Александр Тамоников

Боевые асы наркома

© Тамоников А.А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Глава 1

Летнее солнце повисло над лесом и будто зацепилось за пышные кроны. Оно никак не хотело заходить, заливая леса и поля золотом своего сияния. Природа затихла в преддверии теплого вечера, лишь на востоке слышалась канонада. Говорят, что страшные бои развернулись где-то под Курском. То ли Красная армия погнала фашистов, то ли фашисты снова ринулись к Москве. Никто толком ничего не знал. Здесь, под Харьковом, трудно было узнать правду. Немецкая пропаганда говорила, что советские войска вымотаны в обороне, что их наступательный пыл иссяк и вермахт вот-вот нанесет сокрушительный удар и «красные орды» покатятся на восток, бросая оружие и знамена. Оуновцы говорили разное, да и сама среда националистов была разношерстной. Кто-то из идейных борцов под крылом представителя Армии Краевой ратовал за новое украинское государство и вечную дружбу с фашистской Германией, которой скоро покорится весь мир, кто-то более скромно и негромко поговаривал о том, что настоящая свобода возможна только без большевиков и гитлеровцев. А кому-то было все равно. Лишь бы было в руках оружие, лишь бы воля была и горилки побольше. И чтобы не мешали пускать кровь и жидам, и краснопузым, и ляхам, посягнувшим на украинскую свободу.

Андрей остановился, продолжая держать девушку за руку, и снова посмотрел на восток. Его пальцы непроизвольно сжали пальчики Оксаны. Девушка шагнула к Андрею и прижалась щекой к его плечу.

– Страшно, Андрийка, – тихо сказала Оксана. – И сейчас страшно, и потом будет страшно. Сколько горя выпало на долю простого народа, сколько всего еще пережить предстоит.

– Нет, любимая, – сурово сказал юноша. – Страшное скоро кончится. Придет Красная армия и выгонит фашистов с нашей земли. И снова будут звучать песни, снова будут развеваться ленты в девичьих волосах, когда вы будете водить хороводы.

– О чем ты, Андрийка! – Девушка вскинула голову и посмотрела на любимого с тревогой: – Выгонят одних, а придут другие. И кто лучше? Все нам чужие: и фашисты, и москали! Снова будут насаждать свои красные идеи и грабить Украину.

– Ну, какие ты глупости повторяешь, Оксанка, – засмеялся парень. – Никто нас не грабил и грабить не будет. Всегда была Россия, и всегда на этих землях народ жил вольготно и дружно. Те, кого ты москалями называешь, они ведь и Крым завоевали, и Харьков построили, и Одессу. И казаки вместе с русскими всегда сообща защищали эти земли от иноземцев. Не слушай ты своего отца и его дружков. Ерунду ведь говорят. Выпьют горилки и несут чушь.

– Не говори так о моем отце, – нахмурилась девушка. – Он за эту землю воевал, он в боях с петлюровцами был ранен, руки лишился.

– Ну, не буду, не буду, ласка моя! – улыбнулся юноша и прижал девушку к себе. – Все образуется, все равно настанет мир, и мы с тобой поженимся, и будет у нас с тобой хата. И я выучусь на тракториста и буду пахать землю, а ты с нашими детьми будешь мне приносить в поле обед. И будем мы все жить в мире…

Договорить юноша не успел. В лесу раздались один за другим три выстрела. Андрей схватил девушку и прижал к себе, с тревогой глядя на зеленую стену деревьев. И тут лесную тишь прорезал истошный, абсолютно нечеловеческий крик. Пронесся, прорезал воздух и затих, как будто захлебнулся. Оксана от ужаса вцепилась в руку Андрея ногтями так, что вот-вот на коже выступит кровь. Но юноша будто и не замечал этого. Что это? Человек ли кричал или зверь? Немцев в округе не было, только в Харькове стоял гарнизон, да западнее города торопливо строились оборонительные позиции.

Андрей отошел с девушкой под большую зеленую березу. Он чувствовал, как Оксану бьет дрожь. А через минуту метрах в ста от них на опушку выскочили всадники на деревенских лошадях. Многие даже без седел. Их было человек двадцать, и от опушки они стали разъезжаться в разные стороны.

– Отец? – удивилась Оксана, вцепившись в руку юноши. – Это отец поскакал!

– Что же это было? – вслух произнес Андрей. – Вот что, любимая, ты посиди здесь и ничего не бойся. Только не уходи с опушки, не вставай в полный рост. А я сейчас вернусь.

– Куда ты? – Девушка продолжала держать руку Андрея.

– Я должен посмотреть, что там произошло, – заявил юноша. – Вдруг там беда, вдруг там нужна помощь.

– Нет, – заявила Оксана, – я не останусь. Пойду с тобой!

Сначала они шли напрямик, но потом Андрей сообразил, что проще будет идти той дорогой, по которой проскакали лошади. Там наверняка деревья пореже, а может, и тропа есть и не надо будет продираться через кустарник. А еще он интуитивно понимал, что крик и выстрелы связаны с присутствием в лесу отца Оксаны и других мужчин, которые недавно проскакали здесь.

И когда Андрей вывел девушку на тропу, то сразу увидел, что там примята трава так, будто по ней что-то тащили. В нескольких местах ему показалось, что он видит на траве и листьях кровь. Местами она была скрыта пылью, поднятой копытами лошадей, но иногда он хорошо различал темные капли. Андрей не стал говорить об этом Оксане, чтобы не пугать ее. А потом они почувствовали запах чего-то горелого. Этот запах был им знаком с самого начала войны. Им приходилось бывать на пожарищах, возле разбомбленных сгоревших эшелонов. За эти два года войны, за время оккупации, молодые люди видели столько трупов, что и не сосчитать. Видели в том числе и обгорелые трупы.

На полянке было сумрачно. Сюда мало проникало света от садившегося солнца. И запах лесной прелой сырости соединялся с удушливым запахом горелой плоти. Оксана зажала рукой нос, но мужественно шла следом за Андреем. Юноша шел первым, глядя по сторонам, но, когда он увидел догоревший костер и человеческое тело, его едва не вырвало. Горло сдавил чудовищный спазм, в глазах на миг помутилось, но он стоял и смотрел, как будто хотел на всю жизнь запомнить эту отвратительную картину. Оксана вскрикнула и сразу же отвернулась.

– Не смотри на это! Не смотри! – зашептала она, и ее кулачки замолотили в спину Андрея.

А парень не отрываясь смотрел на тело зверски замученного человека. Это был красноармеец, в рваной форме, сквозь прорехи в которой виднелась окровавленная кожа. Он видел пулевые отверстия на бедрах и голенях, засохшие потеки крови на одежде. Человеку простреливали ноги, пока он был жив. А потом бросили лицом в костер. Неужели это возможно, неужели можно до такой степени убить в себе все человеческое, чтобы поступать вот так? Можно желать всего, чего угодно: свободы, независимости, можно желать даже смерти врагам, чтобы очистить свою землю от тех, кого ты не хочешь на ней видеть… Но такие зверства? К чему, откуда такая потребность издеваться над людьми? Даже животные, хищники так не поступают. Люди вы или нет?

– И там был твой отец! – с болью, со страшной горечью прошептал Андрей, наконец, отвернувшись.

– Да, да, – замотала девушка головой. – Это страшно, это дико, но для военного времени, для времени, когда весь мир пошел друг на друга стеной, иного и быть не может. Их тоже можно понять, они ведь не за чужое, они за свое…

– За свое… Пусть за свое! – Андрей сжал лицо руками. – Пусть ты ненавидишь! Ну, убей, убивай, если есть такая потребность. Убивай в бою, убивай из-за угла, если в тебе не осталось чести! Но так-то вот зачем? Это уже не война, это… сатанизм какой-то!

– Не говори так! – со слезами на глазах отпрянула от юноши девушка и пылающим взором уставилась на него: – Это мой отец, эти люди… они… они…

– Что, Оксанка? – тихо спросил Андрей. – Что? Им плохо жилось при советской власти, их ущемляли, унижали, травили? Чего им не хватало? За что же вот так-то вот? Не понимаю…

Оксана подошла и прижалась к Андрею. Он чувствовал, как девушку сотрясает страшный озноб. И это не реакция тела или нервов. Он понимал, что его любимую раздирает внутренняя борьба. И она понимает, что есть грань между войной, какой бы она ни была бесчеловечной по своей природе, и дикими зверствами, в которых не было ни военной, ни какой другой осмысленной необходимости. Все их прошлые споры именно сейчас уперлись в необъяснимое, недоступное пониманию молодых людей явление. Да и их собственный жизненный опыт ничего не объяснял. Слишком глубока была грань между довоенным радостным, почти праздничным миром, который они помнили, и двумя годами ужаса, ада, смертей и горя.

Адъютант поставил на стол поднос с кофейником и чашками, закрыл высокое окно, задернув штору. Приказаний не последовало. Генерал Мариан Кукель сидел в кресле, с угрюмым видом вытирая лысину платком, как будто в здании царила ужасная жара. И не столько неустойчивая лондонская погода действовала на нервы польскому генералу, только недавно возглавившему вооруженные силы в изгнании, сколько сама ситуация в оккупированной Германией стране. Командовать армией, вести войну на поле боя – не то же самое, что вести войну в кабинете за тысячу километров от линии фронта. Тем более что друзья и союзники в любой момент могут оказаться соперниками и даже врагами, а вчерашний противник вдруг ринется в друзья и примется отчаянно помогать тебе. И кому верить, как верить? Как вообще принимать решения, когда ты не веришь ни единому слову собственного правительства. Проклятая политика! Спланировать и провести военную операцию легко, а вот спланировать и предсказать предпочтения и поступки политиков невозможно. Если только ты сам годами не варился в гуще европейской политики.

Полковник Януш Филипковский сидел напротив генерала в кресле. Он держался прямо, демонстрируя отменную выправку потомственного военного. На его лице нельзя было прочитать ни сомнений, ни отчаяния. Только холодный расчет и ожидание приказа, чтобы тут же приступить к действиям. Как, оказывается, можно завидовать своим подчиненным, которым чужды сомнения. Которых не касаются политические игры собственного правительства, союзников, таких как Британия, которая готова купить и предать любого из друзей, если это будет выгодно.

– Итак, полковник, вы полагаете, что Гитлер воспользуется такой возможностью и попытается дать ответ за катастрофу под Сталинградом?

– Точно так, пан генерал, – не задумываясь, ответил Филипковский. – Тут не может быть двух мнений. Слишком аппетитно выглядит этот выступ в обороне русских. И слишком очевидна переброска немецких резервов в район Курска. Тем более все это является подтверждением той информации, которой вы со мной поделились.

– Гитлера там ждет провал, – убежденно сказал Кукель. – Большой провал. Генералы Сталина не дураки. Они уже не раз доказывали, что умеют воевать. Красная армия выдержала два года страшной войны. Мы с вами знаем, насколько она была ужасна для Советского Союза. Но они выстояли. А теперь наносят один за другим удары стратегического масштаба. Здесь речь идет не о тактическом выпрямлении линии фронта, полковник! Для обеих сторон, по обе стороны фронта это стратегическая операция.

– Вы убеждены, что немцы потерпят неудачу под Курском? – спросил Филипковский.

– Этого не знает никто, – отозвался генерал. – Обе стороны приложат максимум усилий, чтобы добиться своих целей. Но у нас есть своя цель – у Великой Польши есть своя цель даже в этой битве. Германия бросит в бой все резервы, она уже сейчас стянула под Курск практически все свои танковые армады. А если Советы разгромят танковые армии Гитлера?

– Как? – удивился полковник.

– Не знаю! – резко сказал Кукель. – Но нам нужно готовиться и к такому развитию событий. Если Красная армия разгромит здесь гитлеровцев и ринется на Запад, то у немцев не будет возможности за короткий срок восстановить численность танковых армий, им негде будет взять горючее для танков. Резервы Германии истощаются, резервы покоренной Европы истощаются, вот в чем проблема, Януш.

– Значит, нам надо готовиться к новой тактике борьбы?

– Именно! Мы не должны допустить, чтобы Советский Союз в короткие сроки вышел к границам Польши. Польшу должны освободить западные союзники, на территорию Польши не должны войти советские войска.

– Но у нас не хватит сил, чтобы противостоять Красной армии, даже войска Германии с нею не справляются.

– Правильно. И поэтому наша задача использовать не только все силы Армии Крайовой, но создать условия, в результате которых украинское националистическое движение активно включится в борьбу, ударит по тылам Красной армии. И тогда Советы будут вынуждены приостановить наступление на Запад и заниматься своими тылами.

Мариан Кукель хорошо знал планы польского правительства в Лондоне. Собственно, эти планы были планами не только Польши, но и планами Великобритании и США. И в соответствии с ними Армия Крайова до поры до времени не вела активных боевых действий. Ее задачей был сбор и накопление сил и ресурсов для будущего восстания в момент взаимного истощения сил СССР и Германии. И в 1942‒1943 годах, в отличие от других патриотических движений в стране, Армия Крайова придерживалась стратегии отказа от партизанской борьбы. Удивительно, но получалось, что самая большая вражда, боевые стычки подразделений Армии Крайовой происходили не с немецкими частями, а со своими же поляками – бойцами Гвардии Людовой. Другой силой, активно поддерживающей народное движение, приветствующей Красную армию и активную борьбу с нацизмом в Европе. Польскому правительству в Лондоне, а точнее, самому Британскому правительству, не нужно было коммунистическое движение в Польше. После войны там не должно прийти к власти коммунистическое правительство, ориентирующееся на Советский Союз. Этого допустить было нельзя любой ценой, пусть и ценой жизни сотен тысяч поляков. И в течение 1943 года в результате боевых столкновений было убито несколько видных командиров Гвардии Людовой.

Они встретились случайно. Сосновский увидел Машу Селиверстову, когда она выходила из парикмахерской, оправляя форменный ремень на гимнастерке и надевая, с явным сожалением, черный форменный армейский берет. Михаил остановился, любуясь спортивной фигурой девушки, которую не портила даже военная форма. Было что-то в этой спортсменке от мужской суровой силы. И не только физической, но и эмоциональной. И все же эта сила не могла скрыть то неистребимое женственное, грациозное, что в девушке изначально заложила матушка-природа.

Михаил стоял и любовался фигурой Марии, ее сильными стройными ножками, походкой. Он вспоминал ту операцию под Новороссийском, когда они искали секретную торпеду. Вспоминал минуты опасности и приятные минуты, проведенные с Машей. Нет, между ними ничего не было, кроме симпатии. Это было видно по ее глазам, по учащенному дыханию, по случайным прикосновениям рук. Наверное, так же глупо выглядел и сам Михаил в те минуты, когда подобным же образом выражал свою симпатию, но что делать, природу не обманешь, и притяжение женщины вызывает ответное притяжение мужчины. Опомнившись, он согнал с лица блаженную улыбку и поспешил за девушкой. Догнав ее в самом конце улицы, Сосновский окликнул Селиверстову:

– Маша! Подожди!

Девушка обернулась на голос, и тут же на ее сосредоточенном серьезном лице вспыхнула солнышком улыбка. Эта улыбка была такой открытой и такой теплой, что и у Михаила стало тепло на душе. Обрадовалась, не забыла, вспоминала!

– Миша? – Брови девушки удивленно поднялись.

Сосновский улыбнулся, млея от осознания того, что Маша впервые назвала его именно Миша, а не Михаил, как раньше. Это говорило о многом.

– Это чудо, что мы с тобой увиделись, встретились, – сказал он и взял девушку за руку. – Немыслимое чудо на войне.

– Я рада, что ты живой, Миша, – тихо сказала Селиверстова. – Где ты, как? Хотя, глупая, о чем я спрашиваю! Мне не положено знать о вашей секретной работе. Скажи хотя бы, сегодня ты еще в Москве?

– Да, а ты?

– Я до двадцати двух ноль-ноль свободна, – блеснула Маша глазами.

Они стояли и смотрели друг на друга. И все чувства, что появились тогда, во время совместной работы под Новороссийском, снова всколыхнулись в душе. Но тут в романтику ситуации вмешалась проза военной жизни. К ним подошел военный патруль и проверил документы. Михаил взял Машу за руку и повел ее на бульвар, продолжая расспрашивать. Но через два квартала их снова остановил гарнизонный патруль.

– Миша, нам так и не дадут поговорить, – улыбнулась девушка. – Я, конечно, могла бы пригласить тебя к нам в общежитие, но…

– Но лучше не стоит, – продолжил ее мысль Сосновский. – Там нам тоже не дадут пообщаться. Есть встречное предложение: пойдем ко мне. Здесь недалеко моя квартира. Ну, не моя, конечно, квартира, которую я снимаю. В ней немножко неубрано, потому что времени заниматься хозяйством, как ты понимаешь, нет совсем. Но я обещаю, что там не будет патрулей!

Ожидаемого бардака в квартире Сосновского Маша не увидела. Там почти не было мебели: диван с высокой спинкой, покрытый коричневым шерстяным одеялом, старый круглый стол в центре комнаты, один стул и одна табуретка. На гвозде у двери висели брезентовая плащ-палатка и офицерский планшет. Окно, по обыкновению того времени, было закрыто старыми газетами.

Выгрузив на стол продукты, купленные по дороге, Сосновский хитро подмигнул, подошел к дивану и вытащил из-за его спинки бутылку грузинского вина. Они сидели и разговаривали, вспоминали, чокались, звонко ударяя гранеными стаканами. Помидоры, вареная картошка и маленький кусочек сала – не самая лучшая закуска для хорошего вина. Но Сосновскому было чем гордиться. Из планшета он извлек заветную плитку шоколада, которую неизвестно для чего берег почти месяц. Может, чувствовал, что будет вот такая встреча и шоколад окажется весьма кстати.

Приятное тепло разошлось по телу. Михаил видел глаза девушки, и весь мир казался ему таким далеким и нереальным. «Что со мной? Уж не влюбился ли я? Эй, разведчик, возьми себя в руки». Все эти мысли плавно текли в его голове, как поток теплого летнего воздуха. И не хотелось спешить, не хотелось вспоминать о войне. Вот просто так посидеть, всего несколько часов, как когда-то в 37-м, во время отпуска, последнего своего отпуска, когда он с девушкой катался на лодке по озеру и весь мир казался ему далеким. И только ее ситцевое платье, и белые носочки, и плеск воды под веслом, и ее смех.

– Миша, мы же можем никогда больше не увидеться!

Глаза девушки оказались так близко, он ощущал ее дыхание. Маша говорила тихо, но в ее голосе было столько печали, что он закрыл ее губы ладонью, заставляя замолчать. А потом накрыл их своими губами. Они целовались сначала нежно, чуть касаясь друг друга, ласкаясь губами, но потом молодость и страсть взяли свое. Сосновский начал целовать девушку жадно, горячо. Его сводил с ума ее тихий стон. И он стал ласкать ее грудь, и ремень с гимнастерки Маши упал на пол. А потом они оказались на диване, отбросив в сторону шерстяное одеяло. И Сосновский успел подумать, что постельное белье на диване не такое уж и свежее…

Мариан Кукель, низко надвинув шляпу на глаза, сидел на заднем сиденье такси, смотрел сквозь пелену дождя на унылые улицы Лондона. Но вот город закончился, и потянулись низкие дома пригородов, поля. Слева сквозь пелену дождя в небо стал подниматься столб паровозного дыма. Машина приближалась к Ист-Молси и знаменитым теннисным кортам, где встречались во время игры, а также за столиками и за выдержанным скотчем политики, дипломаты, разведчики и бизнесмены. Многие были знакомы друг с другом еще по учебе в Кембридже. Это был своего рода клуб – клуб столичной интеллектуальной элиты. В одном из коттеджей Кукелю была назначена встреча с Кимом Филби, высокопоставленным сотрудником. Насколько удалось понять поляку, Филби был чуть ли не заместителем начальника контрразведки британской МИ-6. Кукелю было и невдомек, что Филби умышленно разрешил догадаться польскому генералу о своем высоком положении в МИ-6. И они постоянно контактировали вот уже на протяжении двух лет.

Взяв мокрый плащ у гостя, горничная проводила его в комнату с камином и сообщила, что господин будет с минуты на минуту. Генерал хмуро проводил взглядом молодую женщину и подошел к камину. Как же его раздражали эти чисто британские манеры, в которых он видел не больше чем обычную «рисовку» перед выходцами из других стран. Вот какие мы, цивилизованные, с хорошими манерами. А вы вышли из хлева, с коровами спите. Протянув руки к огню, Кукель размышлял о том, что уготовят британцы его стране после войны. Действительно ли их помощь бескорыстна? Как заманчиво было войти в единую европейскую семью, стать равными среди равных. Но что-то подсказывало генералу, что никогда ни Польша, ни другие народы Восточной Европы не станут равными для Британии, Франции, Америки. Даже эта война забудется, к немцам снова будет отношение как к равным. Даже к немцам, но не к славянам.

– Рад видеть вас, генерал, – раздался за спиной голос.

Филби стоял у двери и смотрел на поляка. Взгляд контрразведчика был, как всегда, чист и ясен. В нем была ясно видна эдакая добродушная снисходительность, которая Кукеля откровенно угнетала.

– Погода сегодня просто ужасная, даже для Лондона, – усмехнулся англичанин. – Я полагаю, что вы не откажетесь от кофе и коньяка?

– С удовольствием, – кивнул генерал. – Что может быть лучше для старого солдата, как посидеть за рюмочкой коньяка у камина в тепле.

Когда горничная принесла поднос с кофейником, Филби уже разливал по рюмкам темную жидкость, пространно рассуждая о европейской политике. Кукель вежливо поддакивал, хотя во многом не был согласен с англичанином. Не пропадало ощущение, что Филби в очередной раз прощупывает польского генерала. И как всегда, разговор вдруг круто изменил свое направление. Кукель не успел даже обдумать свои ответы.

– Вы же понимаете, генерал, что сейчас важна полная консолидация всех союзных сил в борьбе с германским нацизмом?

Поляк поперхнулся и машинально согласился: «Безусловно! Только общими усилиями можно победить врага!» Филби стал каким-то печальным. Его высокий чистый лоб вдруг пошел унылыми складками, а голос стал вкрадчивым. Он протянул руку и по-товарищески слегка похлопал поляка по локтю:

– Пришло время забыть все худое, всю вражду между европейцами. Вы правы: самый главный враг сейчас – это германский нацизм, это Гитлер.

Генерал снова машинально согласился, поскольку в словах англичанина не было ничего такого, что не соответствовало собственным мыслям и убеждениям Кукеля. А Филби продолжал говорить, то и дело задавая один и тот же вопрос: согласен с ним поляк или нет. И генерал соглашался, пытаясь поддержать этот странный разговор. Он уже хотел было спросить, а для чего Филби вызвал его на эту встречу? Ведь она не будет секретом для членов правительства. Но англичанин как будто прочитал мысли своего собеседника и перешел к делу. Открыв небольшой сейф, замаскированный в стене под гобеленами, он вытащил папку и вернулся с ней в кресло.

– Здесь инструкции для вас и ваших командиров, для польской армии, – заговорил Филби. – Я передаю их сразу вам, но в этом нет никакого нарушения протокола. Мне бы хотелось, чтобы вы, генерал, ознакомились с этими инструкциями и дали свое заключение опытного военачальника. Ваше мнение будет учтено, когда дальнейшая стратегия польского правительства и польской армии будет согласовываться между вашим правительством и правительством Великобритании.

– Да-да, конечно, – солидным тоном сказал польский генерал. – Благодарю вас. Это правильное решение. Ведь никто, кроме поляков, так глубоко не понимает ситуацию в стране.

– На ваш взгляд, все поляки понимают положение в стране? – тут же ленивым тоном спросил Филби, наливая коньяк в рюмки. – Члены других патриотических движений тоже понимают? Гвардия Людова?

– Коммунисты все понимают, но они выбрали себе другие ориентиры: они стремятся к консолидации с Советским Союзом. Но это однобокий путь.

Они потягивали коньяк и беседовали еще около часа. И о раскладе сил в Польше, и о взаимоотношениях с советскими партизанами, с украинскими националистами. Генерал так и не понял, что под видом своих собственных убеждений он выдал Филби рекомендации руководства относительно ближайших событий. И когда Кукель поднялся, чтобы покинуть коттедж, и протянул Филби руку, тот вдруг смутился, хлопнул себя по лбу рукой и заговорил извиняющимся тоном:

– Прошу простить меня, генерал, я ведь вам передал устаревший вариант планов. Ах, как неудобно получилось! Что подумают о нас ваши руководители, ваше правительство? Мы поступим следующим образом, господин генерал. Я заберу планы и передам вам современные. Ну, скажем, дня через два. Вы ведь еще будете в Лондоне?

– Извините, но я покину остров завтра утром. Служба!

– Вот завтра утром вы и получите на согласование документы, – заверил собеседника Филби, снова крепко пожимая поляку руку.

Когда генерал вышел, Филби прошел в соседнюю комнату, где возле записывающей аппаратуры сидел оператор и сотрудник разведки Джон Кернкросс.

– Можешь сходить и выпить чашечку кофе, – кивнул оператору разведчик.

– Через пару минут, – сказал Кернкросс и, когда Филби уселся на освободившийся стул, спросил: – Ты уверен, что Кукель с тобой не играл?

– Нет, – качнул Филби головой. – Он просто военный, он не политик и не умеет хитрить. Я знаю его почти два года.

– Ну, что же, судя по информации из нескольких источников, ему готовят реванш. И самое главное, что информация из Берлина есть и у руководства МИ-6. – Кернкросс задумчиво погладил свои прямые английские усы.

– И наша разведка не спешит уведомлять об этом Сталина, – добавил Филби. – А планы строятся уже в том числе и с учетом варианта немецкого проигрыша на этом участке фронта. Наши аналитики считают, что курский реванш у нацистов не удастся. Получи Сталин эти сведения, и удастся избежать напрасных жертв, избежать больших потерь. Вот уже два года Советский Союз в одиночку борется с Гитлером. Все остальные делают вид, будто сражаются. Каждый выжидает, ждет момента, когда можно продать свою помощь выигрывающей стороне подороже.

– Выигрывающая сторона одна, – хмыкнул Кернкросс. – Это СССР, и Европа надеется, что в этой войне Сталин измотает силы своей армии, и тогда после его же победы будет проще с ним поделить Европу. Европейские политики полагают, что Сталин будет сговорчивее после таких потерь.

– Значит, МИ-6 не будет делиться с советской разведкой имеющимися сведениями по предстоящей Курской операции?

– Думаю, что не будет.

Несмотря на то что всем членам группы Шелестова вернули специальные звания НКВД, все награды, лишний раз появляться в военной форме на людях никому не рекомендовалось. Был момент, когда Шелестову показалось, что их работа в составе единой группы заканчивается. Уже во второй раз членов группы использовали для разных дел поодиночке. Две недели где-то пропадает Коган. Сосновский сутками торчит в Москве, не возвращаясь на базу в ближнем Подмосковье. Да и самого Максима Андреевича вот уже несколько раз дергали на Лубянку для консультаций по старым делам. И когда Шелестов собирался уже уезжать, его неожиданно вызвал Платов.

– Вот что, Максим Андреевич. – Столкнувшись с Шелестовым в дверях своего кабинета, комиссар госбезопасности взял майора за локоть и отвел к окну. – Завтра всю группу жду у себя в двадцать один ноль-ноль.

– Как мне сообщить Когану и Сосновскому?

– Никак, – коротко ответил Платов. – Сегодня все соберетесь на базе.

Бросив на Шелестова последний взгляд, Платов быстрым шагом ушел по коридору. Максим все еще стоял у окна. Такие взгляды, как он помнил, начальник на него бросал не часто. Наверное, только когда группе предстояло очень сложное или очень опасное задание. Взгляд-оценка! Как будто насквозь видел. «Значит, предстоит что-то из ряда вон выходящее», – подумал Шелестов. Нервы у Платова железные. Он и сам на смерть пойдет не моргнув глазом, и подчиненных пошлет, если надо. Разведчик высочайшего класса. Но мало иметь мужество послать на смерть, надо еще быть уверенным, что твой человек, если надо, не просто погибнет, а выполнит задание. Смерть ‒ это уже дело второе. Она может случиться после успешного выполнения задания, может быть, и во время него, но результат должен быть обязательно.

Шелестов сел в черную «эмку» и поехал по лесной дороге, размышляя о том, какого рода задание их ждет. Он прокручивал в голове все основные и значимые события на фронтах и в тылу. Возможно, готовится что-то, о чем он еще не знает, какая-то секретная операция. Но где, на каком участке фронта от Карелии до Кавказа? На Севере ситуация на фронте стабилизировалась. Шелестов знал, что есть участки границы в Карелии, где немцы так и не смогли ее пересечь. Под Ленинградом идут тяжелые бои, но блокада прорвана, немцев жмут, и линия фронта отодвигается все дальше от Северной столицы. Непонятная ситуация на Курском выступе, но группа добыла и доставила планы немцев по контрнаступлению под Курском с целью прорыва нашей обороны и очередного выхода к Москве. Это уже известно нашему командованию. Харьковское направление? Украина? Может быть, Тамань? Ведь там еще не прорвана фашистская «Голубая линия». Наши войска готовы начать освобождение Крыма. Где?

Машина катилась по мягкой песчаной дороге, входя в плавные повороты между соснами. В лесу было тихо, пахло хвоей, и Шелестов, опустив стекло на двери, с наслаждением вдыхал лесной воздух. Группа жила на территории бывшего пионерского лагеря в Подмосковье. Вообще-то, там были какие-то склады НКВД, поэтому территория хорошо охранялась. Но группа Шелестова просто там жила, имея пропуска на территорию и занимая часть старого детского корпуса с верандой. Водопровод работал, имелся душ с большим черным просмоленным баком на крыше, вода в котором нагревалась на солнце. В лагере была и удобная спортивная площадка, которой группа постоянно пользовалась.

К этой площадке Шелестов и подъехал, увидев, что Буторин снова бегает по дорожке вокруг площадки, разрабатывая ногу после ранения. Увидев командира, Виктор остановился, пересек площадку и, усевшись на лавку на краю волейбольной площадки, принялся разминать ногу пальцами.

– Есть новости? – спросил Буторин, подняв голову.

– Как нога? – вопросом на вопрос ответил Шелестов, усаживаясь рядом с ним на лавку.

– Нормально, – проворчал Буторин. – Слушается. Так, побаливает немного перед непогодой, а в остальном норма.

– Это хорошо, что норма, – задумчиво сказал Шелестов, глядя на неподвижные верхушки дубов. – Пахнет-то как хорошо. Я с детства помню этот запах – запах дубового леса. Дача у отца была в дубовом лесу. На этом запахе и вырос. Теперь для меня этот запах – запах детства. Беззаботного, счастливого, ничего не предвещавшего. Ни страшной войны, ни глупых репрессий.

– Ты чего, Максим? – Буторин подозрительно посмотрел на товарища. – Что за разговоры, что за тоска по детству? Нашел время!

– Да это я так, – усмехнулся Шелестов. – К слову пришлось. Размышлений много в последнее время, вот мысли порой и возвращаются далеко назад. И здесь дубами пахнет. Задание нас ждет, Виктор. Какое – не знаю, но Платов ждет группу в полном составе завтра к девяти вечера.

– А Коган, Сосновский? Их где черти носят? – Буторин закончил массировать ногу, выпрямился и погладил свой седой ежик на голове. – Делом заняты или отдыхают в санатории?

– М-да, санаторий, – рассмеялся Шелестов. – Платов сказал, что Борис с Михаилом вернутся в группу. В этом смысле ничего не изменилось.

– Ты хоть какое-то представление имеешь, куда нас хотят послать и зачем? – помолчав, спросил Буторин. – Чувствуется и по сводкам, и так, по атмосфере, что дела происходят на фронтах интересные. Туго фрицам приходится. Не сорок первый год.

– Я согласен с тобой, но увы. Платов ничего предварительно не сказал. Я, пока сюда добирался, тоже все голову ломал. Пытался вычислить хоть примерное направление. Горячо сейчас везде: на каждом из фронтов, на каждом из стратегических направлений и на каждом тактическом участке. Если разобраться, то жмем мы немцев, и довольно успешно. Сейчас в основном все наши операции на фронте проводятся успешно. А немцы явно утратили боевой дух. Да и с ресурсами у них не очень хорошо. К каспийской нефти прорваться не удалось, с Кавказа отошли: испугались после Сталинграда еще одного окружения.

– Может, задание будет в нашем тылу? – предположил Буторин.

– Может быть, – согласился Максим. – С поставками по ленд-лизу тоже не все гладко. Немцы усиленно нашпиговывают маршруты своей агентурой, пытаются срывать работу. Ладно, завтра посмотрим, что для нас приготовили.

Вечерело. Столовая закрывалась, но дежурный повар сказал, что оставил порции для двух человек. Коган и Сосновский заявились, когда уже совсем стемнело. Буторин, задремавший было на своей кровати, быстро поднялся навстречу друзьям.

– Явились, пропадущие! – Он обнял Бориса, потом Михаила. – Ну, рассказывайте, где вас носило! Военную тайну раскрывать не обязательно, но, может, вы нам хоть как-то намекнете, куда нас теперь забросят.

– Пошли в столовую, – махнул рукой Шелестов. – Виктор, ты лучше сходи повара приведи, пусть разогреет ребятам ужин.

Через пятнадцать минут они вчетвером сидели в пустом зале, где когда-то было шумно от гомона детворы. Даже на стенах кое-где еще остались плакаты и кумачовые транспаранты, призывавшие пионеров быть достойными продолжателями дела старших товарищей. Коган накинулся на гречневую кашу с мясом так, будто не ел неделю. Сосновский только задумчиво крошил хлеб и ковырял в тарелке ложкой. Максим заметил, что у Михаила какое-то странное выражение лица. Мечтательное.

– Да хрен его знает, куда нас забросят, – прожевывая пищу и запивая кашу холодным компотом, заявил Коган. – Я по большей части разбирался и консультировал по старым уголовным делам бандитов, осужденных за попытки захвата власти в ряде уездов в двадцатые годы. Появился у них кое-какой выход на Запад по этим делам, вот и привлекли меня, чтобы вспомнил, посоветовал. Я и подсказал, кто из бывших что конкретно собой представлял.

– А ты, Миша? – Шелестов посмотрел на Сосновского.

– Я? – Михаил неопределенно пожал плечами: – Я по своим старым делам помогал. Тем делам, которыми занимался в Германии, когда работал там по дипломатической линии. Кое-кто из известных немецких разведчиков объявился на горизонте. Руководство собирает максимум сведений об их связях на политическом уровне. Кто и где работал, где имел агентуру, кого вербовал, где пользовался влиянием, с кем спал, кому взятки давал.

– М-да, – покачал Шелестов головой. – Ладно, хватит гадать на кофейной гуще. Завтра все узнаем у Платова.

Глава 2

Сосновский умел рассуждать об истинной женской красоте. Он делал это очень красиво и как-то со вкусом. За несколько лет, что они проработали вместе, Шелестов сумел понять эту особенность члена своей группы. Михаил, проработавший до войны несколько лет в Германии в загранразведке под прикрытием дипломатического паспорта, выработал привычку скрывать свое настроение, свои насущные размышления такими вот абстрактными разговорами, которые в русском языке называются трепом. И роль трепача и бабника Сосновский играл умело. И «трепался» он профессионально. У него существовал даже набор шаблонов для разных собеседников, для людей с разными наклонностями. Но вот как он умудрялся одновременно рассуждать о женщинах и думать о своем, совершенно о другом, оставалось для Шелестова загадкой.

– Женщина для нас лишь инструмент своих желаний, – ведя машину, говорил Сосновский. – Мы ищем в женщине то, чего нам в данный момент не хватает, олицетворяем ее со своими потребностями. Хочется в данный момент ласки, и мы ищем ласковую и нежную. Хочется горы свернуть, вынь да положь нам подругу с характером, деятельную натуру, с которой хоть в разведку, хоть на Эверест. Хочется разнузданных интимных отношений и…

– Тебе хочется разнузданных интимных отношений? – осведомился Шелестов, сидевший рядом на переднем сиденье.

– Это я для примера, – быстро отозвался Сосновский. – О крайностях мужских желаний говорю.

Он свернул к вокзалу и сбавил скорость. Сидевший на заднем сиденье Коган хмыкнул и тихо прокомментировал:

– Бабник.

– Не-ет, – возразил Сосновский и покрутил в воздухе пальцем. – Я не согласен с такой формулировкой. При чем тут бабник? Как-то однобоко вы судите обо мне, товарищ Коган. Я не бабник, я – жизнелюб. Я прежде всего люблю жизнь. А как можно любить жизнь, не любя женщин? Они ведь часть нашей жизни, значительная часть, можно сказать, что половина ее.

Сосновский неожиданно замолчал и еще больше сбавил скорость. У входа в вокзал остановилась машина, из которой вышла женщина. К ней сразу подбежал постовой милиционер, отдал честь и сделал приглашающий жест рукой. Важная персона эта дамочка. Но не это насторожило Михаила, не это привлекло его внимание. Он увидел, как рядом остановилась еще одна машина. Открылась дверь, из второй машины высунулась рука с пистолетом, и раздалось три выстрела. Женщина упала, милиционер выхватил из кобуры «наган», но машина уже рванула с места. И тут Сосновский резко повернул руль.

От резкого удара смялось переднее крыло «эмки», заскрежетал металл. Но машина, которую протаранил Сосновский, от удара отскочила к бордюру и замерла с заглохшим двигателем, прижатая к бордюрному камню. Шелестов толкнул дверь и, доставая пистолет, выбрался из машины. Водитель покореженной машины выскочил и бросился бежать, с другой стороны машины появилась женщина с пистолетом. Хлестко ударили пистолетные выстрелы. Водитель упал, а к нему уже подбегал постовой милиционер. Шелестов бросился за женщиной.

Что-то произошло важное. Чтобы в Москве, при военном положении столицы, и вдруг вот такое убийство. Явно это не бандиты и не грабители. Максим собрался было выстрелить в воздух и крикнуть женщине, чтобы она остановилась и бросила оружие, но та вдруг на бегу, почти не оборачиваясь, дважды выстрелила в его сторону. Одна из пуль пролетела так близко от головы Шелестова, что он невольно отскочил в сторону. Стрелять! На поражение! Остановившись и переведя дыхание, Шелестов поднял пистолет и прицелился. Черт, прохожие! Максим замешкался, и это спасло ему жизнь. Он успел заметить боковым зрением, что сбоку на него надвигается что-то черное.

Машина едва не сбила его с ног. Шелестов упал и откатился в сторону, больно ударившись локтем. А женщина обернулась, посмотрела ему в лицо и тут же запрыгнула в притормозившую машину. Шелестов, шипя от боли в локте, поднял пистолет, но тут мимо проехал автобус, и он со злостью опустил руку. Подбежавший Буторин помог ему подняться, разглядывая форму, не появится ли где пятно крови. Но Шелестов был цел.

– Живой? Вот это да. Средь бела дня! Запомнил машину?

– Что тут запоминать? Обычная черная «эмка», номера грязью забрызганы. Женщину в лицо я запомнил, но что толку.

Они вернулись к вокзалу, где милиция уже оцепила место преступления. Тело убитой женщины лежало на тротуаре. В двадцати шагах лежал мужчина, которого постовой милиционер так «удачно» застрелил, попав точно в сердце. Сосновский стоял рядом и покусывал губу. Шелестов, придерживая ушибленную руку, подошел к нему.

– Как ты что-то успел понять? Или ты ее знаешь?

– Нет, – покачал Михаил головой. – Наши водители просто так такие маневры не совершают. Это во Франции таксисты носятся по узким улицам исторической части города, где два велосипедиста едва разъезжаются. А наши водители – образец соблюдения правил движения. Эталон просто. А тут такой резкий маневр. Не знаю, может, интуиция подсказала.

Платов сидел за столом и сверлил недовольным осуждающим взглядом Шелестова и его товарищей. Максим только что очень подробно рассказал ему о происшествии и своей роли в нем. Платов слушал и молчал. Его проницательные глаза сейчас излучали лишь холодное неодобрение.

– Вас что, совсем нельзя одних оставлять? – спросил он. – На замок запирать в промежутках между заданиями?

– Мы должны были проехать мимо? – скрывая раздражение, спросил Шелестов.

– Представьте себе – да! – резко парировал комиссар госбезопасности. – В нашем деле каждый выполняет свои обязанности. Вы еще вместо своего задания займитесь по пути к цели спасением на водах или кормлением бездомных кошек.

– Убийство женщины, явно не простой женщины, среди бела дня нельзя сравнивать с проблемой бездомных животных, – вставил Сосновский, но Платов так на него глянул, что Михаил сразу замолчал.

– Когда вы избавитесь от ваших гражданских штучек? – со вздохом проворчал комиссар госбезопасности. – Когда вы поймете, что война, тем более война тайная, – это простая арифметика. Счет идет на количество жизней, как это ни гнусно звучит. Вдруг, ввязавшись в это дело, вы получили бы пулю? Тогда вы сорвали бы ваше задание и принесли бы вред родине. А из-за срыва вашего предстоящего задания могут погибнуть сотни, тысячи и десятки тысяч людей. А вы кинулись спасать одного человека. И даже не спасать, а ловить убийцу, когда жертва, как это ни печально, уже все равно была мертва. Без вас бы не обошлись, конечно? Ладно, пошли к наркому.

Члены группы переглянулись. Ясно, что задание будет важным, отсюда и тот выговор, что они получили от Платова. И ясно, что задачу хочет поставить сам Берия, он хочет убедиться, что группа все поняла и осознала всю важность предстоящего задания. А если нет? А если этот поход к наркому снова закончится арестом и камерой? Думать о плохом не хотелось, но каждый прошедший через тюрьму терял доверие к власти раз и навсегда. Всегда оставался шанс, что все повторится, какими бы ни были твои прошлые заслуги.

Когда группа поднялась со стульев, Платов осмотрел всех придирчиво и только потом кивнул – пошли.

Берия разговаривал по телефону и, когда Платов вошел, махнул рукой. По знаку Платова группа расселась на стульях вдоль стены. С кем разговаривал нарком, было непонятно, но вдруг прозвучало знакомое – Коба. Да, пожалуй, единственный человек, кто мог разговаривать со Сталиным сидя, – это Берия. Остальные даже по телефону разговаривали с ним стоя. Настолько у всех был велик трепет перед этим человеком. Но Берия был знаком со Сталиным, тогда еще Джугашвили, по революционной борьбе, которую они вели в Грузии. И они с ним были на «ты», и Берия называл его Кобой – по старой революционной подпольной кличке. Сейчас Берия в чем-то убеждал Сталина, и тот, судя по интонациям, прислушивался к словам и мнению своего наркома.

Положив трубку, Берия некоторое время сидел молча, глядя куда-то в стол перед собой. Видимо, переваривал разговор со Сталиным или готовился к другому разговору. Однако этот период задумчивости был коротким. Нарком резко поднял голову и, блеснув стеклами очков, посмотрел на оперативников. Все поднялись, как по команде. Платов подошел к столу шефа, достал из папки листок бумаги и положил перед ним на стол. Берия пробежал его глазами, потом, не поднимая головы, спросил:

– Это точно?

– Пока все говорит в пользу этой гипотезы. Разрабатывать, как обычно, приходится все версии.

– Как не вовремя, – проворчал нарком и наконец посмотрел на оперативников. – Вопрос ко всем! Кому-то из вас показался знакомым тот мужчина, застреленный милиционером, или та женщина, которой удалось уйти?

Шелестов посмотрел на своих товарищей, с которыми на эту тему успел пообщаться. Он ответил за всех:

– Нет, Лаврентий Павлович. В лицо никому из нас они не знакомы. Но я хорошо разглядел и запомнил ту женщину. Я думаю, что группа должна быть в курсе событий, происходящих в Москве, даже если это напрямую не связано с нашей предстоящей задачей.

Берия снова недобро блеснул стеклами очков и посмотрел на Платова. Тот заложил руки с папкой за спину и, глядя в лицо наркому, заговорил:

– Тут Максим Андреевич в чем-то прав. Поскольку цель есть, но мы не можем пока прогнозировать весь объем задач, который встанет перед группой, то, видимо, стоит посвятить их в сложившуюся ситуацию. Полностью.

Берия поморщился, выслушав такую долгую тираду, поднялся из-за своего рабочего стола и прошелся по кабинету. Шелестов продолжал стоять, не решаясь садиться без разрешения. Он обратил внимание, как на Берию смотрит Платов. Выжидающе, оценивающе, с какой-то надеждой, видимо, на правильное решение, которое должен принять нарком. Максим уже убедился, что Берия принимает решения правильные, умеет быстро оценить ситуации. Нарком постоянно держит в голове огромный объем информации. А ведь положение на фронтах и в мире меняется едва ли не каждый день, и всю эту ситуацию нужно не просто знать, не просто владеть ею, а анализировать динамику и даже просто тенденции.

– Хорошо, Петр Анатольевич, – раздался, наконец, голос Берии. – Я согласен, что это происшествие имеет непосредственное отношение к заданию группы.

Шелестов едва не поперхнулся. Это было весьма неожиданное заявление. Платов сделал ему знак, что можно сесть, и подошел к стене, где за портьерой из плотной ткани висела карта. Он отодвинул ткань и взял с небольшой полочки лакированную указку. Берия продолжал стоять у окна и смотреть на вечернюю улицу.

– Теперь о вашем задании конкретно, – держа указку двумя руками, начал Платов. – Мы имеем данные, которые подтверждены косвенно из других источников, и прежде всего источников из Германии и Лондона. Из этих данных следует, что Гитлер не послушал своих генералов и принял решение срезать двумя встречными ударами Курский выступ позиций наших войск. Смотрите!

Платов стал показывать на карте соответствующий участок фронта между Курском и Орлом и направления, по которым немецкие танковые клинья должны будут его срезать, глубоко войдя в нашу оборону, с последующим развитием наступления на Восток, в том числе на Москву. Шелестов отметил про себя, что как раз немецкие генералы были против такого решения, они отговаривали своего фюрера от проведения операции. Значит, по их мнению, ее проводить было нельзя. Почему? Жаль ресурсов? Его предположения подтвердил Берия. Нарком подошел к карте.

– Немцы сильно рискуют, – резко бросил он. – Они стягивают сюда все свои самые боеспособные части и соединения, танковые соединения, бросают сюда свои новые машины: «тигры» и «пантеры». Весь свой зверинец. Удар будет сокрушительным, но мы вовремя разгадали замысел бесноватого фюрера. Враг встретит на своем пути такую мощную оборону, что, увязнув в ней, он не сможет на определенном этапе ни продвинуться, ни повернуть назад, ни изменить направление удара. Если мы здесь скуем их силы, перемелем в обороне, сожжем большую часть их танков, то последующее контрнаступление станет концом фашистской Германии.

Берия посмотрел на оперативников, которые выглядели удивленными, и поправился:

– Я не имею в виду, что тут же закончится война. Немцы угробят здесь все свои основные ресурсы. Танковые армии, авиацию, механизированные части, тяжелую артиллерию. Они истратят остатки топлива. Все будет брошено сюда, и все должно здесь сгореть в этом адском горниле Курской дуги. Не сможет Германия быстро пополнить свой танковый и автомобильный парк. Ресурсов уже не хватает. Танки у них высокотехнологичны, дороги в производстве. Производство энергоемкое и трудоемкое. Уже не хватает металла, не хватает присадок для танковой брони, и броня у немецких танков уже не та, что раньше, – она хрупка и низкого качества. Большая часть новейших «пантер» идет на фронт «сырыми», недоработанными. Уже имеется множество случаев остановки машин на марше, на самых коротких переходах. Каспийской нефти они не получили, производственных мощностей для выработки топлива мало. Гитлер не рассчитывал на такую долгую войну, и никто не позаботился о ресурсах на длительную перспективу. И все, что они здесь, под Курском, закопают в нашу землю, все, что мы тут им сожжем, станет их концом. Быстро пополнить ресурсы они не смогут. Да мы и не дадим им такой возможности.

Потирая руки, Берия пошел к своему столу, а Платов расценил этот жест как возможность продолжить постановку задачи группе. Он снова обратился к оперативникам:

– Ваша задача как раз и направлена на помощь нашим войскам, которые перейдут в наступление на втором этапе этой битвы. Мы имеем сведения, что националистические круги готовят базы и вооруженные формирования, которые должны ударить по нашим тылам во время нашего контрнаступления. Цель проста – замедлить наше наступление, нанести максимальный урон, не дать Красной армии в ближайшее время выйти к границе с Польшей. Западные правительства, делая вид, что стремятся к союзническим действиям, всячески стараются не пустить нашу армию в Европу. Теперь они поняли, что Советский Союз в состоянии переломить хребет фашизму. Что наша армия не остановится на границах СССР, а будет продолжать победное наступление на Запад и закончит войну полным разгромом вермахта и армий союзников Германии. Иной цели и быть не может. И Запад это понимает. Знаете, почему союзники медлят с открытием второго фронта? Второй фронт понадобится не для того, чтобы помочь нам, а для того, чтобы остановить нас. Чтобы союзные войска вышли с Запада нам навстречу. Чтобы мы встретились и обнялись с «союзниками» на территориях, расположенных восточнее. Чтобы мы не вошли ни в Польшу, ни в Германию.

– Значит, удар нам в спину готовят не только украинские националисты, – вставил Шелестов. – Значит, им будут помогать и наши «друзья», партнеры по антигитлеровской коалиции.

– Совершенно верно, Максим Андреевич. Англия активно будет снабжать их оружием и боеприпасами, снаряжением. И не напрямую, а через Польшу, через Армию Крайова, которая временно помирится с ОУН. Все эти военизированные, полувоенные и военные организации лишь выжидают и являются инструментом борьбы с нами. И когда мы двинемся на Запад, они будут бить по нашим тылам.

– Наша задача? – хмуро спросил Шелестов, понимая, что четверо вряд ли смогут что-то изменить в мировой ситуации.

– Ваша задача гораздо скромнее, чем все то, о чем мы вам рассказали, – усмехнулся Платов. – Мы вас просто ввели в курс дела, обрисовали ситуацию и тенденции. Ваша же задача будет пересечь линию фронта и добраться в определенное место, которое я вам укажу. Оно в районе Харькова. В том направлении будет развиваться наше наступление. Вы должны в самый короткий срок, без консультации с нами, используя свой опыт и интуицию, внедриться в местную организацию националистов и определить места базирования вооруженных националистических групп, расположение баз вооружения. Если необходимо, то принять меры к устранению руководителей, разобщению центров принятия решений. По мере приближения фронта и после его прохождения по территории Харьковской области совместно с частями НКВД по охране тылов фронта обеспечить уничтожение боевых групп, схронов и баз вооружения. Таких групп, как ваша, будет несколько. Каждая будет работать на своем участке в полосе наступления наших армий. Но задача у вас будет общая.

– Кто эта женщина, которую сегодня застрелили возле вокзала? – спросил Сосновский.

– Это Оксана Мазур, – вместо Платова ответил Берия. – Бывшая партизанка. Прошла Гражданскую, Польский поход. Секретарь одного из райкомов партии на Харьковщине. Мы с Платовым хотели использовать ее в нашей работе, дали задание внедриться к националистам под видом ярой националистки, которая скрывала от советской власти свои убеждения, чтобы внедриться в госаппарат. Она должна была стать вашей связной, обеспечить вам легализацию на месте. Мы должны были сегодня перебросить ее под Харьков, но… случилось то, что случилось.

– Надо понимать так, – заговорил Коган, – что ее выследили националисты здесь, в Москве. Они выявили ее отношения с НКВД и убрали. А убийца скрылась, и мы ее не знаем. Из этого следует, что все контакты Оксаны Мазур на той стороне «спалились». Все, кто с ней был связан в той или иной степени, теперь на мушке у оуновцев.

– Верно, – подтвердил Платов. – И из подготовленных агентов сейчас у нас там на связи нет никого. Есть несколько контактов, но безопасность их вам придется определять самим на месте.

– С этим делом понятно, – подал голос Буторин и провел рукой по своей седой шевелюре «ежиком». – Важно другое. А как сделать так, чтобы нас не шлепнули свои же, когда придут под Харьков?

– Командиры подразделений, которые будут работать по вашему направлению при прохождении фронта, проинструктированы. Вы получите специальные пароли для опознания. Это делается не только в целях вашей безопасности, но и для максимально быстрого реагирования на предоставленную вами информацию. Командиры подразделений, которым предписывается уничтожение вооруженных групп оуновцев, должны быть уверены в достоверности информации и в том, что ее предоставляет свой человек.

Платов повернулся к Берии и спросил разрешения проинструктировать группу в рабочем порядке в своем кабинете. Нарком посмотрел на оперативников, остановив взгляд на каждом. Задумавшись, прищурился:

– Вы должны понимать, что даже когда на территорию Харьковской области войдут наши войска, вы все равно не сможете быть уверены, что находитесь в окружении своих, советских людей. Верить вам там нельзя будет никому. Не все, кто выйдет встречать Красную армию и будет ей махать руками и бросать цветы, рады ее приходу. Среди них будут и те, кто ночью достанет обрезы и гранаты и будет убивать советских людей, командиров, поджигать и взрывать. А утром снова улыбаться и выкрикивать советские лозунги. Нам еще долго предстоит выкорчевывать эту гниль, выводить эту националистическую заразу из Советской Украины. И вы положите тому начало, вы поможете отрубить гадине голову, а остальное сделают наши органы госбезопасности.

Через пять минут группа расселась на стульях возле стола Платова. Комиссар госбезопасности, щелкнув тумблером, отключил телефонный аппарат и заговорил:

– Связь, которой я вас обеспечу, можно использовать с крайней осторожностью. В связи с гибелью Оксаны Мазур возникает очень много вопросов, и пока на них нет ответов. Где-то возле нее крутился предатель. Кто он, сколько адресов, явок и паролей смог сдать националистам, мы пока не знаем. Я могу лишь как-то обезопасить вас на первых порах, дать вам более-менее надежную связь. Но в дальнейшем рассчитывать вам придется на самих себя, на свой опыт. Еще раз подчеркиваю, что задача ваша предельно лаконична и проста: установить места расположения баз вооруженных групп, мест хранения оружия, взрывчатки, снаряжения. Установить руководителей на местах. Остальное сделает войсковая операция. Но вот методы вашей работы – дело не простое, и выбирать их вам придется самим там, на месте. Так, как вы себе это представляете. Теперь слушайте и запоминайте…

Цистерны еще догорали. В небо упирались черные столбы дыма. Участок железной дороги, где было подорвано полотно, выглядел ужасающе: исковерканные рельсы выпирали как ребра обглоданного чудовища. Цистерны лежали на боку, некоторые наехали друг на друга и теперь громоздились, а по их черным бокам стекали огненные потоки горящего бензина. Бензиновая огненная река стекала в овраг, пожирая на своем пути маленькие деревья, кустарник. Взрывы прекратились, и теперь только удушливый жар, копоть и изуродованный металл говорили о том, что здесь произошло.

Немецкие каратели ворвались в деревню Березово через четыре часа после взрыва эшелона. Четыре грузовика и бронетранспортер остановились на площади у колодца. Офицер, стоявший на подножке машины, выкрикивал команды гортанным голосом и размахивал рукой в тонкой черной кожаной перчатке. Автоматчики стали выпрыгивать на землю и бегать по улицам. У многих в руках были заранее заготовленные карателями факелы. Автоматчики поджигали их и бросали на соломенные крыши деревенских хат, выбивали окна и бросали факелы внутрь. Кричали женщины, плакали дети, немногие мужики, старики, что еще оставались в деревне, пытались унять карателей, но их безжалостно расстреливали автоматными очередями. Кто-то бросался на колени, моля о пощаде, кто-то хватал голоногих детей и бежал к лесу.

Оксана смотрела широко раскрытыми от ужаса глазами и медленно стаскивала с головы венок, который только что сплела из полевых цветов. Андрей вскочил на ноги, глядя на раскинувшуюся внизу деревню, красивую, ухоженную, с белыми хатами. И теперь она горела, чадила, улицы устилались телами убитых жителей. Горели соломенные крыши, горели яблони, которые не так давно цвели, укутывая дворы точно белые облака.

– Ненавижу, ненавижу! – крикнул молодой человек и вцепился руками в ветку молодой осинки. – Звери, нелюди, как это вообще можно…

– Боже мой, Андрийка! – застонала девушка и сжала голову руками. – Когда все это кончится, я больше не могу. Кровь, смерть, огонь, снова и снова!

– Вот с кем сражаться надо. – Андрей не заметил, как ветка в его руках хрустнула и отломилась. – Вот! Вот враг, а не советская власть, не русские люди! Твой отец сидит по вечерам с друзьями, пьет горилку и говорит о том, что будет после войны. Они копят оружие и ждут указаний от своего руководства, а враг вот он! Здесь, сейчас. И нечего ждать, надо биться с ним, уничтожать его. Ведь кто-то же сражается за освобождение нашей земли. Кто-то подорвал состав с бензином! У нас общий враг, Ксанка, общий!

– А вот эти люди в чем виноваты? – со слезами на глазах воскликнула девушка.

– Они не виноваты, любушка моя. – Андрей упал на колени рядом с девушкой и схватил ее руку, прижал к губам. – Ты не о том думаешь, ласочка моя! Не они виноваты, никто не виноват. Есть просто враг, который пришел на нашу землю, и его надо гнать с оружием в руках. Вот и вся правда сегодняшнего дня. А не вражда между нами здесь, на Украине. Какая разница, кто на каком языке говорит, какая разница между украинцами и русскими? Никакой! Мы славяне, у нас общие корни, мы одной крови, а они звери, которые ворвались в наш общий дом!

Было еще светло, когда Коган вошел в поселок Лисенки на окраине Харькова. Пустынные улицы, выбитые окна пустых домов, несколько торчащих из груды обгоревших бревен дымовых труб. Он прошел мимо школы со сгоревшим садом и проломленным забором. Впереди была широкая пустынная улица, и Борис свернул в переулок, чтобы не маячить на открытом пространстве.

Нужный дом он нашел на самой окраине. Дом был относительно целый, лишь часть крыши повреждена да два окна забиты досками, а изнутри заткнуты одеялом и каким-то тряпьем. Небольшой сад, заросший травой, ворота, висевшие на одной петле и одиноко красовавшиеся на фоне разломанного забора. Однако к ступеням дома вела утоптанная тропа. В целом дом не выглядел заброшенным. Коган подошел к окну и негромко постучал костяшками пальцев по запыленному стеклу, продолжая осматриваться по сторонам. За стеклом появилось чье-то бородатое лицо, потом исчезло.

Коган отошел от окна, вернулся к двери, оперся плечом о столб небольшой веранды и, покусывая травинку, стал ждать. Дверь скрипнула и открылась лишь наполовину. Борис не стал оглядываться, он с задумчивым видом продолжал покусывать травинку.

– Кого шукаешь, добрый человек? – раздался негромкий голос. – Аль водицы испить захотел?

– Да нет, дядьку. – Коган неспеша повернулся, разглядывая сухощавое лицо, поросшее черной с проседью бородой, и колючие глаза мужчины лет сорока. – Не по воду я пришел. Мне бы ногам отдых дать да душу согреть разговором.

– А какого же разговора тебе надо, добрый человек? – снова заговорил мужик, точно произнеся условную фразу, являющуюся ответом на пароль.

– А о том, сколько телят может принести корова, если ее не пускать на выпас. Думаю, два или три?

– А я думаю, что три или четыре, – хмуро разглядывая гостя, отозвался мужик. Ему явно не нравилось, что он не слышит характерного малороссийского говора у гостя.

– Три плюс четыре, итого будет семь, – произнес последнюю фразу пароля Коган и выплюнул травинку.

– Заходи. – Мужчина посторонился, открывая дверь пошире и бросая взгляд вдоль пустынной улицы.

Оставить свой вещевой мешок пришлось на лавке у входа, как об этом недвусмысленно намекнули. Осторожность лишней не бывает, тем более у подпольщиков. Коган бросил вещмешок, в котором звякнули две консервные банки, и прошел в дальнюю комнату за ситцевую цветастую занавеску, за которой горела керосиновая лампа.

Здесь за столом сидело трое. И Борису нужно было очень быстро понять, кто здесь в какой роли и что собой представляет. Пароль он получил от Платова, и это был пароль не советского разведчика, а представителя штаба «мельниковцев»[1], прибывшего из Праги для координации действий. Инструкции в вещах Когана были настоящими и хорошо известными советской разведке. Таких посланников из штаба «мельниковцев» по Украине рассылались десятки, если не сотни. Установить, кого именно и в какой район направили, было сложно, и вряд ли кто-то стал бы это выяснять, учитывая, что до начала операции оставалось уж очень мало времени.

– Леонтий Вихор, – представился крепкий плечистый мужчина, приподнявшись из-за стола и протянув лопатообразную ладонь.

– Борис, – представился Коган. – Так меня и называйте.

– А это Павло Сухорук, – кивнул Вихор на бородатого мужичка, который открывал дверь и произносил пароль. – Он у нас тут за хозяина дома. Явочная квартира, если уж говорить вашим языком.

Коган уселся за стол, поблагодарил, когда перед ним поставили миску вареной картошки и тушеного мяса. Есть ему хотелось неимоверно. Он расспрашивал, сам отвечал на вопросы и уминал горячую картошку. Пару раз плеснули в стаканы «горилки», выпили за независимую Украину. Платов, отправляя группу на Украину, особое внимание обратил на речь. Он предупредил, что не надо стараться изъясняться на «украинской мове», которую, за исключением нескольких слов, никто из группы и не знал. В рядах украинской повстанческой армии были выходцы из самых разных территорий. Говорили так, кто как привык. И особых требований к применению именно украинского языка пока никто никому не предъявлял. Ну, может, за исключением самых ортодоксальных повстанцев в руководстве штаба.

Говорили в основном Коган и Вихор, да Сухорук все вставлял язвительные замечания и задавал очень много вопросов про штаб и его намерения. Двое других в основном молчали, изредка поддакивая. Коган ни на чем не настаивал и старался подать свой визит и документы не более как рекомендации штаба. Он старался больше склонить хозяев к мысли, что им здесь на месте виднее, как действовать и кого считать союзниками в своей борьбе. Но информировать представителя штаба они все же должны. Как должны и принять его посильную помощь опытного боевика.

За окнами стемнело. Один из парней, сидевший рядом с Вихором, вышел на улицу и вернулся минут через десять, доложив, что все в порядке. Видимо, проверил посты. Коган находился «в гостях» уже около двух часов, когда Леонтий, держа за ствол «вальтер», вернул ему оружие.

– С этим ты зря ходишь в городе, – кивнул он на немецкий пистолет, глядя, как Борис сует его под пиджак за брючной ремень. – Любая облава, любой патруль заметет тебя в два счета с этой машинкой. Смотря какая ситуация в городе будет на тот момент, а то могут и расстрелять вместе с заложниками, а могут и в гестапо передать. Кости переломают, и сам расскажешь все, чего и не знал. Мы за оружие беремся, только когда в бой идем. А так рисковать не стоит.

– Что, часто патрули на улицах встречаются? – осведомился Коган.

– Нет, в этой части города спокойно. Здесь не появляются. Они в основном в центре ходят, где военная администрация, казармы, офицерские кафе. А вообще в городе часто постреливают. Если услышишь, то не дергайся. Когда рядом, то лучше затаиться, а так, стреляют, ну и пусть стреляют. То, может, и не наши, может, большевичков стреляют.

Они сидели, делились планами. Коган несколько раз щегольнул фамилиями и кличками людей, близких к руководству фракцией. В целом он чувствовал доверие к себе. Оно росло. Коган чувствовал это интуитивно, как бывший следователь. Он следил за своими словами и дозированно делился «впечатлениями» от событий в других странах, рассказывал о политике Британии в отношении Польши и Украины. «Мельниковцы» с большим интересом, чуть ли не раскрыв рот, слушали Бориса. Очень им нравилось такое вот внимание Запада к Украине, поддержка против Советского Союза. Очень им хотелось ощутить свою значимость, почувствовать себя равными с другими европейскими странами. Коган говорил, рассказывал, а в душе у него поднималась горечь. Дурачки вы наивные! Вы даже не понимаете, что вас используют как разменную монету, как одноразовый инструмент, чтобы ослабить Советский Союз, чтобы создать русским еще больше проблем. Вы далеки от внешней политики, вам не хватает образования, знания и опыта, вы рассуждаете на бытовом, «кухонном» уровне. Вам и невдомек, что Запад сделает все и пожертвует всеми вами ради своих целей, выгоды, доходов, богатства. И ради борьбы с конкурентами на мировой арене, а также ради ослабления других государств.

А еще у Когана большие подозрения вызывал Сухорук – и во время долгой беседы, затянувшейся за полночь, и потом, когда уже в доме укладывались спать, он все приставал к Борису с разными вопросами о штабе «мельниковцев», о других эмиссарах, которые прибыли или могли прибыть на Украину. Расспрашивал он неумело, и тенденция Когану не понравилась. Уж кто-кто, а он, бывший следователь Особого отдела НКВД, знал толк в допросах. И когда все улеглись, кто на лавках, кто на полу, Коган стал прислушиваться.

Прошло не менее получаса. Все мужчины в доме уже храпели, а Борис продолжал лежать и прислушиваться. Выпитый самогон не действовал, мозг работал четко. И вот, наконец, послышался тихий шорох. Коган лежал очень неудобно, тело затекло, но именно эта поза позволяла ему видеть почти весь дом, не шевелясь, не привлекая к себе внимания даже простым поворотом головы. И он был вознагражден за свое терпение. Павло Сухорук поднялся и сел на своем матрасе, расстеленном на полу возле окна.

Храп в доме не изменился, никто не повернулся с боку на бок. Скорее всего, все в доме действительно спали. Где-то на улице наверняка есть охрана, пару человек оуновцы в любом случае держат снаружи. Хотя, может, и нет, может быть, этот спектакль с «проверкой постов» одним из помощников Вихора был только для Когана. Разведчик продолжал наблюдать за Сухоруком. Тот поднялся, и при слабом свете луны стало видно, что он спал не только одетым, как и почти все в доме, но и в сапогах. Сухорук неслышно открыл окно и стал выбираться. Коган дал ему возможность выбраться в заросший сад и только потом стал толкать в плечо Вихора:

– Леонтий! Проснись!

– А, что? – сразу встрепенулся оуновец.

– Тихо. – Борис сжал плечо Вихора. – Ты Сухорука посылал куда-нибудь? Или ему на пост в охрану заступать?

– Что? Никуда я его не посылал! Ты о чем?

И тут взгляд оуновца уперся в пустую постель под окном. Он проворчал что-то невнятное, поднялся, шлепая ногами по деревянному полу, подошел к окну и высунул на улицу голову. Коган подошел к Вихору и зашептал ему в ухо, старательно изображая торопливое волнение:

– Я вот только сейчас обратил внимание на то, что Павло меня подробно расспрашивал о штабе «мельниковцев», и особенно о руководителях из Лондона. И главное, все больше вопросов задавал, когда тебя рядом не было. Куда он и кому отправился докладывать о моем приезде?

– Ах ты, сучье вымя, – вдруг дошло до Вихора, и он кинулся поднимать своих помощников, толкая их и заставляя обуваться:

– Оружие, берите оружие! И свет не зажигать! Вот же гниль болотная, дерьмо свинячье!

Коган не отходил от окна. Он хорошо видел, в какую сторону пошел Сухорук, и сейчас пытался не потерять его из вида. Из тех сведений, которые передал Борису Платов, следовало, что в окружении Вихора был агент. Но заслан он был не гестапо и не абвером. Это был человек от бандеровцев. Его следовало, как убеждал Когана Платов, найти и ликвидировать в первую очередь. Вихор был человеком необычным, со своеобразным мышлением. Были в нем задатки порядочности. Он не слыл зверем, не было в нем жестокости и жажды убивать. Он действительно, как это ни странно, хотел мира и благополучия для своей земли, своей родины и своих близких. Другое дело, что голову ему основательно запудрили и вдолбили в нее, что большим врагом Украины является не германский фашизм, а СССР. Платов полагал, что Вихора завербовать можно. И для этих целей он подготовил кое-какие документы, с которыми Вихора не сейчас, а позже следовало ознакомить, побеседовать с ним, свести с некоторыми людьми. Можно ему открыть глаза, и тогда он, может быть, станет союзником в борьбе с бандеровцами.

– Давно я на него посматриваю, Леонтий, – тихо проговорил один из мужчин. – Не нравится мне Сухорук, вот хоть режь, а не нравится. Дождались, что он в гестапо помчался? Это вот он про Бориса пошел докладывать. Такой лакомый кусочек, аж из самого штаба. Накрыть нас хотят.

– Замолчь! – оборвал помощника Вихор. – Чего теперь языком молоть. Что было, то было. Не дать ему уйти!

Коган выбрался из окна третьим и сразу стал забирать левее. Пока его новые товарищи еще не видели в темноте фигуру Сухорука, он постарался выйти к краю поля, которое уходило к лесу. Еще немного, и беглеца будет не видно. Хорошо еще, что Павло не спешил, боялся нашуметь. Оуновцы рассыпались цепью и побежали вперед, почти не скрываясь. И минут через пятнадцать в тишине ночи кто-то из них крикнул:

– Вон он! Гляди влево! Павло, а ну стой! Стой, тебе говорят!

Пистолетный выстрел сверкнул навстречу преследователям. Кто-то выругался, видимо, его задела пуля или пролетела очень близко. И тут же в сторону Сухорука выстрелили сразу двое. Вихор гаркнул было, чтобы не стреляли, но тут же вынужден был упасть на землю, когда две пули прошли так близко от него, что он едва жизнью не поплатился за свою доверчивость.

И тогда Коган поднял пистолет, положил локоть на горизонтальную ветку березы и стал прицеливаться. Сухорук его не видел, он юркнул за старый дуб на краю поля и смотрел в сторону преследователей. Наверняка прикидывал, как ему удирать дальше. Терять Павло, видимо, было уже нечего. Коган мягко нажал на спусковой крючок своего «вальтера». Хлестнул выстрел, и Сухорук упал как подкошенный. Борис вышел из-за укрытия и поспешил к дереву. Оуновцы окликнули его, предупреждая, что его могут подстрелить, но потом побежали следом уже почти и не таясь.

Пуля угодила в висок Сухорука. Он лежал на боку и с открытыми глазами, продолжая держать в руке пистолет. Под его головой растеклась большая лужа крови. Кто-то из оуновцев пнул его:

– Собаке собачья смерть! Бог наказал Иуду. С такого расстояния только случайно можно из пистолета попасть или по божьему промыслу.

– Это точно, – засовывая «вальтер» за ремень, согласился Коган. – А тело оставлять здесь нельзя. Надо, чтобы Сухорук исчез и подозрений чтобы не было, что это вы его…

Он присел и стал обыскивать убитого. Странно, что молчал Вихор. Может, не верилось ему в предательство Сухорука, как верилось его помощникам. А может, доверия стало меньше к гостю из штаба. Слишком хороший выстрел, слишком все как-то складно получилось. Но когда Коган достал из внутреннего кармана пиджака беглеца небольшой пакет, перетянутый бечевкой, сомнения рассеялись. Это были переписанные от руки приказы и распоряжения, которые поступили «мельниковцам» от руководства, а также рекомендации, которые привез сам Коган. Их Сухорук тоже сумел украсть. Вот почему он так отчаянно отстреливался. С таким «грузом» улик ему было не отвертеться.

Глава 3

Сосновский медленно шел по железнодорожной платформе, заложив руки за спину. На его лице застыло брезгливо-спесивое выражение представителя высшей расы, временно вынужденного прозябать в неблагоустроенности и антисанитарии чуждой ему земли, обстановки, культуры. И вообще по его лицу было понятно, что сейчас майору Франку Дункле приятнее было бы идти по Монмартру в Париже, а не по пыльной разбитой железнодорожной платформе Харькова.

Документы у Сосновского были относительно надежные. Их обладатель месяц назад попал в плен на Восточном фронте в районе Белгорода. Он попал в руки советской разведгруппы, поэтому в результате допросов у Сосновского были не только настоящие документы, но и довольно приличная легенда. Немного подводила фотография, на которой лицо обладателя было несколько полнее, чем у Сосновского. Но обычно на такие нюансы в военное время особого внимания не обращают. Фото делалось два года назад, а за два военных года человек может измениться, порой довольно сильно.

Двое суток торчать на перроне – это самоубийство, учитывая, что здесь, в районе вокзала, патруль на патруле. Но у Михаила еще до войны был огромный опыт работы за границей. Он умел видеть многое, не выдавая своего интереса и не крутя беспрестанно головой из стороны в сторону. Он умел исчезать и появляться на улице, не привлекая к себе внимания. Единственное место, где можно встретить генерала, – это вокзал. Можно, конечно, встретить генерала возле одного из штабов в городе, но торчать там или маячить на улице возле подобного рода заведения было нельзя. «Сгоришь» в два счета! И чтобы выйти на нужного ему человека, Сосновскому нужен был другой генерал. Любой. Ведь в чужом городе, куда ты прибываешь, ты ищешь свою компанию, свой круг общения. Не с лейтенантами же тебе пить коньяк!

К концу второго дня Сосновский понял, что нужно менять тактику. Генералов не находилось, и придется ему заводить дружбу иного характера с офицерами помладше. Например, можно выручить из беды кого-то, кто имеет отношение к нужному ему генералу. Чтобы устроить какому-то фашистскому офицеру «беду» в таком немаленьком городе, как Харьков, нужны помощники. И значит, придется выходить на подполье. А этого делать Платов как раз не рекомендовал – слишком высока была вероятность, что в подполье засел враг, провокатор, агент гестапо или оуновцев.

Генерала он увидел сразу, как только свернул к лестнице, ведущей на привокзальную площадь. Невысокий, с орлиным носом и кустиком модных усиков под ним. Генерал стоял, то и дело дергая шеей в удушливо-узком воротнике френча, и нервно притопывал ногой. Рядом стоял черно-белый «Мерседес» с открытым верхом. Из-под поднятого капота виднелся объемистый зад водителя. Ситуация была очевидной и вполне понятной. Сосновский улыбнулся и, убыстряя шаг, двинулся к генералу. План созрел в голове мгновенно. Запыленная машина – значит, генерал только что приехал в город, поломка – он раздражен, ломаются его какие-то планы, и он ищет выход, какое-то решение. Еще немного, и генерал остановит патруль и прикажет вызвать себе машину из комендатуры. А, так у него еще и спичек нет!

Сосновский увидел, как генерал сунул в рот сигарету и безуспешно пытался прикурить, но зажигалка в его руке упорно не хотела загораться. Михаил достал свою зажигалку, подошел к немцу и, козырнув, вежливо спросил:

– Господин генерал, могу я предложить вам свою помощь?

Генерал смерил взглядом высокого статного майора в опрятном обмундировании. Он прикурил от зажигалки Сосновского, выпустил вверх струю дыма и осведомился:

– Вы давно здесь, майор? Или вы служите в комендатуре?

– Майор Франк Дункле! – представился Сосновский и боднул головой воздух, как того требует этикет. – К вашим услугам, господин генерал. С вашего позволения, нахожусь в краткосрочном отпуске после ранения под Белгородом. Просил разрешения командования провести отпуск здесь, в Харькове. Хочу найти могилу моего старого друга, с которым вместе воевал в Бельгии и во Франции.

– Вот как? – Генерал с интересом посмотрел на майора. – Но я вас понимаю. И у вас нет семьи, или память о боевом товарище вам важнее, и вы не поехали навестить близких?

– Увы, господин генерал, – грустно улыбнулся Сосновский. – Я вырос в доме моего дяди, но он умер еще в тридцать пятом. С тех пор мой дом – армия, а мои близкие – это мои боевые товарищи.

– Вы достойный человек, майор, – похвалил Сосновского немец.

– Благодарю вас, – сдержанно сказал Михаил и склонил голову. – Могу я что-то для вас сделать, господин генерал? Вы в дороге, устали, а тут, я вижу, вас подвела машина. И могу поклясться, что вы голодны. Если вы не против, то я мог бы проводить вас в уютный подвальчик неподалеку, где приличная местная кухня. А еще там подают восхитительный ягодный морс, а если пожелаете, то и аперитив. Я здесь несколько дней, но почти каждый вечер провожу там. Очень опрятно, обслуживают вежливые люди. Господа офицеры местного гарнизона там бывают часто.

– Вы так аппетитно рассказываете, майор, что мне уже захотелось посетить этот ваш волшебный подвальчик, – засмеялся генерал. – Вы правы, у меня с утра во рту не было ничего, кроме дыма моих сигарет, а от курения я переполнен горечью и скоро начну срываться на собственном денщике. Ведите меня, я с удовольствием принимаю ваше приглашение.

Через двадцать минут Сосновский и его новый знакомый вольготно расположись за столиком возле окна. Из парка тянуло запахом свежей зелени и полевых цветов, несмелый ветерок колыхал занавеску на окне, а аперитив на березовом соке очень нравился генералу. Подвернувшийся патруль генерал отправил в комендатуру и велел прислать за ним машину к 19 часам. А заодно принять меры к починке его машины.

Генерал заметно захмелел. Он уже называл Сосновского просто Франком, много рассказывал о своем поместье в Зетале на берегу озера Кимзе. А Сосновский рассказывал веселые истории о своих романтических приключениях на ночном Монмартре, где поют и играют простые музыканты. Михаил сознательно избегал тем, связанных со службой или с Восточным фронтом. Важно было не пробудить подозрения насчет себя. Ведь случайный знакомый, и сразу расспросы, это ведь подозрительно, тем более на оккупированной территории. Единственное, о чем Сосновский говорил с сожалением, – это о том, что здесь не удается собрать приличное общество. А он ведь привез с собой из Парижа настоящее хорошее вино, из лучших сортов винограда, изготовленное в Провансе.

– Ничего, Франк, – генерал покровительственно похлопал майора по руке, – будет приличное общество. Я уверен, что здесь, в этой дыре, мы найдем приятных людей, культурных и состоятельных, с которыми можно хорошо выпить и провести в умных беседах вечер.

«Ну что же, – размышлял Сосновский, проводив взглядом машину, которая увозила генерала. – Вот и сделан первый шаг на пути к цели. Значит, обещаете собрать приличную компанию, господин генерал? Значит, как только прибудет нужный мне человек, он тотчас попадет в список ваших друзей, нашего с вами избранного общества».

Два молодых лейтенанта, проходя в дверь ресторана, бойко козырнули, вытянувшись перед майором. Сосновский ответил небрежным движением руки, поднеся ее к фуражке.

Буторин бежал, демонстративно выписывая круги, изображая зайца, улепетывающего от лисы. Два выстрела были сделаны в сторону. От одной пули разлетелось стекло заброшенного дома, вторая выбила искры из каменной стены. В ночи это было очень красиво, но любоваться таким зрелищем было некогда. Буторин выстрелил назад, задирая ствол пистолета повыше, потом еще дважды нажал на спусковой крючок и свернул в переулок. Все, на этом лимит фантазии был исчерпан. Если не сработает, то рисковали зря. Вполне реально сейчас нарваться на немецкий патруль или вообще на группу мотоциклистов, которая устроит в этом районе ночную облаву. «Хотя нет, – отдышавшись за углом, подумал Виктор. – Немцы в городе ночью воевать не любят, когда ничего не видно и неизвестно, кто с кем и зачем стреляет».

Ладно, хватит на сегодня. Побегали, и будет. Буторин опустил голову и вытер потный лоб рукавом. И именно в этот момент в ночи грохнул очередной выстрел, и пуля ударилась в кирпичную стену в паре десятков сантиметров от его головы. Виктор выругался в полный голос, отшатнулся и, присев на корточки, стал всматриваться в ночную улицу.

– Вы что там? Охренели? – проворчал он. – Договорились же, три квартала, и все.

Но где-то совсем недалеко затопали ноги, потом шаги затихли, и чей-то властный голос приказал:

– Посмотри до конца улицы, а ты в том переулке. Где-то здесь он, бегун этот. По ногам стрелять! Живым взять!

«Кто такие? Явно не немецкий патруль, явно не гестапо! Вот задача, – подумал Буторин, приглаживая седой ежик на своей голове и озираясь по сторонам. – Черт, ночь безлунная и ничего не видно. Бежать или сдаваться, отстреливаться до последнего или все же не убивать никого? Перестрелять я их могу и в темноте, пусть только сунутся поближе. Вопрос в том, надо ли их убивать?»

По легенде, Буторин после шумного преследования и в простреленном пиджаке (дырку в нем сделали свежую, она еще пахла порохом) явится по нужному адресу и попросит укрытия. А теперь? Разобраться бы, кто это, прежде чем принимать решение! И Буторин, низко пригибаясь, бросился на другую сторону улицы, чтобы скрыться в развалинах. Оттуда, если подняться повыше, можно попытаться разглядеть преследователей. Но выполнить задуманное Виктору не удалось.

Мелькнувшая перед ним темная фигура заставила отпрыгнуть в сторону, к разбитым кирпичам, но тут же появился второй человек. В темноте ярко полыхнул огнем пистолетный выстрел. Буторин всем нутром почувствовал, как близко от его ноги ударилась в камни пуля. Еще пара сантиметров, и ему бы раздробило кость. Разведчик еще не принял решение: делать вид, что сопротивляется, или бить насмерть. Но эти потерянные секунды оказались критическими. И когда он поднял пистолет, то получил сильный удар по голове. Оружие выбили из его руки. Как эти люди ориентировались на темной улице, было непонятно. На Виктора навалились сразу несколько человек. И сдвинуть с себя, сбросить двести с лишним килограммов ему не удалось. Его схватили за руки, силой вывернули их за спину и стали стягивать какой-то бечевкой. Буторин попытался ударить ногой наугад, но удар пришелся в пустоту, зато его ногу больно прижали коленом к камням, а на затылок обрушился такой удар, что из глаз разведчика полетели искры, и на какое-то время он провалился в мутную пелену на грани бессознательного состояния.

Виктор чувствовал, как его обыскивают. Он ощущал и понимал все, но не мог пошевелиться, руки и ноги не слушались. «Главное, не спешить, – говорил себе Буторин. – Сейчас все пройдет. Черт, вот это меня долбанули по голове. Не проломили бы череп, хотя кровь вроде не течет. Нет, просто сильный удар и шишка у меня там в полголовы сейчас. Документы, документы нашли, это хорошо. Сразу много вопросов возникнет. А когда много вопросов, то это значит, что меня не пристрелят, а будут эти вопросы задавать. Ну, тогда и поговорим, товарищи, или как вас там».

На какое-то время дурнота навалилась снова, и Буторин почти провалился в обморочное состояние. Но потом ему в лицо плеснули холодной водой, и стало легче. Он облизнул мокрые губы и сразу почувствовал, что хочет пить, просто дикая жажда. Он открыл глаза, щурясь от света керосиновой лампы, которую кто-то поставил рядом на табурет. Оказывается, Виктор лежал на полу на старой соломе. Его руки не были связаны, и это обнадеживало – значит, есть надежда на диалог. Перед ним сидел на втором табурете мужчина с узким длинным лицом и тонкими губами. Очки в круглой оправе тускло поблескивали. В руках он держал листы бумаги, пробегая глазами текст. Полувоенная одежда, френч, кажется польский, но без знаков различия. И мягкая фуражка немецкого образца. Такие егеря носят. Партизан, точно не подпольщик. Подпольщик не станет выделяться такой одеждой. А у этого вон и ремень офицерский, и кобура с пистолетом на немецкий манер – слева на животе.

– Кто ты такой? – холодно спросил незнакомец. – Партизан? Военная разведка?

– А ты кто такой? – Буторин медленно, чтобы не вызвать чувства тревоги у очкастого и двух других, которые сидели неподалеку, поднял руку и потрогал голову. – Гестаповец, что ли? По-русски чисто говоришь.

Незнакомец оторвал взгляд от документов и с интересом посмотрел на пленника. Теперь он внимательно осмотрел лежавшего перед ним человека, взглянул в глаза. Потом все же ответил:

– Нет, мы не гестапо, мы, скорее, наоборот. А вот ты от кого убегал, да еще так отстреливался? От наших?

– Я не знаю, кто тут ваши, а кто нет. Но если от «ваших», ты, думаю, легко это выяснишь. Связь-то у вас есть. И я хоть узнаю, от кого бежал. В темноте не больно-то разберешь.

– Ну, кто ты? – Очкастый выпрямился и посмотрел уже нетерпеливо.

– А вы кто такие? – упрямо ответил вопросом на вопрос Буторин.

– Мы ведь можем и по-другому спросить. И ты расскажешь все, что знаешь и что не знаешь.

– А вам зачем мое вранье? Вам же правда нужна, а ценнее всего правда, рассказанная с желанием. Поэтому я предпочитаю равноправный разговор. Ты же не знаешь ничего, хоть вы меня и обыскали. А вдруг я сейчас подниму ногу и каблуком топну, и крышка всем нам здесь будет. Вдруг у меня там взрывчатка в каблуке.

Очкастый замер и машинально бросил взгляд на ногу пленника, которую тот чуть приподнял. Двое его помощников моментально поднялись с лавки у стены. Они готовы были не столько кинуться на пленника, сколько броситься к выходу. «Интересно было бы посмотреть, – подумал Буторин с иронией, – как они будут толкаться у выхода, ведь дверь-то открывается внутрь». Но очкастый быстро сообразил, что пленник блефует. После ночного бегания по городу под пулями утверждать, что тебе достаточно топнуть каблуком, чтобы взорвать гранату в каблуке, – нелепо и даже глупо. Буторин сообразил, что его собеседник все понял, и рассмеялся ему в лицо.

– Что это вы, ребята, так напряглись? Шуток не понимаете? – Буторин поморщился и сел, прислонившись спиной к стене.

– При тебе были документы, – продолжил очкастый. – Я не первый день на свете живу. Знаешь, как это называется? Разведданные!

– Ну? – Буторин с интересом смотрел на мужчину.

– И это сведения о Красной армии на участке фронта в районе Белгорода. Откуда у тебя эти документы? Как они к тебе попали?

– Слушайте, если вы серьезные люди, то понимаете, что я в ваших руках, и если вы хотите реального сотрудничества, а не словоблудия вокруг да около, то скажите, кто вы такие и какого хрена вы меня сграбастали там на улице. Хорошо?

– Украинская повстанческая армия, – торжественно и почти с гордостью произнес очкастый. – Я окружной командир, меня зовут Артем Козорез.

– Значит, я на твоей территории? – понимающе кивнул Буторин. – И раз ты меня так допрашиваешь, то гнались за мной не твои люди. Ладно, теперь таиться нечего. Итак, понятно, что вы из ОУН. Я вам многого рассказать не могу, потому что я рядовой боец, а группа моя погибла. И командир погиб. И кому передать эти документы, я не знаю. Мы пытались прорваться в Полтаву, там нас ждали, но группа погибла, и я смог дойти только до Харькова. А эти документы наши люди захватили на передовой или в тылу у Красной армии. Я был в группе прикрытия, мы приняли пакет и стали уходить.

– У вас такая железная дисциплина или такое недоверие к своим бойцам, – с сомнением произнес Козорез.

– Я не могу ничего сказать. Я получил приказ, о большем мне никто не говорил. А ты сам бы стал лишнего говорить рядовым бойцам? А обманывать тебя мне нет никакого резона. Документы все равно в твоих руках, кем бы ты ни был. Так что либо напрасно погибли мои товарищи, либо ты используешь эти документы, передашь их своему начальству. В конечном итоге все мы сражаемся за Украину.

– Хорошо рассудил и хорошо сказал, – кивнул Козорез. – Как тебя зовут?

– Зови меня так, как звали в отряде, – Брат.

– Хорошо, Брат, отдыхай, а я займусь твоими бумагами. Наведу справки о тебе и твоей группе. Может, кто и выжил. Переправить тебя в Полтаву?

– Мне все равно. – Буторин пожал плечами: – Я человек одинокий, дом мой сгорел, так что все равно где воевать, все равно где помирать. Где прикажут, там и буду.

Максим проснулся, когда солнце было уже высоко. Запах прошлогоднего сена щекотал ноздри, сквозь толщу небольшой копны пробивалось утреннее солнце, которое уже согревало и ласкало кожу лица. Эту ночь Максим провел в копне сена и впервые за две недели выспался. Спешить ему сегодня было некуда. Движение по дороге начиналось в девять часов утра. Сегодня, прежде чем попасть в Харьков, он хотел изучить ситуацию на дорогах, понять, как ведут себя немцы, как ведут себя полицаи, какова вообще обстановка.

Документы у Шелестова были надежные, и ему предстояло разыграть нешуточный спектакль. Он должен был, ни много ни мало, проникнуть в харьковское отделение ОУН, в самый центр. Платов очень хорошо подготовил операцию, теперь не спешить, не подвести руководство, не сорвать задание. Прислушиваясь к пению лесных птиц, Шелестов стал потихоньку выбираться из копны и смахивать с себя остатки сена. В город он должен войти в приличном внешнем виде, иначе на него обратят внимание немцы. Проверив карманы, убедившись, что ничего не выронил, Максим вышел на опушку, чтобы найти ту лесную дорогу, которая выведет его к окраине города. И сразу услышал скрип тележных колес и всхрапывание лошади.

Ситуация глупейшая! Рядом ни одного приличного куста, за которым можно спрятаться, ни одного овражка. А за спиной открытое пространство поля до самой дороги. Телега была уже близко, она вот-вот покажется из-за поворота дороги. Шелестов уже даже различал мужские голоса. Хорошо, что мужчины говорили по-русски, он отличал их характерный для этой местности южнорусский говор. Хоть не немцы!

Большой старый дуб на опушке бросился в глаза. Шелестов заметил, что почти половина ветвей дуба сухие и вокруг полно осыпавшейся коры. А ведь там, сзади, может быть дупло или подрытые корни. Выбирать было некогда и не из чего. И Максим бросился к дубу. Он успел забежать за дерево, увидеть, что ствол прогнил на высоту почти двух метров и середина его превратилась в труху. Вполне можно втиснутся в эту нишу в дереве, не торчать посреди редколесья или поля.

«Ничего, проедут, и я двинусь дальше, – говорил себе Шелестов, прислушиваясь к голосам и другим звукам. – Собаки бы у них не было!»

Собаки, к счастью, не было, но люди приехали за сеном и именно к той копне, в которой спал Максим этой ночью. Он стоял и медленно заводил руку за спину, где за брючным ремнем у него торчал пистолет. Лучше обойтись без стрельбы, но случиться может всякое. Еще бы понять, кто это такие. Шелестов чуть высунул голову и посмотрел на край поля, где стояли две телеги. Их было трое, и это не немецкие солдаты, а местные полицаи в черных неопрятных мундирах с серыми отворотами на рукавах и такими же серыми воротниками. Так что неизвестно, что хуже, немцы или полицаи. Карабины полицаев небрежно валялись на телегах. Там же виднелись вилы. Значит, они приехали за сеном для лошадей. И сколько же тут стоять? Не уселись бы они завтракать и самогон глушить с самого утра!

– Эй, смотрите! – вдруг воскликнул один из полицаев, видимо старший. – Да тут кто-то ночевал. И копна разворошена и слежалась под человеком.

– Недавно лежал. Этой ночью, – подтвердил второй мужчина и присел на корточки возле копны. ‒ Старое сено, лежалое, а здесь на солнце только-только светлеть начало, подсыхать.

– Значит, тут он где-то, – нервно вставил третий парень, хватая с телеги карабин и дергая затвор. – Никак, прячется где-то рядом. Не ушел далеко. Или в город ему надо, или из города выбирался ночью.

Шелестов мысленно выругался, нащупывая за спиной рифленую рукоять пистолета. «Умные попались, сволочи, наблюдательные. Без стрельбы не обойтись, а ее услышат на дороге. А если там какая-то колонна будет проходить, а если кинутся прочесывать местность? Мне оуновцы нужны, мне гестапо сейчас ни к чему». Он смотрел, как полицаи озираются по сторонам, держа наготове оружие. Они стали рассматривать землю, траву вокруг, пытаясь понять, куда пошел человек, ночевавший здесь. «Нет, – подумал Шелестов и стиснул зубы от злости. – Нельзя стрелять, надо выкручиваться без шума».

Медленно Шелестов выпустил из ладони рукоять пистолета и опустил руку. «Так, теперь выражение лица, – мысленно прикидывал он свое поведение. – Они не должны видеть во мне опасность, они должны видеть ничтожество, причем перепуганное. И очень хорошо, что в моем мешке есть бутылка самогона. Во все времена и в любом регионе мощное средство отвлечения внимания и дезорганизации врага. Теперь пусть заметят меня. Главное, не испугать этих вояк, чтобы они с перепугу палить не начали. Теперь мой вещмешок держать надо так, чтобы он сам выпал из моей руки».

Первым незнакомца за деревом увидел угрюмый полицай, который был тут старшим. Он резко вскинул ствол карабина и пробежал взглядом по фигуре мужчины. Шелестов мгновенно сделал шаг вперед и, выронив из руки вещмешок, буквально рухнул на колени:

– Не стреляйте, не убивайте меня, я просто человек, я беженец, я ищу родных в Харькове. Только не стреляйте, умоляю вас!

– А ну хлопцы, гляньте на этого типа! – приказал полицай. – Что у него там, в мешочке, звякнуло. Документы есть?

– Есть, есть, – заверил Шелестов, двигаясь к полицаю на коленях и думая о том, что сейчас станут зелеными от травы колени брюк и их будет не отстирать. – И документы есть, и есть чем вас угостить. Я же понимаю, у вас служба, тяжкая служба, вам и расслабиться не грех. А у меня есть!

Подбежавшие полицаи осмотрелись по сторонам, поводя дулами карабинов, потом самый молодой, повинуясь приказу старшего, закинул за спину винтовку, подошел к Шелестову. Позиция была пока еще невыгодная. Если этот тип станет его обыскивать, то сразу найдет пистолет сзади за ремнем. А двое других далеко стоят. Осторожничают. «Потом обыщешь, сопляк, – подумал со злорадством Максим. – Если успеешь!»

– Там, там. – Шелестов изобразил мольбу в голосе и стал показывать в сторону вещмешка, а сам еще на полметра отполз ближе к старшему с карабином в руках.

Молодой полицай наклонился, взял мешок и встряхнул его. Внутри звонко и призывно звякнула бутылка о металл. Значит, не только выпить, но и пожрать найдется. Самым опасным среди этой троицы был их старший. Он и по возрасту всех превосходил, а значит, и по опыту. Он вообще выглядел очень недоверчивым и хмурым. Третий полицай держал карабин в руках, но в незнакомца не целился, а с вожделением смотрел на вещмешок, который развязывал их товарищ. Шелестов ждал самого главного момента. Не может человек одновременно быть настороже и выражать дикий восторг. А что самогон вызовет у них восторг, по рожам видно, что вчера пили и сегодня не грех бы и похмелиться.

Полицай, наконец, развязал тесемку, распахнул мешок и заулыбался, а Шелестов напрягся. Теперь все решают секунды. Жалко, нет ножа, но нож висит на ремне у старшего. Хороший нож, самодельный. Длинный и тяжелый. Таким свиней колоть удобно. Наверняка из тракторной рессоры выкован. Не нож, а настоящий штык. И когда довольный парень вытащил за горлышко из вещмешка бутылку мутной жидкости и торжественно поднял ее, заявив, что в мешке и «хавка» есть, Шелестов прыгнул вперед.

Хорошо, что позиция не менялась и у него было время рассчитать все свои движения. Эти трое, судя по всему, не ахти какие бойцы. И уж точно в рукопашной схватке они не мастаки. И реакция у них не тренированная, и вчера пили, так что в висках кровь стучит и во рту противно.

Ударом ноги Максим отвернул от себя ствол карабина второго полицая, чтобы тот даже случайно не выстрелил в его сторону. А уж на то, чтобы побороть испуг и неожиданность, нужна секунда, а то и две. Но удар получился очень удачным, и Шелестов ногой смог выбить оружие из руки мужчины. И когда он, поднырнув под ствол старшего, поднял его вверх, выворачивая из пальцев полицая, то ударом колена в промежность заставил своего противника отпрянуть. Палец его точно не сможет нажать на спусковой крючок. Тем более что Шелестов травмировал ему пальцы, выворачивая оружие вверх и в сторону.

Полицай вскрикнул от боли, выпуская из рук карабин. В распоряжении Шелестова были секунды или даже одна секунда, чтобы не позволить второму полицаю навести на себя ствол винтовки и выстрелить. Ударом локтя точно в нос полицаю он вывел его из равновесия, заставив упасть на колени и зажать руками разбитый в кровь нос. Это очень болезненный удар, и не всякий человек в состоянии его выдержать и продолжить сражаться. Карабин оказался в руках Шелестова за секунду до того, как второй полицай стал наводить на него дуло своего оружия. До нажатия на спусковой крючок оставались доли секунды, и допустить выстрела было никак нельзя. Ни в коем случае нельзя поднимать шум. Шелестов должен был разделаться со своими врагами быстро и тихо.

Ударом ствола он подбросил оружие второго противника вверх и резко ткнул полицая дулом в солнечное сплетение. Тот согнулся пополам, и в этот момент Шелестов точным сильным ударом приклада в висок свалил мужчину. Молодой полицай опешил от зрелища такой быстрой и абсолютно дикой расправы одного человека с его опытными, матерыми товарищами. Он с ужасом смотрел, как неизвестный человек, который только что чуть ли не в ногах у них валялся, прося пощады, мгновенно обезоружил и искалечил двоих его товарищей. И когда до парня дошло, что он остался один на один с безжалостным и умелым врагом, полицай стал поднимать свое оружие. Но Шелестов опустил руку вниз и выдернул из ножен старшего полицая его длинный кинжал. Короткий взмах руки, и клинок вонзился в горло молодого полицая. Парень захрипел, зажимая руками окровавленное горло и вытаращив глаза, все еще полные ужаса, и повалился на траву.

Старший полицай еще попытался что-то предпринять. Кровь, которая хлестала из его разбитого вдребезги носа, заливала нижнюю часть его лица. Мужчина пытался что-то нашарить в траве. Рыча от боли, он стал отползать назад, но Шелестов шагнул вперед и резким ударом разбил ему череп прикладом. Все было кончено. Он осмотрел опушку, где произошла эта кровавая расправа. Бутылка с самогоном, которую выронил перед смертью полицай, не разбилась. Шелестов подобрал ее, сунул в вещевой мешок и завязал горловину. Еще раз осмотрелся, не оставил ли он каких-то своих следов или вещей. Кажется, нет. Он взял под уздцы лошадь передней телеги, вывел ее на дорогу и стегнул вожжами. Лошадь неспешно потащила телегу в сторону лесной дороги. Ничего, ей скоро надоест идти без человека, и она остановится и станет пастись. Главное, чтобы ушла подальше. Такую же процедуру Шелестов проделал и со второй лошадью. И вторая телега потащилась в сторону леса, только в противоположном направлении. Все, надо уходить. Максим отряхнул колени и поспешил по лесной тропе в сторону города.

Они стояли в подворотне и смотрели друг другу в глаза. Андрей не мог налюбоваться карими глазами Оксаны. Эти очи полыхали огнем любви, страсти, они жгли, манили, и они же останавливали, как будто говорили, а сможешь ли ты любить меня, а дашь ли ты мне то, чего я заслуживаю. И Андрей ловил себя на этих нелепых мыслях и останавливал себя, так и не поцеловав девушку. Его всегда беспокоил и волновал этот взгляд – он то манил, то отталкивал. А ведь они любили друг друга уже целых два года. Два страшных года войны они были вместе. И между ними было все: жар поцелуев и объятий, клятвы в вечной любви и в том, что нет на свете сил, которые способны разлучить их, была страсть, с которой Оксана отдавалась своему любимому в постели. Неудержимая, огненная страсть! Девушка доверилась своему любимому и отдалась ему, когда поняла для себя, что нет и не будет в ее жизни другого мужчины, кроме Андрейки.

И все же бывал у девушки такой взгляд, который останавливал молодого человека, будто заставлял его сомневаться в самом себе. А достоин ли я любви этой девушки, а смогу ли я так же, как она, отдать всего себя нашему будущему? А может, она меня проверяет, а может?.. И эти мучительные «а может», «а может» изводили Андрея, заставляя не спать по ночам, мучая в сомнениях. И тогда он вспоминал минуты их близости и снова блаженно закрывал глаза и думал лишь об одном: «Нет, она меня любит, безумно любит! Я для нее самый дорогой человек на всем белом свете!» И тогда он засыпал с улыбкой на лице. Счастливый, самый счастливый парень на свете.

– Так и не поцелуешь? – спросила Оксана и обожгла Андрея своим взглядом.

И в этом взгляде была и игра, и страсть, и насмешка, и призыв. И зов, древний, как сама вселенная, зов женщины, которая хочет остаться с этим мужчиной. И в очередной раз Андрей понял, что это не Оксана с ним играет, это играет природа, которая заставляет его становиться мужчиной, который должен не страдать от карих девичьих глаз, а брать женщину властно за руку и вести туда, куда считает нужным. И он наклонился и стал целовать ее в горячие нежные губы. Он чувствовал, как губы девушки приоткрылись и встретили его поцелуй ответным поцелуем, и снова туман, и снова весь мир перестал существовать для него, для нее.

– Все, все, Андрийка, – срывающимся от волнения голосом зашептала Оксана. Она стала отталкивать парня от себя. – Сейчас отец подъедет. Уходи, любимка мой, завтра увидимся, я обещаю тебе, сокол мой ясный.

Оксана еще раз поцеловала парня в горячие губы, чуть оттолкнула его и выскользнула из подворотни. А там уже и загромыхали колеса телег, и раздались зычные мужские голоса, среди которых Андрей узнал и голос отца Оксаны. Он стоял и смотрел, как проезжает обоз, увидел, как Оксана ловко запрыгнула на воз и чмокнула отца в небритую щеку. Андрей стоял и улыбался, трогая языком собственные губы. Целовала меня, любит меня! И снова мир был наполнен ярким солнечным светом, и снова хотелось смеяться и здороваться с каждым встречным, чтобы люди видели его счастье, счастье в его глазах. Мальчишество, глупость, но Андрей был счастлив. Он не задумывался над тем, что будет дальше, войне не видно ни конца ни края, но все равно все будет хорошо, не может быть все плохо. Так не должно быть!

Он вышел из подворотни и дошел почти до самого перекрестка. До дома было подать рукой. А там ждала мать, которой надо было помочь прополоть огород, который худо-бедно, а кормил их.

Звуки моторов послышались сразу с нескольких сторон. Молодой человек бросился к стене и обернулся. И в конце улицы на следующем перекрестке тоже остановился немецкий грузовик. И справа, и слева. И никаких проходных дворов, а по улице уже бежали автоматчики, где-то истошно закричала женщина и раздалась короткая автоматная очередь, солдаты кричали, пинали и били стволами автоматов в спины мужчин и женщин. Стариков просто отгоняли пинками, а молодых и здоровых сгоняли к стене четырехэтажного дома.

Немецкие солдаты покрикивали, худой высокий офицер размахивал перчаткой, держа в другой опущенной руке пистолет. Когда какой-то старик кинулся к девушке, схватил ее за руку, пытаясь утащить в сторону, офицер поморщился и просто поднял пистолет и два раза выстрелил в старика, который упал на тротуар. Девушка дико закричала, но ее уже тащили за руки к стене, кажется, и за волосы тоже. Плакали почти все, кроме нескольких хмурых мужчин, попавших в облаву. Андрея прижала спиной к стене какая-то молодая женщина, которая истово молилась своим католическим святым. Андрей хорошо слышал ее польский акцент.

«Нет, до окна не дотянуться, да и открыть я его не успею, – пронеслась в голове мысль. – Как того старика сразу пристрелят! Дверь? Там нет проходного двора, а в квартиры стучать бесполезно. Никто не пустит. Как же нелепо получилось! Мама там, дома, не знает ведь ничего, она болеет и пропадет без меня… А Оксана? Она же ничего не узнает! Что она подумает, она же не переживет!»

Немцы погнали в конец улицы всех, кого задержали. Человек двадцать пять мужчин и женщин не старше сорока лет. Больше всего было, конечно, женщин. Юноша понимал, что ждет их всех: отправка на работу в Германию или в Генерал-губернаторство[2]. Всех затолкали в два грузовика, опустился тент, и машины тронулись. Кто-то стал плакать и причитать, но большинство просто угрюмо молчали.

Леонтий Вихор вернулся только к утру. Уставший, грязный, с перевязанной выше кисти рукой. На повязке выступила кровь. Он подошел к ведру, стоявшему на лавке, зачерпнул кружку воды и жадно выпил в несколько глотков. Вода стекала по его подбородку, груди. Поставив кружку, Вихор уселся на табурет и прижал к груди перевязанную руку.

– Уходить надо отсюда. Два раза на патрули нарывались. Митко ранен, пришлось оставить у бабки на хуторе.

– Почему немцы всполошились? – спросил Коган и подсел ближе к оуновцу. – Ищут кого-то?

– Может, тебя? – усмехнулся Вихор. Он посмотрел в глаза Когану, но, не увидев в них признаков страха, отвел взгляд и проворчал: – Ладно, шучу. Не знаю, что там у них случилось, но в городе тоже облавы участились. Связной приходил от другой группы. У них потери в городе. Или выдал кто-то, или сами что-то пронюхали. А может, кого и взяли да в гестапо языки им развязали. Там это умеют делать.

– Что делать думаешь, Леонтий?

– Ночью уйдем. Город обложен, облавы чуть ли не каждый день, но если сообща, то вырваться можно. Я встречался с этими нашими союзниками, с бандеровцами. Договорились, что через Сухой Лог будем выходить малыми группами. Они с утра там наблюдение ведут, говорят, самое удобное место. Там немцев нет. Если лесами и оврагами уходить, то можно отойти от города километров на тридцать и там обосноваться.

– Там надо группу посадить с хорошим вооружением, – посоветовал Коган. – Штуки три пулемета и несколько позиций для смены. Если что, то могут прикрыть отход отрядов или просто предупредить, что немцы что-то готовят.

– Соображаешь, – усмехнулся Вихор, поглаживая раненую руку.

– Ты думал, я все время по штабам сижу, бумажки сочиняю? – буркнул Коган. – Думал, к вам сюда добраться легко было? Я, браток, три дня в болоте лежал, три дня не жрал. Мне два раза через посты пришлось с боем прорываться. Я, между прочим, сюда не один шел, а с пятью бойцами. Они меня прикрывали, да все в землице остались теперь, а я тут с тобой самогон пью.

– Ты не злись, – вздохнул Вихор. – Сейчас всем туго. А товарищей своих мы уже не первый год хороним. А скольких еще похоронить придется.

Весь день на базу собирались бойцы Вихора. К вечеру в доме лежало, сидело, покуривая и тихо переговариваясь, около двадцати человек. Все были вооружены автоматами. У нескольких Коган увидел гранаты. Лица полны решимости. Когда стало темнеть и план перехода был составлен, Коган решил расспросить Леонтия о его солдатах.

– А здесь и не все, – неожиданно стал откровенно отвечать Вихор. – Ты думаешь, что у меня тут один взвод и я собрался с ним воевать и побеждать всех врагов Украины? Нет, браток, нас здесь много, тех, кто против и нацистов, и советской власти. Я собрал большой отряд – сто пятьдесят два человека. Боевой опыт есть почти у всех. Кто-то в Гражданскую воевал, с Петлюрой бился, на Варшаву ходил. Половина из Красной армии осталась, когда красноармейцы отступали через наши места. Есть и те, кто просто умеет держать в руках и соху, и винтовку, кому дорога его земля. С немцами мы бились не раз, верят мне мои люди, как себе верят. Скажу на смерть пойти – плюнут, разотрут и пойдут. Им главное – видеть, что и я с ними иду на смерть, что и я не только слова умею говорить, но биться и умирать умею. А то, что ты здесь видишь, – так это малая часть. Остальные и за пределами Харькова. А вот где, не скажу!

Вихор засмеялся и похлопал здоровой рукой Когана по плечу. Борис смотрел на этого человека. Вот уже двое суток они бок о бок живут в этом доме, много разных разговоров было, о себе многое рассказывали. Коган стал чувствовать, что Вихор ему доверяет, умел это Борис делать – доверие у людей вызывать. Умел увидеть больше, чем на лице написано, больше, чем вслух сказано. Кто-то же из агентов Платова разглядел его, не зря ведь Когана именно к Вихору отправили. Много раз они начинали с ним разговор о том, что будет на Украине после того, как немцев выгонят. Борису запомнились слова Леонтия, его рассуждения. Пусть не очень грамотные, но чувствовалось в нем отсутствие фанатической злобы, бездумной и свирепой. Хозяин он в душе – вот что важно. И готов стать хозяином своей земли.

– Ни к чему это все, – хмуро говорил Леонтий буквально вчера. – И меня не заставит так поступать никто, и своих убеждений мне не изменить, хоть расстреливай меня. Нельзя нам свои же дома жечь, своих же людей казнить, да еще с таким зверством. Те, кто не с нами, они ведь или не все понимают, или ее, идею нашу, не готовы принять. Так ведь можно полстраны в гроб вогнать! И что дальше? Народ должен за своими вождями сознательно идти, а не со страху семенить за ними на задних лапках. И соседи нас должны уважать и понимать. Нечего нам с Советским Союзом делить, нечего нам вражду на века начинать. Мирно жить надо. Они по-своему, мы по-своему, торговать, обмениваться, помогать друг другу, если надо. Голодомор, говорят! Так он по всей стране тогда был. Мы голодали и пухли, и белорусы, и на Дону такое было.

– Тут я с тобой согласен: гитлеровцы – вот наш главный враг сейчас. И бить его надо сообща. Вместе всем, – неопределенно ответил Коган, решив не спешить с обработкой Вихора.

Всему свое время. Присмотреться к нему надо. Что бы он ни говорил тут, а вполне может оказаться, что бандеровцы ему все равно ближе, чему русские, чем Советский Союз. Что «бандеровцы», что «мельниковцы», разницы ведь большой нет. Разница лишь в харизме лидеров. А вот на местах люди разные, тот же самый Вихор. Можно было в том разговоре добавить, что нацистов бить надо всем вместе, и украинцам, и русским сообща. Да и другим народам, забыв на время войны об идеологических распрях. Но поймет ли сейчас его Вихор? Очень сомнительно. Ведь он не один год варится в котле этой антирусской, антисоветской пропаганды и идеологии. Какая там у него накипь в мозгах образовалась, еще стоит разобраться.

Стемнело. Вихор посмотрел на часы и махнул рукой – пора. Группа стала втягиваться в лес. Шли по двое колонной, стараясь не шуметь, но иногда кто-то наступал на сухую ветку, и тогда Леонтий стискивал зубы и ворчал. Коган не отставал от Вихора, посматривая по сторонам. То, что весь его отряд уходит из города, было даже не плохо. Зато теперь Борис узнает о новой или старой базе Вихора, а еще бои вести лучше не в городе, а в лесах, в степи. Так не будут страдать дома и люди. Пусть уходят из города, города должны принадлежать людям, а не стоять в развалинах, заваленных трупами.

Впереди дважды мигнул фонарик, потом еще дважды. Оуновец остановил свою группу и поспешил вперед вместе с Коганом.

– Это от боевого прикрытия, – шепнул он. – Проводник.

Коган с сомнением покачал головой. Но верить придется и своего опасения тоже выдавать нельзя. Уж больно прост сигнал. Такой может быть и простым совпадением, например, когда человек не спеша идет между деревьями с фонариком. Одно дерево закрыло свет, потом второе. И еще раз точно так же. А если это командир немецких автоматчиков, если немцы прочесывают местность, занимают позицию для засады? Ночью? Ну, это байки, что немцы по ночам не воюют и что они боятся лесов ночью еще больше, чем днем. У нацистов достаточно обученных и опытных егерских частей и подразделений, которые умеют многое.

Но это оказался действительно проводник. Невысокий, в кургузом пиджаке, брюки заправлены в кирзовые сапоги, кепка сдвинута на затылок, а на подбородке трехдневная рыжая щетина. Он протянул руку Вихору, потом Когану и устало смахнул рукавом пот со лба.

– Давайте быстрее! – торопливо заговорил проводник. ‒ Я вас проведу вон там, по краю овражка. Впереди только одно очень уж опасное место. На опушке. Там главное – проскочить открытое пространство и сразу в большую балку. А по ней, считай, километра три в сторону. Там на яру пулемет и наши ребята. Если что, прикроют вас, когда выйдете к опушке. Две группы уже прошли.

– Хорошо, – кивнул Леонтий и повернулся к Когану: – Ты иди в голове с проводником, а я сзади своих ребят подгонять буду. Посмотрю, чтобы нам «в спину не надуло». В балку на опушке спуститесь, отойдите по ней метров на триста и там нас ждите.

Борис кивнул, снял с плеча автомат и, махнув бойцам рукой, поспешил за проводником. Шли быстро. Предстояло за полчаса пройти краем леса и выйти на опушку к высокому яру. Чувствовалось, что бойцы встревожены. Они и без понукания прибавили шагу, стараясь быстрее пройти опасный участок. До опушки оставалось буквально рукой подать, когда справа раздался громкий возглас, а потом команды на немецком языке. В небо взвились одна за другой осветительные ракеты, озаряя лес мертвенным бледным светом. Светло не стало, но теперь были заметны длинные черные тени бегущих среди деревьев людей. И деревья тоже отбрасывали черные уродливые длинные тени. И сразу тишину разорвали автоматные и пулеметные очереди.

Коган упал, дернув за рукав и свалив на землю проводника. Пули свистели над головой, несколько из них впились в землю так близко, что тело похолодело от ощущения смертельной опасности. Проводник выругался и стал крутить головой, ориентируясь и пытаясь понять, где немцы и какой дорогой лучше вырываться. Упал один из «мельниковцев», второй застонал на земле, хватаясь за бедро. Кто-то занял боевые позиции и начал отстреливаться, пытаясь целиться по вспышкам вражеских выстрелов. Коган сразу понял, что и по вспышкам от выстрелов украинцев немцы тоже сразу же открывают шквальный огонь. Кажется, еще двое бойцов были убиты.

– Не стрелять! – крикнул Борис. Он подполз к бойцу слева от себя, дернул за ногу и крикнул: – Не стрелять! Передай остальным, чтобы не стреляли. Они вас перебьют всех по вспышкам. По моей команде вскакиваем и перебежками за проводником. Приготовиться!

Его команду передали по цепочке. Стрельба со стороны «мельниковцев» прекратилась, и немцы стали стрелять реже, не видя цели и не понимая, что произошло. То ли они убили всех, то ли противник исчез. Коган понимал, что на этом враг не успокоится. Сейчас немцы начнут пускать осветительные ракеты и бросятся атаковать. И если будут атаковать, значит, их много в лесу. Рота, не меньше. А группа Вихора уже понесла потери. Перестреляют всех за час.

– Вы, двое! – Борис толкнул в ногу крайнего бойца. – Бегом за проводником. Десять метров вперед, и снова упали. За вами следующие. Пошел!

Проводник, вытерев кепкой потное лицо, оскалил зло зубы и вскочил. За ним вскочили и побежали двое «мельниковцев». Как и ожидал Коган, в небо снова стали взлетать осветительные ракеты. Одна, другая, еще одна, еще. Оуновцы упали за деревьями, следом поднялись еще двое, но немцы снова открыли ураганный огонь. Коган по звуку насчитал не менее трех пулеметом МГ-42, которые беспрерывно поливали свинцом все вокруг. Не зря солдаты прозвали эти немецкие пулеметы косторезами.

Подгоняя бойцов, видя, что убит еще один, что вот и еще упал человек, Коган, рискуя жизнью, подбегал или подползал к каждому и убеждался, что боец мертв. Две пули у самой его головы впились в ствол дерева, осыпав лицо трухой. Борис закашлялся, протирая глаза. И это спасло ему жизнь. Если бы не эти пули, сейчас он вскочил бы и побежал вперед с двумя последними бойцами. Пулеметная очередь взрыла землю прямо перед ним. Внутри все похолодело, но Коган заставил себя снова упереться руками в землю и изготовиться. Пули били впереди и правее. И он вскочил и побежал вперед. Показалось или немцы теперь стреляют и слева, и сзади? Обходят?

Опушка леса казалась спасением, но Коган понимал, что в минуты смертельной опасности, понимая безысходность ситуации, человек хватается мысленно за каждое изменение как за спасение. Вполне может оказаться, что на опушке их тоже ждут немцы с пулеметами. Лесом еще можно было оторваться, раствориться среди деревьев, а там будет уже поздно менять тактику. Но командовал здесь не Коган…

На опушке пулеметчиков не было. Там вообще никого не было. Лишь два бездыханных тела «мельниковцев» и тяжело раненный проводник, хрипя, пытался ползти к балке. Коган перевернул украинца на спину, тот посмотрел на него мутными глазами и продолжил скрести грязными ногтями по его рукаву, будто еще полз по земле.

– Бросили нас, – прохрипел проводник. – Никто не прикрывает на яру, ушли, суки…

Из его горла хлынула кровь, он выгнулся и затих на руках Бориса. Кто-то подползал сбоку. Коган схватился за автомат, но узнал Вихора и опустил оружие. Тот вскочил, подбежал, упал на землю и посмотрел на проводника, потом потрогал своих мертвых бойцов, убеждаясь, что они не подают признаков жизни.

– Сколько прошло? – хрипя и отплевываясь, спросил он.

– Шестеро. Одного тяжелого протащили. Не донесем.

– Значит, не стали нас прикрывать, – кивнул Леонтий и вытер лоб рукавом. – Товарищи по оружию, значит. Твари!

Глава 4

Сосновский вошел в ресторан, небрежно стягивая с руки кожаную перчатку. Подбежавший метрдотель тут же принял от господина офицера фуражку и перчатки и осведомился на скверном немецком:

– Господин майор желает столик?

– Здесь ужинают мои друзья, – лениво проговорил Сосновский. – За каким столиком генерал Баумхауэр?

– О, прошу вас, господин майор. – Метрдотель протянул руку в сторону дальней стены, где виднелся ряд занавесок из тяжелого бархата. – Генерал ждет вас в отдельном кабинете. Видимо, с ним и второй ваш друг, который присоединился к господину генералу полчаса назад. Прошу вас.

Продолжая изображать на лице ленивую скуку, внутренне Сосновский весь собрался. «Армейский генерал Баумхауэр – это семечки по сравнению со старшим офицером СД[3], – размышлял он. – Уж там точно дурачков не держат. Нет там глупых карьеристов. По крайней мере, на такие задания их не посылают. А это опытный разведчик, наверняка опытный. И мое дело заинтересовать его, подтолкнуть к желанию продолжать контакты, использовать меня в своих целях. Это нужно всего на пару встреч. Долго я не смогу морочить ему голову, потому что он меня мгновенно раскусит. Все нужно сделать предельно быстро». И, поправив тугой воротник армейского френча, Сосновский двинулся к «кабинетам».

– Господа! – Отодвинув занавеску, Михаил шагнул внутрь, опуская плотную ткань, скрывающую людей в «кабинете».

– Франк! – воскликнул генерал, вытирая рот салфеткой, приподнимаясь со стула и протягивая майору руку. – А мы вас уже заждались. Проходите, дорогой друг.

Мужичина в добротном двубортном костюме внимательно смотрел на Сосновского сквозь стекла очков в массивной роговой оправе. Он приподнял бокал с вином в виде приветствия и замер, ожидая, когда генерал, наконец, представит их друг другу.

– Дорогой Август, – генерал повернулся к мужчине в гражданском, – позвольте вам представить моего хорошего знакомого, боевого офицера, храброго воина и приятного собеседника майора Франка Дункле. Франк, познакомьтесь – это штандартенфюрер Август Хайнце.

Сосновский сделал напряженное лицо, как и полагалось армейскому офицеру при упоминании звания в СС. Ни для кого не секрет, в армии недолюбливали гестапо. Прекрасно это знал и новый знакомый: он поднялся, бросая на стол салфетку, и протестующе поднял руки:

– Леннарт, Леннарт, прошу вас, без церемоний. Мы не на плацу и не на фронте. Ни к чему звания и должности. Прошу, присаживайтесь, Франк. – Хайнце чуть наклонил голову и добавил, понизив тон: – Я тоже не очень люблю гестапо, хотя польза от них стране очень большая, а я представляю всего лишь СД. Но позвольте налить вам вина. Мы ведь собрались здесь не о делах разговаривать, а просто провести приятно вечер.

Приличия было соблюдены, честь и достоинство бравого фронтовика не тронуты, соответствующие признания сделаны, как и полагается, вполголоса. И можно не играть лицами, а предаться действительно приятной беседе, попробовать местную кухню и хорошее вино. Кстати, вино было румынское, и совсем недурное. Не зря сам Сосновский рекомендовал генералу этот ресторанчик. Беседа текла, как и полагается, плавно, кочуя от темы женщин до воспоминаний о прошлом. Охоты, морские забавы, кадетские юношеские дуэли. Сосновский блеснул знанием немецкой классической драматургии и подходами к определению качества вина.

Чем хороша первая встреча с интересующим тебя человеком, что она как бы не обязывает говорить о делах, а, наоборот, предписывает избегать подобных тем. Это классический этикет. Сосновский знал, что именно сейчас Хайнце не будет его прощупывать, он будет только присматриваться и запоминать все, что станет известно о его новом знакомом. И если этот майор возбудит в нем интерес, то штандартенфюрер займется его разработкой ненавязчиво и неторопливо, если не станут торопить его другие дела. Не станет он торопиться. Генерал два дня назад проболтался, что его хороший знакомый из СД прибудет для работы, и он большой специалист по националистическим кругам.

Этого Сосновскому было достаточно, чтобы понять, что к чему. Он хорошо знал, что разведка любой страны в любой точке мира не кидается как в омут головой в неизвестную ситуацию. При такой работе все планируется, определяются точки приложения сил, выделяются лидеры, с которыми предстоит контактировать, формируется досье на каждого из них. Более того, находятся предварительно агенты влияния, которые прибывшего специалиста из разведки введут в нужные круги, порекомендуют, представят или просто намекнут, что это нужно и интересно. И даже весьма полезно.

Максим прекрасно знал, кто эти вооруженные люди. Во-первых, он вышел на единственную базу УПА под Харьковом, о которой Платов знал совершенно точно. Во-вторых, Платов перед отправкой группы детально описал Шелестову все видимые различия между советскими партизанами, пусть и украинцами, и националистическими вооруженными отрядами, которые ненавидели все советское, а чаще всего и русское. И когда его, едва держащегося на ногах и с пустым автоматом, захватили на опушке и привели в землянку командира, он сразу заметил и кое-где видневшуюся оуновскую символику, и полное отсутствие красных звездочек или полосок красной ткани на головных уборах бойцов.

– Кто такой, почему по лесам с оружием ходишь? – прищурившись, спросил Шелестова широкоплечий мужчина в польском кителе с большими накладными карманами.

Такие кители, чаще польские или чешские, польские или немецкие сапоги, головные уборы носили те, кто прошел командирскую подготовку на территории Польши, Чехии, а потом был заброшен сюда, на Украину, для командования боевыми подразделениями. И этот один из них. Но сейчас Шелестову следовало разыграть спектакль, который вызвал бы доверие этих людей гораздо больше, чем любой, самым тщательным образом изготовленный документ. Этот психологический трюк Шелестов отрабатывал в кабинете Платова и под непосредственным надзором комиссара госбезопасности. И сейчас Шелестов стоял уставший, еле держась на ногах, и готовился сыграть свою смертельно опасную роль. Ему могли не поверить и расстрелять, ему могли поверить и расстрелять. А могли и просто расстрелять, не задумываясь. Просто из опаски, что он может оказаться врагом. Так, на всякий случай.

– Ты что, язык проглотил?

– А я тебе ничего отвечать не буду, собака красная! – взорвался Шелестов. – Мои товарищи погибли, такие, как ты, их убили! Я за свою Украину сражаюсь, каждому за нее глотку перегрызу, а вы, приспешники московские, идите к себе, убирайтесь с моей земли. Потому что, сколько бы вы наших ни убили, они из могил будут подниматься и голыми руками вас будут рвать, зубами грызть! И я буду, за хлопцев моих, за землю мою…

Шелестов поперхнулся, почувствовав, что напряжение сил было слишком велико. А еще усталость, а еще он не ел почти трое суток, и такой всплеск эмоций он почувствовал, что пальцы похолодели и в глазах помутилось. «Конец! – успел подумать он, падая. – Грохнусь, и меня убьют». У него не было сил даже руку поднять, чтобы смягчить удар от падения, он просто провалился в серое тошнотворное марево.

Сколько продолжалось забытье, Максим не знал, но когда он пришел в себя, то воротник его френча не давил ему на шею, сильно пахло нашатырем. А еще он лежал на чем-то мягком и без сапог. Первая же мысль была о том, что он умер, но резкий запах нашатыря вернул его к действительности. Шелестов открыл глаза и увидел над головой потолок землянки из накатанных бревен, проложенных мхом. Над ним склонилась женщина с грубым лицом и тонкими поджатыми губами. Она повернула голову в сторону и сказала кому-то хрипловатым прокуренным голосом:

– Очухался. Пульс у него слабоват. Голодный он.

Женщина исчезла из поля зрения, и Максим попытался поднять голову и сесть. Но тут на его плечо легла сильная рука, и голос того самого оуновца, который его начинал допрашивать, спокойно сказал:

– Лежи, лежи. Ишь, сколько в тебе огня! Ты среди своих, нет тут никаких красных, большевиков и коммунистов. А кто был, тех на соснах повесили.

– Вы кто? – Шелестов смог изобразить недоверие и настороженность и приподнялся на лежанке на локтях, осматривая землянку.

У входа за грубым столиком сидел какой-то человек и быстро писал в блокноте карандашом. Женщина складывала в брезентовую сумку лекарства и бинты. Других людей в землянке не было.

– Украинская повстанческая армия, – спокойно ответил мужчина. – Меня зовут Охрим Сидорчук, но чаще по псевдониму – Гук. Назовешь свое имя? Не бойся, ты ведь среди братьев.

– Артем Голик, – тихо ответил Шелестов и откинулся головой на сложенный в несколько раз старый ватник, служивший ему подушкой. – Я из Россошенцев, это под Полтавой. При мне были данные о немецких складах. Это артсклады и склады топлива. За эти сведения и расплатились жизнью четверо замечательных хлопцев. Я остался один в живых.

– Я понял, что это за сведения, – ответил Сидорчук. – Почему же ты отправился в Харьков? А ваша ячейка? Твои руководители?

– Теперь я понял, что там сидит предатель, – покачал головой Шелестов, не открывая глаз. – Я понял это после того, как погибла наша группа. Мы просто изменили план, и у нас все получилось, но нас там ждали и всех в итоге перебили. Кто-то нас сдал с потрохами, Гук!

– Нацисты за все ответят, Артем, – пообещал Сидорчук, но Шелестов замотал головой, сжимая лицо руками:

– Не нацисты. Это были советские партизаны, Гук. Они хотели завладеть сведениями, которые добыли мы. Они не воевать вместе хотели, они нас просто перебили, но я ушел. Я вырвался и спас сведения, только кому они теперь нужны? Я хотел… но не смог…

Через два дня, когда Шелестов набрался сил, отъелся и отоспался, на лесную базу к Сидорчуку прибыл важный господин. Максима поразили его новенькие, начищенные до блеска хромовые сапоги. Хотя он и видел, что на поляне этот человек тряпочкой надраивал их. Но все равно, он прибыл сюда не пешком и не на телеге по разбитой войной дороге. Он приехал на машине. А это значит, что у него очень надежные убедительные документы и он не боится проверок со стороны немцев. Либо он служит в немецком учреждении легально. А вот это уже наводит на сомнения, кому он по большей части служит, повстанцам или немецкой администрации, которая пытается руководить и УПА в том числе?

Шелестову он не представился, но тот видел, с каким выражением лица Козорез смотрел на этого человека, как отвечал ему. Да, это величина в ОУН, понимал Максим. Может, и его судьба сейчас им решается.

– Ну что же, Артем Голик, – после более чем двухчасовой беседы заключил гость. – Мы проверили твои сведения. Да, ты наш человек, из наших рядов. Твои взгляды нам близки, и я верю, что ты сражался в наших рядах как истинный патриот Украины. Ты умный и опытный боец, твое место в штабе движения. Как, согласен?

– Нет, – отрицательно качнул головой Шелестов.

– Нет? – удивился гость. – А чего же тебе нужно? Войдешь в состав руководства, вместе с нашими передовыми умами будешь планировать все важнейшие операции, определять тактику и стратегию…

– Простите, но я думаю, что у вас хватает умных голов и без меня, – перебил Шелестов гостя. – Определять тактику и стратегию – это одно, а сражаться – это другое. Я не хочу ничего говорить о руководителях ОУН, я не знаком с вашим руководством. Да, я со многим не согласен, многое мне хотелось бы поменять, активизировать борьбу. А ведь скоро сюда может прийти и Красная армия, вот когда начнется самая большая и сложная борьба. Но я не хотел бы сидеть в штабе. Дайте мне оружие и поставьте в строй с рядовыми. Я буду честно сражаться, не щадя своей жизни. Вот и все, чего я хочу.

– Хм, а не кажется ли тебе, Голик, что это расточительство? – серьезно ответил гость, продолжая сверлить Шелестова взглядом. – Умные головы в окопах не нужны, они нужны, чтобы руководить теми, кто в окопах.

– Нет, они и в окопах нужны, – возразил Шелестов. – Вот вы навели справки, но меня не знаете. Я приду к вам в штаб, но как меня примут ваши товарищи? С недоверием! А доверие на войне заслуживается в бою. Оставьте меня, ну вот хоть у Гука. Буду с его ребятами воевать, кашу из одного котла есть. И мстить за своих ребят. Но особенно мне хочется мстить, когда сюда придут советские люди. А они придут, помяните мое слово. И вот тогда я вам очень пригожусь. Пригожусь, чтобы организовать здесь, в тылах, страшный террор, не давать покоя. Вот тогда они поймут, что такое гнев народа!

Гость сидел, задумчиво глядя в маленькое запыленное окно. Его руки не оставались в покое ни на минуту. Он сплетал и расплетал пальцы, противно хрустя суставами. Затем молча поднялся и вышел из землянки. За ним поспешил Сидорчук. Они отошли от двери и свернули за угол, остановившись у боковой стены землянки в том месте, где бревна выходили на поверхность. Здесь была большая щель, и Шелестов приник к ней щекой.

– Пусть пока остается у тебя, Гук, – тихо говорил мужчина. – Давай задания, пусть проявит себя. Сильно не активируй его, так, по мелочи. Посмотрим, что он за боец. Есть сведения, что он входил в состав руководства. Я буду еще уточнять, искать тех, кто с ним конкретно общался. Но голова у него варит, это точно. Если убьют, значит, не судьба. Если выживет, то он нам пригодится. Толковых командиров у нас не хватает. Деревни жечь каждый дурак сможет, а вот организовать в своем районе эффективное сопротивление может только умный человек.

Оксана бежала, спотыкаясь, размазывая слезы по грязным щекам. Ее косы, уложенные на голове полукругом, теперь распустились и упали на спину. Слезы душили, и Оксана никак не могла справиться с собой, рыдала на ходу. Казалось, что весь мир рухнул, что не стало будущего, ничего впереди не осталось. Сосед Игнат, горбатый мужик с трубкой, еле успел сделать шаг в сторону, выходя в этот момент из дома Порубий.

– От скаженная девка! – покачал он головой, глядя вслед девушке.

Оксана забежала в дом и бросилась на пол перед отцом, сбивая под собой полосатый вязаный половичок. Она обхватила его за колени и с мольбой посмотрела в глаза. Отец нахмурился, схватил дочь за плечи, пытаясь поднять с пола, со страхом глядя на нее, ища следы насилия на теле дочери, приговаривая:

– Что ты, что ты, голубка моя? А ну-кась, да подымись ты! Что такое?

– Батьку, пожалей! – взмолилась Оксана. – Я знаю, ты сможешь, я знаю, что ты сделаешь это для своей доченьки! Ты добрый, ты великодушный. В тебя люди верят, и я в тебя верю, не оставь в беде!

Убедившись, что с его дочерью ничего не случилось, взволнованный мужчина все же поднял ее с пола и усадил рядом с собой на лавку у окна. Взяв со стола рушник, он принялся вытирать ее слезы. Хмурился старый Мирон, догадываясь, что могло случиться. Не с дочкой, нет!

– Ну? Говори, – почти приказал отец.

– Андрийку немцы схватили. Облава была в городе!

– Ты опять с ним встречалась? Видишься с ним? – Лицо отца налилось гневом. – Я тебе запретил даже думать о нем! Опять за свое, своевольничаешь!

– Батьку, умоляю тебя! Спаси его, или я жить не буду! Ты меня знаешь, я сделаю, сделаю это над собой!

Отец зарычал, оттолкнул девушку и вскочил. Он стал ходить по хате, меряя ее широкими шагами, метался, как зверь в клетке, пытаясь справиться с отцовским гневом. Рыдая, Оксана бросилась на лавку, она то лежала вниз лицом, то поднимала заплаканное лицо и впивалась зубами в свой мокрый от слез кулачок. Мирон то принимал какое-то решение и поворачивался к дочери, то передумывал и снова начинал метаться по хате, сбивая ногами половички. Мужчину душили противоречия, гнев отцовский и любовь к дочери боролись в его душе. Наконец, он повернулся и сел на лавку, взял в ладони лицо дочери и поднял к себе.

– Бросишь Андрия? – спросил Мирон без всякой надежды.

– Батьку, нет! – замотала девушка головой так, что ее косы стали разлетаться в разные стороны. – Нет, и ты это знаешь!

– Ладно. – Мирон сморщился как от зубной боли и медленно поднялся, его руки безвольно опустились. Он посмотрел на девушку и отвел глаза. Подойдя к двери, он снял с гвоздя пиджак, кепку и вышел, не произнеся ни слова.

Оксана просидела весь день у окна, ловя каждый звук в селе, за околицей. Она боялась, что могут нагрянуть фашисты и начать всех убивать и жечь. Отец говорил, что их не тронут, но Оксана столько нагляделась на зверства немцев, что боялась проявления этих зверств постоянно. Но еще больше ее сердце сжималось оттого, что у отца может не получиться спасти Андрийку. А если отец и сам не вернется? А если просьба Оксаны такая страшная и отец из любви к дочери пойдет на какой-то крайний шаг и погибнет? «Господи!» – простонала девушка и закрыла лицо руками.

И когда на улице стало темнеть, Оксана увидела отца и Андрийку. Она вцепилась руками в лавку и замерла, повернувшись лицом к двери. Дверь скрипнула, и в хату вошел отец, а следом несмело переступил порог и юноша. Отец повесил на гвоздь кепку и хмуро заявил:

– Вот, доставили его. Сейчас только привезли. Ты, Ксанка, выйди-ка, поговорить хочу с хлопцем.

Девушка вспыхнула, вскочила с лавки, но потом взяла себя в руки. Проходя мимо Андрея, она посмотрела ему в глаза и только ресницы опустила и снова подняла. И это движение ресниц было для юноши самым большим признанием и обещанием, и он ответил своей любимой лишь движением ресниц. Хлопнула дверь, а Мирон продолжал стоять у окна и смотреть на улицу. Наконец, он медленно повернулся и велел парню сесть на лавку. Сам он обошел стол и сел по другую его сторону. «Ясно, – подумал с горечью Андрей. – Рядом не сел, не посадил рядом с собой, значит, между нами стол, преграда. Не стать мне дяде Мирону своим».

– Вот что я тебе скажу, – помолчав, заговорил отец девушки. – В семью принять человека не так просто. На семена что зерно, что картошку выбирать приходится, каждую луковицу осмотришь и примеришься, как расти будет. А тут человек! Не на сезон ведь выбираешь, на всю жизнь. Дочь свою отдавать за кого попало не желает ни один отец. Это не сапог отдать. Кровинка ведь плоть от плоти.

– Я все понимаю, дядя Мирон, – начал было Андрей, но отец Оксаны перебил его, чуть ли грохнув кулаком по столу.

– Не перебивай! – рявкнул мужчина, но потом заговорил опять спокойнее, старясь быть рассудительным. Ему хотелось, чтобы парень понял его. – Что для отца главное, что для родителей главное, когда речь идет о детях? Они ведь самое главное в жизни. И дом можно заново отстроить, а вот дите не сбережешь, так ведь это навсегда. Вот что я тебе втолковать в голову хочу! А что у тебя впереди, что у тебя за душой, в голове что? Как я могу надеяться, что моя дочь с тобой не пропадет?

– Не пропадет, – упрямо ответил Андрей. – Война все равно кончится, все равно фашистов с нашей землю выгонят. Не бывало еще такого, чтобы нас кто-то побеждал.

– Нас ‒ это кого? – тихо, с какой-то зловещей ноткой в голосе спросил Мирон. – Ты кого имеешь в виду, когда говоришь «нас»? Советский Союз, Россию, Украину?

И тут Андрей все понял, понял, о чем этот разговор. Нет, не только судьба дочери волнует Мирона. Точнее, не просто судьба девушки, а свое будущее, будущее всей семьи. Ведь он думает только о всех врагах Украины, с которыми надо бороться и с которыми он будет бороться. А среди них дядя Мирон видит и русских, и весь Советский Союз. Юноша посмотрел на отца Оксаны, и ему стало страшно, а еще жалко этого человека, потому что он отец его любимой. Жалеть его ‒ значит жалеть свою девушку. Ведь Мирон видит будущее без русских, без СССР. Он же с Красной армией сражаться собрался. Кого угодно в друзья позовет, лишь бы отделиться от Советского Союза! И не объяснить ему, что пропадет страна без СССР, не выживет, что слишком много хозяев было у этой земли на окраине России, именно на окраине. И пока Россия не приняла и эти земли, и населяющие их народы под свое покровительство, как принимала она и народы Кавказа, и народы Средней Азии, так и грабили их все кому не лень. Само слово «украинцы» появилось-то вообще совсем недавно. И республику-то эту создавали Ленин и советская власть, передавая ей области исконно русские, чтобы экономика развивалась, чтобы жила республика в составе большой богатой страны самостоятельно. И что они хотят, вот эти мужики и Мирон тоже? Кого они слушают? Бандеру? Мельника? Андрей опустил голову и понял, что сейчас спорить бесполезно, сейчас о другом надо думать, об Оксане. А дядя Мирон? Уступить ему надо. Ведь слово ‒ это только слово, а потом все будет хорошо, не может быть, чтобы было потом плохо.

– Украину, конечно, – тихо ответил Андрей. – Мы же на Украине живем.

– Молодец, не ожидал, – потеплел голос мужчины. – И как же ты семью собрался кормить?

– Учиться буду, на тракторе работать. Я перед войной начинал, пробовал уже. Машины люблю, на тракториста выучусь. А технический человек всегда в цене, что на селе, что в городе. И своей земле польза, и другим.

– С русскими в мире собираешься жить?

– Нет, – еще тише ответил Андрей. – Мира с русскими не будет. Украина должна быть независимой.

– Ладно, парень. – Мирон потер лицо руками. – Иди уж. Разговор наш не забудь. А то ведь сегодня ты жив, а завтра ради дочери я тебя и не пожалею. Запомни эти слова.

Андрей поднялся, подошел к двери, потом потоптался на половичке, не глядя, буркнул:

– Спасибо, дядя Мирон.

Оксана ждала на улице у плетня, зябко накинув на плечи платок. Услышав стук двери, она обернулась и стала всматриваться в лицо любимого. Чем разговор с отцом закончился, чего ждать теперь, что будет? Андрей подошел к девушке, положил руки на забор и тоскливо посмотрел на темнеющий лес.

– Все я предал, все, во что верил, все свои убеждения.

– О чем ты говоришь, любый мой? – вспыхнула девушка, хотела было кинуться Андрею на шею, но вспомнила, что отец может увидеть их в окно. – Что ты ему сказал? О чем вы говорили?

– Вообще-то о тебе, о том, чего он ждет от жениха своей дочери. И чтобы он согласился на наши отношения, я ему сейчас там поддакивал и со всем соглашался.

– Не думай об этом, это ведь только слова, – горячо заговорила Оксана. – Слова ветер унес, и нет их. Ты правильно сделал, ты ведь о нас думал, нашу любовь спасал! А у нас все равно с тобой все по-своему будет. Так, как мы с тобой захотим, так и заживем с тобой.

– Только слова? – вздохнул Андрей. – Я, когда тебе признаюсь в любви, тоже слова говорю. Только они важны для тебя, ты не думаешь, что я сказал и ветер унес. А ведь в душе не только к тебе любовь, в душе есть еще и вера, и убеждения, которыми я поступился.

– Жалеешь? – Оксана сжала зубками край платка и напряженно посмотрела на парня.

– Нет, не жалею. Я это сделал ради тебя. Я многое могу ради тебя сделать, любой подвиг совершить, если понадобится. Но сейчас я почему-то не горжусь тем, что сделал, мне стыдно, любимая. Стыдно, что я поступился чем-то большим и важным, что не нашел другого способа завоевать тебя. Понимаешь, я тебя завоевал обманом, а это неправильно.

– Глупый, – грустно улыбнулась девушка, зная, как успокоить, как навести порядок в душе любимого. – Ты не о том думаешь. Ты лучше думай, что отец снова сегодня к ночи уедет и до утра не вернется. А я тебя ждать буду, мой любый!

– Правда? – вспыхнул Андрей. – Ждать будешь?

Два немецких пулемета в отряд привезли еще утром. Патронов к ним было мало, поэтому Буторин устроил бойцам знакомство с этим оружием пока чисто теоретическое. Рассказал об особенностях МГ-42, о том, как ведется из него огонь, насколько он эффективен в бою и как его лучше использовать. Затем он показал, как пулемет разбирается, как за ним нужно ухаживать. Посыльный прибежал за ним, когда под руководством Виктора повстанцы чистили оружие, в том числе и два трофейных пулемета.

Он шел к землянке командира, думая о том, что его ждет. Легенда у Буторина была удобная, но не очень надежная. При желании можно было довольно легко установить все подробности «того самого боя» и выяснить, что никакой такой операции не было, не было погибшей группы. А в таких условиях и при таких исходных данных любой матерый, опытный контрразведчик сразу заподозрит, что принесенные такие важные секретные данные о Красной армии либо элементарная дезинформация, либо это реальные, только устаревшие сведения. Он надеялся, как и отправивший их сюда Платов, что в харьковском филиале ОУН не было матерых контрразведчиков. Но они могли и появиться за то время, пока он был в отряде. А еще вокруг украинских националистов крутились и СД, и гестапо, и западные разведки. А уж там матерые специалисты были.

– Заходи, – кивнул Козорез, когда Буторин, наклонив голову в низком дверном проеме, вошел в землянку. – Садись, поговорим с тобой кое о чем.

– Надеюсь, ты для меня дело придумал, – перекинув ногу на ногу и усаживаясь на лавке напротив командира, сказал Буторин. – Сколько мне без дела шататься? Война идет, а я здесь как на курорте.

– Ты и так много полезного делаешь, – примирительно сказал Артем. – Ребятам помогаешь оружие осваивать, учишь, как в бою себя вести. Пока теория, но и время до практики дойдет, не переживай. А что касается тебя лично, то мы решили использовать тебя там, где от тебя больше толку будет. Так что сделаем из тебя нашего главного разведчика. Хлопцы у нас хорошие, но опыта никакого. И тайком подобраться к врагу не у всех получается, как таиться от противника не все знают и умеют, а уж как и где сведения взять, нужные нам, как оценить их, по каким признакам, так это вообще для них китайская грамота.

– Понял, – уныло сказал Буторин и опустил голову. – Значит, нет мне веры среди своих же. Учителя из меня школьного сделаете?

– А вот тут ты ошибаешься, – внимательно глядя на собеседника, возразил Козорез. – Учить можно и между делом, это ты хорошую мысль подбросил. Будет время, и обучением хлопцев займешься. Но главное твое дело будет – ведение разведки лично. Решено дать тебе задание, и очень серьезное. Сам понимаешь, что от результата твоей разведки многое зависит, в том числе и жизнь наших бойцов.

– Жизнь солдат не только от разведки зависит, – сухо возразил Буторин. – Данные разведки – это одно, а выполнение задания на основании данных – это другое. И при выполнении задания командир может таких ошибок наделать, что и данные не помогут. Тут дело общее, как все сработают.

Буторин готов был сказать, что от тебя, мил друг, все зависит: как ты данные разведки интерпретируешь, как твоя группа сработает, если ты по этим данным решил что-то уничтожить. А говорить, что лошадь подкову по дороге потеряла потому, что ведро сзади под телегой всю дорогу стучало, глупо, хотя многие таким образом и пытаются свою вину на других переложить. Но сейчас этого говорить не следовало.

– Ну, ты готов? – пропустил мимо ушей замечание Виктора Козорез.

– Готов, – спокойно согласился Буторин. – Когда выходить?

– Сегодня ночью, – ответил командир, поднялся и, подойдя к двери, приоткрыл ее и крикнул: – Зови разведчиков, Митяй!

Через полминуты в землянку вошли два дюжих молодца. Вооружены они были, что называется, «до зубов». У каждого на шее висел «шмайссер», на ремне пистолет в кобуре, нож в ножнах, у каждого по два подсумка с автоматными магазинами да еще немецкая брезентовая сумка с гранатами через плечо. Видя такое количество вооружения, Буторин с осуждением покачал головой, но от комментариев воздержался.

– Знакомься, это Якуба и Бондарь. Ребята опытные, толковые, между прочим, подготовку проходили в нашем заграничном центре. Пойдут с тобой, помощники твои. А теперь айда, хлопцы, за стол, буду вам задачу ставить.

Оуновцы уселись на лавку с краю стола, Козорез достал из внутреннего кармана кожаной крутки сложенную карту и расстелил ее на столе. Карта была советская, армейская. Это было понятно по старым карандашным пометкам на ней. Козорез отломил соломинку и стал показывать ею на карте.

– Вот смотрите, разведчики, – здесь мы с вами. Вот наш лесной массив. Железная дорога проходит западнее, на востоке – шоссе. Это дорога на Харьков. Сориентировались? Дальше: вот здесь на берегу стоит село Никольское. Бои тут проходили сильные, но село в основном уцелело, потому что в стороне от главных ударов находилось. Здесь, в селе, какой-то немецкий штаб или что-то в этом роде. Надо установить, что там, у немцев, сколько их там, и сообразить на местности, как Никольское атаковать, если мы получим приказ провести операцию по уничтожению этого самого штаба. Все понятно?

– Понятно, – ответил за всех Буторин. – У нас будет крупномасштабная карта этой местности?

– Нет, придется вам все необходимое запоминать здесь, за столом, а уж там ориентироваться по памяти.

– Я эти места немного знаю, – сказал Якуба. – В Никольском, правда, никогда не был, но из леса с закрытыми глазами выведу и в лагерь обратно приведу.

– Ты тоже там никогда не был? – спросил Буторин Бондаря, тот отрицательно покачал головой.

– Планировать будешь все сам, что с собой брать, сам решай. На выполнение задания тебе двое суток. Так что торопись.

Вернувшись со своими помощниками в свою землянку, Буторин первым делом велел Якубе и Бондарю снять с себя все вооружение. Было понятно, что до определенной степени эти двое будут ему подчиняться и выполнять все его приказы. Но только до определенной степени. Яснее ясного, что эти двое не столько помощники, сколько надзор и конвой. А вдруг засланный в отряд Козорезу человек почувствует подвох, недоверие и решит скрыться? Или струсит и захочет в плен сдаться. А там может выдать место расположения отряда.

Он заставил своих помощников раздобыть брезентовые мешки, пришить к ним широкие многослойные брезентовые лямки. Объяснил, что такое обилие оружия и снаряжения на ремне будет мешать бежать, ползти. При себе и под рукой должно находиться лишь то, что важно и может пригодиться в любой момент. Тщательно изучив район, группа двинулась к опушке. И в сумерках Буторин вывел своих бойцов из леса.

До Никольского было около пятнадцати километров по прямой, но с учетом рельефа местности и опасных открытых участков, где группа могла попасть в поле зрения нацистов, пройти предстояло за ночь километров двадцать или двадцать пять. Маршрут в своей голове Виктор проложил в самом начале изучения карты. Несколько километров вдоль лесного массива, не удаляясь от опушки. С этой стороны нет населенных пунктов и немцам там делать нечего. Главное, не приближаться к магистралям. По железной дороге перемещаются мотодрезины с прожекторами и пулеметными площадками, на шоссе – патрули и пропускные пункты. Есть и несколько опорных пунктов, которые немцы приберегли на случай прорыва советских войск, и там дежурят линейные подразделения. Оттуда тоже ведется наблюдение за местностью.

Идти было легко, и до полуночи группа преодолела почти половину пути. Даже немногословный Бондарь пробурчал что-то вроде «хорошо идем». Чтобы выйти к реке, Буторин свернул к небольшой балке с крутыми склонами. Он не повел своих людей по самому дну, но и не стал двигаться по верхнему краю. Они шли ближе к бровке, но так, чтобы над краем балки виднелись только головы. Идти было трудно, и бойцы потихоньку начали ворчать. Ноги начали болеть, потому что идти долго вдоль склона – вещь утомительная. И тут неожиданно в небо взвилась осветительная ракета, потом еще одна. На небольшом холме слева расположился опорный пункт немцев, и оттуда гитлеровцы вели наблюдение за местностью. Хороши бы они были, если бы их осветили ракеты.

Буторин присел на корточки, дожидаясь, пока погаснут ракеты, а Якуба от неожиданности, когда ракеты взлетели в небо, оступился и покатился по склону вниз. Там он почему-то замер, и Буторин забеспокоился, а не случилось ли чего с бойцом. Но Якуба, полежав какое-то время, поднялся и медленно стал карабкаться по склону. Буторин молча ждал его, решив не торопить. Может, ушибся, ногу подвернул. Всякое бывает. Но когда оуновец поднялся и он увидел в темноте его лицо, то понял, что дело серьезное.

– Там, внизу, это… – прошептал Якуба, – мины там. Противопехотные. Еще бы полшага, и конец мне.

– А ты ворчал, что идти неудобно, – напомнил ему Буторин. – Я поэтому вас у самой бровки и веду, что часто в полосе готовящейся обороны минируют такие вот места, где удобно скрытно пехоту проводить. И осветительных ракет я опасался, как видишь, не зря. Теперь вы все поняли, хлопцы?

– Да, поняли, командир, – заверили бойцы.

На рассвете Буторин расположил свою группу на опушке мрачного ольхового леса. Приказав бойцам отдыхать, он улегся среди кустов на бугорке в том месте, откуда село было лучше видно. Ноги гудели, усталость сказывалась, но сейчас главное наблюдать. Утро – важный момент для понимания того, что перед тобой, какие силы и каково предназначение объекта. Объяснение простое – по утрам человек идет в туалет, умывается. Утром разжигают полевые кухни, а по количеству полевых кухонь можно подсчитывать и количество едоков. И уж точно по количеству чистящих офицерские сапоги и вытряхивающих френчи денщиков можно понять, сколько в подразделении старших офицеров. И утром легче всего определить количество врага. Утро самое начало делового дня, и утром самое активное начало движения автотранспорта. Если в другое время суток машины замаскированы, то утром они разъезжаются по делам, на различные задания, и автомобили тоже подлежат подсчету.

Все это Буторин рассказал своим помощникам, когда они через три часа подползли к нему. Разделив среди них сектора наблюдения, Буторин лег, чтобы хоть немного поспать самому. Неизвестно, сколько еще сил понадобится. Это только начало разведки. Он спал чутко, различая голоса, когда оуновцы иногда тихо переговаривались, он слышал шелест травы от их движений, но все равно, когда через два часа его толкнул Якуба, он почувствовал себя отдохнувшим.

К концу дня Буторин наметил точки наблюдения и пути перемещения к ним. Он не стал провоцировать своих помощников на неподчинение. Они могли не согласиться разделиться и вести одновременно наблюдение с трех точек. Вполне может оказаться, что им запрещено оставлять его одного, без внимания. И к вечеру они переместились к противоположному краю леса, а ночью вышли к двум другим точками наблюдения. Первую часть наблюдения Буторин намеревался провести с Якубой, а вторую с Бондарем. Ненавязчивыми разговорами он рассчитывал получить немного сведений о положении дел в группе Козореза и в местном ОУНе вообще.

Самое главное, что Виктор понял из этих разговоров, так это то, что группа практически не участвует в боевых действиях и немцев почти не беспокоит. То же самое, видимо, было и в других подразделениях. Удалось ему понять и некоторую неприязнь друг к другу у «бандеровцев» и «мельниковцев». А еще у него осталось ощущение, что на этот штаб никто не собирается нападать. Неужели его послали только ради проверки? Вполне возможно. К вечеру второго дня группа собралась вместе, и Буторин стал подводить итоги. Это тоже было правилом разведки. Добытые сведения несли к командованию все вместе, владеть информацией должен каждый, ведь не факт, что живыми дойдут все.

– Ну, что мы имеем? – задал он вопрос. – Это штаб подразделения, но не части. Сколько мы насчитали солдат? Около двух сотен, и почти нет старших офицеров. Не больше двух в звании майоров или полковников. Значит, это не оперативный штаб, а какое-то вспомогательное подразделение. Первое, что нам удалось установить, – это то, что есть подразделение связи. Видимо, рота связи для обслуживания какого-то участка кабельной или проводной линии. Но есть и радиосвязь.

– Да, у них три «передвижки-пеленгатора», – подтвердил Якуба.

– Точно, три, – согласился Буторин. – Знаете, для чего три, а не две или четыре? Трех машин достаточно, чтобы определить на местности место выхода в эфир передатчика.

– А еще тут какой-то склад, – предположил Бондарь. – Там под брезентом у них сложено что-то большое или много чего-то. И сетка маскировочная натянута.

– Для простого оружейного склада или склада ГСМ место неподходящее. Дорог нет. И ограждения соответствующего нет. И не продуктовый склад, там бы ангары были или большие сараи. Это все устраивают в районе железнодорожных станций или в больших населенных пунктах. А в таких селах, на отдалении, чаще всего располагаются саперные подразделения и подразделения связи. И две сотни солдат тут прохлаждаются не зря. Со связистами мы вроде поняли, а вот другая часть ‒ это понтонщики.

– Кто? – не понял Бондарь.

– Для переправы через реки, для быстрого устройства мостов на небольших водных преградах существуют понтоны, или плавучие элементы мостов, которые вывозят на место, спускают на воду и жестко между собой соединяют. Могут и танки пройти. Вот почему они тут возле реки. Поняли меня? Как стемнеет, будем выбираться отсюда.

Но спокойно дождаться темноты на опушке не удалось. Буторин заметил, что в селе началось какое-то странное движение. Потом там заработали дизельные генераторы. По селу стали бегать солдаты, явно собираясь и строясь на площади. Это Буторину не понравилось. А еще ему показалось, что на площади нет двух грузовиков, которые вечером вернулись в село и там стояли. Кто-то из его помощников проворонил их отъезд. Интуиция подсказывала, что такую непонятную и тревожную ситуацию следует воспринимать как опасность.

– Уходим! Сейчас! – приказал Буторин и принялся собирать свой вещмешок.

Через десять минут, низко пригибаясь, они двинулись через кустарник к реке. Лес скрывал большую часть пространства, и это было опасно. Реку Буторин видел хорошо, оба берега, и там опасности не было. Они шли торопливо, почти бежали. И когда начало темнеть, Виктор услышал за спиной в лесу автоматную очередь. Совсем короткую. Потом еще и еще – и тишина. Как будто солдаты почувствовали опасность и открыли огонь, но тревога оказалась напрасной. Значит, они уже в лесу!

И тут в вечерней тишине гулко, с каким-то треском, включился прожектор, потом еще один. Лучи света, направленные сначала в небо, метнулись по опушке и стали шарить там, по кустам, по крайним деревьям. Буторин выругался и крикнул, чтобы все бежали что есть мочи к реке. Не ждать никого, просто бежать к реке и броситься в воду. Течение сильное, оно быстро отнесет на несколько километров южнее, и тогда можно выбраться из реки и изменить направление бегства. Вперед!

Они сбежали по крутому откосу к воде, когда прожектора стали шарить по узкому участку полян между лесом и рекой. Снова послышались отрывистые короткие очереди. Это прочесывающие местность солдаты стреляли во все, что казалось подозрительным. А в темноте много что кажется подозрительным и страшным. В воздух полетели осветительные ракеты. Буторин бежал вдоль уреза воды и думал, когда, в какой момент их засекли немцы. Но теперь уже не важно, теперь бы убраться отсюда. Немцы не дураки, они тоже понимают, в каком направлении течет река.

– Бревна! Хватайтесь за бревна, и в реку. Тогда есть шанс удержаться на поверхности, если тебя и ранят. А еще бревна могут от пуль защитить. В воду!

Тепло после выпитого самогона растекалось по телу, даря блаженство и снимая напряжение. И нервное, и мышечное. Буторин растянулся на лежанке и закрыл глаза. В голове все еще мелькали картины их бегства. Прожектора, стрельба, они мокрые в реке, а потом в мокрых сапогах преодолевают почти десять километров бегом. Хорошо еще, что Якуба места эти знает и они в лесу не заплутали. Виктор услышал голоса и стал прислушиваться. Кажется, это Бондарь говорит. Его бас гудящий.

– Мастер он, точно тебе говорю. Без него пропали бы. Знает дело, такого хоть в лесу, хоть в поле хрен возьмешь голыми руками. А сколько он понял такого, на что мы глаза лупили, а докумекать не могли. Точно говорю, мастер он этого дела.

«Мастер, – мысленно согласился с Бондарем Буторин и снова опустил голову на мешок с соломой, который был у него вместо подушки. – Я сразу вам говорил, что много чего могу. Но таких проверочек лучше поменьше. Я лучше у вас инструктором буду и поближе к информации и подальше от прожекторов и стрельбы».

Глава 5

Шелестов вытер пот рукавом нательной рубахи и снова взялся за топор. Чего они тут строили, ему никто не объяснял. Да он и не расспрашивал. Сейчас его дело вживаться в образ, смотреть и слушать. И анализировать. Не зря тот тип приезжал, не зря он с Гуком разговаривал и шептался. И сапоги у него начищенные. «Понравился я ему, ох, понравился, но не доверяет. И я бы не доверял».

Максим снова стал обтесывать бревно, посматривая иногда и по сторонам. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что строится база бойцов на триста. И разбросаны они будут по этому участку леса, разделенные на три группы. Значит, примерно батальонная структура у них тут, три роты. И дзоты строят для круговой обороны, и склады глубоко закапывают, чтобы артиллерия не взяла. Только минометом достать можно, но применять миномет в таком лесу пустое дело. «Серьезно замыслили, – подумал Шелестов. – Интересно, сколько таких баз они закладывают и что за спешка? Ждут чего-то, прав Платов, ждут, что Красная армия прорвет фронт и погонит фашиста. И тогда они тут с этих баз в глухих лесах будут действовать. Ну, что же, координаты этой базы я, пожалуй, на карте найти смогу. Ногами сюда пришел, есть ориентиры. А вот как данные на другие базы найти? С начальством мне нужно дружбу завести или самому в начальство выбиться. Нет, стать командиром такой вот базы полдела. У них тут принцип лишнего не знать, в том числе и о других базах. Незачем. Значит, надо пробиваться к руководству, заинтересовать собой, своими знаниями».

– Ну что, как считаешь? – подошел Гук, покусывая травинку, стал смотреть, как Шелестов пьет из кувшина ледяную воду. – Можно здесь продержаться, круговую оборону выдержать?

– Круговую оборону можно выдержать везде, – пожал Шелестов плечами. – А вот сколько времени, это зависит от количества патронов и провизии. Наступать всегда тяжелее, чем обороняться. Скажи ребятам, чтобы не ленились. Окопы в полный профиль надо копать, стрелковые ячейки отдельно устраивать. Если в окопе плечом к плечу стоять и отстреливаться, то одной гранатой можно человек десять сразу к праотцам отправить. А ходы сообщения надо хотя бы вполовину перекрыть хворостом, тонкими стволами деревьев и дерном.

– Толково рассуждаешь, – похвалил Сидорчук. – Ты что, бывший военный?

– Охрим, – Шелестов выпрямился и воткнул топор в бревно. – Я же говорил, что в колхозе бригадиром был. Бригадиром комплексной бригады. Технарь я, а не военный.

‒ А, ну да, – согласился Гук, как будто и правда вспомнил. – Точно, говорил. Ты, мол, на войне всего этого нахватался.

– Точно, Гук. – Шелестов поплевал на руки и снова взялся за топор. – На войне быстро науку усваиваешь. Если не убьют, то еще поживешь. На войне живы те, кто науку лучше усвоил. А кто не очень, тех уже закопали. Так-то.

– Ты заканчивай топором махать. Иди, ополоснись да оденься. Сейчас с хлопцами в одно место поедешь, там с тобой поговорить хотят.

– Кто? – стараясь говорить равнодушным тоном, спросил Шелестов.

– Начальство, – нараспев протянул Сидорчук и пошел среди деревьев к командирской землянке.

Тащить было тяжело. Раненый хрипел, но не из чего было сделать носилки, просто по двое в ряд не продерутся сквозь этот бурелом. Коган чувствовал, что его спина насквозь мокрая от крови этого парня, которого он нес на спине. Сколько им еще идти, никто не знал и не спрашивал. Ясно, что это была засада, их там ждали и вся группа почти полегла в том лесочке. А вот что «бандеровцы» бросили своих братьев-«мельниковцев», об этом не говорилось вслух. И как понимал Коган, не говорилось до поры до времени. Семь человек, смертельно уставших, голодных, промокших, тащились через непролазный лес, чтобы выйти напрямик, через болота, туда, где немцы их не будут искать. Пусть думают, что убили всех еще там, у овражка на опушке.

– Стой, – кто-то прохрипел Когану в ухо и стал дергать за рукав.

Но он не останавливался. Понимал, что если сейчас остановиться, то заставить себя опять идти у него не будет сил. И садиться нельзя, потому что уже не поднимешься. Но остановиться все же пришлось, потому что двое бойцов просто взяли его за плечи и стали снимать с него раненого товарища. Его положили на траву, и Коган стоял над телом, тяжело дыша и вытирая пот дрожавшей от напряжения рукой. Не сразу до него дошло, что этот человек мертв.

– Надо здесь его прикопать, – сказал Вихор. – Куда нам еще и труп тащить. И так на ногах еле держимся.

– Как потом место это найдем? – тихо сказал кто-то из оуновцев. – Маринка, жинка его, спрашивать будет. Что я скажу? Что в лесу в яму бросили и землей забросали? Что его в декабре лисы откопают и обглодают?

– Нельзя оставлять, – согласился Коган и без сил опустился на траву рядом с трупом. – Товарищ все же ваш. Если хотите, я его один потащу.

– Ладно, понесем, – опускаясь рядом, ответил Вихор. – Сейчас полегче будет. Я эти места знаю, тут болота кончаются, и лес дальше чистый будет. Только там ни жилья, ни дорог впереди. Местность пересеченная. Сплошь залесенные овраги да бугры.

– Надо носилки сделать, – предложил Коган. – Две жердины сломать или ножами перепилить. Взять френчи, у кого они покрепче, в рукава продеть жердины и полы завязать, вот тебе и носилки. У меня крепкий френч, могу отдать.

Борис начал снимать френч с мокрого от пота тела. Потом он стянул сапоги и выжал портянки, ноги приятно гудели и согревались на солнце. Он бросил портянки на ближайший куст и лег на траву. Вихор лег рядом. Бойцы суетились, кто-то снимал гимнастерки и рубахи, все сняли сапоги и стали сушить портянки. Снова завязался разговор. Вихора все пытались расшевелить, чтобы он сказал, куда ведет людей. От того места, куда должны были выйти оставшиеся в живых из группы, они отклонились намного. Километров на восемьдесят.

– Куда, куда, – проворчал Вихор. – Что раскудахтались? Куда приведу, там и будем! Туда, где товарища похороним и где могила его каждый день напоминать будет нам о долге и товариществе.

– Долго еще? – на всякий случай спросил Коган.

– Нет, днем еще дойдем. Ты не боись, к своим придем, там отдохнем, а потом вопросы будем задавать. Оттуда сподручнее.

Коган задумался. Ориентацию он потерял полностью, но помнил расположение той базы, на которую группа должна была войти. Сейчас они находятся от нее северо-восточнее, и значительно. Через несколько часов им никак не выйти к базе, которая чуть ли не в сотне километров осталась в стороне. Значит, они идут в другое место, и Вихор уверен, что место безопасное и оттуда можно задавать вопросы. Значит, там у него все свои, на кого можно положиться. Хорошо.

Через час они поднялись и снова двинулись в путь. Первые шаги дались всем очень тяжело. Казалось, что уже невмоготу идти, но постепенно стерпелось, и снова через боль в ногах, через натертые до крови мозоли люди шли вперед и несли мертвого товарища. Через три часа, через три остановки, когда все уже падали от усталости, они вышли к лагерю. Навстречу выбежал высокий молодой человек в очках и бросился к Вихору:

– Батя! Что случилось?

«Ого, – подумал Коган. – Вот это откровение. Значит, тут его сын?» Подбежали другие бойцы, приняли на руки и опустили на землю тело. Кто-то распорядился сходить за лопатами и начать могилу копать. Молодой человек обнял за плечи Леонтия и повел к землянке. Вихор остановился, поискал глазами Когана и махнул рукой, чтобы тот шел следом. Пришедшим бойцам помогали, отводили в землянки, кто-то крикнул, чтобы растопили печь и нагрели горячей еды.

В большой землянке Вихор с сыном Петро уселись на лавку рядом, Коган решил, что не до этикета, и, подойдя к лежанке, упал на нее, вытянув натруженные ноги. Он слышал, как сын говорил отцу о делах, как устроена жизнь в лагере, что все у них есть. А потом начал расспрашивать Вихора, но тот только тряс головой и молчал. Потом с трудом разлепил запекшиеся губы и попросил водки. И водку, и еду принесли через пятнадцать минут, и только тогда Коган понял, что жутко голоден. И как он этого не замечал час или три часа назад. Они ведь почти сутки на ногах без еды и сна. И когда выпили по первому стакану, плеснув в них граммов по пятьдесят, когда тепло побежало по жилам и стало затуманивать уставший мозг, Вихор заговорил, рассказал сыну, как они здесь оказались и как их бросили «бандеровцы», которые всегда относились к «мельниковцам» с пренебрежением.

Коган лежал с закрытыми глазами и не участвовал в разговоре. Он только слушал. Сначала Вихор с сыном обсуждали дела, потом пришли еще трое, наверное, местные командиры, помощники Петро. Ругались вполголоса, злобно, но Вихор умерял гнев бойцов, говоря, что не надо горячиться, надо думу думать, как дальше жить. Пойти и гранату в окно бросить кому-то – это решение, но от него только удовлетворение получишь, наказав предателя. Но это не решает проблемы в стране, на Украине. Вот о чем думать надо дальше. Как и с кем жить. «А ведь они готовы, – подумал Коган. – Можно и говорить с ними о главном. Им ответы нужны, а у меня ответы есть».

Борис поднялся и, пошатываясь, направился к двери. Его проводили взглядом, но не остановили. Он шел по лагерю мимо костров, мимо бойцов, сидевших кучками на заготовленных бревнах, на лавках возле землянок. Почти все обсуждали сегодняшнее появление Леонтия Вихора с остатками его группы. Рассуждали, как и почему могло получиться, что почти всю группу уничтожили. И что будет дальше. Но услышал Коган и главное. У этих людей не было злости к русским, не было ненависти к Советскому Союзу. За что они сражались? С кем? Скорее всего, они собрались воевать с немцами, а им не дают пока, придерживают. И они не понимают почему. И удивляются, когда им говорят, что русские враги еще большие, чем немцы. Не понимают в большинстве своем мужики, почему им так говорят. Что, плохо при Советах жили? Да нормально жили. Работали, колхозы были. Да, случались неурожаи, да, страшный голод пережили, так по всей стране такое было. Многие пришли в отряд, считая, что пришли к партизанам, а оно вон как повернулось, вроде и с советскими людьми, а со своими же воевать приходится, говорят, что враги они, против Украины. И когда это они против Украины стали? Всей страной ведь дружно жили, заводы строили.

Сосновский чувствовал, что вызывает серьезный интерес у этого штандартенфюрера. «Удалось мне его заинтересовать, – с удовлетворением думал Михаил. – Еще бы, много шатаюсь здесь, все расспрашиваю, ищу. Сколько человек прошло передо мной в моих розысках, сколько бесед было. Очень ему мои наблюдения и выводы интересны. Я ведь для них такие исследования провел, опросы населения. Истинное положение дел и все, что творится в умах простых украинцев и не очень простых, я знаю и могу поделиться своими знаниями с СД. Очень я им нужен. Будут меня обхаживать, вербовать. А для этого им нужна случайная встреча, и без свидетелей. Им не нужно, чтобы еще кто-то знал про мои отношения с СД».

Темнело. Михаил шел по улице не спеша, заложив руки за спину. Редкие прохожие из местного населения уступали дорогу высокому офицеру, кто-то с опаской переходил на другую сторону улицы. «Уже скоро, – продолжал рассуждать Сосновский. – Обычно Хайнце ездит по этой дороге в свой коттедж, где они устроили гнездо своей разведки. Обрадуется он, увидев меня, ох обрадуется. – Звук автомобильного мотора за спиной заставил насторожиться, но ничего в ленивой походке майора не изменилось. Свет фар лизнул стены домов, и машина скрылась за поворотом. – Не он, подождем, должен и Хайнце проехать. Не могу я ошибиться, потому что времени на разработку нет. Только сегодня, сейчас. Потом все будет сделать уже сложнее. Да и последствия опаснее. Сейчас Хайнце еще не узнали в городе, контактов у него минимум. Этим можно прикрыться. Да и не будет он сам светиться среди оуновцев. Должен быть его представитель, который прибудет позже. Его он отправит к националистам разлагать их и подчинять. Скорее всего, это будет украинец».

Снова свет фар скользнул по улице, и сзади стал приближаться рокот автомобильного мотора. Сосновский небрежно повернул голову, чуть отступая на тротуаре от проезжей части, но машина стала притормаживать за его спиной. Вот она проехала вперед и остановилась. Сосновский узнал тот самый «Хорьх», на котором ездил штандартенфюрер. Дверь открылась, и на тротуар вышел рослый мужчина в гражданском костюме и мягкой шляпе. Михаил сбавил шаг, хмуро и настороженно глядя на незнакомца, хотя он понимал, что последует за этим. Да, следом из машины показался сам Хайнце, тоже в гражданском костюме. Он улыбнулся и развел в стороны руки, будто собирался обнять майора.

– Франк, это вы? – с улыбкой произнес штандартенфюрер. – А я думаю, что за офицер бродит по пустынным улицам.

– Добрый вечер, господа. – Сосновский небрежно козырнул, поднеся руку к фуражке. – Да вот иду, грущу. Недавно встречался с человеком, который мог что-то знать о моем погибшем друге и месте его захоронения, но увы.

– Слушайте, Франк, а у меня сегодня, напротив, очень удачный день. А не пригласить ли мне вас к себе в гости? Честное слово, мне не нравится ваше унылое лицо. Обещаю хороший коньяк! И настоящий аргентинский кофе.

– Да мне как-то все равно некуда спешить, – пожал Сосновский плечами. – Благодарю вас за приглашение. В этой дыре чертовски приятно встретить близких по духу людей, людей своего круга. Знаете, порой думаю, что на фронте, на передовой, в этом смысле было как-то легче. Тут немцы, там русские. И все, и никаких полутонов.

Немец забрался на заднее сиденье, Сосновский последовал за ним. Их молчаливый спутник уселся снова на переднее сиденье, и водитель в немецкой форме с погонами ефрейтора тронул машину.

– А здесь как-то все перепутано, – продолжил Михаил, усаживаясь поудобнее и не меняя интонации. – Вроде и враги и вроде не враги. Те же самые русские, но не воюют. Их почему-то называют украинцами, хотя они ничем не отличаются от русских. Мирный город, но в нем постоянно стрельба. Право, господа, на фронте все было проще и понятнее.

– Тут вы ошибаетесь, дорогой майор, – возразил Хайнце. – Это не те же самые люди, которых вы называете русскими…

– Да что вы говорите? – искренне удивился Сосновский, вытягивая пальцами из рукава маленький «браунинг», закрепленный на резинке. – Вы говорите загадками!

– Никаких загадок, Франк. Дело в том… – Штандартенфюрер протянул руку вперед и сказал по-русски с сильным акцентом: – Дайте сигарету!

Человек в шляпе вытащил из внутреннего кармана портсигар и протянул немцу. «Вот, значит, как, – подумал Сосновский, – это русский. А не тот ли самый агент, которого он решил отправить к националистам? И очень объяснимо, что он подобрал меня. Видимо, хотел познакомить этого человека с моими наблюдениями в городе». Штандартенфюрер взял из портсигара сигарету, и в этот момент Сосновский выстрелил из-под своего локтя Хайнце в грудь. Немец откинулся на боковое стекло и замер. Из его пальцев вывалилась сигарета. Сидевшие на переднем сиденье не успели ничего понять, только мужчина в шляпе повернул голову, но вторым выстрелом, через спинку сиденья, Сосновский всадил ему пулю в сердце, а потом сделал два выстрела в водителя.

Машина вильнула, но Сосновский ждал этого, мгновенно перегнулся вперед и поймал руль рукой. Обороты двигателя упали, но она продолжала ехать. Михаил что есть силы удерживал руль, на который всем телом навалился мертвый водитель. Улица пошла под уклон. Сосновский скалил зубы и держал руль, держал. Ну, еще немного! И вот дорога пошла прямо, обороты совсем упали, двигатель стал работать с перебоями, машина задергалась и остановилась. Мотор заглох. Сосновский откинулся на спинку сиденья и шумно выдохнул.

С трудом наклонив переднее сиденье вперед, Сосновский дотянулся до ручки двери и открыл ее. Протиснувшись с трудом мимо мертвого тела, он выбрался из машины и осмотрелся. Тишина, ни одного освещенного окна. Да и большая часть домов в этом окраинном районе разрушена. Дорога свернула вниз, а путь к коттеджу СД был левее. Захлопнув дверь, Сосновский обошел машину. Теперь ему предстояло хоть как-то потеснить труп водителя, чтобы можно было сесть за руль и управлять машиной. Нужно отъехать подальше, желательно на Тюринское озеро.

Через полчаса Михаил загнал машину в кусты на высоком берегу озера и стал обыскивать пассажиров. Он просмотрел личные документы Хайнце, его водителя. Потом паспорт на имя Олеся Дымко, выданный оккупационной администрацией во Львове. Хорошо. А это что? В кармане Дымко он нашел небольшой бумажный пакет. В нем несколько плотных листов. Это фотобумага. Достав лупу, Сосновский рассмотрел, что это были фотографии документов, подписанных Гиммлером. А это что? Ого! Сосновский сунул в карман находку и вышел из кустарника на берег, постоял, прислушиваясь, а потом с силой бросил в воду подальше от берега тряпку, в которую вместе с камнем были завернуты документы пассажиров машины. Вернувшись к «Хорьху», он снял его с ручного тормоза и, упираясь ногами в землю, покатил вниз по берегу к обрыву. Еще немного, и машина покатилась сама, все набирая и набирая скорость. Через несколько секунд она опрокинулась крышей вниз и упала с громким всплеском в воду. Через опущенные стекла вода сразу стала заполнять машину. И вот она исчезла из виду, а на поверхности темной воды остались только пузыри и расходящиеся круги.

Максим потерял ориентацию уже через час. Пасмурное небо и густой лес, по которому вилась и вилась тропинка. Тихий топот копыт лошадей. В каком направлении они ехали? Плотная пелена облаков не позволяла хоть на миг рассмотреть, где находится диск солнца. И все-таки ему казалось, что они двигаются к Харькову, но объезжают город с севера. Проводник, видимо, хорошо знал дорогу, потому что он не останавливался, не сверялся ни с компасом, ни с картой. Стемнело рано. Сумерки опустились на лес, сверчки затянули свои заунывные песни.

Лес кончился неожиданно. Проводник остановил свою лошадь на опушке и оглянулся на спутников. Вместе с Шелестовым ехали еще двое, но кто они, Максим не знал. С ним за всю дорогу никто не обмолвился ни словом. Просто Сидорчук сказал, что ему надо ехать с этими людьми, они проводят его к тому, кто хочет с ним поговорить. Дальше он будет выполнять распоряжение тех людей, к кому приедет. Все. И Максим ехал, размышляя о том, куда и зачем его везут. Мысленно он прокручивал в голове свою легенду, старался сжиться с ней эмоционально, вернуть образ того человека, который явился в отряд Гука после смертельного боя, потеряв своих товарищей. Проводник тихо свистнул, и из-за деревьев вышел парень. Он взял лошадей под уздцы и увел их в лес. Дальше все молча стали спускаться к реке. В кромешной темноте проводник каким-то образом нашел лодку, сбросил с нее ветки кустарника.

До нужного им места, по воде, а потом, плутая по разрушенной части города, они добрались уже далеко за полночь. Последовал короткий стук в массивную деревянную дверь одноэтажного крепкого дома, еще купеческой постройки, обмен паролями, и наконец всех впустили внутрь. Открывший дверь человек о чем-то пошептался с проводником и снова выпустил его на улицу. Чиркнув зажигалкой, он поднял ее над головой, посмотрел на гостей и сказал:

– Прошу за мной. Будьте осторожны, в доме нет света.

В большой комнате за столом сидели пятеро мужчин. Одеты все вполне прилично, не как лесные жители. Шелестов даже в своем вполне чистом и не очень мятом костюме, в котором он провел в лесу несколько дней, чувствовал себя оборванцем. Высокий мужчина с глубокими залысинами над крутым волевым лбом поднялся из-за стола и кивнул сопровождавшим Шелестова бойцам, что они могу быть свободны. Те вышли.

– Вы, значит, и есть Артем Голик? – без улыбки, но вполне приветливо сказал мужчина, протягивая руку. – Будем знакомы. Меня зовут Сидор. Пока обойдемся без фамилий, в силу окружающей обстановки. Можете мое имя считать подпольной кличкой. Это не столь важно. Прошу садиться. Я не буду вам представлять всех присутствующих здесь. Не время для близкого знакомства. Придет время, и мы откроем лица. А сейчас вам, Артем, достаточно знать, что здесь находятся руководители харьковского националистического подполья. Нам вас рекомендовали боевые товарищи как человека, хорошо знающего обстановку, как человека, безусловно, умного, опытного. Нам важно ваше мнение по разным вопросам. Вы расскажете нам обстоятельства гибели вашей группы после выполнения задания командования? Что случилось, из-за чего погибли ваши товарищи?

– Я понимаю ваш интерес, – ответил Шелестов, садясь на стул. – Этот случай был шоком, в том числе и для меня. Я не знаю, как и через кого произошла утечка информации. Я даже не уверен, что на нас напали советские партизаны. Да, я видел красные полоски ткани на кубанке одного из них и на фуражке другого. Еще у одного была на голове красноармейская пилотка со звездочкой. Они просто выскочили и приказали нам сложить оружие. Командир выстрелил первым, и тогда началась дикая перестрелка. Мы убили, кажется, двоих, но все мои товарищи остались там. Мы были окружены и бой вели в неравных условиях. Меня спасло только то, что я шел замыкающим с еще одним бойцом. Мы немного отстали. Видимо, партизаны нас не сразу заметили, но когда заметили, сразу стали стрелять. Мой товарищ упал, несколько пуль попало ему в грудь, хотя половина из них предназначалась мне. Он фактически закрыл меня собой. Ну, в общем, мне удалось оторваться и скрыться. До сих пор считаю, что мое спасение было просто чудом. Но вот так бывает на войне, что и везет.

– И все-таки, Артем, – проговорил пожилой мужчина с усами, – вы воевали в том отряде, вы там были не один день. Вы же могли как-то чувствовать, что-то слышать, начать понимать разногласия с партизанами, недружелюбное отношение, появившуюся вражду, наконец.

– Я не могу вам ответить. Мы не контактировали с партизанами. В последние месяцы мы почти не участвовали в боевых действиях, а командиры нас не посвящали в свои дела и планы. Но да, среди наших бойцов были разговоры, недружественные разговоры о партизанах. Как, собственно, и вообще о русских, об СССР. Каждый надеялся, что война закончится и Украина станет свободной и не зависимой от Москвы. Нас убеждали, что союзники вот-вот помогут. Но я понимал и другое, это тоже проскальзывало в разговорах: Красная армия стала сильнее и немцы проигрывают. Неизбежно наступление, и тогда русские придут сюда.

– Вы умный человек, трезво рассуждаете, у вас аналитический склад ума, – снова заговорил мужчина с усами. – И вы не хотите, чтобы Советы снова вернулись на Украину. А как бы вы поступили, как бы вы на месте руководства ОУН стали организовывать действия вооруженных отрядов повстанческой армии?

– Я не уверен, что рассуждаю правильно, – пожал Шелестов плечами. – Я не знаю, есть ли у нас союзники и станут ли они нам помогать. А от их помощи зависит многое, если не все. Но я бы постарался наладить связь с поляками, с Армией Крайовой. Их правительство сидит в Лондоне, и Англия им помогает. Я думаю, что Польша не захочет, чтобы Красная армия вступила на ее территорию, разбив немцев здесь. Я думаю, все, в том числе и Англия, заинтересованы освободить Польшу раньше Красной армии. А мы в свою очередь своими силами можем значительно затормозить темпы наступления Красной армии. Можем наносить удары по тылам, проводить диверсии и многое другое.

Люди за столом покивали, тихо переговариваясь друг с другом. В свете керосиновых ламп, установленных на противоположных концах большого стола, Шелестов сумел рассмотреть этих людей. Не очень-то они были похожи на лидеров повстанческой армии. Что-то смущало его в их внешности. И тут занавеска справа от стола отодвинулась, и в комнату вошла женщина в длинном черном платье и с накинутым на плечи большим платком. Она повернулась к Шелестову и громко осведомилась:

– И этим мыслям вас научили на Лубянке, когда готовили к заброске сюда?

Люди за столом встревоженно загалдели, повскакивали с мест, какое-то движение Шелестов ощутил и за своей спиной. Он узнал ее. Это была та самая женщина, убившая Оксану Мазур в Москве. «Не паниковать, – строго сказал себе Шелестов. – Она ничего не сможет доказать, она видела меня мельком. Только спокойствием, выдержкой я смогу исправить положение и спастись».

– Лубянка? Кто вы такая? И что вы от меня хотите? – Шелестов задавал эти вопросы, не поднимаясь из-за стола, и его руки спокойно лежали перед ним.

Но Максим ошибся. Ситуация была еще хуже, чем он мог подозревать. Двое его бывших сопровождавших подскочили сзади и схватили за руки, выворачивая их за спину. Шелестов попытался вырвать руки и ударил одного ногой, развернулся всем телом, но тут ему на голову обрушился удар, и ноги подкосились. Он лежал на полу, пытаясь подняться, ноги скользили на крашеных половицах, и тут на Максима обрушились еще удары. Его били ногами, попадая по ребрам, по лицу. Он интуитивно крутился на полу, защищая себя согнутыми руками и ногами, прижатыми к животу. Потом его схватили, снова заломили за спину руки и стали связывать.

Холодная вода, которой ему плеснули в лицо, добавила немного бодрости и вывела из полуобморочного состояния. На затылке страшно пульсировало и болело. Ныли ребра, локоть правой руки и колено. Глаз начал заплывать, скула двигалась с трудом. Мужчина, который начинал здесь с ним разговор, подошел и, пальцами взяв Максима за подбородок, приподнял его лицо:

– Ну, кто ты такой? Артем Голик или кто? Ты заслан сюда из ЧК! Отвечай!

И снова со страшной силой чей-то кулак врезался Шелестову в солнечное сплетение, и дыхание перехватило так, что он не смог вдохнуть. Кто-то схватил его за волосы и с силой рванул голову назад, снова поднимая лицо. «Нельзя молчать, это они воспримут как признание, – мелькнула в голове Максима мысль. – Только атаковать, сбивать их с мысли, поселить сомнения, иначе они меня просто убьют».

– Вот, значит, куда я попал! – зло оскалившись, прошипел Максим. – Красные, да? Большевистские подпольщики? Добрались до меня, до моих товарищей добрались. Будьте вы прокляты! Украина все равно станет независимой и без вашей Москвы!

Снова удар, еще один. Максим пытался смягчать их, отклоняясь в сторону, но его маневры быстро раскусили. А потом последовал сильный удар в челюсть, и он полетел на пол и… провалился в темноту. Казалось, он падал очень долго, где-то на границе подсознания билась и трепетала мысль, что он уже умер, умирает… последние секунды, и будет темнота навсегда. А потом и эта мысль пропала. Пропало все…

– Ну что, Виктор, снова тебе задание. – Козорез ходил по землянке и с довольным видом потирал руки. – Ты у меня самый ценный и умелый разведчик. Кроме тебя, никому не смогу доверить это дело.

– Артем! – Буторин повернул голову и осуждающе посмотрел на оуновца: – Что за игры, во что ты со мной играешь? Ты думаешь, что я не понял, что прошлое задание было проверкой? Абсолютно ничего и ни для кого не значащий населенный пункт и гарнизон в нем. Если бы это и правда был штаб, а ты меня послал в заведомо никчемное место. Зачем?

– Но мы же не знали, что это никчемное место. Вот ты сходил, проверил, очень толково все проверил и принес сведения. Теперь мы знаем, что там, и не будем терять времени и сил на этот населенный пункт.

Буторин открыл было рот, но понял, что спорить и доказывать что-то абсолютно бесполезно. И незачем спорить. Вот показал ему, что ты все понимаешь, что не дурак, и все, молчи дальше «в тряпочку»! Виктор понимал, что его задача – искать цели, искать базы, места расположения боевых групп, штабов националистов, которые останутся здесь после отхода гитлеровцев на запад.

– Что за задание? Снова разведка? – спросил он.

– Хуже, – усмехнулся Козорез, и тут Виктор вдруг понял, что его улыбка была злой, что внутри у командира все клокотало. И виной тому был не Буторин, а что-то иное.

– В каком смысле хуже? Загадками говоришь!

– Нет тут никаких загадок. – Козорез вдруг стал серьезным, усталым. Он опустился рядом с Буториным на лавку и откинулся спиной на бревенчатую стену землянки. – Все яснее ясного. Наше руководство играет в свои политические игры. И заигралось так, что рядовые бойцы уже не понимают, мы воюем за независимость Украины или просто наемные солдаты каких-то людей, которые решают свои политические проблемы, делят политическое добро.

– Что это с тобой, Артем? Ты перестал верить своему командованию?

– А ты не перестал верить? – уставился на Виктора злыми глазами Козорез. – Кто здесь только что мне высказывал, что я отправляю тебя не на серьезное задание, а заставляю в какие-то игры играть?

– А что, разве не так? – ухмыльнулся Буторин.

– Так, все так. – Козорез снова откинулся спиной на стенку и устало прикрыл глаза. – А кому верить? Вот и проверяй, вот и думай, как быть. Только я тебе поверил, и ты мне поверь. Трудное время наступает. Мы думали, что самое трудное было, когда война началась, когда Украина за оружие взялась, бороться стала за свою независимость, а нет, шалишь, браток. Это еще цветочки были. Сейчас труднее. Мы смерти в глаза смотрим, а кто-то повыше за нашей спиной шушукается, договаривается. Хуже всего, что с врагом договаривается.

– Так вот, значит, почему мы не воюем, а сидим по базам да по лесам? И что немцы от нас хотят? Чтобы мы их тылы не трогали?

– Прям в самый корень глядишь. Умный ты, как я посмотрю, хоть и прикидываешься рядовым бойцом. Но как вести разведку, хорошо знаешь. Слушай, кто ты на самом деле? Может, я зря тебе доверяю?

– Нет, не зря, – спокойно ответил Буторин. – Я тебя подвел? Нет, все исполнил как надо. Хлопцы Якуба и Бондарь небось доложили? Кто я? Человек, который хочет, чтобы его Родина была независимой, хочет уничтожить и выгнать захватчиков и хочет, чтобы снова колосились хлеба, чтобы снова пели девушки на лугах и плели венки. А по голубому небу спокойно плыли белые барашки облаков. И жаворонки летали…

– Да, жаворонки, – повторил Козорез. – Ты вот что, ты меня держись. Никому не верь, только мне. А я тебе поверю. Ты пойми, простая твоя душа, что сейчас нашу родину за нашей спиной делят. И немцы, и Польша, и Англия. Все хотят кусок урвать, все хотят тут хозяевами быть. Не мы с тобой, а они. А задание такое: нужно наведаться на станцию Журавка и выяснить, есть ли там на складах оружие и боеприпасы, взрывчатка. Нас опять используют, и я боюсь, в этот раз нас обманут, а это смерть, браток. По договоренности с нацистами они отходить будут, когда Красная армия начнет наступление. Это оружие и боеприпасы для нас, для таких, как мы с тобой, чтобы мы им воспользовались и громили советские тылы. Они хотят нашими руками и нашими жизнями замедлить продвижение Красной армии на запад.

– Понятно, – кивнул Буторин. – Они не хотят, чтобы Красная армия в Польшу вошла, а мы для этого должны умирать тут. Не за Украину, не за свой дом, а ради их интересов. Так получается? Ладно, но когда я вернусь, мы вместе поедем докладывать результаты разведки твоему руководству. Договорились?

– А ты дров там не наломаешь? Не кинешься мстить и наказывать?

– Я с голыми руками под танк не бросаюсь, – возразил Буторин. – Посмотреть хочу на этих людей, запомнить их, чтобы потом, когда победа за нами будет, спросить с них, с каждого из них. Возьмешь?

– Возьму, чего не взять, – пожал плечами Козорез. – Иди, собирайся. Людей тебе дам, сколько скажешь.

– Двоих дай. Якубу и Бондаря. Я их в деле знаю, знаю, как себя поведут и чего от них ждать.

Это была обычная железнодорожная станция. Пассажирская платформа для пригородных поездов. Вон в паре километров и остатки дачного поселка, и деревушка с одноименным названием на берегу большого пруда. Разъездных путей аж шесть, это значит, что здесь есть и складское хозяйство, имеется и ремонтная база. Дорога-то к станции подходит. Не зря ее делали в свое время. И идет она к нескольким населенным пунктам районного масштаба и шести предприятиям. Вот и не зря тут такую станцию в советское время устроили.

– Вон лабазы. – Якуба опустил бинокль и показал Буторину вправо.

Оказывается, это были не холмики, образовавшиеся после работы бульдозера. Это бетонные перекрытия складов, засыпанные землей и защищенные дерном. И тупиковый путь там же. Вон стрелка видна. А двери этих складов выходят на другую сторону. Любопытно, а как же с железнодорожных вагонов в склады завозили груз? Должны быть двери, просто их не видно отсюда. И вообще отсюда ничего не разглядишь, нужно руками потрогать.

– Четыре вышки с пулеметами и прожектора, – не отнимая от глаз бинокля, проворчал Бондарь. – А вон и мотодрезина и две платформы с обеих сторон и на каждой пулеметы и мешки с песком. Далеко не уйдешь, если заметят.

– Они что, на дрезине по лесу за тобой гоняться будут? – усмехнулся Якуба. – А можно и стрелочку взорвать, тогда не больно они развернутся здесь.

Буторин смотрел на станцию и слушал своих помощников. Сегодня они веселее себя ведут. Поверили в своего командира после прошлой операции, знают, что вытащит он их, не бросит, что из любой ситуации выход найдет. Ладно, хлопцы, придется вам постараться сегодня. Информацию интересную выдал мне сегодня наш шеф Артем Козорез. Тут есть над чем поразмыслить, но знать про оружие нужно точно.

– Ночи ждать нельзя, – заявил Буторин, опуская бинокль и поворачиваясь к своим помощникам. – Ночью прожектора светят и патрули с собаками ходят. Вон слева в самом конце за административным зданием вольеры служебных собак. Пойдем днем. Видите, у путей на задах стоит механическая путейская дрезина? На ней куртки замасленные железнодорожные ремонтники оставили, домой в чистом пошли. Они пути проверяют утром и вечером. Днем дрезина стоит. Тут составы формируют на последнем пути и часто оставляют вагоны, которые подцепляют в последнюю очередь.

– Ну? – насторожились помощники. – Куртки, что ли, нужно украсть?

– Не только, – с усмешкой покачал Буторин головой.

Около трех часов дня трое дюжих парней подкатили к лабазам на ручной дрезине и стали не спеша снимать с нее и укладывать рядом лопаты, ломы, кирки. Потом они сняли с рельсов дрезину, повалив ее набок. Третий мужчина, в такой же замасленной куртке, как и двое других парней, взобрался на платформу возле лабазов и принялся выправлять столб ограждения. Помощники натаскали щебня и стали забивать его под основание столба. Так они возились около часа, выправляя столбики, когда к грузовой платформе маневровый паровоз подкатил два пустых вагона.

– Пора, – оглянувшись по сторонам, сказал Буторин и взял из груды инструмента большие болтовые кусачки.

Через полминуты решетка на окне и колючая проволока были перекушены. Отогнув решетку, Буторин змеей скользнул внутрь. Помощники поставили на место решетку и как ни в чем не бывало продолжили ремонтировать ограждение. Мимо прошел немецкий патруль, не обратив на рабочих никакого внимания. Через полчаса Буторин постучал, и рабочие приняли от него несколько ржавых обрезков труб, старые рельсовые гайки. Решетку поставили на место и замаскировали место перекусов.

Вагоны утащили на формирование состава, и тогда рабочие спокойно, поднатужившись, установили на рельсы дрезину и покатили в сторону выездной стрелки. Буторин стоял на одном колене, посматривая по сторонам. Рядом под рукой под инструментом наготове лежали «шмайссеры» и гранаты. Якуба и Бондарь двигали рычагом маховика, и дрезина ходко катила по рельсам.

– Внимание, немцы! – крикнул Буторин, глядя вперед, где примерно в километре навстречу им двигалась такая же дрезина с автоматчиками. – Останавливайтесь! Инструмент на насыпь, работаем!

Соскочив с дрезины, трое «рабочих» принялись поправлять насыпь, подсыпая щебень и добивая большими молотками костыли в шпалы. Они, не обращая внимания на приближавшихся немцев, продолжали работать. И когда вторая дрезина подкатила почти вплотную и немецкий офицер что-то гневно заорал и стал махать рукой, требуя убраться с дороги, рабочие покивали и вернулись к своей дрезине. Через секунду в их руках оказались автоматы. Треск очередей и крики раненых и умирающих огласили опушку. Дав по две-три автоматные очереди, оуновцы перебили всех автоматчиков на дрезине. Буторин подошел к телам, увидел, что немецкий офицер еще шевелится, и добил его короткой очередью в три патрона.

– Все, раздеваемся, и в лес! – крикнул он помощникам и стал стягивать куртку.

К утру группа была на базе. Козорез вышел встречать разведчиков, накинув на плечи плащ-палатку. Моросил дождь, земля хлюпала под сапогами. Разведчики несли что-то на самодельных носилках под брезентом. Первым шел Буторин, повесив на шею автомат. Он был хмур. Подойдя к командиру, Виктор кивнул на его землянку и сказал:

– Пошли к тебе. Нечего это видеть остальным.

Козорез нахмурился и кивнул. Разведчики вошли в землянку, и Артем закрыл дверь. С железным лязгом на пол опустились носилки, и Буторин сбросил брезент. Перед Козорезом лежали ржавые обрезки труб, какие-то прутки, большие ржавые гайки крепления пятаков на рельсах. Он присел на корточки, разглядывая железо, потом поднял глаза на Буторина. Тот кивнул, отвечая на немой вопрос командира.

– Такое во всех ящиках. В оружейных ящиках, в ящиках с маркировкой. Можно было и не нести, ты бы и так нам поверил, на слово. Но я думаю, что это следует показать нашим командирам в штабе. Вот что немцы оставят нам в обмен на наше мужество и за наши жизни, когда мы будем в тылу Красной армии разворачивать свою борьбу. Ни оружия, ни гранат, ни патронов. Только хлам. И мы для них хлам, Артем. Так-то вот!

– Выезжаем с тобой утром, – резко сказал Козорез. – Все это упакуйте в брезент, чтобы поменьше громыхало. Завтра повесим на вьючные седла.

На следующий день, перегрузив на берегу в лодку свои доказательства, Козорез и Буторин переправились в Харьков. Оставив Буторина и его помощников у лодки, сам Артем отправился в город. И через час привел людей из штаба ОУН. Один из пришедших, мужчина с высоким волевым лбом и глубокими залысинами на висках, посмотрел на железо, потом на Козореза и коротко приказал:

– Сбросьте все это в реку и идемте со мной.

В доме их провели по длинному коридору через анфиладу пустых комнат в каминную залу, где стоял большой стол. Когда Буторин следом за Козорезом подошел к двери, навстречу двое бойцов выволокли за руки из комнаты избитого человека в рваной окровавленной рубахе. Один из парней поскользнулся и выпустил руку пленника. Человек упал на пол и, повернувшись на бок, застонал. Буторин взглянул ему в лицо и едва сдержался, чтобы не выдать себя. Это был Максим Шелестов.

Глава 6

Это был большой сарай, в котором по углам еще оставалось старое выпревшее сено. Несколько лавок поставили в круг, но на них никто не сидел. Мирон Порубий стоял в центре и выкрикивал бранные слова в адрес Советского Союза и русских, исконных врагов Украины, проклятой Московии, которая во все века только и делала, что пила кровь несчастной угнетаемой Украины. Два десятка оуновцев орали, поддерживая его, грозили страшными пытками и лютой смертью всем москалям.

– И если сюда придут москали, если сюда придет их армия, мы не сложим оружие и будем сражаться так же, как сражались с германцами! – выкрикивал Мирон.

И снова вопли с пеной у рта, и снова крики, угрозы и обещания смерти. Прибежавший с улицы наблюдатель что-то шепнул Мирону, и тот сразу сбавил голос. Притихли и все присутствующие, вытирая лбы и мокрые от слюней рты.

– Итак, вы меня поняли, – завершил совещание Мирон. – Каждая группа должна выбрать себе место и устроить в лесах базу, схроны, куда мы завезем оружие, которое нам уже доставляют. Действовать будем тихо и наверняка. Московия захлебнется кровью на нашей земле!

Андрей и Оксана вышли из сарая первыми. Они договорились, где встретятся, и на выходе сразу разошлись в разные стороны. У отца Оксаны еще были дела, и поэтому он не отправился домой. А молодые люди встретились за домом у овина, и Андрей схватил девушку за руку и горячо заговорил:

– Неужели ты не понимаешь, что это глупо, это не по-человечески, это не по-христиански. Они же орали и жаждали крови просто как хищники, это жажда убийства ради убийства.

– Ты не смотришь глубоко, Андрийка, – возразила Оксана. – Этих людей можно понять. В них говорит боль и ненависть, копившаяся веками!

– Какие века, любовь моя? – рассмеялся Андрей. – Были века мирной жизни, дружбы между народами на этой земле. И были века набегов и желания врагов завладеть этой землей. И враг, иноземный враг, никогда не брезговал ложью и наветом, чтобы поссорить людей, захватить эту землю. Вот истина! Не враги друг другу украинцы и русские. И белорусы, и русины, тут многие народы живут. И все они славянской крови, все они братья. Пойми, нас умышленно хотят сделать врагами, но мы не враги друг другу!

– Но как же, Андрийка!.. – снова горячо возразила девушка и замолчала, не в состоянии подыскать подходящие слова. Доводы не находились, только какие-то общие слова, в правильности которых она теперь уже не была уверена. Девушка вдруг опустила голову и тихо сказала: – А знаешь, мне уже становится страшно. Я уже ни в чем не уверена…

Похороны бойца были суровыми и торжественными, и когда уже над могилой Вихор собрался сказать торжественную речь, с боевых постов прибежал паренек.

– Командир, немцы! – с трудом переводя дыхание, крикнул он. – На северной опушке колонна стоит и с северо-запада – группа.

Петро глянул на отца и начал отдавать приказания. Беря пулеметы, засовывая за ремни гранаты на длинных ручках, группы по нескольку человек убегали на помощь своим постам, на случай если немцы задумали атаковать лагерь националистов. Остальные, оставшиеся на поляне возле землянок, начали поспешно собирать имущество отряда и готовиться к отступлению. Попытаться отбиться можно, но если немцы пронюхали о месте нахождения базы, значит, они попытаются ее уничтожить. Не получится сейчас, будут продолжать снова и снова, пока не добьются своего.

– Леонтий, – Коган остановил проходившего мимо Вихора. – Твой сын толковый командир, я не сомневаюсь в этом. Но немцы могут быть со всех сторон. Надо организовать наблюдение с юго-запада. Эти силы, что подошли с севера и северо-запада, могут быть только отвлекающими. Возможно, они часть кольца, которое замкнут вокруг отряда. А основная сила, егеря, может атаковать скрытно с юго-запада. Они могут пробраться через лес.

– Бурун! – Вихор окликнул крупного парня, катившего бочку с горючим. – Пойдешь с ним! Если увидите немцев, открывайте огонь. Я сразу, как только услышу стрельбу, пришлю вам помощь.

Коган сунул за пазуху несколько запасных магазинов к автомату и, кивнув напарнику, побежал. Метров через сто они перешли на шаг и стали двигаться осторожно. Если немцы решили окружить отряд и напасть с той стороны тоже, то они уже близко. Заметив впереди небольшое возвышение, Коган повел туда своего напарника.

– Если фашисты здесь, на возвышении легче обороняться, да и мы их раньше увидим, чем здесь. Займи позицию метрах в двадцати от меня и не шевелись. Только наблюдай. Не выдай себя раньше времени!

Прошло не менее часа, но немцы не показывались. Не слышно было стрельбы и с других направлений. Может, случайность, может, просто немецкая колонна остановилась возле леса на отдых или по другой причине. Борис лежал и слушал, вглядывался в пространство между деревьями. Чувство досады одолевало его. «Глупо оказаться с националистами в ловушке и с ними вместе погибнуть. Задание не будет выполнено, дело свое не сделаем. Хотя кроме меня еще трое. Уж кто-то из нас добьется успеха, получит полезную для наших частей информацию. Ладно, чего сокрушаться и горевать. Как получилось, так и получилось. Главное теперь, подороже продать свою жизнь. А уж потом наши органы разберутся, что к чему».

Но бой так и не начинался. Прошло еще не менее часа, как к Когану подполз боец из отряда и велел бежать что есть силы к Леонтию. Немцы от леса ушли. Видать, это и правда случайные подразделения сделали временную остановку возле леса. Теперь они все убрались. Борис поспешил назад, в лагерь. И еще издали услышал шум голосов. В лагере не просто стоял шум и гам, там не просто спорили, там готовы были хвататься за оружие и бить друг друга. И, наверное, начали бы, если бы Коган чуть-чуть опоздал.

Крики стояли, как на новгородских вече, какими их себе представлял Коган. Люди, потерявшие кто семью, кто друзей, кто близких, эти люди не один месяц сидели в лесах и не сражались. Времена боев с гитлеровцами канули в прошлое. И когда Коган вбежал на поляну, то увидел дикую картину. Леонтия держали трое дюжих парней, не давая ему выхватить из кобуры пистолет. Его сына держали двое других, приставив к его горлу дуло пистолета. Лагерь шумел, явно разделившись на две части.

– Вы что, сдурели! – заорал Коган, на всякий случай держа автомат двумя руками так, чтобы быть готовым стрелять из него. – Эй, бойцы, патриоты, спасители отечества. Вы что удумали? Друг друга перебить? Чтобы фашистам было в радость? Так они вам еще и медали за это дадут. Ну, кто хочет медаль от фашистов за то, что убил своего друга, брата, командира? Ну, назовитесь, а я вас запомню!

– А ты кто таков, чтобы учить нас и стыдить?! Ты вместе с Леонтием пришел, и мы тебя знать не знаем! – Люди галдели, но накал заметно спал, и это Борису уже понравилось.

Коган повернулся лицом к тем, кто держал под дулом Петро, и рявкнул так, что в лесу замолчали птицы:

– А ну убрали руки от своего командира, сосунки! Отпустите, я сказал!

Рука Когана как бы невзначай навела автомат на этих людей, и их хватка заметно ослабела. Вот и Петро наконец рванулся, освобождаясь из чужих рук. Он даже не посмотрел на тех, кто его удерживал, и ринулся к отцу. Два бугая перестали держать Леонтия, с облегчением поняв, что стрельбы, кажется, не будет.

– Из-за чего сыр-бор?! – продолжал кричать Коган, приближаясь то к одному оуновцу, то к другому и заглядывая каждому в глаза. – Меня вы не знаете? Откуда появился, не знаете? Оттуда же, где полегли два десятка ребят Леонтия. Последних, кого он пытался вывести из города. Рассказать вам, как мы там дрались, как унесли товарища на себе и не донесли?

– Вот это и пугает, что ты там был, все погибли, а ты живой, – с усмешкой буркнул кто-то из-за спин.

– Вот так и говори. Стоишь за чужими спинами, пряча лицо, – громко отметил Коган. – Из-за чужих спин легко говорить, за чужими спинами легко прятаться во время боя. Да если бы я был предателем или засланным к вам, вас бы уже никого в живых не было. А я пришел, не испугался и не спрятался за чужими спинами. Я столько протопал сюда из самой Польши, чтобы сражаться с вами, помогать вам, что никому из вас и не снилось. Поймите, дураки, что ваша вражда внутри отряда на руку врагам, и только врагам. Врагам Украины. Вы тут побьете друг друга, а им легче будет вашу Родину к рукам прибрать. Вы этого хотите? Да вам надо понять, кто ваш враг на самом деле, кто вашими руками жар загребает. А я знаю, я из самого штаба пришел и знаю, кто там всем заправляет. Разойдитесь! Посидите у костра с теми, кому верите, поразмышляйте, по сторонам посмотрите и вспомните все, что творится на Украине за последние годы! И вы сами найдете ответ на свои вопросы. И не друг с другом вам надо биться, а с другими. Дураки!

Коган повернулся и пошел в землянку, которую выделил им с Леонтием Петро. Ждать пришлось недолго. Вошли Вихор и еще два оуновца, которых Борис раньше не замечал. Потом вошел парень из группы, с которой они выбирались ночью из Харькова. Все стали молча рассаживаться по лежанкам и лавкам. Закуривали, с угрюмым видом молчали. Последним пришел Петро с двумя помощниками. Сын сел возле отца и, положив ему руку на плечо, сжал его.

– Мне стыдно как командиру, мне стыдно как сыну, потому что я допустил то, что какие-то негодяи стали целиться в моего отца. – Петро опустил голову и замотал ею. Его русый чуб замотался из стороны в сторону. – Обидно, что те бойцы, кому я верил, кто верил мне и кто вышел из повиновения, подняли руку на командира, приказывать пришлось чужаку, кого они и не знают, но который сумел найти нужные слова. Спасибо, Борис! Если бы ты не охладил их пыл, стрельба бы началась большая.

– А знаете почему? – неожиданно для всех спокойно спросил Коган. – Потому что вы сами не нашли ответов на мучающие вас вопросы. Вот вы пришли сейчас к командиру, руководители, лидеры вашего отряда, а среди вас нет согласия. Как вы людей в бой поведете, как на смерть поведете, если сами не решили еще, за что, за кого, ради чего?!

– За Украину, – буркнул один из оуновцев.

– Да кто сомневается-то, если вы все украинцы! – взорвался Коган. – Каждый человек сражается, готов умереть за свою семью, за свой дом, за близких людей, за свое село, любимый город. И за свою родину. Да, за Украину, потому что вы все отсюда родом, с этой земли. За что вам еще сражаться? Только вы себе ответьте еще на один вопрос: а за что сражаются, за что готовы умереть ваши братья-оуновцы, сторонники фракции Степана Бандеры? «Бандеровцы» не за Украину сражаются, они что, не хотят ее независимости? Хотят. Так почему они нас той ночью бросили и ушли? А ну-ка, назовите мне кто-нибудь, когда вы последний раз сражались с ними вместе, плечом к плечу? Когда вообще отряды «бандеровцев» сражались с немцами? Не помните. А когда вообще сражались? Ах да, до сорок второго года вырезали польские села и поляков. Аж Гитлер возмутился: «Для чего это я дал разрешение на формирование батальона «Нахтигаль»! Чтобы Степан Бандера мстил полякам за то, что они его арестовали и в лагерь посадили?» Для чего Бандера внес раскол в ряды нашей организации? Чтобы в первую очередь преследовать свои интересы. Да он даже никогда не был украинцем и не жил на Украине, не был гражданином ее ни в какие годы, как она тогда ни называлась.

– Откуда ты такой умный взялся и все знаешь? – проворчал еще один оуновец, но тон у него был не злобный, а скорее безнадежный.

– Оттуда знает, – громко и веско ответил Вихор. – Из штаба, откуда прибыл к нам помогать в борьбе, помогать нам умом, знаниями. И он столько уже навоевал за это время, сколько не навоевал кое-кто из вас за год. Борис ‒ представитель нашего главного заграничного штаба. Он прибыл с заданием. Таких представителей сейчас много поехало по нашим отрядам, чтобы объединить все наши силы в нужный момент. Так что вы его слушайте. Он уж больше вашего знает и понимает. Говори, Борис, говори все, что считаешь нужным сказать. Не сегодня, так завтра половина лагеря уйдет, и бойцов перебьют. А другая половина останется, но и сюда придут фашисты и тоже перебьют. Или не фашисты, а кто? Свои же?

– А может, и свои, смотря кого своими называть, – тихо ответил Коган, и все напряглись, чтобы услышать, не пропустить ни слова из его речи. – Я четыре года в штабе. И приказы сочинял, и инструкции разрабатывал, и на места выезжал, операции готовил, поезда взрывал, мосты, гарнизоны истреблял гитлеровские. А еще я участвовал в многочисленных встречах как эксперт, как человек, который знает, как стрелять, знает, в кого стрелять и почему. А знаете, с кем были встречи? И с англичанами, и с польскими представителями Армии Крайовой, и с лидерами бандеровского крыла. А еще я много документов видел. И наших, и не наших, и даже немецких. Я с немецкими представителями тоже встречался в составе наших переговорных групп. Вы думаете, что вся масса ОУН и повстанческой армии – это патриоты и бойцы, которые только и думают, что о независимой Украине и украинцах?

– Рассказывайте все, – не столько попросил, сколько потребовал Петро и вопросительно посмотрел на отца. Вихор в знак согласия кивнул.

– Я в штабе с тысяча девятьсот тридцать девятого года, – тщательно подбирая слова, стал негромко рассказывать Коган. – Был сначала фанатиком, восторженным патриотом, а потом научился смотреть и слушать. И молчать, чтобы не выдать того, что многое стал понимать. Немцы с тридцать девятого года контактировали с ОУН. И подготовкой командиров для УПА они стали заниматься задолго до начала войны. Когда Германия уже разодрала Польшу, когда чехи сдались и бельгийцы, когда немцы уже вошли в Париж, к нам приехал с группой офицеров полковник Лахузен. С приказами Верховного главного командования Германии тогда ознакомились всего несколько наших руководителей, но я сумел увидеть приказ. Там указывалось, что с целью нанесения молниеносного удара по СССР Абвер-2 для проведения подрывной работы должен использовать свою агентуру и разжигать национальную вражду между народами Советского Союза. Абвер-2 ‒ это не военная разведка, это его подразделение, которое занималось как раз диверсионной и подрывной работой в других странах. Понимаете вы или нет? Германия с нашим руководством уже тогда решала, как нападет на нашу страну и с помощью украинцев будет убивать население. Да, Украина была тогда частью большой страны, а руководители ОУН, сидевшие за границей, с врагом решали такие вещи. А как называются люди, которые сдают свою страну врагу и вместе с ним убивают свой народ? И еще надеются после победы этого врага над своим народом получить кусок вкусного пирога и остатками этого народа править? Естественно, не самостоятельно, а по указке врага.

– Иуды, – за всех ответил Петро. – Такие люди называются иуды.

– Правильно, – кивнул Коган. Он понимал, что сейчас идет ва-банк. Ему могли не поверить и убить. Но сейчас самый удобный случай, чтобы попытаться сделать так, чтобы поверили. – Так вот я обомлел и ночь не спал, после того как прочитал в этом приказе такие интересные вещи. Например, что даны указания руководителям украинских националистов агентам Мельнику (кличка «Консул-1») и Бандере сразу после нападения Германии на Советский Союз организовать провокации на территории Украины: антисоветские выступления масс украинского населения; поджоги зданий органов местной власти, продуктовых складов; убийства представителей власти и командиров Красной армии. Важно вести подрывную деятельность в ближайшем тылу советских войск и создавать у международной общественности представление, что происходит разложение советского тыла и что советский народ не со своей властью.

– Значит, и Мельник тоже? – с угрозой в голосе спросил один из оуновцев, но Коган проигнорировал его тон и спокойно продолжал рассказывать:

– Я помню свое состояние, когда началась война, я помню, что чувствовали те из нас, что и правда были патриотами. Горели украинские города, убивали людей, уничтожали села, хлеба горели в поле. Немецкие танки давили женщин и детей из разбомбленных эшелонов. А руководители штаба помогали врагу. И эти люди называли себя украинцами и убеждали всех, что они сражаются за свой народ. С кем? Со своим же народом? Абвер тогда посчитал, что Мельник делает мало и его работа малоэффективна. Вы думаете, что это народ пошел за Бандерой и он набрал больше голосов и поэтому возглавил ОУН? Да хрен вам! Абвер так обстряпал это мероприятие, чтобы оно выглядело как демократическая победа сторонников Бандеры. На самом деле фашисты его просто купили, и он пообещал, что в лепешку расшибется ради своих новых хозяев. И немцы организовали его освобождение из тюрьмы, куда он был заключен польскими властями за участие в террористическом акте против руководителей польского правительства. Бандере никогда не было дела до Украины, он занимался терроризмом в другом месте, но тут ему велели стать украинским националистом. И он им стал, получил власть и принялся отрабатывать свои «тридцать сребреников».

– Грязное это дело, – покачал головой старый оуновец.

– И даже еще грязнее, чем вы думаете, – кивнул Коган. – Немцы помогли Бандере создать националистический батальон «Нахтигаль», который они намеревались использовать для диверсионной деятельности. Но уже через две недели после того, как фашисты взяли Львов, даже до Гитлера дошло, что «Нахтигаль» не тылы Красной армии разносит в клочья, не вермахту помогает с победами продвигаться по территории СССР, а занимается совершенно другим. Бандера с помощью «Нахтигаль» устроил такое, что в немецком Генштабе переполошились. Бандера превратил тыл немецкой армии в поле для своих личных разборок с поляками.

– Немцы поляков пожалели? – осведомился Вихор.

– Нет, – усмехнулся Коган. – Дело тут не в жалости. Для чего им нужен был Бандера? Для того чтобы хаос был в советских тылах, а не в своих. Немцам нужно было, чтобы люди на оккупированных территориях гнули спину на оккупантов, на их рейх работали, а не с перерезанным горлом валялись в канавах. Бандера чудом не угодил в концлагерь. И не потому, что его пожалели или он оказался таким незаменимым. Нет, просто времени было жалко на создание другого лидера, да и руководству Абвера надо было как-то оправдаться перед Гитлером. Вот адмирал Канарис и выгородил Бандеру. А спасать его было для чего. Например, чтобы выяснить, на какие счета швейцарских банков утекла немалая сумма денег, выделенных немецкой разведкой на финансирование ОУН.

– Вот, значит, как, – тихо сказал Петро.

– Так, – кивнул Коган. – А вы всерьез думаете, что на Западе кого-то интересуют украинцы? Нет, на Западе сидят политики и финансисты, которые озабочены лишь одним – ослаблением России, Советского Союза, не важно, как называется эта страна. Но вот народ там живет могучий и неподкупный. И очень сильный. И никому на Западе не нужна сильная Россия, никогда не была нужна, и испокон веков ее пытались ослабить, разорить. Сейчас пришел черед Украины и украинцев стать инструментом для борьбы Запада против России. А для такой борьбы нужно мясо. Пушечное мясо. А вы молодцы, вы только что не пошли на поводу у Запада и не перерезали друг друга.

– Мало того, что нас Советы мордовали, Москва грабила, так теперь и Запад, что ли? – начал ворчать один из оуновцев, но его неожиданно перебил Вихор:

– Кто тебя грабил, Свирид? Вон Саенко после Гражданской пожил под Львовом, он понял, кто и как грабит. Батрачил и плетей получал почти каждый день, за что, а, Свирид? Расскажи. Работал плохо?

– Они меня москалем звали, за то и пороли. А работал я как все. Может, даже и лучше. Мовы ихней не знал, вот и били. То кнутом, то в зубы.

– Это, конечно, серьезная вина, – усмехнулся Коган. – Не считать человеком того, кто на твоем языке не может разговаривать. А вот Гитлер, я думаю, ни слова по-украински не знает. И Черчилль. Они не люди, вы и их будете в морду бить? Или перед ними на задних лапках плясать. С русскими на каком языке говорили? Здесь перед войной, в сороковом, в сорок первом?

– По-всякому говорили, – вставил кто-то сбоку, – и все друг друга понимали. И песни пели и наши, и русские.

– Это что же, москали наши друзья, что ли? – опешил еще один боец. Потом он опустил голову и сокрушенно покрутил ею: – Братцы, а что нам москали сделали плохого? Вот вы мне скажите? Убили кого, концлагеря строили, как немцы, деревни жгли за то, что мы на ихнем языке чисто не говорили? Да испокон веку нам разрешали вывески на магазинах иметь и на русском, и на украинском языках. И газеты были и наши, и русские. Видел я, сколько русских полегло на границе.

– А теперь они фашистскую сволочь шуганут, придут сюда, мир принесут, а мы им, значит, нож в спину?

Долго еще сидели в землянке у Леонтия местные командиры, рассуждали, вспоминали, думами своими делились. Коган отметил про себя, что злобы в этих разговорах не было. Сокрушались мужики, раскаивались, что столько времени фактически Гитлеру служили, а их обманывали. Когда стали расходиться, Коган посоветовал:

– Вы сейчас придете в свои взводы и роты, и там тоже посиделки и думы непростые. Вот вы и поговорите со своими бойцами. Для солдата командир – отец родной, верят они вам, иначе бы вы командирами тут не были.

Промолчали оуновцы, но возражать никто не стал. Понятно и так, что переполнены люди смятением, у каждого на душе нелегко. Не каждый день идеалы рушатся. Петро сидел, бросив фуражку на стол, и ерошил свои волосы, тер лицо, будто никак не хотел примириться с новым пониманием окружающего мира. И Вихор сидел молча. Но Леонтий смотрел перед собой, будто пересматривал собственную жизнь, кадр за кадром, и решал, так ли он жил или нет. Коган тоже молчал, присматриваясь к оуновцам: к отцу и сыну. Два поколения, и оба одурманены, оба обмануты, на обоих сработал дикий бесчеловечный механизм лжи, дурмана. Первым очнулся от своих дум Вихор. Не отрывая взгляда от стены, он спросил спокойно, будто уже принял решение:

– Что теперь, Борис? В Красную армию пойдем записываться?

– Зачем? – Коган сделал вид, что очень удивился. – А без Красной армии ты ничего в жизни изменить не можешь? Разучился все делать сам? Няньки нужны? Когда тебе в селе надо было мужиков на сев поднять, чтобы всем вместе работать, ты знал, что делать и как говорить. И когда порося забить надо было, ты знал, как это сделать, и ни у кого разрешения не спрашивал. У себя дома ты все вопросы сам решал.

– Откуда ты взялся такой умный? – спросил Леонтий и посмотрел на Когана.

– Родился такой, – отозвался Коган. – Много чего надо было пройти, чтобы таким умным стать. Ты вот собственного расстрела ждал когда-нибудь в камере? Нет? А я ждал.

Максим пришел в себя, когда на него обрушился водопад, заливая горло, ноздри, глаза. Он закашлялся и стал ворочаться на полу, пытаясь повернуться на бок. Бок пронзила огненная боль, как будто в него вонзили раскаленный стержень. Он задохнулся от этой боли, снова потемнело в глазах, и он почти потерял сознание. Это было спасительное состояние, когда от дикой боли он терял сознание. Но в минуты прояснения в голове он начинал понимать, что с ним могли бы обойтись и еще хуже, но почему-то оуновцы так не поступали. Значит, он им очень нужен, сведения какие-то нужны от него. Значит, ведет он себя правильно!

Его подняли и снова усадили на стул. Высокий, с глубокими залысинами мужчина снова уставился в глаза пленнику и повторил:

– С каким заданием вас отправили в Харьков? Советую рассказать откровенно. У вас не такое хорошее здоровье, вы не выдержите пыток, а мы еще и не приступали к серьезным допросам. Поверьте, есть средства заставить вас отвечать.

– Я вам повторяю, что вижу эту женщину впервые, она ошиблась, – со стоном удерживаясь на стуле, повторил Шелестов. – Вы верите ей и не верите мне. Она была в Москве, за ней гнались чекисты и стреляли, погиб ее напарник, так вы мне сказали. А она не с перепугу вам на меня указала? Вы тут все больные сидите, в то время как везде идет борьба!

«В какой-то мере он со мной согласен, – подумалось Максиму. – А еще он чего-то ждет. Он ждет какой-то информации, а за это время пробует меня сломать. И он побаивается, что я могу оказаться не рядовым членом движения и он пострадает из-за меня. У них тут политика переплелась с патриотизмом, но верх постепенно берет политика. Куда ему деваться, если он не оправдает доверия вышестоящего начальства? Его оставят здесь стрелять по ночам из-за угла. А тех, кто оправдал доверие, при отступлении возьмут с собой на Запад. Все просто! Не страх смерти, а страх не оправдать доверие и остаться без надежного обеспеченного будущего. И из них никто в победу вермахта и своей повстанческой армии не верит. Они все тут живут одним днем и пытаются поймать синицу за хвост. А если на этом сыграть?»

– Вы входите в состав руководства харьковского отделения ОУН, – заговорил Шелестов, сплюнув на пол сгусток крови. Смотреть он мог только правым глазом, потому что левый заплыл у него окончательно. – И вам бы положено знать, что во все мало-мальски значимые отделения направлены представители штаба для координации действий. Интересно, а почему к вам не прибыл представитель?

– Кто вы такой, черт бы вас побрал? – чуть ли не заорал мужчина.

Шелестов почувствовал, что сейчас его ударят снова, и очень сильно, но этот человек почему-то сдержался. Хороший признак.

– Неприятно, правда, – скривился Максим в иронической улыбке. – Было доверие, было, и вдруг… в одночасье его не стало. Что же случилось, Свирид?

– А вы совсем не дорожите своей жизнью? – Мужчина холодно смотрел на Шелестова. – Вы так преданы идеям нашего движения, что готовы умереть из чувства протеста. Или из чувства презрения ко мне? Вам это не кажется нелогичным, неправильным и глупым. Вы думаете, что в это можно поверить?

– Я думаю, что у меня есть возможность не спешить и не потерять свою честь. А вот вы… вы просто представьте, сколько человек меня видели даже до того, как меня привели в этот дом. И со многими из них я общался, довольно долго разговаривал, расспрашивал. Думаете, что так легко будет изобразить мое исчезновение и убедить тех, кто спросит, что вы меня видеть не видели?

– Не спешить? – со странной ухмылкой спросил Свирид. – Вы уверены, что у вас есть время, что вы можете тянуть его, сколько вам захочется? А если у вас его нет? Совсем нет?.. Сыч! – вдруг заорал Свирид на всю комнату, выставив длинный изогнутый палец со шрамом в сторону пленника. – Сыч, сделай так, чтобы он плакал и молил о пощаде, чтобы он умолял меня выслушать его.

Подручные Свирида схватили Шелестова и повалили на пол. Они придавили его, обессиленного и ослабшего, так, что он не мог пошевелиться. Сыч, длинный лупоглазый парень, вытянул руку Максима, придавив ее к полу коленом в локте. Он сдавил кисть и, вытащив нож, прижал холодное лезвие к указательному пальцу пленника.

– Медленно, Сыч, – прошипел Свирид, как змея, – медленно, с наслаждением, отрезай от пальца по кусочку так, как ты нарезаешь колбасу. А я буду смотреть ему в глаза и ждать, когда он будет просить меня о пощаде, даже о смерти, чтобы только прекратились эти муки.

– Ты больной, Свирид, – покачал Шелестов головой. – Ты садист, которому не важны идеи национализма. Тебе важна власть над людьми, тебе нравится мучить и унижать людей, нравится ломать их. Я, если выживу, обязательно доложу руководству, что тебе нельзя доверять командование отделениями и даже отдельными операциями. Ты больной!

– А-а-а-а! – заорал вдруг Свирид и с перекошенным от ярости лицом подскочил к лежащему на полу пленнику, отбросил державшего его оуновца, как котенка, и ударил Шелестова носком сапога в бок.

Огненная боль пронзила бок в том месте, где были сломанные ребра. Максим буквально сложился пополам, а удары сыпались снова и снова, но через несколько секунд он их уже не чувствовал. Снова тошнотворная темнота накрыла его, спасая от нестерпимой боли. Свирид занес ногу, но не стал больше пинать тело пленника. Он сплюнул и прошипел:

– Когда все выяснится, а все равно это выяснится, я сам, своими руками будут вытягивать из тебя жилы. Уберите эту падаль в подвал. И смотрите, чтобы он не умер раньше времени! Лекаря к нему приведите!

Когда Максим пришел в себя, он почти не чувствовал боли. Он лежал не на полу, а на каком-то вонючем жиденьком матрасе. Но и это было хорошо, и даже от такого матраса можно было чувствовать наслаждение. Человек, сидевший напротив, смотрел на Максима с сожалением, даже с горечью. И это была не игра, не обман. Обостренное чувство опасности, дикая боль, которую приходилось испытывать, помогали видеть все в истинном свете. И даже разглядеть обман Максим мог сейчас с легкостью умирающего человека. А может, он и правда умирает, а этот человек видит последние минуты его жизни?

– Вы врач? – спросил Шелестов.

– Да, к счастью, – ответил человек с грустным лицом.

Он не был стариком, по глубоким горьким морщинам, по тоскливым глазам и седине в волосах было понятно, что человек не столько стар, сколько исстрадался, глядя на чужое горе, на чужую боль. Может быть, даже смерть, смерть близких людей, их страдания. Максим сразу проникся к этому человеку симпатией. Человек, способный понимать, чувствовать боль других, всегда симпатичен, близок тебе, даже если вы не знакомы и не обмолвились ни словом.

– Я умираю, доктор? – спросил Максим, с удивлением чувствуя равнодушие в собственном голосе.

– Нет, – покачал доктор головой. – У вас сломаны ребра, видимо, сотрясение мозга. Я забинтовал вам грудную клетку, чтобы зафиксировать ребра. Я боялся, что имеется и внутреннее кровотечение. Когда человека пинают, часто лопаются внутренние органы, лопаются сосуды. Да и сломанное ребро могло проткнуть какой-нибудь орган. Пока у меня есть основания полагать, что ничего страшного не произошло. Я бы сказал так: вы живы, пока не собираетесь умирать. Увы, так часто бывает, что человек живет лишь надеждой. И когда он ее теряет, то умирает. Ему просто незачем жить.

– Мне есть для чего жить, доктор, – ответил Максим, – но я чувствую, у меня осталось мало сил.

– Главное не в том, что вы чувствуете силу или нет, – ответил доктор и грустно, беспомощно улыбнулся: – Сила в вере.

– Я не верю в бога, – качнул Шелестов головой.

– Не важно. Не обязательно верить в бога. Верьте в солнце, в себя, в судьбу, в любовь своей женщины, в светлое будущее, в политического лидера. Не важно, в кого и во что. Вера питает и помогает жить.

«Да, – подумал Максим, закрывая глаза. – Верить. Мне вот показалось, что я Буторина видел, что он проходил мимо. Это тоже надежда, в это тоже можно верить. Если это не сон и не бред. Если Виктор не в таком же положении, как и я, если он проник в руководство местного ОУН, тогда он найдет способ, чтобы вытащить меня отсюда. Вот в это и буду верить. Верить и беречь силы. Я буду хитрым и изворотливым. Я не дам себя убить. Меня потому еще и не убили, и не искалечили, что не понимают, кто я такой, и побаиваются перегнуть палку».

Сосновский вошел в комнату вместе с двумя бойцами, нервно вытиравшими лоб, и швырнул на стол пустой автомат. Он снял армейскую немецкую фуражку, промокнул лоб белоснежным платком и, аккуратно свернув его, сунул в карман кителя.

– Что стоите? – удивленно и даже возмущенно посмотрел он на бойцов и кивнул в сторону мужчины с глубокими залысинами на висках: – Докладывайте! А вы, я так понимаю, их командиры? Ну, да ладно, выслушайте своих бойцов, а потом мои пояснения. Времени мало, а успеть обговорить нужно многое.

Михаил хорошо умел, долго тренировался и достиг почти совершенства в умении говорить по-русски с немецким акцентом. Но то, что Сосновский провернул сегодня один, без привлечения бойцов советских партизанских отрядов или националистического подполья, должно было добавить ему веса побольше, чем немецкий язык или немецкая форма. Отнестись к тем документам, что он забрал у мертвого немецкого агента, можно по-разному. Все зависит от ситуации. И эта ситуация должна быть однозначной и недвусмысленной, она должна просто отвергать все сомнения.

Сосновский выследил одного из руководителей ОУН под псевдонимом Палий. Тот ездил под охраной четырех бойцов. Пятым был водитель. Всего было две легковые машины, и Палий часто ездил по различным населенным пунктам Харьковщины, встречаясь со сторонниками и руководителями ОУН на местах. Он, судя по всему, в харьковской ячейке был теоретиком, своего рода комиссаром, ответственным за политику и идеологию. Особыми сведениями он не обладал, большой ценности собой не представлял. Он, видимо, даже не знал мест расположения отрядов и баз УПА под Харьковом. На встречи не он приезжал к боевикам, а их представители приезжали в условленное место.

Место для засады Сосновский выбрал в двух кварталах от здания, где располагался штаб ОУН. Два разрушенных дома по краям улицы, ясный день, когда не видно разожженного огня или легкого дымка от костра. В таких условиях можно сделать многое. И самое главное, издалека видно, что едут нужные машины. Михаил засекал время. У него получалось, что машина от старой водонапорной башни до нужной точки на улице доезжала, лавируя между развалинами, за восемь минут. Длину бикфордова шнура он подобрал уже практически.

Сегодня случилось то, чего никак не ожидали Палий и его охрана. Наверное, и товарищи по штабу тоже не думали, что именно Палий станет объектом для чьего-то нападения. Это было самое слабое место во всей операции. Кто-то ведь мог сообразить, что нападение произошло на самого безобидного и никому не нужного в движении ОУН. Хотя на этот счет у Сосновского были свои соображения.

Сняв с двух немецких гранат металлические рубашки, дававшие большое количество поражающих осколков, Михаил приготовился, глядя на приметный шест на краю развалин, с которым должно поравняться переднее колесо машины. В нужный момент он подожжет бикфордов шнур, и огонь побежит от узла в разные стороны. Через несколько секунд воспламенится порох в двух старых кастрюлях и одной брошенной немецкой каске. В них вместе с порохом лежат автоматные патроны. Порох за короткое время создаст в ограниченном объеме высокую температуру, и тогда патроны начнут взрываться. Шуму будет много, грохота, похожего на настоящую стрельбу, тоже. А остальное добавит сам Сосновский гранатами и автоматными очередями на поражение. Троих он должен убить, а остальным помочь спасти Палия.

Когда шнур загорелся и огненная струйка побежала по камням, Михаил одну за другой бросил гранаты под переднюю машину, в которой сидел сам высокопоставленный оуновец. Взрыв почти опрокинул легковой автомобиль. Вторая машина вильнула и ударилась крылом в камни, смяв металл так, что машина не сможет ехать дальше. Это получилось удачно, и Сосновский дал две автоматные очереди. Один из боевиков, который помогал вытащить из загоревшейся машины Палия, упал. Водитель, держась за окровавленное лицо, вывалился из машины и на четвереньках пополз к камням. Видимо, он был сильно контужен. Сосновский повел стволом и хладнокровно пристрелил водителя, и тот, картинно разбросав руки и ноги, растянулся на асфальте среди битого кирпича. Начали взрываться патроны, и несколько пуль с визгом отрекошетили от камней. Прячась за машиной, боевики открыли огонь по развалинам.

Наконец Палия вытащили и поволокли в развалины. Все, теперь можно заканчивать. Еще одна брошенная граната угодила под переднюю машину, и та буквально подскочила на месте от взрыва, а потом в ней взорвался бензобак. Огненные струи горящего бензина разлетелись в разные стороны и продолжили гореть на земле, рвались патроны, создавая иллюзию страшного огня, который вели неизвестные со всех сторон. Сосновский прицелился и одной очередью перебил ноги бежавшего последним охранника. А когда тот упал и стал кричать от боли и просить ему помочь, Михаил добил его, чтобы еще больше драматизировать ситуацию.

Горели машины, чад разносило по улице и развалинам, дикая стрельба давила на психику, как и валявшиеся трупы товарищей, убитых на их глазах. И тогда сбоку появился Сосновский с перепачканным сажей лицом, в немецкой форме и с автоматом в руке. Охранники опешили, но Михаил властным голосом приказал им тащить раненого за ним и спешить, потому что партизаны уже близко. Он повернулся, дал две короткие очереди в сторону горевших машин и махнул рукой. Охранники послушно потащили своего шефа через развалины. Мгновенно опустошив еще один магазин, Сосновский посоветовал тащить раненого туда, где не опасно, и ошалевшие от такого невероятного спасения, ведь они уже прощались с жизнью, охранники потащили Палия прямо в здание штаба. Там не опасно, там есть несколько замаскированных выходов и охрана.

Расстегнув ворот кителя, Сосновский стоял у стола, уперев в него кулаки, и слушал доклад выживших охранников. Одновременно он наблюдал, как человек, видимо врач, обследовал Палия, не подававшего признаков жизни. Важно было, чтобы этот человек выжил. И Михаил очень сильно надеялся, что не зацепил теоретика местного национализма.

– Кто вы такой? – резко спросил мужчина с глубокими залысинами. – Отчего такое странное совпадение и как вы оказались в нужное время и в нужном месте, что вам позволило спасти нашего товарища? Надеюсь, вы понимаете, что в случайности мы не верим. Только по наивности этих молодых людей, которые привели вас сюда, мы имеем удовольствие разговаривать с вами. На этом оно может и закончиться. Вы ведь понимаете, куда и к кому попали? И что у нас нет иного выхода, кроме как убить вас и соблюсти тайну этого места?

– Не стоит упражняться в красноречии, – медленно выговаривая русские слова, ответил Сосновский. ‒ Я не просто знаю, где я и среди кого. Я специально шел сюда и пришел бы, спасая этого человека или бросив его на произвол судьбы. Просто я рассудил, что могу спасти вашего товарища, и этим воспользовался. Кто я? Я штурмбаннфюрер Франк Дункле. Представитель службы безопасности – СД. И прибыл к вам с секретным поручением.

– Смело с вашей стороны и безрассудно! – выпалил мужчина, глядя на Палия, которого все же привели в чувство, и тот закрутил головой, закашлялся, хватаясь за ушибленную грудь.

– Смелость – есть особенность каждого офицера СС, – холодно парировал Сосновский. – И никакого безрассудства, лишь холодный расчет. Эту операцию планировали в Берлине, а именно я отправлен к вам тоже не случайно. Я хорошо знаю русский язык, я до войны учился в Москве, уже будучи сотрудником СД. И прожил там несколько лет. Я хорошо знаю ваш народ и вашу страну. Вы напрасно делаете вид, что угрожаете мне и что вы можете что-то со мной сделать. Это не первая встреча у вас с представителями нашего военного командования, Абвера и СД. Здесь, в Харькове, интересы Германии и СД представляет штандартенфюрер Хайнце. Ваша встреча с ним состоится чуть позже. И я не советую вам избегать этой встречи. Вы же знаете о том, что обязаны сотрудничать. И вы прекрасно понимаете, что в случае моей гибели по вашей вине сюда прибудут и ваши представители из заграничного штаба, и представители СД. И когда все выяснится, вам будет очень плохо, Свирид, очень плохо. Хорошо, если вы успеете умереть до того, как вам станет плохо, но вам это сделать не дадут. Закончим на этом, как у вас говорят, «воду в ступе толочь».

– Что вам нужно? – хмуро осведомился Свирид, понимая, что немец прав. Он был обескуражен тем, что Франк Дункле знает даже его самого.

– Умыться! – коротко ответил Сосновский. – Немного поесть, потому что я весь день на ногах. И рюмку коньяку. Если у вас нет приличного коньяка, то черт с вами, хотя бы вашей водки. Потом поговорим, и я изложу цель своего визита.

Через полчаса Сосновский сидел за столом, который был плохо сервирован, зато на нем стоял графин с самогоном, а также холодное мясо и черный хлеб. Был здесь и зеленый лук, и кольца репчатого, и даже чеснок, но Михаил демонстративно поморщился и вилкой отодвинул на тарелке эти варварские и дурно пахнущие продукты.

– Итак. – Сосновский пригубил рюмку с самогоном, аккуратно положил ломтик сала на маленький кусочек хлеба и изящным движением отправил его в рот. – Мой визит к вам носит подготовительный характер, Свирид. Пока наши контакты не следует афишировать. Подготовку необходимо начать проводить лишь со старшими командирами. Рядовые бойцы пока не должны знать, какого рода ведется подготовка. Чтобы вам был понятен уровень моих полномочий, вот, ознакомьтесь с фотографиями подлинных приказов и планов, которые я вам должен передать.

Свирид стал просматривать фотографии, и в этот момент в комнату вошли двое. Палий был с повязкой на голове и чуть прихрамывал, опираясь на дорогую трость. Второй человек, грузный и надменный, со щеточкой густых усов, был тоже знаком по описанию. Это некий Лис, своего рода военный эксперт или советник при штабе. Он мало что значил в этой структуре, поэтому его и пригласили для важности и количества. После короткого представления Свирид заявил, что к ним прибыл представитель СД, но очень странное происшествие случилось по дороге, когда немецкому товарищу удалось спасти товарища украинского. Пришлось Сосновскому сделать каменное лицо, из-за которого вся надменность с лица Лиса слетела и поблекла.

– Вы демонстрируете удивительное непонимание, граничащее со слабоумием? – поинтересовался Михаил. – Мне кажется, я вполне правильно и понятно на русском языке изложил вам все произошедшее. Или вы ждали, что я буду излагать на украинском языке? Не могу, при всем моем желании. Не знаком с таким языком, да и, честно говоря, удивлен, что такой существует. Господам, присутствующим здесь, поясню, что я направлялся к вам, когда увидел, что вашего товарища по имени Палий готовы были растерзать партизаны. Пришлось рисковать своей жизнью и спасать его. Между прочим, я убил человек пять или шесть, отчего остальные, испугавшись таких потерь, просто отступили. Видите ли, я умею убивать, и пусть вас это не шокирует. Я обучен этому делу и прошел хорошую школу в Иране, Испании. Но вернемся к нашим делам. Вам, господа, следует подготовиться к тому, что большевики могут вернуться сюда, в Харьков. Свирид ознакомился с планами и позже ознакомит с ними и вас всех. Сейчас же коротко расскажу о том, что вы должны делать. Я имею в виду ОУН в целом и вас в частности, как руководителей своего территориального подразделения…

Глава 7

– Ты вот что, Артем, – Свирид по-дружески обнял Козореза за плечи, – ты понимаешь, что это дезинформация, это попытка дискредитировать наше движение, наш союз против общего врага. Ты-то понимаешь, что наш главный враг – это Советский Союз и москали. Ты понимаешь, что нам тут жить и только в союзе с Западом мы можем победить ненавистную подлую Московию. Запад объединится, Гитлер перестанет быть врагом Европы, он станет союзником. С ним уже договариваются, и договорятся. Ты слышал про второй фронт, так вот он скоро откроется, только против коммунизма. Откроется цивилизованным Западом, против варваров русских. И Украина вольется в дружную семью Европы. Вот она, великая и благая цель!

– А эти железки? – неуверенно спросил Козорез.

– Я же тебе объясняю, что тебя решили ввести в заблуждение агенты Кремля, тебя обманули, подбросили тебе эту информацию, а ты и поверил. А почему так легко было забраться на склады? А потому, что вас там ждали и с радостью дали возможность проникнуть. Хитрый план! А немцы реально помогают. Оружие есть, и оно спрятано в лесах, на реальных базах, подготовленных для наших патриотов, которые будут сражаться с коммунистами.

– Значит, я должен все объяснить этим хлопцам, что побывали там? – неуверенно пробормотал Козорез.

– Нет, Артем, – оборвал Козореза Свирид и сжал его плечо. – Нет! Идет война, жестокая война за светлое будущее. И мы не вправе быть слабыми и мягкотелыми. Эта дезинформация должна исчезнуть. Нельзя рисковать. Не дай бог о ней узнает еще кто-то. Слишком высока цена победы. Ты понял меня, Артем?

– Нет, не понял, – покачал Козорез головой, начиная все же догадываться, куда клонит глава местной ячейки ОУН.

– Дурак, – отрезал Свирид, глянув на кого-то поверх плеча Козореза, и кивнул. – Ты хороший солдат, Артем, но ты никудышный политик, и политик из тебя никогда не получится, и крупный руководитель тоже.

– Пусть я дурак. – Козорез движением плеча освободился от цепких пальцев Свирида. – Но я не хочу быть ни политиком, ни генералом. Я пришел сражаться с оружием в руках, и все. Большего мне не надо, я не хочу никем управлять. Но если ты считаешь, что политики и генералы – это люди, способные на предательство и подлость, способные перешагивать через людей, через их жизни, то я не понимаю, за что мы боремся? За каких людей? Для каких людей?

Буторин и его помощники недолго пробыли в доме. Их вскоре вывели и приказали подождать возле лодки. Козорез все не возвращался. Приказ этого лобастого выбросить то, что они принесли, в реку Буторину не понравился. Игра в тайны? Или он замешан в этих играх? А Козорез? Нет, не похоже, что Артем все знал, иначе бы не стал посылать их к немцам на станцию. Да и вообще Козорез не умеет играть в такие игры. Он человек по натуре прямолинейный. Сомнения одолевали, и Виктор решил отойти и посмотреть, что делается там, около этого дома, где сейчас находятся командиры.

– Я сейчас, хлопцы, – сказал он парням и, сняв с плеча автомат, двинулся вдоль берега реки, чтобы подойти к дому со стороны развалин.

Но сделать Виктор успел всего несколько шагов. Хорошо, что он пошел именно в эту сторону. Пойдя влево или напрямик к дому, он нарвался бы на автоматную очередь первым. И тогда конец. Но сейчас, увидев четверых молодцов, явно настроенных на убийство, он понял все. Буторин был поражен – именно от Козореза он такого подвоха не ожидал. Если только Козорез сам жив и не пал жертвой этой провокации. Когда идет большая игра, то жертвуют не только маленькими людьми, иногда и большими, а у Козореза был вес в этой оуновской иерархии, за ним бы пошли люди! Если он еще жив…

– Шухер! – крикнул Буторин что есть мочи и успел выстрелить первым.

Он не целился, да и не было ни времени, ни смысла целиться. Главное, предупредить своих парней. Его автоматная очередь прошла по краю бугра, из-за которого выходили бандиты. Не успевал Виктор довернуть ствол своего оружия, чтобы попасть наверняка. Выстрелив, он отпрыгнул назад и в сторону. Споткнулся о корягу и покатился по земле, пытаясь не выпустить из рук оружия. В него тоже выстрелили, но пули прошли мимо. Смерть дохнула в лицо, причем так явно и уверенно, что внутри у Буторина все похолодело от ее близости. А ведь он на открытом месте и ему некуда спрятаться, чтобы хоть сколько-то продержаться против четверых. И это если еще не подойдут враги.

Буторин слышал выстрелы, он понимал, что его парни тоже стреляют, но и они на открытом пространстве. И ничего он поделать не может, ни себя спасти, ни их. Вскочив, Виктор заорал и попятился к воде, выстреливая в оуновцев последние патроны из автомата. Пока он стрелял, они вынуждены были пригибаться и не могли ответить ему прицельной стрельбой. Эти секунды – единственное, что он мог выиграть, чтобы подойти поближе к воде. Именно вот здесь, на изгибе реки, где течение посильнее и где, как ему казалось, имелся омут.

С холодным клацаньем замер автоматный затвор, дав понять, что магазин пуст. И тогда Буторин сделал вид, что в него попала пуля: он раскинул руки, роняя автомат, и картинно, как в кино, опрокинулся на спину, падая в воду. Там он сразу ушел на глубину и стал грести по течению. Несколько раз мимо головы с гулким бульканьем прошли в воде пули. Одна, кажется, коснулась его ноги. Или это коряга? Только не пуля, только не кровь! Воздуху в легких не хватало, но Буторин все греб и греб. С таким неистовством он уже давно не боролся за собственную жизнь. Ситуация была такая безнадежная, что дальше некуда…

Козорез в доме услышал стрельбу, доносившуюся с берега. Удивительно долго там стреляли, и Артему очень хотелось, чтобы подручные Свирида вернулись. А лучше вползли окровавленные и, глянув мертвеющими глазами, сообщили, что не вышло, что ушли люди Козореза и перебили нападающих. Но нет, эти головорезы знали свое дело. Вернулись все четверо, мокрые по пояс. Коротко сказали:

– Порядок!

– Все? – уточнил Свирид.

– Все, – ответил старший из парней.

«Вот так, значит, – подумал Козорез и опустил голову. – В меня верили, мне верили, а на деле оказалось, что я пустое место и ничего не решаю. И в борьбе я ничего не значу. Почему? Да потому что это не борьба, а сплошной спектакль, политика. Правильно сказал Свирид. И теперь вообще непонятно, кто, за что и против кого сражается. Самое главное, теперь непонятно за что!»

Когда Коган вернулся в землянку, там были только Леонтий и Петро. Отец с сыном сидели за столом напротив друг друга и горячо спорили. Точнее, доказывал что-то отцу Петро, а сам Вихор только мотал головой, то и дело впиваясь пальцами в свою косматую голову. Когда Коган вошел, то оба повернули головы и посмотрели на него. Посмотрели по-разному, и это сразу бросилось в глаза Борису. Многое в этой землянке изменилось за этот вечер, очень многое. Петро смотрел на Когана с надеждой, но с надеждой на что? Что Борис поддержит его точку зрения или поведет их всех в светлое будущее? Или подскажет, что делать и как дальше жить, и этим сразу решит все проблемы?

А вот Леонтий смотрел по-другому. В его взгляде была не просьба и не согласие. И даже не недоверие. Скорее обреченность, что придется согласиться или что придется идти за этим человеком. Коган не стал спрашивать разрешения. Он просто подошел к столу, перекинул ногу через лавку и уселся сбоку, глядя на отца и сына.

– Митинги закончились? – спросил Коган, чтобы не выпускать инициативу из рук.

– Митинговать будут всю ночь, – заверил Петро. – Ты в головах у них все перевернул, глаза им открыл.

– Я? – удивился Коган и покачал головой: – Ты, Петро, недооцениваешь своих людей. Это плохо для командира. Плохо недооценивать своих людей, ведь с ними идти в бой, учитывая их способности и достоинства.

– Я знаю своих людей, – в запале ответил Петро, но тут его осадил Леонтий:

– Знаешь? А кто недавно пистолет к твоей голове приставлял? Не твои люди? Или эти их способности посягать на жизнь командира ты знал и раньше? Нет, прав Борис, дела наши не очень хороши. Никуда не годятся наши дела. Смятение он внес в их головы, а не порядок там навел. Теперь их всех понесет в разные стороны. Кого куда!

– А те, что были с вами здесь? Они на чьей стороне? – спросил Коган.

– Те, кто был здесь и слушал тебя, теперь ни на чьей стороне. Они запутались, они не знают, что делать. Но они и не на той стороне, что были раньше. Они не будут защищать немчуру и англичан. Они хотят быть сами за себя. Вот за эту землю, в которой мы выкопали землянку и прячемся.

– Хорошо сказал про землю и землянку, – с усмешкой похвалил Коган. – Ваша земля должна была гореть под ногами оккупантов. А прячетесь, зарывшись в нее, вы. На кой вам черт немцы?

– Правильно, – согласился Вихор. – Немцев нам не надо. За своих ставленников Гитлера мы воевать тоже не хотим. Сами мы в норах сидим, как кроты. И что нам делать? Выйти в поле и гордо помереть за родину? Сколько нас здесь, оборванцев, отщепенцев? Мало против всей организации украинских националистов. И что остается? Искать союза с Красной армией? Простите, родимые, бес попутал, не в ту сторону стреляли, не тех ненавидели?

– А если без иронии и вполне серьезно? – посмотрел на Вихора Коган. – А почему бы и нет? Да, вот прямо так и сказать! До войны с Советами плохо жилось на Украине. Да даже во время войны вас пытаются спасти, фронт идет на вас, партизаны сражаются с оккупантами, им помогает советская власть. А партизаны такие же украинцы, как и вы. И сколько украинцев сражается в Красной армии? Да просто из двух зол выбирать надо меньшее. От Гитлера вам ждать нечего, будете при его колонистах и помещиках наемными работниками, поденщиками за гроши и кусок хлеба. Они же украинцев и русских за людей не считают. И Бандера им нужен до поры до времени. А при советской власти на Украине вывески на магазинах были на двух языках: на украинском и на русском. Это вам ничего не говорит? Это вам не признание равных среди равных? Что вы все кичитесь и обособляетесь? Не проще жить в добром соседстве, как хорошие люди на одной лестничной площадке: квартиры разные, а живут рядом и дружат, помогают друг другу. Кто соли одолжит, кто луковицу, потому что соседка не успела в магазин после работы зайти. А кто и с дитем соседским часок посидит, пока молодые родители на танцы сходят. А ведь так и было, пока вы сами все не испортили!

– Ты все время говоришь: вы, вы, вы, – вдруг вставил Петро. – А ты что, чужой, что ли, не наш?

– Какая вам разница, какой я и чей я! – зло бросил Коган. – Я добрый дядя, который вас пытается за руку взять и вывести из темного леса на солнечную поляну. Я что, не воевал с вами рядом, жизнью не рисковал? Так какого лешего вам надо еще в душу мою залезть и узнать, что там! Хотите вместе к счастью идти, пошли. Не хотите, будете сами вылезать из этого дерьма. Ну что же, неволить не буду.

– Нет, ты, Борис, погоди горячиться, – примирительно заговорил Вихор. – Тут ведь дело сложное, кожу, ее ведь не скинешь, наизнанку не вывернешь и снова не наденешь. Так и с душой. Что приросло, что само отпало, а что и с мясом, с кровью отдирать надо.

– Поймешь, поверишь, оно и само легко отпадет, – пообещал Коган.

Андрей сжимал в руках «шмайссер», а сердце его колотилось так, что готово было вот-вот выскочить из груди. Куда, зачем его ведут? Но спрашивать страшно, вон какой грозный, даже злой, идет впереди Мирон Порубий. Жалко Оксану, если он снова станет свирепствовать. А ведь станет. И что-то ужасное впереди, это Андрей чувствовал так, что холодело внутри. Не просто же так, не просто!

Телеги тряслись на разбитой дороге, но ездовые понукали их, и кони бежали рысью, унося небольшой отряд в три десятков бойцов дальше к лесу. Андрею никто ничего не объяснял, просто глянул на него Мирон и кивнул помощнику. И тот сунул парню в руки автомат и толкнул в строй к другим. Крикнул несколько ободряющих слов, призывающих к борьбе, гаркнул: «Слава Украине», и все расселись по телегам и понеслись по ухабам куда-то в сторону от села.

Листвянку Андрей узнал сразу. Оказывается, вот куда они ехали, петляя меж лесочками да объезжая овраги. Сразу понятно стало, что не хотели люди Мирона попадаться на глаза ни немцам, ни местным селянам. А когда подъехали, то стало понятно, что ждет это село, по выкрикам, угрозам стало понятно. Советские партизаны тут ночевали, пригрели их селяне, еды дали, да выдал кто-то оуновцам, рассказал, как приехали партизаны, раненые да побитые, после боев с немцами. Переночевали, раны перевязали и снова в леса.

Причитали женщины, плакали дети, собак пристрелили сразу, только скулеж пошел по селу. Кто-то из стариков попытался пристыдить Мирона, кулаками замахал, но Порубий только грозное что-то крикнул, и оуновец ударил старика в лицо кулаком. Тот рухнул в пыль как подкошенный. Парень привязал деда за старческие ноги веревкой к телеге и стегнул коня. Тело поволокли по пыли, пачкая в зелени и крови нательную рубаху и исподние штаны. Поначалу старик еще шевелился, рукам хватался то за траву, то за веревку, а потом стих и волочился как куль с картошкой.

Оуновцы кидали заготовленные заранее факелы на соломенные крыши хат, разбивали окна и бросали факелы внутрь. Заполыхали дома и овины, в небо поднялись черные столбы дыма, то там, то здесь стали слышны выстрелы. Андрей метался среди этого ада, вытаращив невидящие глаза. Как в кошмарном сне, ничего нельзя было сделать: ни убежать на непослушных ногах, ни сказать ничего, потому что губы не шевелились. Оуновцы жгли и убивали. Двое здоровенных парней потащили за стог девушку в расшитой рубахе, та визжала и вырывалась, но ее повалили на траву, разорвали рубаху до самого низа.

Андрей сжал голову руками, и тут его толкнули в спину. Он чуть не упал от этого тычка, выронив автомат. Перед ним стоял отец Оксаны и грозно сверлил глазами жениха своей дочери.

– А ты что? На смотрины пришел? – гневно зазвучал голос Мирона. – Или с красными заодно? А если нет, то дайте ему факел! Жги дом, вот этот дом жги! И подними оружие, дурень! Ты солдат, а не баба! Василько, ну-ка дай ему факел и проследи, чтобы он свой долг перед Украиной выполнил!

Хмурый парень со шрамом через всю щеку нехорошо ухмыльнулся, сгреб Андрея за воротник и подтянул к себе, обдавая его лицо запахом горилки.

– Дурнем прикидываешься? – спросил он. – А ну покажи, что ты украинец!

Парень сунул Андрею в руку зажженный факел, зло посмотрел в глаза, а потом толкнул в спину в сторону хаты. Андрей от толчка сделал несколько шагов вперед и вдруг увидел у порога лежавшую на земле женщину. Молодая женщина, беременная, она смотрела в небо мертвыми глазами, в которых было столько мольбы. А из ее груди торчали вилы. Вот так и прикололи ее к земле, к своей украинской земле. Прикололи те, кто взялся решать, кому тут жить, а кому нет. И Андрею даже показалось, что под юбкой у женщины шевелится. То ли ветерок треплет подол ее платья, то ли ребенок в животе еще живой и ножками сучит, толкает мамку изнутри, еще не поняв, что мамка мертвая и ему жить осталось всего ничего. Так и не родившемуся на этот жестокий страшный свет.

Андрей не смог с собой справиться, он отвел глаза и пошел стороной обходить хату. Выстрелы звучали со всех сторон, крики, треск огня, а он шел, будто выбирая дорогу и осторожно ступая. Крови боялся Андрей, боялся наступить нечаянно в лужу крови, а она была повсюду. Василько догнал Андрея и рванул за ворот рубахи:

– Ты что же, гулять вышел по двору? А ну бросай факел в хату!

Испугавшись, что его самого сейчас вот так же проткнут вилами и оставят лежать на сухой колючей траве, Андрей не глядя бросил факел. Тот отскочил, ударившись в стену, и упал на землю.

– Ах, ты, руки у тебя растут из другого места! – бросил ему Василько, шагнул вперед, подобрал факел и, старательно прицелившись, бросил его на соломенную крышу.

В небо сразу взметнулся столб пламени. И внутри у Андрея взметнулась злость, ненависть. Не помня себя, он сорвал с плеча автомат, дернул затвор, как его когда-то учили, и короткой очередью прошил Василька. Тот выгнулся, схватившись за поясницу, где на рубахе виднелись дырки от пуль, наполняющиеся кровью, и рухнул лицом в траву. Андрей попятился, глядя на убитого им человека. Впервые в жизни убитого собственными руками. Тошнота подкатила к горлу, и он побежал. Андрей не помнил, где и когда выронил автомат. Или он его специально бросил. Он бежал и бежал по кустам, потом между деревьями. Юноша даже не думал, куда бежать. Он просто скорее хотел уйти из этого страшного места, где творилась нечеловеческая расправа.

Андрей упал на траву и лежал, с трудом переводя дыхание. Из его глаз лились слезы злости, слезы стыда, слезы ненависти. Он то рыдал, катаясь в траве, то колотил по земле руками. И он хотел умереть и готов был умереть, но останавливали лишь мысли об Оксане. И когда Андрей опомнился, то понял, что находится на окраине своего села и что неподалеку виден свет в окне Оксаны. Свет, почему свет, не понял Андрей, а потом поднял глаза и увидел, что светает. Значит, и вечер миновал, и ночь прошла, а он все бежал, плутал по оврагам и лесам. А ноги вынесли к единственной любимой – к Оксане. И что он ей скажет? Что пошел в угоду ее отцу принимать участие в карательной операции, что жег и убивал? Она этого хотела, чтобы он помогал отцу, и тот был бы не против их любви и отдал за Андрея Оксану? Парень облизнул пересохшие губы и машинально вытер ладони о штаны. Ему все казалось, что руки у него в крови.

Андрей долго сидел в траве, не решаясь подойти к дому. Уже и солнце поднялось, и свет в окне погас. Он даже увидел Оксану, как она выходила выбивать половички у забора. А когда юноша решился-таки подняться, то увидел, что к селу едет телега. Понурый возчик погоняет лошадь и двое мужчин с автоматами идут следом. Телега свернула к дому Порубий, девушка выскочила во двор, куда въехала телега, и с криком упала на колени, прижимаясь лицом к грязному колесу. Такого крика из уст девушки он не слыхал ни разу, и сразу в голове вспомнились картины вчерашних зверств в Листвянке. И там раздавались такие же истошные крики, но теперь кричала его любимая девушка, и ноги сразу понесли Андрея вперед. Он несколько раз упал, спотыкаясь о кустарник, провалившись ногой в сурчину. А потом он сбавил бег и перешел на шаг, а потом пошел еще медленнее. Он видел, как с телеги сняли тело и внесли в дом. В дом Оксаны. И это мог быть только ее отец.

Когда юноша вошел во двор, там уже толпились соседи, причитали бабы, хмурились старики, опираясь на суковатые палки и теребя седые бороды. Андрей стоял между людьми и слушал, что говорят. Рассказывали шепотом, мол, поехали жечь деревню, жители которой партизанам помогают, они за коммунистов, значит. Там и пожгли дома да побили селян. А один старик с вилами кинулся на Мирона и заколол его. Прямо в сердце угодил. Хлопцы не поспели защитить, так, говорят, и повалился на землю с вилами, из груди торчащими. Старика, значит, этими же вилами к двери прикололи и дом подожгли. Говорят, живой еще был, когда горел. Кричал, говорят, сильно да проклинал.

Андрей вспомнил вилы и мертвую беременную женщину, и столько горечи вдруг всколыхнулось внутри. «Вот и тебя вилами, как и ты», – подумал он, входя в дом. Мирон лежал на столе в горнице, раздетый до исподнего белья. И на груди рубаха, вся пропитанная кровью. Три старухи раздевали покойника, подготовив таз, для того чтобы обмыть. Оксана была здесь, она сидела на полу у задней ножки стола и не могла подняться, рыдая и сотрясаясь всем телом. Старухи безуспешно пытались поднять ее и вывести из горницы.

– Вот, хлопчик, хорошо, что ты пришел, – тихо заговорила одна из старух. – Уведи ее Христа ради. Нельзя ей тут!

Андрей подошел к Оксане, стараясь не смотреть на ее мертвого отца. Он взял девушку за руки, стал шептать успокаивающие слова, что отца не вернешь, что надо крепиться, что он любит ее и никогда не оставит. И тут Оксана подняла на Андрея глаза, и он испуганно отшатнулся. В глазах любимой девушки было столько горя и ненависти, что Андрей испугался.

– Ты был с ним там! – с яростью заговорила девушка. – Как ты мог его оставить, ведь это мой отец? Вспомни, как он спас тебя, как он тебя вызволил из беды, а ты… ты оставил его там, и его убили! Ты виноват, что отца убили, из-за тебя все случилось! Он спас тебя, а ты его нет!

Старухи принялись истово креститься и шептать молитвы, а Андрей обхватил Оксану, стараясь поднять с пола и вывести на улицу. Он пытался закрыть ей рот поцелуями, руками, но девушка билась в его руках, волосы ее растрепались. Она падала на пол и скребла ногтями по половицам, она умоляла оставить ее с отцом, похоронить вместе, и если надо, то убить тоже.

Когда Максим услышал голоса, то не сразу понял, откуда они раздаются. Первая мысль была, что он сошел с ума и голоса раздаются в его голове. Нет, мысленно прикрикнул он на себя. Ты не сумасшедший, ты боец, ты еще поборешься с этими Свиридами и Сычами. Мы еще посмотрим, кто кого. Надо просто продержаться, надо дождаться Виктора, а уж он-то что-нибудь придумает.

Шелестов приподнялся на локтях, с трудом превозмогая боль, перевалился на живот и только потом начал вставать. Боль в том месте, где были сломаны ребра, была такой сильной, что встать он не смог, не мог напрягать грудину и живот. Встав на четвереньки, Максим медленно подтянул ноги к груди и стал подниматься. На этот раз получилось. По ступеням он поднялся к толстой двери и приложил к ней ухо. Там, у входа в погреб, разговаривали двое. Судя по голосам, говорил Свирид и незнакомый человек. Голос второго гудел как труба. Невольно представлялось, что у него большая грудная клетка и раздутые щеки. И весь он такой важный и солидный.

– Если я ошибусь, то не сносить мне головы, Лис, – убеждал этого мужчину Свирид. – Не могу я с ним обойтись так, как с обычным шпионом. Пришло время торговаться.

– Не обязательно пытать, – гудел второй голос. – Его надо сломать. Страх довлеет над этим миром сильнее, чем вера. И ты тоже боишься!

– Только покойники ничего не боятся! – огрызнулся Свирид. – А я еще жить хочу. И времени на раздумья нет совсем, и ошибиться не хочется.

Голоса удалились. Шелестов вздохнул и стал спускаться по ступеням вниз. Боль отдавалась от ребер до самого горла и буквально хватала за сердце. Подойдя к своей лежанке, Максим не стал ложиться, он прижался спиной к деревянной стене и стал думать: «Может, мне просто сменить легенду и выдать что-то такое, что смягчит Свирида или напугает его? Нет, информации очень мало. Я не смогу долго поддерживать другую легенду. Хватит и этой, которую Свирид не может ни опровергнуть, ни принять. Хотя нет, он, кажется, ее принял, раз я еще живой». И тут по лестнице сверху затопали ноги. Максим стиснул зубы и стал ждать. В подвал вошли трое оуновцев. Грубо схватив Шелестова за руки, они поволокли его по лестнице наверх. От боли в боку он едва не потерял сознание, но сумел не упасть прямо на ступенях. Иначе бы его по этим же ступеням проволокли за руки или за ноги.

Свирид ждал в той самой комнате с большим столом. Он стоял лицом к окну и держал руки за спиной. И эти руки постоянно находились в движении. Свирид был взбешен и еле справлялся со своим состоянием. Максим до того устал, что не нашел в себе сил даже заговорить первым со своим мучителем. Раньше у него хватало на это физических и моральных сил. Сейчас он чувствовал, что выдыхается. Пусть будет что будет.

– Вы подумали? – резко спросил Свирид и повернулся к пленнику.

– Свирид, вы удивитесь, но я не перестаю думать ни на минуту. Кажется, что я и во сне думаю.

– Я жду ответы на мои вопросы. – Свирид пропустил колкость мимо ушей.

– Я на все ваши вопросы ответил. Вы что, не поняли этого? – Максим сделал вид, что сильно удивлен таким поведением Свирида. Он хотел даже издевательски улыбнуться, но побоялся, что сейчас в его состоянии улыбка будет выглядеть слишком жалкой.

– Хватит болтать, – отрезал Свирид. – Вы отвечаете на вопрос, кто вы такой и кем засланы к нам в подполье, и я оставляю вам жизнь.

– Я ответил вам, что меня прислали к вам те, кто скоро все здесь изменит и справится с этой работой лучше, чем вы, Свирид. Больше скажу, мое руководство уже знает о моем положении. А вы уже ничего здесь не решаете.

– Я не решаю? – удивился Свирид. Он хищно ощерился и кивнул двум оуновцам, которые выполняли роль охранников. – А вот это мы сейчас посмотрим, решаю или нет.

Он открыл дверь. Подталкивая Шелестова в спину стволами автоматов, оуновцы вывели его на улицу в небольшой двор. Свирид вышел следом и остановился на пороге, сложив руки на груди. Максим не сводил взгляда с этого человека, хотя понимал, что сейчас его могут элементарно расстрелять. Не хотелось омрачать последние минуты жизни мыслями типа: «ну, вот и все», «прощай, голубое небо». Тем более что небо было мрачным и пасмурным. Навалилась дикая апатия, и Максим прислонился спиной к стене из толстых бревен.

– Время разговоров кончилось, – пояснил Свирид. – Могу дать вам еще три минуты на размышление, но вы сказали, что и так достаточно думали и ничего не придумали нового. Поэтому времени на размышление больше не будет. Задаю вам вопрос в последний раз: кто и с каким заданием вас прислал сюда?

– Глупо, Свирид, – тихо отозвался Шелестов. – Это ведь два вопроса, а ты обещал задать только один.

– Расстрелять его, – приказал Свирид и, повернувшись, пошел в дом.

Максим окаменел. Умирать не хотелось, но в его положении это было лучшим выходом. Не предать, не дать себя сломать врагу. Но Свирид уходил, и это означало, что… все! Не будет допросов, не будет разговоров, не будет… ничего уже не будет. И где-то глубоко внутри животный инстинкт попытался заорать, что ты не должен ждать, ты должен вернуть его и говорить с ним, чтобы он отменил приказ. Но Максим заглушил в себе животный страх. «Молчать! Умирать надо достойно!» Шелестов оторвался от стены, встал прямо, глядя, как оуновцы снимают с плеч автоматы, как дергают затворы, отводя их назад. Он не ожидал от себя такого, не мог поверить, что ему удалось вот так просто улыбнуться своим палачам. Простой, открытой, издевательской улыбкой.

Автоматы наведены, пальцы легли на спусковые крючки. Смотреть хотелось на небо, на птиц, а не на эти мерзкие рожи, но такова твоя работа, остановил себя Максим. Смотри! И когда сухо прошелестели автоматные очереди, и пули в щепки стали разбивать древесину над его головой, Шелестов умудрился даже не моргнуть. Настолько он был уверен, что сейчас умрет, и все его эмоции напрочь отключились. Он видел, как автомат одного из оуновцев в ответ на его улыбку дернулся, опускаясь на уровень груди пленника, но этот человек сдержался и не выстрелил.

Максима схватили и потащили в погреб. Он ожидал, что его столкнут вниз и снова дикая боль в боку заставит его потерять сознание. Но нет, его стащили под руки вниз и оставили в покое. И Свирид больше не вышел. Неужели признал себя побежденным? И вот теперь Максим понял, что ноги его совсем не держат. Он успел ухватиться за каменную стену, где кирпичи выпирали и за них можно было взяться пальцами. Придерживаясь за стену, он опустился на свою лежанку и замер, все еще не веря, что жив, что снова будет слышать и видеть окружающий мир.

«Самое главное, – думал Сосновский, глядя на Свирида, – понять, что перед тобой не струсивший человек. Чувство опасности, трезвое, даже беспредельное мужество противника не так опасны, потому что поступки человека предсказуемы. А вот струсивший человек, дико струсивший, может совершить такой поступок, что тебе в здравом уме и трезвой памяти ни за что не придумать». И Сосновский присматривался к Свириду, к его помощникам. Нельзя задавать вопросы и делать предложения, которые вызовут подозрения и страх. Испуганный человек, человек в панике опасен, а Михаилу нужно получить сведения. И расспрашивать их нельзя. Значит, надо выводить их на ответы косвенно.

– Мне нужно знать, в каком объеме и в какие места следует завезти оружие и боеприпасы. Решайте вы, мое дело согласовать этот вопрос с вами. Оружие, может быть, поступит уже через два дня. Поэтому не тяните с координатами. Единственное условие: забирать его вы будете сами и переправлять на свои базы тоже. Работа должна быть сделана предельно быстро. Не хватало еще нам утечки информации. А уши и глаза имеют даже деревья в лесу. Вы меня понимаете?

– Да, – согласился Свирид. – Конечно, я вас понимаю. Места для складирования ящиков я укажу вам завтра. Это будут надежные и хорошо скрытые от посторонних глаз места.

«Отлично, – подумал Сосновский, разглядывая через стекло рюмки коньяк, которым его угощал Свирид. – Хороший, между прочим, армянский коньяк. А ему ведь понравилось, что я не требую координат его баз, не делаю отметок на карте. Только вот Свириду не догадаться, что наши специалисты вычислят, где расположены их базы. Не за сто верст же от места, где немцы предполагают выгрузить оружие. Километров пять-десять до базы, иначе придется все эти подарки везти черт знает куда и на глазах у людей, местных жителей, а значит, предположительно, осведомителей советских партизан. Ничего, мы догадаемся, где ваши базы, сообразим, где удобнее всего их расположить».

– Я хотел обсудить с вами, Свирид, еще один маленький вопрос. – Сосновский покрутил рюмку в руках и сделал маленький глоток. – Кстати, неплохой напиток. Он напоминает настоящий «арманьяк». А вы уж поверьте, я в подобного рода напитках понимаю толк.

Сосновский умышленно произнес эту не совсем правильную фразу. Он скрестил выражение «знаю толк» и «понимаю». Прозвучавшее «понимаю толк» прозвучало нелепо и должно было убедить собеседника, что этот немец, хорошо говоривший по-русски, все же допускает ошибки, типичные для иностранцев.

– Маленький вопрос, который я хотел с вами обсудить, Свирид, – снова повторил Сосновский, рассматривая цвет коньяка на свет через рюмку. – Я хотел бы его обсудить с вами наедине. Пусть меня простят ваши помощники.

Свирид помолчал, опустив глаза, потом сделал жест рукой, его помощники, с шумом двигая стулья, поднялись из-за стола и вышли из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Сосновский удовлетворенно улыбнулся. Приятно было чувствовать, что ты подчиняешь себе человека и твои просьбы выполняются незамедлительно. Поставив рюмку на стол, Михаил пристально посмотрел на Свирида, а затем заявил:

– Мне бы хотелось сделать что-нибудь для вас лично. Нам с вами еще работать и работать. Война вещь непредсказуемая и капризная. Но наше сотрудничество на сегодняшнем дне не закончится. Подумайте. Может быть, есть какие-то близкие вам люди, которых я смогу вывезти на Запад при наступлении Красной армии. Я могу оформить документы фольксдойче[4]. Вы сейчас не отвечайте, Свирид. Просто подумайте об этом. Ну и, естественно, я могу позаботиться о выделении вам и вашим близким определенных финансовых средств. Как это у вас называется? «Подъемные»? Разведка располагает такой возможностью – поддержать полезных и лояльных к власти людей.

Свирид улыбнулся лишь уголками губ и развел руками. Как бы заявив: ну что с вами делать, конечно, приму вашу помощь. Сосновский протянул руку через стол и покровительственно, с улыбкой похлопал оуновца по руке. Но затем лицо Михаила стало серьезным и даже суровым. Он снова заговорил, но теперь уже намного тише:

– Ну, этот разговор о нашей помощи лично вам – прикрытие главной темы. Разумеется, все обещанное остается в силе, как я и сказал. Мы и впредь будем поддерживать преданных нам людей. Но на самом деле я хотел вас предупредить о другом. Вы должны срочно эвакуировать из вашего штаба в укромное место, желательно в лесах, на какую-нибудь вашу хорошо защищенную базу, всю документацию регионального отделения ОУН. Все, до последнего листка бумаги. Любые документы, намекающие на то, что здесь был ваш штаб, должны быть вывезены. Срочно. И самое главное мое предостережение – никаких намеков не должно существовать в природе о ваших контактах с СД. Сейчас это крайне важно соблюдать!

– Я вас понял, – кивнул Свирид. – Я все сделаю.

– Я рад, что вы меня правильно понимаете, – кивнул Сосновский и опрокинул в рот остатки спиртного. – Ну, теперь мне пора. Хочу вас еще попросить или предупредить. Дело в том, что у меня пропал мой лучший агент. Что с ним, я не знаю. Он не немец и добирался в Харьков самостоятельно, без сопровождения. Если у вас появятся какие-то сведения подобного рода, то я был бы лично вам очень благодарен за них.

– А если я найду вашего агента? – Свирид внимательно посмотрел в глаза немца.

– Если вы его найдете и обеспечите ему безопасность до того времени, когда я смогу у вас его забрать, то считайте, что ваше будущее обеспечено. – Сосновский наклонился через стол и добавил шепотом: – Лично ваше будущее, Свирид!

– Э-э… – Оуновец открыл было рот, но потом решил не спешить.

Еще не известно, кто этот человек, что сейчас лежит окровавленный в подвале под домом. Если это и есть агент Дункле, то его внешний вид может немца разозлить. И тогда все обещания и все желание помочь «лично» улетучатся, как утренний туман. Да и сразу доставать все свои козыри из рукава Свирид не хотел. Пусть немец подумает, что руководство харьковского ОУН сразу же включилось в розыски пропавшего агента. И нашло его. Ну, а как показать немцу избитого агента, подумать можно в спокойной обстановке, когда Дункле уедет. Может, и с агентом, если он и правда немецкий агент, поговорить, убедить его поддержать придуманную легенду. Неплохо бы разузнать о нем: кто он такой, из каких мест родом, есть ли близкие. А то ведь можно и шантажировать его, намекнуть на безопасность его близких. Они ведь останутся здесь, когда гитлеровцы откатятся на Запад.

Глава 8

Буторин лежал на песке у самой воды. Единственное, что он смог сделать, на что у него хватило сил, это чуть отползти от воды к кустам, чтобы его не было видно со стороны опушки. Он тихо кашлял и ждал, пока вода вытечет из легких. Нахлебался он основательно, но все обошлось. «Кажется, и погони нет, – подумал он. – Значит, поверили оуновцы, что убили меня. Ребят моих они, конечно, убили. Ну, не о них следует горевать. Эти же хлопцы, узнай они, кто я такой на самом деле, пристрелили бы меня, не задумываясь. А может быть, даже захотели, чтобы я умирал на их глазах медленно. Так что враг убил врага, и нечего об этом думать. А я все-таки закричал в последний момент «шухер». Их пожалел? Ну, наивный ты какой, – усмехнулся Буторин. – Я хотел внимание нападавших отвлечь, да и не позволить им всем стрелять только в меня одного. Может, это меня и спасло. Хотя, кажется, не все обошлось благополучно».

Пуля все же зацепила в воде его правую ногу, это Буторин теперь хорошо чувствовал. В районе икры нарастала ноющая пульсирующая боль. Надо срочно принимать меры, иначе от потери крови станет плохо. А ему еще идти и идти. Повернувшись на бок, Виктор прислушался и, только убедившись, что поблизости нет людей, сел на песке. Его бил озноб. Но все же этот озноб был от долгого лежания в мокрой одежде на песке, а не от ранения. Буторин чуть покрутил ногой. Больно, но вполне терпимо. А вот и дырка от пули, две дырки. Пуля прошла вскользь. Скрипя зубами, Виктор стал стягивать сапог. Закатав штанину, он осмотрел рану. Кровь текла, но не очень сильно. Но когда он пойдет пешком, то она, конечно, потечет. Значит, нужна тугая повязка на рану.

Виктор решил применить старый добрый испытанный способ, когда под рукой нет бинта и других перевязочных средств. Сняв пиджак и рубаху-косоворотку, Буторин стянул через голову и нижнюю нательную рубаху. Что ж, правым рукавом придется пожертвовать. Оторвав рукав, он разорвал его еще и вдоль, на две полосы ткани. Одной следует перебинтовать рану, а вторая останется на случай, если придется менять повязку.

Побродив по краю песчаной косы, Виктор нашел несколько подорожников. Вот вам и антисептик, и заживляющее средство. Приложив листочки растения к ране и ощутив их приятную прохладу, он стал бинтовать рану. Ну, так жить можно, он с удовлетворением осмотрел свою работу. Идти будет больно, но можно потерпеть. Главное, что живой, и главное, что теперь знает, что делать дальше. Автомат утопил, но с ним путешествовать опаснее, чем без него. Обойдется пистолетом. Буторин достал из-за ремня на спине «вальтер», вытащил обойму, несколько раз дернул затвор. Кажется, вода стекла, и ничто не мешает работе ударно-спускового механизма. «Ничего, прорвемся, – решил Виктор. – Две обоймы по восемь патронов – это же шестнадцать выстрелов! Так что я все еще опасен».

Подбодрив себя таким образом, Буторин подобрал подходящий дубовый сук и, опираясь на него, как на посох, двинулся в путь, чуть прихрамывая. Сначала боль в раненой ноге давала о себе знать, но потом он притерпелся и шел почти не хромая. Мысли были далеко. Со штабом ОУН в Харькове понятно, но это не главное. Сам штаб роли не играет, важно уничтожить их боевое крыло, их базы, где собраны головорезы, готовые на все в своей ненависти ко всему русскому и советскому. Много крови прольется, если эти базы не накрыть, и желательно одновременно.

«А вот что делать с Максимом? – размышлял Буторин. – Одному его не вытащить. Меня сразу узнают, если я появлюсь в Харькове. Тем более что я теперь «мертвый». Да и в одиночку сложно будет. Шелестов обессилен, его пытали. С ним пешком далеко не уйти. Значит, помогать мне будет тот, из-за кого я и попал в список «убитых». Будем надеяться, что Козорез не инициатор моей «смерти», а лишь невольный участник. Проверим! – И Виктор шел и шел, думая о ситуации, о том, что могло получиться и не получиться у его товарищей. – Шелестову не повезло, почему-то его схватили. Чем он выдал себя? А как дела у Когана, у Сосновского? Эта операция первая, когда группа действует в одном месте, но совершенно разрозненно. Платов полагал, что так больше шансов на успех. Кто-то, но сработает наверняка. Может, он и прав. Ведь Шелестов «провалился», а если бы группа работала сообща, значит, провалилась бы вся группа. Или, по крайней мере, возникли бы подозрения у оуновцев, и результат деятельности всей группы оказался бы минимальным».

Меняя листочки подорожника, Буторин отшагал такое расстояние, на которое и не рассчитывал. Переночевав в лесу в старом стоге сена, он двинулся к уже знакомому лесу, где находилась база Козореза. Не прошло и нескольких минут, как из-за кустов его окликнули, а потом на тропу вышел вооруженный оуновец:

– Виктор, ты? Откуда?

– Все расскажу, только воды и пожрать чего-нибудь, – изобразил смертельную усталость Буторин. – Артем здесь? Важная информация для него есть.

– Пошли в лагерь, – кивнул оуоновец, отстегивая с ремня фляжку с водой.

Буторин шел, старательно прихрамывая, хотя весь вчерашний день почти не хромал. Теперь он пил небольшими глотками холодную родниковую воду. Вот чистой воды ему и правда не хватало.

В лагере все таращились на Виктора, провожая его взглядами. Оуновец подошел к землянке командира, приоткрыл дверь и, сунув внутрь голову, сказал:

– Артем, тут Виктор объявился.

Посторонившись, он пропустил Буторина. Козорез вскочил с лавки, уронив на пол карту и карандаш. Он смотрел на гостя удивленно, почти с мистической настороженностью, будто привидение увидел. «Хотя не такие это люди, чтобы верить в какую-то чертовщину, – подумал Виктор. – Он смотрит так, чтобы вовремя понять, как я настроен. Стрелять начну или буду вопросы задавать? Верю я ему все еще или же нет».

– Живой? – выпалил Козорез и, кинувшись к Буторину, схватил его за плечи. – Хлопцы где?

Вот теперь Виктор ему поверил. Такое сыграть нельзя. Человек балансирует на грани осознания собственной вины и радости, что хоть кто-то жив остался. «Черт, а приятно, что так радуются тому, что ты жив», – усмехнулся Буторин в душе. Но внешне он оставался угрюмым и «очень усталым». На вопрос Артема только отрицательно покачал головой. Прошел по землянке и тяжело опустился на лавку, стащил сапог, чтобы Козорез увидел его окровавленную повязку. Так спасение выглядит убедительнее.

– Нет хлопцев, – тихо ответил Виктор. – Ты не возвращался, а до нас добрались какие-то ухари. Выскочили неожиданно и сразу стрелять. Хорошо, что я беспокоиться начал и решил к дому сходить, обстановку проверить. И тут с ними почти нос к носу столкнулся. Стрелять начали и они, и я. Не знаю, каким чудом в реку упал. Только это меня и спасло. Вот зацепило только немного. Что это было, Артем? Может, объяснишь мне? Сначала, значит, приказ – железо в реку, а потом и нас?

– Ты на меня так не смотри, – нахмурился Козорез. – Нет моей вины. И предупредить я вас не смог. Да мне бы никто и не дал.

– Значит, это из-за этого железа, что мы у немцев выкрали со склада с оружием, которое нам предназначалось? В чем дело, Артем, они же сами хотят, чтобы мы сражались в тылах Красной армии, когда русские сюда придут. Тогда что это за злая шутка с трубами и гайками?

– Я могу только догадываться, Виктор, – тихо ответил Козорез. – Эти железяки предназначены не нам, а сторонникам Мельника. Со мной в контакт вошел представитель СД, он гарантирует для нас оружие в схронах – пулеметы, патроны, взрывчатку, только бы мы остались и стали воевать после их ухода.

– В чем загадка такого приятного сюрприза «мельниковцам»?

– Не знаю, не уверен, но могу только предполагать, – поморщился Козорез.

– Выкладывай, я никуда не спешу.

– Я сейчас врача кликну, – приподнялся на лавке Артем, но Буторин остановил его:

– Потерплю. Ничего страшного. Ты давай, рассказывай о своих подозрениях.

– Кому-то важно нас разделить окончательно. «Мельниковцев» истребить, а может, и самого Андрея Мельника убрать с политической сцены. Чтобы лютовал и красовался здесь только Степан Бандера. С «мельниковцами» я особо никогда не враждовал и приказов не получал, чтобы воевать с ними. Но кто-то резонно опасается, что они наше движение здесь, в тылу, не поддержат, а может, и вообще перейдут на сторону советских войск. Вот и подсунут им схроны с таким железом. В критический момент они сунутся в схроны и… останутся безоружными. Видимо, тут мы и получим приказ их перебить. Деньги здесь большие крутятся. Я так понял, что немецкая разведка имеет возможность помогать ОУН деньгами, а делиться ими внутри никто не хочет.

– Значит, так, – проворчал Буторин, поглаживая свой седой «ежик» на голове. – Они там деньги, влияние и власть делят, а простых бойцов можно вот так втихаря перебить и в реку. Занятно! Что думаешь делать, Артем?

– Что делать? – тихо повторил Козорез, но потом взорвался и почти заорал на всю землянку: – Мстить буду! Я не дам моих бойцов как свиней резать, по прихоти барина. Я такого не прощу, я не хочу, чтобы Украину снова кровью заливали! Драться буду с гнусностью, мерзостью и предательством национальных интересов. Опять Украина под иностранных хозяев ляжет! Не бывать этому!

– Тихо, тихо. – Виктор схватил Козореза за рукав и снова усадил на лавку. – Значит, ты за то, чтобы мы все были вместе, за то, чтобы украинец украинцу был братом и никакие фашисты нам свою волю не могли бы диктовать?

– Да, – согласился Козорез, но потом внимательно посмотрел в глаза Буторину: – А ты как? Со мной или…

– С тобой, Артем, – оживился Буторин. – Давай твою руку и вот тебе моя! У меня свои счеты с этими товарищами из штаба. Там у них друга моего держат. Они пытают его, и я жизни не пожалею, чтобы его освободить.

– Мы вместе это сделаем! – заверил Козорез, зло прищурившись. – Я за своих хлопцев посчитаться должен!

К утру митинговать в отряде закончили. Петро, довольный и гордый, вошел в землянку, схватил кружку и зачерпнул из ветра ключевой воды.

– Все, Борис, теперь у нас нет ни сомневающихся, ни враждующих. Все только горячие сторонники того, что Украина для украинцев и никаких немцев нам не надо.

‒ Хм. – Коган покачал головой, глядя, как Петро жадно пьет воду, как стекает она по его подбородку на военный китель. – Это, конечно, радует, но меня смущает тезис про Украину для украинцев. А остальные народы как же? В шею гнать всех будете? Есть еще русские, белорусы, евреи, греки. Да тут столько национальностей намешано, что черт ногу сломит. Или вы за чистоту рядов?

Петро поставил кружку на лавку и уселся напротив Когана за столом, бросив фуражку рядом с собой. Смотрел он весело, беззлобно. Довольный и усталый мальчишка, который всю ночь разбирался со сверстниками, кто друг, а кто просто может по его улице проходить, да только к девкам с нашей улицы не суется.

– Да, как жили, так и будем жить! Немцев однозначно гнать с нашей земли нужно. А вот братья-славяне нам не чужие. Но только если снова коммунисты начнут…

– Погоди про то, что будет «если», – остановил командира отряда Коган. – Ты точно скажи, что будет, когда придет Красная армия?

– Оружия не сложим, – серьезно ответил Петро. – Мы армия народная, повстанческая. Партизаны советские сложат оружие или как? Твое мнение?

– Смотря для чего, – пожал Коган плечами, с интересом разглядывая Петро. – Я думаю, что партизаны вернутся к мирным делам, восстанавливать хозяйство будут. Среди них ведь пахари, трактористы, шахтеры, учителя, строители. Немцев прогонят, так работы у всех будет невпроворот. Больницы нужны, школы детишкам, жилье людям. Пахать надо и сеять, заводы восстанавливать.

– Вот это точно, – с довольным видом отозвался Петро и даже глаза от удовольствия зажмурил.

– А кто захочет, так тот в армию вступит и погонит дальше врага с нашей земли. Ну, а ты для чего хочешь оружие при себе оставить, сохранить свою лесную армию? Какие у тебя цели, Петро?

– Я так думаю, что сначала надо перебить тех, кто с фашистами сотрудничал, кто родину им продавал. Тут наши цели с Красной армией сходятся.

– Ладно, на ближайшую перспективу меня твои цели устраивают, – рассмеялся Коган. – Только ты уточни, бойцы все, как один, с тобой остались и все, как один, согласились сражаться с «бандеровцами»?

– Нет, конечно. Некоторые ушли, потому что не разделяют нашего мнения. Другие ушли просто по домам, потому что надоело по лесам сидеть и ревматизм зарабатывать. Остались те, кто не хочет складывать оружия.

– А вот это плохо, Петро. Значит, ушли несогласные. Свободно, с оружием ушли?

– Я гарантировал каждому жизнь и свободу. Только так можно было избежать потасовки и стрельбы. У каждого своя воля.

В землянку вернулся Вихор. Сев рядом с сыном, он похлопал его по спине. Коган поинтересовался, а как Леонтий относится к тому, что Петро отпустил из отряда свободно, да еще с оружием, тех, кто был откровенным сторонником «бандеровцев» и обязательно к ним примкнет, чтобы истреблять тех, кто будет встречать с цветами Красную армию. Леонтий серьезно посмотрел на Когана, потом спросил:

– А ты считаешь, что они соберут силы и вернутся, чтобы перебить нас? Так мы же не враги им!

– Быстро ты все забыл, Вихор, – покачал Коган головой. – Сколько лет их настраивали на вражду с русскими, сколько лет им долбили, что Украина для украинцев и ни для кого больше, что все враги, все испокон веков Украину притесняли! А как мы сюда с тобой прорывались, когда «бандеровцы» нас бросили в лесу, когда твои парни под пулеметами падали? Слишком плохую услугу тебе и Петро оказывает ветер свободы, который вы сами себе придумали и вдыхаете его. Расслабились?

– Ты что, думаешь, что они вернутся? – хмуро спросил Вихор.

– Обязательно. Им кровь нужна, ваша в том числе. Так что посты по периметру удвойте, бойцов соберите, дисциплину снова наладьте. Пусть каждый будет готов сражаться. А нам с вами надо определить, где и какие в лесах базы «бандеровцев» есть. Откуда нам ждать нападения.

Петро расстелил на столе карту, и все трое склонились над ней. Леонтий взял карандаш и тыльной стороной обвел лес километрах в десяти севернее.

– Вот здесь закладывалась база на случай отступления немцев. Там и оружие, и боеприпасы. И землянок нарыто человек на пятьсот бойцов. И продуктов заготовлено чуть ли не на всю зиму.

– А еще вот здесь, – постучал пальцем Петро по карте, южнее Харькова. – Я там с месяц назад был. Видел, как тоже рубили лес, бревна заготавливали, рыли землянки и схроны. Я еще удивился, а для чего? Ведь вроде всегда тактика была действовать небольшими группами, в схронах человек по десять, по двадцать находиться. Делается так для того, чтобы распылить силы и чтобы в нужный момент быстро их собрать.

– Я могу вам объяснить, для чего это, – ответил Коган. – Немцы оставляют для УПА оружие, чтобы мы сражались с Красной армией. И такие базы закладываются именно для больших групп, и там большие запасы делаются и оружия, и продовольствия. Нашими руками хотят Красной армии в тылу кровь пустить, чтобы немцы спокойно отошли и чтобы Красная армия в Польшу не вошла, чтобы с нами здесь воевала. Изменилась тактика. Заокеанские кураторы ее решили изменить. Нас никто не спрашивает, мы для них разменная монета.

Оксана шла по полю и смотрела вперед перед собой, но глаза ее казались Андрею невидящими. Вчера похоронили ее отца. И после похорон девушка вышла к реке и сидела на высоком берегу всю ночь, глядя куда-то вдаль. Или на звезды, или на лес за рекой, или внутрь себя. Видела ли, понимала ли, ощущала ли она, что Андрей все это время находился рядом с нею? Юноша не пытался заговорить с Оксаной, не пытался обратить на себя внимание. Он просто был рядом с нею. После пережитого Андрею было страшно сидеть дома и видеть свою мать. Ему казалось, что она прочтет все по его глазам и ужаснется тому, где был ее сын и что он делал. А Оксана знала, и от этого было легче. Это как будто их совместная тайна, общая их душевная боль. Только вот нужен ли он Оксане или уже нет? Может быть, она прокляла любимого, виня его в смерти отца.

А потом наступил рассвет. Девушка поднялась и пошла в поле. Андрей шел следом, оберегая любимую, прощая ей обвинения, он все понимал и не осуждал. Он просто хотел быть рядом. Может быть, последние минуты, часы. Откуда взялась эта страшная мысль, от которой сжалось сердце юноши? Почему последние минуты, почему последние часы? Сердце сжалось, нахлынули страшные воспоминания: беременная мертвая женщина, окровавленный старик, волочащийся за телегой, горящие хаты, убитые женщины, дети. И Андрей не выдержал. Он упал на колени посреди травы, зажал голову руками, закрыл глаза и закричал, завыл в голос, как одинокий бездомный пес. И Оксана будто проснулась. Она обернулась, в поисках источника страшных звуков, увидела своего любимого и бросилась к нему.

– Андрийка мой, ты мой, Андрийка! – шептала она, старясь расцеловать его лицо, мокрое от слез. Она обнимала его, прижимала как ребенка к своей груди и гладила, и снова целовала. – Любый мой, мое серденько!

Андрей обхватил девушку руками, и они стояли на коленях посреди поля, обнимаясь с таким исступлением, будто делали это в последний раз. Юноша почувствовал, что Оксана плачет. Тихо, без звука. Просто по ее щекам текли слезы и насквозь мочили его рубашку. А он только прижимал любимую к себе все плотнее.

– Моя, – шептал он, целуя ее волосы, прижимая ее лицо к своей груди. – Навсегда моя. Никому не отдам тебя! Никогда и ни за что не отдам. Мы вместе с тобой, ласонька моя, всегда будем вместе!

А потом они шли по проселку и молчали. Не о чем было говорить, им было просто необходимо быть рядом друг с другом. Не просто хотелось этого, не из ощущения радости или удовольствия. Это была жизненно важная необходимость. Потребность как дышать, как пить, как принимать пищу. Андрей вел Оксану за руку и чувствовал себя мужчиной. Он уже не испытывал того приступа отчаяния, он уже был уверен, что защитит свою любимую. Он сможет, ведь он последняя ее опора и надежда. Вот он возьмет и приведет ее к себе домой и скажет: «Мама, это Оксана, и она будет с нами жить». И мама всплеснет руками, ее глаза станут влажными, и она тихо шепнет: «Доченька»!

Дым поднимался за лесочком, и Оксана остановилась, глядя на него, и сжала руку Андрея с такой силой, что он даже испугался. Юноша попытался повернуть девушку к себе и спросить, что случилось, но она смотрела на дым, а потом потянула Андрея за собой:

– Пошли, скорее пошли, там беда!

Страшные воспоминания снова прошли волной ужаса внутри, но Андрей справился. Может, именно потому, что рядом была Оксана и она звала его помогать людям, и от этого он сам себе казался сильнее, храбрее. Они побежали что есть сил, миновали опушку, потом помчались напрямик через молодой осинник. Пахло дымом, было уже слышно, как истошно кричат женщины. Андрей стиснул зубы и мысленно повторял себе, что он справится, он сможет. Он больше не испугается. Крики все громче, все сильнее пахнет дымом, он уже щекочет ноздри, мешает дышать. И когда молодые люди выбежали из-за лесочка на околицу села, то увидели страшное зрелище. Горела православная церковь. Огнем была охвачена кровля и даже часть наружных стен. Ставни на окнах закрыты, под окнами пучки соломы, и к ним не подойти. Женщины метались вокруг, рвали на себе волосы, падая в пыль, кричали, бились в истерике. А изнутри, из дыма и огня, слышались детские голоса.

Два старика крутились рядом, пытаясь поливать стены водой из ведер, которые подносили женщины. Две девушки пытались лопатами дотянуться до ставней, но страшный жар отгонял их назад. На одной из них загорелись волосы, и на несчастную тут же вылили ведро воды.

– Андрей! – закричала Оксана в истерике и сжала кулачки. – Там же дети! Нелюди, нелюди, что они творят!

И Андрей понял, что сейчас самое важное ‒ это спасти детей. Не для него, не для нее, это просто самое важное, потому что страшно, когда гибнут взрослые люди, но еще страшнее видеть, как гибнут дети, видеть их гибель и не иметь возможности помочь, спасти. Юноша ринулся к церкви, но тут же задохнулся от испепеляющего жара и отпрянул. Он оглянулся по сторонам и увидел небольшую тележку на деревянных колесах, на которой кто-то возил воду или хворост из леса. Тут же на земле лежал обрубок ствола дерева метра два длиной. Андрей кинулся к нему, пытаясь поднять, взвалить на тележку, но сил не хватало. Он повернулся к людям и крикнул срывающимся от напряжения голосом:

– Помогите!

И тогда к нему побежали, еще не понимая, что он хочет сделать, но этот юноша был единственным, кто хоть что-то придумал, что-то хотел сделать и не боялся. Ему поверили, и бабы кинулись помогать. Облепив бревно, они перевалили его на тележку, и у той сразу что-то затрещало. «Выдержит! – с надеждой думал Андрей. – Должно выдержать. Мне только надо разогнать этот таран посильнее!» И он стал толкать его в сторону двери церкви, запертой на навесной замок. Несколько женщин стали помогать, рядом оказалась Оксана с растрепанными, обгоревшими волосами. Она толкала с такой силой, с какой никогда еще ничего не делала в своей короткой жизни. Потом все отступили и разбежались, и Андрей один толкал свой таран. И вот удар!

Дверь треснула, лопнула одна петля, и крики изнутри стали слышнее, там плакали и кричали перепуганные дети. Но жар был такой, что Андрей невольно отбежал назад. Еще немного, и загорится его самодельный таран, и он уже ничего не сможет сделать. И тут кто-то подбежал с цепью, на конце которой был приклепан обычной лодочный якорь. Андрей в знак благодарности кивнул, схватил якорь и, когда на него обрушилось ведро воды, снова ринулся к двери. Он успел набросить лапу якоря на край тележки и снова отбежал назад. Пахло горелым волосом, горели собственные волосы Андрейки. Он задыхался от жара и дыма, но тянул и тянул цепь. Подбежала Оксана и стала помогать тянуть. Она закашлялась и упала на колени, но Андрея тянул, и тележка пошла назад. Снова несколько человек помогли парню разогнать его таран, и страшный удар расколол дверь, замок повис на цепи. Из церкви по бревну, по тележке полезли дети в черной, обгоревшей одежде. Они кричали, на ком-то горело платье, горели волосы, и Андрей с Оксаной принимали их и подавали женщинам. Старики и еще несколько девушек подносили ведра и поливали тех, кто помогал детям. Потом дети перестали выходить. Неужели все? Но изнутри еще раздавались плач и крики.

– Воды! – закричал Андрей. – На меня воду лейте!

Кто-то подбежал и накрыл его с головой брезентом. На брезент вылила два ведра воды, и юноша бросился в огонь, ориентируясь по детским крикам. Он нашел двух девочек. Одна лет пяти и другая кроха, которой еще и двух лет не было. Андрей не мог дышать, жар перехватывал горло, и казалось, что его легкие горят внутри. На девочке загорелось платье, и Андрей, сбросив с себя брезент, накрыл детей и потащил их к двери. Младшая девочка все время падала, она уже не кричала, а только молча корчилась. И Андрей, стиснув зубы, задыхаясь и почти теряя сознание, подхватил младшую девочку и, подбежав к двери, выбросил ее наружу. Она упала на руки женщин, и ее сразу облили водой и понесли в сторону. Оставалась вторая девочка. Андрей испугался, что не видит ее, но кто-то вцепился ручонками в его ногу, и тогда он накрыл девочку брезентом и подтолкнул к двери: «Беги!»

И девочка кинулась к людям, через огонь, закутавшись в мокрый брезент. Она по пути ударилась о дверной проем, упала, но чьи-то руки схватили ее, отнесли к людям. Оксана обернулась и не увидела Андрея. Горела дверь, горела крыша, и уже что-то рушилось внутри.

– Андрийка-а-а! – разорвал шум пожара истошный девичий крик.

Женщины обернулись, крестясь. Кто-то успел заметить, как метнулось девичье цветастое платье в сторону горевшей двери церкви и скрылось в пламени. Все замерли, переполненные ужасом. Казалось, еще миг, и покажется храбрый юноша и его девушка, которые спасли детей из огня. Еще миг, и они выйдут!

Но тут со страшным грохотом и треском рухнуло перекрытие, и в небо взметнулись тучи огненных искр, и огонь поглотил все, что было внутри. Жители села стояли поодаль, прижимая к себе спасенных детей, и смотрели на огонь глазами, полными ужаса.

– Господи, – прошептала одна из женщин, – за что же ты так жестоко с ними?

И старуха в обгоревшем платке ответила ей:

– Господь прибирает к себе ангелов. Ангелы не живут на земле…

Она перекрестилась и поклонилась глубоко, в пояс.

Машина стояла во дворе, но водителя в ней не было. Капот был горячий, значит, машина приехала недавно. Якуба и Бондарь остановились возле угла дома и стали прислушиваться. В доме кто-то был. Один из парней оглянулся и кивнул Буторину. Тот спешил к своим помощникам, разматывая бикфордов шнур. Он примотал снаружи к дверной ручке тротиловую шашку, вставил в нее шнур и, размотав его на полтора метра, поджег. Парни присели и заткнули пальцами уши. Грохот взрыва разнесся по пустынной разрушенной части окраины города.

Дверь разлетелась в щепки, передняя комната заполнилась удушливым, едким, кислым дымом. Буторин не стал ждать, пока рассеется дым, и бросился внутрь, низко пригибаясь. В такой ситуации с автоматом не развернешься, даже если это «шмайссер» со сложенным прикладом. Виктор держал в каждой руке по «вальтеру», и первые две пули получил какой-то человек, который выскочил ему навстречу из правой комнаты. Тело еще не упало, и Буторин толкнул его плечом, быстро заглянул в комнату. Там никого не было. Но за его спиной вдруг затопали шаги, и Виктор, круто развернувшись на одном каблуке, отпрянул в сторону. Две пули из одного пистолета и одна из второго… и упал второй оуновец.

Мысленно ведя счет патронам, Буторин бросился в большую комнату, из которой в прошлый раз вытаскивали избитого Шелестова. К стене испуганно прижался тот самый невзрачный мужчина, которого оуновцы тут называли теоретиком. У него почему-то была перевязана голова. Буторин выстрелил дважды, и «теоретик», издав сдавленный крик, сполз по стене на пол. «Только не пропустить никого», – думал Виктор, пробегая от комнаты к комнате. Он услышал, как справа разбилось оконное стекло и раздался чей-то крик. «Ничего, – усмехнулся Буторин, – под окном мои хлопцы, далеко не уйдешь, гад».

Дверь в подвал заперта на задвижку. Распахнув ее, Виктор прищурился, стараясь различить, что там внутри. Зашевелилось тело, и разведчик, сунув один пистолет за ремень брюк, достал зажигалку и посветил. Шелестов был там, и он с трудом поднимался на ноги, держась за стену.

– Максим! – крикнул Буторин. – Свои!

– Я и не сомневался, что это ты, – криво улыбнулся Шелестов половиной лица. – Столько шума мог наделать только ты. Как таран в старинной крепости.

– Самый надежный вариант, – проворчал Буторин, обхватив товарища за талию и сунув ему в руку второй пистолет. – Противника надо ошарашить, испугать и заставить бежать. Там машина снаружи, и двое парней нас прикроют. Идти можешь?

– Могу, если медленно, – простонал Шелестов. – В последнее время меня, знаешь ли, больше волоком тащили.

– Ничего, подлечим, – успокоил Буторин, поднимая друга по лестнице.

Снаружи вдруг одна за другой полоснули автоматные очереди. Им ответила третья, длинная. «Значит, у нас гости, – подумал Буторин. – Ничего, бойцы у меня опытные, справятся». Когда они подошли к развороченному взрывом дверному проему, справа во дворе показался немецкий автоматчик, но Шелестов двумя выстрелами уложил его, продолжая висеть на шее у Буторина. Виктор похвалил его в своей своеобразной манере:

– Стреляешь ты мастерски, а я думал, что тебе и правда плохо, симулянт. Ну-ка, напрягись, тут ступени.

Слева выбежал Скуба, прижался боком к машине и дал две очереди в конец двора. Двери у машины были открыты, двигатель заведен, под окном лежал убитый водитель, который пытался выбраться через окно. Бондарь стоял возле машины и, прижав к плечу приклад автомата, водил стволом по двору.

– Быстрее! – крикнул он. – Их тут много, они в обход пошли, от реки нас отрезать хотят.

Усадив Шелестова на заднее сиденье, Буторин сел за руль. Якуба и Бондарь прыгнули следом, выставив стволы автоматов в окна машины. Взревел мотор, и мощный «Хорьх» сорвался с места.

– Их немного, это какой-то патруль услышал стрельбу, – пояснил Якуба. Он короткой очередью свалил немца на углу и добавил: – Но если замешкаемся, то будет много.

Машина выскочила на разбитую улицу, усыпанную битым кирпичом. Буторин крутил руль, объезжая наиболее крупные обломки стен, а затем выскочил на проселочную дорогу. Несколько пуль ударились в землю, поднимая пыльные фонтанчики, еще одна прошила корпус машины сантиметрах в двадцати от головы Шелестова. Еще поворот руля, и машина скрылась в низинке и понеслась по берегу. Этот маршрут Буторин проверил самостоятельно. Здесь можно проехать, хотя два участка были очень опасными, но с разгону, не буксуя, на большой скорости можно их проскочить. Свернув к реке, где на перекате ее можно преодолеть вброд, Буторин повел машину медленнее. Бондарь отстегнул фляжку и стал поить Шелестова, обняв его за плечи и поддерживая голову. Буторин смотрел на них в зеркало.

– Что с ним? – спросил он оуновца.

– Думаю, что обморок. От боли потерял сознание. Дорожка-то, не асфальт.

– У него с правой стороны могут быть ребра сломаны, – предупредил Буторин. – Придерживай на кочках.

Перебравшись через реку, машина снова набрала скорость и полетела по мягкой, волнистой, песчаной лесной дороге, местами усыпанной прошлогодней хвоей. «Теперь бы не нарваться на случайное немецкое подразделение, – думал Виктор. – Нам еще километров двадцать проехать, а там уже не так опасно. Козорез со своими ребятами встретит». Машина выехала было на опушку, и тут пришлось резко остановиться. Ах ты, черт вас побери! По дороге шла немецкая колонна, и не видно было ей ни конца ни края.

– Многовато их что-то, – прошептал Якуба. – Это куда ж их понесло-то? На передовую, что ли?

– Похоже, – кивнул Буторин, прикидывая, как лучше обойти опасный участок. – Я же вам говорил, что бои идут страшные, немцы подкрепление перебрасывают. Вот и гонят войска, в кулак собирают. Ну, ничего, сунутся, и им мало не покажется.

И тут в воздухе возник странный звук, как будто огромный комар звенел и звенел где-то рядом. Виктор даже не сразу понял, что это. А когда понял, то сердце его наполнилось радостью и восторгом. Из-за леса выскочили два советских истребителя, пронеслись над немецкой колонной и взмыли, уходя в облака. Потом выше и левее пронеслись еще несколько краснозвездных истребителей, видимо, из прикрытия. И вот над деревьями появились знакомые очертания штурмовиков. Оуновцы как завороженные смотрели на разбегавшихся по дороге фашистов. И вот штурмовики встали в воздушную карусель. Один за другим они проносились над дорогой, сбрасывая бомбы, дымными шлейфами неслись реактивные снаряды из-под крыльев самолетов. Рвались бомбы, полыхали огнем развороченные и опрокинутые машины. Дорога и все обочины были усеяны телами убитых фашистов, разбитой техникой, перевернутыми орудиями. На дороге царил ад, штурмовики делали все, что хотели, а немецкой авиации в воздухе не было. Краснозвездные истребители патрулировали под облаками, готовые схватиться с вражескими истребителями, если те появятся.

Около получаса советские самолеты штурмовали колонну. Но вот постепенно стихли звуки авиационных моторов, и на дороге остались лишь горящие машины и танки. И столбы черного дыма поднимались в небо.

Буторин завел мотор машины и заявил:

– Давненько я не получал такого эстетического удовольствия. Смотрел бы и смотрел. Это вам похлеще, чем фильм «Чапаев» с Бабочкиным. Красочное зрелище.

Дорогу миновали в трех километрах южнее, где немцев уже не было. Правда, Буторина больше беспокоило, что мог появиться советский истребитель. Обидно было бы от своего воздушного охотника пострадать. И поэтому он при первой же возможности свернул с шоссе к лесу. По его прикидкам, через лес проскочить можно еще километров на десять, а потом выйти к базе Козореза. Машина хорошо шла по лесной извилистой дороге, но за очередным изгибом Буторин едва успел нажать на тормоз. Поперек дороги лежало дерево. И спилено оно было не так давно. Может быть, неделю назад. Именно спилено, потому что из окна машины Виктор хорошо видел пенек, оставшийся среди травы.

Буторин поспешно включил заднюю передачу, чтобы развернуться, но тут с двух сторон из-за кустов вышли мужчины в гражданской одежде и наставили на машину «шмайссеры» и карабины. Развернуть машину и надавить на газ Буторин явно не успевал. Эти люди сделают из машины решето раньше, чем он сможет тронуться в обратном направлении.

– Никак, заблудились, хлопчики? – спросил один из мужчин, с тронутой сединой бородой. ‒ А ну-ка медленно выходите из машины и руки держите подальше от тела, чтобы мы видели. А то, знаете, нервы слабые, можем и пальнуть.

Буторин медленно открыл дверь машины и вышел на дорогу, держа руки в стороны. Он осмотрелся по сторонам и сделал вывод, что засада устроена грамотно, и сколько там еще человек прячется за ветвями и кустарником, абсолютно непонятно. Он повернул голову и скомандовал своим помощникам:

– Якуба, Бондарь, положите оружие. Думаю, договоримся с хозяевами. Полюбовно.

– Это точно, – согласился бородатый, следя за движениями еще двух человек, выходивших из машины и положивших на траву автоматы.

– Слышь, борода, – обратился к незнакомцу Буторин. – Ты поосторожнее, у нас в машине раненый.

– Здесь тебе не больница, – отрезал мужик и кивнул напарнику: – Обыщи-ка их. А то знаем мы эту публику: то ножик в сапоге, то пистолетик за ремнем.

– Эй, Якуба! – вдруг громко окликнул оуновца один из парней, вышедших из засады. – Ты, что ли? Вот это встреча! Мужики, так это ж свои! Из лисяченских!

– Здорово, Михайло, – обрадовался Якуба. – Ну, вы нас и напугали! Мы уж думали, что партизаны, думали, что на красных нарвались или на полицаев.

Оуновцы принялись обниматься, хлопать друг друга по плечам и по спинам. Оружие, наконец, опустили. Дружба дружбой, а гостей не отпустили, а велели идти в лагерь, пообещав машину сберечь и замаскировать до поры до времени. Пришлось Буторину подчиниться, рассчитывая на то, что Якубу тут знают и договориться удастся. Вот только нести Шелестова надо было осторожно. Оуновцы быстро сообразили, что нужно: срубили две осинки и соорудили носилки, натянув на продольные палки свои плащи и армейские кители.

Когда вся группа вступила на поляну с большим кострищем, видневшимися по краю землянками и коновязью, Буторин опешил. Навстречу ему шел Коган, улыбающийся и довольный.

– Ты здесь? – обрадовался Виктор. – Ну, черт хитрый, ты тут хоть не самый главный? А то, может, и правительство сформировал под шумок? Нет? А мы Максима Андреевича из плена вызволили. Вот везем к себе. Врача бы ему. Ребра вроде бы сломаны, да и так натерпелся он. Я его из подвала достал.

Коган подошел к носилкам, которые опустили на траву, и встал на одно колено. Шелестов открыл глаза и слабым голосом сказал:

– Здорово, Борис! Ты Виктора не слушай. Я в норме. Отлежаться надо немного да ребра залечить. Выживу, не сомневайтесь.

Буторин отвел Когана в сторону и тихо спросил:

– Ты здесь в какой роли, как настроены эти люди?

– Роль нормальная, доверие есть, разагитировал я их, на многое глаза открыли люди. Ну и меня уважают. Повоевал немного с ними. Так что эти воевать больше не будут. По крайней мере, не против Красной армии. У тебя как дела?

– Есть и у меня союзники, но те уже горят желанием поквитаться. Хочу не ждать своих, а использовать этих для захвата базы. На ней документация чуть ли не всего харьковского националистического движения. Голову этой гидре срубить, и тогда остальные без управления останутся.

– Ладно, пошли в командирскую землянку, – кивнул Коган. – Помощничков своих пока оставь снаружи, пусть поболтают с местными. А Максима я покажу врачу. Играем пока «втемную». Они не знают, кто мы такие. Все в рамках легенды.

В землянку вошли Вихор и Петро. Коган представил своего хорошего знакомого «из полтавских». Обмен рукопожатиями, и все расселись за столом. Борис предложил выслушать своего гостя. Буторин кивнул ему и заговорил:

– Борису верю, как самому себе. Раз вы его друзья, то и мои друзья тоже. На дорогах стало опасно, раненого хочу у вас оставить. Он тоже наш друг. Я хочу добраться до своего отряда, которым командует Артем Козорез, если вы знаете такого. С раненым тяжело, людей у меня всего двое, а нужно много. Предателя покарать, врага Украины, который продался гитлеровцам, людей наших погубил ради своей корысти, выслужиться захотел перед немцами. На святое дело идем, землю украинскую от нечисти очищать. Может, кто из ваших пойдет со мной?

– Ты с ним пойдешь? – спросил Вихор Когана, но тот только покачал головой:

– Нет, Виктор сам справится. А я с раненым другом останусь. Если кто захочет с ним идти, отпустите. Иуде иудина смерть. А вы смотрите, может, надумаете все же сообща против гитлеровцев воевать? Сейчас самое время и по предателям ударить, и по немчуре!

Глава 9

До первого секрета пришлось бежать так, что спины у всех взмокли. Буторин бежал последним, сжав зубы. Боль в раненой ноге становилась нестерпимой, но все равно приходилось бежать. Якуба и Бондарь закричали, когда показались бойцы Козореза.

– Кто такие? – строго спросил старший поста. – Что за войско? Куда? Откуда вы их взяли-то?

Виктор сбавил шаг и подошел к оуновцам. Старший, увидев Буторина, узнал его и кивнул. Виктор, тяжело дыша, стал говорить:

‒ За нами по пятам идут с телегами, пулеметами «бандеровцы». Пытаются вслед за немцами на запад уйти. Мы успели перед ними проскочить по мосту, но они нас нагоняют. Ты со своими ребятами здесь их задержи. Я и своих хлопцев вам оставлю. Оборону занимайте. Якуба! Остаешься за старшего! Рассредоточьтесь, за деревьями укрывайтесь и головы не подставляйте. Я с Козорезом соберу всех, кто в лагере, и мы атакуем их с фланга, выбьем в чистое поле.

Буторин спешил к Артему что есть сил. Бежать было трудно, раненая нога просто отказывала, немела. Виктор боялся, что начнется воспаление, и тогда дело худо. А сейчас еще и времени нет на смену повязки, на чистую тряпицу или бинт, да на свежий листик подорожника. Разбередил рану! А этих оуновцев, которые драпают на запад, выпускать нельзя. Среди них могут оказаться как раз их харьковские лидеры, а у них могут быть и документы. Не пропустить, встретить их здесь. И хлопцы Козореза душу отведут, и ему польза.

То ли казалось, то ли в голове у него стучало. Нет, канонада действительно приближалась. Приближается фронт? На поляне стояли бойцы и прислушивались. И тут с опушки послышалась бешеная стрельба. Сначала раздавались автоматные очереди и редкие винтовочные выстрелы, потом в дело вступили пулеметы. Да еще несколько. Буторин поморщился. На посту мало боеприпасов, да и у тех, кто с ним пришел, тоже мизер при себе.

Козорез выбежал откуда-то из-за деревьев и кинулся к Буторину:

– Что творится? Откуда ты?

– Артем, собирай бойцов! Я с собой еще людей привез, но патронов мало, долго не продержатся. Сюда идут «бандеровцы», к реке хотят прорваться, пройти вброд на ту сторону. Сдается мне, что наши знакомые, а может, и Свирид с ними. Надо их задержать, навязать бой. Друга своего я вытащил, живой. Но пришлось у знакомого оставить на другой базе, а люди, что со мной пришли, надежные.

Козорез сразу все понял и быстро оценил ситуацию. Он начал отдавать приказы, подпоясываясь ремнем и засовывая в подсумок полные магазины от автомата. Несколько бойцов пробежали с пулеметами Дегтярева и немецкими МГ-42. Артем отдавал приказы командирам. Он отправил одну группу на помощь посту на опушке, дав ей два ящика патронов и гранат. Сам он возглавил большую группу с пулеметчиками, чтобы ударить во фланг прорывающимся «бандеровцам». На тот случай, если все же враг прорвется к реке, он предложил Буторину взять два десятка бойцов и занять дополнительную позицию на склоне. Это будет самый последний рубеж обороны.

Лежа за стволами деревьев, оуновцы прислушивались к звукам боя. Сначала стрельба стала стихать. Видимо, передовой пост отходил назад, экономя патроны, но потом сильный фланговый огонь пулеметов остановил наступление «бандеровцев». Они понесли потери и залегли. Но Козорез не стал останавливаться. «Бандеровцы», не понимая, с каким силами столкнулись, попятились, стали отходить к дороге, чтобы обойти лес, двинуться другой дорогой. Наверняка они решили, что нарвались на советских партизан. Но отступить им далеко не удалось, неожиданно в поле показались танки. На башнях стали видны красные звезды, и тогда «бандеровцы» побросали оружие и, настегивая лошадей, кинулись кто куда.

Бой закончился, и стрельба стихла. Услышав знакомые звуки моторов «тридцатьчетверок», Буторин поспешил на опушку. Там он увидел картину, которую и ожидал видеть. Советские солдаты настороженно держали на мушке вооруженных людей в гражданской одежде. Командира танковой части, что шел с десантом на броне, насторожило, что оуновцы воевали с оуновцами, и кто из них союзники, а кто нет, он решить не мог. Наверное, этот подполковник в танковом шлеме в глубине души сожалел, что остановился. Надо было пройти танковыми гусеницами по всем этим националистам, и тогда не размышлял бы сейчас, как быть. Оуновцы тоже держались вместе, опустив оружие, но бросать его никак не соглашались. Козорез с перевязанной головой и проступающей через бинт кровью что-то доказывал танкисту.

– Товарищ подполковник! – Хромая, Буторин вышел вперед без оружия и сделал знак рукой. – Прошу вас на два слова. Важное сообщение для вас!

Кивнув своим солдатам, чтобы были настороже, недовольный танкист отошел в сторону с Буториным:

– Ну?

– Сообщение для вас. Для головного подразделения или штурмовой группы. Вы должны его знать, вас предупреждали сотрудники Смерша. – И он стал произносить пароль, тщательно выговаривая слова: – «Собака прячется в доме – жди морозов, ветер на закате – к утру жди дождь».

– День рождения бабушки? – быстро спросил подполковник.

– Три семерки и еще полста!

– Рад встрече. – Танкист с улыбкой протянул руку и пожал ладонь Буторина. – Подполковник Фадеев.

– Майор Буторин, – ответил Виктор.

– А эти? – танкист кивнул на оуновцев.

– Это просто обманутые, оболваненные люди, у которых начали открываться глаза на положение в мире и на то, кто их настоящие враги, а кто друзья. Сегодня они сознательно воевали с «бандеровцами». Мне нужна связь с вашим Смершем. Здесь есть логово УПА, а там документация огромной важности о деятельности националистического подполья и документы, подтверждающие их связь с зарубежными разведками, в том числе и с германской.

– Попробуем, но расстояние слишком большое, – пожал плечами танкист, напряженно посмотрев на наручные часы. – Могу связаться с другими подразделениями, со своим начальством, а вот со штабом корпуса вряд ли. Черт, время поджимает, майор, я уже должен быть в пяти километрах севернее этого леса!

И тут вдруг на дороге поднялся столб пыли. Все обернулись и стали смотреть, как к советским танкам приближался мотоцикл с коляской. Из-за пыли нельзя было разглядеть человека, но несся он с максимальной скоростью, умудряясь объезжать большие рытвины и не переворачивать машину на резких поворотах. Но когда мотоцикл приблизился и пыль улеглась, танкисты схватились за оружие. К ним ехал немецкий офицер. Было очевидно, что он не мог перепутать танки со своими. Кто-то пошутил, что немец торопится сдаваться в плен, а то к ужину не успеет.

Буторин расплылся в широченной улыбке и бросился с раскрытыми объятиями навстречу. Сосновский соскочил с мотоцикла, несколько раз хлопнул фуражкой по коленям и рукавам, отчего над ним поднялось облако пыли. Михаил нагнулся, чихнул несколько раз и только потом обнял Виктора.

– Здорово, славяне, – подмигнул он танкистам. – Загораем?

– Ваш, что ли? – с хмурой снисходительностью спросил подполковник и снова наклонился к переднему люку командирского танка: – Ну что там, Макарычев? Есть связь?

– Ты откуда такой, как нас нашел? – начал расспрашивать Буторин, но Сосновский только отмахнулся:

– Потом, Витя, все потом! Бой услышал, танки увидел, понял, что эту группу кто-то раскатывает тут по полю. Ну, хорошо, что это ты, а то сил уже нет объясняться, в пароли играть. Короче, Максима мы нашли, но, кажется, опоздали. Я кинулся его спасать, его держали в подвале на явочной квартире. Приехал, а там пусто уже, дверь взорвана и никого, даже трупов нет. И немцев полно, осматривают дом. Думаю, Максима в лес увезли. И я знаю куда. Он ведь к самому их штабу подобрался, вот на лесную базу этого штаба, я думаю, его и увезли. А с ним и всю документацию, которая наше ведомство интересует. Я знаю, где это!

– Так это же я! – расхохотался Буторин. – Это я там дверь взорвал и Шелестова вытащил. Он в лесу среди надежных людей и с ним Борис. Так что все хорошо. – Буторин хлопнул обрадованного Сосновского по плечу и подошел к танкисту: – Ну, как, есть связь? Ладно, не мучайся. Выполняй свою задачу, а мы будем свою. Только одна просьба: дай три свои машины, вот до этой точки нас пусть на броне подбросят да пару выстрелов по лесу сделают.

– Так далеко не могу, майор, – покусал губы танкист. – У меня каждый взвод на счету, а ты… Давай так сделаем: я твоих ребят подброшу на броне до шоссе. Там наши соколы колонну расколошматили. Сдается мне, что целые грузовики и даже бронетранспортеры там есть. Немчура все бросила и драпанула так, что только пятки сверкали. Мы же по всем направлениям наступаем. Вымотали их, такую оборону наладили, что почти все их танки сожгли за пару дней, а теперь они драпают!

Козорез отобрал тридцать человек, остальным велел возвращаться в лагерь и носа из леса не показывать. И в бой не вступать. При первой же возможности он обещал связаться с советским командованием и сообщить, что его отряд не представляет опасности для Красной армии и воевать против СССР не намерен. Он посмотрел на Буторина, на Сосновского, но ни о чем расспрашивать не стал. Хотя трудно не догадаться, кто на сам деле эти люди.

На дороге среди трупов и обгоревших остовов машин удалось найти два исправных бронетранспортера и один уцелевший грузовик. Правда, осколком ему пробило колесо, но оуновцы быстро сменили его на целое, сняв с другой разбитой машины. Колонна тронулась в путь. Сосновский стоял возле пулеметчика рядом с броневым щитком головного бронетранспортера и, сверяясь с картой, посматривал на лес. Буторин вместе с Козорезом находился во второй машине. Замыкал колонну грузовик с оуновцами.

Прошло больше двух часов, прежде чем колонна вышла к нужному лесному массиву. Козорез, стоявший рядом с Буториным, все же сказал:

– Мне сейчас с тобой снова в бой идти. Надеюсь, потом, если живы останемся, ты мне скажешь всю правду.

– А разве впервые мне ради тебя и твоих ребят жизнью рисковать? – спросил Буторин. – Мне кажется, что пора бы начинать мне верить. Я же тебе поверил. А то, что я тебе говорил про Украину, про украинцев и братство между народами, – это не ложь и не выдумка. Это мои убеждения. И ненависть моя к «бандеровцам», к гитлеровцам и вообще мировому капитализму, который хочет наш мир уничтожить, самые настоящие и неподдельные. И со всеми врагами я готов сражаться насмерть. Будешь рядом со своими ребятами в этот момент… что ж, буду рад сражаться вместе. Как сейчас вот нам предстоит.

Козорез промолчал, хмуро глядя на приближающийся лес. Сейчас им предстояло пробиться к базе. И те, кто наблюдает с опушки за окружающей местностью, кто охраняет базу «бандеровцев», видят машины и видят, что они немецкие. Их поведение трудно предугадать, но Козорез был согласен с Буториным, что теперь многое изменилось. И вполне возможно, что Свирид приказал по немцам не стрелять. А может, он и ждет гостей с обещанным оружием.

Колонна, не меняя порядка движения, продолжала двигаться по проселочной дороге, уходившей дальше в лес. В прошлом дорога вполне накатанная, видна колея от колес, едва поросшая травой.

Взрыв прогремел под передним колесом, и передний «Ханномаг» чуть отбросило в сторону. Через задний борт стали прыгать бойцы и искать укрытия за деревьями. Из-за кустов по ним неизвестные открыли огонь из автоматов и винтовок. Но, судя по интенсивности огня, их было всего несколько человек, наблюдателей, которые отправили в лагерь посыльного сообщить о прибывших немцах. Буторин приказал бойцам на втором бронетранспортере пробиваться через кусты и открыть огонь из пулемета. Грузовику он махнул рукой обойти противника справа. Дым рассеялся, и Виктор увидел Сосновского, который стоял без фуражки за броневым щитком и поливал огнем из пулемета кустарник впереди. Бронетранспортер горел, и баки могли взорваться в любую минуту.

– Черт, что ты делаешь! – проворчал Виктор. – Прыгай, убегай оттуда!

Но Сосновский продолжал стрелять, поводя стволом пулемета то вправо, то влево. Бойцы из первого бронетранспортера стреляли и перебегали между деревьями, идя на сближение с врагом. И когда второй «Ханномаг» вломился в кусты и открыл огонь слева от первой машины, ответный огонь заметно ослаб, а потом прекратился совсем. Справа через борта грузовика прыгали оуновцы и рассыпались по лесу. Буторин тоже спрыгнул на траву и побежал вперед.

Он сделал всего несколько шагов, когда со страшным хлопком, ударившим по ушам, взорвался бензобак подбитого бронетранспортера. Выругавшись, Виктор замер, глядя на объятую пламенем машину. Но тут сбоку сквозь треск выстрелов раздался знакомый голос:

– Жалко, потеряли одну машину. Самой ударной силой у нас была, а теперь силы вдвое меньше.

– Любишь ты рисковать, – недовольно сказал Сосновскому Буторин, глядя в его задорное закопченное лицо.

– Трезвый расчет, и не более, – отмахнулся Михаил.

Бойцы Козореза охватывали базу с трех сторон. Они передвигались перебежками, стараясь стрелять экономно. Прямо через лес пер, давя все на своем пути колесами и гусеницами, трофейный бронетранспортер, и его пулемет ни на минуту не замолкал. Летела отбитая пулями кора с деревьев, очереди срезали как косой ветви деревьев и кустарника. «Бандеровцы» падали и падали, пытаясь отойти к своим недостроенным дзотам на краю поляны. Полетели гранаты, с хрустом просело перекрытие блиндажа под гусеницей тяжелого бронетранспортера.

Из какой-то ямы выбежал грузный мужчина со щеточкой усиков. Он попытался выстрелить в наступавших, но пистолет был без патронов и только глухо щелкал в его руке. Мужчина с ужасом бросил пистолет во врагов и бросился бежать, но тут в спину ему ударила очередь из автомата, и он пошатнулся, упал грудью на дерево и медленно сполз по его коре на траву, оставляя на стволе яркий кровавый след.

Буторин бежал, не стреляя. Сейчас это было не важно. Оуновцы хорошо действовали и истребляли своих бывших братьев с каким-то злорадством. Виктору важно было захватить руководителей. Свирида он увидел, когда тот толкал в спину двух своих бойцов, заставляя стрелять, а не убегать. Один, держа пулемет у пояса, встал у дерева и начал стрелять по наступающим, но ему в лоб угодила пуля, и он опрокинулся на спину. Второй только махнул рукой и бросился бежать в лес. Свирид побежал за ним, петляя между деревьями как заяц. Сбоку выскочил Козорез, но его автомат был пуст, и он, отшвырнув его, подхватил с земли оброненный кем-то карабин.

Свирид увидел его слишком поздно. Козорез с размаху ударил оуновца по ногам, а когда тот споткнулся и грохнулся на землю, ударом приклада в лицо свалил его совсем. Буторин поспешно подбежал, боясь, что Артем убьет Свирида, но тот перевернул оуновца на живот и стал стягивать ему руки веревкой.

Стрельба на поляне прекратилась. Раздавались лишь стоны раненых да потрескивание перекалившегося двигателя бронетранспортера. Свирида затащили в землянку, бросили на пол и стали осматривать жилище. Буторин открыл крышку большого железного ящика и принялся вынимать из него документы и просматривать их. Свирид стонал, отплевываясь, и косил на Буторина одним глазом. Второй был залит кровью.

– Не жить тебе, предатель, иуда! – стонал Свирид.

– Не злись, – спокойно ответил Буторин. – Все мы там будем.

Виктор был несказанно рад: весь архив харьковского ОУНа попал к ним в руки. Он листал документы, дошел до немецких. И тут порог землянки переступил Сосновский.

– Кстати, посмотри, – протянул Буторин листы с немецким орлами вверху.

– Ух ты! – восторженно сказал Михаил, бегло просматривая документы. – А вот это ценно, это, друг мой, тянет на звезду героя. Не скажу, что нам их дадут, но «большой папа» будет доволен.

Сосновский увидел Свирида и усмехнулся. Кажется, оуновец был в шоке от открывшихся ему обстоятельств. Ничего, пусть подумает о содеянном и о том, что его ждет. Скорее всего, смертная казнь, высшая мера для таких, как он, неизбежна. Не имеют права жить на земле такие подонки, которые готовы сапоги лизать любому захватчику, продавать свой народ за сладкий кусок пирога и свои «сребреники». Дверь распахнулась, и в проеме появилась голова Козореза:

– Пошли! К лесу подходит колонна «бандеровцев». Около батальона. Я приказал занять позицию.

Когда Буторин и Сосновский вышли из землянки, Козорез приказал одному из пожилых бойцов пристрелить Свирида, если «бандеровцы» прорвутся к поляне и штабной землянке, а в ящик с документами бросить гранату. Сосновский схватил Буторина за ворот пиджака и зашептал на ухо:

– Не дури, Витя, бери Свирида, ящик и пару бойцов и деру отсюда. Мы их задержим! Сколько сможем задержим. Ты успеешь!

Подбежавший боец крикнул Козорезу:

– На южной опушке три машины, советские там!

Буторин улыбнулся и ткнул кулаком Сосновского в плечо:

– Молодец танкист, докричался все-таки! Командуй тут, Миша, я сейчас.

Буторин побежал через лес, хотя боль в раненой ноге была нестерпимой. Рана снова открылась, и в сапоге было мокро от крови. Или это ему так казалось. Но он бежал, понимая, что есть шанс спастись и есть шанс доставить командованию живого Свирида и все документы в том железном ящике. Он бежал без оружия, если не считать пистолета в кобуре, висевшей на ремне. В какой-то миг ему подумалось, что парень, принесший весть о советских солдатах, появившихся на опушке, мог и ошибиться. А если это «бандеровцы»? Если это все банда Свирида, которая приехала прятаться на этой базе и ждать, когда пройдет фронт? Нет, не может быть.

Бойцы в советской форме растягивались в цепь. Их было немного, всего около роты. Это втрое меньше, чем «бандеровцев», но лучше рота, чем два десятка бойцов, что остались у Козореза в живых. Теперь Буторин различал даже фуражки с тульей василькового цвета. Рота НКВД! Молодец танкист, выручил. Буторин выбежал из леса, энергично размахивая руками. Сейчас самым важным было, чтобы его сгоряча не пристрелили. А остальное он сделает. Виктор бежал и махал руками. Несколько солдат опустились на одно колено, наведя на неизвестного человека свои ППШ. На флангах залегли бойцы с пулеметами ППД. Ясно, что командир роты вполне резонно полагал, что это бегущий человек отвлекает внимание и его могут атаковать прямо сейчас. Но никто не стрелял.

– Кто командир? – крикнул Буторин, подбегая и чувствуя, что нога совсем не слушается. Он без сил и со стоном опустился на землю. – Скорее, братцы, я свой!

Подбежавший командир с капитанскими погонами бегло осмотрел неизвестного, потом бросил тревожный взгляд на лес.

– Кто вы такой?

– Вас должны были предупредить, – поспешно заговорил Буторин. – Мы оперативная группа из Москвы. Вам сообщили пароль для нас? Пусть все отойдут.

Капитан кивнул, и автоматчики отошли, продолжая наблюдать за лесом и подозрительным человеком с седой головой. Выглядел Буторин, надо сказать, совсем не воинственно. Он лежал на земле, приподнявшись на одном локте, и дышал, как запаленная лошадь. Дождавшись, когда отойдут бойцы, он назвал пароль. Капитан кивнул, подтвердил условной фразой пароль и опустился рядом с Буториным на корточки.

– Капитана Петров, – представился командир, выслушал в ответ представление Буторина и сказал: – Нам сообщили о вашей группе и направили на помощь. Скоро подойдет батальон пограничников. У вас правда ценные сведения?

– Наиценнейшие, – согласился Буторин, попытался встать и снова упал.

Капитан подозвал бойца с медицинской сумкой, и тот, стащив сапог с ноги Виктора, стал менять повязку. Сам командир вместе со связистом, который нес на спине коротковолновую рацию, сел в стороне и стал докладывать о ситуации и о своем решении атаковать в лесу оуновцев, с тем чтобы помочь повстанцам удержать лагерь до подхода пограничников.

И тут в лесу начался бой. Стрельба раздавалась сразу в нескольких местах. Сосновскому там было все же немного легче, потому что у него было четыре пулемета. И, умело маневрируя, меняя позиции, пулеметчики сдерживали атакующих. Но и у «бандеровцев» были пулеметы, и они знали, что для них эта база значит. Когда санинструктор закончил перевязку, сообщив, что воспаления нет, подошел капитан, опускавший ремешок фуражки под подбородок.

– Начинаем, майор. Обходить с флангов и совершать другие бесполезные действия не будем. Распылять и так маленькие силы не вижу смысла. Нам надо просто удержать фронт до подхода подкрепления. Идти можешь? Хорошо, пойдем с тобой впереди, будешь своих предупреждать, чтобы в нас не стреляли. А там бой покажет, как поступить. Как с патронами? Гранаты есть?

– На полдня хватит, – пообещал Буторин и, скрипя зубами, поднялся. Кажется, эта рана уже никогда не заживет.

А бой на подходе к базе кипел уже вовсю. Два с небольшим десятка бойцов Козореза не смогли долго противостоять превосходящим силам бандеровцев. Наступающие заливали позиции бойцов свинцом и, перебегая среди деревьев, приближались, обхватывали с флангов, снова бросались атаковать в лобовую. Сосновский видел, как гибнут один за другим бойцы, как раненые наскоро перевязывают раны и пытаются вести огонь. В нескольких местах в ход пошли гранаты. Еще немного, и бойцы Козореза дрогнут. Артем стрелял, стискивая зубы, и оглядывался по сторонам. Вот снова замолчал пулемет на правом фланге. Артем бросился туда и увидел, что пулеметчик лежит, уткнувшись лицом в приклад. А лента еще полная. И кровь из головы бойца стекает на трофейный МГ.

– Ах, ты… – проворчал Козорез, чувствуя, как пульсирует рана на его собственной голове.

Он перевалил убитого на бок и сам лег у пулемета. Очередь за очередью он стал косить наступающих, которые поднялись было в полный рост. Пули свистели вокруг, били в ствол дерева, за которым он лежал. Подбежал и упал рядом тот самый друг Буторина в немецкой форме. Весело оскалился, подмигнул и стал стрелять из автомата короткими точными очередями. Что-то мелькнуло в воздухе, и между Сосновским и Козорезом упала немецкая граната на длинной ручке. Артем не успел даже испугаться, а Сосновский уже схватил гранату и швырнул назад. Оба мгновенно опустили головы, уткнувшись в плотный дерн. Через секунду граната взорвалась в пяти метрах впереди, опалив головы жаром, на спины полетели комки земли. Слишком близко подошел враг. Надо или контратаковать, или отходить, но о какой контратаке может идти речь, когда врагов в десять раз больше? Только встать и геройски умереть?

И тут за спиной послышалось громогласное «ура-а-а». Сосновский толкнул Козореза локтем и крикнул: «Успели!» Но радоваться было рано. Это была всего лишь рота НКВД, да и та в неполном составе. Но ее атака ошеломила «бандеровцев». Бойцы в фуражках с синим верхом выбегали из-за деревьев, стреляя на ходу из автоматов, и снова скрывались за деревьями. Действовали они умело, не торчали на виду, перебегали вперед по двое, по четверо. Вот один упал, сраженный пулей, вот еще двое, но «бандеровцев» падало под пулями гораздо больше. А потом заговорили еще четыре пулемета из прибывшего отряда, и бандиты стали откатываться назад, оставляя убитых и раненых.

Буторин нашел Сосновского и Козореза, проковылял к ним и рухнул на траву. Было понятно, что «бандеровцы» откатились назад почти до самой опушки и залегли, видя, что их не преследуют.

– Их слишком много! – вытирая рукавом лицо, крикнул Козорез. – Надо пристрелить Свирида, забрать документы, сколько сможем унести, или сжечь их и уходить.

– Мы не можем уйти, – ответил Сосновский. – У нас приказ. И они не уйдут, ‒ кивнул он в сторону бойцов НКВД. ‒ У них тоже приказ. А еще долг перед родиной. Мы пришли сюда освобождать Украину от оккупантов, так о каком отступлении может идти речь? Там, впереди, пособники фашистов, и они должны быть уничтожены, а доказательства их преступной деятельности, антинародной деятельности должен рассматривать суд, и он должен вынести приговор. Разве может быть иначе?

– Вы украинец? – спросил Козорез и кивнул на бойцов НКВД: – Они украинцы?

– А какое это имеет значение? – искренне удивился Михаил. – Тут есть и калмыки, и белорусы, и татары, и тувинцы, и мордвины, и чеченцы. Эта страна ‒ вся наша Родина, и весь народ ее ‒ наш народ, и мы сражаемся за каждого и за каждый клочок земли.

– И вы будете умирать за Украину, не будучи украинцами, – покачал головой Козорез.

– Смотри, уже умирают! – крикнул Сосновский и показал рукой на убитых бойцов. – И будут умирать до последнего, если надо будет спасать Украину, Белоруссию, Польшу, Австрию, Румынию. Ты пойми, что мы воюем не только за тебя, за украинцев, мы воюем «против»! Против «кого»? Да против общего врага, против коричневой чумы, против нацизма – самого страшного зла на земле. И мы должны сражаться вместе!

А «бандеровцы» снова поднялись и пошли в атаку. Плотный встречный огонь заставил их залечь, но теперь было понятно, что враг перегруппировал свои силы и в лоб наступали не все его бойцы. Часть стала обходить группу Козореза и роту НКВД с правого фланга, отрезая от леса и пытаясь отрезать от территории базы. Буторин стрелял и крутил головой. Сколько же ребят уже потерял капитан Петров. Вон он снова за большим дубом с радистом, что-то кричит в микрофон открытым текстом. Нет, радист убит, а капитан продолжает что-то кричать в микрофон. Вот он пригнулся, и тут же рядом грохнул взрыв. Фуражка слетела с головы командира, но он перекатился на другой бок, схватил с земли автомат и принялся стрелять длинными очередями.

Буторину казалось, что этот бой никогда не кончится. Уже перестали подносить патроны. Некому было их подносить. Он перестал чувствовать боль в раненой ноге, вообще перестал что-либо чувствовать. Мог только стрелять, только наводить мушку на самых ретивых, что слишком близко подбираются к позиции, и снова стрелять короткими точными очередями, экономя патроны.

Но тут на поле боя что-то изменилось. Кажется, «бандеровцы» перестали наступать. Они еще стреляли, но не двигались с места. Но вот грохот автоматных и пулеметных очередей слился в страшный шум, где-то взревели моторы, и «бандеровцы» поднялись и стали убегать, стали разбегаться по лесу, и тут же поднялся капитан НКВД, без фуражки и с окровавленным рукавом гимнастерки, и за ним поднялись и его бойцы, и оуновцы, кто еще мог стоять на ногах.

Буторин вскочил, ухватился рукой за ветку. Но она треснула под его рукой, и он упал лицом в траву. Нога онемела и не слушалась. Сосновский схватил друга и перевернул на спину:

– Ты что, Витя? Ранен?

После прорыва обороны неприятеля танками с десантом на броне в место прорыва стали вводиться все новые и новые силы Красной армии. По небу проносились штурмовики, которые добивали окруженных и отступающих гитлеровцев. Маневренные механизированные группы проходили по дорогам, заезжали в села и деревушки, брали под охрану мосты и переправы. Усиленная разведрота двинулась напрямик через лес и тут от местного населения узнала, что недавно был бой в Старосельском лесу. И вроде бы там засели националисты, закопались в норах.

Старший лейтенант Юрков, связавшись по рации со штабом дивизии, сообщил о намерении проверить сообщение местных жителей и отдал приказ мотоциклистам двигаться вперед. Несколько грузовиков с сотней бойцов и два трофейных бронетранспортера с крупнокалиберными пулеметами, шесть 50-мм минометов отправились в лес.

Мотоциклисты резко развернулись и, бросив свои машины, соскочили с седел и отбежали к деревьям. Люди в гражданском не очень агрессивно себя повели, но все же попятились и попрятались за бревнами, деревьями, в траншеях и приготовили оружие. Командир очень удивился такому поведению бандитов. Почему оуновцы не стали стрелять и чего они ждут? Он тоже приказал не стрелять и, стоя за броневым щитком бронетранспортера, крикнул:

– Кто вы такие? Почему с оружием? Я командир роты Красной армии старший лейтенант Юрков. Кто ваш командир? Прошу выйти и дать пояснения. В противном случае я открываю огонь на поражение!

В 41-м, да и позже, тоже в подобной ситуации Юрков не стал бы ждать и церемониться и приказал бы открыть огонь, но сейчас ситуация была иной. Красная армия стала сильнее, она наступала и наступала. И победы делают солдата более снисходительным к врагу, даже к ненавистному врагу, если он готов сдаться и вымаливать себе жизнь. От деревьев отделился безоружный темноволосый человек с выпуклыми глазами, который шел быстрым шагом, держа руки чуть на отлете, демонстрируя, что оружия у него нет. Остановившись в трех шагах от бронетранспортера, он громко спросил:

– Я могу подойти к вам ближе? Это важно. У меня важные сведения для советского командования.

– Что, жить очень хочется? – крикнул старший лейтенант. – Чуть петух жареный в одно место клюнул, так у всех сведения, все не стреляли, а лишь окопы рыли или борщ варили? Если вы здесь командир или старший, прикажите своим людям выходить, складывать оружие на середину поляны и безоружными отходить и строиться справа у деревьев. Сдавшимся гарантирую жизнь. Все, кто окажет сопротивление, будут уничтожены.

– Вы меня не поняли, – громко заявил Коган. – Мне нужно срочно вам передать важные сведения для командования. Вас предупредили, что вы можете встретить здесь людей, которым нужно предоставить помощь и принять меры к сохранению полученных сведений.

– Повторяю приказ! – рявкнул старший лейтенант. – Или вы складываете оружие, или я прикажу открыть огонь!

– Твою ж мать, – проворчал Коган.

Он понимал, что в любом случае разоружение не помешает делу. Ему удастся убедить этого командира связаться со Смершем и передать сведения. А оуновцам в любом случае придется сложить оружие. Теперь, с приходом Красной армии, точно придется. Он повернулся к Вихору и крикнул:

– Леонтий, все в порядке. Можете разоружаться. Пусть ваши люди складывают оружие и отходят вон туда, к деревьям. Для вас война закончилась. Теперь мирную жизнь строить будем.

Вихор вышел на поляну, держа в опущенной руке автомат. Он что-то стал говорить бойцам, потом к нему подошел Петро. Коган не слышал разговора, но чувствовал неуверенность и напряжение. А еще слишком был напряжен этот старший лейтенант. Он, конечно, бравый вояка и смелый командир, но иногда этого мало для военного человека, для командира разведчиков.

Прошло не менее пяти минут, прежде чем Вихор первым бросил оружие на середине поляны и пошел, как было указано, к деревьям справа. Проходя мимо Когана, он угрюмо и недобро глянул ему в лицо. Вторым сложил оружие Петро и остался стоять, пропуская мимо себя бойцов, бросавших и бросавших автоматы, винтовки, пистолеты. Он говорил своим товарищам что-то ободряющее, кого-то хлопал по плечу, кого-то обнимал как брата. Юрков сверху не удержался от комментария и ехидно заметил:

– Ишь, как родные прощаются!

– А вы не думаете, что они и есть родные, вы не думаете, что их многое связывает? – спросил Коган.

– Убийства невинных и дружба с фашистами? – спросил старший лейтенант. – Хватит болтать! Положил оружие и в строй к остальным!

– Черт бы вас побрал с вашим упрямством, – проворчал Коган. – Выслушайте меня, прошу вас. Вам должны были дать пароль на случай встречи с нами.

– Пароль «к стенке» устраивает! – грубо ответил командир и приказал кому-то обыскать и поставить к стенке этого умника. Остальных разбить на группы и рассадить по землянкам под замок. Выставить охрану и обыскать это «змеиное гнездо»!

Коган опешил от такого решения. Он даже не хотел смотреть сейчас на Петро и его людей, на доверившегося ему Вихора. А ведь там, в землянке, еще лежит измученный Шелестов. Он попробовал снова заговорить с командиром разведчиков, рискнув заявить, что он майор госбезопасности и что здесь, под Харьковом, работает разведгруппа из Москвы. Но старший лейтенант отвернулся. Его автоматчики побежали по лагерю, проверяя землянки. Какой-то плечистый старшина с тремя нашивками за ранения крикнул, что если бойцы заметят что-то подозрительное в землянках, то пусть сразу бросают туда гранаты, не нужно рисковать.

«Документы!» – эта мысль полыхнула в голове Когана, и он едва удержался, чтобы не вырваться из рук разведчиков и не броситься к командиру. Первое, что его удерживало от этого шага, – это понимание, что его мгновенно пристрелят, а его смерть не поможет никому, только навредит, только все испортит.

Когана повели мимо землянки, в которой лежал Шелестов. Один из бойцов сунул туда голову и отпрянул, потому что Максим все слышал и пытался подняться. Это и напугало молодого солдата. Он решил последовать совету командира и не рисковать. О чем вообще говорить с бандитами, этот настрой просто витал в воздухе. Коган видел, как солдат вынимает из подсумка гранату, как берется пальцами за кольцо.

– Не-е-ет! – заорал Коган и вырвался из рук автоматчиков, подскочил к молодому солдату и, перехватив его руку с гранатой, второй рукой сжал его горло и прижался спиной к дереву. Сейчас за его спиной не было никого, и он мог блефовать, как в хорошей карточной игре. Долго ли – вот в чем вопрос!

– Не двигаться, не стрелять! – грозно крикнул старший лейтенант и вышел вперед.

Его автоматчики замерли, настороженно наведя оружие на других оуновцев. Ситуация накалялась, и вот-вот последует расправа. «Что я делаю? – с внутренним стоном подумал Борис. – Спас командира, а спас ли? А если бы его убили этой гранатой, стало бы всем лучше, что-то это изменилось бы? А уничтоженные документы, которым цены нет? Так я спасал командира или документы? Вот черт! Из-за одного неумного человека столько бед».

Коган увидел, как к старшему лейтенанту подбежали сержант и еще один солдат. Они что-то стали ему горячо объяснять и кивать в сторону Когана и их товарища, которого тот держал, угрожая взорвать и его, и себя гранатой. Наконец, командир роты сдвинул на затылок фуражку, почесал бровь и кивнул. Старший сержант и второй боец сняли вещмешки, положили автоматы и сняли ремни с подсумками и финками. Что-то знакомое показалось Борису в лице этого немолодого разведчика. Отставив руки в стороны, оба солдата приблизились, и старший сержант громко заговорил:

– Эй, друг, не спеши, не делай глупостей. Дай подойти на три метра. Клянусь всеми святыми и своими детьми, что не нападу на тебя. Только посмотрю.

– Посмотри, – кивнул Коган. – Только учти, что у меня палец не железный и не смогу вечно держать предохранительную скобу.

Солдаты подошли и остановились, разглядывая Когана. Наконец, старший сержант заговорил:

– Слышь, вспомни, полтора месяца назад. Ночь и дождь. У села Подтопное. Окоп боевого охранения, и я дал тебе свою «козью ножку», потому что ты немецкие сигареты уронил в грязь. Ну, что ты тогда сказал, друг? Всех бы их так, да? Так сказал? А потом затянулся моим табачком и добавил, что свой табачок всегда слаще, как и свой хлеб, и молоко от своей коровы всегда вкуснее. А я еще спросил, вы же не деревенский, вы городской. Чего так о хлебе и молоке. В городе небось мармелады ели?

– А я ответил, что мармелад вреден для здоровья, а хлеб с молоком полезен, – добавил Коган.

Он вспомнил этого солдата. Да и второго тоже. Это они переправляли его через линию фронта в самом начале операции. Вся группа перебиралась под Харьков разными путями и способами. Эти разведчики помогали ему.

– Ну, все, свои же! – заулыбался солдат и сделал шаг вперед, но Коган окликнул его:

– Стой на месте, сержант!

– Так узнали ж друг друга, все же выяснилось? – удивился разведчик и беспомощно переглянулся со своим товарищем.

– Нет, не все, – зло бросил Коган. – Твой командир чуть дров не наломал, а может, еще и наломает! Я же русским языком ему говорил о том, кто я. И что в результате? Твой вот этот приятель, что у меня в руках, чуть было не убил моего раненого командира и подполковника госбезопасности. Ты же разведчик, ты сам должен понимать, что у нас задание, у нас ценные сведения. Меня ведь для чего-то переправляли за линию фронта. Теперь мне вернуться надо, а твой командир меня к стенке ставит!

– Ядрена Матрена! – старший сержант побледнел и хлопнул руками по бедрам.

До него стала доходить ситуация. Разведчик за линией фронта должен попасть к своим, а ему не верят, его к стенке ставят.

Где-то в лесу послышался звук мотора. Какая-то машина неслась по лесной дороге, то натужно ревя двигателем, то затихая, видимо, спускаясь в низинки. У Когана и правда стал затекать палец. Солдаты расступились, и на поляну влетел открытый американский «Виллис». Офицер, сидевший рядом с водителем, сразу выскочил из машины, трое автоматчиков за его спиной тоже спрыгнули и остановились, озираясь. Борис разглядел общевойсковые эмблемы на погонах и звездочки капитана. Старший лейтенант козырнул и стал что-то объяснять капитану, тот отмахнулся и пошел в сторону Когана. Проходя мимо разведчиков, он приказал им отойти и привести себя в порядок, а не торчать посреди леса расхристанными. Остановившись перед Коганом, осмотрел его и плененного солдата и представился:

– Капитан Рогозин, управление Смерш армии.

– Майор Коган, – представился в ответ Борис. – Главное управление Смерш. У вас есть пароль, вы знаете о нашей группе из Москвы?

– Так точно, – кивнул капитан. – Говорите!

– «Собака прячется в доме – жди морозов, – медленно произнес Коган, – ветер на закате – к утру жди дождь».

– День рождения бабушки? – спросил капитан.

– Три семерки и еще полста!

Капитан сдвинул фуражку на затылок и широко улыбнулся. Крикнув старшему лейтенанту, чтобы принесли рацию, он подошел и сам аккуратно вставил в гранату чеку. Подбросив ее в руке, сунул молодому бледному бойцу в руки и велел отдыхать.

– Что у вас, товарищ майор, какая нужна помощь?

– Здесь, вот в этой землянке, наш раненый товарищ. Мы его сумели вытащить из лап «бандеровцев», где его пытали. Здесь же архив харьковского отделения ОУН в железном ящике. Эти документы необходимо взять под охрану и немедленно передать в управление Смерш армии. Там знают, что с ними делать. В районе Харькова работают маневровые группы НКВД. Их задача ‒ поиск и уничтожение баз вооруженных групп УПА на территории Харьковской области. Эти базы создавались и группы вооружались для одной цели – ударить по тылам наступающей Красной армии, замедлить ее наступление. У нас есть сведения о нескольких таких базах, которые необходимо срочно уничтожить.

Подбежавший боец с рацией установил ее на пенек и стал передавать кодовые слова, которые ему диктовал капитан Смерша. Разложив на траве карту, он попросил показать место, где они сейчас находятся. Коган взял карандаш, задумался, потом уверенно показал точку в лесном массиве.

– Все, – констатировал капитан, отпуская радиста. – Теперь наше дело ждать. Срочная медицинская помощь вашему товарищу нужна?

– Его нужно в госпиталь, а первую помощь ему оказали.

Капитан подозвал своих автоматчиков и указал на землянку. Те с грозным видом, с автоматами наперевес, встали у ее входа.

Рогозин посмотрел на разоруженных оуновцев:

– А это что за банда?

– Собственно, это те люди, кто понял, что с «бандеровцами» им не по пути. Это я посоветовал им тут сидеть и никуда не соваться. Воевать они не хотят, то, что русские и советская власть им не враги, они уже понимают.

– Это вы их распропагандировали? – усмехнулся капитан.

– И я, и война постаралась со всеми своим прелестями. И мужицкий рассудительный ум. Старший ‒ вон тот высокий в военном кителе. Петро. А рядом, грузный такой, это его отец Леонтий Вихор. Много чем мне помог, и вполне сознательно. Только он не думал, что я офицер НКВД, он думал, что я посланник их заграничного штаба. Придется извиниться за обман. Обман во благо.

Капитан поднялся и пошел к оуновцам. Подойдя к Вихору, он посмотрел ему в глаза, потом перевел взгляд на Петро. Те смотрели на русского настороженно, как затравленные волки. Рогозин заговорил:

– Я офицер военной контрразведки. Сейчас я здесь распоряжаюсь и принимаю решения. Если вы не принимали участия в преступлениях против народа, в различных карательных операциях и насилиях над мирными гражданами, вам ничего не грозит. Каждый человек может заблуждаться. К тем, кто искренне раскаивается, советская власть претензий иметь не будет. Война уходит из ваших мест, и кому-то надо восстанавливать мирную жизнь. Вы здоровые мужики, умелые. Но вы граждане своей страны, а в стране идет война. Гитлеровская Германия еще сильна, а советский народ платит за освобождение своей земли высокую плату. И за освобождение от фашистов Украины тоже. Видимо, вас, как граждан СССР, по закону призовут на воинскую службу. Те, кто не годен по здоровью или по возрасту, вернутся к мирной жизни. Это вам понятно?

– Что, и вопросов задавать никто не станет? – прищурился Вихор.

– Вопросы будут, много будет вопросов к каждому из вас. Но подумайте сами: отвечать на вопросы ведь приятнее, когда знаешь, что твоя совесть чиста. И когда знаешь, что твои ответы помогут истребить врагов, как внутренних, так и внешних, чтобы семьи ваши жили хорошо, чтобы женщины рожали детей и те по улицам и бульварам бежали в школу. А родители шли на заводы и фабрики, где они хозяева – народ, а не капиталисты с Запада. Сейчас я распоряжусь, чтобы вас накормили, а потом вас разведут по вашим землянкам, и в них вы будете до тех пор, пока вами не займутся органы. Придется потерпеть.

Капитан вернулся к Юркову и приказал ему занять оборону вокруг базы по всем правилам военного искусства. Скоро его роту сменит подразделение НКВД.

– А сейчас распорядитесь, чтобы людей накормили. Вызовите по рации своего старшину с кухней. Черт, водки дайте этим людям. Граммов по сто. Им труднее, чем вам.

Коган вытер ладонью лоб и посмотрел на нее. Ладонь была мокрая от пота, и одежда на нем была мокрая, как после дождя. Да, такое напряжение без следа не проходит. Борис медленно подошел к землянке. Автоматчики расступились, пропуская его. Коган спустился вниз. Увидев встревоженные глаза Шелестова, сел с ним рядом на лежанку, положил руку ему на плечо и улыбнулся:

– Все, Максим Андреевич, порядок. Мы свое дело сделали. Теперь и документы под охраной, и мы с тобой под охраной Смерша.

– А Миша с Виктором?

– Не знаю пока, – задумчиво ответил Коган. – Думаю, и у них все в полном порядке. Скоро узнаем. Тебя, кстати, еще сегодня отправят в госпиталь. Ты как себя чувствуешь?

– Нормально, – ответил Шелестов, потом посмотрел на недоверчивое лицо Когана и рассмеялся: – Да правда нормально. Только болит все. И сил нет, а так нормально.

А на поляне обыскивали оуновцев и разводили по землянкам. Они шли, понурившись, не веря и не понимая, что их ждет дальше. Может, бесконечные допросы и сырые камеры. А может, скорый расстрел поутру.

Петро и Леонтий стояли и наблюдали за действиями советских солдат.

– Отец, что будет дальше? – спросил Петро.

– С нами? – бесцветным, равнодушным голосом ответил Вихор. – Не знаю. Может, и грохнут всех в этом вот лесу. Чтобы не канителиться.

– Не с нами, – покачал головой Петро. – Мы давно привыкли к тому, что можем умереть завтра, а то и сегодня. А вот что будет после этого?

– Не знаю.

– А мне кажется, что все закончится и будет мир. Хороший мир, – вдруг улыбнулся Петро. ‒ Смотри, в них нет злобы, в этих солдатах. В них есть уверенность в своей правоте. И они идут на Запад с этой уверенностью. С нами разберутся и пойдут дальше разбираться с этим миром. И разберутся, батя.

– Мне уже все равно, – ответил Вихор. – Устал я.

– А мне не все равно, – упрямо замотал Петро головой.

Летнее солнце повисло над лесом и будто зацепилось за пышные кроны. Оно никак не хотело заходить, заливая леса и поля золотом своего сияния. Природа затихла в преддверии теплого вечера, лишь на востоке все еще слышалась канонада. Но звуки войны уходили на запад, и над разрушенными городами и разоренными селами воцарилась тишина.

Зеленая березка покачивала своим кудрявыми косами, свесив их над свежей могилой. Простой православный крест и большие букеты полевых цветов. Свежих цветов. Многие женщины, проходя мимо могилки, останавливались и стояли, прижимая к глазам уголки своих платков. Качали головами и шли дальше. И детвора почти каждый день приносила на могилу цветы. Все знали, что живы и радуются солнцу только потому, что этот парень и эта девушка спасли их и погибли сами.

Вчера приехал одноногий мужчина, фронтовик, назвавшийся новым директором сельской школы, которой еще не было. Будут строить. Узнав историю Оксаны и Андрея, укатил в райцентр, добиваться, чтобы школу назвали именами этих ребят. Много могил вокруг. И братских тоже. Война дважды прошла через эти места, а кое-где и трижды, и четырежды. Но эта могила особая. Она будет всегда напоминать жителям села о любящих сердцах, которые не оставили друг друга даже в минуту смерти. Зато живут десятки детишек, спасенных из пламени. Из пламени безумства взрослых, которые порой забывают, что самое главное на свете. Нет, не политика, не идеология, не власть и даже не деньги. Главное в этой жизни – это дети, потому что дети ‒ это будущее, а оно должно жить. Оно просто должно быть. У всех!

И березка трепетала своими нежными листьями, порой как будто замирая и прислушиваясь. Что она слышала? Голоса? Как говорил юноша и как ему отвечала девушка?

– Страшно, Андрийка, – шептал девичий голос. – И сейчас страшно, и потом будет страшно. Сколько горя выпало на долю простого народа, сколько всего еще пережить предстоит.

– Нет, любимая, – отвечал голос юноши. – Страшное скоро кончится навсегда. Придет Красная армия и выгонит фашистов с нашей земли. И снова будут звучать песни, снова будут развеваться ленты в девичьих волосах, когда вы будете водить хороводы.

– Только мы с тобой не услышим и не увидим…

– Но мы с тобой теперь навсегда вместе…

Примечания

1

После гибели в мае 1938 года первого руководителя ОУН (Организации украинских националистов) Евгения Коновальца во главе организации встал его соратник Андрей Мельник. Но уже через год произошел раскол на две фракции. Вторую возглавил Степан Бандера. В результате чего стали существовать ОУН (б) по фамилии руководителя (Бандера) и собственно ОУН под руководством Мельника («мельниковцы»). Второй вариант наименования фракции Мельника – ОУН (с) или ОУН-солидаристы. Фракции находились в постоянном соперничестве, часто переходившем в открытую вражду.

2

Генерал-губернаторство (нем. Generalgouvernement, укр. Генеральна губернія, польск. Generalne Gubernatorstwo) (1939—1945) — административно-территориальное образование на территории оккупированной в 1939 году нацистской Германией Польши. Некоторые регионы Польши (Познань, Катовице, польское Поморье) были аннексированы нацистской Германией как рейхсгау или даже обычные районы и не входили в состав Генерал-губернаторства.

3

СД (нем. SD) — слу́жба безопа́сности рейхсфюрера СС

4

Фо́льксдойче (нем. Volksdeutsche) — обозначение «этнических германцев» (см. Фольксгеноссе) до 1945 года, которые жили в диаспоре, то есть за пределами Германии.

Content

Александр Тамоников
Боевые асы наркома

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания