Екатерина Глаголева

Польский бунт

Правда выше и светлее всего. Ее нельзя увидеть смертным глазом даже в день великой радости, печали и славы. Беда дерзкой душе, пожелавшей проникнуть сквозь время к ее таинствам. Беда тому, кто невооруженным глазом посмотрит на нее: лучи света ослепят его и, подобно мрачной сове, низвергнут будет в пропасть лжи и тьмы, но все верные увидят великий день, высший свет покроет их, и тогда высшая мудрость снизойдет к всеобщему употреблению, а правда станет единой для всех.

Брамин, или Индиец. Выписка из моральных книг великого бога, индийского философа, своим единоверцам в качестве правила жизни поданная.

(Тайное наставление к подготовке восстания в Литве)

Знак информационной продукции 12+

© Глаголева, Е., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

ООО «Издательство «Вече»

http://www.veche.ru

Об авторе

Дипломированный переводчик Екатерина Владимировна Глаголева (р. в 1971 г.) начала свой литературный путь в 1993 году с перевода французских романов Александра Дюма, Эрве Базена, Франсуа Нурисье, Фелисьена Марсо, Кристины де Ривуар, а также других авторов, претендующих на звание современных классиков. На сегодняшний день на ее счету более 50 переводных книг (в том числе под фамилией Колодочкина) – художественных произведений, исторических исследований. Переводческую деятельность она сочетала с преподаванием в вузе и работой над кандидатской диссертацией, которую защитила в 1997 году. Перейдя в 2000 году на работу в агентство ИТАР-ТАСС, дважды выезжала в длительные командировки во Францию, используя их, чтобы собрать материал для своих будущих произведений. В тот же период публиковалась в журналах «Эхо планеты», «History Illustrated», «Дилетант», «Весь мир» и других. В 2007 году в издательстве «Вече» вышел первый исторический роман автора – «Дьявол против кардинала» об эпохе Людовика XIII и кардинала Ришелье. За ним последовали публикации в издательстве «Молодая гвардия»: пять книг в серии «Повседневная жизнь» и семь биографий в серии «ЖЗЛ». Книга «Андрей Каприн» в серии «ЖЗЛ: биография продолжается» (изданная под фамилией Колодочкина) получила в 2020 году диплом премии «Александр Невский».

Краткая библиография:

Дьявол против кардинала (роман). Серия «Исторические приключения». М.: Вече, 2007, переиздан в 2020 г.

Повседневная жизнь во Франции во времена Ришелье и Людовика XIII. М.: Молодая гвардия, 2007.

Повседневная жизнь королевских мушкетеров. М.: Молодая гвардия, 2008.

Повседневная жизнь пиратов и корсаров Атлантики от Фрэнсиса Дрейка до Генри Моргана. М.: Молодая гвардия, 2010.

Повседневная жизнь масонов в эпоху Просвещения. М.: Молодая гвардия, 2012.

Повседневная жизнь европейских студентов от Средневековья до эпохи Просвещения. М.: Молодая гвардия, 2014.

Вашингтон. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2013.

Людовик XIII. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2015.

Дюк де Ришелье. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2016.

Луи Рено. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2016.

Ротшильды. ЖЗЛ и вне серии: Ротшильды: формула успеха. М.: Молодая гвардия, 2017 и 2018.

Рокфеллеры. ЖЗЛ и NEXT. М.: Молодая гвардия, 2019.

Путь Долгоруковых (роман). Серия «Россия державная». М.: Вече, 2019.

Аль Капоне. Порядок вне закона. ЖЗЛ и NEXT. М.: Молодая гвардия, 2020.

Польский бунт (роман). Серия «Всемирная история в романах». М.: Вече, 2021.

Глава I

– Матка боска, что это?

Марыля рывком села на постели, и сердце тотчас заколотилось, пытаясь выпрыгнуть в горло. Что-то ухнуло так, что стены задрожали. Опомнившись ото сна, Марыля поняла, что это выстрелила пушка. Воздух гудел от набатного звона; басовитому колоколу костёла бернардинцев близ Замковой площади, знаменитому на всю Варшаву, вторили колокола у Святого Яцека на углу Мостовой и Фрета, в костёле паулинов на Длугой улице… Неужели пожар? Третьего дня на рынке говорили, что русские на Пасху хотят поджечь Варшаву со всех концов… Было раннее утро Великого четверга, только-только начало светать. Езус-Мария! И муж как вечером ушёл, так и не вернулся! Пани Килинская скинула ноги на пол.

Ладонь нащупала на подушке какую-то бумагу, которой тут вечером не было. Разобрать что-либо при свете ночника невозможно, да и недосуг. Молодая женщина торопливо надела салоп прямо поверх рубахи, стала было искать платок в темноте, но тут с лестницы послышался шум – кто-то спускался по ней, стуча сапогами и гремя саблей. Марыля поспешила следом.

Посреди улицы, с факелом в левой руке, стоял муж, и душа на миг озарилась радостью, прежде чем сжаться от тревоги. По Широкому Дунаю бежали люди – с ружьями, саблями, – и Килинский указывал им, куда бежать, выкрикивая распоряжения. До брони! До брони![1] Топот ног и бряцание оружия смешивался с колокольным гулом; от этого страшного шума у Марыли к горлу подступила тошнота. Московский капитан, квартировавший в их доме на втором этаже (это он вперёд неё спустился по лестнице), подскочил к Килинскому и начал кричать; тот сделал резкое движение правой рукой; москаль согнулся пополам, а затем упал, завалившись набок; в свете факела блеснуло алое лезвие.

– Ян! – крикнула Марыля и лишилась чувств.

Обернувшись на крик, Килинский беззвучно выругался сквозь зубы. Тщательно подготовленная им революция началась, мешкать было нельзя, но и оставить на улице сомлевшую беременную жену тоже было невозможно. С севера, со стороны Мостовой и Фреты, уже доносились приглушенные выстрелы: мясники Сераковского, засевшие на крышах и колокольнях, вступили в бой с русскими солдатами; жахнула пушка; ветер донёс дружный крик – «…ееей»… Справа из какой-то дыры вылез казак и поспешил в сторону Рынка, торопясь к своим. Отбросив факел, Килинский кошкой прыгнул к нему и со всей силы стукнул по загривку рукояткой окровавленного кортика – подарка ксендза Мейера: вот тебе! Вот тебе! Никого больше своею пикой не поклюёшь! Наклонился над упавшим казаком, чтобы посмотреть, жив ли тот ещё, и тут на его левой руке повисла жена.

– Ян, что ты делаешь! Опомнись! – рыдала Марыля. – Для того вы с приятелями собирались и разговоры вели – чтобы ты людей убивал и чтобы тебя убили? Вспомни о детях наших! Ты хочешь нас покинуть, сделать их сиротами?

Голос её прервался, она теперь всхлипывала и выла без слов, словно уже осталась вдовой.

– Полно, полно! – пытался её успокоить Килинский. – Ступай домой, помолись Господу! Теперь уж началось, поздно отступать, надо защищаться! Ступай домой, Марыля, здесь опасно!

– Нет! – Она помотала простоволосой головой и, не выпуская руки мужа, заговорила исступленно, заглядывая ему в глаза: – Я жена твоя перед Богом и людьми; ты готов погибнуть за Отчизну, так я погибну вместе с тобой; вместе жить – вместе умирать; не вернусь я домой, пока ты сам туда не вернешься!

Что прикажете делать? С юга теперь тоже слышались выстрелы и крики, сливавшиеся в дикий гул; там Медовая улица, там проклятый Игельстрём – вот бы захватить его да потолковать по-свойски!.. Накричал бы на глупую бабу, да не поможет. С бабами лучше хитростью. У Игельстрёма он ловко вывернулся две недели назад, когда уж готовы были волочить его в темницу как бунтовщика, по доносу, – притворился провокатором, – а уж с собственной женой и подавно сладит. Стиснув зубы и стараясь казаться спокойным, Килинский пошёл с ней домой, поднялся на четвёртый этаж, не торопя, давая перевести дух. Войдя в горницу, Марыля упала пред мужем на колени у самой двери, заклиная остаться, не сиротить детей. Янек, Францек и Ваврек проснулись и испуганно плакали; двухлетняя Марыся подбежала к матери и тоже заревела во весь голос; Агнешка захлебывалась плачем в колыбельке. Килинский гладил жену по волосам и по плечам, просил успокоить детей; никуда он не уйдёт, пусть замолчат только. Поднимая её с колен, он одновременно поворачивал её так, чтобы оказаться между ней и дверью, и незаметно нащупал рукой за своей спиной ключ, вставленный в замочную скважину.

– А где бумага, которую я тебе оставил? – вдруг спросил он.

– Бумага? Какая бумага? – растерялась Марыля.

– Очень важная бумага. Здесь, на постели, была.

– Ах да, я видела…

Марыля заметалась в поисках; Ян ловко вынул ключ из двери, выскочил в коридор и тотчас запер дверь с другой стороны.

– Ян! Открой!

Марыля барабанила кулаками в крепкие сосновые доски; детский плач зазвучал ещё громче, но Килинский уже бежал вниз по темной лестнице через две ступеньки, рискуя сломать себе шею. Ничего, пусть посидят взаперти. Он скоро вернётся и выпустит их. Вернётся с победой! Что, Игельстрём! Ты тогда пожелал узнать, сколько человек я, башмачник Килинский, смогу вывести на улицы! Ну так смотри – вот они!..

* * *

Дом русского посланника Игельстрёма горел. Пламя вырывалось из окон второго этажа, освещая нарядную балюстраду и бросая отсветы на толпы вооружённых людей, с обеих сторон бежавшие по улице. Екатерина Александровна как ушла, так и не возвращалась; Джейн истомилась от тревоги. Николенька встал на цыпочки у подоконника и таращил глазёнки, глядя в окно; няня прижимала к груди годовалого Сашеньку. На лице её отразился испуг, когда Джейн как могла объяснила ей по-русски, что пойдёт искать барыню.

На улице она сразу прижалась к стене и не могла двинуться с места, парализованная от ужаса. Поляки, вооружённые ножами и тесаками, дрались с русскими солдатами, бросаясь на штыки; убитые падали и лежали тут же, под ногами у дерущихся; их кровь текла на мостовую, покрытую соломой – Игельстрём велел посыпать ею улицу, чтобы приглушить шум экипажей, докучавший его любовнице Гонорате Залусской, которая открыто жила в его доме и поправлялась после недавних родов… Теперь шум стоял такой, будто разверзлась преисподняя. «Бей москалей!» – несся клич. При каждом выстреле Джейн втягивала голову в плечи. Собравшись с мужеством, она побежала вдоль дома, юркнула в первую попавшуюся дверь и стала подниматься по лестнице.

– Хто ту ест? – послышался испуганный женский голос.

– It’s me, – ответила Джейн, не сообразив, что тут не понимают по-английски. Потом сказала первое, что вспомнилось: – Пшепрашам пани…

Со второго этажа ей навстречу спустилась женщина в чепце и со свечой в руке, оглядела, схватила за руку и повела за собой. Джейн её узнала: это была хозяйка дома, где они снимали квартиру. Увидев в горнице Екатерину Александровну, она обрадовалась: нашлась! – но госпожа Чичерина производила впечатление безумной. Она смотрела перед собой немигающим взглядом и не отвечала, когда с ней заговаривали.

На лестнице послышался топот сапог, звяканье шпор, дверь распахнулась, и на пороге появился муж хозяйки в голубом мундире польских гусар, в черной конфедератке с высоким белым султаном и с офицерским шарфом. При виде двух русских женщин глаза его налились кровью.

– Преш з мего дому! – завопил он, схватившись рукой за эфес сабли.

Джейн обхватила Екатерину Александровну за плечи и поскорее вывела на улицу. Там они остановились в растерянности. Бой разгорался всё жарче, где-то в конце Медовой ударила пушка.

– Барыня! – послышался крик.

Няня с Сашенькой на руках стояла у стены; Николенька держался за ее юбку. Джейн не знала, что ей делать, куда податься. Она вздрогнула, когда кто-то похлопал её сзади по плечу.

– Kommen sie, Fräulein, komm! – пожилой немец в потертой куртке, штанах до колен и деревянных башмаках, надетых на босу ногу, делал ей знаки, чтобы они шли за ним. – Ходзь ту!

Это был стекольщик-пруссак, живший в том же доме на первом этаже, занимая пару комнаток при мастерской. Женщинам он отвёл чулан, где пахло пылью и замазкой; принес несколько охапок соломы, пару колченогих табуретов, поставил поганое ведро для отправления надобностей… За стеной, на улице, снова ухнула пушка; тотчас раздались крики боли и вопли ярости… Три молодые женщины бросились на солому, прижав к себе детей…

* * *

Поднятый с постели вестовым, Федор Сергеевич Гагарин наскоро оделся, поцеловал в лоб сонную жену и быстро явился к генералу Милашевичу. Небо со стороны Вислы только-только начало светлеть; воздух дрожал от колокольного звона; Варшава гудела, как растревоженный улей. Не все офицеры Сибирского полка оказались налицо: некоторые, квартировавшие в частных домах, погибли от рук своих хозяев; в окна стреляли, с крыш бросали каменья. Офицеры и солдаты пересказывали друг другу то, что удалось узнать наверное: в четыре часа утра отряд польской кавалерии атаковал русский караул между казармами и воротами Саксонского сада; тот дважды выстрелил из пушек и был вынужден отступить, поляки же подрубили лафеты и вернулись восвояси. Но сразу же вслед за тем выступила вся конная гвардия: часть направилась к арсеналу, другая – к казармам; два пушечных выстрела подали сигнал бунтовщикам. Собравшаяся у арсенала чернь расхватывала ружья и сабли, которые им выбрасывали прямо в окошки. Приказы короля Станислава Августа выполнять отказались: гвардейцы заявили ему с чисто польской заносчивостью, что послушаются лишь зова своей чести. Говорят, что на русских солдат напали прямо в церкви или когда они выходили оттуда, отстояв заутреню, – это голос чести велел?! Везде был ералаш; русские отряды оказались отрезанными друг от друга и не могли подать помощи один другому. Стреляли в Нове-Място, палили на Медовой: два русских батальона обороняли дом генерала Игельстрёма. Король послал к нему своего старшего брата Казимира Понятовского с предложением покинуть город и вывести оттуда русские войска, иначе ему не успокоить народ. И вот прошёл уже час, а бой всё не прекращается…

Гагарин томился тревогой за жену. Зачем она приехала к нему – беременная, с двумя старшими детьми? Что теперь с ними будет?.. Впрочем, кто же мог предугадать… Пашенька любила его всей душой, как и он ее; ему, своему супругу, сосватанному родителями, она отдалась со всем пылом нерастраченных чувств, разукрасив его образ яркими мечтами, которым предавалась во время полумонастырского житья в Смольном институте. Ей было двадцать три года, когда они обвенчались, ему – двадцать восемь. Сыновья Федор и Василий родились один за другим; потом началась новая война с турками. Вырвавшись в отпуск, Гагарин птицей полетел в Петербург – и в положенный срок родилась Верочка… Война всё не кончалась, и Пашенька не выдержала – приехала к нему в Яссы, по холодной, пустой, безлюдной молдавской степи, ночуя в кибитке и согреваясь лишь своею пылкой, неугасимой любовью. Роды ничуть не повредили ее стройной фигуре; своей красотой княгиня Гагарина затмила даже Софию де Витт – первую одалиску в гареме светлейшего. Потёмкин, не знавший отказов, сразу положил на неё свой единственный глаз; Пашенька отвесила ему звонкую пощечину. И тотчас испугалась своей храбрости, не за себя – за мужа. Разве можно забыть эту сцену в низенькой молдавской хате, крытой камышом, с домоткаными половиками на земляном полу: он рвался вызвать светлейшего на дуэль; она удерживала его за руки, просила, умоляла… Каким влажным блеском сияли её темные глаза!.. Какой неистовой и нежной она была!.. Потёмкин вскоре умер; война закончилась; в урочное время родилась Наденька. Любочка последовала за ней год спустя, а когда Пашенька поняла, что снова в положении, полк Гагарина перебросили в Варшаву, и жена, убоявшись новой долгой разлуки, проделала вслед за ним тот же путь в длинном семейном рыдване… И вот теперь он здесь, строит в боевой порядок солдат на Свентокрыжской, а она там, одна, без защиты, и под ее окнами бродит разъяренная чернь! Совсем как во время пугачевского бунта двадцать лет назад…

Сибирцев было тысячи четыре, и Милашевич не сомневался в том, что отразит натиск дзялынцев, шедших из Мокотова, поскольку тех было не больше шести сотен. Офицера, присланного генералом Гауманом с уверениями в том, будто полк идет в Замок по велению короля, чтобы подавить восстание в городе, он велел арестовать: это была явная ложь. К тому же Милашевич получил письменный приказ Игельстрёма не пропускать полк Дзялынского. Этот приказ он показал и Станиславу Мокроновскому, королевскому камергеру, прискакавшему из Замка. Две пушки нацелили жерлами на улицу Новый свет – и вовремя: там как раз показалась колонна в темно-синих мундирах. Третья просьба их пропустить также была встречена отказом. Сбросив маску, поляки дали залп; русские в ответ выстрелили картечью. Когда развеялся дым, вся улица была усеяна трупами, но тут справа, со стороны Саксонской площади и Конского торга, показался другой отряд дзялынцев, за которым валила толпа мастеровых – тысячи и тысячи! Под натиском этой толпы русские отступили к собору Святого Креста, и там Гагарин быстро выстроил свой батальон в боевое каре. Это было сделано очень вовремя, потому что с Тамки, в гору, поднимался третий отряд…

Гагарин был закаленным воином; за Мачинское дело он получил орден Святого Георгия 4-й степени. Сделав ночью переход свыше тридцати верст, русские на рассвете обрушились на турок, которых было почти втрое больше, и, отражая все контратаки, захватили укрепленный лагерь и обратили их в бегство. Но тогда они сражались в чистом поле, где было пространство для манёвра. А здесь… В пороховом дыму не видно ни зги; раненые падали на убитых, живые спотыкались о тех и других. Польские бунтовщики подползали на брюхе, прячась за трупами, и потом стреляли в русских солдат почти в упор. Развернуться и перестроиться было негде, да ещё и нужно беречь заряды, которых осталось в обрез, а новых взять негде. Бой продолжался уже два часа. Каре плевалось огнём, каждый залп был убийственным, но залпы эти становились всё реже. Гагарин увидел, как Милашевича с залитым кровью лицом несут на руках в ближайший дом; значит, теперь он старший по званию.

– Слушай мою команду! – закричал он. – Пушки вперед!

Измазанные гарью солдаты в некогда светло-зеленых мундирах подтащили поближе к переулку два легких орудия; к Гагарину подскочил подпоручик-артиллерист:

– Ваше превосходительство, зарядов осталось на шесть выстрелов!

– Подпустить поближе! Стрелять картечью! Разом!

– Слушаюсь!

Канониры, взявшись за рычаги, навели пушки на наступающую толпу; первый номер умелым движением прочистил ствол банником, подносчик передал слева картечную банку, заряжающий вложил ее в ствол; развернув банник обратным концом, они вдвоем с первым номером загнали снаряд до упора. Второй номер проткнул протравником картуз; его товарищ зажег пальник от фитиля; второй номер поднял руку вверх, давая понять офицеру, что орудие готово, но не успел подпоручик крикнуть «Пли!», как раздались два ружейных выстрела, и оба солдата с пальниками замертво упали на землю; один фитиль погас.

Первая шеренга пехоты дала залп поверх голов пушкарей, но он получился недружным: кое-кому стрелять было уже нечем.

– Штыки к бою! – отдал приказ Гагарин.

– Пли! – отчаянно крикнул подпоручик.

Ещё два солдата упали, не успев донести пальник до затравки: у одного из шеи хлестала кровь, другому пуля попала прямехонько под левую лопатку.

Гагарин стал озираться, ощупывая взглядом крыши. Вон, вон они! Подозвав стоявшего поблизости унтер-офицера, он велел послать людей на колокольню собора и на чердак дома против дворца Тышкевича. Сам же вытащил из ножен саблю и прошёл вперед, намереваясь прорываться к Саксонской площади.

– За мной, ребята! Ура!

– Ур-а-а! – грянуло сзади, и этот клич, словно волной, подхватил Гагарина и понес его вперед.

– За Отчизну! – крикнул усатый поляк в красном жупане и темно-синем кунтуше, с заломленной на ухо конфедераткой на голове. – Руби москалей!

Гагарин мысленно выбрал его для себя: вот кого он убьет первым. Но тут пуля ударила его в правое плечо, развернув вполоборота; хлынула кровь. Перебросив саблю в левую руку, Гагарин побежал снова, выискивая глазами красный кунтуш. Неожиданно прямо перед ним вырос ражий детина – косая сажень в плечах, в длинном кожаном фартуке. «Должно, кузнец», – успел подумать Гагарин, прежде чем тот наотмашь ударил его железной шиной в висок. Свет померк…

* * *

– Ваше сиятельство, к вам генерал Бышевский! – объявил по-немецки капитан Оде-де-Сион. И тотчас посторонился, чтобы пропустить королевского адъютанта.

Игельстрём поморщился: он сидел в кресле, в шлафроке и без парика, положив больную ногу на скамеечку, а теперь надо вставать, кланяться старику… Молодцеватый Арнольд Бышевский, затянутый в ярко-красный камзол под темно-синим мундиром с серебряными эполетами и аксельбантами, не скрыл своего удивления от того, в каком виде застал главнокомандующего русскими войсками. Неужели он не понимает, что происходит? Ведь его дом в буквальном смысле слова горит!

– Его величество послал меня возобновить вам прежнее предложение и просит не медлить с ответом, – сказал он по-французски. – Пока еще возможно обуздать разбушевавшегося зверя, вам следует немедленно – я подчеркиваю: немедленно! – вывести войска из Варшавы. Иначе король будет не в силах…

– Я немедленно еду к королю! – оборвал его Игельстрём. Он схватил колокольчик с каминной полки и позвонил. В дверь за его спиной заглянул камердинер. – Одеваться!

– Нет-нет, вы не можете… подвергать свою жизнь опасности, – быстро возразил Бышевский. – На улицах разъярённый народ, вас… Я полагаю, вам следует послать кого-то другого.

Игельстрём в нерешительности обвёл взглядом комнату. Коренастый Оде-де-Сион так и остался у двери, поблескивая золотыми пуговицами на зеленом мундире с красным воротником и обшлагами. На его круглом широколобом лице с коротким носом не читалось ни страха, ни волнения. Послать его? Он же офицер по особым поручениям, доставшийся Осипу Андреевичу в наследство от прежнего главнокомандующего – Михаила Каховского… Этот савояр к тридцати пяти годам успел побыть монахом, гусаром, польским коронным офицером, прежде чем перейти в прусскую службу, а оттуда в русскую – чтобы теперь уже воевать против поляков. Та еще шельма, наверное. Такому лучше не доверять: в любой момент вывернет мундир наизнанку. Да и жена его здесь, в Варшаве, на сносях, именьишко под городом – своя рубашка ближе к телу.

У окна, занимая почти весь простенок своей исполинской фигурой, стоял Николай Зубов – старший брат нового фаворита императрицы. Именно благодаря их «платоническим» отношениям поручик-конногвардеец за три месяца был произведен в подполковники, полковники и генерал-майоры. Графом Священной Римской империи он стал всего на семь месяцев позже самого Игельстрема. А всего-то и достоинств, что собой хорош и в службе усерден! Да усерден ли? Сколько депеш он, Игельстрём, слал его братцу – Платону Александровичу, чтобы польскую армию ослабить, а русскую усилить – что в ответ получил? Только упреки в трусости! А теперь вот – любуйся, любуйся в окно, до чего это довело!..

– Дядюшка, дозвольте, я поеду?

Андреас вышел вперед и щелкнул каблуками; звякнули шпоры. Осип Андреевич воззрился на него своими водянистыми глазами, бегая зрачками, чтобы племянник не мог истолковать его прямой взгляд как положительный ответ. Два младших сына его брата Густава, вверенные его заботам, сейчас находились далеко от Варшавы: двадцатитрехлетний Александр служил в пехотном полку Карла фон Гетца, девятнадцатилетний Густав, недавно произведенный в ротмистры, – в Изюмском легкоконном. Андреаса он оставил при себе, надеясь выхлопотать ему быстрое повышение по службе… За окном ухнула пушка, оконные стекла задребезжали.

– Решайте скорей, ваше сиятельство! – выпалил по-русски Зубов.

– Хорошо, друг мой, поезжай.

Игельстрём встал, опираясь на трость, и отошел к окну. Андреас подскочил к нему, чтобы получить инструкции.

– Скажешь королю, что… Мы уйдем из Варшавы – с развернутыми знаменами, c трубами и барабанами! И пусть еще… Впрочем, довольно, дальше сам. Ступай. Behüt Dich Gott![2]

Сев верхом, Бышевский и молодой Игельстрём потрусили по Медовой в сторону Сенаторской, но там им пришлось перейти на шаг: на узкой улице кипел рукопашный бой, русские солдаты отступали, теснимые поляками. Генерал сорвал с головы красноверхую каскетку с белым плюмажем и стал размахивать ею, крича, чтобы его пропустили. Завидев среди толпы поляков красный гвардейский мундир генерала Мокроновского, он удвоил свою жестикуляцию, стараясь привлечь его внимание. Мокроновский тоже что-то прокричал, и поляки остановились. Русские гренадеры, которыми командовал фельдфебель с саперным тесаком, быстро построились в несколько рядов у входа на Медовую, выставив вперед штыки. Бышевский тронул коня рысью; цокот копыт по мостовой раздавался непривычно громко в наступившей тишине, но при виде Игельстрёма в белом кирасирском мундире с золотым шитьем толпа вновь взорвалась яростными воплями: «Бей! Руби!» Коня русского офицера схватили под уздцы, самого его стащили с седла; десятки рук взметнулись в воздух, чтобы обрушиться на распростертое, беззащитное тело…

– Остановитесь! Прекратите!

Бышевский разворачивал своего коня, пытаясь защитить Игельстрёма; конь встревоженно храпел, поводя диким глазом, потом поднялся на дыбы – и в этот момент брошенный кем-то камень ударил генерала прямо в голову, сбив парик; семидесятилетний старик грянулся оземь.

– З дроги, хамы! – ругался Мокроновский, пробиваясь к нему.

Бышевского подняли и посадили на коня; он всё еще был без сознания, но дышал; из разбитого затылка текла темная кровь, запекаясь густой коркой на седых волосах. Поддерживая его за плечи, Мокроновский легкой трусцой двинулся в сторону Замка; несколько повстанцев бежали по бокам лошадей, чтобы в случае надобности принять раненого на руки. Растерзанное тело подполковника Игельстрёма осталось лежать на мостовой.

* * *

Богородица простерла свой покров над Яном Килинским и хранила его. Его красный кунтуш под синим жупаном был хорошей мишенью, и всё же, появляясь в самых опасных местах, он умудрился остаться жив. Когда русская пушка, установленная у резиденции Игельстрёма, плюнула картечью, стоявший рядом с Килинским капитан Линовский упал замертво; из шести польских солдат в живых остался один; половину повстанцев, тащивших орудия, поубивало, а по Медовой к Красинской площади уже скакала русская кавалерия. Бросив одно орудие, Килинский вместе с уцелевшими восемью людьми с трудом уволок второе, но вовремя подоспело подкрепление, к Медовой подвели орудие помощнее и снова заставили русских отступить. Переступая через трупы, поляки захватили четыре пушки и попытались их развернуть – и тут на них снова налетела конница…

Захватив с собой четыре легкие пушки и нескольких канониров, Килинский хотел пробиваться по улице Подвал к Нове-Място, на помощь Сераковскому, но и там пройти не удалось. Прижатые ко рву и городской стене, москали огрызались, подобно волкам, затравленным собачьей сворой; пули и порох были уже на исходе, никаких приказов от вышестоящего начальства получить было невозможно; офицеры пребывали в растерянности, и каждый теперь боролся только за свою жизнь.

После того как русского подполковника, скакавшего за Бышевским, сдернули с коня и зарубили, сражение на Сенаторской возобновилось с новой силой. Кто где находится, понять было невозможно; совершенно неожиданно на узкой Козьей улице, идущей от Сенаторской к Краковскому предместью, Килинский наткнулся на москалей. Укрыться негде: с одной стороны – глухая стена усадьбы с нишами-часовенками, с другой – стена домов с накрепко запертыми дверями. Русские отступали, оставляя убитых; поляки шли по трупам и захватили две пушки и сотни ружей. Но Краковское предместье занял Сибирский полк генерала Милашевича, который атаковали дзялынцы. В переулках было не развернуться. Собрав несколько сот человек из разных цехов, Килинский повел их к Арсеналу, который безуспешно пытались отбить москали. Отогнав их несколькими залпами, им прокричали, чтобы они сложили оружие. Вместо этого охрипшие русские офицеры стали выстраивать остатки своих войск в боевой порядок. Новый залп, однако, возымел свое действие: солдаты начали бросать оружие и становились на колени, прося пощады. Офицеры метались между ними, крича, раздавая зуботычины – и тут поляки бросились вперед. Солдат обезоружили и отвели в цейгауз; офицеров убили на месте. Опьяненные кровью, уверовавшие в свою непобедимость мастеровые толпой отправились через Саксонскую площадь, мимо Брюлевского дворца, на Свентокрыжскую – пособить полку Дзялынского.

Засевшие на колокольне собора Святого креста граждане меткими выстрелами отправили к праотцам русских канониров, погасив фитили (узнать бы их имена – за кого Бога молить), и началась рукопашная. Прямо на Килинского бежал русский генерал, и Ян уже примеривался, как рубанёт его саблей, но его опередил кузнец, размахивавший железной шиной, точно палицей. К концу сражения от дзялынцев осталась едва ли половина; граждан тоже было перебито немало, и всё же они торжествовали победу. Первый смотр своей армии Килинский устроил у колонны короля Сигизмунда возле Королевского замка.

* * *

Острие косы старого Кроноса, держащего на своей согбенной спине небесную твердь, соскользнуло на цифру Х – десять часов. По всем залам Королевского замка началась мелодичная перекличка часовых механизмов. Амурчики в колеснице, запряженной собаками, вызванивали французскую песенку, бывшую в моде в 1757 году. Раньше эта мелодия всегда возвращала Станиславу Августу улыбку, сегодня же только усилила острое чувство тоски. Он встал с кресла и подошел к окну своего кабинета, откуда была видна Висла. Вот плывет какая-то лодка под треугольным парусом… На том берегу волов пригнали на водопой… В прихожей послышался шум голосов, в дверь робко постучали.

– Что там ещё? – спросил король, не оборачиваясь.

Дежурный офицер был смущен и толком не мог объяснить, в чём дело. Видя, что король уже теряет терпение, он наконец сообщил, что депутаты от восставших горожан привели во дворец героя дня – тамбурмажора, в одиночку отбившего пушку у русских, и просят его величество удостоить его аудиенции.

– С ума они, что ли, посходили! – взорвался Станислав Август. – Пусть убираются вон! Немедленно!

Дверь кабинета оставалась неприкрытой, и люди, вошедшие в прихожую, включая самого героя, слышали его гневный ответ. Тем не менее уходить они не спешили. Более того, какой-то наглец устроился за изящным столиком, положил на него лист бумаги, извлек из кармана походную чернильницу с пером, а остальные выстроились к нему в очередь, чтобы сдать деньги в пользу храброго тамбурмажора и назвать свои имена писарю. Просто черт знает что такое! Королевский замок теперь – постоялый двор? Стуча каблуками по паркету, Станислав Август прошел из кабинета в спальню, велел камердинеру раздеть его и подать халат и никого к нему больше не пускать – слышите? – никого!

Два часа тому назад, когда генерал Бышевский вернулся с Медовой, едва живой, а Мокроновский сообщил, что горожане убили племянника Игельстрёма, король вышел на балкон – в красном мундире с вышитой на нем звездой русского ордена Андрея Первозванного, с лазоревой лентой польского ордена Белого орла через плечо и с прусским орденом Черного орла на шее – и обратился к народу. Вокруг колонны Сигизмунда гудела толпа; темно-синие мундиры дзялынцев с редкими алыми вкраплениями гвардейцев казались каплями в сермяжном море. Тысячезевый зверь незряче тыкался во все стороны окровавленной мордой, с которой капала пена бешенства. «Monstrum horrendum, informe, ingens, cui lumen ademptum»[3], – всплыла в мозгу строка из «Энеиды»… Как непохоже это было на ту толпу, которая здесь же, на Замковой площади, восторженными кликами встречала 3 мая 1791 года сенаторов и депутатов сейма, направлявшихся в костел Святого Иоанна, чтобы присягнуть только что принятой Конституции, и вопила в тысячу глоток: «Король с народом! Народ с королем!» Как давно это было… Почти три года назад… Тогда тоже палили из пушек, но совсем по другому поводу.

Станислав Август поднял руку, требуя тишины, но его заметили не сразу. Когда положение уже грозило сделаться смешным – а смешное убивает, как говорят французы, – кто-то всё же заметил присутствие на балконе короля, и гул постепенно стих. Напрягая глотку и стараясь сохранять при этом величественный вид, Понятовский заговорил о том, что поляки достаточно показали свою силу и стремление к независимости; теперь надо выпустить Игельстрёма с войском из города, пусть уходит. Передние передавали его слова задним; с задних рядов и поднялась новая волна гула, выплеснувшаяся криками: пусть русские уходят, но только сложив оружие! Поджав хвост, как побитая собака! Король возразил, что русские на это никогда не согласятся; в ответ закричали такое, что он поспешно ушел с балкона, чтобы не слышать оскорблений и не принимать их на свой счет…

Камердинер размотал парчовый пояс, стягивавший округлое брюшко короля, бережно отстегнул орденские ленты, снял мундир, камзол, парик и помог своему государю облачиться в уютный бархатный синий халат, отороченный соболем, поверх сорочки с брюссельскими кружевами, стянул с него сапоги, заменив их на мягкие разношенные туфли. Отпустив слугу вялым жестом белой пухлой руки, Станислав Август прилег на кушетку. Вспышка гнева не взбодрила, а опустошила его. Он погрузился в полную апатию, не испытывая даже жалости к себе.

Не надо было ему становиться королем, думал он, словно о ком-то другом. Когда Генриетта тогда, в пятьдесят третьем году в Париже, разложила карты и предсказала ему судьбу, он от души посмеялся этой шутке. Он – четвертый сын краковского каштеляна, с вечно пустыми карманами – король?.. Но что греха таить, в душе зашевелился червячок самолюбия, польского гонора, ведь самый захудалый шляхтич в глубине своего сердца всё-таки питает несбыточную надежду – а вдруг? Что уж говорить про племянника магната Чарторыйского… К тому же он так хорош собой, ни одна красавица не устоит перед колдовским взглядом его больших карих глаз и чарующим звуком обольстительного голоса. Фортуна ведь тоже женщина! В его случае роль Фортуны сыграла она – великая княгиня Екатерина Алексеевна, маленькая немецкая принцесса Фике, рожденная стать императрицей Всероссийской. Летом 1762 года она своей твердой ручкой сбросила с трона супруга и заняла его место, а 25 ноября шестьдесят четвертого, в день ее именин, бывший саксонский посланник в Петербурге Станислав Понятовский, утешивший ее от разлуки с первой любовью – Сергеем Салтыковым, – был коронован в Варшаве… Нет-нет-нет, корону Пястов ему подали вовсе не на острие русского штыка. «Штыками можно делать что угодно, но только не сидеть на них». Это сказал клятвопреступник епископ Отенский, переметная сума Талейран-Перигор, но, черт возьми, сказано умно.

Вся польская молодежь была тогда за него; кузен Адам Казимир Чарторыйский сам посторонился, чтобы уступить ему место, а ведь Чарторыйские чего только ни предпринимали, чтобы посадить его на трон, разве что не убивали… И конечно же, любовь польских женщин делала его настоящим королем – правителем, властителем. Эльжбета Браницкая, Магдалена Любомирская, Изабелла… Ах, Изабелла Чарторыйская, жена Адама Казимира…

Понятовский случайно увидел край своего отражения в каминном зеркале. Н-да… Обрюзг, раздобрел, обзавелся вторым подбородком. Волосы поредели. Губы из сочных, изящно изогнутых, стали тонкими и уже не манят поцелуями… Что ж, ему шестьдесят два, а не тридцать… Вон, Игельстрём на пять лет моложе, а старик стариком: подагрик, ходит с палочкой, брюзжит… Правда, это не помешало ему отбить у Залусского его пригожую супругу и сделать ей одного за другим двух детей… Король повернулся в профиль, потом передвинулся, чтобы лучше было видно верхнюю часть лица. Да нет, всё не так уж плохо. Тонкий нос с горбинкой остался прежним и глаза… Пусть в морщинках, с мешочками нижних век и не столь пушистыми ресницами, но такие же большие, темные, блестящие… Как тогда…

Изабелла бросила его ради Репнина.

Русских женщин учат покоряться мужчинам, польских – угождать им. Добродетель русской женщины – верность, особенно в невзгодах. Мужчина для нее хорош уже тем, что он принадлежит ей, а она – ему, какой-никакой, а мой. Польки любят героев, и больше всего тех, кого сделали героями сами.

Знакомясь с мужчиной, полька прежде всего выведает, чтó он любит, чтó доставляет ему удовольствие, и непременно это запомнит. Она будет приветлива и предупредительна, станет внимательной слушательницей и повернет разговор так, чтобы выставить своего собеседника в самом благоприятном свете. В ней есть живость и желание нравиться, как у француженки, но нет пустого кокетства и колкости парижанки. Она найдет в мужчине какую-нибудь особенность, о которой он, может быть, и сам не подозревал, но именно эта черточка делает его лучше прочих. И вот он уже стремится бывать в ее обществе, ведь ему с ней так хорошо; его желания предупреждают, но не все из них удовлетворяют, о нет, ведь награду надо заслужить… В один не самый лучший день он обнаруживает, что не один ездит к любезной хозяйке. Соперник? Неужели тот счастливее его? Но чем же он лучше? Неужто тем, что… Нет, я докажу ей, что я, только я достоин ее любви!..

Князь Репнин тоже попался в эти сети. Сейм 1767 года называли репнинским, ведь российский посланник фактически диктовал условия императрицы, а король был вынужден с ними соглашаться. Екатерина тогда уже отвернулась от Чарторыйских и старалась отменить всё, ими сделанное – нами, нами сделанное, ведь он, Станислав Август, тоже боролся за отмену liberum veto[4]. Репнин вернул из дрезденского изгнания «пане коханку» – Карла Радзивилла, врага Понятовского, и тот въехал в Варшаву триумфатором, что твой Ян Собеский после взятия Вены. Репнин добился, чтобы шляхта приняла новоиспечённого полковника Игельстрёма в число польских дворян, и король возложил на него ленту им же учрежденного ордена Святого Станислава. Зато епископов Солтыка и Залусского, не допускавших равных с католиками прав для православных и протестантов, и коронного польного гетмана Ржевуского с сыном Репнин велел арестовать и вывезти в Калугу, приказав командиру казаков убить их в случае сопротивления, а когда министры, сенаторы и послы сейма бросились к королю, требуя положить конец этому насилию, он, Станислав Август, мог лишь выразить свое сожаление и уповать на милость императрицы… Тогда он и перестал быть героем в глазах Изабеллы. Все тогда отшатнулись от него. Барская конфедерация выступала под лозунгом борьбы за главенство римско-католической церкви и древние вольности, но на самом деле ей был ненавистен король. А Репнин, который должен был его поддержать, вдруг всё окончательно запутал, пообещав Изабелле принять сторону Барской конфедерации, объявившей войну России, за одну лишь ночь любви… Говорят, что ее сын Адам Ежи – от него. Сплетни. В шестьдесят восьмом году Изабелла родила дочь, Марию Анну, и тогда говорили, что она от короля. Только Изабелла знает, кто чей сын. А Мария – вся в нее: в шестнадцать лет ее выдали за принца Людвига Вюртембергского, а когда он в девяносто втором, командуя армией Великого княжества Литовского, перешел на сторону Пруссии и России, она с ним развелась…

Да, женщины не прощают предательства. Но разве сами они не коварны? Нет никого страшнее женщины расчетливой, рассудочной, для которой любовь – средство, а не цель.

Любила ли его Екатерина? Он ее любил. До сих пор любит – ту, двадцатишестилетнюю великую княгиню, пылкую, страстную, умеющую обуздывать свои чувства – чтобы не знать удержу, когда она давала им волю. Так умелая наездница сдерживает своего коня, чтобы в нужный момент пустить его стрелой и унестись вперед, лишив всех прочих надежды догнать себя. Кем он был для нее? Тем самым конем, послушным ее воле и должным исполнить свое предназначение? Возможно, она уже тогда разочаровалась в нем, поняв, что он всю жизнь будет игрушкой в чужих руках. Но не оттолкнула, наоборот – пусть уж это будут ее руки…

Восковая кукла. Так она называла его за глаза.

Разволновавшись от воспоминаний, король встал с кушетки и снова подошел к окну. По берегу ехала повозка, запряженная осликом, которого то и дело погоняла крестьянка; в повозке, прижавшись друг к другу, сидели гуси. Едет из Нове-Място, где утром была сильная пальба… Но мысли скользнули совсем в другую сторону. Эльжбета тоже пасла гусей… Тогда ее и встретил Михаил Казимир Огинский, великий гетман Литовский. Цыганка предсказала ей, что она «стане ще жоноу круля»[5], и в Огинском тоже встрепенулась та самая надежда, загнанная в потаенные закоулки души. Конечно, он отнесся к гаданию как к шутке. Увидев Эльжбету, пленившись ее красотой, он захотел сделать ее панной, а потом жениться на ней; нанял ей учителей, приодел, проводил с ней долгие часы в разговорах… Но гадания не забыл. Иначе не рассказал бы о нем Станиславу Августу, ведь корона Болеслава Храброго так плохо держалась на его пышном парике… Эльжбета уехала с ним не потому, что он король, а потому что полюбила его. Он тоже любил ее… какое-то время… Милая, чистая девушка. Куда ей быть королевой… Он выдал ее замуж за шляхтича по фамилии Круль и считал это удачной шуткой. А Огинский озлился на него и уехал в Париж…

Париж… Сколько денег он промотал там по молодости, играя и волочась за красотками… Мадам Жофрен, хозяйка салона, где собирались за обедом остроумцы и вольнодумцы, чтобы затем провести в разговорах весь вечер, выкупила его из долговой тюрьмы. Став королем, он пригласил ее в Варшаву, и она приехала. Они все были рады приехать к нему в Варшаву: поэты, художники, итальянские теноры… Только Вольтер, называвший его одним из трех философов на троне наравне с Екатериной и Фридрихом Великим, так и не почтил его своим посещением. Вольтер – умный старик, он смеялся надо всем, потому что так легче жить. Франклин тоже не приехал, хотя Понятовский одним из первых установил громоотвод – на Замковой башне. Изабелла знавала Франклина, когда жила в Лондоне. Вскоре после замужества с Адамом Казимиром… Они уехали туда из Парижа, где у нее закрутился роман с герцогом Лозеном…

О чём, бишь, он думал только что? Ах да, Вольтер. Из поляков он знал только эмигрантов – бывшего короля Станислава Лещинского, его дочь Марию, ставшую королевой Франции, и прочих недовольных и отвергнутых, уехавших прочь из Отчизны, чтобы за ее пределами называться патриотами. Но польские дела его живо интересовали, особенно религиозные. Вольтер, ярый враг религиозного фанатизма, не мог не осуждать претензий польской католической церкви, забравшей в свои руки воспитание юношества, на безраздельное господство. Естественно, он был на стороне диссидентов. Но в то же время не мог не видеть, что защита единоверцев и «древних вольностей» – лицемерная маска, которой Екатерина и Фридрих прикрывают своё стремление разделять и властвовать. После вероломного раздела Польши в 1772 году он в таких выспренних выражениях поздравил их обоих с успехом, что только слепой не увидел бы издевки. А Тевкр из трагедии Вольтера «Законы Миноса» – это он, Станислав Август, жертва коварства сидонцев и ненависти критян, то есть русских и поляков…

Ему не стоило становиться королем. Речи Посполитой был нужен новый Стефан Баторий, Сигизмунд III, Ян Собеский. А Станислав Август умел побеждать только на любовном фронте. Хотя именно он основал в восстановленном Казимировом дворце Варшавскую рыцарскую школу, лучшую в Европе… Рыцарскую школу окончил Тадеуш Костюшко – тот самый, который потом сражался в рядах американских инсургентов, а в марте нынешнего года встал во главе бунтовщиков в Кракове… Князь Юзеф, сын покойного брата Анджея, явился к нему туда и вызвался служить в его армии простым солдатом…

Понятовскому стало холодно, он поплотнее завернулся в халат. В остывшем камине лежала горстка золы. Велеть, чтоб разожгли огонь? Нет, не стоит. Ничего. Он не хочет никого видеть. Сядет вот тут, в кресло.

Винят его в погибели Польши, а разве не они ее погубили? Что, Адам Чарторыйский стал бы лучшим королем? Или Михаил Казимир Огинский? А может быть, Браницкий? Радзивилл? Тогда, в шестьдесят восьмом, конфедераты были готовы отдать Подолию туркам, лишь бы свергнуть его с престола, а в итоге разожгли бунт гайдамаков и привели в Речь Посполитую русских, пруссаков и австрийцев. Герои… Русский генерал Суворов восхищался молодым Казимиром Пулавским и маневрами его конницы, однако Ченстохову у него отбил. Старший брат Францишек закрыл собой Казимира от пули, и в Париж Пулавский приехал, уже овеянный легендой. Но перед этим устроил глупое, нелепое похищение короля, расцененное как покушение и ускорившее раздел страны, где царит анархия. После чего Пулавский со своей отвагой и заносчивостью отправился за океан, в армию Вашингтона, создал в ней кавалерию и героически глупо погиб в ненужной, безрассудной атаке…

Когда конфедератов тысячами ссылали в Сибирь и сотнями продавали за наличные в прусскую армию, львовские обыватели приносили присягу австрийскому императору и благодарили его за избавление от власти Понятовского, полоцкая шляхта радовалась, что императрица Екатерина милостиво соизволила сделать их своими подданными. А Станислав Август слал письма королям Франции, Испании, Португалии, Сардинии, Англии, Голландии, призывая их на помощь и опровергая «исторические права» трех хищников на польские земли. Никто не откликнулся. Понятно, что сильная Польша была им не нужна, но зачем им было нужно усиление Пруссии и Австрии? Французская дворянская молодежь горела желанием взять реванш за поражение в недавней войне, но Людовик XVI, женатый на австриячке, предпочел ни во что не вмешиваться. Свою жажду благородных подвигов маркиз де Лафайет и иже с ним отправятся утолять в Америку…

Русские настаивали на созыве сейма, чтобы «узаконить» ситуацию. Король противился, ему пригрозили низложением. Как повернулись бы события, если бы все эти патриоты и мученики приехали тогда на сейм и приняли сторону короля, встав рядом с ним плечом к плечу? Но нет, они срывали глотки, агитируя против сейма. Как верно описал это Игнаций Красицкий в своей «Мышеиде» – всего несколько строк:

Сам Грызомир на троне и при свите

Вконец теряет свой авторитет;

О вольности кричит он, о защите

Отечества, а тем и горя нет.

Они в ответ одно лишь: «Как хотите,

Пусть вольность гибнет – это не беда!»

И разошлись спокойно кто куда!

Станислав Август закрыл глаза и оперся лбом на стиснутый кулак. Жалкие мыши, жестокие крысы – вот его королевство…

Лучшие люди страны не могут запятнать себя участием в этой профанации! В итоге приехали худшие – лживые, трусливые, продажные… Русский посол барон Штакельберг зажил в Варшаве на широкую ногу, с ним считались больше, чем с королем, и он уже мнил себя всемогущим.

Он просто не знал поляков. Жестокостью их можно только озлобить, а не напугать, зато лаской с ними можно сделать всё, что угодно.

Восковая кукла.

Понятовский встал с кресла и заходил по комнате.

Он тоже мог бы всё бросить и уехать за границу – в Париж или ещё дальше: в Рим, Неаполь… Ну хорошо, допустим, не мог: долги бы не пустили. Екатерина ведь держала его на золотом поводке… Он и сейчас должен всем: женщинам, монастырям, евреям; его имущество заложено и перезаложено… Но не это главное. Он, Понятовский, не смирился. Он единственный не верил, что всё кончено. Никто лучше него не знал положения в стране, и члены Постоянного совета, люди малоопытные, внимательно к нему прислушивались. Любезность, обходительность и обаяние короля пригодились ему не меньше, чем ум и образованность: он собственноручно отвечал на множество писем и записочек, удовлетворял тысячи просьб, угождал, протежировал, выбирая преимущественно людей новых, без предрассудков, – и шляхта стала переходить в его лагерь. Теперь он был силен и без Чарторыйских. И вот тогда против его «деспотизма» сложился заговор… женщин. Изабелла Чарторыйская и Елизавета Любомирская, Александра Огинская и Екатерина Коссаковская натравили на него своих мягкотелых мужей, переменчивых фаворитов, разочарованных друзей, обиженных родственников, за которыми волочился шлейф из мелких прихлебателей и челяди. Сплетни, интриги, миллионы злотых, потраченных на клеветников и судебные процессы… Поляки так любят судиться, ведь это шанс блеснуть своим красноречием… А русский посол Штакельберг лишь потирал довольно руки, обещая и тем, и другим свою помощь или грозя карой.

Король остановился перед камином и взял в руки фигурку из севрского фарфора: румяная пейзанка собирается переходить через ручей, высоко подобрав юбку и приняв изящную позу. Только это и позволило ему не сойти с ума и не наложить на себя руки. Нет, не пейзанки, хотя к женщинам его по-прежнему тянуло, – искусство, наука, книги. Обеды по четвергам были отдушиной; за королевский стол садились ученые, поэты, артисты. Получить из его рук медаль с надписью Merentibus[6] здесь было почетнее, чем выхлопотать себе у Штакельберга орден Белого орла. Разговоры велись не о политике, а о воздухоплавании, об электричестве, о магнетизме, об оспопрививании… Процветающая страна под властью просвещенного монарха… Утопия. Мечты философов. На то, чтобы возделать сад на пустоши, заросшей бурьяном невежества и фанатизма, уйдут десятилетия, века, а за это время непременно налетит какая-нибудь саранча и всё пожрет еще прежде, чем сад начнет плодоносить…

Однажды, шутя с Эльжбетой, он сказал ей, что королем быть не так-то весело: над троном каждого монарха на тонкой ниточке подвешен тяжелый острый меч.

– И над вашим тоже? – испугалась она.

– И над моим.

– Так велите убрать его! – воскликнула простодушная Лизетт.

Понятовский поставил пейзанку на место.

Ему не раз грозили судьбой Карла I Стюарта. Говорят, что, узнав о приговоре Конвента, Людовик XVI попросил принести ему том Британской энциклопедии с описанием казни английского монарха и внимательно его читал. Людовика обвинили в злоумышлении против свободы нации и безопасности государства. Те же самые обвинения могли бы предъявить и Понятовскому. Кто? Те, кто хотел занять его место. Отрубленной голове короля показали, как над ним глумится народ, но отправил его на гильотину не народ, а народные избранники, дорвавшиеся до власти. Только ради этого герцог Орлеанский стал Филиппом Эгалите. А польским Филиппом Эгалите был гетман Ксаверий Браницкий…

Как красиво он говорил о возрождении Отечества, стонущего под пятой иноземцев! А сам в пятьдесят с лишним лет женился на племяннице Потёмкина, скупавшего имения в Польше, и получил за ней в приданое шестьсот тысяч польских флоринов серебром и Шуваловский дворец в Петербурге. Новоиспеченная графиня Браницкая, прежде бывшая наложницей в гареме своего дяди, хлопотала о делах своего супруга и попутно устроила конный завод в Белой Церкви – поставлять лошадей русской армии. Всё это радение о древних вольностях было лишь страхом перед тем, что Станиславу Августу удастся осуществить свои планы и учредить в Польше наследственную монархию – единственное средство против пагубной анархии. Хватит этих выборов – пьяного разгула, когда претенденты перекупали друг у друга вольных шляхтичей, «равных королю» и готовых продать свой голос за чарку водки и тридцать серебреников. Понятовский собирался отдать корону своему племяннику – князю Станиславу, сыну Казимира. Разве могли с этим смириться польские магнаты? Чарторыйские и Сапеги сделали ставку на Пруссию, Потоцкие, Ржевуские, Браницкий – на Россию.

Король наконец перестал не замечать портрет, висевший слева от кровати. Обойдя свое ложе, он встал прямо напротив картины. Ее подарок. Ей здесь лет тридцать пять. Конечно, художник ей польстил. Ей все льстят. Стоит узнать ее коротко – и понимаешь: перед тобой обычная немочка, любопытная, слегка тщеславная, охотница до плотских удовольствий, но умеющая держать себя в обществе и хорошо усвоившая правила политеса. В донесениях дипломатов ее больше всего интересовали придворные сплетни. И только когда речь заходила о России, пятой части суши, ее особой судьбе и величии, она преображалась: горделивая посадка головы, как у римских статуй, звездами сверкающие голубые глаза… Екатерина прислала ему свой портрет, а от личной встречи уклонялась. Не хотела, чтобы он увидел ее такой, какая она есть.

Но встреча всё же произошла – в Каневе, в восемьдесят седьмом году, по дороге из Киева в Крым, преподнесенный ей Потемкиным.

Браницкий, Щенсный и Игнаций Потоцкие, Казимир Сапега и вся эта камарилья съехалась сразу в Киев и водила хороводы вокруг императрицы и князя Таврического, который принимал их, лёжа в шубе на диване. Екатерина милостиво позволяла им унижаться перед собой, слегка ободрив лишь Щенсного. Щенсный значит «счастливый»; так Станислав Потоцкий переводит свое второе имя, полученное при крещении, – Феликс. Тогда ли он впервые увидел Софию де Витт, нашу прекрасную фанариотку? Сколько мужчин считали ее своей, но только Щенсный… Впрочем, неважно. Новый фаворит Екатерины, Дмитриев-Мамонов, которому не было еще и тридцати (а ей – пятьдесят семь), оттачивал на поляках свое остроумие. Браницкого пожурили за то, что он не хочет помириться с королем, его племянника Сапегу и Игнация Потоцкого вообще не допустили к столу… Правда, и Понятовский целый месяц был вынужден faire le pied de grue[7] в Каневе, во временном деревянном дворце, наспех выстроенном для него племянником на пепелище. Если не считать нового пожара, который князь Станислав лично тушил до трех часов ночи, – никаких развлечений, кроме как рассматривать коллекцию камей Стася и слушать игру Юзя на клавесине. Разве что кто-нибудь из русских царедворцев наведается из Киева в надежде получить щедрый подарок. Мнишек, Тышкевич, Нарушевич, составлявшие свиту короля, уже изнывали от скуки, когда в полдень на Днепре появились галеры императрицы. Екатерина осталась верна себе: галеры причаливать не стали, а бросили якорь в полутора часах хода от берега; Понятовский с племянниками прибыли туда на шлюпке и сразу из хозяев сделались гостями. Орудийный салют, торжественная встреча, тосты, здравицы, раздача бриллиантовых крестов и табакерок… Он придвигает ей кресло, она подает ему шляпу… Екатерина всеми силами избегала встреч наедине. Потом она будет, кокетничая, говорить, что польский король стар и разучился любезничать с дамами, она весь язык себе стесала, пытаясь поддерживать разговор… Чушь. Рядом был Мамонов с кукольным личиком. Если Понятовский стар, то и она стара, ведь он моложе ее на три года…

Он ревновал? О Боже мой, нет! Ха-ха-ха! В самом деле, как было бы забавно, если бы он, Григорий Потемкин и молодой граф вздумали сводить между собой счеты из-за женщины! Которую никто из них не любил, но надеялся использовать… Война между Россией и Турцией неизбежна; Австрию принудят в ней участвовать. В этой войне Польша должна стать союзницей России, которая, несомненно, победит, и под сим благовидным предлогом усилить свою армию, получить выход к Черному морю и его торговым путям… Стась уже построил магазин в Херсоне… Туда, в Херсон, направлялся «граф Фалькенштейн» – австрийский император Иосиф, который должен был сопровождать Екатерину в поездке по Тавриде. Еще один просвещенный деспот. Польский двор перебрался из Канева в Корсунь, чтобы перехватить его по дороге. Там ждать пришлось всего три дня. Улыбки, объятия, пылкие уверения… «Клянусь вам, пока я жив, Польша не потеряет ни одного листа с дерева!» Pas une feuille d’arbre… Император умер в феврале 1790 года. «Здесь покоится Иосиф II, не преуспевший ни в одном из своих начинаний», – он сам заказал себе такую эпитафию…

Часы пробили двенадцать, и Понятовский вздрогнул от неожиданности. Виски сдавило, словно обручем, и какая-то слабость по всему телу… Ах да, он же не ел со вчерашнего вечера. Позвонить, чтобы ему принесли сюда кофе? Или просто стакан теплого молока… Но он не позвонил. Безвольно сидел, сгорбившись, на кровати, положив руки на колени и рассматривая перстень с сердоликом на правом мизинце.

Его королевская печать. Божьей милостью и волей народа король Польский, великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жемайтский, Киевский, Волынский, Подольский, Подляшский, Инфлянтский, Смоленский, Северский, Черниговский и прочее, и прочее… Вот сколько всего он потерял.

Браницкий не только присягнул Конституции 1791 года, но и стал военным министром в новом правительстве. Ведь после смерти Понятовского корона должна была перейти к саксонскому курфюрсту для основания новой династии. Все посланники иноземных государств выражали Станиславу Августу одобрение своих дворов; римский папа перенес празднование святого Станислава на 3 мая. Новый прусский король и новый австрийский император обязались соблюдать целостность Речи Посполитой, а князь Кауниц, с согласия Леопольда II, даже отправил в Петербург ноту, побуждая признать свершившийся факт. Понятовский побоялся известить Екатерину о том, что осмелился сделать. Король с народом, народ с королем, ободрял он себя. Шляхте оставили ее привилегии, панам – крестьян; мещанам позволили приобретать землю и открыли доступ к чинам; магнаты публично принимали городское гражданство; диссидентов больше не преследовали. Кто мог остаться недоволен? Адам Чарторыйский выехал послом в Дрезден, но Станислав Август не спешил подставлять свою голову под польскую корону, словно та была из раскалённого железа. Молчание России перекрывало весь европейский хор, певший аллилуйю. Стало ясно: Екатерина ждет только завершения войны с Турцией, чтобы приняться за Польшу. Война со Швецией закончилась в августе предыдущего года; Игельстрём, заключивший Верельский договор, получил в благодарность орден Святого Андрея Первозванного, чин генерал-аншефа, золотую шпагу и сорок тысяч рублей. Репнину, разбившему турок при Мачине, дали Святого Георгия первой степени. Юсуф-паша запросил мира, и Репнин в июле заключил с ним временный договор, однако Потемкин, не желавший упускать лавры победителя турок, порвал его в клочки и начал всё заново. В середине октября к нему в Яссы приехал из Вены Щенсный Потоцкий, вслед за ним – Северин Ржевуский, но тут светлейший князь Григорий Александрович нежданно приказал долго жить. Безутешная графиня Браницкая пыталась согреть своим дыханием его охладевшие уста…

Понятовский отправил в Яссы Станислава Потоцкого, чтобы тот вернул генерала и гетмана на столь любимую ими родину. Те не приехали, и сейм уничтожил обе гетманские булавы. Но к тому времени Безбородко уже подписал мирный договор, и Екатерина вызвала обоих в Петербург, куда помчался и Браницкий. Королю он дал честное слово и письменное обязательство хранить верность Конституции и явиться по первому зову…

Надзея – матка глупых[8], гласит польская пословица. Декларация о вторжении в Польшу русских войск для защиты незаконно преследуемых подданных императрицы, создавших конфедерацию в Тарговице, грянула в мае 1792 года, как гром среди ясного неба. Австрийцев Екатерина подтолкнула к войне с французами, пруссакам посулила кусок пирога – теперь можно было стрясти с Польши хоть всё до последнего листа.

На руки упала горячая капля. Станислав Август плакал.

Он сопротивлялся до последнего. Учредил орден Virtuti militari[9] и лично осмотрел военный лагерь в Праге, хотя прекрасно понимал, что польская армия способна только погибнуть сама, но не спасти страну. Что мог сделать князь Юзеф с тремя бригадами, пусть даже и с прославленным Костюшкой, против впятеро превосходящих сил противника? Впрочем, и это было б ничего, если бы приходилось подставлять пулям только свою грудь, не опасаясь ударов в спину. Но уже 31 мая русские войска, направляемые Шимоном Коссаковским, без боя взяли Вильну, и Коссаковский стал польным гетманом Литовским, после того как воевода виленский Михаил Казимир Огинский добровольно отказался от гетманства. Король этот его титул не утвердил, да что с того? Самопровозглашенный великий гетман Княжества Литовского Коссаковский расхаживал в мундире русского генерал-майора, его брат-епископ призывал к унии Литвы с Российской империей. Командующий литовской армией Людовик Вюртембергский намеренно не собирал войска, чтобы те стали легкой добычей русских. За измену он поплатился лишь разводом с женой, Марией Чарторыйской, и отставкой. Потерпев ряд поражений, Юзеф Понятовский отвел армию в Изяслав; украинские холопы поставляли русским провиант и лазутчиков, отказывая и в том, и в другом полякам. В отчаянии король написал Екатерине и предложил закрепить польский престол за великим князем Константином, которому тогда было тринадцать лет, но императрица была неумолима: только капитуляция. Король должен сам присоединиться к Тарговицкой конфедерации, перейдя на сторону тех, кого он «обидел», и загубив своими руками всё, что создал с таким трудом.

Почему ей так нравится унижать его? За что она ему мстит?..

Когда он созвал своих министров, показал им письмо императрицы и сказал, что присоединится к конфедерации во избежание худшего, голоса разделились. И те, кто был против, и те, кто был за, потом уехали за границу, он же уехать не мог. Не мог даже уйти пешим, с посохом в руке… Он приказал обеим армиям, в Литве и в Польше, прекратить сопротивление. В августе Михаил Каховский, разбивший Костюшку под Дубенкой, вошел в Варшаву и расположился в Королевском замке.

Поблагодарив императрицу за великодушную помощь, Светлейшая конфедерация в Гродно принялась творить суд и расправу над польскими «якобинцами». Нота о вступлении прусских войск в Гданьск и Торунь для их очищения от революционной заразы застала ее врасплох; Щенсный Потоцкий срочно выехал в Петербург, но было поздно: русский посланник Сиверс требовал созыва сейма для утверждения нового раздела Польши.

Когда Сиверс явился к Понятовскому и велел ехать Гродно, тот сказал: лучше в Сибирь. Его заперли и держали без пищи. Он поехал… Полковник Штакельберг поднес ему на подпись акт о разделе. «Сжальтесь надо мною, милостивый государь! Не заставляйте подписываться под своим позором!» Штакельберг сказал, что это будет последняя жертва. Росчерк пера – и можно наслаждаться тихой и покойной старостью…

Браницкий тоже был на Гродненском сейме. После второго раздела все его поместья отошли к России; он променял гетманскую булаву на чин генерал-аншефа и уехал в Белую Церковь. А король вернулся в Варшаву. Куда ему было податься? Вслед за ним приехал Игельстрём, из барона ставший графом. Под началом Игельстрёма было тридцать тысяч русских солдат, из которых восемь тысяч стояли в Варшаве. Польскую же армию, несмотря на союзный договор с Россией, было велено сократить вдвое. Только в Кракове польский гарнизон остался без присмотра русских. Вот в Краков и прибыл из Дрездена Костюшко, которому войско тотчас присягнуло как главному начальнику вооруженных сил… И Юзеф тоже.

Спокойная старость… Король встал с кровати и вытер глаза тыльной стороной ладони.

Игельстрём опутал весь город сетью шпионов, выслеживая недовольных, масонов, заговорщиков. Он презирал поляков, но не знал их. Он сам превратил их в «якобинцев». Прозрение настало слишком поздно. Как для Людовика XVI: «Это бунт? – Нет, сир, это революция…»

Надо всё же послать кого-нибудь узнать, как обстоят дела.

Пройдя через туалетную комнату, кабинет и приемную, Станислав Август вышел в кордегардию и попятился от неожиданности, увидев там вооруженных мастеровых. Они, однако, взяли на караул, после чего двое, вытянувшись в струнку, остались стоять у дверей, а третий убежал. Он вскоре вернулся вместе с бравым усачом лет тридцати, в красном жупане и синем кунтуше, с двумя пистолетами за поясом.

– Ваше королевское величество! Радный Ян Килинский к вашим услугам! – отрекомендовался он осипшим голосом.

– Что вы здесь делаете? – выдавил из себя Понятовский.

– Ставлю караулы для охраны вашего величества!

– А где…

– Солдаты? – подсказал Килинский. – Вместе с народом стерегут москалей, чтоб не ускользнули!

Понятовский махнул рукой и ушёл обратно.

* * *

К трем часам дня русских вытеснили почти отовсюду; они теперь держали оборону только во дворце Красинских, в монастыре капуцинов, возле дома Игельстрёма на Медовой и в Данцигском саду. Ко всем заборам поляки подтащили пушки и проделали бойницы для них. Тем временем в ратуше состоялись выборы городского совета. Президентом его снова стал Игнаций Закжевский, в свое время оставивший этот пост, чтобы не поддерживать тарговичан, военным губернатором Варшавы – генерал Мокроновский, а еще в совет вошли двенадцать вельмож, восемь шляхтичей и шесть мещан, включая Килинского. Ему поручили охрану короля.

Было около пяти вечера, когда Ян наконец-то вернулся к себе на Широкий Дунай. Голова слегка кружилась – с раннего утра маковой росинки во рту не было. Да и кто бы сохранил ясную голову в такой круговерти – словно несколько жизней прожил за один день! Тяжело ступая, Килинский поднялся на четвертый этаж, отпер дверь, остановился на пороге, опершись о притолоку. Марыля вскочила со стула, увидев его, да так и замерла, ни слова не сказала. Ту бумагу, про которую он говорил ей утром, она нашла. Это было завещание: Ян делил свое имущество между нею и детьми. Дети, голодные и уставшие от плача, спали рядком на кровати. Муж пришел живой. Ну и слава Богу.

Глава II

Екатерина скомкала письмо от Игельстрёма и стукнула кулаком по уборному столику.

– Счастлив этот старик, что прежние его заслуги сохраняются в моей памяти!

Нет, каково? Имея под своим началом восемь тысяч штыков, можно было прихлопнуть любой заговор, словно комара! А он теперь ее стращает скорой революцией в Литве и прилагает к письму манифест Костюшки!

Зачем она отправила Игельстрёма в Варшаву? Чужих жён брюхатить? За Понятовским следить, чтобы не учудил еще чего-нибудь на старости лет. А то, вишь, припала охота конституции сочинять! Осталось только трехцветную кокарду на шляпу нацепить, как убиенный король Французский. Ухо держать востро, крамолу выкорчевывать – вот зачем нужен был Игельстрём. Никаких чудес от него не ждали, дело бы только делал. И что же? Какой миракль при нем приключился – поляки сумели договориться! Признали над собой единого начальника! Да еще захудалого шляхтича, не имеющего ни кола ни двора, который продавал свою шпагу не то что королю или кесарю (императору Австрийскому и племянник Понятовского служил), а инсургентам американским! И вот русская армия, только что покрывшая себя славой на Дунае, бежит от берегов Вислы, а командующий, погубив сотни своих защитников, бросив казну и архивы, ищет протекции у пруссаков!

Не в силах сдержать гнева и досады, государыня принялась расхаживать по уборной, потом остановилась у окна, выходившего на Дворцовую площадь, отодвинула штору… Николай Зубов, принесший дурные вести из Варшавы, не смел нарушить наступившее молчание; его брат Платон сидел в кресле в спальне и рассматривал свои ногти; статс-секретарь в комнате, смежной с уборной, притих за своей ширмой.

Ох, Гриша, Гриша, друг сердечный! На кого ты меня покинул! Уж два с половиной года прошло, а не заживает рана в сердце, не заделать дыру в душе. Словно и меня убыло, словно часть меня самой положили с тобой в могилу в Херсоне! Раньше, когда можно было опереться на твое плечо, и беда была не беда, и горе не горе, хотя сколько горького хлебнуть пришлось. А теперь бугорок за гору кажется.

Скрипнул паркет – Зубов переступил с ноги на ногу. Екатерина бросила взгляд через плечо в раскрытую дверь спальни; при виде красивого профиля, такого желанного, дрожь пробежала по всему телу… Платон зевнул, прикрыв рот рукой.

Гриша бы уже сказал: «Не печалься, матушка» и что-нибудь дельное присоветовал. Или сам бы поехал и порядок навел. А не отправить ли ей в Польшу его сиятельство, нового генерал-фельдцейхмейстера?.. Воздух переменить, раз прыть такая нашла… Выдумал тоже – волочиться за Сашенькиной женой. Да еще у всех на глазах. Если я делаю вид, будто ничего не замечаю, так это не значит, что… Бедная Луиза не знает, куда деваться, ведь она еще совсем дитя…

Ах, Платоша, Платоша… Как я расстанусь с тобой? У тебя еще вся жизнь впереди и у нее тоже, а у меня-то ты последний, я знаю…

Никуда я тебя не пущу. В Литву поедет Репнин, человек опытный, да и прочие, кто там сейчас, не вчера родились. Уж с тем пьяным сбродом, вооруженным косами да топорами, о чем пишет Игельстрём, как-нибудь справятся. А надо будет – Суворова туда отправлю, Александра Васильевича. Пусть они с князем Николаем Васильевичем не слишком ладят, ну да на войне найдется, на ком зло выместить. У страха глаза велики, а польская революция – не гора, а кочка.

Государыня повернулась к Николаю Зубову и ласково улыбнулась ему.

– Благодарю вас, граф. Вы, верно, устали с дороги, ступайте ж отдохнуть. Да, вот еще что: не нужно ли вам денег?

Николай учтиво поблагодарил, приложился к ручке и ушел, обещав быть в понедельник к обеду. Екатерина вошла в спальню и притворила за собой дверь.

* * *

Под окнами поднялся гвалт: польская милиция остановила карету и требовала, чтобы путешественник из нее вышел. Джейн послышалась английская речь. Встрепенувшись, она осторожно положила на грязную подстилку только-только задремавшего Сашеньку и пробралась к окну.

На путешественнике был облегающий фрак в полоску, горчичного цвета, и темно-коричневые панталоны до колен; из рукавов выглядывали батистовые манжеты. Он уже поставил ногу на подножку, собираясь снова сесть в карету. Джейн изо всех сил застучала костяшками пальцев по стеклу и закричала:

– Sir! Please! Your excellency! Please help us![10]

Господин во фраке удивленно обернулся. Дети проснулись и подняли плач. Джейн продолжала стучать в окошко. Путешественник решительным шагом направился к двери арсенала и заговорил с часовым. Через некоторое время, словно нехотя, заскрипел засов, и дверь слегка приоткрылась. Англичанин вошел и в изумлении остановился на пороге.

В большом холодном помещении с высоким сводчатым потолком прямо на каменном полу сидели три десятка русских дам, одетых как попало; многие прижимали к себе маленьких детей. При появлении чужака плач на мгновение смолк, но потом возобновился, хотя и не так дружно. Барышня, делавшая ему знаки в окно, теперь проворно подбежала, слегка прихрамывая, и остановилась в двух шагах, смущенно кутая плечи в рваный платок.

– Сжальтесь над нами, сударь! – снова заговорила она. – Мы в отчаянии, нам нечем кормить детей, а по ночам здесь очень холодно!

– Вы англичанка?

– Шотландка. Мой отец – Уильям Лайон, лепной мастер, он служит в России. Здесь жены и дети русских офицеров…

– Шотландка? Я тоже шотландец. Граф Макартур, к вашим услугам.

Он коротко поклонился.

Беременная женщина с красивым, но изможденным лицом шла к ним так быстро, как только позволяло ее положение; ее слегка пошатывало. Заглядывая графу в лицо, она спросила его по-французски, не видал ли он ее мужа, князя Гагарина, генерал-майора. Джейн потупила глаза. Граф выразил свое сочувствие и пообещал навести справки.

– Я немедленно еду к посланнику! – объявил он Джейн. Потом, во внезапном порыве, шагнул к княгине и с поклоном поцеловал ей руку. Когда он уходил, в его глазах стояли слезы.

Подав Прасковье Юрьевне руку, чтобы та могла на нее опереться, Джейн помогла ей вернуться на место. Когда ее саму принесли сюда в беспамятстве, контуженную в ногу, – оказавшись на улице под пулями, она упала в канаву на мертвые тела, прижимая к своей груди обоих детей госпожи Чичериной, которую уже увели в арсенал, – первой, кого она увидела, придя в себя, была княгиня Гагарина.

– Вы только что из города, – с надеждой спросила она, – вы не слыхали, что с моим мужем? Князь Гагарин, генерал-майор Сибирского полка?

Княгине приходилось хуже всех. На Пасху узницы разговелись сухарями, найденными возле мертвых тел. Еды не было почти никакой, хорошо, если часовые приносили воду. Ни тюфяков, ни одеял, ни теплой одежды; матери отдали детям свои шали, если догадались захватить их с собой, ведь им не дали ни минуты на сборы. С Гагариной были два сына, Феденька и Васенька, старший – по восьмому году, а она еще должна была скоро родить. У нее опухли руки и ноги, а щеки ввалились, под прекрасными глазами залегли глубокие тени. Джейн старалась помочь ей, чем могла…

Вечером к арсеналу подъехали три огромные фуры с соломой для тюфяков, постельным бельем и теплыми одеялами, сухарями и вяленым мясом – граф Макартур сдержал свое слово. Скорчившись на боку на соломе, Прасковья Юрьевна сотрясалась от рыданий, закусив кулак: шотландец доподлинно выведал, что князь Гагарин убит.

* * *

С утра на Ратушной площади Вильны стучали топоры: сколачивали виселицу. К полудню всё пространство перед строящейся новой Ратушей, забранной строительными лесами, заполонила толпа, тупым клином уходившая к Амбарам и Великой замковой улице. Оттуда и появилась во втором часу пополудни синяя лакированная карета нового коменданта – полковника Ясинского, со спущенными шторками, за которой трусила верхом охрана.

Народ расступился. Под барабанный бой процессия пересекла всю площадь и подъехала к эшафоту. Из кареты выскочил Ясинский в синем мундире, ладно обнимавшем его стройную фигуру, и лосинах, а затем оттуда показался Шимон Коссаковский. Его привезли на казнь в том самом желтом шлафроке, в каком захватили позапрошлой ночью в собственном доме.

Выйдя из темноты на свет, он на мгновение зажмурился. Поморгал глазами, привыкая, обвел взглядом дома под красными черепичными крышами, колышущееся людское море, – и вздрогнул, увидев петлю. Ладони и ступни разом похолодели, а из омута памяти всплыла отчетливая картина…

…Лед на Двине был уже мягкий, ненадежный; в круглых темных ямках, оставленных лошадиными копытами, хлюпала вода. Они пошли пешком, глядя под ноги, оскальзываясь и балансируя руками. Заливались весенними трелями птахи на голых вётлах, стоявших вдоль берега, воздух был влажным, чистым, пахнул талым снегом. Коссаковский остановился оглядеться, уж больно долго они идут, – ну да, слишком сильно забрали влево, а им вон туда надо, к тем кустам… Шагнул и провалился по колено. Холода не почувствовал, наоборот, словно ошпарило его. И тотчас адъютант-москаль обхватил его сзади и рванул кверху под мышки. Повалились оба навзничь, отползли друг от друга, выбрались на четвереньках на берег, переглянулись – и тут их смех разобрал. «Ну, сударь, уж напужали вы меня!» – хохотал адъютант. «Э, братец, ничего не бойся! – махнул на него рукой Коссаковский, утирая выступившие слезы. – Кому повешенному быть, тот не утонет…»

Volentes fata ducunt, nolentes[11]… Судьба и вправду словно силком притащила его сюда. Зачем он вернулся в Вильну из своего имения, узнав о том, что предатель Ясинский сбежал? Явившиеся его арестовать нашли только записку о том, что ему «неохота ехать в кибитке охотиться на соболей» – иными словами, отправляться в Сибирь. В это время заговорщики уже сбросили маски и открыто призывали к бунту в Шавлях. Надо было ехать в Гродно к Цицианову, но нет, он остался здесь, понадеявшись на Арсеньева – сибарита Арсеньева, боявшегося в апреле простудить солдат на бивуаках и оставивших их в городе, где их захватили спящими! Как он мог довериться этому генералу, сражавшемуся с подступающей старостью, которому победа над хорошенькой Юзефой Валадкович была важнее всех прочих? И Ясинского Арсеньев тоже не раскусил, и эту карету проиграл ему в карты…

Пронырливые жиды не раз извещали русских офицеров, что среди поляков готовится заговор. Молодой капитан Сергей Тучков, принявший командование артиллерией, как-то утром приметил, что на всех домах, где квартировали русские, были нарисованы красным карандашом буквы RZ – «резать». Арсеньев отмахнулся от него: «Разве вы не знаете поляков? Какой-нибудь пьяный повеса написал это ночью, чтобы нас обеспокоить. Не стыдно ли вам больше верить жидам, нежели мне, кому все обстоятельства известны лучше?» Однако приказал эти буквы стереть. Тучков же велел своим артиллеристам не ночевать поодиночке, а только группами по десять-двадцать человек, выставляя часовых, и фитили постоянно держать зажженными. Арсеньев сделал ему замечание по поводу ненужных расходов и пригрозил записать фитили на его счет, на что бдительный Тучков отвечал: «Это меня не разорит». Вот у кого надо было искать защиты и поддержки, а не у Арсеньева, полагавшего, что готовящаяся в княжестве революция – лишь козни горстки злопыхателей гетмана… Вчера утром, сидя под стражей в арсенале, Арсеньев написал Тучкову, бомбардировавшему Вильну с Погулянки, чтобы тот прекратил сопротивление: все высшие офицеры убиты или арестованы, он сам в плену и жизнь его в опасности. Тучков ответил: «Я арестовать себя не дам, и мятежники не иначе могут получить мою шпагу, как вместе с жизнью моей». Это его письмо подписали все офицеры и даже некоторые нижние чины и солдаты…

Коссаковского толкнули в спину, чтобы он поднялся на эшафот.

С каждой ступенькой петля приближалась. Не желая смотреть на нее, Коссаковский повернулся к народу. Головы не опускал, держал ее высоко. «Шельма! Предатель!» – кричали ему прошлой ночью, когда вели из дома на Немецкой улице в арсенал. Кто кричал? Те, кто присягали на верность новым властям – ему, Великому гетману княжества Литовского. Гудящая толпа перед ним перестала быть пестрой массой, обретая лица. Вон синие мундиры польских солдат и офицеров среди серых свиток с зелеными обшлагами и суконных кафтанов, белые султаны среди круглых шляп с бело-красными кокардами и шапок. «Виват свобода и равенство!» – кричали нынче ночью. Сейчас он скажет им, кто настоящие шельмы и изменники, – те, кто принесли сюда французскую заразу! Коссаковский шагнул вперед и приготовился говорить.

– Шоновне паньство! – звонким голосом выкрикнул Ясинский. – Сейчас здесь свершится то, что запрещается обсуждать! Понравится это кому из вас или нет, все обязаны молчать, а коли кто подаст свой голос, то будет повешен на этой же виселице!

Наступила звенящая тишина. Виленский адвокат Эльснер зачитал решение Уголовного суда от 24 апреля 1794 года о смертной казни для изменника отчизны. Под барабанную дробь Коссаковского подвели к виселице, и палач надел ему на шею петлю. Под ногами вдруг разверзлась пустота, небо опрокинулось, он падал, падал и никак не мог упасть, в ушах шумело и звонили колокола костела Святого Казимира…

* * *

– Кроме Ошмянского повета и Полоцкого воеводства, нигде более явной и открытой угрозы в сем деле нет, хотя все головы для оного подготовлены. Написал? Сим довожу до вашего сведения, что в местечке Ореховно, в шести верстах от Полоцка, кое принадлежит помещице Забелло, еще в конце минувшего года были заготовлены три сотни пик, о чем донес эконом оной помещицы, шляхтич Дежка. Оный же Дежка доносит, что после виленских событий кузнец Филипп со своим братом новых пик понаделали, прячут же их частью в местной униатской церкви, частью у поселян. Под Полоцком же пан Буйницкий с полоцким воеводой Жабой… дал же Бог фамилию… это не пиши… заготовляет оружие и собирает верных людей…

Откинувшись на спинку кресла, Тимофей Иванович Тутолмин постукивал пальцами по полированной крышке письменного стола (изящная вещица, с потайными ящичками, инкрустацией, на позолоченных львиных лапах – за таким столом только любовные записочки сочинять, а не доносы разбирать) и разглядывал расписной потолок. Два пухлых ангелочка держали зеркало перед дебелой Венерой. Когда-то здесь, в Несвижском замке, приятно проводил время с такими Венерами пане коханку – Кароль Радзивилл. У него-то не было таких забот, как у генерал-губернатора Минского, Изяславского и Браславского.

Секретарь за конторкой легонько кашлянул.

– Далее пиши. Доносят мне также, что близ Воложина собралось мещан числом около двух тысяч, с некоторым количеством жолнеров, кои ожидают прибытия туда литовского войска. В местечке Новая Мышь Новогрудского воеводства, кое принадлежало бунтовщику Неселовскому, замечено великое множество шляхты и с ними вооруженных селян.

Всё ли писать или не всё? Начнешь всё перечислять – князь Николай Васильевич и осерчать может, скажет: алармист. Утаишь что-нибудь, а после какая-нибудь оказия случится, опять же ты и будешь виноват: почему вовремя не донес. Ладно. Трусом его, слава Богу, никто назвать не сможет: послужил матушке-государыне, не щадя живота своего, ни пулям, ни ядрам не кланялся. А береженого Бог бережет.

– Закончи там, как обычно, – велел Тутолмин секретарю. – При сём прилагаю… Честь имею быть верный слуга ваш и Ее Величества… и прочая… Готово, что ли? Дай взглянуть.

Секретарь быстро присыпал письмо песком, стряхнул, подошел и подал Тутолмину. Тот пробежал письмо глазами, кивнул и поставил свою подпись.

– Запечатать и сим же часом отправить с курьером к его превосходительству генералу Репнину, в собственные руки! – распорядился он. – И зови сюда полячика этого. Посмотрим, что за птица.

Секретарь вышел, закрыв за собой белую дверь с позолоченным узором, а когда вернулся, следом за ним адъютант ввел молодого человека лет тридцати, в длиннополом сюртуке из зеленого сукна поверх белого жилета, в такого же цвета штанах до колен, темных гетрах и башмаках; волосы коротко острижены а-ля Тит и зачесаны на лоб и на виски. Ну-ну.

– Кто таков? – спросил его Тутолмин. – Куда и по какому делу направляетесь?

– Пшепрашам, ваша эксцеленцьо, не розумем. Не мувим по-росийску.

– Парле-ву франсэ?

– Трэ маль[12].

Тутолмин встал, вышел из-за стола, заложил руки за спину и покачивался с пятки на носок, сжав свои тонкие губы и выпятив вперед подбородок. Волоса, вишь, на французский манер убраны, и сюртук от французского портного. И в Париже наверняка живал – папашины денежки в карты просаживал да на мамзелей спускал. А по-французски, вишь, не разумеет. Либо ветрогон, либо прикидывается простаком. Ладно.

– Покличь кого из офицеров, кто по-польски понимает, – сказал адъютанту.

Некоторое время ждали молча. Тутолмин снова сел за стол, а поляку сесть не предложил. Адъютант привел молодого поручика. Приступили к допросу.

– Спроси его, кто таков, каких родителей, откуда родом, в каком звании состоит.

Поручик перевел вопросы, и поляк затараторил, словно отвечал вытверженный урок. У поручика от волнения лицо пошло пятнами, когда он начал пересказывать то, что смог понять и запомнить:

– Он граф Кароль Моравский, сын Игнация Моравского и племянник князя Радзивилла. Обучался в Вене наукам, а также тактике и инженерному делу. В прошлую польскую кампанию служил во втором литовском полку, дослужился до полковника и получил орден из рук его величества, короля Польского. По окончании кампании вышел в отставку и поселился в своем имении в Польской Литве.

Тутолмин взял со стола несколько запечатанных писем и показал поляку.

– Пусть расскажет, что за бумаги вез, кому и от кого.

Поляк слова заговорил, увлекаясь своей речью и взмахивая руками; переводчик с испугом посмотрел на генерала. Тот остановил краснобая, выставив вперед раскрытую ладонь.

– Говори толком. Чьи письма? К кому?

Теперь поляк говорил, оглядываясь на переводчика и делая паузы, чтобы тот мог передать его слова. Но словно испытывал терпение Тутолмина: зашел издалека и долго не мог подобраться к сути.

– Станислав Солтан, бывший надворный маршалок литовский, приходится ему свояком… Он был арестован по приказу барона Игельстрёма и содержался в своей деревне как пленный… Он, граф Моравский, выехал для своих контрактов в Новогрудок, там навестил Солтана, а два дня спустя его разбудил эконом Солтана… Эконом рассказал, что эскадрон русских войск и казаки окружили дом, изломали двери и забрали Солтана вместе с бумагами. Жену же его, урожденную княжну Радзивилл, с испуга разбил паралич, одна дочь его получила конвульсии, а другая горячку… Граф тогда решил ехать в Краков к брату Солтана, Вейсенгофу… Жене же своей он сказал, что хочет ехать к дяде своему, Залескому, в Замостье… Оттуда поехал он к Вейсенгофу, а тот, узнав, что брат его взят русскими, пришел в исступление и, посадив графа в карету, повез его в лагерь Костюшки… Позже Вейсенгоф водил его по Кракову, позволяя обозреть пленных и пушки, взятые у русских. Там же они вместе ходили к Игнацию Потоцкому, который сказал графу, что они ожидают со дня на день прибытия тридцати тысяч австрийских войск и пятнадцати тысяч саксонских, потому как император заключил с Францией мир и хочет сделать своего брата польским королем… Костюшко же, в память покойного дяди его, князя Радзивилла, склонял графа к принятию службы, вручил ему открытое повеление всем генералам, офицерам и солдатам польским и литовским с ним соединиться… Еще он дал ему письма к Грабовскому и Корнатовскому и письмо к князю Сапеге. С ними граф выехал из Кракова, но в четырнадцати милях от него встретился с австрийскими войсками… В трактире один офицер, родом из Галиции, сказал ему, что австрийцы идут не на помощь Польше, а для раздела ее. Встревоженный этим, граф поехал к дяде своему, Залескому, и тот молил его со слезами не присоединяться к Костюшке, а поскорее начать процесс в рассуждении деревень, какие он должен был получить в наследство от князя Радзивилла, имение которого находится теперь в России. Деревни же Залеского теперь принадлежат Австрии… Дядя дал ему наставление сдаться в полон первому же российскому генералу или полковнику. В Бресте его остановил караул и отвел к полковнику Чесменскому, которому граф рассказал всё, что с ним было, и еще донес о намерении напасть на князя Лобанова… о чем он узнал от господина Гроховского, которому передал письмо в Красноставе. Чесменский позволил ему отписать своей жене и направил сюда.

Тутолмин пристально посмотрел на поляка. Малый привирает, выгораживая себя. Что в его россказнях правда, а что выдумки? Солтана минский губернатор Неплюев еще до виленских событий выслал в Смоленск по его же, Тутолмина, приказу. Да и про Моравского он что-то слыхал… Какой-то он выкинул фортель в Новогрудке… Ладно, пусть с ними со всеми Григорий Михайлович Осипов разбирается в Следственной комиссии, ему и карты в руки.

– Этого молодчика покормить и сим же часом отправить в Смоленск, да под крепким караулом, глаз чтоб с него не спускали! – приказал адъютанту. – А ты, братец, – обратился он к поручику, – вот эти бумаги мне переведи.

Моравский запротестовал, снова начал махать руками, что-то выкрикивал про свою жену… «Понимает, однако, по-русски-то», – отметил про себя Тутолмин. Графа увели.

Перевод был готов на следующий день. Из писем становилось ясно, что Костюшко назначил Моравского главнокомандующим повстанческими силами в Литве, присвоив ему чин генерал-майора (во как! В одном чине, значит, с ним ходим!) и приказывал объединяться с ним и повиноваться ему. «Те же, кто первыми выступят с корпусами для вступления в наш священный союз, примут в награду командование оными корпусами». Так-так. Некому, значит, командовать-то. Нет офицеров знающих, опытных, закаленных в боях, горлопанство одно. Генерал артиллерии Казимир Нестор Сапега, посол от Литвы на Четырехлетнем сейме, что Конституцию принял, видно, сам отказался от должности главнокомандующего. На безрыбье и Моравский генерал… «Как вооружить и обучить селян, о том генерал Моравский даст вам полную информацию…» В недавнюю Шведскую войну Тутолмин сам собирал ополчение для укрепления галерного флота, знает, что это такое. Чем вооружить? Косами, насаженными на древки, точно пики? Может, в паре стычек с мелкими отрядами такая «армия» ещё и победит, но против артиллерии и регулярных войск не выстоит. Обучить… За неделю сего не сделать. Солдат, ежели он хорошо обучен, не думает, как мужик. В бою он не должен щадить ни врага, ни себя, помышлять только о победе, а у мужика все мысли о деревне, о семье, о том, кто урожай соберет, кто его детей накормит. Побегут мужички, ох побегут… Что еще он там пишет? «Никогда полякам оружие неприятелей их страшно не было бы, если бы сами, между собою быв согласны, ведали свою силу и знали, как оною действовать… Во многократных случаях, когда поляк противу тиранства брался за оружие, смелость поляков всегда оканчивалась тем, что побежденный им неприятель возвращался новым победителем, налагая иго на его плечи. Отколь же происходит в Речи Посполитой сей переворот, если не от того, что хитрость московских интриг, быв сильнее оружия, погубляла завсегда поляков их же единоземцами…» И сего за месяц не исправишь. «Нынешнее народное восстание желает возвратить Польше вольность, целость и независимость, предоставляя народу учреждать, под каким он соизволит быть правлением». Ишь ты. «Свободные жители, за собственное щастие сражаясь, никак не могут сомневаться в победе». Ну-ну.

Кто они – свободные-то жители? Всех свободнее голь перекатная, у которой нет ничего. Но у нее, как правило, и совести нет. А так каждый боится что-то потерять, а где есть страх, там свободы не бывает. С другой стороны, драться насмерть можно лишь за то, что имеешь и чего утратить не хочешь или за то, что мнишь получить. А бывает и так, что обрести нечто можно, лишь отняв его у другого. Конституцию в Варшаве приняли, отняли у магнатов право вето – те в крик. Русские войска в Польшу привели и у конституционалистов, что пеклись о равенстве между шляхтой и мещанами, отняли имения. Теперь вот беспоместные взяли верх, народ бунтуют, грозятся жизнь отнимать. А что сулят взамен?.. Через два дня после восстания в Варшаве староста деревни Раковцы под Поставами, в Витебской губернии, шляхтич Городенский, собрал мирской сход, встал перед ним на колени, прилюдно присягнул на верность Костюшке, а после принуждал всех прочих тоже присягать, грозя виселицей и приставляя к груди мужиков пистолет. А Костюшко тут пишет: «Скажем, что народ теперь состоит под опекою национального правления, что угнетенный человек имеет защиту в порядковой комиссии своего воеводства, что притесняющий защитников Отечества яко неприятель и изменник Отечества казнен будет»! Небось Городенский бы своим мужичкам такого письма читать не стал бы! Ох, дождётесь вы у себя пугачевщины… Сам-то Тутолмин повидал всякого, когда служил в Чугуевском полку, в корпусе генерала Голицына, – и усадьбы разграбленные да спаленные, и помещиков, болтающихся в петле, и поруганных жен и дочерей помещичьих… Матушка-императрица повелевает сердца польских и литовских мужиков уловлять, дабы привлечь их на свою сторону. Мужику нужна земля да лошадь, да корова-кормилица, а панская свобода ему всегда боком выходила. Ярмо ему ослабить – он сам сих борцов за свободу на вилы подымет. Некоторые уж за межу перебегают: русские-то помещики в Смоленской губернии часто оброком довольствуются, на барщину не гоняют, а австрийский император помещикам в Галиции холопов произвольно наказывать и казнить не велит…

Запечатав все переводы в один пакет, Тутолмин приказал доставить его с нарочным в Санкт-Петербург.

* * *

– Отечество? Что такое отечество?

Принц Нассау-Зиген поставил на стол пустой кубок и медленно вращал его между пальцами. В последнее время он стал замечать за собой, что после обеда и двух-трех бокалов вина его тянет пофилософствовать.

Корчма была набита галдящими прусскими офицерами; разговор между принцем и Оде-де-Сионом всё равно никто бы не подслушал, да и говорили они по-французски. Нассау нравился этот савояр: умный, многое повидал, схватывает на лету, приметлив, но не болтлив.

Разбитый поляками отряд русских во главе с Игельстрёмом явился в Повонзки, в лагерь прусского короля, две недели назад – 19 апреля. Из более чем четырехсот человек, защищавших посольство на Медовой, пробиться сумели двести пятьдесят, и то лишь благодаря четырем полковым пушкам: двумя расчищали себе дорогу, двумя прикрывали арьергард. Николай Зубов на следующий же день выехал в Петербург, и Нассау-Зиген тайком передал с ним шифрованное донесение для императрицы, которая поручила ему присматривать за Фридрихом-Вильгельмом, бесталанным сыном своего великого отца: уж больно ненадежен союзник.

После раздела 1792 года Пруссии отошли западная Великая Польша и северная Куявия. Пруссаки начали наводить там свои порядки: закрыли доступ к основным должностям для всех, кроме немцев, отменили привилегии для мещан, дарованные Конституцией 1791 года, перевели крестьян под юрисдикцию чиновников. Поляки возроптали, и Костюшко собирался нанести первый удар в Лодзенском воеводстве, тем более что крестьяне, решившие было, что они больше не холопы своих панов, были жестоко образумлены пруссаками. Но тут Игельстрём издал приказ о сокращении вдвое численности польских войск и о том, чтобы поляки записывались в российскую армию. Кавалерийская бригада Антония Мадалинского отказалась ему подчиниться и двинулась на Варшаву; сформирована она была в Великой Польше и потому состояла теперь по большей части из подданных прусского короля. Екатерина направила в прусский лагерь Нассау-Зигена для «координации действий союзников», а на самом деле для того, чтобы узнавать о планах Фридриха-Вильгельма из первых рук.

Появление в лагере тезки принца, Шарля Оде-де-Сиона, тоже успевшего послужить и пруссакам, и полякам, а теперь российской императрице, стало для него подарком судьбы: они быстро поладили, и Нассау начал давать савояру деликатные поручения. Оде же был счастлив услужить человеку, при жизни ставшему легендой: о принце, объехавшем весь мир с экспедицией Бугенвиля, сражавшемся с пиратами и турками, не говоря уже про дуэли, уцелевшем при взрыве батареи в Гибралтаре, лично знавшем всех королей Европы и даже имевшем интрижку с женой таитянского вождя, ходили самые невероятные рассказы. Ничего удивительного, что когда на Нассау, как сейчас, накатывало желание выговориться, он находил в Оде внимательного слушателя.

– Что такое отечество для нас с вами? – развивал свою мысль Нассау. – Вот я: немецкий принц, родившийся в Париже от матери-француженки, испанский гранд, польский магнат, женат на польке и служу России. По-русски знаю всего два слова…

– Какие? – живо поинтересовался Оде, не понимавший по-русски вообще.

– Pirog и griby.

– И что это значит?

– «Вперед» и «греби».

Оде-де-Сион повторил эти слова про себя несколько раз, стараясь запомнить.

– Так где же мое отечество? В Вестфалии, где я никогда не был? Но Зиген теперь захвачен французами. Во Франции? Но революционеров я своими соотечественниками не считаю; те же, кого я могу так именовать, ныне в Кобленце. В Польше? Мой дворец в Варшаве шесть лет назад сгорел. Знаете, как называется улица, где он стоял? Дынàсы. Так они произносят «де Нассау». Крым? Мои владения в Массандре (я ведь насадил там виноградники – хотел возделывать свой сад, как учит Вольтер) отошли в казну за долги. Мне шестьдесят лет, Шарль. Мое отечество – это весь мир. Вернее, нет, не так: мое отечество – это я сам. И вы такой же: родились в Савойе, живёте в Польше, женаты на немке… Кстати, есть какие-нибудь новости?

Оде покачал головой, показывая, что уверенным ни в чем быть нельзя.

– Верный человек сообщил мне, что Каролина жива, родила сына… неделю назад… Имение разграбили подчистую, но ее, по счастью, не тронули. Но как она там одна… Ей всего двадцать два года… И дочка, наш первенец, умерла младенцем…

– Ничего-ничего, – Нассау ободряюще похлопал его ладонью по руке. – Вот увидите, всё будет хорошо. Парадокс жизни заключается в том, что она продолжается при самых не подходящих для нее обстоятельствах и обрывается при самых благоприятных. Уж поверьте мне, я знаю.

Глубоко посаженные серые глаза принца были удивительно прозрачными и притягивали к себе; в них хотелось смотреть, как в чистый источник. Оде знал о прозвище Нассау – Неуязвимый, но подумал, что ему больше подошло бы другое – Непостижимый.

Компания офицеров за соседним столом разразилась громоподобным хохотом, но принц даже не посмотрел в их сторону, как будто никого, кроме них двоих, здесь не было.

– Так вот, на таких людях, как мы с вами, и держится мир, – продолжил он серьезно. – Мы сами выбираем себе отечество, и наши достоинства и недостатки принадлежат только нам самим, не являясь унаследованными от нации или страны, которую мы считали бы своей матерью.

Перед мысленым взором Оде промелькнуло, как в калейдоскопе, несколько картин: круглый донжон замка Фаверж за серой каменной стеной, с навершия которой вечно сыпалась черепица; поросший лесом конус горы Сюлан с проплешинами снега, скошенный зуб Ла-Турнетт, сахарная вершина Монблана, проступающая на фоне лазоревого неба в ясную погоду… Покрытый мелкими водоворотами ручей Глиер, который деревья в долине ревниво укрывают своими ветками… Средневековое аббатство Таллуар, слепые башни отражаются в зеленой воде Роны… Говорят, два года назад Таллуар спалили французы…

– Способность оторваться от материнской юбки – вот что ценится и в человеке, и в нации, – разглагольствовал Нассау. – Мы сами себе отечество, и мы несем его всюду с собой. Италия – это итальянцы, Франция – французы, Германия – немцы. При любом дворе мира найдутся итальянские живописцы, певцы и музыканты; они создают Италию вокруг себя и живут в ней, находясь при этом в Берлине, Петербурге или Варшаве. Вся Европа говорит по-французски, и люди со средствами вплоть до Стамбула выписывают к себе французских поваров, садовников, парикмахеров, виноделов, чтобы те воссоздали у них частицу Франции. В любой академии наук найдутся немецкие химики, физики, философы и инженеры. А кто такие русские, спрошу я вас?

Оде пожал плечами и слегка улыбнулся, показывая, что ответить на этот вопрос ему затруднительно. Но ответа и не требовалось.

– У русских ничего этого нет, но они хотят всё это иметь. Они учатся у итальянцев, немцев, французов, и когда-нибудь у них будет своя литература, музыка, живопись, наука и промышленность. Но пока они могут только покупать чужое, а для этого им нужна их земля – источник их богатства. Русские без своей земли – ничто. Во Франции они сразу начинают подражать французам, в Германии – немцам. Русские умеют отважно умирать, этого у них не отнимешь. Вы знаете эпитафию на Людовика XVI, которую написал бывший паж королевы граф де Тилли? «Король умел любить и умирать. А мог бы править, кабы мог карать». Так вот, это сказано про русских: они умеют любить и умирать, а правят ими те, кто не знает жалости. Страна – источник их могущества; чем больше страна, тем больше могущество, а чем они сильнее, тем больше их страна, потому-то они постоянно воюют: за выход к морю, за новые территории. Отняли у турок Крым, у поляков Литву. И это не предел: им нужна Финляндия, а еще императрица Екатерина грезит о константинопольском троне для своего младшего внука.

– Но ведь это не может продолжаться бесконечно? – подал голос Оде.

Нассау согласно кивнул.

– Когда-нибудь это прекратится. Вы слышали про мой проект похода в Индию, в империю Великих Моголов? Покойный князь Потемкин сделал всё, чтобы он не состоялся. Так что они всё-таки остановятся. Но не при нашей жизни. И можете мне поверить, что этой войной дело не ограничится, а прошлогодний раздел Польши – не последний, и Россия отхватит себе самый большой кусок.

– А поляки? – спросил Оде. – Вот уж кто любит свое отечество!

– Отечество поляков – их славное прошлое, – возразил Нассау. – Конечно, прошлое есть у всех, им можно гордиться, его можно стыдиться, но нельзя забывать, что оно тебе не принадлежит, поскольку было создано не тобой. Нельзя идти вперед, постоянно оглядываясь назад. Знаете, что сделал король Понятовский после встречи с императрицей Екатериной накануне последней войны с турками? Кстати, это я устроил ему ту встречу… Satis. Так вот, он установил в Лазенках памятник Яну Собескому, спасителю Вены от турок. Как будто одним лишь патриотическим воодушевлением можно создать боеспособную армию. Они так носились со своим прошлым, что лишили своих детей будущего. Оте-чество… Отечество – это мы, Шарль. Мы сможем создать его для наших детей, где угодно. Но если мы сами – пустое место, то и отечества не будет ни у нас, ни у них…

* * *

Карету раскачивало из стороны в сторону и подбрасывало на ухабах. Изабелла была бледна, на лбу и верхней губе выступила испарина; Михал ласково сжал ее холодную руку, спросил взглядом: не остановиться ли, но она сделала вялый отрицательный жест левой рукой и бессильно уронила ее на колено.

Что за дороги, Создатель! Английские каретники всегда интересуются у заказчика, для каких мест предназначен экипаж: для езды по мягкому проселку, по булыжникам городских мостовых или для континента? В последнем случае карета должна быть еще крепче городской, потому что на континенте ужасные дороги – там, где в Англии достаточно двух лошадей, в прочих странах запрягают шестериком! И это они имели в виду французские и немецкие дороги, которые в сравнении с польскими ровны, как скатерть. Почему не позаботиться о том, что приведет к общей пользе? Во Франции при Людовике Возлюбленном крестьян, проживающих вблизи дорог, обязали дважды в год их ремонтировать под надзором инженера. Королевская повинность. Бесплатный труд свободных крестьян в течение нескольких дней в году потом припомнили королю как пример его произвола и издевательства над народом. А в Польше, где крестьяне – бессловесный скот, дорог почему-то сделать нельзя. Хотя зачем их строить? Чтобы облегчить передвижение иностранным армиям, которых сюда приводят то одни, то другие?

В России дороги тоже плохие. Хотя зимой, когда ляжет снег и можно ездить на санях, они хороши. От Москвы до Петербурга дорогу уложили бревнами, зимой весь путь можно проделать за три дня, а курьер успеет и за два. Но Михал Клеофас Огинский ехал в Петербург через Ригу… Из Варшавы.

Возвращение в Варшаву в девяносто втором году из Голландии, куда король отправил двадцатичетырехлетнего Огинского полномочным послом, наградив орденом Белого орла вслед за орденом Святого Станислава, было болезненным. Как всё переменилось! После воодушевления Четырехлетнего сейма – подавленность и обескураженность. Понятовский из орла превратился в мокрую курицу. Когда Огинский зачитал ему Декларацию Великого княжества Литовского против Тарговицкой конфедерации, отпечатанную в Гродно, под которой подписались сотни уважаемых людей, король только и смог выдавить из себя: «Это хорошо, очень хорошо, но не боятся ли они все скомпрометировать себя и подвергнуться преследованиям, если положение дел обернется против нас?..» Михалу стало ясно, что дело уже проиграно…

Все, кто считал себя птицами высокого полета, воспользовались крыльями и улетели куда подальше. Дядюшка Михаил Казимир жил в Париже в долг под залог семейного герба и просил его, Михала, как-нибудь выцарапать из лап двуглавого орла фамильные земли под Мстиславлем, а теперь еще и под Минском, приняв на себя заодно и долг в восемь миллионов злотых… Брошенную Огинским гетманскую булаву проворно подобрал Шимон Коссаковский, к которому и пришлось идти на поклон. Зачем он только согласился? Так был уверен в своей правоте… И потом – с какой стати отдавать свое имущество бессовестным хапугам и выскочкам?

Надменный Коссаковский в своем русском генеральском мундире был отвратителен и гадок. Великий гетман Литовский волеизъявлением нации. Как он кичился этим титулом, которым сам себя и наделил. Хмурил брови, пытался запугать. Сказал, что согласие Михала принять на себя миссию в Голландии от сейма, состоявшего из противников России, навлекло на него немилость императрицы, повелевшей наложить секвестр на земли Огинских в Литве. Михал не попался на его удочку. При чем тут императрица? Коссаковский просто сводит личные счеты. Кстати, его брат-епископ этого даже не скрывал. Он сразу изложил Огинскому все три его «преступления»: не взял секретарем посольства в Голландию Юзефа Коссаковского; допустил, что во время большого публичного собрания в его доме некто выкрикнул: «Епископа Коссаковского на фонарь!»; написал письмо председателю суда Литвы, из-за чего свояченица Коссаковского проиграла процесс. Risu emorior[13]. Феликс Потоцкий и Казимир Сапега, великий канцлер литовский, уверяли Огинского, что вопрос о секвестре его земель в генералитете даже не поднимался. Это Коссаковские вымогают деньги, обещая употребить свое влияние для снятия вымышленного секвестра. В самом деле, епископ Юзеф заставил Михала подписать отказ от имения с доходом в две тысячи польских флоринов в пользу одного из друзей семьи Коссаковских и два векселя на двести тысяч каждый, деньги по которым получил бы его брат-гетман. Огинский отправился в Петербург, чтобы искать справедливости там.

Той осенью его Полонез фа-мажор, написанный ещё в Лондоне, исполняли на всех балах, и когда сам автор прибыл в столицу следом за своим произведением, 22 декабря, императрица Екатерина приняла его предупредительно и любезно. Даже сказала что-то вроде того, что ученик превзошел своего учителя – имея в виду Юзефа Козловского, написавшего «Гром победы, раздавайся!». Этот полонез на стихи Державина, сочиненный на взятие Измаила, впервые исполнили на празднике в Таврическом дворце ровно через шесть дней после принятия польской Конституции… Козловский (теперь уже не Юзеф, а Осип) вошел в моду благодаря покровительству покойного князя Потемкина, а когда-то служил гувернером маленького Михала и возил его к дядюшке Михаилу Казимиру… Огинский был представлен императрице вместе с иностранными дипломатами, а не с депутатами Тарговицкой конфедерации. Предателей презирают все, в том числе и те, кто пользуется их изменой. В петербургских салонах тарговичан старались избегать, а поляки, приехавшие по личным делам, встречали радушный прием.

Пока не наступил Великий пост, все торопились веселиться: придворные праздники, балы, спектакли, званые обеды и ужины, катания на санях – четыре недели суетливого безделья. Потом Михала наконец принял Платон Зубов – преисполненный сознания собственной важности и наверняка уже предупрежденный Коссаковским. Он был двумя годами моложе Огинского, отнюдь не ровня ему, а потому держался особенно чопорно. Императрица весьма огорчена произошедшим недоразумением: она и в мыслях не имела секвестировать земли в Польше, не обладая на это правом. По этому вопросу обращайтесь туда, куда положено по закону. (То есть к Коссаковским.) Иное дело – наследство дядюшки в Белой Руси, ведь жители этой провинции – подданные ее величества. Этот вопрос тоже можно было бы решить, отдав приказ генерал-губернатору Пассеку. Но, согласитесь, неудобно начинать знакомство с императрицей, выставляя какие-то претензии или подавая просьбу. Вы, человек высокого рождения, обладающий великим состоянием и неменьшим талантом, не можете отказаться от счастья служить своему Отечеству ради неких филантропических идей. Революционных идей.

Все эти слова были явно заученными. Зубов пел с чужого голоса.

Огинский еще раз мысленно повторил свои ответы, поскольку был ими очень доволен: он приехал не искать милостей у императрицы, а добиваться справедливости; никакого вреда России он не причинил и не может быть наказан за то, что выполнял свой долг, служа своей родине. Незаконный секвестр его земель, возможно, и недоразумение, однако оно способно нанести большой урон его состоянию. Революционером он никогда не был, а филантропические идеи, насколько ему известно, свойственны и самой императрице. Служить своему Отечеству он почел бы величайшим счастьем на земле, но служить горстке людей, навязывающих всем свою волю, грозя призвать русскую армию, – нет уж, увольте. Он окончательно принял решение покинуть свою родину, поскольку все говорят о том, что Польше не избежать еще одного раздела.

– Выбросьте эту мысль из головы, – резко сказал Зубов. – Только враги России могут распускать подобные слухи. Императрица искренне озабочена судьбой польской нации и послала свои армии в Польшу, чтобы спасти ее, склонившись к настоятельным просьбам самых рассудительных членов сейма, не желавших, чтобы в Польше повторилось то же, что творится сейчас во Франции. Вы умный человек; неужели же вы думаете, что императрице нужны новые земли? Если бы она только захотела, Константин уже сидел бы на престоле в Константинополе! Только ваша мелкая шляхта, которая сама не знает, чего хочет, может утверждать подобное! Им, этим якобинцам без гроша за душой, не понять величия ее души и благородства ее чувств! И неужели вы думаете, что Феликс Потоцкий, Ксаверий Браницкий и Северин Ржевуский встали во главе Тарговицкой конфедерации, чтобы предать интересы своей родины? Будь у них столь низменные намерения, императрица не стала бы их слушать!

Разволновавшись, он вскочил с кресла и походил по комнате, чтобы успокоиться. Потом снова принял бесстрастный вид и встал напротив Огинского, положив руки на спинку кресла.

– Однако к делу. Оставаясь в бездействии, вы тем самым покажете свое недовольство новым état de choses[14], отрицая добрые намерения императрицы по отношению к вашим соотечественникам. Я сделаю вам ряд предложений, а вы выберете из них то, что вам подходит. Итак. Королевские владения из-за нынешнего плохого управления сильно потеряли в стоимости и приносят слишком малый доход королю, обогащая лишь тех, кто ими распоряжается. Возьмете ли вы управление ими на себя? Занятие, вполне вас достойное.

– Благодарю за предложение, но не могу его принять: я не имею желания обогащаться, управляя имениями, которые мне не принадлежат, поскольку обладаю собственными значительными владениями и не стану жертвовать ради этого своим отдыхом и спокойствием.

Очень неплохо было сказано. Очень неплохо.

– Хорошо. Тогда возьмите на себя опеку над юным князем Домиником Радзивиллом. Ему идет шестой год, ему необходим присмотр со стороны человека честного и бескорыстного. Вы родственник этого семейства; состояние Радзивиллов огромно, но дела их расстроены.

Опекуном Доминика Иеронима прежде был его дядя Мацей Радзивилл, супруг Эльжбеты Ходкевич – кузины Огинского. Мальчик являлся Несвижским ординатом, и с началом войны Мацей от его имени предоставил в распоряжение литовских войск все принадлежащие ему замки, арсеналы и созванное в Несвиже ополчение. «Прежде Отчизну, а после уж дом Радзивиллов видеть желаю счастливым», – это письмо Мацея Войсковой комиссии тогда специально отпечатали в типографии для распространения. Мацей поэт… И Михал всегда завидовал ему как музыканту: он написал целую оперу… После победы тарговичан Мацея лишили опеки над племянником.

– Я не беру под свою опеку никого, кроме вдов и сирот, не имеющих состояния, – отчеканил Огинский. – Князь Доминик, слава Богу, имеет мать и родственников, носящих ту же фамилию. Чем больше состояние подопечного, тем больше ответственность опекуна; я не желаю брать ее на себя.

По красивому лицу Зубова скользнула тень досады.

– В таком случае примите должность в польском правительстве – любую, по своему выбору. Причин для отказа у вас быть не может. Даю вам несколько дней на раздумье и жду вашего ответа.

На этих словах Зубов стремительно вышел в двери, не дав Огинскому возразить.

Карету встряхнуло так, что у Огинского клацнули зубы, а горничная Изабеллы, сидевшая напротив, выронила корзинку и вскрикнула. Захотелось высунуться в окошко и крикнуть кучеру: «Пся крев, разуй глаза, быдляк! Совсем не смотришь, куда едешь?» Но он сдержался. Что кучер может сделать? Такие дороги. И другого пути нет: лес кругом.

Тогда, в Петербурге, перед ним распахнули дверцы кибитки и заставили решать: садиться в нее или отказаться. Он считал, что выбора нет: не оставаться же одному в лесу, среди волков, с голыми руками! Он забрался внутрь, дверцы захлопнулись, и возница хлестнул лошадей…

Он хотел отказаться от должности подскарбия великого литовского[15], как только вернулся в Варшаву. Но хитрая лиса Яков Сиверс, новый российский посланник, к тому времени уже выманил короля в Гродно, а тайное соглашение между Россией и Пруссией о втором разделе Польши подготовили еще в январе, когда Михал был в Петербурге. Королю Огинский отказать не мог; седьмого мая его официально утвердили в должности. Люди циничные и беспринципные подавляют людей совестливых и тонко чувствующих…

Проклятая кибитка неслась дальше; остановить ее и сойти было нельзя. Огинский участвовал в Гродненском сейме, при проведении которого были попраны все законы Польши. Но выбора им не оставили, ведь так? Заседания проходили за закрытыми дверями, у дверей стояли русские солдаты. Нескольких строптивцев арестовали, у других отобрали имущество. Сейм наивно просил «великодушную государыню» оградить Речь Посполитую от притязаний прусского короля; Шимон Коссаковский отправился в Петербург… Что толку: Екатерина была автором пьесы, а Сиверсу поручили довести спектакль до конца. Места для публики, изгнанной из зала, заняли русские офицеры; рядом с троном сел генерал Раутенфельд – охранять Станислава Августа, на жизнь которого готовится покушение… Поняв, что кричать бесполезно, депутаты замолчали; их молчание расценили как знак согласия. Две хищных птицы, договорившись между собой, разодрали тело несчастной Польши. Все распоряжения Тарговицкой конфедерации были отменены – теперь она стала не нужна. Екатерина, защитница поляков, «разгневалась» на Сиверса за «упущения» и отозвала его в Петербург, заменив Игельстрёмом, – это тоже было частью пьесы…

Честь погибла, имущество утрачено, зато кибитка остановилась, и Михал поспешил из нее выйти: возвращаясь из Гродно вместе с королем через свое имение Соколув-Подляский, Огинский признался ему, что намерен покинуть Польшу. Они проговорили тогда всю ночь, но удержать Огинского король не смог… У Станислава Августа выбора не было: он снова сел в ту же кибитку и поехал дальше. А Огинский… Думал, что пойдет своим путем, а на этом пути его сшибло бешеной колесницей и потащило по бездорожью.

…Грубый окрик, перебранка; карета замерла. Горничная испуганно смотрела на пана: разбойники? Изабелла, обложенная подушками, закрыла глаза – то ли спала, то ли сомлела… Громкие голоса послышались возле самой дверцы, которая вдруг с треском распахнулась:

– Кто тут есть? Выходи!

Тонкие веки Изабеллы затрепетали. Сделав знак горничной, чтобы позаботилась о пани, Огинский выбрался из кареты и на мгновение зажмурился от яркого света.

Передних лошадей держал под уздцы солдат; в отдалении, на развилке дорог, маячили два конника. Другой солдат пытался ухватить за плечо кучера, который не давался и отругивался. Загораживая их собой, у самой дверцы стоял плотный детина в синем кунтуше на желтой подкладке, затянутый в пояс с кистями, с вислыми усами и саблей на боку. При виде Огинского – в английском сюртуке, длинных серых панталонах и в высокой шляпе, – он удивленно поднял правую бровь.

– Кто такие? Куда следуете?

Огинский молча смерил его взглядом.

– С кем имею честь? – осведомился он.

– Ян Гуща, – с неким вызовом ответил детина. – Командир пограничного разъезда. Так куда путь держите?

– Я Михал Клеофас Огинский, – раздельно проговорил граф. – Следую в родовое имение под Варшавой, сопровождая больную жену. И я вам буду очень обязан, если вы пропустите нас, не отнимая у нас времени.

Детина осклабился и подбоченился.

– Ах, сам пан подскарбий нам честь оказал!

И тут же сменил ёрнический тон на суровый:

– Паспорт.

– Что?

– Паспорт на выезд из княжества Литовского. Или вы уже по-польски понимать разучились?

Огинский почувствовал, как закипает в нем гнев.

– Я Огинский, – повторил он, едва сдерживаясь и глядя прямо в наглые глаза. – Спросите любого; тот не поляк, кто не знает моего имени. Еду в имение своего дяди. Какой еще паспорт, холера ясна!

– Ну конечно, – усмехнулся Гуща. – Вам-то наших имен разве упомнить! Выгнали с должности, оставили без куска хлеба – и позабыли!

Огинский вгляделся в его лицо, но никак не мог признать.

– Я вас уволил? Когда? Вы по какому ведомству служили?

– По таможенному, в Толочине… Два месяца назад вы инспекцию делали… – Глаза Гущи сузились. – К пруссакам утекаешь?

Невольный страх пробежался холодными пальцами по хребту. Перед глазами мелькнуло видение виселицы с болтающейся на ней фигурой… Михал вскинул голову:

– Я депутат порядковой комиссии, член повстанческого Временного совета!

– Паспорт! Выданный Литовской Радой!

Занавеска отодвинулась, и в окошке показалось лицо Изабеллы с синими тенями вокруг глаз. В Огинском боролись два желания: ударить кулаком по ухмыляющейся физиономии и смиренно просить о снисхождении, взывая к человеческим чувствам. Человеколюбие… Существует ли оно еще?

– Разворачивай карету! – крикнул Гуща солдату, державшему лошадей.

– Что это значит? – спросил его Огинский, чувствуя, как к сердцу подступает дурнота.

– Я вас арестую за попытку побега, – невозмутимо отвечал Гуща. – Отвезу вас в Гродно, там разберутся.

– Прекрасно! Замечательно! – пролаял Огинский срывающимся голосом. – Там – разберутся! Там узнают, какой болван командует пограничным разъездом!

И он на ходу забрался в карету, не дав Гуще вставить больше ни слова.

Чтобы развернуть лошадей и экипаж, чуть не завалившийся набок, потребовалось некоторое время и масса ругани. Но вот берлина уже удалялась той же дорогой, по которой приехала.

– И этого наш шляхтич Гуща к полякам не спущал! – подмигнул один солдат другому.

* * *

– Ключи! – повторил офицер. – От амбара, от конюшни – все!

Старый шляхтич медленно отцепил слегка дрожащими руками связку больших кованых ключей от пояса на некогда васильковом жупане и бросил их на стол.

По всему дому бесцеремонно сновали солдаты, откидывали крышки с сундуков, заглядывали в чулан. Старая служанка вжалась в угол и бормотала молитвы. Хозяин, опершись о стол обеими руками в лиловых старческих пятнах, поник головой с венчиком сивых волос вокруг розовой плеши; из его выцветших глаз выкатилась непрошеная слезинка и повисла на кончике крупного носа в красных прожилках. Испуганная хозяйка, кутаясь в платок, стояла у дверей в светлицу. Один из солдат грубо оттолкнул ее и дернул дверь на себя; из комнаты послышался девичий вскрик; старик тотчас выпрямился и обернулся с безумным видом…

– Горенко! – окликнул солдата офицер. – Оставь.

Визжал поросенок, которого два солдата волокли по двору, ухватив за задние ноги; кашевар нес в каждой руке по две курицы с уже свернутыми головами; из конюшни выводили лошадей, тащили хомуты и чересседельники; из амбара выносили мешки. Один уронили, мука рассыпалась белой лужицей, ее топтали сапогами… За этой картиной наблюдали крестьяне, скучившиеся у забора; робость боролась с любопытством.

Офицер вышел на крыльцо и увидел их.

– Эй! – крикнул он и махнул рукой. – Подойди!

Крестьяне испуганно отпрянули назад, но солдаты отрезали им путь к отступлению. Ломая шапки, они поясно кланялись офицеру.

Постепенно двор перед панским домом заполнился мужиками, только перед самым крыльцом остался свободный полукруг. Тонкий аромат цветущих вишен из сада сменился густыми запахами пота, навоза и дегтя; гул голосов повис над головами. Он разом смолк, когда во двор въехал верхом, в сопровождении адъютанта, немолодой уже русский полковник с узким, тщательно выбритым лицом, близко посаженными серыми глазами, большим птичьим носом и плотно сжатым ртом. Спрыгнув с коня прямо на крыльцо, он обвёл взглядом толпу и обратился к ней с речью. Офицер переводил на белорусский:

– Крестьяне! Вы теперь подданные ее величества императрицы Всероссийской! Ей вы должны хранить верность, и она не оставит вас своею милостью! Если пан ваш вздумает бунтовать и подбивать вас выступить против вашей государыни, вы ему больше не слуги! Платить ему подати и исполнять повинности вы более не должны, бунтовщиков же хватайте, вяжите и доставляйте в Сморгонь или сразу в Минск, за то вы получите награду!

Гул возобновился, и Леонтий Беннигсен возвысил голос:

– Если кто из ваших односельчан был силой или обманом согнан в отряды бунтовщические, сообщите им, что ежели они добровольно от бунтовщиков отстанут, то смогут вернуться в свои дома и никакого наказания не понесут!

Дождавшись перевода, Беннигсен ловко вспрыгнул в седло и выехал со двора; крестьяне кланялись ему вслед.

За околицей наперерез коню бросился фельдфебель, прося офицеров остановиться. Вытянулся во фрунт, отдал честь и замер, переводя глаза с полковника на адъютанта и не зная, к кому обратиться.

– Чего тебе? – спросил его адъютант.

– Вот… Осмелюсь доложить, найдено солдатом Осиповым…

Фельдфебель полез за пазуху, достал оттуда мятый, сложенный вчетверо листок и подал адъютанту.

– Что это? – брезгливо спросил Беннигсен.

– Прокламация.

Беннигсен протянул за бумагой руку в перчатке. Это была листовка, отпечатанная в Вильне на русском языке. «Солдаты-россияне! Признав в вас по облику человечьему людей, находящихся в зависимости от суровой воли командиров, мы полагаем вас нашими кровными братьями и сочувствуем вашей доле, что вы, жаждая свободы, не можете ее иметь под варварским управлением…»

– Этот, как его… Осипов… читал это кому-нибудь? – спросил Беннигсен фельдфебеля.

– Никак нет! Неграмотный.

– А ты?

– Никак нет! Я только… глянул и сразу к вашему превосходительству.

Лицо фельдфебеля побагровело, лоб и виски стали влажными. Полковник еще раз пробежал листок глазами и спрятал его за обшлаг рукава.

– Хорошо. Нашедшему выдать рубль на водку, а всем прочим приказать, чтобы впредь так же поступали.

Дав шпоры коню, Беннигсен ускакал.

* * *

Якуб Ясинский быстро взбежал по лестнице, торопливым шагом миновал прихожую, столовую, спальню и бросился к своему столу в кабинете. Нужно было взять с собой кое-какие бумаги и деньги из потайного ящичка. Взгляд упал на неоконченное письмо к Начальнику, лежавшее под пресс-папье, и Ясинский в нерешительности замер, протянув к нему руку: порвать? Или оставить и дописать потом?

С момента начала восстания им не удавалось встретиться лицом к лицу, поговорить – да что там, даже завязать переписку без посредников. Между ними всё время встревали люди, которые начинали плести интриги, вместо того чтобы радеть об общем деле. Костюшке наверняка наговаривали на Ясинского, а тот верил – что ему оставалось? Начальник, добивавшийся единства, требовавший, чтобы все забыли о себе ради Отчизны, верил тем, кто это единство рушил, чтобы не делиться властью…

Костюшко родился в Литве, Ясинский – в Великой Польше, но оба учились в Варшавской Рыцарской школе, хоть и с разницей в полтора десятка лет. Костюшко потом приобретал военный опыт во Франции и применял его в американских колониях, на стороне борцов за независимость. Во время последней войны с Россией он командовал одной из трех польских дивизий, король наградил его орденом Virtuti militari… Но золотой крест этого ордена получил и Ясинский, ставший полковником и комендантом корпуса литовских инженеров в Вильне по протекции Петра Потоцкого. Правда, тщательно возведенные им вокруг Несвижа укрепления не пригодились – город сдали без боя… После того как король был вынужден примкнуть к Тарговицкой конфедерации, Костюшко уехал за границу, а Ясинский остался. Он собирался готовить на родине революцию, как во Франции, но из Парижа этого не сделать. Потому он и не стал подавать в отставку и настолько вошел в доверие к новым властям, что его назначили секретарем Войсковой комиссии Великого княжества Литовского.

В Литве у него не было родни, а круг знакомств ограничивался офицерским и масонским. Его сторонились, считали чужаком, не доверяли. Однако он продолжал посещать тайные собрания, где спорили, говорили дельные вещи и не очень, строили планы… Надо было действовать – осторожно, но действовать, действовать… Якуб знал, что Польша восстанет, а следом за ней восстанет и Литва. Главное – вместе, а для этого нужно установить связь с Варшавой.

В конце лета 1793 года, находясь по делам службы в Гродно, Ясинский познакомился с полковником Игнацием Дзялынским и генерал-майором Яном Цихоцким, комендантом варшавского гарнизона. Тогда же он узнал, что в Лейпциг отправлена делегация к Тадеушу Костюшке с просьбой взять на себя руководство будущим восстанием, которое должно было начаться в сентябре. Но Костюшко перенес восстание на весну следующего года: силами одних лишь регулярных войск победы не одержать, нужна поддержка всего народа, и только за шляхту он сражаться не станет. Это нравилось далеко не всем, но больше никто не решался взвалить на себя бремя диктаторской власти. Осень и зима прошли в лихорадочной деятельности, постоянном страхе перед предательством и арестами, а 17 марта в Вильну пришло известие о том, что первая великопольская кавалерийская бригада Мадалинского взбунтовалась и движется из Остроленки на Краков. Через два дня в Новогрудке, куда шляхта съехалась на контракты, полковник в отставке Кароль Моравский и бывший стражник великий литовский Игнаций Гелгуд прилюдно побили палками двух тарговичан, которые посылали Игельстрёму ложные доносы на своих земляков. Один из доносчиков сбежал в Несвиж к Тутолмину, другой искал защиты у командира русского отряда в самом Новогрудке. Началось! Ясинский написал стихотворное воззвание «К народу», призывая «погладить мечом» изменников и пособников врага. «Где народ сказал: хочу быть вольным, там он вольным стался!»

Он не считал себя поэтом. Просто стихи хорошо воспринимаются народом, их подхватывают, словно песню, а с песней легче идти в бой. И ещё это была для него отдушина: Якуб поверял бумаге то, чего не мог высказать вслух. Не была ли такой же отдушиной музыка для Михала Клеофаса Огинского, подскарбия великого литовского? Он тоже был тогда в Новогрудке на контрактах и поделился с друзьями новостью, полученной из Варшавы: в Кракове восстание! Костюшко принял на себя командование!

Ясинский узнал об этом позже: в Новогрудке он не был и в число друзей Огинского не входил. Весть о восстании дошла до него через канцелярию гетмана Коссаковского, куда доставили секретное письмо от его брата-епископа из Варшавы… Наконец-то! Надо непременно наладить связь! Ясинский послал в Варшаву майора Эйдзятовича, а в лагерь Костюшки отправили Кароля Моравского, которому после новогрудского побоища приходилось прятаться от властей. И вовремя: Станислава Солтана, готовившего восстание на Новогрудчине, арестовали. За бывшими полковниками польских войск Каролем Прозором и Томашем Вавжецким установили слежку, чтобы не сбежали. В Гродно Цицианов арестовал семь пехотных офицеров литовской гвардии. В Вильне тоже начались аресты, и промедление становилось подобно смерти.

Эйдзятович вернулся из Варшавы, переодетый в крестьянское платье, и сообщил, что столица поднимется 17 апреля. Костюшко разбил генерала Тормасова под Рацлавицами в Малой Польше. Нам тоже надо начинать! На тайном совещании план восстания, предложенный Ясинским, утвердили, но хотели всё-таки дождаться Моравского с инструкциями от Начальника.

О совещании кто-то донес. 14 апреля гетман приказал арестовать Эйдзятовича и полковника Ксаверия Неселовского, командира шестого полка Литовского войска. К счастью, обоих тогда уже не было в городе. Может, и Моравский уже схвачен? Ясинский не стал дожидаться, когда придут и за ним.

Кто-то распустил слух, что он избежал ареста, потому что его предупредил Коссаковский. Какая чушь! Как будто за арестами стоял не сам гетман. Ясинский только делал вид, что служит новым властям, а на самом деле служил Отечеству. Коссаковский же притворялся, что служит Отечеству, а радел только о себе…

Арест, Смоленск и Сибирь грозили всем заговорщикам, и они покинули опасную Вильну, договорившись встретиться 16 апреля в Шавлях, на сессии земского суда. Вся местная шляхта непременно съедется туда. Рано утром Неселовский, отставной генерал-майор Ромуальд Гедройц и витебский воевода Антон Прозор собрались на квартире Николая Сулистровского, командира кавалерийской бригады. Бригаду эту русские приказали сократить вдвое, ради чего в Шавли прибыл генерал-майор Антон Хлевинский. К нему-то и отправились бунтовщики с предложением… встать в их главе! Хлевинский, не знавший о восстании ни сном ни духом, был вынужден согласиться, иначе его самого могли арестовать. Ясинский опоздал. Когда он явился в Шавли с планом восстания в Литве под своим руководством, в зале заседаний земского суда уже зачитали Акт собрания, учиненного военными, и принесли присягу, поклявшись отдать все силы и имущество на дело защиты свободы, равенства и независимости и признав наивысшим начальником вооруженного народа Тадеуша Костюшку. А главнокомандующим в Великом княжестве Литовском был избран Хлевинский.

Ясинский не подписал этот документ. Он положил столько сил на подготовку восстания, рисковал свободой, даже жизнью, Хлевинский же явился на всё готовое! Но дело важнее всего, и Якуб встретился с новоиспеченным главнокомандующим. Тот утвердил его план, приказал возвращаться в Вильну и начинать. С рапортом к Костюшке отправили шляхтича Покубяту, а Ясинский поехал в Вильну – на свой страх и риск…

В город он проник под видом трубочиста; узнал об аресте своих ближайших помощников; разыскал всех участников заговора, оставшихся вне подозрений, провел тайное совещание в Антоколе. Каждому назначил конкретную задачу: майору Нелепецу – арестовать генерала Арсеньева, майору Собескому и капитану Гавлясинскому – захватить русскую гауптвахту. Помимо литовского гарнизона, можно было рассчитывать на пять сотен гражданских, которых заранее снабдили ружьями, пистолетами, саблями и обучили пользоваться оружием. В общей сложности тысячи четыре… Вечером 22 апреля все приготовления были закончены, и Ясинский перебрался в арсенал.

В половине первого ночи дали выстрел из пушки. Тотчас зазвонили колокола в костелах и униатских храмах, темные улицы наполнились народом; зазвучали выстрелы и призывы к оружию; завязались сражения между русскими и поляками. Ясинский на сером коне носился по всему городу и появлялся в самых опасных местах. Он был и при атаке на дом Арсеньева, и при аресте Коссаковского, и на Ратушной площади, где изрубили русских гренадер и бомбардиров, – приказал запереть триста русских солдат, захваченных на гауптвахте, в костеле Святого Казимира, а на ворота костела нацелить пушку. В три часа всё было кончено. Все старшие офицеры перебиты либо взяты в плен; только капитан Тучков, знавший польский язык, сумел выбраться из города под покровом темноты; он и принял командование всеми русскими войсками, каким удалось спастись, – пехотой, конницей, казаками. На рассвете русские артиллеристы, стреляя зажигательными снарядами с Погулянки, устроили пожары в десяти разных местах и взорвали пороховой склад. Атака повстанцев окончилась неудачей: казаки заманили польских военных и горожан прямо на пушки, их выкосило картечью. К вечеру Тучков всё же решил отступить и направился в Гродно, сжигая все селения на своем пути… Гедройц припозднился и не смог захватить русскую артиллерию ни в Вильне, ни на марше в Гродно. Генерал Елинский, командовавший двумя татарскими уланскими полками, не пожелал признать Костюшку начальником восстания, поскольку не получил в этом подтверждения от короля, и отказывался выполнять его распоряжения. Елинского арестовали, но из-за этого под Вильну не пришли татары. Ясинский стал новым комендантом Вильны и вместе со всеми присягнул Всемогущему Богу и Святой Троице в том, что будет служить Отечеству своей жизнью и имуществом и сделает всё возможное для защиты народа. Огласили Акт восстания народа Великого княжества Литовского: кто не с нами, тот наш враг; победа или смерть. Выбрали Литовскую Раду, создали Уголовный суд, Депутацию по снабжению, Депутацию Общественной безопасности, Депутацию Общественного имущества… Огинский, за день до восстания бывший на званом вечере у генерала Арсеньева, отказался от своей должности подскарбия великого литовского и княжеского титула, прося отныне именовать его «гражданином»; его тотчас избрали в повстанческий Временный совет. «Да здравствует свобода, да здравствует родина, да сгинут предатели!» – кричал он. Вошел в Совет и Хлевинский, которого тогда в Вильне не было, но уже не с титулом главнокомандующего. Временным командующим литовскими вооруженными силами, вплоть до установления связи с Костюшкой, Литовская Рада назначила Ясинского. Якуб отправил к Начальнику своего адъютанта – Игнация Ходкевича: уведомить о произошедшем, просить помочь Литве пушками, амуницией и деньгами.

В Варшаве Ходкевич столкнулся с Покубятой, державшим сторону Хлевинского. Временная Рада бурлила; казнили изменников, разоблачали предателей. Литовскую Раду обвинили в самовольном захвате власти, Ясинского заклеймили литовским сепаратистом. Томаш Вавжецкий, которого Якуб попросил приехать в Вильну, сообщил ему о сомнениях Начальника. В те же дни и выяснилось случайно, что Костюшко назначил главнокомандующим литовских войск Кароля Моравского, но тот был арестован русскими на обратном пути… Гуго Коллонтай, один из авторов Конституции 3 мая, а ныне член Народной рады, написал Ясинскому от имени Костюшки, требуя внести изменения в Виленский акт: добавить обязательство повиноваться единому главнокомандующему и выбросить слова про слабого короля и мужественный французский народ, протянувший литвинам руку помощи… В самом деле, руки никто не протянул. Ясинский вёл баталии с Радой в Вильне по вопросам рекрутского набора, вольностей и обеспечения обывателей всем необходимым: одно дело – щеголять модными тростями с наконечником-«гильотиной», а другое – по-настоящему думать о народе, отказавшись от своих привилегий…

Хлевинский отказывался исполнять распоряжения Литовской Рады и выставлял себя в Варшаве несправедливо обойденным, а Ясинского – узурпатором. Начальник пригрозил обрушить всю свою мощь на фальшивых патриотов и интриганов, но на деле раздал генеральские патенты и Хлевинскому, и Ясинскому, а еще Павлу Грабовскому, взбунтовавшему войска в Сморгони, и двадцатитрехлетнему Францишеку Сапеге, который не мог похвалиться военным опытом, зато гонором был наделен с лихвой. Чтобы покончить с двоевластием, он утвердил Наивысшую национальную Раду – единую для Польши и Литвы, состоявшую из восьми человек и самого Костюшки. От Литвы в нее вошли Вавжецкий и Сулистровский. Ясинскому в ней места не нашлось…

Что ж, он предпочитал словесным баталиям сражения с врагом. Когда Хлевинский наконец-то соизволил явиться в Вильну, Ясинского там уже не было: он сражался с русскими под Полянами на Ошмянчине… и потерпел поражение. Уже второе, после Неменчина… Впрочем, камень в него бросить было некому. Браслав не смог примкнуть к восстанию, потому что его спалил русский секунд-майор Стафеапул, имея под своим началом не больше сотни человек; Вавжецкий вовремя не пришел туда из Ошмян, а Богуслав Мирский, командовавший отрядом в двести сабель, побоялся прийти на выручку, завидев зарево. Костюшко приказал Хлевинскому, Грабовскому и Сапеге идти под Гродно, чтобы окружить и разбить отряды Цицианова, пока тот не соединился с пруссаками и не перерезал пути сообщения между Литвой и Польшей. Гродно откупился от русского генерала большой контрибуцией; Цицианов вез в своем обозе, двигавшемся на Новогрудок, имущества на полмиллиона злотых, мебель, ткани с суконной фабрики – неповоротливая, легкая добыча! Однако дивизия Сапеги вместо Гродно двинулась на Слоним и пропала; пришлось высылать курьеров на ее розыски. Выполнять приказы Ясинского Сапега категорически отказался: он считал себя главным, потому что вскоре после восстания в Вильне получил вместе с патентом генерал-лейтенанта личное письмо от Костюшки, в котором Начальник, дав свои наказы, писал, что вверяет Литву его заботам, надеясь, что он, в отличие от своей родни, положит все силы на защиту Отчизны. Ясинский был в глазах Начальника переметной сумой, а не нюхавший пороху начальник артиллерии – пламенным патриотом! Конечно, Костюшко не мог знать, как обстояли дела на самом деле, а Якубу не приходилось рассчитывать на то, что кто-то расскажет Начальнику о его заслугах… Но остановить Цицианова всё-таки надо. А для этого нужно соединиться с дивизией Хлевинского и взять русских в клещи.

Ему скоро тридцать три года, возраст Христа. Что его ждёт? Шельмование, крест и посмертная слава или?.. Он не станет молиться о том, чтобы чаша сия его миновала. Будь что будет.

– Якуб?

Шорох платья, легкие шаги – и в дверях появилась Текля. Подняла обеими руками вуаль со шляпы…

– Текля? Зачем ты… – Якуб перебил сам себя, чтобы не показаться грубым. – Тебя могли увидеть…

– Пусть видят! – Ее лицо пылало от радостного возбуждения. – Муж согласен на развод, мы будем вместе!

Он обнял ее, и она с готовностью приникла к нему всем телом, доверчиво, безоглядно.

Якубу стало не по себе. Он постоянно помнил о том, что внизу, у дверей, ждёт ординарец, держа в поводу лошадей, которые нетерпеливо мотают головами и переступают копытами. Он сам был сейчас подобен такой лошади, но это тёплое дыхание у него на шее, мягкие волосы у щеки…

– Скажи мне, как лакедемонянка: «Со щитом или на щите!» – попросил он, стараясь казаться шутливым.

Глаза Текли внезапно наполнились слезами; лицо ее изменилось, точно она увидела нечто такое, что до сих пор было скрыто от нее.

– Со щитом, Якуб! Со щитом!

В ее устах это прозвучало не напутствием, а мольбой. Он немного смутился. Потом вспомнил.

– Подожди немного!

Метнулся к столу, начал рыться в бумагах, с досадой бросая ненужные прямо на пол.

– Вот, нашел! Это тебе.

Не дав ей посмотреть, что это, он быстро сложил листок несколько раз и протянул ей; Текля, не отводя взора от его лица, спрятала листок за перчатку. Ее зрачки метались, словно ощупывая лицо любимого, как незрячие делают это кончиками пальцев, запоминая каждый изгиб, каждую выемку, каждую морщинку. Растрепанные каштановые волосы падают на высокий лоб, тонкие брови, миндалевидные глаза орехового цвета, простоватый, немного толстый нос, маленький рот со слегка выступающей нижней губой, округлый подбородок…

– Прости. Мне… пора.

Они вместе прошли в прихожую, и там Якуб быстро поцеловал ей руку над перчаткой, сжав ее пальцы в своих. Сложив ладони вместе, словно молилась о нем, Текля молча провожала его взглядом. Якуб спустился до конца лестничного пролета и обернулся в последний раз.

– Со щитом, Текля! Со щитом! – взмахнул рукой, словно потрясая этим самым щитом, и скрылся.

Текля медленно вернулась назад, в кабинет. Но здесь всё еще было полно присутствием Якуба, и от этого сердце сжалось, а слезы хлынули неудержимо. Батистовый платок уже не мог их вобрать. Текля опустила вуаль и вышла на улицу.

Дома она бережно развернула листок и перечитала его несколько раз.

Ты знаешь сам, о Боже правый,

Чего себе желаю.

Не нужен трон, не нужно славы —

Одной любви алкаю.

Глава III

Рысью миновали развилку, взобрались на пригорок, откуда уже был виден помещичий хутор – беленый дом между двумя старыми липами, в три окна по каждую сторону от крыльца; покатая крыша с торчащими из нее двумя печными трубами, крытая гонтом и смотрящая двумя глазками на двор; коновязь у стены, увитой диким хмелем; кусты жимолости, подступающие под самые окна. Основной отряд Городенский оставил на дороге, с собой взял полтора десятка человек. Спешившись, они протопотали по мосткам, переброшенным через канаву, и пошли гурьбой через заросший травой двор.

Хозяин стоял на крыльце между двумя круглыми колоннами, под двускатным навесом с петушком на коньке. Позади него – еще двое, в синих свитках. Городенский остановился напротив, подождал, пока его люди выстроятся полукругом.

– Принимай гостей, пан Папроцкий! – сказал с угрозой.

– Гость в доме – Бог в доме, – отозвался хозяин с нескрываемой насмешкой. Глаза его смотрели злобно. – Кто первый сунется – угощу свинцом.

И выставил вперед пистолет.

За спиной Городенского зашептались и зашевелились. Он упер руки в боки и слегка наклонил голову набок, чувствуя, как по телу знакомо поднимается яростная дрожь.

– Напрасно пан считает, что подданство российское убережет его от мести народной и от геенны огненной, уготованной предателям! Пшишла крыска на Матыска![16]

Грянул выстрел. Пуля просвистела мимо левого уха Городенского; сзади вскрикнул Загревский, зажав рукой рану на плече.

– Бей, руби! – Городенский выхватил саблю и ринулся вперёд.

Слуги, стоявшие за спиной Папроцкого, быстро передали ему ещё два заряженных пистолета; один дал осечку. Городенский вспрыгнул на крыльцо; Папроцкий отбил его удар пистолетом, но в это время противник толкнул его ногой в живот. Шляхтич повалился на своего слугу, помешав ему сделать меткий выстрел; на них набросились, били прикладами, кулаками и сапогами. Второй слуга убежал в сени, оттуда по коридору в кладовую и на чердак, отбросил ногой приставную лестницу и придавил чем-то сверху крышку люка. Вскоре из слухового окна вылетели две пули; на дворе, охнув, распластались двое.

– В дом, под окна! – крикнул Городенский. – В укрытие!

Лестницу приставили обратно, но крышку люка было не поднять; стрелять наугад по чердаку бесполезно. Городенский отправил пятерых человек в овин за соломой. В доме поснимали со стен трапезундские ружья и старинные ятаганы – гордость хозяина, забрали всё, что было ценного, остальное разбили, сломали, порвали в клочья. Сквозь кровь, заливавшую лицо, Папроцкий смутно различал заплывшими глазами, как под стенами его дома ходят налетчики. Потянуло дымом, затрещал веселый огонь, разгораясь. Заскрипели ступени крыльца под тяжелыми шагами. Голос Городенского: «Этих двоих…» Обмякшее тело резко рванули под мышки, и его тысячей кинжалов пронзила боль. «А с тем как быть? – Да пусть его…»

Гудел огонь басовой струной, нарастая; лопнули стекла, и он выметнулся наружу жадными рыжими языками. Крыша занялась, посылая в небо отчаянные клубы черного дыма. В треске и гуде потонул звериный крик погибающего человека. Искры долетали до старых лип; на суках болтались двое повешенных.

* * *

Поляки строились в боевой порядок. Передовые отряды состояли из крестьян-косиньеров в серых сермягах; за ними синели мундиры регулярных войск; на правом фланге – светло-зеленые уланы Мадалинского в черных широкополых шляпах, с бело-зелеными значками; слева разворачивали полевую артиллерию, за ней была конница Евстахия Сангушко. Два года назад, под Маркушувом, когда всё уже было решено, король присоединился к Тарговицкой конфедерации и велел войскам прекратить сопротивление. Несмотря на приказ, его племянник Юзеф Понятовский бросил двенадцать эскадронов в бессмысленный бой против казаков и сам уцелел лишь благодаря князю Сангушко. Понятовский потом сбежал за границу, а Сангушко, чтобы сохранить свои имения, поступил на русскую службу. Но лишь только в Кракове зазвонили колокола, он сбросил русский мундир и явился к Костюшке добровольцем… Игельстрём медленно переводил подзорную трубу вдоль линии войск. Задержался, увидев конную фигуру в серой свитке и конфедератке с султаном из петушиных перьев. Он? Костюшко? Верно, он. Напутствует своих солдат.

Осип Андреевич опустил трубу и глянул вправо, на грузную фигуру Фридриха-Вильгельма II, взгромоздившегося в седло. Треуголка надвинута на лоб поверх парика; двойной подбородок спускается на туго повязанный галстук, жилет на животе натянут, как барабан. Сейчас уже десять часов утра, он успел плотно позавтракать. Не случилось бы с ним апоплексического удара – июньский день обещает быть жарким.

Прусский король тоже смотрел в подзорную трубу. Сюда, под Щекоцины, он прибыл вместе с князем Евгением Вюртембергским, разбил лагерь в трех верстах от русского и взял на себя общее командование союзными войсками. По разделу 1793 года Пруссия отхватила себе изрядный кусок с Гданьском и Торунем, более миллиона новых подданных. Есть за что драться.

Щекоцины остались у русских за спиной; справа догорала деревня. Игельстрём велел ее сжечь, разобрав предварительно несколько изб на бревна для сооружения брустверов и флешей, за которыми укрылись артиллерийские батареи. Часть войск отвели за холм, спрятав в небольшой лесок – в резерв. Конницу поляков возьмёт на себя Федор Петрович Денисов, который и заманил их сюда. С месяц назад «Денис-паша» уже изрядно потрепал здесь повстанцев, отомстив за поражение Тормасова.

Забили барабаны, и польские отряды двинулись вперед. Первые шеренги окутались дымками выстрелов, и тотчас заговорила артиллерия: весь план пруссаков как раз и строился на огневой мощи. Ядра взрывали землю, люди падали, но ряды смыкались, движение не прекращалось.

Трубач подал сигнал к атаке; из-за артиллерийских позиций вылетела прусская конница генерала Фаврата. Фридрих-Вильгельм приник к подзорной трубе. К его удивлению, крестьяне не побежали. Встав плечом к плечу, они махали своими косами, насаженными на древки, словно молотили хлеб на току. Кони взвивались на дыбы, всадников стаскивали вниз и добивали. Покалеченные лошади с ржанием и хрипом бились на земле в предсмертных судорогах; придавленные ими седоки извивались, тщетно пытаясь уцелеть… Кавалерия повернула назад, перестроилась, атаковала снова – и опять была вынуждена отступить. Отразив несколько атак, крестьяне с победным криком бросились вперед, на прусскую батарею. Двенадцать орудий плевались картечью; чугунные пули с визгом разлетались, пробивая черепа и груди, отрывая руки и ломая ноги. В надежде на то, что сила солому ломит, косиньеры с маниакальным упорством бежали навстречу смерти, которая равнодушно срезала их своей косой… В это время польские солдаты уже вступили в бой с семитысячным корпусом, который Игельстрём привёл сюда из-под Ловича. Барабаны и флейты задавали ритм; солдаты четко выполняли команды. Достаточно было одному из офицеров крикнуть: «За Варшаву!», – как из сотен глоток вырвался яростный рёв, заглушивший полковую музыку, и пехота ринулась в штыковую.

Игельстрём видел, как Костюшко скачет вдоль рядов своих солдат, побуждая идти вперёд. Двое из его спутников спешились и встали во главе отрядов, выхватив сабли. Вот один из них упал… Вот другого подхватили и понесли в тыл… Конь Костюшки вдруг подогнул задние ноги и завалился набок, всадник упал вместе с ним… Неужели? Игельстрём приник к окуляру. Если Костюшко убит, весь этот сброд сейчас разбежится, и… Нет, выбрался, живой. Стреляйте же в него, ну! Кто-то подъехал, заслонив Костюшко своим конем… Кто это? А, Сангушко… Помог ему взобраться на круп позади себя и увез… Заговоренный он, что ли?

Из-за холма с диким свистом выскочили донские казаки Денисова, пригнувшись к шеям своих низкорослых лошадей. Они вихрем налетели на польских улан, смяли их, обратили в бегство; замелькали шашки над головами канониров, прикрывавших их руками…

– От генерала Денисова с донесением!

Усатый ординарец в заломленной на ухо шапке, из-под которой выбивался чёрный чуб, осадил коня рядом с Игельстрёмом.

– Захвачено шестнадцать пушек; отряд преследует кавалерию противника!

– Молодец, – ответил Игельстрём. Подумал, вытащил из кармана серебряный рубль и протянул казаку.

– Рад стараться! – ухмыльнулся тот.

Сражение еще продолжалось, но Костюшко, видно, уже понял, что это самоубийство. Русско-прусские войска обладали почти вдвое большим численным превосходством и имели впятеро больше пушек. Поляки дали сигнал к отступлению. Подобрав легко раненных и бросив мертвецов и умирающих, они перебрались за Пилицу.

* * *

Первым делом – помыться. Сбросить с себя, точно змеиную кожу, грязную одежду, провонявшую потом и дымом, погрузиться в ванну, наполненную до краёв горячей ароматной водой, и блаженствовать, смывая с себя грязь, усталость и воспоминания…

Занять Минск оказалось непосильной задачей для отряда Огинского. Меньше полутысячи сабель и ни одной пушки! А Неплюев собирался держать крепкую оборону и стянул в город войска. Кроме того, он кое-как вооружил местных крестьян и сколотил из них передовой отряд, чтобы первый удар на себя приняли именно они. Бить соотечественников? Это было немыслимо. Это значило загубить всю идею восстания! Нет, не стоит слишком торопиться. Мужик тугодум, ему нужно время, чтобы разобраться в происходящем. Когда он сам повернет оружие против захватчика, вот тогда…

А может, граф всё-таки занялся не своим делом? Ведь он никогда не служил по военной части. Везде нужен опыт, навыки, образование, наконец… К дипломатической карьере Михал оказался подготовлен всем своим воспитанием: владел языками, знал, как себя вести при дворе, в светских салонах и канцеляриях, о чем говорить, когда промолчать, когда ответить уклончиво, когда сказать цветистый комплимент. Должность подскарбия он мог исполнять, поскольку имел опыт управления своими и дядиными имениями, а это, слава Богу, не какая-нибудь деревенька с полутора десятками душ. Сейчас он командующий вольными войсками, возглавляет конный летучий отряд – потому что он шляхтич, с детства умеет держаться в седле, любит парфорсную охоту… Но всё же охота – это одно, а война – другое. Не зря же офицеров обучают тактике и прочим марсовым премудростям в рыцарских школах…

Чушь, чепуха! Он не претендует на лавры Ганнибала или Фридриха Великого! Восстание в Варшаве вообще организовал башмачник – некий Ян Килинский. Правда, это не простой сапожник, умеющий только сучить дратву и орудовать молотком. Башмачник делает обувь на заказ для дам из высшего общества, в его руках ремесло достигает уровня искусства. К тому же этот Килинский был старшиной своего цеха и заседал в городской раде, организаторского опыта ему не занимать. Да ещё и горячий патриот! И вот теперь Килинский – полковник. Так почему же Михал Клеофас Огинский не может быть генералом?

Захватив Измаил, русский генерал Суворов сказал, что смелость берет города. Отряд Огинского напал на небольшой русский гарнизон в Воложине и захватил значительные запасы боеприпасов и провианта – исключительно смелостью, быстротой и натиском! Михал отправил обоз под Ошмяны, на главную квартиру повстанцев. Обоз до места назначения добрался, но его охрана – два десятка конников – назад не вернулась: казаки подняли тревогу, дороги перекрыли, поляки попали в плен. Огинский тогда был уже в Ивенце, где русские бросили армейские склады. Обыватели выслушали его пламенную речь («Возвратим Отечеству вольность или дадим погрести себя в его развалинах!») в совершенном молчании; даже хоровое исполнение патриотического марша, написанного Михалом на слова Ясинского, не смогло их расшевелить. Один местный шляхтич так и сказал ему: если бы поляки сразу вошли в новые российские пределы, то и белорусы бы им помогали, а теперь они хотят одного – покоя…

Огромный обоз в две сотни возов двинулся на Бакшты не по прямой дороге, а через лес: боя в чистом поле Михал решил избегать. Лошади надрывались, увязая в топкой грязи, в которую телеги погружались по ступицы; на сухих местах колеса цеплялись за корни деревьев, шины лопались, постромки рвались… И после всех этих мучений Николай Зубов и Леонтий Беннигсен настигли отряд под Вишневом, рассеяли и отняли всю добычу. Уже в Ошмянах, у Ясинского, к которому Огинский явился с рапортом и повинной головой, он узнал, что третья часть его отряда уцелела, вышла к Крево под Сморгонью и соединилась с авангардом повстанцев. А если бы на его месте был другой?..

Ясинский не стал его корить и попрекать. В конце концов, Зубов с Беннигсеном недавно разбили его самого под Липнишками, хотя численное превосходство было у поляков. К тому же цель, можно сказать, достигнута: литовские летучие отряды заставляют русские регулярные войска метаться то туда, то сюда, не давая им соединиться в единый кулак. Вот именно! А главная задача – поднять на восстание крестьянство! Если объявить крестьянам из имений Огинских под Минском и Могилевом, которые теперь захвачены русскими, что они получат свободу, ряды патриотов увеличатся на двенадцать тысяч человек! Не нужно забирать их в рекруты – какой из мужика солдат? Нежданная победа под Рацлавицами внушила Начальнику мысль о том, что и с косами можно идти на пушки. Но отрезвление наступило быстро. Через два дня после поражения Костюшки под Щекоцинами, где погибли около тысячи косиньеров, русский генерал-поручик Вильгельм Дерфельден разгромил под Хелмом корпус генерал-майора Юзефа Зайончека, пытавшегося не пустить его за Буг. Полк Дзялынского мужественно держал удар, а посполитое рушение и косиньеры в панике разбежались. Из двух тысяч мужиков половина погибли или пропали без вести… Нет! Жечь усадьбы новых хозяев, бросать свои дома, уходить в леса, забрав фураж и провиант, – вот что должны делать крестьяне! Когда у захватчика будет гореть под ногами земля, солдат и лошадей станет нечем кормить, – вот тогда он сам запросит переговоров, и на первый план снова выйдут дипломаты! Надо учиться побеждать не только в открытом бою…

Как всё же хорошо, что Изабеллу выпустили в Польшу и она сейчас у отца в Бжезинах, далеко от всего этого… По крайней мере, она не увидит мужа грязным, заросшим щетиной, с волосами, пропахшими дымом от костра. Слава Богу, что у него шелковое нательное белье, иначе он подхватил бы на биваке насекомых… Михала передернуло от одной этой мысли.

Он отсутствовал в Вильне чуть больше двух недель, но у него такое чувство, будто он не был здесь целый год. С восторгом смотрит на высокие красивые дома, шпили костелов, мощеные улицы… Нет, лагерная, походная жизнь решительно не для него, но это необходимая жертва, которую он должен принести своей Отчизне…

Слуга подал ему подогретый халат.

Пока старый камердинер его брил и подстригал бакенбарды, Михал закрыл глаза и ни о чем не думал. Потом открыл и стал изучать своё отражение в зеркале. Глаза покраснели… Но это пройдет. От носа к краешкам губ протянулись тонкие морщинки… Ему скоро тридцать – на следующий год… Если доживет… Волосы бы тоже не мешало подстричь сзади… А может, отпустить и стягивать в хвост – катоган, как это делают военные? Нет, сейчас и военные, и даже дамы перешли на прическу а-ля Тит… Республиканскую. Кстати, как посмотрели бы французские революционеры на то, что гражданина Огинского бреет его холоп? «Вольность, ровность, неподлеглость…»[17] Откуда взялась эта надпись на раме зеркала? Ах да, он же сам и заказал ее перед отъездом… Михал встал и велел подавать ему одеваться.

Галлам скифов не понять. Для французов, которыми король повелевал по «Божественному праву», свержение монархии сродни богоборчеству, ниспровержению устоев – вот они и уничтожают всё, создавая заново, вплоть до названий месяцев в году. Поляки же хотят только восстановить справедливость, вернуть то, что у них отняли: землю и традиции. Их король – primus inter pares[18]. Холопу даже в голову не придет равнять себя со шляхтичем. Зато шляхтич на загроде равен воеводе.

Михал вдруг застыл, не закончив повязывать галстук. Кажется, он ухватил кончик мысли, объясняющей его непреодолимую, подспудную антипатию к Ясинскому. Раньше она казалась ему иррациональной, но теперь… Перед глазами всплыла картина: Ясинский обнимает Городенского, приведшего в Ошмяны отряд в сто двадцать сабель из нескольких шляхтичей и его собственных крестьян, которых он вооружил и посадил на коней за свой счет. Огинского он так не обнимал. Михал пожертвовал сто тысяч злотых на вооружение полка Нагурского, Городенский же отдал всё, что у него было. Они, нестяжатели, составляют ныне особую касту истинных патриотов, готовых пожертвовать Отчизне и имуществом, и жизнью – своими и чужими. Ясинский, верно, мнит себя вторым Сен-Жюстом. Их равенство – нигилистическое, под девизом «ничего – это всё». Сначала нужно всё потерять, чтобы все оказались в равных условиях, а потом заново обретать. Михал согласен с тем, что человека следует оценивать по его личным заслугам, но зачем же непременно опускаться, чтобы затем снова карабкаться вверх? Если бы все каждый раз начинали с чистого листа, не пользуясь богатствами – не только материальными, но и духовными, – накопленными отцами и дедами, мир так и не выбрался бы из поры детского лепета… Стоит ли ему поделиться этой мыслью в Литовской Раде?

Когда Огинский явился со своим рапортом на Ратушную площадь, на него градом посыпались новости. Рада распущена, вместо нее сформирована Центральная литовская депутация под председательством Юзефа Неселовского. Начальник разослал универсалы о посполитом рушении в Литве, и Депутация призывает всех обывателей готовиться и вооружаться. Якуба Ясинского Костюшка еще 4 июня лишил полномочий, назначив главнокомандующим литовскими вооруженными силами генерал-лейтенанта Михала Вельгурского, ранее служившего в австрийских войсках вместе с Юзефом Понятовским. 15 июня тот уже приехал в Вильну и устроил смотр войску, так что Огинскому лучше явиться с рапортом к нему. Ах, вот оно как… Что ж, это даже к лучшему. Да, и ещё одно… Краков захвачен австрийцами. Комендант, полковник Венявский, сдал его без единого выстрела…

* * *

Ох, какие времена настали! Какие времена…

Хотя когда жить было легко? Был ли он вообще – золотой век?.. Столетия перетекают одно в другое, люди открывают новые земли, совершают кругосветные плавания и даже взмывают в небеса, они строят дворцы и фабрики, пишут картины и книги, прославляют Всевышнего музыкой, но при этом остаются прежними – алчными, корыстными, трусливыми, глупыми, слабыми, похотливыми, ленивыми и невежественными: и древние философы, и отцы Церкви указывают перстом на те же пороки. Ни евангелизация, ни распространение просвещения пока не произвели благотворного действия: Господь или учитель может лишь указать человеку истинный путь, но не заставить пойти по нему. А истинный путь – всегда самый трудный, потому что это путь преодоления.

Ксендз Даниель Казимир Нарбут обучался и богословию, и философии, и точным наукам; побывал за границей – в Риме, Германии и Франции; перевел с французского на польский «Военную науку прусского короля для его генералов», преподавал математику в Вильне, состоял в Эдукационной комиссии, написал «Науку рассуждения и умного разговора» и два раздела Устава приходских школ. Теперь, на пятьдесят шестом году жизни, он твердо знает: главное условие для улучшения человеческой породы – преемственность. Возделывай свое поле со старанием, и оно даст обильную жатву, только не сразу – на второй, на третий год. Возможно, что ни крестьянин, первым выкорчевавший пни и расчистивший свой участок, ни сменивший его пахарь, умелой рукой проведший первую борозду, не пожнут плодов своего труда, зато это выпадет на долю их сыновей, если те продолжат их усилия, удобряя почву и терпеливо выдергивая плевелы. Но даже самая тучная нива обратится в пустырь, коли некому будет за ней ухаживать с прежним старанием, а бесполезные сорняки заглушат чудом пробившиеся ростки жита. Сколько времени и труда нужно потратить, чтобы вырастить яблоню! А срубить ее – дело нескольких минут. То же и с людьми…

Как радовался Нарбут, когда в Польше наконец-то взялись строить судоходный канал между Припятью и Бугом! Сей проект был представлен еще на сейме 1655 года коронным канцлером Речи Посполитой, но работы начались сто двадцать лет спустя, стараниями гетмана Михаила Казимира Огинского и попечением его величества Станислава Августа Понятовского. Десять лет назад, весной 1784 года, суда, груженные копченой рыбой, медом и воском, впервые отправились по каналу из Пинска в Варшаву, а оттуда в Гданьск; в сентябре король со своей свитой совершил по нему символическое плавание на судне, выдолбленном из ствола единого дуба, и канал стал называться Королевским. Это великое сооружение, творение мысли и рук человеческих, казалось прекрасным символом идеального государства, где верховная власть действует на благо общества, а усилия каждого направлены на достижение всенародного благоденствия и процветания. Но строительство так и не было завершено: начались распри, заговоры, Тарговица, война с Россией… Сейчас Пинск в руках Москвы, а Гданьск у пруссаков. Никому нет дела до развития торговли и мануфактур. Берега осыплются, опоры сгниют… Но даже не это самое страшное. Людей – тех, кто понимал пользу канала, давал на него деньги, делал чертежи, заготовлял материалы, строил – уже не будет: погибнут, разъедутся, отрекутся. Даже не детям, а внукам, правнукам придется начинать всё заново. Речь Посполитая будет отброшена на сто пятьдесят лет назад…

«Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; всё будет разрушено».

Только не впадать в отчаяние и не предаваться греху уныния. Долг пастыря – поддерживать надежду, утешать, подавать ослабевшим костыль веры, на который они смогут опереться. Но Ты ведаешь, Господи: то, что в юности кажется кочкой, в старости – холм, и как же тяжело чувствовать себя Сизифом у подножия горы…

Если бы Нарбут всё еще был пробощем[19] Крестовоздвиженского костела в Лиде, он выбрал бы темой для проповеди это место из Евангелия от Матфея: «Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам; всё же это – начало болезней… Тогда соблазнятся многие и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется». Претерпевший же до конца…

Царство Небесное вместо ада земного – многие сейчас искали бы в смерти избавление, будучи уверены, что претерпели достаточно. Но еще больше тех, кто не к Господу обращают свои молитвы, а ищут у него, ксендза, ответа, что им делать, оказавшись меж двух огней.

Дней десять назад, пятого июня, в плебании остановился шляхтич Мартин Тизенгауз. После долгого рассказа о своих мытарствах и зверствах казаков он спросил у Нарбута, нет ли каких распоряжений местных властей? Ignorantia non est argumentum[20], к ответу всё равно призовут. В его имении хозяйничают москали, долго ли обвинить его в сговоре с врагом или, что еще хуже, объявить русским шпионом? Есть у него знакомый, служивший простым канцеляристом при Коссаковском, так его схватили вместе с другими и до сих пор держат в тюрьме, на хлебе и воде, на кишащей вшами соломе! И это бы еще ничего, а слышал он от людей, что в Гродно на рынке поставили виселицу с надписью «Страшись, изменник!», и какой-нибудь буян, не желающий платить за аренду квартиры, может отволочь туда требующего платы хозяина и объявить его тарговичанином, потому как сам он патриот и восстанию присягал в числе первых! Каково, а?.. Нарбут и сам знал, что любого мужика, не имеющего паспорта от своего пана, или жида, путешествующего в одиночку, сразу хватали и объявляли московскими шпионами, хоть бы они и шли по своим делам. Он сообщил своему гостю об универсале Костюшки, предписывающем помещикам представить пешего рекрута с каждых пяти дымов и конного с каждых пятидесяти, вооружив его и снабдив провиантом на две недели или суммой в пятнадцать злотых. Правда, Литовская Рада еще прежде распорядилась брать с каждых двадцати пяти дымов обмундированного ополченца и сто злотых, но это, выходит, как бы не в счет. Лидский староста Кароль Сципион де Кампо, который теперь имеет чин генерал-майора Лидского повета, как раз и занимается сбором рекрутов. Тизенгауз схватился за голову: как же он представит рекрутов, когда в его фольварке Костищи крестьяне подняли бунт! Нарбут посоветовал ему подать письменное свидетельство в военно-гражданскую порядковую комиссию Лидского повета о причинах, по которым он, согласный с помыслами народа патриот, не смог вовремя выполнить предписание Начальника. Тизенгауз так и сделал – «чтобы не подпасть под суд публичной критики, а тем более какого-либо обывателя».

Блаженный Августин пишет, что несправедливость вынуждает мудрого вести справедливые войны, но она должна и вызывать скорбь в душе человека, поелику она есть несправедливость… Нарбут даже отыскал это место в «О Граде Божием» и пометил закладкой: «Вести войны и путем покорения народов расширять государство представляется делом хорошим для людей дурных, но для добрых – это только дело необходимости. Может, это быть названо и делом хорошим, но только потому, что было бы хуже, если бы люди более несправедливые господствовали над более справедливыми».

Русский генерал-майор Кнорринг, присланный Репниным в помощь Тутолмину, сразу после восстания в Вильне издал предупреждение для белорусских помещиков, что если кто из них дерзнет вооружать поселян, находящихся в их владении, пощады не будет. Одни паны не пускают своих мужиков в ополчение – боятся русских или просто не хотят лишаться рабочей силы на панщине. Другие, наоборот, силком уводят своих крестьян на войну. Кто из них представляется мужику справедливым, а кто нет? Вот в чем вопрос.

Сейчас июнь, пора сенокоса. У мужика уже косы наточены, веревки приготовлены – всё загодя. Колосится озимая рожь; надо готовиться пар пахать, возить на поля навоз, сошники в кузнице наварить да заточить. Хомуты и прочая кожаная снасть хозяйской руки требуют. Месяц голодный, только и спасение, что детишки в лесу грибов и ягод насбирают, бабы зеленых щей наварят, но если его упустить, по осени зубы на полку положить придется. А теперь еще новость – рекрутский набор и ополчение! А служба-то военная, учение-то, от панщины не избавляет, только один день против прежнего и можно пропустить! А на себя-то когда ж работать? Чем семью кормить – вольностью?

Костюшко объявил своим универсалом, что крестьяне теперь вольны переходить к другому помещику, но лишь по обоюдному согласию, расплатившись сполна с прежним хозяином. Пустые слова. А русские говорят мужику, что, если его пан замешался в мятеж, он ему больше не пан. Вот и мечется в страхе неприкаянный слонимский обыватель Мартин Тизенгауз…

Мужик не живет одним днем, он думает о том, что будет дальше. Пусть повстанцы, да и русские, пока всё, что им надобно, отбирают у панов, – это пока. Потом дойдет черед и до мужика. Это сейчас его берегут, понимая, что не будет мужика – не будет ни хлеба, ни овса, ни скотины, ни птицы, ни фуража. Негде будет этого взять – придут к мужику, отнимут последнее. Паны дерутся – у холопов чубы трещат, это дело известное. Пусть уж лучше б победил кто-нибудь поскорее, и его, мужика, оставили бы в покое…

Фома Аквинский полагает мирными те войны, которые ведутся для наказания злодеев и утверждения добра. У справедливой войны должна быть справедливая причина, справедливое намерение, а приказ о ней должен отдать полномочный правитель. Кто сейчас полномочный правитель? Король, примкнувший к Тарговицкой конфедерации и давший своё согласие на новый раздел Речи Посполитой? Тадеуш Костюшко, присылающий свои универсалы из Польши, взывая к патриотическим чувствам земляков-литвинов? Михаил Вельгурский, назначенный главнокомандующим вооруженными силами, но совершенно не знающий Литвы и положения в ней? Пусть у восстания благородные цели, средств его вожди не выбирают, а каковы их намерения – одному Богу известно. Раб не знает, что делает господин его…

Справедливая война… Absurdum. Средства важны не менее, чем цель. Объясниться? Извольте. Для борьбы за свободу и независимость нужны деньги, и Костюшко распорядился изымать ценности из католических храмов, оставляя лишь предметы, необходимые для отправления богослужений, а греческие и униатские церкви не трогать, дабы враг не использовал сию конфискацию как аргумент для привлечения православных на свою сторону. Если сейчас не признаётся меж ними равенство, откуда оно появится потом, когда война закончится? Возможно, Костюшко прав, ибо победа нужна ему сейчас, а потому приходится faire la part du feu, как говорят французы, – жертвовать малым для спасения целого. Но трещинка за трещинкой – и всё здание рухнет. Силе может противостоять только сила, если не физическая, то духовная. А духовная сила основана на вере. Пока люди верят Начальнику, восстание будет продолжаться, но стоит ему утратить их доверие… От всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут, сказано в Евангелии от Луки.

* * *

– Господин граф! – позвал дежурный офицер и легонько потряс Зубова за плечо. – Ваше сиятельство!

– А? Что? – Николай Александрович проснулся, точно вынырнул с глубины, ловя ртом воздух и ничего не соображая. – Который час?

В палатке было темно, только мерцал ночник на полу, у походной кровати.

– Полночь уже. – Офицер сменил «ночной» голос на служебный: – Прибыл вестовой от подполковника Люиза. Он был атакован превосходящими силами мятежников и начал ретираду.

Зубов сел на кровати и сильно потер руками лицо. В ушах еще стоял звон, но в голове уже прояснилось.

– Будить всех; старших офицеров ко мне.

– Слушаюсь!

В палатку принесли два фонаря и прижали ими карту, расстеленную на столе. Один за другим входили офицеры: бригадир Беннигсен, подполковник Сакен, полковники Киреев и Деев… Вскоре явился и Люиз, который с батальоном пехоты, тремя эскадронами легкой конницы и двумя полковыми орудиями должен был охранять мост через Ошмянку. По его словам, нападавших было несколько тысяч.

Неделю назад неутомимый Кнорринг, гонявший повстанцев по всему Лидскому повету, сообщил Зубову при личной встрече в Новоселках, что корпус Ясинского, насчитывающий до семи тысяч человек, стоит под Ошмянами, а мятежники под предводительством Вельгурского окопались шанцами за рекой Мереч, но, скорее всего, там не останутся, а двинутся на соединение. Кнорринг собирался разбить их обоих – вместе или по отдельности. Зубов не мог уступить эту победу ему. Как только он узнал, что Ясинский выступил из Слободы к местечку Солы, форсированным маршем бросился туда и успел занять позицию на правом берегу Ошмянки.

Июньские ночи коротки. Когда все отряды были приведены в боевую готовность, кони накормлены, напоены и оседланы, люди, подкрепившиеся всухомятку, расставлены по местам, небо на востоке, за спиной у русских, уже посветлело: было около четырех часов утра. На противоположном берегу Ошмянки показались мятежники, маршировавшие тремя колоннами. Средняя, состоявшая из пехоты, и левая, кавалерийская, стали перестраиваться в боевой порядок; канониры тащили легкие орудия ближе к мосту.

Ясинский не мог унять зуд тревоги. Ночная атака оказалась успешной, русские отступили; повстанцы были полны воодушевления. Но дурное предчувствие удерживало сердце в своей ладони, не позволяя ему распирать грудь изнутри. Почему Вельгурский не пришел под Солы, где было назначено место встречи? Якуб прождал его несколько дней, теряя бесценное время и глядя, как русские разворачиваются на позиции. Когда они выслали вперед свой авангард, Ясинский решил неожиданно атаковать и ворваться в русский лагерь на плечах отступающего неприятеля. Но сделать этого не получилось: русские отступили грамотно, прикрывая друг друга, без больших потерь. К счастью, они не успели разрушить мост. Надо успокоиться, сосредоточиться и действовать по всем правилам военного искусства.

У моста началась канонада. Якуб с досадой обругал себя: не нужно было подтаскивать орудия так близко к реке, в низину: если бы они оставались на возвышенности, дальность стрельбы была бы выше и урон больше, а так двенадцатифунтовые ядра перелетали через реку и вгрызались в землю, часто не достигая позиций противника, или отскакивали рикошетом. Но теперь уже поздно. Он подал сигнал; правая колонна двинулась по мосту к деревне, за которой разместился левый фланг москалей.

Зубов теперь чувствовал себя спокойным и сосредоточенным, как всегда в минуту опасности. Солнце поднялось достаточно высоко, всё поле сражения было видно, как на ладони. Неприятель начал ожидаемый маневр; там его встретит Псковский пехотный полк… А вот справа… Та деревушка возле леса…

– Леонтий Леонтьевич! – подозвал он Беннигсена. – Взгляните-ка… Что, если отвести правый фланг вон туда?

Беннигсен кивнул, дал шпоры коню и поскакал на правый фланг, сопровождаемый адъютантом.

– Якуб, они отступают!

Юзеф ликовал, но старший брат пока не разделял его энтузиазма. В самом деле, русская конница и пехота снялись со своих позиций и стали уходить за Солы. С чего бы это? И вдруг Якуба осенило: ну конечно! Не он один ждал здесь Вельгурского! Наверняка Зубов провел разведку и знал о том, что два корпуса повстанцев должны соединиться. Отряды Ясинского он принял за авангард и решил переменить дислокацию, чтобы не растягивать фронт в слишком узкую линию. Отлично! Теперь нужно быстро взять русских в клещи, окружить и разбить, пока они не опомнились! Ясинский приказал переправить орудия на тот берег, а коннице с левого фланга перейти Ошмянку вброд и наступать на Солы. Пушки перетащили по мосту… Капитан Юзеф Ясинский повел следом своих стрелков… Передовые отряды уже вступили в бой с левым флангом русских… Пора! Якуб отдал приказ и тоже двинулся к мосту с главной колонной.

Две шеренги конных егерей в зеленых куртках с черными выпушками и гусарских шапках налетели на литовских стрелков, смяли, проскочили насквозь сквозь разомкнувшиеся ряды и повернули назад, а шедшая за ними пехота Эстляндского корпуса дала два залпа – с плеча и с колена. Повстанцы оказались между саблями и ружьями; едва была отбита эта атака, как вдоль опушки леса пронеслись два эскадрона Изюмского легкоконного полка, врубились в толпу, в которую превратилась колонна, откатились назад, забрав с собой пушку и фальконет. Не успев опомниться, повстанцам пришлось отбиваться от казаков; не выдержав, пехота побежала, бросив два последних орудия.

Главный отряд штурмовал высоту, с которой плевалась смертью артиллерийская батарея капитана Богданова. Беннигсен вёл за собой в атаку кавалерию на конницу Ежи Грабовского. Солы пылали; поджегший местечко барон Сакен отступал, оттягивая на себя отряд, переправившийся вброд через Ошмянку. «Езус! Мария!» – пронесся клич по рядам поляков, и конница устремилась вперед. Егеря разбежались перед ней, открыв для обстрела из пушек, спрятанных за кладбищем. Неумолимая картечь разила людей и лошадей, а когда стрельба стихла, из леска у реки выступил Тамбовский полк полковника Деева…

Шел четвертый час пополудни. Повстанцы отступили за реку, но, к удивлению Зубова, снова строились в боевой порядок на высотах. Ах, вот как, им всё еще мало. Тамбовский и Псковский полки заняли позицию напротив неприятеля и одновременно с пятью пушками открыли огонь; изюмцы и казаки были готовы к атаке. Когда рассеялся пороховой дым, Зубов увидел, что мятежники отступают. Казаки и егери бросились в погоню.

Отряд, оставленный Ясинским прикрывать отход основных сил на Ошмяны, был перебит или захвачен в плен. Общие потери составили не меньше четверти личного состава. Все пушки были утрачены. На нескольких фурманках, составлявших обоз, тряслись раненые; некоторые были без сознания, другие кричали в бреду, третьи стонали. Там же везли тело Юзефа.

Якуб Ясинский ехал рядом с этой телегой. Лошадь шла сама, не понукаемая всадником. Закатное солнце сползло за лес, и небо над ним окрасилось алыми и серыми полосами, подобными окровавленным бинтам. Стук копыт, скрип немазаных колес, звякание оружия, топот ног, шагающих вразнобой, стоны, приглушенный говор – всё это слилось в неясный гул, которого Якуб не слышал. Он словно оглох и ослеп, глядя перед собой невидящими глазами. Рядом, прикрытый рогожей, лежит его брат, который всего три часа назад был жив. Что бы ни случилось теперь, кто бы ни победил, Юзефа уже не вернуть. Он, Якуб, привёл его сюда на смерть.

Их родной Венглев в Познанском воеводстве теперь в руках пруссаков. Якуб поедет в Варшаву и похоронит Юзефа там – пусть покоится в польской земле.

Глава IV

Солнце садилось за Вислой, лаская напоследок теплыми лучами стройный белый фасад Королевского замка под красной черепичной крышей, изящную башенку колокольни при костеле Иоанна Крестителя, кирпичные уступы которого особенно четко проступали на фоне сгустившейся небесной синевы. Ветер стих, и в вечерней тишине раздавался только шорох лопат, вгрызающихся в землю, глухой стук кувалд, загоняющих в нее деревянные сваи, и звон ломов о камни: варшавяне строили защитный вал.

Работали, впрочем, по большей части русские пленные, которых заставляли копать от зари до зари. Поляки же, не могшие уклониться от работы под страхом штрафа, превращали ее в развлечение: пили вино, распевали песни. Приезжали в каретах знатные дамы и девицы, нарядившись в серые полотняные юбки с черным шерстяным передником и кафтанчики; каждая несла с собой холщовый мешочек с провизией. Сняв перстни и браслеты со своих белых холеных ручек, они брались за заступ, бросали несколько лопат земли и возвращались домой до следующего дня, исполнив свой патриотический долг. Когда сам Станислав Август явился строить ров, дабы подать пример своим подданным, одна из дам попросила его оставить столь изнурительное предприятие, поскольку еще ни одно его начинание не увенчалось успехом…

Рабочие всё чаще останавливались, поглядывая в сторону солнца, которое никак не желало убраться на ночь.

Сверху, от Замка, спустился с песней отряд ополчения. Солдаты установили мишени – набитые соломой чучела в рваных мундирах русских солдат – и начали учение. Командиру приходилось нелегко: новобранцы были вооружены чем попало – старинными французскими мушкетами, ружьями, кавалерийскими карабинами; кто-то потерял кремни, у кого-то весь порох из патрона просыпался мимо… Строители глазели на неожиданное развлечение, опершись на рукоятки заступов, и отпускали соленые шутки в адрес горе-вояк; начальники надрывали себе глотки, призывая их вернуться к работе.

– Граждане! – раздался вдруг звонкий голос. – Братья! Патриоты!

Все, как по команде, повернули головы.

На середине склона, идущего от Замка, стоял молодой человек лет двадцати пяти, одетый по-польски. Увидев, что его заметили, он спустился ближе к ополченцам и жарко заговорил, размахивая руками.

– Кто это?

– Кажись, Конопка.

– Это который? Тот, что изменников вешал?

– Он самый.

Подхватив кирки и лопаты, рабочие пошли послушать.

– Вот, поглядите! – Конопка высмотрел среди солдат босого и теперь указывал на него пальцем. – Истинные защитники своей Отчизны не имеют сапог! А в это время они… – он махнул рукой, указывая себе за спину, – заботятся об изменниках, о предателях, о пособниках москалей, чтобы те досыта ели, сладко пили и мягко спали! Кто защищает врага, тот сам враг! И за примерами далеко ходить не надо! Кто сдал захватчику Краков, колыбель нашей революции? Полковник Венявский! Смерть ему и вечное поношение!

– Смерть! Здрада! – завопили несколько глоток; в воздух взметнулись стиснутые кулаки.

– А если завтра враг подступит к вратам нашего города, все ваши труды, – Конопка повел рукой в сторону окопов, – пойдут прахом, потому что изменники, засевшие там, – снова жест назад, в сторону Замка, – сами эти ворота откроют!

К возмущенному реву присоединились голоса рабочих. Конопка начал выкрикивать имена, и толпа стихла, жадно его слушая:

– Князь Антон Святополк-Четвертинский! Единственный шляхтич, поднявший голос против нашей святой Конституции! Смерть тарговичанину!

– Смерть!

– Епископ Виленский Игнаций Массальский! Отдал Отчизну на поругание на Гродненском сейме! Смерть ему!

– Смерть!..

После каждого имени страшный вопль подхватывали хором, он превратился в боевой клич, объединяющий толпу в единое целое, в рев разъяренного зверя с налитыми кровью глазами, ослепленного жаждой мести и лишенного разума, готового крушить и убивать.

Многоголовое и многорукое людское чудище поползло в город, захватив с собой балки, доски и плотницкий инструмент. На Замковой площади к Конопке присоединился Ян Дембовский, и толпа разделилась: половину повел за собой Конопка к Брюлевскому дворцу, другую половину – Дембовский на Сенаторскую, ко дворцу примаса. При свете факелов стучали топорами, сколачивая виселицы; Дембовский залез на перекладину и привязывал к ней веревочную петлю. Покончив с этим делом, он уселся покрепче, обхватив перекладину ногами, и погрозил кулаком в окно дворца, будто примас мог его видеть: погоди, будешь ужо письма пруссакам писать!

В Брюлевском дворце стояла тишина. Четыре польских короля затаились в своих нишах, растерянно молчала Польша над главным порталом, печально опустила голову Минерва. Но гул, доносившийся с улицы, растревожил даже тех его обитателей, чьи окна выходили в сад; скоро уже никто не спал, разве что самые маленькие дети.

Условия жизни в Брюлевском дворце было не сравнить с Арсеналом: здесь всё-таки оставалась кое-какая мебель, и хотя кроватей, диванов и кресел на всех не хватало, спать на наборном паркете – совсем иное, чем на холодном каменном полу, пусть сейчас и конец июня. Детей выпускали ненадолго побегать по саду. И всё же это была тюрьма; кормили скудно; на ночь двери запирали, да и днем у всех выходов и под окнами стояли часовые. Помимо русских дипломатов – барона Карла Яковлевича Бюлера, Павла Дивова (секретаря Игельстрёма) – и жен русских офицеров, здесь находились поляки, арестованные после апрельского переворота: князь Четвертинский с тремя детьми от первого брака и молодой второй женой, которая была всего на три года старше его семнадцатилетней дочери Жанетты, но уже успела родить двух сыновей, два епископа – Массальский и Скашевский, бывший великий коронный маршалок Мошиньский… Их держали отдельно от русских, но Джейн, гуляя с Николенькой и Сашенькой, порою издали раскланивалась с Колеттой Четвертинской, которая выходила в сад с двухлетним Константином, держа на руках младенца Густава.

Женщины всполошенной стайкой столпились у окон, вслушиваясь в ночную темноту; во мраке угадывались знакомые очертания: ажурная решетка ограды меж столбов со статуями, угол мощёного двора; за ними мелькали какие-то тени с факелами, но разглядеть что-либо невозможно. Окрики на чужом языке, стук досок о булыжники, торопливые удары молотка…

– Это ставят виселицы, – негромко сказала княгиня Гагарина и передернула плечами.

Все замерли в ужасе. Виселицы… Почему здесь?

– Они не могут… Они не имеют права, – раздался дрожащий голос госпожи Чичериной.

Гагарина вдруг охнула, и все снова приникли к окнам, не сразу догадавшись посмотреть на нее саму. Джейн увидела, как у ног Прасковьи Юрьевны растекается лужа, и стыдливо отвела свой взгляд, но Екатерина Александровна в страхе расширила глаза:

– Боже мой! Началось!

Стонущую сквозь стиснутые зубы Гагарину уложили на кровать – единственную в бальной зале, где они жили; вокруг захлопотали матери семейств – генеральша Хрущова, госпожа Языкова, – доставая заранее припасенное чистое белье и тазики для умывания; все прочие должны были отвлекать детей, а Джейн поручили переговоры с охраной. Она заколотила кулаками в запертую дверь.

– Умоляю! Врача! Доктора! – закричала она, услышав недовольный хриплый окрик с той стороны.

Часовой отвечал ей только руганью, но Джейн не сдавалась и кричала, стучала до тех пор, пока он всё-таки не отпер дверь и не пообещал принести хотя бы теплой воды.

Врача так и не позвали, но, к счастью, обошлось и без него: промучившись пару часов, княгиня разрешилась от бремени девочкой. Часовой так и не согласился дать нож для перерезания пуповины, и ее, предварительно перевязав ниткой, пришлось перекусывать ногтями, благо ногти стричь тоже было нечем, и они у всех отросли. Когда Джейн, в очередной раз выстучав озверевшего часового, вручила ему послед, завернутый в окровавленную тряпку, у нее тряслись руки от всего пережитого за эту ночь. Младенец плачем протестовал против своего появления на свет, встретивший его столь неласково. Ко всеобщему облегчению, у Гагариной было молоко, и, впервые припав к материнской груди, маленькая Сонечка успокоилась и заснула – единственная из всех пленниц…

* * *

– Это что такое? Немедленно разобрать! – Командир отряда полиции обвел глазами стоявших у виселицы рабочих и нетерпеливо топнул ногой. – Ну!

– Воля народа… – начал было выступивший вперед Конопка.

– У меня приказ Рады! – оборвал его полицейский. – Довольно самоуправства!

– Измена! – взметнулся крик. – Бей их! В Ратушу!

– В Ратушу! – подхватили другие голоса.

На полицейских набросились и изранили саблями; оставив несколько сторожей охранять виселицы, толпа, предводительствуемая Конопкой, устремилась на Рыночную площадь.

…Понятовский подкрался к окну и осторожно выглянул во двор, спрятавшись за шторой.

Гей, гей, краковяне!

У нас пояса с кистями!

Мы на них повесим

Короля с примасом!

Эта песня гулко разносилась по двору-колодцу, отражаясь от рыжих стен Замка. Прямо напротив ворот разложили костер, на нем что-то варилось в котле. Ну что ж, похоже, они собираются завтракать; значит, хотя бы на ближайшие полчаса он может быть спокоен за свою жизнь.

У судьбы, однако, отменное чувство юмора. Понятовский, столько сил отдавший делу народного просвещения, ратовавший за свободу вероисповедания и против притеснения Церкви, ныне рад, что его подданные мало интересуются событиями в Европе и редко посещают костелы, где один проповедник во время обедни произносит похвальное слово французскому цареубийце Робеспьеру – главе Комитета общественного спасения, который видит это спасение в истреблении аристократов, – а другой дерзает обращаться прямо к нему, королю Речи Посполитой, с наглыми наставлениями…

Станислав Август вернулся в свой кабинет, сел за стол и придвинул поближе письменный прибор. «В продолжение двух ночей дворец и Вислу стережет община рыбаков, дабы воспрепятствовать моему мнимому бегству, – писал он своим ровным, красивым почерком. – Слухами об этом бегстве свернули головы народу. В целой Варшаве теперь нет ни одного человека, которому было бы поручено и который был бы в состоянии охранять меня и моего брата Михаила, примаса Речи Посполитой. Поэтому я прошу вас прислать сюда отряд войска для сохранения безопасности и спокойствия и для моей защиты, только бы этот отряд состоял не из рекрут, недавно набранных в Варшаве». Закончив письмо, адресованное главнокомандующему польскими вооруженными силами, король запечатал его и задумался: кто отвезет его Костюшке?..

* * *

С половины поляков (их держали по другую сторону лестницы, в гостиной и столовой) послышался шум; вот уже грубая брань и женские крики совсем рядом, как будто за дверью; стук, визг, грохот чего-то железного, звон – что-то разбилось; женский плач и вопли теперь звучат приглушенно, а мужские голоса удаляются вниз… Женщины оцепенели, со страхом глядя друг на друга, потом, не сговариваясь, бросились к окнам. По двору волокли князя Четвертинского в спущенных чулках и старика Массальского в лиловой епископской сутане, с отстегнувшимся пластроном, за ними – еще полтора десятка человек. Волокли не солдаты – мастеровые в рубахах с засученными рукавами, в портах до колен, кто в сапогах, кто в башмаках на босу ногу, в шляпах и без. Во дворе к ним наперерез бросился начальник тюрьмы Маевский в зеленом мундире; что-то кричал, махал руками; на него набросились, избили и утащили с собой…

Толпа за оградой взорвалась воем и улюлюканьем. От ворот пленников влекли к виселицам, которые стояли вдоль всей улицы. Джейн было видно только две; к той, что слева, подвели Четвертинского. Полуседой князь упал на колени перед одним из своих мучителей и целовал ему руки… У Джейн захолонуло сердце; почему-то в этот момент ей подумалось о том, что Жанетта, Мария, восьмилетний Борис и их молодая мачеха тоже видят сейчас унижение своего отца и мужа… Четвертинского подсадили на помост и стали надевать петлю; веревка оказалась слишком короткой. Один из палачей привязал к ней платок, подергал – выдержит ли. С князя срывали одежду и бросали в толпу; двое уже дрались за кафтан… К окну, отпихивая Джейн, пролезли Феденька и Васенька – сыновья Гагариной; Джейн закрыла им глаза ладонями, но Федя с досадой отпихнул ее руку.

Дверь открылась; женщины, ахнув, отпрянули от окон; Джейн прижала к себе руками мальчиков, точно наседка цыплят. Страж-поляк, видно, принявший с утра на грудь и нетвердо державшийся на ногах, обвел залу злобно-насмешливым взглядом.

– Видали? – спросил он с угрозой, кивнув на окно. – И вам то же будет!

* * *

Возле Ратуши, на Рыночной площади, собралась толпа: ждали решения Уголовного суда Мазовецкого воеводства. Судили подстрекателей беспорядков – Казимира Конопку, Яна Дембовского, ксендза Мейера. Когда наружу просочились слухи о том, что их хотят повесить, толпа заволновалась. Одни возмущались, кричали об измене, другие же говорили, что правильно, так и надо. «Вечно эти евреи воду мутят, вводят нас во грех! – Это Конопка-то еврей?!» И вот уже сцепились, схватив друг друга за грудки, посыпались тумаки, закрутились водовороты стычек, кто-то упал под ноги дерущимся… Громкий заливистый свист, от которого задрожали стекла в окнах домов, перекрыл шум и крики. Внезапно воцарилась тишина. На крыльце Ратуши стоял Ян Килинский в темно-синем кунтуше на желтой подкладке поверх соломенного цвета жупана, подпоясанный узорчатым поясом с бахромой, к которому была прицеплена сабля, и с заломленной на ухо желтой конфедераткой, отороченной бараньим мехом.

– Братья! – крикнул он. – Ну не совестно вам? Вот потому-то и рвут нашу землю на части, что сами мы, точно дикие звери, грыземся друг с другом! Пруссаки стоят у наших ворот, Москва надвигается с другого боку, а вы о чем думаете? После победы будем решать, кого казнить, кого миловать. Не глоткой надо родину защищать, а саблей и штыком!

«Верно говорит!» – послышались выкрики, и толпа снова зашумела. Выждав некоторое время, Килинский потребовал тишины и заговорил опять:

– Я сегодня же выступаю к Начальнику со своим полком добровольцев, куда он пошлет – туда и пойдем. Кто со мной?

Взметнулись вверх руки с зажатыми в них шапками, из сотен глоток вырвался вопль воодушевления, и через несколько мгновений над площадью поплыла песня, сложенная еще двадцать лет назад:

Крест мне защита, воля – награда.

Может, погибну, но не отступлю я.

Битва – мой жребий, раны – отрада.

Силы дает мне Отчизна родная.

Между тем в зале суда тоже было жарко, хотя до драки и не доходило. Зачитали письмо Начальника, в котором Костюшко требовал образцового наказания для террористов, в особенности для Дембовского. За молодого барона вступился Игнаций Потоцкий: Ян Дембовский был его секретарем, когда они с Коллонтаем жили в изгнании в Дрездене, все новости о Польше эмигранты узнавали через него, он рисковал свободой, даже жизнью! А ему всего-то лет двадцать тогда было, он многим из здесь присутствующих годится в сыновья. Сам Дембовский давал честное слово шляхтича, что, если его освободят, он умрет в бою, защищая Отчизну. Прикинув и так, и этак, вынесли приговор: полгода крепости без лишения гражданских прав. Бывшему секретарю Коллонтая, Казимиру Конопке, всего на год старше Дембовского, повешение заменили изгнанием из страны. Ксендза Мейера отпустили с Богом как доброго патриота.

* * *

Тадеуш Мостовский налил себе еще вина и выпил – но уже не залпом, как первый бокал, а медленно. Нужно успокоиться, прийти в себя, вернуть себе способность рассуждать.

Какое там! Из Брюлевского дворца, куда он отправился вместе с Закжевским, он вышел, едва удерживая слезы. Княгиня Гагарина родила этой страшной ночью. Два месяца назад он навестил арестованных русских дам и обещал лично княгине, что их освободят. Тогда он сам еще плохо представлял себе положение дел: только-только оправился от тяжелой болезни, которая чуть не свела его в могилу, приехал в Варшаву в надежде на столичных врачей, не зная ни сном, ни духом о том, что там готовится восстание… Закжевский предложил ему войти в составленный впопыхах городской совет из полутора десятков человек, из которых Мостовский знал только трех-четырех. Выбора у него не оставалось: отказаться – навлечь на себя гнев народа, опьяненного кровью, согласиться – получить возможность принести пользу Отечеству или хотя бы предотвратить беззаконие. Тадеуш совсем недавно вернулся из Франции, где чудом не попал на гильотину и трижды побывал в тюрьме; воспоминания об этом преследовали его в ночных кошмарах. Он лишь попросил ввести в совет еще десять известных и разумных людей и позаботиться о пленных. Его отправили с депутацией к королю, который три года назад произвел его в сенаторы (двадцатипятилетний Тадеуш Мостовский был самым молодым сенатором на Четырехлетнем сейме, принявшем Конституцию 3 мая): Станиславу Августу гарантировали безопасность, личную свободу и уважение к его рангу.

За две недели все иллюзии развеялись. Мостовский рассказывал надежным знакомым об абсурдной системе якобинцев, предостерегая от ее насаждения в Польше, но вскоре понял, что общей тенденции не переломить. Возможность начать переговоры и добиться условий, подходящих для Польши, была упущена, а войну полякам не выиграть, ему это было ясно как день. Когда карета несется в пропасть, лучше не сидеть на облучке, ведь всю вину потом возложат на возницу. Поэтому Тадеуш не вошел в Наивысшую Национальную раду, отказался от должности советника и главы Департамента народного просвещения и согласился лишь на место заместителя главы Провиантского департамента: заместители в Раде не заседали.

Теперь кошмар повторялся наяву. Закжевскому сегодня удалось спасти несколько узников, но надолго ли? И эти женщины… Он смотрел на них, а видел Розалию – ее небесные очи, волосы цвета спелой пшеницы, пленительные груди идеальной формы… Когда ему сообщили, что ее перевели из Консьержери в приют, потому что на суде она объявила себя беременной, он вздохнул с облегчением. Теперь же тревога металась диким зверем по тесной клетке его мыслей: пройдет какое-то время, и все поймут, что беременность ложная. И что тогда?

Розалия Любомирская, урожденная Ходкевич; «Розочка из Чернобыля». В юности они пережили мимолетный роман, с помощью которого она пыталась забыть Юзефа Понятовского. В красавца Юзефа были влюблены все польские дамы. В Варшаве долго рассказывали о том, как Розалия Любомирская, Барбара Коссовская и Юлия Потоцкая решили устроить князю сюрприз на день его именин, 19 марта: подкупили камердинера и пробрались в его спальню, нарядившись тремя Грациями, чтобы, когда князь придет почивать, заставить его сыграть роль Париса и выбрать из них самую красивую. Но Юзеф редко спал один (в его опочивальне было четыре двери, чтобы чей-нибудь неожиданный визит не застал его «на месте преступления»). Граций ожидал еще больший сюрприз, когда тем вечером он явился к себе с хорошенькой танцоркой. С досады они разбили принесенные с собой вазы, разорвали покрывала, сбросили на пол курительницы с благовониями и убежали, а князь хохотал им вслед…

Мостовский снова встретил Розалию в Лозанне в девяносто втором году, когда после торжества Тарговицкой конфедерации отправился путешествовать, изучая сельское хозяйство в Германии и Швейцарии. Розочка, у которой всегда что на уме, то и на языке, вела слишком вольные речи, вращаясь в свете, и барон Эрлах, трусливый бальи Лозанны, велел ей убираться из Швейцарии. Она пребывала в растерянности: куда ехать? Не в Польшу же? К тому же с ней четырехлетняя дочь… Тадеуш не мог отказать ей в помощи. Четыре года назад двадцатилетняя Розалия с мужем побывала в Париже, где ее прозвали «княгиня Весна». С тех пор там произошла революция, но молодые люди не придали этому большого значения: Париж есть Париж!

Они приехали туда ровно через месяц после сентябрьской резни, которую кровожадная чернь устроила в тюрьмах, где держали защитников короля, священников и знатных дам. Город удовольствий превратился в кладбище. Тайный ужас накладывал печать на уста, в потухших взглядах сквозила подозрительность. И тем не менее молодая пара не сразу осознала, насколько всё серьезно, и возобновила старые знакомства. Круг общения Мостовского теперь состоял из депутатов-жирондистов, которые запоздало раскаялись в своих ошибках и проповедовали умеренность и добродетель. Княгиня Любомирская видалась с писателями и художниками – остатками «приличного общества»; Тадеуш ввел ее в салон республиканки Манон Ролан, ставшей ярой противницей якобинца Робеспьера.

Надо было уехать сразу, но они остались – даже после казни Людовика XVI, 21 января девяносто третьего года. Они почему-то думали, что им-то ничто не угрожает, ведь это внутренние дела французов. Розалия даже ездила в замок Лувесьен к госпоже Дюбарри – бывшей фаворитке Людовика XV, носившей траур по герцогу де Коссе-Бриссаку, отрубленную голову которого вбросили в ее гостиную через окно. Но вот на трибуну Конвента прорвался поляк по фамилии Турский, назвался членом революционного сейма Польши и сделал резкое заявление против трех держав, урвавших себе куски от его Отечества, особенно грубо выразившись в адрес императрицы Всероссийской. Каков провокатор! На следующий же день Мостовский напечатал в «Универсальном вестнике» рекламацию за своей подписью, открещиваясь от Турского и опровергая его принадлежность к польскому сейму. Он был тогда уверен, что таким образом обезопасил себя и Розочку… Но 1 апреля революционный генерал Дюмурье перешел на сторону австрийцев; всеобщая подозрительность переросла в паранойю; якобинцы объявили войну жирондистам, требуя установления Террора, те из последних сил сопротивлялись анархии… В начале лета по всей стране начались восстания, изгонявшие жирондистов из Франции – или сживавшие со света; в конце июня была принята Конституция. Убийство Марата Шарлоттой Корде подлило масла в огонь: якобинцы начали охоту на умеренных и аристократов – французских и иностранных. Мостовского арестовали, потом выпустили, снова арестовали. Только дружба со стороны комиссара полиции по имени Руслен помогла ему выйти на свободу. Устав от постоянного страха и тревоги, Тадеуш мечтал теперь только об одном – вернуться на родину, к своим пенатам, к мирным полям. И Розалию он побуждал уехать, но…

Есть женщины-девочки, которые никогда не становятся взрослыми. Жизнь для них – игра, дети – куклы, которыми можно поиграть и бросить, когда надоест. Они привыкли, что их все любят и ласкают, а за проступки разве что пожурят или оставят без сладкого. В Париже она словно попала в страшную сказку про людоедов, злых ведьм и разбойников, но ведь в сказках всё заканчивается хорошо: появляется храбрый рыцарь и спасает прекрасную принцессу. Мостовский не был храбрым рыцарем. Едва получив паспорт, которого пришлось дожидаться несколько месяцев, он тотчас уехал, и вовремя: через несколько дней на его опустевшую квартиру нагрянули якобинцы. Не застав его, они арестовали княгиню Любомирскую.

В бумагах госпожи Дюбарри, арестованной в сентябре по доносу бывшего пажа, нашли два письма от Розалии, в которых она выражала сочувствие Марии-Антуанетте, разлученной с детьми, заключенной в тюрьму и подвергающейся всяческим унижениям. Бывшую королеву казнили 16 октября; голова мадам Ролан скатилась в корзину девятого ноября. На эшафоте Манон воскликнула: «Какие преступления совершаются во имя свободы!» Через месяц туда же приволокли госпожу Дюбарри…

Мостовский не знал об этом: в Труа его снова арестовали, и если бы не заступничество Эро де Сешеля, одного из авторов Конституции, случайно оказавшегося в этом городе, его, наверное, тоже казнили бы. Вернувшись в Варшаву после всех этих злоключений, он сразу отправился к барону Игельстрёму и честно обо всём рассказал, объяснив свои поступки и заверив в невинности своих намерений. Барон поверил ему и отпустил в свои деревни. Две недели прошли в блаженном покое. Всего две недели… Спаситель-Руслен, которого благодарный Мостовский пригласил к себе в Польшу, решил воспользоваться этим приглашением, чтобы самому избежать гильотины; его письмо перехватили люди Сиверса, находившегося тогда в Гродно. Каштелян рачёнжский – якобинец! Его арестовали, нашли в его бумагах письмо от поверенного в Париже с упоминанием вещей, оставленных на сохранение, а также старые письма княгини Любомирской и жены Мостовского, урожденной Радзивилл, в которых они сокрушались об участи Польши. Олимпия давно жила в Вене; брак с ней был ошибкой: Тадеуш женился на ней по капризу в двадцать один год, наперекор родителям… Мостовского снова посадили в тюрьму, и он провел там три месяца, пока императрица Екатерина не повелела Игельстрёму освободить его. Барон потребовал от Тадеуша расписку в том, что он ненавидит французских якобинцев, не станет распространять их взглядов в Польше и, сделавшись подданным Ее Императорского Величества, постарается угождать ей своим поведением. Это было в начале февраля девяносто четвертого…

Эро де Сешель взошел на эшафот пятого апреля, еще до начала восстания в Варшаве. Вести из Франции доходили с большим опозданием, и лишь совсем недавно, в июне, Мостовский узнал, что двадцать первого апреля Розалия предстала перед Революционным трибуналом. Общественным обвинителем был гнусный Фукье-Тенвиль, выдумавший против Марии-Антуанетты обвинение в инцесте (материнские ласки, расточаемые семилетнему сыну, – инцест?!) и представивший поездку госпожи Дюбарри в Лондон, где украденные у нее драгоценности пытались продать с молотка как оказание помощи эмигрантам-контрреволюционерам. К счастью, Розочке предоставили адвоката – Клода Франсуа Шово-Лагарда, человека стойких моральных убеждений и отменной храбрости. Он брался за заведомо проигрышные дела: защищал жирондистов, Марию-Антуанетту, госпожу Ролан, мадам Элизабет – сестру короля, даже Шарлотту Корде, которую назвал жертвой политического фанатизма. Фукье-Тенвиль обвинил княгиню Любомирскую и еще двенадцать человек, которых судили вместе с ней, в заговоре против французского народа, участии в интригах Луи Капета (то есть покойного короля) и разжигании гражданской войны. Надо полагать, Розочка осталась верна себе, поскольку речь Шово-Лагарда была краткой: «Вы заметили, судьи, с какой искренностью обращалась к вам обвиняемая в оправдании своих поступков? Она – неизменная подруга правды, раз заявила, что не хочет спасать свою жизнь ценою лжи. Вот и всё, что я могу сказать в ее защиту».

Впрочем, тут он покривил душой: Розалия всё-таки пошла на ложь для спасения своей жизни. Ее беременность была выдумкой, Тадеуш в этом уверен. Или нет? Этот виконт де Боссанкур, которому она подарила медальон со своим портретом… Его, кстати, тоже арестовали… Неважно. Главное – что её перевели из Консьержери в бывший монастырский приют под врачебный надзор поляка Юзефа Марковского – лекаря из села Пиков на Украине. Само Провидение привело Марковского в Париж! Он что-нибудь придумает, и Бог не попустит; Тадеуш молится об этом каждый вечер. А ещё Закжевский по его просьбе рассказал о Розочке Тадеушу Костюшке, и тот отправил в Конвент официальный запрос от имени Временного правительства Польши. Даст Бог, всё образуется. Иначе его душе не вынести такой тяжести…

Глава V

Огинский не мог удержаться, чтобы не сравнивать постоянно Костюшко с Вельгурским, который и послал его к Начальнику в Фаленты. Лагерь Вельгурского расположился под Вороновым; там целыми днями шла гульба, офицеры пили и играли в карты в корчме, вместо того чтобы заниматься обучением рекрутов, а те мародерствовали по окрестным хуторам, пытаясь прокормиться: деньги, выданные помещиками на их содержание, давно закончились. Сам командующий до полудня, а то и позже не выходил из своего шатра. Здесь же на дальних подступах были выставлены посты и заслоны, без провожатого лагерь не отыскать в темном лесу, офицеры поддерживали дисциплину, а сам Начальник ел с солдатами из одного котла, спал на соломе и ходил в простой куртке из домотканого холста. Михал впервые увидел Костюшку и был… удивлен. Главнокомандующий десятью годами старше Вельгурского, но выглядит его ровесником: стройный, подтянутый, подвижный. Его невзрачное лицо со вздернутым носом, острыми скулами и чуть выступающей вперед нижней губой над раздвоенным подбородком оживлялось во время разговора, голубые глаза сияли детской восторженностью и верой. Подвижник – да, именно это слово больше всего подходило ему.

Он крепко обнял Огинского, назвав его дорогим собратом, подробно расспросил обо всём, что происходит в Литве, погрустнел, услышав, верно, привычную просьбу.

– Нет, ни людей, ни пушек дать сейчас не могу. Австрийцы взяли Сандомир, пруссаки и москали идут к Варшаве. Но что за беда, когда в моей родной Литве есть такие молодые патриоты, как ты, гражданин Огинский! Не в пушках наша сила, не в ружьях – надо будет, с косами и цепами, с голыми руками пойдем на врага, зубами будем грызть его глотку! Ведь мы не наемники, не захватчики – мы в своей стране, на родной земле, так неужели ж родную мать свою, Отчизну, защитить не сумеем!

Костюшко говорил увлеченно, слова лились, точно сами собой, и Михал почувствовал, как и ему передается воодушевление собеседника. Все тревоги и опасения, которым он предавался по пути сюда, сжались в серый пыльный комок, который легко задвинуть ногой под кровать и забыть о нем. Огинский понял, почему люди шли за этим человеком. Как не хватало его веры, его обаяния и красноречия Вельгурскому, который то и дело сбивался на немецкий!

Ясинский, впрочем, тоже умел хорошо говорить… Но Начальник отстранил его от командования, заменил Вельгурским… Тщательно подбирая слова, Огинский завел осторожную речь о том, что заслуженные герои и патриоты, готовые пролить за Отчизну свою кровь до последней капли, порой уже столько пролили этой самой крови, что не в силах поднять меч и пойти в атаку. Костюшко понял, куда он клонит, и справился о здоровье генерала Вельгурского. Обрадовавшись, Михал рассказал о том, как мучается генерал от старой раны в голову, полученной еще в Сербии, под Шабацем, в 1788 году: правый глаз ничего не видит и нестерпимо болит, нельзя ни депеши читать, ни карту изучать, ни отдавать приказы. К тому же у Вельгурского недавно умерла жена, оставив ему трех малых детей – двух сыновей и дочь… Огинский осекся, вспомнив, что Костюшко никогда не был женат, храня верность своей несчастной юношеской любви…

– Понимаю, – произнес тот серьезно, – но кем я его заменю? Сапега слишком молод и неопытен, да и семья его отнюдь не состоит из патриотов; Юстас Сангушко – герой, но был на русской службе, за ним не пойдут; Мокроновский мне нужен здесь. Кстати, он недавно женился, но с радостью сбежал на войну!

Костюшко рассмеялся, и Огинский тоже улыбнулся шутке. Но Начальник снова заговорил о важном:

– Нет для нас сейчас ничего дороже Отчизны – ни родичи, ни друзья, ни имения, ни сама жизнь наша ничто в сравнении с нею, а еще вольностью, единством и независимостью. За них положим свои животы, за них будем драться до последнего! Но это нам, старикам, умирать, а вам, молодым – принимать у нас знамя Речи Посполитой и нести его вперед, чтобы выгнать врага из ее пределов и восстановить ее в прежних границах! Успех же зависит от стойкости и подъема на борьбу всех жителей нашей страны, будем едины – будем непобедимы! Не печалься, что не имеешь достаточно военного опыта, опыт – дело наживное. И не беда, если побьют тебя – за одного битого двух небитых дают, да и то не берут, как русские говорят. План твой – врываться в русские пределы – очень хорош! Не давать им покою, чтоб не чувствовали они себя хозяевами на нашей земле! Более того, хорошо бы учинить диверсию в Динабург, в Курляндии: раз они у нас хозяйничают, то и мы у них станем! Большого обоза с собой не бери, скрытность и быстрота – вот твои главные товарищи! И главное – народ пробудить, ободрить, чтоб загорелось в нем сердце! Варшаву отстоим – оттолкнемся от нее, как Антей от матери сырой земли, и дальше пойдем, не остановимся!

Обратно в Воронов Огинский летел, как на крыльях.

* * *

В последний день июня Гродненская порядковая комиссия из семи человек, включая председателя, земского судью и аббата, опять заседала с самого утра, решая множество разнообразных вопросов; секретарь добросовестно вел протокол. Из Центральной депутации Литовской, из Вильны, пришли два предписания: починить хотя бы самые главные дороги и снимать копии со всех рассылаемых документов, оставляя оригиналы в канцелярии. Ну, с копиями проще, хотя бумажной работы и так слишком много, а вот как быть с дорогами? Население обременено работой сверх меры: помимо покоса и пашни, его гоняют копать рвы и строить прочие оборонительные сооружения. За это полагается платить: пятнадцать злотых в месяц мужчинам и десять – женщинам, да еще по три и два злотых соответственно на одежду. Одежду, впрочем, выдавали натурой, а часть денег – квитанциями, но даже так это обходилось слишком дорого… Ладно, после померекуем, как быть. Войсковой отдел вновь прислал запрос о законности военной пекарни под Лососной – эту бумагу перешлем магистрату, он такими делами ведает. Генерал Ельский требует прислать ему восемь жидов для произведения разведки и восемь же хирургов – это пусть решает депутация по снабжению. Рассмотрели жалобу обывателя Ефима Скродского из Лидского повета, которого ограбила гродненская шляхта из команды ротмистра Волмера, и написали генералу Ельскому, чтобы принял меры и обывателю ущерб возместил. Комиссар Шумковский, посланный в сгоревшее местечко Ляпуны, представил описание ущерба; велел канцелярии вставить это описание в протокол и отослать для сведения в Наивысшую народную раду. Записку обывателя Левсевича о том, что его человека забрали в кантонисты, передали в депутацию безопасности. Гражданкам Михалине Чехиловской, Авдотье Кирмановой и Марьяне Марыновской, просящим избавить их от государственных повинностей, поскольку их мужья находятся на воинской службе, ответили, что их мужья за службу получают плату, а они сами обязаны исполнять повинности, наложенные на их дома. Двух фельдшеров, прибывших из-за прусской границы, направили в отдел безопасности, чтобы им там выдали паспорта, и назначили каждому месячный оклад в пятьдесят четыре злотых. Генерал-майор Казановский подал список рекрутов на тридцать девять голов; ему выдали ассигнацию на 394 злотых. Приняли решение заплатить жидам из Дуброва за взятые у них кожи, но, по предложению депутации по снабжению, засчитать им эту оплату как причитающиеся с них государственные подати. Из собранных податей ассигновали две тысячи восемьсот восемьдесят злотых в уплату за сукно, взятое с гродненской фабрики. Комиссар Бенедикт Булгарин привез из Варшавы пояснения Наивысшей народной рады по поводу некоторых ее распоряжений. Поветовым властям предписывается склонять землеробов трудолюбиво отбывать панщину, наемный день оплачивать сразу: за день пахоты с сохой – один злотый шесть грошей, за день работы с конем, возом или бороной – один злотый, косарю – тоже один злотый, за день молотьбы – восемнадцать грошей, жнице – пятнадцать грошей, за прополку – десять грошей. Помещик, у которого на фольварке меньше десяти крестьянских хат, может принимать годового или месячного наймита с хат, в которых живут трое работоспособных мужчин в возрасте от пятнадцати до пятидесяти пяти лет. В дни панщины крестьянина нельзя увозить дальше чем за восемьдесят четыре версты от дома, а если он уедет дальше без харча и фуража, помещик должен заплатить ему три злотых за каждый день панщины. День, потраченный на возвращение крестьянина домой, засчитывается за день панщины. Далее: для нужд страны и работы на пашне надлежит использовать нищих попрошаек и бродяг, шатающихся без дела, людей, не занятых на службе, а также евреев обоего пола, – короче, всех без исключения людей, не имеющих земельного надела, кроме самых умелых ремесленников и купцов, занятых важной для государства торговлей в Гродно и других местечках и деревнях. В ближайшие четыре месяца, то есть с первого июля и до конца октября, оных лиц следует забирать по доносу и использовать для полевых и прочих работ, за чем полагается строго следить городским властям и старостам фольварков. Ксендзам в недельный срок провести перепись тунеядцев. Любой бездельник, выявленный в местечке или деревне, сразу сдается начальству, а то бесплатно передает его в работники доносчику с обязательством кормить его во время работы на государство. Ну вот и решился вопрос, на какие средства и чьими руками ремонтировать дороги.

* * *

С башни Лидского замка раздались хриплые звуки горна: тàтата-тарата-тà-таратàта-тарата – боевая тревога. Подхватив полы сутаны, ректор Флориан Крушевский поспешил к дому бургомистра, рядом с которым собиралась порядковая комиссия. По улицам бежали люди, спеша укрыться в своих домах; женщины причитали и громко сзывали детей. Не так давно прошел ливень; Крушевский оскальзывался на мокрых булыжниках и один раз сильно подвернул ногу, наступив в выбоину на мостовой. Когда он, ругаясь, добрался до места, то обнаружил, что там никого нет: все комиссары разбежались, секретарь даже не захватил с собой бумаги.

Ухнула пушка, и ректор невольно втянул голову в плечи. Та-татà-татà-тарàта-та-татà-татà-тарàта-та! Кавалерийская атака. Крушевский побежал к замку, запыхавшись, поднялся по винтовой лестнице на башню, где уже никого не было, и осторожно выглянул в окошечко, прижимая рукой сердце, выпрыгивавшее из груди. Сотня польских конников рубилась с казаками на противоположном берегу реки Каменки. Снова грохот пушечного выстрела; ректор перекрестился и прошептал короткую молитву. У него за спиной, со стороны города, зазвонили в набат: видно, где-то начался пожар. В это же время справа, вдалеке, послышалось неровное арпеджио горна: сигнал к отступлению. Метнувшись к другой бойнице, Крушевский успел увидеть, как ротмистр Сципион уводит свой отряд в сторону Мыта… Ректор спустился с башни на дрожащих ногах, цепляясь за стены, и побрёл домой.

Русские ворвались в город в седьмом часу вечера; по улицам зацокали копыта. В двери стучали рукоятками нагаек – казаки и драгуны располагались на постой. К Крушевскому явились двое бородачей с унтер-офицером и отвели его в кармелитский монастырь. Монахи в черных рясах с белыми плащами сбились сорочьей стайкой во дворе. Пришел русский офицер и объявил, что на город наложена контрибуция: евреи должны выплатить двести злотых, а ксендзы – сто. Приор ответил ему, что деньги в монастыре где-то были, но где – ему самому неведомо. Его тотчас схватили и увели; солдаты побежали в кельи, трапезную, ризницу, кладовые, перевернули там всё вверх дном; вещи выносили и складывали во дворе, а то и выбрасывали из окон. Крушевского же повели к старосте Москалевичу, чтобы допросить их о том, куда ушли отряды повстанцев, насколько они велики и кто их командир. В доме старосты тоже хозяйничали солдаты. Старостиха прижала к груди какой-то куль и пустилась наутек через двор; ее нагнал драгун, махнул саблей, отсек руку; куль упал наземь и запищал – то был младенец…

Простояв в Лиде пять дней, русские ушли оттуда, захватив с собой обоз; в обозе ехал Крушевский на положении пленного: кто-то донес, что он состоял в порядковой комиссии.

На переезд в Липнишки, до которых было двадцать семь верст, ушел почти целый день: после щедрых июльских ливней дороги развезло, речушки разлились и вброд их было уже не перейти, приходилось искать мост. После полудня, в самую жару, сделали привал, чтобы дать отдых лошадям, которых донимали оводы и слепни. В деревню прибыли уже к вечеру, когда солнце в нерешительности зависло над горизонтом, не зная, то ли ему скрыться, то ли посмотреть, что ещё сегодня будет. Люди с любопытством выглядывали в окна, но выйти к плетням не решались.

Фурманка, на которой сидел Крушевский, остановилась возле господского дома, прежде принадлежавшего Сапегам и Беганьским. Ректор слез с нее и наконец-то размял затекшие ноги. В комнатах было жарко и душно; жужжали мухи. Ожидая допроса, Крушевский вспотел и то и дело вытирал лицо и шею намокшим носовым платком. Прошло с полчаса, прежде чем двери раскрылись и оттуда вышел человек, показавшийся ему знакомым. Отец Флориан, несомненно, видел его прежде, но где? Когда? Он никак не мог припомнить.

Генерал-поручик Кнорринг занимал комнату с окнами на восток. Здесь уже царил полумрак, зато было прохладно; легкие белые занавеси на раскрытых окнах колыхались от ветерка. Кноррингу было лет пятьдесят, его волосы поседели (парика он не носил), уже наметившийся двойной подбородок упирался в черный галстук. Высоколобый, белобрысый немец, он вперил в Крушевского испытующий взгляд светло-серых глаз и спросил, понимает ли тот по-немецки. Крушевский ответил по-польски, что нет, и предложил латынь, на что Кнорринг учтиво ответил: «Non intellego». Послали за переводчиком, которым оказался некий шляхтич из Несвижа. На все вопросы, не касающиеся его лично, ректор отвечал «не знаю», ссылаясь на то, что он лицо гражданское и духовное, в военных вопросах не разбирается. Допрос продолжался недолго, поскольку Кнорринг, видимо, тоже утомился за сегодняшний день. Покончив с Крушевским, он сказал еще что-то переводчику, и отец Флориан уловил фамилию – Якубовский.

Словно вспышка озарила закоулки его памяти, вызвав на свет лицо человека, мельком увиденного в дверях, но в другой обстановке и одежде. Якубовский! Он прибыл в Лиду ещё в марте, вместе с женой, и объявил себя погорельцем, имение которого сожгли взбунтовавшиеся крестьяне. После восстания в Вильне одним из первых принес присягу и выразил желание послужить Отчизне, как истинный патриот; ему подыскали какую-то должность, но отец Флориан с ним больше не встречался. Так значит, он был московским шпиком… И этот шляхтич тоже служит москалям… Ubi bene, ibi patria[21]…

* * *

– Дети, дети, Начальник едет!

Восьмилетний Иоахим Лелевель бросился к окну. По улице на белом коне ехал человек среднего роста в серой сермяжной куртке с красным воротником и обшлагами, черном галстуке и конфедератке с петушиным пером поверх густых каштановых волос.

– Да, сынок, история вершится на наших глазах! – Отец погладил Иоахима по голове.

Мальчик был разочарован. Какая же это история? В истории герой в сияющих доспехах едет на колеснице, за ним летит крылатая Ника с лавровым венком в руке, а за колесницей влачатся в цепях цари покоренных народов. Толпу бесплатно кормят и развлекают зрелищами. А ему, наоборот, уже несколько дней не давали сладкого, у матери и няни только и разговоров о том, какая жуткая сейчас дороговизна, крестьяне больше не приезжают на рынок, а евреи дерут за любые товары втридорога…

Тадеуш Костюшко старался держаться уверенно и спокойно, как генерал Вашингтон, чтобы внушать своим видом уверенность и спокойствие обывателям. Варшава находилась в осаде, и самым главным сейчас было предотвратить панику и поиски виноватых, грозящие расправами.

Он всё-таки отправил Мокроновского в Литву – сменить Вельгурского, но местные войска находились в столь плачевном состоянии, что решительно ни на что не годились. Собрав остатки армии и ополчение под Гродно, Мокроновский забрал с собой архивы и двинулся к Варшаве. Командовавший арьергардом генерал Бышевский не выполнил его приказы, часть армии оказалась потеряна. Тем не менее десятого июля Мокроновский с четырьмя тысячами солдат атаковал пруссаков при Блони и одержал бы победу, если бы Юзеф Понятовский вовремя подоспел к нему на помощь, но того задержала Висла, разлившаяся после дождей. И вот теперь прусский король и русский генерал фон Ферзен, присланный на смену Игельстрёму, осадили Варшаву, стянув к ней в общей сложности сорок тысяч солдат и двести тридцать пушек. Костюшко мог им противопоставить двадцать шесть тысяч человек и две сотни орудий. Чтобы не оказаться застигнутым врасплох, он разделил свои силы на четыре лагеря: свою главную квартиру устроил в Мокотове, Юзефа Зайончека поставил против деревни Воли, где была ставка Фридриха-Вильгельма, Юзефа Понятовского – при Марымонте, а в Праге, на правом берегу Вислы, три тысячи человек день-деньской рыли землю, строя укрепления.

Не надо горячиться, пусть противник нападет первым, а мы сумеем дать ему отпор. В Саратоге такая тактика оказалась успешной. Хотя, если быть совсем уж честным с самим собой, победу при Саратоге следует поставить в заслугу не генералу Гейтсу, выжидавшему за укреплениями, построенными Костюшкой, а Бенедикту Арнольду, который напал на англичан в лесу, использовав преимущества метких американских стрелков и тактику индейцев. Это была первая крупная победа американских инсургентов; в сердцах борцов за независимость тогда встрепенулась надежда, заклеванная вороньей стаей неудач. Но эта надежда нескоро расправила крылья: до капитуляции Корнуоллиса в Йорктауне оставалось долгих четыре года… В победу верили далеко не все; более того, далеко не все её желали. Не надо обманывать себя: народ никогда не действует, «как один человек», в «едином порыве», и рубашка ближе к телу, чем кафтан. Жители оставленного Вашингтоном Нью-Йорка клялись в верности англичанам; когда главнокомандующий делил невзгоды со своими голодными и босыми солдатами во время суровой зимы в Вэлли-Форж, фермеры посылали жен и детей в Филадельфию с телегами, нагруженными провиантом, а движимое имущество прятали от реквизиций в болотах. Твердые фунты были им дороже свободы. Да если бы только это… Солдаты дезертировали и бунтовали, высшие офицеры плели интриги друг против друга. Тот самый Бенедикт Арнольд, герой Саратоги, собирался сдать англичанам форт Вест-Пойнт (тоже построенный Костюшкой) – ему нужна была слава, почет и деньги, и неважно, от кого он их получит. Освободить рабов, чтобы они пополнили собой ряды борцов за свободу, не решился даже Вашингтон. Как это всё похоже на Польшу…

Без помощи французов американские колонисты ни за что бы не победили. Кого только ни влекла за океан жажда славы, деятельности или чинов: Ли – англичанин, Конвей – ирландец, Костюшко – поляк, Штойбен и де Кальб – немцы, Лафайет – француз… Но если бы Лафайет, совместными усилиями с Бенджамином Франклином, не уговорил Людовика XVI вступить в войну и прислать войска – флоты д’Эстена и де Грасса, пехоту под командованием Рошамбо, – перелом в войне не наступил бы. А от кого ждать помощи полякам?

Поляки тоже обращались за ней к французам. И только французы рассчитывали на одних себя… Но как же смогли победить французы, против которых ополчились все соседи? В прошлом году генерал Ушар снял осаду Дюнкерка, генерал Бонапарт отбил у англичан Тулон; Журдан нанес поражение австрийцам при Ваттиньи, и те передумали идти на Париж; пруссаки тоже обломали зубы о французские штыки. Новости из Европы сейчас доходят с большим опозданием; насколько можно судить, победа Революции ещё не провозглашена безоговорочно, но в ней уже никто не сомневается. Что же такого есть у французов, чего нет у нас? Воодушевление масс, желающих перемен в своей судьбе? Но приказ Конвента о мобилизации спровоцировал крестьянскую войну в Вандее, оттянувшую на себя силы с внешних фронтов. Французы тоже не выступали «в едином порыве». Что же тогда?..

Террор. Массы сплачивает страх. Не так уж много людей готовы отдать жизнь за свои убеждения, подавляющее большинство предпочитает сохранить её любой ценой. Цель оправдывает средства. Мечтатели, идеалисты, рыцари в сияющих доспехах революционному правительству не нужны. Короля, помогшего Америке обрести независимость, – «гражданина Луи Капета» – казнили за измену своему Отечеству. Рошамбо, проливавшего кровь за Францию ещё в Семилетнюю войну, его соотечественники бросили в тюрьму за службу тирану; Кюстин, сражавшийся при Йорктауне, а затем громивший пруссаков, защищая Революцию, сложил голову на гильотине; Лафайет, которого обвинили в защите короля, хотел через Голландию бежать в Америку, но был вынужден сдаться австрийцам, которые обвинили его теперь уже в измене королю и посадили в Ольмюц осенью девяносто второго года. Президент Вашингтон и министр финансов Гамильтон, друзья Лафайета, отказались после этого от почетного гражданства Франции… Даже Ушара гильотинировали за «трусость»: он не стал добивать бегущего врага.

Несомненно, в Польше тоже найдутся сторонники этого метода. (Внутренний голос сразу подсказал имя – Коллонтай.) Железной рукой расправиться с прошлым, вытравить самую память о нем – не зря же во Франции ввели новый календарь и летосчисление. Начать всё с чистого листа. Отнять неправедно нажитые богатства и поделить между патриотами, доказавшими свою верность Отечеству своей безжалостностью к его врагам. Лишить несогласных их вождей. Кто не со мною, тот против меня…

Неужели это тот путь, по которому следует идти Польше? Виселицы в каждом городе, расстрелы за дезертирство, баржи на Висле, чтобы топить в ней изменников Отечества? Отречься от религии тиранов и принять культ Разума и Высшего существа?.. Король Станислав Август по-прежнему сидит в своем Замке, как в мышеловке. Кто-то пустил слух о том, что его младший брат-примас давал прусскому королю указания, как взять Варшаву; на улицу снова выплеснулись толпы, требуя его повесить…

В начале августа прусский генерал Шверин потребовал у коменданта Варшавы Орловского сдать город; тот отвечал, что ультиматумы следует адресовать главнокомандующему польской армией. Тогда Фридрих-Вильгельм написал своему «брату» Понятовскому, грозя жестокой расправой населению столицы в наказание за упрямство и призывая его стать спасителем варшавян, убедив их сдаться без боя. Черновик своего ответа Станислав Август предусмотрительно отправил в Мокотов: боеспособность польской армии во главе с генералиссимусом Костюшко не дает оснований говорить о сдаче Варшавы, которой нет никаких оправданий. Его собственная жизнь не важнее жизни простых варшавян, но, пользуясь положением «брата» прусского короля, он хочет отвратить Фридриха-Вильгельма от помыслов о жестокости и мести, никак не вяжущихся с добрыми деяниями королей во имя своих народов и «чуждых его личному характеру». Разве это написал не поляк?

Король верит Тадеушу Костюшке и понимает, что жизнь его – в руках «генералиссимуса». И не только его собственная жизнь. Юзеф Понятовский – племянник короля; Станислав Мокроновский и Арнольд Бышевский никогда от него не отрекутся; ещё одна военная неудача – и кликушествующие патриоты во главе бесчинствующей черни разорвут на клочки последних опытных полководцев, которые еще способны отбивать удары вражеского меча…

Нужна победа. Пусть небольшая, которая ничего не изменит, но победа – как у Вашингтона под Трентоном, после отступления из Нью-Йорка. Нет, неудачный пример. Сдать Варшаву – немыслимо, невозможно. Иначе всё пропало – страна провалится в кровавый хаос, в вакханалию мести и сведения счетов. Надо ещё раз осмотреть работы в Праге.

* * *

Крытая фурманка, которую тащили две пегие клячи, въехала под арку и по прямой, как стрела, улице, застроенной ладными домами под гонтовой кровлей, направилась к рыночной площади. Обогнув каменный гостиный двор в форме прямоугольника, состоявший из сорока восьми лавок, фурманка остановилась перед кафенгаузом, напротив костёла с часами. Средних лет еврей в страшно засаленной лиловой бекеше, спускавшейся ниже колен, к некогда белым чулкам, и в большом бараньем малахае с отворотами, выкрашенными в желтый цвет, слез с облучка и в нерешительности разглядывал вывески постоялых дворов: Орел, Олень, Вол, Единорог и Лебедь. Из кафенгауза вышел человек в военном мундире и конфедератке; поборов нерешительность, фурманщик подошёл к нему и поклонился.

– Я извиняюсь, пан офицер, где мне найти ясновельможного пана генерала Сераковского?

– Га?

Еврей привычно втянул голову в плечи, но солдат, окинув его взглядом, не прибил его, а велел идти следом. Они зашли на постоялый двор под Единорогом.

Там просителя обыскали, ничего подозрительного не нашли и провели наверх, на галерею, огибавшую внутренний двор, а оттуда в комнату, где устроил свой временный штаб Кароль Сераковский. Несколько раз поклонившись, еврей извлёк из-за шелкового пояса печать и подал генералу. Это была печать слонимского кагала – знак того, что её предъявителю можно доверять. Отправлять письменные донесения небезопасно, надёжнее передать на словах.

– Ну, говори! – велел Сераковский.

Гонец потоптался на месте, затем прикрыл веки и затянул монотонный речитатив, слегка раскачиваясь взад-вперед:

– Рано утром двадцать седьмого июля десять тысяч русских войск, которые два дня квартировали в Слониме, выступили из города. С ними три генерала: Дерфельден, Загряжский и Зубов. Пушек разного калибра – сорок пять или пятьдесят…

Сераковский махнул рукой секретарю, чтобы записывал. Тот заскрипел пером по бумаге.

– Пошли на виленский тракт. Первую ночевку сделали в Козловщине, в трех с половиной милях от Слонима. Тяжелый обоз от Слонима пошел на Ляховичи, а оттуда будет двигаться к Пинску… Армия генерала Цицианова, вышедшая из Слонима две недели назад, переправилась через Неман у Николаева, а утром двадцать четвертого июля пришла в Ивье… В Янове на Пинщине находятся многочисленные войска Москвы, о чем известно от евреев из Хомска, прибывших в Слоним с зерном двадцать восьмого июля… От Цицианова был послан гонец к Дерфельдену с приказом поспешать…

Еврей замолчал и открыл глаза.

– Всё? – уточнил у него Сераковский.

– Всё, ваша мосць.

Отпустив живую депешу, Сераковский закончил все дела с секретарем и собрался идти вниз – ужинать с генералом Хлевинским, приехавшим к нему в Свислочь для разработки совместного плана действий. Проходя в узкие двери, подосадовал сам на себя – что-то он сильно растолстел в последнее время, так недолго и уподобиться местному пану Винценту Тышкевичу, который целыми днями лежит на диване в женском капоте, потому что мужская одежда ему слишком тесна, и не может уже соединить руки на животе. Всё тоскует о своей жене Терезе, урожденной Понятовской, племяннице короля, которая никогда его не любила и давным-давно уехала во Францию…

Впрочем, известия, привезенные евреем из Слонима, отбили у обоих генералов аппетит. Еще 22 июля русские числом около восьми тысяч вышли к Вильне тремя колоннами под командованием генерала Кнорринга и бригадира Беннигсена. Генерал-майор Мейен две колонны остановил, а третья захватила виленские окопы. Под Вильну послали Вельгурского, но он болен, на него надежда плохая. У Цицианова две тысячи пехоты, восемьсот карабинеров, пять сотен казаков и шестнадцать пушек. Нельзя допустить, чтобы русские объединили свои силы. Сераковский и Хлевинский решили вместе атаковать Дерфельдена, который пока еще стоит за Неманом. Если сумеют его разбить, это будет москалям хорошим уроком. А то ведь что себе позволяют! Дерфельден отправил письмо эконому Францишка Сапеги, Яну Зарецкому, объявив, что все имения князя в Брестском воеводстве и Слонимском повете отныне передаются в его владение. Какая наглость! Распоряжаться чужой собственностью на чужой земле! Сераковский в свою очередь велел Зарецкому не слушать приказов русских генералов, а выполнять свои обязанности перед своим паном. Иначе его покарают как врага Отчизны.

Нужны пушки, а еще того более нужна конница. Где её взять? Брестская комиссия издала распоряжение, чтобы шляхта, которая не платит подать десятого гроша, представила в посполитое рушение по одному коннику с пистолетами, палашом и пикой, в куртке и шапке, с каждых десяти своих холопов, а оставшиеся девять пусть снабдят его провиантом и месячным фуражом для коня – девяносто гарнцев овса и триста фунтов сена. Нет у шляхтича средств выставить конника – пусть отправляется в посполитое рушение сам. С каждой деревни чтоб не менее двух конных было! Да только приказ издать легко, выполнить его потруднее будет… А времени нет совсем…

* * *

Выехав на берег, Городенский заложил два пальца в рот и издал пронзительный свист, от которого кони запрядали ушами и попятились, увязая копытами в песке.

В утренней тишине звуки отражались от ровной глади Двины и далеко разносились по воде.

– Э-ге-ге-гей! – крикнул Городенский, завидев на том берегу двух мужичков, испуганно улепетывавших в гору, и снова свистнул. – Лодки давай! Переправа нужна!

Огинский весело за ним наблюдал. Ему нравился Городенский – своей удалью, веселой злостью. С ним Михал чувствовал себя этаким благородным разбойником, о которых пишут в романах. Правда, благородным разбойникам полагается мстить врагам, погубившим их родителей, и спасать красавиц, которых хотят насильно выдать замуж за богатых стариков, а отряд Огинского сжигал мосты и переправы, нападал на небольшие обозы, отставшие от ушедших вперед русских частей, и добычей его стали не груды злата и драгоценных камней, а запасы фуража, медный котел, дрова, пара мешков с сухарями, часы и шапка. Но для Городенского любая добыча была хороша, он отчаянно рубился с драгунами и казаками, словно получая удовольствие от того, что рискует жизнью. Все прочие ротмистры, лица по большей части гражданские, как сам Михал, считали войну делом временным, преддверием «настоящей» жизни, а Городенский попал в свою стихию: он жил опасностью, тяготы походов были ему легки, и весь он излучал бодрость и уверенность. Порой он позволял себе слишком много: в Глубоком, под Свенцянами, ему указали на жида Иосельку, укрывавшего у себя московского шпика, и Городенский тотчас его повесил, не дожидаясь прибытия Огинского, своего командира. Михал прощал ему подобные выходки: так достигалась главная цель похода – раздувать искру борьбы, привлекать местное население на свою сторону. Городенский был лихой вольный поляк, скорый на расправу, но не держащий камня за пазухой. Ему верили, шли за ним и пели песню, которую неизвестно кто сложил:

Пойдзем жыва да Касьцюшки,

Рубаць будзем маскалюшки!

Рейд на Динабург с самого начала казался авантюрой, но до сих пор легкокрылая богиня Ника неслась впереди небольшого отряда Огинского, и ему сопутствовал успех. Михал упорно продолжал считать этот город центром Инфлянтского воеводства, хотя с 1772 года, после Первого раздела Польши, он отошел к России и стал уездным городом Полоцкой губернии. Захватив его, он, Михал Клеофас Огинский, восстановит Польшу в ее правах. Такое не снилось ни одному благородному разбойнику.

На пригорке за Двиной, разлившейся саженей на сто, виднелись развалины древнего Динабургского замка, а перед ним, на берегу – новая земляная крепость. За ней лежал город – практически большой поселок. Туда и побежали мужички, напуганные неожиданным появлением поляков. Ударили в колокола; в скором времени у бруствера засуетились люди – верно, готовились палить из пушки; прошло с добрую четверть часа, прежде чем раздался грохот выстрела и чугунное ядро с воем перелетело через реку, взрыв песок.

– Стоять! – велел Огинский полусотне конников, выстроившихся вместе с ним на берегу.

С той стороны затрещали ружейные выстрелы, прилетело и еще одно ядро. На этом «канонада» прекратилась.

– Поветовая кавалерия, а лошади пальбы не боятся, – пояснил Огинский Городенскому. Тот согласно кивнул.

На самом деле Михал надеялся, что ротмистр заметил: он, Огинский, тоже стоял, как вкопанный, и пулям не кланялся, хотя одна из них – это все видели! – упала в двадцати шагах от него. Он дал эскадрон майору Яну Зеньковичу, полэскадрона – Городенскому и послал их вдоль Двины искать брод – одного направо, другого налево.

…Ахти, Господи, а много-то их сколько!

Комендант Динабурга Генрих Николаевич Гулевич смотрел из-под руки на тот берег, по которому разъезжали поляки.

– Как думаешь, сколько их? – спросил у офицера, который отбил утреннюю «атаку».

– Да с полсотни будет, – ответил тот не сразу.

– Тю, с полсотни! Сотни две, а то и более! Да ещё в лесу небось прячутся! Все пятьсот!.. Гляди-гляди, куда это они? Мать честная! Никак вплавь хотят к нам перебраться! Ты, батюшка Петр Алексеич, возьми полроты да поспешай туда, останови его, супостата! А я с батальоном в крепости буду оборону держать!

Вот, нà тебе – думал на старости лет отсидеться в тихом месте, где день за днем служба идет своим чередом, а более ничего не происходит! И вдруг ни с того ни с сего надобно отражать нападение неприятеля. Чем отражать, с кем? Весь его гарнизон – неполный батальон, состоящий по большей части из инвалидов, весь арсенал – семь чугунных пушек и несколько десятков ядер, привезенные из Риги, крепость земляная, своим коштом восстановленная… Вернее, на средства Петра Алексеевича, который ныне бой принимает…

Гулевич вздрогнул, услышав выстрелы, и мелко перекрестился. С полчаса прошло в томительном ожидании, потом вернулись стрелки, и Петр Алексеич доложил, что атака мятежников отбита, через реку им переправиться не удалось. С нашей стороны потерь нет, с их стороны один с лошади в воду упал. «С их стороны убито три человека», – добавил комендант к донесению, которое мысленно составлял для полоцкого наместника Неклюдова. Начались тревоги и хлопоты: нужно было собрать все знамена и снести в крепость, выставить часовых, рассылать дозоры, придумывать пароль и отзыв – ахти, Господи…

…Было самое начало августа, и утром солнце ещё припекало по-летнему, хотя в зелени березок проклюнулись желтые пятнышки. Городенский пустил свой отряд рысью, высматривая рябь на реке, отмели, островки у берега или тропинки, ведущие к воде, – там должно быть мелководье. За купами ив впереди забрехали собаки; конники из осторожности перешли на шаг. Деревья расступились, и взору поляков открылась мыза: бревенчатый дом на высоком каменном подклете, с гонтовой кровлей; широкий двор, по которому бродили куры; повалуша, амбар, конюшня. Два лохматых пса натягивали цепь, надрываясь от лая. На крыльцо под навесом вышел хозяин – в коричневом жилете поверх льняной рубахи, широких серых штанах до колен, белых чулках и кожаных постолах. В руке он держал короткую курительную трубку.

– Слава Иисусу Христу! – крикнул ему Городенский по-польски.

– Во веки веков. Аминь! – отозвался тот с сильным немецким акцентом.

Городенский спешился, бросил поводья одному из своих спутников и пошел навстречу. Хозяин спустился с крыльца по крутой скрипучей лестнице и успокоил собак. Ротмистр вежливо осведомился у него, нет ли поблизости удобной переправы и у кого они могут раздобыть лодки – чем больше, тем лучше. Немец учтиво ответил, что переправа есть, как не быть, он даст пану офицеру мальчишку-проводника, который укажет дорогу, лодки же можно взять у него. Ротмистр чистосердечно признался, что в настоящий момент не располагает достаточными средствами для покупки лодок и не может гарантировать их сохранности, если пан согласится предоставить их во временное пользование, однако готов выдать ему расписку с обязательством покрыть расходы позже, слово шляхтича. Помещик, пыхнув трубкой, ответил, что согласен подождать с оплатой, пока пан офицер закончит все свои дела на том берегу. Потом они вместе поднялись на крыльцо, и оттуда хозяин указал Городенскому черенком трубки, где лучше переправиться, пояснив, что дома, крыши которых виднеются из-за деревьев, – поместье подкомория[22] Зиберха, от которого идет прямой путь на Динабург. Пристально взглянув на собеседника, ротмистр спросил, не желает ли он что-либо передать подкоморию. Глаза немца злобно сузились, однако говорил он по-прежнему ровным голосом, растягивая слова: да, можете передать привет от его брата Родиона.

Лошади плыли сами, сидевшие в лодках держали их в поводу. Высадившись и вытянув лодки на берег, двинулись в сторону поместья, как вдруг оттуда раздались выстрелы. Городенский мигом вскочил в седло, кликнул свой отряд и унесся туда. Через некоторое время он вернулся, таща за собой двух русских офицеров – майора и поручика, со связанными спереди руками; при них нашли депеши Репнина из Несвижа в Санкт-Петербург. Зиберх пытался обороняться, раздав горстке крестьян охотничьи ружья. Городенский с факелом проскакал по деревне, поджигая соломенные крыши; вскоре шестнадцать дворов уже пылали; женщины с воплями вытаскивали из домов пожитки, ревели дети. Сожгли еще корчму и кордон на берегу, после чего Зиберх признал себя побежденным и под угрозой сожжения деревни Ванкуляны откупился сорока пятью рублями. Забрав с собой дюжину лошадей – семь помещичьих и пять крестьянских, – летучий отряд ушел к Динабургу. Городенский успел прикрепить на столбе коновязи воззвание к инфлянтским обывателям, составленное Огинским:

«Обыватели! Не месть нами движет, а отчаяние, не отыскание выгод, а потребность сократить наши притеснения. До того лишены мы власти, что враг наш, которому мы отказали стать его невольниками, спокойно имения наши опустошает насилием, наездами, грабежами и тому подобным без отпора и обороны. Каждый поляк – солдат, когда своей грудью захочет заслонить Отчизну и защитить вольность. Но кто же остановит, если не победит, наездников и поджигателей, разными путями вторгающихся в наш край, чтобы опустошать и невинной кровью поливать нашу землю? Сожалеем о вас, наши собратья, что вы еще влачите с отвращением ярмо своей явной неволи. Ищем вашей помощи как от близких, кого должна касаться наша недоля, как от вековых наших сородичей. Станем вместе пробиваться к свободе – отчаяние придаст нам силы, а ваша помощь усилит наш запал.

Не будем следовать разбоям и неистовству нашего врага, коего подданными вы являетесь. Мы несем покой и вольность тем, кто станет содействовать нашим намерениям. Пусть угнетенный землепашец обретет защиту права, пусть каждый получит свободу, безопасность и справедливость. Присоединяйтесь, братья, к вольным людям, приступайте к акту восстания народа под начальством бессмертного и непобедимого Тадеуша Костюшки, который есть спаситель нашей Отчизны.

Вспомните, что вы люди и что каждый человек наравне с отважными защитниками достоин сокрушить свои путы и жаждет обрести вольность».

…С той стороны Двины донесся звук трубы. Комендант, кряхтя, поднялся по земляным ступеням на бруствер и стал вглядываться в противоположный берег, щуря ослабшие глаза. Рядом с трубачом стоял офицер и размахивал белой тряпицей на жерди. Парламентёр; час от часу не легче. Ничего не поделаешь, пришлось выслать за ним лодку.

Поляк довольно сносно говорил по-русски, хотя и с заметным акцентом. Сказал, что его фамилия Бунак, он послан генерал-майором Огинским, который предлагает коменданту сдаться без боя и лишнего кровопролития, гарантируя в этом случае населению города безопасность и сохранность имущества. Условия такие: комендант покидает город со всей своей командой, сдав оружие и оставив всю амуницию и лошадей, годных под пушки; офицеры дают честное слово, что не вступят в сражение с народом, за что им обеспечивается их собственность.

Комендант растерялся. Не знал, куда деть свои дрожащие руки, как быть, что сказать. В это время со стороны реки вновь прозвучало несколько ружейных залпов, зазвонили колокола, загудели бубны – тревога!

– Что же это, сударик мой! – обиженно и с укоризной сказал Гулевич Бунаку. – Парламентера присылаете, а сами атакуете? Нехорошо.

Бунак и сам был удивлен: он знал, что Огинский намеревался во время переговоров отправить команду вплавь через Двину, чтобы захватить лодки и паром для нападения на город, но сей маневр предполагалось осуществить скрытно, не выдавая себя раньше времени. Он развел руками: это какое-то недоразумение, quiproquo.

– Ну вот что, батюшка, – сказал ему Гулевич, не понявший последнего слова, – скажи своему генералу, что я ему сейчас ответа дать не могу. Не понимаю, почему меня атакуют, когда я получаю предложение о капитуляции. Мне положены по обычаю три дня на размышление. Понял ли? Ну и ступай с Богом.

Переправившись обратно и возвращаясь в слободку, где вместе с обозом стоял Огинский, Бунак встретил патруль, оживленно обсуждавший недавнюю перестрелку с казаками.

– Болваны! – вскипел он. – Кто вам велел стрелять?

– Виноваты, ваша мосць, – ответил один, осклабившись, и по его роже было ясно видно, что виноватым он себя ничуть не считает.

Комендант держал военный совет. Решили послать за помощью, а в случае нападения город сжечь, но не сдавать. Один гонец поскакал в Полоцк, другой в Друю. Как стемнело, из крепости вывезли казну, а ещё Гулевич приказал продырявить все лодки и порубить паром – вот вам переправа, супостатам.

Наутро парламентером к Гулевичу явился Зенькович. Комендант уверил его, что пункты подпишет, изволь только, батюшка, обождать еще несколько часов. Майор расположился ждать на берегу, но тут Огинский принялся кричать и ругать его через реку: чего он так долго? Зенькович переплыл к нему, объяснил, что нужно немного повременить, и крепость наша, но Огинский три раза выстрелил из пистолетов: это был сигнал к атаке.

Деревянный Динабург пылал; тушить огонь было некому: местные жители еще накануне ушли в леса, захватив с собой всё, что могли унести. Из обоих бастионов стреляли пушки и ружья: комендант держал оборону. После того как защитники крепости устроили вылазку под предводительством всё того же Петра Алексеича, Огинский, потеряв несколько человек убитыми, решил временно отступить, снестись с Хлевинским и получить от него указания о том, что делать дальше. Зенькович повез в Янов победную реляцию; в противоположную сторону поскакал уже третий офицер, посланный Гулевичем к Неклюдову: комендант умолял наместника поскорее прислать кого-нибудь на подмогу, поскольку он осажден превосходящим числом мятежников, которых теперь не менее двух с половиной тысяч, а порох на исходе и хлеба мало – всего семьдесят четвертей, весь состоит из ржи и молоть его негде.

* * *

Тадеуш Костюшко сидел в своей палатке в Мокотове и при свете свечи писал письмо Сераковскому. Несмотря на потерю Слонима, всё не так плохо: Вильна держится; ступай туда, гони Дерфельдена! Хорошо бы устроить диверсию – нагрянуть в Несвиж! С Бреста тоже глаз не спускай.

Николай Васильевич Репнин в Несвиже составлял рапорт на имя Платона Зубова: подполковник Сакен с отрядом отправлен на защиту границы; к Динабургу выслан корпус генерал-майора Германа; мятежники Огинский и Зенькович бегают по лесам, аки зайцы, все распространяемые ими универсалы изымают и истребляют. В Полоцкой губернии всё спокойно, сведений о том, чтобы кто-нибудь из местных жителей примкнул к мятежникам, не имеется.

Огинского разыскал гонец из Свислочи. Михалу следует идти на помощь ротмистру Гайжевскому, который под Вишневым приводит к покорности Отчизне крестьян, возмущаемых Москвой, переписывает людей, пригодных к военной службе, и силой отбирает пятидымовых рекрутов. Да, кстати, Вильна пала.

Вильна захвачена русскими?.. Тогда какой смысл возиться с рекрутами и сидеть мелкой занозой в тылу врага? Собрав остатки своего отряда, Огинский решил пробиваться к Варшаве.

Глава VI

Капитан Сергей Тучков смотрел на Вильну. Радость узнавания, заставившая сильнее биться сердце в тот момент, когда его взгляду впервые открылись красные и зеленые черепичные крыши поверх беленьких домиков, купы деревьев на берегах Вилии с песчаными откосами, знакомые ориентиры – каменные ворота у деревянного Зеленого моста, две башенки костела Вознесения Господня с ажурными крестами, – сменилась трезвыми расчетами артиллериста. На высотах, окружающих город кольцом, поляки построили ретраншемент с батареями. Большая часть предместий со стороны Гродненской и Троицкой дорог представляли собой пожарище – это он, Тучков, и сжег их, когда отступал к Гродно в конце апреля, три месяца тому назад. Но вдоль дороги, ведущей к Острой браме, лепились друг к другу кварталы каменных домов, прорезанные узкими кривыми улочками. С пушками там не развернуться, прямой наводкой стрелять нельзя…

Когда генерал-поручик Кнорринг осмотрел неприятельские позиции и решил атаковать ретраншемент, артиллерийскую роту Тучкова он вывел в резерв, велев оставаться за четыре версты до места сражения, вместе с драгунским полком барона Чесменского и тремя тысячами пехоты генерал-майора Ланского. В бой должны были пойти отряды Зубова и Беннигсена. Приметив недовольную мину Тучкова, Богдан Федорович задержал его для разговора.

– Фы тофольно отличились при начале сей кампании, – сказал он молодому человеку отеческим тоном. – Фам натопно себя поберечь, поляки иметь против фас личную злобу. Ja, ja, das stimmt[23]. Я читал это в их газетах и в Schreiben… письмах, которые они подбросили к наш лагерь. Они положили цену за фашу колову и Kopf генерал-майор Денисоф. Фы знаете, они таже проклинают фас в своих молитвах в Kirchen.

– Слишком много чести для меня! – отозвался Сергей Алексеевич. – Мне было бы гораздо более лестно, ваше превосходительство, участвовать во взятии того города, из которого я был вынужден уйти, сохранив достоинство в столь трудных обстоятельствах.

Кнорринг кивнул: знаю-знаю, наслышан. Всем известно, за что Тучков получил орден Святого Георгия 4-й степени.

– На фаш фек сражений хватит. У фас еще путет шанс отличиться…

Слева догорал закат. Тучков пошел обратно в лагерь.

Василий Сергеевич Ланской, в корпус которого входила рота Тучкова, был храбр, но не гонялся за славой, предпочитая кутежи и веселые общества. Ему уже сравнялось сорок лет, и с молодыми офицерами он держал себя покровительственно, учтиво, но без приветливости. Ланской был двоюродным братом покойного фаворита императрицы, который скоропостижно скончался десять лет тому назад – в двадцать четыре года сгорел за пять дней от горячки, не успев принять из рук августейшей любовницы графский титул. Екатерина очень о нем горевала и, верно, не оставила своей милостью многочисленных братьев своего Сашеньки. Александра Алексеевича Чесменского одно время самого прочили в фавориты: он был очень красив. К тому же отцом его был граф Алексей Орлов, наделивший своего незаконнорожденного отпрыска фамилией-титулом, заслуженным в бою, а во время последней турецкой войны Чесменский служил дежурным полковником при Потемкине. С Тучковым они сразу поладили, хотя Чесменский был старше годами и выше чином, – оба сражались со шведами в Финляндии (Тучков, раненный при Роченсальме и получивший Золотую шпагу за храбрость, уже не смог участвовать в турецкой кампании, а то бы встретились и там), оба состояли в братстве «вольных каменщиков». Когда на следующее утро колонны ушли к ретраншементу и началась пальба, они не вытерпели и упросили Ланского отпустить их посмотреть сражение.

Средняя батарея стояла на открытом месте и старалась сбить выстрелами неприятельские пушки, прятавшиеся за бруствером в амбразурах. Тем же занималась батарея на левом фланге, поставленная близ крутого буерака с густым лесом на дне. Этот лес уходил в сторону ретраншемента, к правому флангу неприятеля. Если бы поляки вздумали устроить вылазку, то смогли бы без труда, скрываясь за деревьями, подобраться к самой батарее и завладеть всеми пушками. Взглянув друг на друга, Чесменский и Тучков поняли, что им в голову пришла одна и та же мысль, и поскакали на правый фланг – доложить Кноррингу об опасности.

– Лес?

Генерал посмотрел влево, но леса, конечно же, не увидел. Зато ему на глаза попался подполковник Сакен, шедший мимо с батальоном егерей. Кнорринг послал своего адъютанта, чтобы тот подозвал к нему Сакена.

– Потите, закройте фланг лефой нашей батареи.

Сакен молча кивнул (он говорил по-русски еще хуже Кнорринга) и ускорил шаг. Батальон скрылся из глаз.

Батареи продолжали обстрел; Тучков скользил взглядом по ретраншементу. Что это? Поляки вынули одну пушку из амбразуры и стали ее разворачивать… И вторую…

– Они отступают! Ваше превосходительство, они отступают!

Кнорринг смотрел в подзорную трубу и жевал губами; он не знал, чему приписать сей маневр, а природная осторожность предостерегала его от принятия поспешных решений.

– Ваше превосходительство, – взмолился Чесменский, – позвольте мне взять мой драгунский полк и не дать неприятелю время увезти пушки в город!

– И мне – дозвольте мне пойти с ними! – присоединил свой голос Тучков.

– Если фам непременно хочется участфофать в сем деле, – с неохотой вымолвил Кнорринг, – фосмить две надежны пушки фашей роты и путьте там, где я путу находиться.

Большего и не требовалось: Тучков и Чесменский во весь дух поскакали назад, к резерву.

Лошади, тащившие легкие пушки, поспевали за драгунами, но Тучков остановил их рядом с Кноррингом, а Чесменский поскакал прямо на ретраншемент. Перед валом был довольно глубокий и широкий ров; перемахнуть его верхом не представлялось возможным, и барон велел своим драгунам спешиться, примкнуть штыки и идти на приступ. И в этот миг завизжала картечь. Польские пушки снова были в амбразурах – когда они успели? Но почему же… Впрочем, раздумывать об этом было некогда; Чесменский поскорей увел своих людей из-под огня. Как только он это сделал, Кнорринг отдал приказ пехоте идти на штурм.

Солнце миновало зенит и повисло прямо над ретраншементом, слепя глаза. Было три часа пополудни; сражение не прекращалось с самого утра, и защитники укреплений, находившиеся там без пищи и воды, начинали ослабевать. Однако дрались они отчаянно. Средняя колонна русской пехоты первой ворвалась на вал и обильно полила его своей кровью. Но на месте убитых сразу вырастали живые. Бросив свои пушки, Тучков примкнул к правой колонне и вместе с ней преодолел ров, вскарабкался на вал, перебрался за бруствер. Повсюду валялись израненные тела; уцелевшие поляки, построившись в колонну, поспешно отступали в сторону Вильны. Русские не стали их преследовать, увидев восемь брошенных орудий. Тучков вернулся к Кноррингу.

– Поздравляю вас с победой, ваше превосходительство! – бодро отчеканил он. – И со взятием Вильны, ибо город неминуемо сдастся.

– Тай Бог, тай Бог! – ответствовал ему генерал, трогая коня с места. – Но эт-то еще не ферно.

Поляки уже успели пройти в городские ворота и затворить их за собой. Кнорринг послал трубача подать сигнал о начале переговоров. Не успев доиграть, трубач выронил свой горн и схватился за рану в боку. Выждав некоторое время, чтобы неприятель понял, наконец, что военные действия на сегодня прекращены и ему предлагают прелиминарии, генерал послал другого трубача, но и с ним случилось то же. Значит, это не ошибка. Ах, канальи. Артиллерию расставили на высотах за ретраншементом и принялись бомбардировать город, завершив обстрел только на закате.

В лагере было шумно, обсуждали минувший день. Отдав необходимые распоряжения фельдфебелю, Тучков присоединился к офицерам, ужинавшим за длинным столом. Чесменский как раз говорил о своей неудавшейся атаке.

– Но я никак в толк не возьму, господа, зачем же они убирали пушки?

– Их атаковал подполковник Сакен, – невозмутимо ответил ему капитан Фок, командовавший левой батареей.

– Как атаковал?

– Он спустился в овраг и вышел лесом к правому флангу неприятеля. Его заметили, и он ретировался.

Фок говорил об этом совершенно спокойно, да его и в самом деле это не касалось. Но Тучков, перехватив взгляд Чесменского, прекрасно понял, о чем он сейчас думает.

Наутро настроение Кнорринга переменилось. Он был раздосадован тем, что упустил вчера победу и вместо поощрения от начальства рискует получить суровый реприманд. Генерал-поручик вызвал к себе Тучкова и велел выбрать место для стрельбы по Острой браме: штурм так штурм. Капитан пытался возражать, что ворота закрыты домами предместья: если вести обстрел, то попадешь только в дома, вне города удобного места не найти.

– Так я фам сам укажу место!

В семь часов утра город был уже во всеоружии. Пока артиллеристы Тучкова пытались завезти орудия на указанную генералом гору, несколько тягловых лошадей убили. Да и с горы был виден только самый верх ворот. Кнорринг понял, что погорячился; присланный им адъютант передал приказ оставить высоту. Но теперь уже у Тучкова внутри всё кипело.

– Если нет другого средства занять город, как через отбитие ворот, – заявил он Кноррингу, – дайте мне надежное прикрытие и прикажите идти с двумя орудиями в предместье. Хотя улица весьма излучиста, ближе к стенам откроется место, с которого можно будет разбить ворота выстрелом.

Генерал дал ему батальон егерей.

Майора, командовавшего прикрытием, убили, когда отряд не успел дойти и до середины улицы. Вооруженные обыватели заняли все церкви и колокольни, стреляли в окна домов и с деревьев в садах. Всякий дом приходилось брать штурмом. Три капитана были убиты один за другим; лишившись большей части офицеров, егери смешались и бросили Тучкова с пушками одного. Тот тоже потерял несколько бомбардиров: красные артиллерийские мундиры были хорошей мишенью; под ним убили лошадь, и он сильно ушибся, когда упал с неё. Идти на верную смерть без всякой пользы не имело смысла; капитан повернул назад.

– Как, и вы ретируетесь? – насмешливо воскликнул Николай Зубов, с которым они столкнулись у выхода из предместья.

– Посмотрите, где мое прикрытие! – запальчиво крикнул Тучков, махнув рукой в сторону удалявшихся зеленых спин.

– Я дам вам другое. Подите с ним и непременно отбейте ворота.

На великана Зубова приходилось смотреть снизу вверх. Тучкову не хотелось с ним пререкаться, чтобы не ставить себя в унизительное положение. В конце концов, у него действительно приказ – отбить ворота, и как он это сделает, уже его забота. Тут подошел Нарвский пехотный полк, и у капитана отлегло от души: с полковником Миллером они три месяца назад вместе пробивались сквозь огонь, покидая восставшую Вильну. Казанский полк полковника Деева и еще две пушки Зубов отправил к Заречным воротам, на другой конец города.

До злосчастной Острой брамы – белых проездных ворот с часовенкой-каплицей наверху – оставалось пройти еще половину улицы. Миллер с двумя ротами занял монастырь в переулке, выбив оттуда неприятеля. Еще одна церковь с колокольней стояла слева, справа – двухэтажные дома. И там, и тут окна превратились в амбразуры: в них стреляли из ружей, пистолетов, метали камни. Ловко пущенные каменья причиняли не меньший урон, чем пули; один из них угодил Тучкову в левое плечо, и у него на какое-то время отнялась рука. Он потерял уже три комплекта артиллерийской прислуги; всякий раз, когда при двух его пушках оставалась всего половина людей, он посылал вестовых казаков за подкреплением, которое отрывали от других артиллерийских рот.

При самых воротах поляки построили небольшую каменную стену в форме полумесяца. Выждав момент, гренадеры бросились вперед и укрылись за ней, потеряв всего пару человек убитыми. Мысленно перекрестившись, Тучков велел своим канонирам совершить такой же рывок вместе с пушками. Вот он и под защитой полумесяца. Гренадеры уже подобрались к самым воротам, просунули ружья в отверстия в их створах и стреляют в город. Один обернулся и закричал Тучкову:

– Поспешайте, поспешайте стрелять! Они везут пушку и ставят в ворота!

Тучков махнул гренадерам рукой, чтоб отходили, подвинул орудия вперед еще на десять шагов, велел зарядить единорог картечью, а пушку ядром. Канониры выполняли все действия быстро, четко, слаженно, и всё равно в груди Тучкова стучалось нетерпение: ну, давайте же, ну, скорее! Выстрелом ворота разнесло в мелкие куски, орудие поляков было подбито. Теперь пушки ввезли под длинный свод ворот, можно было стрелять вдоль улицы. Справа, у самого входа, – греко-российский монастырь; если занять его, да еще подводя подкрепления через открытые ворота, можно было бы начать переговоры о сдаче Вильны – и с куда бóльшим успехом, чем вчера! Кто это там показался, отряд? Прямой наводкой! Пли! Ну вот, теперь чисто, идите же, займите монастырь! Но гренадеры, завидев неприятеля, сразу стреляли и возвращались под свод перезаряжать ружья. Где же Миллер? Надо сказать ему, от него больше толку.

Сзади барабанщик забил сбор: Миллер строил полк в колонну. Прибежал ординарец от него, выпалил, запыхавшись: полковник Деев убит, не дойдя до Заречных ворот, его колонна понесла большие потери и отступила; теперь поляки бросят все силы сюда, надо уходить. Как?.. Но расспросам помешала ружейная пальба: оставленный Миллером монастырь снова заняли поляки, да и с самих ворот, из каплицы, в которую можно было попасть по крытой галерее из монастыря Святой Терезы, теперь стреляли. Переместив орудия обратно к стене, Тучков вынул из-под них клинья, чтобы увеличить угол стрельбы, и велел стрелять в каплицу. Выпущенное ядро разбило угол часовни; оттуда донесся вой и проклятия. Капитан понял, что случайно попал в чудотворную икону Богоматери Остробрамской, и похолодел.

Передки орудий пришлось бросить в переулке и везти пушки за хобот лафета. Лошадь Тучкова была ранена – уже третья за сегодняшний день, он шел пешком. На улице валялись сбитые с голов черные каски, брошенные ружья, мертвые тела, которые никак нельзя было забрать с собой, но приходилось объезжать. Единорог отступил благополучно, а под пушкой сломался отвозной крюк. Отдать ее неприятелю было против правил. Прижавшись спиной к каменному дому, Тучков лихорадочно соображал, как спасти орудие. В висках стучало, к горлу подступала тошнота. Уже два часа пополудни, а у него с утра маковой росинки во рту не было. Сергей Алексеевич снял каску и вытер платком мокрые от пота лоб, волосы и шею, облизал языком пересохшие, соленые губы. Рядом тяжело дышал бомбардир; Тучков смотрел, как он рвет рукой крючки тесного ворота, и тут его озарило.

– Снимай портупею! – велел он солдату, приказав двум другим сделать то же.

Во время памятного апрельского отступления не хватало хомутов, и Тучков скатал их из солдатских шинелей, перетянув ремнями. Теперь он сделал из нескольких лосиных портупей большое кольцо, продел его в дыру в подушке хобота, куда вкладывается стержень передка, укрепил в нем кусок крепкого дерева – вот и крюк. Оставалось только зацепить им орудие, оставшееся посреди улицы, и вытащить лошадьми. Кто это сделает? Вызвался бомбардир, первым снявший портупею; его убили, как только он добежал до пушки. Двое других легли рядом. Охотников больше не находилось, положение становилось отчаянным.

– Ура-а-а! – Звонкий крик рикошетил эхом от каменных стен узкой улицы. – Ворота отбиты, пойдем занимать город!

Мимо ошеломленного Тучкова пробежал капитан Гедеонов; за ним топала сапогами рота Козловского пехотного полка.

– Что вы намерены делать с одной ротой? – крикнул ему в спину Тучков.

– Возьмите прочь эту пушку, мешает! – велел Гедеонов своим солдатам, не обратив внимания на его слова.

Солдаты ухватились за коней и вывезли пушку в переулок; там Тучков укрепил наконец свое кольцо. Он сам не помнил, как вышел из предместья. Всё тело болело, ноги словно налились свинцом, во рту пересохло. На той самой высоте, которую он безуспешно пытался занять сегодня утром, виднелась знакомая фигура генерала Кнорринга. Его адъютант уже скакал вниз; Тучков сделал несколько шагов в его сторону – и у него подкосились ноги. Адъютант подвел к нему лошадь, помог сесть в седло.

Доложив о том, что приказ выполнен – ворота отбиты, Тучков не удержался и пожаловался на полковника Миллера: если бы не Гедеонов… И тотчас подумал: если бы не Гедеонов, он не находился бы сейчас здесь, а, скорее всего, лежал бы там, на мостовой, уставив в небо невидящие глаза. И еще неизвестно, жив ли до сих пор бравый капитан…

– Что же телать? – казенным голосом отозвался Кнорринг. – Фы исполнили свой толг, поп-перегите здорофье для других случ-чаев.

Из города долетали далекие звуки выстрелов, но здесь, за городской чертой, слышался только птичий щебет, пахло не порохом, а нагретой травой. К Тучкову подошел Ланской, взял за руку, заглянул в глаза: «Пойдем и отдохнем, любезный друг». Сергей Алексеевич пошел за ним в лощину; они сели прямо на траву, денщик подал водки и по куску хлеба закусить. Тучков хотел пить; ему поднесли большой стакан, который он осушил в три глотка, не сразу сообразив, что это вино. Его разморило, и он заснул тут же, где сидел.

Разбудил его конский топот. Мимо пролетели гусары и в один момент скрылись из глаз; рядом стоял гусар из артиллерийской роты Тучкова, держа в поводу двух лошадей. Он пояснил, что все генералы уехали, никого не осталось, а это был арьергард наших войск. Морщась от боли, капитан взгромоздился на лошадь и поскакал догонять свою роту.

Лагерь теперь поставили несколько далее прежнего; когда Тучков до него добрался, его палатка была уже готова, чему он несказанно обрадовался. Его спаситель Гедеонов был жив, но получил нагоняй за проявленное своеволие: зачем атаковал неприятеля без приказа? Более никаких причин для радости не нашлось: ретраншемент пришлось оставить, и поляки заняли его снова; весь успех двухдневных боев заключался в восьми полевых орудиях, захваченных вчера. Все жертвы дня сегодняшнего оказались напрасны, и на награды рассчитывать не приходится: подвигом считается лишь то, что приводит к победе.

* * *

Генерал-майор Павел Грабовский объезжал укрепления вокруг Вильны, и в груди его нарастало раздражение, готовое прорваться наружу вспышкой гнева. Три батареи под командой генерал-майора Мейена поставлены на Лидском, Черном и Минском трактах в Заречье и Поплавах, против лагеря русских, где не менее восьми тысяч солдат, однако окопы и шанцы не имеют необходимой коммуникации и защиты от подхода неприятеля. Дивизия генерал-майора Франковского встала между Радунским и Лидским трактом в чистом поле, вообще без прикрытия, уповая лишь на неровности местности. Вместо ретраншемента там обычный ложемент – траншея с земляным отвалом, поверх которого уложили по одной фашине. Начинаясь у крутых обрывов, он проходит по Буафоловской горе и оканчивается у песчаной равнины, которая тянется до Погулянки и берега реки Вильни, и всю эту линию защищают три тысячи человек с шестью пушками. Панарскую гору обороняет всего одна рота пехоты и кавалерия, собранная из ополченцев… Всё сделано наспех, неграмотно, неумело, возмущался в глубине его души выпускник Варшавского кадетского корпуса; ополченцам не сладить с линейными войсками, пророчествовал бывший генеральный инспектор Литовских войск… Но что же делать? – перекрывал их голоса голос здравого смысла. Это всё, что есть. Остается лишь положиться на милость Божью…

Майор Корсак с конницей устроил разведку боем: напал на русский лагерь с левого фланга, убил несколько человек, захватил в плен с десяток казаков, угнав заодно пару сотен казачьих коней. Его подвиг вызвал большое воодушевление в рядах поляков, но к вечеру того же дня по полоцкому тракту подошла еще одна колонна русских, примкнув к лагерю справа, а генерал Дерфельден прислал транспорт артиллерии с восемью восемнадцатифунтовыми пушками. Главнокомандующий Тадеуш Костюшко послал из Пулав на помощь защитникам Вильны старшего брата Павла Грабовского, Стефана, с полком татар, полком кавалерии и ротой стрелков, но полковник Грабовский почему-то вместо Вильны ушел в Олькеники…

Что ж, протянуть руки к своей судьбе – самый надежный из всех способов смягчить ее. Кто же это сказал?.. Ах да, Аксель Оксеншерна, главный министр шведского короля Густава Адольфа, обративший Балтийское море в «Шведское озеро». С каким блеском в глазах преподаватель истории в Кадетском корпусе рассказывал о победах шведов во время Тридцатилетней войны! Увы, Швеция теперь уже не та и может лишь вздыхать, вспоминая о былых победах. Как и Польша…

У Оксеншерны было одиннадцать детей, семь сыновей. Это его сын Юхан подписал в 1635 году мир с Польшей в Шумской Веси. А король Густав Адольф погиб на войне, на чужбине, завещав корону малолетней дочери Кристине – опекуном которой опять-таки был Оксеншерна. Но придворный опекун – не отец, и несчастная судьба Кристины всем известна…

Мысли Грабовского приняли неожиданное направление.

У короля Станислава Августа нет законных детей, только племянники – Стась и Юзеф, которые не спешат обзавестись своей семьей; у российской императрицы Екатерины – сын и два внука. Все высшие офицеры, которые находятся сейчас в Польше, – представители древних русских родов или инородцы, стремящиеся основать новый русский дворянский род. Слава и деньги – наследство, которое легко растратить; чтобы они оставались в семье, каждое последующее поколение должно их приумножать. Славу и деньги новым вельможам дает Россия, и они будут сражаться за Россию, побуждая своих детей поступать так же. А что в Польше? Дети Чарторыйских получили образование за границей и живут там – в Лондоне, в Брюсселе. Браницкие обосновались в российских пределах. Сапеги рассеялись по всей Европе; князь Казимир Нестор, единственный сын генерала Яна Сапеги, после развода больше не женился и детей не имеет. Костюшко никогда не был женат, его друг Вавжецкий – тоже; Юзеф Зайончек отцом так и не стал, его пасынок погиб, сражаясь за Францию. Михаил Вельгурский хвор, дети его малы и отца совсем не видят, сын всего один, зато у его брата Ежи, сбежавшего в Россию, сыновей четверо и все перешли в православие – крестники самой императрицы Екатерины! У Михала Клеофаса Огинского детей пока нет, и одному Богу известно, оставит ли он потомство; Станислав Мокроновский женился совсем недавно; Кароль Сераковский бездетен; Якуб Ясинский до сих пор не может прийти в себя после смерти младшего брата и тоже не женат… Сам он, Павел Грабовский, – вдовец, сын его покойной жены от первого брака воспитывается за границей; у братьев наследников нет… Подумать только, их с Ежи и Стефаном отец, покойный генерал-поручик Ян Ежи Грабовский, имел девять детей от первого брака!.. Чёрт его дернул жениться во второй раз… Все знали, что он mari consentant[24]; какая такая секира оказалась занесена над его головой, точь-в-точь как на фамильном гербе, что он согласился носить под шляхетской короной налобные украшения? Эльжбета Шидловская, ставшая Грабовской, исправно рожала детей, на истинного отца которых указывали даже их имена: Михал, Александра, Изабелла, Казимеж, наконец, Станислав… Все от Понятовского. Говорят, сразу после смерти отца она тайно обвенчалась с королем… Ну да Бог ей судья. Господь смилостивился над отцом: он не дожил до куда большего позора – нового раздела Польши. Михал, носящий его фамилию, ныне служит адъютантом своего настоящего отца, допустившего этот раздел… Они же, настоящие Грабовские, шляхтичи герба Окша, готовы отдать свою жизнь за свободу Отчизны, но если их убьют – кто поднимет выпавшее из их рук знамя?

* * *

После неудачного штурма прошли без малого две недели; за это время к русскому лагерю подтянулись отряды генерал-майора Германа и князя Цицианова.

Саксонец Иван Иванович Герман питал пристрастие к бутылке, но ему прощали эту слабость ради его обширнейших познаний и острого ума. О его неустрашимости ходили легенды: осенью 1790 года он с малым числом солдат обратил в бегство турок в верховьях Кубани – овладел лагерем неприятеля, захватил всю его артиллерию и взял в плен сераскира. За эту победу он получил от императрицы пятьсот душ в Полоцкой губернии. В прошлом году, уже в Польше, Герман отличился при ночной атаке на Кобыльник, разбив Завилейский полк. В армии он славился как великий тактик, ему и поручили составить новый план осады Вильны.

План был очень прост: симулировать главное наступление на ретраншемент, оставленный десять дней тому назад, пока основные силы, скрытно покинув лагерь, нападут на более слабые укрепления.

Когда пробили вечернюю зорю, солдаты, оставив разожженные огни, построились в три колонны и двинулись в сторону развилки дорог на Троки и Гродно, отстоявшей от лагеря на двадцать восемь верст. В седьмом часу утра пять полков под общим командованием князя Трубецкого атаковали батареи генерала Мейена, и в это же время гренадеры бросились штурмовать траншеи генерала Франковского.

Поляки не ожидали нападения; два батальона косиньеров тотчас бросились наутек, однако жолнеры успели сделать залп из ружей и пушек, после чего, побросав орудия, спустились с холма и построились в линии на равнине. Тучков получил приказ от генерала: перейти ложемент, поставить пушки на Буафоловской горе, чтобы стрелять по неприятельской пехоте. Пока он расставлял свои орудия, Беннигсен расположил под горой три конных полка: драгунский, карабинерный и легкоконный, а два полка казаков послал перерезать дороги на Вильну и на Гродно. По знаку Леонтия Леонтьевича, от кавалерийских полков отделились первые два ряда, образовав линию фланкеров, и рысью двинулись вперед к неприятельской пехоте, державшей наготове заряженные ружья. Фланкеры принялись стрелять из карабинов и пистолетов, готовясь в нужный момент расступиться перед следовавшими за ними полками; поляки дали залп, и на них тотчас налетела галопом русская конница с саблями наголо. Перезарядить ружей им не дали; расскакавшись почти до самого берега Вилии, русские поворотили коней и ударили с тыла; в пять минут весь отряд был уничтожен и почти целиком взят в плен.

Грабовский готовился контратаковать, чтобы отбить пленных, но под ним пала лошадь. Это спасло ему жизнь: конный полк повел в атаку Азулевич и был убит; бригадир Косаковский и майор Корсак тоже успеха не добились; Корсак лишь велел своим людям подобрать брошенные ружья, которых оказалось с полторы сотни. В этот момент в Заречье два батальона русской пехоты скатились с пригорков на одну из батарей и ударили в штыки, захватив три из четырех пушек. Всё правое крыло поляков было смято и отступило гродненским трактом через Погулянку на Панары; посполитое рушение разбежалось еще раньше. Генерал Мейен направился к Зеленому мосту на соединение с уцелевшими частями генерала Франковского; там стояла батарея тяжелой артиллерии, которой командовал князь Казимир Нестор Сапега. Русские выкатили свои пушки, пытаясь разрушить мост, но Сапега точной стрельбой заставил их отступить. По сбереженному мосту покатили телеги обоза, артиллерийские упряжки и экипажи генералов; последней уходила пехота – весь польский гарнизон Вильны. Грабовский оглянулся назад – Сапега махнул рукой, и пушки изрыгнули огонь, откатившись назад.

Вспомнились давнишние разговоры в доме отца, которые он слышал в юности: доискиваться совести у магната – зряшное дело, но всему же есть предел! За какие такие заслуги сынок Яна Сапеги получил патент генерала артиллерии в шестнадцать лет?.. Позже, в Кадетском корпусе и в армии, Грабовский тоже слышал много нелестных слов о молодом князе: он-де гордец, недоучка, болтун и пьяница, и на руку нечист… Сейчас он командовал батареей в чине капитана.

Генерал-майор Антон Хлевинский наблюдал за переправой. Все его вещи уже уехали в обозе, но сам он твердо решил перейти через мост последним. Небо затянуло тучами, и сразу стало по-вечернему темно, хотя был только второй час пополудни. Не смолкая, грохотала канонада; переправа по узкому мосту займет несколько часов, только бы успеть… Генералу доложили, что его желает видеть делегат от городских обывателей.

Делегат был похож на стряпчего; уже в летах, сутуловат, опрятно одет, бледен. Сняв шляпу с плешивой головы, но затем надев ее снова, он поинтересовался, есть ли шансы защитить город от полного разорения: да будет известно пану генералу, по всей Вильне пожары, а вы, кажется, намерены отступить? Перекрывая шум стрельбы, Хлевинский прокричал ему, что неприятель обладает перевесом в силе, есть опасность захвата переправы через Вилию, поэтому мы и отводим войска за реку, а для предотвращения полного разрушения города объявим капитуляцию.

Проделав почти тридцать верст, пехота потребовала отдыха, и Грабовский распорядился устроить привал. Люди валились прямо на траву. Некормленые кони тоже устали, особенно артиллерийские. Прибытие майора Корсака, который привез с собой тридцать два фунта фуража, отбитого у русских, и захваченных в плен трех карабинеров с казаком, приветствовали криками «Виват!».

…На закате бомбардировку Вильны прекратили, к тому же пошел сильный дождь. Русские солдаты и офицеры попрятались в оставленных поляками шалашах и бараках, только часовые мокли на своих постах. Около полуночи затрубили трубы, часовые закричали: «К ружью!», все выбежали наружу и стали строиться в боевой порядок. Однако трубы смолкли, а не было слышно ни конского топота, ни шума наступающей пехоты. Темно, хоть глаз выколи, и холодно. Выждав некоторое время, Тучков велел своим людям возвращаться в шалаши. С час спустя он услышал сквозь дрему, как кто-то зовет его по имени, и поскорее отозвался: «Здесь!» Это был адъютант Кнорринга.

– Генерал приказал передать вам, чтобы вы не смели делать ни одного выстрела с вашей батареи: идут переговоры о сдаче города, – сказал он издали громким голосом.

– Хорошо! – ответил Тучков в темноту. – Поздравляю вас и прошу поздравить от меня генерала!

Адъютант поехал дальше.

* * *

Брошенные военными на произвол судьбы жители Вильны вспомнили о генерале Елинском, три с половиной месяца сидевшем в тюрьме за неподчинение приказам Костюшки. Отправились на опустевшую гауптвахту, нашли там его саблю и ордена, принесли это всё ему в узилище и просили взять на себя переговоры о капитуляции. Около полуночи трубачи возвестили о прибытии в русский лагерь парламентеров – генерала и членов городского совета. Полчаса спустя обыватели открыли ворота.

Утро двенадцатого августа (для русских это было первое число) выдалось ясным и солнечным. Умытая вчерашним дождем, потушившим пожары, Вильна встречала победителей.

Впереди ехал Кнорринг с другими генералами, за ним – штаб и все прочие офицеры. По этой же улице две недели тому назад Тучков пробивался с боем, теряя людей и уворачиваясь от летящих из окон каменьев. Неостывшие воспоминания жгли ему сердце. Вот и рябая от выстрелов Острая брама. Духовенство из греко-российского монастыря, который тогда не смогли захватить гренадеры, первым встречало единоверцев; за попами следовали ксендзы. Выслушав их приветствия и приняв благословения, Кнорринг шагом поехал дальше. По левую сторону стояли евреи и кричали «ура!», справа преклонили колени поляки. При приближении генеральского коня они упали ниц, и Кнорринг был вынужден остановиться и просить их встать, уверяя, что императрица будет к ним милосердна. Во всех домах были открыты окна, позволяя видеть в полный рост дам и девиц в нарядных платьях; на головы русским офицерам теперь сыпались не булыжники, а цветы. Тучкову на ходу целовали руку, а если не дотягивались, то стремена его седла. Совершив этот парадный въезд, генералы и офицеры отправились в монастырь на благодарственный молебен; колокольный звон слился с артиллерийским салютом.

Вечером, на пиру у Кнорринга, к Сергею Алексеевичу подошел Чесменский.

– Видали? – весело и чуть удивленно сказал он, указывая бокалом на отцов города, что-то говоривших Богдану Федоровичу с подобострастным выражением на лицах.

Тучков покачал головой.

– Поляки нас ненавидели, ненавидят и будут ненавидеть, – сказал он. – Сейчас они почтительны и учтивы до унижения, поскольку луч надежды померк, но стоит ему снова блеснуть, как явятся злоба и презрение. Помяните мое слово.

– Ну-ну-ну, – улыбнулся Чесменский.

Тучков часто перехватывал такие взгляды: вы еще слишком молоды, вам только двадцать шесть лет, вот поживите с моё… Он не стал спорить, потому что чувствовал, что прав.

Полковнику Дееву, сраженному пулей ксендза-кармелита, поставили памятник на Ошмянском тракте, на восьмой версте от Вильны.

* * *

Екатерина еще раз перечитала ровные, четкие строчки, написанные разборчивым, полупечатным почерком без завитушек, разве что палочка буквы «р» загибается плавным крюком влево, – письмо графа Суворова-Рымникского, томящегося от бездействия на Волыни. «Всемилостивейшая Государыня! Вашего Императорского Величества всеподданнейше прошу всемилостивейше уволить меня волонтером к союзным войскам, как я много лет без воинской практики по моему званию».

Много лет… Три года и восемь месяцев тому назад Александр Васильевич штурмовал турецкую крепость Измаил, считавшуюся неприступной. Потом полтора года строил укрепления на русско-шведской границе по собственному плану, став грозой комендантов и чиновников по снабжению, оттуда уехал в Екатеринославскую губернию, чтобы укрепить южные рубежи, навел порядок в казармах и госпиталях, где умирало больше солдат, чем на полях сражений, но всё рвался в действующую армию. Разоружить польские части в Брацлавской губернии, предотвратив восстание украинских поляков, для него, конечно же, не было настоящим делом. Дело вершилось в Польше, куда она, Екатерина, послала Репнина, а не Румянцева, и уже начинала об этом жалеть. Князь Николай Васильевич – царедворец, а не полководец; мог бы, впрочем, и расторопность проявить, отблагодарив государыню за проявленную милость, ведь не в Шлиссельбург, как Новиков, и не в дальние деревни выслан, как Трубецкой и Тургенев – друзья его мартинисты. В Польше-то ему в голову не взбредет о братолюбии да равенстве рассуждать… Но кто же мог тогда предположить, что за взятием Кракова австрийцами не последует сразу же занятие Варшавы пруссаками? Всё шло к тому, в Петербурге сочинители новостей уже рассказывали, что Варшава взята, войне конец, но только выдавали желаемое за действительное. Король прусский хотел сделать русских котами, которые таскали бы ему каштаны из огня; генерал Ферзен на такую роль не соглашался; день за днем бездарно проходил в пустячных стычках с поляками при отражении их вылазок. Тем временем союзники, разбитые французами при Флерюсе, ретировались во владения кесаря, покинув Брюссель и Антверпен; англичане едва успели погрузиться там на корабли. Не сидится Александру Васильевичу близ Тавриды; донимает Платошу просьбами избавить его от крепостей, поелику он воин, а не инженер; он-де бы и в Польше в сорок дней кончил, и австрийцев бы научил воевать против француза. Как же! Принцу Кобургу, получившему за Рымникскую победу чин фельдмаршала, те уроки впрок не пошли… Водрузив на нос очки, Екатерина обмакнула перо в чернила и заскрипела им по бумаге, старательно выводя русские буквы: «Граф Александр Васильевич! Письмом вашим от 24 июля, полученным Мною сего утра, вы проситесь волонтером в Союзную Армию. На сие вам объявляю, что ежечасно умножаются дела дома и вскоре можете иметь тут по желанию вашему практику военную много. И так не отпускаю вас поправить дел ученика вашего, который за Рейн убирается по новейшим известиям, а ныне, как и всегда, почитаю вас Отечеству нужным».

Глава VII

В двух тяжелых люстрах, свисающих под готическими сводами собора Святого Иоанна Крестителя, горели длинные восковые свечи. Звучная латынь гудела в пахнущем ладаном воздухе. Позолоченные фигуры святых над двумя рядами деревянных резных кресел в нефе отражали теплые отсветы огня, оставаясь отстраненно безучастными. Костёл, затянутый белыми и фиолетовыми полотнищами с гербами, был почти пуст и от того казался больше; только возле самого алтаря, по обе стороны от гроба меж двух больших свечей, собрались люди. Священник умолк. В левом приделе оркестр из трех десятков музыкантов начал исполнять реквием.

Неслышно ступая по ромбам плит, Францишек Дмоховский приблизился к молящимся. Станислав Август Понятовский с опухшими и покрасневшими веками сидел в своем кресле и беззвучно шевелил губами, повторяя слова за певцами. В закрытом гробу лежал его брат Михаил, примас Речи Посполитой.

Дмоховский дождался окончания службы и, когда король со свитой покинул храм, двинулся к выходу.

– Ксенже! – окликнули его. – Рад видеть вас в добром здравии.

Это был горный инженер Ипполит Ковнацкий, последние четыре года служивший Михаилу Понятовскому и живший при его дворе. Они встречались раньше на литературных вечерах (инженер вместе со всеми рукоплескал переводчику «Илиады» и автору «Искусства поэзии»), но почти не разговаривали и были практически незнакомы, поэтому Дмоховский был удивлен тем, что Ковнацкий заговорил с ним, а также этим обращением – ксендзом он быть перестал, когда его избрали депутатом Наивысшей народной рады, поручив надзор над всеми школами и типографиями. Ему захотелось поскорее отделаться от неожиданного собеседника: скорее всего, за первыми, ничего не значащими словами последует какая-нибудь просьба – так бывает всегда, когда его узнают малознакомые люди. Однако Ковнацкому, похоже, просто захотелось поговорить – тяжело жить, когда тебя некому выслушать.

Они вышли на Свентоянскую улицу и направились к Рынку. Ковнацкий подробно рассказывал о болезни примаса: как он постепенно отказался от ежедневных прогулок в экипаже, потом был уже не в силах ходить к мессе в домашней часовне, а дней десять назад, утром в субботу, его словно разбил паралич: глаза открыты, смотрит перед собой, а не видит, спросят его о чем-нибудь – не отвечает, и так три дня. Есть ничего не ел, ложку в руку вложишь – так и сидит с ней. Лекарств тоже не принимал. Слава Богу, причастился Святых Даров. Вечером его соборовали, а в первом часу пополуночи он скончался.

Дмоховский вежливо слушал со скорбным выражением лица, подстерегая момент, когда можно будет завершить этот разговор и откланяться, но Ковнацкий перешел к разбору бумаг покойного, и это его заинтересовало. Нашли два письма, составленные примасом, верно, еще в июле, с его печатью; думали, что это завещание, но там были такие горькие строки: «Своим недвижимым и движимым имуществом распорядиться не могу, поелику никто ныне не может угадать судьбы Отчизны и своей собственной. Да и во всей Европе ни в чем определенности предполагать нельзя, и нет на земле ни одного уголка, где бы спокойно свои дни окончить можно было». Как верно сказано, не правда ли? Дмоховский подтвердил, что сказано отменно, и поспешил проститься со своим спутником. По дороге в Ратушу он продолжал обдумывать слова из завещания; какой-то в них таится скрытый смысл… Никто не может угадать судьбы Отчизны и своей собственной… На что это намёк? Неужто Коллонтай прав в своих подозрениях, и примас действительно был шпионом Фридриха-Вильгельма, не зная, впрочем, наверное, смогут пруссаки захватить Варшаву или нет? И эта его скоропостижная смерть… Здесь тоже не всё чисто. Михаилу Понятовскому не было и шестидесяти; его старший брат на здоровье не жалуется, никаких моровых поветрий в Варшаве, слава Богу, нет… Да, здесь явно что-то не так. Надо будет обсудить это с Коллонтаем.

Усевшись за стол в своем рабочем кабинете, Дмоховский придвинул к себе стопку бумаг, найденных еще весной в архиве русского посольства, до которых у него всё никак не доходили руки, и углубился в их изучение. Вдруг он подскочил; не веря своим глазам, перечитал одну бумагу, потом сделал на ней отметку ногтем большого пальца. Это был табель, куда Штакельберг вписал имена польских сановников и суммы денег, выплаченные им во время Гродненского сейма. Одним из первых значился король Станислав Август, которому выдано в общей сложности несколько тысяч дукатов. Дмоховский поскорее взял чистый лист бумаги, сделал копию этого списка, вызвал своего секретаря и спросил, отдан ли уже в набор новый номер «Правительственной газеты». Оказалось, что отдан. Такая новость не может терпеть до завтра! Депутат поспешил в типографию, чтобы заменить взрывным документом какой-нибудь из универсалов Наивысшего начальника вооруженных сил или очередной указ Рады о наказаниях за неуплату налогов и непоставку рекрутов.

Пока наборщик проворными пальцами, испачканными намертво въевшейся в них черной краской, заполнял литерами рамки справа налево, пока печатник поворачивал рычаг, а потом вынимал из-под пресса свежие, остро пахнущие листы нового выпуска «Правительственной газеты», городские сплетники уже чесали языками, рассказывая друг другу о том, как примас продался пруссакам и посылал к ним голубей с привязанными к лапке планами оборонительных укреплений; король об этом узнал и, чтобы не допустить позора, велел родному брату выпить яд, а потом закрыл ему глаза, обливаясь слезами…

* * *

Костюшко преклонил колено и поцеловал темный перстень на белой руке. Благословив его, папский нунций Лоренцо Литта брезгливо оглядел внутреннее убранство палатки главнокомандующего: два соломенных топчана, табурет, приставленный к дорожному сундуку, крышка которого служила письменным столом… Присесть негде, но разговор намечался недолгий. Прежде всего епископ спросил, на каком языке его превосходительство предпочитает вести беседу: на французском? Немецком? Латинском? Костюшко выбрал французский.

Он держался почтительно, хотя бледное, некрасивое лицо нунция внушало ему неприязнь. Недоверчивый взгляд, раздвоенный подбородок – признак двуличия… Гуго Коллонтай успел просветить Начальника на счет епископа Фиванского. Папа Пий VI отправил его в Речь Посполитую только в апреле нынешнего года, а до этого Литта был нунцием в России. Его младший брат Джулио, рыцарь Мальтийского ордена, тоже служит России – на море. Он был в несчастном для русских Роченсальмском сражении, проигранном по вине принца Нассау-Зигена, который сейчас находится при прусском короле. Наверняка Литта каким-то образом связан с Нассау…

Машинально поглаживая рукой распятие, висевшее поверх черной пелерины с красным кантом, папский нунций сразу перешел к сути дела. Его превосходительству, разумеется, известно о том, что епископу Скаршевскому грозит повешение. (Ну еще бы не известно! Сам король потрудился приехать в лагерь, чтобы заступиться за епископа.) Голос его превосходительства имеет решающее значение для уголовного военного суда, именно это и побудило Литту, посланника его святейшества, просить о личной встрече с главнокомандующим вооруженных сил. Не пристало польскому народу, верному Богу, подражать нечестивым французам в их разнузданной лютости! Уже два епископа приняли позорную смерть – Коссаковский девятого мая и Массальский двадцать восьмого июня. Не довольно ли? Неуважение к лицам духовного звания грозит пагубными последствиями, а безнаказанность за это преступление – и того горшими. Повинуйтесь пастырям, сказано в Писании, подчиняясь друг другу, облекитесь смиренномудрием, потому что Бог гордым противится, а смиренным дает благодать.

Закончив, Литта воззрился на Костюшку, ожидая ответа. Неожиданно для самого себя тот смешался, пробормотал что-то невнятное, извинился за свой плохой французский язык и лично проводил гостя до кареты, лишив его тем самым возможности сказать что-то еще, ведь на них смотрели сотни глаз. Лакей поднял подножку, кучер встряхнул вожжами, и карета заколыхалась по проселку в направлении Варшавы.

Юлиан Немцевич ничего не сказал, но от него не укрылось волнение друга. Весь оставшийся день Тадеуш занимался обычными делами, отвечал на депеши, отдавал распоряжения, однако было заметно, что думает он о другом. Когда они наконец устроились в палатке на ночлег и потушили свет, Костюшко долго ворочался на своем топчане.

– Тадеуш! – шепотом позвал его Немцевич. – Не спишь?

– Что ты думаешь о Скаршевском? – спросил тот сразу, словно только и ждал, когда друг заговорит. – Ведь он действительно изменник. Но нужно ли его вешать?

– В этом нет необходимости, – решительно ответил Юлиан. – Изменников уже повешено немало, а казни только распаляют народ, так можно и невинных порешить.

Оживившись, он сел на постели. Костюшко лежал на спине, его глаза поблескивали в темноте.

– Ты знаешь, – продолжал Немцевич, – в Париже я видел, как везли на казнь женщин из Консьержери. Аристократок. В этом, собственно, и состояло всё их преступление, – в том, что они родились благородными и жили во дворцах. Там были и пожилые, и совсем молоденькие… Один подросток бежал рядом с телегой, заглядывал им в лица и смеялся. О, этот смех… Ни ненависти, ни злорадства, ни чувства мести – только предвкушение забавы. И мне тогда стало страшно, Тадеуш! Для него, для этого паренька, смерть человека – забава! Когда человек обретает власть над жизнью другого человека, это не делает его равным Богу, наоборот – бросает в объятия дьявола. Справедливость превращается в расправу, свобода – в разврат. Неужели такое случится в Польше? Нельзя допустить, чтобы народ, вышедший на защиту своего Отечества, превратился в глумливую и кровожадную толпу!

Его вдруг озарило:

– Это Коллонтай мстит Скаршевскому! Во время Тарговицкой конфедерации Скаршевский принял малую коронную печать, отобранную у него!

– Ну и что с ним делать? – Костюшко оперся на локоть, обратившись к другу, хотя и не мог разглядеть его лица.

– Можно лишить его сана и пожизненно заточить в тюрьму.

Костюшко помолчал, раздумывая. Потом ответил:

– Да, ты прав. Так и сделаем. Давай спать.

И повернулся на другой бок.

* * *

В конце августа женам русских офицеров нашли новое пристанище. Джейн поняла, что их переселили в палац, принадлежавший кому-то из членов королевской семьи. Перед тем как покинуть Брюлевский дворец, она с сожалением взглянула на кусочек шелковых обоев в углу, на котором украдкой царапала гвоздиком палочки, отмечая дни, проведенные в заточении.

Новый дом совсем недавно еще был жилым, это чувствовалось по всему. Спрашивать, куда делся его прежний владелец, было бессмысленно, да и не хотелось – вдруг получишь страшный ответ… Казалось, стены еще хранили впитанные ими отзвуки голосов, шарканья ног, звяканья столовых приборов, а также самые различные запахи – от ароматного жаркóго до терпких микстур и сладковатого ладана. В последнее время у Джейн обострились органы чувств – вероятно, от постоянного тревожного ожидания, державшего нервы в напряжении… Прислуга осталась в доме, и это оказалось очень кстати: стало проще добиться, чтобы для малыша принесли теплой воды или стакан молока. У маленькой Сонечки был жар; она спала, раскрыв крошечный ротик, точно клювик, и хрипло дышала; однажды ее вырвало, и это страшно напугало ее мать. Княгиня Гагарина осунулась и исхудала, от крыльев тонкого, изящного носа к краешкам красиво очерченных губ протянулись морщинки, кожа на руках шелушилась… Старая подслеповатая полька принесла ей горячее питье, настоенное на травах, и еще какое-то лекарство для ребенка. Прасковья Юрьевна испугалась, когда старуха взяла Сонечку на руки, чтобы напоить ее из рожка, и хотела отнять дочь, но та взглянула на нее своими поблекшими глазами, пошамкала губами – и мать отступила. Служанка баюкала девочку, бормоча нараспев – то ли пела колыбельную, то ли произносила заговор… Наутро жар спал, у Сонечки пробудился аппетит…

Дети – вот о ком тревожились матери, снова запертые в четырех стенах. Сердце Гагариной разрывалось между Сонечкой, мальчиками, которые были здесь, с ней, и дочками, оставшимися в России. Как-то они там, без нее? Каково им терзаться неизвестностью, не зная ровным счетом ничего об участи своих родителей? Конечно, они еще малы и многого не понимают. Суждено ли им увидеться снова? Узнают ли они ее или совсем отвыкнут за это время?

Джейн как-то сказала Прасковье Юрьевне, что ей надлежит подать прошение начальнику мятежников, чтобы ее отпустили. В самом деле, держать ее в плену не имеет смысла. Если остальные жены офицеров еще могут считаться заложницами, поскольку их мужья живы и находятся в действующей армии, то княгиня Гагарина – вдова. А если не подействуют доводы рассудка, можно воззвать к их христианским чувствам. Пусть поляки – католики, а русские православные, но принцип милосердия един для всех христиан… Прасковья Юрьевна грустно покачала головой.

– Ах, Джейн, даже если бы вы были правы, – разве я смогла бы уехать одна, покинув остальных в несчастье? Но я боюсь, что и насчет их христианских чувств вы заблуждаетесь: по-христиански ли с нами здесь обращались до сих пор? Остается уповать на Господа и ждать развязки, ведь всё когда-нибудь кончается… Лучше не напоминать им о себе лишний раз, так можно накликать беду.

– Но может быть…

Княгиня остановила ее жестом ладони.

– Ни слова больше!

Феденька и Васенька стояли у окна и смотрели на улицу: это было их единственным развлечением. Пусть смотрят, подумала Джейн, – смотрят и запоминают. Потом, когда их всех освободят (а их непременно освободят!), они вернутся домой, вырастут, станут офицерами или будут служить по статской службе, но никогда из их памяти не изгладится картина, которую они видят сейчас в окно, и та, что они видели тем страшным утром, из Брюлевского дворца… Как бы ни повернулась жизнь, какую ложь ни говорили бы дипломаты, она будет стоять у них перед глазами. Да, княгиня права: поляки ни за что их не отпустят.

* * *

В Мокотове царило оживление: с месячным опозданием в Варшаву добрались парижские газеты. Офицеры поделили их между собой, торопясь узнать новости и сообщить их друг другу, но возбужденный гул голосов вскоре сменился гробовой тишиной.

– Панове… этого не может быть… Робеспьер казнен?!

Газеты разложили в хронологическом порядке, выбирали нужные статьи, читали вслух. Непостижимо… Восьмого термидора II года Республики, то есть 26 июля 1794 года, Робеспьер выступает в Конвенте после долгого перерыва – произносит двухчасовую речь о свободе, тирании и терроре. Его речь встречают аплодисментами – да-да, тут так и написано, – хотя и отклоняют предложение опубликовать ее. Девятого термидора: Робеспьеру не дают выступить в Конвенте и осыпают бранью; против него выдвигают обвинения в деспотизме, и вот уже Максимилиан Робеспьер арестован – вместе с Луи Антуаном де Сен-Жюстом и Жоржем Кутоном, автором закона о Терроре! Брат Огюстен Робеспьер и Филипп Леба присоединились к ним добровольно… Что же произошло за один вечер? Несомненно, тут какой-нибудь заговор…

Далее: ни одна тюрьма арестованных не принимает! Они оказываются в Ратуше, практически на свободе; Парижская коммуна бьет в набат. Депутаты Конвента поспешно голосуют за то, чтобы объявить Робеспьера вне закона: это значит – казнь без суда. В два часа ночи отряд национальных гвардейцев врывается в Ратушу, не встретив сопротивления. Леба кончает с собой, Огюстен Робеспьер выпрыгивает в окно и ломает себе бедро, Максимилиан стреляет себе в рот из пистолета, но лишь разбивает пулей челюсть, Кутона сбрасывают с лестницы, Сен-Жюст сдается сам. Газета, написавшая об этом, перестала выходить – больше ни одного выпуска…

Десятое термидора: заседание Революционного трибунала свелось к речи общественного обвинителя и вынесению приговора. Робеспьера и двадцать одного его соратника отвезли на гильотину и казнили под радостные клики толпы! Той самой толпы, которая восторженно рукоплескала ему с галерки Национального Собрания, являлась на учрежденные им праздники, считала святотатством оскорблять его имя!.. Одиннадцатое, двенадцатое термидора – гильотинированы еще восемьдесят три сторонника «тирана», «нового Катилины»… Как, однако, изменился тон газет! Максимилиан Робеспьер, «Неподкупный», идеалист, отец свободы, защитник бедноты, основатель культов Разума и Высшего существа – теперь диктатор, выставлявший себя «мессией» и с этой целью плативший блаженной пророчице! Плохой патриот, потатчик духовенству, фанатик, деспот посредственного ума, способный лишь извлекать выгоду из обстоятельств, возникших помимо его воли! Он готовил новые чистки, чтобы возвести себя на трон, сочетавшись браком с Марией-Терезой, дочерью казненного короля! Он Тартюф и Сарданапал в одном лице! Он установил Террор с согласия иноземных тиранов, чтобы отвратить прочие народы от революции и внушить им отвращение к ее лозунгам!..

Немцевич с негодованием разорвал газету в клочки, и никто не остановил его. Из глаз у молодых офицеров катились слезы.

Костюшко встал из-за общего стола и поспешно вышел, сделав знак Юлиану, чтобы тот не следовал за ним. Ему хотелось побыть одному.

Сегодня утром он получил суровое письмо от Гуго Коллонтая, который упрекал его в слабоволии и покорности двору. Ну конечно: Коллонтай не получил головы Скаршевского, а королю удалось оправдаться перед Наивысшей народной радой. Тадеуш немедленно ответил, что слагает с себя обязанности Начальника, раз навлек на себя подобные обвинения. Он действовал в порыве гнева и в глубине души знал, что его слова останутся без последствий – кто взвалит на свои плечи обязанности главнокомандующего сейчас, когда Варшава в кольце врагов, если не нашлось желающих сделать это раньше? Однако новость о казни Робеспьера потрясла его до глубины души и всколыхнула мысли, какие раньше не приходили ему в голову.

Власть – это грозное оружие, которое возможно использовать во благо и во зло, и если выпустить его из рук, его тотчас подхватят другие и обратят против тебя. Поэтому у власти должны находиться лишь те, кто ставит интересы Отечества выше личных, не подпуская к кормилу честолюбцев и стяжателей. Но как их вовремя распознать? Волки ведь часто рядятся в овечьи шкуры. Корыстолюбцы неизменно обивают высокие пороги, подстерегая миг, когда можно будет шагнуть за них. И получается, что облеченный властью, вместо того чтобы смотреть вперед и размышлять о вопросах справедливого правления, должен постоянно оглядываться вокруг себя: не роет ли ему кто-нибудь яму? Не расставляет ли капкан? О, как это тяжело и мерзко! Вот почему люди порядочные и честные, не использующие власть к своей выгоде, тяготятся ею и стремятся поскорей избавиться от ее бремени. Как генерал Вашингтон, досточтимый Цинциннат. Он мог бы сделаться диктатором, и многие побуждали его к этому, но он вернул свой патент главнокомандующего Конгрессу, от которого его и получил… А стать президентом шесть лет спустя согласился только после долгих уговоров… Людям порядочным и честным свойственно сомневаться в себе, преувеличивая свою вину за неизбежные ошибки. Будучи искренними и чистосердечными, они не таят своих сомнений, а беспринципные мерзавцы извращают их слова и мысли, не гнушаясь клеветой. И верят – им! Почему так происходит?.. Человек сам слаб, а потому он не прощает слабости другим; он верит только силе.

Quand on veut soutenir ceux que le sort accable,

À force d’être juste, on est souvent coupable…[25]

Костюшко остановился, пораженный этой фразой, которая всплыла из глубин его памяти. Учебный класс в коллегии пиаров, урок французского языка, учитель в черной рясе, перетянутой черным поясом, читает из книги в потертом зеленом переплете… Пьер Корнель, «Смерть Помпея». Это было сказано полтора века назад. С тех пор прошли три революции… даже пять, если считать Славную революцию в Англии и провозглашение Конституции в Польше… И ничего не изменилось…

А народ… народ будет славить любого, кто на пьедестале, пока его не свергнут оттуда. Обаяние власти проходит вместе с ней. Было бы величайшей ошибкой полагаться на народную любовь: она подобна ветреной кокетке, которой нравится, когда за ней ухаживают, но всегда готова уйти к другому и не способна на верность в беде. Разум, рассудительность, приверженность убеждениям суть свойства отдельного человека, но не толпы…

Стоит честному человеку поддаться простительной слабости, отступить назад, не желая ввязываться в гнусную борьбу, – и этот шаг может оказаться роковым, причем не только для него одного… «Неподкупный» мог бы поднять мятеж, возглавив тех, кто был готов его защищать, но он не хотел преступать закон… А его враги с легкостью это сделали.

Закон… Если люди не соблюдают Божьих заповедей, что уж говорить о законах человеческих. Законы пишутся победителями, сильными – для слабых. Если у правителей нет сил заставить соблюдать введенный ими закон, он будет попран и заменен другим. Так и произошло с Конституцией 3 мая… Вот только жалкие предатели, не желая покориться закону, но не имея силы ему противостоять, привели в свою Отчизну русских. Пчелы привели к улью медведя в надежде, что тот весь мед оставит им… Но во Франции-то иначе!

Робеспьера погубило то, что его сторонники могли встать за его спиной, но не выйти вперед, заслонив его собой. Не зря генерал Вашингтон окружал себя молодыми, целеустремленными патриотами, не боящимися принимать решения самостоятельно; они могли не соглашаться с ним лично, но продолжали дело его жизни. Для этого нужно уметь разбираться в людях… Это тоже талант… И верить им, что бывает нелегко… Поверить и не ошибиться…

За кустами, у опушки леса, угадывалась сгорбленная одинокая фигура. Костюшко подошел поближе и узнал Евстахия Сангушку; тот сидел на поваленном дереве, держа левую руку на перевязи – был ранен в недавнем бою. Тадеуш не забыл боя под Щекоцинами, вот он – его Натанаэль Грин! Ему захотелось сказать Юстасу что-нибудь доброе, подбодрить его. Чтобы не подкрадываться сзади, он окликнул юношу и вышел из кустов. Поспешно вскочив, Сангушко неловко вытер слезы правой ладонью. Костюшко бережно обнял его, молча похлопал по здоровому плечу и ушел. Конечно, Юстас тоже расстроен гибелью Робеспьера. Ведь вместе с ним в могилу положены и все надежды поляков на помощь французских братьев… Ну ничего, справимся сами.

Сангушко оплакивал не Робеспьера. В тот самый день, когда прусский драгун рубанул его саблей, в Кракове умерла от чахотки Юлия Потоцкая – его Юлия, его прекрасная Джульетта… Ах, зачем он подставил руку, пусть бы ему отсекли голову!

Глава VIII

Перебирая вещи в чемодане, Якуб нащупал что-то непонятное, достал и развернул. Ах да. Это был его запон – белый масонский фартук из кожи ягненка на шелковой подкладке, с красной каймой по краю клапана и буквой G с красной звездой. Звезду вышивала Текля, своими прекрасными, нежными руками… Как она сейчас, бедная? Одна в Вильне, среди доносчиков и предателей… Хорошо, если ей удалось получить развод, ведь ее муж, Павел Гразмани, готовил апрельское восстание… И хорошо, что Текля не успела стать его женой: страшно себе представить, что сделали бы русские с женой генерала Ясинского…

Узнав о взятии Вильны, Якуб несколько дней был, как в чаду, обдумывая планы проникновения в город, чтобы найти там Теклю и увезти ее. Планы рождались один безумнее другого, но сколько раз он уже ходил по лезвию ножа, и всё ему удавалось! Да, но тогда он был один, вернее, наоборот – не один: если бы схватили его одного, дело бы от этого не пострадало. Теперь же он собирался рисковать не только собой, но и судьбою Текли. И даже если бы всё получилось, он вырвал бы ее из лап москалей и привез сюда, какую жизнь бы он ей уготовил? Скитаться вместе с ним по военным лагерям?

Он никогда не задумывался о том, как бы они жили вместе, став мужем и женой. Это всё мечты, это всё далеко, в туманном будущем, а в настоящем – только встречи украдкой; стихи, которые он писал ночью, не в силах уснуть, и рвал поутру; жаркие сны, в которых грезы мешались с явью; наивные подарки… Этот запон ему подарил Гразмани. Они были «братьями» в ложе «Добрый пастырь». Когда он обронил, что к фартуку приложила руку его жена, Ясинский вспыхнул. Гразмани хотел, чтобы в Вильне тоже появились женские ложи, как в Варшаве, где Юлия Потоцкая руководила работой «сестер». Он уже видел Теклю, свою жену, своей «сестрой». Но Якуб не желал этого… Текля, кохана, ангел мой…

Масонские ложи давно не собирались. Гимны, светильники, рисунки мелом на полу, ритуалы посвящения, стальной свод, агапы – всё это осталось в прошлом. Теперь они сражались за свободу и равенство, о которых раньше только произносили речи на тайных собраниях, среди своих. Условные жесты и знаки, наподобие золотой монеты, которую каждый «брат» должен был носить с собой, чтобы при необходимости переведаться с незнакомым «братом», были уже не нужны: ныне все действуют в открытую. И как всё изменилось… В ложе поляк и литвин, князь и простой шляхтич, генерал и поручик, Тадеуш Костюшко, Михал Огинский, Якуб Ясинский были «братьями». В жизни Костюшко – Начальник, Огинский – командир партизанского отряда, Ясинский – опальный генерал, который сегодня, вместо того чтобы скакать на коне в атаку, пришпоривает нерадивую Гродненскую порядковую комиссию, чтобы была порасторопнее.

В середине августа Станислав Мокроновский прибыл в Брест, намереваясь сосредоточить литовские войска между этим городом и Гродно, не дать русской армии переправиться через Буг и вторгнуться в Польшу. Прошел слух, что на Брест движется Суворов, хотя Костюшко и уверял, что прославленный полководец будет занят предстоящей войной с турками и в Польше быть никак не сможет. Мокроновскому нужны были порох, олово, железо; кузнецы, коновалы, шпики, цирюльники, сторожа; пятьдесят пар сапог, сто фурманок под лазарет, брички на привоз денег для выплаты жалованья (не бумажками, а звонкой – и тяжелой – монетой); провиант для пропитания пленных русских офицеров и солдат, которых собирались вывезти в Гродно, а комиссия не желала всем этим заниматься. Мокроновский подал рапорт об отставке; Костюшко его не принял – кем он его заменит?.. Генерал-майор Павел Грабовский требовал выдать дезертиров, сбежавших из корпуса стрелков. Двое из них разгромили корчму жида Лазаря Ицкевича из села Конюхи и были арестованы гражданином Нарбутом, полковником милиции Лидского повета. Этот вопрос тоже передали в гродненскую комиссию…

Крестьяне отказывались молотить хлеб и печь сухари, свозить провиант и фураж на склады; купцы и прочие торговые люди не желали брать расписки за свой товар и требовали живых денег; на гродненской суконной мануфактуре не хватало рабочих рук. За сукно для армии войсковой отдел Комиссии расплачивался местными деньгами и облигациями; на эти бумажки мануфактура не могла ни закупить материал, ни выдать плату ремесленникам. Обыватели и крестьяне не продавали за них сырье, а жиды драли двадцать процентов при уплате векселями. Самые крупные овчарни находятся в Брестском воеводстве, но там не купить шерсть за бумажные деньги, поскольку неприятель препятствует их обращению. Красок тоже не продают за бумажки: их привозят из-за рубежа. Осень на пороге, дожди, холода, в летних свитках уже не походишь, нужны теплые мундиры. Похоже, придется ехать в Брест. Ясинский вынул запон из чемодана и спрятал под тюфяк.

* * *

Депеша лежала на столе запечатанной. Репнин отпустил доставившего ее гонца, приняв вид суровый и неприступный, а теперь боялся распечатать проклятый листок.

Все последние депеши сообщали о стремительном продвижении отряда Стефана Грабовского, вторгнувшегося в российские пределы. Двадцать третьего августа он был в Ракове, в двадцати верстах от Минска, чем сильно напугал Неклюдова. Оборонять город некому: в Минске стоят всего две роты пехоты, да несколько десятков больных солдат в госпитале, да три сотни рекрутов не обученных. Ни одного штаб-офицера, чтоб мог командование принять! Так-то, если уж на то пошло, то и Бог с ним, с Минском, невелика корысть; но тут ведь, как в поговорке про стрижку свиньи: шерсти мало, а визгу много.

Откуда мятежники набрались такой дерзости, что пускаются в глубину наших границ? Всё это доказывает согласие с ними здешних обывателей. «Грабовцы» никаких с собой повозок не имеют, дабы вперед продвигаться незамедлительно, следственно, пропитание находят готовое у обывателей. Тутолмин, да и Дерфельден, уж давно твердят: не с армией воюем, со всей страной. Эту войну баталиями в чистом поле не выиграть, раз можно ждать удара в спину. В тихом омуте черти водятся: пока войска наши здесь стоят, народец не бунтует от страха, а как скоро увидит нашу ретираду, так тут же и сам взбунтуется. Вон в Великой Польше, в прусских владениях, уже запылало: Ксаверий Домбровский собрал тысячи две крестьян да четыре сотни конных шляхтичей и занял Коло и Конин. Городишки-то пустячные, а шуму-то! Затаившиеся мятежники подняли голову; начались нападения на прусские гарнизоны, захваты складов с оружием; 22 августа во Влоцлавеке, что на Висле, поляки отбили тринадцать огромных барок с боеприпасами, шедшие из Грудзёндза к Варшаве: несколько спрятали, а остальные потопили. Им палец в рот не клади – по локоть руку откусят! Минск возьмут – тотчас Вильну отбить попытаются.

Из-под Вильны выступили дивизии генерал-майоров Цицианова и Германа; Дерфельден двинул на Грабовского свой корпус из Ружан; полковники Миллер, Ланской и Львов погнались за ним со своими отрядами… Грабовский, прознав о том, на Минск не пошел: повернул прямо на юг, на Койданово, а оттуда – еще дальше на восток! Ночью 30 августа он занял Бобруйск, разоружив русский гарнизон…

От кого, бишь, депеша-то эта проклятая?.. Ах да, от коменданта Слуцка. Репнин нехотя сломал печать.

Преосвященный Виктор, епископ Минский, выехал из Слуцка в Киев по своим церковным делам, но в тридцати верстах от города наткнулся на «грабовцев». Охрана его разбежалась; владыка чудом не попал в руки мятежников, вернулся обратно, под защиту крепости, и второй день лежит без памяти – так его устрашила участь Коссаковского, какую он мысленно на себя примерить успел…

Епископа Виктора, в миру Василия Садковского, Репнин прекрасно знал. Владыка был возведен в Слуцке в сан архимандрита еще в 1784 году, а год спустя стал епископом. Причем сами поляки просили о том императрицу Екатерину – князь Любомирский, другие паны… Ну и всполошились тогда ксендзы! Римский папа Пий VI передал через нунция в Варшаве свой протест королю Станиславу Августу. Садковский был тише воды, ниже травы, униатам поперек дороги не становился, и всё равно при нем православие в Литве начало оживать, а Слуцк его центром сделался. Католики тогда обвинили православных в намерении вырезать всех поляков; началось следствие, допросы с пристрастием; преосвященного Виктора обвинили в бунте, схватили и отправили в Варшаву, на сеймовый суд. Было это в апреле 1789 года. Три года и три месяца владыка просидел в железах – сначала в Варшаве, потом в Ченстохове, откуда его вызволили русские войска… Неужто Грабовский уже под Слуцком? А то и захватил его? Оттуда до Несвижа – не больше семидесяти верст… Где же этот Цицианов, куда он смотрит?!

* * *

Не у всех солдат хватало сил ставить шалаши; многие валились на траву или голую землю и засыпали, подложив руку под голову и подтянув ноги к животу. За одиннадцать дней беспрерывного марша они прошли больше пятисот шестидесяти верст, без обоза и усталых подвод. Сухари в ранцах давно закончились, когда в последний раз удалось похлебать горячей похлебки, уже и не вспомнить, но усталость была сильнее голода. Поляки ломали за собой мосты и гати на топях, устраивали засеки и завалы на лесных дорогах, забирали хлеб у селян – измученным преследованием русским уже ничего не доставалось. В животах урчало, ноги сводило судорогой. Да и ночи стали темные, сырые, холодные; кругом – одни леса да болота. Вот же занесла нелегкая…

Ординарец, лошадь которого спотыкалась на ходу, отыскал палатку Цицианова. Павел Дмитриевич поспешно вскрыл донесение: премьер-майор Барклай де Толли сообщал, что имел стычку с мятежниками под Глуском; неприятель потерял около ста человек убитыми, ранеными и пленными, кинулся по Слуцкой дороге и своротил к переправе через реку Орессу при Любани. Значит, нужно идти наперерез. Деться Грабовскому некуда: длинный мост через лесное болото за собой он сжег, переправа растянется надолго, поскольку река в этом месте непомерно широка. Нужно упредить его и захватить у переправы, а для того форсировать реку самим – на паромах, вплавь!

Усталость как рукой сняло. Высокая фигура генерала четко вырисовывалась на фоне гаснущего заката; басовитый голос звучно разносился в сгустившемся воздухе; светлые глаза молодо глядели из-под соболиных бровей на чистом округлом лбу, от которого волной отхлынули раньше срока побелевшие волосы. Офицеры кинулись будить и строить солдат.

Переправлялись всю ночь, до самого рассвета: кавалерия, пехота, артиллерия… Пока паром сновал через реку, Цицианов сидел в корчме и писал донесение Репнину. Но вот последнюю пушку свезли на берег. Колонна двинулась ускоренным маршем к Уречью – четырнадцать верст; там разведчики сообщили, что неприятельская пехота уже на правом берегу и готова выступить к Погосту; на левом остались только косиньеры. Не успели! Э, ничего еще не потеряно. Как в Грузии говорят: коль замахнулся – бей. Эскадрон карабинеров и роту пехоты с полковой пушкой Цицианов отправил к сожженному поляками мосту, чтобы запереть их среди болот, а сам с основными силами поворотил к Еремовичам.

До деревни оставалась двадцать одна верста; лошади устали, но их гнали рысью; гренадеры бежали рядом с карабинерами, держась за стремя; следом поспевала конная артиллерия. Князь пришпорил коня и опередил колонну, чтобы осмотреть местность и подготовить позицию для сражения.

На дороге, ведущей к Еремовичам, показались синие мундиры поляков. Завидев русскую конницу, выезжающую из леса, они стали поспешно выстраиваться в боевой порядок. Пока Цицианов устанавливал на возвышении свою батарею, «грабовцы» уже открыли огонь из пяти орудий. Улучив момент между выстрелами, русские гренадеры выбегали кучками из леса и строились за батареей. По крайней мере, опасности обхода с фланга или окружения нет никакой: слева – непроходимая топь, справа – густой лес и тоже болото.

Русских пушек было семнадцать. Капитан Юматов меткой стрельбой разметал неприятельскую батарею. У поляков не было ни запасных колес, ни лафетов; их артиллерия смолкла; пехота начала отступать, оставив в лесу стрелков в засаде.

Кони слишком устали, чтобы кавалерия могла преследовать врага. Люди оказались выносливее: отряд охотников из гренадер прогнал из лесу польских стрелков. Но мятежники, отступив, вновь выстроились в линии и пошли в атаку.

Измученные, голодные, сутки не спавшие люди, стиснув зубы, дрались друг с другом.

Трижды поляки наступали и трижды были опрокинуты русскими. В последний раз на изрядно потрепанную пехоту налетели два эскадрона карабинеров, эскадрон драгун и казаки, обратив их в бегство. В это время вторая колонна русских атаковала косиньеров, оставшихся на другом берегу Орессы. Словно загнанные зайцы, люди бросались в разные стороны, думая спастись, и тонули в реке, увязали в болоте… Прижатый к Любани, Грабовский выслал парламентера. Цицианов предложил ему сдаться со всеми штаб– и обер-офицерами, дав слово дворянина, что с ними будут обращаться с уважением. Вечером предложение было принято.

Не зная о капитуляции, польская конница, остававшаяся на левом берегу, сделала еще несколько выстрелов. Вместо привычных зеленых уланских мундиров на всадниках были кафтаны с узорчатыми поясами, широкие шаровары и диковинные шапки – татары. Им прокричали, чтобы они тоже сдались. Часть наездников с гиканьем поворотили коней и устремились назад – через болото…

В ту ночь живые спали мертвым сном. Утром стали подсчитывать убитых и раненых. Потери с обеих сторон оказались практически равны, если не считать утонувших. Уцелевших же надо было кормить, а к русским теперь присоединились больше тысячи пленных поляков… Офицерам возвратили их шпаги, оставив им и экипажи, но в этих экипажах они отправились в Смоленск – на допрос в специальной следственной комиссии.

* * *

Прусские части уходили из-под Варшавы – тайно, спешно, тремя колоннами по разным дорогам, бросив больных и раненых. Король отбыл в Берлин, и вместе с ним уехал Нассау-Зиген. Обняв на прощание Оде-де-Сиона, принц пообещал отправить о нем похвальную аттестацию в Военную коллегию и посоветовал учить русский язык – пригодится.

Теперь собеседником Шарля был Ганс Генрих фон Ферзен, для русских – Иван Евстафьевич, русский генерал из остзейских немцев. Он густо пудрил свое морщинистое лицо с шаровидными глазами под тонкими веками и длинным носом, слегка раздвоенным на конце, и тщательно ухаживал за ногтями на руках; говорили, что согбенный Ферзен, превозмогавший различные недуги, по-прежнему неравнодушен к прекрасному полу. Впрочем, чему тут удивляться, если этот невысокий старик хрупкого телосложения был неоднократно награжден «за отличную храбрость, проявленную в разных баталиях». Отставленный Игельстрём, у которого Ферзен принял командование, рекомендовал ему Оде-де-Сиона как доброго и исправного офицера, исполняющего свои обязанности с крайней старательностью и точностью. Немцу этого было достаточно.

Ферзен дал слово Фридриху-Вильгельму, что русские не уйдут до десятого сентября, прикрывая отступление союзников, хотя тем самым они подвергали себя опасности: теперь перевес сил был на стороне поляков. В ежедневных стычках русские и так принимали основной удар на себя, неся пусть небольшие, но регулярные потери… Разводя караулы, принимая рапорты, исполняя приказы и занимаясь обычной лагерной рутиной, Шарль томился мыслями о жене. Каролина совсем рядом, в Варшаве, но он не знает, здорова ли она, жив ли младенец, не обижают ли ее, имеет ли она средства к существованию, и не может подать ей весточки о себе. Он знал, что их имение, в котором они жили сразу после свадьбы, разорено, и каждый день молился Спасителю и Богородице о том, чтобы они уберегли его жену и ребенка, раз он сам не в силах их защитить. Он вызывался идти в бой, когда поляки устраивали вылазки, а потом ходил взглянуть на пленных – а вдруг мелькнет в толпе знакомое лицо бывшего соседа, поденщика, портного, мелочного торговца – кого угодно, кто мог бы что-нибудь сказать ему о Каролине? Вид острых шпилей и черепичных крыш пробуждал в его сердце острую тоску, которая еще усилилась, когда генерал сообщил, что шестого сентября они снимаются с лагеря. Шарль чувствовал, что с каждым шагом, удаляющим его от Варшавы, душевная боль будет расти. Хотя… Если нить натянуть слишком сильно, она лопнет. Возможно, расстояние, усталость, новые заботы отвлекут его от горьких мыслей… Но не заглушат их. Он твердо знает одно: он уходит, чтобы вернуться. Верь мне, Каролина, я приду к тебе, сколько бы лишних верст мне ни потребовалось для этого сделать…

Корпусу Ферзена предстояло идти в Литву, на соединение с Репниным. Иван Евстафьевич выбрал путь по левому берегу Вислы, чтобы переправиться через реку в верхнем ее течении, в Люблинском воеводстве, занятом австрийцами, которых он считал союзниками. Оде не разделял это мнение: на его взгляд, австрийцы попросту дожидались неизбежного окончательного раздела Польши и надеялись, что русские и пруссаки к тому времени достаточно ослабнут от борьбы, чтобы отхватить себе кусочек пожирнее. Они не давали эмиссарам Костюшки забирать у населения продовольствие и рекрутов, но и не позволяли делать того же русским войскам, из-за чего поляки считали их своими защитниками. Шарль думал, что и поляки, и русские в конце концов прозреют, но будет уже поздно. Впрочем, свои мысли он держал при себе: не капитану поучать генерала.

Военную кампанию на этот год Ферзен считал уже оконченной. Сейчас сентябрь, небо вечно в тучах, скоро зарядят дожди – распутица, холод, бескормица… Нет, пора уже на зимние квартиры. А по весне, с Божьей помощью, кончим дело.

Это значит, что Шарль не увидит Каролину до следующей весны, а то и лета! Пресвятая Дева, спаси и сохрани под кровом своим мое чадо, укрой его ризою твоего материнства…

* * *

Струя свежего воздуха прогнала чуткий сон. Огинский открыл глаза и натянул на плечи тонкое шерстяное одеяло. В палатку, пригнувшись, вошел человек и шагнул в сторону ночника у походной кровати.

– Князь Михал! Пруссаки ушли!

Огинский узнал голос Молоховца – своего бывшего воспитанника и ученика, ставшего теперь адъютантом генерала Зайончека. Он рывком сел на постели, велел денщику седлать коня и сам стал натягивать сапоги.

Через несколько минут они уже скакали во весь опор к деревне Воля, которую Зайончек неудачно штурмовал третьего дня. В самом деле – ни постов, ни часовых… Поляки ехали шагом, заглядывая в окна домов. Вдруг на другом конце улицы показался взвод донских казаков. Пришлось разворачивать коней и удирать.

Едва улеглось возбуждение от близкой опасности, как Огинскому принесли запечатанное письмецо от короля с изящной виньеткой. Станислав Август приглашал князя отобедать в его обществе. Михал смутился. На фоне всех слухов, которые ходили по Варшаве, ему не хотелось бы скомпрометировать себя частным визитом в Замок – он может быть истолкован в самом дурном смысле. По правилу, усвоенному на дипломатической службе, он решил уведомить о письме Игнация Потоцкого, который теперь исполнял обязанности министра иностранных дел. Тот заверил Огинского, что у него нет никаких оснований отказываться от королевского приглашения.

Замок казался пустым и даже немного мрачным. Обед сервировали не в столовой, а в малой гостиной. На улице было еще светло, и свечей не зажигали: королю тоже приходилось экономить. Станислав Август выглядел гораздо лучше, чем в их прошлую встречу, на Гродненском сейме. Тогда у него было лицо самоубийцы, делающего выбор между кинжалом и пистолетом, зная, что иного исхода нет. Теперь же король выглядел вполне здоровым, хотя и задумчиво-озабоченным.

За обедом говорил больше Михал; король внимательно слушал и задавал вопросы. Пруссаки в самом деле ушли? Возможно, это хитрая ловушка; истинные причины отступления неизвестны, поэтому главнокомандующий не счел нужным преследовать противника силами всей армии, отправив лишь несколько отрядов проследить за его передвижениями. Понимаю… А вы ведь были в Литве? Расскажите мне…

Перемен блюд было всего пять; король ел мало, да и Огинский не обращал большого внимания на то, что кладут ему на тарелку. Отобедав, король встал и подошел к окну, выходившему в сторону Вислы; Михал к нему присоединился.

– Скажите, граф… Только прошу вас, говорите честно, то, что думаете… Каково ваше мнение о революции и возможных ее последствиях?

Огинский заговорил о том, что поляки взялись за оружие с отчаяния и от чувства безысходности, а не из политического расчета; судьба покровительствует угнетенным, а он вверяет себя судьбе, полагаясь при этом на доблесть военных и уповая на мужество народа, его верность общему делу…

– Это совсем не то, о чем я вас спрашивал, – с досадой перебил его Станислав Август. – Я хорошо знаю ваши высокие патриотические чувства. Но я считаю вас человеком мудрым, рассудительным и осторожным. Скажите же мне: верите ли вы, что мы сможем дать достойный отпор всем трем нашим соседям сразу? Ведь теперь уже нет никаких сомнений, что Австрия выступает на стороне России и Пруссии. И что, по-вашему, произойдет, если мы потерпим неудачу?

Это «если» повисло над их головами грозовой тучей. И она всё более темнела и густела, по мере того как Огинский добавлял к ней новые условия: если король будет с народом, а народ с королем, если королевское окружение не станет поддаваться интригам иноземных дворов, а граждане – малодушию, ставя свое спокойствие и личные интересы выше благополучия всей страны, если вся нация в едином порыве восстанет против оккупантов, то… вероятно… можно было бы лелеять надежду… если не на победу в кровавой борьбе, то хотя бы на заключение мира на почетных условиях.

Станислав Август опустил голову. Он и сам всё это прекрасно знал, но втайне рассчитывал услышать что-нибудь ободряющее. Молодым ведь свойственно верить в лучшее, разве нет? Эта их самоуверенность раздражает стариков, но сегодня старик хотел, чтобы молодой человек протянул ему соломинку надежды. Не протянул… Тогда утопающий стал хвататься за водоросли.

– Не будем падать духом, – сказал он. – Я убежден, что прусский король отступил от Варшавы, потому что императрица не желает, чтобы столица Польши оказалась в его руках. Зная о возвышенных чувствах сей монархини, я уверен, что она никогда не пойдет на окончательный раздел Польши… Впрочем, я тоже положусь на судьбу и буду смиренно ожидать своей участи.

Огинский сделал нетерпеливый жест. Возвышенные чувства? Понятовский и Фридриха-Вильгельма считал кротким и милосердным, а что вытворяет полковник Шекули в Великой Польше? Аресты, истязания, расстрелы, повешения – и захваченных с оружием в руках, и светских, и духовных лиц! Разве он действует по своей воле, не с ведома прусского короля? Да по его же приказу! Пруссаки ушли из-под Варшавы не из-за болезней, дезертирства или нехватки боеприпасов, а из-за восстания. И если Мадалинскому удастся вовремя достичь Силезии…

Договорить он не успел: лакей доложил о прибытии коменданта Варшавы и адъютанта генералиссимуса. Вошли Орловский и Фишер; последний подал королю донесение от Костюшко и поклонился, щелкнув каблуками. Станислав Август принялся читать у окна, в гаснущем свете дня, близко поднеся бумагу к близоруким глазам. Когда он опустил ее, то выглядел повеселевшим – соломинку ему всё-таки протянули.

– Благодарю вас, господа, – сказал Станислав Август своим обычным тоном, приняв величавую осанку. – Передайте главнокомандующему мою благодарность и уверения в высочайшем почтении.

* * *

Над травой стлался молочный туман; серый рассветный воздух забирался за шиворот влажными холодными пальцами. Поежившись, трубач поднес к губам горн, чтобы трубить зорю, но кто-то тронул его сзади за плечо. Вздрогнув и обернувшись, трубач тотчас вытянулся во фрунт: перед ним стоял сам генерал. Он только что проделал свою обычную гимнастику, состоявшую из прыжков и прочих энергичных упражнений, и теперь набросил на голое тело походное одеяло, стоя босыми ногами на земле.

– Тс-с, сарматы близко! – шепнул он солдату, приложив палец к губам.

Потом вдруг взмахнул руками, от чего одеяло упало наземь, запрокинул голову и закричал кочетом. Трубач не смог сдержать улыбки – до чего ж похоже, прямо как у них в деревне! Выждав некоторое время, Суворов дал второй «сигнал».

Из шалашей начали вылезать удивленные солдаты – откуда взялся петух? Снова завернувшись в одеяло, Суворов отдал приказ подбежавшему дежурному офицеру:

– В час собираться, в два отправляться, в семь-восемь быть на месте. Смотреть в оба.

Скрытность, быстрота, внезапность. Проделав триста верст из Немирова, ко второму сентября все части корпуса прибыли в Варкович и там двое суток пекли хлеб и сушили сухари, запасаясь ими на целый месяц. Потом шли сто семьдесят шесть верст до Ковеля по раскисшей от дождей дороге, увязая то в грязи, то в песке. Там соединились с летучим корпусом генерала Буксгевдена, двое суток поджидали обозы, шли свыше девяноста верст по еще худшей дороге и пятнадцатого сентября ночевали уже в Кобрине, где утром того же дня сотня казаков напала на отряд поляков в четыреста сабель и разбила его. Командиру казаков был отдан приказ в бои не ввязываться, а только задерживать неприятеля, чтобы тот никаких других частей не видал. Разбитый отряд был авангардом генерала Сераковского, который находился со своим корпусом в Бресте. Но от захваченного в плен поляка удалось узнать, что Сераковский с другими генералами, имея шестнадцать тысяч войска и три десятка орудий, идет к Крупчицам, в пятнадцати верстах от Кобрина, с намерением напасть на русских. Дав своим людям день на отдых, Суворов двинулся туда.

Осмотрев в подзорную трубу позиции поляков, Александр Васильевич мысленно сказал себе, что Сераковский не дурак и дело свое знает. Стоявший на пригорке монастырь кармелитов был защищен с трех сторон лесами и болотистой поймой речки Тростяницы, утекавшей в Мухавец; оттуда открывался превосходный обстрел, и вот они, пушки – одна, две… Пленный поляк говорил, что под началом Сераковского – сплошь отборные войска, старая коронная гвардия, хорошо выученные полки. Врал или не врал?..

Ночью Суворов отвел войска на пять верст и выстроил их в линию на более выгодной позиции. В центре встал Буксгевден с двенадцатью батальонами пехоты – лифляндских и белорусских егерей, херсонских гренадеров, азовских и рижских мушкетеров. На флангах и в резерве – кавалерия, на холме – батарея из четырнадцати орудий. У неприятеля никаких важных движений не заметно, значит, будем атаковать!

В семь часов утра построились в колонны, бодрым маршем прошли три версты до поросшего рыжей пожухлой травой берега Мухавца. Конница перебиралась на тот берег вброд, пехота и артиллерия – по мосту. В зарослях рогоза зачирикали камышовки, послышались испуганные короткие трели болотных курочек. Их голоса перекрыл грохот польских пушек.

Под обстрелом неприятельской артиллерии русские разгибались из колонн в линии, готовясь идти в атаку. Вот и русские пушки заговорили. Раскатистое «ура!» пронеслось по берегу. Первый штурм захлебнулся, но сразу начался второй. И вот уже поляки оставили небольшое укрепление перед мостом через Тростяницу, отступив под стены монастыря; в это время казаки гнали польскую конницу через деревню Перки. А в деревне Ходосы русские солдаты разбирали сараи и заборы. Доски и бревна передавали по цепочке, выстилая гати через топкий ручей. Поляки заметили угрозу; завыла, защелкала картечь, ядра взрывались в зеленой жиже, обдавая холодными брызгами… Между огнем и водой гренадеры тащили на руках пушки и лафеты. Оказавшись на том берегу, пехота построилась тупым углом и быстрым шагом двинулась вперед.

Штыки примкнуть! Урааа! Удар приняли на себя косиньеры. Бой был жестокий, отчаянный, ужасный; шли по трупам, кололи, давили, душили… Литвины дрогнули и побежали, надеясь укрыться за монастырской стеной; их догоняли казаки и рубили шашками.

Бесстрастное солнце достигло зенита, немного задержалось там и продолжило свой неизменный ход. К трем часам дня эскадроны генерала Исленьева совершили обход с юга, а конница генерала Шевича сделала большой крюк и зашла с северо-запада, дважды перейдя Мухавец и загативши его песком. Русская кавалерия оказалась в тылу у поляков.

Те мгновенно развернулись. Стрелки выстроились в две линии, чтобы стрелять с колена и с плеча, но лошади не пугались людей с ружьями и мчались прямо на них с победным ржанием, а всадники выбивали пеших пиками и рубили саблями, не давая им времени перезарядить оружие. В свое время на отработку этого маневра ушло немало сил и даже жертв, но Суворов снова оказался прав: тяжело в учении – легко в бою!

Увидев, что окружен, Сераковский отдал приказ к отступлению, оставив прикрывать его майора Рафаловича с Брестским гарнизоном и артиллерией. Поляки построились в колонну, заслоненную с обеих сторон конницей под командованием Юзефа Понятовского и Петра Красинского, и через лес двинулись на Тересполь. Казаки преследовали их верст пять, потом отстали. Было уже шесть часов пополудни…

Отдыхать долго не пришлось: ночью Сераковский повел войска под Брест. Марш длился четырнадцать часов без передышки; люди валились с ног от усталости; надо было запастись провиантом, амуницией и заменить убитых лошадей. Все подходы к городу и мост через Буг генерал загородил пушками – и вовремя: на следующее утро, на рассвете, на остатки корпуса вновь налетели русские. По воздуху, что ли, Суворов их перенес?..

Пехота Буксгевдена и драгуны, прикрывавшие обоз, построились в боевой порядок и ускоренным шагом двинулись к реке, намереваясь переправиться вброд и зайти неприятелю в тыл. Оправившись от неожиданности, поляки выстроились в три колонны и начали ретираду под прикрытием артиллерии, огрызаясь ружейными выстрелами. Тотчас понеслись стрелой адъютанты Суворова с приказами: казачьим полкам и всей коннице – атаковать! Егерским батальонам – бегом! Гренадерам – поспешать за егерями! Мушкетерам – образовать последнюю линию и тоже не плошать!

Заняв выгодную высоту за деревней Коршин, Сераковский устроил на плотине три батареи из четырех пушек каждая, а еще одну батарею спрятал в лесу, оставив при ней засаду. Две колонны продолжали отступать; третья же разворачивалась для атаки на левый фланг русских вслед за ударом конницы, которая уже вступила в бой с казаками.

При виде этих приготовлений генерал-майор Исленьев стал отдавать энергичные распоряжения кавалерийским эскадронам, чтобы разом напасть на неприятеля с обоих флангов, овладеть батареями, опрокинуть конницу и смять пехоту. Пленных не брать! С Богом!

Генерал галопом скакал впереди. Гулкий, дробный топот копыт, свист ветра в ушах – или это кровь стучится в виски? И вдруг изо рва, как из-под земли, выросла пехота и открыла огонь.

Выстрелы, конское ржание со смертной тоской, крики раненых… «За мной!» Исленьев пришпорил коня и перемахнул через ров, рубанув на ходу незадачливого стрелка. В несколько минут дно рва покрылось мертвыми телами.

В это время генерал Шевич обогнал вторую отступавшую колонну и врубился в нее на всём скаку. Третья колонна приняла влево; ее истребил Исленьев. Под Шевичем убили лошадь; Исленьев принял командование всей русской кавалерией и продолжал теснить неприятеля, хотя кони уже устали и бежали из последних сил.

Остатки польской пехоты, бросив пушки, отступали через лес; русские подбирали пушки, но утомившиеся лошади не могли быстро тащить орудия по пашне. Лошадям помогали, подталкивая лафеты руками…

Жахнули первые выстрелы. Кони поляков метнулись вправо, и земля стала уходить у них из-под ног. Неумолимая, равнодушная, ненасытная топь засасывала отчаянно ржущих лошадей; всадники барахтались рядом, пытаясь дотянуться до спасительных веток и кустов; руки, невероятным усилием выпрастываемые из черной жижи, скользили и срывались; предсмертный крик переходил в глухое бульканье… Те, кому чудом удавалось выбраться, шатаясь, задыхаясь спешили вслед за пехотой, которая убегала стремглав, бросая на ходу оружие и амуницию. Лес уже прочесывали шеренги егерей; за уцелевшими поляками гнались казаки и добивали.

«Брестский корпус, уменьшенный при монастыре Крупчицком тремя тысячами, сего числа кончен при Бресте, – писал Суворов вечером донесение в Петербург. – Ее Императорского Величества победоносные войска платили неприятеля отчаянность, не давая пощады, отчего наш урон примечателен, хотя не велик; поле покрыто убитыми телами свыше пятнадцати верст. Мы очень устали».

Глава IX

– Comte de Saint-Albant! Pour votre courage et votre bravoure remarquable, je vous proclame chevalier de l’Ordre de Saint-Georges![26]

Александр торжественно взял игрушечную шпагу двумя указательными пальцами, поднес ее к кукле-офицеру на шарнирах, преклонившей колено, затем вложил шпагу в маленькую руку и посадил куклу на лошадь.

– Пфф!

Константин вскочил и сбил ногой всю колонну солдатиков вместе с только что награжденным графом.

– Когда он будет возвращаться, я устрою ему засаду в горном ущелье, разобью его отряд, а его самого повешу!

– Ты не можешь его повесить! – мягко, но назидательно возразил ему брат. – Если он будет захвачен в сражении, с оружием в руках, он военнопленный, а не шпион. К тому же он дворянин…

– Ну тогда расстреляю! – оборвал разговор Константин.

Александр тоже поднялся на ноги.

Ему было неловко играть в эти игры с придуманным героем, как будто они всё еще дети. Зимой ему сравняется семнадцать лет, он уже год как женат. Правда, они с Луизой… с Елизаветой в большей степени хорошие друзья, чем муж и жена, что вызывает неудовольствие бабушки. Мысль о том, чтобы сделаться отцом семейства, его страшит, как и призрак нависшей над его головой короны. Ах, он вовсе не хочет быть императором, повелителем огромной страны, раскинувшейся от моря до моря! Власть – такое тяжкое бремя… Как хорошо он понимает убиенного Людовика XVI, который в юности пришел в отчаяние, когда ему объявили о смерти деда и о том, что он отныне не дофин, а король Франции!.. Конечно, у них с Константином есть отец, который должен наследовать бабушке, но та недавно намекнула, что хочет передать корону старшему внуку, воспользовавшись своим правом назначать наследника. Это было бы нехорошо, нет, нехорошо. И как же папенька? Он и так вынужден сносить множество унижений, а такое… Александр с радостью уступил бы корону брату.

– Он бунтовщик и должен быть казнен! – гнул свое Константин.

Ему было уже пятнадцать лет, и он всё больше походил на отца: глубоко посаженные глаза под нависшими бровями, курносый нос, упрямый взгляд, капризные губы… Александр же со своими мягкими чертами уродился в мать. Все признавали, что старший внук государыни красив – гораздо красивее младшего, а ещё умнее, приветливее, учтивее… Александр знал об этом, и Константин тоже знал, и это заставляло его, обделенного любовью, быть еще неистовее, грубее, злее. Его не любят, потому что он правдив и прямолинеен, не умеет ловчить и лебезить перед бабушкой, как Саша! И ещё он любит папеньку – боится, но любит. И папенька любит его – в глубине души, не показывая этого явно. Здесь, в Петербурге, всё притворство: говорят одно, думают иное, делают третье. То ли дело в Гатчине! Армия – отлаженный механизм, пружина коего есть дисциплина; офицер – машина, а не человек, чем меньше он рассуждает, тем лучше; ему не надобны ни честь, ни здравый рассудок, ни образование, иначе из него вырастет такой вот граф де Сент-Альбан – мятежник, вольнодумец и изменник государю.

– Он храбрец и жертвует собой ради счастия народного! – возразил Константину Александр. – Пчела вонзает жало в сжавшую ее руку, муравей разит поправшую его пяту – мы же не виним их за это!

– Пфф!

Наверняка Александр не сам это выдумал, а где-нибудь вычитал. Или повторяет слова их учителя Лагарпа. Тот уже лет десять рассказывает им о том, что борьба за свободу может служить оправданием отказу подчиниться закону. Конечно, не только об этом. Геометрия, география, история, философия – Демосфен, Плутарх, Тацит, Локк, Мабли, Руссо, Гиббон, Дюкло… Лагарп старательно подбирал книги, написанные до Французской революции, поскольку при русском дворе многие считали его якобинцем. Книжный червь – что он знал о настоящей жизни? Не зря папенька не хочет его видеть и отворачивается, когда случайно оказывается рядом. Александр упивается уроками Лагарпа и ходит теперь на них вместе с женой, а Константин для него всегда был «господин осел». Asinus. Ну и пусть. Бабушка назвала его в честь римского императора в надежде, что он однажды воссядет на престоле в Константинополе, поэтому он с детства учил греческий. Теперь об этом «прожекте» даже не вспоминают, а Лагарп учит, что Константин Великий творил одно лишь зло, как и прочие кесари. Кому же верить? Диктатура – зло, народовластие – источник смуты; идеал правления – монархия, ограниченная Конституцией, но в Польше новую смуту вызвала как раз Конституция… Не всё ли равно? Он, Константин, никогда не станет российским императором; по крайней мере, с этим согласны все. А раз так, к чему забивать себе голову ненужными вещами? Осла не заставишь пить, если ему не хочется. У него будет лучшая армия в мире, повинующаяся движению его мизинца. В армии никто не посмеет высмеивать или оскорблять его, наоборот, все будут молча сносить его оскорбления. А графа де Сент-Альбана он всё-таки повесит.

* * *

Раму сломали, засовывая в петлю, и портрет покоробился. Жаль, что на виселице болтаются рядышком портреты, а не оригиналы – Браницкий, Щенсный Потоцкий, Ржевуский, Ежи Вельгурский – старший брат Михаила и Юзефа, предатель, курва москальская… В молодости Юзеф Зайончек был адъютантом Ксаверия Браницкого и в восемьдесят восьмом году осаждал вместе с войсками гетмана Очаков, помогая России. А теперь ему сорок два года, он председатель высшего уголовного суда и вынес изменникам родины смертный приговор. Да здравствует Конституция!

Виват! – откликнулась подвыпившая компания, нетвердым шагом ковылявшая мимо. В Варшаву пришел обоз с провиантом из Великой Польши – праздник! По улицам в очередной раз провели пленных пруссаков – ууу, курвины дети! Это Ян Генрик Домбровский, захватив Гнезно, двинулся дальше и разбил Фридриха Шекули, который напал на него в Лабишине. Виват, Домбровский! Виват, Мадалинский!

Компания нестройно затянула песню, а Зайончек поехал дальше – в Мокотов. На время своего отсутствия Костюшко оставил его командовать вместо себя. Уехал затемно, с Немцевичем, никому ничего не сказал – фьють! В Литву, к Мокроновскому. Повез ему золотой перстень с надписью «Отечество своему защитнику». И Ясинскому такой же. Хорошо хоть не Сераковскому! Защитники… Ему, Зайончеку, король пожаловал звезду ордена Воинской доблести – Virtuti militari – за битву под Зеленцами. Их было пятнадцать кавалеров: Юзеф Понятовский, Костюшко, Мокроновский, Михаил Вельгурский, Юстас Сангушко… В общем, пятнадцать. А потом запретил ее носить! Продался этой… курве! Он, Зайончек, человек гетмана, покинул лагерь Браницкого еще во время Четырехлетнего сейма и с тех пор не изменял своим убеждениям. Он ратовал за Конституцию, голосовал за Конституцию, сражался за Конституцию! Его нельзя купить, и не нужен ему этот перстень! И кто такой Костюшко, чтобы раздавать перстни от имени Отечества? Что за королевские замашки?..

В Литву он поехал… Костюшко же не поляк, он литвин. Так и пишет в своих универсалах, предназначенных для распространения в Литве: братья! А он, Зайончек, из польского шляхетского рода герба Свинка! И родился в Каменце, в Малой Польше!

При воспоминании о малой родине мысли в кудрявой голове генерала смешались и побежали в другую сторону.

Он не был в Каменце в 1779 году, когда туда прибыла, проездом из Константинополя, греческая куртизанка София Глявоне, содержанка камергера Боскампа-Лясопольского. Сын коменданта Юзеф Витт в нее влюбился и женился без родительского благословения, тайком. Вот уж обрадовались местные болтуны и кумушки! Есть о чем посудачить, кому кости перемыть. Но это еще что. Супруги отправились в Варшаву. В марте 1781 года Софию представили Святославу Августу, а в ноябре король лично явился в Каменец, чтобы поздравить старика Витта с рождением внука, появившегося на свет в Париже! Вся Европа лежит у ног этой… дамы, которой спешно придумывают царскую родословную. По возвращении из европейского турне ее муж уже не майор, а генерал. Вот как добываются чины при королях! София приглянулась князю Потемкину, правой руке императрицы Екатерины; чтобы сделать ему приятное, австрийский император пожаловал Витту титул графа Священной Римской империи. Во время осады Очакова новоиспеченная графиня живет в военном лагере светлейшего, а ее муж – снова генерал, но уже русской армии и комендант не Каменца, а Херсона. Потом Потемкин умер, но София нашла себе нового покровителя – Станислава Щенсного Потоцкого. Супруг польки из рода Мнишек, родившей ему одиннадцать детей, спутался с константинопольской курвой, изменив и жене, и родине! Смерть изменникам!

На щеках Зайончека сиял хмельной румянец, глаза были в красных прожилках, но душа требовала еще вина. Завидев корчму, стоявшую у Королевской дороги, он спешился и привязал поводья коня к кольцу, вделанному в стену. Сопровождавший его полковник Крапинский со вздохом пошел за ним.

В корчме было людно, шумно, душно и смрадно. Офицеры не сразу нашли свободное место за липким столом.

– Жид! Вина! – крикнул Зайончек. – Рейнского!

Когда на столе появился кувшин и две кружки, генерал встал и гаркнул:

– Виват, Домбровский!

– Виват! – грохнуло вокруг.

Надо было идти в Великую Польшу на помощь Домбровскому и Мадалинскому. Очистить ее всю, вернуть Гданьск, Торунь, Ченстохову. Русские ушли в Литву – скатертью дорога! Лишить их союзника – глядишь, по-иному запоют! Австрийцы в драку не полезут, они мастера загребать жар чужими руками. Чем пятиться задом, отступая из Литвы, лучше бы хватать зубами за пятки убегающего врага! Так нет же…

Зайончек перегнулся через стол к Крапинскому, дыша перегаром.

– Что ты скажешь про нашего Начальника? – спросил заплетающимся языком. – Как беспомощны все его распоряжения! Что он валандается с королем и его роднёй? Со всеми этими изменниками?

Крапинский беспокойно озирался, опасаясь, что генерала услышат, а Зайончек еще возвысил голос:

– Мы не остановимся, пока их всех не перебьем! – и стукнул кружкой по столу. – Да здравствует Конституция!

Стены корчмы содрогнулись от дружного крика.

* * *

Террор!

Только террором можно остановить полосу поражений. Страх перед неотвратимым наказанием за трусость поможет преодолеть страх быть убитым в бою. Победа или смерть! Только так выигрываются сражения и делаются революции! Пока поляки и литвины не привыкнут к победам, к ним следует применять методы устрашения. За мужество – награда, за трусость – смерть. И только так.

Читая повинное письмо Сераковского, Костюшко окончательно утвердился в этой мысли. Повинное письмо! Нет, не Сераковский виновен в поражении! И не погибшие в бою офицеры, которых он перечисляет там поименно, – изрубленные, израненные картечью, но не покинувшие поле боя! Вот он пишет: «Я отдал приказ подпоручику Сулковскому вернуться за пушками и вести с них огонь. Только один выстрел отпугнул всю неприятельскую кавалерию, а полк конной гвардии сомкнулся, окромя некоторых, кои позорно покинули поле чести и понесли в своих сердцах страх и тревогу». Вот они, истинные виновники! И пощады им не будет!

Здесь, в Литве, и даже в Варшаве распускают слухи, будто русские непобедимы. Бредни! Нонсенс! Он сам разбил их при Рацлавицах – разве об этом уже забыли? За что сражается русский солдат – за свободу, за независимость своей Отчизны? Вовсе нет! Когда он идет в бой среди лесов и болот, он не рассчитывает даже поживиться за счет неприятеля, взяв какой-нибудь город «на царя». Но он привык повиноваться своим командирам, потому что знает: за малейшую провинность его сурово накажут. Страх наказания гонит его вперед, на пули и штыки, а радость от того, что он остался жив, усиливает упоение победой. Солдат – такое же ремесло, как и все прочие; дело мастера боится, а прежде чем стать мастером, ученику приходится сносить множество побоев. Но стоит ему поверить, что он может побеждать, как его уже не остановить. Так почему же поляки не верят, что они на это способны? Где она – польская гордость?

«Есть немало свежих доказательств тому, что наш солдат, пренебрегая опасностью, побеждал и не ведал утрат, а стоило ему осрамиться, показав спину, как его догоняла смерть, унижение и позор, что еще горше, – написал Костюшко в обращении к армии Сераковского, в ответ на «повинное письмо». – Еще есть время отплатить за нанесенное оскорбление, заслужить себе славу и поддержку народа. Все офицеры и солдаты, кто своим мужеством поможет одолеть неприятеля и вызволить Отчизну из его когтей, получат в собственность наделы земли из государственных вотчин, чтобы спокойно проводить там свои дни по окончании трудов и забот, покрытые славой. А трусы пусть знают, что их ждет. Перед каждым сражением в тылу будет стоять взвод пехоты с двумя пушками, заряженными картечью, чтобы стрелять по бегущим с поля. Пусть выродки, недостойные называться поляками, лучше сгинут от своих, чем своим бегством погубят Отчизну и опоганят славу польского оружия».

Вот так. Еще до отъезда в Гродно Костюшко приказал Орловскому всех офицеров, самовольно отлучившихся из армии и обнаруженных в Варшаве, немедленно вернуть в Литву, к Сераковскому, чтобы генерал сам вынес им приговор, а после передал на утверждение главнокомандующему. Пусть и генералы учатся проявлять твердость. И главное – гласность: все должны знать, за что расстреливают трусов.

«Только покажите им свою смелость, не отступайте ни шагу с поля битвы, выдержите хотя бы одно их наступление, и я ручаюсь вам: вы увидите, как они с позором побегут, – писал Костюшко из-под Вишнева, где стоял обоз. – Предупреждаю все войска, что если кто-нибудь станет говорить, будто москалям не стоит сопротивляться, или закричит во время сражения, что они зашли к нам в тыл, что все пути отрезаны и тому подобное, так приказом по команде он будет отдан под полевой суд, закованным в железа, и если вина его подтвердится, то расстрелян».

Тадеуш прекрасно понимает чувства Мокроновского, которому приходится вести в бой какой-то сброд, зная, что позор поражения падет на него. Ничего, время еще есть, не всё потеряно. Только бы не допустить соединения Ферзена с Суворовым. Зайончек перенес свой лагерь из Мокотова в Прагу, Юзеф Понятовский занял позиции на левом берегу Вислы. Костюшко отправил Домбровскому и Мадалинскому приказ срочно выдвигаться к столице, а Мокроновскому – оставить Литву и идти ему на подмогу. «Приказываю генералу Мокроновскому выслать во время битвы часть пехоты с пушками, заряженными картечью, за наши линии и стрелять по бегущим. Пусть каждый знает, что, идучи вперед, получит победу и славу, а с позором отступая в тыл, обречет себя на подлую смерть. Если же среди военных имеются такие, кто уверен, будто москалей невозможно побить, кому безразличны Отчизна, вольность и слава, пусть такие сразу заявят о своем увольнении со службы, пусть не занимают места воинов, не тревожат других в час битвы своим бегством. Любому мужчине стыдно убегать, а для вольного человека стыдно даже помыслить о бегстве. С болью в сердце устанавливаю я эти суровые правила, но голос Отчизны и ее целостность требуют их применить».

* * *

Предрассветную тишину разорвал грохот канонады. Подскакал Фишер; прокричал, перекрывая гул выстрелов, свист ядер и шум взрывов:

– Неприятель в боевом порядке наступает на нас!

Это, впрочем, было видно и так. Со стороны Ухачей маршировали зеленые мундиры – четырьмя отрядами в три линии, с развернутыми знаменами; слева, от Кавенчина, уже показалась конница; справа по берегу Окржейки пробиралась колонна гренадер, исчезая в лесу. Началось! Костюшко легко вскочил в седло; Немцевич последовал его примеру.

– Отправить гонца к Понинскому, пусть выступает, – сказал главнокомандующий адъютанту, передав ему заранее заготовленный приказ. – Пошлите Рудницкого спалить ту деревню, – махнул он рукой вправо, – чтобы ее не захватили и не ударили нам в тыл.

Издали обменявшись условным жестом с Сераковским, который командовал центром, Костюшко поскакал на левый фланг, к эскадронам литовской конницы. За спиной послышались крики, пронзительный визг, детский плач… Немцевич обернулся: над пылающими хатами поднимались клубы черного дыма; босые бабы в сбившихся с головы платках, прижимая к груди детей, бежали к лесу; мужики тащили за собой упиравшихся коров, дети постарше гнали хворостинами гусей, куры разлетались в разные стороны; собаки с лаем бросались на солдат, их били прикладами…

– Тадеуш… – начал Юлиан, но увидел, что друг уже далеко. Он опомнился и поспешил за ним.

Немцевич впервые участвовал в кавалерийской атаке. Он старался не терять из виду перо на шапке Тадеуша. «Равняйтесь на мой белый султан, вы найдете его на пути победы и чести», – вспомнились ему слова Генриха IV, французского короля-воина. Стремительная скачка, новизна ощущений, осознание своей причастности к чему-то великому, историческому – всё это вызывало у него эйфорию. Вот она – поэзия жизни! С саблей наголо, он мчался рядом со своими братьями, скакал на неумолимо надвигавшегося врага и не испытывал страха. Когда раздался короткий свист и пуля ударила его в правую руку повыше локтя, заставив выронить саблю, он не почувствовал боли. Из раны хлестала кровь – алая, горячая. Он пролил кровь за свою Отчизну! На глаза навернулись слезы радости, но почти тут же в них потемнело; Немцевич свалился с коня.

Мосты через Окржейку были разломаны, их пришлось срочно восстанавливать. Пока гренадеры подполковника Николая Тучкова и мушкетеры Курского полка, оправившись от первого натиска поляков, штурмовали гору, на которой стоял Мацеёвицкий замок, а Денисов скакал в третью атаку на польскую конницу, генерал-майор Рахманов перешел через плотину и атаковал правый фланг мятежников; отряд, посланный Тормасовым, уже заходил им в тыл, чтобы обрушиться на косиньеров. Тем временем казаки перехватили гонца с приказом от Костюшки и отвели его к Ферзену.

В третью атаку Федор Петрович Денисов вел не только своих казаков, но и драгун, присланных ему в помощь генералом Хрущовым. Численный перевес был на его стороне; нельзя дать полякам снова выстроиться, гнать их, гнать и рубить! Эге, да они отступают не для перестроения – утекают, собаки! Улюлю! Ату их!..

– К Варшаве! Защищать короля! – полковник Войцеховский поворотил коня и дал ему шпоры.

Уланы устремились за ним; Пинская бригада, увидев это, тоже пустилась наутек.

– Побойтесь Бога, стойте! Соберитесь вместе, иначе нас всех перебьют поодиночке! – кричали уланы на ходу. Конечно, их никто не слушал.

Вон Костюшко, приметил Денисов, – в серой свитке, без шапки, но это он. Скачет во весь опор – но не чтобы спастись. Это он пытается, точно пастуший пес, обойти своих героев сбоку и заставить их повернуть коней, погнать их назад. С ним всего горстка верных людей… Эй, ребятушки! Наперерез ему!

Казаки мчались справа, со стороны леса, но и слева, на том берегу Окржейки, показалась стайка воронежских гусар, вступивших в охоту за славной добычей. Денисов уже не мог рассмотреть, что происходит: уклоняясь от сшибки, поляки порскнули врассыпную. Костюшко спустился в ров, а на ту сторону не выехал…

– Андриан, собирай людей, пусть бросят всё – добычу, даже пушки, – ищите Костюшку!

Подполковник Андриан Денисов, служивший под началом дяди, помчался исполнять его приказ.

К полудню всё было кончено: от семитысячной армии повстанцев осталось не более тысячи человек, бежавших к Варшаве; остальные убиты или взяты в плен вместе с двумя десятками пушек и двумя знаменами. Большой зал Мацеёвицкого замка был полон генералов. Немцевич не помнил, как сюда попал, кто вынес его с поля битвы и перевязал ему рану. Что с Костюшкой? Никто этого не знал – ни Сераковский, ни Князевич, ни Каменский, ни даже Фишер, тоже оказавшийся здесь.

Польские офицеры переговаривались между собой вполголоса, и Немцевич услышал, что они клянут Адама Понинского. Почему он не выполнил приказ? Если бы он переправился через Вислу, как было задумано, и ударил в тыл русским, пленными сейчас здесь были бы Ферзен и Тормасов! Чего вы хотите, панове? Его отец давным-давно продался москалям, у него имения в австрийской Галиции. Шельма известная, король даже отобрал у него орден Белого орла. Цо з яблуни спадне, недалéко упадне… При чем тут отец? Сын – настоящий патриот, и с русскими в прошлую войну сражался храбро – получил крест от короля, и в эту войну австрийцев бил – получил перстень от Начальника… Ай, бросьте; это он нас всех предал. И Начальник погиб из-за него…

Погиб? Нет! Не может быть… Никто не видел Тадеуша убитым. Возможно, ему удалось спастись! Хотя… Тадеуш не такой человек, чтобы думать о спасении своей жизни. Он сам говорил: победа или…

…Четыре человека неслись по дороге на Кремпу; остальные были зарублены или сдались в плен. Отстреливаться было уже нечем; кони устали. «Стой! Стой!» – раздалось сзади, почти за самой спиной. Тадеуш в отчаянии пришпорил коня, который перемахнул через сломанное прясло на луг, манивший обманчивой зеленью. Топот копыт тотчас сменился чавкающим звуком; конь захрипел, изнемогая; Костюшко загадал: если доберется вон до того дерева – спасены…

Сзади послышался звон скрещенных сабель, хриплое рычание, потом вскрик, конское ржание, шум падающих тел… Тадеуш не оборачивался: неотрывно смотрел на заветное дерево. Черт, перед ним канава… Ну же, друг! Конь оттолкнулся задними ногами, поскользнулся на грязи и упал, придавив седока.

– Давай, выбирайся!

Над Костюшкой нависли два казака; один ткнул его дротиком в бок и в ногу. Боль ожгла так, что вспыхнуло красным в глазах. Конь, рванувшись, встал и ушел в сторону.

В кармане кафтана лежал заряженный пистолет, который Тадеуш приберегал для себя, но было поздно. Вытащив пленника из лужи, казаки стянули с него сермягу; кошель и часы он отдал сам. Откуда ни возьмись, появился корнет в ярко-красных рейтузах, с белым султаном на каске, с развевающимися черными лентами за спиной, – взмахнул саблей и рубанул безоружного по голове. Костюшко без звука рухнул на землю; корнет успел еще полоснуть его по шее…

– Не убивайте! Это Начальник!

Польский драгун, замертво лежавший на земле, теперь вскочил на ноги. Перепуганные казаки бросились к лошадям; корнета и след простыл. А сюда уже скакал Андриан Денисов, и насупленные его брови предвещали грозу…

…Тревога грызла сердце острыми зубами; муки неизвестности становились нестерпимы. Наконец, в пятом часу вечера в зал зашли казаки с носилками из плащей, закрепленных на пиках. На носилках лежал израненный человек. Немцевич бросился к нему – и разрыдался: Тадеуш!

У Начальника рассечена голова, пробито левое легкое, исколоты бедра… Он был без сознания, но жизнь в нем еще теплилась – зеркало, поднесенное к бледным губам, запотело. Андриан Денисов сам промыл и перевязал ему раны.

Костюшку поместили отдельно от других пленных; Немцевич упросил оставить его рядом. Тадеуш лежал, точно мертвый, а рядом галдели казаки, рассказывая сальные анекдоты и то и дело разражаясь громким смехом. Прикорнув на соломе рядом с Костюшкой, точно мать у постели больного ребенка, Юлиан в большей степени страдал морально, чем физически, хотя смертельно устал за этот день и совсем ничего не ел. Рука тоже болела. Наконец, наступила глухая ночь, свет погасили, и гомон сменился стонами и бредом раненых. К Немцевичу сон не шел. Только на рассвете он смежил отяжелевшие веки, но тут Костюшко очнулся. Открыл глаза, повел ими, не узнавая, увидел Юлиана, спросил:

– Что со мной? Где мы?

– Мы ранены и в плену у москалей, – шепотом пояснил ему Немцевич. – Я с тобой и тебя не покину.

Тадеуш снова закрыл глаза, из уголков их выкатились слезинки.

– Как хорошо иметь в несчастье друга, – прошептал он чуть слышно.

Днем к ним снова пришел Андриан Денисов и привел с собой хирурга, который осмотрел и наново перевязал раны Костюшки.

– Не надобно ли вам чего? Я знаю вас и великому человеку готов сделать всякую помощь.

– Я тоже вас знаю, – спокойно отвечал Тадеуш. – Вы полковник Денисов. Благодарю вас, ничего не надо.

Денисов ушел. Пистолет, вынутый из кармана великого человека, он оставил себе на память – как реликвию.

* * *

Войдя в дом, пан Рудницкий раздраженно хлопнул дверью. Никого! Пана никто не встречает, не раздевает, не подает ему умыться – все слуги роют окопы в Праге! А он должен платить им жалованье! Пся крев!

Жена проворно спустилась по лестнице, с первого взгляда поняла, что муж не в духе, и не стала ни о чем расспрашивать, сказала только, что обед готов, но если он не слишком голоден, они подождут Петруся. Пан Рудницкий буркнул что-то неразборчивое и тяжело потопал по скрипучим ступенькам наверх.

Езус Мария, когда всё это кончится! Надо было еще месяц назад сдать Варшаву пруссакам, так нет же, они все патриоты! Горланить на улицах, ставить виселицы, отлынивать от работы под предлогом военных учений, рыть никому не нужные окопы и грабить почтенных горожан, сколотивших состояние трудом нескольких поколений, – это называется быть патриотом! В стране разруха, торговля в упадке, вчерашние богачи превращены в нищих, а голь голью и осталась, самого нужного достать нельзя – зато свобода! Права человека! Право-то одно – выбирать себе начальников, зато повинностей – по самые ноздри!

Пан Рудницкий содрал с себя куртку, в которой только что сам экзерцировал с карабином, хотел швырнуть ее на пол, но вовремя вспомнил, что подобрать некому, и бросил на стул.

Взгляд зацепился за листок «Правительственной газеты», лежавшей на столе. Кто принес ее сюда? Не иначе Петрусь. Несколько абзацев из воззвания Костюшки отчеркнуты карандашом:

«В неравном бою с превосходящими силами неприятеля вы понесли тяжелейшие утраты, испытали столько бед и мучений, но я должен напомнить, что мы живем в такое время, когда во имя свободы каждый из нас должен принести большие жертвы, когда для достижения всеобщего прочного благосостояния каждый из нас должен пройти через страдания.

Всегда помните, что эти страдания (если так можно назвать жертвы, приносимые Родине) – кратковременны, но как раз ими и будет вымощена дорога к свободе и независимости страны, когда вам будут уготованы вечные дни славы и счастья.

Сегодня, как никогда, необходимо срочно удвоить наши усилия для спасения Родины, а правительство, со своей стороны, должно сделать всё возможное, чтобы облегчить участь граждан. И поэтому комиссиям по поддержанию порядка я настоятельно рекомендую убеждать и заверять людей в том, что всё их имущество останется в целости и сохранности и будет взято под защиту правительства. Крайне важно, чтобы незамедлительно оплачивались все ценности, передаваемые поляками по требованию конституционных законных властей. И, наконец, вы должны быть абсолютно уверены в том, что все ныне возложенные на вас обязательства будут отменены после войны. Тогда же избранные вами представители учредят Национальное собрание. Оно и сформирует такое правительство, какое вы пожелаете, и которое обеспечит вам спокойную жизнь и благополучие».

Холера ясна! Пан Рудницкий скомкал газету, но тотчас передумал, расправил, потом сложил вчетверо и спрятал под пресс-папье: пусть полежит пока, только на глаза не попадается, а уж потом, когда Петрусь про нее забудет, он ее в огонь…

Ведь как задурили голову молодежи, канальи! Старший, Юзеф, бредит Костюшкой, записался в армию и отправился «сражаться за Отечество». А того не соображает пустой своей головой, что если с русскими не сладила польская коронная гвардия, сызмальства военному делу обучавшаяся, куда на них ему-то, неделю назад взявшему в руки ружье? А от младшего только и слышишь: Коллонтай да Коллонтай. Этот Коллонтай, чуть только жареным запахнет, сразу ноги в руки – и за границу удерет, так все патриоты поступают, а нам-то здесь оставаться. Развесили уши, олухи: нынешние конфискации временные, зато потом верных сынов Отечества наградят землей из государственных вотчин и по облигациям с лихвой рассчитаются… Тьфу! Строил индюк планы на воскресенье, а в субботу его съели.

Жена заглянула в комнату: Петрусь пришел, можно садиться за стол. Вот ведь… Раньше, в былые-то времена, рыбы да дети голоса не имели, а теперь приходится опасаться, что собственный сын донесет на тебя как на плохого патриота и изменника Родины. Пся крев…

Петрусю только шестнадцать, но он строит из себя взрослого. Рассказывает за столом, как они учились бросать гранаты. Жаль, что нет у него денег на коня, а то бы он записался в конницу, в гусары, и подался к Мадалинскому. Но в кавалерию без своего коня не принимают, только на фураж деньги выдают. Отец засопел, но сдержался.

Сын вдруг обратил внимание на то, что ест суп оловянной ложкой. Удивился, присмотрелся – столового серебра как не бывало, все приборы оловянные, кувшинчики глиняные, солонка деревянная.

– Папа, а куда всё делось?

– Да как же, сынок, – с деланным спокойствием отвечал ему пан Рудницкий, послав выразительный взгляд жене, – вышел приказ все золотые и серебряные предметы сдать в недельный срок. Обменять на облигации.

– И ты сдал?

– А как же, – не моргнув глазом, сказал отец, который сегодня рано утром запихал все блюда, ложки и солонки в большой сундук с двойным дном. – В накладе не останемся: после войны по облигациям деньги свои обратно получим, да еще и с лихвой. И налоги теперь есть чем платить.

Жена Рудницкого потупила глаза, машинально мешая похлебку в своей тарелке.

– Я горжусь тобой, папа! – прочувствованно сказал Петрусь. Потом вдруг вспомнил: – Можно ведь и монеты сдать! У нас еще остались?

– Остались! – почти выкрикнул пан Рудницкий, начиная закипать. – А с чем мать завтра на рынок пойдет? За бумажки, что ли, ей молоко, мясо, яйца, меду продадут? Или вон кофию, который ты по утрам пить любишь?

Мать всплеснула руками и выбежала, будто что-то позабыла на кухне. Петрусь положил ложку.

– Ты прав, папа, – сказал он упавшим голосом. – Мы слишком роскошно живем. Не как настоящие патриоты. С завтрашнего дня я не буду пить кофе.

* * *

Колокол звенел однотонно, уныло, тревожно, как будто отсчитывал минуты, остававшиеся до страшного конца. Кто-то постучал с улицы в окно; Огинский распахнул створки.

– Казаки! – прокричал ополченец. – Скачут сюда, и десяти верст не будет!

Члены порядковой комиссии мигом прервали заседание, вскочили из-за стола и поспешили к выходу. Огинский пытался их остановить, говоря, что, возможно, это ложная тревога – откуда взяться казакам в пятидесяти верстах от Варшавы? Один из комиссаров обернулся к нему, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и вышел: время дорого.

Три недели назад Огинский с легкостью получил от Костюшки разрешение выехать в свою деревню Соколув под Варшавой, на Гродненской дороге: граф считался добровольцем и не был обязан неотлучно находиться при армии, да и на литовском фронте затишье. Начальник тогда еще не знал о поражении Сераковского. Но отдых среди буколических пейзажей продлился недолго. Члены комиссии спешно грузили на подводы, какие удалось достать, поветовую кассу и товары со складов. Время поджимало, казаки приближались, подвод не хватало – забрав то, что успели, выехали в Венгрув.

Заночевать там оказалось большой ошибкой. Спать всё равно не пришлось: улицы оглашались женскими воплями и гортанными криками евреев, спешно покидавших город, а гостиницу, где остановились члены комиссии, осаждали беглецы из окрестных деревень и местечек, искавших защиты у «начальства». Паника достигла своего апогея, когда по мощеной площади, на которой стояла гостиница, зацокали подковы и раздалось удалое гиканье. Мы в ловушке!

– Псст! Васпан! – Огинский увидел, как почтмейстер Майснер делает ему какие-то знаки, и поскорее вышел из залы, где комиссары говорили все разом, не слушая друг друга.

Длинный узкий коридор, вонючая лестница со скользкими ступеньками, которые приходилось нащупывать ногой в темноте, выход на задний двор. «За мной идите, васпан. Тише, прошу вас». У калитки смазаны петли. «Осторожно! Пригнитесь». За забором человек держит в поводу коня. «Он вас выведет, васпан. С Богом!»

Все дороги уже перекрыты казаками. Молчаливый проводник вёл Огинского окольным путем. В кромешной тьме они пробирались через дремучий лес, но мужик видел, словно кошка. Когда они выбрались на дорогу, проводник, ни говоря ни слова, указал пальцем вперед. Вглядевшись, Огинский различил чернильные тени, застывшие на фоне темно-серого неба, – засада у моста на главной дороге. «Лошадь добрая, васпан, вывезет».

Конь действительно оказался хорош: Огинский одним духом проскакал верст двадцать, проскользнув мимо всех пикетов на дороге. Но только он остановился передохнуть, как на дороге показались казаки, посланные за ним в погоню. Небо уже светлело, времени на раздумья не было. Михал снова вскочил в седло и остановился только у Кобылки, в дюжине верст от Варшавы, где были выставлены польские сторожевые посты. Лошади требовался отдых, поэтому Огинский задержался там на два часа, а потом поехал шагом, изредка переходя на рысь. На заставе под Прагой он встретил знакомого офицера – бригадного генерала Лазницкого, который огорошил его новостью: наши войска разбиты под Мацеёвицами, Костюшко в плену у москалей, а Суворов идет на Варшаву. Остаток пути до своей квартиры Михал проделал, как в тумане. Как хорошо, что Изабелла уже добралась до Вены.

Глава Х

«Милостивый государь! Практически полный разгром польской армии, против которой я имел честь сражаться, пленение огромного количества солдат, офицеров, военачальников и даже верховного главнокомандующего и вождя революции 1794 года – таковы, государь, следствия событий 10 октября.

Будучи уверен, что Ваше Величество и Речь Посполитая восстановили Ваши полномочия и все прежние права, я обращаюсь к законному правительству с просьбой освободить русских генералов, офицеров, солдат, служащих, сотрудников дипломатического корпуса и членов их семей, а также мужчин и женщин, кои вопреки праву народов до настоящего времени находятся под арестом.

Я желал бы, чтобы все указанные персоны были направлены в расположение армейского корпуса под моим командованием. Рассчитываю на незамедлительное исполнение сей просьбы и со своей стороны обязуюсь предпринять все имеющиеся в моем распоряжении меры для оказания содействия оным персонам.

В надежде на то, что подобные шаги, не приносившие в прошлом никаких результатов, обеспечат Польше спасительный и прочный мир, и я уже в конце нынешнего года смогу лично выразить свое почтение Вашему Величеству, заранее прошу принять уверения в моем весьма высоком к вам уважении.

Барон фон Ферзен».

Понятовский снял очки, положил их на стол рядом с письмом, встал и подошел к окну.

Он уже выпил столько чаш унижения, что вкус горечи стал привычен. Все хотят его погибели. И он снова оказался меж двух огней.

Вряд ли барон фон Ферзен настолько наивен или плохо осведомлен, чтобы думать, будто пленение Костюшки (его печать стояла на письме в подтверждение этого утверждения) вернуло королю утраченную власть. Законное правительство… Все права дает только сила. Чувствовал ли он себя когда-нибудь сильным за все тридцать лет своего правления?.. Сила – это когда можешь диктовать свою волю другим. А он способен только торговаться, ловчить, увиливать, умасливать, уговаривать… Польшу уже не спасти. Соломинка переломилась. Тонкая ниточка, на которой держится его собственная жизнь, – последняя фраза русского генерала. Нынешнее «законное правительство», заседающее в Ратуше, вряд ли рассчитывает на выражения почтения со стороны Ферзена при личной встрече, но если барон не сможет засвидетельствовать его королю по причине… внезапной смерти последнего… скорее всего, эта встреча пройдет еще менее гладко.

Понятовский вернулся к столу, водрузил очки обратно на нос, взял чистый лист бумаги и написал короткую учтивую записку господам из Наивысшей национальной рады, обернул ею письмо Ферзена, запечатал и отослал.

Однако барон ждет ответа от него самого. Нельзя же, в самом деле, признать своим молчанием, что он уже не является правителем собственной страны. Ему ведь предстоят непростые переговоры с Екатериной… С другой стороны, до этих переговоров ещё надо дожить, что отнюдь не само собой разумеется.

Король вызывал к себе по очереди людей, с мнением которых считался, внимательно их выслушивал, благодарил, отпускал; сопоставлял их советы, размышлял… В результате гонец повез Ферзену такой ответ:

«Милостивый государь! Каким бы печальным ни стало поражение части польской армии 10 октября, какой бы горестной ни явилась утрата достойнейшего человека, заложившего основы независимости нашего государства – всё это, однако, не смогло поколебать стойкость и твердость тех, кто торжественно поклялся победить или погибнуть в борьбе за свободу.

И Вы нисколько не удивитесь, милостивый государь, что мы не можем принять Ваше предложение об освобождении русских пленных, которых мы рассматриваем как залог для поляков, чья судьба находится в Ваших руках.

Если Вы действительно желаете содействовать обмену ваших пленных на наших, мне было бы весьма приятно сотрудничать с Вами в этом направлении.

Станислав Август».

В это время в Раде тоже шли бурные дебаты. Закжевский и Вавжецкий говорили, что, пока Костюшко в плену и его жизнь в опасности, следует придерживаться осторожности и не действовать сгоряча; Коллонтай и Потоцкий возражали, что именно эта сдержанность и осторожность довели Отчизну до столь отчаянного положения – революции так не делаются! Народу уже пора понять, что время королей прошло, хватит кланяться Понятовскому и его родне, хватит ломать шапку перед магнатами! В стан Ферзена отправили письмо, адресованное Тадеушу Костюшке: Рада согласна отпустить на волю всех русских военнопленных в обмен на его освобождение.

* * *

Якуб сидел в мягком, покойном кресле и рассматривал на свет янтарное вино в английском бокале-колокольчике на изящно ограненной ножке. Откупоривая очередную бутылку, Михал сказал, что токайское надо пить с друзьями, чтобы оно не досталось врагу. Что он имел в виду? Он думает, что мы сдадим Варшаву?.. Вряд ли, просто пошутил.

Пять дней тому назад, добравшись до Варшавы из Гродно после тяжелого марша через Соколку и Белосток (три пароконные фурманки, на которые Конопка погрузил реквизированное серебро, деньги и архив Гродненской порядковой комиссии, постоянно увязали в грязи), Ясинский случайно встретил на улице Огинского. Тот пригласил его из вежливости отобедать у него дома, и Якуб согласился. А через пару дней вернулся снова, на правах боевого товарища.

Его тянуло в уют, покой, ощущение мирной жизни. Потрескивают поленья в камине, тикают часы в виде колесницы Феба, хозяин в бархатной домашней куртке с ногами улегся на кушетку, посасывая длинный чубук, – не сравнить с его холодной, не убранной квартирой. Здесь так и кажется, что сейчас услышишь шорох шелковой юбки и легкую поступь маленьких ног…

Текля… Якуб не писал ей, чтобы не навлечь на нее беду. А она не знает, куда писать ему, не знает, жив ли он вообще…

Заняв Вильну, русские оттеснили разрозненные польские отряды дальше на запад. Батальон русской пехоты плыл на лодках из Олиты в Ковно, чтобы разбить их окончательно. Но генерал Мейен с пятью ротами солдат затаился в лесах по берегам Немана; казаков и карабинеров из отрядов охранения, следовавших сухим путем, он пропустил, а лодки с пехотой потопил, забросав их бомбами. Это была последняя победа польского оружия в Литве…

Хорошее вино. Сладкое, жгучее, как поцелуй. От него кровь быстрее бежит по жилам, разливая тепло по всему телу.

Взгляд Якуба упал на скрипку в потертом чехле, которая лежала на комоде. Он вспомнил, как Михал сочинял на этой скрипке мелодию на его стихи, как они потом пели вдвоем боевую песню, меняя то строчку, то музыкальную фразу… Они оба обросли недельной щетиной, но перед тем как ехать в город с обращением Ясинского к населению, граф Огинский велел себя побрить, оставив только усы… Сейчас он без усов, но с бакенбардами, подстрижен и выбрит на европейский манер. Чернобровый, большеглазый, ямочка на подбородке… Красивый. И жена его тоже хороша собой, Якуб как-то раз видел ее. Жалко будет, если… Да, надо ему сказать.

– Михал, вступайте в клуб якобинцев!

Огинский негромко рассмеялся, выпустив изо рта облачко табачного дыма.

– Право, в самом деле, – настаивал Ясинский. – Вас могут повесить, а меня это безумно огорчило бы.

– Повесить меня? – Брови Огинского удивленно вскинулись.

– Надеюсь, вы понимаете, что для спасения Польши необходимо расправиться со шляхтой.

Граф Михал улыбнулся.

– В таком случае нам с вами обоим не сносить головы, вы ведь тоже шляхтич.

Якуб замолчал, подыскивая слова. Какая-то верная мысль носилась у него в голове, но он никак не мог ухватить ее. Голос Огинского теперь долетал до него словно сквозь вату:

– Я уже состою в достойном клубе, члены которого не пощадят своих сил и даже жизни для защиты Отечества.

– Ну да, конечно! В клубе Понятовского, Вельгурского, Мокроновского, Бышевского, предателя Понинского! – Ясинского прорвало. – Как вы не понимаете, что быть шляхтичем сегодня уже не почетно, а позорно! Быть шляхтичем, чтобы тебя мешали с теми, кто прячется по хатам землеробов, лишь бы не идти в Посполитое рушение и не платить, а когда на них падает жребий рекрутчины, так они вспоминают, что они шляхта! Не замай! Благородство должно быть внутри человека, где бы он ни родился, а не в потертом, нелепом гербе! Не случайно французские аристократы – настоящие аристократы, аристократы духа – отказались от дворянской частицы «де»! Те, кто держится за эту частицу, сейчас ведут жизнь содержанок в Петербурге, под крылом у двуглавого орла!

– Якуб! – Огинский сел, прислонив чубук к стенке кушетки. – Ну нельзя же, в самом деле, обвинять во всех грехах целое сословие! Во всяком сословии найдутся люди достойные, а если кто-либо совершил преступление и заслуживает наказания, его следует предать справедливому суду, кем бы он ни был!

Ясинский понурился, его боевой запал внезапно иссяк. Слезы подступали к глазам, и он несколько раз моргнул, чтобы прогнать их.

– Михал, поедемте в Париж, – сдавленным голосом сказал он. – Здесь остались одни предатели и трусы, нам нечего с ними делать.

– Зачем же так далеко? – возразил Огинский, желая обратить всё в шутку. – Это долго и утомительно. Не стоит отправлять себя в изгнание из-за нескольких недостойных соотечественников. Не лучше ли взять в руки оружие и…

– Вы правы! – Ясинский резко вскочил на ноги; его качнуло в сторону, он ухватился за край каминной полки. – Я последую вашему совету.

Поставив бокал с недопитым вином, он молча вышел из комнаты мимо растерявшегося Огинского и, досадуя на себя за плохо слушающиеся ноги, спустился по лестнице. На улице его обдало резким, холодным ветром, и винные пары моментально улетучились. Якуб двинулся вперед твердым, широким шагом.

Огинский задумался. Какая-то тревожная мысль точила его, не давая покоя. Ясинский чего-то не договаривает. Вернее, в чем-то проговорился, но не до конца. Эх, надо было удержать его и расспросить получше. Но всё же и того, что ему известно, достаточно, чтобы… граф Михал велел подать ему мундир и поехал к новому главнокомандующему.

…Если бы месяц назад Томашу Вавжецкому, выводившему свои отряды из окружения в Литве, чтобы пробиваться к Варшаве, сказали, что он станет генералиссимусом, он бы только посмеялся над этой неуместной шуткой. Но вот обстоятельства круто изменились, его друг Тадеуш Костюшко, произведший его в генерал-лейтенанты, в плену, и все уговаривают Вавжецкого занять место Костюшки, несмотря на полное отсутствие у него военных навыков и таланта. В своё время так же уговаривали Тадеуша – никто не хотел выходить вперед и вести за собой людей по узкому мосту через пропасть. Теперь же всем было ясно, что мост вот-вот надломится. Кто же захочет идти по нему дальше, когда есть возможность выбраться…

Наивысшая национальная рада назначила Вавжецкого главнокомандующим через два дня после несчастного дела при Мацеёвицах; генералы тотчас сообщили об этом в своих дивизиях, армия поклялась в верности новому Начальнику. А тот еще противился, не поддаваясь уговорам. Прошло еще четыре дня, прежде чем Вавжецкий принес присягу, а потом он еще неделю осваивался с новой ролью. Наконец, «Правительственная газета» опубликовала воззвание Вавжецкого к народу, в котором он призывал армию отомстить за Костюшко, а население – пожертвовать всем ради избавления от вражеского гнета, признавая, что уповать они могут только на Бога.

При виде Огинского Вавжецкий приветливо улыбнулся и вышел ему навстречу: земляки должны держаться вместе. Граф Михал изложил ему свои опасения в самых сдержанных выражениях, чтобы не выглядеть паникёром: его предупредили достойные доверия люди, что партия якобинцев готовит бунт с целью низвержения короля и истребления всех приближенных ко двору. Последствия подобного кровопролития были бы губительны для Варшавы и для Польши, его необходимо предотвратить. С другой стороны, как ни прискорбно, становится очевидно, что Варшаве вряд ли выстоять под напором наступающих войск неприятеля, а попасть в плен к русским для Огинского равнозначно путешествию в Сибирь, ведь после Динабурга за его голову назначена награда. Исходя из всего вышеизложенного, он предлагает главнокомандующему послать его с поручением к какому-либо войску, верному королю и ныне сражающемуся с пруссаками, чтобы… Воспользовавшись мимолетной заминкой, Вавжецкий остановил его: он всё понял. Сев за стол, он написал записку к генералу Ромуальду Гедройцу, стоявшему лагерем в двадцати верстах к югу от Варшавы; туда же должен был подойти Ян Генрик Домбровский с шестью тысячами солдат, срочно отозванный из Великой Польши.

Ясинский видел, как Огинский вошел в дом, занимаемый главнокомандующим. Значит, он не ошибся в Михале: это добрый патриот и храбрый человек. Сам он только что был у Вавжецкого и попросил направить его на передний край – в Прагу. Вавжецкий передал под его командование корпус в четыре тысячи солдат и поручил защищать Таргувек, прикрывавший линию обороны с севера.

* * *

Сосновый лес обманчиво прозрачный, но деревья растут так близко друг к другу, что верхом проехать трудно, да еще и торчащие сухие сучья цепляют, царапают. Рядом – и того хуже: крепкие дубы раскинули свои могучие ветви над густым подлеском. Тропинки узенькие, ехать приходится гуськом, поспешай-не поспешай, а времени уходит уйма, да еще и темно; хорошо хоть небо вызвездило, да и луна, пусть и на ущербе, а всё светит. Всю ночь пробирались через лес; за два часа до рассвета он наконец расступился, открыв селение. Кобылка. Построились по три в ряд, пустили лошадей рысью, доверяя их чутью, – все огни потушены, ставни заперты, – как вдруг: «Ognia!»

Визг картечи слился со ржанием лошадей; с грохотом взрывались гранаты; свистели пули, с чмоканьем входя в деревянные стены или исторгая крики из раненых; каменная крошка и щепки впивались в незащищенное тело, раня лицо, глаза… В четверть часа вся площадь возле колодца оказалась покрыта мертвыми телами и трупами лошадей; русские отступили обратно к лесу.

Пользуясь затишьем, генерал Мейен забрал небольшой отряд и двинулся дальше к Праге – прикрывать отступление Мокроновского: ему грозил Дерфельден справа и прусский корпус слева. Толпу, которую окольными путями вывел из Литвы Мокроновский, трудно было назвать войском: больные, голодные, оборванные солдаты, некоторые даже без оружия. Сдерживать Суворова остался Арнольд Бышевский с девятью пушками, тысячей сабель и тремя тысячами штыков.

Темно. Тихо. Даже птицы не поют. Далеко еще до рассвета. Или голос подать боятся? В самом деле, почему не слышно птичьих голосов? За первым отрядом обязательно придут другие, но никто ни свистом, ни трелями не подает сигнала об их передвижении. Давящая тишина… И темнота эта словно смотрит миллионами глаз, заставляя сильнее биться сердце… А если это ловушка? Если русские сейчас обходят его со всех сторон, чтобы захватить в мешок?

У Бышевского сдали нервы; невозможно вот так сидеть и ждать неизвестно чего. Лучше действовать! Снявшись с позиций между домами, отряд вышел из Кобылки, оставив там обоз, и отступил за заболоченный луг к опушке леса. В центре генерал поставил пехоту, на флангах – кавалерию. Звезды понемногу гасли, скоро рассвет.

Не прошло и получаса, как из Кобылки вылетела русская конница. Снова началась отчаянная пальба. Некоторые ядра угодили в костел, обрушив притвор. Падали люди с коней, падали кони, придавливая собой людей, но за ними появлялись всё новые, новые, новые, и трубач опять трубил атаку…

Рассвело, но ночной кошмар продолжался. Два орудия на левом фланге смолкли: их захватили русские; звук стрельбы сменился звоном сабель, криками, руганью, хрипами. Вот уже и правое крыло смято… Бышевский очнулся и отдал приказ об отступлении пехоты через лес, бросив пушки. Обоз остался в руках неприятеля.

На равнине у Мациолек пехота построилась в боевой порядок, а кавалерия ушла к Праге: здесь всё равно не развернуться, да и лошади измучены. Первые несколько залпов пробили бреши в рядах русских драгун, заставив их отступить; поляки тоже отошли подальше, к деревне Корчма. Было уже около десяти утра. Построились, прислушиваясь, не дрожит ли земля от конского топота, но вместо этого загремело «ура»: в атаку бежали русские егери. Плохо обученные литовские рекруты защищались с мужицким упорством, но после получаса жестокой рукопашной сзади снова послышалось гиканье казаков и звуки кавалерийской трубы… Повстанцы начали бросать оружие: одни сдавались в плен, другие бежали в лес, пробираясь через кусты и заросли валежника. Раненого Бышевского в плен отнесли на носилках.

…Тянутся скорбной чередой телеги за Кобылку, к урочищу Купель. Там мужики роют всемером большую яму. Тихо плачут женщины, ксёндз бормочет молитву: In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen[27]. Мужики переносят с телег мертвые тела, ухватив их под мышки и за ноги, и складывают рядком в общую могилу. Четыре с половиной сотни тел. И всё такие молоденькие! – всхлипывают бабы.

Глава XI

По улицам бежали люди, шарахаясь от верховых, стучали колесами экипажи. Когда глухие пушечные выстрелы за рекой становились громче, матери вскрикивали и ускоряли шаг, волоча за собой хнычущих детей. У Барбакана возникло столпотворение, Новомейская запружена – ни проехать, ни пройти. Со Свентоянской поднимался слух о том, что в Замок уже не пускают: слишком много желающих там укрыться; надо искать защиты по иноземным посольствам. Женщины заголосили; кто-то стал пробиваться обратно, кто-то не поверил и продолжал напирать… Пан Рудницкий велел Янеку погонять: надо поскорее выехать с Фреты на Длугую. «Увага! Увага!» – кричал старый кучер и щелкал бичом над головой, но их савраска с трудом продвигалась шагом.

По Мостовой поднялся отряд еврейской милиции; сразу начался крик. Люди в панике пытались бежать, толкая друг друга, кто-то упал…

– Кто такие? – сурово спросил бородатый еврей, ухватившись за край брички.

– Муж болен, – залепетала побледневшая пани Рудницкая. – К лекарю… нам… нас…

Рудницкий скорчился на сиденье и закрыл глаза; вид у него действительно был нездоровый. На покрытом испариной виске билась синяя жилка.

– Брось его, Хаим! – крикнул, обернувшись, другой милиционер. – Эй! Куда?

Евреи бросились догонять дезертиров, убегавших по Фрете, а бричка наконец-то свернула на Длугую. Пан Рудницкий выпрямился на сиденье.

Прямо под ним, в ящике, находился сундучок с золотыми монетами и драгоценностями жены, прикрытый сверху разным тряпьем. Всё остальное добро пришлось бросить дома. Выбирать не приходится, ноги бы унести. Сейчас на Миров, потом через Волю – и на юг, правее Мокотова… Уж лучше пруссаки или цесарцы, чем москали.

Пальба снова усилилась. Янек шлепнул лошадь вожжами, и та перешла на легкую рысь, но вожжи вскоре снова пришлось натянуть: из переулка слева выбегали люди прямо под копыта.

– Москали уже в городе! – крикнул один, обернувшись на седоков.

– Петрусек! – ахнула пани Рудницкая и спрыгнула с брички.

– Куда ты! Стой! – попытался удержать ее муж, но она бросила на сиденье узел с одеждой, который держала на коленях, и побежала в переулок, расталкивая попадавшихся навстречу людей.

– Анна! Вернись!

Холера ясна! Вот ведь глупая баба! Пан Рудницкий стоял в остановившейся бричке, глядя вслед жене, но не решаясь сойти на землю (помнил про сундучок). Ну и что теперь делать?.. Янек на козлах поворотился вполоборота и вопросительно посмотрел на хозяина.

– Поехали! – махнул рукой пан Рудницкий и сел. – У Воли их подождем… Нечего тут…

* * *

Из тумана вылетела с шипением сигнальная ракета и рассыпалась искрами в темном небе. Все семь колонн выступили разом. Впереди шла рота застрельщиков, за ними – по две роты с лестницами, плетнями и фашинами, которые солдаты вязали накануне всю ночь. На расстоянии картечного выстрела от едва различимого во тьме ретраншемента пехота остановилась, и позади нее грохнул залп с трех батарей; раскаленные ядра летели во мраке огненными шарами. Тотчас ответили пушки с неприятельской стороны; ночную темень разорвали вспышки взрывов и звездочки выстрелов. Как только смолкла первая вырвавшаяся на свободу картечь, солдаты побежали вперед.

На глубокие волчьи ямы набросали плетни, перешли по ним, скатились в болотистый ров, приставили лестницы и стали взбираться на вал. С вала стреляли, по валу тоже стреляли; пушки теперь палили через одну, ружья били тоже вразнобой. Вблизи стало видно, что польские укрепления во многих местах развалились от русских ядер: несмотря на то что ретраншемент обложили дерном и фашинами, песчаный грунт проседал и осыпался. Первые батареи и два бастиона захватили быстро; весь внешний вал был теперь в руках русских. Передовые отряды бежали под огнем дальше вперед, а резерв поспешно разрывал землю, освобождая проходы для конницы.

Исленьев первым заметил конный отряд в черных мундирах с голубыми отворотами – эскадроны Берко Йоселевича. О еврейской легкой кавалерии уже ходили славные рассказы: серьезный противник. Гренадеры успели выстроиться во фронт и выставить вперед штыки; атака была отбита. Вперед, ура!

Главный кавальер укреплен каменной стеной, а снаружи огражден палисадом. Ударившись об эту стену, река батальонов Буксгевдена разбилась на два ручья и потекла в обе стороны, забираясь в малейшие трещинки, размывая, снося, затопляя собой. По телам убитых русские взобрались на окопы; поляки дали залп из ружей и бросились в рукопашную. Звенели сабли, с хрустом входили в тело штыки, с тупым стуком опускались на головы приклады… Дюжий монах, весь залитый кровью, обхватил руками русского капитана и впился зубами ему в щеку, вырвав оттуда кусок мяса. Капитан кричал и бился в оковах железных объятий; премьер-майор Иван фон Клуген вонзил в бок монаху шпагу по самый эфес. Два десятка ополченцев орудовали топорами, как на бойне; немало они положили людей, прежде чем их подняли на штыки. Бастион плевался картечью из четырех орудий, но батальон Клугена бросился на него в штыки и захватил. Чуть поодаль пять эскадронов спешенных смоленских драгун штурмовали другую батарею; канонир наотмашь ударил банником полковника Василия Чичерина, выбив из руки саблю; тот зарезал его кинжалом. Левее по берегу, в бригаде Тормасова, рубились с поляками Александр и Густав Игельстрёмы – мстили за гибель двоюродного брата и унижение дяди.

На занятые укрепления тотчас втаскивали пушки, чтобы вести огонь по Варшаве с берега Вислы. Пока артиллеристы перевозили и устанавливали орудия, конница Шевича поспевала и там, и тут, отражая атаки. Казакам Шевич велел встать вдоль берега, ближе к острову, и кричать «ура!», чтобы поляки, ожидая нападения с той стороны, не могли подать помощи сражавшимся справа.

Закжевский прискакал в Прагу при первых звуках канонады; он охрип и надорвал себе грудь, отдавая распоряжения; испугавшись разорвавшейся гранаты, его конь встал на дыбы и сбросил седока; президент сильно расшибся о землю. Его подобрали и отправили с двумя сопровождающими в Варшаву; Вавжецкий, приехавший вместе с ним, остался.

В это время Денисов с конными егерями, казаками и мушкетерами прорвался через лес с засевшими в засаде стрелками, перешел вброд залив к Саской Кемпе, где накануне полегло немало русских солдат от огня польских батарей, обрушился на польскую конницу и потопил ее в Висле, захватив мост.

Еще пять батарей в Праге были отбиты. Поляки отступили к засеке и отчаянно защищались; их окружили со всех сторон. Новый человеческий водоворот закрутился вокруг зверинца; спешившиеся кавалеристы-евреи рубились подобно библейским героям, отказываясь покидать окопы.

Было уже совсем светло. Русские перетащили по мосту пушки из Саской Кемпы, установили их на Тамке и открыли огонь по Варшаве. Но тотчас рявкнули орудия с Замковой террасы и на Дынасах, у дворца принца Нассау, заставив врага замолчать.

Теперь единственной ниточкой, связывавшей Прагу с Варшавой, был деревянный мост через Вислу напротив Замка. Туда бежали люди – обезумевшие от страха жители Праги вперемешку с отступающими ополченцами; их преследовали русские егеря. Бастион в Бродно, защищавший подступы к мосту, продержался меньше часа; заслышав близкое «ура!», литвины побежали – бросались вплавь, падали с моста, барахтались, захлебывались, шли на дно… Ворвавшись в бастион, Клуген увидел лежащие повсюду мертвые тела и окровавленного офицера, обнявшего пушку. Ясинский! Красавец, мечтатель, поэт – всего год назад они мило болтали в варшавских салонах! «Поднимите его», – велел майор двум гренадерам. Разлепив залитые кровью веки, Ясинский увидел помутившимся взором два приближающихся к нему зеленых мундира, поднял руку с пистолетом и выстрелил. В следующий миг в его грудь вонзился штык.

Мушкетеры выстроились на ретраншементе, егеря устремились по берегу к мосту, а гренадеры, построившись, пошли на главную площадь Праги. Строй быстро смешался: в солдат стреляли из окон и с крыш, и они врывались в дома, убивая всех на своем пути; офицеры были не в силах прекратить кровопролитие. Женщины с детьми и старики бежали к мосту, как вдруг в толпе их раздался страшный крик, над головами взвился дым: русские подожгли мост, отрезав путь к отступлению. В ту же минуту земля содрогнулась, раздался страшный грохот, и всё заволокло дымом и пылью – взорвался пороховой погреб. Во все стороны разлетались ядра и лопавшиеся в воздухе гранаты, а к главной площади с четырех концов пробирался гудящий огонь, в один миг обнимавший деревянные дома. Визжали и плакали дети; рыдали женщины, моля о пощаде; «Нет никому пардона!» – кричали озверевшие солдаты, стреляя в толпу и орудуя штыками…

Вавжецкий успел уйти по мосту, когда тот был еще цел; с ним выбралась от силы четвертая часть всех войск. Стоя на противоположном берегу, варшавяне с ужасом наблюдали за бойней; крики убиваемых доносились через реку. Пылали соляные склады, предместье монастыря бернардинов, занялся летний дом Понинского у моста; ветер дул с Праги, и всю Варшаву окутало дымом – казалось, что и Рыбаки, и Тамка тоже в огне. Покрасневшие от крови струи Вислы уносили прочь тела утонувших, выбрасывая их на отмели.

К девяти часам утра ни Праги, ни ее жителей, ни защитников больше не было; кровавые реки текли по улицам, устланным трупами; с треском рушились горящие дома; солдаты мародерствовали среди развалин. Не в силах заставить их тушить пожар, офицеры с большим трудом удерживали их от расправы над пленными, среди которых оказалось много раненых офицеров и два генерала.

Из Варшавы открыли артиллерийский огонь; это была не столько месть, сколько отчаяние обреченных. Собрав в кулак всё свое мужество, Станислав Август со свитой вышел на балкон над библиотекой: король с народом, народ с королем… Тотчас с противоположного берега Вислы засвистели ядра, сбив несколько печных труб на крыше Замка; Понятовский поспешно удалился. Обстрел продолжался; одна граната лопнула возле кафе Рикса на Краковском предместье, убив королевского музыканта, другая разорвалась прямо во дворце примаса, где заседала Рада, и оторвала ногу секретарю Поплавскому. Ударили в набат…

Унылый звон раздавался над Варшавой, и когда стрельба уже стихла. По улицам сновали встревоженные женщины и разгневанные мужчины: Коллонтай сбежал, увезя с собой много золота, а вместе с ним скрылся и Конопка; за ними отправили погоню. Зайончек с женой тоже уехал… Курвины дети! Поймаем – сразу же повесим!

Около полудня прошел слух, что москали сплошь перепились и можно попытаться добыть пушки, стоящие за мостом. Мадалинский вызвался это сделать. Взяв с собой несколько сот всадников, он вихрем промчался по берегу и вылетел на мост, но едва достиг его середины, как русские открыли стрельбу из нескольких пушек. Поляки отступили под огнем и скрылись в переулках. Только в Нове-Място выяснилось, что генерал тяжело ранен. Последний мираж рассеялся в блёклом ноябрьском небе.

* * *

Батальон состоял сплошь из офицеров – капитанов, майоров, полковников. Шляхтичей из Посполитого рушения. Теперь их отряды были распущены или переформированы, а они оказались на положении рядовых. Огинский, назначенный их командиром, ещё толком не знал, чтó им скажет, а потому оттягивал эту минуту, с каменным лицом проходя мимо строя. Возможно, они такие же полковники, как он – генерал-майор, но всё же не хотелось бы опростоволоситься.

С севера послышались мощные орудийные залпы. Сделав несколько замечаний и коротко призвав своих подчиненных быть готовыми выступить в любой момент на защиту Отчизны, Огинский распустил их и отправился в штаб. Гедройц ничего не знал о том, что происходит, и лишь предположил, что где-то идет бой с пруссаками. Три часа спустя канонада стихла. А около двух часов пополудни в лагерь прискакал гонец из Варшавы: Прага взята штурмом и горит, генералы Якуб Ясинский и Павел Грабовский убиты, генералу Гедройцу надлежит возвращаться в Тарчин и двигаться к Варшаве, а генералу Домбровскому – оставаться в Старовесе до дальнейших указаний. Вот уж верно говорят: не хвали день до заката…

Колонна Огинского шла последней; рядом с Михалом шагал генерал Франковский – пешком, а не в экипаже, как после отступления из Вильны… Спускался вечер, однако пустынная дорога вдруг стала оживленной. Навстречу воинам двигались экипажи – изящные кареты и убогие телеги, люди ехали верхом, шли пешком, семьями и поодиночке. Скорбную тишину нарушали только стук копыт, скрип колес, приглушенные всхлипы женщин.

– Граф Огинский?

Михал увидел своего земляка, депутата Наивысшей народной рады, и вышел из строя, чтобы с ним поговорить. Что происходит? Как? Где?.. Их окружили другие депутаты-литвины, ставшие беженцами; все в один голос твердили, что всё пропало, Варшава не сегодня-завтра будет сдана, Огинскому лучше идти с ними. Поблагодарив за совет и попрощавшись, Михал побежал догонять свою колонну.

Конечно, он не может вот так взять и уйти: существует же воинский долг, дисциплина… Далеко ли еще до Тарчина? Оставалось-то вроде не более пяти верст, а они всё идут и идут…

Разыскав Гедройца, Михал в очень туманных выражениях описал ему свою встречу с депутатами Рады, намекнув на некий план спасения Отчизны, для осуществления которого необходимо его участие. Генерал, у которого голова шла кругом от разом навалившихся забот, выдал ему пропуск в Сандомирское воеводство, предписав всем военным властям оказывать содействие генерал-майору Огинскому. Не теряя времени даром, Михал раздобыл себе лошадь и вместе с Лазницким, тоже исполнявшим «секретную миссию», выехал в лагерь Домбровского, даже не захватив с собой прислугу.

Сутки прошли в дороге; останавливались дать отдых лошадям и покормить их, сами подкреплялись, чем придется: у корчмарей не было припасено достаточно еды и питья для стольких новых постояльцев. Домбровский – румяный, коренастый, энергичный – принял их очень радушно. Потрясенный тем, что случилось, он, однако, не отчаялся и успел составить свой план спасения Отечества, который уже отправил Вавжецкому. По его подсчетам, во всех польских войсках ныне находятся под ружьем тысяч сорок человек, да еще две сотни орудий, и казна имеется немалая – десять миллионов злотых, с этим можно дать отпор неприятелю! Жаль Варшавы, но это еще не вся Польша; армия – вот что нужно сохранить, и король должен быть с армией! Объединившись, наши войска пройдут через Пруссию на соединение с французской армией, которая, несомненно, не откажет им в помощи, ведь цели у них общие. Генерал уже составил маршрут и нанес его на карту, продумав и план возможных военных операций. У русских всего двадцать – тридцать тысяч штыков и сабель, им непременно нужно оставить часть войск в занятых местностях для поддержания там порядка, особенно в бурлящей столице, сил на преследование у них не останется. Пруссаки тоже вряд ли встанут у нас на пути, несмотря на свои недавние победы и капитуляцию Ежи Грабовского под Пёнками. И даже если нам не удастся соединиться с французами из-за огромного расстояния, нас разделяющего, сей дерзкий маневр принудит русских и пруссаков вступить с нами в переговоры, в результате чего мы получим выгодный мир вместо позорной капитуляции!

Домбровский излагал свой план с такой убежденностью и верой, что заразил ими Огинского. В самом деле, это здраво, разумно и осуществимо! Если бы только план поддержали в Варшаве! Тогда не придется уезжать за границу. Нех жие Польска! Нех жие воля!

* * *

С берега послышался звук трубы, потом гвалт и крики. Выругавшись про себя, есаул пошел посмотреть, что происходит. У вытащенной на берег лодки с прикрепленным к ней белым флагом стояли пятеро поляков – трое штатских и два военных трубача, а окружившие их казаки шарили у них по карманам.

– Кончай обыск! – приказал есаул, протолкавшись вперед. – Эге, а это что у тебя?

На пальце одного из парламентеров, стоявших с поднятыми руками, сверкнул бриллиантовый перстень. Есаул велел его снять и забрал себе.

– Прекратить! – послышалось сзади.

К берегу бежал Андриан Денисов. Казаки вытянулись во фрунт.

– Парламентеры! – доложил есаул. – Обысканы; оружия при себе не имеют.

Бросив на него суровый взгляд, Денисов предложил полякам следовать за ним.

Сбившись в кучку, депутаты магистрата спешили за широко шагавшим проводником, боясь смотреть по сторонам: они проходили через догоравшую Прагу. Когда добрались до лагеря главнокомандующего, было уже совсем темно и поздно, часов одиннадцать. Часовой сказал, что Суворов спит. Дежурный генерал распорядился поставить для парламентеров палатку рядом со своей, их угостили чаем и пуншем и оставили отдыхать.

Утром, на рассвете, штабной офицер предупредил депутатов, чтоб они не выходили из палатки: Суворов принимает прибывших к нему прусских офицеров, которым лучше не знать, что в лагере находятся поляки. Наконец, за ними пришли.

Палатка главнокомандующего стояла на захваченном вчера ретраншементе; полог ее был откинут. Суворов в простой куртке и с каской на голове сидел на чурбаке-стуле у другого чурбака, служившего столом. Завидев парламентеров, он отстегнул саблю и бросил ее в угол, громко сказав:

– Мир, тишина и спокойствие да будут впредь между нами! Прошу простить, что не встаю: ногами скорбен.

Депутаты бросились к его ногам, но он не позволил им обнимать его колени и велел подняться. Ему подали письма от короля и магистрата. «Я должен представить вам, что все граждане решились сражаться до последней возможности, если вы не гарантируете безопасность их жизни и личности», – писал Станислав Август по-французски. Городской совет подтверждал, что в случае гарантий безопасности сражаться никто не намерен.

– Виват! Виват! – воскликнул генерал. – Мы не рождены, чтобы биться друг с другом!

Суворов велел подать водки, выпил с депутатами, разломал хлеб на куски и подал им:

– Будем делиться друг с другом последним куском хлеба, а воевать оставим.

Растроганные депутаты со слезами на глазах обнимались с ним совершенно искренне. Все обиды прошлого вечера были забыты.

– Так вот, коли ваши условия – безопасность персон и имущества, выслушайте теперь мои. Оружие сложить за городом, туда же вывести всю артиллерию. Мост исправить со всею поспешностью, и мы вступим по нему в город нынче же пополудни или завтра утром. Высочайшим именем императрицы обещаю всем полевым войскам по сложении оружия немедленное увольнение по домам при сохранности имущества. Тако же и обывателям никаких обид нанесено не будет. Его величеству королю – всеподобающая честь. Согласны ли вы на них?

Депутаты, замявшись, отвечали, что уполномочены лишь получить условия, а ответ даст магистрат. И нельзя ли перевести их на польский? Эту просьбу удовлетворили, на ответ дали сутки.

В это время в Замке томились неизвестностью о судьбе пропавших парламентеров. Все покои стояли открытыми; в сам Замок и во двор его набилось тысяч двадцать человек, считая его самым надежным местом во всей Варшаве. Появление депутатов вызвало облегчение: мир! Надо немедленно послать людей навести мост. Но в тот момент, когда плотники с топорами и пилами уже спускались к Висле, бравый Гедройц привел с собой шесть тысяч литовской пехоты. Всех офицеров созвали в Ратушу, от магистрата потребовали отчет: на каком основании к Суворову отправлена депутация?

Орлиный профиль и суровый взгляд Гедройца привел городских чиновников в трепет. Генералу зачитали условия капитуляции, предложенные Суворову и полученные от него. Дан ли уже ответ? Еще нет, но… В таком случае переговоры прекратить, починку моста отставить! Впускать в Варшаву москалей непристойно, ведь есть еще возможность защищаться! Да и если согласиться на капитуляцию, войску нужно не меньше недели, чтобы вывезти из столицы всю артиллерию, амуницию и припасы. На разоружение армии он не пойдет никогда!

Пристыженный магистрат признал правоту генерала. К мосту послали сказать плотникам, чтобы прекратили работу, а то, что уже сделано, разобрали. Вечером к Суворову отправилась новая депутация с просьбой дать неделю на размышление и получила ответ: ни минуты! Через час Игнаций Потоцкий и Тадеуш Мостовский, члены Военного совета, вернулись с письмом от короля, чтобы начать переговоры о мире. Суворов ответил, что он не министр, а военачальник, сокрушающий толпы мятежников; с Польшей у России войны нет, стало быть, не нужно и переговоров. Въезд в Варшаву назначил на послезавтра – двадцать девятое октября, то есть девятое ноября для поляков.

* * *

Обычно полнокровное лицо Домбровского побледнело, а кончик крупного носа, наоборот, покраснел. В его глазах Огинский впервые прочитал растерянность. Утром гонец от Вавжецкого доставил ответ: план вывода войск во Францию был рассмотрен и одобрен, однако признан неосуществимым, поскольку король не может выехать из Варшавы. Все входы и выходы из Замка охраняются народом, который грозит восстанием, если монарха попытаются вывезти из столицы. Армия деморализована, солдаты больше не верят своим командирам. Две трети пехоты, приведенной Гедройцем, не желают сражаться. Вавжецкий намерен увлечь за собой всех, кто согласится пойти за ним, надеясь на скорое соединение с Домбровским и другими офицерами, помнящими свой долг…

Скрывшись ненадолго в своей палатке, Домбровский вышел оттуда и подозвал к себе Огинского.

– Вот паспорт, – сказал генерал, незаметно вложив ему в руку бумагу, – он выписан на имя Михаловского, проживающего в Галиции. Михаловский – это вы. Поезжайте в Австрию. Да хранит вас Господь.

– А вы? – еще боролся с собой Огинский, хотя и знал, что исход борьбы предрешен.

– Я исполню свой долг, – вздохнул Домбровский.

Они крепко обнялись, чувствуя, что расстаются надолго, может быть, навсегда. Гоня от себя мрачные мысли, Домбровский снова заговорил, постепенно воодушевляясь:

– Ничего, ничего, не всё еще потеряно! Нас много, и наша вера крепка! Путь будет долог – что ж, другого пути нет. Мы пойдем во Францию и с ее помощью добудем свободу для нашей Отчизны. Еще Польска не згинела!

Эта фраза долго звучала в голове Огинского по дороге в Радом.

Лазницкий поехал с ним. Верст за десять до границы они продали лошадей, сбросили мундиры и переоделись в поношенные сюртуки, какие смогли раздобыть. С австрийского пограничного поста их отправили в Люблин.

Город нахмурился в ожидании зимы; низко висящее небо накрыло его мутной серой крышкой; резкий холодный ветер пробирал до костей. Немного поплутав по переулкам, Михал быстрым шагом добрался до Литовской площади и оттуда по Краковскому предместью вышел к Новой Ратуше. Комендант довольно долго заставил его ожидать в приемной, чему Огинский был даже рад: он отогрелся возле голландской печки, к покрасневшим от холода пальцам вернулась подвижность, зато с носа потекло, и он был вынужден то и дело вынимать из кармана не самый свежий носовой платок. Какой конфуз…

Комендант был онемечившимся поляком. Или немцем, осевшим в Польше. Проглядев поданный ему паспорт, он заявил, что никакого Михаловского не знает, хотя родился и вырос в Галиции, и вообще для проезда на австрийскую территорию необходим российский паспорт. Извольте, сударь, немедленно покинуть Люблин и выехать в Тарногуру для оформления нужных бумаг. Огинский похолодел, пробормотал что-то о недоразумении и поскорее вышел на улицу.

Ледяной ветер снова набросился на него цепным псом, и Огинский совсем закоченел, пока добрался до постоялого двора. Его обступили с расспросами: как? что? Среди неприкаянных соотечественников он один был с паспортом, пусть и на чужое имя, все прочие находились на птичьих правах и сильно рисковали: здесь оказалось много старых знакомцев Михала, в том числе Кароль Прозор из Новогрудка. Лишь бы никто из служивших австрийцам и русским не признал его самого…

Рассказ о посещении коменданта поверг всех в большую тревогу: боялись ареста, выдворения за границу – а там Россия, Сибирь… Огинский, Лазницкий и Прозор отделились от остальных и сели в общей зале возле самой двери, пытаясь разработать какой-нибудь план.

В двери вошла богато одетая дама и остановилась на пороге, брезгливо обводя взглядом помещение. Трактирный слуга протиснулся за ней, забежал вперед и угодливо подставил стул к столу, обмахнув и то, и другое рушником. Дама села боком, облокотившись на стол, и справилась, сколько ждать лошадей. Ей отвечали, что не меньше часа, и предложили подать чаю.

– Граф?! Вы здесь?

Михал поднял глаза и снова испытал замешательство, заставившее его покраснеть: он представил себе, как выглядит со стороны – небритый, нечесаный, в потертом платье и разбитых башмаках; при этом он никак не мог припомнить, кто была эта дама, хотя ее лицо и казалось ему знакомым.

– Госпожа Солтан! – Прозор вскочил и поклонился, попытавшись щелкнуть каблуками стоптанных сапог. – Вы, верно, не признали меня: полковник Кароль Прозор, к вашим услугам.

Теперь уже и Огинский мог встать и отвесить поклон, рекомендовав заодно своего друга Лазницкого.

Госпожа Солтан оказалась их ангелом-спасителем. Она следовала в Галицию, и все документы у нее были в порядке. Когда подали лошадей, она уже успела рассчитать своих слуг, которые остались в Люблине, чтобы их место в роскошном экипаже заняли Огинский-Михаловский, исполнявший роль секретаря, Лазницкий и Прозор, которым пришлось довольствоваться ролью лакеев. Из Ярослава Прозор уехал в Париж, Лазницкий – в Венецию а Огинский – в Вену.

* * *

Все солдаты вымылись и нарядились как на парад, донские казаки даже вычистили лошадей и расчесали им гривы. Небо тоже словно умылось и блистало синевой; день обещал быть ясным и солнечным. В десятом часу утра громким «ура!» встречали Суворова – в простой куртке и каске, с коротким мечом на поясе, – который объезжал колонну, радостно здороваясь со своими молодцами. Корпус Буксгевдена должен был вступить в Варшаву первым; главнокомандующий ехал позади него.

Грянули трубы, забили барабаны, понеслись вперед казаки, за ними конные егеря, гусары – все с развернутыми знаменами; звонкий стук копыт по новехонькому мосту сменился топотом сапог, следом за пехотой ехала артиллерия.

Тесная толпа на берегу Вислы заколыхалась, тишина взорвалась криками: «Виват Катаржина! Виват Суворов!» У въезда в город дожидались члены магистрата в богатых черных нарядах. Они растерянно вытягивали головы, высматривая Победителя. Буксгевден оставил им адъютанта, чтобы указать на Суворова; колонна шла дальше – под приветственные крики людей, высовывавшихся в окна домов и взобравшихся на крыши.

Вот и Суворов. Глава магистрата, нервно сглотнув, вышел вперед и поднял на вытянутых руках бархатную подушку, на которой лежали позолоченные серебряные ключи от города, хлеб и соль. Александр Васильевич взял ключи обеими руками, поцеловал и показал всем.

– Благодарю Бога, – воскликнул он фальцетом, – что эти ключи не так дорого стоят, как…

Не договорил, обернулся к Праге…

Гремела военная музыка, вопила толпа. К Суворову простирали руки; он пожимал их, свесившись с коня, обнимал тех, кто ближе; перед ним падали на колени, целовали стремена… Генерал-поручика Потемкина, отправленного Суворовым к королю, чтобы обнадежить и успокоить, встретили во дворе Замка таким же ликованием. Русские всё шли и шли через мост, колонна за колонной сворачивала на Краковское предместье, вытягиваясь длинной змеей; члены магистрата шагали по обе стороны от коня Суворова.

– Нех бендзе як бендзяло! Нех жие Польска![28] – раздался вдруг хриплый выкрик из толпы.

Полковник Алексей Горчаков завертел головой, пытаясь понять, кто кричал.

– Безумцы! – проговорил ехавший рядом с ним Василий Чичерин, не оборачиваясь. – Думают, что любят свою Отчизну, а на самом деле вредят ей.

Толпа заволновалась, кричавшего отпихивали прочь, в задние ряды, а когда он снова попытался что-то сказать, стоявший рядом здоровяк повалил его ударом кулака. Замахнулся вдругорядь, но тут паренька загородила собой простоволосая женщина; свой платок она потеряла, продираясь сквозь густую толпу.

– Не надо, не надо! – умоляла она. – Это мой сын, он болен…

Их оставили в покое, отгородив от проходящей колонны плотной стеной сомкнутых спин. Женщина помогла пареньку подняться.

– Пойдем домой, Петрусек, – твердила она ему, – пойдем домой…

– Я трус, мама! – В горле Петруся клокотали рыдания. – Я жалкий… трус!

– Пойдем домой, милый… Всё образуется… Даст Бог, и Юзек тоже вернется… Пойдем домой…

* * *

Шум за окнами становился сильней, приближалась многолюдная толпа. И часовые исчезли с самого утра… Неужели… они вправду решатся на это? Женщины замерли, прислушиваясь. У входной двери раздался сильный стук: похоже, ее высаживали топором. Вскрикнув, женщины устремились в дальнюю комнату анфилады.

Закрыв за собой дверь, Джейн приникла к ней ухом. Потом оглянулась в нерешительности: «Русские?» Екатерина Александровна тоже подошла послушать. Да, это русская речь, но… Может быть, это ловушка? Джейн вызвалась пойти и всё разузнать: в конце концов, она иностранка, ей не могут сделать никакого зла.

Выйдя в залу, она увидела в противоположном ее конце странного сухопарого старичка в нелепом костюме – в шлеме, с коротким мечом… В дверном проеме за его спиной маячили какие-то военные.

– Qui êtes-vous?[29] – громко спросила Джейн, прижавшись спиной к дверям.

Старичок сделал несколько шагов вперед и вдруг увидел свое отражение сразу в нескольких зеркалах. Подскочив к ближайшему, он схватился за голову и подпрыгнул:

– Помилуй Бог! Я двадцать лет не видал себя в зеркале!

«Сумасшедший!» – со страхом подумала Джейн. Но тут ее взгляд привлекли два офицера, подававшие ей знаки. Она узнала Чичерина и изумилась еще больше. «Так неужели это?..» Старичок подошел к ней и поклонился, шаркнув ножкой:

– Граф Суворов к вашим услугам!

Все вместе прошли в дальнюю комнату, и там Суворов торжественно поздравил дам с освобождением из плена. Начались восклицания, расспросы – все хотели узнать о своих мужьях. «Что же вы плачете, глупенькие, это же ваш папенька!» – совестила нянька ревевших Сашеньку и Николеньку, испугавшихся чужого дяди в военном мундире. Прасковья Юрьевна с детьми отошла к окну; Джейн взяла у нее из рук Сонечку, которая с любопытством озиралась вокруг, засунув в рот пальчик. Чичерин подошел и поклонился.

– Княгиня, если я могу хоть чем-то быть вам полезен, извольте только приказать!

Гагарина подняла на него невыразимо прекрасные глаза.

– Только одно: отведите меня на могилу мужа.

…В Мокотов, где теперь расположились лагерем русские, доставили пленных – всего около двух тысяч человек: русские, пруссаки и австрийцы. С союзников сняли оковы и отправили к генералу Фаврату; солдаты со слезами радости обнимались со своими избавителями, а Суворов принимал освобожденных генералов и советников посольства, не удержавшись от едкого замечания в адрес Арсеньева, который революцию проспал, но удостоив добрых слов Милашевича. Юзеф Понятовский, Мокроновский, Михаил Вельгурский и Хлевинский явились с выражением покорности и получили паспорта для выезда в Галицию и Литву. Солдаты и косиньеры расходились по домам; сановникам было необходимо испрашивать себе амнистию письменно, что и пришлось исполнить Закжевскому и Игнацию Потоцкому.

Шарль Оде испытывал невероятное облегчение и радостное удивление, держа на коленях полугодовалого сына: его поиски увенчались успехом, хотя он почти отчаялся. Маленький Шарль Константин тянулся ручонками к его лицу, играл аксельбантами и весело смеялся; Каролина тоже улыбалась, глядя на обоих. Имение под Варшавой было разграблено, разрушено и сожжено, но это ничего: Ферзен обещал ходатайствовать о присвоении Оде-де-Сиону майорского чина, а это значит, что он получит российское дворянство и какое-нибудь именьишко в России или в Польше. Скорее всего, в Литве или Белой Руси.

Всю почту для Наивысшей рады и Военного совета теперь свозили в русский штаб. Одно письмецо было из Франции, потертое, с расплывшимися чернилами, видно, долго добиралось. Поколебавшись, секретарь вскрыл его и прочел:

«Париж, 4-го дня Санкюлотид II года Республики единой и неделимой.

Свобода. Равенство. Братство или смерть.

От общественного обвинителя Революционного трибунала комиссару внешних сношений.

В ответ на ваше вчерашнее письмо объявляю тебе, гражданин, что Розалия Любомирская была казнена.

С братским приветом.

Копия верна.

Комиссар внешних сношений Бюшо».

Глава XII

Мокрый снег таял на сгорбленных плечах и спинах, набивался в башмаки; холодные струйки стекали по волосам, от резкого ветра перехватывало дыхание. Замерзшие и голодные, Янек, Францек и Ваврек с трудом поспевали за телегой, в которой сидели, прижавшись друг к другу, Марыся с Агнешкой и лежала недавно родившая Марианна без кровинки в лице, с синими тенями под глазами. Ее старая мать правила лошадью.

– Папа! Папа едет! – закричал Францек. Старуха натянула вожжи.

Килинский спрыгнул с лошади и подошел к жене. На ее измученном лице отразилось подобие улыбки. Сверток, лежавший у нее под боком, запищал – младенец хотел есть.

– Договорился я тут с одним шорником, у него сейчас… места много, он приютит вас, – сказал Килинский и сразу добавил, предвидя возражения: – Куда ты с детьми, больная, да еще в такую погоду?

Марыля покачала головой и разлепила запекшиеся губы:

– Пусть я лучше умру на твоих глазах. Я знаю, неприятель идет за нами следом, что же делать? Ты уйдешь один – я стану о тебе беспокоиться, так еще хуже выйдет; умру – на кого детей наших оставлю? Всё, что я взяла с собой, у них отнимут.

– Кушать! – потребовала Марыся и протянула ручонку к отцу. Тот пошарил по карманам, нашел обломок сухаря и отдал ей. Агнешка заволновалась; Марыся откусила кусочек и всунула ей в рот. Мальчишки смотрели на них с завистью.

– Ладно, – сдался Килинский. – Поезжайте вперед, в Конск. Там подождете меня. У генералов сейчас совещание, я отлучиться не могу… Вот, – он подал старухе тощий кошель, – купите еды в дорогу, сколько достанете… Одежды теплой раздобудьте…

Он снова сел в седло и ускакал. Час спустя вернулся с крытой коляской, перенес туда жену на руках, спросил, удобно ли ей. Марыля благодарно улыбнулась. Дети уселись рядом с ней, радуясь теплу; лошадь, тащившую телегу, привязали за поводья к коляске. Старуха разобрала вожжи и встряхнула ими; коляска покатила, разбрызгивая лужи, по раскисшей дороге, возле которой солдаты закапывали пушки: некормленные кони везти их дальше не могли, не оставлять же русским. Другой отряд разбирал мост через Пилицу, по которому только что прошли войска.

Вавжецкий с Гедройцем успели вывезти из Варшавы артиллерию до вступления в город русских, но их войска таяли на глазах: отряд Ожеровского на второй день разбежался, и десять пушек достались казакам Денисова, преследовавшим поляков по пятам; за Денисовым шел корпус Ферзена. Соединившись в Тарчине с Домбровским и Мадалинским, поляки пришли к Нове-Място-на-Пилице, и теперь генералы держали совет, не зная, как быть дальше. Король слал гонцов одного за другим, умоляя сложить оружие и сдаться русским; Вавжецкий был уже склонен принять это предложение, но Домбровский настаивал на своем прежнем плане: идти через Галицию во Францию. Мадалинский и Гедройц хотели прогнать пруссаков из Великой Польши и защищаться до конца: как-никак, двадцать тысяч человек еще оставались под ружьем и столько же встанут под наши знамена, как только мы вступим в Силезию! Вавжецкий нехотя согласился с ними.

Килинский с трудом нагнал Мадалинского, быстрым шагом удалявшегося от корчмы, где проходило совещание. На щеках генерала горел гневный румянец, на скулах ходили желваки. Выразив бурную радость от того, что они идут в Силезию, Килинский сумел его разговорить и высказал свой план, задуманный уже давно: он переоденется в гражданское платье, поедет в Познань, где родился, имеет родных и много знакомых, и к приходу наших войск сделает там революцию. В Варшаве же сделал, а в Познани и подавно справлюсь, як Бога кохам! Мадалинский сжал его плечи руками и расцеловал в обе щеки.

Всю дорогу до Конска Ян обдумывал предстоящий разговор с женой: как убедить ее остаться там, чтобы не подвергать себя тяготам нелегкой дороги? Если бы заплатить хорошенько жидам, он мог бы доверить им свою семью с легкой душой, но чем заплатить? Дом на Широком Дунае пришлось бросить со всем имуществом, Марыля захватила с собой только то, что смогла унести, денег оставалось в обрез: за службу Килинский не получал ничего, а своего состояния растратил немало… Ладно, будет день, будет и пища. Лишь бы Марылю удалось уговорить… или обхитрить…

Конск встретил его гвалтом солдат на главной площади. Гомонили все разом, крича каждый своё: требовали жалованья за полмесяца, повозок и волов, сапог, плащей, хлеба… Командиры тоже кричали, надсаживая глотки; наконец, одному из них удалось выстрелами в воздух установить тишину, чтобы объявить, что главнокомандующий уже уехал в Радошице, вся казна у него, так что сделать ничего невозможно. Ах, так? Четыре тысячи человек побросали ружья и сабли и пошли назад – навстречу казакам Денисова…

Разыскав семью, Килинский сказал Марыле, что они едут в Познань, и просил поскорее собираться.

Конный отряд Мадалинского тянулся гуськом мимо леса, исчезая за поворотом; Килинский ехал следом. Серая хмарь со снежным крошевом застила глаза, лошадь оскальзывалась на льду: подморозило. Эх, надо было к кузнецу ее сводить перед дорогой… Революцию, видать, ему второй раз уже не сделать – как ее сделаешь, если не на кого опереться? Ну да может, еще и сладится, добраться бы только до Великой Польши…

Справа, со стороны леса, послышался дробный топот копыт: пять казаков скакали наперерез. Молодой усач осадил коня перед самой мордой кобылы Килинского.

– Всё, дядя, приехали! Поворачивай оглобли.

* * *

Солдаты сбрасывали ящики с подводы, разбивали их прикладами, а потом набрасывались на высыпавшиеся оттуда деньги. Крик, ругань, драка… Вавжецкий отошел от окна и бессильно опустился на лавку. Гедройц, Гелгуд и Неселовский сидели за столом в полном молчании, как на поминках. Домбровский, заложив руки за спину, ходил между печью и столом: три шага, разворот, остановка, три шага, разворот… Все мысленно умоляли его прекратить, но никто не смел высказать этого вслух.

Дверь распахнулась, и вошел казак с пистолетом в руке. Домбровский замер, не докончив очередного разворота, Гедройц привстал, Вавжецкий удивленно поднял голову… Из-за спины казака выступил Федор Петрович Денисов.

– Добрый вечер, господа! – сказал он, оглядев всю компанию. – Честь имею предложить вам следовать со мной в Варшаву к генерал-аншефу Суворову.

– Это арест? – спросил Вавжецкий. – По какому праву? Нам всем объявлена амнистия, и мы…

– Я никого не арестовываю, – перебил его Денисов, – и ваше оружие останется при вас. Однако при нынешних обстоятельствах…

Договорить ему не дали. Дверь чуть не слетела с петель, и комната наполнилась галдящими офицерами, требующими паспортов. Денисова прижали к польским генералам, казак прикрывал его собой, держа заряженный пистолет дулом вверх. Когда гомон стих, Денисов объявил, что будет ждать господ генералов снаружи, пока они закончат свои дела. Вавжецкий сел к столу и принялся выписывать паспорта.

* * *

По щекам Марыли текли слёзы, Ян собирал их поцелуями. Поцеловав ее в последний раз и перекрестив, он повернулся к стоявшему рядом адъютанту:

– Отвезешь ее в Варшаву. Называй ее только своей фамилией, чтобы москали не прознали, что это моя жена.

Тот обещал, что всё исполнит.

В сенях дремал казак. Килинский схватился за живот, показав, что ему нужно выйти по нужде. На нем был один жупан без кунтуша (правда, под него он надел три рубахи), и казак разрешил: по такому холоду далеко не уйти. Освоившись в темноте, Ян приметил два черных шевелящихся контура и пошел туда. Взяв от своего человека шубу, он вскочил в седло и пустился вскачь.

За ночь им удалось отъехать довольно далеко, не слыша за собой погони. Остановившись покормить коня, они продолжили свой путь и во весь день не встретили никого из военных. Килинский приободрился: видно, удача еще не отвернулась от него. Но на второй день он наткнулся на обоз. Завидев его, несколько казаков поскакали следом. Конь шибко несся, ёкая селезенкой, с хрипом вырывался пар из ноздрей; кони казаков пластались следом, приближаясь, заходя с обоих боков, точно волки, преследующие косулю. Килинский погнал своего скакуна через овраг, шепча про себя короткую молитву. Выехал на ту сторону, оглянулся на казаков – и тут спереди раздался окрик на немецком…

Удача всё еще стояла за плечом Килинского во время допроса у прусского генерала: на вопросы, кто он, откуда и куда направляется, Ян ответил, что он варшавский обыватель, едет из Варшавы в Познань к братьям и просит выдать ему паспорт. Генерал велел ему ехать в Петроков, потому что он паспортов никому не выдает. И тут удача на что-то зазевалась. К генералу привели два десятка польских солдат, один из них весело крикнул Килинскому: «Как поживаете, пан полковник?» Килинского вывели во двор и приставили к нему караул. Три часа он простоял под снегом и дождем, с пылающими от стыда щеками – зачем он солгал? Чего испугался?..

…Пленных поляков по одному выводили из конюшни. Килинский встал последним, рассчитывая вскочить на лошадь и ускакать. Он уже несколько раз прокрутил в голове, как это сделает, – надо пригнуться пониже к шее коня, чтобы не удариться о притолоку, – напружился, положил руку на гриву…

– Los, los! – крикнул солдат и саданул его в спину прикладом. Килинский вылетел из конюшни, не удержался на ногах и упал на четвереньки; на землю закапала яркая кровь.

Поляки выстроились в шеренгу, с опаской поглядывая на своих конвоиров. Во двор въехал верхом генерал Шверин.

– Кто здесь полковник? – спросил он.

– Я полковник, – отозвался Килинский, поднимаясь и размазывая кровь по лицу.

– Кто это зделаль? – нахмурился генерал.

Килинский мотнул головой в сторону пруссака, предотвратившего его побег.

– Dreizig Ruten[30], – сухо приказал Шверин. Солдата увели.

Удача, видимо, решила загладить свою вину перед Килинским: генерал велел выдать ему коня, отвел ему удобную квартиру в местечке, куда они прибыли к вечеру, и пригласил к себе на ужин. Но утром колесо Фортуны завертелось подобно мельничному: самого Шверина арестовали и отправили в Берлин за то, что он три месяца назад выпустил Мадалинского из Быдгоща с захваченной там добычей. Под Быдгощем Шверин был тяжело ранен и чуть не погиб; ошеломленные столь неожиданным поворотом, прусские офицеры растерялись, а Килинский под шумок вскочил в седло и помчался в Познань.

Наутро следующего дня туда же приехал Ксаверий Домбровский с паспортом от Суворова. Все польские генералы теперь были полководцами без армий; Мадалинский с горсткой улан пробирался к цесарцам, хотя Зайончека в Галиции арестовали. Коллонтая, по слухам, тоже схватили и посадили в Ольмюц. Поделом ему, курвину сыну, – сто пятьдесят тысяч червоных увез! Говорят, что генерал Лафайет, который сражался вместе с Костюшкой в Америке, тоже сидит в Ольмюце… Вот тебе и свобода… Пока справляли поминки по мертворожденной революции, за Килинским явились от коменданта и отвели его на гауптвахту.

* * *

Ключи от Варшавы, хлеб и соль поднесли императрице – разодетой, напудренной и нарумяненной. Отломив кусочек от каравая и обмакнув его в соль, Екатерина подала его стоявшей рядом фрейлине – Наталье Александровне, «Суворочке».

Единственная и обожаемая дочь Наталка стала полем битвы между бесстрашным генералом и государыней. Суворов забрал ее от двора, поселив у родных – императрица уступила, выдав ей всё-таки фрейлинский шифр, но теперь диспозиция изменилась: Наталья отвергла жениха, выбранного отцом, потому что тот был лютеранином, и государыня готовилась к контратаке, не сомневаясь в своей победе: уж тому жениху, которого сосватает она, отказа не будет.

Жених, Николай Зубов, был тут же, но даже не смотрел в сторону своей нареченной. Донесение о победе доставил в столицу не он, а Петр Исленьев, получивший второй Георгиевский крест. Донесение было составлено Румянцевым, но со слов Суворова, и Исленьев послан им же. Похоже, звезда графа Салтыкова, воспитателя великих князей, командовавшего войсками в Польше из Петербурга, клонится к закату, да и Репнину до опалы недалеко, но черт возьми, он, Николай, давно уже отдалился от Салтыкова, в свое время составившего протекцию Платону, и в Литве немало отличился, так почему же награждают не его?..

Исленьев в парадном генеральском мундире отвечал короткими поклонами на приветствия мужчин и не замечал перешептывания дам. Екатерина тоже посматривала на него украдкой: уже под пятьдесят, но строен, высок, кряжист, плечист, хотя и не красавец – курносый, большелобый. Женат на кузине княгини Дашковой, которая воспитывает его дочь, но с женой не живет: пятнадцать лет назад увез жену одного помещика, бросившую ради него пятерых детей, и она с тех пор мотается с ним по военным лагерям, сопровождая во всех походах. В обществе ей, конечно же, появляться нельзя… Чем мог этот мужчина так околдовать женщину – уже не глупенькую наивную девочку, а мать семейства?.. Впрочем, взгляд императрицы быстро скользнул к любимому профилю и сделался страстно-нежным.

На другой день отслужили благодарственный молебен под пушечные залпы, доносившиеся из Петропавловской крепости. В большом зале Зимнего дворца сервировали столы для парадного обеда; огни свечей из больших люстр многократно отражались в хрустале, вспыхивали в россыпях бриллиантов, играли в золоте шитья.

– За здоровье генерал-фельдмаршала графа Суворова-Рымникского! – провозгласила тост императрица.

Пили стоя под пушечную пальбу. Вглядываясь в лица-маски и читая по ним, как по раскрытой книге, Екатерина мысленно улыбалась про себя: завидуют, бесятся от уязвленного самолюбия, но показать боятся. А с Александра Васильевича довольно и фельдмаршала, графом Варшавским ему не быть.

«Судьба Польши в Ваших руках; Ваше могущество и мудрость решат ее; какова бы ни была судьба, которую Вы назначаете мне лично, я не могу забыть своего долга к моему народу, умоляя за него великодушие Вашего Императорского Величества…» Ах, Понятовский, это всё слова. Как будто ты сам не знаешь своего народа. Достоин ли он моего великодушия? «Польское войско уничтожено, но народ существует; однако и народ скоро станет погибать, если Ваши распоряжения и Ваше великодушие не поспешат к нему на помощь. Война прекратила земледельческие работы, скот взят, крестьяне, у которых житницы пусты, избы сожжены, тысячами убежали за границу; многие землевладельцы сделали то же по тем же причинам. Польша уже начинает походить на пустыню, голод неизбежен на будущий год, особенно если другие соседи будут продолжать уводить наших жителей, наш скот и занимать наши земли. Кажется, право поставить границы другим и воспользоваться победою принадлежит той, которой оружие всё себе подчинило».

Екатерина с досадой отложила письмо, встала, поморщившись (ох, ноги болят) и заковыляла по кабинету, опираясь на трость, – ее распирало изнутри. Война! Кто начал эту войну? Погнались за французами, заигрались в конституции! Она ли разоряла польских крестьян? А теперь, вишь, еще и должна оборонять их! Как будто русские в той войне нимало не пострадали! Несчастному Валериану Зубову, младшему брату Платоши, ядром ногу оторвало по колено, а ему всего-то двадцать два года! Она едва не лишилась чувств, как об этом узнала!

Снова сев за стол, Екатерина принялась писать ответ по-французски, четким, стремительным почерком: «Судьба Польши, которой картину Вы мне начертали, есть следствие начал разрушительных для всякого порядка и общества, почерпнутых в примере народа, который сделался добычею всевозможных крайностей и заблуждений. Не в моих силах было предупредить гибельные последствия и засыпать под ногами польского народа бездну, выкопанную его развратителями, и в которую он наконец увлечен. Все мои заботы в этом отношении были отплачены неблагодарностью, ненавистью и вероломством. Конечно, надобно ждать теперь ужаснейшего из бедствий, голода; я дам приказания на этот счет сколько возможно; сие обстоятельство вместе с известиями об опасностях, коим Ваше Величество подвергались среди разнузданного народа варшавского, заставляет меня желать, чтоб Ваше Величество как можно скорее переехали из этого виновного города в Гродно. Ваше Величество должны знать мой характер: я не могу употребить во зло моих успехов, дарованных мне благостью Провидения и правдою моего дела. Следовательно, Вы можете покойно ожидать, что государственные интересы и общий интерес спокойствия решат насчет дальнейшей участи Польши».

* * *

Человек, с трудом слезший с телеги, сделал шаг и упал ничком на снег. Видя, что он не встает, солдаты подхватили его под мышки и отволокли в избу. Комендант Блони вошел следом. В избе было тепло, но человек так дрожал от холода, что не мог говорить: у него сводило челюсти и стучали зубы. Комендант велел подать горилки и сам держал чарку, помогая страдальцу пить. Сделав несколько судорожных глотков, Килинский перестал дрожать; тело обмякло, по жилам побежало живительное тепло; сразу потянуло в сон. Но комендант, оказавшийся поляком, принялся участливо расспрашивать его о том, что с ним произошло, и Килинский рассказал ему всё, не утаив своих обид и злоключений.

В Познани, на гауптвахте, ему жилось вполне сносно, поскольку жителям разрешали приносить ему еду и питье. Даже заряженные пушки у входа не пугали горожан, во множестве навещавших своего героя. Но Суворов вытребовал его в Варшаву. На следующий день Килинского вывезли из города под конвоем из пятнадцати гусаров при одном офицере, отобрав все деньги, пожертвованные знакомыми, и полковничий патент, выданный Костюшкой. Отдавать их Килинский не хотел, но ему объявили, что деньги ему больше не понадобятся, потому что по прибытии в Варшаву его немедленно повесят. Чего скрывать: он приуныл. В Конине его отвели на квартиру к бедному сапожнику, у которого недавно умерла жена, и приставили к нему с десяток прусских солдат, которые ругали его последними словами и не давали спать всю ночь – пели и кричали. Так и продолжалось всю дорогу: то поляки пожалеют, принесут колбас, копченых гусиных грудок и жареных цыплят на дорогу, поплачут вместе с ним о горькой своей доле, то немцы бранят и делают жизнь невыносимой. В Ловиче на гауптвахте его даже в нужник выводили солдаты с саблями наголо и держали за полы одежды, чтобы не убежал. Спать его положили на голых досках, среди страшного смрада от водочного перегара, тютюна и зловонных ветров, которые солдаты нарочно пускали у него над головой. А как было уснуть в этом чаду и гомоне, когда ему даже пошевелиться не давали! Та ночь за год показалась. По пути из Ловича в Сохачев два встречных прусских офицера, узнав от конвойных, кого везут, хотели отлупить Килинского своими саблями, но тот схватил с воза кол и приготовился дать им отпор. Пьяные немцы убрались, конвой двинулся дальше. Ночь в Сохачеве показалась еще длиннее: Килинский уже два дня ничего не ел, да еще и закоченел на нетопленой гауптвахте. А поутру за ним пришла повозка без соломы, на которой его и доставили в Блонь полумертвого.

Комендант обнял Килинского за плечи и прослезился. Ах, эти чертовы немцы; мы, поляки, для них – как соль, что глаза ест; сколько мы от них настрадались! Москали – от них известно, чего ждать, они нас всегда ненавидели. От пруссаков же помощи ожидали, а они еще злее оказались. Забудь, поляк, кто ты есть, слова молвить не моги, особенно на родном языке, учи немецкий. Если так дальше пойдет, того и гляди, всех в лютеранство переходить заставят… И куда денешься? С этим стерпелся, с тем свыкся – потом уж и головы не поднять, ярма не сбросить. Как война-то началась, мы было духом воспрянули, готовы были снова поляками сделаться, вспомнить, кто мы такие есть, – а не вышло ничего у армии…

– Что же вы сами революцию не сделали? – еле выговорил Килинский заплетающимся языком.

Комендант только вздохнул: где уж нам, если у армии ничего не вышло…

Быстро расправившись с обедом, Килинский заснул как убитый, а когда проснулся, было уже темно, на столе стоял присланный от коменданта ужин. Вскоре комендант пришел сам, приведя с собой двух офицеров. Ему хотелось, чтобы Килинский рассказал им про свой допрос у генерала Меллендорфа: как ловко он ответил, когда глупый немец вздумал колоть ему глаза его ремеслом – зачем, мол, сапожник взял в руки саблю, а не воевал с потягом и колодкою?

– И то верно: сапожник должен сапоги тачать, а не революции устраивать! – неожиданно зло сказал один из офицеров.

– Знай, кошка, своё лукошко! – поддержал его другой. – Все наши беды от того, что всяк сапожник в полковники лезет!

Комендант рассердился и выгнал их, а потом еще долго жаловался Килинскому на свою судьбу и на горькую долю поляков…

В Варшаву прибыли к полудню. Килинского доставили на Сенаторскую, в изогнувшийся серпом дворец Яблоновского, где теперь помещались городские власти и новый комендант столицы генерал Буксгевден. «Тоже немец», – подумал про себя Килинский, глядя в красивое лицо генерала и на крест ордена Святого Владимира, висевший у него на шее на красной ленте.

– Зачем ездил в Пруссию? – отрывисто спросил Буксгевден.

– К родным.

Холодный, испытующий взгляд.

– Нет, ты затем ездил, чтобы произвести в Пруссии революцию.

Килинский молчал. Его отвели на первый этаж, в кордегардию, и посадили под арест.

Вечером следующего дня за ним снова пришли. Теперь его допрашивал невысокий, подвижный старик в белом канифасовом камзоле, с большим тонким носом и пронзительным взглядом прозрачных серых глаз.

– Кто таков?

– Ян Килинский.

– Род занятий?

Килинский вздохнул.

– Башмачник.

– То-то же! – Старик крутанулся на одной ноге. – Ступай и не забывай, кто ты есть!

В канцелярии у Буксгевдена Килинский увидел четырех членов магистрата, с которыми когда-то вместе заседал: они пришли просить о его освобождении из-под ареста, ручаясь, что политикой он заниматься более не станет. Ну, раз сам Суворов согласен… Под пристальным взглядом русского генерала Килинский дал слово вернуться к колодке и потягу. Не подводить же хороших людей, не покинувших его в беде…

Из дворца он вышел как оплеванный. Сама свобода не казалась ему сладкой. Втянув голову в плечи и засунув озябшие руки в рукава, Килинский побрел домой.

* * *

«Усилия, которые Её Императорское Величество вынуждена была употребить к обузданию и прекращению мятежа и восстания, обнаружившихся в Польше, со стремлениями самыми пагубными и опасными для спокойствия соседственных Польше держав, увенчались совершенно полным и счастливым успехом, и Польша была совершенно покорена и занята войсками императрицы, и поэтому Е.И.В., предусматривая подобный исход в уповании на справедливость своих требований и в расчете на силу тех средств, которые ею приготовлены были для одержания победы, поспешила предварительно войти в соглашение со своими двумя союзниками, а именно Е.В. императором римским и Е.В. королем прусским, относительно принятия самых действительных мер для предупреждения смут, подобных тем, которые их по справедливости встревожили и которых зародыши, постоянно развивающиеся в умах, пропитанных до глубины самыми нечестивыми принципами, не замедлят рано или поздно возобновиться, если в Польше не будет устроено твердое и сильное правление. Императрица Всероссийская и римский император, убежденные опытом прошедшего времени в решительной неспособности Польской республики устроить у себя подобное правление или жить мирно под покровительством законов, признали за благо, в видах сохранения мира и счастия своих подданных, предпринять совершенный раздел этой республики между тремя соседними державами. Императрица решила условиться с каждым из двух высоких союзников отдельно, а потом с обоими вместе о точном определении частей, которые им достанутся по их общему соглашению. Впредь границы Российской империи, начинаясь от их настоящего пункта, будут простираться вдоль границы между Волынью и Галицией до реки Буг, оттуда граница направится по течению этой реки до Брест-Литовска и до пограничной черты брестского воеводства в Подляхии, затем границами воеводств Брестского и Новогрудского до реки Неман напротив Гродно, откуда пойдет вниз по этой реке до места, где она вступает в прусские владения, а потом, проходя по прежней прусской границе с этой стороны до Полангена, она направляется без перерыва до берегов Балтийского моря на нынешней границе России близ Риги, так что все земли, владения, провинции, города, местечки и деревни, заключающиеся в вышеозначенной черте, будут присоединены навсегда к Российской империи, и спокойное и неоспоримое владение будет за нею гарантировано достоверным и торжественным образом Е.В. императором римским.

Граф Людвиг фон Кобенцль».

Примечания

1

К оружию! (польск.)

2

Храни тебя Бог! (нем.)

3

Чудовище страшное, гнусное, огромное, лишенное зрения (лат.).

4

Свободное вето (лат.). Принцип, согласно которому любой депутат сейма мог прекратить обсуждение какого-либо вопроса и работу сейма вообще, выступив против.

5

Станет женой короля (польск.).

6

Заслуженный (лат.).

7

Здесь: дожидаться (франц.).

8

Надежда – мать глупцов (польск.).

9

За воинскую доблесть (лат.).

10

Сударь! Пожалуйста! Ваше превосходительство! Прошу, помогите нам! (англ.)

11

Покорных судьба ведет, а непокорных [тащит] (лат.).

12

Простите, ваше превосходительство, не понимаю. Я не говорю по-русски (польск.). – Вы говорите по-французски? – Очень плохо (франц.).

13

Умираю от смеха (лат.).

14

Положением дел (франц.).

15

Соответствует должности министра финансов Великого княжества Литовского.

16

Здесь: тебе конец, крышка (польск.).

17

Свобода, равенство, независимость (польск.).

18

Первый среди равных (лат.).

19

Пробощ – настоятель.

20

Незнание [закона] не освобождает от ответственности (лат.).

21

Где хорошо, там и родина (лат.). Ср. русск.: «Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше».

22

Судья по вопросам о размежевании имений.

23

Да-да, именно так (нем.).

24

Снисходительный муж (франц.), т. е. женат на чужой любовнице.

25

Поддерживая тех, кто удручен судьбой, из справедливости становишься виновен (франц.).

26

Граф де Сент-Альбан! За вашу замечательную храбрость и доблесть я провозглашаю вас кавалером ордена Святого Георгия! (франц.)

27

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь (лат.).

28

Пусть будет, как было! Да здравствует Польша! (польск.)

29

Кто вы такие? (франц.)

30

Тридцать палок (нем.).

Content

Екатерина Глаголева
Польский бунт

Об авторе

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Примечания