Антон Анатольевич Горский

От земель к великим княжениям. «Примыслы» русских князей второй половины XIII–XV в.

© Издательство «Индрик», 2010

© Горский A. A., Текст, 2010

* * *

Введение

В XII столетии на Руси сложилась система политических образований, именуемых в источниках «землями». В большинстве земель (Волынской, Галицкой, Муромской, Пинской, Полоцкой, Рязанской, Смоленской, Суздальской, Черниговской) правили определенные ветви княжеского рода Рюриковичей. Исключение составляли: Киевское княжество – на киевский стол, сохранявший значение главного, «старейшего» на всей Руси, могли претендовать князья разных ветвей, а территория княжества стала объектом «коллективного владения» сильнейших князей; Переяславское княжество – там в XII в. правили потомки Владимира Мономаха, но принадлежащие к разным ветвям; Новгородская земля – здесь местное боярство присвоило себе право приглашать князей по своему усмотрению, и ни одной из княжеских ветвей в Новгороде закрепиться не удалось. В начале XIII столетия, после прекращения местной ветви в Галицкой земле, объектом борьбы князей разных ветвей (волынской, черниговской, смоленской) стал также Галич. Пределы «земель» были в XII – начале XIII в. относительно стабильны – во всяком случае, переходы стольных городов той или иной земли (кроме четырех названных, чей статус был особым) под власть князей «чужой» ветви были явлением исключительным и кратковременным. Княжеские усобицы были борьбой не за захват «чужих» земель, а либо за общерусские столы (Киев, Новгород, в XIII в. – Галич), либо за перераспределение княжений внутри «земли» (т. е. между князьями одной ветви)[1].

Два с половиной века спустя, в конце XV столетия, после развала ордынского государства и ликвидации остатков зависимости русских земель от Орды, на восточнославянских территориях наблюдается совершенно иная политическая картина. Господствуют два крупных государственных образования – в историографии их принято определять как Великое княжество Литовское (государство с неславянским ядром, но примерно на 9/10 состоящее из русских территорий) и Великое княжество Московское. В качестве рудиментов старой структуры сохраняются только две земли – Псковская и Рязанская (обе в сильной зависимости от Москвы).

Произошедшие с середины XIII по XV в. политико-географические перемены отобразились в терминологии. В середине – второй половине XIII столетия самостоятельные политические образования продолжают именоваться (как и в период с середины XII в., с наступления «раздробленности») «землями». В источниках встречаем земли Суздальскую (она же Ростовская)[2], Галицкую[3], Черниговскую[4], Владимирскую (Владимира-Волынского)[5], Пинскую[6], Рязанскую[7], Муромскую[8]. Изменения начинают происходить в XIV в. Понятие «земля» продолжает употребляться[9], причем прилагается теперь и к владениям князей литовских («Литовская земля», наряду с обычным «Литва»)[10]. Но в отношении Северо-Восточной Руси старый термин «Суздальская земля» неизменен только в источниках новгородского происхождения[11]

В памятниках, созданных в самой Северо-Восточной Руси, его применение не выходит за рамки начала XIV столетия[12]. С середины же века прослеживается закрепление нового понятия – «великое княжение» (именно в территориальном смысле)[13]. Им обозначались владения главного князя северо-востока – великого князя владимирского (постоянно увеличивавшиеся). Если во второй половине XIII в. (когда, собственно, и произошло оформление того политического образования, которое в историографии принято называть «Великим княжеством Владимирским» – т. е. территориального комплекса, передаваемого по ханскому ярлыку князю одного из т. н. «удельных княжеств» Северо-Восточной Руси) эти владения определялись при помощи использования старого понятия «земля»[14], то теперь появляется и закрепляется особый термин.

В XV в. видим в источниках Новгородскую, Рязанскую, Псковскую «земли»[15]. В новгородских, литовских и тверских памятниках (а также в отдельных грамотах московских князей, но только тех, которые адресованы тверской или новгородской стороне) встречаются понятия «Московская земля»[16] и «великое княжение Московское»[17] (в отношении территории, подвластной великому князю московскому = владимирскому)[18]. К Литовскому государству прилагаются теперь три термина – «земля» («Литовская земля»)[19], «великое княжение» («Великое княжение Литовское»)[20], «великое княжество» («Великое князство Литовское»)[21]. Наконец, в XV в. как «великое княжение» начинает обозначаться еще одно государственное образование – Тверское[22].

Можно констатировать, что с XIV столетия прослеживается осмысление современниками перемен в территориально-политической структуре. В Северо-Восточной Руси появляется понятие «великое княжение», позднее (в XV в.) осмысленное соседями как «московское» (после утверждения титула великого князя владимирского, считавшегося формально главным князем на всей Руси[23], за князьями московского дома). В XV в. аналогичный термин начинает применяться к другому сильнейшему государственному образованию Восточной Европы – Литовскому (вместе с его аналогом «великое княжество»), а также к вышедшему в конце XIV в. из-под сюзеренитета великого князя владимирского Тверскому государству. Понятие «земля» сохраняется главным образом за теми крупными политическими образованиями, чей статус и границы в ордынскую эпоху существенно не менялись.

Таким образом, в течение периода со второй половины XIII по конец XV в. в Восточной Европе произошел грандиозный территориально-политический передел. Стабильность пределов «земель» сошла на нет, происходили масштабные присоединения владений одних политических образований другими, результатом чего стало в конце концов сохранение на политической арене всего двух реальных сил.

В историографии об этих присоединениях написано немало, но крайне неравномерно. Лучше всего изучен рост владений московских князей[24]. Однако и здесь есть свои пробелы: очень мало исследовано приращение территорий вне Северо-Восточной Руси («Суздальской земли» – владений потомков Всеволода «Болыіюе Гнездо»), изсостава соседних Смоленской, Черниговской, Рязанской и Муромской земель; исследователи лишь фиксировали приобретения московских князей на западном, южном и юго-восточном направлениях, не анализируя их способы[25] (при том, что по своему масштабу эти «примыслы»[26] сопоставимы с приращением московских владений на «северном направлении» – в пределах Северо-Восточной Руси). Получил освещение рост территории Великого княжества Литовского[27]. «Примыслы» же князей других политических образований фактически не исследовались. Между тем факты такого рода в источниках упоминаются в отношении рязанских и смоленских князей, а также ряда княжеств Северо-Восточной Руси, помимо Московского.

В настоящей работе делается попытка суммировать данные о территориальных переменах, сделав упор на выявление способов, механизмов приобретения русскими князьями тех или иных территорий. Временные рамки – от Батыева нашествия до второй половины 80-х гг. XV в., когда Московское и Литовское государства начали борьбу за передел уже поделенных между ними пространств Восточной Европы. Рассматриваются только случаи присоединения территориальных единиц со стольными городами[28]. Исключение делается для случаев приобретения территорий, не принадлежавших ранее русским князьям (входивших в состав Орды). Речь пойдет только о «примыслах» русских князей (Рюриковичей); территориальные приобретения князей литовских на русских землях могут быть темой отдельного исследования. Не рассматриваются случаи, относящиеся к принципиально другому, чем «примыслы», явлению, – перераспределения владений внутри одного княжества, принадлежащего одной княжеской семье (т. е. «уделов» в собственном смысле этого слова)[29]: анализироваться будут лишь случаи присоединения территорий, принадлежащих иным, по отношению к «присоединяющему», династическим линиям.

Изложение в книге ведется по территориальным единицам, в порядке хронологии известий об их приобретении; если та или иная единица несколько раз становилась объектом «примысла», о всех них рассказывается в одном параграфе. Территориальные единицы для удобства обозначаются в заглавиях названиями их столиц. В заключительном разделе делается попытка обобщающего анализа полученных данных о территориальных приобретениях[30].

Работа над темой велась при Финансовой поддержке РГНФ, проект № 05-01-01064а.

* * *

Несколько замечаний по поводу основных источников, использованных в работе. Наиболее информативным источником по истории «примыслов» являются акты – духовные и договорные грамоты князей (т. е. документы, одним из назначений которых была фиксация состава и пределов княжеских владений), жалованные грамоты. Со времени сводного издания духовных и договорных грамот (1950 г.) хронология некоторых из них была уточнена в работах ряда исследователей. В силу особой важности хронологии для изучаемой темы ниже приводится перечень отличных от предложенных в издании Л. В. Черепнина 1950 г. (ДДГ) датировок грамот, используемых в настоящей работе. № 1а (первая духовная грамота Ивана Калиты) – 1336 г.[31] № 1б (вторая духовная грамота Ивана Калиты) – 1339 г.[32] № 6 (договор Дмитрия Ивановича с великим князем литовским Ольгердом) – 1372 г.[33]

№ 7 (договор Дмитрия Ивановича с Олегом Ивановичем Рязанским) – 1381 г.[34]

№ 15 (договор Василия I с Михаилом Александровичем Тверским) – 1399 г.[35]

№ 16 (договор Василия I с Владимиром Андреевичем Серпуховским) – первая половина 1404 или первая половина 1406 г.[36]

№ 17 (духовная грамота Владимира Андреевича Серпуховского) – между началом 1404 и началом 1406 г.[37]

№ 21 (духовная грамота Василия I) – 1424 г.[38]

№ 25 (договор Ивана Федоровича Рязанского с великим князем литовским Витовтом) – 1427 г.[39]

№ 74 (духовная грамота Андрея Васильевича Вологодского) – ок. 1479 г.[40]

№ 88 (духовная грамота Ивана III) – конец 1503 г.[41]

На втором месте после актов по степени информативности в интересующей нас области стоят летописи. Ниже приводится схема основных генеалогических связей использованных в работе летописей XIV–XV вв., с учетом их не дошедших до нас протографов (они обозначены пустыми кружками)[42].

Кострома

Первое в ордынскую эпоху присоединение одного княжества к другому произошло в 1277 г. в Северо-Восточной Руси. В 1276 г. умер бездетным костромской князь Василий Ярославич, последние четыре года жизни являвшийся и великим князем владимирским[43]. Великое княжение получил его племянник Дмитрий Александрович, а Костромское княжество Василия было присоединено к великому княжеству Владимирскому[44]. Обычно этот факт трактуется как проявление права великого князя владимирского на выморочные княжества[45]. Однако следует заметить, что князь, наследовавший владение, был не только великим князем, но и старшим из ближайших родственников умершего: Дмитрий Александрович являлся старшим из племянников Василия (последнего в поколении сыновей Ярослава Всеволодича). Осторожней будет поэтому полагать, что при наследовании могли учитываться оба фактора: и близкое родство, и великокняжеский статус. Поскольку великое княжение Дмитрий получал по ханскому ярлыку, присоединение к его территории Костромского княжества несомненно подкреплялось ордынской санкцией.

Углич

В 1283 или 1285 г. умер бездетный углицкий князь Роман Владимирович, сын Владимира Константиновича, внук старшего сына Всеволода Большое Гнездо Константина Всеволодича[46]. Ближайшими родственниками его остались потомки двух других сыновей Константина – Василька, князя ростовского, и Всеволода, князя ярославского. В 1286 г. внуки Василька, Дмитрий и Константин Борисовичи (до этого 8 лет княжившие совместно в Ростове), разделили свои владения: старший, Дмитрий, получил Углич и Белоозеро, младший, Константин, – Ростов и Устюг[47]. Таким образом. Углицкое княжество по праву ближайшего родства отошло по смерти Романа Владимировича князьям ростовским; о санкции Орды на это данных нет, но поскольку речь шла о самостоятельном княжестве, правление в котором регулировалось ханским ярлыком, можно с высокой долей вероятности предполагать, что такая санкция была.

Под 6796 (1288/89) годом в Московской Академической летописи и Сокращенном ростовском своде конца XV в.[48] – памятниках, донесших ростовский летописный материал, стоит известие: «Седе Андреи Александрович на Ярославле, а Олександр Федоровичь на Углече поле»[49]. Практически все исследователи обходили его молчанием[50]. И это неудивительно: данное сообщение на первый взгляд представляется довольно странным. Ярославлем и до 1288 г., и в более позднее время, вплоть до своей смерти в 1299 г., владел князь Федор Ростиславич, представитель смоленской ветви, получивший ярославское княжение благодаря браку с наследницей ярославского стола[51]. Андрей Александрович, брат великого князя владимирского Дмитрия Александровича, княживший в то время в Городцена-Волге[52], не имел никаких наследственных прав на Ярославль, т. к. принадлежал к потомству не Константина Всеволодича, а его брата Ярослава. К тому же Федор был (и до и после 1288 г.) главным союзником Андрея в его борьбе с братом Дмитрием (см. об этом подробнее ниже), и непонятно, зачем Андрею вытеснять Федора из Ярославля. Неясно, что за Александр Федорович вокняжился в Угличе, которым с 1286 г. владел Дмитрий Борисович и который позднее также находился под властью ростовских князей.

Между тем подвергать сомнению достоверность известия 1288 г., видеть в нем ошибку летописца нет оснований. Это известие стоит в ряду сообщений ростовского происхождения, которые подтверждаются другими летописями: о смерти князя Романа Владимировича Углицкого (1283 или 1285 г.), о разделе княжений между Дмитрием и Константином Борисовичами (1286 г.), о вокняжении Дмитрия Борисовича в Ростове (1289 г.)[53]. Князь Александр Федорович, неизвестный по другим летописным источникам, в Московской Академической летописи и Сокращенном ростовском своде упоминается еще раз: под 1294 г. сообщается о его смерти[54]; следовательно, предполагать ошибку в передаче имени и отчества этого князя в известии 1288 г. нельзя. Во второй половине XIII в. известен только один взрослый князь Федор – Федор Ростиславич, и имя Александра Федоровича мог носить только сын этого князя[55]. Такое отождествление подтверждается Ростовским соборным синодиком, где упомянут сын Федора Ярославского Александр со своим сыном Дмитрием[56].

Отождествление Александра Федоровича с сыном Федора Ярославского позволяет пролить свет на «странное» известие 1288 г. Федор Ростиславич мог иметь претензии на «углицкое наследство»: сам он не принадлежал к потомству Константина Всеволодича, но его дети от ярославской княжны приходились Константину праправнуками. Поэтому вокняжение Александра Федоровича в Угличе следует рассматривать как временную победу ярославской княжеской ветви в борьбе за Углицкое княжество.

Но как могло получиться, что, приобретя Углич для сына, Федор Ростиславич одновременно потерял Ярославль?

С начала 1280-х гг. Федор Ростиславич помогал Андрею Александровичу в его борьбе со старшим братом Дмитрием, князем переяславским, за великое княжение владимирское. Дважды, в 1281 и 1282 гг., княжеская группировка, возглавляемая Андреем, наводила на Дмитрия Александровича ордынские войска[57]. Дмитрий сумел в 1283 г. вернуть себе великое княжение с помощью Ногая – фактически самостоятельного правителя западной (от Днепра до Дуная) части Орды[58]. В начале 1285 г. Ногай вместе со вторым после тогдашнего хана Туда-Менгу человеком в Орде – Телебугой (Тулабугой) – совершил неудачный поход на Венгрию. Результатом этого похода стало обострение отношений Телебуги с Ногаем[59]. И в том же 1285 г. Андрей Александрович предпринял новую попытку свергнуть брата Дмитрия с великокняжеского стола: он «приведе царевича, и много зла сътвори крестьяномъ. Князь же велики Дмитрии, съчтався с братьею, царевича прогна, а бояры Андрѣевы изыма»[60]. Поездка Андрея в Орду, скорее всего, была связана с получением сведений о разладе между двумя самыми влиятельными в ней лицами – Ногаем и Телебугой. Группировка, возглавляемая последним, и решила тогда использовать Андрея для нанесения удара по ставленнику Ногая в Северо-Восточной Руси. Перемены в распределении столов в 1288 г. также происходили сразу после серьезных событий в Орде.

В 1287 г. на ордынский престол взошел Телебуга[61]. Зимой 1287–1288 гг. он и Ногай совершили, соперничая друг с другом, походы на Польшу[62]. Очевидно, после возвращения Телебуги из польского похода Андрей и Федор направились к нему (визит в Орду при воцарении нового хана был обязательным ритуалом), рассчитывая, что новый хан предоставит им возможность расширить свои владения за счет земель их противников – Дмитрия Александровича и ориентировавшихся на него князей. Есть основания полагать, что к числу последних относился Дмитрий Борисович Ростовский, владевший в тот момент Угличем. Еще в 1281 г. между Дмитрием и Константином Борисовичами произошел конфликт; Константин отправился за поддержкой к великому князю Дмитрию Александровичу, тот приехал в Ростов и помирил братьев. Но в конце того же года Константин Борисович принял участие в ордынском походе против Дмитрия Александровича, а Дмитрий Борисович – нет (более того, татары разорили окрестности Ростова, которым, напомню, братья Борисовичи в то время владели совместно)[63]. Можно полагать поэтому, что условия соглашения между ростовскими князьями, заключенного при посредничестве великого князя, были выгодны для Дмитрия Борисовича и дали основания для недовольства Константину. В пользу союзнических отношений Дмитрия с великим князем говорит и заключение брака между его дочерью и сыном Дмитрия Александровича (1286 г.)[64].

Хан Телебуга в 1288 г., по-видимому, не решился передать Андрею Александровичу великое княжение владимирское, но санкционировал отнятие Углича у Дмитрия Борисовича с передачей его сыну Федора Ростиславича и обмен Городецкого княжества Андрея на Ярославское княжество Федора. Таким образом Андрей получал более богатое в то время княжество, а Федор также остался в выигрыше, поскольку к менее выгодному по сравнению с Ярославским Городецкому княжеству добавлялось Углицкое[65].

Под следующим, 6787 (1289/90) годом в летописях встречаются два «ростовских» известия. В одном из них говорится, что «князь Дмитреи Ростовьскии нача вѣдати всю свою очиноу и ходилъ ко Кашиноу ратью»[66], в другом – что «сѣде Дмитрии Борисовичь в Ростовѣ; тогда же бѣ много татаръ в Ростовѣ, и изгнаша их вѣчьем, и ограбиша их; того же лѣта князь Костянтинъ иде въ Орду»[67]. Очевидно, что перед нами разные варианты сообщения об одном и том же событии – вокняжении Дмитрия Борисовича в Ростове. Но в известии 1286 г. о разделе княжений под «отчиной» Борисовичей имелись в виду как Ростовское, так и Углицкое княжества[68]. Следовательно, слова «нача ведати всю свою отчину» нужно рассматривать в качестве указания на то, что Дмитрий овладел как Угличем (который он утратил в 1288 г.), так и Ростовом. Поход же его на Кашин был составной частью похода великого князя Дмитрия Александровича против Михаила Ярославича Тверского, завершившегося миром у этого города[69].

Успехи Дмитрия в 1289 г., после того как годом ранее он лишился углицкого стола, объяснимы только как результат поддержки со стороны великого князя и Ногая. Татары, «умножившиеся» в Ростове с вокняжением Дмитрия, – это, очевидно, отряд, присланный для его поддержки Ногаем. Причиной восстания могли стать поборы, производившиеся татарами в качестве платы за оказываемую Дмитрию Борисовичу помощь. Поскольку в результате восстания пострадали татары Ногая, кары со стороны Волжской Орды ростовцам не последовало[70].

В 1293 г. Андрей Александрович, Федор Ростиславич, Дмитрий и Константин Борисовичи отправились в Волжскую Орду, после чего ее хан Тохта послал против Дмитрия Александровича и его союзников (главными из которых в тот момент был и Даниил Александрович Московский и Михаил Ярославич Тверской) войско под началом своего брата Тудана (Дюденя). Были взяты города Владимир, Суздаль, Муром, Юрьев, Переяславль, Коломна, Москва, Можайск, Волок, Дмитров, Углич[71]. Сразу после похода Дюденя, в начале 1294 г., в Переяславле сел Федор Ростиславич, а в Новгороде (в конце февраля) – Андрей Александрович[72]. Тогда же в Угличе князем стал Александр, сын Константина Борисовича[73]. Занятие князьями «проволжской» группировки переяславского и новгородского столов – это дележ владений побежденного Дмитрия Александровича. Если полагать, что Углич в 1293 г. продолжал принадлежать Дмитрию Борисовичу или был передан его брату Константину[74], посажение в нем после татарского похода нового князя выглядит нелогично. Перераспределение столов производилось в пользу князей, союзных Волжской Орде, но в 1293 г. в этом лагере находился не только Константин Борисович, но и его старший брат. Сомнение усиливает и упоминание Углича в списке городов, взятых Дюденем и союзными ему русскими князьями. В этом перечне города, находившиеся под властью Андрея Александровича и его союзников – Федора Ярославского и ростовских Борисовичей, отсутствуют, и это естественно: князья, шедшие вместе с войском Дюденя, не наводили татар на собственные владения; целью похода были княжества, принадлежавшие их противникам[75]. Следовательно, взятие Дюденем Углича следует признать свидетельством того, что в 1293 г. этот город входил во владения князей, ориентировавшихся на Ногая, и именно поэтому после похода там был посажен князь ростовской ветви – это также было одним из актов дележа владений побежденных. Поскольку и оба ростовских Борисовича, и Федор Ярославский (чей сын сидел в Угличе в 1288–1289 гг.), входили в победившую группировку, следует полагать, что Углич им в это время не принадлежал.

Есть основания полагать, что Дмитрий Борисович после событий 1289 г. пошел на соглашение с братом Константином. В 1290 г. Дмитрий является ростовским князем[76]. В 1293 г. Дмитрий и Константин – союзники Волжской Орды, и в Угличе после похода Дюденя садится не один из них, а сын Константина. Если бы у Константина Борисовича не было в это время своего княжения, то логично ожидать, что в Угличе был бы посажен он сам. Скорее всего, по возвращении Константина из Волжской Орды, куда он отправился в 1289 г. (несомненно, с жалобой на брата, отнявшего у него ростовское княжение), между Константином и Дмитрием было поделено княжение в собственно Ростове – они оба стали считаться ростовскими князьями (при признании старшинства Дмитрия); такое положение уже существовало прежде, до присоединения к Ростовскому княжеству Углича. Углицкое же княжение было возвращено Александру Федоровичу. В результате Углич вновь оказался под властью враждебной великому князю Дмитрию Александровичу группировки. Но вскоре, в 1291 г., Телебуга был заманен Ногаем в ловушку и убит; на ордынский престол взошел поддерживаемый в то время Ногаем Тохта[77]. Очевидно, тогда, в пик могущества Ногая, Углицкое княжество было передано под власть Дмитрия Александровича: право великого князя на выморочный стол было поставлено выше права ближайшего родства. После же похода Дюденя 1293–1294 гг. Углич был возвращен князьям ростовской ветви[78] – союзникам Тохты, начавшего борьбу с Ногаем.

Таким образом, в борьбе за углицкое княжение второй половины 1280-х – первой половины 1290-х гг. впервые столкнулись право ближайших родственников и право великого князя владимирского. Перипетии борьбы за Углич были тесно связаны с политической ситуацией в Орде. Ордынская санкция имела решающее значение.

Переяславль-Залесский

Переяславским княжеством по смерти Александра Невского (1263 г.) владел его старший сын Дмитрий, с 1277 г. бывший и великим князем владимирским. В начале 1294 г., в результате похода ордынского войска Дюденя в поддержку группировки князей Северо-Восточной Руси, возглавляемой братом Дмитрия, Андреем Александровичем, в Переяславле сел главный союзник Андрея Федор Ростиславич (см. параграф «Углич»). Однако весной того же года благодаря поддержке Дмитрия и его союзников (Даниила Александровича Московского и Михаила Ярославича Тверского) татарским отрядом, присланным Ногаем, Андрей вынужден был уступить Дмитрию великое княжение (удержав лишь княжение в Новгороде, являвшееся частью великокняжеских прерогатив), а Федор – Переяславль[79]. Но Дмитрий Александрович умер по пути из Твери в Переяславль[80]. Это делало Андрея законным великим князем владимирским; что касается княжения в Переяславле, то здесь имелся прямой наследник – сын Дмитрия Иван.

В конце 1295 или начале 1296 г. Андрей Александрович отправился к хану Тохте. Вскоре после этого Иван Дмитриевич Переяславский оказался в Орде Ногая[81]. В отсутствие великого князя его противники, они же союзники Ивана – Даниил Московский и Михаил Тверской – начали действия против Андрея: Даниил Александрович занял новгородский стол (т. е. овладел частью великокняжеских прерогатив)[82]. Андрей в конце 1296 г. пришел из Орды с крупным татарским отрядом во главе с Неврюем и двинулся к Переяславлю (чей князь Иван все еще был у Ногая). Даниил Александрович и Михаил Ярославич выступили навстречу. Завязавшиеся переговоры приняли форму княжеского съезда во Владимире – стольном городе Андрея. Новгородское княжение было возвращено великому князю[83]. Переяславль в этих событиях явно являлся наряду с Новгородом яблоком раздора: именно переяславский князь ездил к Ногаю за поддержкой, в то время как Андрей Александрович был в Волжской Орде, именно к Переяславлю шел походом великий князь с ордынской ратью. Надо полагать, что целью поездки Андрея к Тохте было получение ярлыка на Переяславль (ярлык на великое княжение он получил от Тохты в 1293 г.). Противодействие московского и тверского князей и их уступки (возвращение новгородского стола, а также, вероятно, отказ от ориентации на Ногая и признание сюзеренитета хана Тохты[84]) привели к сохранению Переяславского княжества за Иваном Дмитриевичем.

Иван Дмитриевич Переяславский умер 15 мая 1302 г., не оставив наследников[85]. После этого великий князь Андрей Александрович послал в Переяславль своих наместников, а сам осенью того же года отправился в Орду за ярлыком на Переяславское княжество[86]. Но в конце 1302 г. Переяславль был занят Даниилом Александровичем Московским[87]. Даниил, равно как и Андрей, являлся ближайшим родственником (родным дядей) умершего князя. Таким образом, как и в случае с Угличем 1280-х – начала 1290-х гг., в борьбе за «переяславское наследство» были задействованы право великого князя и право родства[88].

5 марта 1303 г., во время пребывания великого князя в Орде, Даниил Александрович скончался[89]. В это время в Переяславле находился его старший сын Юрий: «А по животѣ княжѣ Даниловѣ переславци яшася за сына его за князя Юрья и не пустиша его на погребение отне»[90]. Очевидно, Даниил предполагал, что Юрий при его жизни будет переяславским князем. Великий князь Андрей возвратился из Орды с ханским послом осенью 1303 г. По его возвращении в Переяславле состоялся княжеский съезд: «…съѣхашася на съѣздъ въ Переяславль вси князи и митрополитъ Максимъ, князь Михаило Ярославичь Тферскыи, князь Юрьи Даниловичь Московскыи съ братьею своею; и ту чли грамоты, царевы ярлыки, и князь Юрьи Даниловичь приатъ любовь и взялъ себѣ Переяславль, и разъѣхашася раздно»[91]. По итогам съезда Переяславль остался за новым московским князем, Юрием, но, по-видимому, с условием, что после смерти Андрея Александровича он отойдет к его преемнику на великокняжеском столе[92]. Такой относительно приемлемый для Москвы результат съезда позволяет предполагать, что Даниил Александрович после занятия им Переяславля попытался каким-то образом подкрепить в Орде свои притязания на него и это уже после его кончины имело успех, хотя и ограниченный; возможно, Тохта не захотел чрезмерно усиливать Андрея.

Через год, 27 июля 1304 г., великий князь Андрей Александрович умер[93]. Претендентами на великое княжение выступили Михаил Ярославич Тверской и Юрий Данилович Московский. Оба в том же году отправились в Орду[94]. В 1305 г., пока Михаил и Юрий еще находились в Орде, брат Юрия Иван Данилович (будущий Калита) приехал из Москвы в Переяславль, судьба которого в связи с предстоящим появлением нового великого князя оказывалась неясной, и «сѣлъ въ немъ». Из Твери к Переяславлю подступило войско во главе с боярином Акинфом. Московская и переяславская рати разбили тверичей, Акинф погиб в бою[95].

Хан Тохта решил вопрос о великом княжении в пользу Михаила. Осенью 1305 г. тверской князь вернулся на Русь и в том же еще году ходил походом на Москву[96]; результатом этого похода стало, очевидно, признание московским князем прав Михаила на Переяславль, который в позднейших известиях выступает как великокняжеское владение[97].

Таким образом, в середине 1290-х гг. было предпринято две попытки овладения Переяславским княжеством при наличии живых законных правителей. Осуществлялись они путем апелляции к хану Орды, основанием служила нелояльность к нему переяславских князей, их ориентация на врага хана Тохты – Ногая. После того, как в 1302 г. переяславское княжение стало выморочным, в борьбе за него соперничали право ближайшего родства и право великого князя. Второе в конце концов возобладало. Решающее слово в определении судьбы Переяславля принадлежало ордынскому хану.

Брянск

Брянское княжество возникло в составе Черниговской земли в 40-е гг. XIII в. Его первым князем был сын убитого в 1246 г. в Орде черниговского князя Михаила Всеволодича Роман. С 60-х гг. Роман помимо брянского княжения занимал и черниговский стол. Брянским и одновременно черниговским князем был и его сын Олег Романович. Но в первой половине XIV столетия Брянское княжество выступает в источниках как владение князей смоленского дома[98].

Согласно Любецкому синодику, Олег Романович оставил свое княжение, постригшись в монахи[99]. Однако у него оставалось немало близких родственников: и двоюродные братья (правившие в Новосильском, Карачевском и Тарусском княжествах[100]), и, вероятно, родные племянники – сыновья старшего брата Олега, Михаила (умершего при жизни отца, Романа Михайловича)[101]. Почему же Брянск перешел под власть князей совсем иной ветви – смоленских Ростиславичей?[102] Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо выяснить время данного перехода.

В письме рижского архиепископа Федору Ростиславичу, являвшемуся смоленским князем в 1280–1297 гг., упоминается «князь брянский», онже наместник Федора (княжившего одновременно в Ярославле и жившего в основном в Северо-Восточной Руси) в Смоленске[103]. В 1284 г. наместником Федора был князь Андрей Михайлович, его племянник[104]. Вряд ли Федор мог использовать в качестве наместника не родственника, а представителя чужой княжеской ветви; тем более не было никаких оснований пойти в наместники к Федору брянскому князю, если бы он был «Ольговичем» (представителем черниговского княжеского дома), т. к. такой шаг означал бы признание зависимости от Смоленска, для чего у сильнейшего князя Черниговской земли не имелось никаких причин. Следовательно, переход Брянска под власть смоленских князей произошел уже в княжение Федора.

В 1285 г. в Брянске еще княжил Роман Михайлович: в этом году он «приходилъ ратью к Смоленску и пожже пригороды и отиде в своя си»[105]. Таким образом, дату перехода Брянска под власть смоленских князей следует искать в промежутке 1285–1297 гг. Поскольку после Романа какое-то время в Брянске княжил Олег, смоленские князья овладели Брянским княжеством, скорее всего, в первой половине или середине 1290-х гг.

Федор Ростиславич, бывший смоленским князем в 1285 г., во время похода на Смоленск Романа Михайловича Брянского, входил в коалицию князей Северо-Восточной Руси, ориентировавшихся на сарайских ханов и противостоявшую князьям, признававшим в это время своим сюзереном правителя западной части Орды – Ногая (см. параграф «Углич»). Как раз в 1285 г. из Волжской Орды в Северо-Восточную Русь пришел «царевич», призванный князьями «антиногайской» группировки, но был изгнан их противниками (во главе с великим князем владимирским Дмитрием Александровичем)[106]. Если поход брянского князя на стольный город Федора Ростиславича стоит в связи с этим событием, то в Романе следует видеть сторонника Ногая. Такое предположение хорошо объясняет, каким образом осуществлялись контакты между Ногаем и его сторонниками на Севере Руси: как проходили в 1283,1289 и зимой 1293–1294 гг. военные отряды Ногая в Северо-Восточную Русь[107], каков был маршрут поездок князей-вассалов Ногая к своему сюзерену, каким путем отвозилась в Орду Ногая дань, собранная с территорий зависимых от него северо-восточных княжеств[108]. Вряд ли эти маршруты могли пролегать западнее, через Смоленское княжество, которым владел Федор Ростиславич, или восточнее, через степи Подонья, находившиеся под контролем Волжской Орды. Кроме того, в сферу влияния Ногая входило Курское княжество, а после того, как местные князья вышли из повиновения, оно было подвергнуто разорению войском, посланным Ногаем[109]. Это было бы невозможно, если бы расположенный западнее Чернигов (которым владел брянский князь) был подвластен Волжской Орде.

«Проногаевская» ориентация брянских князей черниговского дома позволяет объяснить последующую судьбу брянского стола. Начало 90-х гг. XIII в. было временем апогея могущества Ногая, но с 1293 г. возведенный им на сарайский престол хан Тохта повел наступление на сферу влияния Ногая в русских землях. Им был организован поход Дюденя на великого князя владимирского Дмитрия Александровича и его союзников (зима 1293–1294 гг.), а в 1296 г. – акция Неврюя в поддержку нового великого князя Андрея Александровича против князей Северо-Восточной Руси, остававшихся вассалами Ногая – московского, тверского и переяславского (см. параграфы «Углич», «Переяславль»). Вероятнее всего, переход Брянска к смоленским князьям, главный из которых – Федор Ростиславич – был первым союзником главы «просарайской» коалиции Андрея Александровича, стоит в связи с этими событиями. Поскольку в начале 1294 г. в Северо-Восточную Русь прошло (надо полагать, обычным путем – через Киев и Брянск) войско Токтомера, посланное Ногаем (а до этого проехал от Ногая князь Михаил Ярославич Тверской)[110], следует думать, что тогда Брянском еще владел вассал Ногая. Поэтому можно предполагать, что либо незадолго до акции Неврюя 1296 г., либо одновременно с ней имело место принуждение Олега Романовича к уходу с политической сцены и передача Тохтой Брянска смоленским князьям. Таким образом блокировались связи Ногая с его сторонниками на Севере Руси, а Черниговская земля фактически рассекалась надвое и лишалась перспектив политической интеграции[111].

В первой половине XIV в. Брянск выступает как центр княжества в составе Смоленской земли, в котором не закрепилась особая правящая линия: в первом брянском князе смоленской ветви по косвенным данным следует видеть Александра Глебовича (племянника Федора Ростиславича), позднее за брянский стол боролись сын и брат Александра, затем в Брянске княжил его племянник Дмитрий Романович[112].

Коломна

Коломна и относящиеся к ней волости в духовных грамотах Ивана Калиты (30-е гг. XIV в.) фигурируют как московское владение[113]. В домонгольскую эпоху Коломна была в составе Рязанского княжества[114]. В историографии до недавнего времени присоединение Коломны к Московскому княжеству связывали с двумя сообщениями о московско-рязанских отношениях на рубеже XIII–XIV вв.: 1) поход Даниила Александровича осенью 6809 ультрамартовского (т. е. 1300[115])г. к Переяславлю-Рязанскому, в результате которого рязанский князь Константин Романович был разбит и попал в московский плен[116]; 2) приезд Юрия Даниловича осенью 6815 г. (по датировке, содержащейся в Троицкой и Симеоновской летописях; реально, видимо, речь шла о событиях осени 1305 г.[117]) в Москву «с Рязани» и убийство им зимой того же года содержавшегося в плену Константина Рязанского[118]. Недавно, однако, были предложены две другие датировки.

К. А. Аверьянов предположил, что в начале XIV в. московским князьям досталась половина Коломны, а другую приобрел еще в конце 1210-х гг. отец Александра Невского Ярослав Всеволодич, в качестве приданого за своей третьей женой – рязанской княжной[119]. Безосновательность такой гипотезы показана А. Б. Мазуровым[120]. Добавлю, что Ярослав Всеволодич (чей третий брак, следует отметить, фантастичен[121]) не владел в конце 10-х гг. XIII в. Москвой, и Коломна должна была бы в этом случае отойти к его Переяславскому княжеству, а не к великому Владимирскому, в составе которого Москва находилась до смерти Александра Невского.

По мнению А. И. Цепкова, Коломна была присоединена к Московскому княжеству только в 1325–1327 гг.; основанием для этого служит упоминание в московско-рязанских докончаниях XV в. границы между княжествами, начиная со времен Ивана Калиты и Ивана Ярославича Рязанского, одновременно правивших только в этот отрезок времени[122]. Но дело в том, что отсылка к временам этих князей в договорных грамотах касается «Володимерьского порубежья», т. е. границы Рязанского княжества не с собственно Московским, а с великим Владимирским; Коломна же упомянута при описании собственно московско-рязанской границы, которое отсылок к прежним правителям не содержит[123].

Автор новейшего монографического исследования о средневековой Коломне А. Б. Мазуров, рассмотрев историографию вопроса и справедливо отводя точки зрения К. А. Аверьянова и А. И. Цепкова, ограничился констатацией, что присоединение Коломны имело место «около 1300–1306 гг.», посчитав, что по недостатку источников окончательно решить этот вопрос невозможно»[124]

Полагаю, что проблема проясняется, если уделить внимание записи Лаврентьевской летописи под 6808 ультрамартовским (т. е. 1299) г.:

«Того же лѣта рязаньскыи князи Ярославичи у Переяславля»[125]. Во фразе пропущено сказуемое. Речь явно идет о борьбе разных ветвей рязанской династии за главный стол земли, развернувшейся после смерти в том же 1299 г. князя Ярослава Романовича[126]. У него остался младший брат Константин и сыновья Михаил и Иван – те самые «Ярославичи»[127]. А в следующем году «Данило князь московъскыи приходилъна Рязань ратью и билися у Переяславля, и Данило одолѣлъ, много и татаръ избито бысть, и князя рязанского Костянтина нѣкакою хитростью ялъ и приведъ на Москву»[128]. Видимо, имело место вмешательство Даниила в рязанскую усобицу на стороне Ярославичей[129]. Позже на рязанском столе княжил Михаил (он упомянут в жалованной грамоте, предположительно датируемой 1303 г.), а затем (до 1327 г.) Иван[130]. Очевидно, при поддержке московского князя, победившего и пленившего Константина, Ярославичи и овладели Переяславлем-Рязанским. Платой Даниилу за помощь стала Коломна.

В предшествующую эпоху Коломна была, по-видимому, стольным городом удела в Рязанском княжестве[131]. Не исключено, что это был удел именно Константина Романовича – младшего из трех братьев (собственный удельный стол Ярослава был в Пронске[132]). Если это так, то Даниил в обмен на помощь Ярославичам в овладении главным столом Рязанской земли получил удел (или часть удела со стольным городом) побежденного им и его союзниками князя.

Приезд Юрия в 1305 г. в Москву «с Рязани», видимо, имел место при возвращении его из Орды. Не исключено, что летописное известие[133] намекает на какие-то переговоры московского князя с рязанскими Ярославичами по поводу судьбы пленного Константина и Коломны. Вскоре Юрий убивает Константина. Согласно поздней (20-е гг. XVI в.) Никоновской летописи, в 1308 г. в Орде был убит сын Константина Василий[134]. С событиями 1305 г. и, возможно, с гибелью Василия допустимо связывать закрепление присоединения Коломны к Москве, но событием, в связи с которым можно говорить о реальных механизмах этого присоединения, является только военный конфликт 1300 г. Таким механизмом стало, по-видимому, соглашение московского князя с одной из противоборствующих группировок князей Рязанской земли.

Неясен вопрос о приокских волостях, находившихся западнее тех, которые в духовных грамотах московских князей характеризуются как «коломенские» – расположенных по левым притокам Оки Лопасне и Наре и вошедших по завещанию Ивана Калиты в удел его младшего сына Андрея[135]. Существует как мнение об их присоединении вместе с Коломной[136], так и о переходе из Черниговской земли в состав Суздальской (и, следовательно, с 70-х гг. XIII в. – выделившегося тогда в ее составе[137] Московского княжества) во времена Всеволода Большое Гнездо[138]. Представляется, что есть основания говорить о присоединении в 1300 г. территорий по р. Лопасне. В завещании сына Калиты Ивана Ивановича предусматривается возможность потери по воле Орды «Коломны, или Лопастеньских мѣстъ, или отмѣнных мѣстъ Рязаньскихъ»[139]. «Отменные места рязанские» отошли к Москве при сыновьях Калиты[140]. Раз «Лопастенские места» названы между двумя приобретениями, сделанными из земель Рязанского княжества, не может вызвать сомнений, что и они находились ранее в ее составе (отчего бы опасаться отнятия Ордой исконно московских территорий?) и были присоединены к Москве не раньше Коломны. «Лопастенские места» включали в себя и населенный пункт Лопасню, расположенный на правом берегу Оки напротив устья р. Лопасни[141]. В 1353 г. Лопасня была захвачена рязанским князем Олегом Ивановичем и впоследствии (по московско-рязанскому договору 1381 г.) сохранялась за Рязанью[142]. Земли же по р. Наре под определения «Коломна» и «Лопастенские места» не подходят: от коломенских волостей они отделены расположенной восточнее Лопасней, а «лопастенскими» вряд ли могли быть названы, так как Лопасня – менее значительная река, чем Нара. Следовательно, территории по р. Наре (часть будущего Серпуховского удела), скорее всего, не рассматривались как отнятые у Рязани; вероятно, они были в составе Московского княжества с начала его существования[143].

Можайск

Можайск называется среди московских владений в духовных грамотах Ивана Калиты[144]. Ранее он входил в состав Смоленскойземли: князь Федор Ростиславич, младший сын смоленского князя Ростислава Мстиславича, до своего вокняжения в Ярославле (датируемого временем ок. 1260 г.[145]) благодаря браку с местной княжной, княжил в Можайске[146].

Традиционно считалось, что Можайск был присоединен к Московскому княжеству в 1303 г. Основанием этому служила летописная запись под 6812 ультрамартовским годом: «и тое же весны князь Юрьи Данилович съ братьею своею ходилъ къ Можаеску и Можаеск взялъ, а князя Святослава ялъ и привелъ к себѣ на Москву»[147]. Действительно, вроде бы это известие прямо говорит о захвате московскими войсками Можайска, о наличии там князя (брата князя смоленского Александра Глебовича[148]). Естественно думать, что Святослав Глебович владел Можайским уделом в составе Смоленской земли.

Однако весна 1303 г. – самое неподходящее время для наступательных действий Москвы против соседнего Смоленского княжества (в несколько раз более крупного, чем Московское). Только что, 5 марта, умер московский князь Даниил Александрович. В конце предыдущего, 1302 г., Даниил занял ставший выморочным столом после смерти князя Ивана Дмитриевича Переяславль, в то время как великий князь владимирский Андрей Александрович отправился в Орду за ярлыком на Переяславское княжество. Он возвратился только осенью 1303 г. Таким образом, весной того же года первой заботой Юрия Даниловича и его братьев, только что потерявших отца, был Переяславль – они ожидали возвращения Андрея с ханским решением и татарскими послами; ситуация была настолько напряженной, что Юрий, находившийся в момент смерти отца в Переяславле, даже не приехал на его похороны (см. параграф «Переяславль»). Трудно найти более неблагоприятный момент для экспансионистских предприятий.

Кроме того, обращает на себя внимание тот факт, что Можайск был в числе городов, взятых зимой 1293–1294 гг. ордынским войском Дюденя, брата хана Тохты, призванным Андреем Александровичем в борьбе против его старшего брата, тогдашнего великого князя владимирского Дмитрия и его союзников, в число которых входил Даниил Александрович Московский[149]. Захватывались в ходе этой военной операции города враждебных Андрею князей. Но если Можайск принадлежал тогда еще Смоленскому княжеству, то он был городом, подвластным главному союзнику Андрея – Федору Ростиславичу Ярославскому, который с 1281 г. занимал одновременно с ярославским и смоленский стол. Федор шел вместе с Андреем и Дюденем: зачем ему разорять город собственного княжества?

Как говорилось выше (см. параграфы «Углич», «Брянск»), с 1283 г. в Северо-Восточной Руси противоборствовали две княжеские группировки. Одна из них, в которой главным был Андрей Александрович, а вторым по значению – Федор Ростиславич, ориентировалась на сарайских ханов, другая, где первым лицом был Дмитрий Александрович, а вторым Даниил Московский, – на Ногая, фактически самостоятельного правителя западной части Орды – от Дуная до Днепра. Пик могущества Ногая имел место в 1291 г. Тогда Ногай сумел устранить своего врага хана Телебугу и посадить на сарайский престол собственного ставленника Тохту. Но вскоре Тохта вышел из-под контроля Ногая и начал наступление на его сферу влияния в русских землях, проявлением чего и стал поход Дюденя зимы 1293–1294 гг. Ногай в ответ направил в Северо-Восточную Русь войско под командованием Токтомера. В марте 1294 г., когда татары Дюденя ушли обратно в Орду, Токтомер и Дмитрий Александрович находились в Твери, а Андрей Александрович – в Новгороде, между враждующими сторонами завязались переговоры, на которые от «проногаевской коалиции» ездил некий Святослав[150]. Если верно его отождествление с князем Святославом Глебовичем, захваченным Юрием Даниловичем девять лет спустя в Можайске[151], то можно полагать, что Святослав был можайским князем и входил (вместе со своими «соседями» – московским и тверским князьями) в «проногаевскую» группировку, вступив таким образом в конфронтацию со своим дядей Федором Ростиславичем, отчего его город и подвергся нападению. Позже (в эпоху Ивана Калиты и его сыновей) дети Святослава владели Вяземско-Дорогобужским княжеством (в составе Смоленской земли к западу от Можайского), прежде принадлежавшим двоюродному брату смоленских Глебовичей Андрею Михайловичу. Андрей последний раз упоминается в качестве вяземского князя под 6808 г. ультрамартовским (т. е. 1299) в связи с попыткой смоленского князя Александра Глебовича, брата Святослава, захватить принадлежащий ему Дорогобуж[152]. Возможно. Святославу удалось в самом начале XIV в. (между 1299 и 1303 гг.) овладеть княжеством Андрея с помощью Даниила Московского, и ценой за поддержку стал Можайск (поскольку приобретенное Вяземско-Дорогобужское княжество было намного крупнее Можайского, такая уступка не выглядит чрезмерной). После же смерти Даниила Святослав мог попытаться, воспользовавшись сложной ситуацией в Московском княжестве (сосредоточенность Даниловичей на задаче удержания Переяславля), вернуть свой прежний стольный город (или отказаться его отдавать, если договоренность об уступке Можайска Москве еще не была реализована), что и было пресечено Юрием Даниловичем.

Если же Святослав, ведший переговоры с Андреем Александровичем в 1294 г., не тождествен князю Святославу Глебовичу[153], возможна другая версия событий вокруг Можайска. Он мог быть передан Даниилу из владений Федора Ростиславича Смоленского и Ярославского в 1291 г., в момент наивысшего могущества Ногая (подобно тому, как Углич тогда перешел из владения сына Федора Александра к великому князю Дмитрию – см. параграф «Углич»); если в 1293 г. Можайск уже был московским владением, понятно, что противники Дмитрия и Даниила напали на этот город. Удержать его и вернуть Федору им, однако, вряд ли бы удалось, так как успех похода Дюденя был почти полностью сведен на нет действиями посланного Ногаем войска Токтомера, а позднее, зимой 1296–1297 гг., Даниил Александрович (ставший по смерти брата Дмитрия в 1294 г. главой «проногаевской» коалиции) и его союзники признали власть Тохты[154]. В 1303 г., если верна данная версия событий, имела место попытка смоленских князей, воспользовавшись сложным положением в Московском княжестве, вернуть себе Можайск.

В любом случае надо полагать, что в 1303 г. произошел не прямой захват Можайского княжества, а ответная акция московских князей по отношению к территории, вошедшей в состав московских владений еще при Данииле Александровиче. Способом приобретения была либо плата за союзническую помощь (если справедлива первая из изложенных выше версия событий), либо санкция Орды (если верна вторая версия)[155].

Нижний Новгород

Нижний Новгород в последней трети XIII в. был вторым по значению городом в Городецком княжестве – уделе Андрея Александровича, старшего брата Даниила Московского. После кончины Андрея в 1304 г. Городецкое княжество перешло к его сыну (о его пребывании в Нижнем Новгороде говорит летописное известие 1305 г.[156]).

Очевидно, именно во время правления Михаила Андреевича столицей княжества стал Нижний Новгород, т. к. во всех последующих (с 1311 г.) известиях о событиях, происходивших на его территории, именно Нижний выступает в этом качестве.

В начале 1311 г. в Нижнем Новгороде находился Юрий Данилович Московский, а сын тогдашнего великого князя владимирского Михаила Ярославича Тверского Дмитрий пытался совершить на него поход: «Князь Дмитреи Михаиловичь Тферьскии, собравъ воя многи, и хотѣ ити ратью къ Новугороду на князя на Юрья, и не благослови его Петръ митрополитъ столомъ въ Володимери; он же стоявъ Володимери 3 недѣли и рать распусти и възвратися въ землю свою»[157]. Что означает «не благослови… столомъ въ Володимери»? Владимирский стол не мог иметься в виду, поскольку им владел отец Дмитрия Михаил, и нелепо предполагать, что княжич (12 лет от роду[158]) посягал на отцовское великое княжение. Полагаю, что «въ Володимери» летописного известия – не более чем место действия (здесь пребывал митрополит, сюда пришел, двигаясь из Твери к Нижнему, княжич Дмитрий Михайлович, тут имело место «неблагословление»), а стол имелся в виду нижегородский[159]: Петр отказался поддержать стремление тверских князей овладеть Нижегородским княжеством путем посажения там Дмитрия Михайловича[160].

Борьба московских и тверских князей за Нижний Новгород означает, что незадолго до 1311 г. нижегородский стол освободился[161] – надо полагать, в результате бездетной смерти Михаила Андреевича. И вновь столкнулись два права на выморочное наследство: ближайших родственников, коими были Юрий и другие Даниловичи, единственные двоюродные братья умершего[162], и великого князя владимирского. Известно, что во время церковного собора в Переяславле, датируемого концом 1309 или 1310 годом, Михаил Ярославич находился в Орде[163]. Очевидно, он был там и во время похода своего сына на Нижний Новгород: в противном случае необъяснимо, почему это предприятие возглавил не Михаил (что было бы естественно, так как в Нижнем находился сам Юрий), а 12-летний княжич. Вряд ли можно предполагать два визита Михаила в Орду с небольшим интервалом: по-видимому, была одна длительная поездка. Скорее всего, она и была связана с освобождением нижегородского стола: выморочное княжество должно было отойти под власть великого князя владимирского, и Михаил отправился к Тохте за ярлыком. Но, как и в случае с Переяславлем в 1302 г., московский князь (напомним, ближайший родственник – двоюродный брат умершего князя нижегородского[164]) в отсутствие на Руси великого князя овладел пустующим столом.

В результате нижегородским князем стал брат Юрия Борис Данилович[165]; таким образом (как и в случае с Переяславлем 1303–1305 гг.), Нижегородское княжество стало образованием, возглавляемым представителем московского дома. В 1320 г. Борис Данилович умер и нижегородское княжество отошло в состав великого Владимирского, которым тогда владел Юрий[166]. Вскоре, в 1322 г., хан Узбек отнял у Юрия великое княжение и передал его тверскому князю Дмитрию Михайловичу[167]. Вместе с великим княжением и Нижегородское княжество оказалось под властью тверских князей. В 1328 г., после антиордынского восстания в Твери, Узбек поделил великое княжение Владимирское между Иваном Даниловичем Московским и суздальским князем Александром Васильевичем; Нижний Новгород и Городец оказались в составе той его части, что управлялась Александром[168]. Но по прошествии трех лет, по смерти Александра Васильевича (1331 г.), они вместе со всей его половиной великого княжества отошли к Ивану Калите. Возможно, в конце 1330-х гг. Иван Данилович создал в Нижнем особый стол, передав его своему старшему сыну Семену[169]. По смерти Ивана Калиты в 1340 г. великим князем владимирским стал Семен Иванович, но на следующий год Узбек, очевидно, не желая чрезмерно усиливать московского князя, выделил Нижегородское княжество из великого княжества и передал его суздальскому князю Константину Васильевичу[170]. В 1343 г., когда на ордынском престоле был уже сын Узбека Джанибек, Семен Иванович предпринял попытку вернуть Нижний Новгород и Городец под свою власть. Он заручился поддержкой нижегородских и городецких бояр, отправившихся вместе с ним к хану. Но Джанибек решил спор в пользу Константина Суздальского[171]. Нижний Новгород и Городец на полвека вошли во владения князей суздальского дома. «Старшим» считался при этом именно нижегородский стол, ниже по рангу стояли княжения в Суздале и Городце[172].

В начале 1390-х гг. Нижний Новгород был присоединен к владениям великого князя московского. В отношении того, как это происходило, среди исследователей существует расхождение во мнениях, связанное с тем, что одни летописи говорят об одной поездке Василия I в Орду с целью получения Нижегородского княжества, а другие – о двух.

Н. М. Карамзин и СМ. Соловьев представляли присоединение Нижнего как однократный акт – в 1392 г. Василий Дмитриевич поехал в Орду к хану Тохтамышу, получил ярлык на Нижний Новгород, и осенью того же года нижегородский князь Борис Константинович был сведен со своего стола[173]. A.B. Экземплярский, поначалу разделивший такую трактовку событий[174], позже склонился к мнению, что после овладения Нижним Василий совершил еще одну поездку к Тохтамышу; если в результате первой он получил ярлык на нижегородское княжение, то теперь хан «утвердил» за ним Нижний Новгород[175]. Тезис об «утверждении» нижегородского княжения за Василием в результате второй поездки был повторен А. Е. Пресняковым, причем возвращение великого князя из нее он отнес к 1394 г.[176]. Л. В. Черепнин высказался в пользу тезиса, что имела место одна поездка Василия в Орду[177]. Из такого же представления исходит В. А. Кучкин[178]. Я. С. Лурье, напротив, развил точку зрения о «двухэтапности» присоединения Нижнего Новгорода: приехав в Орду в первый раз, в 1392 г., Василий ярлыка не получил, а только заручился поддержкой какой-то части татарской знати; с ее помощью он захватил Нижний; после этого, в 1393 г., Тохтамыш задним числом выдал Василию ярлык[179]. С. А. Фетищев, полагая, что присоединение по ярлыку совершилось в 1392 г., посчитал, что нет оснований отвергать известия о второй (1393 г.) поездке Василия в Орду: она могла быть связана с опасениями великого князя, что Тохтамыш может еще раз «перепродать» Нижний Новгород[180].

Итак, главный вопрос, на который замыкается вся дискуссия, – один или два раза побывал Василий Дмитриевич в Орде по поводу нижегородского княжения.

В Троицкой летописи, по свидетельству Н. М. Карамзина, речь шла об одной поездке, результатом которой и было получение ярлыка на Нижний Новгород[181]. По всей видимости, близкий к Троицкой текст содержат Московский свод конца XV в. и Ермолинская летопись[182]. В них события имеют точную хронологию: 16 июля 1392 г. Василий отправляется к Тохтамышу, 24 октября возвращается с пожалованием в Москву, 6 ноября приходит в Нижний Новгород и остается там до Рождества[183]. Рогожский летописец и Симеоновская летопись (восходящие к тверской редакции общерусского свода начала XV в.) говорят под 6900 г. вроде бы о двух поездках Василия в Орду. Первая закончилась пространно описанным занятием Нижнего Новгорода (во время которого была нейтрализована попытка сопротивления со стороны Бориса Константиновича), про вторую говорится кратко: «тое же осени месяца октября въ 20 день прииде князь великий Василеи Дмитреевичь на Москву, посажен Богомъ и царемъ. Тактамышь придасть ему царь къ великому княженью Новъгородъ Нижний съ всѣмъ княжениемъ, и бысть радость велика въ градѣ Москвѣ о приездѣ его»[184].

Если полагать, что было две поездки, то той, что описана в Московском своде и Ермолинской летописи, в Рогожском летописце и Симеоновской летописи соответствует вторая, из которой Василий вернулся 20 (по Рогожскому – Симеоновской) или 24 (по Московскому своду – Ермолинской летописи) октября. Следовательно, первая поездка должна была состояться до 16 июля, когда Василий отправился во вторую, окончившуюся в октябре. После первой поездки Василий, согласно Рогожскому – Симеоновской, приезжал в Нижний Новгород «по мале времени» после сведения посланными им от Коломны боярами и татарским отрядом со стола Бориса Константиновича, т. е. маршрут передвижений великого князя был таким же, как во время второй поездки (Москва – Орда – Москва – Нижний Новгород – Москва). Следовательно, первая поездка должна была занять примерно столько же времени, сколько вторая, длительность которой (без учета пребывания Василия в Нижнем) – 113 дней. Предположим, что Василий в первый раз был в Нижнем недолго и вся его первая поездка заняла 4 месяца. Это значит, что выехать во вторую 16 июля он мог в случае, если отправился в первую в начале марта, т. е. в первые дни 6900 мартовского года, и, вернувшись из Нижнего в Москву, тут же, без передышки, вновь поехал в Орду. Слишком много натяжек. Гораздо проще объяснить наличие в Рогожском – Симеоновской двух известий о возвращении Василия из Орды (напомним, что второе известие говорит только о возвращении) тем, что первый, пространный рассказ о присоединении Нижнего, содержащий явную антимосковскую направленность, вышел из-под пера составителя тверской обработки свода начала XV в.[185] (являвшейся протографом Рогожского – Симеоновской), а второе, краткое известие восходит к самому этому своду (т. е. Троицкой летописи или ее протографу). Поскольку об отъезде Василия в Орду и о приходе его в Нижний Новгород уже говорилось в пространном рассказе, составитель протографа Рогожского – Симеоновской не стал повторять эти сведения (они дошли в составе Московского свода и Ермолинской летописи), а оставил только сообщение о приходе Василия 20 октября в Москву с пожалованием и о радости в столице.

Но памятники, связанные с новгородским летописанием, также дважды говорят о поездках Василия в Орду. В НiЛ под 6900 г. сначала говорится, что «вышед из Орды князь великыи Василии Дмитриевиць и взя Нижний Новъгород и пойма князѣи и княгинь в таль; а князь Семеонъ бѣжа в Орду». Ниже (после нескольких известий о новгородских событиях) сказано, что «того же лѣта пошелъ князь великыи Василии Дмитриевич в Орду, позванъ цесаремъ»[186]. Но статья 6900 г. составлена из нескольких коротких сообщений, не выстроенных в строго хронологическом порядке: после второго известия о поездке Василия в Орду следует упоминание о событии, происшедшем в июне[187]. Поэтому вероятно, что в новгородский свод начала XV в. (протограф ШЛ) попало два известия о поездке Василия из разных источников. Поскольку в одном из них говорилось только об отъезде великого князя (с акцентом на то, что он был вызван ханом), а в другом только о возвращении и взятии Нижнего Новгорода, сводчик не разобрался, что речь идет о разных фазах одной поездки, и поместил их отдельно, при этом известие об отъезде оказалось поставлено позже известия о возвращении.

Новгородская IV и Софийская I летописи (восходящие, напомним, к общему протографу – так называемому Новгородско-Софийскому своду) дают под 6900 г., после описания происшедшего в мае – июне (т. е. там, где в НiЛ помещено второе сообщение о поездке Василия в Орду), следующее известие: «Ходилъ князь великий Василеи Дмитриевичь въ орду къ царю Тахтамышю, и вышедъ из орды на великое княжение, и ходи подъ Нижний Новъгородъ ратью и взя градъ за себѣ, а князей и княгинь пойма въ таль, а князь Семионъ Дмитриевичь оубѣжа в орду»[188]. Очевидно, что оно восходит к тому же источнику, что и первое известие в НiЛ. Кроме того, Новгородская IV летопись в начале статьи 6900 г. содержит сообщение о поездке Василия, дословно совпадающее с НiЛ: «Того же лѣта, вышедъ из орды, князь Василеи Дмитриевичь взя Нижний Новгородъ и пойма князи и княгинь в таль, а князь Семионъ бѣжа в орду»[189]. В Софийской I его нет, и, следовательно, Новгородско-Софийский свод содержал под 6900 г. одно известие о поездке Василия в Орду и взятии Нижнего Новгорода, восходящее, как и первое известие НiЛ, к новгородскому своду начала XV в. Под 6901 г. в Новгородской IV и Софийской I летописях читается другое известие о поездке Василия, причем она подается именно как вторая поездка: «Ходи въ другеи рядъ князь Василеи в орду къ царю, и онъ ему далъ Новгородчкое княжение Нижняго Новагорода, Муромъ, Мещеру, Торусоу»[190]. Сразу же после этого говорится: «а Бектут царевичь взял ратью Вятку. И князь Борисъ преставися Костянтиновичь»[191]. Однако Троицкая летопись относит поход Бектута к 6899 г., а смерть Бориса – к 6 мая 6902[192]; последнее подтверждается тем фактом, что еще 8 декабря 6901 г. Борис выдал жалованную грамоту на земли в Посурье[193]. Похоже, что в Новгородской IV – Софийской I летописях под 6901 г. дан комплекс известий о «средневолжско-вятских» событиях, происшедших в разное время. В таком случае сообщение о пожаловании Василию Нижнего Новгорода и иных земель является еще одним вариантом известия о получении великим князем ярлыка на нижегородское княжение, имевшем место в 1392 г.; составитель протографа Новгородской IV – Софийской I летописей принял его за известие о другой поездке Василия (возможно, потому, что в его общем с НiЛ младшего извода источнике говорилось о двух поездках).

Таким образом, нет оснований полагать, что подчинение Нижегородского княжества Василию I было двухэтапным. Была одна поездка Василия в Орду – летом-осенью 1392 г. Тохтамыш в это время нуждался в средствах после удара, нанесенного ему годом ранее Тимуром; поэтому известие НiЛ, что Василий был «позван цесарем», возможно, является свидетельством того, что инициатива переговоров о приобретении ярлыка исходила от хана. Предложил ли Нижний Новгород Тохтамыш или это было «встречное предложение» оценившего ситуацию Василия, судить трудно. Во всяком случае московский князь имел определенные права именно на Нижегородское княжество. Во-первых, его мать, вдова Дмитрия Донского Евдокия, была дочерью Дмитрия Константиновича, старшего брата нижегородского князя Бориса, т. е. Василий приходился внуком прежнему князю нижегородскому. Во-вторых, Нижегородское княжество только с 1341 г. находилось во владении князей суздальской ветви: до этого оно входило в территорию великого княжества Владимирского; таким образом, в 1392 г. Нижний был как бы возвращен в число великокняжеских владений.

В связи с занятием Василием I Нижнего Новгорода стоит сообщение о бегстве в Орду в том же 1392 г. Семена Дмитриевича: «а князь Семеонъ бѣжа в Орду»[194]. Причину бегства раскрывает известие о смерти Бориса Константиновича в 1394 г.: «Въ лѣто 6902 индикта 2, мая въ шестыи день, по велицѣ дни на четвертой недели въ срѣду преставися князь великий Борисъ Костянтиновичь и положенъ бысть въ Суждалѣ въ своей отчинѣ»[195]. Очевидно, Борису в качестве компенсации за потерю Нижнего Новгорода дали Суздаль; поэтому Семен, являвшийся до этого суздальским князем[196], был недоволен случившимся и отправился с жалобой к Тохтамышу. В момент смерти Бориса, однако, Семен Дмитриевич находился на Руси: через полтора месяца после кончины дяди «князь Василии Дмитриевичь Суждальскии да братъ его князь Семенъ побѣгоша изъ Суждаля къ Ордѣ зѣло вскорѣ и гонишася за ними и не могоша постигнута»[197]. Очевидно, Дмитриевичи рассчитывали получить владения умершего Бориса, но Василий I принял иное решение, что побудило его дядьев к обращению в Орду.

Следующим по старшинству после Дмитриевичей в доме суздальско-нижегородских князей был старший сын Бориса Константиновича – Даниил. Известны монеты с его именем, чеканенные в Суздале[198], а также серебряный ковчег-мощевик, изготовленный по заказу сына Даниила Борисовича Ивана в 1414 г. «при благоверно[м] князи вел[и] комъ Данилѣ Бори[со]ви[чѣ] Новогор[о]д[с]ко[м] и Суздалск[о]мъ и Городескомъ»[199]. Нижний Новгород и Городец Даниил получил в 1408 г. от Едигея, когда во время нашествия последнего на Северо-Восточную Русь эти города были взяты татарами (см. об этом ниже). Но до Суздаля ордынцы тогда не доходили.

Очевидно, что Даниил какое-то время занимал суздальский стол[200]. Можно полагать, что бегство Дмитриевичей по смерти Бориса Константиновича было связано с тем, что Василий I вознамерился передать Суздаль его сыну (предпочтя таким образом в качестве суздальского князя родным дядьям двоюродного).

Из сохранившегося актового материала следует, что в округе Суздаля в первой половине XV в. чересполосно располагались владения разных ветвей нижегородско-суздальского княжеского дома: здесь были села и Даниила Борисовича, и его брата Ивана, и потомков их дяди, младшего из братьев Константиновичей Дмитрия Ногтя[201] (последние, вероятно, наследовали полностью или частично и владения этого князя, занимавшие восточную часть Суздальского княжества – по pp. Ухтоме, Уводи и Тезе[202]), и сына Семена Дмитриевича Василия[203]; кроме того, со времен Юрия Даниловича Московского (великий князь владимирский в 1317–1322 гг.) близ Суздаля имелись великокняжеские села[204]. Вероятно, оставались на Суздалыцине и владения Василия Дмитриевича и его сыновей. Таким образом, исключение «нижегородской половины» Нижегородско-Суздальского княжества из владений местной династии резко усиливало дробление оставшейся за ними «суздальской половины» и было чревато внутридинастийными конфликтами.

Василий Дмитриевич после 1394 г. упоминается всего однажды – под 6911 г.: «тое же зимы преставися князь Василии Дмитриевичь Суждальскии, иже на Городце был»[205]. Очевидно, он примирился с московским князем и продолжал княжить в Городце до конца дней. Семен же до 1402 г. служил «8 лѣт… въ Ордѣ не почивая четыремъ царемъ: Тохтамышу, Темиръ-Аксаку, Темиръ Кутлую, Шадибеку, а все поднимая рать на князя великого, како бы налѣсти свое княженье»[206].

Реальной попыткой Семена Дмитриевича вернуть с ордынской помощью один из отчинных столов был его набег на Нижний Новгород с ордынским «царевичем» Ентяком осенью 1399 г.[207]. Семен и Ентяк сумели захватить Нижний 25 октября; но вскоре им пришлось покинуть город, опасаясь приближения московских войск. Эти войска возглавлял брат Василия I Юрий Дмитриевич. Он совершил трехмесячный поход на Среднюю Волгу, в ходе которого были взяты города Булгар, Жукотин, Казань, Кременчук[208].

В конце 1401 г. Василий послал своих воевод «искать» жену Семена Дмитриевича. Войска прошли через мордовскую территорию и «изнимаша» княгиню с детьми «въ татарьскои землѣ». Узнав об этом, Семен в следующем году приехал из Орды в Москву, примирился с великим князем и был отправлен в ссылку на Вятку, где в конце того же года умер[209].

После смерти зимой 1403–1404 гг. Василия Дмитриевича Василий I передал Городец в число владений своего двоюродного дяди Владимира Андреевича Серпуховского, не дав, таким образом, детям покойного князя овладеть отчинным столом. Владельческие права князей суздальского дома тем самым еще более сужались; правда, часть городецкой территории московский князь пожаловал второму сыну Бориса Константиновича Ивану[210].

В духовной грамоте Василия I, составленной между 16 сентября 1406 и 7 июня 1407 г., Нижний Новгород выступает как великокняжеское владение[211]. Но, по-видимому, не все земли, ранее тянувшие к Нижнему, были тогда непосредственно под московской властью. До нас дошли две жалованные грамоты Суздальскому Спасо-Евфимьеву монастырю на земли близ Гороховца, выданные Даниилом Борисовичем. Одна из них выдана при игумене Константине, вставшем во главе монастыря не ранее 1404 г.[212]. Гороховец с окружающими волостями ранее входил в «нижегородскую часть» Нижегородско-Суздальского княжества, и можно было бы допустить, что эта грамота Даниила Борисовича относится ко времени после 1408 г., когда он владел нижегородским столом. Но другая грамота выдана при основателе монастыря игумене Евфимии, т. е. не позднее марта 1404 г.[213]. Нижний Новгород тогда находился под властью Василия I. Вероятнее всего, Гороховец с округой принадлежал до 1394 г. Семену Дмитриевичу – поскольку он вернулся на Русь после своего первого, 1392 г., бегства в Орду, надо полагать, что московский князь как-то компенсировал ему потерю Суздаля. После же вторичного бегства Семена гороховецкие территории могли быть переданы Даниилу Борисовичу как князю суздальскому.

Положение в нижегородских землях изменилось после похода правителя Орды Едигея на Москву в конце 1408 г. Ордынский отряд, действовавший отдельно от главных сил, возглавляемый неким «царевичем» и включавший в себя, помимо «татар», также «болгарскую силу и мордву», разорил тогда нижегородские земли, взяв Нижний и Городец[214]. В 1410 г. «князь Данило Борисович Нижнего Новгорода приведе к себѣ царевича Талычю» и послал с ним свой отряд в набег на Владимир; город подвергся разграблению[215]. А. Е. Пресняков и А. Н. Насонов на основании этого летописного известия вполне резонно заключали, что Даниил Борисович владел тогда Нижним Новгородом и, следовательно, получил ярлык на нижегородское княжение в результате похода Едигея[216]. Известен серебряный ковчег-мощевик, изготовленный в 1410 г. для жены Даниила Борисовича Марии; в надписи на нем Даниил назван «великим князем»[217], а право на такой титул давало именно нижегородское княжение[218]. В упомянутой выше надписи на мощевике 1414 г. Даниил Борисович именуется князем нижегородским, суздальским и городецким. Суздалем он, напомним, владел с 1394 г. Городец Даниил, вероятно, получил от Едигея вместе с Нижним Новгородом. Что касается Суздаля, то есть основания полагать, что Даниил фактически потерял его после того, как принял от Орды в пожалование нижегородское княжение. В 1410 г. действия его войск с суздальской территорией никак не связаны: они подходили к Владимиру с правобережья Клязьмы, т. е. с противоположной от Суздаля стороны[219]. Следует иметь в виду, что осада Едигеем Москвы в 1408 г. не разрешилась соглашением Василия с Ордой; причем если ранее, с конца 1390-х гг., фактическое правление в ней временщика Едигея при марионеточных ханах вызвало пассивное непризнание Москвой ордынской власти путем невыплаты «выхода», то после Едигеева нашествия конфронтация стала открытой[220]. Василия, таким образом, ничто не сдерживало от наступления на владения ставшего нелояльным князя, и естественно было начать с территориально наиболее близкого к Москве Суздаля.

Зимой 1410–1411 гг. московский князь предпринял попытку вернуть Нижний Новгород. Войско под командованием брата Василия I Петра Дмитриевича потерпело поражение от Даниила Борисовича и его брата Ивана, на стороне которых выступили ордынские (из Волжской Булгарии) и мордовские отряды, 15 января 1411 г. при Лыскове[221]. Лысково расположено в низовье р. Сундовить, т. е. восточнее Нижнего Новгорода[222]. Очевидно, при приближении к последнему московских войск Даниил и его родичи бежали в Волжскую Булгарию, где нашли поддержку[223]: вернувшись, они сумели нанести противнику поражение и, по-видимому, восстановить контроль над территорией Нижегородского княжества.

Тверской сборник говорит об участии в походе Петра Дмитриевича князей ростовских, ярославских и суздальских и о гибели под Лысковом «князя суздальского» Даниила Васильевича (сына Василия Кирдяпы)[224]. Таким образом, часть князей суздальского дома воевала на стороне Москвы против своих родственников. Был ли Даниил Васильевич владетельным суздальским князем, или прозвище «суздальский» дано по его принадлежности к династии (распространенное явление в источниках той эпохи[225]; ср. выше именование княжившего в Городце Василия Дмитриевича «Суздальским»), судить трудно. Первый вариант выглядит, впрочем, вполне допустимым: московский князь мог в 1409 или 1410 г. передать суздальское княжение лояльному ему сыну покойного Городецкого князя (приходившемуся Василию двоюродным братом).

В 1412 г. нижегородские князья отправились в Орду к новому хану Джелал-ад-дину (в русских источниках – Зеледи-салтан), сыну Тохтамыша, враждебному Едигею, и вернулись от него «с пожалованием»[226]; это значит, что хан подтвердил ярлык своего предшественника. Василий I также приехал в 1412 г. в Орду и, скорее всего, тоже в связи с вопросом о нижегородском княжении. Но когда он появился в Орде, на престол уже взошел другой Тохтамышевич – Керим-Верди, убивший брата[227]. Удовлетворил ли он притязания Василия? Если бы это было так, следовало ожидать восстановления московской власти в Нижнем Новгороде вскоре после визита великого князя в Орду. Но оно произошло только два с лишним года спустя, в январе 1415 г., когда Юрий Дмитриевич подступил к Нижнему с крупным войском, и нижегородские князья (Даниил и Иван Борисовичи, Иван Васильевич – сын Василия Кирдяпы Дмитриевича и Василий – сын Семена Дмитриевича) бежали за Суру[228]. По-видимому, в 1412 г. Василий не добился пересмотра решения о судьбе Нижегородского княжества и вынужден был подчиниться воле законного «царя».

Но в 1414 г. к власти в Орде вернулся Едигей, посадивший на престол своего ставленника Чокре (Чекри)[229]. Пожалование Джелал-ад-дина после этого утратило, с московской точки зрения, силу: власть временщика здесь по-прежнему не признавали и посчитали возможным провести военную акцию против нижегородских князей. В отличие от аналогичного предприятия 1411 г., завершившегося поражением под Лысковом, она имела успех.

Что касается Городца, то скорее всего и он был возвращен под московскую власть только зимой 1414–1415 гг. По завещанию Владимира Андреевича Серпуховского, умершего в 1410 г., Городец должны были получить его сыновья Семен и Ярослав[230]. Но в позднейшем (середины 50-х гг. XV в.) договоре Василия II с сыном Ярослава Владимировича Василием Городец называется «дединой» Василия, но не «отчиной»[231], из чего следует, что после возвращения Городца под московскую власть Владимировичам он не достался. Примечательно в связи с этим, что сразу же после взятия московскими войсками Нижнего Новгорода (в нем, кстати, участвовали два других Владимировича – Андрей и Василий), той же зимой 1414–1415 гг. позднее 20 января, Ярослав Владимирович отъехал в Литву (где пребывал до 1421 г.)[232]. Очевидно, причиной было недовольство тем, что Василий I не передал Владимировичам отвоеванный вместе с Нижним Городец. По-видимому, великий князь включил его в Нижегородское княжество, отданное им собственному старшему сыну Ивану: в летописном сообщении о кончине последнего (июль 1417 г.) Иван Васильевич именуется «великим князем Нижнего Новгорода»[233].

Тем временем в Москву стали приезжать члены суздальско-нижегородского княжеского дома, ранее враждебные Василию I. Еще в 1414 г. (т. е. до отвоевания Нижнего Новгорода) приехал сын младшего брата Даниила Борисовича Александр Иванович, в 1416 г. его отец и Иван Васильевич, сын Василия Кирдяпы, а на следующий год – и сам Даниил Борисович[234]. Приезд трех последних князей, похоже, связан с переменами в Орде – именно в 1416 г. Едигей вновь лишился там власти, и противники Москвы предпочли пойти на мировую с великим князем. В 1418 же году, когда Едигей опять вернул себе власть (при номинальном хане Дервише)[235], Даниил и Иван Борисовичи снова бежали в Орду[236]. В этой ситуации Василий I предпринял новый шаг в отношении нижегородского княжения, освободившегося после смерти его сына летом 1417 г. 5 февраля 1419 г. («в недѣлю о фарисеи» 6926 мартовского года) «князь велики Василеи отдасть дщерь свою Василису за князя Александра Ивановича Суздальского»[237]. Известны две жалованные грамоты этого князя на земли в Нижегородском княжестве: одна выдана «июля того лета, коли князь Александр Иванович сел на своей отчине на Новегороде»[238], другая – когда «великий князь Александр Ивановичь взял ми[р] с великим князем»[239]. Очевидно, вместе с женитьбой на дочери великого князя Александр получил Нижний Новгород[240]. Был ли он до этого князем суздальским – неясно, так как (подобно случаю с Даниилом Васильевичем) летописное определение «суздальский» может обозначать просто принадлежность к соответствующему княжескому дому.

Родословные книги упоминают в суздальско-нижегородской династии двух князей Александров Ивановичей – сына Ивана Борисовича и сына Ивана Васильевича (т. е. внука Василия Кирдяпы)[241]. А. В. Экземплярский, а позднее на основе тщательного анализа актового материала И. А. Голубцов показали, что Василиса Васильевна бесспорно являлась женой Александра – сына Ивана Борисовича, их сыном был князь Семён Александрович[241]. Умер Александр Иванович около 1433 г.[242], причем он пережил свою жену: в грамоте Александра Спасо-Евфимьеву монастырю говорится о пожаловании села Троицкого «своему отцу и своей матере и своей жене на поминок»[243].

Эти соображения ведут вроде бы к отождествлению суздальского князя Александра Ивановича, женившегося в 1419 г. на дочери Василия I, с сыном Ивана Борисовича[244]. Но родословные книги говорят о двух браках Василисы, причем одна из их ранних редакций утверждает, что первый раз она была замужем за Александром Ивановичем «Взметнем», внуком Бориса, а второй – за Александром Ивановичем «Брюхатым», внуком Василия Кирдяпы[245]; согласно же другой редакции, первым мужем Василисы был Александр Иванович Кирдяпин внук, вторым – Александр Данилович, сын Даниила Борисовича[246]. Утверждение о замужестве дочери Василия I за сыном Даниила явно ошибочно, так как актовый материал бесспорно свидетельствует о ее браке с сыном другого Борисовича – Ивана (очевидно, в данном случае неверно определен отец князя Александра Борисова внука). Но оба варианта говорят о двух браках Василисы, и одним из мужей в обоих назван Александр Иванович, внук Василия Кирдяпы. Не видно причин для вымысла столь нетипичного казуса – двух замужеств дочери великого князя. Коль скоро ушла из жизни Василиса несомненно женой Александра Ивановича Борисова внука, можно полагать, что 5 февраля 1419 г. она была выдана за сына Ивана Васильевича[247], а затем, после его смерти, вышла за сына Ивана Борисовича.

Такое предположение позволяет удовлетворительно объяснить два факта. Во-первых, становится ясным, почему, передав Нижний Новгород зятю, Василий I вскоре вернул его в состав своих владений (поскольку Нижний фигурирует в их числе в духовной грамоте Василия, датируемой мартом 1423 г.[248]). Нижегородское княжение было отдано великим князем московским своему двоюродному племяннику, внуку Василия Кирдяпы; после же его смерти, выдав дочь за внука Бориса Константиновича, Василий I не собирался передавать ему Нижний. К этому времени уже, вероятно, погиб Едигей (это случилось в 1419 г.[249]), и у Василия отпала нужда лавировать в отношениях с князьями суздальско-нижегородского дома, так как они лишились могущественного покровителя в Орде. Поскольку позднейшие грамоты Александра Ивановича Борисова внука выданы на суздальские земли[250], можно допускать, что он получил вместе с женитьбой княжение в Суздале, ранее, возможно, принадлежавшее первому мужу Василисы. Во-вторых, разъясняется именование Александра Ивановича Нижегородского «братом» в приписке к его грамоте, сделанной в середине 40-х гг. внуком Василия Кирдяпы Федором Юрьевичем («се аз, князь Федор Юрьевичь, [в] зрев в сию грамоту и в своего брата, государя нашего Александра Ивановича»)[251]. Александру Ивановичу Борисову внуку Федор приходился троюродным племянником и по отношению к нему должен был бы употребить термин «дядя», а не «брат», а вот Александр Иванович Кирдяпин внук для Федора был двоюродным братом, и в отношении него данное словоупотребление являлось правомерным. Грамоты Александра Ивановича Нижегородского и грамоты Александра Ивановича Борисова внука выданы на различные территории – у первого на нижегородские, у второго – на суздальские. Общим между ними является лишь то, что пожалования делались Суздальскому Спасо-Евфимьеву монастырю, что, разумеется, не может быть аргументом в пользу тождества этих князей[252].

Таким образом, следует полагать, что в начале 1419 г. Василий I передал нижегородское княжение Александру Ивановичу, внуку Василия Кирдяпы Дмитриевича, ставшему его зятем (входил ли в подвластную Александру Ивановичу территорию Городец, остается неясным за отсутствием данных), а после его смерти, не позднее начала 1423 г., вернул Нижний в состав своих владений. Очень скоро, однако, ситуация вновь изменилась.

Известна дошедшая в списках XVII в. жалованная грамота Даниила Борисовича Нижегородскому Благовещенскому монастырю, выданная на земли в Посурье «маиа в 8 того лета, коли князь великыи Данило Борисович вышол на свою отчину от Махметя царя в другий ряд»[253]. Махметом на Руси называли хана Улуг-Мухаммеда, правившего с 1420 по 1438 г., затем изгнанного соперниками и ставшего в 1440-е гг. основателем Казанского ханства. Л. В. Черепнин относил эту грамоту к концу 20-х – началу 30-х гг. XV в.[254]. И. Б. Греков предложил датировать ее 1424 г.: он связал упоминание о вокняжении Даниила Борисовича с неопределенностью, высказанной Василием I в отношении обладания Нижним Новгородом в одной из его духовных грамот (датировка которой неясна): «А оже ми дасть Богъ Новъгородъ Нижний, и язъ и Новымъ городомъ Нижнимъ благословляю сына своего, князя Василья»[255]. Проблема, казалось бы, была снята с обнаружением составленного в 1628 г. перечня грамот, выданных Благовещенскому монастырю; указанная грамота Даниила Борисовича датировалась там 6950 (т. е. 1442) годом[256]. В это время Улуг-Мухаммед был в состоянии войны с Василием II, позже, в 1444–1445 гг., сам находился в Нижнем Новгороде[257], и вполне естественно, что он мог выдать ярлык на нижегородское княжение враждебному Москве князю. Такой датировке вроде бы хорошо соответствует факт выдачи в 1444 г. вдовой Даниила грамоты (на село в Суздальском княжестве) «по приказу своего господина князя Данила Борисовича»[258] – легко допустить, что именно между 1442 и 1444 гг. престарелый (как минимум на восьмом десятке, судя по времени начала политической деятельности его младшего брата Ивана – 1383 год) князь скончался. Мнение о 1442 г. как дате второго вокняжения Даниила Борисовича в Нижнем Новгороде утвердилось в историографии[259]. Но недавно были сделаны две находки, вынуждающие от него отказаться.

Во-первых, было обнаружено описание пергаменного сборника, составленного «в лето 6932 месяца января 20… при благоверном князе Даниле Борисовичи, при освященном митрополите Фотии Киевском всея Руси Иосифу архимандриту Печорскому»[260]. Речь идет о Нижегородском Печерском монастыре, следовательно, надо полагать, что в январе 1424 или 1425 г. (в зависимости от того, каким хронологическим стилем пользовался автор записи – сентябрьским или мартовским) Даниил Борисович являлся нижегородским князем. Обративший внимание на эту запись Д. И. Иванов связал ее с текстом упомянутой духовной грамоты Василия I. Он предположил, что жалованная грамота, датируемая (по перечню XVII в.) 1442 г., говорит о вторичной («в другий ряд») выдаче Улуг-Мухаммедом Даниилу ярлыка на Нижний Новгород, а первый такого рода факт имел место в 1424 г., когда Василий I был озабочен проблемой наследования его малолетним сыном Василием великого княжения (в обход брата Юрия Дмитриевича) и стремился получить поддержку от своего тестя Витовта и хана Улуг-Мухаммеда, который тогда в борьбе за власть пользовался помощью великого князя литовского и как раз в начале 1424 г. восстановил свои позиции в Орде. Эта ситуация и отразилась в духовной Василия I, которую следует отнести, таким образом, к 1424 г.[261].

Вывод Д. И. Иванова о получении Даниилом Борисовичем ярлыка на нижегородское княжение в 1424 г. представляется справедливым. Но практически одновременно с его наблюдениями был опубликован вновь обнаруженный текст молитвы, прочитанной над гробом Даниила Борисовича[262]. Причем молитва зачитывалась от лица митрополита Фотия, умершего 2 июля 1431 г.[263]. Таким образом, в 1442 г. Даниила уже давно не было в живых, и в перечне 1628 г. следует предполагать хронологическую ошибку. Опубликовавший молитву Фотия Б. М. Пудалов предположительно датировал княжение Даниила Борисовича в Нижнем Новгороде 1426–1429 гг.[264]. Верхняя дата не может быть принята, так как в договоре Василия II со своим дядей Юрием Дмитриевичем от 11 марта 1428 г. Нижний упоминается в перечне владений московского князя[265]. Нижняя дата также неверна, так как Даниил был нижегородским князем уже в 1424 г. (Б. М. Пудалову не могли быть известны наблюдения Д. И. Иванова). Весной 1423 г. состоялись поездки в Литву сначала митрополита Фотия (он был у Витовта в марте), а затем жены Василия I Софьи Витовтовны с малолетним наследником московского стола Василием Васильевичем. Целью этих поездок было получение от Витовта поддержки в деле обеспечения наследственных прав его внука на великое княжение московское, ограждения их от притязаний со стороны братьев Василия I. Витовт в результате выступил в качестве гаранта двух последних духовных грамот Василия Дмитриевича, а находившийся в то время в Литве хан Улуг-Мухаммед (он был временно вытеснен из Орды своим соперником Бораком), по-видимому, выдал на имя Василия Васильевича ярлык на великое княжение при жизни его отца[266]. Платой за поддержку прав будущего Василия II на престол и могла стать уступка Нижнего Новгорода Даниилу Борисовичу. Надо вспомнить, что Даниил приходился великому князю литовскому двоюродным племянником: его матерью была дочь Ольгерда (родного дяди Витовта) Аграфена[267]. Ранее обстоятельства сложились так, что Даниил опирался на поддержку Едигея, врага Витовта; но после гибели ордынского временщика (1419 г.) ему было естественно обратиться за помощью к могущественному дяде. Жалованная грамота Даниила выдана 8 мая того года, когда он «вышел на свою отчину». Возможно, это был 1423 год: Даниил мог также находиться в Литве, приехать оттуда на Русь одновременно с возвращением великой княгини и сразу же вступить в свои владельческие права. Но не исключено, что приведение в действие соглашения Москвы с Витовтом и Улуг-Мухаммедом затянулось до 6932 сентябрьского года и грамота датируется 8 мая 1424 г.

Таким образом, вокняжение Даниила Борисовича в Нижнем следует относить ко времени от апреля 1423 до начала 1424 г.[268] (поскольку если пергаменный сборник 6932 г. датирован по сентябрьскому стилю, что вероятнее, то 20 января 1424 г. Даниил Борисович уже был нижегородским князем). Входил ли во владения Даниила Борисовича Городец, как и в случае с Александром Ивановичем, судить не представляется возможным. До марта 1428 г. Даниил скончался, и Нижний вновь был возвращен под власть великого князя московского. Возможно, это случилось еще при Василии I, так как последний 8 февраля 1425 г. выдал жалованную грамоту на дер. Филипповскую в Мещерске, т. е. в районе устья Клязьмы, восточнее Гороховца – на территории Нижегородского княжества[269]. Но не исключено, что Гороховец с волостями или часть этой территории оставались (в отличие от времени княжения Александра Ивановича, одна из грамот которого выдана на гороховецкие земли, в том числе Филипповскую[270]) после вокняжения Даниила под московской властью[271].

Что касается Суздальского княжения, то о его принадлежности судить можно только предположительно. Возможно, около середины 20-х гг. зять московских князей Александр Иванович Борисов внук делил там власть со своим отцом (который по смерти Даниила Борисовича остался старейшим в роду суздальских князей) – к этому времени относится грамота последнего Спасо-Евфимьеву монастырю на с. Переборовское близ Суздаля, данная по совету с «Олександромъ, сыномъ своим»[272] (Иван Борисович мог вернуться на Русь вместе с братом Даниилом в результате того же соглашения Василия I с Витовтом и Улуг-Мухаммедом). Александр Иванович пережил отца (имеется грамота, где он говорит о «помине души» родителей[273]), а после его смерти около 1433 г. какое-то время действовал его сын и племянник Василия II по матери Семен[274]. Можно предполагать, что он считался суздальским князем: умер Семен между 1436 г. и серединой 1440-х гг. (с этого времени известны жалованные грамоты на его бывшие владения в Суздальском княжестве, в которых Семен фигурирует как умерший[275]), и как раз в отношении первой половины 40-х гг. встречаем указания на распоряжение Суздалем со стороны великого князя Василия II: какое-то время Суздалем владел с его санкции выехавший в Москву из Литвы князь Александр Васильевич Чарторыйский, а в 1442–1443 гг. – двоюродный брат Василия Иван Андреевич Можайский[276].

В середине 40-х гг. Нижний Новгород, Суздаль и Городец на короткое время вышли из-под власти Москвы и составили самостоятельное княжество под управлением князей суздальского дома. Этот эпизод был обстоятельно исследован В. А. Кучкиным и Б. Н. Флорей, а недавно ряд существенных деталей событий уточнил В. Д. Назаров. После пленения Василия II сыном Улуг-Мухаммеда (который, будучи лишен власти в Орде в 1438 г., пытался обосноваться на окраинах русских земель и в конце концов в середине 40-х гг. основал Казанское ханство на Средней Волге) в битве под Суздалем 7 июля 1445 г. хан вывел нижегородско-суздальские земли из состава Московского великого княжества: он восстановил Нижегородско-Суздальское княжество, передав его Василию и Федору Юрьевичам, внукам Василия Кирдяпы. Эти князья составили во второй половине 1445 г. проект договора с претендовавшим на великое княжение Московское Дмитрием Шемякой, который предусматривал признание суверенности их прав на Суздаль, Нижний Новгород и Городец[277]. Василий II, после того как Улуг-Мухаммед в октябре 1445 г. отпустил его на великое княжение, не посягал на суверенные права Юрьевичей. Но когда в начале 1446 г. Москвой овладел Шемяка, он отобрал у Федора Юрьевича (Василий Юрьевич к тому времени умер) вновь восстановленное княжество, в результате чего Федор перешел на сторону Василия II[278]. После возвращения Василия на престол зимой 1446–1447 гг. причин для нового восстановления Нижегородско-Суздальского княжества не было[279].

Таким образом, присоединение к Москве Нижнего Новгорода в 1392 г. стало только первым шагом на пути к полному овладению землями, принадлежавшими князьям суздальского дома. К Василию I отошла только центральная часть собственно Нижегородского княжества. Суздаль и Городец остались столицами особых княжеств, но под контролем Москвы. Представителям местной династии принадлежал также Гороховец с окрестностями, а до 1394 г. – Посурье.

В 1404 г. под непосредственную власть московских князей отошел Городец. Но после нашествия Едигея 1408 г. Нижегородско-Суздальское княжество с санкции Орды было восстановлено; правда, Суздаль, скорее всего, вскоре перешел под контроль Василия I. К 1415 г. московский князь силой восстановил свою власть в Нижнем Новгороде. Суздаль после этого до начала 1440-х гг. находился под властью лояльных Москве представителей суздальского дома (при этом замещение князей на суздальском столе явно регулировалось великим князем), а затем перешел в состав великокняжеских владений. Нижний Новгород же (возможно, вместе с Городцом) еще несколько раз менял свой статус: в 1419 г. на короткое время стал центром особого княжества под властью князя, ставшего зятем Василия I, в середине 20-х гг. находился во владении князя, прежде враждебного Москве, вокняжение которого, инспирированное Витовтом и Улуг-Мухаммедом, был вынужден допустить Василий I. Наконец, в середине 40-х гг. XV в. ордой Улуг-Мухаммеда была предпринята попытка восстановить Нижегородско-Суздальское княжество в полном объеме. На сей раз, в отличие от периода 1408–1415 гг., оно продержалось лишь несколько месяцев.

В московской политике по отношению к нижегородско-суздальским землям сочетались силовые методы с попытками внести раскол в нижегородско-суздальский княжеский дом путем поддержки владельческих прав одних его представителей за счет других.

Причем соотношение тех и других приемов зависело во многом от отношений с Ордой: силовые преобладали в период конфронтации с Едигеем, лавирование – тогда, когда по тем или иным причинам с позицией Орды надо было считаться (при Тохтамыше, в конце 10-х гг. XV в. – в последние годы правления Едигея, в середине 20-х гг. XV в., после поражения от Улуг-Мухаммеда в 1445 г.)[280].

Местные князья в течение конца XIV – первой четверти XV в. постоянно стремились сохранить остатки самостоятельности. В зависимости от ситуации, они (в том числе одни и те же люди) могли пытаться опереться как на помощь внешних сил (в первую очередь Орды), так и на расположение московских князей.

Орда в изучаемый период не раз пыталась упрочить в Нижегородском Поволжье свое влияние и ослабить московское. Причем это характерно не только для времен конфронтации с Москвой при Едигее, но и для периодов, когда московские князья поддерживали с Ордой мирные отношения – при Тохтамышевичах в 1412–1414 гг. и при Улуг-Мухаммеде в середине 20-х гг. XV в. В последнем случае имело место и желание литовского великого князя упрочить свое влияние в Северо-Восточной Руси за счет Москвы.

Каковы были правовые основания претензий московских князей на Городец (по смерти Василия Кирдяпы Дмитриевича) и Суздаль (по смерти Семена Александровича)? Судя по договору Василия II с Иваном Васильевичем Горбатым (внуком Семена Дмитриевича) 1449 г., владение этими городами регулировалось ханскими ярлыками[281]. Сведений о получении ярлыков на них московскими князьями в имеющихся источниках нет. Между тем в том же договоре 1449 г. Суздаль, Нижний Новгород и Городец обобщенно именуются «Новугородским княженьем», причем из текста следует, что ярлыки могли даваться на него в целом[282]. Представляется вероятным, что ярлык на Нижний Новгород, полученный Василием I, помимо непосредственного обладания Нижним с окружающими волостями давал московским князьям основание считать себя верховными распорядителями всего бывшего Нижегородско-Суздальского княжества («Новугородского княженья»): именно отсюда могут проистекать факты контроля над наследованием суздальского стола после 1392 г. и изъятия Городца (по смерти Василия Кирдяпы) и Суздаля (по смерти Семена Александровича) из числа владений князей суздальского дома. Переход Нижнего Новгорода к великому князю московскому ставил всех князей этой ветви в зависимость, позволяя в дальнейшем наделять их столами уже от себя, без ордынской санкции. Таким образом, князья суздальского дома с 1392 г. оказались на положении князей «служебных», т. е. державших часть территории своего прежде суверенного княжества уже как пожалование от великого князя на условиях службы ему[283]. Такой статус членов суздальской княжеской семьи отражен в договоре Василия II с Иваном Васильевичем Горбатым 1449 г.: великий князь жаловал ему Городец и некоторые земли близ Суздаля, но Иван при этом не мог заключать договоры с другими князьями и обязывался служить Василию[284].

Ростов

Ростовское княжество с первой половины XIII в. управлялось потомками одного из внуков Всеволода Большое Гнездо, Василька Константиновича[285]. В 20-х гг. XIV в. там княжили братья Федор и Константин Васильевичи: старшему Федору принадлежала т. н. Стретенская половина г. Ростова (и соответствующая ей часть княжества), Константину – Борисоглебская[286]. Позднее Стретенская половина оказалась в руках московских князей, а зимой 1473–1474 гг. ростовские князья продали Ивану III Борисоглебскую половину[287].

В отношении хронологии перехода Ростовского княжества под московскую власть в историографии существует несколько точек зрения. 1) Стретенская половина отошла к Москве при Василии II, суверенитет Борисоглебской был ликвидирован в 1474 г.[288]. 2) Стретенская половина была отторгнута в 1332 г., Борисоглебская присоединена в 1474 г.[289]. 3) Все Ростовское княжество оказалось под властью Ивана Калиты (как великого князя владимирского) в 1328 г., местные князья перешли на положение служебных (т. е. держали часть территории княжества уже как пожалование от великого князя); в начале 30-х гг. XV в. произошло устранение ростовских князей от судебного управления, а зимой 1473–1474 гг. покупка остатков их отчинных владений[290].

Относительно приобретения определенных прав на Ростовское княжество Иваном Калитой имеются два свидетельства. Степенная книга (1560-е гг.) и вслед за ней летописец конца XVI в., говоря о продаже части Ростова Ивану III в 1474 г., поясняют, что «первая же половина Ростова к Москвѣ соединися при великомъ князѣ Иване Даниловичѣ»[291]. В «Житии Сергия Радонежского», написанном Епифанием Премудрым в начале XV в., говорится (в связи с рассказом о детских годах игумена – уроженца Ростовского княжества), что «егда бысть великаа рать татарьскаа, глаголемаа Федорчюкова Туралыкова, егда по ней за год единъ наста насилование, сирѣчь княжение великое досталося князю великому Ивану Даниловичю, купно же и досталося и княжение Ростовьское к Москвѣ. Увы, увы, и тогда граду Ростову, паче же и князем ихъ, яко отъася от нихъ власть, и княжение и имѣние, и честь, и слава, и все прочаа потягну к Москвѣ» (далее описываются насилия, чинимые в Ростове посланным туда Иваном Калитой отрядом)[292]. «Федорчукова рать» – карательный поход, последовавший за антиордынским восстанием в Твери 1327 г., имел место зимой 1327–1328 гг.[293]. После него Иван Данилович получил от хана Узбека половину великого княжения Владимирского[294]. Соответственно, переход Ростовского княжения к Калите, исходя из сообщения Жития, следует датировать 1328 г.[295]. Житие говорит как будто бы обо всем Ростовском княжении, а не о половине[296]; но нельзя исключать, что агиограф, целью которого было описание жизни Сергия, а не точное изложение территориально-политических перемен в Ростовском княжестве (упоминаемом только в связи с детством героя произведения), мог опустить такую деталь[297]. В последующие годы правления Калиты и в княжение его сыновей Семена (1340–1353) и Ивана (1353–1359) ростовский князь Константин Васильевич упоминается четырежды: зимой 1339–1340 гг. он участвует по повелению великого князя в русско-ордынском походе на Смоленск[298], зимой 1340–1341 гг. – в походе нового великого князя Семена на Торжок[299], в 1342 г. ездит в Орду после воцарения нового хана Джанибека[300], в 1349 г. выдает свою дочь за литовского князя Люборта Гедиминовича с разрешения великого князя Семена[301]. Первые два и последнее из этих известий не дают надежных данных о статусе Константина: среди участников походов на Смоленск и Торжок упоминаются несомненно суверенные князья[302] – суздальский, ярославский, юрьевский, но не исключено, что и служебный князь мог быть назван в этих перечнях; с другой стороны, санкция великого князя на брак ростовской княжны не говорит обязательно о несуверенности Константина, поскольку такое же разрешение в том же году Семен Иванович давал на брак с великим князем литовским Ольгердом тверской княжны, т. е. представительнице несомненно самостоятельного княжества. Но вот сообщение о поездке Константина Васильевича в Орду в 1342 г. бесспорно свидетельствует о его суверенном положении: правом самостоятельного сношения с Ордой служебные князья не обладали[303]. При воцарении нового хана было необходимо обновление ярлыков на княжение, и визит ростовского князя к Джанибеку означает, что его владельческие права регулировались Ордой, а не великим князем владимирским[304]. Причем такая ситуация сохранялась как минимум до начала 60-х гг. XIV в., поскольку под 1361 г. Константин Васильевич еще раз упоминается среди князей, ездивших за ярлыками в Орду после восшествия на престол нового хана[305].

Таким образом, следует полагать, что в 1328 г. вместе с половиной великого княжения Иван Калита получил Стретенскую половину Ростовского княжества[306]; Борисоглебская половина осталась за местными князьями.

Как уже неоднократно указывалось в литературе[307], традиционное представление, что до продажи ростовскими князьями Борисоглебской половины в 1474 г. эта часть княжества оставалась суверенной, наталкивается на противоречащие ему данные источников. В духовной грамоте Василия II (1461–1462 гг.) говорится о передаче Ростова «со всѣмь, что к нему потягло» великой княгине Марии Ярославне, а про ростовских князей сказано: «а князи ростовские что вѣдали при мнѣ, при великом князи, и ини по тому и держат и при моей княгинѣ, а княгиня моя из них в то не въступается»[308]. Если бы владельческие права ростовских князей регулировались Ордой, формулировки «что вѣдали при мнѣ», «по тому и держат и при моей княгинѣ», «в то не въступатися» были бы невозможны; по смыслу текста следует, что «держат» ростовские князья свои владения от великого князя. Известны две жалованные грамоты Василия II Троице-Сергиеву монастырю на рыбные ловли в Ростовском озере и на двор в Ростове. В одной в качестве местных властей упоминаются «наместники мои ростовские»[309], в другой «князи ростовские», но из текста следует, что последние могут осуществлять суд только совместно с «вопчими судьями» великого князя[310]. Считать ли, что эти грамоты относятся к разным территориям – одна к земле, входящей в Стретенскую половину Ростовского княжества (принадлежащую великому князю), другая – в Борисоглебскую (где правили местные князья), либо полагать, что они разновременны и указывают на лишение Василием II ростовских князей в начале 30-х гг. XV в. судебных прерогатив[311], очевидно, что ростовские князья обладали в своих владениях ограниченным суверенитетом – великий князь имел право на пожалование монастырю территорий, на которые распространялось право их суда (и без того не полное)[312]. Таким образом, уже при Василии II ростовские князья находились на положении служебных, источником их прав была воля великого князя московского. Когда же они утратили самостоятельность?

В тверском летописании под 1411 и 1414 гг. «ростовские князи» упоминаются среди участников московских походов против нижегородских князей, пользовавшихся поддержкой Орды[313]. Рядом с ними названы князья «суздальские» и «ярославские». Первые с 1392 г. находились на положении служебных[314], под «ярославскими» же имеются в виду, скорее всего, князья моложской ветви ярославского дома, также находившиеся в это время в статусе служебных князей Василия I[315]. В 1398 г., во время московско-новгородской войны за двинские земли, сын ростовского князя Андрея Федоровича Федор Андреевич выступал в качестве военачальника, присланного великим князем Василием[316]. Таким образом, уже в эпоху Василия I ростовские князья, скорее всего, являлись князьями служебными.

В духовной грамоте Ивана III (1503 г.), в разделе, посвященном содержанию татарских послов, упоминаются «послы татарские, которые придут къ Москвѣ, и ко Тфѣри, и к Новугороду к Нижнему, и къ Ярославлю, и к Торусе, и к Рязани къ Старой, и къ Перевитску ко княж Федоровскому жеребью Рязанского»[317]. Речь идет о ранее самостоятельных княжествах, куда по традиции могли приходить из государств – наследников Орды особые послы. Тверь и часть Рязанского княжества – Старая Рязань и Перевитск – были недавними приобретениями Ивана III[318]. Ярославское княжество потеряло самостоятельность в 1463 г. (см. параграф «Ярославль»), Нижний Новгород и Таруса перестали быть центрами суверенных княжеств в 1392 г. (см. параграфы «Нижний Новгород», «Таруса»). Следовательно, перечень городов, князья которых имеют самостоятельные сношения с Ордой, «отсылает» к периоду ранее 1392 г. Ростова в этом перечне нет – очевидно, ростовские князья утратили суверенитет прежде этого времени.

В московско-тверском договоре 1375 г., заключенном после капитуляции Михаила Александровича Тверского перед коалиционным войском во главе с Дмитрием Ивановичем Московским, оговаривается неприкосновенность владений союзников Москвы: «А князи велиции крестьяньстии и ярославьстии с нами один человѣкъ. А их ти не обидети. А имеешь их обидети, нам, дозря их правды, боронитися с нима от тобе с одиного. А имут тобе обидѣти нам, дозря твоие правды, боронитися с тобою от них с одиного»[319]. Ростовские князья, так же как и ярославские являвшиеся непосредственными соседями Тверского княжества, не упомянуты[320]. Между тем в походе на Тверь они участвовали[321]. Скорее всего, территория Ростовского княжества уже в это время мыслилась как целиком великокняжеская, а местные князья – как служащие великому князю.

Таким образом, потерю суверенитета Борисоглебской половины Ростова следует относить ко времени между 1361 (когда ростовский князь Константин Васильевич ездил за ярлыком в Орду) и 1375 гг. В этот период была только одна ситуация, подходящая для изменения статуса Ростовского княжения. В начале 1360 г., вскоре после смерти великого князя владимирского и князя московского Ивана Ивановича (13 ноября 1359 г.) «вси князи Роусьскыи» отправились к только что воцарившемуся в Орде хану Наврузу. Великое княжение хан передал не сыну Ивана Ивановича Дмитрию (которому было всего 9 лет), а суздальскому князю Дмитрию Константиновичу[322]. При этом Стретенская половина Ростова была изъята из состава великокняжеских владений и возвращена ростовскому князю Константину Васильевичу[323], т. е. Ростовское княжество восстанавливалось в объеме, существовавшем до 1328 г.[324]. Однако московским правящим кругам удалось быстро изменить ситуацию, воспользовавшись противоборством разных группировок в Орде (где разворачивалась усобица – «замятия»). В 1362 г. был получен ярлык на великое княжение для Дмитрия Ивановича от одного из претендентов на престол – Мюрида (Мурата). В следующем, 1363 г. аналогичный ярлык выдал московскому князю другой хан – Абдулла (фактическим правителем при котором был эмир Мамай)[325]. После этого Константин Васильевич был выведен из Ростова и переведен в Устюг, центр северных (двинско-сухонских) владений ростовских князей; ростовским князем стал при военной поддержке Москвы племянник Константина – Андрей Федорович[326].

Очевидно, именно по ярлыку «Мамаева царя» Абдуллы Ростовское княжество полностью переходило под власть великого князя, а ростовские князья стали его служебными князьями. Мамай, стремясь в борьбе за власть в Орде заручиться поддержкой русских вассалов, согласился дать московскому князю больше, чем годом ранее Мюрид, возвратив в состав великого княжения Стретенскую половину Ростова и добавив к нему вторую, Борисоглебскую. Андрей Федорович, в свою очередь, ради получения в обход дяди ростовского княжения поступился суверенными правами в пользу великого князя. С этих пор владельческие права ростовских князей рассматривались как исходящие от великокняжеской власти[327].

Галич, Углич и Белоозеро («купли» Ивана Калиты)

Галич (Мерский), Углич и Белоозеро в начале XIV в. являлись центрами княжеств, в каждом из которых правила своя княжеская ветвь: в Галиче потомки брата Александра Невского Константина Ярославича (другая линия его потомков управляла Дмитровским княжеством), в Угличе и Белоозере представители разных ответвлений ростовской династии (из потомства старшего сына Всеволода Большое Гнездо Константина)[328]

В духовной грамоте Дмитрия Ивановича Донского (1389 г.) великий князь передает своим сыновьям Юрию, Андрею и Петру соответственно Галицкое, Белозерское и Углицкое княжества, характеризуя каждое из них как «куплю деда своего»[329], т. е. Ивана Калиты. Источники, повествующие о деятельности Ивана Даниловича, об этих его приобретениях не сообщают. Между тем если об углицких князьях в эпоху Калиты и позднее ничего не известно, то белозерские упоминаются в летописании под 1339,1363,1375 и 1380 гг.[330], а под 1360 и 1363 говорится о князе галицком[331]. Это противоречие породило версию, что в духовной Дмитрия Донского сделана попытка затушевать ссылкой на деда захват этих трех княжеств Дмитрием[332]. Однако такая интерпретация была убедительно опровергнута В. А. Кучкиным, обратившим внимание на запись на Галицком евангелии 1357 г., упоминающую в качестве владетеля Галича великого князя Ивана Ивановича, отца Дмитрия[333]. По мнению самого В. А. Кучкина, под «куплями» Калиты следует понимать покупку ярлыков на них в Орде[334]. Не отвергая саму мысль о ханской санкции на приобретение Калитой прав в отношении Углицкого, Галицкого и Белозерского княжеств, отмечу, что отождествление понятия «купля» с покупкой ярлыка вызывает сомнение, так как «купли» и выдачи ярлыков (т. е. жалованных грамот) в источниках разграничиваются: так, Мещера стала «куплей» Дмитрия Донского ранее 1381 г., но только в 1392 г. Василий I получил на эту территорию ярлык в Орде (см. параграф «Мещера»).

Наиболее вероятным представляется давно высказанное в историографии предположение, что под «куплями» имеются в виду покупки у местных князей какой-то части их суверенных прав на свои владения[335]. Можно полагать, что объем приобретенных прав был различен. Углицкое княжество, где о местных князьях мы впоследствии ничего не знаем, вероятно, было приобретено целиком, вместе со стольным городом. Поскольку ко второму десятилетию XIV в. в Угличе особого князя уже не было и прилегающая к нему территория являлась административной единицей в составе Ростовского княжества[336], «купля» была совершена, скорее всего, у ростовских князей. Судя по упомянутой выше записи на Галицком евангелии 1357 г., Галицкое княжество также было приобретено вместе со столицей. В Белозерском же княжестве стольный город до 1380-х гг.[337] оставался за местными князьями; ограничение суверенитета в пользу великого князя здесь, видимо, сводилось к признанию его верховных прав на княжество и переходу местных князей, таким образом, на положение служебных.

Столь значительные перемены в судьбах Углицкого, Галицкого и Белозерского княжеств не могли произойти без ордынской санкции (тем более учитывая тесное сотрудничество Ивана Калиты с Ордой). Вероятно, закрепляющие «купли» ярлыки хана Узбека были получены во время одного из визитов великого князя в Орду. Начиная с 1332 г., когда московский князь получил все великое княжение, таких поездок было четыре. В 1332 г. Иван Данилович получил «недостававшую» половину великого княжения. Поездка 1333–1334 гг. была связана с выплатой в Орду задолженностей, о каком-либо ханском пожаловании ничего не известно[338]. Поездка 1336–1337 гг., завершившаяся «пожалованием»[339], возможно, привела к приобретению Дмитровского княжества (см. параграф «Дмитров»). Визит в Орду, состоявшийся зимой 1338–1339 гг., также сопровождался «пожалованием»[340]. Еще об одном «пожаловании» говорится в летописном известии о возвращении из Орды сыновей Калиты – Семена, Ивана и Андрея, посланных туда отцом осенью 1339 г.[341]. Подтверждение «купель», следовательно, могло состояться в любую из названных поездок, кроме визита 1333–1334 гг.; возможно, что «купли» были неодновременны, и соответственно ярлыки, их закреплявшие, выдавались в разное время. Несколько более вероятно, что с «куплями» были связаны визиты 1339 г.: во-первых, в отношении них нет данных о каких-либо иных «пожалованиях», во-вторых, одновременно с сыновьями Калиты в конце 1339 г. в Орде побывал князь Роман Михайлович Белозерский – возможно, в связи с выдачей на имя Ивана Даниловича ярлыка на «купленное» им Белозерское княжество. Нельзя, впрочем, исключать, что ярлык на Галич был выдан во время поездки 1336 г., поскольку годом ранее умер галицкий князь Федор[342]: возможно, именно тогда была достигнута договоренность с его сыном Иваном (на дочери которого позже, в 1345 г., женится сын Калиты Андрей[343]) о «купле» княжества.

В 1360 г., одновременно с передачей великого княжения владимирского ханом Наврузом суздальскому князю Дмитрию Константиновичу, Галицкое княжество было передано Дмитрию Борисовичу, сыну последнего дмитровского князя[344]. Но в 1363 г., после возвращения великого княжения представителю московского дома, в Галиче была восстановлена московская власть[345]. По-видимому, как и в случае с Ростовом (см. параграф «Ростов»), возвращение Москве Галича было санкционировано ярлыком на великое княжение, выданным на имя Дмитрия Ивановича Мамаем от лица хана Абдуллы.

Дмитров

Дмитровское княжество во второй половине XIII в. составляло единое целое с Галицким, но не позднее начала XIV столетия стало отдельным[346]. Последнее сообщение о дмитровском князе относится к 1334 г.: «князь Борисъ Дмитровьскыи въ Ордѣ мертвъ»[347]. Сын Бориса Дмитрий в 1360–1363 гг. княжил не в Дмитрове, а в Галиче[348]. В летописных известиях 1368 и 1372 гг. Дмитров выступает как московское владение[349]. Следовательно, Дмитровское княжество перешло под московскую власть между 1334 и 1368 гг., а скорее всего, до 1360 г.

В. А. Кучкин посчитал, что Дмитров попал под власть московских князей в 1360 г., так как в духовной грамоте великого князя Ивана Ивановича (1359 г.) он не упомянут[350]. Но в завещании Ивана Ивановича оговаривалась судьба земель, входивших в собственно Московское княжество[351]; если Дмитровское княжество было включено в состав великого княжества Владимирского, оно никак не могло быть упомянуто в этой духовной грамоте (московский князь в 1359 г. не передавал великое княжение по наследству). Между тем до слияния при Дмитрии Донском Московского и великого Владимирского княжеств (см. об этом параграф «Великое княжение Владимирское») иного варианта быть не могло: во всех случаях присоединения к владениям московских князей цельных княжеств они включались в состав великого княжества Владимирского, а не собственно Московского княжества (Переяславское княжество в 1303–1305 гг. и Нижегородское в 1310–1320 гг. оставались отдельными княжествами под властью князей московского дома, непосредственно к Московскому княжеству не присоединялись): духовная Ивана Ивановича не упоминает ни Юрьева, ни Галича, ни Переяславля, хотя эти бывшие центры княжений несомненно находились в 1359 г. под властью великого князя. Следовательно, присоединение Дмитрова могло иметь место и много ранее. Наиболее вероятной датой представляется 1336 г. В этом году Иван Калита ездил к Узбеку и зимой 1336–1337 гг. «прииде изо Орды съ пожалованиемъ въ свою отчину»[352]. Двумя годами ранее, как говорилось выше, умер дмитровский князь Борис. Именно в этой ситуации был подходящий для Калиты момент для получения ярлыка на Дмитровское княжество. В 1313 г. Борис Дмитровский был наместником тогдашнего великого князя владимирского Михаила Ярославича Тверского в Пскове[353]. Это свидетельствует, что он являлся, скорее всего, союзником Твери. На этом мог сыграть Иван Калита в ситуации 1330-х гг. (когда Александр Михайлович Тверской после восстания 1327 г. бежал в Литву, а с 1331 г. стал княжить в Пскове «из руки» литовского князя Гедимина[354]), добиваясь ярлыка на дмитровское княжение, невзирая на наличие у покойного Бориса по меньшей мере одного сына.

Юрьев

Юрьевское княжество в составе Суздальской земли оформилось к середине XIII столетия[355]. Последний раз самостоятельный юрьевский князь (Иван Ярославич) упоминается под 6747 г. в качестве участника ордынско-русского похода на Смоленск (зима 1339–1340 гг.)[356]. При Дмитрии Донском территория Юрьевского княжества явно входилавсоставвеликокняжеских владений[357]. Присоединение к ним Юрьева вероятнее всего относить к 1347–1348 гг. Тогда состоялась поездка в Орду великого князя Семена Ивановича, причина которой остается неясной: «Того же лѣта (6855 – А. Г.) князь велики Семенъ ходилъ въ Орду… В лѣто 6856 прииде изо Орды на Русь князь великий Семенъ Ивановичь с пожалованиемъ, а с нимъ братъ его князь Андреи»[358]. Известно, что в предшествующие два года умерли три князя – Василий Давыдович Ярославский, Василий Ярославич Муромский и Константин Михайлович Тверской[359]. Но данных о приращении в то время владений московских князей за счет ярославских, муромских или тверских территорий нет. Вероятно, что визит Семена в Орду 1347–1348 гг. был связан именно с получением санкции на включение Юрьевского княжества, ставшего выморочным (потомки Ивана Ярославича неизвестны), в состав великого княжества Владимирского.

Стародуб

Стародубское княжество, занимавшее небольшую территорию в нижнем течении р. Клязьмы, с середины XIII в. управлялось потомками младшего сына Всеволода Большое Гнездо Ивана[360]. В 20-е гг. XV в. стародубские князья определенно выступают в качестве служебных князей великого князя московского[361]. Когда они лишились самостоятельности?

Поскольку Стародуб не назван в числе центров, с которых поступает особый «выход» в Орду, в перечне из духовной грамоты Ивана III, восходящем, как показано выше (см. параграф «Ростов»), ко времени до 1392 г., можно полагать, что стародубские князья перешли на положение служебных ранее этой даты. Имеется только одно известие источников, позволяющее делать предположения о наличии у Москвы повода для изменения статуса Стародубского княжества. В Сокращенных сводах конца XV в. в рассказе о событиях 1363 г. сообщается, что только что получивший великое княжение Дмитрий Иванович «съгна съ княжениа князя Дмитрея Галичьскаго, князя Ивана Старадубскаго, а тии вси князи ехаша в Новгород Нижний къ князю Дмитрею Костянтиновичу»[362]. Таким образом, тогдашний стародубский князь Иван Федорович являлся союзником противника Дмитрия Московского в борьбе за великое княжение – Дмитрия Константиновича – и был изгнан москвичами со своего стола. Позже стародубским князем был младший брат Ивана Андрей Федорович, участвовавший в московских походах на Тверь 1375 г. и к Куликову полю 1380 г.[363]. Очень вероятно, что именно в 1363 г., по ярлыку «Мамаева царя» Абдуллы Дмитрий Иванович получил не только все Ростовское княжество, но и княжество Стародубское, чей правитель был союзником его противника. В результате на стародубском столе оказался ставленник Москвы, причем уже в статусе служебного князя.

Ржева, Фомин и Березуй

В начале XIV в. Ржева была столицей удельного княжества на северо-востоке Смоленской земли[364]. В 1314 г. князь Федор Ржевский выступал в качестве подручника Юрия Даниловича Московского во время его борьбы за Новгород с Михаилом Ярославичем Тверским. Скорее всего, это был Федор Святославич, впоследствии князь Вяземский, бывший в середине 40-х гг. тестем великого князя Семена Ивановича[365]. В 1335 г. Иван Калита воевал Осечен и Рясну – городки Ржевского княжества, захваченные перед этим Литвой[366]. Очевидно, он действовал как союзник ржевского князя. После ухода своего старшего брата Глеба около 1339 г. на княжение в Брянск Федор стал князем вяземским[367]. Однако вскоре онутерял вяземское княжение, поступил на службу к Семену Ивановичу Московскому и получил от него наместничество в Волоке[368]. Скорее всего, уход Федора из Вязьмы имел место в результате антимосковского похода Ольгерда 1341 г.: литовские войска дошли до Можайска[369], следовательно, ранее прошли по территории Вяземского княжества.

Осталась ли за Федором после ухода на службу к Семену Ржева, остается неясным. В 1356 г., во время литовско-смоленского конфликта, «Сижского сынъ Иванъ сѣде съ Литвою во Ржевѣ»[370]. Сижка – городок в Ржевском княжестве; следовательно, речь идет о вокняжении в Ржеве одного из родственников Федора с помощью Литвы. Два года спустя «Волотьская рать да можайская взяли Ржевоу, а Литвоу выслали вонъ»[371]. Вмешательство Москвы в события и участие в них рати с Волока, где наместничал Федор Святославич, позволяют допустить, что до 1356 г. Федор продолжал владеть Ржевой и захват ее Иваном Сижским был связан с кончиной Федора и вставшим вопросом о наследовании княжения.

В 1359 г. литовцы взяли Ржеву. Сделано это было в ходе войны со Смоленским княжеством[372], поэтому надо полагать, что занятие Ржевы московскими войсками в 1358 г. привело не к ее присоединению к Москве, а к посажению там союзного князя[373]. В последующие годы московские князья, занятые борьбой за великое княжение Владимирское, в ржевские дела не вмешивались. Возобновили они борьбу за влияние в этом регионе в конце 60-х гг., в рамках конфликта с Тверью и союзной ей Литвой. В 1368 г. (до первого похода Ольгерда на Москву) двоюродный брат Дмитрия Ивановича Московского Владимир Андреевич Серпуховский «ходилъ ратию да взялъ Ржеву, а Литву отъпустилъ изъ города»[374].

Размеры занятой москвичами территории вырисовываются из письма Ольгерда константинопольскому патриарху 1371 г., где литовский князь перечисляет захваченные москвичами административные центры, в том числе главным образом Ржевского княжества[375]. Этот перечень свидетельствует, что была занята вся тянувшая к Ржеве территория, а также центры двух соседних с Ржевским крошечных княжеств Смоленской земли – Фоминского и Березуйского.

Они располагались к юго-востоку от Ржевы, на р. Вазузе, т. е. на пути в Ржеву из московских пределов, и управлялись представителями одной из ветвей смоленского княжеского дома[376]. Фоминские и березуйские князья в конце XIV в. упоминаются как служащие Москве: в 1370 г. князь Василий Иванович Березуйский погиб при обороне Волока от войск Ольгерда; Иван Толбуга, племянник фоминского князя Федора Красного, пал на Куликовом поле (упоминается уже без княжеского титула)[377]. Однако отчинные владения фоминских и березуйских князей какое-то время, видимо, сохранялись за ними. В договоре 1449 г. Василия II с Казимиром IV, королем польским и великим князем литовским, говорится: «А Федора Блудова, а Олексанъдрова Борысова сына Хлепенъского, и князя Романова Фоминского, и их братьи, и братаничов отчыны, земли и воды, все мое, великого князя Васильеве Тако же Юрьева доля Ромеиковича и княжа Федорова места Святославичъ вся за мною, за великимъ княземъ за Васильемъ»[378]. Хлепень – городок на р. Вазузе рядом с Фоминым и Березуем, поэтому Александра Борисовича следует считать, как и Романа Фоминского, одним из представителей фоминско-березуйского княжеского дома[379]. Указание в договоре на принадлежность отчин этих князей, а также их братьев и «братаничей»[380] Василию II говорит в пользу относительно недавнего (во всяком случае, при Василии II) непосредственного присоединения их к Москве. Вероятно, до этого часть местных князей, служа князьям московским, сохраняла права на свои владения. По-видимому, Фоминское и Березуйское княжества были захвачены Литвой в конце 50-х гг. вместе со Ржевой. Местные князья ушли после этого на московскую службу, а когда в конце 60-х гг. москвичи отняли территории их бывших владений у Литвы, Дмитрий Иванович вернул их представителям фоминско-березуйского дома, но уже на правах князей служебных.

Что касается территории Ржевского княжества, то она в 1368 г. перешла под непосредственную власть Москвы. В московско-литовском договоре 1372 г. содержится указание на московских наместников в Ржеве; по обоснованному мнению В. А. Кучкина, более ранний (1371 г.) договор предусматривал возвращение Ржевы Литве (в обмен на брак дочери Ольгерда с Владимиром Андреевичем); к лету 1372 г. это не было исполнено, но вскоре после договора июля 1372 г. Ржева вновь стала литовской[381].

В 1376 г. Владимир Андреевич три недели осаждал Ржеву, но безуспешно[382]. Однако в 1386 г. Ржева вновь выступает как московское владение: в походе Дмитрия Донского на Новгород зимой 1386/1387 гг. участвует «ржевская рать»[383]. Возвращение Ржевы под московскую власть следует связывать, как показал В. А. Кучкин, с соглашением между Дмитрием и занимавшим в 1381 – первой половине 1382 г. литовский престол Кейстутом[384].

В начале 1390 г. Василий I передал Ржеву своему двоюродному дяде Владимиру Андреевичу[385].

Однако вскоре Ржева оказалась под властью соседнего с ней Тверского княжества. В завещании тверского князя Михаила Александровича (1399 г.), донесенном в летописном пересказе, говорится о передаче Ржевы сыну Ивану и его детям Александру и Ивану[386]. По мнению В. А. Кучкина, Ржеву Василий I отдал Михаилу Тверскому при заключении с ним договора в том же 1399 г., в обмен на отход от союза с Литвой[387]. А. Г. Тюльпин склонился к датировке 1393–1395 гг., основываясь на предположении об использовании летописцем более раннего завещания, составленного до 1395 г.[388]. Это предположение исходит из упоминания в летописном пересказе сына Михаила Александровича Бориса, умершего 19 июля 1395 г. Однако его имя в числе наследников, которым передавались Кашин и Кснятин («а Василью и Борисоу и его сыну Иваноу Кашинъ, Кснятин»), могло быть вставлено составителем свода конца 10-х гг. XV в. (в летописях, восходящих к которому, передан текст духовной грамоты), знавшим, что Борис княжил в Кашине при жизни отца. Более вероятным остается предположение о передаче Ржевы Тверскому княжеству по договору 1399 г.

Во всяком случае, под тверской властью Ржева находилась недолго: в договоре Василия I с Владимиром Андреевичем Серпуховским первой половины 1404 г. она вновь фигурирует как московское владение, причем Василий I не возвратил Ржеву Владимиру Андреевичу, а включил в число собственных земель[389]. В Никоновской летописи имеется уникальное известие о заключении в 1401 г. тройственного договора Москвы, Твери и Литвы[390]. В Тверском сборнике под 1404 г. упоминается, что Василий I «рядъ имѣа со отцемъ своимъ Витовтомъ», по которому Москва обязывалась не вмешиваться в смоленские дела[391]. «Отцом» Василий I называет Витовта в своем договоре с ним, предположительно датируемым 1407 г.[392]; позже, в своих духовных грамотах начала 20-х гг., московский князь именует литовского «братом и тестем»[393]. Если действительно в 1401 г. имел место договор между Москвой, Тверью и Литвой, то можно полагать, что в обмен на нейтралитет в «смоленском вопросе» (который Василий I соблюдал в последующие годы) Витовт содействовал возвращению Ржевы под московскую власть.

В 1446 г. Василий II, борясь за возвращение себе великокняжеского престола, захваченного Дмитрием Шемякой, отдал Ржеву Борису Александровичу Тверскому, ставшему его союзником; тверичам пришлось брать город силой, поскольку в нем находились сторонники Шемяки[394]. В январе 1448 г. Ржева была захвачена литовскими войсками[395]. Последовавшие военные действия между Литвой и Тверью привели к заключению (скорее всего, в марте 1449 г.) мира, по которому Ржева возвращалась в состав тверских владений[396]. Но уже согласно договору Василия II с Казимиром IV от 31 августа 1449 г. Ржева закреплялась за Москвой[397]. Очевидно, летом 1449 г. московский и тверской князья (сохранявшие союзнические отношения) пришли к соглашению о возвращении Ржевы Москве.

Молога

Моложское княжество выделилось из состава Ярославского в третьей четверти XIV в.[398]. Князь Федор Михайлович Моложский упоминается среди участников похода великого князя Дмитрия Ивановича на Тверь 1375 г.[399]. Позднее, в 1411,1414–1415 и 1445 гг., фиксируется участие в военных походах московских князей представителей ярославского княжеского дома, наряду с князьями «суздальскими» и «ростовскими»[400], т. е. представителями подчиненных в то время Москве княжеств. Как показал В. Д. Назаров, это были (во всяком случае по преимуществу) князья именно Моложского княжества[401]. Поэтому можно полагать, что оно до начала XV в. оказалось зависимым от Москвы, а его князья перешли на положение служебных. Не исключено, что это случилось еще до 1375 г., поскольку в летописном перечне участников похода на Тверь 1375 г. моложский князь упомянут между князьями Северо-Восточной Руси, подчиненными к тому времени Москве, – белозерским и стародубским[402].

Каков был способ подчинения Мологи великокняжеской власти, остается неясным.

«Места татарские и мордовские»

В московско-рязанском договоре 1381 г. записано: «А что Татарская мѣста отоимал князь великий Дмитрии Иванович за себя от татаръ до сего до нашего докончанья, та мѣста князю великому Дмитрию. А что князь великий Олегъ отоимал Татарская от татаръ дотоле же, а то князю великому Олгу та мѣста»[403]. В договоре Василия I с Федором Ольговичем Рязанским 1402 г. данная статья сформулирована иначе: «А что будет отець наш, князь великы Дмитреи Иванович, оттаимал Татарьская мѣста и Мордовска мѣста, а ци переменит Богъ татаръ, и та мѣста мнѣ, князю великому Василею Дмитреевичю. А что будет отнял отець твои, князь великы Олегъ Иванович Татарьския мѣста и Моръдовския, а та тобѣ и есть»[404]. Таким образом, к этому времени «места», названные на сей раз «татарскими и мордовскими», Москве принадлежать перестали (в отличие от аналогичных «мест», захваченных Олегом Рязанским – они оставались за Рязанью), но московский князь надеялся вновь их получить в случае «перемены» в Орде.

Договор Юрия Дмитриевича с Иваном Федоровичем Рязанским 1434 г. также говорит о надежде на возвращение «мест татарских и мордовских» в случае «перемены» Орды, но захват их приписывается не Дмитрию Донскому, а самому Юрию: «А что будешь ты, князь велики Юрьи Дмитреевич, отоимал мѣста Татаръская и Мордовская, а ци переменит Богъ татары, та мѣста тобѣ и есть. А что будет дѣд мои, князь великий Олег, или отець мои, князь велики Федоръ, отнял мѣста Татарьская и Мордовская, та мѣста мнѣ и есть»[405]. В договоре Василия II и Ивана Федоровича 1447 г. повторена формулировка 1402 г.: «А что будет дѣд мои, князь велики Дмитреи Иванович, отоимал мѣста Татарские и Мордовскаа, а ци переменит Богъ татар, и та мѣста мнѣ, великому князю Василью Василъевичю. А что будет отнял дѣд твои, князь велики Олег Иванович, и отець твои, князь велики Федоръ Олгович, Татарскаа мѣста и Мордовскаа, а то тебѣ и есть, великому князю Ивану Федоровичю, та мѣста»[406].

Упоминание «татарских» и «мордовских» «мест» вместе позволяет думать, что речь идет об одном регионе[407]. Владения Дмитрия Донского непосредственно с мордовскими землями не граничили. К ним можно было выйти через Мещеру, также присоединенную к Москве при Дмитрии (см. параграф «Мещера»). Территории собственно татарских кочевий начинались только к югу и востоку от мордовских земель. Довольно сомнительно, чтобы анклавы московских владений заходили так далеко на юго-восток. Но территория Мордвы считалась ордынским владением[408] и в этом смысле тоже была «татарской землей». Поэтому вероятнее всего, что речь в цитированных документах идет не о двух группах «мест» – отдельно «татарских» и отдельно «мордовских», но о двух названиях одних и тех же «мест», а союз «и» имеет не соединительный, а пояснительный характер[409]: т. е. «места татарские (те, что мордовские)». В пользу этого говорит и тот факт, что в договоре 1381 г. упоминаются только «места татарские», а в последующих – «татарские и мордовские», причем захваченные как Дмитрием, так и Олегом Рязанским. Если считать, что речь идет о разных территориях, то надо допускать, что до 1381 г. Дмитрий и Олег захватывали только «места татарские», и лишь позднее и тот и другой – еще и по куску мордовских земель[410].

Захват данных «мест» нужно связывать, по-видимому, с периодом конфронтации Дмитрия и Олега с Ордой. Это 1374–1380 гг. (до похода Мамая). В начале 1378 г. московские войска повоевали мордовские земли (в качестве мести за действия мордовских князей, подведших Мамаевых татар к русскому лагерю на р. Пьяне в 1377 г.), а в августе 1378 г. московские и рязанские полки разбили войско Бегича на р. Воже[411]. Скорее всего, захват Москвой и Рязанью мордовских «мест», т. е. какой-то части мордовской территории, считавшейся владением Орды, произошел примерно в это время.

Поскольку договоры 1402,1434 и 1447 гг. связывают возобновление владения Москвой «местами татарскими и мордовскими» с «переменой» в будущем Орды, постольку уход этих «мест» из-под московской власти явно имел своей причиной действия ордынских правителей. Событием, которое могло между 1381 и 1402 гг. повлечь их возвращение Орде, был конфликт Москвы с Тохтамышем 1382 г.[412].

Остаются два вопроса. Во-первых: почему в договоре 1434 г. приобретение «мест татарских и мордовских» связывается не с Дмитрием Донским, а с Юрием Дмитриевичем? Между 1402 и 1434 гг. Юрий совершил один поход в сторону мордовских земель. Зимой 1414–1415 гг. возглавляемое им войско изгнало из Нижнего Новгорода местных князей, поддерживаемых Ордой[413]. В последней в то время фактическим правителем был Едигей, и власть временщика в Москве не признавали[414]. Обратно часть войск, возглавляемая непосредственно Юрием, двигалась по Оке[415]. Именно тогда мог быть совершен рейд на юг или юго-восток, в мордовские земли, с возвращением ранее захваченных Дмитрием Донским и позже утраченных «мест» под московскую власть. Когда же после гибели Едигея (1419 г.) в Орде было восстановлено законное, с московской точки зрения, правление, эти территории пришлось вновь возвратить. Однако кратковременное их отвоевание Юрием могло отразиться в составленном от его имени договоре указанием на то, что именно он приобрел (подразумевалось, что вторично, вслед за отцом) данные «места».

Во-вторых: почему в договорах Москвы с Иваном Федоровичем Рязанским говорится о захвате «мест татарских и мордовских» не только Олегом Ивановичем, но и Федором Ольговичем? Здесь возможны два объяснения. Федор мог захватить часть мордовской территории в период правления в Орде Едигея (до конца 1410-х гг.): известно, что Орда одно время поддерживала претензии на стол в Переяславле-Рязанском пронского князя (обладателя второго по значимости стола в Рязанской земле) Ивана Владимировича[416]; возможно, Федор Ольгович, как и Василий I, не признавал верховной власти ордынского временщика. Не исключено в то же время, что упоминание Федора связано с тем, что он непосредственно участвовал в захвате «мест» при жизни отца (возможно, еще до 1381 г.).

Если в московско-рязанских договорах 1434 и 1447 гг. «места татарские и мордовские» упоминаются по-прежнему лишь как территории, которые могут в будущем вернуться под московскую власть в случае, если «переменит Богъ татар»[417], то в договоре Ивана III с Иваном Васильевичем Рязанским 1483 г. они фигурируют уже вновь как московское владение: «А что прадѣд наш, князь велики Дмитреи Иванович, поотоимал мѣста Татарьские и Мордовские, и та мѣста нам, великим князем»[418]. Очевидно, возвращение «мест татарских и мордовских» произошло в ходе ликвидации зависимости Москвы от Орды, имевшей место в 1470-е гг.[419].

Тула

В московско-рязанском договоре 1381 г. о Туле сказано следующее: «А что мѣсто князя великого Дмитрия Ивановича на Рязанской стороне, Тула, как было при царице Таидуле, и коли еѣ баскаци вѣдали, в то ся князю великому Олгу не вступати, и князю великому Дмитрию»[420]. Текст можно понять так, что Тула признается местом, находящимся вне власти обеих договаривающихся сторон[421]. Но такая трактовка порождает ряд вопросов. Во-первых, непонятно, зачем вообще оговаривать статус территории, не принадлежащей ни Москве, ни Рязани. Во-вторых, неясно, почему тогда Тула названа «местом великого князя Дмитрия»; если же допустить, что он владел ею ранее, то вызывает удивление, что в 1381 г., после Куликовской победы, Дмитрий отказывается от Тулы в пользу Орды. Наконец в последующих московско-рязанских докончаниях о Туле говорится в связи с принадлежностью ее одной из договаривающихся сторон (см. ниже). Упоминание царицы Тайдулы и ее баскаков говорит не о нынешней принадлежности Тулы Орде, а о пределах тянущей к ней территории[422] – т. е. оговаривается, что речь идет о Туле и ее окрестностях в тех границах, какие были, когда Тула принадлежала царице Тайдуле, и эту территориальную единицу ведали ее баскаки.

Полагаю, правы авторы, считающие, что договор 1381 г. фиксировал принадлежность Тулы великому князю московскому[423]. Фраза «в то ся князю великому Олгу не вступати, и князю великому Дмитрию» может пониматься не только как «не принадлежит ни великому князю Олегу, ни великому князю Дмитрию», но и как «не принадлежит великому князю Олегу, а [принадлежит] великому князю Дмитрию». Нельзя исключать и возможность порчи текста. Договор дошел до нас в копии конца XV в.[424]; при переписке могла быть пропущена частица «то» – «и [то] князю великому Дмитрию». Смысл всей статьи, скорее всего, следующий: «А что владение великого князя Дмитрия за Окой, Тула с теми границами тянущей к ней территории, какие были при царице Тайдуле (когда ее баскаки ведали), то великому князю Олегу туда не вступать, это принадлежит великому князю Дмитрию».

Поскольку Тайдула была убита в 1360 г.[425], переход Тулы под московскую власть состоялся между 1360 и 1381 гг. Напрашивается предположение, что Тула была занята москвичами во время похода Дмитрия на Дон в августе – сентябре 1380 г.[426]. Не исключено, впрочем, что она могла быть приобретена каким-либо образом и ранее – например, в период «замятии» в Орде 60-х гг.

Однако по московско-рязанскому договору 1402 г. Тула объявляется рязанским владением. «А в Тулу и в Берести не въступатися мне, князю великому Василью Дмитреевичю»[427]. Аналогичную норму содержат московско-рязанские договоры 1434 и 1447 гг.[428]. Таким образом, между 1381 и 1402 г. Тула отошла от Москвы к Рязани. Возможны две версии относительно того, когда это произошло. 1. Тула была передана Рязанскому княжеству Тохтамышем после конфликта с Москвой 1382 г.: в 1383 г. московское посольство во главе со старшим сыном Дмитрия Василием вело переговоры в Орде, результатом которых стало оставление за московским князем великого княжения владимирского[429]; не исключено, что в этой ситуации Москва поступилась Тулой, после чего Тохтамыш мог отдать ее поддержавшему его во время похода на Москву Олегу Рязанскому.

2. Тулу Москва уступила Рязани в результате военного конфликта с ней 1385 г. Тогда Олег Иванович захватил Коломну, а ответный поход московских войск на Рязань не принес успеха; мир был заключен благодаря посольству к Олегу Сергия Радонежского[430]. Возможно, в обмен на отказ от претензий на Коломну Москва отдала Тулу[431], являвшуюся московским анклавом на правобережье Оки и непосредственно с основной московской территорией не граничившую.

В 1427 г. рязанский князь Иван Федорович заключил договор с великим князем литовским Витовтом, по которому признавал свою зависимость от последнего и поступался в его пользу Тулой и окрестными местами[432]. В 1432 г., в начале княжения в Литве Свидригайлы Ольгердовича, Тула еще была под литовской властью[433]. Но уже в договоре рязанского князя Ивана Федоровича с Юрием Дмитриевичем 1434 г. она снова фигурирует как рязанское владение[434]. Очевидно, после погружения Великого княжества Литовского в междоусобную войну в начале 1430-х гг. Рязань вернула себе свои западные территории.

Как рязанское владение Тула упоминается и в московско-рязанском договоре 1447 г.[435]. В следующем докончании московского и рязанского князей – 1483 г. – она не названа. Но к этому времени в составе Московского великого княжества уже были бывшие рязанские территории, расположенные к северу и востоку от нее и купленные Василием II у Рязани в конце 50-х или начале 60-х гг.[436]. Вероятно, одновременно с этой куплей и Тула с окрестностями отошла по договоренности с малолетним рязанским князем Василием Ивановичем (он воспитывался с 1456 по 1464 г. в Москве, а Рязанской землей в это время фактически управляли московские наместники[437]) в состав московских владений.

Мещера

Мещерой в XIV–XV вв. именовалась территория по обеим берегам Оки, вытянутая с северо-запада на юго-восток и отделявшая Рязанское княжество от Муромского и мордовских земель. Население там имело этнически смешанный характер[438]. Русских князей в Мещере не было, этим краем управляли местные правители татарского происхождения[439].

Впервые как московское владение Мещераупоминается в договоре Дмитрия Донского с Олегом Ивановичем Рязанским лета 1381 г.: «А что купля князя великого Мещера, как было при Александре Уковичѣ, то князю великому Дмитрию, а князю великому Олгу не вступатися по тот розъездъ»[440].

Таким образом, ранее лета 1381 г. Дмитрий Иванович «купил», очевидно у местных князей, Мещеру или ее часть[441]. В летописном рассказе о походе Дмитрия Донского на Новгород зимой 1386–1387 гг. в числе участвовавших в нем ратей упоминается и «мещерская»[442].

Однако Мещера не фигурирует ни в духовной Дмитрия, ни в завещаниях Василия I и Василия II – о ее передаче по наследству сказано только в духовной Ивана III (1503 г.)[443]. Каков же был статус этой территории в течение столетия с конца XIV по конец XV в.?

В 1392 г., когда Василий I получил в Орде от Тохтамыша ярлык на Нижегородское княжество, ему одновременно достались Муром, Мещера и Таруса: «…и онъ (Тохтамыш. – А. Е) ему далъ Новгородское княжение Нижняго Новагорода, Моуромъ, Мещеру, Торусоу»[444]. Следовательно, «купля» Дмитрия Донского не была связана с санкцией Орды. Лишь в 1392 г. приобретение Мещеры было закреплено ханским ярлыком.

В договоре Василия I о Федором Ольговичем Рязанским 1402 г. сказано: «А что Мещерьская мѣста, что будет купил отець твои, князь велики Олег Иванович, или вы, или ваши бояря, в та мѣста тобѣ, князю великому Федору Олговичю, не вступатися, ни твоим бояром, а земля к Мещерѣ по давному. А порубежъе Мещерьским землям, как было при великом князѣ Иванѣ Ярославичѣ, и при князи Александре Уковичѣ»[445]. С одной стороны, Мещера здесь мыслится как территория, принадлежащая Василию. С другой, упомянутые факты приобретения рязанскими князьями «мест» в ней говорят о непрочности владения.

В договоре Василия I с Владимиром Андреевичем Серпуховским (1404 г.) содержится перечень великокняжеских владений, в котором последовательно названы: Москва и Коломна, «великое княжение», Волок и Ржева, Нижний Новгород, Муром, Мещера, «места татарские и мордовские»[446]. Мещера выступает как владение Василия, отдельное от великого княжения и на том же месте, что и в летописной статье о приобретениях 1392 г. – после Нижнего Новгорода и Мурома.

Существует список XVII в. с жалованной грамоты Василия II от 20 апреля 1426 г. на наместничество в мещерских городах Елатьме и Кадоме[447]. Однако не исключено, что этот документ является подложным (топоним Елатьма известен только с XVI в.)[448].

В договоре Юрия Дмитриевича с Иваном Федоровичем Рязанским 1434 г. (тогда Юрий занимал великокняжеский стол) о Мещере говорится следующим образом: «А что будет покупил в Мещерьских мѣстех дѣд мои, князь велики Олег Иванович, и отець мои, князь велики Федоръ Олгович, и аз, князь велики, или мои бояря, и в ти мѣста мнѣ не вступатися, ни моим бояром, знати нам свое серебро, а земля в Мещере по давному. А порубежье Мещерьскои земли, как было при великом князи Иоаннѣ Ярославичѣ и при князи Александрѣ Уковичѣ… А князи мещерьские не имут тобѣ, великому князю, правити, и мнѣ их не примати, ни в вотчинѣ ми в своей их не держати, ни моим бояром, а добывать ми их тебѣ без хитрости, по тому целованыо»[449]. По сравнению с договором 1402 г. добавлено обязательство рязанского князя «не принимать» к себе мещерских князей, а в число лиц, покупавших земли в Мещере, добавлен Иван Федорович. Это вновь говорит о непрочности московской власти над данной территорией: и после заключения договора 1402 г. продолжались покупки в ней владений рязанскими князьями, сохранялись князья местные, которые могли пожелать служить рязанскому князю, причем не исключено, что имелось в виду поступление в зависимость вместе со своими землями.

В докончании Василия II с Иваном Федоровичем 1447 г. текст о Мещере практически идентичен договору Юрия (с той лишь разницей, что на сей раз сохранившаяся грамота составлена от лица московского князя)[450].

В договоре Василия II с великим князем литовским и польским королем Казимиром 1449 г. о Мещере сказано: «Тако жъ и у вотчину мою в Мещеру не въступатися, ни приимати»[451]. Королю вменяется в обязанность не претендовать на территорию Мещеры и не принимать на службу мещерских князей.

В 50-е гг. XV в. на части территории Мещеры Василием II было создано образование во главе со служилым татарским царевичем Касымом – будущее так называемое Касимовское ханство (с центром в Городце Мещерском на Оке)[452].

В договоре Ивана III с Иваном Васильевичем Рязанским 1483 г. статья о Мещере была сформулирована следующим образом: «А что Мещерскаа мѣста, что будет покупил прадѣд твои, князь велики Олег Иванович, или прадѣд твои, князь велики Федоръ Олгович, или дѣд твои, князь велики Иван Федорович, или отець твои, князь велики Василеи Иванович, или ты, князь велики Иван Васильевич, или ваши бояря, в та мѣста тебѣ, великому князю Ивану Васильевичю, не въступатися, ни твоим бояром. А знати ти свое серебро, и твоим бояром. А земли по давному к Мещере. А порубежье Мещерским землям, как было при великом князи Иванѣ Ярославичѣ, и при князи Александре Уковичѣ. А что наши князи мещерские, которые живут в Мещерѣ и у нас, у великих князей, и тебѣ их къ себе не приимати. А побежат от нас, и тебѣ их добывати нам без хитрости, а добывъ ти их, нам выдати»[453].

Из текста следует, что покупки рязанскими князьями и боярами земель в Мещере предпринимались и при отце Ивана Васильевича – Василии Ивановиче, и при нем самом. Мещерские князья в 1483 г., как видно из текста, частью находились в Мещере, частью – на службе у великого князя в других регионах.

В договоре Ивана III с великим князем литовским Александром Казимировичем 1494 г. Мещера отнесена к владениям московского князя: «Так же ми (Александру. – А. Г.) и в Мещеру, и во отчину твою не вступатися и не приимать их»[454].

Наконец, в завещании Ивана III Мещера названа в числе великокняжеских владений, передаваемых по наследству сыну Василию: «Да ему ж даю город Муром с волостми и с путми, и з селы, и со всеми пошлинами, и с мордвами, и с черемисою, что къ Мурому потягло, да Мещера с волостми, и з селы, и со всѣмъ, что к ней потягло, и с Кошковым, да князи мордовские всѣ и з своими отчинами, сыну же моему, Василью»[455]. Мещера, как и в летописной статье о событиях 1392 г. и в договоре Василия I с Владимиром Андреевичем начала XV в., названа вслед за Муромом.

Из приведенных данных ясно, что молчание о Мещере в духовных грамотах Дмитрия Донского, Василия I и Василия II не может быть объяснено допущением, что она скрыта в упоминании о «великом княжении», так как в договорных грамотах Мещера называется отдельно от великого княжения. В договоре с Владимиром Андреевичем Василий I называет Мещеру среди своих владений, которые должны перейти к его детям; в 50-е гг. часть территории Мещеры была передана царевичу Касыму. Московские князья постоянно старались препятствовать приобретению владений на территории Мещеры рязанскими князьями и боярами, опасались возможности перехода мещерских князей на рязанскую и литовскую службу. В договоре с Литвой Мещера именуется «отчиной» московского князя. Источники явно донесли отголоски длительной борьбы за власть над этой территорией, свидетельствующей о непрочности московского владения ею. Поэтому надо полагать, что ярлык на Мещеру 1392 г. не предоставлял Василию I права наследственного владения, он требовал подтверждения при каждой смене великого князя. В Орде Мещера рассматривалась, по-видимому, не в одном ряду с русскими княжествами в силу смешанного характера населения и наличия там князей татарского происхождения. Примечательно, что в послании Ахмата Ивану III тот требовал «свести» с Городца Мещерского царевича Данияра, сына Касыма[456]: хан явно считал себя вправе распоряжаться данной территорией. Лишь после ликвидации зависимости от Орды Иван III смог считать Мещеру владением, которое он вправе передать по наследству.

Великое княжение Владимирское

Во второй духовной грамоте Дмитрия Донского (1389 г.) «великое княжение», т. е. территория, подвластная Дмитрию как великому князю владимирскому, рассматривается как наследственное достояние московской династии: «А се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, великимъ княженьем»[457]. Предшественники Дмитрия – его отец Иван Иванович, дядя Семен Иванович и дед Иван Данилович Калита передавали по наследству только московское княжение[458]. Выбор и утверждение великого князя владимирского со времен Батыя являлись прерогативой хана Орды. Закрепление великого княжения за московскими князьями справедливо оценивается в историографии как важнейшее политическое достижение Дмитрия Донского, но время и конкретные обстоятельства этого закрепления остаются непроясненными.

Передача великого княжения по завещанию не отменяла ханской санкции. И сын Дмитрия Василий I, и внук Василий II, и правнук Иван III вступали на великое княжение по ханским ярлыкам[459]. Тем не менее преемники Дмитрия Донского явно не сомневались, что великое княжение не уйдет из рук московского княжеского дома. Об этом свидетельствует тот факт, что Василий Дмитриевич по смерти отца не ездил в Орду за ярлыком (как делали его предшественники), что не помешало приезду оттуда высокопоставленного посла, шурина хана Тохтамыша, который и возвел Василия на великокняжеский стол[460]. Ясно, что объявление великого княжения наследственным достоянием московских князей было с их стороны актом не самозваным, а согласованным с Ордой. Это и позволило наследникам Дмитрия Ивановича быть уверенными, что князья других ветвей не станут претендовать на владимирский стол, не будут оспаривать в Орде ярлык на великое княжение. Когда же и при каких обстоятельствах произошло признание со стороны Орды принадлежности великого княжения московской династии?

После того, как в 1362–1363 гг. Дмитрий Иванович утвердился на великокняжеском столе, началась борьба за признание великого княжения «отчиной» московских князей. Зимой 1364–1365 гг. суздальский князь Дмитрий Константинович, в 1360–1362 гг. занимавший великокняжеский стол, отказался в пользу московского князя от ярлыка на великое княжение, привезенного ему от одного из претендентов на власть в Орде в обмен на поддержку в борьбе с братом Борисом за Нижний Новгород[461]. Последующая попытка привести в свою волю тверского князя Михаила Александровича привела к столкновению с Великим княжеством Литовским, чей правитель Ольгерд был женат на сестре Михаила; литовские войска дважды – в 1368 и 1370 гг. – доходили до стен Москвы[462].

В 1370 г. фактический правитель западной (к западу от Волги) части Орды Мамай посадил на престол нового хана – Мухаммед-Бюлека. Воспользовавшись этим, Михаил Тверской отправился в Орду с жалобой на московского князя. Результатом стала выдача Михаилу ярлыка на великое княжение. Дмитрий Иванович отказался признать ярлык, летом 1371 г. сам поехал к Мамаю и ценой богатых даров добился возвращения ему великокняжеских прерогатив[463]. Михаил опять прибег к помощи Литвы и летом 1372 г. вместе с Ольгердом двинулся на Москву. Противоборствующие силы сошлись на Оке у Любутска, где было заключено мирное соглашение. Согласно его тексту, великий князь литовский признавал «великое княжение» «отчиной» Дмитрия Ивановича[464]. Полтора года спустя, зимой 1373–1374 гг., вынужден был отказаться от претензий на великое княжение Михаил Тверской[465].

Однако в 1374 г. «князю великому Дмитрию Московскому бышеть розмирие съ татары и съ Мамаемъ»[466]. Воспользовавшись этим, Михаил Тверской отправил в Орду своих послов, и в июле 1375 г. ему снова привезли от Мамая ярлык на великое княжение[467]. В ответ Дмитрий Иванович двинул на Тверь соединенное войско признававших его власть князей (в него вошли все князья Северо-Восточной Руси, некоторые князья из Смоленской и Черниговской земель, а также новгородцы). Михаил вынужден был капитулировать. Согласно заключенному тогда московско-тверскому договору он признал великое княжение «отчиной» Дмитрия, а себя – его «молодшим братом»[468].

Таким образом, в 1375 г. Орда еще не признавала великое княжение наследственным владением московских князей, коль скоро был выдан ярлык на него представителю другого дома. Дату этого признания нужно искать в промежутке 1375–1389 гг.

В период правления в Орде Мамая, т. е. до осени 1380 г., такое признание было явно невозможно. Вплоть до Куликовской битвы Дмитрий Иванович и Мамай находились в состоянии войны[469]. Ярлык, выданный в 1375 г. Михаилу Тверскому, отменен не был, и если бы Мамай одержал в 1380 г. победу, он, скорее всего, реализовал бы свое решение пятилетней давности[470]. Следовательно, решение о закреплении отчинных прав на великое княжение Владимирское за московскими князьями принимал Тохтамыш.

До войны между Тохтамышем и Дмитрием Донским 1382 г. этого, однако, произойти не могло. После взятия ханом Москвы в августе 1382 г. Михаил Александрович Тверской отправился к хану (еще когда Тохтамыш находился в пределах русской территории), «ища великого княжения»[471]. Это означает, что на тот момент ханского решения о закреплении его за московским княжеским домом еще не существовало. Тверской князь пребывал в Орде конец 1382 и почти весь 1383 год. Весной 1383 г. туда приехало московское посольство во главе со старшим сыном Дмитрия Ивановича 11-летним Василием (сопровождаемым «боярами старейшими»). В результате Тохтамыш выдал ярлык на великое княжение московскому князю, в связи с чем во Владимир приезжал ханский посол Адаш. При этом Тверское княжество было выведено из-под верховной власти великого князя владимирского[472].

Итак, признание Тохтамышем наследственной принадлежности великого княжения московскому дому произошло не ранее 1383 г. Поскольку в последующие годы, вплоть до 1389 (когда это признание нашло отражение в тексте духовной грамоты Дмитрия Донского), московско-ордынских переговоров на высоком уровне не проводилось, остается полагать, что Тохтамыш принял решение о предоставлении великого княжения Владимирского в отчинное владение московским князьям именно в 1383 г., во время нахождения в Орде посольства, возглавляемого Василием Дмитриевичем[473].

Муром

Муромское княжество занимало территорию по обе стороны Оки к северо-востоку от Рязанского[474]. С XII в. оно управлялось особой династией потомков внука Ярослава Мудрого Ярослава Святославича. Сведений о событиях в Муромском княжестве крайне мало. В конце XIII в. муромские князья, по-видимому, входили, как и Даниил Александрович Московский, в группировку князей, ориентировавшихся на Ногая[475]. В 1355 г. «князь Феодоръ Глѣбовичь и собравъ воя многы иде ратию къ Мурому на князя Юрья Ярославича и согна его съ города съ Мурома, а самъ князь Феодоръ сѣде на княжении въ Муромѣ. А муромци яшася за него и поидоша съ нимъ въ Орду. А князь Юрьи Ярославичь приеха въ Муромъ за недѣлю после князя Феодора и собравъ останочныя люди муромци и поиде за нимъ въ Орду. И бысть имъ судъ великъ предъ князми ординьскыми и досталося княжение Муромьское князю Феодору Глѣбовичю, а князь Юрьи выданъ бысть ему и съ истомы у него оумре»[476]. Дж. Феннелл отождествил князя Федора Глебовича с главой московского посольства в Орду 1348 г., носившим то же имя и отчество[477]; высказавший затем аналогичное предположение В. А. Кучкин сделал на основе его вывод о вокняжении Федора как акции, направленной из Москвы[478]. Мне представляется, кроме того, возможным, что князь Федор Глебович не принадлежал к династии муромских князей, а был сыном Глеба Святославича Брянского, убитого в 1340 г. союзника Москвы[479]. Имя Федор было распространено в смоленской княжеской ветви: в частности, так звали родного брата Глеба Федора Святославича, тестя Семена Ивановича. Но такая идентификация Федора Глебовича остается, разумеется, не более чем догадкой: нельзя исключить, что это мог быть и князь муромской ветви, поскольку о представителях этой династии и их именослове мы почти не имеем сведений. Но как бы то ни было, вокняжение в Муроме в 1355 г. Федора Глебовича, князя, служившего московской династии, явно говорит о переходе княжества в зависимость от Москвы.

В 1385 г., во время войны с Рязанью, Дмитрий Донской посылал также войска на Муром «на князя бесщестья»[480]. Исходя из значений термина «бесчестье»[481], можно допустить два истолкования этого известия: 1) действия Москвы были ответом на бесчестье, нанесенное Олегом Рязанским муромскому князю, и направлены против занявших Муром рязанских войск; 2) бесчестно повел себя (по отношению к Москве) муромский князь, вступив в союз с Рязанью, и поход был направлен на него. Как бы то ни было, зимой 1386–1387 гг. в походе Дмитрия Донского на Новгород участвовала и «муромская рать»[482], т. е. зависимое положение Муромского княжества по отношению к Москве сохранилось и после 1385 г.

В договоре Василия I с Владимиром Андреевичем Серпуховским 1390 г. говорится: «А найду собѣ Муромь или Тарусу, или иная мѣста, а тотъ ти протор не надобѣ»[483]. С чем были связаны расчеты Василия на получение муромского княжения, неизвестно, но два года спустя они были реализованы: в 1392 г. вместе с нижегородским столом великий князь получил от Тохтамыша Муром, Мещеру и Тарусу[484]. В духовных грамотах Василия I и последующих великих князей московских Муром выступает как великокняжеское владение, причем упоминается всегда следом за Нижним Новгородом[485]. И если Нижний Новгород выходил из-под московской власти (такая ситуация отразилась в одной из духовных Василия I[486]), то Муром всегда оставался безусловным владением великого князя.

В противоречии с данными ранних летописных источников о присоединении Мурома в 1392 г. Никоновская летопись 20-х гг. XVI в. говорит об участии не названного по имени муромского князя (вместе с князьями пронскими и козельским) в походах Олега Рязанского на Литву 1396 г., на татар до р. Хопра 1400 г. и на занятый Литвой Смоленск 1401 г.[487]. Можно было бы допустить, что речь идет о князе, лишившемся стола и нашедшем убежище в Рязани у Олега[488]. Но вероятнее все же, что указание на столь представительную группу зависимых от Рязани князей следует связать с редакторской работой составителя Никоновской летописи митрополита Даниила, «прорязанский» характер которой известен[489].

«Правовые основания» присоединения Муромского княжества помимо ханского ярлыка остаются неясными.

Таруса

Тарусско-Оболенское княжество было самым северным в Черниговской земле: ему принадлежала сравнительно небольшая территория по обеим берегам Оки между Любутском и устьем Протвы, а также Мезческ (Мезецк) на правобережье левого притока Оки р. Угры[490].

Во второй половине 60-х гг. глава тарусско-оболенской ветви Константин Юрьевич являлся союзником Дмитрия Ивановича Московского – в 1368 г. он погиб во время похода Ольгерда на Москву[491]. Константин именуется в летописном известии о его гибели «Оболенским», следовательно, стольным городом княжества был в это время Оболенск (на р. Протве). Сыновья Константина, Семен (старший) и Иван, участвовавшие в походах Дмитрия Московского на Тверь в 1375 г. и к Куликову полю в 1380 г., называются соответственно «Оболенским» и «Тарусским»[492]; таким образом, Оболенск и при них сохранял статус «старшего» стола – оболенским князем был старший из братьев.

В договоре Василия I с Владимиром Андреевичем Серпуховским, заключенном в 1390 г., т. е. на следующий год после вступления Василия на великокняжеский престол, имеется фраза: «А найду собѣ Муромь или Торусу, или иная мѣста, а тотъ ти протор не надобе»[493]. В 1392 г. Василий I получил в Орде от Тохтамыша ярлык на Нижегородские княжество. Одновременно ему достались Муром, Мещера и Таруса: «…и онъ (Тохтамыш. – А. Г) ему далъ Новгородчкое княжение Нижняго Новагорода, Моуромъ, Мещеру, Торусу»[494].

Однако если Муром вошел непосредственно во владения Василия (см. предыдущий параграф), то с Тарусой все было иначе. Она не названа ни в трех дошедших до нас духовных грамотах Василия I, ни в завещании Василия II: о передаче Тарусы по наследству сказано только в духовной Ивана III (1503 г.)[495]. При этом имеются упоминания «тарусских князей», где они выступают как владетельные.

В договоре Василия I с рязанским князем Федором Ольговичем от 25 ноября 1402 г. говорится: «А со княземъ с Семеном с Романовичем с новосильским и с торускыми князи так же взяти ти (Федору. – А. Г.) любовь по давным грамотамъ, а жити ти с ними без обиды, занеже тѣ всѣ князи со мною (Василием. – А. Г.) один человѣкъ»[496]. Семен Романович Новосильский был правителем Новосильско-Одоевского княжества после своего отца Романа Семеновича, оба признавали верховенство Дмитрия Донского, но оставались владетельными князьями. Тарусские князья, хотя никто из них и не назван по имени, упоминаются в одном ряду с Семеном, т. е. явно выступают как владетельные. Об этом говорит и следующий за цитированным текст, посвященный процедуре разбирательства споров между названными князьями, новосильскими и тарусскими, и рязанским князем: обе возможные стороны конфликта рассматриваются как равностатусные, московскому князю отводится только роль гаранта исполнения решения третейского суда в случае, если виноватая сторона не подчинится этому решению. Среди возможных соглашений рязанского князя с новосильскими и тарусскими названы договоренности «о земли или о водѣ», т. е. касающиеся размежевания владений[497].

Из текста договора 1402 г. видно, что определение «тарусские князья» охватывало всю тарусско-оболенскую ветвь независимо от конкретных мест княжения. Упоминание в договоре 1390 г. и летописном сообщении о ханском пожаловании Василию I именно Тарусы как объекта приобретения говорит, что либо она номинально продолжала оставаться главным центром княжества в то время, как старшие представители ветви избрали своей резиденцией Оболенск, либо к началу 90-х гг. столица княжества вернулась в Тарусу.

В договоре Василия I с Владимиром Андреевичем Серпуховским 1404 г. среди владений московского дома названы и Ржева, и Нижний Новгород, и Муром, и Мещера (где сохранялись местные князьки; см. параграф «Мещера»), и даже «места татарские и мордовские», которые, как свидетельствуют московско-рязанские договоры, реально тогда Москве не принадлежали, московские князья только рассчитывали их вернуть (из-под ордынской власти – см. параграф «Места татарские и мордовские»). Но Таруса не упомянута.

В то же время в этом договоре, а также в одновременной ему духовной грамоте Владимира Андреевича среди владений, переданных Василием двоюродному дяде, названы Лисин и Пересветова купля – районы к западу и юго-западу от Тарусы[498]. В договоре Василия с Владимиром Андреевичем 1390 г. данные территориальные единицы еще не фигурируют, следовательно, они были приобретены московскими князьями между 1390 и 1404 гг. «Пересвета», совершившего «куплю», соблазнительно отождествить с Александром Пересветом – героем Куликовской битвы[499]. Учитывая, что он был, скорее всего, митрополичьим боярином[500], а близ «Пересветовой купли», на противоположном берегу Оки, находился Алексин, купленный у тарусских князей в начале XIV в. митрополитом Петром, между 1390 и началом 1392 г. перешедший во владение Василия I в результате обмена с митрополитом Киприаном[501] и упоминаемый в его договоре с Владимиром Андреевичем 1404 г. перед Лисиным и Пересветовой куплей среди переходящих к серпуховскому князю земель, можно полагать, что после гибели Пересвета в 1380 г. территория его «купли» находилась в распоряжении митрополичьей кафедры и в начале 90-х гг., т. е. незадолго до получения Василием ярлыка на Тарусу, перешла во владение великого князя вместе с Алексином. Волость Лисин, возможно, стала великокняжеской в результате «операции» 1392 г.: Василий таким образом брал в непосредственное владение пограничные с другими верховскими княжествами южные и западные территории Тарусского княжества, а «внутренние» его области оставил местным князьям.

В описи Посольского приказа 1626 г. упомянут «список з докончальные грамоты князя Дмитрея Семеновича торуского, на одном листу, с великим князем Васильем Дмитреевичем, году не написано»[502]. Дмитрий – несомненно сын Семена Константиновича «Оболенского»; в родословцах также есть упоминание о его докончании с Василием I[503]. Докончание Дмитрия с Василием, вероятно, определяло их отношения в условиях, сложившихся после получения московским князем ярлыка за Тарусу. Вряд ли это было в 1392 г., так как тогда еще, вероятно, старшим среди тарусских князей был либо отец Дмитрия Семен, либо дядя Иван Константинович (поскольку второй из пяти сыновей последнего – Василий – действовал до 70-х гг. XV в.[504], в конце XIV в. Иван, скорее всего, еще был в живых). По-видимому, договор с Дмитрием Семеновичем был заключен после того, как он остался старшим в тарусской династии, и необходимо было обновить докончание, имевшее место с его предшественником в 1392 г.

В 1434 г. в договоре занимавшего тогда великокняжеский престол Юрия Дмитриевича с рязанским князем Иваном Федоровичем имеется упоминание тарусских князей, сходное с текстом московско-рязанского докончания 1402 г.: «А с торусским князем взяти ми любовь, а жити ми с ним без обиды, занеж тѣ князи с тобою, с великим князем Юрием Дмитриевичем, один человѣкъ»[505]. Упоминание среди тарусских князей собственно «тарусского», в единственном числе, князя говорит о том, что главный центр княжества оставался во владении местной династии.

Договор Василия II с тем же Иваном Федоровичем, заключенный 20 июля 1447 г., в основном повторяет норму докончания 1434 г. (с той разницей, что о тарусских князьях теперь опять, как в договоре 1402 г., сказано только во множественном числе)[506].

В договоре Василия II с Казимиром IV, великим князем литовским и польским королем, от 1 августа 1449 г. о тарусских князьях говорится: «А князь Василеи Ивановичъ торускыи, и з братьею, и з братаничы служать мне, великому князю Василью. А тобе, королю и великому князю Казимиру, в них не въступатися»[507]. Тарусские князья, с одной стороны, выступают как служебные князья Василия, с другой – как явно владетельные: Казимир берет на себя обязательство не «вступаться» в принадлежащие им земли. В отличие от московско-рязанских докончаний, назван по имени «главный» из тарусских князей – Василий Иванович. В тарусско-оболенской княжеской ветви в это время был только один князь с таким именем – сын Ивана Константиновича[508]. Он упоминается в качестве воеводы Василия II под 1443, 1445, 1450 гг., в роли послуха как боярин Василия II и Ивана III; в летописных известиях Василий Иванович именуется с определением «Оболенский», так же определяются и его братья, Семен и Глеб[509]. Очевидно, во время тарусского княжения Дмитрия Семеновича сыновья Ивана Константиновича правили в «Оболенской части» княжества, и определение «Оболенские» осталось за ними и тогда, когда Василий получил права на тарусский стол.

В 1473 г. Иван III пожаловал Тарусу своему младшему брату Андрею Вологодскому. Это было сделано в ответ на претензии последнего, связанные с тем, что он не получил доли от владений умершего годом ранее брата – Юрия Васильевича[510]. Однако в своем завещании (ок. 1479 г.) Андрей упоминает «села в Тарусе», но не делает распоряжения относительно самого города и тянувшей к нему территории (как это он сделал в отношении Вологды)[511]. Очевидно, Таруса передавалась Андрею Иваном III без права распоряжения, на условии, что после его смерти она отойдет к великому князю.

В докончании, заключенном Иваном III с рязанским князем Иваном Васильевичем 9 июня 1483 г., в отличие от предшествующих московско-рязанских договоров, тарусские князья не упоминались. Нет упоминания владетельных тарусских князей и в договоре Ивана III с великим князем литовским Александром Казимировичем 1494 г. (хотя названы как владетельные другие верховские князья – «новосилскии и одоевскии, и воротинскии, и перемишльскии, и белевскии»). Таруса и Оболенск здесь отнесены к владениям московского князя: «Тако же и мнѣ (Александру. – А. Г.) не вступатися… и в Торусу, и в Оболенескъ, и во всѣ то, што к тѣм местам потягло»[512].

Из приведенных данных ясно, что молчание о Тарусе в духовных грамотах Василия I и Василия II не может быть объяснено допущением, что она скрыта в упоминании о «великом княжении»[513], так как в договорных грамотах Таруса в лице «торусских князей» называется отдельно от «великого княжения».

Ясно, что тарусские князья и после 1392 г. сохраняли свои родовые владения[514]. При этом они «служили» (термин из московско-литовского договора 1449 г.) московским князьям[515]. Очевидно, перед нами ситуация, аналогичная тем, что имели место во второй половине XIV в. в отношениях московских князей с князьями ростовскими, стародубскими, фоминскими, березуйскими и (с 1392 г.) суздальско-нижегородскими: переход на великокняжескую службу с сохранением части своих владений на ограниченных правах. Если ранее тарусские князья имели свои отношения с Ордой (как рудимент этого периода позже сохранялся особый побор на содержание татарских послов с Тарусского княжества, о котором упоминает духовная Ивана III[516]), то теперь великий князь пожаловал им родовые земли уже от себя на условии службы[517]. Очевидно, получение Василием в 1392 г. ярлыка на Тарусу было согласовано с тарусскими князьями, и ранее, и позже сохранявшими с Москвой хорошие отношения. Переход на положение служебных князей был им выгоден, так как великий князь брал на себя уплату выхода в Орду, был обязан защищать их земли от тех же татар, Литвы или других русских князей. При этом владения тарусских князей становились анклавом внутри московских владений, так как южная, пограничная часть Тарусского княжества (Лисин, Пересветова купля) перешла непосредственно в руки московского княжеского дома.

Такое положение сохранялось до тех пор, пока в 1473 г. московский князь, пользуясь своим правом верховного собственника Тарусского княжества, не передал Тарусу своему брату. До 1494 г. под непосредственной властью Ивана III оказался и Оболенск[518].

Козельск

Козельское княжество выделилось к началу XIV в. из состава Карачевского – владения потомков Мстислава Михайловича, одного из сыновей св. Михаила Черниговского[519]. Оно занимало территории левобережья Оки между ее притоками Жиздрой и Угрой. В договоре Василия I с Владимиром Андреевичем 1404 г. и в современной ему духовной Владимира Андреевича Козельск указан в числе владений, переданных великим князем князю серпуховскому[520]. Лишь один из козельских городков – Людимльск передается во владение некоему князю Ивану («пожаловал князя Ивана Людимльском»)[521]. Возможно, это Иван Козельский, упоминаемый в письме Ольгерда патриарху Филофею 1371 г.[522].

Обстоятельства перехода Козельского княжества под московскую власть могут быть гипотетически реконструированы только исходя из общей обстановки в верховских землях на рубеже XIV–XV вв.

В 1390-е гг. усилилось продвижение Великого княжества Литовского в данный регион, был занят Любутск, находящийся на правом берегу Оки[523]. Видимо, в противовес этому Василий I и предпринял попытку овладеть Козельском и тянувшими к нему землями. В 1403 г. он восстановил отношения с Ордой, прерванные с приходом в ней к власти во второй половине 90-х гг. временщика Едигея[524]. Едигей был врагом Витовта и мог выдать Василию (от лица своего марионеточного хана Шадибека) ярлык на Козельск. Василий после этого оставил за местными князьями часть владений, а сам Козельск и большую часть тянувших к нему волостей передал Владимиру Серпуховскому. Ясно, что перераспределение земель было произведено по договоренности с козельскими князьями, поскольку Ивана Василий I «пожаловал» Людимльском, а в 1408 г. в Ржеве московским воеводой был «князь Юрий Козельский»[525]. По типу это были действия, аналогичные предпринятым в начале 90-х гг. XV в. по отношению к Тарусскому княжеству; но в случае с Козельском местным князьям оставлялась много меньшая часть территории княжества и без его столицы.

Однако уже в 1406 г. в ходе начавшегося московско-литовского конфликта Козельск был занят войсками Витовта[526]. Тем не менее в договоре Василия II с внуком Владимира Андреевича Василием Ярославичем 1433 г. сказано: «А чѣм, господине, князь велики, благословил тебя отець твои, князь велики Василеи Дмитреевич, в Москвѣ, и Коломною с волостми, и всѣм великим княженьем, так жо и Муром с волостми, и Козелскими мѣсты, и иными примыслы, того ми, господине, под тобою блюсти, а не обидети, ни вступатися»; аналогично в договоре Василия II со своим дядей Юрием Дмитриевичем того же года: «А чѣмъ тобе благословилъ отець твои… и Козельском с мѣсты…»[527]. По смыслу текстов Козельское княжество признается владением отца Василия II – Василия I, переданным в числе других его «примыслов» сыну. Однако ни в одной известной духовной грамоте Василия I Козельск не фигурирует. Не назван он и в договоре Василия II с Юрием Дмитриевичем от 11 марта 1428 г.[528].

Объяснить указанное противоречие можно тем, что после войн с Москвой 1406–1408 гг. Витовт удержал Козельск за собой. Василий I «благословил» этим примыслом сына на случай, если Козельск удастся заполучить обратно (причем «благословил» в устной форме, так как в двух последних его завещаниях гарантом был Витовт, дед Василия II по матери). И это удалось сделать после смерти Витовта (1430 г.), когда в Великом княжестве Литовском началась борьба за власть между Свидригайлой Ольгердовичем и Сигизмундом Кейстутьевичем. В перечне городов, принадлежавших Свидригайле (контролировавшему восточную часть Литовского государства) в мае 1432 г., Козельск уже не фигурирует[529]. Имел ли место силовой захват или договоренность со Свидригайлой, остается неясным.

В середине 1440-х гг., в ходе междоусобной борьбы уже в Московском великом княжестве, Василий II дал Козельск своему двоюродному брату Ивану Андреевичу Можайскому[530], потом отнял обратно[531]. Между сентябрем 1447 и февралем 1448 г. Козельск вновь был захвачен Литвой[532]. Возвратить его под московскую власть удалось только в 90-е гг. XV в.[533].

Белев

Белевское княжество сформировалось в составе владений новосильско-одоевских князей к началу XV в.[534]. По свидетельству родословных книг, князей Федора и Василия Белевских «князь великий было Василей свел… с вотчины з Белева в опале, а дал им Волок, и жили на Волоце долго, и князь великий пожаловал их, опять им вотчину их Белев отдал»[535]. «Опала», по-видимому, была связана с позицией белевских князей по отношению к хану Улуг-Мухаммеду, обосновавшемуся в Белеве после своего изгнания из Орды и нанесшему здесь 5 декабря 1438 г. поражение войскам Василия II[536]. Таким образом, Василий Васильевич владел Белевом какое-то время после 1438 г. В 1459 г. Федор и Василий Михайловичи Белевские были в числе князей новосильского дома, заключавших договор с Казимиром IV[537], следовательно, к этому времени они вернулись на свою отчину. Улуг-Мухаммед, в середине 1440-х гг. обосновавшийся на Средней Волге, еще в 1442 г. подходил к московским пределам с юга[538]; это означает, что он продолжал тогда оставаться в районе Белева, поэтому вряд ли великий князь московский мог овладеть в такой ситуации этим городом. Таким образом, период московского контроля над Белевом имел место, скорее всего, между 1442 и 1459 гг.[539]. Поскольку местные князья получили наместничество в Волоке, а затем были возвращены в Белев (несомненно, уже в качестве князей служебных), очевидно, что имела место договоренность между ними и Василием II: отношения предполагалось построить по уже традиционному типу, когда отчина князей сохраняется за ними как пожалование великого князя. Но переход белевских князей под патронаж Казимира IV попытку подчинения Белева сорвал.

Ярославль

В духовной грамоте Ивана III (1503 г.) Ярославль упоминается вместе с Тверью, Нижним Новгородом и Тарусой в числе стольных городов, некогда самостоятельно плативших дань в Орду[540]. Выше (см. параграфы «Ростов», «Великое княжение Владимирское») говорилось, что данный перечень отображает, скорее всего, ситуацию 1383 г., когда великое княжение Владимирское было закреплено за московскими князьями. Следовательно, в конце XIV в. Ярославское княжество (управлявшееся потомками Федора Ростиславича Черного) считалось суверенным[541]. В конце 40-50-х гг. XV в. под московскую власть перешли северные владения князей ярославского дома (отделенные от основной территории княжества великокняжескими землями) – в районе р. Кубены и Кубенского озера (т. н. «Кубена» и «Заозерье»)[542]. Примерно в то же время жена Василия II Мария Ярославна купила у ярославских князей часть земель на основной территории княжества, включая г. Романов[543]. Но формально ярославские князья сохраняли статус суверенных. В проекте договора Василия II с его двоюродным братом князем верейским и белозерским Михаилом Андреевичем от 19 июня 1447 г., по которому Михаилу передавалась часть ярославского Заозерья, говорится: «А коли, господине, князь велики, придет посолъ татарьскои въ Ярославль, и мнѣ, господине, с тое отчины з Заозерья давати ярославьским княземъ в выход и во всѣ пошлины, и ординьские проторы, по старинѣ, как давали заозерьские князи ярославьским княземъ»[544]. Таким образом, ярославские князья сохраняли собственные отношения с Ордой и самостоятельно уплачивали туда дань, что свидетельствует об их суверенности.

Согласно известию Ермолинской летописи, помещенному под 6971 (1463) г., ярославские князья «простилися со всеми своими отчинами на век, подавали их великому князю Ивану Васильевичю, и князь велики против их отчины подавал им волости и села»[545]. Построение летописной статьи не позволяет с уверенностью говорить, что речь идет о событиях именно этого, а не последующих лет, и некоторые исследователи высказывали предположение, что присоединение Ярославля имело место несколько позднее (в пределах 1460-х гг.)[546]. Но обнаружение жалованной грамоты, выданной Иваном III на села в Ярославском княжестве 23 марта 1464 г., в которой Ярославль называется великим князем «моей отчиной» (а также упоминаются великокняжеские наместники и волостели)[547], сомнения рассеяло: переход Ярославля под власть Ивана III произошел в 1463 г. (вероятнее всего летом[548])[549].

Каков был способ приобретения Ярославского княжества? Ранние родословцы, говоря о последнем самостоятельном ярославском князе Александре Федоровиче, указывают, что он «продал Ярославль»[550]. Известие Ермолинской летописи употребляет термин «подавати»: ярославские князья «подавали» свои отчины великому князю, он взамен «подавал» им волости и села. По прямому смыслу, речь идет об обмене, но, учитывая лишение ярославских князей их суверенных прав, обмен этот следует признать явно неравноценным. Поэтому сообщение родословцев о «продаже» Ярославля, скорее всего, отражает реальный факт – денежную компенсацию ярославским князьям со стороны Ивана III. Местные князья сохранили за собой часть родовых земель, но уже как пожалование от великого князя[551], перейдя на положение князей служебных.

Предыдущие присоединения к Москве суверенных княжеств – Нижегородско-Суздальского, Тарусского и Муромского в 1392 г. – осуществлялись по ханским ярлыкам. Имела ли отношение Орда к присоединению Ярославля? В 1992 г. В. Д. Назаров, исходя из предположения о переходе Ярославского княжества под московскую власть в 1466 г., допустил следующую цепочку событий: после того как хан Большой Орды (правители которой после распада к середине XV в. единой ордынской державы признавались в Москве сюзеренами) Махмуд во время попытки совершить поход на Русь в 1465 г. был атакован и разбит крымским ханом Хаджи Тиреем, ордынский престол захватил брат Махмуда Ахмат; воспользовавшись усобицей в Орде, Иван III сумел в 1466 г. купить ярлык на Ярославское княжество[552]. В позднейшей работе В. Д. Назаров под влиянием находки жалованной грамоты великого князя на ярославские территории 1464 г. вернулся к датировке присоединения Ярославля 1463 годом, но положение о «выкупе ярлыка» сохранил, правда, без определения даты этого события[553].

Полагаю, что, учитывая бесспорность датировки перехода Ярославля под московскую власть 1463 годом, есть основания иначе решать вопрос о связи этого события с действиями Орды. Через два года после присоединения Ярославского княжества хан Орды совершил попытку похода на Москву[554]. Поход против великого князя, возглавляемый самим ханом («самим царем», по терминологии русских источников), – событие почти уникальное. Ранее был всего один такой поход – Тохтамыша в 1382 г. (Мамай и Едигей, ходившие на Москву в 1380 и 1408 гг., не являлись ханами, а Улуг-Мухаммед, воевавший с Василием II в конце 30-х – первой половине 40-х гг. XV в., был ханом-изгнанником из Орды). Для подобного предприятия требовалось весьма серьезное нарушение вассальных обязательств. Не исключено, что за первые годы правления Ивана (великий князь с 1462 г.) накопилась задолженность по выплате ордынского «выхода». Но более вероятно, что поводом для похода стало невиданное прежде деяние – присоединение к Москве Ярославского княжества без ханской санкции. Можно вспомнить, что в первые годы правления Ивана III наблюдается такое проявление «нелояльности» к Орде, как изменение в тексте договорных грамот князей московского дома формулировки пункта об отношениях с ней: вместо указания, что «выход» может не выплачиваться, если «переменит Бог Орду» (применявшегося со времен Дмитрия Донского), появилось «А коли яз, князь велики, выхода в Орду не дам»[555], т. е. вопрос о выплате или невыплате дани стал ставиться в зависимость только от воли великого князя. Очевидно, в условиях напряженных отношений между Махмудом (хан с 1459 г.) и его братом Ахматом, а также правителем Крыма Хаджи-Гиреем Иван III стал действовать без оглядки на Орду и овладел Ярославлем без испрашивания ярлыка, ограничившись договоренностью с местными князьями.

«Меча»

В московско-рязанском договоре 1483 г. имеется лаконичная запись: «А Меча нам вѣдати вопчѣ»[556]. Речь идет о районе р. Красивой Мечи, правого притока Дона в верхнем течении (южнее Непрядвы). В конце XIV в. эта территория принадлежала Орде (именно до р. Мечи преследовали войска Дмитрия Донского татар после Куликовской битвы)[557]; нет причин полагать, что позднее она изменила свой статус. Поскольку в духовной Василия II Меча не упоминается, вероятнее всего относить присоединение данной территории к 70-м гг. XV в. и связывать (как и возвращение под московскую власть «мест татарских и мордовских») с ликвидацией зависимости от Орды. В данном случае бывшая ордынская территория оказалось под совместным управлением Москвы и Рязани.

Елец

В XIV столетии в г. Ельце, стоящем на р. Быстрой Сосне, левом притоке Дона (южнее Мечи), обосновались князья, происходившие из козельской ветви, и сформировалось особое княжество[558]. Последнее его упоминание относится к 1415 г., когда татары повоевали «Елечьскую землю»[559]. В договоре Ивана III с Иваном Васильевичем Рязанским 1483 г. Елец фигурирует среди московских владений[560]. Поскольку духовная грамота Василия II (1461–1462 гг.) о нем еще не упоминает, присоединение Ельца следует датировать временем между 1462 и 1483 гг. Скорее всего, оно произошло тогда же, когда и переход под московскую власть «Мечи» и «мест татарских и мордовских» – в 1470-е гг., вместе с ликвидацией зависимости от Орды. Елец лежал близ районов ордынских кочевий, и его присоединение отодвигало московские границы далеко на юг. Кому принадлежал Елец накануне присоединения к Москве, остается неясным. Высказывались предположения о подчинении его территории в XV в. Рязани[561] или Орде[562]. Учитывая, что расположенная севернее, ближе к территории Рязанского княжества, «Меча» до 1470-х гг., вероятнее всего, входила в число ордынских владений (см. параграф «Меча»), второе предположение кажется более предпочтительным.

Новгород

Новгородская земля со второй половины XIII в. признавала политическое верховенство великих князей владимирских (т. е. в XV столетии московских), но практически сохраняла полную самостоятельность, являясь по сути боярской республикой[563]. В 1470–1471 гг. часть новгородской знати склонилась к переходу под сюзеренитет великого князя литовского (он же король Польши) Казимира IV. Иван III нанес новгородцам летом 1471 г. поражение; по заключенному тогда мирному договору, к великому князю отходили новгородские «части» Волока и Вологды, в остальном же договор соответствовал «старине»[564]. Ликвидация новгородской независимости произошла в результате похода великого князя конца 1477 – начала 1478 г., окончившегося капитуляцией новгородского боярского правительства на условиях Ивана III, требовавшего, чтобы Новгород не отличался по своему положению от других составных частей его государства («хотим государьства на своей отчинѣ Великом Новѣгородѣ такова, как нашо государьство в Низовскои земли на Москвѣ»)[565]. Поводом для похода стал отказ новгородцев в мае 1477 г. называть великого князя московского не только «господином», но и «государем» (термином, фиксирующим, по понятиям того времени, большую степень зависимости), на что предыдущее новгородское посольство вроде бы давало свое согласие[566]. Основанием для покорения Новгородской земли московская сторона считала (судя по приведенной в московском летописании речи Ивана III новгородским послам во время конфликта 1471 г.) исконную принадлежность Новгорода потомкам Рюрика – вначале князьям киевским, затем (со Всеволода Большое Гнездо) владимирским[567]. Но по сути Новгород был присоединен чисто силовым путем[568].

Тверь

Тверское княжество после перехода в 1383 г. в наследственное владение московских князей великого княжения Владимирского (см. параграф «Великое княжение Владимирское») стало рассматриваться как равностатусное с ним государственное образование; с конца 1420-х гг. фиксируется его определение как «великого княжения Тверского» (см. Введение). Падение тверской независимости произошло в результате событий середины 1480-х гг. Осенью 1483 г. имело место обострение московско-тверских отношений, после чего тверской князь Михаил Борисович заключил договор с Литвой[569]. Союз с Казимиром IV был использован Москвой как повод для начала военных действий[570]. В результате в декабре

1484 г. Михаил Борисович был вынужден заключить с Иваном III договор, ставивший Тверь в зависимое положение: она лишалась права на самостоятельную внешнюю политику, Михаил признавал себя «молодшим братом» по отношению к Ивану Васильевичу и его сыну и соправителю Ивану Ивановичу[571]. В августе 1485 г. Иван III двинулся походом на Тверь: поводом стал перехват тверского посла к Казимиру[572]. Михаил Борисович бежал из осажденного города в Литву, и 21 сентября Тверь капитулировала. Иван III передал тверское княжение своему сыну Ивану, являвшемуся по матери внуком прежнего тверского князя Бориса Александровича[573]. Таким образом, присоединение Твери было осуществлено силовым способом; единственным «правовым» основанием можно считать родство Ивана Ивановича Молодого с тверским княжеским домом, но его права на тверское княжение при наличии здравствующего сына Бориса Александровича, Михаила, были, разумеется, эфемерны.

Хронология, способы и причины территориально-политических изменений

В предшествующем изложении зафиксировано 55 случаев «примыслов» территорий со стольными городами или находящихся за пределами Руси. Для удобства дальнейшего рассмотрения представим их в хронологической последовательности[574].

[575]

Для удобства дальнейшего рассмотрения данные о «примыслах» сводятся в таблицы по четырем примерно равным, шестидесятилетним периодам: 1) до 1305 г.; 2) до 1360 г.; 3) до 1425 г.; 4) до 1485 г. (Таблицы 1–4). В Таблице 5 даются общие цифры.

Что касается первого периода, то здесь прежде всего следует констатировать, что начало «примыслам» положило не Московское княжество. Первыми здесь были князья Северо-Восточной Руси, но не московские, а переяславские, ростовские и ярославские. Московские князья делают первые приобретения на рубеже XIII–XIV вв. Известен в это время и случай «примысла» русских князей не из Северо-Восточной Руси (смоленских).

Во второй период (первая половина – середина XIV в.) московские князья усиливают активность в деле приобретения территорий. Можно сказать, что именно к середине XIV столетия определяется их лидерство по части увеличения своих владений за счет других политических образований. Тем не менее и в этот период имеет место факт «примысла», совершенного другими князьями Северо-Восточной Руси (суздальскими; была также неудавшаяся попытка со стороны тверских князей завладеть Нижегородским княжеством). Приобретения, сделанные князьями не Северо-Восточной Руси, не зафиксированы.

В третий период (вторая половина XIV – первая четверть XV в.) Москва безоговорочно лидирует, причем число приобретений, сделанных ее князьями, заметно превышает количество «примыслов» предшествующего периода. При этом были «примыслы» и у других князей Северо-Восточной Руси (ростовских, галицких, суздальско-нижегородских, тверских), а также князей рязанских.

В четвертый период (1430-1480-е гг.) общее количество приобретений становится намного меньше, чем в период предшествующий. Большинство из них – московские; однако даже в это время имеют место приобретения у иных (не московских) князей Северо-Восточной Руси (тверских и суздальско-нижегородских) и рязанских князей (правда, за исключением восстановления Нижегородско-Суздальского княжества ханом Улуг-Мухаммедом в 1445 г., все эти «примыслы» делались по соглашению с Москвой, фактически под контролем московских князей).

Таким образом, «примыслы» осуществляли многие русские князья. Процесс территориального передела не может характеризоваться как только расширение московских владений. Последнее как бы «затмевает» приобретения, сделанные другими князьями: во-первых, в силу своего большего размаха (который, повторим, стал таковым далеко не сразу, а только к середине XIV столетия), во-вторых, потому, что другие участники передела территорий сами рано или поздно стали объектом «примысла» – московского или литовского (включая Рязанскую землю – за пределами изучаемой эпохи, в 1521 г.).

Следует также отметить, что нередки были случаи потери «примыслов», причем такое случалось и с московскими князьями: они теряли на время Нижний Новгород, Галич, Ржеву, Тулу, «места татарские и мордовские», Козельск. Процесс роста московских владений не был однолинейным и гладким.

Всего выделяется 10 способов приобретения территорий. При этом в первый, второй и третий периоды преобладают способы, связанные с санкцией Орды. В первом и втором периодах их число близко к 100 %. В третьем периоде доля приобретений, сделанных с участием Орды, опускается до 3/5. В четвертый период она резко падает, почти до нуля.

Прямой захват характерен только для третьего и четвертого периодов (т. е. не ранее второй половины XIV в.). Свойственен этот способ главным образом московским князьям (10 случаев из 12). Только в третьем и четвертом периоде встречаются «примыслы», ставшие результатом договоренности между князьями без участия Орды, что коррелирует с ослаблением последней и усилением московских великих князей.

Приобретение территории по праву близкого родства с ее прежними владельцами отмечается только в первый и второй периоды (последний случай датирован первым десятилетием XIV в.).

Такой способ, как переход князей на положение служебных с передачей своих земель под верховную власть великого князя, фиксируется намного ранее, чем традиционно считалось (исходя из появления термина «служебные князья» в первой половине XV в.). Уже в 1320-1330-е гг. это происходит с княжествами Галицким, Углицким и Белозерским, во второй половине XIV столетия – с Ростовским, Стародубским, Фоминским, Березуйским, Нижегородско-Суздальским, Тарусским.

Следует констатировать значительную роль Орды в процессе территориального передела на русских землях[576]. В первый и второй периоды почти все «примыслы» русских князей совершаются с ордынской санкции, в третий – более половины, и только в XV в. роль Орды почти сходит на нет. Но делать на этой основе вывод об инициирующей роли ордынских ханов в ломке территориально-политической структуры русских земель вряд ли оправданно. Прямая инициатива Орды при «примыслах», видимо, была редкостью (она кажется вероятной лишь при передаче Брянского княжества смоленским князьям в 1290-е гг. и воссоздании Нижегородского княжества в 1341 г.). В большинстве случаев инициатива исходила от князей; Орда только поддерживала ее и пользовалась ею в своих интересах. Но само появление в середине XIII столетия центра верховной власти в Восточной Европе вне русских земель давало возможность для процесса территориального передела. Хан в принципе мог принять любое решение по поводу любого княжеского стола, оставалось только подыскать «правовое основание» для присвоения той или иной территории и добиться расположения ордынских правителей. Князья стали активно пользоваться этими возможностями.

Соотношение доли «примыслов», совершенных при участии Орды, у московских и иных князей следующее.

I период: московские князья – 33 %, иные – 100 %.

II период: московские князья – 88 %, иные – 100 %.

III период: московские князья – 50 %, иные – 71 % (в т. ч. князья Северо-Восточной Руси – 80 %).

IV период: московские князья – 0, иные – 25 % (в т. ч. князья Северо-Восточной Руси – 50 %).

В целом: московские князья – 46 %, иные – 72 % (в т. ч. князья Северо-Восточной Руси – 85 %).

Доля московских «примыслов», сделанных с участием Орды, во все периоды ниже, чем у правителей иных княжеств. Эти данные показывают, что традиционное представление об особой поддержке Ордой Москвы, способствовавшей выходу Московского княжества на первенствующие позиции, не вполне соответствует действительности[577].

Традиционно московская экспансия в историографии оценивалась как достаточно жесткая (независимо от положительной или «сдержанной» оценки ее в общеисторическом плане), в отличие от литовской, характеризуемой как более мягкая (опять-таки независимо от ее оценки: обычны суждения о договоренности с литовскими князьями местной знати). Анализ способов приобретения территорий вынуждает усомниться в таких оценках.

Оказывается, что «примыслы» московских (как и других русских) князей на русских землях осуществлялись всегда при наличии определенных «правовых», с точки зрения той эпохи, оснований. Сила могла применяться в качестве дополнительного средства (как в Ростове в 1328 г. или Нижнем Новгороде в 1392 г.). Но прямого захвата не было. Таковой фиксируется лишь в случаях, когда объектом приобретения были территории, принадлежавшие Литве или Орде (Ржевское, Фоминское и Березуйское княжества, ранее захваченные Литвой, Тула, «места татарские и мордовские», Меча, Елец), а также после ликвидации зависимости от Орды (при присоединении Новгорода и Твери). Между тем «примыслы» литовских князей на русских территориях иногда осуществлялись путем применения прямой силы: без каких-либо «законных» оснований были осуществлены присоединения части Черниговской земли[578], Смоленска[579], Козельска[580]. Таким образом, сравнительные оценки степени «жесткости» московской и литовской экспансий, по-видимому, также требуют пересмотра.

Традиционно эпоха XIV–XV столетий рассматривается как время «процесса объединения» на русских землях. Результаты, полученные в ходе изучения «примыслов» русских князей, показывают, что точнее говорить о процессе передела владений, в котором участвовали многие политические силы. Поначалу каждая из них стремилась не к объединению, а к расширению, по мере возможности, своих владений. О появлении стремления именно к объединению земель справедливо говорить только с эпохи Дмитрия Донского, когда московские князья закрепляют за собой великое княжение владимирское, т. е. получают право именоваться «великими князьями всея Руси»[581].

Таблица 1. Вторая половина XIII – начало XIV в.

Таблица 2. Первая половина – середина XIV в.

Таблица 3. Вторая половина XIV – первая четверть XV в.

Таблица 4.1430 – 1480-е гг.

Таблица 5

Библиография

Источники

Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII в. Т. 1. М., 1997.

Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси XIV – начала XVI века. Т. 1. М., 1952; Т. 2. М., 1958; Т. 3. М., 1964.

Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI веков. Ч. 1. М., 1951.

Антонов A.B. Вотчинные архивы владимирских монастырей и соборов XIV – начала XVII века // Русский дипломатарий. Вып. 4. М., 1998.

Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.; Л., 1965.

Гимон Т. В. Летописные записи на пасхальных таблицах в сборнике XIV века // Полное собрание русских летописей. Т. 3: Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000.

Государственный исторический музей. Собр. Синодальное. № 367.

Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949.

Грамоты, касающиеся до сношений Северо-Западной России с Ригою и Готским берегом в XII, XIII и XIV веке. СПб., 1868. № 3.

Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. М., 1976.

Древняя российская вивлиофика. Ч. 6. М., 1788.

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950.

Конев СВ. Синодикология. Часть II: Ростовский соборный синодик // Историческая генеалогия. Вып. 6. Екатеринбург, 1995.

Коцебу А. Свидригайло, великий князь литовский. СПб., 1835.

Макарий, митрополит Московский и Коломенский. История русской церкви. Кн. 3. М., 1995.

Морозов Б. Н. Грамоты XIV–XVI вв. из копийной книги Рязанского архиерейского дома // Археографический ежегодник за 1987 год. М., 1988.

Насонов А. Н. Летописный свод XV века (по двум спискам) // Материалы по истории СССР. Вып. 2. М., 1955.

Насонов А. Н. Летописные памятники хранилищ Москвы (новые материалы) // Проблемы источниковедения. Вып. 4. М., 1955.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950.

Опись Посольского приказа 1626 г. М., 1977.

Памятники Куликовского цикла. СПб., 1998.

Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века. М., 1982.

Полное собрание русских летописей. Т. 1. М., 2001 (Стб. 1-488 – Лаврентьевская летопись. Стб. 489–540 – Московская Академическая летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 2. М., 2001 (Ипатьевская летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. Пг., 1915; Вып. 2. Л„1925 (Новгородская IV летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 6. Вып. 1. М., 2000 (Софийская I летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 10. М., 1965; Т. 11. М., 1965 (Никоновская летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 15. Вып. 1. Пг., 1922 (Рогожский летописец).

Полное собрание русских летописей. Т. 15. М., 1965 (Тверской сборник).

Полное собрание русских летописей. Т. 16. СПб., 1889 (Летопись Авраамки).

Полное собрание русских летописей. Т. 18. СПб., 1918 (Симеоновская летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 23. СПб., 1910 (Ермолинская летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 24. Пг., 1921 (Типографская летопись).

Полное собрание русских летописей. Т. 25. М.; Л., 1949 (Московский летописный свод конца XV века).

Полное собрание русских летописей. Т. 27. М.; Л., 1962 (Сокращенные летописные своды конца XV века).

Полное собрание русских летописей. Т. 37. Л., 1982 (Устюжские летописи).

Полоцкие грамоты XIII – начала XVI века. Вып. 1. М., 1977.

Приселков М. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.; Л., 1950.

Прохоров Г. М. Повесть о Митяе. Л., 1978.

Псковские летописи. Вып. 1. М.; Л., 1941.

Разрядная книга 1475–1605. Т. 1. Ч. 1. М., 1977.

Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Т. 2. М.; Л., 1960.

Редкие источники по истории России. Вып. 2. М., 1977.

Розов В. Украінськи грамоти. Т. 1. Киів, 1928.

Российская государственная библиотека. Ф. 247. Рогожское собр. № 503.

Российская государственная библиотека. Ф. 299. Собр. Тихонравова. № 523.

Русская историческая библиотека. Изд. 2-е. Т. 6. СПб., 1908.

Русско-ливонские акты, собранные К. Е. Напьерским. СПб., 1868.

Святитель Стефан Пермский. СПб., 1995.

Седова P.A. Святитель Петр, митрополит московский, в литературе и искусстве Древней Руси. М., 1993.

Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982.

Столярова Л. В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских кодексов XI–XIV веков. М., 2000.

Тизенгаузен В. Г. Сборник документов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. СПб., 1884.

Хорошкевич АЛ. Документы начала XV в. о русско-литовских отношениях // Культурные связи России и Польши XI–XX вв. М., 1998.

Литература

Абрамович Г. В. Князья Шуйские и российский трон. СПб., 1991.

Аверьянов К. А. Московское княжество Ивана Калиты. Присоединение Коломны. Приобретение Можайска. М., 1994.

Аверьянов К. А. Купли Ивана Калиты. М., 2001.

Алмазов А. И. Тайная исповедь восточной православной церкви. Т. 2. Одесса, 1894; Т. 3. Одесса, 1894.

Беляева O.K. К вопросу об использовании памятников древнерусской письменности в старообрядческих политических сочинениях первой четверти XVIII в. // Общественное сознание, книжность, литература периода феодализма. Новосибирск, 1990.

Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963.

Вернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; Л., 1961.

Бобров А. Г. Новгородские летописи XV века. СПб., 2001.

Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о касимовских царях и царевичах. Ч. 1. СПб., 1863.

Веселовский СБ. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969.

Голубовский П. В. История Смоленской земли до начала XV века. Киев, 1891.

Гордилин СВ. Ростовское боярство в I четверти XIV в. // История и культура Ростовской земли. 2001. Ростов, 2002.

Горский A.A. Брянское княжество в политической жизни Восточной Европы (конец XIII – начало XV в.) // Средневековая Русь. Вып. 1. М., 1996.

Горский A.A. Политическая борьба на Руси в конце XIII века и отношения с Ордой//Отечественная история. 1996. № 3.

Горский A.A. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. М., 1996.

Горский A.A. Москва и Орда. М., 2000.

Горский A.A. Ногай и Русь // Тюркологический сборник. 2001. Золотая Орда и ее наследие. М., 2002.

Горский A.A. Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств в конце XIV – середине XV в. // Средневековая Русь. Вып. 4. М., 2004.

Горский A.A. Русь: От славянского Расселения до Московского царства. М., 2004.

Горский A.A. Датировка похода Юрия Дмитриевича в «татарскую землю» и некоторые аспекты московско-тверских отношений в конце XIV в. // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2004. № 4.

Горский A.A. Московские «примыслы» конца XIII–XV в. вне Северо-Восточной Руси // Средневековая Русь. Вып. 5. М., 2004.

Горский А. А. Восточная Европа в XIII–XV вв.: от «земель» к «великим княжениям» // Вестник истории, литературы, искусства. Т. 2. М., 2006.

Горский A.A. Титулование «всея Руси» и русские князья XI–XIII вв. // Михаил Ярославич Тверской – великий князь всея Руси. Тверь, 2008.

Греков И. Б. К вопросу о датировке так называемой «второй духовной грамоты» московского князя Василия I // Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. М., 1963.

Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975.

Грушевський М. С. iсторія Украіни – Руси. Т. 2, 3. Киів, 1905.

Дебольский В. Н. Духовные и договорные грамоты московских князей какисторико-географический источник. Ч. 2. СПб., 1902.

Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М., 1985.

Емченко Е. Б. Стоглав: исследование и текст. М., 2000.

Зайцев А. К. Историко-географическое исследование района Куликова поля // Куликово поле и Донское побоище 1380 года. М., 2005.

Зимин A.A. О хронологии духовных и договорных грамот XIV–XV вв. // Проблемы источниковедения. Вып. 6. М., 1958.

Зимин A.A. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988.

Зимин А. Витязь на распутье. М., 1991.

Зотов РВ. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892.

Иванов Д. И. Московско-литовские отношения в 20-е гг. XV столетия // Средневековая Русь. Вып. 2. М., 1999.

Иловайский Д. И. История Рязанского княжества. М., 1858.

История Можайской Руси Святой (512 г. до н. э. – 1812 г.). М., 2003.

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 4. М., 1992; Т. 5. М., 1993.

Каштанов СМ. Социально-политическая история России конца XV – первой половины XVI в. М., 1967.

Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII вв. М., 1980.

Клосс Б. М. Избранные труды. Т. 1: Житие Сергия Радонежского. М., 1998; Т. 2: Очерки по истории русской агиографии XIV–XVI веков. М., 2001.

Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485). Тверь, 1994.

Кобрин В. Б. Власть и собственность в России (XV–XVI вв.). М., 1985.

Кром М. М. Меж Русью и Литвой. М., 1994.

Кучкин В. А. Роль Москвы в политическом развитии Северо-Восточной Руси конца XIII в. // Новое о прошлом нашей страны. М., 1967.

Кучкин В. А. Земельные приобретения московских князей в Ростовском княжестве в XIV в. // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978.

Кучкин В. А. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой // Куликовская битва. М., 1980.

Кучкин В. А. «Данная» черницы Марины // Исторические записки. Т. 108. М., 1982.

Кучкин В. А. Договор Калитовичей (К датировке древнейших документов московского великокняжеского архива) // Проблемы источниковедения истории СССР и специальных исторических дисциплин. М., 1984.

Кучкин В. А. К изучению процесса централизации в Восточной Европе (Ржева и ее волости в XIV–XV вв.) // История СССР. 1984. № 6.

Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV в. М., 1984.

Кучкин В. А. Сколько сохранилось духовных грамот Ивана Калиты // Источниковедение отечественной истории. 1989. М., 1989.

Кучкин В. А. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990.

Кучкин В. А. Первый московский князь Даниил Александрович // Отечественная история. 1995. № 1.

Кучкин В. А. Московско-литовское соглашение о перемирии 1372 года// Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2000. № 2.

Кучкин В. А. Договорные грамоты московских князей XIV века: внешнеполитические договоры. М., 2003.

Кучкин В. А. Договор 1390 г. великого князя Василия Дмитриевича с Владимиром Серпуховским // Исторические записки. Т. 8 (126). М., 2005.

Кучкин В. А., Флоря Б. Н. О докончании Дмитрия Шемяки с нижегородско-суздальскими князьями//Актовое источниковедение. М., 1979.

Лаптенков В. В. Государственное разграничение верхнего Подонья в XIV–XV вв. // Проблемы исторической демографии и исторической географии центрального Черноземья и Запада России. Липецк, 1998.

Лурье Я. С. Генеалогическая схема летописей XI–XVI вв., включенных в «Словарь книжников и книжности Древней Руси» // Труды отдела древнерусской литературы. Т. 40. Л., 1985.

Лурье Я. С. Две истории Руси XV века. СПб., 1994.

Любавский М. К. Формирование основной государственной территории великорусской народности. Заселение и освоение центра. Л., 1929.

Мазуров А. Б. Средневековая Коломна в XIV – первой трети XVI в. М., 2001.

Макарихин В. Н. Нижегородский край XIII–XIV веков поданным русских летописей // Нижегородский край в эпоху феодализма. Нижний Новгород, 1991.

Мец Н. Д. Некоторые вопросы систематизации монет Суздальско-Нижегородского княжества // Историко-археологический сборник. М., 1962.

Назаров В. Д. Дмитровский удел в конце XIV – середине XV в. // Историческая география России. XII – начало XX в. М, 1975.

Назаров В. Д. Ликвидация самостоятельности Ярославского княжества и первые годы правления Ивана III // Проблемы отечественной истории и культуры периода феодализма. Чтения памяти В. Б. Кобрина. М., 1992.

Назаров В. Д. Служилые князья Северо-Восточной Руси в XV веке // Русский дипломатарий. Вып. 5. М., 1999.

Назаров В. Д. О включении Ярославского княжества в состав Российского централизованного государства // Россия в IX–XX веках: проблемы истории, историографии и источниковедения. М., 1999.

Назаров В. Д. Разыскания о древнейших грамотах Троице-Сергиева монастыря. II // Троице-Сергиева лавра в истории, культуре и духовной жизни России. М., 2000.

Назаров В. Д. Докончание князей Шуйских с князем Дмитрием Шемякой и судьбы Нижегородско-Суздальского княжества в середине XVI века // Архив русской истории. Вып. 7. М., 2002. Насонов А. Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940.

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951.

Низов В. В. К истории вятско-нижегородских отношений в конце XIV – первой половине XV в. // Россия в IХ-ХХ веках: проблемы истории, историографии и источниковедения. М., 1999.

Николаева Т. В. Произведения русского прикладного искусства с надписями XV – первой трети XVI в. // Археология СССР. Свод археологических источников. Вып. 1-49. М., 1971.

Письменные источники истории Древней Руси: Летописи. Повести. Хождения. Поучения. Жития. Послания. СПб., 2003.

Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918.

Пудалов Б. М. Нижегородское Поволжье в первой половине XV века // Городецкие чтения. Вып. 3. Городец, 2000.

Пудалов Б. М. Борьба за Нижегородский край в первой трети XV века (новый источник) // Поволжье в Средние века. Нижний Новгород, 2001.

Пудалов Б. М. Русские земли Среднего Поволжья (вторая треть XIII – первая треть XIV в.). Нижний Новгород, 2004.

Русина О. Украіна під татарами і Литвою. Киів, 1998.

Рыбаков Б. А. Из истории московско-нижегородских отношений в начале XV в. (мощевик княгини Марии 1410 г.) // Материалы и исследования по археологии СССР. Вып. 12. М.; Л., 1949.

Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1960.

Сергеевич В. И. Древности русского права. Изд. 3-е. Т. 1. СПб., 1909.

Словарь древнерусского языка (ХI-ХIV вв.). Т. 1. М., 1988; Т. 4. М., 1991.

Словарь русского языка ХI–XVII вв. Т. 19. М., 1994.

Соколова Н. В. Древнейшие акты Нижегородского Печерского монастыря // Проблемы происхождения и бытования памятников древнерусской письменности и литературы. Нижний Новгород, 1995.

Соловьев СМ. Сочинения. Кн. 2. М., 1988.

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 2. СПб., 1895.

Стрельников СВ. Об особенностях политической истории Ростовской земли в XIV-ХV вв. // История и культура Ростовской земли. 2002. Ростов, 2003.

Стрельников СВ. К вопросу об особенностях политической истории Ростовской земли в XIV-ХV вв. // Исследования по русской истории и культуре. М., 2006.

Таловин Д. С. Князь Михаил Андреевич и Нижегородское Поволжье в начале XIV в. // Городецкие чтения. Вып. 3. Городец, 2000.

Темушев В. Н. Борьба за Лопастну между Москвой и Рязанью // Верхнее Подонье: Природа. Археология. История. Т. 2. Тула, 2004.

Тюльпин А. Г. Политическая история великого княжества Тверского в первой четверти XV века // Михаил Тверской: личность, эпоха, наследие. Тверь, 1997.

Федоров-Давыдов ГА Клады джучидских монет // Нумизматика и эпиграфика. Вып. 1. М., 1960.

Федоров-Давыдов ГА. Монеты Московской Руси. М., 1981.

Федоров-Давыдов ГА. Монеты Нижегородского княжества. М., 1989.

Фетищев CA. К истории договорных грамот между князьями московского дома конца XIV – начала XV в. // Вспомогательные исторические дисциплины. Вып. 25. СПб., 1994.

Фетищев CA. К вопросу о присоединении Мурома, Мещеры, Тарусы и Козельска к Московскому княжеству в 90-е гг. XIV в. // Российское государство в XIV-ХVII вв. СПб., 2002.

Фетищев С. А. Московская Русь после Дмитрия Донского: 1389–1395 гг. М., 2003.

Флоря Б. Н. Борьба московских князей за смоленские и черниговские земли во второй половине XIV в. // Проблемы исторической географии России. Вып. 1. М., 1982.

Цепков А. И. Время присоединения Коломны к Москве // Славянские хроники. СПб., 1996.

Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV-ХV вв. Ч. 1. М., 1948.

Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV-ХV веках. М., 1960.

Черкасова М. С. Кубено-Заозерский край в XIV–XVI веках//Харовск: краеведческий альманах. Вологда, 2004.

Черменский П. Н. Материалы по исторической географии Мещеры // Археографический ежегодник за 1960 г. М., 1962.

Черменский П. Н. Из истории феодализма на Мещере и в Мордве // Археографический ежегодник за 1963 г. М., 1964.

Чернов С. З. Волок Ламский в XIV – первой половине XVI в.: структуры землевладения. М., 1998.

Чеченков П. В. Интеграция нижегородских земель в политическую систему великого княжества Московского в конце XIV – первой половине XV века // Нижегородский Кремль. К 500-летию основания каменной крепости – памятника архитектуры XVI века. Нижний Новгород, 2001.

Шабульдо Ф. М. Земли Юго-Западной Руси под властью Великого княжества Литовского. Киев, 1987.

Шеков A.B. Верховские княжества (краткий очерк политической истории. XIII – середина XVI в.). Тула. 1993.

Шеков A.B. О времени упоминания средневековых верхнеокских городов в обзоре «А се имена всем градом рускым, далним и ближним» // Верхнее Подонье: Природа. Археология. История. Т. 2. Тула, 2004.

Экземплярский A.B. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. 2. СПб., 1891.

Юшко A.A. О некоторых волостях и волостных центрах Московской земли XIV в. // Древняя Русь и славяне. М., 1978.

Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962.

Янин В. Л. Борьба Новгорода и Москвы за Двинские земли в 50-70-х годах XV в. // Исторические записки. Т. 108. М., 1982.

Янин В. Л., Зализняк A.A. Берестяные грамоты из новгородских раскопок 1997 г. // Вопросы языкознания. 1998. № 3.

Fennell J.L.I. The Emergence of Moscow. L., 1968.

Kuczynski S.M. Ziemie chernihowsko-siewerskie pod rzadami Litwy. Warszawa, 1936.

Vodoff W. A propos des «achats» (kupli) d'Ivan 1-er de Moscou //Journal des savants. Paris, 1974. № 2.

Список сокращений

АСЭИ – Акты социально-экономической истории Северо-Восточной

Руси XIV – начала XVI в.

АФЗХ – Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI веков

ВИД – Вспомогательные исторические дисциплины

ГИМ – Государственный исторический музей

ГВНП – Грамоты Великого Новгорода и Пскова

Д ДГ – Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв.

НiЛ – Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов

ПИ – Проблемы источниковедения

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей

РГБ – Российская государственная библиотека

РИИР – Редкие источники по истории России

Примечания

1

См.: Горский A.A. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. М., 1996. Гл. 1; он же. Русь: От славянского Расселения до Московского царства. М., 2004. Ч. 3, гл. 1.

2

ПСРЛ. Т. 1. М., 2001. Стб. 472, 473, 475, 476, 485 (Лаврентьевская летопись); Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.; Л., 1965. С. 178 (Житие Александра Невского); ГВНП. М.; Л., 1949. № 1–3. С. 10–13 (договоры Новгорода с великим князем владимирским Ярославом Ярославичем).

3

ПСРЛ. Т. 2. М., 2001. Стб. 793 (Ипатьевская летопись).

4

Там же. Стб. 840.

5

Там же. Стб. 893.

6

Там же. Стб. 799–800.

7

Там же. Т. 1. Стб. 475.

8

Там же.

9

В источниках упоминаются Новгородская, Волынская, Киевская, Рязанская земли (ГВНП. № 6,7,9,10,15. С. 16, 17,19–22,29,30; НiЛ. М.; Л., 1950. С. 99, 361; Макарий, митрополит Московский и Коломенский. История русской церкви. Кн. 3. М., 1995. С. 415 (Житие митрополита Петра); Прохоров Г. М. Повесть о Митяе. Л., 1978. С. 205, 207–208 (Житие Митрополита Петра, вторая редакция); ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Пг., 1922. Стб. 67,80,129, 134–135,146,150 (Рогожский летописец).

10

НiЛ. С. 341, 378,395; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб.117,153; Полоцкие грамоты XIII – начала XVI века. Вып. 1. М., 1977. С. 51.

11

ГВНП. № 6, 7, 9-11,14, 15. С. 16, 17,19–23, 28–30.

12

Приселков М. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 353 (под 1309 г.); Макарий, митрополит Московский и Коломенский. Указ. соч. С. 415. Термин «Суздальская земля» может применяться в грамотах, исходящих от князей Северо-Восточной Руси, но только адресованных новгородской стороне (ГВНП. № 14,15. С. 28–30).

13

Первая фиксация – в духовной грамоте великого князя Семена Ивановича 1353 г. (ДДГ. М.; Л., 1950. № 3. С. 14). Далее см.: Там же. № 5-15. С. 20–24, 26–29,31,32, 34,37–43; ГВНП. № 16. С. 31. О значениях слова «княжение» см.: Словарь древнеруусского языка (XI–XIV вв.). т. 4. М., 1991. с. 360–361.

14

Ср. в договоре Новгорода с великим князем Ярославом Ярославичем (1260-е гг.): «А что, княже, мытъ по твоей земли, и по иной волости, и по всей Суждальскои земли…» (ГВНП. № 2. С. 11). Под «твоей землей» имеются в виду владения Ярослава в пределах «Суздальской земли» (т. е. его собственное Тверское княжество и великое Владимирское), под «иной волостью» – владения других князей Северо-Восточной Руси.

15

ГВНП. № 19, 20, 22, 26, 27, 77, 78. С. 36, 37, 41, 43, 47, 48, 50, 132, 134; ДДГ. № 19, 25, 33, 47, 76. С. 58, 68, 85, 143, 285, 289; Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 465, 470.

16

ДДГ. № 50, 79. С. 150, 298–299; ГВНП. № 23, 26. С. 43, 46.

17

ДДГ. № 39, 50, 59, 63. С. 118, 149,191, 207.

18

В собственно московских документах термин «великое княжение» продолжает употребляться, как и ранее, без территориального определения.

19

ГВНП. № 70, 77, 335, 339. С. 115, 132, 321, 326; ДДГ. № 37, 39, 60, 76, 79. С. 106, 118,192, 283, 296; НiЛ. С. 397, 416.

20

ДДГ. № 39, 49, 50, 54. С. 118, 149,163.

21

Тамже. № 50. С. 150; Розов В. Украшськи грамоти. Т. 1. Киів, 1928. № 76. С. 140.

22

ДДГ. № 23,37,54,59,63,79. С. 62, 105–106,163,187,189,202,204,297,300 (самая ранняя фиксация – в договоре великого князя тверского Бориса Александровича с великим князем литовским Витовтом конца 20-х гг. XV в.).

23

См.: Горский A.A. Русские земли в XIII–XIV веках. С. 45–46,73-75.

24

См.: Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918; Любавский М. К. Формирование основной государственной территории великорусской народности. Заселение центра. Л., 1929; Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960; Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси Х-XIV вв. М., 1984.

25

См.: Карамзин Н. М. История государства Российского. М., 1992. Т. 4. М., 1992. С. 95, 103; Т. 5. М., 1993. С. 74, 106; Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 2. М., 1988. С. 210, 252, 254,282, 336 (примеч. 459), 346; Экземплярский A.B. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. 1. СПб., 1889. С. 59, 61,114,127; Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 118, 330–331; Любавский М. К. Указ. соч. С. 40–42, 46–47, 57–58, 74–76, 81–83, 86–91, 109–110; Черепнин Л. В. Образование… С. 459, 542, 663. Попытки выявления обстоятельств присоединения к Москве некоторых из данных территорий единичны: Кучкин В. А. Из истории процесса централизации в Восточной Европе (Ржева и ее волости в XIV–XV вв.) // История СССР. 1984. № 6; Фетищев С. А. К вопросу о присоединении Мурома, Мещеры, Тарусы и Козельска к Московскому княжеству в 90-е гг. XIV в. // Российское государство в XIV–XVII вв. СПб., 2002.

26

«Примыс лами» в изучаемую эпоху именовались приращения территорий самого разного масштаба (от крупного княжества до отдельного села), преимущественно вне отчинных княжеских владений (см.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 2. СПб., 1895. Стб. 1433–1434; Словарь русского языка XI–XVII вв. Т. 19. М., 1994. С. 224; ДД Г. № 21,22,24,27,30. С. 59, 61,66,70,76,78). В дальнейшем изложении будет иногда для краткости применяться этот термин.

27

См.: Грушевський М. С. iсторія Укра'ши – Руси. Т. 2, 3. Кш'в, 1905; Шабульдо Ф. М. Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского. Киев, 1987; Русина О. Укра'ша під татарами і Литвою. Кш'в, 1998.

28

О некоторых «примыслах» московских князей, не включавших в себя стольные города (рязанских владений на правобережье Средней Оки, Калуги, Медыни, Алексина, Любутска), см.: Горский A.A. Московские «примыслы» конца XIII–XV в. вне Северо-Восточной Руси // Средневековая Русь. Вып. 5. М., 2004.

29

Такого рода явление имело место и в домонгольскую эпоху, и во второй половине XIII–XV в., а в Московском государстве и в XVI столетии. В отличие от «примыслов», перераспределение уделов (в домонгольскую эпоху – «волостей») между членами княжеской семьи не влекло за собой появление прав наследственного владения ими.

30

Частично результаты исследования изложены ранее в статьях: Горский A.A. Политическая борьба на Руси в конце XIII в. и отношения с Ордой // Отечественная история. 1996. № 3; он же. Брянское княжество в политической жизни Восточной Европы (конец XIII – начало XV в.) // Средневековая Русь. Вып. 1. М., 1996; он же. Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств в конце XIV – середине XV в. // Средневековая Русь. Вып. 4. М., 2004; он же. Московские «примыслы» конца XIII–XV в. вне Северо-Восточной Руси; он же. От «земель» к «великим княжениям»: О тенденциях политического развития в Восточной Европе XIII–XV вв. // Cahiers du monde russe. Т. 46. Fase. 1–2. La Russie vers 1550: monarchie nationale ou empire en formation? Paris, 2005; он же. Восточная Европа в XIII–XV вв.: от «земель» к «великим княжениям» // Вестник истории, литературы, искусства. Т. 2. М., 2006 (в двух последних публикациях учитывается большее число «примыслов», чем рассматривается в настоящей работе – включая литовские и некоторые приобретения московскими князьями территорий без стольных городов).

31

Кучкин В. А. Сколько сохранилось духовных грамот Ивана Калиты // Источниковедение отечественной истории. 1989. М., 1989.

32

Там же.

33

Кучкин В. А. Русские земли и княжества перед Куликовской битвой // Куликовская битва. М., 1980. С. 90–91.

34

Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М.,1975. С. 144–145.

35

Назаров В. Д. Дмитровский удел в конце XIV – середине XV в. // Историческая география России. XII – начало XX в. М., 1975. С. 50–51, примеч. 27; Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485). Тверь, 1994. С. 280–282.

36

Фетищев С. А. К истории договорных грамот между князьями Московского дома конца XIV – начала XV в. // ВИД. Вып. 25. СПб., 1994. С. 66–68. Вероятнее датировка первой половиной 1404 г.: обновить докончание с Владимиром Андреевичем требовалось в силу того, что последнему был передан после смерти князя Василия Кирдяпы Дмитриевича (датируется зимой 1403–1404 гг.) принадлежавший тому Городец на Волге (см. об этом параграф «Нижний Новгород»).

37

Там же. С. 68–69.

38

Иванов Д. И. Московско-литовские отношения в 20-е гг. XV столетия // Средневековая Русь. Вып. 2. М., 1999. С. 87–90. См. также: Клосс Б. М. Избранные труды. Т. 1: Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 118–119.

39

Зимин A.A. О хронологии духовных и договорных грамот XIV–XV вв. // ПИ. Вып. 6. М., 1958. С. 294–295.

40

Зимин A.A. Указ. соч. С. 317.

41

Каштанов С. М. Социально-политическая история России конца XV – первой половины XVI в. М., 1967. С. 198–202.

42

О генеалогических связях летописей см.: Лурье Я. С. Генеалогическая схема летописей XI–XVI вв., включенных в «Словарь книжников и книжности Древней Руси» // ТОД РЛ. Т. 40. Л., 1985; он же. Две истории Руси 15 века. СПб., 1994; Бобров А. Г. Новгородские летописи XV века. СПб., 2000. Помимо обозначенных на схеме, привлекались также в некоторых случаях данные других летописей XV – первой половины XVI века: Тверского сборника (донесшего текст тверского летописания XIV–XV вв.), Московской Академической летописи (сохранившей фрагменты ростовского летописания конца XIII – начала XV в.), Сокращенного ростовского свода конца XV в., Белорусско-литовских летописей, «Летописца от 72-х язык», Типографской летописи, Сокращенных сводов конца XV в., Летописи Авраамки, Софийской II, Никоновской, Устюжской летописей.

43

ПСРЛ. Т. 18. СПб., 1913. С. 74–75,79 (Симеоновская летопись).

44

ПСРЛ. Т. 18. С. 79; Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в Х-XIV вв. М., 1984. С. 119.

45

Кучкин В. А. Формирование… С. 101, 119,128.

46

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 526 (под 6791 г.) (Московская Академическая летопись); ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. Пг., 1915. С. 246 (под 6793 г.) (Новгородская IV летопись).

47

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 525–526; Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 246; Т. 6. Вып. 1. М., 2000. Стб. 360 (Софийская I летопись); Т. 37. Л., 1982. С. 31 (Устюжская летопись).

48

См. о нем: Насонов А. Н. Летописный свод XV века (по двум спискам) // Материалы по истории СССР. Вып. 2. М., 1955. С. 277–282.

49

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 526; Насонов А. Н. Летописный свод XV века… С. 297.

50

Исключение составил A.B. Экземплярский, но он ограничился только несколькими недоуменными вопросами (Экземплярский A.B. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. 2. СПб., 1891. С. 26–27,32,79,130–131).

51

См.: Там же. Т. 2. С. 75.

52

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 119.

53

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 526; Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 246–247; Т. 6. Вып. 1. Стб. 359–361; Насонов А. Н. Летописный свод XV века… С. 296–297.

54

Там же. Т. 1. Стб.527.

55

Ср.: Экземплярский A.B. Указ. соч. Т. 2. С. 27.

56

Конев С. В. Синодикология. Часть II: Ростовский соборный синодик // Историческая генеалогия. Вып. 6. Екатеринбург, 1995. С. 101.

57

См.: Горский A.A. Москва и Орда. М., 2000. С. 12–16.

58

См.: Там же. С. 14–15; Горский A.A. Ногай и Русь // Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М., 2002. С. 132–134.

59

См.: Горский A.A. Ногай и Русь. С. 134–137.

60

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. Пг., 1915. С. 246; Т. 6. Вып. 1. Стб. 360; Т. 1. Стб. 526. «Царевичами» на Руси называли представителей ханского рода.

61

См.: Тизенгаузен В. Г. Сборник документов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. СПб., 1884. С. 105–106; Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Т. 2. М.; Л., 1960. С. 83.

62

См.: Горский A.A. Ногай и Русь. С. 138–141.

63

ПСРЛ.Т. 18. СПб., 1913. С. 78.

64

Там же. С. 81; Приселков М. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 344 и примеч. 2.

65

Б. М. Пудалов подверг сомнению мое предположение об обмене в 1288 г. Андрея и Федора княжествами (впервые об этом написано в статье: Горский A.A. Политическая борьба на Руси в конце XIII века и отношения с Ордой // Отечественная история. 1996. № 3. С. 76–77) на основании того, что «вокняжение Федора Ростиславича в Городце не удается подтвердить историческими источниками. В 1294 г. Городец определенно принадлежал Андрею Александровичу, а Федор Ростиславич тогда же княжил в Ярославле» (Пудалов Б. М. Русские земли Среднего Поволжья (вторая треть XIII – первая треть XIV в.). Нижний Новгород, 2004. С. 153, примеч. 80). Утверждение это вызывает по меньшей мере удивление. О вокняжении Андрея в Ярославле и сына Федора в Угличе в 1288 г. имеются прямые летописные известия. Под 1294 г. мы располагаем прямым известием не о «княжении», а о вокняжении Федора в Ярославле (см. ниже примеч. 78). Из сопоставления этих известий следует вывод, что в период 1288–1294 гг. в Ярославле княжил Андрей Александрович. Где же мог княжить в это время Федор Ростиславич, как не в Городце? Ведь ущемление владельческих прав Федора в 1288 г. предположить невозможно, т. к. он оставался союзником Андрея, а его сын получил тогда особый стол – углицкий. Разумеется, прямого сообщения о вокняжении Федора в Городце нет (если бы оно дошло, то и обсуждать было бы нечего), что неудивительно, поскольку ростовского летописца, перу которого принадлежит известие 1288 г., мало интересовали события, происходившие за пределами владений потомков Константина Всеволодича; но косвенных данных на этот счет более чем достаточно.

66

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 247; Т. 6. Вып. 1. Стб. 360.

67

Там же. Т. 1. Стб. 526; Насонов А. Н. Летописный свод XV века… С. 297.

68

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 526; Насонов А. Н. Летописный свод XV века… С. 296.

69

См.: ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 247; Т. 6. Вып. 1. Стб. 361; Т. 15. Вып. 1. Пг., 1922. Стб. 34 (Рогожский летописец); Т. 18. С. 81; НiЛ. М.; Л., 1950. С. 326; Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 344. Сообщение о походе Дмитрия Александровича на Тверское княжество дошло в трех вариантах. При этом его новгородский вариант, содержащийся в НГЛ, Новгородской IV и Софийской I летописях, датирует это событие 6797 г., тверской (Рогожский летописец) – 6796, а Троицкая и Симеоновская летописи – 6795. Последняя датировка вряд ли содержалась в т. н. «великокняжеском своде 1305 г.» – протографе Лаврентьевской и Троицкой летописей (см. об этом: Лурье Я. С. Генеалогическая схема летописей XI–XVI вв., включенных в «Словарь книжников и книжности Древней Руси» // ТОДРЛ. Т. 40. Л., 1985. С. 196, 198), т. к. в Лаврентьевской летописи (наиболее ранней из сохранивших текст этого свода) известия о походе Дмитрия под 6795 г. нет (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483; неясно, стояло ли оно там под одним из последующих годов или отсутствовало вовсе, поскольку статьи последующих лет приходятся на утраченный в Лаврентьевском списке лист). Тверской рассказ наиболее подробен, именно из него ясно, что поход Дмитрия Александровича на Тверское княжество и поход Дмитрия Борисовича на Кашин (в Новгородской IV и Софийской I упоминающиеся раздельно) – одно и то же, так как Дмитрий Борисович назван среди участников похода великого князя, а Кашин – в качестве города, подвергшегося осаде. Но датировки Рогожского летописца за конец XIII – начало XIV в. во многих случаях неточны. Между тем в Новгородской IV и Софийской I летописях 6797 годом датированы два текстуально не связанных между собой, но говорящих об одном и том же событии известия: новгородское – о походе Дмитрия Александровича «къ Тфери» и ростовское – об овладении Дмитрием Борисовичем своей «отчиной» и его походе к Кашину. Следовательно, на 6797 г. указывают два независимых летописных источника – новгородский и ростовский (оба придерживались мартовского стиля). По этой причине верной следует признать датировку похода Дмитрия Александровича против Михаила Тверского 1289 годом.

70

Скорее всего, именно присутствие в Северо-Восточной Руси ордынского воинского контингента вынудило Андрея Александровича в том же 1289 г. выступить в союзе с Дмитрием против Михаила Тверского (он участвовал в походе на Кашин – ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 34).

71

ПСРЛ. Т. 18. С. 82; Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 248; Насонов А. Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940. С. 75–77.

72

Тамже. Т. 18. С. 83; Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 346–347.0 дате см.: Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 290.

73

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 248; Т. 6. Вып. 1. Стб. 363; Т. 1. Стб. 527.

74

Последнее предполагали A.B. Экземплярский и В. А. Кучкин (Экземплярский A.B. Указ. соч. Т. 2. С. 130–131; Кучкин В. А. Формирование… С. 120).

75

Перечень одиннадцати взятых городов определенно присутствовал в «своде 1305 г.», и его достоверность не вызывает сомнений (см.: Горский A.A. Политическая борьба на Руси в конце XIII века… С. 88, примеч. 54).

76

ПСРЛ.Т. 1. Стб. 526.

77

Тизенгаузен В. Г. Указ. соч. Т. 1. С. 106–108; Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Т. 2. С. 83–84.

78

Известие о вокняжении Александра Константиновича в Угличе приводится в летописях вместе с сообщением о вокняжении Федора Ростиславича в Ярославле: «се де на княжении в Ярославле Феодоръ князь, а Олександр Костянтиновичь на Углече поле» (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 248; Т. 6. Вып. 1. Стб. 363; Т. 1. Стб. 525). Летописи, восходящие к т. н. «своду 1305 г.», сообщают, что Федор после похода Дюденя сел в Переяславле (Там же. Т. 18. С. 83; Т. 25. М.; Л., 1949. С. 157), при этом в Лаврентьевской летописи вместо Переяславля назван, явно ошибочно, Ярославль (Там же. Т. 1. Стб. 483; о правильности чтения «в Переяславли» свидетельствует известие, имеющееся и в Лаврентьевской, что в 1294 г., после того как был заключен мир между Дмитрием и Андреем Александровичами, Федор Ростиславич «пожже Переяславль»: это было явно сделано в отместку за вынужденное оставление города). Но повлиять на летописи, в составе которых дошло сообщение о вокняжениях Федора Ростиславича и Александра Константиновича (а это своды, содержащие ростовский летописный материал), данная ошибка не могла, так как Лаврентьевская летопись с этими памятниками не связана (см.: Лурье Я. С. Указ. соч. С. 196, 199); к тому же известие о посажении Федора в Переяславле помещено в летописях перед сообщением о приходе Андрея Александровича в Новгород, а запись о вокняжении Федора в Ярославле и Александра в Угличе – после (ср.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483; Т. 18. С. 83 и ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 248; Т. 6. Вып. 1. Стб. 363; Т. 1. Стб. 527). Это явно разные известия: первое (о Переяславле) восходит к «своду 1305 г.», второе является ростовским по происхождению; великокняжеского летописца в первую очередь интересовала судьба Переяславля, столицы Дмитрия Александровича, ростовского – судьба княжений потомков Константина Всеволодича. Таким образом, следует признать, что после похода Дюденя, зимой 1293–1294 гг. Федор Ростиславич занял как переяславский, так и ярославский стол. Следовательно, накануне похода он в Ярославле не княжил. Это является дополнительным аргументом в пользу высказанного выше предположения об обмене в 1288 г. княжениями между Федором и Андреем Александровичем. Очевидно, Ярославль оставался за Андреем в течение всего периода 1288–1293 гг.; теперь же, когда Андрей приобретал великое княжение, и благодаря этому преимущества Ярославского княжества над Городецким перестали играть существенную роль, произошел обратный обмен.

79

См.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 20–24.

80

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483–484 (Лаврентьевская летопись, под 6803 г. ультрамартовским).

81

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 249; Т. 6. Вып. 1. Стб. 363; Т. 1. Стб. 484,527–528; Горский A.A. Москва и Орда. С. 24–26.

82

См.: Кучкин В. А. Первый московский князь Даниил Александрович // Отечественная история. 1995. № 1. С. 99–101; Горский A.A. Москва и Орда. С. 24–25.

83

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 484; Т. 18. С. 83–84; Т. 6. Вып. 1. Стб. 364; Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 250. Распространенное мнение о двух подряд конфликтах княжеских группировок в 1296 г. неоправданно – было одно столкновение, по-разному освещенное в разных летописных источниках (см. об этом: Горский A.A. Москва и Орда. С. 24–27).

84

См.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 27–28.

85

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 486. О датах событий первых лет XIV столетия см.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 119–122,351.

86

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 486; Кучкин В. А. Формирование… С. 128–130.

87

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 486.

88

Есть известие, что Иван завещал свое княжение Даниилу (ПСРЛ. Т. 18. С. 85). Поскольку оно восходит к московскому летописанию, существуют сомнения в его достоверности (Кучкин В. А. Формирование… С. 128–129). Но учитывая, что Даниил Александрович был не только ближайшим родственником, но и главным союзником Ивана Дмитриевича (в отличие от Андрея Александровича, являвшегося его политическим противником), можно полагать, что если он успел высказать свою волю по поводу судьбы Переяславля, она могла быть только такой.

89

ПСРЛ.Т. 1. Стб. 486.

90

ПСРЛ.Т. 18. С. 86.

91

Там же; Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 351 и примеч. 2.

92

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 129–131.

93

Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 351–352; ПСРЛ. Т. 18. С. 86.

94

ПСРЛ. Т. 18. С. 86; НiЛ. М.; Л., 1950. С. 92.

95

ПСРЛ. Т. 18. С. 86.

96

Там же.

97

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 132–139.

98

См.: Зотов Р. В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892. С. 82–84,191,196–198; Горский A.A. Брянское княжество в политической жизни Восточной Европы (конец XIII – начало XV в.) // Средневековая Русь. Вып. 1. М., 1996. С. 76–77.

99

Зотов Р. В. Указ. соч. С. 26.

100

РИИР. Вып. 2. М., 1977. С. 111–113.

101

См.: Там же. С. 112; Зотов Р. В. Указ. соч. С. 85–86; Горский A.A. Брянское княжество… С. 101, примеч. 26.

102

Не исключено, что сыновья смоленского князя Глеба Ростиславича приходились Олегу Романовичу племянниками по матери (см. об этом: Горский A.A. Брянское княжество… С. 78–79.100–101, примеч. 25). Но в этом случае все равно необходимо объяснить, почему им удалось обойти близких родственников Олега по мужской линии – племянников по отцу (Михайловичей) и двоюродных братьев.

103

Грамоты, касающиеся до сношений Северо-Западной России с Ригою и Готским берегом в XII, XIII и XIV веке. СПб., 1857. № 3; Русско-ливонские акты, собранные К. Е. Напьерским. СПб., 1868. № 34. С. 18. Послание написано не ранее 1287 г., поскольку в нем дается отсылка к тяжбе с рижанами купца из Мюнстера Гелмика, завершившейся именно в этом году (см.: Письменные памятники истории Древней Руси: Летописи. Повести. Хождения. Поучения. Жития. Послания. СПб., 2003. С. 258–259). Распространенное мнение о датировке послания именно 1287 г. (см.: там же) некорректно, т. к. из его текста ясно лишь, что разбирательство спора рижан с Гелмикомуже имело место; ссылаться на это событие могли и годы спустя.

104

Смоленские грамоты XIII–XIV вв. М., 1963. С. 66.

105

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 482. Мнение, будто этот поход совершил не Роман Михайлович, а Роман Глебович, племянник Федора Ростиславича Смоленского, неосновательно (см.: Горский A.A. Брянское княжество… С. 77).

106

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 246; Т. 6. Вып. 1. Стб. 360; Т. 1. Стб. 526.

107

См. об этом: Горский A.A. Ногай и Русь. С. 133, 143,145–147.

108

Известно, что Брянск был ключевым пунктом на пути из Южной Руси в Северо-Восточную (см.: Горский A.A. Политическая борьба… С. 85, 91, примеч. 118).

109

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 481–482; Т. 18. С. 79–81.

110

См. об этом: Горский A.A. Москва и Орда. С. 20–24.

111

Нет оснований сомневаться, что в Чернигове был возведен на княжение вместо Олега Романовича также вассал Тохты.

112

См.: Горский A.A. Брянское княжество… С. 79–81.

113

ДДГ. М.; Л., 1950. № 1. С. 7, 9.

114

См.: Мазуров А. Б. Средневековая Коломна в XIV – первой трети XVI в. М., 2001. С. 36–58.

115

См.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 119–120,122-123.

116

ПСРЛ.Т. 1. Стб. 486.

117

См.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 44–45.

118

ПСРЛ. Т. 18. С. 86–87; Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 352 и примеч. 4. С этими событиями связал присоединение Коломны В. А. Кучкин (Кучкин В. А. Первый московский князь Даниил Александрович. С. 102). Д. И. Иловайский и М. К. Любавский относили его к 1300 г. (Иловайский Д. И. История Рязанского княжества. М., 1858. С. 138; Любавский М. К. формирование основной государственной территории великорусской народности. Заселение центра. Л., 1929. С. 40). Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев и А. Е. Пресняков упоминали в связи с присоединением Коломны и поход 1300 г., и события, описанные под 6815 г. (Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 4. М., 1992. С. 102–103, 263, примеч. 211; Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 2. М., 1988. С. 210, 441; Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918. С. 97).

119

Аверьянов К. А. Московское княжество Ивана Калиты. Присоединение Коломны. Приобретение Можайска. М., 1994. С. 3–20.

120

Мазуров А. Б. Указ. соч. С. 96–98.

121

См.: Кучкин В. А. К биографии Александра Невского // Древнейшие государства на территории СССР. 1985 год. М., 1986.

122

Цепков А. И. Время присоединения Коломны к Москве // Славянские хроники. СПб., 1996.

123

ДДГ.№ 19. С. 53; № 39. С. 84–85.

124

Мазуров А. Б. Указ. соч. С. 99, 320.

125

ПСРЛ.Т. 1. Стб. 485.

126

Там же.

127

См.: Экземплярский A.B. Указ. соч. Т. 2. С. 575, 578–579, 626–627.

128

ПСРЛ.Т. 1. Стб. 486.

129

Такое предположение высказывал A.B. Экземплярский (Экземплярский A.B. Указ. соч. Т.2. С. 577, примеч. 1857).

130

АСЭИ. Т. 3. М., 1964. № 309. С. 339; Морозов Б. Н. Грамоты XIV–XVI вв. из копийной книги Рязанского архиерейского дома // Археографический ежегодник за 1987 год. М., 1988. С. 298–300; НiЛ. С. 96, 98; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 44.

131

Мазуров А. Б. Указ. соч. С. 58.

132

Прозвищем «пронский» Ярослав назван в летописном известии о его смерти (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 485).

133

«Князь Юрьи выѣха на Москву съ Рязани… тое же зимы князь Юрьи князя Костянтина убилъ Рязанскаго» (ПСРЛ. Т. 18. С. 86–87).

134

ПСРЛ. Т. 10. М., 1965. С. 176.

135

ДДГ.№ 1. С. 7, 9.

136

См.: Любавский М. К. Указ. соч. С. 40–42; Темушев В. Н. Борьба за Лопастну между Москвой и Рязанью // Верхнее Подонье: Природа. Археология. История. Т. 2. Тула, 2004. С. 44–45.

137

См. о времени формирования Московского княжества: Кучкин В. А. Роль Москвы в политическом развитии Северо-Восточной Руси в конце XIII в. // Новое о прошлом нашей страны. М., 1967.

138

Кучкин В. А. Формирование… С. 98, 102 (карта).

139

ДДГ.№ 4. С. 15, 18.

140

См.: Горский A.A. Московские «примыслы» конца XIII–XV в. вне Северо-Восточной Руси // Средневековая Русь. Вып. 5. М., 2004. С. 126–130.

141

См.: Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951. С. 226–227; Юшко A.A. О некоторых волостях и волостных центрах Московской земли XIV в. // Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 282–284; Темушев В. Н. Указ. соч. С. 44–45.

142

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 63; ДДГ. № 10. С. 29.

143

По мнению В. Н. Темушева, известные из завещания Ивана Калиты в качестве переданных его младшему сыну Андрею волости по Наре – Серпухов, Нарунижское, Нивна, Темна, Голичичи и Щитов – входили в понятие «Лопастенских мест» вместе с упоминаемой в одном ряду с ними волостью Лопасня (Темушев В. Н. Указ. соч. С. 45–47). Но автор сам справедливо отмечает, что в удел Андрея вошли не только приобретенные из состава Рязанской земли территории, но и ряд волостей, относящихся к древнейшему ядру Московского княжества (Там же. С. 46). Очевидно, что деление на уделы не совпадало с пределами присоединенных территорий.

144

ДДГ.№ 1. С. 7.9.

145

См.: Экземплярский A.B. Указ. соч. Т. 2. С. 74–75.

146

РИИР. Вып. 2. М., 1977. С. 27, 101.

147

ПСРЛ. Т. 18. С. 86; о дате см.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 120.351. Мнение, что первоначальным является не чтение «и Можаескъ взялъ», а читающееся в Московском своде конца XV в. по Эрмитажному списку «и можайски князь» (см.: Аверьянов К. А. Указ. соч. С. 20–53), не соответствует генеалогии летописных сводов – речь может идти только об индивидуальной ошибке Эрмитажного списка. Соответственно, не имеют под собой почвы основывающиеся на этом ошибочном чтении предположения о личности «можайского князя» – союзника Юрия, и о том, что Можайск находился в совместном владении нескольких князей и присоединялся к Москве поэтапно (см.: Горский A.A. Московские «примыслы» конца XIII–XV в. вне Северо-Восточной Руси // Средневековая Русь. Вып. 5. М., 2004. С. 134, примеч. 112).

148

См.: Голубовский П. В. История Смоленской земли до начала XV века. Киев, 1891. С. 125, 173,310 и родословная таблица.

149

ПСРЛ.Т. 18. С. 82.

150

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483; НiЛ. С. 328; см. об этих событиях: Горский A.A. Москва и Орда. С. 17–24; он же. Ногай и Русь. С. 144–147.

151

Аверьянов К. А. Указ. соч. С. 34–35.

152

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 485.

153

Не исключено, что речь шла о старшем брате тверского князя Михаила Святославе Ярославиче (Экземплярский A.B. Указ. соч. Т. 2. С. 459, примеч. 1312) или о неизвестном по другим источникам человеке некняжеского происхождения.

154

См.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 20–28; он же. Ногай и Русь. С. 148–149.

155

Недавно в книге с внушительным названием «История земли Можайской Руси Святой (512 г. до н. э. – 1812 г.)» (М., 2003), автор которой представлен как «профессор А. Н. Бубенников», я с удивлением обнаружил (на с. 116–125) приведенный практически полностью текст моей статьи «Политическая борьба на Руси в конце XIII в. и отношения с Ордой» (Отечественная история, 1996, № 3), где изложена одна из приведенных выше версий присоединения Можайска. Ссылки в тексте нет, не упоминается статья и в списке литературы, приложенном к книге. Любопытно, что переписан не только сюжет о Можайске, но и не имеющие к нему прямого отношения разделы моей статьи. При этом в отдельных местах мой текст перебит вставками (очевидно, относящимися к собственному творчеству «профессора Бубенникова»), совершенно нелепыми (например, Ногай объявлен главой Ногайской Орды со столицей в Сарайчике на Яике). Пользуясь случаем, обращаюсь к «профессору Бубенникову» и ему подобным с просьбой: когда в следующий раз решите совершить у меня плагиат, просто приведите текст, не вносите, пожалуйста, собственных добавлений…

156

ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 368; Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 253; Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси Х-XIV вв. М., 1984. С. 206–209. Предполагать, что в известии 1305 г. речь идет о сыне не Андрея Александровича, а Андрея Ярославича, младшего брата Александра Невского (Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 4. М., 1992. С. 263, примеч. 20; Экземплярский A.B. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. 2. СПб., 1891. С. 396; Абрамович Г. В. Князья Шуйские и российский трон. СПб., 1991. С. 17–20; Макарихин В. Н. Нижегородский край XIII–XIV веков по данным русских летописей // Нижегородский край в эпоху феодализма. Нижний Новгород, 1991. С. 7; Таловин Д. С. Князь Михаил Андреевич и Нижегородское Поволжье в начале XIV в. // Городецкие чтения. Вып. 3. Городец, 2000. С. 37–39), нет серьезных оснований. У Андрея Александровича несомненно был сын по имени Михаил (он упомянут в записи на рукописи 1303 г. и ростовском соборном синодике, см.: Столярова Л. В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских кодексов XI–XIV веков. М., 2000. С. 174; Конев С. В. Синодикология. Ч. 2: Ростовский соборный синодик // Историческая генеалогия. Вып. 6. Екатеринбург, 1995. С. 99). Андрей был верным вассалом хана Тохты, и не видно причин, по которым тот стал бы отнимать у его сына отчинные владения. Высказывались сомнения, что в 1305 г. сын Андрея Александровича мог подавлять восстание в Нижнем Новгороде, а также жениться (о его женитьбе в Орде в том же году упоминает ряд летописей конца XV в. – ПСРЛ. Т. 16. СПб., 1889. С. 58; Т. 27. М.; Л., 1962. С. 237, 322), основанные на дате женитьбы его отца на ростовской княжне – 1294 г. и заключении в силу этого, что Михаилу не могло быть более 10 лет (Абрамович Г. В. Указ. соч. С. 19; Таловин Д. С. Указ. соч. С. 58). Однако вряд ли брак, заключенный в 1294 г., был у Андрея Александровича первым. В 1294 г. ему было не менее 34 лет (поскольку младшему Александровичу – Даниилу – исполнилось 33), а скорее всего около 40: такое позднее вступление в первый брак в княжеской среде не было принято. Отсутствие сведений о более ранней женитьбе Андрея не свидетельствует, что ее не было: к примеру, в источниках нет известий о браках его братьев Дмитрия и Даниила, но это не значит, что они были холостяками, так как оба оставили потомство. Кроме того, существует запись в рукописи XIV в. о женитьбе в 1271 г. некоего «Андрея»: очень вероятно, что имеется в виду как раз первый брак Андрея Александровича (см.: Гимон Т. В. Летописные записи на пасхальных таблицах в сборнике XIV века // ПСРЛ. Т. 3: Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 579, 582).

157

Приселков М. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 354 и примеч. 1; ср.: ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 255; Т. 6. Вып. 1. Стб. 370–371 – уточняется, что речь идет о Нижнем Новгороде. Аргументацию в пользу справедливости этого уточнения см.: Кучкин В. А. Формирование… С. 210.

158

Дмитрий Михайлович родился 15 сентября 1298 г. (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 484–485, под 6807 г. ультрамартовским).

159

Предположение Н. С. Борисова, что Петр отказался признать за Дмитрием прерогативы великого князя, необходимые для сбора войск с территории великого княжества Владимирского (Борисов Н. С. Политика московских князей: конец XIII – первая половина XIV века. М., 1999. С. 134–135), выглядит натяжкой – в тексте речь идет именно о столе.

160

Б. М. Пуда лов, возражая против такой интерпретации, написал, что «в тексте анализируемого сообщения прямо указан «стол в Володимери», тогда как «стол в Новгороде Нижнем» в летописных записях об этом периоде (и о более раннем) вообще не упоминается. К тому же для легитимного посажения княжича на „стол“ был необходим ярлык ордынского хана, а не благословение русского митрополита». По собственному мнению Б. М. Пудалова, речь шла о легитимации Дмитрия как соправителя отца (Пудалов Б. М. Русские земли Среднего Поволжья (вторая треть XIII – первая треть XIV в.). Нижний Новгород, 2004. С. 198–199). Но в том-то и дело, что текст допускает двоякое толкование: либо «не благослови столом в Володимери» в смысле владимирским столом, либо «не благослови столом» (не названным), когда оба субъекта действия находились «в Володимери». Что касается ярлыка, то, во-первых, сам Б. М. Пудалов исходит из того, что Юрий Данилович занял Нижний Новгород без ярлыка (Там же. С. 202–204), во-вторых, для приобретения статуса великого князя ярлык требовался тем паче. Соправительство сына великого князя – явление, известное лишь с середины XV в. (и кстати, даже в ту эпоху первый такой прецедент был связан с получением санкции Орды, см.: Горский A.A. Москва и Орда. М., 2000. С. 153–154). Между тем известны факты посажения великими князьями, предшественниками Михаила (Дмитрием и Андреем Александровичами) своих сыновей в прежде стольном городе, вошедшем в состав великого княжения, – Костроме (см.: Кучкин В. А. Формирование… С. 119, 125). Очевидно, Михаил, исходя из того, что Нижегородское княжество должно войти в состав великого Владимирского (см. ниже), действовал в русле этой традиции.

161

По мнению Б. М. Пудалова, около 1310 г. Юрий Данилович захватил только Нижний Новгород, а не все Городецкое княжество; Городец отошел к великому князю. В качестве аналогов таких действий называются приобретения московскими князьями окраинных городов соседних княжеств, Рязанского и Смоленского – Коломны и Можайска (Пудалов Б. М. Указ. соч. С. 200–202). Данные примеры говорят не за, а против предположения автора. Во-первых, Московское княжество не соседило с территорией Городецко-Нижегородского; во-вторых, в отличие от последнего, Рязанское и Смоленское княжества не входили в политическую систему Северо-Восточной Руси; в-третьих, и главное, претензии московских князей на Нижний Новгород были связаны с их родством с семейством Андрея Александровича. Аналогом такой ситуации является эпизод не с Коломной и не с Можайском, а с наследованием Переяславля; но там речь шла как раз об овладении всем княжеством.

162

Существует мнение, что у Михаила Андреевича были братья, от одного из них, Василия, пошла династия князей суздальских (см.: Пудалов Б. М. Указ. соч. С. 219–231). По версии, принятой большинством исследователей, родоначальником суздальской ветви был Андрей Ярославич, брат Александра Невского (см.: Кучкин В. А. Формирование… С. 208). Обе версии опираются на противоречащие друг другу известия поздних (середины XV–XVI в.) источников. Но если полагать, что у Михаила Андреевича остались родные братья, невозможно объяснить факт борьбы за его владения между московскими и тверскими князьями: великокняжеские претензии еще можно как-то допустить, но московские двоюродные братья при наличии братьев родных не имели ни малейших прав; претензии Даниловичей на Нижний Новгород понятны только если признать, что они остались ближайшими родственниками Михаила. Кроме того, ростовский соборный синодик называет у Андрея Александровича лишь двух сыновей – Бориса и Михаила (см.: Конев С. В. Указ. соч. С. 99), Василия не знает, а сведения этого памятника весьма подробны (в частности, он упоминает четырех неизвестных по другим источникам сыновей Даниила Александровича Московского – Там же).

163

См.: Седова P.A. Святитель Петр, митрополит московский, в литературе и искусстве Древней Руси. М., 1993. С. 25; Макарий (Булгаков), митрополит московский и коломенский. История русской церкви. Кн. 3. М., 1995. С. 520, примеч. 10 (комментарий A.A. Турилова).

164

Б. М. Пудалов, невнимательно прочтя текст о событиях вокруг Нижнего Новгорода 1310–1311 гг. в моей статье «Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств в конце XIV – середине XV в.» (Средневековая Русь. Вып. 4. М., 2004. С. 143: «Около 1309–1310 гг., видимо после бездетной смерти Михаила Андреевича, Нижним Новгородом завладел московский князь Юрий Данилович, являвшийся ближайшим родственником (двоюродным братом) Михаила»), «обнаружил» в нем ошибочное утверждение, что Юрий был двоюродным братом Михаила Ярославича Тверского (Пудалов Б. М. Указ. соч. С. 167–168, примеч. 111). Из моего текста совершенно ясно, что речь идет о степени родства Юрия с Михаилом Андреевичем, а не с Михаилом Ярославичем. Михаил Андреевич и Юрий Данилович были сыновьями родных братьев, т. е. являлись двоюродными братьями.

165

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 210–211; Пудалов Б. М. Указ. соч. С. 204–206.

166

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 210–211, 217.

167

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Пг., 1922. Стб. 42; Т. 18. СПб., 1913. С. 89.

168

НiЛ. С. 469; Кучкин В. А. Формирование… С. 141–142,217-218.

169

См.: ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 53; Горский A.A. Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств… С. 144.

170

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 54.

171

Там же. Стб. 55.

172

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 219–228; Горский A.A. Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств в конце XIV – середине XV в. // Средневековая Русь. Вып. 4. М., 2004. С. 144–146.

173

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 5. М., 1993. С. 74–75; Соловьев С. М. Соч. Т. 2. М., 1988. С. 345–346.

174

Экземплярский A.B. Указ. соч. Т. 1. С. 127–128.

175

Там же. Т. 2. С. 420–421.

176

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 276–277.

177

Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв. М., 1960. С. 663–673.

178

Кучкин В. А. Формирование… С. 230–231.

179

Лурье Я. С. Две истории Руси 15 века. СПб., 1994. С. 49–52.

180

Фетищев С. А. Московская Русь после Дмитрия Донского: 1389–1395 гг. М., 2003. С. 100–106.

181

Карамзин Н. М. Указ. соч. Т. 5. С. 280–181, примеч. 144.

182

Лурье Я. С. Указ. соч. С. 42–43.

183

ПСРЛ. Т. 25. М.; Л., 1949. С. 219–220 (Московский свод конца XV в.); Т. 23. СПб., 1910. С. 132–133 (Ермолинская летопись).

184

Там же. Т. 18. С. 142–143; Т. 15. Вып. 1. Стб. 162–164.

185

Это, собственно, не вызывает сомнений у исследователей (Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 665–669; Лурье Я. С. Указ. соч. С. 50, 62).

186

НiЛ. С. 385.

187

Там же: «Того же лѣта преставися посадьникъ Василии Федорович, приимши мънишьскыи чинъ, мѣсяца июня, и положиша у святого Николы».

188

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 372; Т. 6. Вып. 1. Стб. 509.

189

Там же. Т. 4.4.1. Вып. 2. С. 372.

190

Там же. С. 373; Т. 6. Вып. 1. Стб. 509.

191

Там же. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 373; Т. 6. Вып. 1. Стб. 509.

192

Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 437–438 и примеч. 1; с. 444 и примеч. 3.

193

АФЗХ. Ч. 1. М., 1951. № 229. С. 201–202.

194

НiЛ. С. 385.

195

Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 444.

196

См.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 114.

197

Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 444.

198

Мец Н. Д. Некоторые вопросы систематизации монет Суздальско-Нижегородского княжества // Историко-археологический сборник. М., 1962. С. 309–313; Федоров-Давыдов Г. А. Монеты Нижегородского княжества. М., 1989. С. 83–87.

199

Николаева Т. В. Произведения русского прикладного искусства с надписями XV – первой трети XVI в. // Археология СССР. Свод археологических источников. Вып. 1-49. М., 1971. № 4. С. 33–34.

200

Ср.: Мец Н. Д. Указ. соч. С. 311; Чеченков П. В. Интеграция нижегородских земель в политическую систему великого княжества Московского в конце XIV – первой половине XV века // Нижегородский Кремль. К 500-летию основания каменной крепости – памятника архитектуры XVI века. Нижний Новгород, 2001. С. 48.

201

См.: АСЭИ. Т. 2. М., 1958. № 436. С. 480; № 438. С. 481; № 441. С. 485; № 444. С. 485. Т. 3. М., 1964. № 93. С. 129; № 502 (пп. 42,125). С. 479–480.

202

Об уделах сыновей Константина Васильевича см.: Кучкин В. А. Формирование… С. 219–225.

203

ДДГ. № 52. С. 156.158.

204

АСЭИ. Т. 3. № 86,87. С. 117–118; № 92а. С. 128; Антонов A.B. Вотчинные архивы владимирских монастырей и соборов XIV – начала XVII века // Русский дипломатарий. Вып. 4. М., 1998. С. 183–184.

205

Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 456.

206

Там же. С. 453.

207

В источниках имеются две датировки этого события – 1399 и 1395 гг. О верности первой из них см.: Горский A.A. Датировка похода Юрия Дмитриевича в «татарскую землю» и некоторые аспекты московско-тверских отношений в конце XIV в. // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2004. № 4 (18). Мобилизацию аргументов в пользу датировки нападения Семена и Ентяка на Нижний Новгород и ответного похода Юрия Дмитриевича 1395 годом см.: Кучкин В. А. О времени похода князя Юрия Дмитриевича в «татарскую землю» (К вопросу о методах исторического исследования) // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2006. № 3 (25). Работа В. А. Кучкина построена в виде ответа на статью автора этих строк. Продолжать дискуссию по данному вопросу вряд ли есть необходимость (читатель может сопоставить аргументы в пользу обеих датировок в названных работах и решить для себя, какие из них убедительней). Ограничусь несколькими замечаниями, так сказать, «к вопросу о методах исторического исследования». В. А. Кучкин вроде бы подробнейшим образом разобрал мой текст (вплоть до исправления опечаток), но при этом полностью обошел молчанием один из главных аргументов, высказанных мной в пользу датировки событий 1399 годом: наличие в Софийской I и Новгородской IV летописях (древнейших источниках, содержащих дату 6903 (1395) г.) серии бесспорно неверных датировок событий вокруг Нижнего Новгорода конца XIV – начала XV в., при наличии в Троицкой летописи (наиболее ранней из содержащих дату 6907 (1399) г.) бесспорно верных дат тех же событий. Ни слова не говорится в статье В. А. Кучкина и о наличии в Софийской I – Новгородской IV еще одного (краткого) известия о походе Юрия Дмитриевича «в Казань», и именно под 1399 г. Причем в прежних своих публикациях В. А. Кучкин упоминал это известие и полагал, что в 1399 г. Юрий Дмитриевич совершил еще один поход в средневолжские владения Орды (Кучкин В. А. О дате взятия царевичем Ентяком Нижнего Новгорода // Норна у источника Судьбы: Сборник статей в честь Елены Александровны Мельниковой. М., 2001. С. 220–221; он же. Договорные грамоты московских князей XIV века: Внешнеполитические договоры. М., 2003. С. 302–303). Теперь же, подробно обосновав тезис о невозможности с точки зрения политической ситуации вторжения московских войск в ордынские владения в 1399 г., исследователь странным образом «забывает», что источники, которые он считает наиболее достоверными – Софийская I и Новгородская IV летописи, – прямо говорят о таком вторжении в 1399 г.! Соответственно, отсутствует и реакция на мое предположение, что в Софийской I – Новгородской IV имеет место дублировка известия о походе Юрия Дмитриевича, которая и привела составителя их протографа к переносу пространного рассказа о событиях вокруг Нижнего Новгорода из 1399 г. в 1395.

208

Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 453; ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 379–380.

209

Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 454–455.

210

ДДГ. № 16. С. 43–44 (договор Василия I с Владимиром Андреевичем, первая половина 1404 г.).

211

ДДГ. № 20. С. 56. По мнению П. В. Чеченкова, духовная свидетельствует, что Василий I во время ее составления Нижним не владел; исходя из этого, он полагает, что нижегородский стол к этому времени занял Даниил Борисович (Чеченков П. В. Указ. соч. С. 48). Но формулировку «а дасть Богъ сыну моему, князю Ивану, держати Новъгород Нижний…» неверно рассматривать как свидетельство о выходе Нижнего из-под московской власти. Аналогично Василий I формулирует и пункт о великом княжении (в принадлежности которого московским князьям усомниться невозможно) – «а дасть Богъ сыну моему, князю Ивану, великое княженье держати». Имеется в виду естественное опасение по поводу будущей судьбы малолетнего княжича (кстати, сбывшееся, так как он не пережил отца); в принадлежности великого княжения и Нижнего Новгорода себе Василий не сомневался.

212

АСЭИ.Т.З. № 481. С. 466.

213

Там же. № 480. С. 465–466.

214

ПСРЛ. Т. 15. М., 1965. Стб. 484. Не исключено, что командовавший этим отрядом «царевич» – тот же Ентяк, участвовавший в набеге 1399 г. и, по-видимому, управлявший при Едигее Булгарией – ередневолжским улусом Орды.

215

ПСРЛ. Т. 25. С. 240; Т. 23. СПб., 1910. С. 143.

216

Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 280–281; Насонов А. Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940. С. 143.

217

Рыбаков Б. А. Из истории московско-нижегородских отношений в начале XV в. (мощевик княгини Марии 1410 г.) // Материалы и исследования по археологии СССР. Вып. 12. М.; Л., 1949; Николаева Т. В. Указ. соч. С. 32.

218

См.: Горский A.A. Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств… С. 145.

219

ПСРЛ.Т. 25. С. 240.

220

См.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 133–134.

221

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 186; Т. 15. М., 1965. Стб. 485–486 (Тверской сборник).

222

См.: Кучкин В. А. Формирование… Карта на с. 224.

223

Среднее Поволжье в это время продолжало контролироваться Едигеем – там чеканились монеты хана Пула да (Булата), от лица которого он правил (см.: Федоров-Давыдов Г. А. Клады джучидских монет // Нумизматика и эпиграфика. Вып. 1. М., 1960. С. 168–170).

224

ПСРЛ. Т. 15. С. 485–486.

225

См.: Горский А. А. Брянское княжество в политической жизни Восточной Европы (конец XIII – начало XV в.) //Средневековая Русь. Вып. 1.М., 1996. С. 89–90,107, примеч. 101.

226

ПСРЛ. Т. U.M., 1965. С. 219.

227

Там же. С. 221; Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1960. С. 184.

228

ПСРЛ. Т. 15. Стб. 486–487.

229

Сафаргалиев М. Г. Указ. соч. С. 190–192.

230

ДДГ. № 17. С. 47.

231

Там же. № 56. С. 180–181.

232

ПСРЛ.Т. 25. С. 241, 245.

233

Там же. С. 243. О владельческих правах Ивана Васильевича на Нижегородское княжество говорит и ссылка на его пожалование в позднейшей грамоте Василия II Дудину монастырю (АСЭИ. Т. 3. № 299. С. 327). Не исключено, что Иван (родившийся в 1397 г.) считался нижегородским князем еще до захвата Нижнего Даниилом Борисовичем в 1408 г. (если верно предположение, что с ним связано изображение Иоанна Крестителя на нижегородских монетах, чеканенных до 1409 г.: Федоров-Давыдов Г. А. Монеты Нижегородского княжества. С. 119–121).

234

ПСРЛ. Т. 25. С. 243.

235

О внутриордынской борьбе в эти годы см.: Сафаргалиев М. Г. Указ. соч. С. 190–193.

236

ПСРЛ. Т. 25. С. 244.

237

Там же.

238

АФЗХ. Ч. 1. № 234. С. 205.

239

АСЭИ. Т. 2. № 435. С. 479. П. В. Чеченков полагает, что разная титулатура Александра Ивановича («князь» – в первой грамоте, «великий князь» – во второй) свидетельствует о разновременности грамот, и выдвигает предположение, что с 1414 г. Александр Иванович был нижегородским князем, при том что номинально титулом великого князя нижегородского владел Иван, сын Василия I; после же его смерти, выдав за Александра свою дочь, Василий I посадил его на нижегородский стол уже с титулом «великого» (Чеченков П. В. Указ. соч. С. 50–52). Вряд ли есть достаточные основания для такого сложного построения. Не говоря уже о том, что первая грамота дошла в списке XVII в., а вторая – XIX, в силу чего нельзя быть уверенным в точной передаче титулатуры, можно отметить, что нижегородские князья не всегда последовательно именовались великими: так, Даниил Борисович по восстановлении его в Нижнем ок. 1424 г. в жалованной грамоте назван «великим князем», а в сборнике Нижегородского Печерского монастыря – «благоверным князем» (см. ниже, примеч. 254, 261); в 1445 г., когда было ненадолго восстановлено Нижегородско-Суздальское княжество в полном объеме, ни один из его владетелей – ни Василий, Федор Юрьевич – в их договоре с Дмитрием Шемякой «великими» не поименованы (см.: ДДГ. № 40).

240

Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. Ч. 1. М.; Л., 1948. С. 88–89. «РИИР. Вып. 2. С. 18–19, 93. 95; ПСРЛ. Т. 24. Пг., 1921. С. 230 (родословец, помещенный в Типографской летописи).

241

Экземплярский A.B. Указ. соч. Т. 2. С. 435–437; АСЭИ. Т. 2. С. 565–566.

242

В «Описной книге» Спасо-Евфимьева монастыря 1660 г. упоминается его грамота 6940 (1432) г. (АСЭИ. Т. 3. № 502. С. 482, п. 6), а в договорной грамоте Василия II с Дмитрием Шемякой 1434 г. об Александре говорится как об умершем (ДД Г. № 34. С. 88).

243

АСЭИ. Т. 2. № 438. С. 481.

244

Ср.: Там же. С. 565.

245

РИИР. вып. 2. С. 19; ПСРЛ. Т. 24. С. 230.

246

РИИР. Вып. 2. С. 95.

247

Формально браки между троюродными братом и сестрой (шестая степень родства) не разрешались, но на практике князьям в случае необходимости удавалось добиться церковной санкции и на более близкородственные матримониальные союзы.

248

ДДГ.№ 22. С. 61.

249

См.: Сафаргалиев М. Г. Указ. соч. С. 192–193.

250

АСЭИ. Т. 2. № 436, 438; Т. 3. № 502. С. 482. П. 6.

251

АСЭИ. Т. 2. № 435. С. 479.

252

«Мир с великим князем», упомянутый в одной из грамот Александра Ивановича Нижегородского, нельзя связывать с бегством Ивана Борисовича в 1418 г. в Орду (как предположил И. А. Голубцов – АСЭИ. Т. 2. С. 480). В момент выдачи грамоты Александр уже был нижегородским князем, а получил он этот стол явно вместе с женитьбой в начале 1419 г., т. е. позже бегства Ивана. Скорее всего, имел место какой-то конфликт Александра уже в качестве князя нижегородского с Василием I, вскоре улаженный.

253

АФЗХ. Ч. 1. № 273. С. 204–205. Грамота Даниила практически дословно повторяет пожалование, сделанное на те же земли Василием I 20 февраля 1423 г. (АСЭИ. Т. 3. № 296. С. 323–324).

254

Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. С. 89.

255

ДД Г. № 21. С. 59; Греков И. Б. К вопросу о датировке так называемой «второй духовной грамоты» московского князя Василия I // Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. М., 1963. Исследователи датировали эту грамоту по-разному в пределах конца 10-х – первой половины 20-х гг. XV в. (см.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы. Ч. 1. С. 88–90; сам Л. В. Черепнин связывал неуверенность Василия по поводу Нижнего Новгорода с тем, что эта духовная была составлена в период княжения там Александра Ивановича).

256

АСЭИ. Т. 3. № 294. С. 321.

257

ПСРЛ. Т. 25. С. 263, 395.

258

АСЭИ. Т. 2. № 444. С. 485–486.

259

Кучкин В. А., Флоря Б. Н. О докончании Дмитрия Шемяки с нижегородско-суздальскими князьями // Актовое источниковедение. М., 1979; Кучкин В. А. «Данная» черницы Марины // Исторические записки. Т. 108. М., 1982. С. 310; Зимин A.A. Витязь на распутье. М., 1991. С. 224; Соколова Н. В. Древнейшие акты Нижегородского Печерского монастыря // Проблемы происхождения и бытования памятников древнерусской письменности и литературы. Нижний Новгород, 1995. С. 61.

260

См.: Беляева O.K. К вопросу об использовании памятников древнерусской письменности в старообрядческих политических сочинениях первой четверти XVIII в. // Общественное сознание, книжность, литература периода феодализма. Новосибирск, 1990. С. 15 (рукопись начала XVIII в.: РГБ. Ф. 247. Рогожское собр. № 503. Л. 136 об. – 137). Этотже сборник упомянут еще в одной рукописи (конца XVII – начала XVIII в.) – РГБ. Ф. 299. Собр. Тихонравова. № 523. Л. 140 об.): «Писана… в лето 6932 при благодарном князе Даниле Борисовиче и при освященном Фотие, митрополите киевском и всеа России, что он писал ко Иосифе, архимандриту Печерскому» (см.: Емченко Е. Б. Стоглав: исследование и текст. М., 2000. С. 210–211).

261

Иванов Д. И. Московско-литовские отношения в 20-е годы XV столетия // Средневековая Русь. Вып. 2. М., 1999. С. 87–90. Ср. также наблюдения Б. М. Клосса над списками духовных грамот Василия II, приведшие автора к выводу, что интересующая нас грамота составлена между 1423 и 1425 гг. (Клосс Б. М. Избранные труды. Т. 1. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 118–119).

262

Пудалов Б. М. Нижегородское Поволжье в первой половине XV века // Городецкие чтения. Вып. 3. Городец, 2000.

263

ПСРЛ. Т. 25. С. 248. Б. Н. Флоря и A.A. Турилов обратили внимание автора этих строк на то, что данная молитва по своему чину соответствует молитве, читаемой над гробом человека, отлученного от церкви (см.: Алмазов А. И. Тайная исповедь восточной православной церкви. Одесса, 1894. Т. 2. С. 292–293; 1894. Т. 3. С. 88–89 2-й пагинации). Можно было бы полагать, что отлучение последовало после событий 1410 г., когда посланный Даниилом Борисовичем на Владимир русско-татарский отряд разграбил Успенский собор, а Фотию, только накануне набега выехавшему из Владимира, пришлось прятаться от татар в лесах (см.: ПСРЛ. Т. 11. С. 215–217). Но в молитве названо другое согрешение – «преставление крестного целования» (Пудалов Б. М. Нижегородское Поволжье… С. 100). Речь может идти о договоренности с Василием 11394 г., по которой Даниил, вероятно, в обмен на вокняжение в Суздале обязался не претендовать на Нижний Новгород (что было нарушено им в 1408 г.); другой возможный вариант – что имеется в виду крестное целование, на которое Даниил пошел в 1417 г., когда приехал в Москву, и которое он нарушил, бежав в следующем году и предъявив затем вновь претензии на нижегородское княжение. Второе кажется более вероятным, так как после возвращения на Русь в 1417 г. и примирения с Василием I Даниил Борисович, скорее всего, должен был получить от митрополита прощение за свои предшествующие политические прегрешения.

264

Пудалов Б. М. Нижегородское Поволжье… С. 97–99; он же. Борьба за Нижегородский край в первой трети XV века (новый источник) // Поволжье в Средние века. Нижний Новгород. 2001. С. 133–134. Для предположения автора, что Даниил княжил одновременно и в Суздале, опоры в источниках не находится.

265

ДДГ.№ 24. С. 64, 66.

266

См.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 137–139.

267

См.:ПСРЛ.Т. 15. Вып. 1. Стб. 61.

268

Соответственно и третья духовная грамота Василия I может быть отнесена как к 1424, так и ко второй половине 1423 г. Что касается указания жалованной грамоты Даниила Борисовича о его выходе на свою отчину «от Махметя царя в другий ряд», то эти слова не обязательно понимать так, что именно Улуг-Мухаммед дважды выдавал ему ярлык: и «от Махметя царя», и «в другий ряд» могут являться самостоятельными указаниями – первое о том, какой хан пожаловал нижегородскую отчину Даниилу, второе – в который раз в своей жизни князь ее получил.

269

АСЭИ.Т. 2. № 437. С. 480–481.

270

Там же. № 435. С. 479.

271

Весной 1425 г. в Нижний Новгород пришел, спасаясь от войск Василия II, вступивший с ним в конфликт по поводу великого княжения Юрий Дмитриевич; при приближении московских войск он бежал за Суру, а после их ухода вернулся в Галич через Нижний (ПСРЛ. Т. 25. С. 246). Но из этих сведений нельзя заключить, был тогда в Нижнем Новгороде отдельный князь или уже нет.

272

АСЭИ.Т.2.№ 436. С. 480.

273

Там же. № 438. С. 481.

274

Он упоминается в договорных грамотах Василия с Дмитрием Шемякой 1434 и 1436 гг. (ДДГ. № 34,35. С. 88, 91,97,99).

275

АСЭИ. Т. 1. № 176; Т. 2. № 446, 450, 453.

276

ПСРЛ. Т. 23. С. 151; Кучкин В. А., Флоря Б. Н. Указ. соч. С. 206; Зимин A.A. Указ. соч. С. 89–90. В духовной грамоте Василия II (1461 или начало 1462 г.) Суздаль уже фигурирует как непосредственное владение великого князя (ДДГ.№ 61.С. 194).

277

ДД Г. № 40. С. 119–120. Под власть Василия и Федора была также передана Вятка; видеть в этом свидетельство вхождения Вятской земли в состав Нижегородского княжества в более ранние времена оснований, однако, нет (см.: Низов В. В. К истории вятско-нижегородских отношений в конце XIV – первой половине XV в. // Россия в IX–XX веках: проблемы истории, историографии и источниковедения. М., 1999).

278

См.: Кучкин В.А., Флоря Б. Н. О докончании Дмитрия Шемяки с нижегородско-суздальскими князьями // Актовое источниковедение. М., 1979; Назаров В. Д. Д окончание князей Шуйских с князем Дмитрием Шемякой и судьбы Нижегородско-Суздальского княжества в середине XV века // Архив русской истории. Вып. 7. М., 2002.

279

Место Улуг-Мухаммеда в Казанском ханстве занял его сын Махмутек, убивший отца; Василий II не был связан с ним вассальными обязательствами, более того, Махмутек в 1447 г. выступил в качестве союзника Дмитрия Шемяки (см.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 146, 156, примеч. 21).

280

Длительная борьба Москвы за полное присоединение Нижегородского княжества своеобразно отобразилась в источниках: московские летописи лишь дважды «проговорились» о ней (повествуя о попытке Семена Дмитриевича овладеть Нижним в 1399 г. и назвав под 1410 г. Даниила Борисовича князем нижегородским), умолчав и о княжении в Нижнем Новгороде Даниила Борисовича до 1415 г. (и попытках Василия I его оттуда изгнать), и о владении им Александром Ивановичем (хотя он получил Нижний как зять и союзник Василия I), и о вторичном нижегородском княжении Даниила Борисовича в середине 20-х гг. – обо всех этих событиях приходится судить по нелетописным источникам или данным тверского летописания (где рассказано о московских походах на Нижний Новгород 1411 и 1415 гг.).

281

Иван Васильевич, согласно договору, обязан был отдать великому князю все старые ярлыки на Суздаль, Нижний Новгород и Городец и не принимать новых: «А што будет оу мене ярлыков старых на Суждаль. И на Новгород на Нижней, и на Городець, и на все на Новугородское княженье, и мнѣ, господине, князю Ивану, тѣ ярлыки всѣ отдати тобѣ, великому князю и твоим дѣтем безъхитростно. А новых ми ярлыков не имати. А хотя, господине, которой царь ярлыки свои мнѣ каковы дасть на Новгород и на Суждаль, или ко мнѣ пришлет, и мнѣ и тѣ ярлыки всѣ отдати тобѣ, великому князю, и твоим дѣтем, по крестному целованью, а оу себе ми их не держати» (ДДГ. № 52. С. 158; ср. с. 156).

282

Там же.

283

О статусе «служебных» («служилых») князей см.: Назаров В. Д. Служилые князья Северо-Восточной Руси в XV в. // Русский дипломатарий. Вып. 5. М.,1999.

284

ДДГ. № 52. С. 155–159.

285

Кучкин В. А. Формирование. С. 100–101,120, 264.

286

Там же. С. 264–267.

287

ПСРЛ. Т. 24. Пг., 1921. С. 194 (Типографская летопись); Кучкин В. А. Формирование…С. 267.

288

Янин В. Л. Борьба Новгорода и Москвы за Двинские земли в 50-70-х годах XV в. // Исторические записки. Т. 108. М., 1982.

289

Кучкин В. А. Земельные приобретения московских князей в Ростовском княжестве в XIV в. // Восточная Европа в древности и средневековье. М.,1978; он же. Формирование… С. 267–268.

290

Стрельников СВ. Об особенностях политической истории Ростовской земли в XIV–XV вв. // История и культура Ростовской земли. 2002. Ростов, 2003; он же. К вопросу об особенностях политической истории Ростовской земли в XIV–XV вв. // Исследования по русской истории и культуре. М., 2006. то же в кн.: Стрельников СВ. Земледелие в Ростовском крае в XIV – первой трети XVII века. М. – СПб., 2009. С. 152–166.

291

Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам. Т. 2. М., 2008. С. 247. Насонов А. Н. Летописные памятники хранилищ Москвы (новые материалы) // Проблемы источниковедения. Вып. 4. М., 1955. С. 259. На наличие этого известия в Степенной книге обратил внимание A.C. Усачев (Усачев A.C. Степенная книга и древнерусская книжность времени митрополита Макария. М., 2009. С. 342).

292

Клосс Б. М. Избранные труды. Т. 1. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 303–304.

293

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 43–44; НiЛ. С. 98.

294

НiЛ. С. 469; Кучкин В. А. Формирование… С. 140–141.

295

В. А. Кучкин полагает, что присоединение Стретенской половины произошло в 1332 г., когда Иван Калита получил все великое княжение (по смерти Александра Васильевича Суздальского, владевшего в 1328–1331 гг. второй его половиной) (Кучкин В. А. Земельные приобретения… С. 189). Но Житие Сергия Радонежского прямо говорит, что «княжение ростовское» «досталось к Москве» «за год един» после «Федорчуковой рати» (ср.: Стрельников СВ. Об особенностях… С. 9).

296

Это служит одним из аргументов в пользу гипотезы о переходе под московскую власть в 1328 г. всего Ростовского княжества (Стрельников СВ. Об особенностях… С. 9).

297

Ср.: Кучкин В. А. Земельные приобретения…С. 188. Если во время написания Жития (конец первой четверти XV в.) под властью московских князей находилось уже все Ростовское княжество (что представляется наиболее вероятным – см. ниже), агиограф вполне мог интерпретировать имеющуюся у него информацию о «насиловании» Ростова как относящуюся к княжеству в целом.

298

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб.52.

299

Там же. Стб. 53.

300

Там же. Стб. 54.

301

Там же. Стб. 59.

302

Речь идет, разумеется, об относительном суверенитете, т. к. владетельные князья Северо-Восточной Руси зависели от великого князя владимирского и от хана Орды. Но, в отличие от служебных князей, их владельческие права регулировались не великим князем, а ханом.

303

См.: Назаров В. Д. Служилые князья… С. 187.

304

Ср.: Кучкин В. А. Земельные приобретения… С. 188. В летописном известии о поездке русских князей в Орду после воцарения Джанибека упоминаются, помимо ростовского князя, только самостоятельные князья – суздальский, тверской и ярославский.

305

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб.70–71.

306

По вероятному предположению С. В. Гордилина, урезание владельческих прав ростовских князей было связано с поддержкой ростовскими Васильевичами в предшествующие годы впавших в немилость в Орде князей тверских (Гордилин С. В. Ростовское боярство в I четверти XIV в. // История и культура Ростовской земли. 2001. Ростов, 2002).

307

Кобрин В. Б. Власть и собственность в России (XV–XVI вв.). М., 1985. С. 60–63; Стрельников СВ. Об особенностях…

308

ДДГ.№ 61. С. 195.

309

АСЭИ Т. 1. № 98. С. 79.

310

Там же. № 107. С. 85.

311

Стрельников СВ. Об особенностях… С. 11–14. В. Б. Кобрин, наоборот, полагал, что грамота с упоминанием ростовских князей отражает расширение их судебных прерогатив, осуществленное великим князем в 1446–1448 гг. с целью поиска союзников в борьбе с Дмитрием Шемякой (Кобрин В. Б. Указ. соч. С. 61–62).

312

Ср.: Стрельников СВ. Об особенностях… С. 11–14.

313

ПСРЛ. Т. 15. М., 1965. Стб. 485, 487 (Тверской сборник).

314

Горский A.A. Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств в конце XIV – середине XV в. // Средневековая Русь. Вып. 4. М., 2004.

315

Назаров В. Д. Служилые князья… С. 190–192.

316

НiЛ. С. 391–393 («а от князя великаго приехалъ на Двину в засаду князь Федоръ Ростовьскыи городка блюсти и судити и пошлинъ имати»).

317

ДДГ.№ 89. С. 362.

318

Там же. № 89. С. 357.

319

ДДГ.№ 9. С. 26.

320

Под «великими князьями» они не могли подразумеваться, т. к. не имели великокняжеского титула. Его носителями были участвовавшие в походе на Тверь князья нижегородский и черниговский (брянский), а также не принимавшие участия, но союзные тогда Москве рязанский и пронский князья.

321

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 110–111.

322

Тамже. Стб. 68–69.

323

Там же. Стб. 69; Кучкин В. А. Формирование… С. 269.

324

Одновременно было восстановлено как самостоятельное Галицкое княжество, одна из «купель» Ивана Калиты (ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 69; Кучкин В. А. Формирование… С. 244–248).

325

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 72–74; Горский A.A. Москва и Орда. С. 81.

326

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 74; Т. 1. М., 1962. Стб. 532–533 (Московская Академическая летопись); Кучкин В. А. Формирование… С. 269–270,276-279.

327

Чеканка ростовскими князьями в первой четверти XV в. своей монеты (Федоров-Давыдов Г. А. Монеты Московской Руси. М., 1981. С. 88–97) не может быть аргументом в пользу их суверенного положения: так, известны монеты суздальского князя Даниила Борисовича периода, когда он являлся служебным князем Василия I (см. параграф «Нижний Новгород»). Упоминание Андрея Федоровича рядом с суверенными князьями (тверским, рязанским и ярославским) в Житии Стефана Пермского (Святитель Стефан Пермский. СПб., 1995. С. 210) может быть связано с тем, что и герой Жития, и его автор (Епифаний Премудрый) начинали свою монашескую жизнь в Ростове (и при этом князе). Отсутствие упоминаний Ростова в духовных грамотах Дмитрия Донского и Василия I объясняется, как справедливо отметил С. В. Стрельников (Стрельников СВ. Об особенностях… С. 10), тем, что он входил в понятие «великого княжения» (целиком передаваемого великими князьями сыновьям-наследникам). Специальное упоминание Ростова в духовной Василия II потребовалось, потому что великий князь завещал Ростов не Ивану III в составе великого княжения, а своей княгине.

328

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 116, 120–121, 239, 282–283, 304.

329

«А сына своего благословляю, князя Юрья, своего дѣда куплею, Галичем, со всѣми во лостми, и съ се лы, и со всѣми пошлинами… А сына своего, князя Аньдрѣя, благословляю куплею же дѣда своего, Бѣлымозеромъ, со всѣми волостми… А сына своего, князя Петра, благословляю куплею же своего дѣда, Оуглечим полем, и что к нему потягло» (ДДГ. № 12. С. 34).

330

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 53, 74, 111,140.

331

Там же. Стб. 69, 74.

332

Сергеевич В. И. Древности русского права. Изд. 3-е. Т. 1. СПб., 1909. С. 59–60; Vodoff W. Α propos des «achats» (kupli) d'Ivan 1-er de Moscou // Journal des savants. Paris, 1974. № 2.

333

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 252–253.

334

Там же. С. 247–256; он же. Последнее завещание Дмитрия Донского // Средневековая Русь. Вып. 3. М., 2001. С. 146–155.

335

См.: Соловьев СМ. История Российская с древнейших времен. Кн. 2. М., 1988. С. 332, примеч. 417; Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918. С. 152–153; Любавский М. К. Образование основной государственной территории великорусской народности. Заселение и объединение центра. Л., 1929. С. 54. Об ошибочности недавно высказанного предположения, будто под упомянутыми в завещании Дмитрия Донского «куплями деда» имеются в виду передачи территорий в качестве приданого за княжнами при женитьбах Калиты и его братьев Юрия и Афанасия (Аверьянов К. А. Купли Ивана Калиты. М., 2001), см.: Горский A.A. Русь: от славянского Расселения до Московского царства. М., 2004. С. 239–240.

336

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 282–283.

337

См.: Там же. С. 304–306.

338

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 47; Горский A.A. Москва и Орда. М., 2000. С. 62.

339

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 47.

340

ПСРЛ. Т. 18. С. 92.

341

Там же.

342

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 47.

343

Там же. Стб. 56; Кучкин В. А. Формирование… С. 245.

344

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 69: «Того же лѣта приде изъ Орды князь Дмитреи Борисовичь пожалованъ въ Галичь»; Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в Х-XIV вв. М., 1984. С. 245–246.

345

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 74: «А Галичьскаго Дмитрея изъ Галича выгнали».

346

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 116, 239.

347

ПСРЛ.Т. 15. Вып. 1. Стб. 47.

348

Там же. Стб. 69, 74; Кучкин В. А. Формирование… С. 245–246.

349

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 89, 99; Кучкин В. А. Формирование… С. 246–247.

350

Кучкин В. А. Формирование… С. 246–247.

351

См.:ДДГ. № 4. С. 15–19.

352

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 47.

353

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 243–244.

354

НiЛ. С. 343; Псковские летописи. Вып. 1. М.; Л., 1941. С. 17.

355

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 112.

356

Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 363; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 52.

357

ДДГ. № 12. С. 33–35; НiЛ. С. 378; Кучкин В. А. Формирование… С. 142–143, 238–239.

358

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 58. Другие поездки Семена в Орду – 1344 и 1350 гг. – были, по-видимому, связаны с получением им рязанских владений на левобережье Оки (см.: Горский A.A. Московские «примыслы»… С. 126–130).

359

Там же. Стб. 56–57.

360

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 110, 256–263.

361

См.: Назаров В. Д. Разыскания о древнейших грамотах Троице-Сергиева монастыря. II // Троице-Сергиева лавра в истории, культуре и духовной жизни России. М., 2000. С. 38–40,49-50.

362

ПСРЛ. Т. 27. М.; Л., 1962. С. 243, 327. Текст в сводах 1493 и 1495 гг. помещен в статье 6870 (1362) г., но повествующей о событиях двух лет – 1362 и 1363 (статья 6871 г. в Сокращенных сводах отсутствует); известия об изгнании Дмитрия Галицкого и Ивана Стародубского относятся к ее второй части, говорящей о происшедшем, по данным других летописей, в 1363 г.

363

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 110–111; Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. Л., 1925. С. 486.

364

НiЛ. С. 94–95; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 36.

365

См.: Горский A.A. Брянское княжество в политической жизни Восточной Европы (конец XIII – начало XV в.) // Средневековая Русь. Вып. 1. М., 1996. С. 87; он же. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. М., 1996. С. 38–39. Возражение С. З. Чернова, сводящееся к тому, что князья Ржевские были родственниками князей Фоминских и, если бы Федор Святославич был Ржевским, его дочь не могла быть во второй половине 40-х гг. (после развода с Семеном) выдана за князя Федора Красного Фоминского (Чернов С. З. Волок Ламский в XIV – первой половине XVI в.: структуры землевладения. М., 1998. С. 164–165, примеч. 152), основано на недоразумении: родственниками Фоминских являлись Ржевские, чьим родоначальником был племянник Федора Красного Федор (РИИР. Вып. 2. М., 1977. С. 40–41, 165–166). Князь Федор Ржевский, действовавший в начале XIV в. (т. е. бывший старше Федора Красного Фоминского), отношения к ним, естественно, иметь не может.

366

НiЛ. С. 347.

367

См.: Горский A.A. Брянское княжество… С. 86–87.

368

РИИР. вып. 2. С. 165, 169; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 56–57.

369

ПСРЛ.Т. 15. Вып. i.Стб. 53–54.

370

Там же. Стб. 65.

371

Там же. Стб.67.

372

Там же. Стб. 68.

373

Не исключено, что им мог быть известный по родословцам (РИИР. Вып. 2. С. 169–170) младший брат Федора Святославича Юрий (родоначальник Монастыревых).

374

ПСРЛ.Т. 15. Вып. 1. Стб. 87.

375

РИБ. Изд. 2-е. Т. 6. СПб., 1908. Приложения. Стб. 137–138. В перечне названы Ржева, Сишка, Гудин, Осечен, Горышено, Рясна, Луки великие, Кличен, Все лук, Волго, Козлово, Липица, Тесов, Хлепень, Фомин городок, Березуеск, Калуга, Мценск.

376

РИИР. Вып. 2. С. 40–41; Кучкин В. А. Формирование… С. 146.

377

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 94; Памятники Куликовского цикла. СПб., 1998. С. 38, 59–60.

378

ДДГ.№ 53. С. 161–162.

379

Роман – возможно, Роман Иванович, правнук князя Федора Меньшого Фоминского (см.: Зимин A.A. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988. С. 230, 247, примеч. 91); Александр Борисович Хлепенский может быть отождествлен с фигурирующим в родословной росписи Полевых Александром Борисовичем Полевым, определенным как сын Бориса Хлепенского, сына Федора Фоминского; правда, роспись эта поздняя (XVII в.) и сомнительная (см.: Веселовский СБ. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 370–371), но известно, что сын Александра Федор владел селами именно в рассматриваемом регионе (ДДГ.№ 71. С. 251).

380

Названный в перечне первым Федор Блудов упомянут в Ермолинской летописи: в 1440 г. он убил Василия Суку и утопил Ивана Григорьевича Протасьева, сына ослепленного Василием II за измену мценского воеводы, за что был повешен (ПСРЛ. Т. 23. СПб., 1910. С. 150). Упоминание Федора Блудова в ряду с князьями, скорее всего, свидетельствует о его княжеском происхождении (в роду фоминско-березуйских князей имя Федор было популярно). Юрий «Ромейкович», имевший некую «долю» – возможно, сын Романа Фоминского Федор Святославич – это явно Федор Святославич Ржевский и Вяземский, его «места» – очевидно, какие-то участки территории на ржевско-литовском пограничье (вряд ли речь может здесь идти о заокских «местах» Федора, упоминаемых в московско-рязанских договорах, так как они по московско-рязанскому договору 1447 г. принадлежали Рязани – ДДГ. № 47. С. 143).

381

ДДГ. № 6. С. 22; Кучкин В. А. Московско-литовское соглашение о перемирии 1372 года // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2000. № 2. С. 10–12.

382

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 116.

383

Там же. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. Пг., 1915. С. 345.

384

Кучкин В. А. К изучению процесса централизации в Восточной Европе (Ржева и ее волости в XIV–XV вв.) // История СССР. 1984. № 6. С. 152.

385

ДДГ.№ 13. С. 37–38.

386

ПСРЛ. Т. 4. 4.1. Вып. 2. С. 388.

387

Кучкин В. А. К изучению… С. 152–153.

388

Тюльпин А. Г. Политическая история великого княжества Тверского в первой четверти XV века // Михаил Тверской: личность, эпоха, наследие. Тверь, 1997. С. 162–163,173, примеч. 10.

389

ДДГ.№ 16. С. 44.

390

ПСРЛ. Т. 11. М., 1965. С. 184; о датировке договора см.: Тюльпин А. Г. Политическая история… С. 166–167.

391

ПСРЛ.Т. 15.М., 1965. Стб.471.

392

Хорошкевич А. Л. Документы начала XV в. о русско-литовских отношениях // Культурные связи России и Польши XI-ХХ вв. М., 1998. С. 40–47,52.

393

ДДГ. № 21,22. С. 59, 62.

394

ПСРЛ. Т. 15. Стб. 493; Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века. М., 1982. С. 322, 324, 326 («Инока Фомы Слово похвальное» великому князю тверскому Борису Александровичу); Кучкин В. А. К изучению… С. 156–157.

395

ПСРЛ. Т. 15. Стб. 494.

396

Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века. С. 328; Кучкин В. А. К изучению… С. 157.

397

ДДГ. № 53. С. 160–161.

398

См.: Кучкин В. А. Формирование… С. 302.

399

ПСРЛ. Т. 18. С. 115.

400

ПСРЛ. Т. 15. М., 1965. Стб. 485, 487; Древняя российская вивлиофика. Ч. 6. М., 1788. С. 457–459 (Синодик Московского Успенского собора).

401

Назаров В. Д. Служилые князья… С. 190–192.

402

ПСРЛ. Т. 18. С. 115 (между белозерским и моложским князьями упомянут кашинский князь – правитель удела в Тверском княжестве, перешедший в то время под власть Москвы).

403

ДДГ. № 10. С. 29.

404

Там же. № 19. С. 54.

405

Там же. № 33. С. 85.

406

Там же. № 47. С. 144.

407

Предположение, что под «местами татарскими» имеется в виду территория правобережья Дона между Тулой и Ельцом (Лаптенков В. В. Государственное разграничение верхнего Подонья в XIV–XV вв. // Проблемы исторической демографии и исторической географии центрального Черноземья и Запада России. Липецк., 1998), не представляется основательным. В московско-рязанском договоре 1483 г. эта территория определена как «Елец» и «Меча», а «места татарские», помимо того что называются вместе с «мордовскими», упомянуты между двух статей, посвященных Мещере (ЦДГ. № 76. С. 285–286, 289), что ясно указывает на их принадлежность именно мещерско-мордовскому региону.

408

См.: Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М., 1985. С. 43–44.

409

Об этом его значении см.: Янин В. Л., Зализняк A.A. Берестяные грамоты из новгородских раскопок 1997 г. // Вопросы языкознания. 1998. N93. С. 30; Горский A.A. Москва и Орда. С. 166, примеч. 78.

410

Впрочем, если считать, что «татарские» и «мордовские» «места» – не одно и то же, под первыми все равно вероятнее понимать татарские поселения в мордовской земле, а не какие-то территории в глубине ордынских владений.

411

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 120,134–135.

412

Ср. утерю, вероятно в то же время, Тулы (см. параграф «Тула»). Не исключено, что помещение «мест татарских и мордовских» в число владений Василия I в его договоре с Владимиром Андреевичем 1404 г. (ДД Г. № 16. С. 44) указывает на возвращение этих территорий Москве после временного налаживания отношений с Ордой в 1403 г. (см. параграф «Козельск»). В этом случае надо предполагать их вторичную утрату в результате конфликта с Едигеем, начавшегося в 1408 г. Но возможно, упоминание данных мест в конце перечня владений Василия в договоре с Владимиром Андреевичем имеет в виду (не оговаривая это специально) ту же надежду на их возвращение в результате «перемены» Орды, что зафиксирована в московско-рязанских докончаниях 1402,1434 и 1447 гг.

413

ПСРЛ. Т. 15. Стб. 486–487.

414

Горский A.A. Москва и Орда. С. 134–136.

415

ПСРЛ. Т. 15. Стб. 487.

416

См.: Приселков М. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 466–467.

417

ДДГ.№ 33, 47. С. 85, 144.

418

Там же. № 76. С. 285–286.

419

Зависимость была ликвидирована в результате ряда событий 1472–1480 гг., а не одного т. н. «стояния на Угре» 1480 г., как обычно считалось в историографии (см.: Горский A.A. Москва и Орда. М., 2000. С. 156–177).

420

ДДГ.№ 76. С. 149.

421

Ср.: Соловьев СМ. Соч. Кн. 2. М., 1988. С. 462; Егоров В. Л. Указ. соч. С. 41, 52.

422

Ср.: Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918. С. 243, примеч. 2.

423

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 5. М., 1993. С. 46; Экземплярский A.B. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. 1. СПб., 1889. С. 114; Любавский М. К. Формирование основной государственной территории великорусской народности. Заселение и объединение центра. Л., 1929. С. 44.

424

См.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. Ч. 1. М., 1948. С. 51.

425

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 69.

426

Ср.: Зайцев А. К. Историко-географическое исследование района Куликова поля // Куликово поле и Донское побоище 1380 года. М., 2005. С. 197.

427

ДДГ. № 19. С. 53. Берестей – село близ Тулы.

428

Там же. № 33. С. 84; № 47. С. 143.

429

См.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 108–110.

430

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 150–151.

431

Ср.: Мазуров А. Б. Средневековая Коломна в XIV – первой трети XVI в. М., 2001. С. 104–105.

432

ДДГ.№ 25. С. 68.

433

См.: Коцебу А. Свидригайло, великий князь литовский. СПб., 1835. С. 8 третьей пагинации; Kuczinski S.M. Ziemie chernihowsko-siewierskie pod rzadami Litwy. Warszawa, 1936. S. 42.

434

ДДГ.№ 33. C.84.

435

Там же. № 47. С. 143.

436

См. об этом: Горский A.A. Московские «примыслы» конца XIII–XV в. вне Северо-Восточной Руси // Средневековая Русь. Вып. 5. М., 2004. С. 130–132.

437

См.: ПСРЛ. Т. 25. М.; Л., 1949. С. 275, 278.

438

О пределах Мещеры см.: Черменский П. Н. Материалы по исторической географии Мещеры // Археографический ежегодник за 1960 год. М., 1962.

439

Черменский П. Н. Из истории феодализма на Мещере и в Мордве // Археографический ежегодник за 1962 год. М., 1964. С. 3–4.

440

ДДГ. № 10. С. 29. Оборот «как было при Александрѣ Уковичѣ» имеет в виду границы Мещеры с Рязанским княжеством, установленные при этом князе и рязанском князе Иване Ярославиче в первой половине XIV в. (см.: Черменский П. Н. Материалы… С. 44). В. А. Кучкин считает, что в Александре Уковиче «следует видеть не одного из местных князей народности мещеры… а одного из рязанских Рюриковичей»; имя его отца он трактует как «славянское имя Вук, по сей день распространенное, в частности, у сербов» (Кучкин В. А. Договорные грамоты московских князей XIV века. Внешнеполитические договоры. М., 2003. С. 259–260). Но сербское «Вук» означает «волк». Следуя В. А. Кучкину, надо признать, что один из представителей рязанской династии носил имя-прозвище Волк (среди княжеских, нехристианских имен Рюриковичей не встречающееся), при этом почему-то в сербской огласовке, и что его сын получил отчество не по христианскому имени отца (коего не могло не быть), а по этому прозвищу, но с выпадением начальной согласной. Каждое из этих допущений невероятно само по себе, тем более невозможно их сочетание. Неясно, почему В. А. Кучкин не учитывает признанной в историографии версии о татарском (а вовсе не местном – из народности мещеры) происхождении мещерских князей.

441

В. А. Кучкин полагает, что князем, продавшим Мещеру, был Александр Укович (Там же. С. 260).

По мнению К. А. Аверьянова, «купля» Мещеры – это передача ее Дмитрию Ивановичу в приданое при его женитьбе в 1366 г. на дочери Дмитрия Константиновича Нижегородского Евдокии (Аверьянов К. А. Купли Ивана Калиты. М., 2001. С. 29–33). Автор исходитиз статьи договора Василия I с Владимиром Андреевичем 1404 г.: «А мнѣ, господине князь великий, брату твоему молодшему, князю Володимеру Андрѣевичю, и моим дѣтем под тобою и под твоими дѣтми, твоего удела, Москвы и Коломны с волостми, и всего твоего великого княженья, да Волока и Ржевы с волостми, и Новагорода Нижнего с волостми, и что к нему потягло, с Мурома с волостми, и что к нему потягло, и Мещеры с волостми, и что к ней потягло, и в та мѣста в Татарьская и в Мордовьская, как было, господине, за твоим отцомъ, за великим князем, и за твоим дѣдом, за великим князем Дмитрием Костянтиновичем, и за тобою, за великим князем, того ми, господине, и моим дѣтем подъ тобою, великим князем, и под твоими дѣтми блюсти и боронити, а не обидѣти, ни въступатися» (ДДГ. № 16. С. 44). Он полагает, что ссылка на прежних владельцев, в том числе Дмитрия Константиновича, относится здесь только к землям, упомянутым в конце перечня – Мещере и «местам татарским и мордовским» (забывая, что московско-рязанские договоры говорят об отнятии последних Дмитрием Донским у татар, а не получении от тестя; см. параграф «Места татарские и мордовские»). На самом деле прежние владельцы упоминаются в связи с перечнем всех владений Василия. Называются они в соответствии с давностью и значимостью: сначала Москва с Коломной, затем великое княжение владимирское, потом отдельно Волок и Ржева, ранее принадлежавшие Владимиру Андреевичу (ДДГ. № 13. С. 37), а теперь переходившие к великому князю, далее «примыслы» – сначала Нижний Новгород (вновь присоединенное великое княжение), потом Муром (княжение рангом пониже), затем Мещера (территория, не имевшая статуса русского княжества), наконец «места» татарские и мордовские. Отсылки на отца было недостаточно, так как он не владел Нижним Новгородом и Муромом. Но нижегородским князем являлся дед Василия по матери Дмитрий Константинович, поэтому он и был упомянут (поминать еще и его преемника на нижегородском столе Бориса Константиновича Василию было ни к чему, так как он не являлся великому князю прямым предком и не владел, в отличие от Дмитрия, всей тянувшей к Нижнему территорией; см. об этом: Горский A.A. Москва и Орда. С. 114–115). В отношении же Мурома можно было сослаться только на владение им самим Василием I, поэтому после упоминания Дмитрия Константиновича сказано «и за тобою, великим князем». Никаких оснований считать Мещеру бывшим владением нижегородских князей, таким образом, нет.

442

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 345. В «Сказании о Мамаевом побоище» среди воевод полка Владимира Андреевича Серпуховского упомянут князь Юрий Мещерский (Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С. 34), известный и по родословцам (РИИР. Вып. 2. С. 168). Поздний (начало XVI в., см.: Клосс Б. М. Избранные труды. Т. 2: Очерки по истории русской агиографии XIV–XVI веков. М., 2001. С. 333–348) характер источника не позволяет судить о достоверности известия. В любом случае неясно, идет ли речь о владетельном князе.

443

ДДГ. № 89. С. 354, 356.

444

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 373. О датировке пожалования см. параграф «Нижний Новгород».

445

ДДГ. № 19. С. 54.

446

Там же. № 16. С. 44. См. текст перечня выше, в примеч. 442.

447

АСЭИ. Т. 3. М., 1964. № 108. С. 145–146.

448

См.: Черменский П. Н. Из истории… С. 4–5.

449

ДДГ.№ 33. С. 85.

450

Там же. № 47. С. 144.

451

Там же. № 53. С. 162.

452

См.: Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о касимовских царях и царевичах. СПб., 1863. Ч. 1; Зимин A.A. Витязь на распутье. М., 1991. С. 171–172.

453

ДДГ. № 76. С. 285–286, 289.

454

Там же. № 83. С. 330.

455

Там же. № 89. С. 356.

456

Горский A.A. Москва и Орда. Приложение 2. № 2. С. 198.0 ярлыке Ахмата и отразившихся в нем реалиях см.: Там же. С. 175–177.

457

ДДГ. № 12. С. 34.

458

Там же. № 1,3,4.

459

См.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 116, 119,137,141–142,153-154.

460

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 157. В. А. Кучкин напрасно усомнился, что посол Шихмат являлся ханским шурином, указывая на то, что в сообщении о возведении на великокняжеский стол Василия I, на которое автор этих строк сослался на с. 117 книги «Москва и Орда», он так не назван (Кучкин В. А. Договор 1390 г. великого князя Василия Дмитриевича с Владимиром Серпуховским//Исторические записки. Т. 8 (126). М., 2005. С. 84). Однако четырьмя страницами выше, на с. 113, я даю ссылку на известие о посольстве Шихмата в Нижний Новгород 1382 г., в котором он «царевым шурином» именуется (ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 146; Т. 18. СПб., 1913. С. 133). Даже если между 1382 и 1389 гг. жена Тохтамыша умерла, ее брат не перестал быть шурином хана.

461

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 77–78; Горский A.A. Москва и Орда. С. 82.

462

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 88–90, 94–95.

463

Там же. Стб. 92–93, 95–96; Горский A.A. Москва и Орда. С. 83–84.

464

ДДГ. № 6. С. 22; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 99-104; Горский A.A. Москва и Орда. С. 84–85.

465

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 105.

466

Там же. Стб. 106.

467

Там же. Стб. 109–110.

468

ДДГ. № 9. С. 25–26; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 110–111.

469

См.: Кучкин В. А. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой // Куликовская битва. М., 1980. С. 96–108; Горский A.A. Москва и Орда. С. 90–96.

470

В конце августа 1380 г., когда Мамай с войском кочевал за Доном, а Дмитрий находился в Коломне, Мамаевы послы привезли требование платить «выход» в размерах, какие были при хане Джанибеке, «а не по своему докончанию. Христолюбивый же князь, не хотя кровопролитьа, и хотѣ ему выход дати по христианской силѣ и по своему докончанию, како с ним доконча лъ. Онже не въсхотѣ» (Памятники Куликовского цикла. М., 1998. С. 32–33,69). Речь шла об условиях аннулирования ярлыка Михаила: Дмитрий соглашался вернуться к условиям выплат, на которых он договорился с Мамаем во время своего визита в Орду в 1371 г., когда ему был выдан ярлык на великое княжение; Мамай же требовал большего размера дани.

471

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. Л., 1925. С. 339; НiЛ. С. 379. См. также: Горский A.A. Москва и Орда. С. 107.

472

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 339; Т. 15. Вып. 1. Стб. 149; Горский A.A. Москва и Орда. С. 107–112.

473

Очевидно, именно к этому времени следует отнести появление включенного в текст духовной грамоты Ивана III перечня центров, с которых шел некогда самостоятельный выход в Орду (см. о нем выше, в параграфе «Ростов») – он включает Тверь, Нижний Новгород, Ярославль и Тарусу, в 1383 г. еще не вошедшие в состав великого княжения, и не называет другие стольные города Северо-Восточной Руси, уже подчиненные к этому времени Москве.

474

См.: Кучкин В. А. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой. С. 51–52, 56 вкл.

475

См.: Горский A.A. Ногай и Русь // Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М., 2002. С. 144–145.

476

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 64.

477

Fennell J.L.I. The Emergence of Moscow. L., 1968. P. 199, note 3.

478

Кучкин B.A. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой. С. 52.

479

О князе Глебе Брянском см.: Горский A.A. Брянское княжество… С. 81–85.

480

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 345; Т. 6. Вып. 1. Стб. 490.

481

См.: Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.). Т. 1. М., 1988. С. 151–152.

482

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 347–348.

483

ДДГ.№ 13. С. 38.

484

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 273; Т. 6. Вып. 1. Стб. 509. О датировке пожалования см. в параграфе «Нижний Новгород».

485

ДДГ. № 20–22, 61. С. 56, 59, 61, 194.

486

Там же. № 21. С. 59. Подробно см. в параграфе «Нижний Новгород».

487

ПСРЛ. Т. 11. М., 1965. С. 163, 184–185.

488

Ср.: Фетищев С. А. К вопросу о присоединении Мурома, Мещеры, Тарусы и Козельска к Московскому княжеству в 90-е гг. XIV в. // Российское государство в XIV–XVII вв. СПб., 2002. С. 33. Здесь же (с. 32–33) – аргументы в пользу того, что московские князья владели Муромом с 1392 г. (правда, с ошибкой – граница по р. Цне, устанавливаемая московско-рязанскими договорами 1381 и 1402 гг., истолкована как граница по Цне – правому притоку Оки, в то время как речь идет о другой Цне – левому притоку Оки ниже р. Москвы).

489

См.: Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII веков. М., 1980. С. 102–103. Подозрительно выглядят как одинаковость перечня князей-участников во всех трех случаях, так и совпадение имени якобы захваченного у Хопра «царевича Мамат-Салтана» с именем хана, посаженного Мамаем в Орде в 1370 г., и правителя Булгара, капитулировавшего перед московско-нижегородскими войсками в 1377 г. (см.: ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 92,116–117).

490

См.: Кучкин В. А. Русские княжества и земли… С. 50, 56.

491

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 89.

492

Там же. Стб. 111; Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 486.

493

ДДГ.№ 13. С. 38.

494

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 373. О датировке пожалования см. параграф «Нижний Новгород».

495

ДДГ. № 89. С. 354, 356.

496

Там же. № 19. С. 53.

497

Там же. С. 53–54.

498

ДДГ. № 16. С. 43; № 17. С. 47; Дебольский В. Н. Указ. соч. Ч. 2. СПб., 1902. С. 2–3.

499

Любавский М. К. Указ. соч. С. 76.

500

См.: Кучкин В. А. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990. С. 106–109.

501

См. об этом: Горский A.A. Московские «примыслы» конца XIII–XV в. вне Северо-Восточной Руси // Средневековая Русь. Вып. 5. М., 2004. С. 175–177.

502

Опись Посольского приказа 1626 г. М., 1977. С. 37.

503

РИИР. Вып.2. С. 113.

504

См. о нем: Зимин A.A. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988. С. 48.

505

ДДГ. № 33. С. 85.

506

Там же. № 47. С. 144.

507

Там же. № 53. С. 161.

508

РИИР. Вып. 2. С. 114.

509

ПСРЛ. Т. 25. С. 252, 264, 266, 270, 272, 394; АСЭИ. Т. 1. М., 1952. № 277. С. 198; АФЗХ. Ч. 1. № 103,126. С. 99, 118; Разрядная книга 1475–1605. Т. 1. Ч. 1.М., 1977. С. 86.

510

ПСРЛ. Т. 24. Пг., 1921. С. 194.

511

ДДГ.№ 74. С. 276–277.

512

Там же. № 83. С. 330.

513

Такое допущение делал А. Е. Пресняков: Пресняков А. Е. Указ. соч. С. 331, примеч. 1.

514

Помимо «центральной» части княжества на левом берегу Оки за местными князьями (принадлежавшими к одной из ветвей тарусского дома – конинско-волконской), вероятно, сохранялись до середины XV в. владения на окском правобережье, к юго-востоку от Любутска и Алексина (см.: Шеков A.B. Верховские княжества (краткий очерк политической истории. XIII – середина XVI в.). Тула, 1993. С. 55–65).

515

Это не касается «мезецкой» ветви тарусского княжеского рода (пошедшей от брата Константина Юрьевича Оболенского Всеволода): ее представители вместе со своими владениями на правобережье Угры служили в XV в. литовским великим князьям (см.: Кром М. М. Меж Русью и Литвой. М., 1995. С. 46–50).

516

ДДГ.№ 89. С. 362.

517

Вероятность сходства отношений Москвы с тарусскими и нижегородско-суздальскими князьями отметил С. А. Фетищев (Фетищев С. А. К вопросу о присоединении… С. 34–35).

518

По-видимому, это произошло незадолго до 1494 г., так как во время происходившего между 1496–1498 гг. земельного спора старцев Троице-Сергиева монастыря с князем Иваном Константиновичем Оболенским, в течение 24 лет незаконно владевшим монастырским селищем Зеленевым, отмечалось, что великокняжеский суд не состоялся раньше, поскольку пристав великого князя «в Оболенескъ… не въѣжжал» и старцам приходилось обращаться к самому князю Ивану (АСЭИ. Т. 1. № 607,617а. С. 507, 518), т. е. еще недавно Оболенск сохранял права центра формально самостоятельного княжества.

519

См.: Кучкин В. А. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой. С. 50.

520

ДДГ. № 16. С. 43–44; № 17. С. 47.

521

Там же. № 16. С. 43.

522

РИБ. Изд. 2-е. Т. 6. Приложения. Стб. 137–138.

523

См.: Горский A.A. Московские «примыслы» конца XIII–XV в. вне Северо-Восточной Руси. С. 150–152.

524

См.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 125–127.

525

ПСРЛ. Т. 25. С. 237. Согласно Тверскому сборнику, этот князь участвовал в обороне Москвы от Едигея в том же 1408 г. (ПСРЛ. Т. 15. Стб. 483).

526

Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 461; ПСРЛ. Т. 15. Стб. 472.

527

ДДГ.№ 27,30. С. 70, 76.

528

Поэтому ошибочно предположение, что после заключения московско-литовского мира в 1408 г. Козельск вернулся в состав московских владений (Шеков A.B. О времени упоминания средневековых верхнеокских городов в обзоре «А се имена всем градом рускым, далним и ближним» // Верхнее подонье: Природа. Археология. История. Т. 2. Тула, 2004. С. 131).

529

См.: Коцебу А. Свидригайло, великий князь литовский. СПб., 1835. С. 8–9 третьей пагинации.

530

Тамже. № 41. С. 122 (договор Василия с Иваном Андреевичем).

531

Там же. № 46, 48. С. 141, 147.

532

В договоре Василия II с Иваном Андреевичем, заключенном в сентябре 1447 г. (Там же. № 48), он упоминается как московское владение, а уже 5 февраля 1448 г. король польский и великий князь литовский Казимир IV дал Козельск в наместничество князю Федору Львовичу Воротынскому (Там же. № 49. С. 149). Очевидно, имел место силовой захват города, к которому литовские войска подступали еще в 1445 г. (ПСРЛ. Т. 25. С. 394–395).

533

См.: Кром М. М. Меж Русью и Литвой. М., 1995. С. 82–83.

534

См.: Там же. С. 43–44.

535

РИИР. Вып. 2. М., 1977. С. 112.

536

См.: Кром М. М. Указ. соч. С. 44–46.

537

ДДГ.№ 60. С. 192.

538

См.: Горский A.A. Москва и Орда. С. 145.

539

В московско-рязанском договоре 1447 г. говорится о возможной ситуации, в которой «новосильские князья» «добьют челом» Василию II (ЦДГ. № 47. С. 144), что свидетельствует о тогдашней неподвластности князей этого дома московскому князю. Но возможно, что представители белевской ветви новосильско-одоевской династии в данном случае не имелись в виду, поэтому делать на основе этого свидетельства выводы о принадлежности Белева Василию II только ранее или, наоборот, позднее 1447 г. было бы неосторожно.

540

ДДГ.№ 89. С. 362.

541

Это прямо следует из договора Дмитрия Ивановича Московского с Михаилом Александровичем Тверским 1375 г., где ярославские князья фигурируют рядом с «великими христианскими князьями» (т. е. смоленским, черниговским, рязанским и пронским, носившими такой титул) как союзники Москвы: «А князи велиции крестьяньстии и ярославьстии с нами один человѣкъ. А их ти не обидети. А имеешь их обидети, нам, дозря их правды, боронитися с ниме отъ тобе с одиного. А имут тобе обидѣти, нам, дозря твоие правды, боронитися с тобою от них с одиного» (ДДГ.№ 9.С. 26).

542

См.: Черкасова М. С. Кубено-Заозерский край в XIV–XVI веках // Харовск: краеведческий альманах. Вологда, 2004. С. 48–57.

543

ДДГ. № 61 (духовная грамота Василия Васильевича, 1461 или начало 1462 г.). С. 195–196: «А что еѣ (княгини. – А.Г) купля городок Романов княжо Михаилово Дѣева, и княжых Лвовых детей, и княже Давыдово Засѣкина, и Оусть-Шокстны, что собѣ купила оу князя оу Семена и оу князя оу Василья оу Шохонских, ино то еѣ и есть».

544

ДДГ. № 44. С. 128.

545

ПСРЛ. Т. 23. СПб., 1910. С. 157–158.

546

Черепнин Л. В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV вв. М., 1960. С. 828–830; Назаров В. Д. Ликвидация самостоятельности Ярославского княжества и первые годы правления Ивана III // Проблемы отечественной истории и культуры периода феодализма. Чтения памяти В. Б. Кобрина. М., 1992.

547

ДКТЫ служилых землевладельцев XV – начала XVII в. Т. 1. М., 1997. № 312. С. 302–303.

548

См.: Там же. С. 340–341 (комментарий К. В. Баранова).

549

Ср.: Назаров В. Д. О включении Ярославского княжества в состав Российского централизованного государства // Россия в IX-ХХ веках: проблемы истории, историографии и источниковедения. М., 1999.

550

ГИМ, собр. Синодальное, № 367. Л. 211 (родословец в списке конца XV в.); ПСРЛ. Т. 24. Пг., 1921. С. 229.

551

См.: Кучкин В. А. К вопросу о статусе ярославских князей после присоединения Ярославля к Москве // Феодализм в России. М., 1987.

552

Назаров В. Д. Ликвидация самостоятельности… С. 133–134.

553

Он же. О включении… С. 295.

554

ПСРЛ. Т. 24. С. 186. О том, что целью похода могло быть только Московское великое княжество, см.: Горский A.A. Москва и Орда. М., 2000. С. 154–155.

555

См. об этом: Горский A.A. Москва и Орда. С. 154.

556

ДДГ.№ 76. С. 285.

557

См.: Памятники Куликовского цикла. СПб., 1998. С. 38, 77.

558

См.: Зотов Р. В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892. С. 147–148, 215–216. В домонгольский период эта территория находилась за пределами Руси и в Черниговскую землю не входила.

559

ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. М., 2000. Стб. 535 (Софийская первая летопись).

560

ДДГ. № 76. С. 285.

561

Kuchinski S.M. Ziemie chernihowsko-siewierskie pod rzadami Litwy. Warszawa, 1936. S. 234.

562

Л аптенков B.B. Государственное разграничение верхнего По донья в XIV–XV вв. // Проблемы исторической демографии и исторической географии Центрального Черноземья и Запада России. Липецк, 1998. С. 21–22.

563

См.: Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962. Присоединение Новгорода, таким образом, занимает особое место среди приобретений московских князей: Новгородская земля не была владением другой княжеской линии, формально новгородским князем являлся Иван III.

564

ПСРЛ. Т. 25. С. 284–291; Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. Л., 1925. С. 446–449; ГВНП. М.; Л., 1949. № 26. С. 46–47; ср. с предыдущим московско-новгородским докончанием, 1456 г.: Там же. № 22–23.

565

ПСРЛ. Т. 25. С. 317–318.

566

ПСРЛ. Т. 25. С. 310–323; Т. 6. СПб., 1853. С. 205–220 (Софийская II летопись); Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 869–874; Вернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; Л., 1961. С. 291–307.

567

ПСРЛ. Т. 25. С. 285–286.

568

Подробно об обстоятельствах падения новгородской независимости см.: Янин В. Л. Падение Новгорода // Государство и общество в России. XV – начало XX века. СПб., 2007.

569

ДДГ. С. 483–484; Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). Тверь, 1994. С. 260–262.

570

ПСРЛ. Т. 6. С. 236.

571

ДДГ. № 79. С. 295–301. О датировке договора см.: Зимин A.A. О хронологии духовных и договорных грамот XIV–XV вв. // Проблемы источниковедения. Вып. 6. М., 1958. С. 317.

572

ПСРЛ, Т. 6. С. 237; Т. 27. Л., 1962. С. 358 (Сокращенный летописный свод 1493 г.); Клюг Э. Указ. соч. С. 204.

573

ПСРЛ. Т. 27. С. 358–359; Т. 24. С. 205.

574

Упоминания «примыслов», в отношении которых имеются прямые или косвенные данные о санкции Орды, здесь и в последующих сводных таблицах выделены курсивом. Случаи возвражения утерянных «примыслов» учитываются только если вторичное приобретение было осуществлено иным способом, чем первоначальное.

575

Для удобства при обобщении данных учитывается один из двух возможных путей приобретения Можайска, а также Тулы в 1380-е гг.

576

Заметим, что есть основания полагать, что и приобретения русских территорий литовскими князьями сопровождались договоренностями с Ордой – о сохранении зависимости этих территорий от нее и продолжении выплаты с них дани (см. об этом: Русина О. Укра'iна під татарами і Литвою. Кiев, 1998. С. 58–61).

577

Ранее автор этих строк пришел к аналогичному выводу в результате анализа истории политических взаимоотношений Москвы и Орды (Горский A.A. Москва и Орда. М., 2000).

578

См.: Горский A.A. Брянское княжество в политической жизни Восточной Европы (конец XIII – начало XV в.) // Средневековая Русь. Вып. 1. М., 1996. С. 90–91.

579

Горский A.A. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. М., 1996. С. 40–41.

580

См. параграф «Козельск».

581

Определение «всея Руси» было закреплено за великими князьями владимирскими в конце XIII – начале XIV в. (см.: Горский A.A. Титулование «всея Руси» и русские князья XI–XIII вв. // Михаил Ярославич Тверской – великий князь всея Руси. Тверь, 2008).

Content

Антон Анатольевич Горский
От земель к великим княжениям. «Примыслы» русских князей второй половины XIII–XV в.

Введение

Кострома

Углич

Переяславль-Залесский

Брянск

Коломна

Можайск

Нижний Новгород

Ростов

Галич, Углич и Белоозеро («купли» Ивана Калиты)

Дмитров

Юрьев

Стародуб

Ржева, Фомин и Березуй

Молога

«Места татарские и мордовские»

Тула

Мещера

Великое княжение Владимирское

Муром

Таруса

Козельск

Белев

Ярославль

«Меча»

Елец

Новгород

Тверь

Хронология, способы и причины территориально-политических изменений

Библиография

Источники

Литература

Список сокращений

Примечания