: Николы Можайского с мечом и градом в руках и местной настенной – «Николы Отвратного», отвращающей беды и напасти взглядом на левое плечо смотрящего на любимую икону староверов.

Но по легенде в знаковом для страны 1676 году остался царь Тишайший дома во дворце со своими грехами наедине, не поехал к Савве на молебен с раскаянием. И приснился царю в январе 1676-го выползший из берлоги медведь-мститель, как когда-то в действительности, в декабре 1651 года, и обиженный на Тишайшего за церковный раскол святой Савва во сне не отогнал злого медведя-великана из временно́й бездны-берлоги. То ли напугался медведя Тишайший, то ли сильно помял его, сонного, злой на царя медведь звенигородский во сне, но занедужил царь, сердцем занемог, льдом на грудь и живот странно лечился какое-то время с ледяным квасом, не прибегая к помощи врачей… Но жар души и плоти без совестливого покаяния за ужасающий своими последствиями церковный раскол перед староверами, скорыми сжигающими себя «гарями»-раскольниками, невозможно было прогнать льдом на грудь и ледяным квасом в горло…

Может, Петр Первый слышал эту легенду староверов, если без лишних сомнений колокола церквей на пушки плавил, если патриаршество отменил, утвердил Синод, старался не принимать ничью сторону – ни старообрядцев-раскольников, ни их гонителей – лишь бы полки русские вставали и били недругов, расширяя русское пространство прорыва России для новых исторических побед и свершений?..

Content

Александр Бубенников
Вызовы тишайшего
Историко-мистический детектив

1. Мистика перед походом на Смоленск

2. Обретение и перенос мощей страстотерпцев

3. Смоленские поражения воеводы Шеина

4. До Земского собора и Переяславской рады 1654 г.

5. Начало осады Смоленской крепости

6. Осада Смоленска

7. Конец осады Смоленска

8. Смоленская победа

9. Моровое поветрие и начало раскола

10. Разборки полковников

11. Мистические гибель и похороны Ивана Золотаренко

12. От взятия Вильно до «маневра» Швеции

13. Благословение Никона Тишайшего на «шведский вызов»

14. Дипломатия царя перед русско-шведской войной

15. Переговоры и перемирия после неудачного «шведского вызова»

16. Разрыв с Никоном и снова в обители Саввы

17. Царские проблемы Москвы в Малой Руси

18. Битва при Конотопе 1659 года

19. После Конотопа новые битвы в Малой и Белой Руси

20. Польский узел, бедный бунт и Андрусовское перемирие

21. После перемирия и перед нашествием

22. Дела семейные царя после худых дел в Малороссии

23. Худо-дела в Малороссии при нашествии

24. Стенька Разин и боярыня Морозова