В. Е. Павлов

Марковцы в боях и походах. 1918–1919 гг.

© ООО «Издательство „Вече“», 2019

© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2019

От редакционной комиссии

Редакционная комиссия, предоставляя читателям настоящую летопись: «Марковцы в боях и походах за Россию», этот долголетний труд нашего соратника – подполковника В.Е. Павлова, почитает своим первейшим долгом выразить от лица всех марковцев глубокую и сердечную благодарность автору, который, движимый стремлением запечатлеть беспримерный подвиг верных сынов Родины той эпохи, блестяще выполнил возложенную на него марковцами задачу.

В летописи подполковник Павлов красочно, правдиво и всесторонне изображает не только боевые эпизоды и походы марковцев, но и все внутренние, душевный переживания добровольцев, иллюстрируя повествование многочисленными выдержками из записок и дневников соратников, а также дает верную оценку отношения русской общественности и простого народа к идее белой борьбы.

Автор, окончив Алексеевское военное училище в октябре 1914 г., сразу же отправляется на фронт Действующей армии и, будучи трижды раненным и награжденным орденом Св. Георгия Победоносца, прошел всю страду русской армии почти от начала до самого конца, что обогатило его большим боевым опытом и познанием психологии русского офицера и солдата. Революции он не воспринял и устремился туда, на Дон, где обрисовывалась возможность борьбы за честь и достоинство поруганной Родины.

Вдумчиво переживая все проходившее перед глазами, он схватывал своим взором не только узкий сектор зрения рядового бойца и офицера, но выходил и далеко за пределы его.

От читателя этой книги скрыта оборотная сторона медали, и ему более чем трудно представить себе, сколько упорного и кропотливого труда стоило автору собирание всех материалов и показаний в условиях эмиграции и разбросанности по всему свету живых свидетелей этой эпохи.

При этом надо сказать, что с первых же дней эмиграции марковцы, под руководством покойного генерала Г.В. Жданова стали собирать по горячим следам и систематизировать обильный архив белой борьбы, и, когда почти вся работа в этом направлении была закончена, – вихрь Второй мировой войны дотла уничтожил все собранное с таким трудом.

И вот лишь тогда, когда миновала гроза, подполковник Павлов по предложению возглавлявшего в то время объединение марковцев подполковника С.А. Касьянова принялся за восстановление утерянного.

На эту жертвенную работу потребовалось несколько лет.

И мало было только написать историю – еще нужны были реальные средства, чтобы достойно издать ее.

И в этом почин был сделан им, подполковником Павловым, и его призыв к соратникам дал свой результат: был основан «Фонд издания истории марковцев», который, успешно развиваясь, дал возможность довести дело до желанного конца и печатным словом закрепить для грядущих поколений славу марковских подвигов и жертвенности.

Книга эта и есть венок на безвестные могилы нашего шефа, генерала Маркова и его сподвижников.

Председатель редакционной комиссии: полковник Рябухин.

Члены: Генерального штаба полковник Николаев, подполковник Касьянов.

Капитан Орехов и поручик Майборода.

Вступление

Издание книги (в 2 томах) «Марковцы в боях и походах за Россию» имеет целью оставить в истории Родины след об освободительной борьбе за нее в 1917–1920 гг. и тем поставить «нерукотворный памятник» русским солдатам, носившим черные марковские погоны, погибшим и умершим как во время самой борьбы, так и тем, кто погиб и умер за рубежи Родины, сохранив ей верность.

Отсутствие официальных документов, за невозможностью их вывести из России, а во время Второй мировой войны из Болгарии, привело к тому, что книга написана на основании частично разных книг, изданных за рубежом, а главным образом, на базе личных воспоминаний участников борьбы, их сохранившихся дневников, записных книжек (список приводится в конце книги) и составленной на таковой же базе в 1933 г. «Истории Марковской артиллерийской бригады». Поэтому книга в своем заглавии избегла слова «история», что, однако, не лишает ее характера исторического.

Свыше 100 марковцев (как и свыше 20 марковцев-артиллеристов для «Истории Марковской артиллерийской бригады») дали свои воспоминания, позволившие составить полную картину походов и боев всех частей имени генерала Маркова. Более того, они дали материал и для описания жизни марковцев не только в рядах своих частей, но и вне их; жизни, на которой не могли не отражаться настроения, действия и пр. окружавшего их народа во всем его разнообразии. Написанная по материалам рядовых участников, книга является, таким образом, отражением их деяний, мыслей, настроений, почему и название ей дано: «Марковцы в походах и боях за Россию».

Еще в 1938 г. последний командир Марковского полка, генерал Жданов, решительно взявшийся осуществить давнишнее желание марковцев иметь свою историю, писал:

«Общие положения мои таковы: помнить, что пишем историю полка (тогда была мысль об истории только полка. – В. П.), т. е. описание должно носить всесторонний и всеобъемлющий характер. Должно касаться не только внешней, но и внутренней, духовной стороны. Поэтому, кроме описания боев и маршей, успеха и неудач, надо указывать и моральные и интеллектуальные причины их.

Должна быть достаточно охарактеризована руководящая идея борьбы. Для чего должны приводиться слова и мысли, высказанные старшими начальниками и рядовыми бойцами при разных случаях».

В другом месте он писал:

«Марковцы – не полк в обычном, шаблонном смысле с таким-то штатным числом командиров, унтер-офицеров и штыков, организованный по казенному трафарету, а – проявители русского духа в широком смысле, самородки на родной почве…»

Пожелания генерала Жданова, умершего в борьбе с большевиками к 1945 г., осуществлены полностью.

В основе книги лежит правда. Ошибки, упущения, преступления, сомнения, колебания, неудачи, поражения – ничто не скрыто. Может быть, кое-что в ней будет не одобрено, осуждено, как неподобающее для истории, идущее вопреки принятым трафаретам, но правда требует знать, какую тяжкую судьбу переживала и переживает Родина. В совершенно необычной обстановке боролась белая армия. Исключительными были в русской массе русские белые добровольцы…

Содержание книги не делает выводов, кроме одного: В ДНИ РУССКОЙ СМУТЫ ДОЛЖНО БЫЛО НАЙТИ ПУТЬ К СПАСЕНИЮ РОДИНЫ, ВСТАТЬ НА НЕГО И ТВЕРДО ПО НЕМУ ИДТИ ДО КОНЦА, КАКИЕ БЫ СРОКИ ДЛЯ ЭТОГО НИ ТРЕБОВАЛИСЬ.

Книга обращает внимание и делает упор на роль и значение русского офицера. Это вызвано не предумышленно, а ходом и развитием событий.

В дни всеобщей разрухи и растерянности надежда на прекращение смуты возлагалась, естественно, на тот элемент страны, который, казалось, должен быть наиболее привержен чувству долга и который тогда организационно мог создать силу для вооруженного сопротивления разрушителям Родины. Этим элементом было офицерство, включавшее в себя тогда представителей от всех классов и сословий.

Как выполнило оно свой долг – неизбежно и стало одной из тем книги. И это тем более потому, что марковцы в начальный период своего служения Родине состояли почти исключительно из офицеров, для которых честь имени – русские офицеры – имела абсолютное значение.

Рядом с офицерством в книге говорится о русской молодежи, вставшей в ряды офицеров. Говорится и о русской женщине, пошедшей с ними как сестра милосердия и даже как боец.

Книга написана не столько для немногих сотен еще здравствующих «Солдат России Великой», сколько для потомков всех россиян, в руках которых судьба Родины.

«Да ведают потомки…»

Подполковник В.Е. Павлов. 1962 г.

Не положу оружия до тех пор, пока хоть один вооруженный неприятельский солдат будет на земле нашей.

Слово государя императора при объявлении войны в 1914 году

Кто думает теперь о мире, кто желает его, – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит.

Из прощального приказа государя по армии – 7 марта 1917 года

1917 год. Офицеры и революция

Конец февраля 1917 г.

По газетам на фронте узнали о начавшихся на экономической почве беспорядках в Петрограде. Эти беспорядки усиливались изо дня в день. Армию охватило беспокойство, особенно когда волей императора была распущена Государственная дума. Офицеры в этом факте увидели, что беспорядки переходят их области экономической в область политическую. Но они хотели верить, что порядок будет восстановлен.

В начале марта армии было сообщено об отречении от престола государя императора. Беспорядки вылились в революцию…

– Господа офицеры! Мы будем продолжать с полным напряжением наших сил и сознанием ответственности перед Родиной наш долг! – сказал командир одного из полков. В этот же вечер на обычной вечерней поверке резервной роте было сообщено об отречении императора. Рота застыла, охваченная ужасом совершившегося. Через несколько мгновений из рядов роты раздался крик, полный отчаяния: «Теперь все пропало!»

– Нет! Не пропало, если мы выполним до конца наш долг! – ответил командующий батальоном. – На молитву шапки долой!

Рота пропела молитвы… «Спаси Господи люди Твоя… победу Благоверному Государю Николаю Александровичу на сопротивныя даруй…», истово крестясь, молились двести человек. Это был последний раз, когда в молитве упоминалось имя государя и когда просилась милость Господа – победы его армии. В последующие дни эта молитва всегда срывалась там, где уже было опущено имя государя, и все в этот момент чувствовали какую-то вдруг открывшуюся перед всеми темную и страшную бездну.

Была трагедия в душах русских солдат. Низвержен был закон, которым столетиями жила страна; низвержена была вековая российская традиция и традиции ее армии.

* * *

Газеты на фронте ожидались с нетерпением и читались с чувством людей, потерявших почву под собой. Официальные сообщения по армии не касались существа событий, а лишь службы.

– Мы не разделяем газетных оптимистических настроений… – говорили офицеры. Их не успокаивало сообщение о Временном правительстве и его составе – монархическом, за исключением одного социалиста – Керенского.

– Революция – вот факт. А всякая революция – драма для страны, и в военное время в особенности.

Но среди офицеров были и оптимисты, верящие, что «все образуется».

* * *

События шли тяжелой поступью. Временное правительство меняло свой состав и левело. Революцию величали уже великой и бескровной, хотя и пролита была кровь. Ей кричали: «Да здравствует революция!» В Петрограде некоторые воинские части получили название «Краса и гордость революции», красные банты, красные флаги в тылу. А на фронте полковые святыни – знамена и штандарты «украсились» красными лентами; более того, кусками красной материи были зашиты вензели верховного вождя русской армии. Эти святыни, в молениях освященные и в торжестве врученные полкам, теперь были осквернены. Изменен был и государственный герб – двуглавый орел: с него были сняты короны, скипетр и держава. Вместо народного гимна игралась чуждая России революционная «Марсельеза».

Армия волей Временного правительства перестраивалась на демократических основах: в систему ее организации вводились войсковые комитеты. Никто толком не знал их назначение и роль. Вопрос о комитетах вызвал большие разговоры среди офицеров. Последние разделились: одни считали, что комитеты сыграют благотворную роль, другие – вредную. Но революция их ввела, и офицерам ничего не оставалось, как отнестись к этому необычному статуту лояльно, как вынуждены были они лояльно отнестись к Временному правительству, будучи неожиданно поставленными перед совершившимся фактом.

В штабе X армии молодой генерал Марков, отмеченный высшими боевыми наградами, записал о «медовом месяце» революции в свой дневник:

«1 марта. Дай Бог успеха тем, кто действительно любит Россию. Любопытна миссия Иванова (отряд генерала Иванова, направленный на Петроград).

2-4 марта. Мое настроение выжидательное; я боюсь за армию; меня злит заигрывание с солдатами, ведь это разврат и в этом поражение. Будущее трудно угадать; оно трезво может разрешиться (если лишь) когда умолкнут страсти. Я счастлив буду, если Россия получит конституционно-демократический строй и пока не представляю себе Россию – республикой.

5 марта. Наша поездка на вокзал; говорил с толпой на дебаркадере; все мирно, хорошо…

6 марта. Все ходят с одной лишь думой: что-то будет? Минувшее все порицают, а настоящего не ожидали. Россия лежит перед пропастью и вопрос еще большой – хватит ли сил достичь противоположного берега?

7-9 марта. Все то же. Руки опускаются работать. История идет логически последовательно. Многое подлое ушло, но всплыло иного накипи. Уже в № 8 от 7 марта „Известий Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов“ появились постановления за немедленное окончание войны. Погубят армию эти депутаты и советы, а вместе с ней и Россию».

Далее в записках генерала Маркова говорится о длительных разговорах, о начавшихся военных бунтах, митингах, уговорах, не приводящих к положительным результатам. В Брянске генерал Марков едва не стал жертвой солдатской толпы.

«18 марта. Я, оказывается, уже выбран почти единогласно в наш офицерский комитет.

19 марта. Организуем офицерско-солдатский комитет штаба X армии и местного гарнизона. После обеда первое собрание, в которое я попал в числе шести единогласно».

В течение следующих дней – успешная работа в комитете, но…

«3 апреля. Продолжаю чувствовать физическую слабость и моральную подавленность.

10 апреля. Утром подал заявление в оба комитета о своем отказе. Устал я…

13 апреля. Я верю, что все будет хорошо, но боюсь – какой ценой? Мало говорить: война до победного конца, но надо и хотеть этого».

Подобную тревогу генерала Маркова за армию и за победу переживало все фронтовое офицерство и лучший элемент кадрового состава армии. Напрасны были все предупреждения и все доказательства, исходящие от армии через ее Верховного главнокомандующего генерала Алексеева: Временное правительство продолжало вести свою революционную линию.

На Временное правительство не производили впечатлении даже начавшиеся на фронте тяжелые нарушения дисциплины, когда власть начальников выпадала из их рук.

Часть офицеров пала духом, примирилась с создавшимся положением. Оппортунистические настроения среди них усиливались. Этому способствовали вести из тыла об энтузиазме и идеалистическом отношении к революции.

«Демократизация» армии, как называлось официально введение новых порядков, а в сущности – развал армии, шел непрерывно изо дня в день. Был «приказ № 1»; за ним следовал «приказ № 2», хотя официально и отмененный свыше, но неофициально проводимый велением Совета солдатских, матросских, рабочих депутатов, революционного органа, постепенно подчиняющего себе всю жизнь России благодаря слабости и попустительству Временного правительства.

– Почему Совет не арестуют? – задавали вопрос офицеры. – Почему Временное правительство не считается с Верховным главнокомандующим, а считается с Советом?

Во Временное правительство офицеры окончательно перестали верить, тем более потому, что оно постоянно меняло свой состав. Этот факт показывал ясно, что в правительстве сидели и сидят люди безответственные, которые из боязни ответственности свободно складывают свои полномочия, подают в отставку. Что будет далее – их не касается. В результате на посту военного министра оказался г-н Керенский, «первенец революции», неизвестный до нее и теперь выдвинувшийся своим красноречием и революционным духом. Он играл первую роль во Временном правительстве, он полностью распоряжался судьбой армии.

Офицерский съезд в ставке

В начале мая месяца офицеры на фронте узнали об организации Союза офицеров армии и флота. Цель Союза объяснялась так:

«Необходимо едино мыслить, чтобы одинаково понимать происходящие события, чтобы работать в одном направлении; необходимо выразить общий голос и общий взгляд офицерства, ибо до настоящего времени голоса всех офицеров никто не слышал. Мы ничего не сказали по поводу переживаемых событий. За нас говорит всякий, кто хочет и что хочет. За нас решают вопросы нашего быта и внутреннего уклада всякий, кто желает и как желает».

Зачисление в Союз фронтового офицерства было поголовное.

Вскоре в г. Могилеве, при Ставке Верховного главнокомандующего генерала Алексеева, был созван съезд офицеров. Г-н Керенский не запретил ни организацию Союза, ни съезд офицерства, т. к. это отвечает духу демократичности.

Резолюция съезда горячо обсуждалась офицерами на фронте. Съезд исключал «всякие политические цели». Это положение разделялось офицерами, но часть из них ставила условие отказа власти от внедрения «политических целей» в ряды армии. Съезд ставил задачей: «Поднятие боевой мощи армии во имя спасения Родины». С этим решением соглашались все, но часть задала вопрос: «А как все же можно подпитать боевую мощь армии, когда из тыла, из центра России в нее проникают микробы развала, когда само Правительство до сего времени принимало меры, ведущие лишь к падению боевой мощи?»

На этот вопрос как будто отвечало требование съезда: твердая власть над страной и армией и как производное к этому – восстановление дисциплины, авторитета начальников, замена метода увещевания в отношении нарушителей долга – самыми высшими наказаниями. В введении «твердой власти» офицеры сомневались, но в то время как одни считали возможным установление твердой власти только путем подавления революции, другие говорили:

– Революцию не остановить никакими силами, она будет продолжаться и… когда-нибудь закончится; так продолжаться долго не может.

Выявилось новое течение мысли у части офицеров – упование.

Съезд констатировал положение армии, близкое к развалу, и что в этом виновны как несознательные группы солдат, так и несознательная и недобросовестная часть офицерства, в среде которого выявилась растерянность начальников, не исключая и старших, а также искание иными популярности в солдатской массе.

На съезде говорил генерал Алексеев:

«Отечество в опасности! Мы слишком привыкли к этой фразе». Он выразил желание, чтобы единение водворилось в нашей семье; чтобы общая дружная семья образовалась из корпуса русских офицеров; чтобы подумать, как вдохнуть порыв в наши сердца, ибо без порыва – нет победы, без победы – нет спасения, нет России.

Смысл и призыв слов генерала Алексеева великолепно понял г-н Керенский; он увидел опасность для… революции, и через несколько дней генерал Алексеев был смещен с поста Верховного главнокомандующего.

«Рассчитали! Выбросили!» – говорил он.

На этом же съезде говорил и генерал Деникин:

«Я имею право бросить тем господам, которые плюнули нам в душу, которые с первых же дней революции совершили свое каиново дело над офицерским корпусом… Я имею право бросить им:

„Вы лжете! Русский офицер никогда не был ни наемником, ни опричником. Пусть же сквозь эти стены услышат мой призыв и строители новой государственной жизни:

Берегите офицера! Ибо от века и доныне он стоит верно и бессменно на страже русской государственности. Сменить его может только смерть“».

Последние слова генерал Деникин обращал к представителям от солдат, которые были допущены на съезд, дабы устранить возможность всяческих подозрений в отношении офицеров.

Но ни все сказанные на съезде слова, ни резолюции на «строителей новой жизни» и солдат не оказали никакого влияния, и все осталось по-прежнему. Единственный результат – смещение генерала Алексеева.

* * *

Проходили недели, а положение не менялось. Армия стояла в окопах в бездействии. Предполагаемое весеннее генеральное наступление не состоялось: солдатская распропагандированная масса не желала наступать, она желала мира «без аннексий и контрибуций». Новый Верховный главнокомандующий, генерал Брусилов, «попутчик революции», бездействовал. Дисциплина в армии падала с каждым днем; эксцессы учащались: офицерам наносились оскорбления, над ними совершались насилия за побуждения солдат к наступлению, за требования подчинения и за запрещение братания с врагом.

У Временного правительства оставалось одно средство, чтобы как-нибудь побудить армию перейти в наступление: уговаривание. По всему фронту стали разъезжать разные делегации от комитетов, от матросов, члены правительства и сам г-н Керенский – военный министр. Внешний успех пожинал лишь Керенский, до потери голоса произнося зажигательные речи и принимая с самодовольством громкое «ура». Он говорил о революции, о закреплении ее достижений победой над внешним врагом; звал к наступлению ради революции. Он считал себя сердцеведом и был уверен в успехе своей миссии.

Успех красноречивых речей «главноуговаривающего», как прозвали г-на Керенского, завершился позорным бегством революционных солдат на третий день удачно начавшегося наступления, названного «наступлением Керенского». Виновный нашелся – это генерал Брусилов. Он был смещен и заменен генералом Корниловым.

* * *

Первое испытание сознательности и патриотизма революционной армии завершилось позором. За ним последовали другие на Западном и Северном фронтах с тем же результатом.

Назначение генерала Корнилова Верховным главнокомандующим не было случайным и вызванным лишь теми мерами, которые он принял в отношении бегущих солдат революции, сдававших без сопротивления не только результат успеха первых двух дней наступлений, но и занимаемую ими до этого территорию с огромными боевыми запасами; не только потому, что за ним была подлинная слава боевого начальника, но и генерала, заявившего в начале революции:

– Старое рухнуло! Народ строит новое здание свободы, и задача народной армии всемерно поддерживать новое правительство.

Офицеры знали политические симпатии генерала Корнилова, но для них в данный момент нужен был вождь, который бы остановил развал фронта. И они не ошиблись: генерал Корнилов, как и они, учел уроки пяти месяцев революционных экспериментов над армией и, чтобы спасти армию и страну, обратился к Временному правительству уже не с предупреждениями и пожеланиями, а с требованиями решительного изменения политики демократизации армии.

Генерал Корнилов опирался на сохранившиеся элементы армии: офицерство и лучшую часть солдат; на воинские организации, возникшие во время революции: Союз офицеров Армии и Флота, Союз казачьих войск, возглавляемый генералом Калединым, и Союз георгиевских кавалеров. Кроме того, он опирался и на образумившуюся часть российской общественности.

Союз офицеров был морально сильной организацией, но у него были слабые стороны: распыленность офицерства и далеко не удовлетворительная деятельность центра Союза в смысле руководства всей массой офицеров.

Союз казачьих войск был также сильной организацией, и сила его была в том, что он имел большое влияние на боевую казачью силу: полки, дивизии и был с ними тесно связан.

Союз георгиевских кавалеров, как офицеров, так и солдат, быстро вырос в крупную и сплоченную организацию; он должен был создать воинские части, состоящие из георгиевских кавалеров: батальоны, полки и даже дивизии. Деятельность Центрального комитета союза, находящегося в Москве, сразу же обратила на себя внимание и генерала Корнилова, и военного министра Керенского.

Генерал Корнилов лично беседовал со всем составом Центрального комитета, вызвав его в Могилев.

Один из членов этого комитета, поручик Кузминский, записал эту встречу:

«Я отчетливо помню тот знаменательный день, когда к выстроившимся в зале верхнего этажа губернаторского дома в Могилеве членам Комитета быстрым шагом вошел небольшого роста генерал.

Первое впечатление: выразительные глаза, худощавое лицо со скулами, делающими его похожим на монгола, чуть-чуть мешковато сидящий френч с аксельбантами и широкими погонами; Георгий на шее и на груди.

С того момента, когда генерал Корнилов поздоровался с нами, мы были загипнотизированы им. Я не помню слов приветствия капитана Скоржинского (председатель Центрального комитета), стоявшего впереди нас и опиравшегося на палку, но каждый из нас буквально впился глазами в генерала и жадно ловил его медленные, чеканные слова. Он говорил о том, что настанет время, когда каждый из нас должен быть готов не только исполнить свой долг, но и не задуматься принести к жертву Родине все, что он имеет. Он уверен, что Георгиевские кавалеры, носители эмблемы героизма, ни на шаг не отступят от заветов наших славных вождей».

Пожелания вождя Центральный комитет широко распространил по всему фронту в среде георгиевских кавалеров.

Деятельность Союза георгиевских кавалеров особенно горячо интересовался генерал Марков, в это время начальник штаба Западного фронта, всячески помогая ему. Делегату от Западного фронта, поручику Кузминскому, пришлось по делам Союза быть в штабе Западного фронта и разговаривать с генералом Марковым.

«В приемной приветливый адъютант, провожая меня (из записок поручика Кузминского) к дверям кабинета начальника штаба, улыбаясь заметил:

– Вы – единственный комитетчик, которого генерал будет рад видеть.

Стройный, моложавый, с правильными чертами лица и бородкой а ля Генрих Четвертый, генерал поднялся навстречу мне из-за стола, заваленного бумагами и картами. Живые глаза смотрели молодо и пытливо. Протягивая обе руки, с подкупающей простотой, он сразу же пожаловался мне:

– Я рад, что вы с нами. Вы не можете себе представить, как нас одолели эти проклятые комитеты. Главнокомандующий (генерал Деникин) не выносит их и шлет всех ко мне. Сколько времени уходит у меня на разговоры и обуздание их аппетитов. Садитесь и рассказывайте, чем мы можем быть вам полезны.

– Ваше превосходительство! Я должен доложить нашему Центральному комитету ваше мнение об использовании наших организующихся сил.

– Удивительно! Вы, кажется, единственный, кто от нас ничего не хочет.

– Разрешите мне, Ваше превосходительство, предостеречь вас от преждевременных заключений…

На следующий день я уезжал в Москву под впечатлением его продуманных и проницательных советов и указаний для нашей зарождающейся в революционной свистопляске „контрреволюционной“, по определению Керенского, организации».

* * *

Присмиревшая на некоторое время, после вступлении в верховное командование генерала Корнилова, солдатская масса, разлагаемая пропагандой из тыла, видя усилия лишь офицеров в поддержании дисциплины, стала снова быстро разлагаться. И теперь среди офицеров еще глубже и шире происходил раздел и разложение. В то время как одни волю генерала Корнилова принимали и на себя, другие предоставляли событиям течь своим путем.

Не потерявшая дух и волю часть офицеров искала путей и средств к спасению положения. Она обращалась не только за советами и приказами к своим начальникам, но и предлагала им решительные меры для борьбы с разложением, включая формирование частей специально для этой цели из офицеров и верных солдат. Доходили ли эти предложения офицеров до высшего командования? Казалось, не могли не дойти. Офицеры пытались связаться с Союзом офицеров, но «перепуганный представитель этого Союза всеми силами старался от меня поскорее избавиться и никаких директив я от него получить не мог».

Офицеры иных полков принимали меры даже через головы своих командиров. Вот запись офицера 127-го Путивльского полка:

«Все мы принадлежали к той полковой „элите“, которая сложилась из бывших „прапорщиков армейской пехоты“, постепенно заменявших кадровых офицеров на ротах, командах и даже батальонах. Эта „элита“ спаялась в дружную семью со строгой моралью взаимной выручки, независимо от приказаний свыше. Часто собирались и обсуждали положение, вырабатывали общую линию поведения. Была вера в генерала Корнилова и в самый разгар его выступления от имени всех офицеров полка была послана ему телеграмма с предложением оставить полк и явиться ему на поддержку. После его неудачи, строили планы пробраться на Дон к Каледину».

А между тем все требования генерала Корнилова, поддержанные генералами Деникиным, Марковым и др., оставались без должных последствий: сохранению армии Керенский предпочел сохранение революции. В генерале Корнилове, вслед за революционными организациями, он стал видеть врага революции, и 7 сентября генерал Корнилов, а вскоре генералы Деникин, Марков и др., были арестованы и посажены в тюрьму. В эти же дни из тюрем были освобождены Троцкий и др. большевики, арестованные за июньское восстание.

Верховным главнокомандующим стал сам Керенский.

Все то, что делалось в армии и вселяло какие-то надежды, рухнуло. Развал армии стал прогрессировать быстрым темпом. «Долой войну!» – стало злободневным лозунгом масс. «Немцы тоже не хотят войны! Они наступать не будут!» – твердили они. «Долой войну!» – оставалось требованием на митингах и после того, как немцы все же перешли в наступление и заняли г. Ригу.

Для Керенского «самые свободные солдаты в мире» стали «взбунтовавшимися рабами».

Но своей политики он не изменил. Потерявшие воинский вид части еще не оставляли фронты, и это позволяло ему надеяться на лучшее, хотя он, конечно, знал, что они просто выполняли задания Петроградского совета солдатских и прочих депутатов.

Положение офицеров стало нестерпимым: за оскорблениями следовали издевательства, насилия, покушения на жизнь и убийства в диких самосудах. Особенно тяжело было положение офицеров пехоты. Они стали песчинками в разбушевавшейся стихии. Разбитые морально, они стали искать легальные и даже нелегальные возможности оставить ряды своих частей…

Офицерский съезд третьей армии

В конце сентября в м. Будслав, на линии железной дороги Молодечно – Полоцк, при штабе 3-й армии был созван съезд представителей офицеров от частей для выяснения положения в армии и выработки мер для ее сохранения. На этот раз офицерский съезд собирался по инициативе Временного правительства, в лице комиссара армии полковника Постникова.

Съезд длился три дня.

Первый день – открытие съезда комиссаром и доклады с мест о положении. Начался он громким инцидентом: первые же слова комиссара, повторенные несколько раз: «Я комиссар 3-й армии, полковник Постников» – сразу же прерывались криками: «Полковник? Где погоны?» И только заявление командующего армией, что полковник Постников носит «присвоенную ему по должности форму одежды» (форма а-ла-Керенский) заставила прекратить выпады.

Доклады с мест рисовали картину полного разложения пехотных частей и небезнадежное положение в других, «если в пехоте будет порядок». Роль офицера в пехоте свелась, от причин не от него зависящих, быть «мишенью для стрельбы» и «чучелом для штыковых ударов». О продолжении войны думать не приходится. Сохранить хотя бы фронт, т. е. продолжать сидеть в окопах, по мнению одних еще возможно, при условии изменения некоторых порядков в армии и при главном условии – если противник не будет наступать; по мнению других – только при условии полного проведении мер, предъявленных генералом Корниловым.

Как взрыв бомбы поразила всех прочитанная делегатом от 24-го пехотного Симбирского полка резолюция гг. офицеров полка. В резолюции подводились итоги борьбы офицеров и лучших солдат за сохранение боеспособности полка. Достижения следующие: был изъят из полка один из опасных демагогов (под видом командировки), а затем и главный демагог, ненавистник офицеров, председатель полкового комитета солдат Иваночкин. (Он был захвачен ночью в доме деревни, где он жил и… исчез.) Разгон силой собрания полков, комитета, который, несмотря на протесты офицеров, разбирал вопросы, не относящиеся к его компетенции; по настоянию офицеров полка был устранен временно командовавший полком подполковник Гр., заискивающий перед толпой, ей послушный и… ею любимый. Все эти случаи не вызвали никаких эксцессов, и полковник, по словам начальника дивизии, оставался наиболее сохранившимся.

Но одновременно «силы порядка» в полку несли потери. Пришлось перевести из полка двух командиров рот; пришлось оставить полк командиру полка, на которого готовилось покушение; было два покушения на начальника пулеметной команды (стрельба в него) и на командующего батальоном (в убежище которого была брошена ручная граната, контузившая его и двух находившихся с ним офицеров). И, наконец, апогей всего: самосуд над командующим батальоном, кончившийся, к счастью, без смерти, благодаря решительным действиям офицеров, но вышедшими из схватки с сорванными погонами и с полученными ударами.

Резолюция заключалась следующим: теперь офицерам в полку больше нечего делать и, если без промедления не будут восстановлены власть и дисциплина, то они, офицеры 24-го пехотной полка, будут считать себя свободными от несения службы.

Впечатление на всех эта резолюция произвела потрясающее. Помещение огласилось криками: «Правильно! Иного выхода нет! Браво!» и… «Позор! Предательство! Пусть уходят!»

Второй день съезда был посвящен прениям по докладам и выводам.

Некоторые делегаты были многословны и красноречивы и столь же несправедливы к пехотным офицерам. Вскрывались язвы, благодаря которым якобы и создалось такое тяжелое положение: отчужденность пехотной офицеров от своего солдата, отсутствие близкого интереса к его духовным и физическим запросам, неуважение к его личности и основа всего этого – недостаточная культурность пехотного офицера.

– У нас, в артиллерии, нет и не может быть такого положения, хотя мы и признаем, что зараза может проникнуть и в наши ряды, – говорили иные делегаты.

Возмущению и негодованию в связи с такими заявлениями не было границ. Согласны с ними были немногие и в их числе комиссар.

Третий день съезда – выработка резолюции. Резолюция ничего нового не дала, и вся она была составлена в духе требований генерала Корнилова. Принята была единогласно. Но разъезжались со съезда офицеры без всяких надежд и оказались правы: Временное правительство ответило молчанием и… продолжением своего дела. Развал в армии продолжался. Окончательно развалилось и то, что должно было быть корпусом или Союзом офицеров. Одни офицеры «поплыли покорно по течению», другие вдруг объявили себя сторонниками Временного правительства; третьи, отрешившись от всяких дел, ждали когда им удастся уехать домой, отдохнуть и заняться своим частным делом; четвертые видели дальше: и дома им не удастся обрести покой, пока не будет сброшена революционная власть. Офицеры разбились по группам, чуждым и даже враждебным друг другу.

В м. Будславе в распоряжении комиссара армии находилось сначала 20, затем 40 и более офицеров, и, кроме того, такое же количество в г. Полоцке – офицеров, отозванных из полков из-за происшедших между ними и подчиненными столкновений. Они находились там для производства по их «делам» дознаний.

Тяжело было их моральное состояние. В большинстве – командиры рот, батальонов, прошедшие многие бои, отмеченные высокими боевыми наградами; офицеры, не чувствующие за собой никакой вины, кроме одной – в условиях революционного времени осмелились требовать соблюдения дисциплины и стоять за продолжение войны до победы. Угнетало их отношение комиссара армии, который был убежден, что революционные солдаты не могли оскорбить их только за требования дисциплины; по его понятиям, тут были и другие причины, зависящие от офицеров.

Эти подследственные офицеры получили право присутствовать на офицерском съезде. С его собраний они возвращались в свой барак в еще более угнетенном состоянии: их обвиняли даже в их собственной офицерской семье в недостатке выдержки, спокойствия, такта и даже просто культурности; их обвинили свои же чуть ли не в провокаторстве за то, что своими требованиями они настраивали массу против всех офицеров.

Суждения изгоев были тверды и решительны:

– Армию и Россию погубила революция. И офицерская слабость, мягкотелость, сваливание с себя ответственности, забвение своего долга.

– Корпус офицеров? Союз офицеров? – громкие слова! Единство, сплоченность? Где они?… Оставили императора, не поддержали Корнилова…

– Все цепляются за звание «офицер», но сколько из нас действительно стояло и стоит на «страже российской государственности»?

– Мы знали и понимали, как нужно бороться с врагом внешним, но превратились в ничто перед врагом внутренним, перестав быть едиными; даже более – становясь враждебными друг другу.

– Что мы могли предпринять? Да, армию разложили демократическими экспериментами; да, офицерам «плюнули в душу»; да, прав генерал Деникин, сказав: «Берегите офицера…» Но мы-то, 300 000, решились ли на твердые требования и на твердые дела?

– Да! Не было приказов начальников, не было руководства… Но… Неужели все тот же корпус офицеров живет и действует только распоряжениями сверху, а не выявлением и проявлением духа и дел снизу?

– Не забывайте – как мы, рядовые офицеры, нуждаемся в воле свыше, так и те, кто наверху, нуждается в помощи от нас, в наших делах, нашей инициативе, нашем дерзании. Не обращался ли генерала Алексеев к нам: «Подумать, как вдохнуть порыв!»

– Нас солдаты называют несознательными! Приходится признать это правильным; мы не сознали своего долга и своей ответственности.

– Так чего же нам желать? Установление порядка, дисциплины? Да. Но для этого нужно бороться за лучшее, а не уповать, что оно придет само собой через что-то худшее. Нет возможности бороться? Нужно найти эти возможности… нужно их создать!

Главное – решиться на борьбу.

– Ведь говорили же мы, что «так долго продолжаться не может». Значит, должны допустить возможность перемены. Так пусть же эта перемена будет проявлением нашей воли и нашей силы…

Так в бесконечных разговорах рождался отпор в сердцах части офицеров против существующего положения.

На путях к борьбе

Чтобы оказаться правым в будущем, необходимо иметь мужество, в известные сроки, идти против течения.

Ренан

«Попутчики» революционной власти среди офицеров сами фактически исключили себя из состава «стражей российской государственности». «Непротивленцы» помимо собственного желания остались в русле политики этой власти. Остальная, меньшая, часть офицеров, затаившая «заговор» против власти, чувствуя себя бессильной в стихии революции, тем не менее не теряла надежды на перемену положения, считая, однако, что перемена может быть только выявлением их воли и их силы, что для этого необходимо искать путей к борьбе. Эта часть офицерства искала вождей, которые бы возглавили, объединили и повели их.

Два имени произносились офицерами: генерал Алексеев и генерал Корнилов. Иных не находили. Но… все знали, что генерал Алексеев устранен из армии и находится в Петрограде под наблюдением Временного правительства и Совета депутатов, а генерал Корнилов предан суду и сидит в Быховской тюрьме. Однако «заговор и сердце» не терял свою силу: возможен ничтожный шанс, возможно чудо, и к этому должны быть готовы.

И, действительно, подготовка к борьбе шла: ее вели оба вождя; подготовка осторожная и в возможной тайне. Без упоминания имен вождей, но, используя остатки свободы, моральная подготовка велась возникшими политическими и сохранившимися здоровыми общественными организациями и велась при помощи еще окончательно не убитых патриотически настроенных газет.

* * *

В Петрограде генерал Алексеев идейную и моральную подготовку вел через политическую организацию «Русской государственной карты», возглавляемую В. Пуришкевичем. Эта организация становилась центром связи всех объединяющихся сил. Подготовку военную секретно генерал Алексеев вел с помощью верных и надежных офицеров, стремясь объединить и связать сохранившие порядок и дисциплину воинские части, главным образом военные училища и школы прапорщиков.

В Петрограде находилась масса офицеров, как служивших в запасных частях, военных школах, так и случайно оказавшихся в нем. Генерал Алексеев стал проводить объединение их в Офицерскую организацию с тем, чтобы в нужный момент сформировать из них воинские части. Дабы держать в Петрограде офицеров, случайно там оказавшихся, т. е. не живущих в нем постоянно, нуждающихся в помещении и питании, по поручению генерала Алексеева полковник Веденяпин вошел в состав общества борьбы с туберкулезом – «Капля молока», превратив общество одновременно и в питательный пункт, и в нелегальное «управление этапного коменданта». Затем генерал Алексеев при посредстве торгово-промышленных кругов вел подготовку к пуску в ход бездействующих заводов, чтобы разместить в них офицеров под видом рабочих.

Так народилась «Алексеевская организация» в Петрограде, затем в Москве. Она держалась в секрете. Цель ее такова: при неизбежном новом восстании большевиков, когда Временное правительство, безусловно, окажется неспособным его подавить, выступить силами организации, добиться успеха и предъявить Временному правительству категорические требования к изменению своей политики.

Но генерал Алексеев учитывал и возможность победы большевиков, тем более потому, что его организация едва начала свое дело и была еще очень слаба. На этот случай он договорился с атаманом Дона генералом Калединым о переброске своей организации на Дон, чтобы оттуда продолжать борьбу.

* * *

В Быховской тюрьме вместе с генералом Корниловым находилось около 20 человек генералов, офицеров и в их числе переведенные из Бердичева арестованные там генерал Деникин, генерал Марков и др. Каково могло быть настроение в тюрьме, можно судить по тому, что испытывали в пути переводимые из Бердичева: злобно ревела озверевшая толпа солдат, в них летели камни… и только хладнокровие роты юнкеров 3-й Житомирской школы прапорщиков и ее командира штабс-капитана Бетлинга спасло их. Но весьма сносные условия жизни узников не создавали отрадных иллюзий: впереди всех ожидал революционный суд – это в лучшем случае, а то и жестокая расправа.

Тем не менее генерал Марков в тюрьме записал:

«Я был бы окончательно сражен, если бы почему-либо тов. Керенский со своими присными не признал меня достойным быховского заключения».

Тревожиться о своей судьбе были основания:

«Зачем нас судят, когда участь наша предрешена! Пусть бы уж сразу расстреляли… Люди жестоки, и в борьбе политических страстей забывают человека. Я не вор, не убийца, не изменник. Мы инако мыслим, но каждый ведь любит свою родину, как умеет, как может: теперь на смарку идет 39-летняя упорная работа. И в лучшем случае придется все начинать сначала… Военное дело, которому целиком отдал себя, приняло формы, при которых остается лишь одно: взять винтовку и встать в ряды тех, кто готов еще умереть за родину».

Тревога генерала Маркова не помешала ему решиться на «заговор» и в какой-то момент «взять винтовку».

«Легко быть смелым и честным, помня, что смерть лучше позорного существования в оплеванной и униженной России», – писал он.

Не отбрасывая от себя возможности насильственной смерти, генерал Марков все же верил в возрождение Родины:

«Как бы мне страстно хотелось передать всем свою постоянную веру в лучшее будущее! Даже теперь, когда уже для себя я жду одно плохое».

«Нет, жизнь хороша, и хороша во всех проявлениях», – твердо заявлял он. Одно из «проявлений» жизни Быховских узников было решение – борьбу продолжать!

Непосредственную охрану заключенных нес Текинский конный полк, беспредельно преданный своему «Бояру» – генералу Корнилову. Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Духонин, ответственный за узников, не выполнял обязанности полной изоляции их от окружающего миря: им разрешалось писать письма и с верными людьми отправлять их, и даже к ним допускались посетители без того, чтобы кто-либо присутствовал при разговорах. Такой свободой генерал Корнилов и остальные пользовались и рассылали во все здоровые политические, общественные и военные организации свое твердое и единодушное решение – «борьбу продолжать». Из тюрьмы была разослана политическая программа без указания ее авторов и места составления.

«Установление правительственной власти, совершенно независимой от всяких безответственных организаций – впредь до Учредительного собрания.

Война в полном единении с союзниками, до заключения скорейшего мира, обеспечивающего достоинство и жизненные интересы России.

Создание боеспособной армии и организованного тыла без политики, без вмешательства комитетов и комиссаров и с твердой дисциплиной.

Разрешение основных государственных, национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного собрания».

Генерал Корнилов знал, что взоры русских людей обращены к нему, как вождю, и он брал бремя власти на себя. Он писал верным людям, а через них и всем:

«Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей Родины. Все, у кого бьется в груди русское сердце, все, кто верит в Бога, в храмы, молите Господа Бога об явлении величайшего чуда – спасения родной страны».

Генерал Корнилов, так же как и генерал Алексеев, условился с атаманом Дона для крайнего случая о сборе сил для борьбы на Дону, о чем и требовал широко распространить в армии.

Так генерал Алексеев и генерал Корнилов в разных условиях, при разных возможностях, один в тылу, другой на фронте, делали одно дело: подготовляли и собирали русских людей, и в первую голову верных офицеров и юнкеров для неизбежной вооруженной борьбы за Родину.

Но события в России развивались очень быстро.

Большевики у власти

25 октября большевики во второй раз подняли в Петрограде восстание и на этот раз удачно. Временное правительство, зная о готовящемся восстании, не только не принимало никаких должных мер, но и оказалось застигнуто им врасплох. Оно имело смелость действовать только против сил, препятствующих «углублению революции». Кроме того, оно сразу же оказалось без своего главы: тов. Керенский скрылся в неизвестном направлении. Члены правительства некоторое время оставались в Зимнем дворце под охраной юнкеров и женского ударного батальона, пока сопротивление последних не было прекращено осадившими дворец большевиками.

Не предупрежденные о восстании военные училища, и то лишь некоторые, смогли выдержать их осаду в течение нескольких дней, чтобы потом, не получая никаких распоряжений, сдаться. Начальство училищ не проявило никакой инициативы, оставалось пассивным, несмотря на желание юнкеров выступить для подавления восстания. Через несколько дней декретом новой власти – Совнаркома военные училища были распущены, и только в этот момент у начальников училищ нашлись соответствующие слова… слова благодарности, что юнкера «с честью держались до конца», и слова надежды о скорой встрече снова в стенах училищ, но – ни слова, чтобы побудить юнкеров к выполнению долга перед Родиной.

Из тысяч офицеров, зарегистрировавшихся в Алексеевской организации, только около ста собралось в здании одного из женских институтов согласно ранее объявленному распоряжению. Командовал ими старший из них, штабс-капитан Парфенов. Эта сводная рота, не имевшая полного комплекта оружия, действовала активно: производила вылазки, обезоруживала красногвардейцев, освобождала захваченных последними офицеров и юнкеров. К роте стали присоединяться юнкера, оставляя своих пассивных начальников. Но напрасны были ожидания ротой каких-либо распоряжений, и штабс-капитан Парфенов повел ее для соединения с 14-м Донским полком. Полк, оказалось, объявил о своем нейтралитете. Роте здесь было делать нечего, и она пробилась к Инженерному училищу, продолжавшему активное сопротивление. Но отсутствие распоряжений свыше и получаемые сведения о полном успехе восставших побудили офицеров и юнкеров к распылению. Последними 30 октября прекратили сопротивление юнкера, бывшие на телефонной станции.

В течение пяти дней весь Петроград оказался в руках большевиков. В неравной и ставшей быстро безнадежной борьбе сопротивляющиеся понесли немалые потери убитыми и ранеными, многие попали в тюрьму.

* * *

Утром, в день восстания, генерал Алексеев, не зная о нем, пошел на заседание Предпарламента, особого органа, разрабатывающего положение к переходу России на республиканский образ правления, но у входа в здание не был пропущен в него часовым. Часовой не узнал генерала, но генерал по часовому и другим признакам понял, что в городе восстание большевиков. В течение целого дня он стремился связаться с «власть имущими», но те, с которыми ему удавалось встречаться, были в полной растерянности. Такую же растерянность он нашел и в штабе округа; ему отказали даже дать конвой, чтобы связаться с Временным правительством в Зимнем дворце. Из последнего его убедительно просили не предпринимать никаких мер и… скрыться.

При создавшемся положении генералу Алексееву оставалось только это. Ежедневно он менял места своего пребывания, зная, что его разыскивают, но в бездействии не оставался: он отдавал по своей тайной организации распоряжения о продолжении регистрации желающих продолжать борьбу, о подготовке их отправки на Дон, о снабжении их подложными документами, деньгами на проезд и пр. Генерал Алексеев обратился со словесным воззванием ко всем офицерам и юнкерам встать на борьбу за родину. Это воззвание передавалось из уст в уста.

* * *

В Москве восстание большевиков началось несколькими днями позже. Казалось бы, что этих нескольких дней было достаточно, чтобы организовать подавление восстания, собрать нужные силы в помощь двум военным училищам. Но ставленник Керенского подполковник Рябцов, командующий округом, мямлил: он не доверял офицерам, в частности Союзу георгиевских кавалеров. В результате в руках восставших сразу же оказалась вся Москва, кроме двух очагов сопротивления: в районе Кремля – Александровского военного училища с присоединившимися к нему несколькими десятками офицеров, собранными членом Центрального правления Союза георгиевских кавалеров, полковником Дорофеевым, по его личной инициативе, и в Лефортово – Алексеевского военного училища с кадетами трех кадетских корпусов.

Безнадежное положение обороняющихся, не получавших никаких распоряжений, принудило их согласиться на приказ штаба округа «прекратить огонь» и обещание, что все участники будут распущены. 3 ноября были выданы пропуска и все вышли «на свободу», где царила анархия, господство черни и Красной гвардии.

Алексеевская организация в Москве только что начинала свою деятельность, и о ней мало кто знал. Причины: поражающая медлительность в деле и совершеннейшая неспособность к тайной работе.

* * *

В Быховской тюрьме известие о победе большевиков было встречено как нормальное и неизбежное следствие правления страной Временным правительством. Теперь не оставалось делать ничего другого, как собирать силы для открытой борьбы с ними, и генерал Корнилов передал в армию свой зов – на Дон! Но сам он со всеми узниками оставался в тюрьме, зная, что генерал Духонин, с бегством со своего поста г. Керенского ставший фактически Верховным главнокомандующим, предупредит, когда назреет для него непосредственная опасность.

Цель задержки: дать время едущим на Дон более свободно добраться туда, т. к. с момента бегства Корнилова большевики объявят о поимке не только быховцев, но и всех едущих на Дон. А то, что генерал Корнилов и все их противники поедут на Дон, для большевиков не было тайной: там власть атамана и выборного правительства, не признавших власть Совнаркома; атаман Каледин, еще Керенским объявленный «мятежником» – их враг; там – порядок. И еще – у донских казаков есть старое правило: с Дона выдачи нет!

На фронте захват власти большевиками прошел без всяких препятствий. Всю власть по всем инстанциям взяли в свои руки комитеты, очищенные от сторонников продолжения войны и действующие под руководством военно-революционных комитетов.

Через 4 дня Совнарком уже объявил о прекращении войны и о скорой демобилизации армии. Армейская масса стала жить одним: скорее бы по домам.

«Домой» – было и страстной мечтой офицерства. Для него уже не стало цели и смысла оставаться на фронте: его роль низведена была почти к нулю. И, кроме того, оно продолжало испытывать тяжелый моральный гнет со стороны солдатской массы.

Мечта – «быть дома» таила в себе некоторую надежду на долю свободы, хотя и там, в городах и селах, у власти находились те же комитеты и совдепы. Но использование этой доли свободы офицерами понималось по-разному; для одних – как-нибудь устроить свою личную жизнь, все равно в каких условиях и что бы ни стало с Родиной; для других – как возможность быть более осведомленным о судьбе Родины, которая, по их мнению, по их глубокому внутреннему чувству, не может зависеть всецело от большевиков; по их разумению, она зависит и от каждого из них.

Разъединившееся раньше в своих отношениях к Временному правительству офицерство теперь раздробилось и во взгляде и отношениях к власти большевиков: одна часть его примирилась с нею, другая – не примирилась; одна потеряла дух, другая – его сохранила.

Но и сохранившая дух непримиримости часть офицерства не имела полного единодушия: она разделилась на пассивных и активных. Пассивные скрывали свою непримиримость в себе, ничем, разве только в осторожных словах, ее не проявляя, тогда как другие, активные, искали «выхода», искали возможностей спасения Родины, путей к этому. Одни говорили: «Так долго продолжаться не может», и – бездействовали; другие, говоря то же – действовали. Выступала на сцену жизни, как никогда до этого, роль воли, воли каждого в отдельности и воли многих, до воли всего народа включительно, в судьбе Родины.

И в жизненном, огромного значения вопросе о роли воли не нашлось единства ее выявления: одни были ущемленной воли, другие – непреклонной, доброй. Все события, деяния протекают во времени, и вот, когда для людей ущемленной воли – «время терпит», для людей доброй воли – «потеря времени смерти безвозвратной подобна». И это различие отразилось на судьбе родины.

В результате оставалась какая-то незначительная часть, как среди офицерства, так и среди всего русского народа, которая судьбу Родины не только связывала со своей, но и ставила ее выше своей. Эта часть, сохранив в себе заговор в непримиримости к красной власти, отдала приказ себе немедленно, твердо и решительно встать на борьбу для спасения России.

Те офицеры и русские люди, которые любили родину горячей и жертвенной любовью, были непримиримы с захватом ее красной властью, ввергнувшей ее в бездну падения, люди доброй воли, пошедшие на борьбу, и стали русскими добровольцами.

На Дон

Устремление добровольцев на Дон затянулось на много месяцев. Для одних началось в ноябре, для других позднее, до середины 1918 года. Столь длительный период объяснялся задержкой демобилизации армии на фронте Великой войны; для немалого числа их – поздно полученными сведениями о формировании армии на Дону, дальности расстояния и встретившимися на пути препятствиями. Главнейшим препятствием был «красный барьер», сначала проходивший непосредственно у места ее формирования, а с апреля 1918 года – на границе советской и германской зон оккупации.

На Дон вело 6 железнодорожных линий – с севера: Москва-Воронеж-Новочеркасск; с запада: Харьков-Лихая-Новочеркасск и Синельниково– Ростов; с юга – Владикавказская и с востока две линии от Царицына, с пересадками на ст. Лихая и на ст. Тихорецкая. Продвижение по ним неизбежно должно было встретить неоднократный контроль революционной власти.

Контроль был вначале слабый, неорганизованный, поверхностный, но затем ставший серьезным и даже психологическим: контролю мог броситься в глаза «офицерский» вид, несмотря на внешнее одеяние; культурная речь; случайные, «непролетарские» манеры… Могло быть и недоверие к представленным документам, если они не подтверждены убедительными объяснениями. Едущим нужно было быть готовыми ко всему, даже быть поставленным «к стенке», но в какой-то момент суметь убежать, скрыться и продолжать свой путь пешком, незаметно, может быть даже только ночами, не страшась зимы, голода…

30 октября, убедившись, что в Петрограде «все потеряно», генерал Алексеев, изменив свой внешний вид на штатского человека, с небольшим чемоданчиком и в сопровождении своего адъютанта, ротмистра Шапрона, выехал на Дон. Последнее его распоряжение было: начать отправку добровольцев немедленно, как только от него будет получена условная телеграмма.

Путь на Дон генералом Алексеевым был избран следующий: Москва, далее на Царицын, Тихорецкую, Ростов и Новочеркасск. Сомневаться, что большевиками уже отдано распоряжение о поисках его, было трудно. Но путь проделан благополучно, и 2 ноября утром в Ростове генерал Алексеев пересаживался в поезд на Новочеркасск. На перроне вокзала перед проходившим стариком вытянулись во фронт шесть офицеров и юнкеров, также приехавших из Петрограда. Все вместе выехали в Новочеркасск, куда вскоре и прибыли.

Вообще, в ноябре еще не был организован большевиками строгий контроль. Из Петрограда смог пробраться в Новочеркасск маленькими группами весь старший курс Константиновского артиллерийского училища, несколько десятков Михайловского и других военных училищ. Офицеров из Петрограда оказалось очень мало: зачислившиеся в Алексеевскую организацию немалые их сотни, получившие от нее нужные документы и деньги, однако, не оказались добровольцами. С сотней с лишним юнкеров Константиновского артиллерийского училища не оказалось ни одного их курсового офицера. Видимо, у них было своеобразное представление о своем долге, о своих правах и обязанностях.

Очень мало дала добровольцев и Москва, хотя зачислившихся в Алексеевскую организацию было много. За ноябрь и декабрь перебрались на Дон немногие десятки. Организация хорошо развивала свою работу: где-то регистрировали, где-то выдавали старое солдатское обмундирование, деньги… Не была организована лишь отправка добровольцев. Но как могла быть она организована в создавшихся условиях? Был лишь один способ – предоставить каждого его собственной решимости и дерзанию. Говорили о молоденькой сестре милосердия М.А. Нестерович, которая по собственной инициативе собирала группы добровольцев и под видом раненых и больных отвозила их в Новочеркасск.

Сестра милосердия М. Нестерович за два месяца совершила 7 поездок на Дон и всегда возвращалась в Москву с поручениями от генерал Алексеева. В конце концов она была схвачена большевиками и только чудом не погибла. Эта героическая сестра милосердия была в германском плену и освобождена из него благодаря серьезной болезни – туберкулезу.

В Москве в конце декабря передавали, что на Дону уже собралась у генерала Алексеева большая армия в несколько десятков тысяч человек. Этому верили и этому радовались, но… выжидали. Выжидание очень многих не могло не стать явным; стало явным то, что многие уехавшие из Москвы, оказалось, уехали не на Дон, а в места более спокойные и менее голодные. Тогда стали говорить о неясности положения на Дону, включая даже сомнения о сборе там армии.

Такое положение и настроение в Москве, как и в других городах, застали офицеры в январе и феврале, прибывшие по демобилизации армии с фронта войны. Обстановка не способствовала тому, чтобы они могли решиться ехать на Дон, и тем более еще и потому, что Алексеевская организация была вынуждена из-за красного террора ослаблять свою деятельность. Нужно было быть добровольцем по духу, сметь отдать «приказ себе», чтобы дерзнуть ехать на Дон. И таковые находились. Их было очень мало.

* * *

Во второй половине ноября положение на путях на Дон резко ухудшилось. 19 ноября быховские узники во главе с генералом Корниловым оставили тюрьму и разъехались в разных направлениях с целью собраться на Дону. А 22 ноября, когда в Ставку Верховного главнокомандующего прибыл ставленник Советов на пост Верховного, прапорщик Крыленко, и узнал о бегстве узников, матросы, сопровождавшие Крыленко, растерзали генерала Духонина…

Генерал Духонин погиб на своем посту, зная, какая судьба ждет его. Он не согласился с советом оставить Ставку или перевести ее в Киев. Он не принял предложения командиров ударных частей не допустить в Ставку Крыленко, не желая кровопролития. Первая его «вина» перед новой властью: отказ от переговоров с внешним врагом о сепаратном мире; вторая – выпуск из заключения генерала Корнилова.

…А Крыленко в этот же день сообщил в центр о бегстве генерала Корнилова, и по всей стране была послана телеграмма:

«Генерал Корнилов бежал из Быхова. Военно-революционный комитет призывает всех сплотиться вокруг комитета, чтобы решительно и беспощадно подавить всякую контрреволюционную попытку…»

Всюду, а на путях на Дон в особенности, были поставлены на ноги советские организации, железнодорожники, красногвардейские отряды. Контроль усилился. Начались аресты.

* * *

Морозной и снежной зимой конный отряд текинцев вместе с генералом Корниловым двигался на юго-восток форсированным маршем. За семь дней было сделано до 350 верст. Уставшие люди и кони теряли порыв. При подходе к железной дороге из Москвы на Гомель отряд натолкнулся на заставу, обстрелявшую его. Свернув в сторону, при новой попытке и другом месте перейти железную дорогу, отряд подвергся артиллерийскому и пулеметному обстрелу из железнодорожного состава и понес потери. Здесь текинцы потеряли свой дух, однако пошли за генералом Корниловым, но в беспорядке, не представляя никакой силы. Генерал Корнилов решил оставить отряд, чтобы не подвергать его опасности, и, распрощавшись с ним, переодевшись в штатское платье, на одной из станций сел в поезд и поехал на юг один, хотя и был больным и сильно уставшим. Это было 30 ноября.

6 декабря в Новочеркасск приехал старик, хромой, в старой заношенной одежде, в стоптанных валенках – беженец из Румынии по фамилии Мариан Иванов. Это был генерал Корнилов.

* * *

В Саратов, к себе домой, в начале декабря по фиктивному документу прибыл с фронта поручик Б. со своим вестовым Кузьмой. Там до него дошел слух – «На Дон!». Слух, отвечавший его чаяниям. И он немедленно отправляется в путь – по Волге до Царицына и далее по железной дороге через ст. Лихая на Новочеркасск. Распоряжается Кузьма:

– Вы больной, и я вас везу. Я буду разговаривать с большевиками. Как ни наряжай вас, а на солдата не похожи. Ну, запрячьте свое пенсне подальше. Авось, сойдет, – ворчит Кузьма.

Поручик Б. благополучно доехал до Новочеркасска и был зачислен в 1-й офицерский батальон.

* * *

В Тамбове офицеры посылают на разведку 18-летнего гимназиста на Дон, до которого из города прямой и сравнительно короткий путь. Гимназист возвращается, не доехав до Новочеркасска, с неутешительными сведениями: отсутствие порядка, с офицеров срывают погоны. Эти сведения поколебали решение офицеров: по их мнению, благоразумней несколько подождать и это «несколько» растянулось до лета 1918 г. «Упущение времени смерти невозвратной подобно».

* * *

В поездах железных дорог на Киев и от него на восток, переполненных людьми главным образом в военной форме, подтянутыми и разнузданными, спокойными и наглыми, ехали и группы офицеров с документами по разным обстоятельствам службы, здоровья и пр.

В купе вагона одного поезда сидели прапорщик и поручик и вели разговор. В дверях купе стоял в вольной позе разнузданного вида солдат, слушавший разговор офицеров, но не вмешиваясь в него. На станциях солдат выходил, толкался среди толпы, читал объявления, покупал что-либо из съестного, иногда приносил чайник кипятка и докладывал «г-ну прапорщику» бойко и остро о прочитанном и испытанном им, при этом грызя семечки и ловко выплевывая их.

– Мой вестовой! – сказал прапорщик поручику.

– Разрешите просить вашего вестового купить мне пачку папирос? – спросил поручик.

– Пожалуйста!

Вестовой принес папирос и получил от поручика лестный отзыв и папиросу.

В Харькове, при пересадке в поезд на Ростов, прапорщик и его вестовой увидели «буржуя» в пальто с меховым воротником, но ни они, ни он не «узнали» друг друга. Когда поезд уже был на территории Дона и на станциях стояли блюстители порядка – донцы, «буржуй» перешел в купе, занимаемое прапорщиком, поручиком и вестовым, и перекинулся несколькими фразами. Тут поручик заметил что-то «неладное» и стал внимательно присматриваться ко всем. В «буржуе» он узнал будто бы заведующего летучкой. И только при приближении к Ростову были открыты инкогнито всех его спутников: «буржуй» оказался генералом Деникиным, имевшим удостоверение «помощника начальника перевязочного отряда» польской дивизии Александра Домбровского, прапорщик оказался генералом Романовским, а его вестовой, типичный «сознательный товарищ», – генералом Марковым. Смущению поручика не было границ.

В Ростов генералы приехали вскоре после подавления там большевицкого восстания. Положение было неясно, и они решили продолжать конспирацию. Генералы Деникин и Романовский уехали в Новочеркасск, а генерал Марков остался в Ростове, где была его семья. Здесь он снова изменил и вид и роль. Теперь он общипанный, неопределенного вида и рода занятий штатский.

* * *

В Киеве в конце декабря анархия: большевики, украинцы-самостийники. Последние не лучше большевиков, к тому же ярые шовинисты. И те и другие преследуют офицеров. Среди последних определенно говорят о формировании на Дону армии для борьбы за Россию. Будто бы генерал Корнилов уже там. Но говорят и другое, порождающее недоверие и сомнение.

Подполковник Плохинский давно уже таил в сердце «заговор» против большевиков и вообще против разрушителей русской государственности и, отбросив все пессимистические и пораженческие слухи, принял решение ехать на Дон. Собрав группу своих однополчан, он с ними трогается в путь. Ведет группу прапорщик Махнушка, произведенный в офицеры за боевые отличия. Ведет умело, сам производя разведку. Группе пришлось частью ехать на подводах, частью идти пешком, выбирая проселочные дороги. Наконец вся группа в 1-м офицерском батальоне.

* * *

С декабря на железных дорогах, ведущих на Дон, уже лилась кровь и особенно на главных: из Москвы, Харькова. Строгий контроль.

На ст. Воронеж остановился поезд, переполненный людьми. В вагоны вошли красногвардейцы. Осмотр документов, багажа. Крики, ругань. Некоторым приказано выгрузиться. Около часа стоял поезд, но и половина пассажиров не была осмотрена. В момент отхода поезда к нему быстро направилось двое молодых в военной форме. Момент – и два друга лежали на платформе, заколотые штыками.

– Убили офицеров! – пронеслось по вагонам.

То же и на ст. Волноваха и других. Десятки арестованных.

* * *

Военно-революционные комитеты на фронте с первого же дня своего прихода к власти воспылали особенно жгучей ненавистью к тем офицерам, которые, состоя в войсковых комитетах, до последнего момента говорили о необходимости продолжения войны до победы. Был отдан приказ арестовать таких офицеров.

Прапорщик Р. успел скрыться. Сделав несколько переходов, на одной из глухих станций он сел в поезд, идущий в Петроград. Прибыв туда, он связался с тайным центром, направлявшим офицеров на Дон. В Москве он еще раз меняет подложные документы и «форму одежды». Ему сообщают: путь на юг указать не могут, т. к. любое направление небезопасно. На каждом железнодорожном узле разная обстановка и притом меняющаяся, учесть которую можно лишь на месте.

Офицер решает ехать не прямым путем, а боковым, через Брянск. Кстати, может быть, ему удастся увидеться с родными, живущими недалеко от него. В Брянске – усиленное внимание ко всем приезжающим и отъезжающим, облавы, проверки документов в городе. Надо немедленно скрыться и узнать обстановку. По знакомству найдено надежное место – тюрьма.

В тюрьме сотни арестованных и каждый день прибывают все новые и новые. Среди них 30 чинов Корниловского ударного полка, захваченных в разных местах. Эти корниловцы сообщили новость: генерал Корнилов бежал из Быхова, Корниловский полк распущен, но его чины получили приказание пробираться на Дон. Сообщили они еще и о том, что всюду на станциях строжайший контроль и арестовывают просто «по подозрению». Прапорщик Р. делает вывод: ехать от Брянска на юг опасно и решает – пробираться придется каким-то более восточным путем, хотя он раньше и казался более опасным. Но… как выбраться нз тюрьмы, охраняемой 50 красногвардейцами? Его знакомый начальник тюрьмы, «посадивший» его, но не могущий освободить без нужных документов, утешает каким-либо благоприятным случаем.

Однако вечером начальник тюрьмы сообщил прапорщику Р., что ночью на тюрьму готовится нападение с целью освобождения заключенных, и предлагает ему оказать помощь нападающим изнутри, причем он к этому времени отопрет камеры. Без единого выстрела охрана была обезоружена и заперта в камеры, а сидевшие в камерах и вместе с ними их освободители – офицеры и гимназисты быстро скрылись.

Не раздумывая, прапорщик Р. направился на вокзал и сел в первый прибывший поезд. Этот поезд шел на Смоленск, т. е. в противоположном задуманному им направлению.

В Смоленске спокойно. Там стояла польская дивизия, сформированная при Временном правительстве, как воинская часть будущей свободной Польши. Прапорщик Р. встречается с соратниками и со своими освободителями из тюрьмы. Он не оставляет задуманного им решения, несмотря на отговоры друзей.

Через несколько дней, отдохнув, он едет в Тамбов. В Козлове пересаживается в поезд на Дон. Поезд набит пассажирами, контроль затруднен. Скоро Донская область – надежда проскочить.

Последняя станция – Кантемировка. Длительная остановка, строгий контроль, осмотр багажа…

– Выходи! – приказано прапорщику Р.

Его вывели из нагона в помещение вокзала, разули и, оставив лишь в кальсонах, отвели в комнату, где находилось уже около 20 человек в таком же виде. Температура ниже нуля. Во всех отношениях положение скверное. Задержанные познакомились. Оказались почти все офицеры. Они узнали свою судьбу: военно-революционный суд, скорый, но не милостивый и… расстрел, как это было в минувший день с пятьюдесятью арестованными. Судьба их решится с наступлением ночи.

Старший в чине оказался поручик Михайлов, 3-го Кавказского конного корпуса. Он, несмотря на то, что создавшееся положение стушевало все чины и всех равно сделало смертниками, восстановил свой авторитет старшего твердым заявлением: «Нам нужно попытаться бежать!» и предложением плана бегства.

План, им предложенный, был таков: вечером прибудет с севера пассажирский поезд. Красногвардейцы будут заняты контролем, арестами, вещами арестованных. Когда поезд тронется дальше, использовать этот момент, как и то, что часовые у их комнаты, естественно, отвлекут свое внимание от них, вырваться из комнаты (двери оказались не запирающимися), обезоружить и расправиться с часовыми и разбежаться. Кто успеет вскочить на отходящий поезд, кто, пользуясь наступавшей темнотой, бежать под прикрытием стоявших на путях составов. Дальнейшее – по усмотрению каждого в отдельности.

План был принят, роли распределены. Момент «атаки» – по сигналу поручика Михайлова.

Все произошло так, как было решено.

Прапорщик Р. сбил с ног часового и отбросил его винтовку. Он успел вскочить на подножку одного из вагонов. Поезд набирал ход. Двери на платформу вагона не открывались: вагон набит людьми.

– Тут красные! На Миллерово (следующая станция) красные! – говорят ему едущие доброжелатели. Раздетый прапорщик Р. коченеет от дующего холодного ветра и… спрыгивает с подножки вагона уже на большом ходу поезда. Неудачно: он сдирает о гравий настила кожу с плеча и руки. Превозмогая боль, он отходит в сторону от железной дороги и берет направление туда, куда стремился – на Новочеркасск. Идет быстро, чтобы ему, голому, согреться. Пересекавшую ему путь речонку переходит вплавь.

Утро. Встреча со стариком-казаком, который дал ему какую-го шерстяную попону, хлеба и указал направление к калединцам, предупредив, что ст. Миллерово занята красными и что ему не следует заходить в хутор. Добьют!

Дневной, затем ночной и снова дневной переходы вдали от железной дороги, прямо по степи, ориентируясь по норкам сусликов. И… присоединение к отряду есаула Чернецова, а 17 декабря – Новочеркасск и зачисление в 1-й офицерский батальон. В нем радостная встреча с поручиком Михайловым и еще пятью офицерами, спасшимися со ст. Кантемировка, и печаль о безвестной судьбе остальных.

В записях прапорщика Р. есть такая заметка: «Вообще же находившиеся в роте (1-я рота 1-го офицерского батальона) прошли на Дон куда более тяжело, чем это выпало на мою долю».

* * *

Развал армии на Кавказском фронте, хотя и начавшийся позднее, чем на фронтах Великой войны, протекал так же, как и на последних. Армия занимала значительную часть турецкой территории, турецкая армия не могла оправиться от понесенных поражений, но лозунг «мир без аннексий и контрибуций» для массы русских солдат был законом, требующим своего выполнения. Офицеры теряли свою власть.

О формировании генералом Алексеевым армии на Дону в Тифлисе уже знали в ноябре; однако отсутствие прямого приказа ехать на Дон удерживало там офицеров. Но было и оправдание: из Закавказья вела на Дон одна лишь железная дорога, на которой проводился строгий контроль революционными комитетами, как ими контролировалась и сухопутная дорога на Владикавказ.

Лишь одна дивизия, 39-я пехотная, в это время стояла в глубоком тылу Кавказского фронта – на Северном Кавказе в станицах и хуторах Кубани и селах Ставропольской губернии. Один полк этой дивизии частично стоял в селе Лежанка Ставропольской губернии на границе с Донской областью. Что творилось на огромной территории России, там не знали. Не знали даже, что происходило на Дону. Офицеры при всем своем желании узнать что-либо не могли, т. к. им были строго запрещены отлучки из своих частей и за ними велось наблюдение.

В середине декабря вдруг стало известно о снятии погон и о выборном начале на командные посты и что ожидается приезд из Царицына комиссара, который объявит об этом постановлении Совета Народных Комиссаров и приведет его в исполнение. Это известие встревожило офицеров, и в первую же ночь из Лежанки ушло 16 офицеров с единственным намерением пробраться к себе домой, т. к. ничего иного они не могли себе представить. Быстрым маршем они шли к Владикавказской железной дороге. От кубанцев узнали, что на Дону формируются части для борьбы с большевиками. Узнали – в Екатеринодаре такие же части формирует генерал Эрдели, а у Владикавказа находятся противобольшевистские части осетин.

Решение беглецов единодушное – бороться с большевиками, но мнения, куда ехать, оказались разными. Шесть офицеров решили пробираться на Дон. Приняв «солдатский» вид, они сначала шли пешком, затем рискнули сесть в поезд, будучи еще не вполне уверены в возможности действительно попасть к «своим». Но в Батайске они увидели военных в погонах, а в Ростове, до которого только шел их поезд, они встретились с офицером с винтовкой в руке, стоявшим на посту. Он него узнали: формируется Добровольческая армия, во главе которой генерал Корнилов. В этот же день они зарегистрировались и были назначены во 2-й офицерский батальон. Оказалось, что в нем уже были офицеры их дивизии.

* * *

В Екатеринодаре действительно формировались противобольшевистские отряды, но были они незначительной численности. Чувствовалось отсутствие общего руководства. Настроение населения города граничило с безнадежностью и передавалось отрядам. Надежды на подъем казаков не было.

Часть офицеров решила пробираться на Дон к генералу Алексееву, определенно зная о формировании им армии. Желающих набралось 13 человек. Однако ни пешим порядком, ни по железной дороге пробраться не представлялось возможным без того, чтобы часть их, если не все, не попали в руки красных, в конце декабря уже окружавших Екатеринодар. Организовал их переброску поручик Ф. Он узнал, что из Екатеринодара должен выехать в Москву товарный поезд, груженный продовольствием в запломбированных вагонах. Он вошел в связь с сопровождавшими этот поезд людьми, и, благодаря содействию железнодорожников, в один из вагонов погрузились 12 офицеров, а сам поехал с документами как сопровождающий груз. В Кущевке строгий осмотр документов и допрос сопровождающих поезд, но все прошло благополучно.

1 января в Ростове из вагона высаживаются радостные офицеры. Все 13 человек после регистрации назначаются во 2-й офицерский батальон.

* * *

Январь 1918 г. На путях на Дон стоят уже не заставы красных, а почти сплошной фронт их войск. Единственная возможность пройти – только по глухим, незначительным проселочным дорогам, обходя населенные пункты. Просачиваются немногие, дерзавшие до конца. Их число возросло снова, когда в конце января началась демобилизация армий на фронтах Великой войны.

Те офицеры, которые еще на фронте слышали призыв «на Дон!», которые приняли его и «отдали приказ себе», направились туда. Часть их ехала через Харьков. Положение в Харькове почти ничем не отличалось от положения в любом городе, в котором господствовали большевики. Но в нем была тайная офицерская организация, узнать о которой и найти ее было дело счастливого случая.

Встречи с офицерами, теперь уже не имевшими офицерских отличий, но узнаваемыми по обмундировке, по интеллигентному виду, по манерам… Разговоры, расспросы… Разговоры разные: короткие, с явным нежеланием вести их на поставленную вопрошающим тему, более длительные о Добровольческой армии, о путях к ней, но противоположные по характеру… Офицерам с фронта здесь в первый раз пришлось услышать крайне резкие и определенно враждебные отзывы о Добровольческой армии: «Казачье! Кадетия!» и даже «Авантюристы!» Оказалось, что «авантюризм» Добровольческой армии заключался не только в том, что она вела борьбу за родину, когда страна определенно распадается, но и в том, что у нее нет ни оружия, ни снарядов, ни патронов, ни снаряжения…

Такая «аттестация» Добровольческой армии и информация о ней на офицеров влияли по-разному: одни им верили, другие не верили и продолжали расспрашивать, наталкивались на благожелателей и, наконец, находили тайный центр. То немногое, без прикрас сказанное о Добровольческой армии, было достаточным, чтобы осуществить свое стремление, невзирая на явную опасность.

Вот и территория Дона. Говорят, что красные наступают. Говорят, калединцы разбиты и убежали в степи. Что делать? Что теперь делать? Вопрос, ставший перед пробиравшимися на Дон. Им пришлось остановиться в тех станицах и хуторах, до которых они дошли, и заняться выяснением обстановки. Но не все решились на это. Многие пошли обратно.

* * *

Станица Митякинская. Большевистская власть в ней еще не пустила глубокие корни. Сорок офицеров, помимо казачьих, осторожно встречаются и обсуждают свое положение. Просвета не видно. Проходят недели… Уже апрель. Вдруг слух: наступают немцы. Больно защемило сердце: результат революции налицо. И вот в эти дни тяжелых переживаний в руки офицеров попадает обращение к русским людям, призывающее их вступить в русский отряд для борьбы за родину против всех ее врагов. Подписано обращение «Полковник Дроздовский». Откуда оно взялось? Где этот отряд? Никто не знал. Собравшиеся офицеры, прочитав обращение, похмурились и разошлись, не приняв решения. Лишь двое, поручик Незнамов и прапорщик Зверев, решили узнать, где этот таинственный отряд, и присоединиться к нему.

Немцы уже близко. Большевицкие комиссары оставили станицу. Положение между двух огней: «внешним» и «внутренним» врагами. Казаки решили дать отпор большевикам, если те вернутся в станицу. 40 офицеров присоединились к казакам. В соседней станице Луганской – то же решение. Там было до 100 офицеров неказаков. Но никакого отпора большевикам дано не было. Когда к ст. Митякинской подошел отряд матросов в 40 человек с двумя пулеметами, то штабс-капитан, старший среди офицеров неказаков, увидев, что казаки вдруг отказались оказать сопротивление, решил «сдаться народной власти». Он и несколько офицеров сдались и были взяты с собой матросами, а остальные укрылись в станице.

Где-то стороной прошли немцы, а дня через два в станицу дошел слух: отряд полковник Дроздовского в Ростове, донцы подняли восстание против большевиков… Поручик Незнамов и прапорщик Зверев решают идти искать отряд: для них одинаково неприемлемы и немцы и большевики. На их предложение присоединиться к ним из офицеров никто не откликнулся, а из казаков лишь два старика. Через несколько дней эти 4 человека прибыли в Новочеркасск, освобожденный от большевиков. В бюро записи в Добровольческую армию они и еще 10 офицеров получили назначение в Офицерский полк, стоявший тогда в ст. Егорлыцкой.

* * *

В Смоленске. Начало февраля. Возвращаются по своим домам демобилизованные офицеры. Напрасно их страстное желание знать о событиях. Очевидно только одно: советская власть крепнет. Узнают, однако, передаваемое в строго секретном порядке, что есть тайная организация Б. Савинкова, готовящаяся поднять восстание. Таковую возглавляет какой-то полковник. К ней многие относятся с недоверием. О каких-либо иных тайных организациях – ни слова. Их нет. Но все чего-то ждут.

Вдруг во второй половине марта среди офицеров суета; ловят друг друга, чтобы поделиться новостью, прочитанной в «Известиях», но чрезвычайно лаконической:

«Банды Корнилова разбиты и преследуются красными войсками в степях Кубани».

Впечатление от этой заметки огромное. Корнилов! На Кубани идет борьба! Какой-то просвет во мраке. Убеждение почти всех, что что-то, должно быть, нашло подтверждение. Но… «Банды разбиты и преследуются»? Хочется не верить, но как проверить?

Лучшая проверка – самому ехать туда, на Кубань.

Такое мнение не разделяется. Появляется роковое предложение:

– Нужно выждать, когда обстановка будет ясней. – Но возражение:

– Так что же? Вы соглашаетесь служить в Красной армии? Знаете ли вы, что завтра Совдеп вынесет постановление о привлечении офицеров на службу? Молчание.

25 марта, на следующий день после этого разговора, из Смоленска выехало лишь двое, запасшись документами внушительного внешнего вида для переезда в Железноводск, «вооружившись» книгами и виолончелью и решивших действовать, сообразуясь с положением на местах.

В Козлове капитан П. неожиданно встретил офицера своего полка по Великой войне, инвалида. От него он узнал не только все новости о полку, об офицерах, но и то, что 6-я пехотная дивизия, теперь представленная лишь ее канцеляриями, расформировывается здесь, в Козлове. Здесь же и начальник дивизии генерал Климович.

Задержав на сутки свой дальнейший путь, капитан П. решил увидеться со своим бывшим начальником. Искренне радостная встреча с объятиями, но разговор был короткий.

– Куда вы едете? – спросил генерал, конечно, уже не имевший погон на плечах.

– На юг, к генералу Корнилову, – был ответ. Генерал как-то встрепенулся и насторожился.

– Откуда вы узнали, что он там?

– Из «Известий», – ответил капитан П. и сообщил подробности.

Минута молчания, выдававшая большое волнение генерала.

– Но ведь вы же говорите, что писалось о безнадежном положении его армии? Так зачем же вы туда едете?

– Я не верю в безнадежность положения, – ответил капитан.

Пауза. Генерал нервно перекладывал на столе бумаги, не смотря на своего собеседника. Наконец сказал:

– Я так думаю: ваше место там, где собираются силы для борьбы с внешним врагом. Какая бы ни была эта армия, под каким бы флагом она ни шла – она защищает родину. Я вас хорошо знаю, и ваше место в рядах защитников родины… – А после небольшой паузы, как бы пересилив себя, генерал продолжал: – А не тех, кто поднимает восстание против них!

– Нет! – твердо и немедленно ответил капитан. – Быть в Красной армии я не хочу!

Генерал болезненно-растерянно смотрел на своего офицера, постепенно падая духом и уже почти умоляюще проговорил:

– Подумайте серьезно! Я ваш старый соратник и начальник… Я решил поступить в Красную армию.

Капитан подтвердил свое решение.

Генерал встал. Сухо пожав друг другу руки, соратники расстались.

Капитан П. зашел в канцелярию своего полка, где узнал, что сохранились послужные списки офицеров. Через несколько часов он получил свой, доведенный до последнего дня, 3 февраля 1918 г., своей службы в полку, но подписанный «инструктором» 6-й пехотной дивизии Климовичем и «инструктором» штаба Вилумсоном.

* * *

28 марта. Ростов. Едва остановился поезд, раздался крик десятков голосов вооруженных, стоявших у вагонов: «Вылезай из вагонов!» Пассажиры устремились в вокзал, набитый уже людьми. В чем дело? Говорили – поезда на Кубань не идут, т. к. там якобы идут бои. Вокзал оцеплен красными. Никого из него не выпускают. У всех мысль: в ловушке! Грубый контроль документов, багажа. «Демобилизованный? Все вы демобилизованные!»

На следующий день подается поезд на Кубань, но у входа на перрон контроль. Он никого не пропускает из молодых мужчин. Короткое, строгое: «назад!» А в полдень опять крики: «Немедленно очистить вокзал!» Толпа рванулась в город и стала заполнять все гостиницы, набиваясь в комнаты по 12–15 человек. Что случилось? Почему? Говорят, казаки подняли восстание.

Три дня жуткого пребывания в гостинице. По улице и вокзалу проходили небольшие колонны войск с красными и черными флагами, с нестройным пением революционных песен, с криками. Метались грузовики, наполненные красными. Куда-то вели арестованных, почти исключительно молодых. Контроль в гостиницах и аресты.

Злополучным двум офицерам посчастливилось: их контролировал молодой, высокий, вполне интеллигентного вида матрос. Он пытливо всматривался им в глаза… «Все в порядке! Не беспокойтесь. Не выходите из гостиницы!» – добавил он. У офицеров отчаянное настроение. Что они могут предпринять теперь? Страх овладел ими. В окно они видят паническое состояние у пробегавших по улице людей. Они видят оскал революции под красным – большевистским, и черным – анархическим флагами. Их единственное осознанное желание – уйти куда-нибудь с этой большой улицы, чтобы ничего не видеть. Они рискнули выйти из гостиницы, почти бежали в боковые улицы и нытались найти убежище в домах. Им всюду отказывали.

1 апреля. По улице с раннего утра бегали мальчишки, что-то крича, предлагая газеты. Шли толпы вооруженных с дикими и, видимо, радостными криками. Один из жильцов комнаты вышел и купил газету. В ней офицеры прочли жирным шрифтом написанное:

«Под Екатеринодаром банды Корнилова разбиты, а сам Корнилов убит!»

Этому сообщению они поверили. Поверили, не сказав друг другу ни слова. Теперь – конец! Их цель разбита. Одно охватило их: вон из Ростова! И не только их, но и всех, кто был в комнате.

Слух: поезда стали ходить. Все поспешно двинулись на вокзал. Гостиница опустела. На вокзале уже нет массы вооруженных. Настроение у всех более спокойное. Сказали, что утром пойдет поезд на Новочеркасск и далее на север. «Поедем и мы!» – сказали офицеры, совершенно не думая о том, что поезд их повезет в обратном их стремлению направлении.

Офицеры испытывают сильный голод. Один из них пошел к буфету, но ничего не взял: они потеряли бумажник с деньгами, а золотые и серебряные монеты буфетчица рассчитывала по их номинальной цене. Досада! Но она исчезла моментально, когда офицеры заметили, что за ними следит блюститель порядка на вокзале – бравый военный с черным бантом на шинели. Он подошел к ним.

– Вы хотите есть? – тихо и сердечно спросил он.

– Н-нет! – ответили ему.

– Не бойтесь. Я видел все… – сказал он и, подойдя к буфету, набрал целую тарелку бутербродов и котлет и принес их офицерам.

– Ешьте! Я вас угощаю. – И тихо продолжал: – Не бойтесь меня! До тех пор, пока я здесь, вы можете быть спокойны. Я знаю, вы – офицеры! Я анархист, – продолжал он почти шепотом, – но я люблю офицеров. Я сам унтер-офицер императорской армии. Я – кулак! Был им. Большевики сожгли мой хутор, убили мою семью, и я решил мстить: записался в анархисты и уничтожаю всякую сволочь, но не офицеров!

Ночью молоденькая девушка срезала с рукава гимнастерки у заснувшего офицера три выцветшие нашивки за ранения.

– Вы неосторожны! – сказала она вдруг проснувшемуся офицеру.

Утром офицеры сели в поезд на Новочеркасск. Рядом с ними сидела скромно одетая женщина, с беспокойством посматривавшая на них, и из глаз ее текли слезы. Наконец она сказала им:

– Ради Бога! Куда вы едете? В Новочеркасске таких, как вы, убивают. Выходите, умоляю вас!

Офицеры, почти бессознательно, высадились в Аксайской станице. Там нарвались на злую бабу, кричавшую им на всю площадь: «Кадеты! Кровопийцы!» Подошел «товарищ комиссар». Он указал офицерам дом, где они должны остановиться, и приказал утром следующего дня явиться к нему.

В доме – встреча с добрейшей хозяйкой, сразу же захлопотавшей об их устройстве и питании, с непрерывным повторением: «Бедненькне вы мои! Страдальцы!» – и встреча с ее сыном, юнцом в 15–16 лет, который, злобно глядя на пришедших, говорил: «Мать! Кого это ты устраиваешь? Офицеров? Я скажу комиссару…»

За многие дни офицеры в первый раз так хорошо и сытно поели и могли бы отлично поспать, но сон не приходил к ним. Они промолчали всю ночь. «И стены имеют уши». Но все же решили к комиссару не идти, а уехать из Аксайской. На их счастье, скоро пришел поезд на Новочеркасск.

Новочеркасск. На вокзале полно вооруженных красных. На плошали стоит 4-орудийная батарея, направленная на восставшую станицу Кривянскую. Никакого контроля. Поезд трогается дальше. Один из офицеров заболевает тифом. Куда они едут? Ночью проезжают ряд станций, а утром поезд останавливается на ст. Каменская. Нужно, наконец, оставить поезд, чтобы не вернуться к себе в Смоленск, да и нельзя везти дальше заболевшего в сильной степени офицера.

Выручил новый случай: поезд загоняется в тупик. Больного его друг отводит в станичную больницу.

– Больной офицер? – спрашивает сестра милосердия.

– Да-а!

– Не беспокойтесь за него, но и не навещайте его.

Загнанный в тупик поезд обречен долго стоять там. Он заставлен другими составами, как и заставлены ими все станционные пути. Но пассажиры не покидают свой состав. В нем покойнее, нежели в станице, куда они производят «вылазки» за покупками питания.

21 апреля. Страстная суббота. Капитан П. пошел в станицу, чтобы купить себе что-либо к завтрашнему дню Св. Пасхи, и попал в облаву. Его, как и других, повели в комендантское управление. Там собралось свыше 20 человек, все такие же, как и он, молодые и для красной власти подозрительные. Арестованные под охраной в комнате. Они слышат угрожающие по их адресу разговоры:

– Калединцы! Офицерье! Хотят передаться немцам!

Недоумение: почему немцам? Кто-то из арестованных разъяснил: он слышал, что будто бы приближаются немцы. Новое волнение. О себе и своей судьбе арестованные не говорили.

Вдруг им объявляется, что они пойдут на станцию грузить снаряды на бронепоезд, а теперь: «Быстро получай борщ!»

Их, двадцать с лишком человек, повели под сильным конвоем. На станции из них построили две цепочки, по которым и стали передаваться ящики с артиллерийскими снарядами на бронепоезд, стоявший отделенным от состава со снарядами тремя-четырьмя другими составами. Вскоре цепочки расстроились: два звена их, работавшие рядом, использовав момент отсутствия за ними наблюдения, бежали.

2 апреля, в 1-й день Св. Пасхи, после небольшого боя, в ст. Каменская вошли немцы, и в этот же день капитан П. записался и записал своего больного друга в Донской отряд. Вскоре, узнав о Добровольческой армии, он уехал в Новочеркасск и получил назначение в 1-й Офицерский полк. Одновременно с ним зарегистрировались десятки офицеров, получивших то же назначение.

* * *

В Москве. Апрель-май. Офицеров многие тысячи, и их пополняют прибывающие по демобилизации фронта Великой войны. Ходят слухи о смерти генерала Корнилова, о неясном положении Добровольческой армии. Ее существование никто теперь не отрицает, тем более что определенно известно о восстании казаков. Однако о стремлении офицеров в Добровольческую армию говорят слабо, больше о немцах, которые заняли весь Юг России. Ехать в зону, занятую внешним врагом, трудно решиться. Решившихся было весьма мало и тем более таких, которые ставили своей целью попасть в Добровольческую армию. Главное препятствие – красные барьеры по всей линии фронта германской оккупации. Их решили преодолеть немногие. Совсем одиночки решили двигаться прямо к восставшим донцам, хотя было совершенно неясно протяжение там фронта.

Пробравшиеся через красные барьеры в большинстве попадали в Харьков. Капитан М. записал:

«Харьков, где в те дни жизнь била ключом, представлял собой разительный контраст умирающей Москве. Бросалось в глаза обилие офицеров всех рангов и всех родов оружия, фланирующих в блестящих формах по улицам и наполнявших кафе и рестораны. Казалось, что они наслаждались „миром“ после победоносной войны. Их веселая беспечность не только удивляла, но и наводила на очень грустные размышления. Им, как будто, не было никакого дела до того, что совсем рядом горсть таких же, как они, офицеров вела неравную и героическую борьбу с красным злом, заливавшим широким потоком просторы растерзанной родины».

Это записал отдавший «приказ себе» доброволец. Его не могли остановить на пути к цели ни уют и покой в своей семье, ни увещевания родных и друзей, ни то, что «с долей немалого удивления и даже сожаления смотрели (иные офицеры) на меня, когда я старался узнать у них, каким путем я мог бы попасть в Новочеркасск. Все же мне указали адрес какого-то „чудака-полковника, вербовавшего офицеров в Добровольческую армию“».

Для таких офицеров не могло быть никаких препятствий. «С вечерним поездом наша четверка выехала на Дон» и прибыла в Новочеркасск. Немцы препятствий не чинили.

Заключение

В первый период существования Добровольческой армии в ней было три полка, и каждый из них дал пример того, как можно было начать борьбу с надеждой на успех, если бы так поступили не немногие тысячи жертвенно любящих родину, а хотя бы десятки тысяч.

Первая воинская часть Добровольческой армии. Офицерский полк, сведенный из отдельных батальонов и рот, сформированных из офицеров. Офицеры распыленные, разобщенные стихией революции, сохранившие в себе «заговор» против нее и отдавшие себе «приказ» – «на Дон!» – одиночным порядком или небольшими группами, преодолев все препятствия, выполнили его.

Корниловский ударный полк просуществовал крепкой, неразложившейся частью до конца ноября, когда его командиру, полковник Неженцеву, стало ясно, что полку не миновать расформирования. Тогда он объявил официально о роспуске полка, а неофициально отдал приказ: полку собраться на Дону, предоставив каждому его чину выбор пути туда. Более четверти его состава добрались до Новочеркасска, где полк и был восстановлен. Полковник Нежинцев показал пример нерастерявшегося начальника.

Третьим полком Добровольческой армии был Партизанский. Он сформировался из мелких партизанских отрядов, начавших борьбу с красными на Дону. Эти отряды состояли из местных уроженцев и по преимуществу молодежи, которая не спрашивала, кто у них начальник, не обращала внимания на количество своих сил, как и начальники не считали числа своих партизан. Все боролись с полным напряжением сил.

Четвертый пример показал отряд полковника Дроздовского, соединившийся с Добровольческой армией позднее. На Румынском фронте Великой войны, чего не было на других фронтах, стали формироваться офицерские добровольческие отряды для борьбы с большевиками. Полный развал фронта ставил перед ними задачу идти на Дон для соединения с Добровольческой армией. Но высшее командование фронтом пало духом при виде быстро растущей большевистской стихии и давлении со стороны румын, требовавших роспуска отрядов. Не подчинился приказу командования лишь полковник Дроздовский. Он сохранил свой маленький отряд и повел его на Дон. В пути к нему присоединился еще меньший отряд из Одессы под командой полковника Жебрака, командира одного из полков, со знаменем этого полка. Имея около тысячи человек во всем отряде, полковник Дроздовский с боями привел его на Дон. Поход начался 26 февраля и 25 апреля закончился победным боем у Новочеркасска.

Эти четыре примера показали, что были полные возможности собрать и организовать силы для борьбы и в гораздо большем числе, чем они оказались на Дону. Упущена была масса возможностей, проявлена была нерешительность и, главное – смертельное для России, – забвение долга перед ней.

«Истинных сынов России» в то время оказалось слишком мало.

«…Должно упрекать всех и самого себя за проявленные слабости, нерешительность, отсутствие дерзания и пр., как бы все это по степени ни разнилось на деле. Эти упреки опровергнуть невозможно. Отвратительны самооправдания. С 1917 г. поставлен крест на всю прошлую службу каждого, где бы он ни служил, кем бы он ни был, если она не совпадала с дальнейшими делами во благо родины».

Генерал Михаил Васильевич Алексеев

В больном, беспомощном шестидесятилетнем старике в заношенной, некогда широкополой, а ныне обвисшей грибом синей шляпе, с повязанной красным фуляром щетинистой, давно не бритой щекой, в затрепанном неопределенного цвета пальто, с выстеганными по нему железными оранжевыми горошинами, невозможно было признать русской армии генерала Михаила Васильевича Алексеева.

Обессиленный мучительными приступами неизлечимой болезни, прибыл он в Новочеркасск для того, чтобы здесь приступить к созданию своего последнего земного дела, воспоминание о котором не раз смоет краски жгучего стыда с лица будущего русского человека, преисполнив гордости всякое честное русское сердце, огнем восторга зажжет глаза юности и научит ее, как надо любить Россию.

Вся Добровольческая армия есть плод безграничной веры генерала М.В. Алексеева в святыню земли Русской, ее великих страстотерпцев вождей и воинов в торжество вечной жизни над преходящим торжеством смерти.

Понимала, чувствовала и любила армия своего мудрого вождя, и вместе с ним, не считая жертв, сквозь удушаюшщие клубы красного тумана веровала сиявшему впереди свету. Имя ему – Россия!

За Россию

…Если бы в этот трагический момент нашей истории не нашлось среди русского народа людей, готовых восстать против безумия и преступления большевицкой власти и принести свою кровь и жизнь за разрушаемую Родину, – это был бы не народ, а навоз для удобрения беспредельных полей старого континента, обреченных на колонизацию пришельцев с Запада и Востока.

К счастью, мы принадлежим к замученному, но великому Русскому народу.

Генерал ДЕНИКИН

Благоговейной рукой на черном аналое, при тусклом мерцании восковых свечей, я открываю старый фолиант. Тихо шелестят пожелтевшие страницы. В сплошном орнаменте черных крестов смотрят на меня длинные столбцы знакомых и дорогих имен…

Мир мертвым!

Колеблется пламя свечей, бегут по стенам робкие тени…

А там, за черным аналоем, зияет глубокий внутренний скат необозримой Чаши – Чаши страданий и крови – страшной меры Воскресения.

Я подхожу к Ее сверкающему краю и гляжу в глубину. Она пуста… И только на самом дне едва тусклое темное пятно…

Тогда я иду к оставленному мною фолианту и, охватив руками края аналоя, роняю на него голову и в гордой радости целую его священные страницы.

Слава России – хвала марковцам!

Зарождение Алексеевской Добровольческой организации

2 ноября 1917 г. на перрон вокзала г. Новочеркасска из пришедшего из Ростова поезда высадилась группа человек двенадцать, в военных, но без погон и штатских костюмах, с небольшим багажом в руках. На вокзале был образцовый порядок: одни люди спокойно выходили из вагонов, другие входили в них, и никого из них не интересовала прибывшая группа, почтительно окружавшая старика в штатском. Никто не замечал ее радости – достижения ею цели – Земли обетованной.

Но не прошло и нескольких минут, как к группе быстрым шагом подошел офицер-донец, взял «под козырек» и что-то отрапортовал старику, снявшему сейчас же свою шляпу. Еще минута-другая и старик, это был генерал Алексеев, со своим адъютантом, ротмистром Шапроном-дю-Ларе, так же, как и генерал, одетый в штатское, сопровождаемые офицером, отбыли к атаману Дона генералу Каледину.

К оставшимся подошел другой офицер и повел их в город.

– Как тут у вас? – спросили его.

– Неважно! – ответил тот.

* * *

Генерал Алексеев, генерал без положения, без должности, но с именем и с идеей, которой теперь он жил и осуществить которую стремился, был принят атаманом, правителем целой области. Он сообщил атаману, что теперь настало время осуществить его намерение создать на территории Дона вооружённую силу для борьбы с большевиками, просил его еще раз дать приют офицерам и добровольцам и содействовать ему в его патриотическом начинании. Атаман Каледин разделял цели и намерения генерала Алексеева и обещал ему всемерную помощь.

Немедленно в Петроград полковнику Веденяпину была выслана условная телеграмма о направлении добровольцев в Новочеркасск.

2 ноября 1917 г. стало днем зарождения Алексеевской добровольческой организации на Дону, позднее ставшей Добровольческой армией. Неделю спустя после захвата власти в России большевиками, патриоты Родины ответили созданием противоборствующей им силы.

* * *

Группа спутников генерала Алексеева была приведена на Барочную улицу, № 39, где помещался лазарет № 2, теперь освобожденный от раненых и больных, но с оставшимся медицинским персоналом. Прибывших приветливо и радушно встретили, отвели им комнату, накормили. Скоро все уснули крепким сном после долгого, тяжелого и беспокойного пути. Так лазарет на Барочной, № 39 стал колыбелью Добровольческой армии.

На следующий день в госпитале был объявлен порядок, которому должны были подчиняться все в нем находящиеся: во-первых, считать себя ранеными или больными, и, во-вторых, выход из госпиталя разрешался только по госпитальным запискам.

В этот день госпиталь пополнили еще несколькими добровольцами, а 4 ноября и целой партией в 25 человек со штабс-капитаном Парфеновым во главе, выехавшими из Петрограда еще до получения там условной телеграммы.

Приветствовать первых добровольцев пришел сам генерал Алексеев. Он выразил им свою уверенность в успехе начинаемого дела и просил только сохранить в тайне цели и намерения, с которыми они прибыли в Новочеркасск. О нем, о генерале Алексееве, никто не должен знать: он неизвестный штатский человек, а поэтому при встрече приветствовать его не следует.

В этот свой первый визит к своим добровольцам, которых было до 40 человек, он положил начало 1-й воинской части – сводно-офицерской роте, командиром которой назначил штабс-капитана Парфенова.

В дальнейшем эта рота развернулась в более крупные соединения, и, наконец, в Сводно-Офицерский полк, ставший позднее Офицерским генерала Маркова полком. Таким образом, 4 ноября 1917 г. является датой старшинства этого полка.

Ночью в роту скрытно были доставлены винтовки и небольшое количество патронов. Настроение чинов роты было отличное и уверенное.

* * *

Генерал Алексеев почти ежедневно посещал роту, расспрашивал вновь прибывшх. Он не подымал вопроса о медленном росте роты. Этот вопрос подняли сами добровольцы, заговорив о том, что много офицеров едут из Петрограда и Москвы через Новочеркасск и Ростов на Кавказ, о том, что в Новочеркасске и Ростове тысячи офицеров определенно уклоняются от поступления в организацию. Генерал Алексеев спокойно и в мягких тонах отзывался на упреки добровольцев по адресу пассивного офицерства и утверждал, что обстановка все же в конце концов заставит его принять положительное решение. «Хотя время не терпит промедления, однако оно еще есть», – говорил он.

В середине ноября была введена официальная запись в Алексеевскую организацию. Все, как уже прибывшие, так и вновь прибывающие, регистрировались в Бюро записи, подписывали особые записки, свидетельствующие об их добровольном желании служить в организации и обязывающие их сроком на 4 месяца. Денежного оклада не существовало. Все содержание ограничивалось лишь пайком. Все добровольцы без колебаний подписывали такие записки, удивляясь, однако, указанному сроку обязательства – 4 месяца. Они ведь явились служить бессрочно, т. е. до освобождения родины от большевиков.

О таком настроении добровольцев генерал Алексеев знал и считал необходимым не скрывать от них, что в организации в данное время совершенно отсутствуют денежные средства. Но добровольцев этот вопрос интересовал только относительно нужд организации в целом, но никак не в смысле какого-то им жалованья, о чем они и говорили генералу Алексееву.

В один из дней генерал Алексеев пришел в роту в несколько явно взволнованном настроении. Его, как всегда, окружили добровольцы. Он им сказал о следующем: зная их преданность делу борьбы за родину, их непоколебимую решимость на все, он не может скрывать от них появившиеся трудности для дела. Обстановка сложилась так: пребывание организации в Новочеркасске известно врагу. Большевики уже говорят о росте «Калединской контрреволюции» и о необходимости ее задушить в корне. Естественно, что руководители политики Дона очень беспокоятся за судьбу Дона и находят главной причиной враждебного отношения к нему – сбор здесь ообровольческой организации. Это привело их к решению побудить атамана заставить последнюю оставить пределы Дона. Связанный конституцией Дона и бессильный убедить политических деятелей в необходимости оставления на Дону добровольцев, атаман высказал генералу Алексееву просьбу перенести формирование организации в ближайший к Дону район, на что был дан срок в две недели.

Это сообщение сильно встревожило добровольцев, но их успокоило заявление генерала Алексеева: «хотя две недели и малый срок, но события идут таким темпом, что многое может в течение их решительно измениться и организация может еще понадобиться Дону».

На все сказанное генералом Алексеевым добровольцы ответили утверждением своей полной ему преданности и готовности выполнить все его приказания. На их заявление о нехватке винтовок и патронов генерал Алексеев сказал, что, хотя отношение Дона к организации и препятствует получению оружия, но «мы его добудем своевременно».

Эта встреча генерала Алексеева с добровольцами до высшего предела укрепила их взаимную и неразрывную связь. Вождь в это время имел в своем распоряжении всего лишь 180 человек.

С началом второй половины ноября положение стало резко меняться: во-первых, увеличился приток добровольцев, что усиливало Добровольческую организацию и, во-вторых, осложнилось и ухудшилось положение Дона в смысле сохранения порядка и внутренней безопасности. Тысячи дезертиров с фронта Великой войны ехали через его территорию, торопясь к себе домой. Они на каждой станции грабили население, добывая себе пропитание; они угрожали железнодорожной администрации, требуя отправки их поездов, не считаясь с установленным расписанием. Порядок нарушился. У Дона не было сил его поддерживать, тем более что дезертиры в большинстве ехали с оружием. Кроме того, таким беспорядком пользовались большевики, настраивая массу против «контрреволюционного» Дона. Донским властям не оставалось иного, как просить атамана обратиться к генералу Алексееву за помощью.

Генерал Алексеев не отказался дать ее. Он распорядился назначать в распоряжение донских властей необходимое им число добровольцев. Группами в 5 и более человек, они под командой донских офицеров, получив винтовки, патроны и по 10 руб. суточных на 10 дней, отправлялись на разные узловые станции и не только Дона, но и близлежащие к его границе.

Такие командировки были весьма опасны. На ст. Дебальнево группа не только не смогла водворить порядок, но под угрозой оружия вынуждена была ее оставить. Ей вслед неслись пули. На ст. Иловайской такая же группа едва не была растерзана толпой вооруженных солдат, если бы ей не помог сотник Греков с группой кубанцев, возвращающихся на Кубань. Но и соединенной группе все же пришлось оставить станцию. Сотник Греков сформировал из нее партизанский отряд, вошел в подчинение Донскому командованию и в дальнейшем производил отрядом налеты на станции, где останавливались слишком буйные эшелоны дезертиров, чем умерял их страсти. В районе каменноугольных шахт среди местных жителей развивались большевистско-коммунистические идеи, организовывались совдепы, и сотник Греков со своим отрядом беспощадно расправлялся с захваченными вожаками.

Но волны революции все же постепенно захлестывали и территорию Дона. Им не могли противостоять формирующиеся из донских добровольцев партии, отряды. Начала литься кровь защитников Дона. Не все группы посланных в командировки добровольцев возвращались в Новочеркасск. Это были первые жертвы организации в борьбе, которых никто из добровольцев не видел, и лишь их фамилии в Бюро записи говорили о них.

Благополучно вернувшиеся из таких командировок в большинстве попадали в офицерские и юнкерские части, позднее сведенные в Офицерский полк.

На ст. Зверево порядок наводила группа в 4 добровольца с донским офицером. Она не знала покоя ни днем, нн ночью. Окружена она была большевицки настроенным населением. Однажды на станцию прибыл эшелон с 28-м Донским полком, вернувшимся с фронта, поразивший добровольцев своим порядком. «Теперь у Дона есть свои боевые части», – говорили они. Но радость их была коротка: казаки узнали в них «чужаков». Зло помахивая плетьми, заявили им: «Убирайтесь отсюда! Вам тут нечего делать».

Незаметной для добровольцев протекала работа генерала Алексеева, на которого легла вся ее тяжесть и притом в условиях весьма неблагоприятных. Ему нужно было заботиться не только о помещениях для добровольцев, но и об их питании и снабжении самым необходимым. Необходимы были денежные средства. Генерал Алексеев попробовал обратиться к богатым людям и получил от них всего лишь… 400 руб. Кое в чем помогали благотворительные организации. Ожидалось поступление средств от торгово-промышленных кругов Москвы и Петрограда.

Несмотря на материальные трудности, генерал Алексеев продолжал дело привлечения на Дон возможно большего числа добровольцев, посылая с этой целью своих гонцов в Москву, Петроград и другие города к политическим, общественным и военным организациям. Но он не строил себе иллюзий относительно их активности, как не строили и добровольцы. Они уже имели возможность убедиться в их пассивности, прикрываемой «благими порывами». Генерал Алексеев побуждал их к делу. Результат был ничтожный.

Слал генерал Алексеев своих гонцов к главнокомандующему Румынским фронтом генералу Щербачеву, части которого еще не были столь разложены, как на других фронтах. У него была большая надежда на сформирование там крепких частей из добровольцев и возможности начать борьбу с большевиками оттуда, в крайнем случае на переход этих частей на Дон. Генерал Щербачев разделял идею генерала Алексеева, но у него не хватило воли осуществить ее.

Не оставлено было без внимания и офицерство, собравшееся в последнее время на Северном Кавказе, в городах Минеральных Вод. Там же находились генералы Рузский, Радко-Дмитриев и др. Неоднократно ездили туда посланцы генерала Алексеева, рискуя жизнью, и привозили оттуда лишь «утешительное»: офицеры объединились, готовы к выступлению. Между прочим, там в это время проживал и бывший военный министр Временного правительства А.И. Гучков. Но ни министр, ни генералы реальной силы для генерала Алексеева не дали.

Сам генерал Алексеев дважды инкогнито ездил в Екатеринодар к атаману Кубанской области, побуждая его если и не дать добровольцев, то хотя бы сформировать на Кубани противобольшевистские отряды. Весьма туго шло их формирование.

Обращался генерал Алексеев за содействием ко многим лицам. Весьма популярный среди офицерства генерал Брусилов, живший в Москве, отвечал полным сочувствием делу генерала Алексеева, но через несколько месяцев он стал помогать большевикам. Высший генералитет русской армии вообще оказался беспомощным и бездеятельным. Исключение составляла группа во главе с генералом Корниловым, но она в ноябре была изолирована от Дона. Удастся ли ей пробраться на Дон, было тогда под большим вопросом.

Все дела организации генералу Алексееву приходилось вести одному, имея опору и возлагая надежды на рядовых офицеров-добровольцев. У старого вождя блестели глаза, появлялась улыбка при встречах с ними и тускнели глаза, когда он задумывался над судьбой этих немногих пошедших за ним: но вождь верил в успех и, не опуская рук, с полным напряжением своих надломленных годами и недомоганием сил, продолжал работать. Добровольцы не раз видели генерала Алексеева молящимся в величественном Новочеркасском соборе, там просящего у Бога сил и поддержки себе и своему делу – за Веру, за Родину!

Формирование первых добровольческих частей

Сводно-офицерская рота, сформированная 4 ноября, к 15 ноября значительно пополнившаяся новыми добровольцами, уже заполнила весь лазарет на Барочной. Тогда все юнкера, кадеты и учащаяся молодежь были выделены из роты, переведены в лазарет № 23 на Грушевской ул., создав новую воинскую часть – юнкерскую роту.

В обеих ротах – офицерской и юнкерской было приблизительно по 150 человек. Командовать первой назначен штабс-капитан Некрашевич, юнкерской – штабс-капитан Парфенов. В юнкерской роте 1-й взвод был из юнкеров пехотных училищ (главным образом Павловского), 2-й – из юнкеров артиллерийских училищ, 3-й – из юнкеров и кадет морских училищ и 4-й – из кадет и учащейся молодежи. В таком составе юнкерская рота просуществовала лишь четыре дня. 19 ноября, ввиду прибытия до 100 человек юнкеров-артиллеристов, 2-й ее взвод был выделен и вместе с пополнением образовал особую часть – Сводную Михайловско-Константиновскую батарею, получившую такое название по артиллерийским училищам, давшим добровольцев. Батарея скоро достигла численности до 250 человек (60 юнкеров михайловцев, остальные – константиновцы). Командовать ею назначен капитан Шаколи, курсовой офицер Михайловского артиллерийского училища, единственный курсовой офицер из обоих училищ, последовавший со своими юнкерами и подтвердивший свою запись в Алексеевскую организацию делом. Батарея разместилась в здании Платовской гимназии.

Юнкерская рота, несмотря на выделение артиллеристов, тоже пополнялась добровольцами. Через несколько дней она снова имела 150 человек и развернулась в Юнкерский батальон 3-ротного состава: две роты были юнкерскими, а третья называлась «кадетская» и состояла из кадет и учащейся молодежи.

Таким образом, во второй половине ноября в добровольческой организации были следующие части:

1. Сводно-офицерская рота, имевшая уже до 200 человек.

2. Юнкерский батальон – свыше 150 человек.

3. Сводная Михайловско-Константиновская батарея численностью до 250 человек.

Все они, впоследствии организационно слившись, образовали Офицерскую генерала Маркова дивизию.

Формировалась еще и четвертая часть – георгиевская рота, бывшая в то время в составе 50–60 человек, кадры которой дали офицеры и солдаты Георгиевского полка, бывшего при Ставке Верховного главнокомандующего на фронте Великой войны. Эта рота позднее была влита в Корниловский полк.

* * *

Всего лишь треть числа первых добровольцев составляли офицеры. Солдат-добровольцев были одиночки. Но можно ли их упрекнуть, когда зов генерала Алексеева был прежде всего обращен к офицерам, и уж офицерское дело было обратиться с побуждением к своему младшему по службе бойцу.

Много, до 50 %, в организации было юнкеров. Присяга и долг горели ярким пламенем в их сердцах. Честь им – молодым бойцам!

Совсем юная молодежь, в кадетской форме или в форме учащихся светских и духовных школ, составила 10 %. Она еще не приносила присяги служения родине, но ее молодые сердца несли в себе чистую, горячую, беззаветную любовь к родине, откликнувшись немедленно, без колебаний не на прямой, обращенный к ней зов, а косвенно узнав о нем, обращенном к офицерам.

Слава этой доблестной русской молодежи!

* * *

Для формирования крепких боевых частей в Алексеевской организации были все главные и основные данные: идея, цель, полное признание вождя, абсолютная решимость на борьбу, сознание силы дисциплины и порядка. Авторитет назначенных начальников стоял высоко, и они не только поддерживали свой авторитет, но всеми мерами подымали его. Боевая подготовка необходима была только для части учащейся молодежи. В некоторой степени она нужна была и для юнкеров, особенно артиллеристов, т. к. за отсутствием орудий им предстояло иметь дело лишь с винтовкой и с пулеметом в пехотном строю. Пехотные офицеры были назначены инструкторами в батарею.

Но явная слабость добровольческой организации – в отсутствии достаточного количества винтовок: было 100 винтовок на 600 человек. Пулеметов вообще не было. Все просьбы генерала Алексеева о выдаче хотя бы винтовок и патронов не давали результатов. Атаман Каледин был бессилен помочь, т. к. все оружие, бывшее в донских складах, находилось в ведении комитетов, которые решительно отказывались его выдать.

Уже подходил к концу данный для добровольческой организации двухнедельный срок ее пребывания на Дону. Но куда она, безоружная, могла уйти? Генерал Алексеев не хотел уходить, предвидя, что его организация понадобится Дону. Атаман Каледин всячески оттягивал конечный срок, как-то убеждая донских руководителей повременить с принятием окончательного решения.

Тем временем у помещений добровольческий частей стояли безоружные дневальные, а в помещениях скрыто велась боевая подготовка.

Первые боевые выступления

Сведения разведки говорили определенно, что большевики подготовляют восстание в городах Донской области, используя для этого рабочее население и распропагандированные ими запасные полки тысячного состава, имеющие большое количество оружия и патронов. Восстание двух запасных полков, расположенных в пригороде Хотунок под Новочеркасском, в случае удачи могло быть печальным для добровольческой организации, а удача была вполне вероятна, т. к. у атамана Каледина были надежными частями только военное училище и его конвой.

Генерал Алексеев предложил атаману разоружить запасные полки. Атаман согласился. Для проведения этой операции были назначены: сотня Новочеркасского военное училища, Юнкерский батальон и взвод юнкерской батареи. Для добровольческих частей было выдано незначительное количество винтовок и патронов.

22 ноября без единого выстрела запасные полки были разоружены. Взятым оружием был восполнен недостаток в частях… с разрешения донских властей. Появился небольшой запас патронов и даже ручные гранаты. После этой операции в первый раз по улицам Новочеркасска стройно проходили вооруженные части добровольцев.

Разведка, однако, донесла, что в ночь на 26 ноября во всех городах Дона назначено восстание большевиков. С наступлением этой ночи генерал Алексеев, по сговору с атаманом, сосредоточил все свои части у расположения сводно-офицерской роты. Ночь в Новочеркасске прошла совершенно спокойно, и части вернулись в свои помещения, но там они узнали: Ростов захвачен восставшими, где донской пластунский батальон не оказал никакого сопротивления восставшим, поддержанным приплывшими на яхте «Колхида» и других судах матросами.

26 ноября. Положение для Дона создалось критическое. Это поняла донская демократия, увидевшая, что спасение положения возможно только с помощью добровольцев. Теперь атаман Каледин мог с легким сердцем, не опасаясь возражений и упреков, обратиться за помощью к генералу Алексееву.

– Все, что у меня есть, рад отдать для общего дела, – ответил генерал Алексеев и приказал частям своей маленькой армии быть готовыми к походу. Днем к Ростову уехали донские части: пластунский батальон и сотня военного училища с приданной им георгиевской ротой добровольцев, А ночью туда тронулся отряд полковника Хованского: офицерская рота и Юнкерский батальон.

27 ноября. Отряд полковника Хованского, едва светало, под ружейным огнем красных высаживался из вагонов на ст. Нахичевань. В распоряжение полковника Хованского поступил пластунский батальон. Немедленно части стали разворачиваться в боевой порядок для наступления: в центре вдоль железной дороги – офицерская рота, правее ее, в направлении на предместье города – Темерник – пластунский батальон, левее – юнкерский, причем его кадетская рота на самом левом фланге. Развернувшись, немедленно же перешли в наступление под сильным огнем красных.

Но в то время, когда офицерская рота и правый фланг Юнкерского батальона уже ворвались на окраину города, пластуны, заняв без боя Питомник, остановились. Остановилась и кадетская рота, встретив сопротивление красных из-за каменной стены казарм. Должно ожидать контратаки на фланги отряда, и полковник Хованский отдает приказание центру остановить наступление. Он приказывает от офицерской роты выслать взвод для оказания моральной поддержки пластунам. Взвод подошел к пластунам в то время, когда те завели переговоры с вышедшими им навстречу из Темерника парламентерами. Офицеры захватили парламентеров и расстреляли. Это послужило сигналом для красных к переходу их в контрнаступление из Темерника. Перешли они в наступление и на левом фланге, против кадетской роты. Пластуны быстро отходили, не оказывая сопротивления. Кадетская рота отходила в порядке, оказывая упорное сопротивление.

Резервов нет, и полковник Хованский приказывает центру отходить. В офицерской роте из-за того, что ей пришлось часы вести перестрелку с красными, патроны на исходе. Роте грозит обход справа. Командир роты, штабс-капитан Некрашевич, видя эту опасность, оставляет один взвод сдерживать наступление красных, приказав передать ему часть патронов из других взводов, а тремя взводами атакует красных вправо. Красных масса. Их обход глубок. Взводы сминают ударом во фланг ближайшие их цепи, но вынуждены отходить.

Наступает вечер. Отходящий вдоль железной дороги взвод подходит к ст. Нахичевань, но на нее уже ворвались красные. Стоявшие на железнодорожных линиях составы и сумерки спасают лишь часть взвода…

Отряд отошел к ст. Кизитеринка. Его потери доходили до четверти его состава – до 80 человек. Около 20 офицеров погибло у прикрывавшего отход взвода. Бой оказался неудачным, но он не сломил духа добровольцев. Они видели огромное превосходство в численности врага и свое, охватываемое им с флангов, положение. Но видели они и другое: несмотря ни на что, они, соблюдая порядок, оказывая сопротивление, не дали врагу разбить себя. Даже кадетская молодежь, возбужденная первым для них боем, почувствовала силу духа, порядка и дисциплины. Офицеры не без оснований говорили о недостатках руководства и неучете способностей пластунского батальона.

28 ноября. Юнкерский батальон и пластуны на позиции у ст. Кизитеринка и станицы Александровской. Офицерская рота в резерве. Красные остановились на расстоянии дальнего ружейного выстрела.

Утром из Новочеркасска, получив пулеметы, выехала в отряд Михайловско-Константиновская батарея с сотней казаков и донским артиллерийским взводом, причем машинистами на паравозе были юнкера, знакомые с техникой управления, т. к. машинисты сбежали. Батарея сразу же сменила на позиции Юнкерский батальон. В Новочеркасск вернулась Офицерская рота, оставив при отряде один взвод.

У юнкеров-артиллеристов возникла мысль: раз есть свои машинисты, то почему бы не сформировать «блиндированный» шпалами и вооруженный пулеметами поезд? Сказано – сделано. Появился «блиндированный» поезд, полностью обслуживаемый юнкерами.

Во второй половине дня красные пытались наступать, но были отбиты, причем в этом деле принял участие и Юнкерский батальон, подошедший из резерва на помощь начавшим было отходить пластунам.

29 ноября. Красные атаковали снова и с большой решимостью. Их атака поддерживалась артиллерийским огнем с судов на р. Дон. Но у обороняющихся было два орудия и «блиндированный» поезд. Бой был затяжной. Противник отброшен. Поразительно храбро держала себя юнкерская молодежь батальона и батареи. Батарея понесла первые потери – убитыми и ранеными 34 юнкера.

30 ноября. В отряд прибыл еще взвод донских орудий. Ввиду ненадежности казаков обслуживать их были назначены юнкера-артиллеристы. Откуда-то появились и два бомбомета. Юнкера-артиллеристы сейчас же сформировали бомбометную команду и, заняв позицию на левом фланге отряда, пристреляли из бомбометов середину течения р. Дона для обстрела могущих снова появиться красных судов.

День прошел в перестрелке. Юнкера рвались в атаку, но их сдерживали.

В этот день в расположение отряда прибыл поездом генерал Каледин. У его вагона стали почетные часовые от Михайловско-Константиновской батареи. Атаман лично вступил в руководство операцией по взятию Ростова, атака которого назначена на следующий день и которая будет вестись как со стороны Новочеркасска, так и со стороны Таганрога, где возвращающиеся с фронта Великой войны донские части решили очистить себе путь через Ростов.

1 декабря. После нескольких орудийных очередей отряд перешел в наступление. Впереди «блиндированный» поезд. Красные, оказав слабое сопротивление, бежали в Ростов, где и рассеялись. Матросы уплыли на своих судах. Ростов взят.

Юнкерский батальон со взводом офицерский роты остановились в районе вокзала и через день выехали в Новочеркасск. Юнкерская батарея стояла до 6 декабря в центре города. Ее радостно приветствовали жители, которые, между прочим, поднесли ей подарок – 10 000 руб. 6 декабря она вернулась в Новочеркасск. В Ростове остались донские части.

Первые бои, растянувшиеся на 5 дней и ведомые частями – будущими марковцами, вырвали из их слабых рядов около 150 человек. Синодик потерь со смертельным исходом насчитывает до 40 человек.

Слава и вечная память первым павшим!

Декабрь 1917 года

С момента подавления восстания в Ростове пребывание воинских частей добровольцев на Дону стало не только открытым, но и признанным местной властью. Однако это признание было ограничено одним существенным условием: быть силой для защиты Дона и только. Поэтому добровольческие части находились в зависимости от донских властей.

В силу этого же генерал Алексеев, оставаясь негласным руководителем этих частей, вынужден был продолжать жить в Новочеркасске, соблюдая возможную тайну. В силу этого же прибывшие на Дон быховские узники вынуждены были жить вне территории Дона в полной конспирации.

6 декабря в Новочеркасск приехал генерал Корнилов, но и его приезд хранился в полной тайне. Отдохнув несколько дней, он вступил в негласное командование формирующимися добровольческими частями, каковую работу ему передал генерал Алексеев. Генерал Корнилов вызвал в Новочеркасск генералов и назначил генерала Деникина начальником уже сформированных частей, а генерала Маркова – начальником штаба последнего; генерала Лукомского – начальником своего штаба, вскоре передавшего эту должность генералу Романовскому, т. к. он был отправлен в секретную командировку в Москву. Генерал Эрдели был послан в Екатеринодар содействовать формированию воинских частей там.

* * *

Когда добровольческие части вернулись из Ростова в Новочеркасск, их там ожидало пополнение. Ввиду этого было произведено переформирование частей и формирование новых.

1. Сводно-офицерская рота развернулась в четыре роты под № 2, 3, 4 и 5, численностью каждая около 60 человек (под № 1 была георгиевская рота). Роты не были сведены в батальон, оставались самостоятельными частями, т. к. в дальнейшем каждую из них предполагалось развернуть в батальон. Особенностью 3-й роты было то, что в ней были собраны чины гвардейских частей, почему она в обиходе называлась гвардейской.

2. Была сформирована морская рота, включившая всех моряков численностью около 50 человек.

3. Юнкерский батальон, ввиду того, что он понес потери в минувших боях и из него ушли юнкера-моряки, был сведен в двухротный состав с юнкерской и кадетской ротами. Его численность до 120 человек.

4. Прибывшие добровольцы-артиллеристы назначались на формирование 2-й и 3-й батарей. 1-я Юнкерская Михайловско-Константиновская батарея оставалась в прежнем составе. Батареи сведены в дивизион.

В эти дни атаман Каледин окончательно избавил Новочеркасск от опасности, которую представляли хотя и обезоруженные, но распропагандированные большевиками запасные полки: остававшиеся в них люди были посажены в железнодорожные составы и отправлены на север. В этой операции вместе с донскими частями принимал участие и Юнкерский батальон.

Через несколько дней после этого 2-я, 3-я и морская роты, 2-я и 3-я батареи, а затем и Юнкерский батальон были перевезены в Ростов, как для усиления его гарнизона, так и для пополнения там добровольцами.

В Новочеркасске остались: две офицерские и георгиевская роты, Юнкерская батарея и начавшийся собираться по приказанию своего командира подполковника Нежинцева Корниловский ударный полк.

Регистрация добровольцев

Несмотря на усилившийся контроль на железных дорогах, добровольцы продолжали просачиваться в Новочеркасск. Поручик Бенедиктов так записал свое прибытие:

«Вечером, 5 декабря, я вышел из поезда на ст. Новочеркасск. По рассказам и слухам я представлял себе Новочеркасск вооруженным и переполненным юнкерами и офицерами лагерем. Я думал, что большинство чинов Союза офицеров армии и флота пробрались уже в Новочеркасск. На вокзале действительно было много юнкеров и кадет.

После явки у коменданта станции мне и другим прибывшим дали провожатого. Был хороший морозный, зимний вечер. По колено в снегу мы подымались от вокзала на гору. Провинциальная тишина, от которой уже отвыкли наши уши. Триумфальная арка; направо огромный собор; Платовский бульвар с одиночными, мирно воркующими парочками. Давно забытая обстановка мирного времени. Не думали, вероятно, барышни, что их кавалеры через несколько дней переменят свои ученические шинели на чернецовские овчинные полушубки. На улицах была совершенно мирная обстановка, не соответствующая тому, что мы ожидали видеть.

Но вот мы пришли на Барочную, № 36. Там мы сразу же увидели то, что соответствовало нашему представлению о добровольческом лагере. В дверях нас встретил довольно строгий часовой с Георгиевским крестом на шинели – доброволец Александров, как потом оказалось. В вестибюле вывешены объявления с условиями принятия в Добровольческую организацию: 4 месяца службы; казарменное общее помещение; общее питание и жалованье – 200 руб. офицерам, рядовым соответственно меньше.

Представление дежурному офицеру; предъявление документов, у кого они были; краткий допрос и… любезное приглашение пользоваться тем, что есть, до утра. Кружка чая и кусок хлеба в столовой, где на столах уже расположились прежде прибывшие.

После нескольких суток сидячей, стоячей, ходячей жизни, среди кошмара, через который пришлось переехать – наслаждением было растянуться на столе в спокойном сознании, что я – у себя дома.

Холодновато было утром вставать по раздавшейся команде, но хорошо, бодро чувствовалось. Воинский дух, дисциплина, сознание чувства долга, готовность ко всему…

Утром начался прием в Бюро записи в организацию. Довольно пространная анкета; среди вопросов были такие: в каком состоянии находился фронт к моменту вашего его оставления? и – цель приезда в Новочеркасск? На последний вопрос все давали один ответ: „для активной борьбы с большевиками“.

Мой явочный номер был – 1801. Меня поразила малочисленность нашей организации. Затем вновь прибывшие получили назначение: 5-я особая офицерская рота, – Грушевская, 23.

Перед отправкой на Грушевскую мне предложили побыть некоторое время при входе для дачи объяснений вновь прибывающим. Я уже видел, что движение имеет хороших руководителей, повинующихся долгу и чести. Я убедился воочию, что налаживается дело надежными и чистыми руками.

Затем все записавшиеся явились в роту, представились ее командиру, капитану Некрашевичу, его помощнику капитану Наинскому, фельдфебелю роты штабс-капитану Козыра; своим взводным командирам. От „протирки“, бравого портупей-юнкера Козлова, принимавшего участие в защите Зимнего дворца, получили винтовки и по 5 патронов.

У нас в роте большей частью были фронтовые офицеры; но немало было людей, случайно оказавшихся военными».

Первый Офицерский батальон

13 декабря генерал Алексеев произвел смотр 5-й роте, переименованной в 1-ю. Обойдя строй роты, генерал Алексеев собрал вокруг себя офицеров и обратился к ним с речью. Он говорил о том, что в охватившем Россию мраке мы являемся той светлой искрой, которая, постепенно разгораясь, осветит наконец всю Россию. Он говорил о невозможности рассчитывать на какую бы то ни было поддержку со стороны и о необходимости полагаться только на свои силы. Он указал на то, что собравшиеся здесь офицеры – это кадры возрождаемой русской армии и требовал напряжения, дабы быть на высоте положения. Далее генерал Алексеев обратил внимание на необходимость соблюдения добрых взаимоотношений с казаками, т. к. «мы пользуемся их гостеприимством».

15 декабря 1-я рота развернулась в 1-й Офицерский батальон, численностью в 200 человек. Взводы стали ротами. Командиром батальона был назначен полковник Борисов, командирами рот: штабс-капитан Некрашевич, штабс-капитан Добронравов, штабс-капитан Пейкер и поручик Кром. Едва половина батальона была вооружена винтовками с 2–3 обоймами патронов на каждую. Стали выделяться кадры различных команд.

* * *

Возникшая мысль – закрепить единство первых добровольцев, идущих к одной цели, одним путем, в общих рядах, установлением формы одежды для нового формирования распоряжением полковника Борисова была осуществлена.

Комиссия в составе командиров рот и адъютанта батальона, поручика Полухина, приступив к порученной ей работе, исходила из следующего соображения: сформированный батальон не является окончательной боевой организацией, а лишь основным кадром будущих формирований. Создаваемые части должны быть проникнуты той же жертвенностью и готовностью к борьбе за родину, которые объединили чинов 1-го Офицерского батальона и на которой должна быть построена будущая русская армия.

Такая постановка вопроса сразу исключала поиски в сторону создания красочно-эффектной формы. В основу ее были взяты два слова: «Смерть и Воскресение». Основным цветом стал черный, цвет – «Смерти за родину». Белый цвет – «Воскресения родины», ради которого и для которого создаются новые части.

Зарождение батальона на казачьей земле знаменовалось черной барашковой папахой (гвардейского образца) с белым, плоским верхом, перекрещенным черным шнурком. Обычная офицерская шашка заменена казачьей; черный башлык с белой кистью и белым шейным шнурком. Походно-служебная форма состояла из фуражки с белым верхом, с черным кантом и черным околышем; черной гимнастерки с белым кантом по нижнему шву воротника и черных бриджей с белым кантом; шинель с черными петлицами, обрамленными белыми кантами; черные погоны, обрамленные белыми кантами и белыми просветами. Для офицерских чинов околыш фуражки, погоны и петлицы из черного бархата, для рядовых – из черного сукна (отсюда пошло название, данное впоследствии красными: «чернопогонники»).

Этот проект предусматривал и парадную форму, в которой преобладал белый цвет.

Полковник Борисов одобрил проект и представил его на утверждение генералу Деникину, который утвердил и подписал его. На будущую замену цветов, предусмотренную проектом, генерал Деникин заметил: «Это дело далекого будущего».

Утверждение формы одежды, однако, не послужило толчком к обмундированию чинов батальона, т. к. отсутствовали хозяйственные суммы и личные средства у его чинов.

* * *

17 декабря 1-й Офицерский батальон в первый раз посетил генерал Деникин, которого многие офицеры хорошо знали в лицо, знали о славных боевых делах его 4-й Железной стрелковой дивизии и почти все слышали о нем по его смелой речи на офицерском съезде в Ставке. Сняв при входе черное пальто с черным барашковым воротником и треух с головы, генерал, одетый в полевую форму, с двумя Георгиями, обошел строй рот, пожимая руку каждому. Затем он попросил чинов батальона окружить его и, сказав всего несколько фраз о деле, ради которого все собрались в Новочеркасске, повел беседу по вопросам хозяйственного обихода и только в конце недолгой беседы генерал Деникин сообщил: генерал Корнилов в Новочеркасске, о чем, однако, не следует говорить.

С генералом Деникиным пришел и при обходе рот следовал за ним некто в обветшалом пиджаке, явно не по росту, в обшарпанных и украшенных длинной бахромой брюках. Неизвестный не носил ни усов, ни бороды, но, видимо, не брился уже с неделю. На него невозможно было не обратить внимание не только за его вид, но и свободную манеру держаться, пытливость, живость. Добровольцы решили: он, вероятно, адъютант генерала Деникина. Личность неизвестного сильно заинтриговала всех. Представился удобный момент, когда генерал Деникин из одной комнаты, поздоровавшись с частью батальона, переходил и другую, неизвестный подошел к кроватям и стал заглядывать под одеяла.

– А вот у меня так и подушки нет. Налегке приехал! – весело заметил он. И тут один офицер, ответив на заданный ему вопрос предполагаемым адъютантом, спросил его:

– Простите! А ваш чин?

– А как вы думаете? – прямо был поставлен вопрос.

– Поручик?

– Давненько был. Уже и забыл…

Такой ответ заставил офицеров прибавить сразу два чина:

– Капитан?

– Бывал и капитаном, – засмеялся он.

– Полковник? – спросили его, уже начиная подозревать что-то неладное.

– Был и полковником!

– Генерал? – и даже зажмурились: уж вид-то больно не подходящий.

– А разве вы не помните, кто был в Быхове с генералом Корниловым?

– Генерала Марков?

– Я и есть!

Попрощавшись с батальоном, генерал Деникин начал одеваться.

– Одевайся, одевайся, буржуй! – смеясь, сказал генерал Марков, натягивая на себя заношенное серое пальтишко, рукава которого оканчивались где-то посередине между локтем и кистью руки, а воротник украшался имитацией барашка с вытертыми лысинами.

Встреча добровольцев с генералом Деникиным произвела на них большое и радостное впечатление. Они почувствовали в нем не просто генерала, боевого и славного, но генерала-добровольца одного с ними духа и одних стремлений. Они увидели в нем первого авторитетного генерала, который прибыл вести дело с генералом Алексеевым, до сего времени остававшимся единствененым, кто вел самостоятельно всю сложную работу по формированию добровольческой организации.

Новость о приезде генерала Корнилова произвела огромное впечатление и вызвала исключительный подъем настроения и надежд. Формирование воинских частей, разворачивание в будущем организации в армию и водительство этой армией добровольцы стали возлагать на долю генерала Корнилова. Всю огромную остальную работу – на долю генерала Алексеева. Два имени для них стали нераздельны. В ближайшие дни они узнали об осуществлении их мыслей. Узнали они также, что генерал Деникин является негласным помощником и заместителем генерала Корнилова.

Восторженные разговоры велись о генерале Маркове, которого сразу же все причислили к главным начальникам добровольческой организаии.

* * *

Генерал Марков неоднократно посещал юнкерскую батарею. В первый раз часовой не хотел пустить в помещение плохо одетого штатского, хотя входившего с штаб-офицером, пока штатский не заявил: «Я генерал-лейтенант Марков».

– Мне особенно приятно видеть вас здесь, – сказал генерал Марков, – юнкеров двух артиллерийских училищ, честью которых я всегда дорожил. Константиновское училище я окончил, а в Михайловском преподавал.

Однажды генерал Марков прочел юнкерам лекцию о патриотизме. Ясный ум, всесторонняя образованность, обширные специальные познания в военном искусстве рисовали его устами картины честного исполнения долга перед Родиной. Он передавал заветы великих людей и рыцарских орденов о беспредельной, бескорыстной любви к ней и приводил примеры, где лучшие люди во имя спасения Отечества приносили в жертву свою жизнь.

«Легко быть честным и смелым, но лучше смерть, чем прозябание в униженной и жалкой стране», – сказал он, закончив свою лекцию. Позор страны, по мнению генерала Маркова, должен смыться кровью лучших ее граждан.

– Верьте, Россия снова будет великой, единой и могучей!

С именем генерала Маркова по его приезде в Новочеркасск была тесно связана вся последующая жизнь юнкерской батареи (из истории Марковской артиллерийской бригады).

В поисках вооружения

В декабре, после подавления восстания большевиков в Ростове, несмотря на существенную помощь, оказанную Дону добровольческой организацией, донские власти, тем не менее, решительно отказывали последней в вооружении. Орудий у нее не было, винтовок не хватало, патронов было ничтожное количество. Как будто отпала опасность «выселения» с территории Дона, но оставалась опасность ее собственного бессилия. Атаман Каледин помочь никак не мог.

Оставалось одно – приобрести оружие вне территории Дона. Генерал Алексеев и атаман разработали план налета на с. Лежанка Ставропольской губернии, где стояли части 39-й пехотной дивизии с батареей. Захват батареи стал целью предположенного налета.

План, хранившийся в полном секрете, заключался в следующем: в станицу Великокняжескую отправляется транспорт с оружием под охраной 25 человек офицеров и юнкеров Новочеркасского военного училища и с ними от юнкерского батальона – 1 офицер, 5 юнкеров и вахмистр княжна Черкасская, молодая, полная самообладания девушка, могущая послужить в качестве разведчицы. Из зимовника Сопрунова транспорт с оружием под охраной нескольких человек отправляется к месту назначения, а 25 человек офицеров и юнкеров под командой решительного лейтенанта Герасимова сворачивают на с. Лежанка и производят на него ночной налет с поддержкой внушающей некоторое доверие сотни донцов одной из станиц.

Транспорт выступил из Новочеркасска 2 декабря и вечером был в хут. Веселом. Здесь произошло столкновение с жителями, заподозрившими в княжне Черкасской великую княжну Татьяну Николаевну и потребовавшими объяснения, куда ее везут. Пришлось силой разогнать толпу. Затем ночевки в зимовниках Королькова и Сопунова. Выступление отряда к с. Лежанка; еще одна ночевка и разведка.

6 декабря отряд остановился в 7 верстах от села и в 22 часа тронулся в Лежанку, уже точно зная расположение батареи и частей в селе и о полной беспечности их нарядов. В глубокую ночь, под лай собак, 25 человек отлично сделали свое дело, и под утро из села выехало два орудия, 4 зарядных ящика, несколько подвод с 501 снарядом и другим имуществом. И только к моменту выезда из села в нем была поднята тревога, но погоня не догнала батарею.

Между прочим, один из юнкеров во время операции вошел в дом командира батареи, разбудил его, обезоружил и «доложил», что его батарея «выступает по приказанию генерала Алексеева». Увидев на юнкере погоны Михайловского артиллерийского училища, капитан, командир батареи, сказал:

– Как обидно, что меня разоружает мой младший однокашник…

9 декабря экспедиция вместе с трофеями прибыла в Новочеркасск. Среди добровольческой организации – ликование.

Генерал Алексеев перед этим, в одно из своих посещений батареи, назначил командиром ее подполковника Миончинского, сразу же внушившего к себе большое уважение юнкерам. С приобретением двух орудий подполковник Миончинский провел переформирование батареи. Был произведен расчет на 4 орудия – 2 взвода, один из которых получил орудия; была выделена команда разведчиков, частично на приобретенных конях, команды телефонистов, подрывников и хозяйственные чины. Не вошедшие в расчет юнкера – до 50 человек, были сведены в пеший взвод, который должен служить прикрытием батареи. При нем пулеметная команда в два пулемета.

* * *

После посещения 1-го батальона генералом Деникиным последовал приказ о назначении 40 офицеров для отправки их в г. Таганрог, чтобы там обезоружить гарнизон, состоящий из двух запасных полков, и таким образом приобрести оружие. Командиром этого маленького отряда был назначен штабс-капитан Панков. Для операции нужно было снабдить участников ее патронами, для чего батальон, оставив у себя около сотни обойм, остальные отдал им, что составило 3–4 обоймы на человека.

Слухи о движении эшелона добровольцев донеслись в Таганрог ранее появления в нем отряда и заставили разбежаться «героев революции». Таким образом, штабс-капитан Панков застал уже пустые казармы, с разбросанным повсюду оружием. На месте оставался только командир одного из полков и канцелярия другого. Собранное и погруженное в эшелон оружие состояло из пулеметов, бомбометов, винтовок и большого количества ружейных патронов. Там же были и телеграфные аппараты Юрингсона, которые командир запасного полка сперва никак не соглашался отдать, без «требования», которое ему и было выдано от имени «командира 1-й роты 1-го Особого, генерала Корнилова, батальона», за подписью штабс-капитана Захарова, чем командир полка и удовлетворился.

Ночью местные большевики обстреляли заночевавшую в казармах группу, но на большее не решились.

Нa следующий день по прибытии в Новочеркасск доставленное оружие, как захваченное на донской территории, пришлось сдать в донской арсенал. Себе удалось оставить только до 20 ящиков патронов, скрытых от наблюдавших за сдачей донских комитетчиков.

Формирование частей в Ростове

Кратковременное господство большевиков в Ростове и Нахичевани оказалось слишком малым, чтобы многотысячное офицерство этих городов и интеллигенция пришли бы к серьезному пониманию положения и выводам. Соображение простолюдина – «Мы рязанские! До нас враг не дойдет» – было покрыто еще более примитивными соображениями.

На организованном генералом Череповым, жившим в Ростове, собрании офицеров, собравшихся в числе около 300 чел., было «после деятельного обсуждения решено сформировать воинский отряд для несения службы по охране города и поддержания в нем порядка. Большинство офицеров охотно поддержало эту идею. Никаких мыслей о широком образовании армии общегосударственного значения еще не было, а лишь о самообороне» (генерал Черепов). Начальником отряда был избран генерал Черепов. Численность едва доходила до 200 человек.

Через несколько дней генерал Черепов поехал в Новочеркасск с докладом к атаману Дона.

– Я ведаю только казачьими делами, а все армейское в руках генерала Алексеева. К нему и обратитесь, – сказал атаман.

Генералу Алексееву генерал Черепов делал доклад на его квартире. «Небольшая, узкая, в одно окно комнатка, в которой стояла узкая кровать, стол и 3–4 стула. У меня невольно сжалось сердце. В таком убогом помещении живет второй после Государя человек Великой Российской Империи», – записал генерал Черепов.

«Внимательно выслушав меня, генерал воскликнул:

– Неужели в Ростове возможно провести формирование? С Божьей помощью начинайте! – заключил разговор генерал Алексеев и назначил генерала Черепова начальником отряда в Ростове. Таким образом, формирующийся для самообороны отряд вошел в Добровольческую организацию».

В Ростове было открыто Бюро записи добровольцев. Но мало их дали Ростов и Нахичевань. Несколько офицеров, записавшихся в отряд для самообороны, сочли для себя чрезмерным быть в Добровольческой организации и выписались. Обычным вопросом многих, приходящих в Бюро, был: «Что дает Добровольческая организация?» На него мог быть лишь один ответ: «Винтовку и пять патронов» и предупреждение для задумавшихся, что от большевиков можно получить пулю в затылок. Ответ не удовлетворял, а предупреждению не верили. Не верили, т. к. большевики в Ростове не трогали соблюдавших «нейтралитет» офицеров. Об этом открыто говорили, и разговоры были явно пропагандного в пользу нейтралитета характера.

В результате в течение двух недель Ростов и Нахичевань дали всего лишь около 300 добровольцев, хотя их улицы, кафе и рестораны были наполнены людьми в офицерской форме, превышающим это число в десятки раз. «Нейтралистам» приходилось слышать упреки добровольцев. Это оскорбляло их самолюбие, и они не оставались в долгу: «нагло насмехались над проходящими командами», «громко шипели: в солдатики играют». Не упускали случая, чтобы не задеть юного добровольца, стоящего на посту, и иронически не спросить: «Почему вы здесь стоите? Ну, ну, постойте, молодой человек!» – и, смеясь, пойти дальше. Смеялась и дама, шедшая с одним из таковых, видимо довольная остроумием своего кавалера. Нейтралитет соблюдался, но только неполным он был в отношении добровольцев.

Через некоторое время генерал Черепов снова поехал в Новочеркасск с докладом, но на этот раз ему пришлось делать его генералу Корнилову.

«Я ожидал увидеть генерала Корнилова, – записал генерал Черепов, – в военной форме, а здесь все были в штатской одежде и все незнакомые мне лица. Но потом, видя твердую и решительную походку шедшего впереди, я невольно встал. Подойдя к столу, на котором лежали списки, мною привезенные для доклада, он властным голосом спросил меня:

– Что вы скажете?

– Привез списки формирования для доклада генералу Алексееву, Ваше Высокопревосходительство!

Тут только я сообразил, что передо мной генерал Корнилов. За ним стоял господин в темно-синем костюме, с седеющей бородкой, с благодушной улыбкой на лице – генерал Деникин. Затем бросился в глаза худощавый, весьма подвижной господин – генерал Марков.

Генерал Корнилов, просмотрев списки, сказал:

– Ну-да! Это все офицеры, а где же солдаты?

Я доложил, что солдаты не идут к нам, мы их только разоружаем. Генерал Корнилов, ударив рукой по списку, громким, с требовательной интонацией, голосом возразил:

– Солдат мне дайте! Офицер хорош на своем месте. Солдат дайте мне!»

* * *

Первоначальные предположения и надежды первых добровольцев Ростова сформировать Ростовский офицерский полк быстро стали явно неосуществимыми, даже если бы и был объявлен приказ о мобилизации офицеров. Последние не шли добровольно, не отозвались бы и на приказ: у них был свой «взгляд» на роль офицера в создавшемся положении.

Записавшиеся в Бюро записи в первые же дни только и составили единственную воинскую часть – Ростовскую офицерскую роту численностью до 200 человек, командиром которой был назначен капитан Петров. Эта рота участвовала в боях по защите своего города, понесла серьезные потери и была приблизительно третьей частью своего состава с капитаном Петровым влита в Офицерский полк, сформированный после оставления Ростова.

Около ста офицеров попали в начавшие формироваться: Студенческий батальон, Техническую роту и переведенные из Новочеркасска – 2-ю Офицерскую, Гвардейскую и Морскую роты.

Студенческий батальон

Два месяца спустя эта часть слилась с Юнкерским батальоном, а затем была влита в Офицерский полк, получив вместе с ним имя генерала Маркова.

Мысль о Студенческом батальоне, сформированном из студентов, которых были многие сотни в городе, и из учащихся старших классов средних школ, высказал генералу Черепову студент-еврей Черномордик. Эту же мысль офицеры из студентов, поручик Донников и др., предложили и молодому боевому генералу Боровскому, на фронте Великой войны в последнее время командовавшему ударными частями на Западном фронте. Настроение учащейся молодежи как будто бы было таково, что она охотно откликнется на призыв к борьбе за Родину в рядах Студенческого батальона. По предложению генерала Черепова генерал Боровский приступил к делу.

Но среди общего упадка воли и пораженческих настроений всех общественных кругов Ростова формирование встретило массу препятствий. «Сознательность» тысяч студентов ограничилась вступлением в батальон лишь 2–3 студентов и немногих офицеров из студентов. Учащаяся молодежь средних школ, в массе горевшая желанием бороться с большевизмом, была еще под сильным влиянием семьи, общества и школы. Инициаторы начинания принимали все меры, чтобы пробудить разум и чувства молодежи и тех, кто влиял на нее. Нужно было иметь горячее сердце, бодрый дух и должную волю, чтобы пробить стену слепоты, окружающую молодежь, и дойти до ее сознания, до ее инстинкта. Иногда это удавалось, чаще – нет.

Офицеры пришли в среднее коммерческое училище, которое они окончили 2–3 года назад, и объясняют директору свою миссию: призвать молодежь к защите Родины, Дона, Ростова, семьи, Церкви… Наконец – к защите самой школы. Директор колеблется и вызывает инспектора и священника. Священник, не раздумывая, твердо заявляет:

– Вы хотите звать молодежь на убийство? – и требует, чтобы офицеры оставили свою мысль.

Директор поддержал священника особым доводом:

– Если уйдут старшие ученики, с кем останется училище?

Инспектор молчал.

Офицеры возражали, утверждая, что их доводы в настоящее время совсем неубедительны, т. к. красная власть разрушает все законы Божеские и человеческие, все традиции… Семью, школу.

Наконец, уступив настойчивости офицеров, начальство училища дало им разрешение переговорить с учениками.

Для молодежи не нужно было много слов, не нужно было красноречие, чтобы, обратившись к внутреннему, сокровенному, святому ее чувству, увлечь ее на служение и неизбежные жертвы для Родины. Три старших класса коммерческого училища записались добровольцами в армию: 180 человек.

После этого в журнале «Донская волна» была помещена статья – призыв ко всей массе молодежи. На нее отозвалось еще около 30 человек из других учебных заведений. И это все, что дали Ростов и Нахичевань из массы учащихся.

8 января 1918 г. было официальной датой начала существования новой военной части – Отдельного студенческого батальона. Генерал Боровский был утвержден его командиром, полковник Назимов – помощником. В батальоне было две роты: полковника Зотова и капитана Сасионкова. Адъютант батальона – игравший одну из главных ролей в его создании поручик Дончиков. Общий численный состав его, включая и хозяйственную часть, равнялся 280 человек при 25 офицерах.

Батальон был размещен в Лазаретном городке. Внутренний уклад его жизни был приноровлен к укладу в военных училищах. Вначале были затруднения: не хватало одеял, простынь, подушек, посуды и пр. Ростовская буржуазия оставалась верна себе: ничего для добровольцев. Отношение ее к ослушникам ее убеждений, настроений, взглядов было возмутительным. Она намеревалась своим бойкотом заставить молодежь поколебаться в своем решении. Но молодежь не изменила себе и победила черствые, скупые сердца буржуазии. Постепенно батальон был снабжен всем необходимым.

С первых же дней начались занятия, как строевые, так и словесные. Все офицеры и командир батальона, генерал Боровский, неотлучно находились в батальоне. Молодежь с живостью воспринимала все, что ей преподавалось. В несколько дней батальон стал сплоченной боевой частью. Любовь молодежи к своему генералу была искренняя и глубокая. Вскоре батальон был привлечен к несению гарнизонной службы. Им восторгались одни, враги его боялись, открытые пацифисты и уклонисты его не любили, как наглядный укор их предательству.

Не прошло и полутора месяцев, как батальону пришлось начать боевую службу Родине в совершенно исключительных и тяжких условиях, и он провел ее с полным и ясным сознанием, за что и во имя чего! Поразительно умирали в походе юные добровольцы Студенческого батальона.

Костя Проненко был смертельно ранен, и склонившегося над ним своего командира он спросил:

– Исполнил ли я свой долг перед Родиной?

Миша Городецкий тяжело мучился от раны в живот и говорил своим:

– Подобные муки я переношу спокойно, т. к. сознаю, что пострадал за правое дело.

Техническая рота

Предполагаемое разворачивание добровольческой организации в армию требовало начать сбор и формирование кадров будущих воинских частей специального назначения: саперных, телеграфных, железнодорожных, броневых, авиационных и др. Начало было положено в Ростове: все поступающие, как и поступившие в организацию раньше, чины таких частей назначались в особую роту, получившую название Технической.

С началом формирования, за неимением машин, аппаратов, инструментов, рота несла обыкновенную службу пехотной части, но в ближайшие же дни ее чины – железнодорожники приступили к обслуживанию железнодорожных линий, отходящих от Ростова, необходимых для военных целей. Забастовки, саботаж и вредительство заставили немедленно формировать железнодорожные бригады для управления паровозами и ведения воинских эшелонов, а также группы специалистов для проведения ремонта паровозов и пр. Приступлено было к формированию бронепоезда и отряда бронеавтомобилей. С авиационного завода в Таганроге в Ростов был доставлен даже один аэроплан, который, однако, оказался не вполне исправным. Чины саперных частей проводили починки железнодорожных путей, мостов, телеграфных линий и поддерживали связь.

Знакомых с техникой управления паровозами были единицы, а требовалось десятки людей, поэтому на эту службу брались даже едва знакомые с ней. Для большинства нефтяные паровозы были новостью. Однако изучали дело буквально в течение нескольких часов.

Главным вдохновителем и инструктором в этом деле был сорокалетний доброволец, знаток дела прапорщик Шмид, работавший ранее по такой специальности в Екатеринославе. Он наблюдал за железнодорожным депо. В его распоряжении находился всегда караул от роты для охраны депо. Его энергия и бодрость были поразительны и заразительны. О нем знали все, и, что особенно обращало на него внимание – это поразительное сходство во всем с великим князем Николаем Николаевичем.

В течение периода ростовских боев Техническая рота несла потери, особенно железнодорожниками. Нельзя не отметить, что, несмотря на неопытность железнодорожных бригад, не было ни одной катастрофы, ни одной серьезной порчи паровозов.

Когда Добровольческая армия оставляла Ростов, в роте было около 120 человек. Командовал ею полковник Кандырин.

Впоследствии Техническая рота выделила кадры на формирование броневых частей, в авиацию, а затем развернулась в три роты: 1-ю Инженерную, 1-ю Железнодорожную и 1-ю Телефонографную, получивших шефство имени генерала Маркова.

Формировались в Ростове и другие части: Партизанский отряд имени генерала Корнилова и кавалерийская часть. Они составлены были из офицеров, пробравшихся с фронта Великой войны. Партизанский отряд скоро достиг внушительной численности до 500 человек. Формирование кавалерийской части затруднялось отсутствием коней, отчего немало кавалеристов продолжало оставаться в пехотных частях.

Ударный дивизион

Во второй половине декабря в Ростов с фронта Великой войны прибыла в полном порядке целая кавалерийская часть – Ударный дивизион Кавказской кавалерийской дивизии. Развал армии коснулся и дивизиона, но его командир, полковник Ширяев, и помощник, ротмистр Дударев, все же сохранили дивизион в составе 80 человек – трети его нормального состава и привели его на Дон, отдав в распоряжение генерала Корнилова. Несмотря на близость своих домов, т. к. почти все были уроженцами Кавказа, разных его национальностей, чины его остались в добровольческой организации. Их, кавалеристов, не смутило даже то, что за неимением коней им придется, может быть, начать воевать в пешем строю.

Дивизион дважды выступал из Ростова: конвоировать на ст. Степная несколько сот человек, сидевших в тюрьме, где они были отпущены «на все четыре стороны», чем Ростов избавился от опасного элемента; и второй раз – по срочному вызову для ликвидации красных партизан, подошедших к линии железной дороги из Ростова на Матвеев Курган.

К концу января в дивизионе было уже около 120 человек, в каковом составе он выступил в бой у ст. Батайск. Для руководства в пехотных боях дивизиону было придано несколько офицеров из 2-го Офицерского батальона.

* * *

С середины декабря из Новочеркасска в Ростов стали переводиться уже сформированные части с целью их пополнения и разворачивания в более крупные соединения.

2-я офицерская рота стала пополняться офицерами-добровольцами из Ростова, но, главным образом, офицерами, прибывающими с Кавказского фронта. Вскоре рота была переформирована во 2-й Офицерский батальон, командовать которым назначен полковник Лаврентьев из Ростова, один из немногих старых офицеров, горячо осуждавший пассивность и пораженчество ростовского офицерства.

Полковник Лаврентьев выбрал систему последовательного пополнения рот в порядке их номеров, надеясь на поступление достаточного числа добровольцев, и глубоко ошибся. К концу декабря он имел в 1-й роте около 100 человек, во 2-й – около 80 и в 3-й и 4-й – едва по 30.

В январе боевая обстановка потребовала вызова на фронт 1-й и 2-й рот. Эти роты в батальон уже не вернулись, и полковник Лаврентьев остался с двумя самыми малочисленными, с которыми и вступил в бой. По оставлении Ростова батальон был сведен в роту, получил пополнение и стал 2-й ротой Офицерского полка.

3-я офицерская (гвардейская) рота, надеявшаяся на пополнение добровольцами из гвардейских частей с тем, чтобы развернуться в отряд, таковых получила небольшое число, достигнув к концу декабря лишь силы в 70 человек. В Ростове ее принял последний командир лейб-гвардии Преображенского полка, полковник Кутепов. В таком составе в январе рота и вступила в бой.

После оставления Ростова рота была влита в Офицерский полк, составив взвод в его 3-й роте.

Морская рота также не преуспела в увеличении своей численности, едва достигнув силы в 70 человек. Находившееся в Ростове мореходное училище не согласилось отпустить своих старших учеников.

Ротой командовал капитан 2-го ранга Потемкин. Позднее рота вошла в состав Офицерского полка.

Юнкерский батальон

Переведенный в начале второй половины декабря в Ростов, батальон расположился в центре города. Пополнений своих рядов он не получал, т. к. приток героической молодежи на Дон прекратился, и он оставался в составе тех же 120 человек и 2 рот: юнкерской и кадетской.

Батальон производил занятия и нес караульную службу. Он и его чины не только отличались своим идеальным видом, но и крепкой дисциплиной. Моральное состояние молодежи было отличным.

Получая отпуска в город, молодежь вела себя так, как положено было по уставу военно-учебных заведений. Она в каждом офицере видела или хотела видеть офицера-добровольца и отчетливо приветствовала его. Даже масса офицерства г. Ростова, поставившая себя вне добровольческой организации, с небрежностью отвечавшая на приветствия офицеров-добровольцев, отвечала юнкерам и кадетам вежливо и с явным смущением.

К своей службе чины Юнкерского батальона относились строго. Об этом в городе знали все. В начале января произошел показательный случай, убедивший всех в крепости, непоколебимости духа и твердости дисциплины в батальоне.

Воззвания и обращения донской власти гор. Ростова к населению с призывом к спокойствию, порядку и работе не влияли на рабочих, все время подстрекаемых к разного рода выступлениям агитацией и пропагандой большевиков. Власть, однако, относилась и реагировала на это весьма гуманно. Пользуясь безнаказанностью, возбужденные толпы усиливали свои выступления. Однажды толпа, все увеличивающаяся в числе, с криками: «Долой войну! Долой контрреволюцию! Долой кадетов!», уже не могла быть остановлена караулом от Юнкерского батальона, и пришлось вызвать на помощь дежурную часть, в этот день – взвод от кадетской роты. Но и подход взвода не остановил толпу и не успокоил ее. Тогда офицер, командир взвода, потребовал, чтобы толпа немедленно разошлась и что, если она не разойдется по третьему его предупреждению, он откроет огонь. Толпа не расходилась и продолжала свои вызывающие крики. После третьего предупреждения толпа разбежалась, оставив на месте 4 убитых и нескольких раненых.

Этот кровавый эпизод не имел видимых последствий в смысле повторения подобных выступлений, но рабочие затаили в себе звериную злобу против кадетов. Нейтральное население города было перепугано, боясь мести рабочих и большевиков. Особенно забеспокоилось за свои жизни нейтральное офицерство, возымевшее смелость громко осуждать эту расправу «с безоружным населением». Добровольцы же признавали такое проявление силы неизбежным и необходимым, и лишь немногие высказывались: «Офицер погорячился!»

Перепугана была и донская власть города. Она приняла участие в торжественных похоронах убитых, пропуская мимо ушей чуть ли не вызывающие к отмщению речи.

Героическая молодёжь судила о своих стремлениях и поступках просто: дать народу покой и прекратить бунт; для Родины – порядок и свободу и не допустить большевицкую тиранию и кабалу. Можно предположить, что многие из нейтральных офицеров в глубине своих мыслей и чувств не порицали добровольцев, но им мешал сознаться в этом животный страх за свои жизни.

В Таганроге

В ноябре в Таганроге стояли: Донской пластунский батальон и Школа прапорщиков, которые поддерживали в нем порядок. В конце этого месяца должно было быть восстание большевиков одновременно с восстанием в Ростове. Два запасных полка и тысячи рабочих должны были захватить в городе власть. Но в это время с фронта возвращались донские части, полки, еще не вполне разложенные пропагандой, и восстание не состоялось. Эти донские полки приняли участие в подавлении восстания в Ростове.

Но общее положение в Таганроге, после того как проехали донские полки, было очень тревожным. Город, собственно, находился во власти революционной стихии, а влияние гарнизона, в сущности, ограничивалось лишь местами его стоянок. Вскоре совершенно разложившийся пластунский батальон был выведен из города. Положение оставшейся одной в городе Школы прапорщиков было весьма тяжелым, несмотря даже на то, что в середине декабря отряд в 40 офицеров 1-го Офицерского батальона произвел налет на казармы, занимаемые запасными полками, заставил разбежаться их чинов и захватил немало оружия.

Школа прапорщиков – 3-я Киевская, была переведена в Таганрог из Киева в начале ноября, после восстания большевиков и усмирения петлюровского бунта. Декрет Совнаркома о роспуске военно-учебных училищ начальником школы, полковником Мастыко, и командирами ее двух рот подполковниками Дедюрой и Макаревичем, выполнен не был, и они сохранили ее с ее 400 юнкерами, подчинившись генералу Алексееву.

Школа получила задание поддерживать порядок не только в Таганроге, но и на железной дороге на Ростов. Одна из рот повзводно стала на станциях Кошкино, Мардево, Бессергеновка и др. Роте приходилось обезоруживать разъезжающихся по домам дезертиров, обеспечивать от грабежей население, но и иметь вооруженные столкновения с целыми бандами большевиков и нести потери. Служба разбросанной школы была опасной и утомительной.

С 1 января Школа была связана узами боевого братства с частями 2-го Офицерского батальона. В феврале она, понесшая большие потери, была расформирована и около трети ее состава влилось в Юнкерский батальон, а затем вместе с ним и в Офицерский полк.

* * *

В Таганроге также была открыта запись добровольцев. Но, как и повсюду, на призыв к борьбе откликнулось ничтожное меньшинство. Из многих сотен офицеров записалось лишь, и то не сразу, около 60 человек, из которых энергичный капитан Щелканов сформировал Таганрогскую офицерскую роту при 2 пулеметах. Рота вошла в тесный контакт со Школой прапорщиков и вместе с нею выполняла общие задания.

Вскоре рота была влита в 1-ю роту 2-го Офицерского батальона.

Истинный сын народа русского отдает Родине самое дорогое, что он имеет, – свою жизнь.

Генерал Корнилов

Гнев, печаль и боль за порушенную Россию несли в сердцах своих первые добровольцы вождю своему генералу Корнилову, – ему, кто в страшные годы лихолетья, произнеся имя – Россия, взял в руки и высоко поднял падающее Ее Знамя. В атмосфере ненависти, презрительного равнодушия, трусости, предательства они смело пошли за ним.

Слава истинному сыну России – генералу Корнилову.

Добровольческая армия

В середине декабря на конспиративном собрании генералов Алексеева, Корнилова, Каледина, Деникина и др. было вынесено постановление общими силами вести борьбу против большевиков, причем была утверждена «конституция» первой Российской антибольшевистской власти на Дону. Схема ее была следующая:

1. Генералу Алексееву вручалось гражданское управление, внешние сношения и финансы.

2. Генералу Корнилову – власть военная.

3. Генералу Каледину – управление Донской областью.

4. Верховная власть – триумвират.

Но это постановление осуществить не удалось: Дон был ревнив к своей свободе и своим «завоеваниям революции». В частности, он оставлял за собой право иметь свою армию.

Это привело к тому, что 26 декабря 1917 г. все вооруженные силы алексеевской Добровольческой организации были официально переименованы в Добровольческую армию, во главе которой стал генерал Корнилов.

Отличительным знаком чинов Добровольческий армии был установлен угол национальных цветов, носимый на левом рукаве шинели и гимнастерки.

* * *

27 декабря впервые были обнародованы цели Добровольческой армии:

1) Создание организованной военной силы, которая могла бы быть противопоставлена надвигающейся полной анархии и немецко-большевистскому нашествию. Добровольческое движение должно быть всеобщим, снова, как в старину, 300 лет тому назад, вся Россия должна подняться всенародным ополчением на защиту своих оскверненных святынь и своих потерянных прав.

2) Первая непосредственная цель Добровольческой армии – противостоять вооруженному нападению на юг и юго-восток России.

3) Но рядом с этой целью ставится другая. Добровольческая армия должна быть той действенной силой, которая даст возможность российским гражданам осуществить дело государственного строительства свободной России. Новая армия должна стать на страже гражданской свободы, в условиях которой хозяин земли Русской – ее народ выявит через посредство избранного Учредительного собрания свою державную волю. Перед этой волей должны преклониться все классы, партии и отдельные группы населения. Ей одной будет служить создаваемая армия, и все участвующие в ее образовании будут беспрекословно подчиняться законной власти, поставленной этим Учредительным собранием.

В заключение воззвание призывало «встать в ряды российской рати всех, кому дорога многострадальная Родина, чья душа исполнилась к ней сыновьей болью».

Добровольцы с восторгом читали это обращение и с надеждой взирали на будущее.

1918 год

Новый год добровольцы встречали, поскольку им позволили обязанности службы, дружными семьями в своих частях, за скромно накрытым «новогодним столом». Они кричали громкое «ура» за Россию, за Добровольческую армию, за победу.

С Юнкерской батареей встречал Новый год генерал Марков. Он пришел в помещение батареи, где еще не были вполне закончены приготовления к встрече.

– Не смущайтесь! – сказал он юнкерам. – Я могу быть полезным и при накрывании стола.

Первый тост генерал Марков поднял за гибнущую Родину, за ее императора, за Добровольческую армию, которая принесет всем освобождение. Этим тостом генерал Марков предложил закончить официальную часть. Затем, за глинтвейном, началась общая беседа. Между прочим, он высказал свою наболевшую мысль, что в этот черный период русской истории Россия не достойна еще иметь царя, но когда наступит мир, он не может себе представить Родину республикой.

Двухчасовая беседа закончилась такими словами генерала Маркова:

– Сегодня для многих последняя застольная беседа. Многих из собравшихся здесь не будет между нами к следующей встрече. Вот почему не будем ничего желать себе: нам ничего не надо, кроме одного: да здравствует Россия!

Простившись с батарейцами, генерал Марков поспешил к своей семье.

Для всех добровольцев было совершенно очевидным тяжелое внутреннее положение Дона и совершенно грозным – внешнее. Советская власть открыто объявила войну «контрреволюции» Каледина. К границам Дона подтягивались части Красной гвардии; ее отряды, поддерживая местных большевиков, уже проникали на его территорию. Станицы безропотно отдавали себя под власть большевиков; более того – переходили на их сторону.

Лишь немногие сотни донских патриотов встали на защиту своего края, половину которых составляла молодежь. Уже в декабре на Дону говорили о славных партизанских отрядах Чернецова, Семилетова и др., защищавших его. Атаман Каледин благословлял их на бранный подвиг, донское правительство их терпело, а масса – в лучшем случае оставалась к ним безразлична. Партизанские отряды сами добывали себе оружие. Не было у них орудий, хотя таковых в донских складах находилось в достаточном количестве.

Было очевидно, что близко время, когда Добровольческой армии придется вступить в бой. Она находилась еще в периоде формирования; ей необходимо было вооружение. Насчитывала она в своих рядах около 3000 человек, имела всего два орудия и не имела кавалерии. На пополнение добровольцами надежды резко пали: Дон был окружен почти сплошной цепью заградительных отрядов. Маленькая Добровольческая армия, кроме того, стояла по частям в трех городах: Новочеркасске, Ростове и Таганроге.

В 1-м Офицерском батальоне

В ночь на Новый год батальон был переведен в казармы на Ботанической улице Новочеркасска, где помещался донской пластунский батальон и батарея. Соседство ненадежное и беспокойное. К радости всех, по соглашению с донскими властями оружие, сданное две недели назад, после экспедиции в Таганрог, было возвращено батальону. Получение его происходило ночью, дабы не возбуждать враждебно настроенную казачью массу. Тогда было получено 6 пулеметов «Максим» с тремя тысячами патронов на каждый, 4 пулемета «Кольт», два ручных «Льюиса», большое количество винтовок и патронов.

Быстро сформировалась пулеметная команда. Не было у нее лишь лошадей и двуколок. Количество патронов было доведено до 120 на человека. Только теперь чины батальона решили, что они вооружены «до зубов», хотя многого еще недоставало.

Однако малочисленность батальона, как и всей Добровольческой армии, была постоянной темой разговоров среди офицеров. Приписать ее отсутствию приказа о мобилизации офицеров никто уже не мог, т. к. все были убеждены, что таковой приказ, будь он отдан генералом Алексеевым или генералом Корниловым, исполнен не был бы. Высказывалась даже мысль о вине своей, вине каждого добровольца-офицера.

«Меня всегда удивляло одно, – записал один из офицеров, – почему мы не увлекли с собой десяток-другой унтер-офицеров и солдат? Ведь были преданные и так же, как и мы, настроенные среди них. Впервые эта мысль пришла мне в голову в Новочеркасске, когда я увидел солдатский состав корниловцев. Не было ли тут какой-то доли „офицерской обиды“, заставлявшей думать только о себе. Но, с другой стороны, это было бы очень рискованным и почти неосуществимым предприятием. Но почему мысль об этом в свое время ие приходила?»

Много вопросов и «больных» тем возникало среди офицеров в то время. От признания упущения, приведшего к малочисленности Добровольческой армии, переходили к теме о виновниках революции, не исключая из них в какой-то степени и себя, а признав революцию как совершившийся факт, говорили о разномыслии среди офицеров, которое она породила. Монархия? Республика? Временное правительство? Учредительное собрание? Только вопрос о советской власти не вызывал никаких споров.

«Происходили и инциденты, но разрешались они весьма мирно. В батальоне был поручик Смирнов. Когда он явился к нам в роту, мы с недоверием отнеслись к нему. Был он тогда немного навеселе и начал ко всем придираться.

– Что, монархию восстанавливать собрались? Ишь, монархисты какие задним умом! Где уж вам! Не могли отстоять ее, когда должны были, когда о присяге должны были помнить. А теперь уж – дудки!

Мы заподозрили в нем большевика. Он был арестован. Было расследование, которое установило совершенную его непричастность к большевикам как по делам, так и по убеждениям. Укоряя других, он укорял и самого себя.

Перед боем он говорил: „Чувствую, что живому мне не быть. Да и не хочу я жить после того, что мы наделали. Пока жив, буду бить большевиков, но и сам себя не пожалею“.

Рыжий, большого роста, сильный… Убит он был в упор.

Что-то отчаянное было в натуре у поручика Смирнова, отчаянное в высказывании своих мыслей, отчаянное в делах. Но он был прав…»

В терзаниях мыслей и переживаний всех примирительную роль и указующую на единственно правильный путь данного момента играл доброволец Калашников. Вот что записано о нем в воспоминаниях:

«Вольноопределяющийся Калашников 22-летним студентом в 1905 г. был сослан в Сибирь, где пробыл 12 лет.

Заслуженный деятель революции, досрочно освобожденный ею из далекой Сибири и ею же вознесенный на вершины власти, – он первым оказался в стане ее смертельных врагов: генерала Алексеева и генерала Корнилова.

Комиссар Северного фронта, он не задумался порвать со своим прошлым и променять карьеру крупного государственного масштаба на подбитую ветром шинель добровольца. Много загадочного таил в себе этот чистый сердцем человек. В нем было что-то от Шатова. Вечный и неустанный искатель истины, он не умел и не хотел служить ни одному делу, не отдавшись ему целиком.

Как и почему засосала его грязная тряпка революции, навсегда останется тайной. Сыграла ли тут роль впечатлительность или жажда служения идеалу. Кто знает? Но что служил он тому, во что верил со всей честностью и жертвенностью своей натуры, для нас, знавших его, не представляло сомнений. К нам он пришел не в поисках поста, как это многие делали тогда. Он пришел занять место в строю. Невтянутый, незнакомый с воинским делом, он с жадностью надевал на себя непосильные вериги. Состоятельный человек, он отдал не только себя, но и все бывшие с ним несколько сот тысяч рублей Добровольческой армии.

Занимая столь высокий пост при Временном правительстве, он не мог не знать о жертвенной крови русского офицера. Какая-то капля этой крови упала ему на сердце и сразу смыла весь обман революции. В ее размалеванное лицо швырнул он все, чем наградила она его, и бросился к оставленному храму.

Две розы положил вольноопределяющийся Александр Васильевич Калашников к подножию алтаря обретенной им России: белую – своей чистой души и красную – своей крови. Благодарной памятью белых соратников и широким красным пятном на белой пелене снега – их обе приняла Россия!»

«Служить России и бороться за нее», – вот что утверждалось добровольцами. И сугубое значение имело это, когда оно говорилось начальником перед строем своих подчиненных. Одним из таких был командующий 3-й ротой 1-го Офицерского батальона штабс-капитан Пейкер.

«Он обожал свою роту, но старался скрывать свою любовь за суровыми требованиями воинской дисциплины. И все же отеческая мягкость всегда чувствовалась в его обращении со своими офицерами», – записано о нем в воспоминаниях. Не сильно ли сказано: молодой офицер и «отеческая мягкость» в отношении таких же молодых, как и он сам? Но так было и было для роты вполне нормально: офицеры составили семью-роту, и командир роты – ее отец, и его слова перед строем роты, слова ответственные.

Штабс-капитан Пейкер говорил своей роте:

«Эта война – это общее русское горе и общее русское страдание. Как смеем мы считать себя русскими, если не разделим эти страдания с русским народом. Поверьте мне, г. г. офицеры, что наша национальность определяется не нашими привычками и не теоретической любовью к отвлеченной России, а нашей неразрывной связью с судьбами ее, от чего мы не имеем права уклоняться».

Через короткое время штабс-капитан Пейкер был смертельно ранен и умер.

Настроение в батальоне крепло не по причинам, приходящим извне, которых и не было, а внутри его самого. Окончательно все разногласия отпали после посещения в первой половине января батальона генералом Корниловым.

* * *

Вот воспоминания об этом посещении нескольких офицеров:

«Одетый в штатское пальто со ставшим традиционным треухом на голове, генерал Л.Г. Корнилов походил на рабочего. Поздоровавшись и собрав вокруг себя офицеров, он начал говорить о формировании армии, об ее политической платформе, о необходимости вооруженной борьбы с большевиками. „В моей армии место всем, от правых до левых. Здесь нет места только большевикам“, – твердо заявил он. Корнилов говорил о военном и политическом положении России, о необходимости свержения агентов германского Генерального штаба. Речь генерала Корнилова, простая и близкая простотой своих слов, его голос, интонация возбуждали больше, чем выработанные эффекты записных ораторов. За ней чувствовалась страшная личная сила, покоряющая и импонирующая.

Основным в речи Корнилова было: вы скоро будете посланы в бой. В этих боях вам придется быть беспощадными. Мы не можем брать пленных, и я даю вам приказ, очень жестокий: пленных не брать! Ответственность за этот приказ перед Богом и русским народом беру я на себя. Но вы должны знать – за что я веду борьбу и во имя чего призвал вас к этой борьбе, отдавая такой жестокий приказ».

Свидетельства говорят, что генерал Корнилов в своей речи коснулся несколько пространно политической базы Добровольческой армии. Он говорил, что все собравшиеся здесь, как и он сам, естественно, имеют свои взгляды и суждения о монархии и республике и свои убеждения касательно будущего устройства России, но что верховным вершителем судеб Родины будет лишь Всероссийское учредительное собрание, решение которого обязательно для всех.

Легендарный герой, о котором большинство только слышало, в простой обстановке и обыденными словами сумел вдохнуть в окружавших его офицеров свою веру, свою железную волю к борьбе. Генерал Корнилов пробыл в батальоне около часа, оставив у всех -

одну мысль: Он наш Вождь!

одно чувство: Он с нами!

Генерал Корнилов заставил нас предать забвению наши политические взгляды и суждения ради единственно всеобъемлющего – «За Россию!»

Экспедиции и предприятия

Орудия для армии предстояло добыть любой ценой и в кратчайшее время.

Было известно, что немало орудий имеется в Екатеринодаре и получить их там сравнительно легко. Было и предположение, что доставить их на Дон возможно, однако при наличии команды сопровождения, которая не побоялась бы применить силу оружия, если будут препятствия. Для этого 4 января была сформирована особая команда в числе 54 человек под начальством капитана Беньковского: 7 офицеров и 14 юнкеров 1-й батареи, вооруженных винтовками и с 1 пулеметом, и 33 офицера 2-й и 3-й батарей.

Уже в Ростове у вагона команды появилась толпа рабочих, кричащая, что «кадеты» едут на Кубань, чтобы утопить мирные станицы в крови. Подошедший патруль разогнал толпу. На ст. Кущевка команде сообщили, что на ст. Тихорецкая она будет арестована. Это побудило ее направиться к месту назначения по Черноморской железной дороге. Но и там была пробита тревога: ст. Старо-Минскую команда проскочила только угрозой открыть огонь, но на ст. Тимошевской в последний момент к ее вагону подошел назвавшийся командиром 2-го Таманского полка некий полковник Фесько и предложил, при условии выдачи оружия, вывести команду из создавшегося положения, после чего команда будет продолжать свой путь, заверив это «честным словом офицера». Поверив, команда сдала оружие и… была арестована и отвезена в Новороссийск в распоряжение властей Черноморской советской республики.

Судьба арестованных для них самих была совершенно очевидной. Их уже вели на расстрел, как неожиданно было изменено решение и их посадили в тюрьму. Оказалось, как они узнали, Кубанское краевое правительство по просьбе генерала Алексеева заявило Новороссийскому Совету, что судьба ста пятидесяти видных красных деятелей, захваченных на Кубани, будет зависеть от судьбы арестованных офицеров, и, кроме того, с Кубани будет прекращена доставка продовольствия в Новороссийск, что и спасло добровольцев. Красные не приняли лишь предложения об обмене арестованными.

В тюрьме добровольцы просидели три месяца, не ожидая для себя ничего хорошего. До них доходили слухи об оставлении Добровольческой армией Дона, о ее неудаче на Кубани и смерти генерала Корнилова. Узнали они и о том, что солдаты Варнавинского полка потопили в море 40 своих офицеров…

Но опять неожиданное для них обстоятельство резко изменило их судьбу. В Новороссийск прибыла из Севастополя, к которому подходила германская армия, Черноморская эскадра. Ее командующий, адмирал Саблин, опасающийся, что германская армия, начавшая переправляться через Керченский пролив на Тамань, будет наступать и на Новороссийск, добился освобождения из тюрьмы добровольцев, так как они необходимы для защиты порта.

Офицеры были размещены по частным квартирам, причем им было заявлено властями, что за исчезновение хотя бы одного из них или малейшее действие в пользу врага все они будут расстреляны. На «свободе» бывшие узники наблюдали жизнь интеллигенции, думающей только о себе, и разговаривали с офицерами-моряками, поражаясь при этом их равнодушному отношению к делу Добровольческой армии, хотя их эскадра и стояла под Андреевским флагом. Весь интерес был сосредоточен на судьбе эскадры.

А через немного дней произошла драма Черноморского флота. Немцы требовали возвращения его в Севастополь, т. е. сдачу им, а Совет Народных Комиссаров требовал потопления флота. Моряки не оказались единодушными. «Мы были, – записал один из офицеров, – бессильными свидетелями душераздирающих сцен, когда старые черноморцы плакали, как женщины, умоляя красную сволочь пожалеть корабли». Большая часть матросов решила не выполнять распоряжения советской власти и уплыла в Севастополь, занятый немцами. Но меньшая часть выполнила и утопила на рейде дредноут «Свободная Россия» и несколько других судов.

После этого в Новороссийске водворилась полная анархия, господами которой были матросы, красноармейцы, большевики. У группы добровольцев уже не стало защитников, и они решили бежать, приобретя через служивших в Совете своих благожелателей необходимые документы. Бежали они, выехав по железной дороге на Екатеринодар; другие – пешим порядком к немцам на Тамань; третьи, захватив оставленный без надзора морской катер, вести который мог подпоручик Янчевский, на нем на ту же Тамань. О судьбе части ничего неизвестно, но остальные выбрались из красной зоны и впоследствии снова присоединились к Добровольческой армии.

* * *

В начале января в Юнкерской батарее умер юнкер. Батарея решила его похоронить, везя гроб на лафете орудия, но не своего, а взять для этой цели у донцов и с тайной мыслью его потом присвоить. Благодаря знакомству орудие достать удалось. После похорон оно возвращено не было.

Через несколько дней в батарею пришли члены комитета донского артиллерийского дивизиона с требованием возврата орудия. Зная, что для комитетчиков батарейное начальство не авторитет, юнкера моментально сорганизовали свой комитет, который и начал переговоры. Председатель неожиданно родившегося юнкерского комитета, он же и его организатор, старший портупей-юнкер Иегулов, повел разговор дипломатично. Прежде всего он объявил пришедшим, что комитет Юнкерской батареи «передает свой братский привет братьям станичникам», что все члены комитета «единодушны» с донцами и пр. и убедил их оставить орудие в батарее, так как «оно нужно для ведения занятий». Донцы-комитетчики согласились: орудие было «временно» оставлено на батарее и получило название – «похоронная пушка».

Так Юнкерская батарея приобрела третье орудие.

* * *

Атаман Каледин старался всячески убедить комитеты выдать орудия добровольцам, но неудачно. Но вот оренбургские казаки, ехавшие домой через Царицын, так как большевики ставили условием пропуска их только безоружными, сдали свои орудия, и для атамана представился случай выдать добровольцам не донские орудия.

10 января командир Юнкерской батареи полковник Миончинский, с нарядом юнкеров отправились в расположение донского артиллерийского дивизиона для приема указанных атаманом орудий и имущества. Юнкера уже увезли орудия, но часть их задержалась с приемом остального имущества. Но вдруг донские комитетчики спохватились: не было испрошено разрешение комитета на передачу орудий и имущества, а потому они требуют возвращения орудий. В подтверждение своей настойчивости казаки арестовали всех, еще находившихся в расположении дивизиона юнкеров, обещая их немедленно освободить после возвращения орудий. О происшедшем было сообщено в штаб формирования и получено приказание возвратить орудия.

Неудача и тяжелый удар по авторитету атамана Дона!

* * *

В один из ближайших к описанному эпизоду дней произошел новый эпизод с «поисками» орудий чрезвычайно серьезного характера, но закончившийся удачно. Инициатором его был 1-й Офицерский батальон, уже чувствующий свою силу и рискующий дерзать.

Казачья батарея, стоявшая на дворе казарм на Ботанической, где размещался батальон, являлась с первого же дня, как батальон перешел в эти казармы, объектом серьезного вожделения.

Обеденное время представлялось самым удобным для похищения ее, так как занятые едой казаки находились в казармах и двор оставался пустым. Задача справиться с часовым возлагалась на прапорщика Паль, для каковой цели ему была выдана бутылка водки. Прапорщик Паль принял возложенное на него поручение с нескрываемым удовольствием. Предупрежденные батальоном юнкера-артиллеристы с двумя конными уносами расположились на Ботанической, в непосредственной близости от ворот казарм.

Из окон помещения батальона происходящая сцена была видна как на ладони. Во двор, пошатываясь, вышел прапорщик Паль, держа на отлете заветную бутылку, и направился к ближайшему орудию, под которым и расположился, совершенно не обращая внимания на часового. Часовой угрожающе приблизился к нему, но, видимо, убедившись в безопасности его действий, остановился перед ним в недоумении. Через минуту оба сидели рядом, обняв друг друга за плечи и попеременно прикладываясь к бутылке. Наблюдавших из окон офицеров действия прапорщика Паля начали несколько беспокоить. Являлось сомнение: уж не израсходует ли он казенное имущество без толку. Вскоре сомнения рассеялись, так как оба поднялись и направились к узкому коридору, образуемому забором и внешней стороной казармы.

Ожидавшие этого момента офицеры батальона, выйдя из своего помещения, на руках выкатили два орудия на улицу, где они были подхвачены юнкерами-артиллеристами и увезены, а вернувшийся герой дня, прапорщик Паль, лег на свою койку за полной неспособностью принимать участие в биении пульса общественной жизни и тотчас же заснул.

Кража орудий была обнаружена не сразу: только через часа полтора во дворе обнаружилось необычайное движение. Казаки стали появляться целыми толпами в состоянии явной возбужденности. Вскоре к часовому Офицерского батальона подошла толпа казаков, требуя допустить ее к осмотру помещения батальона. Получив отказ и видя перед собой вооруженный караул, вышедший на поддержку часового, казаки ушли с тем, чтобы через несколько минут появиться уже вооруженными и в большем количестве; из казачьих казарм начали выкатывать пулеметы и устанавливать их на дворе. Батальон выставил из окон помещения свои. Дело принимало трагический оборот, и полковник Борисов предупредил по телефону генерала Алексеева, позвонившего в свою очередь атаману Каледину. Каледин явился как раз вовремя, чтобы помешать открытию огня.

О чем говорил атаман Каледин собравшимся вокруг него казакам, не было слышно, но по окончании его речи раздался общий крик: «Умрем за тебя, Каледин!» Казаки стали расходиться, затарахтели увозимые назад пулеметы. Атаман уехал.

Но не прошло и получаса, как казаки снова осадили помещение батальона. Опять потребовалось вмешательство атамана. Снова говорил он и опять кричали казаки: «Умрем за тебя, Каледнн!» Но стоило атаману уехать, как история повторилась в 3-й раз. Взбешенный Каледин вернулся в третий раз, и теперь казаки разошлись уже окончательно.

Окончание этой истории заключалось в сильно комическом эпизоде: дня через два возвращавшийся из города прапорщик Паль встретил у ворот споенного им часового и предложил ему выпить. Примирение их состоялось в ближайшем погребке. Взятые орудия были переданы во 2-ю Офицерскую батарею.

* * *

Наряду с «поисками орудий» проводились и другие экспедиции.

3 января от 1-го Офицерского батальона были вызваны 12 охотников под командой штабс-капитана Потуткина для проведения некоторой операции, им еще не объявленной, но с непременным условием – иметь какой угодно вид, лишь бы только их не могли опознать как добровольцев. Группа явилась к генералу Деникину. Генерал Деникин сказал им лишь о том, что на них возложено важное и ответственное дело, и внимательно осмотрел каждого.

– А вот вам, корнет, я идти не советую, – сказал он, обращаясь к одному. Внешность корнета Пржевальского, на которого обратил внимание генерал Деникин, не соответствовала предстоящей задаче: длинное, тонкое лицо, капризный рот и спускающиеся посередине щек баки «а ля Пушкин». Измазанное умышленно лицо и товарищеский вид явно выдавали маскарад. Корнет Пржевальский тем не менее оставался тверд в своем решении.

Генерал Деникин направил всех к генералу Романовскому, который и сообщил задачу: на станциях Лиски и Воронеж красные грузят на железнодорожные составы артиллерию для отправки на фронт против Дона. Нужно взорвать эшелоны с орудиями и снарядами. Корнету Пржевальскому идти в экспедицию категорически воспретил.

Вся группа выехала из Новочеркасска утром 5 января. К едущим поездами с территории Дона красные не были столь внимательны, как к едущим на Дон. Группа, достигнув ст. Лиски, разделилась на две части: 1-я половина осталась в Лисках, 2-я отправилась дальше в Воронеж.

Обе группы выполнили задачу, взорвав в Лисках полевую батарею и вагон со снарядами, а в Воронеже – состав с артиллерийскими снарядами и тремя орудиями. Успех увеличился тем обстоятельством, что все участники дела вернулись в Новочеркасск, за исключением штабс-капитана Березовского, пойманного красными, но чудом спасшегося и присоединившегося к батальону месяцев пять спустя. Вся операция заняла 4–5 дней. После взрывов люди возвращались поодиночке.

* * *

По сведениям, в Царицыне еще не достаточно окрепла красная власть, и ее представляется возможность сбросить силой тайной офицерской организации, возглавляемой полковником Корвин-Круковским. Для нее необходима была лишь моральная поддержка в виде небольшого, но крепкого ядра добровольцев. Успех дела дал бы для Добровольческой армии и оружие, и бойцов, и, может быть, даже немалую сумму денег, находящихся в банке.

Случай перебросить это ядро в Царицын представился: через ст. Лихая в Царицын ехал с фронта войны эшелон оренбургских казаков, чтобы оттуда пробираться к себе домой. Казаки ехали с оружием и разоружиться не хотели. Это давало возможность направить туда группу уже вооруженной.

В экспедицию было назначено 37 офицеров из 1-го батальона и 13 офицеров и юнкеров 1-й батареи на случай захвата орудий у красных. Всю группу возглавлял капитан Капелька.

Группа доехала до ст. Чир. Но здесь казаки решили разоружиться, так как вооруженными их не пропускали в Царицын, и потребовали разоружения и группы добровольцев. Расчет, что казаки вооруженными доедут до Царицына, что там красные предпримут меры к их разоружению, поднимется «торг», который и даст сигнал к восстанию, оказался нарушенным, и полковник Корвин-Круковский, находящийся на ст. Чир, приказал группе выгрузиться. Казаки уехали дальше.

Пребывание добровольцев на ст. Чир теперь было совершенно непонятным для них, и только тогда, когда царицынские большевики выслали эшелон своих войск для уничтожения «черносотенцев-кадет», полковник Корвин-Круковский распустил отряд и предложил ему пробираться в Новочеркасск. Офицеры 1-го батальона имели подложные документы и ринулись в путь, разбившись на маленькие группы, но артиллеристы таковых не имели. Им пришлось выслать юнкера Сокольского за документами, а самим перейти в соседнюю станицу Нижне-Чирскую и там ожидать возвращения его с документами.

Неприветливо встретил группу в 13 человек атаман отряда, полковник Мамонтов, вполне допуская, что она может привлечь опять внимание большевиков, хотя их эшелон от ст. Чир вернулся в Царицын. Но через 2–3 дня у него созрело решение: сформировать отряд для защиты станицы. Добровольцев в станице нашлось всего лишь 12 офицеров, что создавало силу отряда в 25 человек.

Но не для этого прибыли сюда чины 1-го батальона, и под их влиянием полковник Мамонтов решается на активные действия. Отряд переходит на ст. Чир и тем лишает красных возможности направить свои силы от Царицына на ст. Лихая, в районе которой шла борьба партизанского отряда есаула Чернецова с красными. На станции отряд разоружает прибывший с фронта Великой войны эшелон донских казаков, объявивших нейтралитет, но весьма распропагандированных большевиками, взяв 28 пулеметов, много ручных гранат, патронов, что значительно увеличило огневую силу маленького отряда. Выезжая на дрезинах в сторону Царицына, отряд разрушал полотно железной дороги и препятствовал его восстановлению.

Так продолжалось до 23 января, когда появились отряды красных и со стороны ст. Лихая, и полковник Мамонтов решил отводить свой отряд в Новочеркасск. Отряду понадобилось 12 дней, чтобы пройти почти 300 верст, встречая всевозможные препятствия со стороны казаков.

5 февраля 13 артиллеристов, на ст. Чир получивших привезенные юнкером Сокольским подложные документы, но уже не пригодившиеся, присоединились в Новочеркасске к своей батарее, считавшей их погибшими.

* * *

Группа офицеров 1-го батальона капитана Капельки благополучно собралась в Новочеркасске, где уже не было их батальона. Она получила сразу же новое задание – отправиться на восток, в район ст. Великокняжеской, и провести там подробную разведку о красных войсках и о состоянии зимовников. Задание опасное, потому что линия железной дороги Царицын-Тихорецкая, служившая единственным средством связи центра красных с их Северо-Кавказской группой, ими усиленно охранялась. Собрав нужные сведения, группа вернулась в Новочеркасск.

Начало боевых действий Добровольческой армии

Красная власть, видя, что ей не достичь успеха на Дону иначе, как силами своей Красной гвардии, в конце декабря стала сосредоточивать большие силы к югу от Воронежа и в Донецком бассейне, не прекращая, однако, продолжать действовать своими мелкими соединениями.

Защищали Дон небольшие партизанские отряды Чернецова, Семилетова, Грекова, Лазарева и др. и Донская офицерская дружина. Самый большой отряд – есаула Чернецова, едва в две сотни бойцов, прикрывал Новочеркасск с севера, вдоль железной дороги на г. Воронеж, ведя борьбу одновременно и в северном и западном направлениях, вдоль отходящих от станций Зверево и Лихая в Донецкий бассейн линий железных дорог.

Нажим красных усиливался. У Чернецова уже не хватало сил. Несколько раз он ездил в Новочеркасск, собирал собрания, говорил о долге и чести казачьей, звал в свои ряды. Его слушали: он знаменит, им восторгаются, но призывы его трогали сердца весьма немногих. В последний его приезд, в начале второй половины января, ему нашлись даже возражающие, и им Чернецов бросил такие слова:

– Да, я погибну! Но также погибните и вы! Разница между моей и вашей смертью будет в том, что я буду знать, за что я умираю, и умру с восторгом, а вы не будете знать, за что умираете, и погибнете в глухом подвале, с тупым молчанием, как овцы на бойне.

Кроме партизан, иных сил на фронте у Дона не было, а те немногие, которые находились в тылу, – совершенно ненадежные, за исключением Донского военного училища, необходимого там для поддержания порядка.

Выступление Добровольческой армии становилось неизбежным.

К началу января вполне определенно представлялся фронт готовящегося наступления красных, имевших целью достичь и взять два главных пункта: Новочеркасск и Ростов. Это привело к делению всего фронта на два района: Новочеркасский – для Донской армии и Ростовский – для Добровольческой.

В начале января в Ростов переехал генерал Деникин и принял командование над всеми частями Добровольческой армии в Ростове и Таганроге. На начальника его штаба, генерала Маркова, легла обязанность по срочному завершению формирования частей и приведения их в боевую готовность. Он требовал минимальную численность штабов и притом соответствия их численности частей. Он боролся с «канцелярщиной» и требовал дела. Он был грозой «штабной психологии», за что его не любили одни, но полюбили и оценили все рядовые добровольцы, чувствуя в нем близкого им по духу начальника.

В Новочеркасском районе

Отряд Чернецова не в силах сдерживать красных. Чернецов едет к атаману. Атаману остается только одно: обратиться за помощью к генералу Корнилову. В распоряжение Чернецова назначается 4-я (основная) офицерская рота в 50 штыков, которой командует полковник Морозов.

9 января 4-я рота прибывает на ст. Зверево и обеспечивает тыл отряда Чернецова вдоль железной дороги в сторону ст. Дебальнево.

Между тем силы красных все увеличивались. К ним, помимо того, присоединились донцы, вернувшиеся с фронта Великой войны. Сведения разведки говорили и о подходе к красным артиллерии. У Чернецова ее нет, и он снова едет в Новочеркасск. Генерал Корнилов приказывает взводу 1-й батареи поступить в распоряжение есаула Чернецова. Командир батареи, подполковник Миончинский, решает быть со взводом и берет с собой пеший взвод с пулеметами.

15 января взвод погрузился в железнодорожный состав, приспособив орудия для стрельбы с платформы. С ним пеший взвод батареи и часть партизан во главе с есаулом Чернецовым. С отправкой эшелона произошла задержка, явились казаки и потребовали сдачи присвоенной батареей «похоронной пушки». Есаул Чернецов решительно отказал им, предупредив, что откроет огонь, если они применят силу. Ему пришлось со своими партизанами даже спешно идти к атаманскому дворцу, где казаки также «осадили» атамана, чтобы тот отдал распоряжение о сдаче орудия. Чернецов разогнал казаков. Эшелон с орудием двинулся на север.

16 января, в пути, Чернецов узнает, что его отряд был вынужден оставить ст. Лихая. По прибытии на ст. Зверево он грузит в эшелон 4-ю офицерскую роту и едет на ст. Лихая, послав в Новочеркасск просьбу назначить новую часть на ст. Зверево для обеспечения тыла отряда. Высылается взвод от 1-го Офицерского батальона.

Красные немедленно оставляют ст. Лихая, как только по ней было произведено два орудийных выстрела 1-й батареи. Это были первые выстрелы добровольческой артиллерии.

Но едва ст. Лихая оказалась в руках Чернецова, как было получено сообщение, что ст. Зверево занята красными, выбившими из нее взвод l-го Офицерского батальона, только что туда прибывший. Чернецов без промедления с частью партизан, 4-й офицерской ротой и одним орудием возвращается назад и выбивает красных со станции. Здесь он узнает, что в сторону ст. Дебальнево, на ст. Гуково, высаживается большой отряд красных. Для его уничтожения из Новочеркасска высылается весь 1-й Офицерский батальон. Не беспокоясь теперь за свой тыл, он всеми своими частями возвращается на ст. Лихая.

17 января Чернецов со своими партизанами и двумя орудиями атакует и берет после серьезного боя ст. Северо-Донецкая и уже, не встретив сопротивления, занимает и ст. Каменская. В этот день 4-я офицерская рота, оставленная на ст. Лихая, отбила наступление красных с запада.

18 января красные снова атаковали ст. Лихая. Бой был жестокий. 4-я рота была вынуждена оставить станцию, не успев вынести своих раненых. Но на помощь вернулся Чернецов с частью своих сил. Контратакой Чернецова с севера и 4-й роты с юга красные были выбиты с большими для них потерями, не успев вывезти свой железнодорожный состав, груженный снарядами – около 1000 шт., лошадьми, продовольствием. 4-я рота потеряла до 15 человек, из которых большинство было убито или добито красными. Оставив на станции вместе с 4-й ротой часть партизан, Чернецов вернулся в станицу Каменская.

19 января прошло спокойно. Чернецов из поступивших в его отряд добровольцев сформировал 3-ю сотню и готовился к атаке следующей к северу ст. Глубокая.

20 января. Чернецов направил свой отряд в наступление двумя группами: одна – сотня партизан с орудием на платформе вдоль железной дороги, другая – сотня партизан, 4-я офицерская рота и пеший взвод батареи с орудием – в обход станции с востока. С этой группой он пошел сам. Одновременная атака ст. Глубокая должна начаться около 16 час. Но обходная группа запоздала: слишком тяжелым для нее оказался путь. В 16 час. первая группа завязала бой и вынуждена была отойти.

Группа с Чернецовым атаковала станцию лишь с наступлением ночи, ворвалась в поселок, но, встретив сопротивление, стала отходить. Офицерская рота, наступавшая на левом фланге, вынуждена отходить вдоль железной дороги на ст. Каменская.

21 января. Ночью в небольшом хуторе с Чернецовым собралась едва сотня человек. С рассветом он стал отводить свой маленький отряд в направлении на ст. Каменская, но ему преградила путь колонна кавалерии с батареей. Это был 27-й Донской казачий полк с четырьмя орудиями.

Отряд отбил две атаки. Чтобы быть менее уязвимым для кавалерии, отряд шел лощинами, но этот путь был не для орудия и пулеметов; их пришлось оставить. Вся группа тесно сомкнулась около Чернецова. Тут же и юнкера-артиллеристы с полковником Миончинским. Отбита новая атака. Чернецов кричит юнкерам: «Поздравляю вас с производством в прапорщики».

Положение явно безнадежное: уже более четверти состава группы выбыло из строя. Ранен и сам Чернецов. Однако он не принимает предложение о сдаче. Вдруг в сторону железной дороги послышались артиллерийские выстрелы. У окруженных появилась надежда, но казаки теснее сжали кольцо окружения. Следует их новое предложение о сдаче: войсковой старшина Голубов, командующий казачьим полком, заверяет «честным словом офицера», что если Чернецов даст письменное приказание той части своих партизан, которая в данный момент ведет наступление вдоль железной дороги, отойти, группа и он сам будут пропущены в ст. Каменская при одном лишь условии – сдачи оружия. Чернецов не верил Голубову, но ему оставалось принять это предложение, предварительно приказав полковнику Миончинскому «всем конным выбраться из окружения и сообщить есаулу Лазареву, его заместителю, о судьбе отряда».

Голубов не сдержал своего слова: пленные под конвоем во главе с подхорунжим Подтелковым были направлены на ст. Глубокая.

В какой-то момент, когда конвоиры спорили о необходимости соблюсти данное Голубовым «честное слово», Чернецов, ехавший рядом с Подтелковым, набрасывается на последнего и кричит «ура». Партизаны и юнкера подхватывают – «ура». Конвой разлетается во все стороны, пленные разбегаются. Но Подтелков успевает зарубить Чернецова. Была уже ночь, и она спасла жизнь части пленных. Остальные были зарублены. Спасшиеся добрались до ст. Каменская. Погибли многие партизаны и 16 юнкеров из офицеров юнкерской батареи.

22 января, утром, есаул Лазарев, которому полковник Миончинский сообщил о судьбе отряда, со своей сотней и 4-й офицерской ротой произвели отчаянный налет на ст. Глубокая. Казаков уже не было: они разъехались по домам. Красные оставили станцию. Подобрав своих убитых на станции и в степи, отряд вернулся в Каменскую.

23-26 января. Чернецовский отряд стоял в Каменской, не тревожимый красными, но и сам не предпринимал никаких активных действий. Лишь орудие штабс-капитана Шперлинга на железнодорожной платформе выезжало к ст. Глубокая и обстреливало ее.

В один из этих дней полковник Миончинский, узнал что невдалеке от железной дороги в хут. Гусев казаки оставили свои орудия, и решил забрать их. В хуторе оказалось 6 орудий, 12 зарядных ящиков и другое имущество. Все это было свезено к железной дороге и грузилось на специально поданный состав. Операция производилась под прикрытием орудия штабс-капитана Шперлинга, ведшего упорный огневой бой с красным орудием, также на платформе, стремившийся помешать погрузить взятые трофеи. Был тяжелый момент: платформа с камнями, посланная красными, ударила в площадку орудия штабс-капитана Шперлинга, сбив ее с рельс, но была быстро поставлена снова на место.

Со взятыми трофеями и оставшимися в живых юнкерами, оставив лишь с партизанами орудие штабс-капитана Шперлинга, полковник Миончинский выехал в Новочеркасск для формирования батареи.

Все эти дни 4-я рота стояла на ст. Лихая и отбрасывала приближавшиеся к ней партии красных.

27 января красные выбили 4-ю роту, но контратакой роты и подъехавших из Каменской партизан положение было восстановлено.

28 января красные снова взяли ст. Лихая. Контратаки на этот раз не последовало. Партизаны были связаны наступавшими от ст. Глубокая красными, а 4-я рота получила приказание срочно прибыть на ст. Зверево, которой угрожал противник и где уже не было 1-го Офицерского батальона. Чернецовский отряд оказался отрезанным от своего тыла.

29 января, получив приказание отойти на ст. Зверево, есаул Лазарев решил очистить себе путь по железной дороге. Ему пришлось вести бой уже на разъезде Северо-Донецкий. В начале боя попаданием снаряда красных было подбито колесо орудия штабс-капитана Шперлинга, убито 4 юнкера и 2 ранено. Ведение дальнейшего боя без орудия и при незначительности сил партизан было бессмысленно. Есаул Лазарев отводит отряд в ст. Каменскую и с наступлением ночи уводит его к востоку от железной дороги, взяв затем направление на ст. Зверево.

В пути орудию приказано двигаться прямо на Новочеркасск. С приходом чернецовцев на ст. Зверево 4-й роте приказано ехать в Ростов.

* * *

«Слава чернецовцам!» – с такой мыслью расставались офицеры и юнкера первых частей Добровольческой армии с малочисленным, юным по составу, но героическим и исключительным по высоте духа, отрядом донских добровольцев-партизан.

4-я рота три недели сражалась в составе этого отряда, выдержав 16 боев. Она вступила в бои в составе 50 человек. За это время она пополнилась как пробиравшимися с севера добровольцами, так и местными жителями. Закончила бои она в составе 30 человек. Командир роты, полковник Морозов, завоевал огромную любовь и доверие своих подчиненных и сам крепко связал себя с первыми добровольцами, позднее ставшими марковцами. Он был первым командиром сформированного впоследствии 2-го Офицерского генерала Маркова полка.

Почти три недели в рядах чернецовцев билась и Юнкерская батарея со своим пешим взводом, потеряв в боях 26 человек, из которых только троих ранеными. Первые орудия Добровольческий армии оказывали огромную помощь героическим партизанам, жертвуя собой. 6 юнкеров убитых, 3 раненых из обслуживающих орудия – показательны. Потеря одного орудия восполнена приобретением 6 орудий. Выдвинулись имена начальников батареи: подполковника Миончинского и штабс-капитана Шперлинга.

* * *

Прибыв в Новочеркасск, полковник Миончинский немедленно приступил к формированию 4-орудийной батареи. (Два орудия были сданы донцами из-за их негодности.) Не хватало людского состава, так как о судьбе 34 чинов батареи, пошедших в экспедицию на Царицын и в Екатеринодар, известно ничего не было. Некомплект был отчасти покрыт вступившими добровольцами.

Через несколько дней батарея была сформирована и отправлена снова на фронт, но ей не пришлось даже разгрузиться, как она была вызвана в Ростов.

О судьбе орудия штабс-капитана Шперлинга в батарее ничего не знали в течение более недели, пока, наконец, оно не приехало в Новочеркасск. Тащили волами. Лошади, как и юнкера, были измучены до предела; моральное состояние граничило с полным отчаянием: одни среди населения «кончившего войну»; одни среди разговоров и слухов о полном развале в Новочеркасске, о смерти атамана… Но орудие не брошено. Сутки, другие, отдых в Новочеркасске, а 5 февраля присоединение к своей батарее в Ростове, вместе с юнкерами, бывшими в экспедиции на Царицын.

Выступление первого Офицерского батальона

В батальоне едва 150 человек, так как свыше 80 человек находятся в разных экспедициях. С 1 января он пополнил свои ряды только 10–12 офицерами, среди которых был подполковник Плохинский, принявший 1-ю роту.

16 января от батальона высылается взвод на узловую станцию Зверево для обеспечения тыла отряда Чернецова. Взводу сразу же пришлось вступить в бой с красными, наступавшими с запада, со стороны ст. Гуково. С возвращением к станции части сил Чернецова взвод принял участие в контратаке, потеряв убитым поручика Арбатского. Станция была занята.

17 января ввиду того, что стало известно о сосредоточении на ст. Гуково больших сил красных, на ст. Зверево направлен весь 1-й Офицерский батальон. Но выехать сразу ему не удалось. С паровоза сбежали машинисты во исполнение объявленной «Викжелем» (Всероссийский исполнительный комитет железных дорог) забастовки. Розыски машинистов не дали результатов, и тогда пришлось обратиться к своим силам: из рядов батальона были взяты офицеры, имеющие некоторое представление об управлении паровозом. И только утром 18 января состав отошел из Новочеркасска. С чудовищной скоростью мчался он и, после минутной остановки на ст. Сулин, прибыл на ст. Зверево, употребив на покрытие всего расстояния в 95 верст – 66 минут.

На станции ожидал прибытия батальона только что отбросивший красных разведчиков взвод. Батальон выгрузился и выставил охранение. В станционных пакгаузах были найдены полушубки, два ружья-пулемета Леха, японские грелки и блестящие твердые пластинки, сочтенные за прессованный чай и как таковой разобранные, но вскоре отобранные и переданные в подрывную команду, так как эти пластинки оказались сильнейшим взрывчатым веществом, но не без того, однако, чтобы некоторые не попробовали этот «чай». Вкус его был вполне приемлем, хотя и не совсем обычен.

19 января. Утром красные пытались произвести разведку, но, нарвавшись на заставу, повернули назад.

После полудня 2-я рота штабс-капитана Добронравова получила задачу: неожиданным ночным ударом захватить ст. Гуково. Около 15 час. рота численностью в 35 человек выступила. Разыгравшаяся в степи метель, казалось, облегчала задачу.

Часа через три после ухода роты дежурный на телеграфе старший портупей-юнкер Козлов обратил внимание на вызовы ст. Гуково дежурным телеграфистом. По проверке ленты оказалось, что какой-то предатель в самый момент ухода роты уже сообщил красным о готовящемся на них нападении. По приказу командира батальона пойманного с поличным телеграфиста расстреляли. Во 2-ю роту была послана связь с приказанием ей вернуться назад. Но связь не нашла следов ее. Вскоре стали возвращаться отдельные ее чины. Всего вернулось 7 офицеров. По их рассказам, произошло следующее.

2-я рота двигалась вдоль полотна железной дороги. Не доходя верст трех до станции, она взяла влево к оврагу и оттуда, не разворачиваясь, двинулась на станцию, имея впереди и по бокам себя дозоры. Видимости никакой. Дозоры, шедшие впереди, неожиданно открыли огонь, столкнувшись в упор с красными. Рота развернулась в цепь. Огонь, открытый красными впереди, неожиданно был поддержан огнем слева и справа. Всем стало ясно, что рота попала в заранее заготовленную ловушку. Штабс-капитан Добронравов приказал отходить. Под перекрестным огнем, лавируя в белых зигзагах метели, тщетно рота искала выхода. Ранен штабс-капитан Добронравов. Его пытаются поднять и нести, но он требует своего оставления, бранится, грозит пристрелить каждого, кто приблизится к нему…

Потери чудовищные: из 35 человек вернулось 7. Судьба пропавших еще неизвестна, но в печальном их конце не сомневались. Настроение в батальоне сильно возбужденное: послать 35 человек на десять верст, определенно зная, что там немалые сотни противника!

20 января. Стало известно, что на ст. Гуково красные подвезли новые силы и что там теперь их до 2000 человек. Нужно устранить нависшую угрозу, разбить их, но полковник Борисов направляет не весь батальон, а 94 штыка с одним пулеметом под командой подполковника Плохинского. Батальон выступил около 22 ч. вдоль железной дороги, катя пулемет на дрезине. Ночь. Сильный мороз, сменивший метель.

21 января. Около 3 ч. ночи батальон подошел к станции, развернувшись в боевой порядок. Дозор на железной дороге в темноте наскочил на часового, дикий крик которого и послужил началом боя.

Красные не ожидали атаки и спокойно ночевали в поселке и в трех составах поездов. Батальон перешел в атаку. Сбита застава красных, открывшая огонь. Подполковник Плохинский заколол пулеметчика. Раненный в кисть правой руки штабс-капитан Згривец, держа винтовку в левой руке, закалывает другого… В батальоне первые раненые. Смертельно ранен командир 3-й роты штабс-капитан Пейкер.

Батальон подбегает к станции. Красные выскакивают из вагонов, выбегают из домов, чтобы оказать сопротивление, но уже поздно: на них налетели атакующие. В порыве атаки все перемешалось. В несколько минут весь перрон станции усеян трупами красных. Красные бегут в беспорядке к своим эшелонам, к двухэтажному зданию, из окон которого стреляют по перрону. За ними в здание врываются офицеры. Груды убитых покрывают полы. Вскоре в здании не остается ни одного живого большевика.

На железнодорожных путях станции три эшелона, готовых уходить. Первый дает ход. Офицеры бегут рядом с вагонами, стреляя в них в упор. Из одного вагона большевик пытается бросить ручную гранату, но она разрывается в самом вагоне и поражает набившихся в нем до отказа красных. Эшелон отрывается от преследования и, обстреливаемый сзади подоспевшим пулеметом, быстро удаляется. Два других состава остановлены вскочившими на паровозы офицерами.

Бой продолжался всего лишь минут двадцать.

Успевший уйти со станции эшелон красных, в версте-двух за ней, переехал железнодорожный мост, который был минирован зашедшей в тыл станции Донской офицерской дружиной. Мины не взорвались, но эшелон попал под обстрел в упор самой дружины.

Потери батальона были тяжелыми: 7 убиты и 20 ранены, свыше 25 % состава. Количество трупов красных на путях, на перроне, в зданиях станции превышало 500, и редкий из них имел пулевую рану.

Трофеи: 13 пулеметов, большое количество винтовок и патронов, около 300 пленных. Кроме того, в поездах было взято много продовольствия: рис, сухие фрукты, много сахара, несколько живых свиней и походные кухни с уже готовой пищей, что для иззябших и усталых чинов батальона было весьма кстати.

Из опроса пленных офицеры узнали места, где были зарыты убитые накануне офицеры 2-й роты. Тела их были отрыты в ужасном виде, свидетельствовавшем о нечеловеческих пытках, которым подвергли их красные. Штабс-капитан Добронравов был зарыт еще живым. Все это решило участь пленных…

К полудню, сдав участок Донской офицерской дружине, в которой из общей численности около 200 человек офицеров было едва ли 20, а остальные молодежь и старики казаки, батальон погрузился в железнодорожный состав и, взяв своих убитых и раненых, а также и все трофеи, выехал на ст. Зверево. Там он не задержался: как только погрузился в него командир батальона с остававшейся здесь частью батальона, тронулся в направлении на Новочеркасск. Батальон получил приказание ехать в Ростов.

* * *

Обратный путь был не совсем обычен: лишенные опыта офицеры-машинисты сожгли котел своего «китайца» и, ввиду отсутствия другого паровоза, только что прибывший в батальон поручик Лысенко, инженер-путеец, произвел разведку зверевского депо, где в деревянном сарайчике нашел давно не употреблявшийся в дело паровоз, на маленьких четырех колесах, отапливаемый дровами, с конусообразной, обращенной узким концом вниз, трубой, известный в старой России под кличкой «Танька». Паровозик этот немедленно перекрестили любовным именем «Танюша», которому, кряхтя, пыхтя и задыхаясь, суждено было доставить состав батальона до ст. Сулин, под самоличным управлением поручика Лысенко, не доверявшим это археологическое сокровище лихим машинистам. На ст. Сулин душа «Танюши» была отпущена на покаяние, и батальон вступил в обладание новым «китайцем», случайно оказавшимся на станции.

По прибытии в Новочеркасск батальон выгрузил на перроне вокзала своих убитых и, оставив взвод для погребения и отдания им последних почестей, выехал в Ростов.

Жестокая смерть соратников 2-й роты произвела на офицеров тяжелое впечатление и особенно смерть штабс-капитана Добронравова, который, чтобы спасти своих, приказал его, раненного, оставить. И тогда решили: никогда не оставлять врагу своих раненых и убитых. Эго было суровое внутреннее решение, молчаливое взаимное обязательство, стало неписаным законом, традицией.

Смерть атамана Каледина

К 29 января все части Добровольческой армии, стоявшие в Новочеркасске, кроме одного орудия штабс-капитана Шперлинга и 13 артиллеристов 1-й батареи, бывших на ст. Чир, переехали в Ростов. Генерал Корнилов сосредотачивал свою армию в районе Ростов-Таганрог, чтобы там дать отпор готовящейся к наступлению сильной группе войск Сиверса. Оборону Новочеркасска он передал донцам.

Уход добровольцев из Новочеркасска, казалось, должен бы побудить Донское правительство «взяться за ум», начать реально действовать. Напрасно этого добивался атаман. Никаких конкретных решений правительство не выносило: все тонуло в бесполезных разговорах. А на фронте в это время гибли лучшие сыны Дона и России.

29 января атаман Каледин на совещании правительства еще раз осветил обстановку, свою вынужденную беспомощность и закончил речь так:

– Положение наше безнадежно. Население не только нас не поддерживает, но настроено к нам враждебно. Сил у нас нет и сопротивление бесполезно. Я не хочу лишних жертв, лишнего кровопролития. Предлагаю сложить свои полномочия и передать власть в другие руки. Свои полномочия войскового атамана я с себя слагаю.

Донское правительство видит назревающий крах, но не находит никаких мер к спасению положения. Уход атамана обезглавливает правительство, но находятся все же «силы», чтобы снова говорить и говоритъ.

Атаман перебивает:

– Господа! Короче говорите. Время не ждет. Ведь от болтовни Россия погибла!

Тщетно…

Атаман Каледин, уйдя с «заседания», застрелился.

Ушел из жизни русский патриот, заслуженный полководец, славный казак, облеченный высшей, но ограниченной конституцией, властью.

Смерть Каледина тяжело переживалась добровольцами. На Дону он был первым добровольцем. Его имя стояло наряду с именами Алексеева, Корнилова. Добровольческая армия многим обязана ему.

У Донского правительства не нашлось сразу даже маленькой воинской части, чтобы выставить почётный караул у тела почившего атамана. В течение нескольких часов стояли часовые от партизанского отряда сотника Грекова.

Смерть атамана поразила и всколыхнула донцов. Избранный атаманом генерал Назаров кликнул клич: «Все на борьбу!» В Новочеркасск потекли тысячи добровольцев-казаков, но в городе они увидели полную дезорганизованность, моральное падение и… стали расходиться.

В Ростовском районе

В конце декабря красногвардейские отряды уже подходили к ст. Матвеев Курган, в 35 верстах к северу от Таганрога. Слабые партизанские отряды были не в силах сдерживать напор красных. Требовалась им помощь, и на Матвеев Курган высылаются две роты: Ростовская и Георгиевская.

В Таганроге большевики, подбадриваемые приближением «своих», готовятся к восстанию. Гарнизон города: рота Киевской школы прапорщиков, Таганрогская офицерская рота, расположенные в нескольких пунктах, могут быть легко разобщены и уничтожены. Моральное состояние юнкеров сильно пониженное, и начальник школы, полковник Мостыко, просит об усилении гарнизона. 31 декабря в Таганрог прибывает на площадках первого в Добровольческой армии блиндированного поезда, вооруженного орудием, взятым от 1-й юнкерской батареи (3-е орудие), с первым же бронеавтомобилем – 1-я рота 2-го Офицерского батальона.

С ротой приехал полковник Кутепов, назначенный начальником Таганрогского отряда. «Вы едете в Таганрог для моральной поддержки юнкеров», – сказал 1-й роте полковник Кутепов. Рота была расквартирована в расположении главных сил юнкеров, с которыми она встречала Новый год. На встрече присутствовал и полковник Кутепов, на следующий день выехавший на блиндированном поезде с бронеавтомобилем на ст. Матвеев Курган.

Дня через три ростовская и георгиевская роты перешли в наступление, разбили красных, гнали их 40 верст и заняли ст. Амвросяевка. Но 7 января они были вынуждены начать отход под давлением свежих и больших сил красных. Разведка доносила о выступлении группы Сиверса численностью до 10 000 человек. Требовалось значительное усиление отряда полковника Кутепова и туда направляются: морская рота, подрывная команда 1-й батареи в составе 5 офицеров и 13 юнкеров и затем Партизанский отряд имени генерала Корнилова, силой до 500 штыков. Везли эти части неопытные, молодые офицеры-машинисты, однако доставившие их благополучно к местам назначения. Один из них, поручик Латкин, даже проявил инициативу: не остановил поезда, как ему было приказано перед отходом, когда поезд был обстрелян красными партизанами, увидев малые силы последних.

11 января красные атаковали ст. Матвеев Курган, ведя на нее наступление широким фронтом, охватывая части ее, оборонявшиеся с обоих флангов. Станция была поспешно оставлена, но задержавшаяся с подрывом моста и др. сооружений подрывная команда 1-й батареи оказалась окруженной противником. Чтобы не попасть живыми в руки красных, все 18 человек ее состава во главе с поручиком Ермолаевым произвели последний взрыв всем запасом взрывчатого материала: они взорвали себя.

Красные наступали не только вдоль железной дороги на юг, но и от Матвеева Кургана на восток, по кратчайшему направлению на Ростов. Чтобы прикрыть это направление, из отряда полковника Кутепова были выделены ростовская и георгиевская роты, составившие особый отряд. У полковника Кутепова оставались – Партизанский отряд имени генерала Корнилова и морская рота – силы незначительные, чтобы сдержать наступление красных на большом фронте. Но утром этого дня из Ростова выехала в его распоряжение гвардейская рота в составе 60 штыков под командой полковника Моллера. Ее перед отправкой напутствовал генерал Марков: «Имейте в виду, – говорил он ей, – враг чрезвычайно жестокий. Бейте eгo! Пленными загромождать наш тыл не надо!» На некоторых эти слова произвели неприятное и тяжелое впечатление. К вечеру рота, едва выгрузившись на ст. Ряженое, сразу же вступила в бой. Красные своей массой рвали слабый фронт отряда, обходили его. Они обошли ст. Ряженое и захватили тот состав, на котором приехала гвардейская рота. Все, кто находился в нем: машинисты, медицинский персонал, раненые, чины хозяйственной части, – были убиты.

Лавине красных отряд полковника Кутепова противостоять был не в силах. За день красные от Матвеева Кургана продвинулись к югу на 20 верст. Срочно из Таганрога вызывается 1-я рота 2-го Офицерского батальона с влитой в нее Таганрогской офицерской ротой, ставшая численностью до 180 штыков, а из Ростова выезжает 2-я рота этого же батальона в 100 штыков. Ночью эти роты выгружаются на ст. Неклиновка и занимают участок перед ней, седлая железную дорогу. Правее их – гвардейская и морская роты. Значительно дальше – Партизанский отряд. На станции стояли блиндированный поезд с единственным в отряде орудием и бронеавтомобиль. В офицерских ротах было только около 50 патронов на винтовку и незначительное количество лент на каждый пулемет. Утром ожидалось наступление красных.

12 января. Утром густые цепи красных смело перешли в наступление. Несколько их орудий открыли огонь по редкой цепи офицерских рот. По противнику стреляло лишь одно орудие и, казалось, то, что было одно орудие, – только подбадривало противника. Офицерская цепь молчала: она должна открыть огонь, когда красные подойдут на 200 шагов. Наконец, едва красные с криками «ура» бросились в атаку, офицеры встали и открыли огонь; затрещали очереди пулеметов. Несколько моментов, и атакующие расстроены. Офицеры переходят в контратаку, стремительную и беспощадную. Действуют их штыки. Красные бегут. Их обстреливает из пулеметов вырвавшийся вперед бронеавтомобиль. Преследование прош-ло буквально «на его плечах», велось на расстоянии до 4 верст и было остановлено по приказанию. Враг разбит наголову.

Роты отходили в исходное положение по полю, усеянному убитыми и ранеными. В обеих же ротах потери не превышали 50 человек. В это время единственной заботой офицеров было собрать патроны, сделать их запас.

Каким-то непонятным образом оказалось и несколько десятков пленных красных. Один из них, рабочий из Москвы, перед смертью сказал: «Да! В этой борьбе не может быть пощады». Офицеры были поражены выдержкой и хладнокровием этого коммуниста, его несломленным убеждением в правоте дела, которому он отдался. Ему не отказали в просьбе написать письмо своим матери и жене. Письмо это было опущено в почтовый ящик на ст. Неклиновка.

Деморализованный противник отошел к Матвееву Кургану и несколько дней оставался совершенно пассивным. Добровольцы тогда сделали вывод: будь Добровольческая армия силой в 10 000 человек, она бы освободила страну.

13 января прошло совершенно спокойно, но в ночь на 14 января красные подняли восстание в Таганроге.

Оставшаяся там рота юнкеров, занимавшая взводом (до 50 чел.) с пулеметом вокзал, другим взводом – спиртной завод и полуротой, с которой был полковник Мастыко, Балтийский завод, оказалась окруженной по частям и потерявшей связь с полковником Кутеповым. О соединении разбросанной роты не приходилось думать: красные засели в зданиях вокруг юнкеров, своим огнем желая задушить их сопротивление. Единственная попытка прямой атакой овладеть вокзалом кончилась для красных неудачно. Свою атаку они начали с того, что пустили на вокзал полным ходом паровоз, железнодорожные линии здесь упирались в главный перрон вокзала. Разлетевшийся паровоз с шумом и грохотом врезался в перрон, испуская пар, огонь и густое облако пыли, но последовавшая немедленно атака была отбита юнкерами.

Полковник Кутепов, узнав о восстании в городе, снял с позиции у ст. Неклиновка 1-ю офицерскую роту и направил ее в Таганрог: рота легко прорвала кольцо красных и соединилась на вокзале с взводом юнкеров, уже потерявших 5 человек убитыми и около 10 ранеными. Развить свое наступление далее в город рота не решилась: ей пришлось бы преодолевать огонь красных, массой засевших в ближайших зданиях. К тому же наступила ночь.

Непрерывная стрельба. Красные стреляют по окнам вокзала. В городе пожар. Это ими подожжено здание спиртового завода, в котором был взвод юнкеров. Взвод прекратил свое сопротивление, погибнув в огне и под штыками красных.

15 января не внесло никаких изменений в положение окруженных частей. Атаковать красных стоило бы больших потерь. На вокзале ухудшило положение отсутствие воды: красные закрыли водопровод, но пока выручал вскочивший на перрон паровоз, в котором была вода, достать которую можно было с большим риском.

К концу дня для обеих групп – на Балтийском заводе и на вокзале стало очевидным, что оставаться на местах им бессмысленно, соединяться невозможно, а потому оставалось одно: пробиться и выйти из города по кратчайшим для каждой направлениям.

16 января. За несколько часов до рассвета полковник Мастыко вывел свою полуроту юнкеров с завода в северо-восточном направлении. Сразу же ей пришлось вступить в бой: пробиваться и отбиваться на флангах и с тыла. Юнкера бились отчаянно, унося с собой своих раненых. Упал тяжело раненный полковник Мастыко. Его хотят нести, но он приказывает оставить его и пробиваться. Юнкера в нерешительности мнутся около своего начальника, умоляют… Сыпятся пули красных. Мгновение: полковник Мастыко застрелился, и только тогда они отошли от него. Вынести его и своих тяжело раненных юнкера уже не могли. Они пробились, но в половинном числе. Красные не преследовали.

Отряд, стоявший на вокзале, также выступил до рассвета, взяв с собой убитых и раненых. Но красные не оказали ему серьезного сопротивления, так как в это время с севера по железной дороге подъехал взвод 2-й офицерской роты, посланной для установления связи. Красные расступились. Связь была установлена, но Таганрог уже оказался оставленным.

Утром этого дня на ст. Бессергеновка высадился прибывший из Ростова Юнкерский батальон и направился в Таганрог для поддержки Школы прапорщиков. Но, встретив пробившуюся ее группу, остановился. Ему теперь дана задача: прикрывать железную дорогу на Ростов, единственный путь связи отряда полковника Кутепова с тылом. Такая же задача легла и на Школу прапорщиков, оставшуюся в составе одной роты, стоящей до сего времени на охране железной дороги, и остатков в 40–50 человек другой роты.

Положение отряда полковника Кутепова создавалось очень тяжелым. Одни его части: морская и гвардейская роты и Партизанский отряд имени генерала Корнилова стояли на линии ст. Неклиновка, верстах в 25 севернее Таганрога, фронтом на север, другие – Юнкерский батальон и Школа прапорщиков – на линии станций Марцево-Бессергеновка, в 5 верстах от Таганрога, фронтом на юг. 1-я и 2-я офицерские роты были в резерве; одна из них погруженной в железнодорожный состав.

В таком положении отряд простоял четверо суток. С севера красные даже и не пытались наступать: они все еще не могли прийти в себя после разгрома 12 января. Несколько раз они пытались наступать от Таганрога в направлении на ст. Бессергеновка с поддержкой матросов и тяжелой артиллерии. Все их попытки отбивались славным Юнкерским батальоном, в первый раз выполнившим задачу самостоятельно, получившим боевую закалку и, собственно, учившимся воевать. Его юные и неопытные сестры милосердия, вчерашние гимназистки, учились на практике своему делу, нелегкому, требующему к тому же полного хладнокровия и спокойствия. Был такой случай: у кадета сильное ранение в нос. Сестра Шура растерялась – перевязка сложная и… ей жалко кадета. Она расплакалась. Ее утешает сам раненый, начавший тоже лить слезы. Перевязка все же сделана.

Для противника оставалась одна возможность: заставить отходить отряд полковника Кутепова – обойти его с северо-востока, там, где занимали линию фронта слабые партизанские отряды между отрядом полковника Кутепова и отрядом, прикрывавшим прямое направление на Ростов. Эту возможность он, имея огромные силы, и постарался использовать. Но и само очертание фронта отряда полковника Кутепова, весьма опасное, имело бы значение и смысл, если бы предполагались наступательные действия. Но их уже не намечалось. Поэтому, в силу всех сложившихся обстоятельств, отряду приказано было отойти на линию ст. Бессергеновка.

Фронт отряда значительно сократился, но одновременно и была сокращена его численность. Из него отбыли в Ростов: Школа прапорщиков, Юнкерский батальон, Партизанский отряд имени генерала Корнилова, а затем и морская рота. Отход отряда прошел безо всякого давления противника.

* * *

Резко наступила суровая зима с пронизывающими ветрами. Временами падал снег, который ветер взвихривал метелью. Обыкновенно в это время пустынна донская степь, но в январе 1918 г. она жила новой, особой жизнью. На возвышенных местах, где особенно веял ветер и вьюга, стояли посты, заставы, скакали всадники для связи и разведки. Иногда рокотала стрельба.

К 27 января отряд полковника Кутепова был отведен еще на 10 верст к востоку, к ст. Мирская. Отвод вызван глубоким охватом отряда справа. У противника появились значительные кавалерийские части бывшей 4-й кавалерийской дивизии, противостоять которым два слабых партизанских отряда и вышедшая на фронт первая кавалерийская часть Добровольческой армии – сотня полковника Гершельмана в 50 коней, не могли.

К этому времени отряд был усилен ротой Корниловского ударного полка в 100 штыков и двумя орудиями – взводом 1-го Юнкерского батальона, получившим на этот раз орудия от донцов.

27 января красные повели наступление на отряд, были отброшены, но обход справа заставил его отойти к ст. Синявской.

28 января. На этот раз удачное наступление красных принудило отряд отойти еще на 20 верст к востоку, к ст. Хопры. До Ростова оставалось 10 верст.

На ст. Хопры отряд полковника Кутепова был сменен отрядом генерала Черепова численностью в 820 штыков и сабель при 2 орудиях 2-го Офицерского батальона и бронированном поезде. В отряд входили: весь Корниловский ударный полк, казаки станицы Гниловской, решившие защищать свою станицу, один партизанский отряд, а затем и другой – сотника Грекова.

Отряд сотника Грекова имел в это время до 150 штыков и сабель и отличную боевую репутацию: красные называли его отрядом «Белого Дьявола»; но за ним была и другая «слава» – слава диких реквизиций. Генерал Корнилов хотел расстрелять всех офицеров, расформировать отряд, но тяжелое положение на фронте побудило его отправить его под Хопры, с тем, чтобы искупил свою вину. В первую же ночь отряд произвел налет на станцию, нанес красным большие потери, а, главное, расстроил их подготовку к наступлению на утро. Тем не менее недели через две отряд был расформирован и частично влит в части, ставшие впоследствии марковскими.

Отряд полковника Кутепова – 1-я и 2-я офицерские (2-го Офицерского батальона) и гвардейские роты, вместе со взводом Юнкерского батальона, сдавшим орудия офицерской батарее, были сведены в Ростов в резерв. В офицерских ротах, имевших в начале боев у Таганрога около 280 штыков, теперь оставалось не более 200; в Гвардейской – из 70 около 40. В Ростове роты отряда полковника Кутепова были сведены в 3-й Офицерский батальон под его начальством, причем 1-я и 2-я роты составили три роты, а гвардейская – четвертую.

Конец января и начало февраля

В середине января генерал Корнилов со штабом переехал в Ростов, теперь центр Добровольческой армии. Здесь он концентрировал все ее части. 23 января приехал 1-й Офицерский батальон, через несколько дней – 4-я офицерская рота. Не было лишь взвода Юнкерского батальона с полковником Миончинским и нескольких групп батальона и батареи, находившихся в экспедициях.

Было совершенно очевидно, что Добровольческой армии и донцам не удержать Ростова и Новочеркасска. Да и был ли в этом смысл, когда уже совершенно потеряны надежды на пробуждение казаков? Генерал Корнилов решил оставить Ростов, чтобы сохранить свою армию путем и способом, ему только известным, и к этому вел подготовку. Но приступить к выполнению своего решения он мог лишь тогда, когда положение окажется безнадежным совершенно.

И вот, несмотря на то, что красные подходили к Ростову с запада, несмотря на то, что назревала опасность образования у Ростова нового фронта в сторону Кубани, генерал Корнилов не уводил свою армию. Более того, числа 27-го он по просьбе атамана Каледина отправил на фронт у Новочеркасска Партизанский отряд своего имени и Юнкерский батальон, которым придал 1-ю юнкерскую батарею, сформировавшуюся в Новочеркасске.

29 января раздался выстрел Каледина. Казалось, наступил конец сопротивлению донцов, и 30 января эти добровольческие части возвращаются обратно: Юнкерский батальон в Ростов, Партизанский отряд задерживается на ст. Аксайской.

Новый атаман, генерал Назаров, не терял надежд спасти положение благодаря начавшемуся пробуждению казаков, вызванному выстрелом Каледина. Но – это было коротким пробуждением.

– Помогите партизанам! Спасите честь Родины и старого Дона! Пушки гремят уже под Супином! – взывали обращения к казакам и к населению городов, но никто на них уже не отзывался.

И все же генерал Корнилов не оставлял Ростова без согласия атамана Дона. Он лишь готовил армию к походу, доставая все необходимое для сохранения боеспособности, для ухода за ранеными. Многого недоставало, но провести реквизицию он не считал возможным; Ростов – территория Дона. Приходилось только взывать к доброму чувству людей. Отзывались слабо; дали 2 миллиона рублей, а для материальной поддержки ставили условие – отдача письменного приказа, который мог бы служить оправданием перед большевиками: нас принудили!

* * *

1-й Офицерский батальон прибыл в Ростов 23 января, разгрузился и перешел в Темерник, где разместился в здании Технического училища. Здесь в его состав была влита 4-я основная офицерская рота, бывшая в отряде Чернецова, пополнив 2-ю его роту, понесшую большие потери у ст. Гуково. Полковник Морозов, командовавший 4-й основной ротой, отказался стать командиром 2-й роты, но остался при батальоне рядовым бойцом, каковым и проделал с ним дальнейшие походы.

Немедленно в батальоне было преступлено к дальнейшему формированию команд, и прежде всего команды связи, знающей телефонное и телеграфное дело, отсутствие которой имело следствием гибель целой роты. Поступивший в батальон прапорщик Зоннерштрам, как знающий это дело, был назначен начальником команды. В кадры команды было взято, между прочим, несколько гимназистов из г. Орла, бывших «потешных» (юношеская организация). В Ростове были найдены: кабель, индукторские и фонетические телефоны, необходимые инструменты и пр. Не было никаких пособий, что весьма тормозило дело. Но как бы то ни было, в ближайшие дни команда установила телефонную связь между рядом пунктов. Работа была нелегкая, а главное, опасная. Провода часто перерезались местными большевиками. Приходилось их чинить по ночам, подвергаясь обстрелу врага и отстреливаясь от него. Хуже была работа на крыше вокзала, где провода связи проходили под проводами с током большого напряжения. Так люди команды учились, работали и боролись.

– Это не люди, а сумасшедшие, – сказал о них один из управляющих железной дорогой. В результате опасной работы команды было несколько убитых и раненых.

Не менее важна была подрывная команда. Ее начальником назначен старший портупей-юнкер Козлов, знаток дела. Найденные на ст. Зверево блестящие пластинки, принятые за прессованный чай, а оказавшиеся взрывчатым веществом, и переданные из рот ручные гранаты были первым материалом для подрывников.

Доброволец, инженер, поручик Лысенко формировал железнодорожные бригады и обучал машинистов. Офицеры этих бригад получили в свое распоряжение паровозы, на которых держали связь Ростова с Новочеркасском и Батайском, на таганрогском направлении этим делом по-прежнему ведал прапорщик Шмидт.

Батальон нес караульную службу и службу охранения. Караулы выставлялись на вокзале, на железнодорожном мосту через Дон, в Государственном банке, на электрической станции, в Задоньи. Кроме того, от него назначались патрули, связь со Студенческим батальоном и др. частями и наряды для обысков и арестов среди местных большевиков. В эшелоне на вокзале заседала назначенная от батальона следственная комиссия для первоначального разбора дел всех арестованных на территории, контролируемой батальоном. В тех случаях, когда не было никаких сомнений в виновности (стрельба по патрулям, разбрасывание прокламаций, призыв бить добровольцев и т. п.) комиссия выносила приговор: «отправить к коменданту ст. Заречная». Иные арестованные отправлялись в штаб армии, а остальные отпускались.

Малочисленность батальона не соответствовала необходимому количеству нарядов, и поэтому служба была изнурительной. Сменявшиеся сегодня из караула назавтра шли в патрули и обратно. Люди изматывались и озлоблялись на тех, кто вел в это время спокойную жизнь за спинами офицеров Добровольческой армии.

Такую же службу несли 2-й, 3-й, Юнкерский и Студенческий батальоны и Школа прапорщиков.

6 февраля, в связи с принятым решением об уходе армии из Ростова, 1-му Офицерскому батальону была поручена эвакуация золота из Ростовского банка на вокзал, для отправки его в Новочеркасск Донскому правительству. Заведовал эвакуацией штабс-капитан Крыжановский, бывший в этот день начальником караула. Восемьдесят мешков с золотым песком по пуду в каждом были выданы на руки, по два на человека. С этим грузом, следуя на расстоянии 15 минут друг от друга, дабы не привлекать постороннего внимания, потянулись к вокзалу офицеры батальона. За золотом следовало серебро, рассыпанное по ящикам. Эвакуация прошла блестяще, и изумлению банковского чиновника, ведущего приемку на вокзале, не было границ. Эти ценности, однако, все же попали в руки большевиков: Донской отряд, оставивший потом Новочеркасск, не взял их с собой, оставив в распоряжении Донского правительства.

* * *

Была проведена попытка привлечь ростовское офицерство в ряды армии – последняя попытка. Офицерство было призвано на собрание, о котором было широко оповещено. На собрание явилось всего лишь около 200 человек. Странный вид имели пришедшие: немногие явились в военной форме, большинство в штатском, и то одетые явно «под пролетариев». Устроители собрания, естественно, хотели провести его в известном порядке: произвести подсчет прибывшим, обратиться к ним с речами о необходимости поддержки Добровольческой армии, преступности и гибельности нейтралитета… Но сразу же у регистрационного столика начались возбужденные, протестующие голоса:

– Кто нас созвал? Кто имел на это право? Это провокация!

Шум, крики, беспорядок… Пытавшиеся выступить ораторы прерывались дикими криками. Это было не собрание офицеров, а худший род митинга, на который собрались подонки, хулиганы… Позорное собрание! Из потока выкриков толпы явствовало лишь одно решение, одна резолюция: «В поддержке Добровольческой армии отказать!» Мотив: «Русский офицер призван защищать границы своего государства, а не честь отдельных генералов».

Толпа как-то поспешно разошлась в одиночку, по разным улицам, чтобы не видели бывших на собрании. Задержались лишь немногие, которые записывались в армию.

Об этом собрании стало известно добровольцам.

– Так чего же они не защищают границ государства, а болтаются в Ростове? Ну, вольному – воля, спасенному – рай и… к чертовой матери их! Мы-то без них не пропадем, а им плохо придется, – сказал генерал Марков.

Этим собранием не только возмущались, но на него и реагировали. Вот коллективная запись офицеров 1-го Офицерского батальона:

«Если мысленно перенестись в обстановку того времени, если вспомнить потрясающие по своему трагизму ежедневные картины похорон детей-добровольцев, если воскресить в памяти речь генерала Алексеева над окоченевшими телами этих детей, если увидеть снова эту праздную, любопытную толпу, теснившуюся у открытых могил, без единой мысли в глазах, без единого укора в сердце, эти презрительные улыбки, это досадливое пожимание плечами на вырвавшуюся у генерала Алексеева фразу о том, что будущая Россия поставит памятник этим героическим детям: разоренное гнездо и в нем убитые орлята; и спросит будущий русский человек – а где же были орлы? – то не трудно представить себе чувства, которые испытали две сотни в отношении многих тысяч проживающих в Ростове „офицеров“.

На следующий день после позорного собрания ростовских „офицеров“ в местных газетах был помещен следующий ультиматум им:

„Вам объявляет 1-й Офицерский батальон: кто не с нами, тот против нас. В трехдневный срок предлагаем всем офицерам, находящимся в Ростове, или вступить в ряды армии, или покинуть Ростов“. Следовала подпись полковника Борисова.

„И вот, к вечеру того же дня, не пожелавшие вступить в ряды Добровольческой армии офицеры, стали покидать город или глубоко зарываться в свои норы. В ряды армии вступили десятки. Щеголявшие еще вчера по людным улицам Ростова в блестящих погонах, сегодня толпами стали появляться на вокзале без погон и кокард, с отпоротыми от шинели золотыми пуговицами, торопясь покинуть опасную зону. Картина была омерзительная. Так в течение трех дней были очищены от предателей улицы Ростова“».

В Батайске

В 12 верстах к югу от Ростова находилась большая узловая станция Батайск и рядом большое местечко, населенное главным образом железнодорожными служащими и рабочими, почти поголовно настроенными коммунистически. Однако до второй половины января месяца на станции и в местечке было сравнительно спокойно и там от Добровольческий армии стоял лишь один усиленный караул. Но с января (с середины) положение изменилось: сформированные на Кубани отряды Красной гвардии готовились к наступлению на Батайск-Ростов. Одновременно подготовляли и восстание рабочих в Батайске.

В двадцатых числах в Батайск был выслан ударный дивизион Кавказской кавалерийской дивизии в составе 120 человек, которому были приданы 10 пехотных офицеров из 2-го Офицерского батальона. Дивизион помещался в железнодорожном эшелоне. Он выставлял посты на юг, вплоть до ст. Каял, нес дозорную службу на станции и в местечке. Командир дивизиона, полковник Ширяев, находился на вокзале и был связан телефоном с Ростовом и постами. Наконец, посту на ст. Каял пришлось оставить свой пункт.

29 января на патруль в 9 человек, обходящий м. Батайск, было сделано нападение местных большевиков. На станции слышали короткую, сильную перестрелку. Высланный туда взвод нашел на месте стычки весь состав патруля лежащим на земле в обезображенном виде от пулевых и штыковых поражений и ударов прикладами. Восемь было убито; девятый тяжело ранен и впоследствии выздоровел. Поиски напавших не дали результатов, но были взяты заложники и предъявлено требование выдать виновников. Убитые были похоронены в Ростове. Похороны были «скромные» и как бы тайные, чтобы «не вызывать эксцессов». Такова была воля донских властей.

На следующий день дивизион обошел штатский человек средних лет с осанкой и манерами военного, но по поведению которого можно было судить, что обходящий – начальство. Штатский коротко побеседовал с чинами, подбодрил их и обещал прислать поддержку. Оказалось, что это был генерал Марков, назначенный начальником обороны г. Ростова с южной стороны. Впечатление он произвел на всех восхитительное.

31 января в Батайск прибыла обещанная генералом Марковым поддержка: Морская рота в количестве около 60 человек во главе с капитаном 2-го ранга Потемкиным и 2 орудия Юнкерской батареи, приспособленных к стрельбе с железнодорожных платформ. Так образовался отряд, получивший название «Батайский», во главе которого стал полковник Ширяев. Ввиду неуверенности морской роты в пехотных операциях часть пехотных офицеров из нового дивизиона была переведена в эту роту.

Отряд расположился сосредоточенно у здания вокзала (в южной части станции) в боевой готовности, приняв все меры как охранения, так и наблюдения.

Стоял сильный мороз; станцию с воем пронизывали свободные степные ветры. На постах и в дозорах люди быстро закоченевали; «замерзала даже мысль». Производились частые смены; смененные отогревались в здании вокзала. Хуже было дневальным на платформах у орудий.

1 февраля. Ночь. Станция погружена во тьму: никакого освещения. В районе вокзала, у которого стоят эшелоны с частями отряда, ни души: ни одного пассажира, ни одного служащего, будто станция где-то на далеком севере в пустыне. Временами проходят посты, дозоры… От вокзала к Ростову на версту тянутся железнодорожные линии, заставленные вагонами, железнодорожные постройки: депо, мастерские, электрическая станция… Лишь у паровозного депо дозоры видят железнодорожников: там стоят слегка шипящие паровозы, испускающие дым и пар. В помещениях для служащих огни…

Наступило утро.

Вдруг… десятки паровозных свистков и рев гудков мастерских нарушили тишину. Долгие минуты продолжались эти зловещие звуки. Еще не кончились они, как к этой музыке присоединилось редкое «так, так», свист пуль и щелканье их по вагонам составов, среди которых уже выстраивались части отряда. Вскоре дозоры донесли, что из м. Батайск наступают цепи большевиков. Отряд занял позиции: морская рота на вокзале, Ударный дивизион вдоль линии железной дороги, прикрывшись вагонами. Однако цепь дивизиона в 120 человек не могла своим открытым правым флангом выдвинуться от вокзала более 400–500 шагов; две трети длины подъездных путей станции в сторону г. Ростова оказались свободными для большевиков. Отряд неизбежно будет отрезан от Ростова.

Полковник Ширяев протелефонировал о положении в Ростов и получил приказание: «Держаться! Будет выслано подкрепление». Вскоре связь оборвалась.

Состав с двумя орудиями стал медленно продвигаться в сторону Ростова. Открыть огонь по наступающим он не мог: мешали вагоны и здания, в то время как сам он был обстреливаем ружейным огнем. Оказалось, что все стрелки на его пути были переведены. Под огнем командир взвода, штабс-капитан Межинский, переводил их. Открыв пулеметный огонь картечью, состав вышел из района станции. Его огонь не мог остановить наступление противника, и отряд оказался отрезанным от Ростова. В открытую атаку на него красные, однако, не решились. Шла непрерывная перестрелка. Противника было раз в десять больше, чем сил отряда.

Около 11 часов со стороны ст. Каял показались три поезда. Не доезжая 2–3 верст до Батайска, поезда остановились и из 2-го и 3-го стала высаживаться пехота, силы которой были не менее 1500 человек. Главные силы ее, развернув густые цепи, двинулись на м. Батайск, обходя станцию с юго-запада. Морская рота, для которой теперь наступила пора начать бой, выставив 4 пулемета, заняла позицию на линии вокзала, фронтом на юг и юго-запад.

Неожиданно зазвенел телефонный звонок. Полковник Ширяев взял трубку:

– Откуда говорят? Кто у телефона? – спросил он.

– Сдавайтесь! Или мы все равно придем и всех перевешаем! – последовал ответ.

– Приходите и вешайте! – коротко ответил полковник Ширяев.

Разговор на этом окончился, а через несколько минут к вою гудков и трескотне ружейной стрельбы присоединилась с красной стороны «музыка» орудийных выстрелов с головного поезда.

Красный блиндированный поезд стал медленно продвигаться вперед, обстреливая беглым огнем двух орудий район вокзала. За ним шла цепь пехоты, силой до 500 человек, в то время как остальная масса пехоты шла быстрым шагом в м. Батайск на соединение с восставшими.

Когда цепь красных подошла к вокзалу на расстояние менее чем верста, пулеметы морской роты открыли огонь. Красные заметались и залегли. Их орудие усилило огонь. Один из снарядов попадает в здание вокзала, убивает нескольких защитников; осколок снаряда попадает в голову командира морской роты капитана 2-го ранга Потемкина и выбивает ему глаз.

Красные снова идут в атаку. Снаряды разносят в щепы вагоны, под которыми лежат моряки. Но атака жестоко отбивается всего лишь в 200–300 шагах. Красные в беспорядке уходят версты за две, только бронепоезд продолжает стоять шагах в 1000 и безнаказанно обстреливать станцию. В это время Ударный дивизион огнем останавливает все попытки противника перейти в атаку, борясь на две стороны.

В отряде росло беспокойство: отсутствие артиллерии, большой расход патронов. Масса высадившихся из вагонов красных уже вошла в м. Батайск. Будет новая атака. Отряд ждет помощь из Ростова.

Но вот около красного бронепоезда стали рваться снаряды: это стреляли орудия отошедшего к Ростову взвода Юнкерского батальона, наблюдатели которого заметили бронепоезд. Несколько разрывов и… прямое попадание в паровоз. Морская рота частью своих сил немедленно производит вылазку. Под обстрелом красных моряки добегают до стоящего состава, уничтожают упорствующих артиллеристов и пулеметчиков и, испортив все, что было и как было возможно на бронепоезде, с трофеями: пулеметными лентами, запасом патронов, возвращаются назад. Отряд воспрянул духом, но положение его весьма мало изменилось. Он продолжал ждать помощь.

В отряде не знают, что подвезенный к Батайску Юнкерский батальон атаковал красных и потерпел неудачу; что атаки его, столь малочисленного, не могут быть успешными, так как красных масса и они всякую атаку его парализуют ударом ему во фланг со стороны м. Батайск, и под наконец, батальон уже не атакует, а отбивает атаки красных.

Генерал Марков был с Юнкерским батальоном. Он после неудачных атак держал батальон под огнем противника, думая и надеясь, что Батайский отряд поймет положение и будет прорываться, а он с юнкерами окажет тогда ему возможную поддержку. Но этого не произошло: отряд оставался в районе вокзала и там ждал помощь.

За день потеплело. Ветер ослаб. Пошел снег и белой пеленой покрыл землю. Наступила ночь.

Юнкерский батальон отведен за р. Бейсужок. Между ним и Батайским отрядом 4–5 верст и большие силы красных. Генерал Марков приказал батальону быть в полной готовности и немедленно перейти в наступление, как только обнаружится попытка отряда к прорыву.

Ночь на 2 февраля. Батайский отряд окружил себя постами и дозорами и сосредоточил все свои силы у самого вокзала, чтобы дать отдых в тепле и, главное, поесть. Было видно, что противник решил дать отдых и своим, так как отвел свои части в местечко или собрал их в зданиях железной дороги, выслав свои дозоры.

Полковник Ширяев собрал всех начальников и обсудил с ними создавшееся положение. Потери отряда за день боя – до 35 человек, из которых 6 чел. убитых и 5 тяжело раненных. Запас патронов к концу дня, несмотря на значительное пополнение трофейными, однако, совершенно недостаточен, если бой будет такого же напряжения, как минувший. В отряде всего 140 бойцов. Настроение бодрое, но силы противника подавляющие: их насчитывают не менее как в 3000 человек. Удерживать ли за собой вокзал? Это имеет смысл только в одном случае: если вообще нужно во что бы то ни стало отстоять весь железнодорожный узел, а для этого неизбежно нужно владеть и м. Батайск. В перспективе – большой бой, в который должны будут быть вовлечены значительные силы армии. Несколько дней раньше говорили, что в случае оставления Ростова армия отойдет на Кубань вдоль железной дороги и что для этого отхода готовились составы, но возможно ли это теперь? Пришли к заключению: прорываться из окружения и в менее опасном направлении, т. е. на восток.

Был разработан план прорыва. Его расчет на слабую бдительность красных. Главная опасность может быть только со стороны тех частей противника, которые находятся в северной части станции. Отряд был разбит на 3 группы, и каждой дана определенная задача. Первая – в 40 человек, Ударный дивизион, с ротмистром Дударевым во главе, должна прикрыть отход отряда с севера. Для этого она должна выйти в районе самой станции на дорогу на Ольгинскую и по ней двигаться на восток. Если у противника будет поднята тревога, группа задерживает его. Через полчаса после выступления первой группы выступает вторая – главные силы, в 50 человек, во главе с полковником Ширяевым, с ранеными. Она идет от вокзала прямо на восток и уходит в степь. Третья – морская рота – 40 человек остается на вокзале после ухода 2-й полчаса и затем оставляет его, уходя любым благоприятным в обстановке момента путем. Условлено – если 1-я группа вынуждена будет вступить в серьезный бой, другие придут ей на помощь, и что после оставления станции каждая группа идет на разъезд Заречная самостоятельно.

Это совещание на короткое время было прервано неожиданностью: вся станция, бывшая до этого погруженной в темноту, вдруг осветилась электрическими фонарями. Но быстро все фонари в расположении отряда были разбиты ружейными выстрелами, в то время как расположение красных оставалось освещенным. Для отряда стало лучше наблюдение.

В 22 ч. группа ротмистра Дударева выступила. К этому времени ранее высланные дозоры не только донесли о слабом охранении и наблюдении со стороны противника, но одному из них даже удалось встретиться с дозором красных, выдать себя за таковой же красный дозор и узнать месторасположение застав красных. Группа спокойно прошла ближе к Батайску на указанную дорогу. Встретившему ее дозору красных заявила себя, как заставу, высланную на восточную окраину станции, и без единого выстрела ушла в степь. 2-я группа спугнула караул или разведчиков красных за каменной стеной, отделявшей линию железной дороги от степи. Она с большим усилием пронесла раненых под вагонами стоявших на путях составов и через обвалившуюся часть стены удалилась в степь. 3-й группе пришлось оставаться на вокзале полчаса при полном спокойствии кругом, но в ней произошел неприятный и волнующий эпизод: капитан И., который в минувшем бою руководил ротой, проявил большую нервность, передававшуюся другим. Старший лейтенант Ивлиев, вступивший в командование морской ротой после ранения капитана 2-го ранга Потемкина, отстранил капитана И. от руководства ротой и назначил штабс-капитана Федорова, так же как и капитан И. офицера 2-го Офицерского батальона. Штабс-капитан Федоров вывел роту с вокзала в южном направлении, а затем повернул ее и обошел станцию с востока. На вокзале были оставлены тела убитых, вынести которых не представлялось возможным.

Ротмистр Дударев повел свою группу на разъезд Заречная и благополучно довел ее. Штабс-капитан Федоров также пошел туда, но взял левее и натолкнулся на охранение Юнкерского батальона, открывшее огонь и ранившее двух моряков; только капитан И., воспротивившийся решению штабс-капитана Федорова, ушел с четырьмя ротами в направлении на Нахичевань. Группа полковника Ширяева, несшая раненых и выбившаяся из сил, не пошла прямо на Ростов, а направилась по дороге на станицу Ольгинскую, в которую пришла во второй половине дня, а в Ростов – на следующий день. В пути от нее отстало 4 человека.

Поразительно вел себя капитан 2-го ранга Потемкин; раненный в голову, лишившись глаза, преодолевая головную боль, он, когда люди выбивались из сил, неся раненых, сам помогал нести их. Несколько часов до этого, он, раненный на вокзале, хотел застрелиться, но у него отобрали револьвер. Теперь он спасал других. Его имя еще раз будет упомянуто в истории, в конце, когда армия оставляла Крым и когда он помог погрузиться на пароход батарее, принимавшей участие в боях у Батайска.

* * *

Генерал Марков был очень рад благополучному выходу Батайского отряда, за который он нес ответственность. Генерал Корнилов наградил всех Георгиевскими отличиями.

2-3 февраля красные неоднократно вели наступление на Юнкерский батальон, отбиваемые им с поддержкой Юнкерского артиллерийского взвода. Генерал Марков находился с юнкерами, и это укрепляло дух и упорство их. В ночь на 3 февраля он отвел батальон на позицию ближе к Ростову. Здесь Юнкерскому артиллерийскому взводу приказано было спустить орудия с платформ и поставить на позицию. Сам генерал Марков помогал работать.

Погода изменилась: снова мороз, холодные ветры. Спасения от них нет. Речные барки, будки для склада инструментов – удел немногих.

Для большинства – снежные окопы. Красные тревожат непрерывно.

И вот в такой обстановке создавалась глубокая любовь и преданность юной молодежи к генералу Маркову. Он понимал их чувства, но и понимал, что им нужен отдых. Батальон уже потерял больше 20 человек убитыми и ранеными и столько же заболевшими.

4 февраля. На смену вызывается 2-й Офицерский батальон полковника Лаврентьева, всего лишь две роты в 40 и 47 штыков, под командой полковников Семенова и Зудилина. Выданы патроны по 150 шт. на человека и два Льюиса.

Батальон шел пешком. Снег, несомый сильным, морозным ветром, бил в лицо. В сумерках он остановился у эшелона, в некоторых вагонах которого у маленьких костров грелись юнкера. Полковник Лаврентьев выстроил роты. «Для встречи начальства», – подумали офицеры. К батальону подходили трое. Впереди некто, казавшийся высоким, в высокой, белой папахе, в поддевке. Кто подходил, никто не знал, а погон в темноте видно не было. Полковник Лаврентьев подал команду:

– Здравствуйте, господа офицеры! – громким, четким голосом поздоровался с выстроившимися идущий впереди, и, как-то инстинктивно, все ответили:

– Здравия желаем, Ваше превосходительство!

Затем он сказал:

– Перед вами бывший начальник штаба Юго-Западного фронта – генерал-лейтенант Марков. Вас я призвал сюда, чтобы сменить юнкеров; они не втянуты в боевую жизнь, им тяжело и еще в такую погоду. По другую сторону моста стоят 5000 человек большевистской сволочи. Уверен, что вы с ними справитесь и удержите позиции. Полковник Лаврентьев, приступите к смене!

Смена прошла быстро.

– Если бы не генерал Марков, мы бы здесь пропали. Он всегда был с нами, подбадривал нас… – говорили иззябшие юноши.

Такая аттестация генерала Маркова вполне гармонировала с первым впечатлением от него на офицеров.

Сменен был и Юнкерский артиллерийский взвод офицерским другой батареи.

С 5 по 8 февраля роты 2-го Офицерского батальона с поддержкой меткого огня артиллерийского взвода отбивали ежедневные наступления красных. Открытая местность облегчала их задачу.

Последние бои у Ростова

7 февраля Донской атаман генерал Назаров сообщил генералу Корнилову, что он более не задерживает Добровольческую армию. Генерал Корнилов теперь был свободен в своих решениях и решил оставить Ростов в ночь с 9 на 10 февраля, дав своей армии два дня на окончательные сборы в поход и задачу – отстаивать в течение этих дней город.

Предполагаемый раньше путь ухода армии на Кубань вдоль Владикавказской железной дороги теперь был отставлен и оставался один – на восток, в степи, с переходом р. Дон у станицы Аксайской. Добровольцы, однако, не знали о планах командования, как не знали и о времени оставления Ростова, но их предположения были весьма недалеки от действительности. Исключительно тяжелая обстановка и полное отсутствие представлений о дальнейшей судьбе армии, уходящей в степи, тем не менее не вселяли в них психоза бессмысленного ухода, поражения, бегства. Они оставались первыми и полностью доверившимися вождю.

7 февраля на всех направлениях от Ростова продолжались бои с наступающим противником. У станции Хопры положение ухудшилось: на отряд генерала Черепова давили огромные силы, вынуждая его к отходу. Казаки станицы Гниловской, отчаявшись отстоять станицу, стали расходиться по домам. В отряд выслана морская рота.

8 февраля красные продолжали наступать, но продвижение их сдерживалось добровольцами и шло медленно.

К северо-западу от Ростова, в направлении на м. Султан-Салы, ростовская и георгиевская роты, уже более месяца находившиеся в боях, с трудом сдерживали красных. Их сменил 3-й Офицерский батальон, которому приказано, не ввязываясь в серьезный бой, отходить, но остановиться, не доходя железной дороги, и удерживать там позицию. Левее батальона в первый раз был выдвинут на боевую линию Студенческий батальон, поддерживающий влево связь со Школой прапорщиков, позиция которой доходила до Темерника. Красные, атаковавшие 3-й батальон, были им решительно отбиты. Студенческий батальон также остановил их наступление. Так как к наступлению ночи не было заметно, чтобы красные готовились повторить наступление, Студенческий батальон был отведен в Лазаретный городок.

К концу дня фронт проходил в непосредственной близости к Ростову. В Лазаретный городок был отведен Корниловский ударный полк, кроме одной роты.

* * *

На 9 февраля на позициях оставались следующие части:

3-й Офицерский батальон и Школа прапорщиков – в направлении на Султан-Салы.

Партизанский отряд есаула Лазарева – Темерник.

Морская рота, Корниловская рота и Партизанский отряд сотника Грекова – в направлении на ст. Хопры.

2-й Офицерский батальон – за р. Дон в направлении на Батайск.

Кроме 3-го батальона, все остальные части были подчинены генералу Маркову, на которого легла обязанность защиты Ростова в течение всего 9 февраля. Две 2-орудийные батареи стояли на позициях в направлении на Хопры и Батайск.

В резерве у генерала Маркова был 1-й Офицерский батальон и взвод Юнкерской батареи. Кроме того, в распоряжение его поступил Чехословацкий батальон с Русско-галицким взводом, общей численностью до 250 человек, занявший фронт вдоль реки Дон, обеспечивая Ростов и Нахичевань с юга.

Чехословацкий батальон был сформирован капитаном Немечеком из взятых в войну в плен чехов и словаков; Русско-галицкий взвод – до 35 чел. – из пленных галичан. Эти славяне поступили добровольно в Добровольческую армию для борьбы за освобождение от большевиков старшей сестры славянства – России. Для них общеславянский гимн «Гей, славяне…» был не простой песней.

Штаб генерала Маркова на вокзале. Генерал Марков отдает распоряжения к упорной обороне города в течение дня 9 февраля. Он предусматривает возможность восстания местных большевиков. Он подготовляет и оставление города и в связи с этим уничтожение и порчу всего, что потом может служить для красных в военном отношении.

По его приказанию ледокол на р. Дон развел пары и стал ломать лед на реке. Разведен железнодорожный мост. Батарея, стоявшая у ст. Заречная, переведена на ростовский берег реки. Дабы красные со стороны Батайска не могли подвезти свои орудия на платформах ближе к городу и обстреливать его, он приказывает взорвать железнодорожное полотно и маленький железнодорожный мост.

Эту задачу генерал Марков лично поручил начальнику подрывной команды 1-го Офицерского батальона, старшему портупей-юнкеру Козлову, дав ему срок – первая половина ночи на 9 февраля. Для этой цели, как и для других взрывов, команде было дано 11 ящиков пироксилина. Пироксилин оказался отсыревшим. За сушку его взялся сам юнкер Козлов: он сушил его в помещении кондукторской бригады, в голландской печи, оставаясь там один. Работа, крайне опасная, была благополучно завершена. С темнотой, под прикрытием 2-го батальона, подрывники заложили заряды и произвели ряд взрывов, сделавших должное разрушение.

9 февраля. Ночь прошла сравнительно спокойно, но все части находились в полной готовности. Вели разведки по всем направлениям. Всюду ходили дозоры. Усиленное число выставленных постов. А с рассветом на всех подступах к Ростову начался бой.

Под орудийный гул большой Ростов агонизировал. Жители прятались по своим норам.

К орудийной стрельбе, особенно сильной со стороны красных, к разрывам их снарядов весь день присоединялись другие взрывы: взрывали железнодорожные стрелки и сооружения, подрывали паровозы. Не обошлось без жертв: взрывом был убит инженер-путеец поручик Лысенко.

Чины Технической роты, расставшись со своими паровозами, с железнодорожным депо, со службой связи, несомой ими до сего времени, группами уходили на место их сбора, в Лазаретный городок. У вокзала они заходили на питательный пункт, все еще продолжавший работать, который обслуживали дамы и девушки, переживавшие неописуемый ужас и страх за себя и за всех. «Снимите погоны!», «Куда вы пойдете? Оставайтесь», – умоляли они. Их сердечно благодарили и уходили.

Красные наступали по трем направлениям и огромными силами. Их отбрасывали. В середине дня они стали теснить юнкеров Школы прапорщиков и уже ворвались было в Темерник, но подошла 3-я рота 1-го Офицерского батальона со взводом Юнкерского батальона и отбросила красных. Артиллерийский взвод разметывал их бесформенные цепи, заставив отойти далеко.

В это время неудержка на юго-западном фасе Темерника у партизан. 3-я рота направляется туда с полученным предупреждением: «не обстрелять корниловцев». Когда рота вышла на окраину, к ней уже подходила чья-то цепь. Посланный для выяснения поручик Успенский, только подойдя к ней на расстояние менее 100 шагов, разобрал, что это красные. Рота открыла огонь и заставила красных залечь. Противников разделяло небольшое расстояние и овраг.

Один эпизод в памяти участников этого боя. На Темернике к роте присоединился высокий старик с длинной белой бородой. Теперь, находясь в цепи, старик не ложился, продолжал стоять во весь свой богатырский рост, всматривался в цепь противника, вскидывал винтовку к плечу и спускал курок. Затем – прикладывал ладонь к глазам и будто проверял произведенный им выстрел. Долго стрелял старик и странна была его неуязвимость, его холодное спокойствие. Расстояние между цепями не превышало 300 шагов. Наконец старик упал навзничь и остался лежать на снегу. Он был убит наповал. Недалеко от него пал убитым хорунжий Фаддеев.

Огонь усиливался. Красные готовились к атаке.

В это время на северной окраине Темеринка положение резко изменилось к худшему. Шесть орудий красных обрушились своим огнем на Юнкерский артиллерийский взвод, открывший огонь по перешедшей в наступление красной пехоте. Взвод вынужден был менять позицию, но пока это делал, цепи противника уже были саженях в 300 от Темерника. Их батареи засыпали снарядами юнкеров Школы прапорщиков справа от взвода и партизан – слева. Партизаны стали отходить. Однако взвод открывает огонь.

Наступал вечер. Кругом стрельба. По взводу щелкают пули. В нескольких местах Темерника начались пожары, вызванные разрывами снарядов красных. У одного орудия заклинилась граната. И поручик Казамли, командир взвода, приказывает взводу взяться за передки. В этот момент прискакал разведчик с приказанием отходить к вокзалу. По снявшемуся с позиции взводу неслась пулеметная очередь красных.

* * *

Три роты 1-го Офицерского батальона стояли в районе вокзала. Над ними иногда посвистывали пули: большевики поднимали голову. В направлении выстрелов быстро уходили дозоры. Пойманных не щадили. К вечеру особенно частая стрельба была в тылу частей, стоявших вдоль дороги на Таганрог; туда продвинулись две роты батальона. Темнело. Невдалеке проскакала в тыл 2-я батарея. В порядке прошла Корниловская рота. Затем отряд сотника Грекова. Впереди оставалась Морская рота с бронеавтомобилем. Но подходит и она. Роты батальона идут к вокзалу. Нет только 3-й роты, которая до наступления вечера принуждала красных лежать на голом, снежном поле. Приказание об отходе ей привез есаул Лазарев, добавивший к этому, что его отряд отходит под давлением.

Момент передачи приказания совпал с моментом начавшейся атаки красных. Отход роты стал невозможным: сначала нужно было отбросить противника. Огонь достиг большой силы. Большевики попятились И залегли. Рота начала отход по частям. Отход по рабочему району был исключительно трудным: цепи роты, шедшие гуськом по улицам, прижимались к домам, встречались выстрелами из домов. А сзади вбегали в Темерник красные и обстреливали улицы продольным огнем. Спас роту дым пожаров…

* * *

Все части получили указания, куда им следовать. В Лазаретный городок были направлены: Корниловская рота, Школа прапорщиков, 2-я батарея и за ней туда же – взвод Юнкерского батальона. Остальные части должны собраться в Ростове на углу Таганрогского проспекта и Садовой улицы. 1-й Офицерский батальон отходил от вокзала последним, а последней ротой в нем – 3-я, подошедшая к вокзалу, когда уже все части ушли.

2-й Офицерский батальон, стоявший за р. Дон у ст. Заречная, в течение дня отбил наступление красных от Батайска и остановил их наступление со стороны станицы Гниловской, где они перешли Дон по льду. С наступлением ночи батальон получил приказание идти по левому берегу Дона в станицу Ольгинскую.

3-й Офицерский батальон оставался в районе ст. Нахичевань с задачей упорно сдерживать противника впредь до получении приказания из Штаба армии.

* * *

Потухли огни в домах и на железной дороге. Уже никого не было на питательном пункте. Раздаются выстрелы. Взвод Юнкерского батальона спешит в Лазаретный городок кратчайшей дорогой. На железнодорожном переезде он находит брошенные два орудия 2-й Офицерского батальона. Батарея, видимо, была обстреляна местными большевиками. Юнкера хотели взять орудия с собой, но командир взвода запретил.

Разными дорогами шли туда же части Чехословацкого батальона.

* * *

3-й батальон, с поддержкой влево от него стоявшей Школы прапорщиков, в течение всего дня отбивал наступления красных. Наступала ночь, и, казалось, ничто не предвещало возможность возобновления наступления. Школа ушла в Лазаретный городок, а батальон оставался в ожидании приказания. Оно было получено около 21 часа. Под прикрытием своей 4-й (Гвардейской) роты он стал вытягиваться по дороге. Неожиданно красные «накопали» роту. Произошла короткая стычка на полотне железной дороги, закончившаяся отбитием красных. Батальон же в это время остановился и был готов оказать поддержку своей роте. Этот эпизод задержал батальон более чем на полчаса.

Гвардейцы потеряли 16 человек убитыми и ранеными.

* * *

Штаб генерала Корнилова весь день 9 февраля находился в Ростове и лишь вечером перешел в Лазаретный городок, где собирались главные силы армии. В течение ночи армия должна была сосредоточиться в станице Аксайской, а утром начать переправу через р. Дон. Об этом известно было лишь старшим начальникам. В станицу заблаговременно был отправлен по железной дороге эшелон с огнеприпасами и необходимым имуществом. Туда ушла Техническая рота и Ударный дивизион, которым приказано сделать должные приготовления для перехода армии через реку и набрать подвод для перегрузки на них груза из эшелона. Полковник Миончинский, беспокоясь за свою батарею, в которой было 5 орудий, отправил в станицу свою команду.

Станица Аксайская прикрывалась с запада Партизанским отрядом имени генерала Корнилова и другими мелкими отрядами с орудием, обслуживаемым юнкерами 1-й батареи.

Последние решения

Ростов оставляется Добровольческой армией. Об этом не объявлялось открыто, но для всех это было ясно. Ясно было и то, что армия уходила, в сущности, в полную неизвестность, как в смысле цели, так и направления. То, что она уходила в степи, так как иного пути не было, говорило о предстоящих трудностях и лишениях. Зима в степях, с ее морозами и внезапными оттепелями и, как следствие, непролазной грязью, только усугубляла трудности и лишения.

Не было и сомнений, что враг не оставит армию в покое и будет ее преследовать. Будут бон, будут большие переходы от одного населенного пункта до другого, с кратковременными в них остановками. Каковы должны быть физические силы бойцов, чтобы преодолеть все это? Какова должна быть вера в вождя, чтобы следовать за ним? Каковы должны быть моральные силы, чтобы не пасть духом?

В армии к этому времени были многие сотни больных, раненых, прикованных к постели бойцов. Для них поход, даже на повозках, мучителен. Как быть с ними? Оставить их армия не могла, а если кого и не могла взять с собой, то должна их устроить так, чтобы им не грозила насильственная смерть от врага. Это провести удалось: среди жителей Ростова и Нахичевани нашлись человеколюбивые и милосердные люди, которые с риском решили укрыть у себя раненых и больных и заботиться об их здоровье. В возможной тайне это и было сделано с теми, кто пожелал оставаться. Остальных в числе около 200 человек армия брала с собой.

В армии было не менее пятой части ее состава – юной молодежи. Можно было думать и надеяться, верить и быть уверенным, что у бойцов зрелого возраста найдутся силы выдержать поход, но нельзя быть уверенным относительно молодежи. Генерал Корнилов решил освободить ее от службы, предложив каждому юноше самому сделать выбор: или с армией, или оставаться, причем объявил, что решение оставаться не только не будет сочтено за измену, но даже не будет поставлено в упрек.

Это решение генерала Корнилова в частях должны были объявить их начальники. С тяжелым сердцем, с тревогой выполнили они это решение.

В Студенческом батальоне…

В ней молодежь – не кадеты, не юнкера, а просто учащаяся молодежь, случайно взявшая винтовку в руки. Генерал Боровский беспокоится за судьбу своей части: быть ей или не быть! Он знает настроение молодежи, но беспокоится за судьбу ее в походе.

Приказание: батальону построиться!

К строю подошел генерал Боровский и коротко, отрывисто сказал своим «детям»:

– Предоставленной мне властью освобождаю вас от данного вами слова. Вы свой долг уже выполнили, охраняя Ставку и город. Кто из вас хочет остаться в батальоне, оставайтесь. Но… раньше, чем окончательно решить, вспомните еще раз о ваших семьях… Мы уходим в тяжелый путь. Так решили ваши вожди. Придется пробиваться по степям и горам… Нести жертвы… Быть может на время мы уйдем далеко от ваших родных мест… Подумайте!

Тяжелая минута внутренней борьбы чувств…

– Кто решил остаться дома, выйдите из строя!

Вышли единицы. (Вечером почти все вернулись в батальон.)

– Направо сомкнись!

Чувство любви к Родине, пламенное желание ее освобождения, стремление быть «в рядах Российской рати», «всенародного ополчения»… «как 300 лет назад» в сердцах молодежи победили все остальные чувства.

Не пройти мимо, не отмахнуться от этого примера многим и многим более крепким физически, более зрелым по возрасту, более опытным в жизни… забывшим Историю своей Родины и решившим спасать свои жизни в мимикрии под обывателя и, как кроты, – забираться в норы.

Одиночки ушли и из других частей.

Тяжелое, давящее душевное состояние среди 200 человек молодежи Студенческого батальона моментально прошло. Зашумели помещения бодрыми голосами, приготовлениями к походу. На короткие минуты замолкли юноши, когда писали своим родным о своем решении – втором по счету за полтора месяца: первое – «я поступаю в Студенческий батальон» и второе – «я иду с Добровольческой армией».

Оставил в Ростове письмо и генерал Алексеев. В нем он писал:

«Мы уходим в степи. Можем вернуться, если на то будет милость Божия. Но нужно зажечь светочь, чтобы была хотя одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы».

Это – смысл того, что предпринимала Добровольческая армия. Вот идея, которая только и могла быть для армии в тот трагический момент.

Об исходе армии должна была знать вся Россия. С этой целью в Ростове было оставлено несколько офицеров с задачей пробраться в Москву, Петроград и другие города и там сообщить об этом.

* * *

Ночь. В Лазаретном городке главные силы армии, непосредственно прикрываемые 3-м Офицерским батальоном. В Ростове группа с генералом Марковым.

Время приближается к 21 часу.

Еще немного и – в поход!

Первый поход Добровольческой армии

Этот поход получил название Кубанский, потому что совершен он был главным образом на территории Кубанской области; Корниловский, потому что всю наступательную часть его армия совершила под командой генерала Корнилова, и Ледяной, так как не один день этого похода прошел в исключительно тяжелых климатических условиях.

Оставление Ростова

Ночь с 9 на 10 февраля 1918 г. Ростов погружен в темноту; в домах не видно света. Город мертв; на улицах редкие, куда-то пробегающие люди.

Холодный ветер, несущий сухой снег и городскую пыль. Кое-где раздаются ружейные выстрелы, и они кажутся зловещими.

Только на углу Таганрогского проспекта и Садовой улицы оживление: там собрались небольшие колонны войск, всего, может быть, человек до 500. Для иного эта жизнь кажется страшной, роковой, безумной: собравшиеся люди, не желающие укрыться от непогоды в больших, теплых, уютных домах, не желающие скрыться от ожидаемого врага за кирпичными стенами домов, кажутся обреченными. Но эти люди сделали вызов и страшной ночи, и зимней непогоде, и надвигающейся опасности. Они сделали его сознательно и с целью.

Легкий гул разносится над колонной войск. Слышны команды, распоряжения… Ею руководит воля вождя; ею распоряжается в большой белой папахе генерал. Его голос наиболее громок, тверд, категоричен…

Вот стоит бронеавтомобиль. «Когда колонна тронется – взорвать!» – приказал генерал.

Вот стоит 1-й Офицерский батальон, и около него пыхтят несколько грузовых автомобилей, на которые грузятся пулеметы.

– Это еще что? Да вы с ума сошли? – в недоумении остановился у грузовиков генерал Марков. – Перегрузить на лошадей!

Генералу Маркову доложили о невозможности в настоящее время найти лошадей и повозки.

– Чушь! – коротко бросил он и, круто повернувшись, зашагал к столбу с пожарным сигналом. Под ударом рукоятки нагайки зазвенело разбитое стекло. Генерал Марков обернулся и крикнул полковнику Борисову, требуя от него отправления людей по домам для отыскивания повозок. Не прошло и 15 минут, как из темноты появилась пожарная команда. Лихой бранд-майор смело пробирался сквозь толпы людей и автомобилей, пока не поравнялся с генералом Марковым.

– Стой! – приказал генерал. – Распрячь лошадей!

Напрасно протестовал бранд-майор. Великолепные, холеные пожарные кони стали в строй пулеметной команды 1-го Офицерского батальона. Извощичьи пролетки и частные экипажи, обратясь в пулеметные двуколки, заменили никчемные грузовики.

* * *

Было около 22 часов, колонна стала вытягиваться на Нахичевань. Молча, спокойно… Загремела батарея. От тронувшейся колонны стали отбегать по разным направлениям фигуры, те, которые пришли проводить своих родных, своих братьев и сестер.

В арьергарде шел 1-й Офицерский батальон. Раздался взрыв, резко нарушивший тишину. Это был взорван бронеавтомобиль. Его офицеры едва успели вытащить из машины своего командира, не желавшего расстаться с машиной.

Колонна шла на станицу Аксайскую. По выходе из Нахичевани дорога стала тяжелой: местами снежные заносы преграждали путь. Приходилось помогать коням. Вслед колонне неслись редкие пули…

* * *

В Лазаретном городке большое оживление: все его улицы заполнены войсками, батареями, повозками, пролетками… Сидящие на подводах люди с багажом нервничают, кричат… Вот большой обоз со спокойно стоящими и лежащими людьми, укрытыми с головы до ног; это раненые, не пожелавшие расстаться с армией.

Томительное ожидание под звуки ружейных выстрелов. Подошла колонна 3-го Офицерского батальона. Все в сборе.

Из флигеля вышел генерал Корнилов. Стоявшие до этого спокойно перед флигелем зашевелились. Несколько человек вскочило на коней и в руке одного из них в темноте взвился национальный флаг.

– С Богом!

Было около 23 часов. Генерал Корнилов пошел пешком, а за ним генералы Деникин, Романовский, Эльснер и др. Тут же в коляске ехал генерал Алексеев: ему около 60 лет, и он нездоров. С ним вся казна Добровольческой армии – около 2 миллионов рублей.

Стали вытягиваться части, обозы в указанной последовательности.

– На молитву шапки долой! – скомандовал генерал Боровский.

Студенческий батальон истово осенил себя крестом, тронулся в свою очередь.

Строй батальона, едва он вышел за городок, скоро нарушился. Непривычная к походу молодежь под тяжестью несомого груза стала быстро уставать; фляги опустели. Но вот на переезде через железную дорогу кони не смогли перетянуть орудия, и у молодежи нашлись силы, чтобы помочь упряжкам. Наконец, впереди показались огоньки станицы Аксайской; надежда отдохнуть, согреться.

После короткой остановки Студенческий батальон вошел в станицу и расположился в здании школы. С оживлением рассаживалась молодежь за столь знакомые им парты и немедленно принялась утолять голод, уничтожая выданное перед походом. Но – одолевал сон, и многие засыпали с недожеванной колбасой во рту.

* * *

Следуя за какими-то повозками, шел Офицерский батальон. У входа в станицу после четырехчасового похода повозки остановились; остановился и батальон. Люди значительно устали, продрогли, проголодались: ведь накануне целый день были в бою. Все с нетерпением ждали квартирьеров. Время шло… Томительное ожидание делает людей неразговорчивыми, озлобленными. Но вот, наконец, из темноты кто-то окликает батальон: квартирьер. Батальон обходит продолжавшие стоять повозки и втягивается в улицу станицы. Улица запружена обозами, орудиями. Строя уже нет: все идут вразброд. На станционной площади, менее забитой, части быстро приводятся в порядок. Если, не дай бог, исполнение приказа не понравится кому-либо из ближайшего начальства, команда будет повторяться, пока выполнение не удовлетворит его.

– 3-й взвод, в полевую заставу! – отдается приказ командира роты.

Офицеры взвода отказываются верить своим ушам. Им кажется, что они уже не в состоянии выполнить приказание: опять куда-то идти в темную ночь, в окружающую воющую метель. Командир взвода невозмутим: он поворачивает свой взвод, который снова, пробираясь между подводами, идет в ту сторону, откуда пришел, и останавливается за станицей на каком-то бугорке, в сотне шагов от железной дороги, неподалеку от грунтовой дороги на Ростов.

По дороге, увязая в снежных сугробах, движутся еще отдельные повозки и небольшие группы. До самого утра пробирались хвосты отставших. Кто-то в штатском отрекомендовался офицером, желающим присоединиться к Добровольческой армии…

Погода стала меняться к лучшему: постепенно стих ветер, прекратился снег… Утро стало яснее и мягко-морозное.

Переправа через Дон

10 февраля. Техническая рота проработала на переправе всю ночь, подготовляя спуск к реке для проезда батарей и обозов, устраивая настил с берега на лед. Стучали кирки по обледенелой земле, рубили и сколачивали доски, бревна. Рассыпался на спуске песок… Лед на реке достаточно крепок, чтобы выдержать тяжесть орудий. Однако чины Юнкерской батареи предусматривают худшее и приготовляют доски.

Еще затемно Дон перешли – конный дивизион полковника Гершельмана и Партизанский отряд сотника Грекова, которые должны были: первый – обеспечивать армию с востока, второй – с запада, в сторону Батайска. За ними группа квартирьеров.

С утра стали переправляться части и обозы по указанной очереди. Техническая рота оставалась на переправе для поддержания порядка и оказания нужной помощи. Рано утром пришел генерал Марков. Он был в серой куртке с генеральскими погонами, в большой белой папахе, в бриджах с генеральскими лампасами и с плеткой в руке.

– Ну, как, полковник? Все идет по-хорошему? – громко обратился он к командиру Технической роты. Генерал Марков надолго задержался у переправы. Иных грозно призывал к порядку и спокойствию, других подбадривал; отпускал шутки.

Переправу главных сил начал генерал Алексеев, который пешком, опираясь на палку и ею как бы ощупывая крепость льда, перешел Дон.

Генерал Корнилов, выйдя из дома, прошел некоторое расстояние пешком, пока ему и генералу Романовскому не подвели коней.

– Кто вы и куда направляетесь? – спросил генерал Корнилов вышедшего из боковой улицы офицера.

– Поручик В., командир взвода 1-й роты 1-го Офицерского батальона. Ищу свою роту, – последовал ответ.

Генерал Корнилов строго посмотрел на командира взвода, потерявшего свой взвод.

– Передайте командиру роты, что я отрешаю вас от командования взводом. Свою роту вы найдете… – и указал направление.

Поручик Б. действительно нашел там, где указал генерал Корнилов, свой батальон. Он доложил командиру роты, полковнику Плохинскому, о случившемся, который посмеялся над неудачником: он знал, что поручик Б. отстал ночью, помогая артиллеристам вытаскивать из канавы застрявшее орудие. Этот маленький случай показал всем, что требование генералом Корниловым дисциплины и порядка остается в силе в любой обстановке.

Генерал Корнилов со своим конвоем, верхом, переехал Дон и, остановившись на другом берегу, пропускал проходившие части, здороваясь с ними. Прошел Юнкерский батальон, не более чем в сто штыков, и Студенческий батальон, раза в три большей численности. Поразительно бодрый вид имела молодежь, подкрепившаяся завтраком – сладким чаем с белым хлебом и маслом, о чем позаботился генерал Боровский.

Подошла очередь и 1-й батареи. К переправе она была совершенно готова. С трудом мобилизованные в станице подводы были нагружены снарядами, перегруженными из эшелона и из зарядных ящиков. На подводы же было погружено все то, что можно было снять с орудий и ящиков. Полковник Миончинский предусмотрел все для проведения благополучной переправы. Переправлялась батарея по частям: лошади шли выпряженными, по одному катились на руках орудия и ящики, по одной переезжали не сильно нагруженные подводы. Лед потрескивал под тяжестью орудий. Последнее орудие катилось юнкерами по уже выступившей на лед воде и по команде «бегом марш!» К великой радости юнкеров, от которых валил пар, переправа 5 орудий, зарядных ящиков, передков и всех подвод прошла благополучно.

Наконец дошла очередь и до 1-го Офицерского батальона, снявшего свои заставы, которые с высокого берега реки могли наблюдать движение армии к станице Ольгинской. «Картина была чудесная: по гладкой белой степи ползла из Аксая черная, бесконечная лента людей, повозок. Шли и шли и, казалось, что никогда не кончится эта живая лента, освещенная солнцем. Вот видна станица Ольгинская, куда втягивалась голова ленты», – записано в воспоминаниях. Офицеры в эти минуты совершенно не думали о дальнейшем. Для них пока все очевидно: армия идет в Ольгинскую. Неизвестность впереди, за станицей, скрываемая холмами.

С рассветом на дорогу, по которой шла армия, вышла небольшая колонна пехоты. Это 2-й Офицерский батальон, проделавший свой ночной путь вдоль южного берега реки от ст. Заречная. Труден был марш для него: без дороги, по сугробам снега, кучам камней, бревен, через опрокинутые лодки. Батальон шел, видя на противоположном возвышенном берегу темные, без огней, силуэты Ростова и Нахичевани, для части чинов его – родных городов.

Последними перешли Дон у Аксая части партизан, прикрывавшие его. Несколько взрывов подорвали полотно железной дороги. В 11 час. ушла с переправы и Техническая рота.

Красные не преследовали армию; лишь два аэроплана пролетели над колонной на большой высоте и сбросили несколько бомб, разорвавшихся далеко в стороне.

* * *

От р. Дона до станицы Ольгинской было верст пять. Дорога шла по дамбе, была утоптана прошедшими частями, и люди шли бодро.

В строю одной из рот оказалась неожиданно какая-то девушка, женщина-прапорщик. Она шла, спотыкаясь в непривычных для нее сапогах, с большим вещевым мешком за спиной, недостаточно подтянутым и поэтому стеснявшим и затруднявшим движение; винтовку несла на ремне, охватывавшим одновременно и мешок, что было совсем тяжело и неудобно. Вся ее высокая, неестественно согнувшаяся фигура выражала явное изнеможение. Она напоминала затравленного и перепуганного звереныша. Один из офицеров предложил ей взять ее мешок. Она посмотрела с испуганным недоверием и надеждой и нерешительно отдала мешок. До Ольгинской оставалось еще полпути – мало для молодого офицера, но – как много еще для нее! Казалось, вот-вот она свалится. Пришлось облегчить ее и от винтовки.

Все это видел командир взвода, не допускавший ни малейшего нарушения порядка в строю.

– Да какой же ты солдат (он, произведенный в офицеры из рядовых, ко всем обращался на ты), если отдал свою винтовку! – сказал он женщине-прапорщику. В его голосе слышалось искреннее негодование.

Взвод рассмеялся над тоном своего командира, но девушка, видимо, приняла этот смех как издевательство над нею. С видом горького упрека, сверкнувшего в ее глазах, она вырвала у офицера свою винтовку и мешок…

В станице Ольгинской

После полудня 10 февраля вся армия сосредоточилась в станице, расположившись на широких квартирах. Богатая станица, находившаяся до сего времени в стороне от мест боев, радушно встретила непрошеных постояльцев. Люди досыта наелись и быстро улеглись спать. Сон был долгий, крепкий и спокойный. Неожиданного нападения врага быть не могло: станица была в степи, и многие версты ровной, покрытой снегом местности отдаляли ее от мест, занятых Красной гвардией: Аксая, Нахичевани, Ростова, Батайска. В непосредственном охранении стали партизанские отряды. Только на следующий день красные со стороны Нахичевани дали несколько орудийных выстрелов, но снаряды разорвались на большом недолете; да их небольшая конная часть атаковала отряд сотника Грекова, но была им отбита с потерей для отряда одного убитым и 3 ранеными.

11 февраля. Все проснулись бодрыми и жизнерадостными. Светило солнце; не было холодного ветра. Значительно потеплело.

Без дела никому не пришлось быть: приводили в порядок оружие, снаряжение. Всюду оживленные разговоры, и прежде всего о том – куда идем? Никто достоверно ничего не знает: передают слухи действительные, выдуманные, передают всякий вздор…

Командир взвода весьма серьезен, не любит болтовни, особенно за делом. Тем паче – нужно его задеть посильнее.

– Мне достоверно известно, что мы отсюда идем на Мервский оазис, – заявляет поручик З. Этот «слух» подтверждают с жаром другие. Командир взвода (ведь и ему как-никак, а интересно) спрашивает:

– Куда? Это где же?

Он офицер из рядовых, никогда не слышал ничего о Мервском оазисе. Все громко смеются. Он выпрямляется и с должным достоинством приказывает:

– Ну, вы, слышь, чистите винтовки, чтобы вас далеко не носило. – Новый хохот. Взвод чистит винтовки очень долго: не смейся над начальством.

Реорганизация Добровольческой армии

В станицу Ольгинскую пришло около 25 отдельных частей: батальонов, рот, отрядов и лишь один полк – Корниловский ударный. Некоторые части насчитывали в своих рядах по несколько десятков человек. Генерал Корнилов свел их в более крупные соединения. В результате армия составилась из следующих частей:

1. Сводно-Офицерский полк.

2. Корниловский ударный полк.

3. Партизанский полк.

4. Особый Юнкерский батальон.

5. Чехословацкий инженерный батальон с Галицко-русским взводом.

6. Техническая рота.

Эти пехотные части в общей сложности имели в своем составе около 3000 бойцов.

7. Два дивизиона конницы – до 200 сабель каждый.

8. Артиллерийский дивизион – 8 орудий.

9. Конвой генерала Корнилова, главным образом текинцы.

Затем был армейский обоз, груженный некоторыми видами продовольствия, запасом винтовок, патронов и снарядов. И, наконец, санитарный обоз – походный госпиталь с несколькими сотнями раненых.

Общая численность армии – едва 4000 человек.

Совершенно бесполезным придатком и грузом для нее был обоз с беженцами.

Сводно-офицерский полк

12 февраля, в 8 ч. утра, на одной из площадей станицы выстраивались все части Добровольческой армии. Три офицерских батальона и Батайский отряд стали рядом. До 11 ч. происходило какое-то странное перемещение людей из одних колонн в другие, в результате чего одни колонны исчезали, но другие росли. Маленькая колонна 2-го Офицерского батальона выросла в несколько раз.

Около 11 час. на площади прекратилось всякое движение. Части подравнялись. Раздалась команда:

– Смирно! Господа офицеры!

Перед ними проезжала группа всадников. Впереди генерал Корнилов, за которым непосредственно ехал казак с трехцветным русским флагом. Генерала Корнилова не все видели раньше, но все сразу же узнали его. Он и национальный флаг! В этом было что-то величественное, знаменательное, захватывающее! Взоры всех и чувства были направлены туда. Те, кто ехал за ним, – люди в шинелях, кожухах, штатских пальто, – не привлекали внимания.

Генерал Корнилов здоровался с частями. Затем на середине площади он слез с коня, а за ним и все остальные. К группе сейчас же подошли старшие начальники, и минут через десять они уже возвращались к своим колоннам.

К трем офицерским батальонам и Батайскому отряду шли трое: один в белой папахе, черной куртке, с плетью в руке. Его узнали: генерал Марков. Двое других были неизвестны. Генерал Марков подошел к строю энергичной, бодрой, молодой походкой и обратился к выстроившимся со следующей речью:

– Не много же вас здесь! По правде говоря, из трехсоттысячного офицерского корпуса я ожидал увидеть больше. Но не огорчайтесь! Я глубоко убежден, что даже с такими малыми силами мы совершим великие дела. Не спрашивайте меня, куда и зачем мы идем – я все равно скажу, что идем мы к черту на рога, за синей птицей. Теперь скажу только, что приказом Верховного главнокомандующего, имя которого хорошо известно всей России, я назначен командиром Офицерского полка, который сводится из ваших трех батальонов, роты моряков и Кавказского дивизиона. Командиры батальонов переходят на положение ротных командиров, ротные командиры на положение взводных. Но и тут вы, господа, не огорчайтесь: здесь и я с должности начальника штаба фронта фактически перешел на батальон!

Едва генерал Марков произнес это, как командир 1-го батальона, полковник Борисов, громко заявил:

– Я считаю для себя невозможным с должности командира полка возвращаться в роту.

Без единой минуты промедления генерал Марков резко оборвал его:

– Полковник! Вы мне не нужны! Назар Борисович (подполковник Плохинский), примите роту!

Затем, не останавливаясь на только что происшедшем инциденте, генерал Марков продолжал:

– Штаб мой будет состоять из меня, моего помощника, полковника Тимановского и доктора Родичева, он же и казначей. А если кто пожелает устроиться в штаб, так пусть обратится ко мне, а я уж с ним побеседую… Вижу, что у многих нет погон. Чтобы завтра же надели. Сделайте хотя бы из юбок ваших хозяек.

На том речь кончилась, и все части разошлись по своим квартирам. Полк был сформирован 12 февраля 1918 г.

С этого дня в месте расположения штаба полка стал развеваться полковой флажок: черный, с белым Андреевским крестом, цветов формы одежды, принятой для полка и установленной комиссией 1-го Офицерского батальона.

К концу дня окончательная организация Сводно-Офицерского полка, как тогда он был назван, свелась к следующему:

1-я рота – из 1-го Офицерского батальона при 4 пулеметах. Численный состав свыше 200 человек. Командир подполковник Плохинский.

2-я рота – из 2-го Офицерского батальона, пополненная частично чинами расформированных Школы прапорщиков, ростовской офицерской роты и разных команд. 2 пулемета. Около 200 человек. Командир полковник Лаврентьев.

3-я рота – из 3-го Офицерского батальона. 3 пулемета. Около 200 человек. Командир полковник Кутепов.

4-я рота – из Батайского отряда. 4 пулемета. Около 110 человек. За болезнью полковника Ширяева командир роты ротмистр Дударев.

Команда связи и подрывников – 28 человек.

При штабе полка – 5 конных офицеров-ординарцев.

При полку небольшой боевой и хозяйственный обоз и походный лазарет с сотней раненых и при нем несколько сестер милосердия во главе с сестрой Пелагеей Осиповной, под наблюдением д-ра Родичева. Были и санитары, они же и конюхи, почти все – офицеры, наиболее пожилые.

Всего в полку было около 800 человек.

* * *

Настроение офицеров только что родившегося полка было исключительно бодрое. Свое положение рядовых они приняли как нечто должное, как требование исключительного для Родины момента. Высказывалось даже сожаление, что такая строевая организация офицеров не была проведена раньше на фронте Великой войны в революцию. Единая цель, общность духа и чувство ответственности – доминировали.

Они являлись основанием крепкой дисциплины, сплоченности, боеспособности. Первый в истории России Офицерский полк не мог не быть огромной боевой и, главное, моральной силой.

Мысли и разговоры офицеров переходили к личности командира их полка – генерала Маркова. Он произвел великолепное впечатление. Его речь вызвала восхищение. Так сказать, убежденно и твердо, мог бы только начальник, уверенный в своих силах. Высокие боевые награды, полученные им не за службу в штабах, а за действительные боевые подвиги во главе 13 стрелкового полка говорили всем о его достоинствах в командовании полком. В нем теперь не сомневались. Но не это все же было последней оценкой генерала Маркова, а проявленное им гражданское мужество, когда он встал на защиту армии против экспериментов революции, попал за это в заключение и незамедлительно прибыл на Дон для борьбы за Россию.

За короткий ростовский период некоторым офицерам приходилось слышать о генерале Маркове как о начальнике беспощадном, жестоком, резком, грубом: недаром он всегда с плеткой в руке! Но теперь судили о нем иначе: он энергичен, распорядителен – качества положительные и одабриваемые всеми. 1-я рота вся поголовно восхищалась, как генерал Марков коротко и решительно «освободил» ее от полковника Борисова.

Генералу Маркову было чуждо чувство тщеславия, и он не признавал его и у других. Свой Офицерский полк он свел фактически в батальон, став сам командиром батальона. И эта мера признана и одобрена всеми: никаких промежуточных инстанций между штабом полка и ротами. Все в строю, все в передовой линии, все в бою… Психологическое давление! Даже штаб полка всего в три человека да нескольких конных ординарцев, что говорило о присутствии штаба непосредственно в передовой линии, о непосредственном руководстве им боем. Это в свою очередь говорило о гарантии быстроты решений и их выполнения, без потери минуты времени. Свою зависимость от командира полка отныне чувствовал каждый офицер.

Все знали, что командный состав в ротах был назначен с согласия генерала Маркова и с учетом его требований, поэтому не поднимался вопрос о кажущейся ненормальности, когда заместителем командира 1-й роты был назначен штабс-капитан из фельдфебелей, Згривец; командиром одного из взводов 4-й роты прапорщик, в то время как иными взводами командовали бывшие командиры полков, а некоторые из них и вообще не занимали никакой должности и были просто рядовыми бойцами.

* * *

В разговорах о генерале Маркове все не сразу вспомнили о двух лицах, которых он представил полку. На них тогда не обратили внимания, а многие даже не запомнили их внешность.

Полковник Тимановский. Помощник и заместитель генерала Маркова – большого роста, могучего телосложения, опиравшийся на длинную толстую палку, в офицерской папахе, в романовском полушубке, с большой бородой, покрывающей все его лицо и широко ниспадавшей на грудь. В очках… Казалось, ему лет 40. Стар для генерала Маркова! Никто тогда еще не знал, что ему 29 лет, что он моложе генерала на 10 лет и что он отрастил бороду, пробираясь на Дон. (Позднее он с ней расстался.)

Но… были офицеры, которые знали полковника Тимановского, и они поведали о нем всем. Он один из самых заслуженных и отмеченных всеми высшими боевыми наградами офицер русской армии, сослуживец генерала Маркова по 13-му стрелковому полку, командир Георгиевского батальона при Ставке Верховного Главнокомандующего, несколько раз раненный… Выбор генерала Маркова стал ясен и понятен.

А о докторе Родичеве говорили вскользь и только как о невзрачном, маленьком человеке, известном, видимо, только генералу Маркову. Вскоре узнали, что эта «троица» были большими друзьями. Генерал Марков одного называл «Степанычем» (полковника Тимановского), а доктора – «Гаврилычем». Доктор оказался человеком кипучей энергии и огромной трудоспособности. Он сформировал полковой походный лазарет и поставил в нем дело так, чтобы раненые терпели бы возможно меньше лишений. В лазарете работал он сам и работали все. Отдыхали тогда, когда все возможное и должное было дано раненым. Но на докторе Родичеве лежала еще и казначейская часть: выдача денежных авансов для уплаты за получаемые от населения продукты и оказываемые им услуги. Деньги и отчетность, a также и вся канцелярия полка помещались у доктора за голенищами сапог и в сумке через плечо.

Особый Юнкерский батальон

В станице Ольгинской Юнкерский и Студенческий батальоны и часть юнкеров Школы прапорщиков были сведены в Особый Юнкерский батальон трехротного состава, под командой генерала Боровского. В батальоне около 400 человек. 1-я рота была юнкерской (юнкера и кадеты); 2-я и 3-я – из учащейся молодежи. Командир бывшего Юнкерского батальона, штабс-капитан Парфенов, при сведении его батальона в роту не пожелал остаться в батальоне. Его не удерживали.

12-го же февраля, после того как в присутствии генерала Корнилова была проведена реорганизация армии и формирование Особого Юнкерского батальона, в последнем произошло знаменательное событие: ему генерал Корнилов произвел особый смотр, во время которого он произвел всех юнкеров в чин прапорщика, а кадетам старших классов дал новое звание – «походных юнкеров». Батальон прокричал «ура» за Россию, за генерала Корнилова. Тут же всем произведенным в офицеры были выданы погоны, приготовленные еще в Ростове. Произведенные в «походные юнкера» на своих кадетских погонах по нижнему ранту нашили ленточки национальных цветов.

Молодые сердца героической юной молодежи искренне радовались большому событию в их жизни, забыв тяжелую обстановку, полную неясность их ближайшего будущего, но дав еще раз себе завет честного и жертвенного служения Родине.

Приказ генерала Корнилова о производстве юнкеров в офицеры касался вообще всех юнкеров, находящихся в армии.

Переформирование артиллерии

Артиллерийский дивизион пришел в Ольгинскую в составе трех батарей: 1-й юнкерской с 5 орудиями, 2-й офицерской без орудий и 3-й офицерской с двумя орудиями. Пришло еще одно орудие, бывшее при партизанском отряде. Вся артиллерия составила 4 самостоятельных батареи двухорудийного состава каждая. Таким образом, юнкерская батарея лишилась своих трех орудий, ею добытых, составлявших ее гордость.

Но ей удалось сохранить свой людской состав и остаться в количестве около 100 человек. Командир батареи, подполковник Миончинский, переорганизовал ее следующим порядком: орудийный взвод, команда связи, команда конных разведчиков, пулеметный взвод с 2 пулеметами и пеший взвод, свыше 50 человек. При таком составе и численности батарея представляла серьезную боевую часть, могущую самостоятельно выполнять некоторые боевые задания.

Свое переформирование батарея провела с высоким подъемом духа. Юнкера были произведены в офицеры, а их батарея стала 1-й Офицерской.

* * *

Генерал Корнилов задержал свою армию вблизи Ростова не только для того, чтобы ее переформировать и дать ей отдых, но, главное, чтобы не оторваться далеко от Новочеркасска, где еще находились донские части. 12 февраля красные заняли Новочеркасск, из которого ушел в степи отряд донцов в 2000 человек под командой походного атамана, генерала Попова, сосредоточившийся в станице Старо-Черкасской, недалеко от Ольгинской.

Дон переживал новую драму в своей истории. В Новочеркасске остались Войсковое правительство, Донской круг и атаман, генерал Назаров. Но для большевиков они уже не имели никакого значения, не имели никаких прав на существование. Большевики торжествовали победу над «калединцами», над «свободным» Доном. Атаман Назаров был расстрелян, члены правительства и круга – посажены в тюрьмы.

Теперь казалась бесспорной общность судьбы Добровольческой армии и Донского отряда и общность их дальнейших дел и, как следствие, их полное объединение. Но потребовалось время для переговоров, в конце концов все же не приведших к положительным результатам. Генерал Попов решил не оставлять территорию Дона, а генерал Корнилов не находил оснований оставаться на Дону, так как не видел никаких надежд на скорое оздоровление донцов. Более отрадные сведения поступали с Кубани.

Для Добровольческой армии положительное решение вопроса устраняло бы и некоторую тревогу, вызываемую тем, что почти треть ее состава составляли донцы. Не решат ли они уйти в донской отряд? Но этого не произошло: они остались с генералом Корниловым. Из них – партизан мелких отрядов – был сформирован Партизанский полк, командиром которого был один из лучших донцов – генерал Богаевский. Сформированные два конных дивизиона состояли также главным образом из донцов.

* * *

12 февраля, вечером, генерал Корнилов отдал приказ о приготовлении к выступлению на утро следующего дня. Оживленно и бодро готовились добровольцы к походу. Каждый брал с собой столько патронов, сколько мог нести. Говорили о необходимости их экономить, наступать по возможности без стрельбы, пополнять патроны за счет противника.

Хуже было с артиллерийскими снарядами: их вывезли из Ростова лишь около 700 штук на 8 орудий. Пополняться ими можно, только захватывая их в боях. Коротко говоря, огнеприпасы могут быть добыты лишь одной дорогой ценой – ценой крови!

В поход

13 февраля. Ночь прошла спокойно. Перед рассветом – подъем. «В поход!» – «Куда?» – «А ты спроси генерала Маркова!» – но все знали куда – туда, куда поведет генерал Корнилов.

Уже рассветало, когда роты Офицерского полка выстроились на южной окраине станицы Ольгинской. Генерала Маркова нет. Спокойно отдает распоряжения полковник Тимановский.

Армия тронулась.

Впереди пошел Офицерский полк. За ним 1-я батарея, затем Техническая рота. Авангард! В голову его проскакал верхом на коренастом коне генерал Марков, здороваясь с частями. Все пытливо всматриваются в лицо генерала в белой высокой папахе. Он ведет колонну.

– К черту на рога! За синей птицей! – вспоминаются всем его слова, невольно заставляющие улыбаться.

Колонна авангарда поднялась на возвышенность. Сзади видны станицы Ольгинская, Аксайская. Левее – в дымке – Нахичевань, Ростов. Видна ясно и вся колонна Добровольческой армии, вытягивающаяся из Ольгинской. Юнкерский батальон прошел мимо стоявшего у своей коляски генерала Алексеева, поздоровавшегося с ним.

Тяжело идти, особенно голове колонны – 1-й роте полка. Черноземная дорога глубоко пропитана влагой от почти стаявшего снега: едва ступишь ногой, как она углубляется в густую массу. Чтобы ее вытащить, нужны усилия, но вытянутая нога покрыта прилипшим черноземом. По щиколотку уходят ноги в гущу и с хлипким всасывающим звуком вытаскиваются из земли.

В строю роты особенно туго отделенному – поручику Якушеву и корнету Пржевальскому. Их длиннополые кавалерийские шинели, их «малинно-звонкие» шпоры, которые так выгодно отличали их от общей массы пехотинцев, теперь, в условиях пехотного похода, являются тяжелой обузой. На первом же привале вопрос решается просто и рационально: обе шинели обрезаны на четверть выше колен, более, чем положено по уставу, шпоры сняты и брошены. Взводный, капитан Згривец, смотрит косо и неодобрительно. Рота хохочет.

Дальше – не лучше. Многие озабочены: разваливаются сапоги и ноги натерты до острой боли. Пришлось некоторых отправить в обоз. Другие обматывают ноги чем было. Последующим ротам идти легче: от сотен ног густая масса под ними превратилась в грязь.

За полком идет батарея. Коням также тяжело. От них валит пар. Но верные животные делают свое дело с усердием. В иных местах им на помощь приходят людские силы «батарейцев».

В Юнкерском батальоне особая забота: завязают окончательно в грязи девушки, пожелавшие идти с ним в поход в качестве сестер милосердия. Их маленькие ножки вылезают из больших для них сапог, которые остаются в грязи. Приходят на помощь юнкера: одни переносят сестер на более твердую почву, другие их сапоги. Генерал Боровский отправляет сестер в обоз. Они смущены, пытаются протестовать…

К концу дня армия втянулась в станицу Хомутовскую, проделав 20-верстный переход. Квартирьеры немедленно развели свои части по квартирам. На взвод – 1–2 дома. Не без радушия встретили пришельцев казаки и казачки, но равнодушны оказались они к идее их: «Большевики нас не тронут».

14 февраля. С рассветом армия готовилась к дальнейшему походу, как неожиданно со стороны Батайска на станицу налетела кавалерия красных. Ее отбили заставы от Офицерского полка и Юнкерского батальона и 1-я батарея. Офицерский полк понес первые за поход потери: одного зарубленным и другого тяжело раненным в щеку сабельным ударом. Окончательно отбросил красных конный дивизион полковника Глазенапа.

Этот эпизод несколько задержал выступление армии. В прежнем порядке, по такой же тяжелой дороге и проделав те же 20 верст, она пришла в станицу Кагальницкую.

Памятно вступление в станицу: на окраине ее, окруженный своим штабом, под трехцветным флагом стоял генерал Корнилов и пропускал мимо себя свою армию. Его присутствие как рукой сняло все походные неприятности. Люди подтянулись, шли стройно и весело.

«Для меня навсегда осталось загадкой: на чем базировался каждый из нас в своей бесконечной вере в генерала Корнилова и каким образом чувствовал он эту нашу веру в него? Тот, которому не пришлось видеть в своей жизни природного вождя, никогда не поймет наше чувство, нашу веру», – записал один из участников похода.

15-16 февраля. Два дня, неожиданно для всех, армия простояла в станице Кагальницкой. 17-го – перешла в станицу Мечетинскую. 18-го – в станицу Егорлыцкую, последнюю станицу Донского войска, находящуюся у ст. на линии железной дороги Батайск-Торговая. На станции в охранении стояла Техническая рота, в которую тут была влита часть партизанского отряда сотника Грекова, подвергшегося расформированию. В Егорлыцкой армия простояла снова два дня, не тревожимая противником. Попытка преследовать ее стоила красным дорого: они попали в засаду, устроенную кавалерийским дивизионом полковника Гершельмана, с 10 февраля временно поддерживавшего связь с Донским отрядом. Все переговоры генерала Корнилова с генералом Поповым не привели к соединению отрядов. Противобольшевистские силы оказались раздробленными.

За минувшие дни потеплело, и дороги подсыхали, что весьма радовало добровольцев.

Бой у села Лежанка

21 февраля. Утром Добровольческая армия выступила из станицы Егорлыцкой на село Лежанка Ставропольской губ., находящееся в 22 верстах. В авангарде по-прежнему Офицерский полк с батареей полковника Миончинского и Техническая рота. Генерал Марков, обгоняя свои части, со всеми поздоровался и ускакал вперед со своими ординарцами. Снега нет совершенно, но густая, липкая, черноземная масса делает поход тяжелым. Сделали привал, затем второй. Было известно, что Лежанка занята красными и, в частности, там стоят части 39-й пехотной дивизии. Следовательно – бой неизбежен.

Откуда-то по колонне Офицерского полка передается приказание:

– Ротные командиры к командиру полка!

Все следят, куда идут командиры. Слегка в стороне от дороги все видят генерала Маркова и полковника Тимановского. К ним идут: полковник Плохинский, полковник Лаврентьев, полковник Кутепов, ротный Дударев, полковник Кандырин; подъезжают верхом полковник Миончинский и полковник Гершельман. О чем они там говорят? Но «это дело хозяйское». Совещание кончилось, и все его участники направляются к своим частям и отдают распоряжения.

И, наконец… от авангардной 4-й роты отделяются взводы и идут влево от дороги; за ними вся рота. От 1-й роты один взвод идет по дороге вперед, другой, вправо на топографический гребень, вдоль которого идет дорога. Влево рысью уходит конница, скоро исчезнувшая за цепью курганов.

Когда походные заставы отошли примерно на версту, полк в колонне двинулся вперед. Генерал Марков значительно впереди. Все тихо. Что впереди? Где противник? Не видно. Лишь за перегибом впереди лежащей местности видна верхушка колокольни с. Лежанки.

Вдруг над колонной, высоко в небе, появляется маленькое белое облачко от разрыва шрапнели. Другое, третье… Наконец, их уже не счесть. И все «журавли». Полк начинает разворачиваться в боевой порядок; левее его Техническая рота. А шрапнели все продолжают «давать журавлей»: со стороны Лежанки стреляет батарея и стреляет прескверно.

Роты быстро достигли гребня, откуда местность начинает понижаться к реке Средний Егорлык, на противоположном берегу которой расположено село. Едва заметив появление цепей, красные открыли ружейный и пулеметный огонь. Расстояние слишком велико (около 2 верст), и стрельба их недействительна. Не снимая с ремней винтовок и не прибавляя шага, роты идут на сближение. По дороге идет полковник Тимановский с трубкой в зубах, опираясь на палку.

Расстояние все уменьшается, и пули все чаще и чаще пролетают мимо ушей. Впереди уже ясно видна вся обстановка: полоса камышей; за ними огороды и на них окопы красных; за огородами село. Невольно усиливается шаг, перешедший затем в бег, чтобы скорее достичь камышей и укрыться от взоров противника. Но взводу поручика Кромма приказано остановиться и ротным пулеметам открыть огонь. По этому взводу сосредотачивается главная сила огня противника, наносящего ему потери.

В это время над огородами по ту сторону реки с поразительной точностью разрываются несколько шрапнелей батальона полковника Миончинского, заставив красных ослабить свой огонь. Головные взводы без потерь достигают камышей. Ливень огня сбивает верхушки камышей над головами остановившихся там офицеров.

У моста генерал Марков, полковник Тимановский. Они нацеливают 2-ю роту на молниеносную атаку моста; левее 4-я, правее 3-я и 1-я роты должны поддержать атаку 2-й роты, всеми возможными мерами стараясь форсировать реку.

Но в это время 3-й взвод 1-й роты, штабс-капитан Згривец, достигнув и скрывшись в камышах, не остановился, a продолжал продвижение вперед. Раздвигая руками камыши, утопая в воде, офицеры взвода, пройдя 2-3-саженный пояс камышей, оказались на чистой воде. До камышей противоположного берега было всего лишь шагов 20; воды всего лишь по пояс. Но положение взвода создавалось трагичным: неглубокий Егорлык имел илистое дно; выше колен уходили в ил ноги. Движение сильно замедлилось. Красные, увидев идущую по воде цепь, открыли по ней огонь. Одна мысль была у всех: скорей добраться до камышей противоположного берега. Шли с трудом; некоторые пытались плыть… Но вот, наконец, и другой берег; снова скрыты от взоров противника, и есть опора – камыши. Вперед!

Выйдя из камышей, взвод атаковал красных, находящихся в десяти шагах. Красные не оказали никакого сопротивления: их охватила паника, и они бросились бежать. Офицеры штыковыми ударами, выстрелами в упор устилали путь их бегства в село их трупами. Перед взводом и левее него толпы красных бежали на дорогу от моста в село. Здесь к ним подскакали двое верховых… в погонах. Один из них, оказавшийся прапорщиком Варнавинского полка, кричал:

– Товарищи! Собирайтесь на соборную гору! Кадеты штурмуют мост.

Залп – и оба падают убитыми. (Впоследствии, возвращаясь снова на Дон, офицеры видели на кладбище села среди свежих могил одну с надписью: «Барон, прапорщик Борис Николаевич Лисовский. Убит бандой Каледина 21 февраля 1918 г.».)

Выбежав на дорогу, взвод разделяется: два отделения преследуют красных, бегущих в село, другие два поворачивают налево, навстречу бегущим от реки… Красные не ожидали встретить у себя в тылу офицеров…

В этот момент генерал Марков атаковал мост. В момент офицеры были на другом берегу. Левее 4-я рота частью перешла вброд реку и опрокинула красных. Правее рота, частью вброд, частью на оказавшихся на реке лодках, также переправилась на другой берег. Генерал Марков бежал с головным взводом по дороге к селу за бегущими красными. И вдруг он остановился в недоумении, увидев перед собой офицеров 1-й роты.

– А вы откуда взялись? – спросил он. Он не ожидал такого маневра 3-го взвода 1-й роты.

Здесь генерал Марков отдал приказание; 1-й роте продолжать преследование противника по ведущей от моста улице села; 3-й роте обходить село справа; 2-й и 4-й – слева. Увидев, что офицеры собирают пленных, он закричал:

– Пленными не заниматься. Ни минуты задержки. Вперед!

А в это время отделения 3-го взвода продолжали преследование на улице села. Чем дальше в лихом и быстром преследовании бежали вперед, тем гуще перед ними были красные. Последние бежали как куры перед автомобилем. Офицеры стреляли на бегу в упор, кололи…

Вот они на соборной горе… Церковь посреди площади и… 4-орудийная батарея с суетящейся возле орудий прислугой; орудия стреляют. Впереди поручик Успенский, за ним другие. Они атакуют батарею. Прислуга бежит; остаются несколько человек, среди них трое в офицерских погонах… Они «сдались».

3-я рота обходит село справа. У ветряных мельниц стреляет красная батарея. Но она успевает сняться, оставив лишь зарядный ящик.

Перед 2-й ротой, обходящей слева, красные исчезли в селе. Еще левее скачет в обход села конный отряд полковника Гершельмана и конные разведчики 2-й батареи, посланные туда генералом Марковым.

Село взято.

* * *

Генерал Корнилов для атаки села развернул значительные силы армии. Правее Офицерского полка наступали: Чехословацкий и Юнкерский батальоны и Корниловский ударный полк. Когда разворачивался в боевой порядок Юнкерский батальон, генерал Корнилов подъехал к нему и сказал:

– Возьмите Лежанку.

С неописуемым восторгом шла выполнять приказ вождя молодежь. Батальон под огнем противника занял одну из переправ через реку.

На опустевшей от красных площади остановились головные отделения 3-го взвода 1-й роты. Дальше продолжать преследование не было сил. Подходит вся 1-я рота.

Генерал Марков подскакал к 4-й роте. Увидя пленных, он закричал:

– На кой черт вы их взяли?

Скачет ко 2-й роте. Все благополучно и спешит на церковную площадь. Сзади раздается беглая стрельба.

– Узнать, в чем дело, – приказывает он ординарцу.

Ординарец вернулся с донесением: «Стрельба по вашему приказанию, Ваше превосходительство!»

На площади к генералу Маркову подвели пленных артиллеристов; среди них командир батареи. Офицеры видят, что генерал Марков вне себя от гнева и слышат возбужденный его голос:

– Ты не капитан! Расстрелять!

Но подъехал генерал Корнилов:

– Сергей Леонидович! Офицер не может быть расстрелян без суда. Предать суду! (На следующий день над пленными офицерами был суд. Так как их преступление было очевидно, их не оправдали, но… простили и влили в части армии.)

Подошла Техническая рота. Генерал Марков остался весьма недоволен ее наступлением: перебежками и со стрельбой и еще тем, что она с длительной задержкой выполнила его приказ: бегом за полком через мост. Роту принял полковник Бонин.

* * *

Потери Офицерского полка выразились в количестве 4 убитых (все взвода поручика Крома) и нескольких раненых. Незначительные потери, огромный успех первого боя и восторг офицеров своим командиром влили во всех уверенность в дальнейших успехах полка и армии.

Патронов в бою было израсходовано мало, а добыто огромное количество. Приходилось весьма сожалеть, что были захвачены орудия горного образца, снаряды которых оказались для армии ненужными.

22 февраля. Армия отдыхала в с. Лежанка, наполовину оставленном жителями. Бежали потому, что поверили рассказам красных о жестокостях, чинимых «кадетами». В течение дня немалая часть бежавших вернулась в свои дома, которые нашла совершенно нетронутыми и не разграбленными. Смущение было огромное, когда добровольцы не требовали, а просили и за все расплачивались. Не возвращались в село лишь люди призывного возраста, боясь, что их мобилизуют, и те, которые связали себя службой у красных.

В этот день в присутствии генералов Алексеева, Корнилова, Деникина, Маркова и др. в сельской церкви было отпевание четырех убитых офицеров.

– Мы проводили их с воинскими почестями до их могилы на сельском кладбище. Отслужена была последняя лития, а потом генерал Алексеев сказал со слезами на глазах о наших первых жертвах похода, о нашей обреченности в дальнейшем. Генерал Корнилов внимательно осмотрел закрытые могилы и сказал нам: «Запомните, господа, где мы их похоронили: может быть, близкие будут искать эти одинокие могилы».

23 февраля. Утром Добровольческая армия выступила из с. Лежанка и скоро вошла в пределы Кубанской области. Конный отряд полковника Глазенапа несколько раньше выступил в юго-восточном направлении на с. Белая Глина, дабы отвлечь внимание красных от истинного направления движения армии. Офицерский полк с 1-й батареей на этот раз шел в арьергарде. Погода была чудесная, дорога совершенно сухая; идти было легко. Колонны частей шли в образцовом порядке.

Вдоль колонны Офицерского полка проскакал генерал Марков. Роты быстро «взяли ногу». Проезжая 4-ю роту, он вдруг громко спросил:

– Четвертая рота, что это за строй?

Не успел ротмистр Дударев ответить, как вся рота сказала:

– Справа по три, Ваше Превосходительство!

Этот кавалерийский строй унаследован был всей ротой от главной составной ее части, Ударного дивизиона кавалерийской дивизии. В ответ раздалась реплика генерала Маркова:

– Я вам покажу! Пехота, а справа по три…

И так как генерал Марков ускакал дальше, так ничего и не «показав», то рота весь дальнейший поход и проходила в кавалерийском строю «справа по три».

Совершив без утомления 12-верстный переход, армия остановилась в первой кубанской станице Плосской, разместившись там по квартирам. Сразу же всех поразила резкая противоположность тому, что было в с. Лежанка: станица не была оставлена жителями, и казаки встретили их приветливо и радушно, страха перед пришедшей армией они не испытывали. Всего 12 верст разделяло два различных характера, две психологии: казачью и крестьянскую. И это несмотря на то, что крестьяне Ставрополья жили не беднее казаков.

Но задумываться над этим офицерам не хотелось: они были заняты приведением себя в порядок в ожидании скорого и, видимо, обильного вкусного обеда. Они видели, как расторопные казачки готовили еду. Особенно пострадали куры; их приходилось ловить офицерам «по всем правилам военного искусства» и не всегда удачно; особенно беспомощны были офицеры в «убийстве» кур: казачки и казаки это проделывали с поразительной ловкостью и без всякого «оружия». Курьезы и смех! Казачки решительно отказывались брать деньги за угощение.

В Технической роте особенное оживление: прапорщика Шмидта, одетого в черкеску, казаки принимали за великого князя Николая Николаевича. Впрочем, сходство действительно поразительное. Ему, как и тем, кто с ним, оказывалось особо почтительное внимание и хлебосольство. Казаков не разуверяли ни теперь, ни потом.

Был впоследствии даже такой случай: один офицер, подойдя к прапорщику Шмидту, сказал ему на ухо:

– Ваше Императорское Высочество, я вас узнал!

На это ему Шмидт также тихо ответил:

– Ну и молчи!

Когда спросили Петра Эдуардовича, зачем он дал такой странный ответ, он объяснил, что если бы он постарался разуверить офицера, что он не великий князь, ему офицер все равно не поверил бы, а приказ великого князя молчать действительно заставил бы его не распространять этот вздорный слух.

Несмотря на благожелательное отношение казаков станицы к добровольцам и несмотря на то, что они бесспорно разделяли цели и задачи Добровольческой армии (генерал Корнилов почти в каждой станице разговаривал с казаками), тем не менее они не внимали призыву вступить в борьбу против большевиков. Не ожидали этого добровольцы.

24 февраля армия выступила дальше в западном направлении, имея в арьергарде Офицерский полк. Сделав в х. Ново-Ивановском 2-часовой привал, перешла на ночлег в станицу Незамаевскую. Здесь она нашла иное отношение казаков и к большевикам, и к себе: предчувствуя или понимая, что могут дать им большевики, казаки взялись за оружие и дали армии пополнение – пешую и конную сотни.

25 февраля. С утра армия снова в походе. Шедшему в арьергарде Чехословацкому батальону пришлось отбить атаку и нанести большие потери кавалерийскому отряду красных. За это дело генерал Корнилов выдал батальону награду в 5000 руб.

Пройдя всего лишь 15 верст, армия остановилась в станице Веселая и расположилась по квартирам, что весьма удивило всех. Стали строить догадки о причинах этого. То обстоятельство, что армия находилась уже недалеко от Владикавказской железной дороги, заставляло предполагать о возможном переходе ею этой дороги и даже с весьма вероятным боем и что все это может произойти ночью. И действительно, около 21 часа армия выступила дальше, имея в авангарде Офицерский полк, Техническую роту, Юнкерский батальон и 1-ю батарею, под общим начальством генерала Маркова. Направление движения было взято по-прежнему на запад, на ст. Сосыка, но, пройдя верст десять, у х. Упорный авангард круто повернул на юг.

В темноте Офицерский полк по небольшой проселочной дороге, спускаясь вниз, прошел по гати, перешел мост через реку Тихонькая… Но орудия застряли на гати. Полковник Миончинский мобилизовал все силы батареи: кустарник, камыш, солома… все валится на гать. Ей на помощь подошла Техническая рота: вяжутся фашины, крепится мост… Стучат топоры. Среди глухого шума работающих людей слышен отчетливый резкий голос генерала Маркова. Наконец орудия благополучно перешли мост, но снова застряли на второй половине гати. Подбежала Офицерская рота. Скоро орудия оказались на твердом грунте, и авангард тронулся дальше.

– С ним не пропадем и везде пройдем, – говорили про генерала Маркова.

Где-то вправо раздались 2–3 взрыва.

26 февраля. Перед рассветом авангард вошел в станицу Новолеушковскую и, не задержавшись в ней, продолжал путь, но уже в западном направлении. Еще 5–6 верст – и он вышел на железную дорогу, пропуская мимо себя армию. Генерал Марков распоряжался на переезде. Здесь же был и генерал Корнилов.

Однако переход армии железной дороги не прошел спокойно: с севера, со стороны ст. Сосыка, подошел бронепоезд красных и начал обстрел переезда. Оказалось, железнодорожный путь был подорван слишком близко, но его скоро отогнала 1-я батарея, выехав на версту вперед. Когда прошли последние части, тронулся за ними и Офицерский полк с батареей.

Наступила ночь.

* * *

При выходе армии из станицы Веселая ее нагнала группа в 6 конных и 13 пеших на подводах, которую вел полковник Биркин, офицер Новочеркасского кадетского корпуса. В группе было 4 офицера и 6 кадет корпуса, остальные казаки. Группа сначала присоединилась к отряду генерала Попова, но после того, как казаки отряда выразили недовольство назначением полковника Биркина помощником командира одной из частей, полковник Биркин, а с ним и вся его группа решили ехать на присоединение к армии генерала Корнилова. К с. Лежанка группа подъехала, когда из него уже ушла Добровольческая армия и в нем были красные. Ночами и разными окольными путями, сильно измотанной, догнала она, наконец, армию.

В Новолеушковской группа представилась генералу Корнилову и получила назначения: конные – в конную часть, а пешие – в Офицерский полк. Генерал Марков направил полковника Биркина, воск. ст. Аренда и Суровецкого, есаула Суровенкого и кадет: Дьяконова, Аренда, Мишустова, Невольского, Ульянова и Ажинова в 4-ю роту, где они составили отделение во взводе прапорщика Павленко.

* * *

Уже было далеко за полночь, а Офицерский полк с батареей все еще в походе. Дорога была хорошая, но дул холодный ветер. Усталость давала себя чувствовать. Вспоминалась солдатская песенка:

Хорошо служить в пехоте;

Впрочем очень чижало.

Короткие остановки мало облегчали. Одолевал сон. Вдруг длительная остановка: впереди задержка при переходе болотистой балки. Многие заснули. Даже резкий оклик генерала Маркова не сразу всех разбудил. Кое-кто задержался, приводя в порядок свою изорванную обувь; ему брошено короткое приказание:

– В первом же бою добыть цельные сапоги!

Отстающих нет; колонна идет в порядке. Беда, если «приспичило пойти до ветра» по большому делу: генерал Марков тут ничего не скажет, но догонять своих нелегко. Генерал Марков не может ехать спокойно: он должен быть всюду. И обоз он не оставляет без внимания. Он знает всех едущих на подводах.

– Что с вами? – обращается он к одному штабс-офицеру.

– Болен, Ваше превосходительство!

– Позвать доктора и сказать ему, чтобы он доложил мне о состоянии здоровья этого офицера! – После доклада доктора генерал Марков приказал передать «больному», что «армии такие больные не нужны».

Наконец вот и станица Старолеушковская, но арьергард должен ждать, пока вся армия втянется в нее. Досадно утомленным 30-верстным переходом в течение суток быть в степи на холоде и голодными. Но – «як треба, то треба».

27 февраля. Только под утро Офицерский полк и батарея втянулись в станицу и остановились в указанном им районе. Конечно, некоторым взводам пришлось сразу же идти в заставы и оставить надежды на отдых и еду.

Полковник Биркин со своим отделением был послан в заставу у мельницы и неожиданно нашел там заставу корниловцев в 10 человек. Корниловцы были в возбужденном состоянии. Оказалось, ночью на них натолкнулась колонна красных, шедшая в станицу, и они бесшумно разделались с нею: около сотни убитых лежало на дороге и стояло 5–6 захваченных подвод с оружием. Но быть смененными они не решились, так как не получили никакого уведомления об этом, и полковник Биркин с отделением вернулся в станицу. Отдохнуть ему опять не пришлось: армия уже выступала.

Пройдя еще 20 верст, армия пришла в станицу Ирклиевскую, и только здесь было объявлено о ночевке и даже добавлено – спокойной. Необходимость отдыха была огромна: ведь армией за полутора суток пройдено до 50 верст.

28 февраля. Объявлено о возможной дневке в станице, и, действительно, армия простояла не только весь день, но и еще одну ночь. Добровольцы основательно отдохнули.

Конечно, среди офицеров велись разговоры на темы, выдвигаемые походом. Прежде всего о безболезненном переходе Владикавказской железной дороги. Объяснение у всех одно: армию ведет генерал Корнилов. Затем – куда направляется армия? Тут – разногласия. Одни убеждены, как убеждены были и до перехода железной дороги: она идет на ст. Тихорецкая и изменила лишь направление удара на нее; другие утверждают, что теперь она идет на Екатеринодар и что для этого совершенно не нужно предварительно разбить Тихорецкую группу красных. В одном офицерском взводе по этому вопросу шел весьма горячий спор, и мир восстановил командир взвода, штабс-капитан Згривец своим обычным приемом: «Слышь! Почистите винтовки, а пойдем туда, куда прикажет генерала Корнилов».

1 марта. Утром армия двинулась по дороге на станицу Березанскую, имея в авангарде Корниловский ударный полк с батареей. Офицерский полк на этот раз шел почему-то в голове главных сил, что всем казалось новым за поход.

Впереди начался бой и, судя по стрельбе, серьезный. Колонна остановилась.

В это время бывший в голове колонны генерал Корнилов, обратившись к генералу Маркову, сказал:

– Помогите корниловцам! Если мы не собьем противника до вечера, мы будем окружены.

Тревога генерала Корнилова была понятна: он не думал, что красные будут оказывать упорное сопротивление армии в таком отдалении от железной дороги; не допускал мысли, что кубанские казаки будут на стороне красных, как случилось теперь. Оказалось, что противник не только обороняет станицу большими силами, но и сидит в окопах.

Генерал Марков выехал вперед. За ним Офицерский полк с батареей. Вскоре полк свернул с дороги и перестроился в боевой порядок. Выйдя на линию корниловцев, оба полка перешли в наступление. На фланге – конный дивизион.

Красные встретили полки жесточайшим ружейным и пулеметным огнем. Но цепи, не останавливаясь, спокойно, с винтовками на ремне, шли вперед; лишь изредка кто-нибудь на ходу давал выстрел-другой по важной цели. Красные не выдержали такого уверенного наступления и, сначала одиночками, а затем и всей своей массой, поднялись и бросились бежать, бросая пулеметы и винтовки.

Пройдя окопы красных на пологом гребне, добровольцы в 3–4 сотнях шагов увидели станицу, куда ныряли красные, укрываясь в постройках, садах, в огородах и в камышах пересекающей станицу речки. Конный дивизион обошел станицу и преследовал красных уже за ней. В станице вылавливали укрывшихся; иные платились жизнью, а на станичной площади старики-казаки поучали свою молодежь за помощь красным.

Офицерский полк не задержался в станице и вслед за конным дивизионом перешел в занятую им станицу Журавскую, проделав за день до 30 верст.

Потери полка в бою были ничтожны.

2 марта. Вся армия перешла в станицу Журавскую, выделив Корниловский полк и конный дивизион полковника Гершельмана для занятия ст. Высеки, на железной дороге Тихорецкая-Екатеринодар. Станция была взята. Оставшийся на ней конный дивизион не подорвал железнодорожный путь в сторону Тихорецкой, стоял беспечно и неожиданной атакой красных с бронепоездом был с потерями выбит.

Посланный для восстановления положения Партизанский полк встретил упорное сопротивление и не мог взять станции ночной атакой. Положение армии, имеющей теперь на фланге сильную группу красных, базирующуюся на Тихорецкую, было тяжелое. Разбить в первую голову красных в Выселках стало первой и неотложной задачей.

3 марта. До рассвета на помощь партизанам выступил отряд генерала Маркова: Офицерский полк, Техническая рота и 1-я батарея; ему был придан и батальон корниловцев.

Под прикрытием утреннего тумана отряд подошел к станции версты на 2–3 и стал разворачиваться. Впереди была слышна стрельба. Не доходя гребня, офицерские роты встретили отходящих партизан, пропустили их и ускорили движение на гребень. Едва поднявшись на него, они нос к носу столкнулись с наступающими густыми цепями красных. С дистанции в 50 шагов офицеры ринулись в штыки. Местами произошел короткий рукопашный бой; красные были опрокинуты. Расстояние быстро увеличивалось: офицерские цепи, продолжая наступление, преследовали красных огнем, но, встреченные огнем многих пулеметов из построек поселка, залегли. Тем временем красные с помощью резервов снова перешли в наступление.

Генерал Марков был в цепи полка. В этот момент к нему подскакал красавец казак, высокого роста, с красным башлыком 17-го Баклановского полка.

– Очень рад видеть вас, есаул Власов! – громко заговорил генерал Марков. – Как нельзя вовремя подошли: на наш левый фланг наступают матросы… Как бы до штыков не дошло! Атакуйте их, только поскорее!

– Слушаюсь, Ваше превосходительство! – ответил есаул Власов, изящно отдав честь, скачком сел в седло и, круто повернув коня, карьером понесся к своей сотне, стоявшей в укрытом от пуль месте. Через несколько минут лава казаков в 40 шашек с гиком бросилась в атаку. Затрещала пальба и… стихла.

– Вперед, бегом! – И с криком «ура» цепь Офицерского полка кинулась в атаку. Теперь снова цепи оказались шагах в ста от красных. Атака есаула Власова сделала свое дело: его сотня изрубила ведущую часть красных матросов и соседних с ними. Батарея затушила пулеметный огонь из мельницы; она заставила красный бронепоезд укрыться за зданиями поселка, а затем поспешно уйти в сторону ст. Тихорецкой. Красные бежали через поселок на восток, но там они попали под огонь обошедшей станцию с севера офицерской роты. Генерал Корнилов в решающий момент атаки станции был с цепями.

Станция была взята, и противник разбит, но части Добровольческой армии понесли большие потери. Это был первый серьезный и жестокий бой. На стороне красных кроме матросов (их было до 150 чел., погибли почти все) участвовали казаки и части 39-й пехотной дивизии, чем и объяснялось их упорство. Генерал Марков был вне себя. К нему не обращались с вопросами о случайных пленных, а священнику, просившему о помиловании «заблудившихся», он ответил:

– Ступайте, батюшка! Здесь вам нечего делать.

В конной атаке погиб и есаул Власов. В момент схватки с матросами под ним был убит конь. Есаул упал, но, вскочив, он снес голову стрелявшему матросу и тут же погиб под пулями другого.

– Есаул! Есаул! – закричали его казаки. Изрубив матросов, они уже не могли преследовать красных: она столпились у тела своего командира и рыдали. Ночью тело есаула Власова и других убитых были преданы земле на кладбище пос. Выселки.

* * *

Уже в полных сумерках Офицерский полк, Техническая рота и l-я батарея расположились на ночлег в поселке ст. Выселки и в близлежащей станице Суворовской. Генерал Марков приказал отдохнуть как следует и, кроме того, всем нашить на головные уборы белые повязки, чтобы в бою легче было отличить своего от красного. Тем частям отряда, которые остановились в станице Суворовской, приказано было не платить за питание как репрессия за участие казаков этой станицы на стороне красных.

Партизанский полк и батальон корниловцев со взятием станции ушли на присоединение к главным силам армии в станицу Журавскую.

Стало всем известно об екатеринодарских добровольческих частях. Несколько дней назад здесь эти части потерпели поражение и отошли к Екатеринодару. Но факт существования добровольческого отряда в Екатеринодаре теперь был бесспорен, и путь в Екатеринодар не представлялся трудным: красные будут сжаты с двух сторон и не помешают соединению армии с Кубанским отрядом.

Бой у станицы Кореновской

4 марта. Перед рассветом отряд генерала Маркова, сосредоточившись на ст. Выселки, выступил вдоль железной дороги в направлении на Екатеринодар. В арьергарде остался конный дивизион и подрывная команда Офицерского полка.

Стояла хорошая погода со светлым утром. В лучах восходящего солнца над степью жаворонки пели свои песни, роты Офицерского полка – свои:

Так за Корнилова, за Русь, за Веру

Мы грянем громкое – «ура»!

Генерал Марков задержался на станции, но затем крупной рысью нагнал свой отряд. Поздоровавшись с Технической ротой, шедшей в хвосте, он перешел на шаг и сразу же завел разговор со всеми, задав несколько относящихся к моменту вопросов, и сделал вывод:

– Вы у меня и инженеры, и пехота, закаленные в боях. Вы хороший кадр для новых формирований. Будем надеяться, что в конце концов мы разобьем красных.

И вдруг строгий вопрос командиру роты:

– Я не вижу полковника Уральского войска?

Командир роты ответил, что полковник устал и находится в обозе.

– Мы все устали! – возразил генерал Марков. – На следующий раз передайте полковнику, чтобы он поборол свою усталость и был бы в строю вместе с другими. Обоз нашей маленькой армии – это раненые и больные. У нас не хватит сил, чтобы защищать здоровый элемент, если таковой будет находиться в обозе, – и поскакал дальше.

«Сколько бодрости, уверенности и надежд вливал он в наши души! Мы были как орлята около своего орла», – записал участник этого похода.

Впереди роты ехало несколько санитарных подвод. На одной из них ехала сестра милосердия Технической роты Елена и пожилой офицер. Последний, увидев приближающегося генерала Маркова, слез. И что же? Генерал Марков первым приветствовал офицера и даже сказал ему: «Садитесь на подводу»!

Офицеры роты были поражены: два, один за другим следовавших совершенно одинаковых случая – и разное отношение к ним? Объяснилось это весьма просто: генерал Марков не только все замечает, но он и все знает. Он знал, что штабс-капитан был в бою под Выселками ранен двумя пулями. Этот офицер отказался отправиться в армейский лазарет: «Раны пустяшные. Заживут на ходу при роте».

Отряд, в голове которого уже был генерал Марков, спустился в широкую низину речки Малеванная. Дорога шла по гати среди густых зарослей камыша. Генерал Марков следил за состоянием гати: выдержит ли она тяжесть орудий? Задержки не произошло. Дорога пошла на подъем.

Разъезд Козырьки. Здесь отряду был дан отдых, но генерал Марков со своими ординарцами и конными разведчиками батареи был далеко впереди.

Колонна отряда двинулась. Кругом тишина. В природе полный покой и радость ранней весны, но у добровольцев нервы напряжены ожиданием скорого боя. Несколько взрывов сзади, где была подорвана гать и полотно железной дороги, отразились в них ощущением покоя за отряд. Но вот, не очень далеко вправо, раздались артиллерийские выстрелы, и все, как по сигналу – «к бою готовьсь», подтянулись. Стройнее стали их ряды. В отряде знали, что там, вправо, ведут наступление на станицу Кореновскую главные силы армии.

Вскоре к продолжавшей идти колонне подъехал генерал Марков и приказал своему отряду на ходу разворачиваться в боевой порядок: 1-я и 2-я роты в передовую линию, упираясь правым флангом в железную дорогу; 3-й роте – уступом слева; Технической роте – во 2-ю линию по обе стороны железной дороги и 4-й роте – в резерв, вправо от железной дороги.

Еще немного продвинувшись вперед, передовые цепи полка увидели далеко впереди постройки и дымки паровозов на ст. Станичная, правее – станицу, ближайшая часть которой была прикрыта гребнем, а значительно ближе их, по гребню, полосу свежевырытых окопов и двигающихся вдоль их людей. Противник уже подготовился к встрече. Кроме того, было видно, что окопы противника тянутся далеко влево, далеко левее направления, которое мог взять левый фланг 2-й роты.

Перед фронтом полка было еще спокойно, но вправо уже, судя по силе огня, шел серьезный бой. Но вот первая неприятельская граната разрывается на небольшом недолете. Затем – шрапнель – журавлиный разрыв за передовыми цепями. Генерал Марков влезает на крышу железнодорожной будки, но скатывается с нее кубарем, т. к. следующая шрапнель накрывает будку. Бой на участке Офицерского полка начался.

До окопов противника меньше версты. Офицерская цепь идет вперед, но красная пехота молчит. Орудия красных стреляют лихорадочно. Одна шрапнель нормальным разрывом накрывает взвод. Взвод поднимается и идет дальше, оставив на месте 4 офицеров. К счастью, следующие шрапнели рвутся над головами цепей. Стреляет красный бронепоезд из железнодорожной выемки.

К одному из холмиков вылетает 1-я батарея, снимается с передков, но вынуждена немедленно сняться, т. к. бронепоезд бьет по ней весьма точно.

Она занимает другую позицию, несколько правее, на которой она не может быть обстреливаема бронепоездом, когда тот в выемке, но может бить по нему, когда он попытается выдвинуться из нее. Бронепоезд стал безопасен для цепей, продолжавших идти вперед.

До противника оставалось около 1200 шагов, когда он из окопов открыл пулеметный и ружейный огонь. Цепи усилили шаг. Еще несколько сот шагов, и они рванулись бы в атаку, но передана команда: «Стой!»

Генерал Марков остановил наступление, т. к. красные в это время решили нанести удар по открытому левому флангу 2-й роты. Он поскакал туда, нагнал отставших от роты пулеметчиков, тянувших пулемет и, указав им влево на бугор, находящийся шагах в 800, сказал:

– Вот высота! Кто первый ее займет, одержит успех!

Трое пулеметчиков быстро потянули туда свой пулемет; четвертый нес ящики с лентами. Когда они подошли к высоте, то уже окончательно выдохлись, а цепь красных, человек в сто, всего лишь шагах в 150. Откуда взялись силы у пулеметчиков? Они втянули пулемет на высоту. Момент, другой… По ним защелкали пули, но пулемет бешено залился своей очередью… Он не выпустил и полной ленты, как замолк. Цепь красных бежала назад, оставив перед высотой убитых и раненых матросов; бежала от пулемета, на котором лежал без сознания сильно раненный в руку начальник его, поручик Смола-Смолевко, а рядом – убитый другой и раненный в ногу третий пулеметчики. К высоте подошла 3-я рота; еще левее – конный дивизион.

Время – около полудня. На участке полка перестрелка; правее – сильный бой. Представление у офицеров такое, что он не может не переброситься и на их участок, и… перед фронтом всего Офицерского полка красные ринулись в атаку густыми цепями. Офицеры встали и встретили их выдержанным огнем. На 250 шагов до них смогли добежать лишь обрывки красных цепей, чтобы немедленно бежать назад еще более поспешно. Офицеры устремились было их преследовать, но их остановили: они не знали, что в это время произошло за их правым флангом, по другую сторону железной дороги.

Там Корниловский полк, развивая наступление, довел его до атаки красных окопов, выбил противника из них, но, встреченный контратакой, стал быстро отходить. Красные преследовали и уже вышли за правый фланг 1-й роты. Полковник Тимановский приказал командиру 1-й роты, подполковнику Плохинскому, ударить во фланг наступающему противнику и остановить его продвижение, а Технической роте – перейти в контратаку.

Удар взвода 1-й роты с отделением другого взвода был настолько быстр и решителен и настолько сокрушающ своим штыковым ударом, что красные мгновенно повернули назад. Пятьдесят офицеров преследовали, проскочили их окопы и только там, попав под фланговый огонь бронепоезда слева и под ружейный – справа, остановились, но на короткие минуты: красные атаковали и вынудили их к отходу. Противник ограничился лишь занятием своих окопов.

Этот эпизод боя произошел столь молниеносно, что Техническая рота не успела даже двинуться со своего места, а полковник Тимановский – едва остановить отходившие левофланговые роты корниловцев.

Критический момент прошел: добровольцы удержались, но наступление армии было остановлено на всем фронте.

* * *

1-я рота теперь седлает железную дорогу. Вправо корниловцы. За ротой, шагах в 800, седлает железную дорогу Техническая рота. Ее обстреливает из выемки бронепоезд. За правым флангом роты – бугор. На нем наблюдательный пункт 1-й батареи, одно орудие которой нацелено на окопы красных, другое должно следить за красным бронепоездом. Перед бугром – цепь пешего взвода батареи.

– «Генерал Корнилов!» – мгновенно передалось по цепи взвода. За бугром остановилась прискакавшая конная группа с развевающимся трехцветным флагом. Генерал Корнилов взошел на бугор.

– Где генерал Марков? Позвать генерала Маркова! – сказал он и стал осматривать расположение противника. Красные начали усиленный обстрел бугра ружейным огнем. Генерала Корнилова просят сойти вниз, но он не слышит просьб. Артиллеристы в цепи и у орудий замерли.

Через какое-то недолгое время прискакал генерал Марков. Взоры всех обратились на двух кумиров армии.

– Как у вас на левом фланге? – спросил генерал Корнилов.

– Я послал туда подкрепление, – ответил генерал Марков.

– Сколько?

– Семь человек и пулеметы, а когда понадобится, сам отправлюсь туда с конными. Кроме того, у меня еще в резерве Техническая рота (4-я рота Офицерского полка в это время числилась в армейском резерве, но генералу Маркову были приданы пулеметы Корниловского полка, которые и пошли на левый фланг).

Шум стрельбы заглушал разговор вождей, но вот что удалось схватить близлежащим офицерам:

– Кажется, придется нам здесь заночевать, Сергей Леонидович! – сказал генерал Корнилов.

– Ночевать не будем! – ответил ему генерал Марков и как-то объяснил свое утверждение.

Еще несколько фраз, и генерал Корнилов, сев на коня, уехал на правый фланг армии.

Генерал Марков вызвал к себе полковника Тимановского и командиров Технической роты и 1-й батареи и отдал им распоряжения касательно предстоящей атаки. Техническая рота будет атаковывать красных вправо от железной дороги. Офицеры-ординарцы поскакали с распоряжениями в роты полка, а сам он быстрым шагом пошел влево, вдоль лежащей цепи Технической роты. И – совпадение: в этот момент бронепоезд открыл беглый огонь по роте. Генерал Марков скачками бежал по открытому месту к железной дороге, залез под бетонный переезд и встретился там с несколькими офицерами. Последние не успели даже смутиться появлением генерала Маркова, как услышали его ворчание:

– Черт возьми! Красная сволочь, видимо, заметила мою папаху и не жалея бросает снаряды. Как бы не попало по цепи. Нужно переждать здесь несколько минут. – И сейчас же стал спокойно говорить о нашей предстоящей атаке и… о бое на улицах. Затем он вдруг перешел на тему о политике, сказав, что наша политика – защита блага Родины и что мы, как солдаты, должны вести нашу политику быстро, решительно и целесообразно.

Прошло, может быть, минут пять, как генерал Марков, заявив молчавшим офицерам: «Ну, скоро мы пошлем красным снаряда три и – в атаку!» – оставил убежище и побежал к передовым цепям Офицерского полка. Только теперь пришли в себя офицеры под мостом. Ожидали разноса, а вместо этого живая, бодрая речь и предупреждение о скорой атаке. Офицеры решили: раз генерал Марков говорил о бое на улицах, следовательно, их рота атакует станицу.

Перебежками, с болтающейся на ремешке через плечо плеткой, генерал Марков добрался до передовой цепи, держа в руке свою белую папаху. Не обращая внимания на стрельбу со стороны противника, он обычным бодрым голосом спросил радостно встретивших его офицеров:

– Жарко?

– Жара, Ваше превосходительство! Патронов нет! – сразу ответило несколько человек.

– Вот нашли чем утешить! В обозе их также нет. Но сколько? – также весело спросил он.

– Десять, пятнадцать, двадцать… – в разнобой ответили ему.

– Ну, это еще не плохо. Вот если останутся одни штыки, то будет хуже.

* * *

Идет подготовка к новой атаке. Подрывники взрывают полотно железной дороги в начале выемки, чем лишают бронепоезд красных возможности вырваться вперед и угрожать обстрелом цепей во фланг. Но он опасен будет во время самой атаки, т. к. может обстреливать во фланг местность непосредственно перед окопами своей пехоты, а поэтому необходимо заставить его уйти из выемки и поставить под обстрел добровольческих орудий. Эта задача дана отделению поручика Якушева.

Пользуясь тем, что возвышенность, в выемке которой стоит бронепоезд, имеет неровную поверхность и покрыта кустарником, офицеры смогли подползти к бронепоезду и бросить в него несколько ручных гранат. Бронепоезд попятился назад и оказался на виду у артиллерийских наблюдателей. Гранаты 1-й батареи заставили его маневрировать, временами отходить по железнодорожному мосту на другой берег реки. К великой досаде всех, одна граната попала в мост, когда бронепоезд был на той стороне, но все же теперь, из-за повреждения моста, он уже не может оказать большой поддержки своей пехоте на ее позиции.

Подготовка к атаке шла благоприятно. Техническая рота выдвигалась в передовую линию правее железной дороги. На остальных участках полка спокойно, хотя и шла непрерывная перестрелка: офицеры лежали группами и вели разговоры, даже не относящиеся к делу. Полковник Морозов, без должности, но всегда находящийся в передовой цепи, обсуждает с офицерами назначение попадающихся в степи плетеных сарайчиков.

Атака

Время приближалось к 15 часам.

Генералом Марковым отданы все распоряжения и последнее из них: сигнал к атаке подает он сам, и находиться он будет в передовой цепи 1-й и 2-й рот.

Наконец, на правом фланге всей армии началась сильная артиллерийская и ружейная стрельба. Генерал Марков вскочил, бросил взгляд вправо и влево по цепи и скомандовал:

– А ну-ка! В атаку! – и сам бросился вперед. Все видели его в белой папахе и без колебаний также рванулись вперед.

И вдруг в этот же момент поднялись и густые цепи красных и также ринулись в атаку. Было мгновение – офицеры остановились было, но порыв генерала Маркова снова увлек их. Цепи противников быстро и молчаливо сближались. Нарушило тишину отделение поручика Якушева, находившееся в выдвинутом положении, открыв огонь почти во фланг красным, и этого оказалось достаточно, чтобы те мгновенно повернули назад. Красные бежали, не задержавшись даже в своих окопах, за которыми местность круто обрывалась к р. Бейсужок. Красные катились вниз, спасались в камышах, толпами спешили перейти речку по бродам и толпами бежали по открытой местности то на ст. Станичная, то левее в лесок. Цели были отличные.

Успех атаки на всем фронте Офицерского полка полный. Его цепи начали преследование противника. Первым на тот берег реки по железнодорожному мосту перешел пулемет l-й роты; за ним отделение поручика Якушева и другой пулемет. Бронепоезд красных гремел орудиями и пулеметами. Два офицера-пулеметчика, сраженные разрывами снарядов, упали в реку. Перешедшие – на железнодорожной насыпи. Перед ними бронепоезд, по которому бьет 1-я батарея; он то отходит, то вырывается вперед. Вдруг он доходит до самого моста. Пулеметчики и отделение, оставив пулеметы, скатываются с насыпи и прижимаются к земле. Выручает батарея: она стреляет по бронепоезду и… по своим, не нанося никому потерь. Но бронепоезд быстро дает задний ход.

С берега реки генерал Марков видит бегство красных перед фронтом всего полка, но и слышит сильную стрельбу вправо на участке наступления Технической роты, которая, видимо, встретила сильное сопротивление перед станицей. Он видит, что получается большой разрыв между нею и 1-й ротой, пересеченный железнодорожной насыпью, на которой все еще господствует бронепоезд, и отдает приказание левофланговой 3-й роте бегом перейти на правый фланг 1-й роты, а сам, вскочив на коня, поскакал к Технической роте. Но эта рота все же сбила красных и вырвалась в южную окраину станицы, вместе с подошедшей 4-й ротой, руководил которыми полковник Тимановский.

Перейдя речку, 1-я и 2-я роты встретили сопротивление красных перед леском и станцией. Лесок был взят, но перед станцией произошла задержка: красным помогал их бронепоезд. И только с подходом 3-й роты и после того, как по бронепоезду и станции открыла огонь и 2-я батарея, бронепоезд ушел, и 3-я рота ворвалась на нее. После отбития ею сильной контратаки красных, последние отошли. Полку приказано остановить наступление. Стрельба смолкла.

Наступили сумерки. Последний взрыв боя уже впереди станции, но у частей, взявших станицу.

* * *

Отлично вел наступление на станицу Юнкерский батальон. Он шел в авангарде главных сил. Под дальним огнем красных развернулся в цепь. С группой конных, с развевающимся национальным флагом, вдоль цепи проехал генерал Корнилов. Он сказал юнкерам:

– Я очень доволен, что в этом бою участвует Юнкерский батальон на ответственном участке.

Громкое «ура» неслось по цепи. Расстояние уменьшалось. Противник усиливал огонь. Но ничто не остановило бы юнкеров. Их остановило передаваемое по цепи приказание: «Цепь стой!» Последовали добавочные приказания: примениться к местности и открыть редкий огонь. Так батальон простоял, как казалось, «целую вечность», не зная причин остановки.

Наконец: «Цепь вперед!» и «В атаку, ура!» Сбив красных с их позиций, батальон встретил сопротивление в самой станице, но быстро преодолел его с поддержкой подскакавшей чуть ли не в его ряды 4-й батареей полковника Третьякова. Уже в сумерках он вышел на юго-западную окраину станицы и далее к железной дороге, где и произошло у него и корниловцев последнее столкновение с бронепоездом и пехотой красных.

* * *

Ночь. Офицерский полк с 1-й батареей на станции. В охранении 4-я рота. Вся остальная армия – в станице.

Настроение у всех крайне возбужденное длительным и тяжелым боем; усталость и сон валили с ног. Чины полка и батареи быстро разобрали два больших котла с готовым борщом, оставленные красными на железнодорожных платформах, и уснули крепким сном.

Но не было отдыха медицинскому персоналу. Ему нужно было собирать на поле раненых и убитых, свозить их в станицу, оказывать помощь одним, похоронить других. Нужно было озаботиться о нахождении новых подвод для массы раненых.

Потери в частях армии были весьма большие.

Офицерский полк потерял до 130 человек при 30 убитых.

Техническая рота – 20 человек при 7 убитых.

Юнкерский батальон – до 50 человек при 8 убитых.

1-я батарея потеряла 1 убитым и нескольких раненными.

Большие потери были и в других частях. За два боя у Выселок и Кореновской походный лазарет армии увеличился почти на 200 подвод. При уменьшившейся численности армии увеличение обоза крайне тяжело и стеснительно. Это понимали все.

На участке у железной дороги, где вначале наступали корниловцы, а затем марковцы, как стали называть подчиненных генералу Маркову чинов Офицерского полка, лежал тяжело раненный в обе ноги капитан Корниловского полка, чудом не добитый красными. Он окликнул пробегавшего марковца:

– Есть у вас револьвер? – спросил он.

– Зачем? Красные отступают. Мы на той стороне. Я сейчас пришлю за вами сестру.

– Я не хочу отягчать своим полутрупом и без того тяжелое положение армии. Дайте револьвер! – просто ответил капитан.

После некоторого колебания марковец дал ему револьвер и пошел дальше. Сзади раздался выстрел…

5 марта. Сон всех был долгим и крепким. Его не прерывала даже временами возникавшая оживленная перестрелка в охранении. Просыпались в бодром настроении.

Стали выясняться некоторые подробности минувшего боя. Оказалось, что силы красных, защищавших станицы, исчислялись не менее чем в 10 000 человек, т. е. раза в четыре превышали боевую силу Добровольческой армии. Кроме того, качественно вся эта масса была на большой высоте, хорошо руководима, упорна и даже активна. Бронепоезд дрался отлично. Среди красных было много матросов. Упорство противника стоило ему огромных потерь. Он побежден, но не разбит, как был разбит под Лежанкой или Выселками. Он отошел, сохранив порядок, и отошел он на каких-нибудь четыре-пять верст.

Захваченные у противника трофеи были значительны и ценны: необходимые для армии медикаменты, а, главное, артиллерийские снаряды – до 600 шт. Они оказались в вагонах, оторванных от эшелона попаданием снаряда. Ночью эти снаряды были разобраны батареями. Взято много пулеметов. Патронов приобретено столько, что составлен их запас.

В Офицерском полку теперь определенно говорили о продолжении наступления на Екатеринодар. В успехе была полная уверенность. Ее не поколебала даже услышанная и вызвавшая некоторое беспокойство новость: Кубанский отряд оставил г. Екатеринодар и ушел на юг за Кубань. Уверенность подкреплялась усилением армий пешей и конной сотнями кубанцев станицы Брюховецкой и надеждой еще пополниться казаками станицы Кореневской.

Но предположения и стремления марковцев не осуществились. Генерал Корнилов, основываясь на докладах о состоянии частей их командиров, в том числе и генерала Маркова, решил иначе: цель – не Екатеринодар, а соединение с Кубанским отрядом, а посему и армии идти за Кубань, куда ушел Кубанский отряд. Кроме того, считалось, что за р. Кубань армия выйдет из окружения большими силами красных, сбережет свои силы и даже отдохнет.

О решении генерала Корнилова догадались лишь, когда армия выступила в южном направлении.

Вечером вся армия стягивалась из станицы к станции и затем, имея в авангарде Корниловский полк, Чехословацкий и Юнкерский батальоны, двинулась на юг. Офицерский полк, его 1-я, 2-я и 3-я роты и Техническая рота с 1-й батареей шли в голове «главных сил», как в шутку стали называть огромную колонну на колесах – походный лазарет и обоз.

К 21 часу 4-я рота Офицерского полка снялась из охранения перед станицей и пошла вместе с Партизанским полком в арьергарде. Армия шла на станицу Усть-Лабинскую.

Бой у станицы Усть-Лабинской

6 марта. Армия шла спокойно всю ночь, и только утром завязался бой у арьергарда с преследующим ее противником. Утро принесло неприятность: погода изменилась к худшему, подул холодный ветер, небо покрылось тучами, стал накрапывать мелкий дождь.

К полудню армия, пройдя свыше 30 верст, приблизилась к станице Усть-Лабинской, оказавшейся также занятой большими силами красных и уже подготовившимися встретить ее. Перед станцией железной дороги и перед станицей красные сидели в окопах. Авангард должен был сбить противника, захватить переправу через р. Кубань и обеспечить переход армии за р. Кубань как в сторону ст. Кавказской, так и г. Екатеринодара. Последняя часть задачи была дана Юнкерскому батальону. Около 14 час. началось наступление авангарда. Офицерский полк и за ним «главные силы» остановились. Генерала Маркова нет с полком. Полковник Тимановский покуривает свою трубку и спокойно посматривает вперед, но из-за серой погоды не видит, как там «идут дела».

Но вот подскакал генерал Марков.

– Первая рота – за мной! – сказал он и, свернув с дороги, повел ее куда-то вправо. Пройдя некоторое расстояние, рота остановилась. Бой шел близко, т. к. пули то и дело посвистывали над колонной роты. Скоро огонь противника усилился. Наконец, исчезнувший было генерал Марков повел в колонне же роту дальше, навстречу летящим пулям, и подвел ее к высокой скирде, на которой сидел генерал Корнилов, наблюдавший за боем впереди.

– Сергей Леонидович, пошлите офицерскую роту туда, – громко сказал генерал Корнилов, указав направление.

Тут же рота развернулась и цепями пошла вперед. Ей стало видно железнодорожное полотно, насыпь, бегущие от полотна навстречу какие-то жидкие цепи, а на полотне все густеющая цепь, стреляющая по бегущим. Когда отступавшие, а это был Юнкерский батальон, поравнялись с офицерской ротой, они повернули назад и с нею пошли вперед. Красные же в это время, не задерживаясь на насыпи, продолжали наступление. Противники шли на сближение без стрельбы. Уже только около 200 шагов разделяло их.

Вдруг красные, как бы сообразив, что перед ними свежая часть, повернули назад. Офицерско-юнкерская цепь стремительно мчалась за ними, и на железнодорожную насыпь взбирались уже и те и другие одновременно. С насыпи глазам наступавших представился сплошной муравейник большевиков, бежавших к станице. Короткое преследование огнем и дальнейшее быстрое движение вперед.

До станицы шагов 600–800. Видны свежевырытые окопы. Но бегущая масса красных, сделав попытку остановиться в них, только дала время приблизиться к ним своему врагу, чтобы сейчас же продолжать бегство по улицам станицы. Красные бежали толпами. В них вливались новые беглецы. Цели были близкие и массовые…

В этот момент Юнкерский батальон был остановлен для прикрытия станицы с запада, а офицерская рота, не задерживаясь, продолжала наступление по улицам вдоль северной окраины станицы в восточном направлении. Наконец красные исчезли перед ней, свернув в боковые улицы, скрывшись в садах и постройках. Роте было приказано выйти на восточную окраину станицы.

При выходе в поле рота натолкнулась на большое количество неприятельских трупов. Чьей жертвой были они, рота не знала. Она не знала, что здесь, сбив красных, прошли к переправе корниловцы и чехословаки. Не знал и генерал Марков, подскакавший в этот момент к роте:

– Когда вы успели набить столько? – весело спросил он. Роте пришлось ответить, что это дело не ее рук и что их жертвы на западной окраине станицы. Приказав роте остановиться здесь, генерал Марков куда-то ускакал. Рота простояла на месте довольно долго.

Сейчас же после того момента, когда генерал Марков по приказанию генерала Корнилова направил 1-ю роту и Юнкерский батальон в контратаку, он получил новое приказание от генерала Корнилова: Офицерский полком обеспечить занятую станицу с востока, откуда ожидалось наступление свежих сил противника. Генерал Марков посылает ординарцев в l-ю и в находящуюся в арьергарде 4-ю роты с приказаниями, не задерживаясь, быть у железной дороги на линии восточной окраины станицы, а сам поскакал к продолжавшим стоять в голове «главных сил» 2-й и 3-й ротам и 1-й батарее. Он повел их влево и, не доходя до железной дороги, остановил, приказав быть готовыми к встрече противника, а сам помчался к 1-й роте, о чем было сказано выше. Через довольно долгое время подошла 4-я рота, которая остановилась у железнодорожной будки. Ей пришлось идти почти бегом по полю, обходя стоявшие в 3–4 ряда повозки «главных сил». Рота составила полковой резерв в нескольких сотнях шагов за выдвинутой вперед 1-й ротой, ставшей южнее железной дороги, и 2-й и 3-й ротами, стоявшими севернее ее.

Что произошло дальше, приводится по воспоминаниям полковника Биркина.

«К железнодорожной будке подъехал генерал Марков и слез с коня. Тут уже было несколько офицеров. Он, видимо, много гонял на коне, т. к. снимал свою папаху, вытирал платком лицо и распахивал свою куртку. Его живая фигура ни на минуту не оставалась в покое; в руке играла плетка. Судя по тому, что генерал Марков, а за ним и все остальные часто смотрели в сторону cт. Кавказской, можно было думать, что враг ожидается с минуты на минуту.

– Вот и они! – сказал вдруг генерал Марков.

Не далее как верстах в двух остановился поезд, из которого стали выскакивать красные и разворачиваться против станицы, а из-за поезда выкатили на руках четыре орудия и установили их на позицию.

Красные цепи развернулись по обе стороны железной дороги и немедленно пошли вперед.

Генерал Марков отдал распоряжения.

До орудий красных было до смешного близко; их можно было обстрелять ружейным огнем, если бы не присутствие генерала Маркова. Генерал Марков с артиллеристом уселись за деревом. Артиллерист растопырил перед своими глазами пятерню левой руки, смотря через них на большевистскую батарею, и начал отдавать приказания.

Но большевики открыли огонь раньше: перелет, недолет… и в этот момент команда: „Первое, огонь!“ Столб дыма взвился прямо перед большевистским орудием. „Второе!“ – быстро закомандовал артиллерист. Столб дыма поднялся уже между орудиями. „Огонь!“ – новая команда.

Тут и генерал Марков, и мы, все бывшие около, вскочили в изумлении и радости: граната ударила прямо в орудие, и простым глазом было видно, как номеров веером разбросало вокруг него и они остались недвижимы.

Произошло что-то очень странное: от поезда к орудиям побежали люди, схватили орудия и на руках поволокли их к поезду. Наши гранаты и шрапнель подгоняли их, но… перед самым локомотивом взвился столб дыма и тотчас же поезд двинулся назад», – так записал об этом красивом моменте полковник Биркин.

Но артиллерийский обстрел станицы продолжался. Стрелял бронепоезд, стоявший за головным эшелоном красных.

А между тем пехота противника густыми цепями, в образцовом порядке, приближалась. Ее левый фланг упирался в р. Кубань. Правый – охватывал Офицерский полк слева. Полк молчал. Но вот: «В атаку!» – крикнул генерал Марков. Атака была бешеной. 1-я рота сразу же оказалась под охватом справа, где не встреченный контратакой противник продолжал быстро подходить вдоль реки к станице, угрожая переправе через реку.

– 4-й роте атаковать! Скорей! Скорей! – приказывает генерал Марков, направляя ее вполоборота направо.

«Мы уже выдохлись и не могли бежать. Сердце колотилось, как бешеное. Вышли из станицы к полю и остановились. На поле, шагах в ста, лежало много убитых. Кто их перебил, мы уже не могли видеть. Догадались только, что корниловцы, т. к. конный, мелькнувший перед глазами, был одет в форму этого полка».

Атака красных была отбита полком, и они бежали в полном беспорядке. На левом фланге их рубил конный дивизион.

Темнело. Офицерскому полку приказано прекратить преследование, отойти и станице и обеспечить переправу армии на южный берег р. Кубани.

Тем временем в станицу двигались «главные силы», предшествуемые Технической ротой. Колонна шла к переправе через р. Кубань, занятую корниловцами. От станицы к каменному мосту вела почти двухверстная дамба, на которую втягивался обоз. Перед самым мостом остановка. По обозу разнесся слух, что мост взорван, известие, приведшее одних в панику, других к решению дорого отдать свои жизни, третьих, наиболее беспомощных, не отдаваться в руки красных живыми.

Но, к счастью, только в одном месте, сбоку, зияла в мосту дыра от взрыва, через которую видна была вода быстро текущей Кубани; мост был высокий, и проезжать вплотную к дыре было жутко и людям, и лошадям. Техническая рота быстро накрыла дыру подручным материалом и стала пропускать осторожно «главные силы». Естественно, что переправа длилась долго и уже в наступившей ночи. На всякий случай для переправы пехоты были приготовлены лодки и др. плавучие средства.

В течение 1-й половины ночи, под прикрытием Офицерского полка, шла переправа армии. Прошел арьергард генерала Богаевского, кавалерия, Юнкерский батальон. В станице – жуткая тишина, изредка нарушаемая ружейными выстрелами. Большая ее часть, главным образом западная, не находится уже под наблюдением дозоров Офицерского полка, а там как раз скрылась масса красных после дневного боя.

В одном дозоре войсковой старшина и два кадета.

– Господин войсковой старшина! Если нас окружат красные, то убейте нас, – сказали кадеты своему офицеру.

– Хорошо! Но если я буду ранен, то сделайте то же и вы со мной!

Наконец и Офицерский полк пошел к мосту, прикрываемый заставой. Над ним чаще свистели пули.

В темноте на том берегу у моста – движение.

– Девочки! Тащите сюда пулемет! – слышен женский голос.

Проходящая рота засмеялась, но коротким смехом, будто поняв особенность и серьезность услышанного приказа. У моста становилась на позицию, чтобы прикрыть отход армии, маленькая женская боевая часть, силой всего в 15–20 чел. с пулеметом. Ее состав – ударницы женских батальонов; иные в чине прапорщика, иные с Георгиевскими крестами. Восемь месяцев назад, в разгар революции, для России ставился вопрос: победа или позор поражения? Тогда героическая женская молодежь своим примером хотела поднять патриотическое чувство разлагающейся армии и добиться победы. Но в боях у Сморгони в июле месяце женский батальон своим достойным примером не увлек солдатской массы. А в конце октября месяца женский ударный батальон с ротой юнкеров защищал Временное правительство в Зимнем дворце, хотя и плохую и вредную, но русскую, национальную власть против большевиков. Теперь часть этих героинь-воинов боролась за Россию в рядах Добровольческой армии. «Слава им! Вечная память!» – сказали офицеры, увидев у дороги лежащую, сраженную пулей, женщину-добровольца. Суровый русский солдат, штабс-капитан Згривец, сняв фуражку и перекрестившись, сказал: «Не бабье это дело!»

За рекой Кубань

7 марта. Время – за полночь. Колонна армии вытянулась по дороге на ближайшую станицу Некрасовскую, до которой оставалось около 10 верст. В Офицерском полку добровольцы теперь чувствовали себя спокойно: армия вышла из-под ударов Тихорецкой, Екатеринодарской и Кавказской групп красных, отделена от них рекой, и она в районе, удаленном от железной дороги. Надежда на отдых, а пока скорей в станицу Некрасовскую. Пройденные свыше 30 верст сказываются. Да и весьма сыро.

Полк продвигается вперед растянувшейся колонной, но идет он не по дороге, а стороной, т. к. на дороге стоят части и обоз. Почему задержка? Может быть потому, что Офицерский полк теперь необходим в авангарде? Идти становится труднее: дорога идет на подъем.

Наконец, остановка. Роты подтянулись.

Вдруг впереди раздались едва слышно глухие выстрелы. Причина остановки колонны стала ясна! От полка отделяется шедшая в голове 4-я рота и уходит вперед. Там она развернулась в боевой порядок и стала медленно подвигаться дальше. Остальные роты продолжают стоять на месте, рядом с головой обоза.

– Генерал Алексеев! – сказал кто-то.

На дороге, у своей коляски, стоял генерал Алексеев. К нему подошли офицеры.

– Некрасовская занята красными. Армия оказалась в окружении, и придется пробиваться, – сказал он.

Но только с минуту удалось пробыть офицерам со своим старым вождем. Роты двинулись вперед, пройдя короткое расстояние, свернули с дороги влево и, рассыпавшись в цепи, пошли на подъем по кустарникам и зарослям, потом куда-то спускались, а затем карабкались по крутому обрыву вверх. Темной ночью, не отдавая себе отчета в своем маневре. Впрочем, задачу ротам знали их командиры: приказано обойти станицу с востока и сбить оборонявшего ее противника.

Преодолев еще ров с кустарником, роты вышли на ровное место и неожиданно столкнулись вплотную с красными. Раздался беспорядочный огонь. Красные исчезли в темноте, но в цепях рот, вернее – в бесформенных их обрывках, продолжавших наступательное движение, то там, то здесь раздавались выстрелы. Так шли до рассвета. Утром роты оказались в окопах красных, невдалеке и левее станицы, видимо только что брошенных ими. В это время вправо началась сильная стрельба…

Рассвет застал 4-ю роту верстах в 2–3 не доходя до станицы Некрасовской, и одновременно она оказалась под ружейным и пулеметным огнем противника, занимавшего удобную позицию. Вскоре рота была остановлена.

«– Посмотри влево, – сказал офицер своему соседу. На копне соломы сидел генерал Корнилов и наблюдал за противником. – Что же мы лежим? – с недоумением спросил офицер. Недоумение среди 4-й роты было всеобщим. Но вот я услышал сзади музыку. Было, как будто, недалеко, но не видно еще за скатом. Наконец на скате появилась цепь корниловцев с их эмблемами на рукавах около плеч.

Я много уже слышал про них, но теперь, впервые и воочию увидел этот знаменитый полк и как раз в бою. Не отрываясь смотрел на него, даже не слыша свиста пуль. А полк разворачивался к атаке, не изменяя шага и отбивая ногу, как на параде. Ни криков, ни беготни, ни одной заминки…

Полк поравнялся с нашей цепью и прошел через нее, не ускоряя и не замедляя шага. Мне кажется, что я смотрел на полк, разинув рот, до того удивительно, картинно, захватывающе и даже страшно было это зрелище.

Цепи их были в 6–8 шагов интервала, и удивительней всего, что они на ходу строились одна уступом за другой. Большевики встретили полк ураганным огнем, а корниловцы и не дрогнули, как шли, так и идут, даже шагу не прибавили и, казалось, что они чрезвычайно быстро приближаются к окопам большевиков.

Вдруг пальба большевиков сразу прекратилась. Густыми цепями они поднялись и побежали изо всех сил к станице. В ту же минуту грянуло корниловское „ура!“

Генерал Корнилов, стоя во весь рост на копне, смотрел в бинокль вслед своему полку.

– Встать! – послышалось, наконец, у нас. – Вперед!

– Ну и корниловцы! – заговорили в рядах нашей роты. – Показали себя как нельзя лучше. Для нашего полка пример замечательный: мы залегли, а они…» (Из рукописи полковника Биркина).

Некрасовская взята.

Увы! Офицерский полк не получил здесь полного отдыха. Его роты стояли на позициях за станицей к востоку и югу от нее: невдалеке были видны красные. Они в течение дня пытались приблизиться к станице, но легко отбрасывались. В общем, этот день был спокойным, но унылым, скучным и голодным. Только вечером роты били отведены на окраину станицы. На ночь от полка были выставлены заставы.

В течение дня в Офицерском полку слышали не только ружейную и пулеметную, но и артиллерийскую стрельбу на противоположной, западной, стороне станицы. «Похоже на полное окружение нас», – говорили офицеры. И действительно, красные были на западном берегу р. Лаба, протекавшей вдоль станицы, и у них имелись даже орудия.

1-я батарея не раз заставляла замолкать батарею красных, обстреливавшую станицу. Юнкерский батальон, стоявший в охранении вдоль реки, вел перестрелку с красной пехотой. Его молодежь все еще сохраняла не только силы, но и боевой пыл, и только когда был убит юный прапорщик Архангельский, воскликнувший в этот момент: «Моя мама…», все осунулись, замолчали… Молодежь снова ожила несколько спустя, когда ей была объявлена ответственнейшая задача, данная их батальону.

Утром следующего дня армия должна выступить в западном направлении, т. е. перейти р. Лаба и сбить противника за ней. Мост через реку основательно испорчен красными, а поэтому форсировать ее остается лишь переходом вброд. Начать эту операцию выпало на Юнкерский батальон.

8 марта. Полночь. Юнкерский батальон построен, и ему объяснена задача: перейти вброд реку, залечь под обрывистым берегом, а перед рассветом атаковать противника и занять ближайшие хутора. Начать выполнение задачи дано двум взводам: взводу недавно произведенных в офицеры юнкеров штабс-ротмистра Концепа и взводу полевых юнкеров поручика Гурчина. Перед рассветом они атакуют, а одновременно переходит реку весь батальон и также немедленно вступает в бой.

Сыро и холодно. Тишина. Во 2-м часу ночи взводы вошли в воду.

Ширина реки 20–25 шагов; дно каменистое и неровное; глубина местами по грудь; течение быстрое. Переход реки прошел без единого выстрела со стороны противника. Брезжит рассвет. В нескольких десятках шагов от берега, за бревнами, появились фигуры красных. Переправившиеся роты атаковали и моментально сбили противника. Он бежал к хуторам, из которых выходили его цепи. Но они имели перед собой уже весь Юнкерский батальон. Пулемет Кольта, перенесенный на спине через реку прапорщиком Зильберманом, открыл огонь. Батальон ворвался в два хутора, отбил атаку в свой фланг из третьего. Ему на помощь подошел конный дивизион. Красные отходили. Юнкерский батальон блестяще выполнил ответственную и трудную задачу.

Вскоре к нему подошел Офицерский полк, еще ночью снявший свои заставы и переправившийся через реку на лодках и сколоченных плотах. Полк и Юнкерский батальон наступали по дороге на хутора Филипповские.

Офицерскому полку пришлось действовать поротно, выбивая красных из разбросанных хуторов, по группам носивших названия: Марухинских, Ново-Севастопольских, Султановских. На одном хуторе 4-я рота захватила два орудия и грузовик со снарядами. Генерал Марков приказал испортить орудия и грузовик. Последний потому, что красные вылили горючее. Но ротмистр Дударев не выполнил приказания генерала Маркова. По настоянию морского лейтенанта, надеявшегося найти хотя бы керосин, если не в этих хуторах, то в следующих, грузовик тащили волы, а за рулем сидел лейтенант. Керосина достать не удалось.

Отряд генерала Маркова заночевал на Киселевских хуторах, верстах в 15 от станицы Некрасовской. Красные находились в непосредственной близости.

Тем временем на поврежденном мосту кипела работа по его реставрированию. Однако все усилия сделать его пригодным для переправы артиллерии и обоза не привели к положительному результату. Пришлось использовать слабый паром. Переправа затянулась на целый день.

* * *

Этот переход армии оставил о себе весьма жуткое и гнетущее впечатление.

Район, в который вошла она, был населен переселившимися сюда из центральных губерний России крестьянами, арендовавшими землю у казаков. Приобретать ее в собственность они не имели права, что было причиной скрытой их вражды с казаками. Эта вражда вышла наружу с приходом к власти большевиков и тем более сильно, т. к. большевики разжигали ее. Она вылилась в это время в жестокое сведение счетов. И это несмотря на то, что крестьяне, хотя и не имели собственной земли, но жили весьма богато.

Приход Добровольческой армии в этот район произвел разное впечатление на казаков и крестьян. Последние, обманутые пропагандой большевиков, видели в ней тех же казаков, защищающих исключительно казачьи интересы и несущей возмездие за их насилия, отчего сразу же стали на сторону красных и вступили в их ряды. В хуторах оставались лишь старики, женщины и дети, да и то далеко не все.

Грустно и тяжело было добровольцам создавать великую ложь, воспринятую крестьянами в отношении Добровольческой армии. Но еще более тяжело и с немалой долей озлобления они переживали чувство в отношении казаков. Месть последних к крестьянам была дикой, и они проявили ее жестоко: когда армия в этот день с боем придвигалась вперед, запылали крестьянские хутора. Это было жуткое зрелище…

О чем думали казаки? Как они рассуждали? Они были против крестьян. Но были ли они против красных, против большевиков? Станица Некрасовская что-то не дала пополнения армии. Или они думали, что большевики их не тронут, как крестьяне думали, что большевики их вечные друзья и их защитники? Добровольческая армия проходила район совершенно ей непонятный. Она должна была карать сурово одних и встречать вооруженное сопротивление других, не встретив никакого сочувствия к несомым ею Правде и Добру.

9 марта. Едва стало светать, армия выступила дальше по дороге на хутора Филипповские. Она вклинилась в расположение противника, будучи в то же время преследуема его частями из станицы Некрасовской. Она находилась в положении тесного окружения, имея свой фронт всего лишь версты две, а глубину своей колонны версты четыре. «Главные силы» ее были не только под обстрелом артиллерии, красных, но и под ружейным.

Красные старались всячески использовать тяжелое положение армии и действовали активно. Но идущие на охране флангов части (отряд генерала Маркова прикрывал левую сторону колонны) неизменно сбивали красных с каждого тактического рубежа.

С подходом армии к хуторам Филипповским, занимаемым большими и свежими частями красных, было необходимо сосредоточить для атаки возможно большие силы, для чего Офицерский полк получил приказание выйти в голову колонны, где были Корниловский и Партизанский полки.

Положение «главных сил» армии – ее походного лазарета и обоза, оставшихся без достаточного пехотного прикрытия, создавалось очень опасным, но с ними был оставлен генерал Марков. Он быстро сократил глубину колонны; он сформировал из раненых группы, которые высылал в обеспечение колонны. Нажим противника усилился. 1-я батарея, оставшаяся с генералом Марковым, вела огонь на все стороны. Был момент, когда Юнкерский батальон оказался в тяжелом положении, но его выручил пеший взвод батареи. Генерал Марков благодарил взвод и батарею.

Тем временем три пехотных полка и конный дивизион на их левом фланге перешли в атаку на хутора Филипповские. Партизанский полк – вправо от дороги, Офицерский – влево, Корниловский и конный дивизион – еще левее, в обход хуторов с востока. Офицерский полк имел две роты в передней линии, одну роту за ними во второй. 4-я рота была в резерве армии.

Перейдя складку местности, Офицерский полк увидел перед собой в 1000 шагах за ложбиной, на следующем гребне, свежевырытые окопы противника, из которых сразу же встретил его поток ружейного и пулеметного огня. Роты не остановились и шли вперед, спускаясь в ложбину; затем начали подыматься. Осталось менее чем 500 шагов. Отчетливо видны уже лица красных; все сильнее охватывает беспокойство: если вся их масса поднимется и перейдет в контратаку, она легко сомнет наступающих. Но вот, когда до окопов врага осталось 200 шагов, далеко влево и несколько впереди раздалось «ура», и красные мгновенно оставили окопы и бросились бежать в большой Княжеский лес, в нескольких сотнях шагов за окопами, и укрылись в нем.

Роты полка на несколько минут задержались в окопах. В них были ведра с водой, банки с медом, хлеб; было чем утолить жажду и голод.

Ожесточенный бой продолжался вправо, на участке партизан. Туда была направлена 4-я рота. Она добежала до маленького хутора, лежащего вдоль дороги, по обе стороны которой тянулся лес. Обстреляла и заставила скрыться в лесу красных, пересекла дорогу и вышла на другую сторону хуторка. Здесь она остановилась, пораженная огромным количеством неприятельских трупов, но частей добровольцев видно не было. Роте было приказано быть готовой к отбитию атаки.

«В цепи роты стоял во весь рост офицер и смотрел в бинокль.

– Да где красные? – громко спросил я (запись полковника Биркина).

– Под вашим носом! – ответил смотревший в бинокль, – до них и сотни шагов нет. Вон они накапливаются за валиком и сейчас пойдут в атаку.

Я посмотрел на говорившего. В глазах мелькнуло что-то знакомое и, приподнявшись, чтобы разглядеть с кем говорю, очутился нос к носу с самим генералом Корниловым.

Пули густо засвистели. Я прилег и сам не отдавая себе отчета, что делаю, схватил полу шинели генерала и сильно потянул к себе. Генерал воспротивился и смотрел в бинокль не отрываясь. Вдруг повернулся ко мне лицом и ногой отбросил мою руку от полы шинели.

– Небось, не убьют! Еще пора не пришла, – громко сказал он, улыбаясь. – Смотри! – тотчас же крикнул генерал Корнилов.

Перед нами выросла стена большевиков, но в то же мгновенье грянул залп нашей цепи и затрещали пулеметы. Вместо того, чтобы ринуться в атаку, большевики упали навзничь, как нам показалось, и скрылись. Высланная разведка никого перед нами не нашла.

Вскоре появилась связь от генерала Богаевского с известием, что большевики бегут и он двинулся преследовать их.

– А просил подкрепления! – с укором сказал Корнилов. – И всегда так, – добавил он, – пошлешь ему пяток людей и он переходит в атаку. Молодчина!

Мы собрались не строем вокруг Корнилова. В это время высокий, стройный офицер вдруг схватился рукой за перевязь с патронами, как раз против сердца и повалился навзничь. Шальная пуля пробила ему сердце. Не знаю почему, но эта смерть своей ненужной случайностью произвела больше неприятного впечатления, чем вид убитых на поле. Даже генерал Корнилов как-то печально махнул рукой, сказав коротко:

– Ну, и судьба!»

Хутора Филипповские, растянувшиеся вдоль восточного берега реки Белой на многие версты, были заняты корниловцами. Конные части продвинулись дальше к югу и заняли примыкавшее к ним село Царский Дар.

Офицерский полк, пропустив «главные силы» армии и части, их прикрывающие, пошел за ними и расположился в северной части хуторов. С ним Юнкерский батальон. Они должны были обеспечить армию с севера.

За минувший бой Офицерский полк потерял около 50 человек. Из них на 2-ю роту, бывшую в атаке во 2-й линии, пала половина всех потерь: 6 убито и около 20 ранено.

* * *

Наступила уже ночь, когда, наконец, Офицерский полк, выставив охранение, мог начать отдых. Им пройдено было около 15 верст, но моральное напряжение, недосыпание в течение ряда суток, усталость, вызванная главным образом движением по размокшему чернозему, давали себя чувствовать. Жители почти все оставили хутора. Самим бойцам пришлось озаботиться о своем питании. Было всего вдоволь, но выбиралось только то, что могло было быть быстро приготовлено. Ели торопясь, однако некоторые засыпали, не донеся вареного яйца до рта. Роты обошел генерал Марков и предупредил:

– Как видите, мы сидим в яме. Красные не оставят нас в покое и обязательно атакуют. Поэтому задерживаться здесь не будем. А пока будьте в полной готовности!

Бои за хуторами Филипповскими

10 марта. Ночь прошла очень неспокойно. Была тревога, оказавшаяся ложной. Перед рассветом снова тревога, но на этот раз Офицерский полк и Юнкерский батальон должны были выступить на окраину хутора: красные наступали с севера и востока. Роты обскакал генерал Марков и коротко приказал: «Отбросить!» Спускавшиеся с возвышенностей красные были не только остановлены, но и отброшены за них.

В это время армия выступала из хуторов на запад, по дороге на ст. Рязанскую. Перед рассветом корниловцы сбили красных с позиций по западному берегу р. Белая, захватили мост и преследовали их. На возвышенности, верстах в двух от переправы, красные пытались задержаться, но были сбиты и с нее. Однако силы противника, увеличившиеся подходом новых частей, остановили дальнейшее продвижение корниловцев, угрожая им охватом с правого фланга. На поддержку пошел Партизанский полк. Но и эта помощь не изменила положение. Пересеченная местность давала противнику возможность упорно обороняться; она же способствовала ему, занимающему более широкий фронт, активно угрожать флангам выдвинутых полков. Положение крайне тяжелое и опасное: в случае неустойки, хотя бы на небольшом участке, красные выходили на гребень, и перед ними в непосредственной близости оказывались «главные силы» армии. Более того, вся армия оказывалась в низине, окруженной со всех сторон противником.

Положение было таково: от хуторов Филипповских к р. Белая шла дамба и дорога до 2 верст длиной. За мостом, на западном берегу реки, дорога сворачивала к северу и тянулась между рекой и возвышенностью, на которой вели бой Корниловский и Партизанский полки, версты две-три, и только затем сворачивала к западу. Все это ее протяжение было на виду с восточного берега реки. На дороге стояли «главные силы» в ожидании поворота боя в пользу армии. Но сил двух полков, чтобы сбить противника, – недостаточно и из хуторов Филипповских срочно вызывается Офицерский полк. На хуторах остается Юнкерский батальон с конным дивизионом. Техническая рота уже на переправе: ее задача, с проходом последней части, сжечь мост и не дать противнику переправиться через реку. К северу от роты, вдоль реки – Чехословацкий батальон.

Красные давят со всех сторон. Генерал Корнилов на возвышенности за Корниловским полком. Около него все батареи, которым он указывает цели. Партизаны едва сдерживают красных. Им на помощь вызывается рота чехословаков, которую заменят снова мобилизованные раненые. Вводится в бой и конвой генерала Корнилова. Юнкерский батальон и конный дивизион не в силах задержать наступление красных, оставляют хутора Филипповские. Артиллерия красных с восточного берега реки обстреливает «главные силы». Один снаряд разрывается вблизи генерала Алексеева. Положение трагическое. Противник вводит новые силы и охватывает левый фланг корниловцев.

Офицерский полк перешел мост и остановился. Но сейчас же подскакал генерал Марков и направил 2-ю и 3-ю роты обеспечить левый фланг корниловцев. 4-ю роту он отправил в голову «главных сил», дав ей задачу прочищать им дорогу. Вся армия в бою, кроме последнего резерва – 1-й роты Офицерского полка. Но через весьма короткое время и она вошла в дело.

Совершенно неожиданно красные подошли к переправе с юга, вдоль западного берега реки. С дистанции версты с небольшим по переправе посыпались их пули. «Отбросить!» – приказал генерал Марков командиру 1-й роты, полковнику Плохинскому. Рота ринулась вперед и отбросила красных. Она могла бы привести их в полное расстройство, но подскакал генерал Марков и повернул ее почти в обратном направлении: там, за складками местности, слышалась сильная стрельба. Рота не шла, а бежала. Она наскочила на фланги красных, большими силами обходящих левый фланг 3-й роты полка. Под перекрестным огнем рот, под ударами их штыков, красные бежали в полном беспорядке, оставив на поле боя до 300 убитых и раненых. Но в момент успешного преследования снова появился генерал Марков и снова 1-ю роту направил в обратном направлении, к реке. Рота бьет во фланг и тыл тем частям противника, которые она отбросила в первое свое выступление и которые привелись в порядок и снова перешли в наступление вдоль реки к переправе. На этот раз эти части красных, неся большие потери, в полном беспорядке бежали. Генерал Марков опять здесь и дает роте новое задание… У всех, несмотря на «кашу» и полную потерю ориентировки, отличное настроение, тем более что в роте почти нет потерь.

Со вступлением в бой Офицерского полка красные по всему фронту стали отходить.

Отход Юнкерского батальона из хуторов Филипповских был весьма поспешным: за ним следовал противник. 1-я батарея по приказанию генерала Корнилова своим огнем сдерживала противника, но порыв последнего был настолько стремителен, что Техническая рота вынуждена была зажечь мост раньше, нежели все части Юнкерского батальона смогли перейти его. Им пришлось переправляться через реку вброд. Наступление красных остановилось на линии реки.

Весь тяжелый бой окончился во 2-й половине дня, и лишь 4-я рота, оказавшаяся на правом фланге всей армии (правее ее был конный дивизион), до вечера вела перестрелку с отходившим к станице Рязанской противником. Не доходя нескольких верст до станицы, рота свернула с дороги влево и вскоре остановилась. Шедшие за ней «главные силы» продолжали движение в станицу, куда следом за ними пошли и все части армии, кроме Офицерского полка, Юнкерского батальона и 1-й батареи, собравшихся у 4-й роты.

Привал около часа. Несмотря на усталость, настроение у всех отличное. Говорили, будто бы от Кубанского отряда к генералу Корнилову приехал разъезд для связи: следовательно, нужно ожидать скорого с ним соединения. Некоторые подтверждали этот факт доносившейся до их слуха далекой артиллерийской стрельбы. Однако эту радость постепенно одолевало желание отдыха. Мечтали о станице Рязанской.

Но… на уставшей лошади подъехал генерал Марков, поднял лежавший свой отряд и повел его по полевой дорожке куда-то к западу. Рязанская осталась вправо. Отряду приказано прикрывать с юга движение армии.

Темная ночь. Медленно, рывками двигался отряд по сильно нарезанной местности. Перешел р. Пшиш.

11 марта. В 2 ч. ночи отряд остановился в небольшом ауле Бабукай. Генерал Марков сказал: «Дается 4 часа на отдых. Всем хорошо выспаться».

Несмотря на то, что все добровольцы первый раз в своей жизни попали в черкесский аул, никто не обратил на него внимания, не было никаких разговоров об отсутствии жителей, о разоренных домах. Все сразу же уснули крепким сном, не подумав даже о еде. Сказывались не переходы и бои минувшего дня, а все пять суток, начиная с оставления станицы Кореновской. За р. Кубань, где предполагалась более спокойная обстановка, выпали, оказывается, наиболее тяжкие испытания.

Четыре часа проскочили незаметно. Подъем еще до рассвета; подъем тяжелый и немедленное выступление. 1-я батарея проспала. Ее разбудил сам генерал Марков. Ей пришлось догонять отряд. С рассветом идти стало легче и бодрее: не было дождя и пахло весной. Но досаждали частые остановки при крутых спусках и подъемах. Лошади изматывались.

Аул Гатлукай. Привал на полчаса. И только здесь добровольцы могли, но очень поверхностно, познакомиться с аулом, понять определенно, что он подвергся разгрому. Жителей не было и здесь. Во дворах мычала голодная скотина. Что произошло в аулах? Предполагали, что здесь «хозяйничали» большевики…

Колонна шла дальше. С трудом преодолела крутые скаты к р. Марта и… неожиданная, радостная надежда: от частей высылаются вперед квартирьеры – признак длительного отдыха. Вскоре показались два высоких минарета. Перед вечером отряд вошел в большой аул Понежукай и расположился по квартирам. Аул оказался не брошенным жителями. Добровольцы, быстро поев, что «Бог послал» и что «Аллах дал» через своих правоверных, завалились спать. В охранении Юнкерский батальон; еще дальше – кавалерийские заставы и разъезды.

12 марта. Все спали как убитые. Проснулись, когда уже наступил день и были приятно поражены, что их не только не тревожили ночью и под утро, но и этим утром, каким-либо распоряжением. Кругом полная тишина. Никакой стрельбы. Решение: привести себя и оружие в возможный порядок и набраться сил. И еще – познакомиться лучше с местным населением – черкесами.

Аулы! Кавказский, горский народ – черкесы! Мусульманский мир! Зеленое знамя Пророка с полумесяцем! Азия, переселившаяся давно в Европу, но – Россия, наша родная страна, наш, свой, родной народ!

Что знали о нем добровольцы? Весьма мало, только то, что писалось в учебниках или в литературе. Немногие видели черкесов в составе кавказской Дикой дивизии, составлявших в ней полк и героически дравшихся с общим врагом России под своим зеленым знаменем, пожалованном полку императором. Теперь добровольцы были среди этого народа, на земле им заселенной. Интерес огромный и всеобщий.

Полковник Биркин записал:

«Я ожидал найти здешние аулы похожими на аулы у подножия священной горы Ала-Геза, сиречь Божьего Глаза, возвышавшейся как раз против не менее священной горы Арарата… Вот и тут аулы, а на аулы не похожи: самые обыкновенные дома, а не жилища под землей и даже не костры посредине, а стоят настоящие русские печи, с лежанкой, с предпечником и подом, в котором за заслонкой можно и хлеб печь, и барана целиком зажарить».

Но, как и всюду на свете, есть люди богатые и бедные, есть богатые и бедные черкесы. Штабс-капитан Иегулов записал:

«Типичные, азиатские постройки, кривые улицы с бесчисленными переулками и закоулками, бесконечные плетни вместо заборов… Внутренняя убогость убранства саклей, – вернее отсутствие всякого убранства, костры под колпаками – дымоходами вместо печей, отсутствие мебели и кроватей, производили большое впечатление…»

Однако и у богатых, и у бедных были в изобилии скот и птица, была земля, огороды, сады… И жили черкесы сытно, продавая значительные излишки продуктов своего труда. Они – народ, в течение многих десятилетий живущий в мире и труде. Россия была их мать. Тесно и дружно сожительствовали в этих местах казаки, крестьяне, черкесы…

Но пришли к власти большевики, и жизнь этого мирного народа была нарушена, как нарушена была жизнь для всех в России. Аулы, которые прошли добровольцы, разграблены, жители разбежались. Аул Понежукай – аул большой, хотя и не пострадал, но в нем все охвачены страхом. Кто виновен? Черкесы говорят: «Казаки», «большевики» – они не делали между ними различия, как не делали различия между казаками и иногородними. Выяснилось, что виновны тут не только большевики, не только иногородние, но и казаки ближайшей станицы Рязанской. Чего не хватало казакам, жившим гораздо богаче черкесов? Добровольцев это не только удивляло, но и озлобляло против казаков. Однако наказать, и жестоко наказать хотя бы одного виновного, они уже не могли. «Им покажут большевики, которые теперь в их станице», – говорили добровольцы.

Испытав жестокие насилия и понеся многие человеческие жертвы от террора красных, черкесы искали защиту себе и нашли ее со стороны «кубанцев» – Кубанского отряда, пришедшего в их район из Екатеринодара. Черкесы вступали в этот отряд и сформировали там целый конный полк. Но к пришедшей Добровольческий армии, поверив пропаганде красных, отнеслись как к «казакам», все грабящим, всех уничтожающим. Это поразило добровольцев. Им было досадно и обидно.

Прошло весьма короткое время, буквально минуты, чтобы черкесы увидели и поняли, что к ним пришли не враги, а их друзья. Они убедились в этом по человеческому отношению к ним, по уважению к их обычаям, нравам, к их собственности. Убедились потому, что добровольцы не грозили, не требовали, а просили и за все немедленно платили. Выразилось это в их традиционном радушии и гостеприимстве, и не только в том, что оставившие свой аул черкесы в первую же ночь стали возвращаться к себе домой, но и в том, что, поняв, кто их враг и кто друг, приносили добровольцам сведения о красных, более того – они просили о зачислении их в ряды армии. На них произвел восхитительное впечатление генерал Марков. Они просились к нему, и с этого времени у него появился конвой из черкесов. Было чему радоваться добровольцам, но и тревожно было у них на душе за судьбу этого народа, т. к. они знали о своем временном пребывании среди него.

Среди добровольцев бодрое настроение. В ауле – мир. С высоких минаретов слышатся голоса, призывающие правоверных к молитве. Женщины с закрытыми чадрой лицами хлопочут по хозяйству, стараются отблагодарить своих постояльцев. Радость – появился табак в пачках листьев. Закурить – наслаждение! Сколько разговоров по этому поводу! Курили сигареты, «козьи ножки», на манер курения махорки. Нашлись среди курильщиков и «аристократы»: они складывали листья и крутили их в сигары.

И только во второй половине дня было нарушено благодушное настроение приказом о выступлении с началом ночи. По сведениям, полученным от черкесов, красные выступили из станицы Рязанской по стопам армии.

Отряд генерала Маркова в арьергарде. Красные подошли к аулу еще засветло. Юнкерский батальон отбил их атаку. В назначенный час, когда уже стемнело, батальон стал сниматься с позиции, и как раз в это время красные атаковали снова. Едва не погибло одно орудие 1-го батальона, сорвавшееся с мостика и вырученное контратакой батальона.

Снова моросил дождь.

Пропустив Юнкерский батальон, Офицерский полк пошел в арьергарде. Тяжелая дорога со спусками и подъемами.

13 марта. Шли медленно всю ночь. Наступивший день мало облегчил поход. Около полудня отряд остановился на трехчасовой привал в ауле Вочепший. Дальнейший путь. В прикрытии Техническая рота, которая ведет перестрелку с наступающим противником. Как-то внезапно на нее налетел грузовик красных, вооруженный пулеметами. Рота отбилась, но понесла потери. В их числе 5 без вести пропавших офицеров.

Поздней ночью, проделав за сутки до 30 верст, отряд совершенно обессиленным пришел в аул Шенджий, где уже сосредоточились все остальные силы армии.

14 марта. Тяжелое пробуждение. Части отряда генерала Маркова отдыхали полностью под прикрытием охранения от других частей. Никаких распоряжений, и, судя по тому, что походный лазарет сгрузил с подвод всех раненых и разместил их по квартирам, можно было думать о возможности еще по крайней мере одной ночевки.

Этим воспользовались артиллеристы и занялись своими лошадьми и орудиями. На время их отвлекло от дела услышанное какое-то визгливое и монотонное пение. Оказалось, шел Черкесский полк Кубанского отряда.

Полк выстроился у дома генерала Корнилова. Генерал Корнилов поздоровался с ним и что-то сказал ему. Рядом с генералом Корниловым стоял молодой командующий Кубанским отрядом, генерал Покровский. Итак – соединение двух противобольшевицких отрядов – совершившийся факт. Кубанский отряд стоял в 18 верстах к югу, в станице Калужской. Добровольцы узнали о силе этого отряда: он почти удваивал боевую силу Добровольческой армии. Было чему радоваться!

Вечером этого числа части армии получили приказ – выступление с рассветом следующего дня и добавлено новое: каждому сдать свои лишние вещи в обоз. Из этого делался вывод: будет и большой переход, и «жаркое» дело. Но… погода? Она не вызывала никаких надежд на улучшение.

Ледяной поход

15 марта. Рассвет. Низкие, серые, быстро несущиеся облака; пронизывающий ветер… Мелкий, холодный дождь. Тяжелый подъем бойцов. Верхом на лошади по расположению своих частей проскакал генерал Марков и «помог» подъему. Вся армия в движении; запрягаются лошади, грузятся на подводы раненые, которых накрывают чем возможно, чтобы хоть как-нибудь предохранить от дождя, ветра и холода.

В первый раз армия должна была разделиться; вся боевая ее часть пойдет в одном направлении, известном только начальству, а «главные силы» – походный лазарет и обоз – в другом, в станицу Калужскую, где Кубанский отряд; прикрывать эти «силы» назначены части кавалерии, за исключением одного дивизиона, который имел специальное задание: произвести демонстрацию в направлении станции Эйнем.

* * *

Роты Офицерского полка выходят из теплых домов; строятся. Не все идет гладко. Полковник Плохинский явно в прескверном настроении; шагает перед одним из выстроившихся взводов своей роты.

– Господин полковник! Ваше приказание исполнил! – докладывает ему подъехавший верхом офицер связи прапорщик Кедрин – «Хромышкин», как его называли в роте. Проходит несколько минут…

– Прапорщик Кедрин! Вы сказали: приказание исполнено! – вдруг громко, растягивая слова, обращается к «Хромышкину» полковник Плохинский.

– Так точно, г-н полковник!

Проходит еще минута. Опять голос командира роты:

– Прапорщик Кедрин! Вы сказали, приказание исполнено! Где же оно… исполнено? – Прапорщик Кедрин немедленно исчезает в серой пелене дождя.

Подходят взводы. Следует нагоняй, и рота по узкой, крутой дорожке спускается от аула и выходит на большую дорогу. Рота идет в авангарде полка; полк – в авангарде армии. Куда они идут – никто не знает; впрочем: «к чертовой матери… за синей птицей!» Все ясно.

Тяжело хлюпая по густой грязи, идут офицерские роты, а с ними 1-я батарея. Дорога ровная, и вода под ногами не имеет стока. Около 9 час. выглянуло было солнце, но на короткое время и небо снова покрылось тучами, снова пошел дождь; ветер усиливался.

Колонна прошла лес и остановилась на короткий отдых у каких-то строений с крышами, но без стен. Есть спасение от дождя, но нет от ветра. Людям становилось холоднее, чем в движении и под дождем. Дальше…

От головной 1-й роты отделяется влево боковая застава – 3-й взвод. Сотня шагов, и взвод уже не видит свой полк, и полк не видит заставу. Наткнувшись на канаву, застава идет вдоль нее, обросшей по краям старыми, низкорослыми, кривыми ивами.

Неожиданно на заставе появляется генерал Марков.

– Сыровато! – говорит он, хотя сам и люди взвода промокли уже насквозь, не говоря про сапоги, полные воды, и меняет направление движения заставы. Надо переходить канаву шириной в 3–4 шага, наполненную до краев водой. К счастью, на краю канавы обнаруживается громадная коряга. Соединенными усилиями нескольких человек ее бросают на середину канавы: теперь можно перепрыгнуть канаву двумя большими скачками, не задерживаясь на ней. Прыгает первый… коряга переворачивается, и скакун растягивается в воде. Он ничего не потерял, т. к. до прыжка уже был совершенно мокр. Он остается выше, чем по колено, в воде, придает коряге устойчивое положение и придерживает ее. Скачут следующие. Несколько офицеров перескочили удачно, но корнет Пржевальский растягивается в воде. Оставшись в ней, он также придерживает корягу. Дальше все шло благополучно: все были на той стороне, и застава продолжала свой путь.

Вскоре боковая застава вышла на большую дорогу. На ней стоял полк, а в голове его генерал Корнилов, подполковник Нежинцев, подполковник Миончинский и два проводника. Остановка длилась, казалось, очень долго. Становилось холодно без движения, и к тому же все стали замечать, что дождь превращался в мелкую ледяную крупу, больно бьющую и колющую лицо; стали замечать, что мокрые шинели стали затвердевать, леденеть. Температура резко падала. Еще немного времени, и мороз с ледяным ветром и все еще сыплющейся крупой окончательно превратит людей в обледеневшие фигуры, звенящие при движениях.

К счастью, колонна двинулась вперед: на ходу согреваешься. Люди грели руки своим теплым дыханием, а тело – всевозможными движениями туловища. Шли навстречу ветру. Температура падала все ниже и ниже, и шла уже не крупа, а мелкий сухой снег. Часов в 14 вся местность покрылась белым саваном, а затем сильный ветер закрутил снежную пургу. Насыщенность ее снегом была такова, что с трудом уже можно было наблюдать спину впереди идущего соратника. Дороги не видно. Колонна полка идет в белую кружащуюся мглу.

Орудийные кони едва тянут орудия. Верховые уносов от холода не в состоянии сидеть в седлах, спешиваются, но тогда останавливаются кони. С трудом, с помощью других, верховые влезают на седла. Падают от изнеможения лошади, их заменяют. Но при каждой остановке колеса орудий и зарядных ящиков вмерзают в землю; орудия сдвигают совместными усилиями лошадей и людей. У орудий уже не колеса, а какие-то сплошные ледяные диски. Неимоверно тяжело идти людям… Медленно тащится колонна.

Остановка. Генерал Марков подбегает ко 2-й роте.

– Не занесло еще вас? Ничего: бывает и хуже!

Предлагает курить, вынимая пачку папирос, которую моментально разбирают.

– Пустяки! Держитесь! Не впервые ведь! Все вы молодые, здоровые, сильные. Придет время, когда Родина оценит вашу службу.

Разговор перешел на черкесов покинутого аула, но… подъехал ординарец. Генерал Марков вскочил на подведенного коня и поскакал вперед. Дальнейший путь…

Вдруг где-то очень близко впереди раздалось несколько заглушенных ветром выстрелов. Колонна остановилась. Еще, еще! Через несколько минут, показавшихся вечностью, к колонне спереди подъехало несколько всадников с генералом Марковым и с ними несколько пеших: привели пленных. Это снята была красная застава, стоявшая в хуторе у дороги; часть из заставы погибла, а оставшиеся в живых стояли перед колонной полка, подведенные к генералу Корнилову. Затем верховые черкесы и текинцы и пленные с генералом Марковым ушли обратно, скрывшись в пурге. Жилье близко! Скорей туда, какие бы препятствия ни стояли на пути, была одна мысль и одно желание у всех.

Через короткое время колонна полка двинулась. Погода снова начала меняться; стихал ветер и падал уже снег густыми хлопьями; как будто стало теплее. Но кругом по-прежнему не видно ни зги. Вот какие-то строения, но колонна прошла мимо.

Бой за станицу Ново-Димитриевскую

Было, может быть, часов семнадцать.

Вдруг колонна остановилась на спуске в овраг: она уперлась в реку (р. Черная). Но то, что преграждало путь армии, не было похоже на реку: это было нечто серое, месиво из воды и снега, быстро текущее.

Впереди слышен голос генерала Маркова: он кричит пленным, по пояс погруженным в текущую массу, торопя их найти мост, по которому они накануне шли в заставу.

Рядом с головой колонны Офицерского полка стоит генерал Корнилов со штабом. Не колышется на древке национальный флаг; он весь побелел от снега и мороза, сжался от стихии природы. Генерал Корнилов молча смотрит на неожиданное препятствие для армии, для дела в походе за Россией.

Наконец мост найден. Он посреди разлившейся реки, ставшей шириной шагов в пятьдесят. Конный текинец по приказанию генерала Маркова благополучно переезжает через мост на другую сторону реки, и его не видно за пеленой снега. Генерал Марков быстро подходит к голове колонны своего полка и возбужденно говорит:

– Не подыхать же нам здесь в такую погоду! – и отдает приказание головной 1-й роте на крупах лошадей переезжать на ту сторону реки. Один за другим офицеры с общей помощью взбираются на крупы, и лихие текинцы и черкесы, преодолевая упрямство своих коней, понуждают их войти в воду. Глубина доходит до брюха коней, на мосту – до колена, далее – снова до брюха. Несколько офицеров падают с коней; на мосту падает конь со своими всадниками. Для переправы пехоты мобилизованы все верховые.

На том берегу офицеры скатываются с коней; спешившиеся помогают спуститься следующим. Переправа началась.

Когда головной (3-й) взвод весь был уже на том берегу, подъехал генерал Марков. Он отдает приказ командиру взвода:

– На станицу! Не стрелять – только колоть! Вперед! Быстро!

Взвод карабкается на крутой берег и, не имеющий никакого подобия строя, вытянувшейся толпой, идет к еще невидимой станице. Переходит низину, наполненную водой. До станицы, оказывается, было не менее двух верст. За головным взводом, получив то же приказание, идут остальные взводы 1-й роты.

Генерал Марков, оставив у переправы полковника Тимановского, вскочил на коня и поскакал к станице, обгоняя взводы и торопя их. Он догнал головной взвод, когда тот уже вошел в станицу, втянувшись в улицу гуськом по обе ее стороны. Вправо и влево в домах сквозь ставни виден был свет.

Случайная встреча: из одного дома вышел красногвардеец и, не подозревая ничего, спросил проходившего офицера:

– Вы из Екатеринодара?

– С оттелева!

– Стало – пополнение?

– Пополнение! – коротко ответил ему совершенно обессиленный и промокший офицер. Но, видимо, сообразив неладное, красный бросился на офицера, хотя и был без винтовки.

Офицер, имея винтовку на ремне, не смог сразу снять ее: у него руки, пальцы одеревенели. Но… в этот момент сзади оказался генерал Марков верхом на лошади, который из своего мелкокалиберного револьвера прикончил нападавшего.

– Вперед! Вперед! – прокричал генерал Марков и сам поскакал назад, повторяя подходившим частям одно: – Вперед!

Второй роте он приказывает:

– По станице влево!

Третьей – по станице вправо!

А между тем в станице, едва генерал Марков произвел свой выстрел, первый выстрел в этой атаке, и ускакал назад, из домов стали выбегать люди. Один кричал:

– Товарищи! Не разводите панику!

– А ты кто? – задает ему вопрос офицер.

– Я председатель военно-революционного комитета. – И… он немедленно падает мертвым.

– Что вы наделали с нашим председателем? – кричит другой.

– А ты кто?

– Я – секретарь! – И труп секретаря упал на труп председателя.

Спереди и сзади от идущих офицеров выбегавшие из домов красногвардейцы не отдавали себе отчета в положении и падали под штыками добровольцев без единого выстрела с той и другой стороны.

Где-то влево раздались глухие орудийные выстрелы. У красных определенно поднята тревога. Они с оружием выбегают из домов, но где противник, они не знают. Выскочившие из одного дома наталкиваются на поручика Топоркова. Они поняли движение его и поворачивают обратно в дом. Поручик Топорков следует за ними и падает убитым выстрелом из винтовки. Подбежавшие офицеры ворвались в дом…

Бегущие по улице красные встречают штык прапорщика Зиновьева по прозвищу «Зиночка». Неудачный удар: враг ухватился за штык и дергает «Зиночку» из стороны в сторону. Мимо борющихся пробегают другие красные, не оказывая своему помощи. «Зиночка» в отчаянии кричит:

– Да помогите же! – Офицеры выручили.

Три офицерские роты распространяются по станице веером. Продвижение – сильно замедлившееся. 3-я рота, распространяясь по улицам вправо, проходит район, где у красных не поднята тревога. У одного дома стоят в нерешительности три офицера.

– В чем дело? – спросил проходивший командир роты, полковник Кутепов. Ему доложили, что в доме много красных. Полковник Кутепов немедленно входит в дом. За ним офицеры. Красные, человек 12–15, спокойно сидели за столом и пили чай из самовара. Полковник Кутепов, заслонив собой стоявшие у стены винтовки, громко спросил:

– Какого полка?

– Мы варнавинские, – был ответ, но тут же вдруг все разными движениями и выражениями лиц выявили неописуемый ужас: они увидели на полковнике Кутепове блестящие погоны…

– А мы – Офицерского!

– Кадеты! – воскликнул один.

– Выходи по одному! Выходи в чем есть! – властно сказал полковник Кутепов.

Без всякой заминки выходили ошеломленные красные. Когда вышел последний, полковник Кутепов, улыбаясь, сошел со своего места у винтовок, стряхнул со своей бороды снег, подошел к столу, налил себе кипятку и, выпив его, вышел.

По станице раздавались редкие выстрелы. Действовали главным образом штыки.

Офицеры углубляются в станицу. Впереди видны силуэты. Их десятки. Вдруг группу офицеров человек в десять встречает ружейный огонь: первое организованное сопротивление противника. Падает убитым поручик Белокобыльский, двое ранено. Офицеры остановились и в свою очередь открыли огонь. Красные упорствуют. Но вот офицеры подтянули пулемет. Огонь! Очередь смела врага. Вперед! С ранеными задерживаются несколько офицеров: нельзя их оставить, т. к. по улице бегают люди – свои ли, красные ли? Подбегают трое. Доктор Ревякин! Ему сдают раненых, и освободившиеся офицеры идут вперед.

На одной из улиц влево. На идущих офицеров налетает красная 4-орудийная батарея. Ей кричат: «Стой!» В ответ последовали выстрелы. Результат: батарея остановлена, но весь ее человеческий состав уничтожен. Офицеры шли дальше…

* * *

Генерал Марков, после того момента, когда он на короткое время появился у головного взвода в станице, скакал обратно к переправе. В это время батарея красных, стоявшая значительно левее направления, по которому шли в станицу части Офицерского полка, открыла огонь. Ее снаряды рвались в районе переправы. Встретив 4-ю роту, генерал Марков направляет ее вполоборота влево, в направлении на стреляющую батарею, и посылает приказание 1-й батарее немедленно переправиться через реку, встать на позицию и открыть огонь по стреляющей батарее красных, а сам спешит к переправе.

Там он встречает генерала Корнилова и докладывает о положении в станице, но через 2–3 минуты он уже мчится обратно.

В это время переправа частей была в полном разгаре и не столько на крупах лошадей, сколько пешим образом. По пояс в воде шла и молоденькая сестра милосердия, лошадь которой остановилась, едва войдя в воду, и она не могла ее двинуть с места. Над своей головой сестра держала самое ценное для нее: сумку с перевязочными материалами.

4-я рота до батареи красных не дошла. Она уперлась в глубокий ров и остановилась, открыв ружейный огонь. Открыла огонь и пехота красных. Прошло какое-то премя, когда за ротой встало на позицию одно орудие 1-й батареи. Другое орудие настолько вмерзло в землю, что все усилия лошадей и людей не смогли его сдвинуть с места. Вставшее же на позицию орудие открыло огонь. Первый выстрел и… оно остановилось в положении полного отката и никакими усилиями его нельзя было подать вперед: замерзло масло в компрессоре. Произведенный выстрел был единственным за весь бой. Но, видимо, и он сделал свое дело, т. к. батарея красных прекратила свою стрельбу.

* * *

Генерал Марков снова в станице. Он в расположении 2-й роты. Слышится его короткое: «Вперед!» Но сам он с ординарцами обгоняет группы людей роты. Вот он на станичной площади. Там мечутся красные… Он подскакивает к большому дому, из которого выбегают красные. «Стой!» – кричит он им. На площади поднялась стрельба. Ее открыли подбежавшие чины 2-й роты. Красные в панике. Бегут обратно в дом. «Выходи!» – кричит генерал Марков, но те не выходят. «Пулеметы сюда!» – Угроза подействовала…

Генерал Марков – сплошной порыв без малейшего перерыва. Он заражает своих, но своих с ним мало, а красных много. Он видит, что там, на дальнем краю площади, на улицах красные все же пытаются привести себя в порядок. Нужно возможно скорей собрать своих. И… он куда-то скачет.

* * *

4-я рота лежала перед оврагом. Все окончательно окоченели от холода. Противник молчит, а может быть, бежал. Ротмистр Дударев решает послать разведку в станицу. Идет полковник Биркин с несколькими людьми.

Полковник Биркин, хотя и рядовой роты, но бросающийся всем в глаза своими серебряными погонами на плечах. Он и ротмистр Дударев полны друг к другу глубокого уважения и доверия. Задача, которая дана полковнику, конечно, не ответственная, но… кто знает, что в станице и какие могут быть неожиданности?

«Деревня (полковник Биркин еще не знал названия селения, которое атакуется) оказалась не так далеко, как казалось, и я скоро дошел до угловой избы. Заперта. Увидел мерцание света сквозь ставни в доме через улицу. Подошел к двери, слышу голоса. Раскрыл осторожно дверь и сразу же узнал генерала Деникина. Он в своей польской шубе и папахе сидел за столом; вокруг стола сидели и другие: у одного блестели генеральские погоны. Сзади, снимая шинели, копошились кадеты 4-й роты и еще кто-то.

Я еще и слова промолвить не собрался, как вдруг дверь с треском распахнулась и на пороге появился генерал Марков с нагайкой в руке.

– Вы что тут делаете? – сразу набросился он на меня.

– Ротмистр Дударев послал меня узнать обстановку. Он с ротой лежит на берегу оврага, в лоб орудия. Я только что пришел, – поспешил я доложить генерала Маркову, зная его вспыльчивый и несдержанный характер.

– Обстановка такая, что немедленно собирайте всех, кого найдете по хатам, и чтобы через четверть часа были на площади. У меня нет ни одного человека в резерве. Живо! Собирайте моим именем и бегом ко мне: большевики опомнились и собираются атаковать. Живо! Скорей! – И оглушительно щелкнув нагайкой по голенищу и не взглянув даже на генералов, выскочил на крыльцо.

– Всем выходить строиться! – закричал я и поспешил за генералом Марковым.

– Кто? – кричал он кому-то, столкнувшемуся с ним у крыльца.

– Пулеметчики Офицерского полка, – ответил испуганный поручик Полянский, – начальник пулемета 4-й роты.

– Все к нему, – указал он Полянскому на меня, – и все бегом на площадь.

Вскочив на коня, генерал Марков поскакал по улице.

Маркова так боялись, что сразу все высыпали из теплой хаты и, ничего не спрашивая, побежали за мной на площадь. Улицы до площади были пусты, в домах не видно было света и только у самой площади ярко светились окна одного дома. У дома стояло 2 человека.

– Кто идет? – окликнули меня, но, увидев мои погоны и белую повязку на папахе, замолчали.

– Тут генерал Марков? – спросил я.

– А на что вам генерал Марков? – подозрительно спросил офицер.

– Явиться к нему с ротой. – И я пошел к двери, но офицер последовал за мной. Я отрапортовал.

– Сколько?

– Около полуроты с пулеметом.

– Отлично! Займите крайний дом напротив.

– Слушаюсь!

В указанном мне большом доме никого не было, кроме тяжело раненного большевика. Тут, видимо, ему делали перевязки: весь пол и стол были завалены окровавленными бинтами, на столе стояли бутылки с какими-то лекарствами. Значит, все-таки какой-то бой был, но не здесь, а на другом конце этого большого села. Да и сейчас там слышна стрельба» (из рукописи «Корниловский поход» полковника Биркина).

* * *

Пробыв некоторое время на переправе, генерал Корнилов с группой верховых поехал в станицу. Группа ехала по пустынной улице. Лошади фыркали и шарахались в стороны от лежащих трупов, покрываемых падающим снегом. Впереди заметили двух человек.

– Какого полка? – спросили его.

– Офицерского.

– Где генерал Марков?

– Не знаем, – был ответ.

Группа остановилась у одного дома и вошла в него, но несколько верховых промчались в разных направлениях, все с тем же вопросом:

– Где генерал Марков?

Прошло некоторое время, когда вернулся один из них, и сейчас же все вышли из дома и поехали к станичному правлению. Здесь генерал Корнилов «нашел» генерала Маркова и здесь, как всегда, обосновал свой штаб.

* * *

Время – около полуночи.

Порыв офицеров слабел. Есть предел как силам физическим, так и моральным. Пройдена и занята лишь незначительная часть станицы, но противник уже не оказывает никакого сопротивления. Невольная остановка перемешавшихся групп бойцов разных взводов и даже рот. Необычайно страдало тело от холода, от мокрой одежды и обуви… Тянуло к теплу, которое вот тут, рядом. Группы стали заходить в дома и были уже не в силах оставить их.

16 марта. Чуть начало светать, как разбросанные по северным кварталам станицы группы Офицерского полка, уже несколько отдохнувшие и согревшиеся, были готовы ко всем неожиданностям. Первой их заботой было соединиться со своими ротами, тем более что снова стали раздаваться ружейные выстрелы и по станице забегали красные.

Полковник Кутепов встал после 3-4-часового отдыха и умывался, когда в дом вошел бравый солдат.

– Товарищи!.. Где 3-я рота? – был его вопрос.

Бывший с полковником Кутеповым офицер, сразу поняв, кто вошел, ответил:

– Здесь 3-я рота. Садись! – И взял винтовку у вошедшего.

– А тебе какую 3-ю роту нужно? Здесь – Офицерский полк.

Красного вывели из дома…

Полковник Кутепов быстро оделся, принял свой нормальный вид, которым всюду и всегда поражал своих офицеров: аккуратно подтянутый, в вычищенных, чуть ли не блестящих, сапогах, и вышел из дома.

Вскоре все роты полка были собраны своими командирами и разведены по указанным им районам квартирования. К полудню стрельба в станице прекратилась. Сообщили, что она окончательно очищена от красных. Офицерский полк сделал свое дело и теперь мог спокойно отдыхать.

Поразительные картины наблюдались в домах: печи натоплены докрасна. Жарко. Люди раздеты почти догола. Обмундированием, бельем облеплены печи. Стоят, лежат сапоги. Воздух насыщен густым испарением от сохнувших вещей. А бойцы? Они громко говорят о состоянии своей обуви, обмундирования, белья. Многие внимательно рассматривают свои набитые до крови ноги и как только возможно забинтовывают их. Принимаются за бритье и стрижку. А потом – разговоры о пережитом за минувшие ночь и день, и прежде всего о впервые в жизни испытанном явлении природы – норд-осте.

О походе и бое говорилось отрывисто, и все связывалось с двумя именами: генерала Корнилова и генерала Маркова, благодаря которым невозможное стало возможным. Генерал Марков представлялся как всесокрушающий «меч генерала Корнилова».

На переправе

Вслед за Офицерским полком, перебравшимся через густой поток полуснега-полуводы речки Черная, стали немедленно переправляться Корниловский и Партизанский полки. Но с переездом батарей и боевого обоза произошла задержка. Благодаря длительной остановке, не только колеса орудий и подвод вмерзли в землю, но и лошади, окончательно промерзшие, уже не были в силах сдвинуть свой груз с места. Некоторые подводы остановились на мосту, попав колесами в разрушенный его настил. Было приказано чинить мост, набрасывать на подъездах к мосту всякий материал, чтобы легче было преодолеть образовавшуюся глубокую грязь.

За это дело, помимо Технической роты, взялись Юнкерский батальон и все, кто мог. Шла безнадежная, как казалось, но необходимая работа, требующая сверхсильного напряжения. Вскоре появились признаки возможности добиться цели. Погода стала спокойной. Стала спадать вода в реке.

А до этого, чтобы не замерзнуть окончательно, люди развели костры, огонь которых не мог быть невидим противнику ночью, даже сквозь пелену снега. Батарея красных открыла огонь по переправе, и один снаряд угодил прямо в костер, убив четырех и ранив 22 человека, столпившихся вокруг него. К счастью, стрелявшие орудия скоро прекратили свой огонь.

Два-три дома, находившиеся у переправы, и все постройки при них были набиты ищущими тепла людьми. В один из домов вошел генерал Алексеев. Толпа потеснилась. Генералу вскоре доложили: Офицерский полк вошел в станицу.

Чтобы спасти лошадей, было приказано выпрячь их и отвести в станицу, а орудия и подводы оставить до утра, до того времени, когда будет приведен в порядок мост.

Всю ночь шла напряженная работа. К утру вода в реке спала настолько, что открыла весь мост, что облегчило его починку. В станицу ушел Юнкерский батальон и расположился в домах на ближайшей окраине.

Трудно представить, что перенесли за ночь юные добровольцы, в каком виде размещались они в теплых домах. Но сознание величия и важности дела, на которое они пошли, побороли все. В тепле, согревшись горячим кипятком, они ожили, и бодрыми голосами наполнились дома. Даже сон не скоро охватил их.

Из окон дома, занимаемого генералом Боровским, командиром Юнкерского батальона, была видна дорога от переправы в станицу. По ней тянулись группы людей, отдельные подводы. Из станицы на переправу артиллеристы вели волов, чтобы на них привезти свои орудия.

Генерал Боровский, наблюдавший эту картину, вдруг громко сказал бывшим с ним:

– Кажется, едет генерала Алексеев?! – И действительно, все узнали знакомую коляску вождя, которую едва тянула лошадь с помощью нескольких человек.

– Ну-ка! Скажите детям – пусть помогут генералу Алексееву, – сказал генерал Боровский.

Буквально в момент, натянув на себя все сырое, дети выбежали навстречу коляске, и десяток человек, сменяемых вновь прибывшими, впряглись в нее. Генерала Алексеева встретил генерал Боровский и ввел его в свой дом, куда следом набилась и молодежь. Дрожащий от холода, совершенно обессиленный 60-летний вождь, улыбаясь, благодарил юнкеров.

– Идите, отдохните! – говорил он.

Какая светлая радость охватила всех от этой неожиданной для них ими оказанной помощи своему вождю.

Недолго пробыл генерал Алексеев у генерала Боровского: едва выпил он стакан горячего чая, как ему доложили, что квартира для него готова.

Эпилог боя

Утром генерал Марков собрал командиров рот своего полка, 1-й батареи и других начальников. Потери? Состояние частей? Офицерский полк потерял лишь 2 офицеров убитыми и до 10 ранеными. 2–3 человека – 1-я батарея. Ни он, и никто не ожидал таких малых потерь. Сколько больных? Казалось, больные должны были бы быть, но и их почти не оказалось. Генерал Марков весел. Он в восторге от своих марковцев.

По имеющимся у него сведениям, красные имели в станице отряд в 3000 штыков со многими орудиями. Они решили оборонять станицу: вырыли с трех ее сторон окопы. Взять ее, имевшую, кроме того, в тактическом отношении отличное расположение, при иных условиях, как в минувшем бою, было бы невозможно. Противник понес огромные потери убитыми – до 1000 человек. Захвачено 8 орудий, снаряды, госпиталь… Генерал Марков заявил, что победа имела бы несравненно больший результат, если бы кавалерия Кубанского отряда выполнила бы данное ей задание, а не повернула бы назад, испугавшись непогоды. Отдав распоряжения и поблагодарив начальников, генерал Марков отпустил их, а сам направился с докладом к генералу Корнилову.

Генерал Корнилов благодарил генерала Маркова за бой. Говорил о минувшем походе.

– Это был чисто суворовский переход! – так оценил генерал Корнилов.

– Никак нет! – возразил генерал Марков. – Это был Корниловский переход!

В офицерском полку переход и бой у станицы Ново-Димитриевской называли марковскими, т. к. приписывали весь успех генералу Маркову. Об этом впоследствии напишет и генерал Деникин:

«Этот бой – слава генерала Маркова и слава Офицерского полка, гордость Добровольческой армии и одно из наиболее ярких воспоминаний каждого первопоходника о минувших днях – не то были, не то сказки».

Есть и иная оценка минувшего перехода. На улице станицы генерал Марков встретил юную сестру милосердия Юнкерского батальона – Шуру. Видя обращенные на себя ее восторженные глаза, он остановился и поговорил с ней о походе, о том, как перенесла его она.

– Это был настоящий ледяной поход! – заявила сестра.

– Да, да! Вы правы! – согласился генерал Марков. Это название Ледяной точно определило его и, данное сестрой и утвержденное генералом Марковым, осталось не только для одного дня 15 марта, но и для всего Первого кубанского похода.

* * *

Как всегда во время остановок армии, генерал Марков обязательно приходил к генералу Алексееву. Тут от него не требовался официальный доклад, но генерал Марков считал своим долгом, влекомый чувством глубокого уважения к вождю, положившему начало Добровольческой армии и знающий, какую громадную моральную ответственность нес вождь за нее, хотя и не руководил ею, – быть у него.

Генерал Алексеев сильно нездоров. Но вошел генерал Марков, и лицо старого вождя сразу же просияло. Появилась улыбка. О чем говорили они?

Генерал Алексеев, которому, казалось, есть о чем спросить, ограничивался немногими вопросами касательно боя, состояния и настроения в частях. Его больше интересовало состояние самого генерала Маркова: он беспокоился о его здоровье, зная его незаменимое никем значение в армии.

Вождь не задерживал его у себя.

– Сергей Леонидович! Идите к себе. Вам нужно отдохнуть. Идите с Богом! – провожал он его, как отец своего любимого сына.

Но генералу Маркову нужно было зайти еще к генералу Деникину, генералу Богаевскому и еще кой к кому.

17 марта. Офицерский полк «завоевал» себе право на полный отдых, и он был дан ему. Есть у его чинов лишь мелкие заботы: стирка, починка, чистка… В обязательство каждому введена лишь чистка оружия, не исключающая даже проверку начальством.

Но если 19-20-летние офицеры избегали по возможности чем либо обременять свой отдых, то 17-18-летние кадеты, юнкера не могли усидеть дома. Они интересовались всем: и местом минувшего боя, и тем, что теперь происходит в занятой станице.

Получив разрешение, они рассыпались по станице и приносили много новостей. Видели стоявшие еще на позиции те два орудия красных, против которых была направлена 4-я рота; видели окопы на окраине станицы, залитые водой. Были на площади, где стоял Штаб армии и где-то в углу ее несколько виселиц. Говорили, что захвачено было немало комиссаров. Они принесли сообщение о приходе из станицы Калужской «главных сил» армии – походного лазарета и обоза и о приезде представителей от Кубанского отряда. Затем – менее интересное: с южной окраины станицы доносится стрельба.

* * *

В этот день у генерала Корнилова было совещание с кубанским атаманом, полковником Филимоновым, командующим отрядом, генералом Покровским и членами Кубанского правительства.

Ни у кого из добровольцев не было сомнения в полном слиянии двух противобольшевицких армий. Однако оказалось, что оно не произошло гладко: члены правительства Кубанского края настаивали на сохранении самостоятельной Кубанской армии. Это совещание шло в то время, когда на южной окраине станицы разгорался бой с наступавшими красными и когда в районе Штаба рвались неприятельские снаряды. Пришедший с наблюдательного пункта – колокольни поручик Гернберг доложил генералу Корнилову о подходе красных к станице, указав направление их движения и их силы.

– Сергей Леонидович! – сказал генерал Корнилов генералу Маркову. – Распорядитесь! – Генерал Марков моментально выбежал из дома.

Это повлияло на представителей Кубанского края, и вскоре же был подписан протокол совещания:

«Ввиду прибытия Добровольческой армии в Кубанскую область и осуществления ею тех же задач, которые поставлены Кубанским правительством отряду, для объединения всех сил и средств признается необходимым переход Кубанского правительственного отряда в полное подчинение генералу Корнилову, которому предоставляется право реорганизовать отряд, как это будет признано необходимым».

Наступающие красные частично ворвались в станицу, но на улицах они были сняты и в полном беспорядке, уже под покровом ночи, бежали в свое исходное положение. Офицерскому полку была подана команда: «В ружье!», и одна из рот уже выступила, но принять участие в бою ей не пришлось. Участвовала в нем лишь 1-я батарея.

Эта тревога показала, насколько трагичен был вопрос с обувью после Ледяного похода: высушенная, она настолько ссохлась, что стоило больших усилий ее одеть; иным пришлось ее даже разрезать.

18 марта. Красные снова наступали с трех сторон, от станиц Григорьевской, Смоленской и Георг-Афинской, и снова были отбиты. В этом бою принимал участие Юнкерский батальон. Офицерский полк был в готовности выступить, но его участие не потребовалось.

19-20 марта красные уже больше не тревожили. Офицерский полк, Юнкерский батальон и Техническая рота стояли в резерве и несли лишь внутренние наряды и незначительное охранение.

Погода улучшалась с каждым днем: заморозки по ночам и теплая, весенняя погода днем. Было очевидно – зима окончилась, и это радовало. Все имели полную возможность навестить своих друзей в других частях и своих раненых, находящихся в полевом госпитале.

От последних узнали об отчаянной трагедии, пережитой за время похода и особенно в день 15 марта, день Ледяного похода, из аула Шенжий в станицу Калужскую, и затем 17 марта, когда их везли из Калужской в Ново-Димитриевскую. Пришлось трястись по непролазной грязи, испытывать боли после каждой минутной остановки от рывков уставших лошадей. Многие раненые умерли от заражения крови. В походе не могло быть хирургического вмешательства, не хватало медицинских средств, даже просто бинтов для перевязок. Полная жертвенность сестер милосердия, давно разорвавших на бинты запас своего белья, и все, что доставалось ими у казачек, быстро иссякало. О сестрах милосердия все говорили с необычайным восторгом и с глубокой благодарностью. Немало раненых в походе покончили жизнь самоубийством. На всем пути похода лазарета оставались безымянные могилы.

В Ново-Димитриевской раненые в первый раз были размещены по домам в сравнительно хороших условиях и нетревожимые пробыли в них 5 суток. Но и тут смерть не оставляла их. С радостью встречали пришедших их навестить. Задавали вопросы. У них начинали блестеть глаза, когда они слушали рассказы о генерале Маркове, о своих.

Умирал кадет 5-го класса Тихонов Алеша. К нему подошел офицер, его воспитатель в корпусе, и, положив руку на голову страдальца, говорил ему слова утешения, сам едва сдерживаясь от рыданий. Юноша-кадет, взяв руку своего офицера и держа в своей, уже холодеющей руке, слабым голосом сказал:

– Я знаю, что скоро умру! Но смерть за Веру, за Россию можно с радостью принять…

* * *

Томительно и нудно проходили дни полного отдыха и спокойствия. Добровольцы привыкли к сильным ощущениям и переживаниям. Обо всем уже переговорили, даже на тему «куда теперь пойдем?». Ответ был один и желательный для всех: на Екатеринодар!

Соображения были разные. Считалось, что теперь, когда силы армии увеличились вдвое, взять Екатеринодар возможно, а с его взятием поднимается против большевиков вся Кубань. Было и чувство естественной тяги к большому городу. Мечтанию об Екатеринодаре способствовало, кроме того, одно существенное обстоятельство: добровольцам было выдано жалованье – по 250 руб. каждому.

Однако, когда-то «будет Екатеринодар», а пока, и это было очень удобно, т. к. жалованье выдано монетами в 15–20 коп., можно развлечься игрой в «железку». За столом стояло оживление. Лежали кучки монет…

Вдруг открывается дверь и входит генерал Марков. Все смущенно вскакивают. Ни слова не говоря, окинув всех игроков глазами, генерал Марков подходит к столу, сгребает в одну кучу лежащие на нем серебряные монеты и… приказывает одному из офицеров отнести эту «военную добычу» генералу Алексееву, пояснив:

– Так как вы не нашли для денег лучшего применения.

Нравоучений не было никаких, и, не сказав больше ни слова, генерал Марков вышел. То же повторилось и еще в нескольких домах. Но там, где генерал Марков не заставал игру, он задерживался на несколько минут в беседе с добровольцами, заражая их бодростью и уверенностью в будущих делах армии.

– Конечно, будет нелегко, – говорил он, – но ведь мы показали, что для нас нет препятствий. Мы пойдем туда, куда нас поведет генерал Корнилов.

«Налет» генерала Маркова снова дал темы для разговоров и, главным образом, о нем самом. У всех один восторг им, даже у любителей карточной игры. Правда, у последних не могло отвязаться чувство досады, что им не удалось поговорить с их генералом.

На Екатеринодар

С приходом Кубанского отряда в станицу Ново-Димитриевскую Добровольческая армия была сведена в следующий состав:

1-я пехотная бригада – генерал Марков; начальник штаба полковник Тимановский.

Офицерский полк.

Кубанский стрелковый полк – из Кубанского отряда.

1-я Инженерная рота, переименованная из Технической.

1-я отдельная батарея – 4 орудия, из сведенных 1 к 4 батарей.

3-я пехотная бригада – генерал Богаевский.

Корниловский ударный полк.

Партизанский полк.

Пластунский батальон – из Кубанского отряда.

2-я Инженерная рота из Кубанского отряда.

2-я отдельная батарея – 4 орудия.

Конная бригада – генерал Эрдели.

Конный полк, сведенный из конных дивизионов Добровольческой армии.

Кубанский конный дивизион – из Кубанского отряда.

Черкесский конный полк – из Кубанского отряда.

Конная батарея – 2 орудия из Кубанского отряда.

Отдельной частью при армии был Чехословацкий батальон.

Общая боевая численность армии достигала 6000 бойцов. Значительно вырос и обоз армии; в одном походном лазарете было до 700 раненых.

В Офицерский полк был влит двумя ротами, 5-й и 6-й, имевший к этому времени едва 200 штыков Юнкерский батальон. Полк стал 2-батальонного состава, и численность его снова дошла до 800 штыков при 12 пулеметах.

Полк принял генерал Боровский; его помощником стал полковник Кутепов. Командиры батальонов: полковник Дорошевич и полковник Назимов. Адъютант Юнкерского батальона, поручик Донников, стал первым за поход адъютантом полка. Образовался штаб полка с десяток чинов. Генерал Марков недовольно ворчал: «Нужно хорошо воевать, а не разводить хорошо канцелярщину».

Штаб своей бригады генерал Марков составил по своему образцу: кроме него и полковника Тимановского, в штабе было еще 3 офицера связи и при нем команда конных черкесов.

Командиром 1-й батареи генерал Марков назначил полковника Миончинского.

Вся обстановка говорила за то, что в ближайшие дни предстоят жаркие бои, будет ли наступать армия на Екатеринодар или не будет.

23 марта. Утром в Офицерском полку узнали о выступлении 2-й бригады, а к вечеру – и о том, что ею заняты станицы Григорьевская и Смоленская, обе в южном направлении, т. е. обратном екатеринодарскому. Вечером же полк получил приказание быть готовым к выступлению во второй половине ночи, но куда он тронется, сказано не было.

24 марта. Бой у станицы Георгие-Афинской

1-я бригада была поднята ночью и в 3 часа уже шла на сборный пункт, на западной окраине станицы. Офицерскому полку пришлось довольно долго стоять в ожидании чего-то. В это время генерал Марков был у Кубанского стрелкового полка, который видел в полном составе в первый раз. Полк имел до 1000 штыков на половину офицерского состава и 4 пулемета. Генерал Марков представился полку и объяснил задачу, данную бригаде: взять станицу Г.-Афинскую с помощью 2-й бригады, атакующей левее, и в конце добавил:

– Да не бойтесь пули. Если суждено, то она найдет вас везде, а не судьба, так и в жарком бою уцелеете. Я никогда не берегся пули и вот, видите, цел!

Достаточно было нескольких минут, чтобы кубанцы прониклись полным доверием к генералу и чтобы он мог смело говорить – «мои кубанцы».

Подъехав затем к Офицерскому полку, уже знавшему задачу, генерал Марков приказал ему выступить в голове колонны бригады. За полком пошла батарея; затем Кубанский полк, боевой обоз и Инженерная рота. Дорога была тяжелая: густая грязь, вода в низинах, слабые мостики… Колонна стала растягиваться.

Быстро светало. До станции оставалось еще до 2 верст, но уже виднелись станционные постройки, стоящие на путях вагоны и можно было различить красный бронепоезд. Молчание. Колонна бригады стала разворачиваться: Офицерский полк, взяв направление правее станции, оставив 5-ю и 6-ю роты в резерве; левее его, фронтом на станцию, Кубанский стрелковый. Местность равнинная, покрытая мелким кустарником, но не дающим укрытия. Поражало продолжавшееся молчание противника и его бронепоезда, а затем и другого, появившегося из-за зданий.

В это время к левой из ротных колонн полка подъехал генерал Корнилов во главе своего штаба, с распущенным трехцветным флагом и группой текинцев, и обратился с какими-то указаниями к генералу Маркову. Прошло несколько минут. Полк был от противника в версте с небольшим. Вдруг сильнейший пулеметный огонь с бронепоездов обрушился на полк. Полк немедленно рассыпался в цепь и укрылся за небольшим валом – дамбой, тянувшейся немного впереди. Первые потери. Ранен в ногу начальник штаба армии, генерал Романовский; несколько текинцев упало с лошадей. Генерал Корнилов и штаб спешились и легли за валом. Неподалеку от цепи стала батарея, но огня не открывала. Правофланговой 4-й роте было приказано выдвинуться вперед с целью перерезать железную дорогу на Екатеринодар и охватить противника с его левого фланга. Рота под выдержанным и метким огнем стала продвигаться вперед по кустарнику, но обнаружила перед собой сплошной фронт противника. К этому она увидела подходивший со стороны Екатеринодара поезд небольшого состава, набитый солдатами. Рота остановилась. Красные прекратили стрельбу.

Но вот – приказание. Впереди всего лишь верста отделяла противников, но ясно видимые цепи полка были снова встречены молчанием со стороны красных. Их бригады застыли на двух крайних точках. Окопов красных и какого-либо движения у них обнаружено не было. Плохая примета! Значит, противник верен себе и готовит жаркую встречу.

Недолго продолжалось это тягостное безмолвие: над цепью пронеслись первые снаряды батареи полковника Миончинского; она открыла огонь по бригадам и настолько точно, что они стали ползать по полотну железной дороги. Этими несколькими выстрелами, собственно, и начался бой, т. к. в ответ разразились огнем позиции красной пехоты, артиллерии и бронепоездов. Огонь, открытый красными, по силе своей превышал силу любого предыдущего боя. Ружейный, пулеметный и одновременно орудийный, своими низкими и точными разрывами шрапнелей буквально придавливал к земле идущие цепи. Цепи залегли. Красные шрапнели заменили гранаты. Около 600 шагов всего лишь было до врага, цепи которого были замечены несколько впереди железнодорожной насыпи. Офицеры открыли ружейный огонь. Но как он был слаб по сравнению с огнем противника! По цепи приказание: «перебежки по одному! Вперед!» Уже расстояние сократилось почти наполовину, но красные не проявляли никакой нервности, и огонь их все усиливался. К счастью, артиллерийские снаряды их рвались несколько позади цепи. Зловещие стальные крепости красных маневрировали по линии и стреляли всей мощью своих орудий и пулеметов, не обращая внимания на рвущиеся вокруг них снаряды. Двигаться вперед, прямо на бронепоезда, офицерская цепь не смогла: она остановилась, не зная и не видя, что перед самыми позициями красных протекала речка Шелш, через которую был переброшен лишь один мостик: препятствие, которое, видимо, и давало такую силу сопротивлению красных.

Уже Офицерским полком понесены большие потери. Раненые отползали назад, ища укрытия от огня за дамбой, откуда они начали наступление.

Было ровно 16 часов. Положение – отчаянное. Казалось, перейди красные в наступление своей подавляющей массой и при поддержке огня своих бронепоездов, не удержаться цепям, и не помогли бы им 5-я и 6-я роты, высланные на правый фланг полка, чтобы все же охватить фланг противника.

Генерал Корнилов продолжал оставаться на дамбе и наблюдать за боем. Он – в сильном возбужденно-недовольном состоянии. Наконец он раздраженно сказал генералу Маркову:

– Сергей Леонидович! Я просил вас о ночном налете, a вы закатили мне дневной бой!

Это был упрек; более того – выговор. Генерал Корнилов больше не остался здесь, а уехал на левый фланг, туда, где наступала 2-я бригада.

В создавшемся положении на участке всей 1-й бригады генерал Марков видел лишь одну возможность успеха атаки, это в подавлении огня красных бронепоездов. Он приказывает полковнику Миончинскому отогнать красный бронепоезд, стоящий у станции, при этом напоминает: бить по поезду, а не по зданиям, где в одном из них находится склад снарядов. Первый же снаряд батареи лег на насыпи под вагоном бронепоезда; второй попадает в здание и… следует сильный взрыв. Видя, что снаряд полковника Миончинского попал в склад, генерал Марков громко воскликнул:

– Эх! Куда же ты стрелял?! Я же предупреждал…

Этот невольный взрыв столь нужных для армии снарядов, однако, имел то немедленное следствие, что красные, сидевшие до сего времени крепко и уверенно на своих позициях, вдруг вскочили и бросились бежать через железнодорожную насыпь. Бронепоезд немедленно дал ход в сторону Екатеринодара, вслед за ранее ушедшим и не вернувшимся назад, потому что там к железной дороге подходили 5-я и 6-я роты. Мгновенно, с криком «ура», рванулись вперед цепи l-й бригады. Цепь Офицерского полка, поднявшись на железнодорожное полотно правее станции, увидела далеко убегавшего противника. Далеко влево неслось «ура» 2-й бригады, которая обходила станицу Г.-Афинскую с запада. Последний взрыв пулеметного и ружейного огня был верстах в 2 от станции в сторону Екатеринодара, отходящий второй бронепоезд красных, оказавшийся вооруженным лишь многочисленными пулеметами, обслуживаемыми матросами, попал под огонь 5-й роты с дистанции 200–300 шагов. Вдруг паровоз окутался густым облаком пара и – поезд вскоре остановился. Грянуло юнкерское «ура», быстрая атака, захват поезда и уничтожение задержавшихся на нем матросов…

Бой кончился. Наступала ночь. В станицу Г.-Афинскую одновременно вступали 1-я и 2-я бригады и сейчас же обозы. Вся станица оказалась забитой пришедшей армией. Во многие дома свозили раненых, перевязывали их. Здесь полнота власти была у сестер милосердия; они задерживали в своем распоряжении проходивших здоровых, поручая им то принести воды, вскипятить чайник, рвать простыни, рубахи на бинты… Не хватало йода.

В этом бою потери в Офицерском полку были большие: до полутораста человек. Станцию и станицу оборонял отряд красных силой до 5000 человек.

Среди захваченных трофеев особенную ценность имели около 700 снарядов, которые находились в соседнем со взорванным здании.

* * *

Наступила ночь. После 2-часовой передышки генерал Марков, взяв батальон кубанцев и роту Офицерского полка, повел их вдоль железной дороги на Екатеринодар. Где-то офицерская рота отделилась от кубанцев и пошла самостоятельно влево. Ей была дана задача дойти до р. Кубань и там остановиться.

25 марта. С утра конная и 2-я бригады выступили в северо-западном направлении, а за ними вытянулись и «главные силы». На ночь 2-я бригада остановилась в ауле Панахес, а конная продолжала движение к Елизаветинской паромной переправе через р. Кубань в 10 верстах западнее Екатеринодара. Ночью переправа была ею захвачена.

1-я бригада осталась в арьергарде армии в станице Г.-Афинской, имея заслоны в сторону Екатеринодара и Новороссийска. Днем части Кубанского стрелкового полка вели бой у станции Эйнем, однако не переходя в наступление. Красные усиливали свой отряд подвозом резервов из Екатеринодара.

26 марта. Утром бригада оставила станицу Г.-Афинскую и к вечеру пришла в аул Панахес. Только теперь все узнали, что у станицы Елизаветинской захвачена переправа через р. Кубань, захвачена сама станица и идет переброска на тот берег конной и 2-й бригад. Для всех стало ясно, что армия атакует Екатеринодар, и все были поражены, как легко и просто генералу Корнилову удалось форсировать р. Кубань.

Ничего этого не знали в офицерской роте, стоявшей на берегу реки в нескольких верстах от железнодорожного моста. Нетерпеливо ожидалось разворачивание событий к атаке города. Но вот уже ночь, а рота продолжает стоять в бездействии и в одиночестве. Офицеры невольно нервничают; спокоен, кажется, один лишь ее командир.

Вдруг все узнают, что приехал генерал Марков. Однако рота никуда не идет и никаких изменений ее расположения не следует. Значит, все благополучно. Успокоились.

Неожиданно с постов сообщили, что впереди слышен шум движения колонны. Все приготовились к бою. Однако генерал Марков сейчас же выскочил вперед навстречу шуму. Оказалось, подошел батальон кубанцев. Генерал Марков взбесился:

– Почему вы здесь? Я же приказал вам оставаться на месте!

Ответ не замедлил: ночь, одни в степи, никакой связи; мы думали, что «нас бросили».

– Что? – заорал генерал Марков. – Вы видели, что я бросил кого-нибудь? А не хотите – ну вас к черту! Получайте расчет! – И, широко расставив ноги, он запустил руку в боковой карман своей неизменной куртки и вытащил оттуда бумажник. Кубанцы заголосили. Генерал Марков спрятал свой бумажник и приказал возвращаться на свое место и сам исчез с ними в темноте. Жест генерала был замечательный, всех развеселивший.

* * *

Переправа через р. Кубань при наличии двух паромов и 1–2 десятков лодок, при полном напряжении сил и использовании времени, для армии неизбежно должна была затянуться на трое суток. Ведь переправить нужно было свыше 600 подвод, орудий и зарядных ящиков; до 4000 лошадей и свыше 9000 человек. Срок большой и достаточный для противника, чтобы сосредоточить свои войска и ударить ими по переправившейся части Добровольческой армии или ожидающей переправу. Генерал Корнилов рисковал. Но красные, не зная подлинных намерений своего противника, продолжали держать лучшие свои части у железнодорожного моста, сосредотачивая остальные на западной окраине Екатеринодара.

Между тем в дни переправы как никогда Добровольческая армия была в чрезвычайно опасном положении; ее силы были разъединены рекой. На второй день на северном берегу реки были 2-я и конная бригады; на южном еще оставалась 1-я. Армия вынуждена не предпринимать серьезных активных действий и тем более атаковать Екатеринодар.

Бои у города Екатеринодара

27 марта. В станице Елизаветинской собирается 2-я бригада. Конные части веером вокруг нее ведут наблюдение за противником. Чехословацкий батальон выдвигается для обеспечения станицы с запада. Переправляется пластунский батальон.

Во 2-й половине дня, когда красные выиграли еще 6–8 часов, они перешли в наступление на станицу, но были отброшены и отошли к белой ферме Кубанского Экономического общества, на половине пути до Екатеринодара.

В 1-й бригаде спокойно. Она полукольцом, проходящим через аул Панахес, прикрывала переправу. Огромным табором на берегу реки стоял обоз. На паром одновременно могли быть доставлены 4 подводы. Раненые ждали своей очереди. Но в обозе с беженцами нервничали и стремились попасть на паром вне очереди.

У переправы генерал Марков. Его резкий, громкий голос непрерывно обрушивался то на одних, то на других, нарушающих порядок. Несколько «нетерпеливых» подвод отведены в сторону за кусты: будут переправляться последними.

28 марта. 2-я бригада перешла в наступление. Красные, видя свое численное превосходство над нападающими, упорно отбивались. Ферма переходила из рук в руки. Наконец, враг стал отходить к городу. На помощь бригаде подошел батальон Кубанского стрелкового полка. Было взято предместье города, кожевенный и кирпичный заводы, но перед казармами наступление, уже в сумерках, остановилось под сильным огнем противника, занимавшего отличную позицию. Левый фланг бригады оказался загнутым назад, т. к. встретил сильное сопротивление из садов и с линии Черноморской железной дороги, на которой курсировали бронепоезда противника. Бригада понесла большие потери; был ранен в плечо, но остался в строю командир Партизанского полка генерал Каэанович; ранены командир пластунского батальона полковник Улагая, затем и заместивший его полковник Писарев.

* * *

В 1-й бригаде по-прежнему спокойно, но волнение у марковских добровольцев огромное: с утра они слышат все удаляющийся к городу шум боя. Они переживают большую досаду, что им не придется принять участие во взятии города. Не вытерпев, излили свою досаду генералу Маркову:

– Ваше превосходительство! Что же это? Всюду посылали в первую очередь, а как Екатеринодар брать – сиди в арьергарде!

Генерал Марков утешал:

– Без нас города, пожалуй, не возьмут.

Однако и сам переживал то же, что и все, и, как он сказал, послал в штаб армии записку о досаде, что его бригаде придется попасть в город к «шапочному разбору».

1-я батарея пригласила генерала Маркова к себе «на мамалыгу». (В этом районе аулов хлеба не было.) Гость пришел с краюхой хлеба, полученной им из Елизаветинской, которым и поделился. Разговор шел все о том же – о пассивном участии бригады. Генерал Марков утешал, но сам, прислушиваясь к звукам боя, не мог сдерживать спокойствия и пускал коротко: «Черт знает что…»

Во второй половине дня на тот берег был переправлен взвод 1-й батареи. С наступлением ночи переправлялись последние повозки обоза и, наконец, последним – Офицерский полк.

29 марта. Едва рассвело, весь Офицерский полк был на правом берегу Кубани и немедленно двинулся в сторону г. Екатеринодара. За ним Инженерная рота и батарея. В станицу зайти не пришлось. Полк вышел на большую дорогу, затем свернул с нее вправо и проходил ряд небольших ферм, окруженных садами. День был светлый; идти было легко. Генерал Марков уехал вперед, в штаб генерала Корнилова. Там он выразил свое негодование генералу Романовскому.

– Черт знает что! Раздергали мой Кубанский полк, а меня вместо инвалидной команды к обозу пришили. Пустили бы сразу со всей бригадой, я бы уже давно был бы в Екатеринодаре!

Впереди шел бой. О силе шедшего боя офицеры судили по глухому шуму, напоминавшему шум сильного ветра. У одной из ферм полк встретил генерала Корнилова со своим штабом; тут же был и генерал Марков.

У белой фермы – остановка; приказание подкрепиться чем Бог послал, осмотреть свое оружие; если нужно – заменить, выбрав лучшее среди массы брошенного красными и – обязательно взять штыки.

Через час колонна двинулась дальше, оставив на берегу Кубани взвод Инженерной роты, на случай появления неприятельских вооруженных лодок.

От фермы полк и Инженерная рота тронулись вдоль реки к видневшимся впереди кирпичному и кожевенному заводам. По дороге колонна попала под артиллерийский огонь. Приняв рассредоточенный порядок, она продолжала движение без остановок. У кирпичного завода обстрел усилился, и к артиллерийскому присоединился обстрел с р. Кубани, с речной флотилии, вооруженной скорострельными пушками Гочкиса. Однако потерь в колонне почти не было.

Пройдя завод, полк четырьмя ротами пошел на смену выдохшимся в бою батальонам Кубанского стрелкового полка и пластунскому, занимавшим участок от р. Кубань до большой дороги из станицы Елизаветинской в г. Екатеринодар, протяжением свыше 2 верст. Смена происходила под сильным артиллерийским и ружейным огнем на восточной окраине предместья, горевшего в нескольких местах. Позиция противника проходила всего лишь шагах в 600 за голым полем, с протекавшим ручьем, по краю огородов, а левее – по валику, окружавшему казармы, и была отличной во всех отношениях.

В резерве полка были поставлены: за правым флангом – 6-я рота, за левым – 4-я. Инженерная рота стала у самой реки. Кроме того, в резерве находился и смененный батальон Кубанского стрелкового полка.

Влево, уступом сзади, стояли части 2-й бригады. Таким образом, участок генерала Маркова занимал выдвинутое положение и был под обстрелом слева.

Атака

1-й и 2-й бригадам приказано в 17 час. атаковать противника и занять город. Конной бригаде обойти город с севера и востока.

До атаки было еще около двух часов, воспользовавшись которыми генерал Марков обошел все роты, стоявшие на передовом фасе. Задача: занять казармы, для атаки которых направлялись 1-я и 2-я роты, и на левом их фланге – 5-я.

– Главное – возможно быстрее к валу, – говорит он. 5-й роте он сказал:

– Сейчас будем брать артиллерийские казармы. Вы атакуете их в лоб, без задержек, без перебежек. Берегите патроны. Вашу атаку поддержат кубанцы.

Атаке будет предшествовать артиллерийская подготовка взвода 1-й батареи. Условлено о… 7 выстрелах. Роты нацелились.

Генерал Марков возле 5-й роты. Он смотрит на часы, смотрит в сторону 2-й бригады. Наконец, артиллерийский взвод открыл «беглый» огонь.

– Ну, видно, без нас дело не обойдется, – сказал генерал Марков бывшим с ним и, подбежав к 5-й роте, громко прокричал:

– С Богом! Вперед!

– Вперед! Ура! – скомандовал полковник Зотов.

За 5-й ротой поднялись другие…

Красные в первый момент даже прекратили ту редкую стрельбу, которую вели, но когда роты пробежали половину расстояния, опомнились и открыли убийственный огонь. В этом огне захлебнулась атака 5-й роты. Она залегла. Но из поселка бежала вперед цепь кубанцев, а впереди нее генерал Марков, размахивая своей папахой. Подбежав к цепи 5-й роты, он закричал ей:

– Вперед! Еще немного и казармы наши! Ура!

Минута, другая, и рота на валу, с которого красные толпами бежали к казармам, вливаясь в улицы между зданиями. По ним открыли огонь. У одного из оставленных красными пулеметов оказался неснятым замок, и прапорщик Гольдшмидт стал поливать бегущих пулеметным огнем. Но на третьей очереди – задержка.

Рота, а с ней и другие, завязали схватку с врагом среди зданий, в которых он пытался задержаться. Ручными гранатами, взятыми на валу, прекращали это сопротивление.

5-я рота вышла на окраину казарм, обращенную к городу, до которого оставалось шагов 400. Она увидела два стреляющих орудия красных. Капитан Чупихин, командир взвода роты, с группой бросился к ним, но, попав под огонь с флангов, отошел. Казармы были взяты, однако противник, находящийся вправо от них, в огородах, с их живыми изгородями, продолжал оказывать упорное сопротивление. Дальнейшее продвижение Офицерского полка было приостановлено еще и в силу того, что наступление слева 2-й бригады задержалось. Посланные туда один за другим два офицера 5-й роты были убиты. Третьему, прапорщику Гольдшмидту, посчастливилось добраться до командира 2-й бригады, генерала Казановича.

«Между тем прибыл ординарец генерала Маркова и доложил, что им только что взяты артиллерийские казармы и что генерал просит нас продолжать наступление в связи с его бригадой, которая готовится проникнуть в город. Нежинцев послал приказание своей цепи наступать. Цепь поднялась, но сейчас же снова залегла, будучи не в силах подняться из оврага, по дну которого протекал ручей. Тогда Нежинцев сам пошел поднимать цепи и скрылся в овраге» (Из записок генерала Казановича).

Сам же генерал Казанович, взяв свой резервный батальон, перешел в наступление левее большой дороги и вышел почти на линию Офицерского полка. Наступала ночь.

Далее в своих записках генерал Казанович пишет:

«Ко мне подошел полковник Кутепов, командовавший левым участком генерала Маркова, состоявшим из перемешавшихся во время атаки людей Офицерского и Кубанского стрелкового полков. Я спросил, где генерал Марков, и получил ответ, что он пошел к своему правому флангу и участку генерала Боровского. Сказав полковнику Кутепову, что я сейчас атакую окраину города и проникну в глубь его по ближайшей улице, я просил атаковать вслед за мной и правее меня; эту просьбу я просил передать генералу Боровскому и их общему начальнику – генералу Маркову. Полковник Кутепов обещал атаковать как только я ворвусь в город».

Но атака Офицерского полка не состоялась, т. к., судя по запискам генерала Казановича, «ему (полковнику Кутепову) не удавалось двинуть вперед смешанных людей разных полков, бывших на его участке», а генерал Марков «ничего не знал о моем предприятии и услышал о нем впервые, когда по его телефону передавалось мое донесение в штаб армии».

Записки участников боя для этого момента говорят иное: левофланговые роты полка были готовы к продолжению наступления и недоумевали не получая приказания и тем более потому, что стрельба со стороны города совершенно прекратилась. А между тем как раз в это время генерал Казанович с 250 бойцами проник в город до Сенной площади, не встретив никакого сопротивления, и отступил назад, т. к. не мог установить связь с Офицерским полком, продолжавшим стоять на месте. Генералу Казановичу на обратном пути пришлось пробиваться через линию красных, занявших западную окраину города со стороны Черноморского вокзала, куда левофланговым частям 2-й бригады продвинуться не удалось.

Казалось, успешное предприятие группы с генералом Казановичем могло бы иметь большие положительные результаты в атаке города, если бы его поддержал Офицерский полк. Но генерал Марков ничего о нем не знал. Он решил возобновить атаку утром. Сильная стрельба, поднявшаяся, когда из города пробивался отряд генерала Казановича, застал его уже отдавшим все нужные распоряжения и отдыхавшим.

– Черт возьми! Отдохнуть не дадут, – проворчал он, выбегая из дома с плеткой, в папахе, без пояса. Но стрельба скоро стихла.

Атака артиллерийских казарм Офицерскому полку стоила огромных потерь – до 200 человек, но настроение в нем оставалось высоким и уверенным в успехе следующей атаки.

30 марта. Генерал Марков, узнав о налете генерала Казановича в город, предложил ему повторить атаку общими силами на рассвете. Но и генерал Казанович отклонил это предложение: в его бригаде в обоих полках осталось едва по 300 штыков. Убиты были командир Корниловского полка полковник Нежинцев и его заместитель. Полковник Кутепов получил приказание принять Корниловский полк.

К утру вся западная окраина города уже была занята красными. Они массой засели в огородах. В казармах части Офицерского полка находились в выдвинутом вперед положении и всего лишь шагах в 400 от окраины города. Влево, через дорогу, уступом назад, стояли части Партизанского полка. В полдень их сменила 4-я рота Офицерского полка. Смена происходила под обстрелом. Позиция 4-й роты оказалась имеющей вид прямого угла с фасами на город, т. е. на восток и на Черноморский вокзал – на север. Оба ее фаса обстреливались фланговым огнем. Спасали роту глубокие окопчики, вырытые партизанами.

Вся площадь казарм обстреливалась ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем. Мало скрывал от обстрела валик у казарм, отделявший их от города. Красные вели огонь из окон городских зданий. Шагах в 2000 от казарм, среди огородов, стоял взвод красной артиллерии, безнаказанно обстреливающий казармы. Добровольцы экономили снаряды и патроны. Ответная стрельба велась любителями: прапорщик Дитман вытащил матрац и, лежа на нем, редко и прицельно стрелял. Пули противника рвали матрац, но стрелок не уходил, пока ему не приказал командир роты.

Полк нес потери. Один снаряд попал в пулемет, окоп и вывел из строя всю его прислугу. Измаилу, кавказцу, осколком снаряда перебило руку. Сестра милосердия Шурочка, как все ее называли, немедленно произвела операцию: перочинным ножиком она перерезала сухожилия, на которых еще держалась рука, и перевязала раненого. Все поражались ее самообладанию и хладнокровию. Все поражались и огромному самообладанию Измаила: «Хорош была рука и нет больше рука. Но есть еще одна», – говорил он, утешая себя примером поручика Федорова Павла, без правой руки управлявшегося с карабином при помощи другой руки и зубов.

У красных замечались приготовления к атаке, но всякий раз они погашались пулеметным и ружейным огнем. Но одна атака все же состоялась, и они сбили 5-ю роту. Генерал Марков подбежал к роте и контратакой восстановил положение.

Возникла новая неприятность: красные выдвинули свои части вдоль южного берега р. Кубань так, что теперь могли обстреливать позиции полка не только во фланг, но и в тыл, и, главное, единственная дорога в тыл, более или менее скрытая от наблюдения со стороны Екатеринодара, стала находиться под обстрелом.

* * *

После полудня генерал Марков был вызван в Штаб армии на совещание, на котором обстановка, сложившаяся для армии, представилась следующей: силы противника во много раз превышают силы Добровольческой армии и непрерывно продолжают увеличиваться. У противника не менее чем в два раза больше орудий и 2 бронепоезда. У него неистощимый запас патронов и снарядов. Потери, понесенные армией, восполнить некем. Мобилизация казаков, давшая несколько сот человек, свелась к нулю: казаки стали оставлять ряды армии. Замечено и явление: утечка добровольцев. В боевом составе армии осталось: в 1-й бригаде около 1200 человек, во 2-й – около 600. Конная бригада, хотя и сохранилась, но она не может оказать существенной помощи: ее обход Екатеринодара никакой видимой помощи армии не дал. Число же раненых в походном лазарете перевалило 1500 человек. Помимо всего – здоровый, находящийся в строю состав армии утомлен физически и морально. И, как бы в подтверждение усталости, генерал Марков невольно заснул, но разбуженный, извинился перед генералом Корниловым.

– Виноват, Ваше высокопревосходительство! Двое суток не ложился.

Генерал Корнилов высказал свое мнение и решение:

– Положение действительно тяжелое, и я не вижу выхода, как взятие Екатеринодара. Поэтому я решил завтра на рассвете атаковать по всему фронту. Как ваше мнение, господа?

Все генералы, кроме Алексеева, ответили отрицательно, но и тот предложил отложить штурм на 1 апреля.

– Итак, будем штурмовать на рассвете 1 апреля, – твердо сказал генерал Корнилов и отпустил генералов.

Вечером этого дня в разговоре с генералом Казановичем он сказал:

– Конечно, мы можем при этом погибнуть, но лучше, по-моему, погибнуть с честью. Отступление теперь тоже равносильно гибели: без снарядов и патронов это будет медленная агония.

Генерал Марков вернулся на свой участок внешне в бодром настроения, но полковнику Тимановскому и немногим другим он сказал:

– Наденьте чистое белье, у кого есть. Будем штурмовать Екатеринодар. Если не возьмем, а если и возьмем, то погибнем, – но вслед за этим приказал передать в части приказание о подготовке и об обязательном нашитии на головные уборы белых лент.

Для чинов Офицерского полка штурм Екатеринодара представлялся единственным решением.

Атака противника

Наступила ночь, которая скрыла цепи и почти прекратила стрельбу с обеих сторон. На территории казарм бойцы могут чувствовать себя в меньше опасности, чем днем: могут встречаться, разговаривать. Усилилось движение из казарм в предместье за продуктами питания. Но вместе с тем и обострилось внимание в сторону противника. Два фаса казарм особенно опасны: в сторону города и в сторону огородов. Третий фас – северный, менее опасен: там огромная голая площадь, находящаяся под обстрелом 4-й роты.

Но вот на правом фланге полка, в охранении, раздалось несколько тревожных выстрелов. Сообщили – красные наступают, и еще через несколько минут стрельба распространилась влево к казармам и перед ними, принимая все усиливающийся характер. Противник атаковал казармы и со стороны огородов ворвался в них. Им было захвачено несколько крайних зданий. 1-я, 2-я и 5-я роты отскочили к следующим зданиям и задержали дальнейшее продвижение противника. Бешеная стрельба. Обе стороны засели в зданиях, между которыми «зоны смерти».

Генерал Марков сменяет на правом фланге полка 3-ю роту, перед которой красные не вышли из огородов, резервной 6-й ротой и переводит ее влево к казармам. Проделывается это чуть ли не бегом. Готовится контратака. Наконец…

Контратакующих встречает адский огонь, разрывы ручных гранат. Среди темной ночи – огонь выстрелов. Офицеры залегают. Стреляют по окнам зданий, но на вспышки их выстрелов летят гранаты и пули. Они прижаты к земле. Уже не подняться им. Отползают раненые. Их много. Многие лежат неподвижно. Продолжение атаки уже невозможно. Кое-как по цепи передается: отползать.

Красные не продолжили свою атаку и ограничились занятием части казарм. В Офицерском полку огромные потери, особенно во 2-й роте.

31 марта. Рассветало. Ожидаемого возобновления атаки красных не было. Картина ночного боя – ужасна: в «зоне смерти» лежат убитые и десятки раненых. Подобрать их невозможно. Красные стреляют из окон зданий.

К их ружейным выстрелам присоединились орудийные. Снаряды рвутся на территории добровольцев; несутся в тыл. Слышны их разрывы в предместье. Там горят постройки и новые жертвы среди вынесенных и ушедших туда раненых. Летят снаряды и в более глубокий тыл. Но молчит артиллерия добровольцев. И в гуле стрельбы лишь со стороны противника чувствуют добровольцы «музыку» судьбоносную, роковую. Но воля их еще не сломлена, несмотря на ничтожную их численность. «Будь в армии хотя бы 10 000 человек, давно бы взяли город», – говорили они. Не в первый раз в их разговорах упоминалась цифра 10 000!

* * *

Около 8 час. генерал Марков был вызван к телефону. Разговор у него был коротким, и, отойдя от телефона, он крикнул: «Коня!» Мгновенно вскочив на него, он поскакал в штаб генерала Корнилова, сказав лишь несколько слов полковнику Тимановскому. На лице у него можно было прочесть лишь какую-то срочную и серьезную озабоченность. Полковник Тимановский сохранял свое обычное спокойствие, но никому не сказал ни слова из того, что передал ему генерал Марков.

Генерал Антон Иванович ДЕНИКИН

В тяжкий момент для Добровольческой армии, в окружении огромных сил врага, торжествующего победу под Екатеринодаром, при предельном физическом ее утомлении и минимуме моральных сил; при уменьшившейся наполовину численности ее состава, а для пехоты на две трети; при отсутствии патронов и снарядов; при неимоверно возросшем походном лазарете (свыше 1500 раненых) – генерал Деникин принял армию.

Он взял на себя ответственность за судьбу бойцов, за судьбу армии, за судьбу дела. Он, поступив так, стал первым часовым у национального знамени. Он повел потрясенную армию и теперь уже не «в неизвестность», а в бой – иного выхода не было.

Каковы должны были быть у него мужество, воля, хладнокровие, трезвость мысли и пр., чтобы все взвесить, решить и повести в бой с обязательным условием не «гибели с честью», а с надеждой на успех?!

Генерал Деникин повел Добровольческую армию и… спас ее! Слава ему!

Смерть генерала Корнилова

Восьмой час утра.

Генерал Корнилов, несмотря на обстрел фермы артиллерийскими снарядами, несмотря на уговоры уйти с фермы, не хотел ее оставить. Снаряды рвались вокруг. Вот глухой разрыв. Ферма в дыму, в пыли…

Генерал Корнилов убит.

Короткий разговор у начальника штаба генерала Романовского с генералом Деникиным, который во все дни боев у Екатеринодара находился при штабе.

– Вы принимаете командование армией?

– Да! – без колебания ответил генерал Деникин.

Немедленно генералу Алексееву в станицу Елизаветинскую было послано донесение:

«Доношу, что в 7 час. 20 м. в помещении штаба снарядом был смертельно ранен генерал Корнилов, скончавшийся через 10 минут.

Я вступил во временное командование войсками Добровольческой армии.

31 марта 7 час. 40 мин. № 75/т. Генер. – Лейтенант Деникин».

Приехавший генерал Алексеев обратился к генералу Деникину:

– Ну, Антон Иванович, принимайте тяжелое наследство. Помоги вам Бог!

Сейчас же был написан приказ по армии:

§ 1.

«Неприятельским снарядом, попавшим в штаб армии, в 7 час. 30 мин. 31 сего марта убит генерал Корнилов.

Пал смертью храбрых человек, любивший Россию больше себя и не могший перенести ее позора.

Все дела покойного свидетельствуют, с какой непоколебимой настойчивостью, энергией и верой в успех дела отдался он на служение Родине.

Бегство из неприятельского плена, августовское выступление, Быхов и выход из него, вступление в ряды Добровольческой армии и славное командование ею – известно всем нам.

Велика потеря наша, но пусть не смутятся тревогой наши сердца и пусть не ослабеет воля к дальнейшей борьбе. Каждому продолжать исполнение своего долга, памятуя, что все мы несем свою лепту на алтарь Отечества.

Вечная память Лавру Георгиевичу КОРНИЛОВУ – нашему незабвенному Вождю и лучшему гражданину Родины.

Мир праху его!

§ 2.

В командование армией вступить генералу ДЕНИКИНУ.

Генерал-от-Инфантерии Алексеев». Смерть вождя решено было временно скрыть от армии.

* * *

Генерал Марков недолго задержался в штабе и скакал обратно к Екатеринодару. У дороги на берегу Кубани стоял взвод Инженерной роты, который видел обстрел фермы. Командир взвода, увидев генерала Маркова, пошел к нему навстречу, держа руку под козырек. Генерал Марков попридержал коня.

– Ваше превосходительство! Генерал Корнилов убит?

– Убит! Но об этом никому ни слова, – ответил генерал Марков и пришпорил коня.

Прибыв в свой штаб, генерал Марков сообщил о смерти вождя генералу Боровскому, полковнику Тимановскому и другим, кому находил нужным, но не для передачи этого известия в части. Туда посылались нужные распоряжения, которые до чинов доходили в форме: «генерал Марков приказал…» Это действовало успокаивающе.

Но томительно протекали часы. Мучили тревожные предчувствия. Однако, перекидываясь своими мыслями, офицеры говорили лишь о предстоящей новой атаке города. Ничего иного они не могли допустить. Да и повторное приказание – нацепить на головные уборы белые ленты, подтверждало их мысль. Ее не нарушала даже возможность атаки противника, встретить которую они готовы. Наступала ночь.

А между тем старшими начальниками получен приказ из штаба армии: осада города снимается, армия отходит, но предварительно, с наступлением полной темноты, Офицерский полк должен провести демонстрацию атаки. Наступила ночь.

Стрельба красных постепенно стихала. И вот в полной темноте и тишине вдруг в центре Офицерского полка, в расположении казарм, раздались пулеметные очереди и ружейная стрельба и понеслось громкое «ура». Красные по всему фронту открыли в ответ бешеную стрельбу, которая заглушала огонь полка. Уже последний прекратил и стрельбу, и «ура», но красные не скоро успокоились. А в это время части полка постепенно снимались с передовых участков и уходили в тыл к заводам.

У кожевенного завода под прикрытием арьергарда построился весь полк. По предместью продолжали рваться снаряды, разрушавшие и поджигавшие дома. Полк тронулся по дороге к ферме – штабу армии. Было около 20 час.

Не доходя до фермы, полк занял фронт лицом на Екатеринодар, седлая обе дороги – большую и идущую вдоль берега р. Кубани.

В таком положении полк стоял долго. В цепях негромкие разговоры. Тема: смерть генерала Корнилова. О ней многие узнали только теперь. Новость неожиданная, заслонившая все остальное. Ведь с личностью генерала Корнилова связывались все надежды на освобождение Родины. Вспомнили тут и событие, имеющее всего лишь годичную давность: отречение императора, и тогда говорили: теперь все погибло! И действительно, Россия погибла. И вот теперь новый удар.

– Куда мы теперь пойдем?

– Куда?! – громко произнес кто-то. – Да куда глаза глядят! – Но тотчас же поправился: – Начальство знает куда!

В темноте вдоль цепи проходят начальники. Неожиданно для разговаривающих на эту тему около них генерал Марков.

– Да, генерал Корнилов убит! Мы почти окружены. Дальнейшее все будет зависеть от нас. Этой ночью мы должны оторваться от противника. Отход без привалов. В полном порядке, – четко и твердо сказал генерал Марков и пошел дальше.

Какое-то новое направление сознанию и мыслям дал офицерам генерал Марков сказанными им фразами. Значит – не все погибло, если будем в полном порядке. Воля генерала Маркова стала снова ясно ощущаться всеми, и все увидели выход из положения в подчинении этой воле.

Сразу же возник новый вопрос: кто же теперь поведет армию? И называли два имени: генерала Деникина и генерала Маркова. За полтора месяца похода Офицерский полк не видел генерала Деникина:

– Он был в обозе. Его не знают; и как можно ему довериться? Генерал Марков! Вот единственный генерал, завоевавший к себе полное доверие, абсолютную преданность, любовь, исключительный авторитет. Только он должен стать во главе армии! Он ковал славу Офицерскому полку, он вел к победам; его знает и ему доверяет вся армия!

– Но ведь генерал Корнилов еще в Ольгинской оставил своим заместителем генерала Деникина? – были возражения, хотя и не твердые. На это нашли контрвозражения:

– Марков был правой рукой Корнилова, его шпагой, мечом… Марков водил части в бой; ему негласно подчинялись все.

Вопрос о заместителе генерала Корнилова казался офицерам не разрешенным, хотя все останавливались на генерале Маркове.

Время шло и тянулось томительно и тревожно долго. Но время от времени внимание всех привлекали отдаваемые распоряжения.

Наконец – тихая команда: «Строиться!»

К одной из колонн полка подъехал генерал Марков и, как бы отвечая на волнующий всех вопрос, сказал:

– Армию принял генерал Деникин. Беспокоиться за ее судьбу не приходится. Этому человеку я верю больше, чем самому себе.

И этого было достаточно, чтобы все успокоились новым назначением.

Отход от Екатеринодара

1 апреля. Ровно в полночь армия пошла быстрым маршем куда-то в ночной темноте. Куда – никто не знал. Впереди шел Офицерский полк, в арьергарде – Корниловский.

Другая колонна армии, вся на подводах, выступила из станицы Елизаветинской с Чехословацким батальоном. 1500 одних раненых тряслось на подводах. Не всех можно было взять в поход: 64 человека тяжело раненных оставлено в станице «на милость победителя»… «Милость» по обычаю большевиков была жестока: за исключением нескольких, все были убиты.

До рассвета армия прошла до 25 верст, но без остановок шла дальше, не задерживаясь даже в хуторах, где люди могли хотя бы утолить жажду. Порядок нарушился; части перемешались. Змейками, а не колоннами, шла она. Многие отставали, особенно среди молодежи. Слышавшийся вправо бой, где конная бригада, жертвуя собой, сдерживала красных, стремившихся от Екатеринодара пересечь путь армии, не производил никакого впечатления на крайне утомленных добровольцев.

На одной из подвод везли два гроба с убитыми – генералом Корниловым и полковником Нежинцевым.

Бой у станицы Андреевской

Но вот впереди послышалась довольно сильная стрельба. Конные разъезды, шедшие впереди Офицерского полка, донесли генералу Маркову, что большие силы красных наступают со стороны станицы Андреевской, слева, на пересечение дороги, по которой шел полк, а за ним и вся армия.

В рукописи полковника Биркина так коротко описан происшедший бой:

«Хорошо, что с нами был генерал Марков.

Этот удивительный генерал не только ничего не боялся, но своей повадкой в бою влиял так на своих, что у них пропадал страх. Недолго думая и не считая врагов, он развернул роты и сам впереди бросился на цепи большевиков. Те до такой степени не ожидали нашей атаки, что бросились бежать не в станицу, а в сторону и налетели на черкесов, шедших сзади нас. Черкесы врубились в банды большевиков, потерявших сразу строй. Бежали они, как лани, как заяц от орла; и некоторые растерялись до того, что кинулись назад к нам и, конечно, никто из них уже не вернулся к своим…

Я с удивлением смотрел и на героя Маркова, и на добровольцев.

При выходе из занятой станицы и после расправы с остатками перепугавшихся большевиков, Марков так повеселел, что улыбаясь шел впереди, а мы за ним. Шли вздвоенными рядами, больше по привычке, чем по команде. Я шел между совершенно незнакомыми мне лицами, не то юнкерами, не то только что произведенными в офицеры. Молодежь громко смеялась, шутила. И вдруг Марков обернулся и, улыбаясь во весь рот, закричал: „Песню!“

Свою атаку генерал Марков произвел далеко не полным составом Офицерского полка, т. к. 4-я рота (собственно в это время это была не рота, как таковая, а ее ядро, с которым шли чины других рот. Полковник Биркин, например, оказался в голове колонны полка), шедшая приблизительно в середине полка, даже не разворачивалась в боевой порядок и не вела наступление.

„Если бы впереди было плохо или тяжело, то генерал Марков безусловно подскакал бы к роте и дал бы ей задачу“, – так говорили офицеры.

Прошло, видимо, очень немного часов с начала боя, т. к., когда полк вернулся на дорогу, с которой начал атаку, он уже оказался в арьегарде армии. Здесь к нему присоединился маленький отряд: взвод Офицерского полка, пеший взвод 1-й батареи и ее два орудия, которые имели назначение прикрывать отход армии справа.

Только к вечеру Офицерский полк пришел в хутора, расположенные вдоль р. Паныри, где генерал Марков дал ему короткий отдых. Усталость и голод охватили всех. Хутора были оставлены жителями и, чтобы найти пищу, нужно было преодолеть усталость. У немногих нашлись силы. Иным посчастливилось: они нашли в трубах копченые колбасы и окорока, которые готовили жители к недалекому празднику Св. Пасхи.

Во второй половине дня, пройдя до 35 верст, армия стала втягиваться и располагаться на отдых в немецкие колонии на восточном берегу р. Поныри, наибольшая из которых называлась Гнаденау или Гначбау. Офицерский полк пришел в Гначбау уже наступившей ночью и расположился частью в колонии, а частью на юго-восточной ее окраине, у дороги на станицу Нововеличковскую и далее на Екатеринодар. Направление для армии наиболее опасное, l-я инженерная рота остановилась, не доходя до Гначбау, в колонии Ернахбау».

В колонии Гначбау

2 апреля. Ночь прошла спокойно.

Тяжело было пробуждение чинов полка: ныли ноги, плечи, руки, все туловище… Ночь была холодная; уснув – не чувствовали, как сжимал и парализовал тело холод, но, проснувшись, это ощутили в полной степени. Первое желание согреться; первая мысль о чае. Разложили костры. Пили, кто чай, кто просто кипяток. Захотелось есть. Сумки давно у всех были пусты. Командиры взводов командировали людей в колонию за покупкой пищи. Увы! Поиски были тщетны: в колонии, с вечера набитой людьми, немцы-колонисты давно уже все распродали ранее вошедшим в нее, и возвращались офицеры в свои взводы с ничтожными покупками. Покупали даже муку и зерно. И голодные люди жевали зерно и ели лепешки из муки, спеченные на жестянках или лопатах.

Одновременно с физическим пробуждением пробуждалось и сознание. Этому «помогали» раздававшиеся вокруг колонии ружейные выстрелы. Инстинктивно взоры направлялись в их сторону: там, верстах в 2–3, виднелись конные разъезды, охранявшие колонию и армию в ней. И в сознании у всех ясно вырисовывалась картина положения. Смерть вождя! Армия окружена беспощадным врагом! Еще вчера, во время отхода от Екатеринодара, это не было так очевидно, как сегодня. Все об этом думали, но не говорили. Когда-то потом некоторые сознались, что у них настроение в этот день было более чем подавленное. Внешне это ни в чем не выражалось, даже на дисциплине. Начальники были на своих местах и сохраняли авторитет среди подчиненных. Но душевная депрессия находила свое отражение в таких, казалось, бессмысленных поступках: кто-то ищет острый нож…

– Ты что? Зарезаться хочешь? – спрашивают его, смеясь.

Уверил, что нет. Оказывается, нож ему понадобился для того, чтобы срезать погоны и другие знаки Добровольческой армии. Его никто не остановил от этого поступка, даже командир взвода. Вот группа офицеров достала из своих сумок какие-то документы и обсуждает какой-то вопрос. Оказывается, это красные документы, где-то, когда-то в походе приобретенные и которые теперь могут пригодиться. Над такими малодушными добродушно посмеивались другие, говоря им, что ни шинель без погон, ни красные документы не спасут. Положение все равно безвыходное.

Тут, у Гначбау, как никогда раньше, офицеры уже не вели разговоров и споров на темы стратегические и тактические. Никаких предположений, соображений и пр. никто высказать не мог, т. к. их у них не было, не могло быть. Внешне в это время все будто бы покорились жестокой к ним судьбе. Но это было лишь внешне, но внутренне моральное настроение офицеров было иное: все сознательно или бессознательно ощущали или жили в данный момент чувством не одиночества, а принадлежности к воинской части, к полку, к армии, а следовательно и представлением о какой-то общей силе, которая что-то сможет предпринять, сделать и с более положительным результатом, чем каждый из них в отдельности; все сознавали или не сознавали, но переживали в себе представление, что покорность судьбе, доведенная до предела, готовит явный конец, но стоит только не покориться ей, т. е. действовать сообща, до конца, может быть, еще и далеко, а может его и вообще не быть. Такое моральное состояние среди чинов Офицерского полка поддерживало его боеспособность. Полк сохранял дисциплину и порядок.

Но, что касается положения вообще в армии, говорили о тревожных вещах. Будто бы существует заговор в кавалерийских частях против генерала Деникина и генерала Романовского, которых хотят арестовать и выдать красным и тем, видимо, спасти свои жизни. Это подтверждалось тем, что 4-я рота Офицерского полка стала у штаба армии и выставила часовых. Подтверждение об открытых пораженческих настроениях офицеров нашли и в случайных разговорах с незнакомыми чинами.

Узнали, что в колонии есть клуб, где немки продают пиво и бутерброды. Несколько офицеров, с разрешения, побежали туда. Там уже не оказалось ни пива, ни бутербродов, а давали лишь голый чай. Разговорились с присутствующими о положении армии и в армии. Два молодых офицера утверждали, что сохраненный в частях порядок, это – внешняя сторона; внутренняя же – совершенно иная. Можно ли требовать, говорили они, от таких, как они «четырехмесячников», т. е. пробывших в военных училищах 4 месяца, соблюдения офицерского долга и чести, когда эти понятия и чувства ими не осознаны до конца. А таких, как они, в армии много. Поэтому нельзя осуждать за оставление ее рядов.

Другие два офицера настаивали на безвыходном положении армии и о необходимости спасаться любым способом и приводили даже в пример кавалеристов, якобы бегущих из армии. Им возразил один из офицеров:

– Ну, вы как хотите, а я буду биться. У нас в Виленском училище девиз: виленец – один в поле и тот воин.

Громко, с возмущением обрушились на павших духом офицеры корниловцы, поддержанные марковцами, обвиняя тех в готовящемся с их стороны предательстве.

– Вы еще назовете предателями те тысячи офицеров, которые не пошли в Добровольческую армию? – возразили пораженцы.

– Да! Те, которые имели возможность пойти и не пошли – предатели!

В 4-ю роту забежал генерал Марков. Все вскочили.

– Садитесь! Ложитесь! Я хочу минутку отдохнуть у вас, – и заговорил как всегда бодрым и живым языком, отвечая на вопросы, которые, естественно, были у всех на уме. По его словам, дела не так уж скверны; выход из положения есть, и мы безусловно выберемся; придется, конечно, сразиться. На Офицерский полк он надеется. Затем стал шутить. Кто-то умудрился задать вопрос о дезертирстве из армии.

– Черт с ними! – на это коротко ответил генерал Марков и ушел в штаб.

Настроение в роте сильно поднялось.

Генерал Боровский только на короткие промежутки времени оставлял свой полк. Он ходил из роты в роту, беседовал с их чинами; говорил, что армия сохранена, крепка и безусловно выйдет нз тяжелого положения. Офицеры, конечно, хотели бы знать многие подробности, но не решались задать вопросы своему командиру: они еще не знали его. Он был для них чином лишь официальным.

Появление в роте ее бывшего командира, полковника Кутепова, произвело в ее среде несравненно большее впечатление, чем генерала Боровского. Полковник Кутепов – не начальник, а поэтому с ним можно поговорить откровенней. Он, как всегда, был образцово одет, с блестящими погонами и пуговицами на шинели и бодр неизменно.

– Пришел навестить своих, – сказал он.

Ему стали задавать вопросы. Относительно положения армии он уверил всех, что оно не так уж безнадежно, как это может казаться, что выход из него будет найден. Обусловил он свои заявления одним условием: соблюдением дисциплины и, как было до сего времени, выполнением жертвенно всех распоряжений и приказов. Задали ему и вопрос о состоянии командуемого им Корниловского ударного полка. Ответил: полк понес большие потери и теперь в нем осталось едва 90-100 человек от прежнего его кадра, на которых можно вполне положиться. Полковник Кутепов обрадовался, что в его бывшей роте было налицо до 100 человек.

Задержался он в роте всего лишь на несколько минут. Пожелав полного благополучия и успехов, уже уходя, сказал:

– А как бы я хотел быть теперь с вами!

Потрясенные отчаянными боями у Екатеринодара и сознанием тяжелого положения армии, добровольцы почти безразлично отнеслись к понесенным ими потерям; может быть потому, что все их мысли и чувства теперь были направлены на «выход из положения». Но в частях все же производился подсчет наличного состава.

Итоги были печальные. Офицерский полк в боях под Екатеринодаром и во время отхода от него потерял 50 % своего состава, т. е. около 350 человек, из которых около 80 человек было убито и до 50 человек пропало без вести. Эти последние потери главным образом относились к 6-й роте, состоявшей из зеленой учащейся молодежи.

В полку оставалось не больше 400 человек. Состав рот такой: в 1-й и 3-й приблизительно по 100 человек, во 2-й – только 40 человек, в 4-й – 50 и в 5-й и 6-й ротах – по 40. 2-я рота, понесшая огромные потери, потеряла убитыми своего командира, полковника Лаврентьева, и его заместителя – полковника Зудилина.

Были потери убитыми и ранеными в 1-й батарее и 1-й Инженерной роте. Последняя насчитывала в своем составе 80 человек.

Вся армия, начав бои под Екатеринодаром в количестве до 6000 человек, в колонии Гначбау имела менее 3000.

Для всех добровольцев было ясно, что неудача их – следствие огромного превосходства врага в силах, и это не только в течение одного-двух дней боя, но и всех 5 дней. Армия не могла ввести в бой сразу все свои силы, задержанная переправой через р. Кубань. Каждый день она билась с врагом, уменьшалась в количестве, в то время как враг усиливался. Требовалось огромное моральное и физическое напряжение. Могло ли быть оно крепким и неизменным, без малейшего отдыха в течение 5 дней?

Каковы были силы противника, стало известно позднее: от 40 до 50 000 человек. Известна стала и цифра его потерь – до 10 000 одними ранеными.

* * *

Уменьшившаяся в численности армия требовала некоторой переорганизации.

В Офицерском полку 5-я и 6-я роты были сведены в одну – 5-ю. Роты рассчитаны на 2–3 взвода. Действующих пулеметов оставлено по 2–4 на роту.

Чрезвычайно огорчены были артиллеристы: из 10 орудий должно остаться 5 и только потому, что запас артиллерийских снарядов выражался в количестве 40. Четырехорудийные батареи становились двухорудийными и при конной бригаде вместо 2 орудий оставлено одно.

При батареях оставалось строго ограниченное число людей. Все конные прикомандировывались к командам конной связи, а пешие сводились в особую роту, названную Артиллерийской, численность которой была в 40–50 человек.

Распоряжения штаба армии коснулись и походного лазарета, и обоза с беженцами: нужно было сократить число подвод. Генерал Марков пронесся по обозам, как ураган, но приводящий все в норму. Последовало уплотнение на подводах как раненых, так и беженцев. Весь ненужный и обременительный груз сброшен. Никакие мольбы беженцев не помогали.

Были лишние подводы и в воинских частях. Исключены и они. На каждых 100 человек оставлено только по две для перевозки запаса продуктов, запас пулеметов, оружия и необходимых вещей. В результате всей чистки количество подвод армии уменьшилось более чем на двести.

Бой у колонии Гначбау

С утра – спокойно. Медленно тянутся часы. Но неспокойно на сердце у добровольцев: уверены, что каждый час, каждая минута приближает развязку. Они видят, как верховые с разных сторон мчатся к штабу армии, быстро соскакивают с коней и входят в дом; также быстро выходят и уезжают. Они не отвечают на задаваемые им вопросы.

Около 10 час. к югу от колонии раздалась стрельба. Там красные от станицы Андреевской подошли к хуторам по р. Паныри, но конница атаковала их, частью изрубила, а главную массу заставила отойти. Вскоре началась стрельба в сторону станицы Нововеличковской: красные наступали. Конные заставы вынуждены были отходить. Вперед выдвинулись роты Офицерского полка и заняли позицию. Красная пехота остановилась, открыла стрельбу. Роты молчали: у бойцов было всего лишь по 3–5 обойм патронов.

Около полудня открыли огонь два красных орудия, направив их на колонию. Снаряды рвались в разных ее частях. В обозе возникла паника. Но в штабе – спокойно; спокойно стоит около него часовой 4-й роты.

– Начало конца, – решили одни; другие ограничились обычным словом:

– Началось…

К 14 час. со стороны красных стреляло уже 4 орудия, а затем и больше. Теперь они обстреливали и лежащую цепь Офицерского полка. Видно было, как к противнику подходили резервы и удлиняли его фронт. Готовилась атака. Внимание офицеров теперь было направлено исключительно на противника. Они приготовились так, как и раньше: подпустить противника возможно ближе и перейти в контратаку.

Так и произошло: красные бежали, обстреливаемые редкими выстрелами. Офицерская цепь продвинулась вперед на короткое расстояние и залегла. Остановились и красные. И слышны были у них крики, шум.

Темнело. Выдвинутые вперед посты от 5-й роты слышали, что у красных митингуют. Один голос кричал:

– Они от нас все равно не уйдут. Наступать ночью не нужно!

Спешно похоронили офицеры своих двух убитых и отправили в лазарет около десяти раненых.

К этому времени на левый фланг цепи Офицерского полка вышла его 4-я рота.

* * *

Успешный бой лишь против части кольца сил противника, окружавшего колонию, не мог облегчить положение армии. Главная и основная задача – выйти из окружения – оставалась в полной силе. Как ее разрешит генерал Деникин – никто не знал. Стали строить предположения: один в «сторону наименьшего сопротивления», которую выяснит кавалерия, другие – в любую иную, даже с неизбежным жестоким боем. И все переживали в себе борьбу духа и воли с покорностью судьбе; сознания своего долга с чувством самоспасения; борьбу голоса дисциплины с разрывом всяких связующих армию основ. Испытания напряженные…

Сняв осаду Екатеринодара, хотя это и казалось даже генералу Корнилову началом «медленной агонии армии», генерал Деникин, не теряя мужества и спокойствия, принял решение для вывода армии и дальнейшего ее пути. Его решение: дабы ей не быть прижатой между р. Кубанью, морями и плавнями, вести ее в восточном направлении, хотя оно и особенно наблюдается и охраняется противником. Известно, что по линии железной дороги Екатеринодар-Тимашевская курсируют бронепоезда; что на всех важных переездах через нее стоят окопавшимися части красных, а другие находятся в эшелонах, для немедленной их переброски в нужный пункт. Генерал Деникин выбрал это направление, несмотря на то, что для перехода армии через железную дорогу потребуется до 4 часов времени, срока вполне достаточного, чтобы противнику подвести к этому пункту войска. Расчет генерала Деникина единственный – на сохранившуюся боеспособность армии, на «безумство храбрых» добровольцев. Армия пробьется – такова его уверенность, а пробившись, сможет уйти на восток в обширные степи Ставропольской губ. и, если потребуется, в Кавказские горы.

Путь перехода железной дороги был выбран по небольшой дороге на станицу Медведовскую, проходящей всего лишь в 2 верстах к югу от станции Медведовской, занятой частью окопавшейся пехоты противника, частью – находящейся в эшелоне и бронепоезде.

Порядок следования армии: в авангарде – бригада генерала Маркова; затем – походный лазарет, обоз, Чехословацкий батальон и в арьергарде – 2-я бригада. Конная бригада получает задачу демонстрации к северу от ст. Медведовская, где и переходит железную дорогу. Что бой неизбежен, это бесспорно; что он должен быть успешно завершен – это жизненная необходимость. Не поэтому ли в авангард назначен генерал Марков с Офицерским полком, как это неоднократно было в походе и последний раз – при отходе от Екатеринодара?

Задачу, данную бригаде, генерал Марков объявил начальникам ее частей перед вечером, но только не для оповещения подчиненных: армия выступает с наступлением ночи; 1-я бригада в голове. Бригаде придется выдержать серьезный бой и довести его до быстрой победы.

– Необходимо поднять дух и веру в частях личным примером, твердыми распоряжениями и недопускающими никаких колебаний действиями. Необходимо проявление полной энергии и исключительной инициативы, – говорил он.

К этому он добавил – строжайшее запрещение курить и подымать малейший шум; и – заключительное: «Приготовиться к выступлению, а пока все части на своих местах. О том, куда мы пойдем, объявлю я сам».

Добровольческая армия оставляла колонию. Испорченные орудия, брошенное имущество оставлялось большевикам. На кладбище – свежие могилы убитых в дневном бою добровольцев и… застрелившихся. Где-то оставалась могила с гробами генерала Корнилова и подполковника Нежинцева, о чем никто не знал.

Еще засветло началось вытягивание обозов по дороге на север с тем, чтобы в темноте круто свернуть на восток. Красные заметили обоз и усилили артиллерийский огонь по колонии и обозу.

Прошел маленький дождь.

Уже ночь. Проходит часа два, когда приказано ротам Офицерского полка снять охранение. Затем роты построились и тронулись. Ноги скользили по чернозему. Роты подошли к дороге, на которой стоял обоз, и стали выходить в его голову. Там был генерал Марков. Он пропускал части своей бригады, говоря:

– Идем на станицу Медведовскую.

Офицерский полк вышел на дорогу и стал в голове бригады. Начальники объявили задачу.

Генерал Марков с группой верховых и конвоем почти в 100 шашек проскакал вперед. От штаба отделился конный разъезд и исчез в темноте, двинувшись рысью вперед. Колонна бригады тронулась в следующем порядке: впереди генерал Марков и с ним генерал Боровский, командир Кубанского стрелкового полка – полковник Туненберг, полковник Тимановский, полковник Биркин – командир 1-й Июней, роты, полковник Миончинский – командир 1-й батареи и др.; за ними офицеры связи, конвой и конная команда подрывников; далее – 1-я батарея, Офицерский полк, Кубанский стрелковый полк, Артиллерийская рота.

За бригадой – генерал Деникин со штабом, генерал Алексеев, обозы и арьергард – 2-я бригада.

До станицы Медведовской около 20 верст. До железной дороги – 18. Идти было легко. Вначале нервы у бойцов были сильно приподняты, но постепенно их напряжение спадало, и бойцы в молчаливом движении уходили как бы в покой. Бессонные ночи, недоедание, усталость – сказывались. Они шли машинально: спали на ходу, даже храпели во сне и только взаимные сталкивания пробуждали их. Некоторые, засыпая, падали, но мгновенно вскакивали; шли бессознательно. Но в минуты проснувшегося сознания они вспоминали: их ведет генерал Марков!

Генерал Марков ехал, тихо беседуя с бывшими с ним офицерами. Он не мог предугадать, как развернется неизбежное столкновение с врагом, хотя и предусматривал все, что было возможно для его прозорливого ума. Обо всех деталях он уже переговорил с подчиненными начальниками и говорит о новых. Бесспорно и ясно, что значительная доля успеха зависит от него, от всех начальников и, в сущности, от всей бригады.

Бой у станицы Медведовской

3 апреля. Пятый час утра.

До железной дороги оставалось с версту, когда к генералу Маркову подъехал верховой из дозора и доложил: «В железнодорожной будке виден свет, но на железной дороге никого и ничего не замечено».

Генерал Марков останавливает колонну и, приказав ей ждать распоряжений, сам с несколькими верховыми едет вперед. В колонне, шедшей до сего момента спокойным, равномерным шагом, сонные бойцы столкнулись и проснулись. Стоят. Тишина. И в этой тишине, как темная, тихая и зловещая молния, проносятся слова: «железная дорога».

Напряжены нервы всех.

Не доезжая нескольких десятков шагов до будки, генерал Марков соскакивает с лошади и в сопровождении трех человек идет быстро к ней и входит в нее. В будке два человека. Один – у телефона. Генерал устраняет последнего от телефона.

– Я – генерал Марков! Кто на станции? – спрашивает он.

Ответ: бронепоезд и два эшелона с красногвардейцами. В ответе ничего нового.

– Колонне – вперед и остановиться не доходя шагов 200 до железной дороги! – приказывает генерал Марков. Офицер карьером мчится к колонне и передает приказание. Колонна быстро идет к переезду.

Телефонный звонок. Генерал Марков берет трубку. Со станции спрашивают:

– Спокойно ли на посту? Нет ли кадет?

– Совершенно спокойно, – был ответ. Однако со станции передали, что «для верности» к переезду подойдет бронепоезд.

– Пришлите, товарищи. Оно будет вернее, – согласился генерал Марков.

Немедленно посыпались короткие, твердые распоряжения подъехавшим к будке казакам.

– Сейчас подойдет красный бронепоезд. Его мы не должны упустить, – заявил генерал Марков.

Полковнику Миончинскому приказано одно орудие перевести через полотно железной дороги и поставить на позицию для стрельбы по бронепоезду в упор, в бок ему, другое – у переезда – для стрельбы вдоль железной дороги. Полковнику Банину – сорвать телефон и телеграф, провода в сторону Екатеринодара. Выслать конных подрывников для подрыва железнодорожного полотна в ту же сторону и как только возможно дальше, причем добавлено:

– Это задание нужно выполнить: в нем наше спасение.

Третье приказание для Инженерной роты – завалить у будки шпалами железнодорожную линию.

Генералу Боровскому – выслать сильный заслон в сторону станции Медведовской для обеспечения дороги, по которой идет армия; часть сил расположить вдоль железной дороги; часть перевести через дорогу и выставить их также заслоном в сторону станции. Конвою и Артиллерийской роте занять станицу Медведовскую. Кубанскому стрелковому полку оставаться в готовности.

Приказания выполнялись быстро. Через 5 минут орудие штабс-капитана Шперлинга уже стояло на позиции в 15 шагах от полотна и было нацелено. Рядом с ним два батарейных пулемета.

Генерал Марков на полотне железной дороги; ходит нервными шагами. Лежащие в цепях бойцы видят его характерную, в высокой папахе, фигуру. Он зорко всматривается в сторону, откуда должен подойти бронепоезд. Он, конечно, думает, все ли нужные распоряжения сделал я? Он посылает конного офицера в обоз армии с приказанием: команде выздоравливающих немедленно идти в станицу. Он вдруг подходит к цепи 4-й роты и, заметив по блестящим погонам полковника Биркина, приказывает ему со взводом немедленно идти вдоль полотна с правой его стороны к станции и «атаковать» ее, но, если будет встречен бронепоезд, ничем не выдавать свое присутствие. Полковник Биркин, смущенный таким приказанием, тем не менее быстро двинулся вперед со своими 10 бойцами. Из станицы прискакал всадник с донесением; красных там нет и скачет назад с приказанием – конвою наступать на станцию.

Тишина. Тьма. Прошло с полчаса времени. В лежащих цепях Офицерского полка многие уснули.

Полковник Биркин со своим взводом был уже на полпути до станции, когда заметил тихо идущий бронепоезд. Не выдержали нервы, и часть его взвода побежала вправо, к небольшому леску, находящемуся шагах в ста, оказавшемуся кладбищем. Полковник Биркин с оставшимися с ним прижались к земле в железнодорожной канаве. Слегка шипя, бронепоезд прошел мимо лежащих, рассыпая под себя искры из топки. Потеряв половину своего взвода, полковник Биркин уже не решился исполнить приказание генерала Маркова – атаковать станцию.

– Бронепоезд! – пронеслось по цепи ближайшей к железной дороге роты, и… в мгновение люди вскочили и побежали от дороги. Начальники едва удержали их шагах в полутораста.

– Кто там? – раздался громкий голос с бронепоезда. В ответ – полное молчание. С поезда застрочил короткой очередью пулемет, а сам он, не останавливаясь, медленно продолжал приближаться к железнодорожной будке.

Генерал Марков давно уже увидел противника и… приготовился. В руке у него ручная граната. Он снял свою белую папаху и пошел навстречу бронепоезду. Он встречает его на том месте, на которое нацелено орудие штабс-капитана Шперлинга.

– Кто на пути? – спрашивают с бронепоезда.

– Нe видите, что свои! – отвечает генерал Марков и, подойдя вплотную к паровозу, бросает ручную гранату в машинистов. Граната взрывается.

– Орудие – огонь! – кричит генерал Марков, отбегая от паровоза.

Первый снаряд попадает в колеса паровоза, второй в самый паровоз. Бронепоезд останавливается, но открывает огонь из двух орудий и пулеметов во все стороны. Затрещали пулеметы артиллеристов, винтовки близлежащих цепей. От попаданий снарядами в вагоны последние загорелись. Разнеслось «ура» 4-й и Инженерной рот. Они атаковали врага.

Гарнизон бронепоезда защищался геройски и погиб полностью. Составляли его матросы. Впрочем, одному из них посчастливилось: он выскочил из горевшего вагона в тлеющей на нем одежде и натолкнулся на генерала Маркова. Генерал приказал оказать ему помощь.

Генералом Марковым уже отдано приказание: Офицерскому полку атаковать станцию, Кубанскому – быть готовым поддержать его. Стоявшей на дороге колонне армии послано приказание быстро переезжать полотно железной дороги.

Вдруг генерал Марков увидел полковника Биркина.

– А вы что тут делаете? – закричал он. – Я приказал вам атаковать станцию!

– Вам помочь хотел, Ваше превосходительство! – поспешно ответил полковник Биркин.

– Не надо мне никакой помощи! Впрочем, оттащите скорей заднюю платформу с орудием и вагон со снарядами. Скорее, пока не загорелись!

Соседний вагон пылал. Полковник Биркин со своими людьми и артиллеристами отцепили и откатили вагон и платформу, на которую моментально вскочил полковник Миончинский с артиллеристами, повернул орудие в сторону станции и открыл огонь.

Уже светало и виден был вышедший со станции поезд. Шрапнели рвались как раз над ним, и тот быстро дал задний ход и скрылся. Подвезти свои войска красным не удалось.

– В атаку на станцию! Живо! – крикнул генерал Марков полковнику Биркину.

– Шмидт! Что вы делаете? – кричит генерал Марков. – Там снаряды!

Прапорщик Шмидт явно перестарался и чуть было не зажег вагон со снарядами, подложив под него охапку соломы.

* * *

Офицерский полк быстро развернулся фронтом на станцию и перешел в наступление. Уже было светло. Первой атаковала станцию, вправо от железной дороги, 5-я рота, но, попав под меткий пулеметный огонь и понеся потери, отошла к кладбищу. Остановилась идущая влево от нее 4-я рота. Но левый фланг полка, его 1-я, 2-я и 3-я роты, преодолев огонь противника, сидящего в окопах, отчаянным порывом смяли его. Преследование по поселку. Действовали штыки. Красные бежали к своим эшелонам. Тот их эшелон, который пытался выехать к переезду, еще не успел разгрузиться, когда цепи Офицерского полка ворвались на станцию. Красные поспешно стали снова вскакивать в вагоны. Эшелон ушел, обстреливаемый с близкой дистанции. Но в другой эшелон успели вскочить немногие из бежавших красных, т. к. он сразу дал быстрый ход. Он уходил под огнем в упор. Не успевшие вскочить, спасались бегством через железную дорогу, но и там они попадали под удар 4-й и 5-й рот. До 2000 красной пехоты с бронепоездом понесли полное и кровавое для них поражение.

На станции красные оставили состав, груженный продуктами питания, бельем, медикаментами и пр., и великий соблазн овладел победителями: чины Офицерского полка, обносившиеся, изголодавшиеся, стали разбирать все им нужное. Часть их рассеялась по домам поселка в поисках пищи. 1-я рота, имевшая до боя около 100 человек, потерявшая при атаке около 15 человек, вышла на северную окраину поселка всего лишь в количестве 20 человек. В Офицерском полку в это время совершенно не было порядка.

Такое положение застал приехавший на станцию генерал Деникин. Не стесняясь в выражениях, он обрушился на офицеров…

На переезде

Когда Офицерский полк шел в наступление на станицу Медведовская, «главные силы» армии – «колонна на колесах», стала быстро переезжать через переезд. Кругом падали излетные пули красных, снова раня проезжавших раненых и тех, кто был у переезда. Но это продолжалось короткое время.

Под пулями к генералу Маркову подъехали генерал Деникин и генерал Алексеев. Они благодарили его. Но генералу Маркову было не до них. У него масса забот, хотя и одержана победа, пробита брешь в кольце красных, но возможная опасность существует с юга. Как далеко подрывники взорвали полотно железной дороги? Может оттуда подъехать другой бронепоезд противника и войска. Генерал Марков подгоняет обозы. С подвод несется: «Ура генералу Маркову!»

Он озабочен скорейшей разгрузкой с бронепоезда всего нужного для армии: до 360 артиллерийских снарядов, до 100 000 ружейных патронов, большого количества пулеметных лент, продуктов питания. Артиллеристы, обрадованные захватом двух орудий, решили ими пополнить свою батарею до 4-орудийного состава и уже принялись было скатывать орудия с платформ, но генерал Марков сказал твердо: «Орудия испортить!»

Свозят раненых и убитых. В Офицерском полку – 15 человек убито, до 60 ранено. На кладбище быстро роют могилу и хоронят убитых. Артиллеристы хоронят своих 4 убитых тут же у переезда.

Но времени оказалось вполне достаточно, чтобы без помехи со стороны противника мог спокойно пройти обоз и за ним 2-я бригада.

Вернувшись со станции, генерал Деникин снова подъехал к генералу Маркову. Теперь уже генерал Марков спокоен. Задача, данная ему и его бригаде, выполнена блестяще, и он мог переговорить с командующим и рассказать ему в общих чертах, как прошло все дело и какие потери понесла бригада. Сказал и о себе: «Один свой же мерзавец так хлопнул из винтовки у меня над ухом, что я чуть не огрел его нагайкой. Отделался я шумом в ухе».

К генералу Деникину прибыл разъезд с донесением от начальника Кавказской бригады, генерала Эрдели. Бригада при переходе железной дороги к северу от станицы Медведовская в темноте нарвалась на красных, понесла потери и вынуждена была бросить орудие. Генерал Деникин приказал бригаде двигаться в станицу Дядьковскую, куда направляется армия, и выслать Черкесский конный полк в распоряжение генерала Маркова, остающегося со своей бригадой в арьергарде.

Через некоторое время генерал Деникин уехал в станицу, а за ним вскоре и генерал Марков, отдав последнее распоряжение: Черкесскому полку выслать разъезды и оставаться у переезда до получения приказания; Кубанскому и Офицерскому полкам, Инженерной роте и батарее перейти в станицу.

Переход в станицу Дядьковскую

К полудню все части армии, которые пропустила мимо себя 1-я бригада, втянулись в станицу Медведовскую и, после короткого отдыха, тронулись на станицу Дядьковскую. 2-я бригада пошла в авангарде. Так как красные всюду отстали, за колонной был послан и Кубанский стрелковый полк. В станице задержаны лишь Офицерский полк, 1-я батарея и 1-я Инженерная рота.

Через час с небольшим им приказали выстроиться на окраине станицы, у дороги на Дядьковскую. С печальным удивлением и тревогой марковцы видели оставшуюся силу своего полка. В нем не было и 300 человек. Его 2-я рота имела всего лишь 9 человек. Оказалось, что отсутствовало 2–3 десятка человек, которых не считали погибшими, которых видели здравствующими после боя. Подумали: вероятно, заснули в домах станицы и проспали подъем своих рот. Послали их розыскивать.

Но уже раздались команды. Из станицы подъезжала верхом группа всадников с развевающимся национальным флагом, и в этой группе сразу же бросилась в глаза высокая белая папаха генерала Маркова. Но во главе ее ехал генерал Деникин. Взоры обратились на него. За весь поход все выстроившиеся видели его в первый раз, если не считать столкнувшихся с ним на ст. Медведовской. Он был в расстегнутом штатском пальто, но в военной форме под ним, с двумя орденами Св. Георгия – на шее и на груди.

Генерал Деникин, поздоровавшись с частями, горячо благодарил их за одержанную ими блестящую победу, давшую армии выйти из почти безвыходного положения. Вызвав к себе полковника Миончинского, он выразил ему особую благодарность за проявленное мужество в схватке с бронепоездом, а затем, повернувшись к генералу Маркову, громко благодарил его.

Взоры всех теперь направились на генерала Маркова. Генерал Марков, весьма смущенный столь торжественной, высказанной ему перед строем благодарностью, немедленно ответил генералу Деникину:

– Ваше превосходительство! Это не я, а они. Сегодня день артиллеристов, – и указал на батарею.

В строю на всех лицах засияла улыбка от столь неожиданной оценки, показавшей необычайную скромность генерала Маркова, отказывающегося от своего подвига и приписывающего его другим.

После этой короткой встречи с командующим части тронулись в станицу Дядьковскую. Генерал Деникин со штабом поскакал вперед, а генерал Марков обратно в Медведовскую, куда стягивался Черкесский полк.

Бодро шла колонна. Погода хорошая, дорога легкая. Сон, усталость исчезли. Разговоры о бое, о генерале Маркове, о генерале Деникине.

Не находилось слов для оценки восторга перед генералом Марковым как начальника, командира, имеющего сверхобычное влияние на подчиненных своим возбуждающим словом, заражающим примером на каждом шагу, в каждую минуту. Все безотказно чувствовали, как воля, энергия, смелость, дерзание и пр., включая только что выявленную им скромность оценки своих действий, не только влияли, но и чувствовались, становились желанным содержанием и их натур. Стать марковцем не только по признаку подчиненности, а и по духу становилось невольным и вольным идеалом. Все усиливающаяся и углубляющаяся общность между генералом Марковым и теми, к которым он обращался со словами: «Друзья мои!» – его подчиненным, связывала всех в одну неразрывную семью. Для марковцев их генерал стал как никогда свой, их, и стали говорить о нем – наш Марков, отбросив официальное «генерал».

О минувшем бое говорили как о части исключительного сражения, начало которого было положено еще в колонии Гначбау. Сама подготовка к бою была началом сражения. И в нем первое место уделялось генералу Деникину. Сражение имело задачу вывести армию из окружения, и это было сделано. Говорили тогда – генерал Деникин разработал план, по которому генерал Марков разбил врага, и армия была генералом Деникиным выведена. Это звучало почти так же, как и фраза, говорившаяся раньше: «Генерал Корнилов задумал, а генерал Марков выполнил». «С генералом Деникиным не пропадем», – решили марковцы.

* * *

Дисциплина в армии – это ее душа. «Потеря души» ведет к развалу армии и к проигрышу войны. Революция 1917 г. показала это наглядно. Однако она вскрыла огромный недостаток в понимании и внедрении дисциплины. Устав говорил, «в чем состоит дисциплина», но не объяснял ее сущность, не говорил, что в основе ее лежит идея, требующая подчинения воле «единого вождя». В результате обращалось внимание на внешние, показные стороны, а не на душу, дух, идею.

Рядом с «душой» есть и «сердце». «Потерять сердце», второго по значению качества дисциплины, т. е. потеря уверенности, твердости, настойчивости, ведет к нарушению порядка, внимания и в конечном случае – к отступлению, поражению в бою. «Потерю сердца» легче восстановить, чем «потерю души».

Два случая антидисциплинарных проступков произошли в Офицерском полку: один во время боя на станции Медведовской, другой – после боя. На станции полк привел в порядок генерал Деникин, однако не только не приведший к взысканиям, но и быстро забытый. Другой случай – при выступлении полка из станицы Медведовской.

В объявленный полку 2-часовой отдых часть офицеров позволила себе удалиться от полка и зайти в дома с намерением найти в них сытную еду. Хорошо наевшись, они поддались требованию сна, поручив радушным хозяевам разбудить их, когда полк будет выстраиваться. Но их разбудили поздно: полк уже выступил. Не зная, что в станице еще оставался Черкесский полк, офицеры очень обеспокоились возможностью захвата их красными. Почти бегом они направились по дороге за полком, который виден был далеко впереди. Оказалось – по дороге, нагоняя полк, шла не одна группа в 2–3 человека, а несколько.

Все группы шли, оглядываясь назад, думая о могущем быть преследовании красных. И вот из станицы выехала рысью группа конных. До последнего звена отставшей цепочки было недалеко. Звено приготовилось «к бою». И будь эта конная группа – противник, она не произвела бы на отставших такого сильного впечатления, как теперь, когда они увидели белую папаху на голове едущего впереди.

– Генерал Марков! – вырвалось сразу же у всех.

Трудно высказать тот комплекс переживаний, который охватил трех офицеров последней отставшей группы. Радость, что конные – не противник, в этот комплекс уже не входила. Тут было иное: счастье видеть генерала Маркова, надежда услышать от него две-три фразы, коротких, бодрых, злободневных и как-то ответить на них. Тут было желание выразить ему свою любовь и преданность… Но победило иное: сознание своей вины нарушением порядка. Они знали, как строг генерал Марков и как всегда справедлива его строгость. Офицеры приготовились выслушать его выговор.

Топот коней близок. Офицеры остановились и стали «смирно».

– Здравствуйте, друзья мои! – весело и бодро прокричал им генерал Марков.

– Здравия желаем, Ваше превосходительство! – громко и восторженно ответили офицеры.

Ни слова больше. Генерал Марков скакал дальше, а у офицеров вырвалось немедленно искреннее «ура» – своему начальнику, продолжавшееся столько времени, насколько хватило сил. А там, впереди, уже катилось такое же «ура» других групп. И так докатилось оно до самого полка, подхватившего «ура», едва генерал Марков нагнал его.

Проступок не менее чем 20 отставших чинов полка остался без всяких последствий для них. Но как неловко чувствовали они себя: будто обманули генерала Маркова, показали себя недостойными его доверия. И это было для них наказанием гораздо большим, нежели выговор, если бы он был. Генерал Марков, помимо всех своих положительных качеств, всегда выявлял себя еще и как глубокий психолог. Он, нарушая уставное «не оставлять проступков и упущений без взыскания», не придерживаясь «устава, яко слепой стены», – только укреплял дисциплину.

Генерал Деникин отчитал полк в совершенно иной обстановке, и это было воспринято как напоминание: побеждающий всегда особенно близок к поражению в момент самой победы.

Поздно вечером, пройдя 15 верст, марковцы пришли в станицу Дядьковскую, расположились по отведенным им квартирам и быстро уснули крепким сном.

4 апреля. Пробуждение всех было бодрое: давно не спали так спокойно и с «комфортом». Казаки охотно и обильно кормили своих постояльцев, но поглядывали на них мрачно: не то с недоверием, не то с какой-то тревогой. Среди добровольцев передавали, что вчера жители станицы встретили армию с колокольным звоном и с иконами, думая увидеть генерала Корнилова, но, узнав, что он убит, как-то поспешно разошлись по домам.

Едва проснувшись, все вели разговоры о минувших переживаниях и о новом положении армии: она вышла из тесного кольца противника, но все же оставалась в окружении. Куда бы она ни пошла, ей придется снова переходить железную дорогу. Но где и на какое время она могла хотя бы основательно отдохнуть? О пополнении рядов теперь трудно было говорить.

На короткие минуты во многие дома, где помещались марковцы, заходил генерал Марков, всегда приносящий с собой бодрость и уверенность в лучшее. Едва он ушел – разговоры о нем, сводившиеся к одному: не дай Бог, если что случится с ним! Посещение рот генералом Марковым начиналось и завершалось громким «ура».

Тяжело и тревожно отзывалась на чинах полка его малочисленность – всего около 300 чел., и это с приданной артиллерийской ротой.

– Это мой последний резерв, – сказал генерал Марков. Эта рота и стала 2-й ротой полка, в которой оставалось лишь 9 человек, а теперь стало 50–60. Ее принял полковник Коротаев.

* * *

Во второй половине дня в частях передавали сначала как слух, потом как факт о решении командования армии оставить в станице наиболее тяжело раненных, количество которых доходило до 200 человек. Это решение вызвало у всех сначала тревогу, не только за судьбу раненых, но в дальнейшем и за судьбу каждого, кто может оказаться раненым. За короткое время это второй случай оставления. Тревога переходила в возмущение, хотя никто в армии еще не знал о судьбе оставленных раненых в Елизаветинской.

«Корнилов этого не сделал бы», – утверждали все и возлагали ответственность на генерала Деникина. Вероятно, генерал Деникин не решился бы оставить раненых, если бы знал, что произошло в Елизаветинской, но оставляя их теперь, он принял все меры, чтобы раненых не постигла жестокая участь: были оставлены все захваченные видные красные деятели, давшие слово защищать раненых; это же слово дали атаман станицы и многие другие. Атаману передавалась значительная сумма денег за уход за ранеными. С ними оставались доктор и сестры милосердия. Была надежда, но весьма слабая. Генерал Деникин решился на такой шаг потому, что его план дальнейшего похода армии рассчитан был на быстроту движения и возможную его длительность, что связывалось для раненых с непосильными мучениями.

В частях армии решили «спасать» своих. И вот к лазарету стали подъезжать пулеметные и обозные подводы, на которые замаскированно грузились раненые, и эти подводы должны были ехать не с лазаретом, а со своей частью. Очень немало таким образом «спас» Офицерский полк. Еще из Елизаветинской он также увез своих раненых.

В станице было оставлено не 200 человек, а 119. Впоследствии оказалось, что только двое из них были убиты, 16 умерли.

* * *

С наступлением ночи не тревожимая противником армия, посаженная на подводы, выступила из станицы.

5-9 апреля. Армия переменным аллюром куда-то ехала. Куда, не знали даже командиры полков. На перекрестках дорог дальнейшее направление указывали конные маяки. В пути были лишь большие и малые привалы. К счастью, погода стояла хорошая.

Дважды армия благополучно пересекла железные дороги: Тихорецкая-Екатеринодар и Тихорецкая-Кавказская. При переходе последней был подбит ехавший поезд, оказавшийся товарным, с которого сгрузили лошадей, перевязочные материалы и другие нужные вещи. Генерал Марков, бывший на переезде с Кубанским стрелковым полком, протелефонировал в обе стороны: «Добровольческая армия благополучно перешла железную дорогу».

Вечером, 9-го, армия приехала в станицу Ильинскую, проделав за четверо суток около 150 верст. Все нуждались в отдыхе; раненые в особенности. Мечты сбылись – объявлена ночевка, а это означает многое: можно умыться, вообще освежиться; избавить от покрова пыли, проникшей сквозь одеяние до тела; можно снять обмундирование, снаряжение, обувь… а раненым – оставить неудобные ложи на подводах, столь мучительные для них.

Но отдых оказался более длительным.

10 и 11 апреля армия оставалась на месте, несмотря на то, что 10-го красные вели наступление со стороны станицы Димитриевской, отбитое 2-й бригадой, после чего конная бригада добила красных, заняв станицу Димитриевскую.

Наступила совершенно весенняя, теплая, солнечная погода. К этому благополучию присоединялись и радостные слухи о восстании против большевиков на Дону и в Ставропольской губ. и влитие в Офицерский полк пополнения – 200 кубанских казаков, из числа призванных в армию Кубанским атаманом.

12 апреля армия перешла в соседнюю станицу Успенскую. Этот переход всем показался прогулкой.

Вечером было объявлено, что 14-го генерал Деникин произведет смотр армии по бригадам.

– А я свою бригаду предварительно осмотрю завтра, – заявил генерал Марков.

Объявленным смотрам обрадовались все, т. к. в них видели не столько смотр начальством своих частей, сколько «смотр» подчиненными своих начальников.

Генерал Марков и Офицерский полк

13 апреля. Полк выстроен поротно развернутым строем. В нем теперь до 600 штыков. За ним – полковой обоз до последней подводы. Быстрым и легким шагом подходит генерал Марков. Здоровается: «Здравствуйте, мои друзья!» Полк громко и восторженно отвечает и кричит долго раскатистое «ура», пока генерал Марков не делает энергичного жеста рукой.

– Ого! Полк еще большой. Воевать можно! – так начал генерал Марков свою речь.

– Ныне армия вышла из-под ударов, отдохнула, пополнилась и готова к новым боям. У нас имеются сведения о восстании казаков на Дону. Возможно, скоро мы передвинемся к ним поближе, перейдем на Дон, но не будем терять влияния и связи с Кубанью и упускать из виду общероссийскую задачу. Куда мы перейдем, вас это не касается.

В дальнейшей своей речи он обратил внимание на недостатки, выявившиеся в походе, которые требуется решительно искоренить, и, наконец, коснулся особенно больного вопроса:

– Я слышал, что в минувший тяжелый период жизни армии некоторые из вас, не веря в успех, покинули ряды и попытались спрятаться в селах. Нам хорошо известно, какая судьба их постигла. Если и теперь кто-либо еще желает уйти к мирной жизни, пусть скажет заранее. Удерживать не стану: вольному – воля, спасенному – рай и к… черту!

В заключение генерал Марков напомнил, что завтра мы представляемся командующему армией и сделал для этого случая ряд указаний и распоряжений. Пройдя вдоль фронта полка, вглядываясь в глаза каждому, перед иными останавливался и, коротко переговорив с ними, отпустил полк по квартирам.

Затем генерал Марков обошел и внимательно осмотрел боевой и хозяйственный обозы полка, напомнив, что каждая лишняя подвода стесняет армию и служит нередко убежищем и удобным местом для уклоняющихся от боевой службы. Ни одной лишней сверх установленного им штата подводы.

Все было необычно в этом смотру. Полк не только представился и осмотрен, но полк ушел со смотра с огромным подъемом духа, зная теперь о положении, о задачах, о том, что требуется от него и каждого его чина и что должно быть решительно искоренено. Смотр скорее был моральным напутствием, уроком к предстоящим делам.

В этот день генералом Деникиным был отдан следующий приказ:

«В то время, когда рядовые бойцы, истекая кровью, защищают каждый шаг армии, есть и такие, которые малодушно скрываются в обозе, предавая этим находящихся впереди.

Замечено также, что при обозе ездят люди, не занимающие никаких должностей в армии и только отягчающие ее передвижение.

Поэтому приказываю:

1) Всем лицам, ведущим самостоятельное существование при армии, таковое прекратить, вступив в строевую часть армии.

2) Назначаю комиссию под председательством генерала Маркова для проверки всех находящихся в обозе.

3) Всех уклоняющихся, а равно не желающих вступить в армию вопреки моего приказа, вывести за околицу и плетьми отогнать в сторону противника».

Смотр командующего армией

14 апреля. На площади станицы Успенской выстроилась 1-я пехотная бригада в полной походно-боевой готовности, со всеми ее обозами. Генерал Марков быстро обходит части. Его движения и распоряжения выдавали в нем какое-то волнение. Оно понятно: он не только должен представить командующему свою бригаду, но он хочет, чтобы она глубоко почувствовала в нем своего вождя, достойного восприемника власти от генерала Корнилова, вождя, которому он сам «верит больше, чем самому себе».

Раздались команды. Генерал Деникин со штабом, под сенью развевающегося национального флага, объехал фронт бригады, здороваясь с каждой ее частью. Искренне и громко отвечали ему. Окончив объезд, генерал Деникин перед фронтом громким голосом обратился к войскам:

– Земной поклон вам, русские чудо-богатыри! Вы совершили один из величайших походов русской армии. Родина не забудет вас!

Далее он сказал, что та борьба, которую начала Добровольческая армия, борьба за освобождение Родины, получает свое развитие и расширяется: армия показала пример. На Дону вспыхнуло большое восстание, а она скоро выступит на помощь донским казакам. Могучим «ура» ответила бригада на слова генерала Деникина.

После этого она прошла перед командующим церемониальным маршем, который всем решительно: восторженным выражением на лицах, твердым и бодрым шагом, дружными и громкими ответами показал веру в успех борьбы и верность своему командующему.

Настроение у всех исключительно высокое. Даже кубанские казаки, только что влитые в части, которым до этого обстановка казалась мрачной и малоутешительной, т. к. на стороне красных «была сила, а нас сколько?» – и те повеселели.

– Теперь, небось, пробьемся, – стали говорить они.

Общий подъем духа увеличился, когда кое-кто у штаба армии лично видел и разговаривал с приехавшими для связи с Дона казаками.

15 апреля. Назначено выступление. Пехота на повозках. «На Дон», – решили все. Но, чтобы попасть туда, необходимо пересечь железную дорогу из Тихорецкой на Царицын. Сомнений не было – бой неизбежен.

После полудня 1-я бригада тронулась в авангарде в северном направлении. Наступила ночь, а авангард без остановок продолжал ехать по каким-то незначительным дорогам и без дорог. Наконец спешился, пошел на начинавшийся впереди пожар и остановился, немного не доходя до него. Горел большой хутор во всю свою длину, может быть с версту. По равномерности огня было ясно – хутор подожжен красными. Вскоре полки бригады разошлись: Офицерский полк пошел вправо, вдоль горевшего хутора, обошел его и углубился во тьму ночи. Впереди раздались выстрелы. Полк остановился и перед рассветом, 16 апреля, перешел в наступление. Легко сбив слабые силы красных, он перешел железную дорогу и оказался перед новой позицией их, занимаемой уже большими силами и притом расположенной так, что для атаки ему нужно всем своим фронтом повернуть градусов на 45 вправо. И вот в то время, когда полк заходил своим левым флангом под сильным обстрелом, 4-я его рота, шедшая за правым флангом, едва перейдя железную дорогу, подверглась нападению справа и в тыл бронепоезда красных; два орудия и его пулеметы строчили по ней с дистанции 300–400 шагов. К этому обстрелу присоединился еще и обстрел красной батареи с фронта.

Роте и всему полку казалось, что они попали в окружение. Но бронепоезд стрелял недолго: огонь орудия 1-й батареи заставил его быстро и далеко отойти на восток. А тем временем полк уже шел в атаку.

Красные были сбиты с позиции, и полк ворвался в с. Горькая Балка. Пленных не брали, т. к. на окраине села были зверски убиты казаки, бывшие в разъезде от армии и захваченные красными. Большой отряд красных, бывший здесь, разбитый наголову, бежал в полном беспорядке. Армия быстро перешла железную дорогу между станциями Белоглинская и Ея. Это был 4-й переход ею железной дороги после Екатеринодара.

Не задерживаясь в селе, армия пошла в станицу Плосскую, имея теперь в арьергарде Офицерский полк, куда и пришла вечером. До 70 верст прошла армия за время немногим больше суток, проведя весьма серьезный бой. Все – и люди, и кони были измотаны до крайности. Особенно тяжело пришлось конным частям, ведшим не только бой, но и разведку на все стороны. Все уснули быстро мертвым сном. Станица Плосская оказалась не только первой станицей Кубани, в которую вошла в начале похода Добровольческая армия, она оказалась и последней, из которой вышла армия в конце похода.

17 апреля, после полудня, армия тронулась по старому для нее пути в с. Лежанка Ставропольской губернии, ей памятному по бою 21 февраля.

На этот раз село встретило ее без всякого сопротивления и с населением, уже не бросившим свои дома. Более того – выдававшим укрывавшихся большевиков и даже давшего, хотя и ничтожное, пополнение добровольцами.

Очень просилась в армию быть сестрой милосердия молодая девушка. Генерал Марков принял ее, но с условием: «У меня ухаживать за больными, а не за здоровыми».

18 апреля. Офицерский полк занимал восточную часть села, выставив незначительное охранение. Далеко впереди находилась завеса кавказских разъездов. Неожиданного наступления красных не могло быть, что давало всем возможность полного отдыха. Генерал Марков обошел свои части, был весел и бодр. На вопрос о дальнейших действиях ответил незнанием. «Отдыхайте, пока есть полная возможность!» На вопрос: «Простоим ли мы здесь Св. Пасху?» – заявил, что, может быть, и простоим и ничего не возразил против желания приступить к приготовлениям достойной встречи Великого Праздника.

Настроение у всех было великолепным: выбрались из окружения, соединились с восставшими донцами, армия пополнилась кубанцами и даже генералом Покровским сформирован конный отряд в составе нескольких сотен. Все говорило о перемене настроения среди крестьян Ставропольской губ. в пользу армии. Не охладили настроение и слышимые далекие артиллерийские выстрелы и вечером отданный приказ – выставить усиленное охранение с пулеметами.

Бои у станицы Лежанка

19 апреля. Перед рассветом часть полка была посажена на подводы и выехала в северо-восточном направлении. Было приказано выбить красных из с. Лопанка, находящегося в 15 верстах. Произошел встречный бой, и стремительным ударом противник был опрокинут и село занято. Ночью части вернулись в Лежанку.

20 апреля. 2-я и Конная бригады срочно ушли на помощь донцам, которые вынуждены были оставить станицы Егорлыцкую и Мечетинскую. В Лежанке остались 1-я бригада и Конный отряд генерала Покровского, а с ними весь походный лазарет армии с 1500 ранеными и обоз.

Вскоре обнаружилось наступление красных на село с востока и юга. Их была подавляющая масса. Генерал Марков отдал приказ – не допустить противника ворваться в село и разбить его. Вся бригада заняла позиции редкой цепью. Выдано по 30 патронов на человека. Кроме того, генерал Марков приказал в полках часть пулеметов держать на подводах, составить из них подвижные пулеметные батареи, готовые вынестись вперед, по возможности на фланги цепей противника, поражать их фланговым огнем, чем облегчить пехоте переход в контрнаступление. Это был первый случай в армии – организация таких батарей.

Противник приближался. Ему оставалась верста до села, когда он на ходу открыл огонь. Несколько его орудий обстреливали цепи 1-й бригады. Его пулеметы, выскочив вперед своих цепей, заливались огнем. Ему отвечали редким ружейным и орудийным огнем.

Но вот противнику оставалось пройти последние каких-нибудь 1000 шагов, как сильный огонь обороняющихся заставил его залечь. Еще момент, и вперед вылетели пулеметные батареи, открыв огонь с дистанции в 500–600 шагов, посыпая его огнем во фланги. У противника замешательство, а громкое «ура» перешедшей в атаку бригады обращает его в бегство по всему фронту. Только частью своих сил бригада преследовала красных несколько верст.

С прекращением преследования противник остановился и стал приводить себя в порядок. Его батареи стреляли по выдвинувшимся чинам полка. 4-я рота остановилась в 2–3 верстах от села на линии больших стогов соломы и сараев с сельскохозяйственными машинами. Шрапнели рвались над ней, нанеся ей потери. Несколько серьезно раненных были внесены в сараи, где пули были не столь опасны. К несчастью, один снаряд попал в сарай и зажег находившееся в нем сено. Огонь распространился так быстро, что из сарая не успели вынести всех раненых. Трое из них погибли в пламени.

Наступила ночь. Выдвинувшимся вперед частям приказано отойти к селу и выставить сильное охранение.

Потери в Офицерском полку были серьезные: до 50 человек. Был ранен в голову и командир полка, генерал Боровский. По приказанию генерала Маркова полк принял полковник Дорошевич.

21 апреля. Страстная суббота. Пришло радостное сообщение: 2-я пехотная и конная бригады разбили красных у с. Гуляй-Борисовка и заставили их поспешно отойти от станицы Егорлыцкой и очистить станицу Мечетинскую. Итак, Добровольческая армия соединилась с восставшими донцами южных станиц, которые вошли в подчинение генералу Деникину. Теперь территория армии уже не ограничивалась территорией одной станицы или села. У армии теперь есть тыл, и в первой половине дня в тыл, в станицу Егорлыцкую, уехал весь походный лазарет. Вместе с лазаретом был отослан и обоз всей 1-й бригады. Обоз оставлял село под обстрелом артиллерии противника.

Обстрел начался с утра и постепенно усиливался. Одновременно было видно разворачивание красной пехоты на значительно большем фронте, нежели в предыдущие дни и с охватом села с северо-востока и юго-запада. Затем вся эта масса перешла в наступление. Захваченные пленные в стычках передовых частей заявили, что на митинге минувшей ночью было решено во что бы то ни стало взять Лежанку, чтобы в ней встретить праздники.

Бой был жестокий. Неоднократно выскакивали вперед пулеметы на тачанках и 1-я батарея, расстреливая красных чуть ли не в упор. Неоднократно Офицерский и Кубанский полки то там, то здесь переходили в контратаки, но красные, подаваясь в иных местах назад, поддерживаемые резервами, продолжали наступать. Упорный бой шел на самой окраине села, на кладбище. Красные захватили кирпичный завод и угрожали перерезать дорогу на станицу Егорлыцкую. Для восстановления положения была послана Инженерная рота – последний резерв генерала Маркова. 80 человек, поддержавшие часть Офицерского полка, не смогли сломить сопротивление противника в 500 человек и залегли. Пришлось снять с соседнего участка полуроту в 50 человек. Немедленной атакой красные были выбиты из кирпичного завода и бежали, оставив на месте 2 пулемета и много патронов.

По всему фронту наступление красных стало выдыхаться. Генерал Марков приказал Инженерной роте «пройтись в с. Лопанка с пасхальным визитом», но общая обстановка перед селом заставила его отменить приказание. Только к вечеру красные окончательно были отброшены от села.

На этот раз красные не задерживались на виду у села, а прошли в те села, из которых они пришли. Выставив охранение, части бригады расположились в домах на окраине. Мечта многих побывать в церкви у Светлой Заутрени не осуществилась. Не было приготовлено ничего и для пасхального стола, т. к. еще утром хозяйственные чины вместе с обозом уехали в станицу Егорлыцкую. Разговелись только тем, чем угостили жители.

В минувшем бою части бригады понесли чувствительные потери – до 50 человек, из которых 1 убитым, потерял Офицерский полк; инженерная рота одними убитыми потеряла 8 офицеров и свыше 20 ранеными. Снова при бригаде образовался походный лазарет с не менее чем 150 ранеными.

Опять ранен был и командующий Офицерским полком, полковник Дорошевич. Генерал Марков назначил командовать полком полковника Хованского.

Вечером, в конце боя, из Лежанки в станицу Егорлыцкую уехал штаб армии.

22 апреля. 1-й день Св. Пасхи. Перед рассветом части бригады приготовились к возможному наступлению красных, но последние не появлялись: решили праздновать. Так русские люди, вчера ведшие бой, сегодня отдыхали и отмечали день Св. Пасхи в 15–20 верстах на удалении друг от друга.

Грустный праздник был у жителей: они боялись ухода добровольцев и прихода красных. Грустный он был и для добровольцев: в Светлое Христово Воскресение им пришлось хоронить своих соратников. Похоронили их на том же кладбище, на котором раньше были похоронены первые четыре жертвы начала похода.

Генерал Марков обошел свои части и поздравил их с праздником. Ему кричали «ура». Посетил он и раненых, которые забыли на время свои боли, увидев своего любимого начальника. Пошутил он над 4 ранеными 4-й роты:

– Что это вы подставляете свои ноги и руки? (Двое были ранены в ноги и двое в руки.) А я так вообще не подставляю себя под пули.

Вызвал генерал Марков улыбку даже у тяжелораненых. Один офицер был ранен в живот навылет и у него началась кровавая рвота. Подошел генерал.

– Ну, что? Ранен? – Раненый улыбнулся, кивнул головой.

– По глазам вижу, что выздоровеете!

Эта улыбка смертельно раненного, этот случай запомнились. Раненый действительно выздоровел.

Трудно было подыскать названия генералу Маркову, которое оценивало бы его целиком. Он и «Ангел-Утешитель», как в описанном случае, он и «Ангел-Хранитель», как называли его в обозе армии, грозой которого он был, он и «Бог войны» и «Шпага генерала Корнилова».

Вечером этого дня бригада выстроилась на северной площади села, и ей было объявлено, что она оставляет село. Колонна на подводах тронулась по дороге на станицу Егорлыцкую, перешла мост через реку Егорлык, ту реку, которую в свое время переходил вброд Офицерский полк, но вскоре свернула с дороги вправо. В сумерках хвост полка был внезапно обстрелян наскочившим на него грузовиком с пулеметом. Но одного артиллерийского выстрела было достаточно, чтобы грузовик поспешно скрылся.

23 апреля. 2-й день Св. Пасхи. На рассвете бригада подошла к разъезду Прощальный на железной дороге Торговая-Батайск. Высланные подрывники к ст. Целина подорвали там путь, а бригада в это время основательно разрушила его у разъезда. Выполнив эту задачу, она двинулась в станицу Егорлыцкую, куда и прибыла еще засветло, проделав за сутки до 50 верст.

Встреча и прием станичниками ставших у них по домам добровольцев были искренне радостные, с широким гостеприимством. Теперь их отношение к добровольцам совершенно не было равнодушным, как два месяца назад. Они признались в своем заблуждении. И это произошло ровно через два месяца, как тогда им и говорил генерал Корнилов. Старик казак с гордостью заявлял, что его два сына, служивших раньше в императорской гвардии, теперь «бьют большевиков». Все это радовало добровольцев, усиливало пасхальное настроение.

24 апреля. 3-й день Св. Пасхи. За ночь все чины бригады спокойно выспались и проснулись в бодром и радостном состоянии. Не теряя времени, разбрелись по станице, чтобы встретить и похристосоваться со своими знакомыми и друзьями. Все спешили в походный лазарет навестить и поздравить раненых соратников. «Христос Воскресе! – Воистину Воскресе!» – раздавалось по станице.

Во второй половине дня разнесся слух о выступлении. Досадно! Но бодрое настроение оставалось. На вечерней перекличке и молитве было объявлено: рано утром бригада выступит на подводах. Никаких вещей с собой не брать, но патронами запастись. Итак – снова в поход, но как будто на короткое время. Куда и с какой целью? Ответ на эти вопросы генерал Марков дал бы короткий и определенный: «Это вас не касается!»

О предстоящей задаче похода узнали лишь 7 офицеров Инженерной роты во главе с подполковником Александровым, которых генерал вызвал к себе и им сказал:

– Инженеры! На вас возлагается серьезная задача, от которой зависит успех нашего набега на треугольник станций: Крыловская – Сосыка Ейская и Сосыка Владикавказская. Вам надлежит пробраться в тыл к красным и около разъезда Хуторской, на железной дороге на Ейск, подорвать основательно полотно железной дороги и перерезать телефонные и телеграфные провода. Нужно, чтобы все, что есть на этих трех станциях, попало нам в руки. В ночь на 27 апреля вы должны выполнить этот приказ, а с утра я примусь за красных. Вам в помощь дается три проводника и сотня черкесов. Подробные приказания даны подполковнику Александрову.

Ночью отряд тронулся в путь.

25 апреля. В 6 час. утра 1-я пехотная и конная бригады выступили в юго-западном направлении. Целый день тряски на подводах и прибытие в станицу Незамаевскую. Переход около 65 верст. Ночевка.

Казаки просили генерала Маркова оставить отряд для защиты их станицы, на что тот предложил им самим сорганизоваться для защиты, а еще лучше – влиться в части бригады. Те колебались.

26 апреля. Утром генерал Марков объехал части и объявил задание, данное армии:

– Идем запасаться боевой провизией. 2-я бригада будет наступать на ст. Крыловская. 1-я в центре, на станции Сосыка-Владикавказская и Сосыка-Ейская; конная – левее, на ст. Леушковская. Цель – захват всего, что имеется у красных на этих 4 станциях. Боевая провизия необходима ввиду массового прилива в ряды армии кубанских казаков.

От станицы Незамаевской 1-я и конная бригады пошли по разным направлениям. Проехав около 30 верст, 1-я бригада остановилась, не доезжая нескольких верст до ст. Сосыка-Владикавказская. Разъезды от Черкесского конного дивизиона, приданного бригаде, доносили, что станция занимается большими силами противника с бронепоездом.

По диспозиции штаба армии атака трех бригад должна начаться одновременно с рассветом следующего дня.

С наступлением ночи 1-я бригада стала разворачиваться в боевой порядок: Офицерский полк для атаки станции Сосыка-Владикавказская, Кубанский – левее его; с занятием этой станции бригада должна, заходя левым плечом вперед, наступать на станцию Сосыка-Ейская.

* * *

Отряд подполковника Александрова в течение 25 и 26 апреля скрытыми путями, весьма осторожно, приближался к Владикавказской железной дороге севернее ст. Сосыка. В ночь на 27-е он перешел дорогу и приблизился к месту своего назначения. Оставив шагах в 300 от железной дороги черкесов и проводников, офицеры подползли к полотну и принялись за работу. Через короткое время – команда: «Отползай». У полотна остались двое. Следующая команда: «Поджигай». Раздались сильные взрывы. И в этот момент, всего лишь в нескольких шагах от места взрыва, офицеры увидели силуэт остановившегося бронепоезда. Еще момент, и по ним понеслась с него пулеметная очередь: видимо, красные заметили отбегавших. На рассвете отряд взял направление на гул начавшегося боя и благополучно присоединился к бригаде.

27 апреля. Незадолго перед рассветом 1-й роте было приказано произвести демонстрацию наступления. Рота сбила заставу красных, но подойдя к железной дороге на 200 шагов, была встречена картечным и пулеметным огнем бронепоезда. Она залегла и в этот момент подверглась атаке красной пехоты с флангов. В жестокой схватке сопротивление роты было сломлено, и она стала отходить. Преследовавшие ее красные были остановлены пулеметным огнем батарейных и ротных пулеметов. На всем фронте разгоралась стрельба.

Едва стало светать, Офицерский полк перешел в наступление. Перед железной дорогой, не в силах преодолеть сильнейший огонь противника, он залег, но через несколько минут, когда 1-я батарея отогнала бронепоезд, а слева, у кубанцев, уже неслось «ура», он сбил красных, занял станцию и, не задерживаясь на ней, повел наступление вдоль железной дороги в северном направлении. Красные отходили, не оказывая уже сопротивления, и вскоре совершенно рассеялись.

Генерал Марков с Черкесским дивизионом, не обращая внимания на разбегавшихся красных, прискакал на ст. Сосыка-Ейская. На обоих станциях было захвачено несколько эшелонов с «боевой провизией», которую немедленно стали перегружать на те подводы, на которых ехала бригада, в то время как Офицерский полк продолжал двигаться на север. Бронепоезд красных успел проскочить ст. Крыловская до занятия ее 2-й бригадой.

Был момент тревоги: к ст. Сосыка с востока подходила большая колонна пехота и кавалерии. Выяснилось, что это были казаки станицы Незамаевской, шедшие на присоединение к бригаде. Их было свыше 500 человек. Генерал Деникин, приехавший на станцию, их всех назначил на пополнение в 1-ю бригаду, и им тут же было выдано оружие.

Тем временем Офицерский полк занял станицу Павловскую, радостно встреченный жителями. Генерал Марков просил их немедленно разойтись по домам, т. к. станица не будет удерживаться, что вызвало у жителей восклицания: «Что теперь будет с нами?» Захваченных здесь пленных в числе нескольких десятков человек генерал Марков приказал отпустить.

К вечеру в станицу Павловскую пришел и Кубанский полк, а ночью вся бригада двинулась дальше на север.

28 апреля она пришла в станицу Ново-Михайловскую, в 6–7 верстах западнее ст. Крыловской, занятую с жестоким боем 2-й бригадой, но еще ведшей бой севернее ее. Через несколько часов на станцию выступила вся l-я бригада, но на ней не задержалась, а проследовала на восток, через станицу Екатериновку в станицу Ново-Пашковскую, где и расположилась на ночлег. За нею отошла и 2-я бригада.

29 апреля. Бригада перешла в с. Гуляй-Борисовку и 30 апреля вернулась в Егорлыцкую.

Уставшими вернулись части с налета на Сосыку, но бодрыми. Одержан был большой успех и добыты трофеи, нужная для армии «боевая провизия». 2-я бригада захватила даже два орудия. В первый раз Добровольческая армия вела наступление на фронте в 30 верст.

Потери в Офицерском полку были большие: около 100 человек, из которых на долю одной 1-й роты пришлось 27 человек убитыми и 44 ранеными, свыше половины ее состава. Был ранен и командующий полком, полковник Хованский, третий командир за время с 20 апреля.

С 27 апреля в командование полком вступил полковник Тимановский. Генерал Марков расстался со своим неразлучным помощником, оставаясь, однако, его ближайшим начальником.

30 апреля – дата окончания Корниловского, Ледяного, 1-го Кубанского похода Добровольческой армии.

Значение и итоги первого полугодия борьбы за Россию

С момента зарождения Добровольческой армии – 2 ноября 1917 г. и до конца похода на Кубань прошло ровно 6 месяцев. За этот период, безусловно, большинство русских людей слышало и знало о начавшейся борьбе на юге. Но…

Случилось так, что силы революции сорганизовались и окрепли раньше, чем силы государственные, национальные. Генералы Алексеев и Корнилов оказались с значительно меньшими силами, нежели Ленин и Троцкий. У последних сознательных большевиков было несравненно больше, чем у первых сознательных патриотов. Генералы Алексеев и Корнилов надеялись главным образом на сознательность корпуса офицеров русской армии, но ошиблись. Ошиблись и лучшие донцы и кубанцы.

Им пришлось уйти в поход с ничтожным числом патриотов для спасения чести национального флага, русского имени и еще – чести офицера и высоко держать «светоч» в надежде на пробуждение у всех воли к борьбе.

Вынужденная оставить Дон армия не искала для себя только спасения и где-то выжидать изменения обстановки к лучшему. Она сама влияла на обстановку: вела бои, соединилась с Кубанским отрядом таких же патриотов, как и она, дерзала взять Екатеринодар, заставляя всем этим далеко разноситься слухам о ней, о ее борьбе и тем самым бередить в русских людях высокие и самые ценные нравственные качества. Первыми в массе пробудились донцы.

Что пришлось перенести добровольцам за период Кубанского похода, как нравственно, так и физически, нельзя иначе представить символически, как показано это установленным для Кубанского похода знаком: терновый венец с мечом на Георгиевской ленте и с розеткой национальных цветов на ней. Знак говорит об исключительном подвиге в борьбе за Россию и о терниях, перенесенных походниками. Не хватало на этом знаке еще лавров – лавров полной победы.

За Кубанский поход, продолжавшийся 60 дней, Добровольческая армия проделала почти 1000 верст и провела 12 тяжелых сражений, не считая многих мелких. Ее потери?

Приблизительный подсчет потерь в частях будущих марковцев за 6 месяцев, т. е. за два периода: на Дону до Кубанского похода и во время похода, дает такие результаты:

На Дону потери в Сводной офицерской роте, 4-й основной, в 1-м, 2-м, 3-м Офицерских батальонах – около 300 человек.

Ударном дивизионе – 40.

Морской роте – 35.

Юнкерском батальоне – 80.

Итого в частях, составивших позже Офицерский полк, – до 500.

В Технической роте – около 12.

1-й батарее кровавых потерь – 70.

Без вести пропавших в экспедициях – 21.

Всего для будущих марковцев – до 600.

В Кубанском походе:

В Офицерском полку и Юнкерском батальоне – около 1100 человек.

В 1-й батарее – 35.

В Технической роте – 40.

Всего около 1175.

Из коих около 300 человек одними убитыми и до 80 человек без вести пропавшими.

За поход в Офицерский полк были влиты пополнения в количестве до 600 человек. Он начал поход в числе 800 человек. Во время похода был некоторое время численностью в 300 человек и закончил его после налета на Сосыку, имея в рядах свыше 500 человек, в значительной части уже не офицерского состава, а казачьего.

Офицерскому полку в походе, по общему признанию, пришлось сыграть главную роль и быть исключительной опорой армии. Полк офицеров, и это показано на деле, можно было уничтожить измором, огнем, огромной численностью, но отнюдь не разбить его. Для красных один вид наступающих офицеров, одно только «идут офицеры», уже лишал их моральной стойкости. Но мало объяснить высокую боеспособность полка его офицерским составом: влияние, руководство и пример генерала Маркова поднимали ее, всесторонне развивали и утверждали в рядах офицеров и вообще добровольцев в боевых традициях.

Снова на Дону

Станицы Донской области, Егорлыцкая и Мечетинская, в которых расположилась Добровольческая армия, вдавались клином в расположение красных, базировавшихся на линии железных дорог: Царицын-Тихорецкая и Ростов-Тихорецкая. Передовые части их находились верстах в 20–30 от этих станиц. В распоряжении командования Добровольческой армии теперь находились донские отряды южных станиц, увеличивающих ее силу в легшей на нее задаче – обороны Дона с юга. Весьма важным в положении армии было то, что она уже имела у себя тыл.

Утомленная походом армия нуждалась в отдыхе, но быть ему или не быть зависело от противника, за которым наблюдали кавалерийские части. Офицерскому полку с 1-й батареей пришлось лишь через день после прихода из «налета» на ст. Сосыка снова выступить на подводах на 30 верст к востоку от станицы Егорлыцкой к ст. Целина, чтобы еще раз там основательно разрушить полотно железной дороги. Из этой экспедиции полк вернулся с потерей 2 человек убитыми и нескольких ранеными.

Противник был пассивен, и для армии наступил период полного отдыха. Отпал ежедневный вопрос: куда пойдем? Отпали и острые переживания. И быстро такая покойная жизнь стала томить добровольцев. Они знали, что на верхах армии идет большая работа; что «предстоит и в дальнейшем тяжелая борьба. Борьба до смерти»; что генерал Деникин обратился с воззванием к русским людям «напрячь все силы, чтобы немедля соорганизовать кадры будущей армии и в единении со всеми государственно-мыслящими русскими людьми свергнуть гибельную власть народных комиссаров»; они знали и утверждение генерала Деникина: «Пусть силы наши невелики, пусть вера наша кажется мечтанием, пусть на этом пути нас ждут новые тернии и разочарования, но он – единственный для всех, кто предан Родине», но во всем этом для добровольцев не было ничего нового, захватывающего, возбуждающего.

Возбуждение стали вносить ежедневно доходящие слухи, в достоверности которых они быстро убеждались и которые приводили их в трепет и крайнее беспокойство.

Немцы в Ростове, и даже в Батайске и Ольгинской. Ими занят весь юг России. Что же это, как не величайшее военное поражение Родины?

Немцами созданы на теле Родины самостоятельные государства. Украина, Крымская республика и даже Донская республика! А на западе – Эстония, Латвия… Это – национальное поражение. Доходили и более детальные слухи: в этих государствах формируются их армии, в которых офицеры получают командные должности.

Наконец – сильнейший удар по патриотическому чувству: немцами формируются и особые русские армии для борьбы с большевиками под монархическим флагом. Не есть ли это желание их освободить Родину русскими руками, но сделать ее в вассальной зависимости от себя и поставить в ней монарха «милостью» Германии и ее кайзера?

Что могла противопоставить всему этому маленькая, бедная, безоружная Добровольческая армия? – вопрос, стоявший перед всеми. «Ничего», – с отчаянием утверждали одни. «Мечтания», – говорили другие. Большинство молчало, потрясенное драмой.

А между тем и состояние самой Добровольческой армии всем казалось определенно до предела критическим. Ставился даже вопрос: быть ли ей? Донцы, прошедшие с ней Кубанский поход, просились о переводе в Донскую армию. Не отпустить их было невозможно. С их уходом один только Партизанский полк уменьшался в численности наполовину. Сильно ослаблялись кавалерийские части. Ушел генерал Богаевский на высокий пост в Донском правительстве. Нельзя было не освободить от службы учащуюся молодежь, на долю которой пришлись непосильные испытания. С ее уходом 5-я рота Офицерского полка могла прекратить свое существование. Распущен был разложившийся Чехословацкий батальон.

При таком положении в армии, имеющей двух сильнейших врагов: внешнего и внутреннего, даже для крепких духом и волей добровольцев, впереди не виделось ничего отрадного. Можно ли думать о какой-то борьбе? Россию охватила зловещая тьма, и она проникает в души и сердца бойцов: она затуманивает их сознание и готова угасить в каждом искру его сокровенной любви к Родине. Но… может быть, «светоч», несомый армией, о котором говорил генерал Алексеев, только и могущий гореть, когда горячи искры у бойцов, все же виден во тьме многими людьми и напоминает им о бело-сине-красном символе?

В бойцах шла внутренняя борьба, чтобы им ответить на вопросы: быть или не быть армии? Быть или не быть России?

Генерал Деникин подтолкнул их на быстрое решение, на тот или иной ответ. Ввиду того, что для многих окончился 4-месячный срок обязательства служить в армии, которое они подписывали, когда вступали в ее ряды, генерал Деникин отдал приказ: желающие оставить армию пусть подадут об этом рапорта. Перед открытой дверью пришлось задуматься. Немногие оказались откровенны и признавались в желании подать рапорта; многие – ушли в себя и молчали; но часть твердо заявила – они остаются. Эти словесные пока заявления вывели у каждого добровольца его внутреннюю борьбу наружу – в среду всех его соратников. Решившие остаться говорили о высшей Совести – долге перед Родиной; упрекали…

Но приказ генерала Деникина приводил лишь к малому; он освобождал армию от морально ослабевших бойцов; он сохранял ее, сохранял на какой-то срок, однако не крепил ее. Для этого требовались иные меры, и они были приняты командованием.

* * *

5 мая в станице Мечетинской были собраны эмиссары частей, с которыми вели беседу генерал Алексеев и генерал Деникин.

Генерал Алексеев говорил о внешнем положении, главным образом касаясь немцев. Он считал, что немцы были и остались врагами России, поэтому с ними недопустима какая-либо связь. С ними – ни мира, ни войны.

Генерал Деникин говорил об единственной задаче Добровольческой армии – борьбе с большевиками и освобождении от них России. Он говорил, что армия может идти только под национальным флагом, но не под монархическим или республиканским. «Какое право имеем мы, маленькая кучка людей, решать вопрос о судьбе страны без ведома русского народа? Армия не должна вмешиваться в политику. Единственный выход – вера в своих руководителей».

Начальникам было поручено передать в свои части, что армия не одинока: из Румынии пришел и теперь находится в Новочеркасске отряд полковника Дроздовского, поднимается Кубань, и ежедневно сотни казаков присоединяются к армии. Борьба с красными на Дону успешно развивается, освобождаются все новые и новые станицы и округа, и казаки вливаются в свою армию.

Потом старшие начальники делали доклады о состоянии своих частей. Далеко не все потеряно, и нужны лишь некоторые меры для поднятия духа; нужно более тесное общение начальников с подчиненными. Генерал Марков говорил твердо и убежденно: его бригада продолжает верить своим вождям и пойдет за ними.

Переданный в тот же день в части разговор с вождями произвел на всех благоприятное впечатление.

6 мая, т. е. на следующий день, в Егорлыцкой состоялся парад гарнизона станицы: 1-й и части конных бригад и Донского отряда этой станицы, который принимал генерал Деникин и на котором присутствовал генерал Алексеев. Бодрый вид частей говорил о преданности своему командующему.

Во время парада был торжественный момент производства «полевых юнкеров» в офицеры. Кадеты старших классов кадетских корпусов, с Ольгинской – «полевые юнкера», теперь за боевые подвиги, за выказанное мужество и жертвенность получили заслуженную награду. Части кричали искреннее и громкое «ура» молодым офицерам. В ближайшие дни им был обещан отпуск, что увеличивало их радость.

Вечером этого же дня вожди беседовали со всеми начальниками, от командиров бригад до отделенных включительно. Они дали подробную информацию о положении в России, о предстоящих задачах армии. Ими было сказано, что Германия стремится отнюдь не восстанавливать единство России, а раздробить ее на ряд мелких государств – Германскую Украину, Крымскую и Всевеликого войска Донского республики, и это только здесь, на юге, государства ей служащие и от нее зависящие, Добровольческая армия же борется за единую, великую и неделимую Россию, ни от кого не зависимую и свободную. Они еще раз подтвердили, что будущее устройство России должно быть решено волей Учредительного собрания, добавив, однако, что армия не останется безучастной к судьбам Родины и за этим будут следить они. Но для них должна быть опора, и этой опорой может быть лишь армия, сильная духом, сплоченная и дисциплинированная, с чем они и обращаются ко всем чинам.

8 мая генерал Марков провел беседу с чинами своей бригады в здании станичной школы. Школа к назначенному часу была буквально набита; многие не могли уже в нее протиснуться. Легкий гул разносился в помещении от сдержанных разговоров; взоры всех часто обращались в сторону входных дверей.

– Генерал Марков!

С папкой бумаг быстрым шагом он вошел в помещение, поднялся на кафедру, поздоровался с присутствующими и закурил трубку.

– Я собрал вас, господа, чтобы поделиться с вами собранными из всевозможных источников сведениями о России, – начал он.

Кратко, выпукло, образно, в живой речи он осветил значение проделанного добровольцами Кубанского, Корниловского похода в начавшейся борьбе за освобождение Родины. «Сигнал для всех патриотов дан и место сбора – Добровольческая армия». Долг патриотов и офицеров – продолжать борьбу с полным напряжением сил. Указывая на пачку газет, лежащих перед ним, генерал Марков заявил, что нашлись и другие организации, зовущие к себе на службу офицеров, сулящих им производства в чины, командное положение и большое содержание.

– Как офицер великой русской армии и патриот, я не представляю для себя возможным служить в какой-нибудь Крымской или всевеликой республике, которые мало того, что своими идеями стремятся к расчленению великой России, но считают даже допустимым вступать в соглашение и находиться под покровительством страны, фактически принимавшей главное участие в разрушении нашей Родины.

Что дадут офицерам, пошедшим на службу, какие-то татарские или иные армии, несуществующие государства? Хотите хватать чины? Пожалуйста: обгоняйте меня, но я, как был произведен в генерал-лейтенанты законным русским монархом, так и останусь им, до тех пор, пока снова не явится законный Хозяин земли Русской. И что будут делать офицеры этих армий, когда те будут расформированы?

Далее генерал Марков сказал, что генерал Алексеев и командующий армией получают письма от всяких «благодетелей» и «патриотов» с советами и рецептами по спасению Родины, о которых ставятся в известность разными темными лицами и чины армии. Добровольческая армия стоит на правильном пути и имеет свои «рецепты», достойные Родины и армии, и он передал просьбу генерала Деникина не осложнять и не затруднять ему его тяжелой работы.

Затем генерал Марков, указывая на лежащую отдельно пачку бумаг, сказал:

– Вот здесь лежат несколько рапортов. Их подали некоторые из чинов моей бригады. Они устали… желают отдохнуть, просят освободить их от дальнейшего участия в борьбе. Не знаю: может быть к сорока годам рассудок мой не понимает некоторых тонкостей. Но я задаю себе вопрос: одни ли они устали? Одни ли они желают отдыхать? И где, в какой стране они найдут этот отдых? А если, паче чаяния, они бы нашли желанный отдых, то… за чьей спиной они будут отдыхать? И какими глазами эти господа будут смотреть на своих сослуживцев, в тяжелый момент не бросивших армию? А если после отдыха они пожелают снова поступить в армию, то я предупреждаю: в свою бригаду я их не приму. Пусть убираются на все четыре стороны к чертовой матери, – и генерал Марков передал командирам частей несколько рапортов для немедленного увольнения их подателей.

Далее он добавил, что командующим разрешены короткие отпуска для чинов армии. Желающие воспользоваться отпуском должны подать рапорта. Последовательно, насколько позволит боевая обстановка, их просьба будет удовлетворена.

После этого генерал Марков предложил задавать ему вопросы. Поднят был «больной вопрос» – о тыле армии, живущем за ее спиной и ничем не приходящим ей на помощь.

Генерал Марков упомянул о 400 рублях, которые дали ростовские богачи генералу Алексееву, и о миллионах рублей, которые они вручили большевикам, когда Добровольческая армия оставила Ростов. Как это понять? В то время, когда льется кровь, находящиеся за ее спиной должны чем-то платить, как-то поддерживать армию, помогать ей. Наша гуманность погубит нас. Война не терпит поблажек; тыл должен понимать это. Но, видимо, в таком случае приходится не просить, а требовать, тогда и результат войны будет другой.

– Поверьте мне, – сказал генерал Марков, – дайте время окрепнуть армии, немного больше территории, и я первый буду просить – командуйте! Надо взяться за тыл, оздоровить его!

Был поднят офицерами и другой «больной» вопрос: ненормальность положения, когда младший по службе и в чине является начальником старшего. Генерал Марков на это ответил твердо и решительно:

– Мой принцип: достойное – достойным. Я выдвину на ответственный пост молодого, если он способнее старшего.

В заключение генерал Марков сказал:

– Наша работа – только начало обновления Родины. Кубанский поход – это первый, маленький эпизод. Но верьте, Россия будет великой и сильной; будет как огромное, греющее и животворящее всех солнце. Нам надо хотеть ее, дерзать и бороться. – И, попрощавшись с соратниками, добавил: – Не опаздывайте на перекличку!

Эта беседа, длившаяся несколько часов, имела решающее влияние на всех. Сомнения, колебания отпали решительно и быстро. Подавшие рапорта об уходе из армии, за одиночными исключениями, взяли их обратно. С этого момента вопроса о срочном служении и борьбе за Родину уже не поднималось: служба стала бессрочной и могла кончиться лишь после освобождения страны и установления в ней порядка. Все вопросы политики были с полным доверием и безраздельно вверены вождям армии.

Моральный кризис миновал. Армия – сохранена.

На следующий день, 9 мая, по случаю престольного Праздника Егорлыцкой церкви, был парад войск Егорлыцкого района. Принимал парад генерал Марков. Громким и восторженным «ура» встречали и отвечали генералу Маркову части. Громкое «ура» кричали они в честь генерала Деникина.

После парада 9 мая стали разрешаться отпуска сроком на две недели. В виде исключения были отпущены все вновь произведенные в офицеры. Разрешались отпуска и в районы немецкой оккупации с условием не носить знаки, говорящие о принадлежности к Добровольческой армии. Скоро отпало и это условие: немцы относились весьма благожелательно к чинам армии.

Из отпусков в полк вернулись не все. Не вернувшиеся принадлежали главным образом к 5-й роте Офицерского полка – молодые офицеры, произведенные в Ольгинской и Егорлыцкой станицах. Оказалось, что штабс-капитан Парфенов, их бывший командир по Юнкерскому батальону до начала Кубанского похода, офицер открытых монархических убеждений, сыграл на монархических чувствах этой молодежи и убедил ее перейти с ним в Астраханскую армию, формирующуюся в Ростове и подчиненную Донскому командованию. Для большей убедительности он говорил молодежи, что Добровольческая армия стоит за Учредительное собрание, а, следовательно, идет за социалистами и республиканцами, не будет иметь не только успеха в борьбе, но и быстро снизойдет на нет, т. к. никто не пойдет в ее ряды, а те, кто войдет, скоро оставят ее. Ему поверили.

Штабс-капитан Парфенов оказался «голым» монархистом: в Ольгинской он отказался служить в одном батальоне с «социалистами», как он называл Студенческий батальон; теперь он рьяно стал на службу за немецкие деньги, отдавшись немцам для выполнения их тайных желаний. Помимо этого, методы его действий оказались далеко не честными в отношении Национальной армии, каковой была Добровольческая армия. Всем этим он очернил себя и как монархиста, и как русского добровольца.

Штабс-капитану Парфенову удалось сформировать роту в 40 человек. Месяца полтора спустя его рота была послана в бой к северу от станицы Великокняжеской и была сметена контратакой красных. Вышло из боя 7 человек со своим командиром.

Добровольческая армия окрепла духом. Она усиливалась и своей численностью. Беседы и смотры, связанные одной идеей, взаимно дополняя друг друга, сыграли положительную роль. Дисциплина в ее глубоком смысле и подлинном ее понимании была восстановлена и утверждена.

10 мая вечером, как-то неожиданно, передано приказание, вызвавшее бодрое оживление. Офицерскому полку, 1-й батарее, дивизиону Черкесского полка и конной сотне Егорлыцкого ополчения – приготовиться к выступлению утром 11 мая. Оказалось, сильный отряд красных перешел в наступление со стороны станицы Великокняжеской и стал теснить Донской отряд к западу. Создавалась угроза тылу армии и перерыву сообщений с Новочеркасском.

11 мая, утром, отряд под командой генерала Маркова выступил в северо-восточном направлении. Пехота на подводах. Проделав до 40 верст, остановился на ночлег в зимовнике Королькова.

12 мая отряд выступил дальше, взяв направление на казенный мост через р. Маныч.

Расчет генерала Маркова был такой: когда главные силы красных перейдут пост и увлекутся преследованием Донского отряда, внезапным ударом им в тыл захватить мост, разрушить его и затем, совместно с донцами, уничтожить красных. Этот расчет всецело зависел от точных данных разведки. Но данные оказались неправильными, и удар отряда генерала Маркова пришелся не в тыл противнику, а по главным его силам, готовым к бою. Бой был жестокий и упорный. Красных разбить не удалось: они отстояли мост и смогли отойти за реку. Донской отряд захватил два орудия. Офицерский полк потерял несколько десятков человек.

13 мая отряд вернулся в Егорлыцкую. В Офицерском полку сочли эту операцию удачной, но иначе оценили ее в штабе армии: там ожидали полный разгром красных. Не оправдавшаяся надежда штаба стала реальным упреком генералу Маркову и задела его весьма глубоко. Генерал Марков сам сознавал и переживал неудачу операции. Произошел серьезный конфликт между ним и штабом, устраненный принесенным генералом Романовским ему официальным извинением. Обо всем этом в частях не знали.

Реформирование Добровольческой армии

Генерал Марков, казалось, совершенно не отдыхал. С утра до вечера его можно было видеть в станице или скачущим куда-то верхом, или идущим куда-то быстрым шагом. Не было частей в его бригаде, которых он не навестил бы, не поговорил.

Особенное внимание он стал уделять Кубанскому стрелковому полку, который ежедневно увеличивался в составе, пополняясь приходящими с Кубани казаками. Вот он входит в один дом и застает казаков игравшими в карты, а рядом других, занимающихся уничтожением насекомых на своем белье. Казаки вскочили с растерянным видом. Генерал бодро и весело поздоровался с ними и сейчас же заговорил:

– А играть в карты не солдатское дело, а вот это солдатское, – указав на ловцов зверей.

Начав с этой полушутки-полувыговора, генерал Марков продолжал шутить и незаметно перешел на серьезный тон и указание – быть готовыми к бою. Казаки отвечали ему дружным: «Так точно! Слушаюсь!»

– Ну, продолжайте свои дела! – сказал он в заключение и ушел. Его проводили толпой.

– Ну, и генерал! Орел! Вот бы нам его атаманом! – говорили все в один голос, занявшись «своим делом», но не карточной игрой.

«Налетал» генерал Марков и к черкесам, служившим в его конвое и в Черкесском конном полку – все так же весело, с шутками. Эти простодушные люди любили его за беззаветную храбрость, за сердечный, без высокомерия, к ним подход, за заботу о них, за веселый нрав и справедливость. Поэтому черкесы всегда высоко ценили его похвалы, благодарности и по достоинству оценивали его взыскания, наказания и даже гнев. Случай, когда в походе генерал Марков плеткой выгнал в степь за грабеж одного черкеса, с предупреждением: вернется – расстреляет, вызвал в них восхищение. Черкесы, как и все добровольцы, не только любили своего генерала, не только боялись, но и буквально обожествляли его и были самозабвенно преданы ему.

* * *

В то время как Кубанский стрелковый полк быстро рос, в Офицерский полк пополнений не поступало. Очевидно, начальство надеется на прибытие офицерского пополнения – так предполагали в полку, хотя были бы рады и кубанцам, т. к., судя по тем, которые пришли к ним из Кубанского похода, кубанцы показали себя великолепным, исполнительным и дисциплинированным элементом. Помимо этого, они показали, что питают большое уважение к офицерам, как к начальникам, так и рядовым из них, стоящих с ними в общих рядах и выполнявших те же занятия, что и они. Казаки старались подражать офицерам и проявляли искреннюю готовность всячески услужить им. Казалось, возвращались старые, дореволюционные времена, когда у русских солдат не было революционного угара и разнузданности.

Предположения офицеров об офицерском пополнении в полк подтвердил и генерал Марков. И, действительно, пополнение стало прибывать ежедневно, хотя и малыми группами. Группы представлялись генералу Маркову, и каждому добровольцу он задавал 2–3 вопроса. Присутствующие на одном из таких представлений обратили внимание на довольно продолжительный разговор генерала с прибывшим поручиком.

– Как?! Вы решили идти по стопам дядюшки?

– Так точно! Посколько мне удастся, – был ответ поручика.

Попав в роту, этот поручик вызвал к себе большой интерес. Оказалось, он, поручик Незнамов, племянник профессора Академии Генерального штаба, генерала Незнамова, был знаком с генералом Марковым еще до войны. Во время войны связь между ними была потеряна, и вот – эта встреча в Добровольческой армии. Поручику Незнамову пришлось много рассказывать офицерам о тогда еще подполковнике Маркове, но и расспрашивать их об его службе в последние годы. Вывод поручика Незнамова: теория военного искусства, которую генерал Марков высказывал до войны, блестяще подтверждалась его делами последующих лет.

Порадовал поручик Незнамов офицеров своей уверенностью в поступлении в армию значительного числа офицеров и вообще добровольцев и главным образом сообщением о большом отряде полковника Дроздовского, имеющего чуть ли не 10 орудий и даже один бронеавтомобиль. Сомнения о росте Добровольческой армии окончательно рассеивались.

* * *

Генерал Марков хлопотал о возможном усилении своей бригады. Он довел свою 1-ю батарею до 4-орудийного состава, получив одно орудие от 2-й бригады и другое от донцов. Орудия, правда, были неисправны: их удалось поставить в строй лишь после начала нового похода армии. Для их обслуживания из 2-й роты Офицерского полка были выделены все артиллеристы, назначенные в нее во время отхода от Екатеринодара.

Для своей бригады генерал Марков считал необходимым иметь и маленькую кавалерийскую часть. По его просьбе командир конной бригады, генерал Эрдели, выделил сотню кубанских казаков под командой есаула Растегаева, которая получила название Отдельной конной сотни при 1-й пехотной бригаде.

– Сотне нашить черные погоны, – приказал генерал Марков, когда смотрел ее. С этого времени она неофициально стала называться марковской, как по подчинению генералу Маркову, так и по погонам его Офицерского полка.

Росла численно 1-я Инженерная рота. Она оставалась еще как пехотная единица, но уже стала выделять своих чинов по разным специальным службам: по связи, на железную дорогу (небольшой отрезок линии Торговая-Батайск), в броневой дивизион (в армии появились бронеавтомобили) и даже в авиацию. (Авиация Добровольческой армии зародилась в Ростове, но как Донская. Немцы дали 3 старых аппарата; из Киева прилетел русский аппарат. Эта эскадрилья производила полеты на фронте Донской армии, но когда Добровольческой армией была взята ст. Тихорецкая, она перелетела туда.)

В течение мая месяца шло непрерывное численное усиление Добровольческой армии. 26 мая с Кубани пробились даже два казачьих полка, до 1500 шашек, со своими императорскими штандартами. В торжественной встрече их принимали участие части Егорлыцкого гарнизона с 1-й батареей. (Офицерский полк в это время был на формировании в Новочеркасске.)

Затем была торжественная встреча отряда полковника Дроздовского, пришедшего из Новочеркасска, отряда «рыцарей духа, пришедших издалека и вливших в армию новые силы», как сказал генерал Алексеев, встречая его у станицы Мечетинской. У Егорлыцкой его встречал гарнизон этой станицы, выстроившись вдоль дороги и отдавая ему честь. Дроздовцы, как стали называть пришедших, пройдя перед фронтом, выстроились на левом фланге стоявших частей и предложили старым частям Добровольческой армии войти в станицу первыми, и, когда те проходили перед ними, они отдали им честь. Все были поражены силой дроздовцев: Офицерский полк в 1300 штыков; конный дивизион – до 300 шашек; Инженерная рота; небывалая в Добровольческой армии артиллерия из 10 легких и 2 тяжелых орудий и бронеавтомобиль «Верный».

К началу июня месяца армия почти утроила свой численный состав, и особенно в коннице. Это позволило придать каждой пехотной бригаде по конному полку и переименовать бригады в дивизии. Армия получила следующую организацию и состав:

1-я пехотная дивизия. Начальник дивизии – генерал Марков.

1. 1-й Офицерский полк – марковский, ставший под № 1 ввиду вхождения в армию 2-го Офицерского полка.

2. Кубанский стрелковый полк.

3. 1-й Офицерский конный полк.

4. 1-я Инженерная рота.

5. 1-я Офицерская батарея.

6. Отдельная конная сотня.

2-я пехотная дивизия. Генерал Боровский.

Корниловский ударный и Партизанский полки; Кубанский конный полк.

2-я Инженерная рота и 2-я Офицерская батарея.

3-я пехотная дивизия. Полковник Дроздовский.

2-й Офицерский стрелковый полк; 2-й Офицерский конный полк; 3-я Инженерная рота и 10 легких и 2 тяжелых орудия.

l-я конная дивизия. Генерал Эрдели. Четыре Кубанских казачьих полка. Конная бригада. Генерал Покровский. Два Кубанских казачьих полка; два орудия. Два отдельных Кубанских пластунских батальона.

Броневой дивизион – 3 машины.

Общая численность армии около 10 000 штыков и сабель.

В зоне немецкой оккупации

Германская армия к концу апреля прошла победным маршем по Югу России вплоть до Ростова, освободив его от большевиков и разных банд, но и оккупировав его. Заняв часть Донской области, немцы, однако, не покусились на полную самостоятельность Дона, т. к. он добровольно вошел в орбиту германской политики. Они не препятствовали ему формировать свою армию и даже в этом оказывали ему помощь; они не мешали ему и в свободной связи с Добровольческой армией. В большей зависимости от них были Украина с гетманом во главе и Крымская республика. Им дозволено было иметь свои армии, но под полным их контролем.

Жизнь в оккупированных зонах быстро входила в нормальную колею, находя гарантию в силе германского оружия. Но оккупация, отделение от России новых государств и даже начало спокойной жизни не могли удовлетворить национально и патриотически настроенных людей. Мысли их стали направляться к Добровольческой армии. Немцы знали об этом, но беспокоиться им не приходилось; Добровольческая армия для них не представляла ни угрозы, ни препятствий в их стремлениях, тем более что они имели союзников в лице украинских шовинистов-«щирых».

Однако кое-какие меры в отношении Добровольческой армии они принимали: по доносам «щирых» арестовывали откровенных противников «Вильной Украины» и сторонников Добровольческой армии. Но главная мера немцев против Добровольческой армии, ее идеи и цели заключались в разложении русских патриотов политически: играя на антибольшевистских и монархических убеждениях и настроениях их, они стали формировать Южную и Астраханскую монархические армии, в которых офицеры получали командные посты и хорошее денежное содержание. И им удалось отвлечь от Добровольческой армии тысячи бойцов.

Между тем командование Добровольческой армии, как только закончился поход на Кубань, стало принимать меры, чтобы снова оповестить русских людей об армии, ее целях, задачах и призвать их к выполнению их патриотического долга в ее рядах. Обстановка этому благоприятствовала: было свободное передвижение по всему оккупированному немцами Югу; был и почти свободный, во всяком случае не чреватый расстрелом, путь на Дон.

И от Добровольческой армии по всему Югу разъехались ее посланцы. В секретном наказе, между прочим, говорилось: «Никаких сношений ни с немцами, ни с большевиками»; «Единственно приемлемые положения: уход из пределов России первых и разоружение и сдача вторых». Посланцы должны были действовать в зависимости от положения и возможностей на местах, но действовать быстро и энергично.

* * *

Станица Каменская, в зоне оккупации, но на Донской территории. В ней штаб германской дивизии. На видных местах расклеены афиши с широкой «бело-сине-красной» полосой по диагонали, с призывом в ряды Добровольческой армии. Два юных офицера с черными погонами и национальным углом на рукаве записывают добровольцев. В 1-й день их записалось свыше 20 человек, все из тех, которые раньше ехали в Добровольческую армию, но не застали ее на Дону и осели в станице, а с приходом немцев записались в формирующийся донской отряд. Теперь они бросают отряд и отправляются в Новочеркасск и назначаются в 1-й Офицерский полк.

Одесса. Город с десятками тысяч офицеров. Посланник Добровольческой армии, капитан, помещает в газетах объявление о собрании офицеров в оперном театре, на котором будет прочитан доклад о современном положении и судьбе русского офицерства. Явилось около 200 человек. Доклад делал сам капитан. Он говорил о большевиках – врагах народа; об оккупантах, легко одержавших победу; о русских силах, продолжающих борьбу против большевиков – казаках и Добровольческой армии.

О Добровольческой армии он рассказал особенно подробно: об ее целях и задачах, о вождях, о патриотическом, жертвенном горении добровольцев… о добывании всего необходимого армии «ценою крови». И закончил горячим призывом: «Все на Дон!» Затем отвечал на вопросы. Собрание прошло в полном порядке, и все разошлись с него с глубокими внутренними переживаниями и думами.

Но… в ближайшие дни записалось и выехало в Новочеркасск только 150 офицеров и только 20 доехали; остальные свернули в Южную армию. Через месяц выехала другая партия – 87 человек, прибывшая полностью. Обе эти партии были назначены в 1-й Офицерский полк.

Александровск. На собрание явилось до 150 офицеров. Выехало и зачислено в 1-й Офицерский полк – 30.

В Кременчуге, Бахмуте, Павлограде и других городах собрания не могли быть организованы, но, тем не менее, эти города дали полку по несколько десятков офицеров и добровольцев.

Харьков. Ни о каких собраниях при господстве там «щирых» не могло быть и мысли. Однако в нем многие, если не все, были хорошо осведомлены о Добровольческой армии. Разговоры о ней шли и интересовали всех, но одни видели в ней одну «авантюру», другие – задумывались и решали, ехать или не ехать. Сначала на Дон уезжали одиночки и маленькие группы или тайно, или с ложными документами, чтобы избавиться от насилий и арестов «щирых». Но потом, когда выяснилось благорасположение германских комендантов, не раз выручавших едущих на Дон от ареста «щирых», стали выезжать и большими партиями, вполне организованно и даже с оружием. Харьков мог дать Добровольческой армии десятки тысяч офицеров и добровольцев, но на Дон выехало едва тысячи две.

Екатеринослав дал полку пополнение в 100 офицеров из многих тысяч бывших в нем.

Киев, город со многими десятками тысяч офицеров, дал полку и всей армии ничтожное пополнение. В столице Украины было трудно и опасно развернуть деятельность посланцев Добровольческой армии. Об армии в городе хорошо знали, но ехать не только не решались, но и не желали. «Укрылись» они «постановлением» какой-то тесно связанной группы офицеров, побившей все рекорды непонимания обстановки и лицемерия.

«Мы должны быть в полной готовности, ввиду скорого восстановления неделимой России под скипетром законного Монарха силами самого русского народа». И обращение к населению города: «Поддержать, помочь офицерам пережить невзгоды революционного времени и оберечь их, жаждущих подвига во благо Родины, от вторжения их во всевозможные авантюры» (из «Очерков русской смуты» генерала Деникина).

С каким презрением выслушивали подобные разглагольствования те, кто направлялся в Добровольческую армию, и приехавшие из армии отпускные и раненые! Эти киевские господа выжидают лучших времен «в полной готовности», «жаждут подвига». Родина будет освобождена «силами самого русского народа», но без их участия. Они просят «поддержать и оберечь от вторжения их во всевозможные авантюры»… – они не способны даже «оберечь» себя! Для них Добровольческая армия – это авантюра. Им дороги собственные жизни, и немногие потом возьмутся за оружие, но только, чтобы спасти себя, хотя фактически будут защищать «свободную Украину» от петлюровцев. А затем они будут спасаться, уходя с немцами или убегая в Одессу, куда высадятся союзники России по Великой войне, или зароются в норы с воплем: спасайте нас!

А пока, при немцах и гетмане, масса офицеров и интеллигенции Юга устраивала как могла свою жизнь. Мирилась с немцами – «они лучше, гуманнее и культурнее большевиков» и мирилась со «свободной Украиной», утешая себя мыслью, что в будущем Украина, сформировав сильную армию, послужит делу освобождения России и сольется с ней. Для устроения своей жизни офицерство не гнушалось даже услугами перед немцами в роли официантов и «забвением» русского языка.

Но были сравнительно немногие, кто понимал и чувствовал ненормальность своего положения, и они оставляли и Украинскую армию, и монархические отряды, формируемые на немецкие деньги, и всякие службы и ехали на Дон. Большинство же оставалось с гордым самоутешением: они «мученики» и «страстотерпцы» за Родину. А потом, когда уже не будет ни немцев, ни «Вильной Украины», а придет Добровольческая армия, они вылезут из нор, объявят: «Мы – офицеры!» и предъявят свои претензии на места сообразно своим чинам. Естественный вопрос к ним: «Где вы были до сего времени и что делали?» для них будет оскорбительным. Они никогда не ответят на него открыто и честно.

В Новочеркасске

«Генерал Марков уезжает в отпуск», – пронесся слух во всей его бригаде. Об этом заговорили: «Ему нужно отдохнуть!» «Раз он уезжает, значит не предвидится в ближайшее время боевых действий».

Он уехал 17 мая, как и все отпускные на две недели. Накануне прошелся со своим Офицерским полком, обрадовал его: «Скоро и вы пойдете в Новочеркасск! Пойдет туда и Конный офицерский полк». l-ю батарею обрадовать не мог: его просьба удовлетворена не была, но утешил ее: «Не надолго расстаемся».

За время отсутствия генерала Маркова произошло лишь одно выступление частей его бригады: Кубанский стрелковый полк и 1-й батальон с конной частью донцов в направлении на с. Гуляй-Борисовку, где красные сосредоточивали свои силы. Меткий огонь батареи расстроил цепи противника, атака кубанцев обратила их в бегство, а донцы расправились с ними холодным оружием.

22 мая выступил на отдых Офицерский полк. Его уход вызвал среди жителей станицы сильное беспокойство, несмотря на то, что в станице оставались Кубанский стрелковый полк, части кавалерии, а на ее окраине всегда стояло охранение, были окопы и на позиции одно орудие. Успокоились жители, когда им было объявлено о приходе другого Офицерского полка.

* * *

Стояла чудесная весенняя погода. Степь покрыта свежей, сочной, богатой зеленью. В воздухе реют птицы, наполняя его своим пением. В природе радость и счастье.

Радость в сердцах у марковцев: они идут на полный отдых в большой культурный город, где получат возможность отвлечься от однообразия степи, станиц, хуторов. Поход их, с остановками на ночлег в станицах, по сухой дороге, не утомителен вовсе. Мысли и разговоры забегают вперед – в Новочеркасск. Там Марков, их раненые друзья, там и откровенные и тайные предположения.

Полк идет из Егорлыцкой в Мечетинскую, затем в Кагальницкую, в Хомутовскую, уже известных ему. В феврале он проходил их в обратном направлении, в непролазную грязь. Шел тогда в полную неизвестность, «к черту на рога». Марковцы вспоминали то время. Вот только очень многих уж нет в их рядах… Нет и Корнилова!

Из Хомутовской полк пошел не старой дорогой на Ольгинскую: там немцы, а свернул на Манычскую, из которой, переехав через Дон на пароходе, направился в Новочеркасск.

На одном из переходов колонна полка остановилась, и ей было приказано построиться вдоль дороги. Навстречу шла другая колонна с национальным флагом впереди. Объявили: «отряд полковника Дроздовского». Раздались команды, разнеслось громкое «ура». 1-й Офицерский полк приветствовал своего нового соратника – 2-й Офицерский полк.

С восторгом всматривались в лица бойцы обоих полков. Ведь оба полка до их встречи проделали свыше чем по 1000 верст. Они не останавливались перед препятствиями, шли врозь к одной цели и теперь пойдут к ней вместе. Ура!

Поразила марковцев сила проходившей перед ними колонны – свыше 1000 человек. (Артиллерия и конница отряда полковника Дроздовского шли через Аксай.) Еще больше поразил вид бойцов: отлично и однообразно одетых и с таким же боевым снаряжением. На лицах бодрость, уверенность. Порядок и дисциплина. Общее впечатление – восторженное.

Полки разошлись в противоположных направлениях. У марковцев – новая тема для разговоров: внешний вид их самих. Он не бодрящий. Разнородное обмундирование и к тому же потрепанное до последней степени. Убогое снаряжение… Разнообразие в бедности! Но стоит ли печалиться об этом? Ведь всякий знает, где были и что перенесли они. Лишь человек, придающий исключительное значение внешнему виду, может осудить или посмотреть свысока.

* * *

Первыми из участников Кубанского похода в Новочеркасск прибыли раненые. Походный лазарет последний раз потряс их на подводах до станицы Манычской, откуда они в течение нескольких дней пароходами по Дону до Аксая и далее по железной дороге перевозились в Новочеркасск. Новочеркасск сердечно встретил раненых, которые в числе свыше 1500 человек заполнили все городские лазареты. Условия, в которые попали они, конечно, были несравнимы с условиями в походном лазарете. Внимание жителей радовало.

Трогательны были встречи и отношение к раненым того женского госпитального персонала на Грушевской, где раньше жили первые добровольцы.

«Нянюшки нас разыскали. Они знали почти всех на Грушевской по фамилиям и именам.

– А как Некрашевич, Невинский, Казара?

– Убиты.

– А Шурка Рашевский, Шурка Андреев?

– Рашевский убит, Андреев ранен.

Кадетик Буковский, доброволец Боггаут, кадет Поляков – убиты. Прапорщик Шверин, Черных, Пантелеев в пенсне, Крылов с двумя наганами, над чем когда-то нянюшки смеялись, потому что в остальном вид у него был довольно мирный, убиты. Козловский, поручик Топорков со своим характерным ярославским говором – убиты… Нянюшки плачут… Родные их едва ли узнают, где погибли они. Но все-таки они были оплаканы от чистого сердца этими русскими женщинами».

Вскоре приехал в Новочеркасск генерал Марков, который после официальных визитов стал немедленно обходить лазареты.

«Появление генерала Маркова в лазаретах вызвало слезы радости у раненых. С гордостью мы смотрели на него и кто мог, в своих рваных мундирах выходили на Московскую улицу или в Александровский сад, чтобы лишний раз увидеть своего любимого Вождя, где он в сопровождении офицеров нагонял страх на тыловых патриотов».

«Почему вы небрежно приветствуете генерала? – строго обратился генерал Марков к проходившему хорунжему и сейчас же иронически сказал: – Впрочем, извините! Вы же не русский, а республиканский офицер! – и пошел дальше».

Замечена была какая-то большая перемена в психике генерала Маркова: «Он казался не таким, как раньше, а как-то сильно раздраженным и даже придирчивым. Не знаю, была ли усталость, было ли то предчувствие?»

В Новочеркасске генерал Марков сменил свои погоны офицера Генерала штаба на марковские – черные, что решительно побудило всех марковцев озаботиться приобретением таких погон.

Первое пополнение

Вторая половина мая месяца. На вокзале г. Новочеркасска с поездов, приходящих с севера и юга, выгружался народ и быстро куда-то расходился. Лишь одиночки и маленькие группы, не торопясь, шли на вокзал, ища коменданта станции. Одеты они были частью в штатское, частью в военное обмундирование, с погонами или без погон, с небольшим багажом и даже без него. Быстро перезнакомились: все офицеры и все приехали поступить в Добровольческую армию.

Комендант дал адрес. Пошли бодро и весело. Радовал весь в цветущих акациях город; опьянял густой их запах… Многое тяжелое – позади.

В Бюро записи явились к полковнику. Опрос был строгий и пристрастный:

– Почему вы не сочли для себя нужным явиться значительно раньше?

Заявления, что они прибыли из Смоленска, Москвы, прямо с фронта, не считались уважительными.

– Вы – полковник? Потрудитесь представить двух свидетелей.

Эти и подобные им вопросы несколько задевали самолюбие являвшихся, но «явка с опозданием» повелевала снести это безропотно.

Новоприбывшие были направлены в здание Мариинского женского института, где их встретил молодой офицер марковец, скромно и подтянуто одетый, деловито отведший их в одну из комнат, объяснивший все, что необходимо, и предложивший старшему в чине быть старшим в комнате.

– За всеми вопросами прошу обращаться ко мне, – добавил он.

В этот же день и на следующий прибыли новые добровольцы, и число их перевалило за сто человек. Уже несколько комнат было занято ими. Все были молодые офицеры, все фронтовики, почти всем пришлось пробиваться сквозь большевицкие заставы, в пути терять своих компаньонов; и все неделями и месяцами бродили по Югу России с одной мыслью – в Добровольческую армию! Армию они не застали на Дону, и им пришлось осесть по станицам и хуторам, скрываться и питаться – многим без денег, подаянием.

Утром комнаты обошел дежурный по общежитию, просил соблюдать порядок и чистоту. Он заявил, что генерал Марков в Новочеркасске и весьма возможно – сегодня придет в институт. Естественен был вопрос ему: «Кто генерал Марков?» Не столько слова его ответа, сколько тон и восторженный отзыв говорили всем об исключительности генерала Маркова. Судя по тому, что дежурный бегом подымался наверх в комнаты офицеров и не задерживался больше чем на минуту-две, также бегом сбегал вниз и еще по тому, что дежурный несколько нервничал, офицеры невольно заражались его настроением и с волнением ожидали прихода генерала.

Но вот дежурный молнией промчался по комнатам, бросая: «Генерал Марков!»

Разговоры моментально прекратились. Все стали подтягивать пояса, приводиться в порядок. Никто уже не присел. Абсолютная тишина. Снизу послышался четкий рапорт дежурного офицера:

– Ваше превосходительство! В помещении 1-го Офицерского полка все благополучно. Налицо 126 человек пополнения.

– Здравствуйте! – сказал молодой, энергичный голос.

– Здравия желаю, Ваше превосходительство! – ответил дежурный.

– Идемте в помещение!..

Бодрым шагом по лестнице подымалось несколько человек.

– Господа офицеры! – скомандовал дежурный.

В комнату вошел генерал. Если бы даже и не было предупреждения о приходе генерала Маркова, и то все сразу же догадались бы, что это вошел он.

– Здравствуйте, господа офицеры! – бодро поздоровался он. Офицеры ответили положенным поклоном.

– Садитесь! – И сам сел за стол, обводя взглядом своих черных, пронизывающих глаз всех присутствующих.

– Приветствую ваше решение встать на борьбу за Родину. Это дело и долг каждого честного офицера, – сказал генерал.

– Скажите, поручик, вы откуда прибыли? – обратился генерал Марков к первому офицеру. – Что известно было там о Добровольческой армии? Собираются ли ехать сюда другие?

Такие вопросы были заданы всем. Но его внимание особенно привлекали те, которые пробрались из центральных губерний: Смоленской, Курской, Московской… Их он спрашивал:

– Есть ли какие-либо организации среди офицерства? Не известны ли планы организаций?

Прибывшего из Смоленска спросил:

– Откуда и когда узнали о Добровольческой армии?

Закончив опрос всех и сказав, что скоро они вольются в ряды Офицерского полка, генерал Марков перешел в другую комнату.

Впечатление всех о генерале было необыкновенно сильное: молодость, живость, энергия… Эти серьезные вопросы, которые задавал он; этот пытливый, гипнотизирующий взгляд; воля – вне всякого сомнения… Много видели офицеры генералов, но генерал Марков казался исключением среди них: он сразу же побудил всех почувствовать в себе не генерала, который стоит где-то высоко и далеко на командном посту, но генерала, начальника, командира, находящегося не только физически, но и духовно тут же среди них. Генерал Марков ушел, но – он здесь.

Весь день шли нескончаемые разговоры новых марковцев со старыми, прошедшими Кубанский поход, ранеными, которые в этот день пришли в институт посмотреть и поговорить со своими будущими соратниками. Все глубже и шире выявлялась по рассказам личность генерала Маркова как человека и начальника и как бесстрашного бойца. Его подвиги в походе поражали воображение всех, и тревожно бились сердца при мысли, что такой начальник, как генерал Марков, потребует и дополнительного подъема духа и воли всех их и каждого из них.

* * *

На следующий день офицерам было сообщено, что сегодня приходит в Новочеркасск и расположится тут же, в институте, 1-й Офицерский полк. Настроение приподнялось еще больше.

Наступил вечер, когда было приказано выходить строиться перед зданием института. В первый раз прибывшие офицеры, в числе около 150 человек, оказались в строю. В первый раз они ощутили в нем себя связанными воедино, послушными любой команде.

– Смирно, господа офицеры!

К строю подошел генерал Марков. Он прошел перед ним, приветствуя его прикладыванием руки к «головному убору» – своей высокой белой папахе. Встав затем перед серединой строя, он сказал:

– Господа офицеры! Сейчас вы увидите и будете приветствовать тех, кто презрел смерть во имя Родины, во имя и для победы; тех – кто в тяжелых условиях одержал первую победу. Вы вольетесь в их ряды, и, я уверен, – с ударением произнес он, – вы будете достойны их. Так ли я вас понимаю?

– Так точно, Ваше превосходительство! – вырвался громкий, дружный ответ офицеров, такой, каким и как в таких случаях отвечала каждая часть русской армии.

– Стоять вольно!

Полная тишина в природе и на площади перед зданием института. И вот вдали раздались звуки военного марша. Все ближе и ближе. Офицеры затаили дыхание. Генерал Марков всматривался в направлении приближающихся звуков оркестра.

– Смирно! Господа офицеры! – громко скомандовал генерал Марков и сам замер перед строем.

Подходит полковник. Лиц не видно, одни силуэты. Впереди несколько верховых. Полк выстраивается перед фронтом офицеров. Раздается команда:

– Полк смирно! Господа офицеры!

Генерал Марков быстро подходит к полку.

– Здравствуйте, родные!

И в дружном ответе полка чувствуется не уставной шаблон, а ответ людей, искренне приветствующих своего начальника. Генерал Марков обнимается с кем-то в полушубке, в папахе, в очках; с кем-то еще…

– Друзья! – говорит генерал Марков, – нам дан отдых. Отдохнем, сколотимся, пополнимся и – за новые бранные дела, за Родину! – В ответ несется громкое «ура» полка.

– Вот вам первое пополнение. Будет еще!

К строю встречавших полк офицеров подходит командир Офицерского полка, полковник Тимановский, о котором офицеры уже слышали, и здоровается с ним.

– Ура! – кричит генерал Марков, и оба строя разносят в эту тихую ночь их громкое, искреннее и раскатистое «ура».

Генерал Марков отпускает всех по своим помещениям в огромном здании института. В эту ночь пополнение в полк не скоро смогло заснуть.

* * *

Снова Новочеркасск. «Земля обетованная». «Колыбель Добровольческой армии». Но как изменилось положение за минувшее полугодие? В ноябре и декабре прошлого года части, положившие основание 1-му Офицерскому полку, находились в положении здесь почти нежелательных, в лучшем случае едва терпимых людей; были под контролем разных комитетов и круга. Теперь они – опора власти, а для населения – его защитники.

Но, как 6 месяцев назад, так и теперь, Новочеркасск был и остался центром, куда стекались добровольцы под сень национального русского стяга.

Переформирование 1-го Офицерского полка

Ожидался значительный приход добровольцев, почему полк было решено не только пополнить ими, но и развернуть его в три батальона трехротного состава, сформировать полковую пулеметную и другие команды. В полку в момент его прихода в Новочеркасск было 5 рот, имевших в своем составе около 500 человек; 6-я, 7-я, 8-я и 9-я роты должны были быть сформированы полностью, причем 6-я должна была включить в свой состав чинов гвардейских частей, а 7-я, 8-я и 9-я – стать ротами чисто офицерскими; 5-ю роту намечено оставить самой молодой по составу, т. е. из учащейся молодежи.

Формирование рот шло быстрым темпом, особенно офицерских, в которые входили не только офицеры, но и чиновники, зауряд-врачи.

Все значительные прибывающие партии назначались в эти роты, в то время как мелкие партии и группы шли на пополнение других рот.

Уже через 2 недели в шести первых ротах было приблизительно по 150 штыков, а в офицерских – до 200. Полковая пулеметная команда развернулась в 10, затем в 15 пулеметов, не считая ротных пулеметных команд.

В оружии недостатка не было; хуже обстояло дело с запасом патронов и боевого снаряжения и главным образом с формированием хозяйственных частей в ротах и полку.

Огромное здание института, за исключением небольшого его крыла, где помещались институтки, по обстоятельствам смутного времени не смогшие уехать к родным, было все забито добровольцами.

Они располагались не только по его комнатам, но и по коридорам. Спали на полах из-за недостатка кроватей, не имея ничего для подстилки. Пища готовилась в институтской кухне. Там же была мобилизована и столовая посуда, т. к. у большинства не было ни котелков, ни чашек, ни ложек.

Обязательных занятий не было, и только в 5-й, юной, роте произ-водилось ознакомление с владением оружия и основными построениями. По общему желанию часа два в день легкие занятия производились и в офицерских ротах в саду института. Несколько раз выходили они за город для тактических занятий.

Вот что записал подпрапорщик Сербинов:

«На первый взгляд помещение роты своим видом производило на меня неприятное впечатление. Вдоль стен на полу валялись вещи небогатого содержания. В конце зала стояла ружейная пирамида, которая наводила на грустные размышления: половина винтовок была без штыков и ружейных ремней. Ни у кого не было патронташей и патронных сумок. Люди были одеты разношерстно от разной военной, до полувоенной и штатской. Один капитан был обут в легкие туфли. Занятий не производилось. Ждали выступления на фронт. По вечерам пели песни. Днем занимались каждый своим делом. Пищу выдавали в достаточном количестве и доброкачественную».

Из всех рот выделялись своим внешним видом, дисциплинированностью и порядком в помещениях офицерские роты. Забота офицеров о своих винтовках была поразительна. Утренние и вечерние построения с молитвами для них были потребностью. В построениях, песнях, небольших занятиях, в общей молитве – офицеры чувствовали свою мощь – мощь офицерских рот. Но, как бы высоко ни представлялась им эта сила, они не могли ставить себя и не ставили на высоту боевого ореола рот, наполовину офицерских, но прошедших Кубанский поход и имевших боевой опыт под руководством генерала Маркова.

Рассказы «старых марковцев» как будто ничего не давали нового, но в их рассказах выявлялся исключительной высоты дух, поразительные дерзания, смелость, проявления инициативы, и вот во всем этом у «молодых» еще не было уверенности. И когда они слышали от «старых»: «Посмотрим, как вы будете в бою» – не испытывали никакой обиды, никакого ущемления самолюбия и себялюбия, наоборот – желание быть достойными.

Настроение в полку было великолепным и исключительно целеустремленным. «Забыть себя – служить России». Бедность армии решительно во всем – не смущала. К ней никаких претензий. «Ничего для себя – все для армии». Рождались и углублялись как закон – девизы:

«Крест и Меч» – крест служения с мечом в руке.

«Без страха и упрека».

«Доблесть и скромность».

С воодушевлением пелась тогда песня:

Мы смело двинемся вперед,

Мы – русские солдаты.

Нашлись отдельные офицеры с претензиями и недовольные, в частности – положением рядовых. Им самими же офицерами предъявлялось требование немедленно «убраться», и после этого даже их раскаяние уже не принималось во внимание.

* * *

В громадном институтском саду, сплошь из цветущих белых акаций, офицеры проводили свои легкие занятия. А в дальнем углу сада, куда им было запрещено ходить, – резвились или сидели за чтением несколько десятков юных институток. И офицеры тогда говорили между собой:

– Мы должны бороться за мир, мы должны оберегать мир, мир России, ее народа, ее юности, олицетворяемого вот этими юными созданиями.

Доклад генерала Маркова

Однажды было объявлено, что в городском театре выступит с докладом генерал Марков. Не было ни одного человека, кто бы не хотел попасть на него. Ввиду ограниченности количества мест в театре, в котором партер предназначался для городской публики, а балкон для чинов Офицерского полка, от последнего получили разрешение быть на докладе главным образом молодые марковцы. К назначенному часу театр был буквально набит народом; не было ни одного свободного места даже в проходах.

Когда стал гаснуть в зале свет, водворилась тишина. На сцену вышел полковник, который в часовом докладе обрисовал путь Добровольческой армии в Кубанском походе, ее бои, ее жертвы; рассказал о цели, смысле и значении похода; напомнил о страхе русских людей перед большевизмом, не поддержавших слабые силы армии и теперь убедившиеся, что их страх был напрасен: маленькая армия, как «светочь во тьме», потеряв своего вождя и сотни людей, не только сохранила себя, но и честь национального флага. Настало время без всяких колебаний встать в ряды армии для одних и поддерживать ее всеми силами – для других, пока еще не поздно.

Зажглось электричество и объявлен перерыв. Следующий докладчик – генерал Марков. Никто из присутствующих в зале не двинулся с места.

Едва стал гаснуть свет, как водворилась полная тишина и взоры всех направились из сцену. Но… снова зал осветился полным светом. Гул досады пронесся среди присутствующих, мгновенно смолкший: на сцену быстрым шагом вышел генерал Марков в своей белой папахе, в походной форме, с блестевшим белым крестиком Св. Георгия на груди.

Громовые аплодисменты продолжались долгое время. Напрасно генерал Марков раскланивался, махал папахой, садился на стол, вскакивал, разводил руками… Наконец зал стих и замер. При полном освещении театра, сказав: «Я привык видеть своих слушателей», он начал доклад.

– Помню, как сейчас, огромное поле, на котором двигались и выстраивались колонны войск, – громким и четким голосом начал генерал Марков. – Над колоннами развевалось море красных флагов. И за ними… за ними не было видно старых, овеянных славой побед, священных знамен. Войска готовились к встрече военного министра из адвокатов.

– Раздались команды. Войска замерли и взяли «на караул». Заиграли оркестры. Стоя на автомобиле, военный министр объезжал войска, здороваясь с ними и выслушивая их громогласное «ура».

Красочными мазками рисовал генерал Марков картину парада, затем речь министра к войскам, призывающего их «во славу революции и Родины» выполнить долг «самой свободной армии» и «самого свободного солдата в мире» в предстоящем наступлении; затем как войска отвечали министру своим «ура». Рисовал он и самого министра, торжествующего и уверенного, что он владеет мыслями, душами и сердцами солдат революционной армии.

– Рядом с министром стоял старый генерал – командующий. Генерал был мрачен. На него не производили впечатления эти восторженные крики войск; он знал и чувствовал в них неискренность. Старый генерал знал солдата, его психологию и знал, что такие красивые слова министра не побудят его к наступлению.

Далее генерал Марков коротко, но картинно, рассказал, как наступление Керенского на 3-й день обернулось не только поражением, но и разгромом. Армия быстро развалилась, а с нею развалилась и Россия, и власть подхватили большевики.

К счастью для Родины, у нее нашлись вожди и воины, которые поставили себе задачей создание в нелегких условиях армии для борьбы за восстановление и освобождение России: генералы Алексеев, Корнилов, Деникин… офицеры, юные добровольцы…

Описывая Кубанский поход, генерал Марков говорил о беззаветном самопожертвовании и храбрости рядовых чинов армии в десятках сражений. Он говорил о победах, одержанных молодежью в исключительно тяжелых условиях похода и о главной победе: армия не погибла; она показала всем: бороться можно, должно и… успех борьбы неизбежен.

Закончил свой более чем часовой доклад генерал Марков следующими приблизительно словами:

– Многие погибли уже в борьбе; в дальнейшем погибнем, может быть, и мы. Но настанет время, и оно уже близко, когда над Россией, великой и единой, снова взовьется наше национальное трехцветное знамя. И этому не помешает присутствие по соседству армии в характерном головном уборе (германский шлем).

Генерал Марков надел свою папаху и поклонился публике. Неистовое «ура»; крики «Марков!» Они продолжались бы без конца, если бы на сцену не вышел офицер с букетом цветов. Мгновенно все стихло. Офицер подносил цветы от дам, но генерал Марков не дал ему договорить, громко сказав:

– В госпиталь раненым! Я – не певица!

Новый взрыв аплодисментов, крики – «просим!», «ypa!» Офицер снова попытался подойти с букетом к генералу и на этот раз услышал от него властное:

– Немедленно под арест!

Смущенный, тот сошел со сцены с дамским букетом.

Марковцы, выйдя из театра, не сразу отправились в институт: они хотели еще раз увидеть своего кумира.

– Будем искать генерала Маркова, – решили они. Но походники, знавшие генерала, заявили:

– И не думайте! А то он начнет браниться.

Пришлось оставить эту мысль.

Доклад произвел на всех потрясающее впечатление. То, что у многих таилось в подсознании, в инстинктивной любви к Родине, теперь стало совершенно ясно осознано и прочувствовано; оставалось подкрепить это своей волей на деле, в боях. И на это решились все.

«Истинный сын народа русского отдает Родине самое дорогое, что он имеет – свою жизнь!» – слова генерала Корнилова, которые напомнил генерал Марков.

В дальнейшем среди новых марковцев только и говорили о генерале Маркове, о походе и о том, что они должны быть достойны тех, в ряды которых влились. Примеров для подражания было много – и данных генералом Марковым, и данных участниками похода. Оставалось собрать каждому свои силы, победив в себе все слабости.

На одну особенность доклада обратили марковцы внимание: генерал Марков в своем докладе ни разу, ни словом не высказался о себе, будто бы лишь наблюдал в боях, а не командовал и не участвовал в них. Такая скромность в отношении себя поразила всех и… принята была всеми за правило для себя. «Забыть себя – служить России», «Скромность и доблесть».

* * *

B последний вечер своего пребывания в Новочеркасске генерал Марков посетил скромную вечеринку в институте, организованную 4-й ротой. Он разговаривал с начальницей института в то время, как добровольческая молодежь танцевала с милыми хозяйками дома, приютившего полк, юными институтками в белых пелеринках, скромными в своей институтской форме, скромными в поведении и исключительно обаятельными.

Генерал Марков ушел с вечера далеко до его окончания, несмотря на уговоры остаться и офицеров и институток. Он должен был сделать нужные приготовления к отъезду на фронт на следующий день. Он поблагодарил начальницу за прием его полка в здании института, а обступившим его он обещал привести своего 5-6-летнего сына. Через некоторое время он вошел в зал со своим сыном, которого сразу же окружили милые хозяйки.

Еще раз попрощавшись со всеми, сказав офицерам: «До скорой встречи на фронте», он уехал.

Никто тогда не почувствовал, что в этот вечер они видели своего генерала в живых в последний раз.

* * *

Пребывание 1-го Офицерского полка в Новочеркасске ознаменовалось, между прочим, одним кровавым эпизодом. Это было после отъезда генерала Маркова.

Большевики не теряли надежды взорвать Дон внутренним восстанием в его столице. Они вели к этому подготовку. Донские части, занятые очищением своей области от большевиков, все были на фронте. Вот почему атаман Краснов просил генерала Деникина держать часть его сил в Новочеркасске.

В 1-м Офицерском полку ежедневно назначалась дежурная рота, и вот, в день дежурства 1-й роты, она была срочно вызвана к тюрьме. В тюрьме содержалось несколько сот человек, арестованных за активные выступления в пользу большевиков. В трех ее камерах особо держались красные комиссары, около 30 человек. Благодаря моральной и политической слабости донской тюремной стражи и небрежного отношения к службе, заключенные не только имели возможность свободно получать извне посылки, не осматриваемые охраной, но и быть в полной связи с внешним миром. Результат: оружие у арестованных и организация восстания совместно с большевиками в городе.

Когда 1-я рота прибежала к тюрьме, на ее окнах висели красные флаги, стража разбежалась, арестованные, обезоружив ее, уже выбегали из тюрьмы. Роту встретили выстрелами, как из тюрьмы, так и из близлежащих кварталов. Она окружила тюрьму; несколькими выстрелами по окнам и по соседним домам прекратила стрельбу. Арестованные разбежались по своим камерам. В окнах исчезли красные флаги и появились белые; оттуда выбрасывалось на двор оружие. Двери в камеры комиссаров оказались запертыми изнутри. Не сразу комиссары открыли их: они просили пощадить их, обещали вознаграждение.

За восстание поплатились жизнью только комиссары.

Когда прибыл к тюрьме комендант города, с восстанием уже было покончено. Рота сдала тюрьму соответствующим властям и вернулась в институт, не понеся потерь.

Второй поход на Кубань

Восстание донских казаков разрасталось, но шло медленно и неуверенно. Не было всеобщего подъема. На выбранного в атаманы генерала Краснова ложилась трудная задача: поднять казачий свободолюбивый дух, сформировать крепкие части, и это – в условиях борьбы и неустойчивости положения в тылу. Немцы помогали Дону лишь вооружением и боеприпасами и поддержкой формирования на его территории Южной и Астраханской армий, протекавшего весьма слабо.

Против Дона красные сосредоточили большие силы и оказывали ему активное сопротивление. Прошло лишь недели две, как Добровольческая армия перешла с Кубани на Дон, едва изжила в себе внутренний кризис, была ничтожной численности, но атаман Краснов уже настоятельно просил генерала Деникина о выступлении на помощь донцам на царицынском направлении. Основания к этой просьбе были весьма существенны: помимо физической и моральной помощи восставшим, Добровольческая армия выходила бы на дорогу к центру России; взятие Царицына удаляло бы ее от немцев и давало бы ей большую свободу действий; в Царицыне армия нашла бы столь нужные ей боевые припасы; там она пополнилась бы бойцами и при продвижении на север она вливала бы в свои ряды выражающее открыто недовольство красной властью крестьянское население. Затем, что очень важно для боевых действий, – взятие Царицына прерывало бы связь центра красных с их армией на Северном Кавказе, что приводило бы к ослаблению последней и, наконец, Добровольческая армия приблизилась бы к Чехословацкому корпусу, базировавшемуся на Самару, настроенному явно против большевиков и считающему себя в продолжении борьбы с Германией, как и Добровольческая армия.

Командование Добровольческой армии соглашалось со всем этим, но учитывало и другое. Оно считало, что пассивность красных на Северном Кавказе – явление временное и что они неизбежно перейдут в наступление на Дон, а тогда незначительные донские части, стоящие против них, не будут в силах сдержать его. Дон, атакованный с тыла огромными силами, неизбежно подвергнется разгрому, и тогда ему не поможет уже и Добровольческая армия.

Силы красных, стоявшие на южном рубеже Дона, исчислялись следующими цифрами:

1. В районе Азов-Батайск-Кущевка, частью против немцев, частью против Добровольческой армии, стояла армия Сорокина в 30–40 000 человек при 80 орудиях и двух бронепоездах.

2. В районе Тихорецкая-Торговая группа в 30 000 человек при слабой артиллерии, целиком стоящая против Добровольческой армии.

3. В углу между р.р. Манычем и Салом, с центром в станице Великокняжеской, группа в 12 000 человек при 17 орудиях, висевшая на фланге Добровольческой армии, против которой стоял отряд донцов в 3000 человек, подчиненный ее командованию.

Кроме того, во всех крупных пунктах Кубани и Ставрополя были красные гарнизоны, задача которых – подавлять восстания казаков и подготовлять резервы для Красной армии из неистощимого запаса людей, сочувствующих большевикам.

Но сила красных на Северном Кавказе была не только в их численности, но и качественная, и моральная. Во-первых, потому что немалую часть их составляли целые части бывшей Кавказской армии, бившиеся с турками, уже организованные, обученные и сплоченные. Во-вторых, в состав армий входили тысячи матросов Черноморского флота. И в-третьих, вся эта масса, отрезанная от центра России, но стремящаяся «по домам», веря комиссарам, не видела иного выхода, как только силой прочистить себе путь на север, что поднимало ее дух и решимость. Уверенность в успехе поддерживали комиссары, указывая на слабость как казаков, так и деникинцев.

Учитывая это, командование Добровольческой армии считало, что прежде чем начать наступление на север, необходимо разбить красных на Северном Кавказе, создать там базу снабжения и спокойный тыл. Кроме того, Северный Кавказ даст пополнение в армию и главным образом конницей, роль которой в текущей войне огромная. Считалось, что освобождение Северного Кавказа не займет долгое время, т. к. кубанские и терские казаки готовы к борьбе с красными, а за это время донцы смогут удержаться.

Было и еще одно веское основание идти на юг: Добровольческая армия наполовину состояла из кубанских казаков, стремившихся скорее освободить свои станицы. Это – более чем основание; это моральное обязательство.

Итак, Добровольческая армия пойдет на юг – на Кубань!

Начало похода

Когда генерал Марков вернулся из отпуска, в частях его дивизии решили: на днях пойдем в дело! Обсуждался вопрос, в каком направлении. Высказывались две мысли: на Сосыку и на Торговую – оба пути наперерез железным дорогам. Однако для всех было безразлично куда. Подсчитывались силы Добровольческой армии: 5 пехотных полков, инженерные роты, пластунские батальоны, не менее 6 конных полков. Насчитывалось что-то не более 10 000 штыков и сабель (согласно сведениям генерала Деникина: до 9000 штыков и сабель, 21 орудие, 2 бронеавтомобиля). О силах противника не имелось представления, кроме уверенности во много раз превышающей его численности. Но это вовсе не играло никакой роли в настроении добровольцев: была вера в себя и вера в вождей.

Проходили дни без каких-либо явных признаков скорого похода. Но вот 7 июня с переднего фаса фронта пришли в Егорлыцкую два батальона Кубанского стрелкового полка и взвод батареи: как будто началось сосредоточение частей. А 8 июня – реальный признак к выступлению: по станице прошел станичный трубач и объявил казакам распоряжение о приготовлении каждым двором по полпуду сухарей и приведении в порядок стоведерных бочек на колесах.

Однако почему же не возвращается 1-й Офицерский полк? Генерал Марков ничего не говорит, а спрашивать его рискованно. Наконец, 9 июня в частях дивизии объявлено: приготовиться к походу: к вечеру все должно быть готово.

С наступлением ночи на северо-восточной окраине станицы выстроились:

1. Кубанский стрелковый полк.

2. Инженерная рота.

3. 1-я батарея (2 орудия).

4. Отдельная конная сотня.

«И это вся дивизия?» – задавали недоуменный вопрос, но оказалось, что ей приданы еще и

5. Донской пеший полк с 1 орудием и

6. Небольшого состава Донской конный полк.

Подъехал генерал Марков. Он здоровался с каждой сотней отдельно, приветствуя с походом и предупреждая экономить воду.

– Кубанцам поменьше есть сала, – шутил он.

– Свое все вышло, а у гостропузых (так кубанцы называли донцов) нет в заведении солить. Пора идти нам на Кубань за новыми запасами, – весело отвечали кубанцы.

Возразил на это казак-донец, бывший при генерала Маркове для связи:

– Никак нет, Ваше превосходительство! Куркули (так донцы называли кубанцев) брешут, что сало поели; они его поизрасходовали на пятки, когда утекали с Кубани.

Все смеялись. Поход начался очень весело. Хорошо и легко было идти свежей ночью.

10 июня. Рассветало. Колонна с небольшими остановками продолжает идти. Солнце быстро подымалось и начинало припекать и, главное, прямо в лицо. Начинала мучить жажда, и у людей быстро стали опоражниваться фляги. Большой привал. Раздача воды из бочек: по ведру на лошадь и на взвод людей. Генерал Марков присутствует при раздаче воды. Люди жуют сухари и запивают водой. Лошади просят добавки воды, и генерал Марков отпускает им ее.

Снова в пути… Кругом голая степь и нестерпимый зной. Люди, кони уже не идут, а еле плетутся. Ведут колонну конные калмыки-проводники. Кто-то спросил одного из них:

– Сколько верст осталось до зимовника?

– Не знаю. Никогда не ходил, а на лошадях часа через два дойдем, – ответил тот.

И действительно, вскоре на горизонте показались признаки растительности. Заметили это и кони и пошли быстрее. Последние версты две они даже подымались перейти в рысь. Пройдя около 30 верст, колонна остановилась в большом, богатом зимовнике. Был объявлен привал до ночи. В течение семи часов люди и лошади просидели в воде большого пруда к великой досаде дежурного батальона. С наступлением ночи колонна снова двинулась в путь.

11 июня. К рассвету она вошла в большой зимовник (Королькова). Зимовник пуст: ни людей, ни скота. Здесь уже хозяйничали большевики. В огромный колодезь, снабжавший зимовник водой, ими сброшена дохлая лошадь. После небольшого отдыха колонна перешла в другой небольшой зимовник, совершенно разрушенный. Уже все знали, что дивизия подходит к железной дороге Тихорецкая-Царицын и, следовательно, скоро бой. Колонна здесь простояла до ночи. Генерала Маркова не было видно. Узнали, что он с конной сотней и батареей выехал на разведку в направлении на ст. Шаблиевка.

Маленький отряд, не доехав до ст. Шаблиевка верст 8-10, остановился. С возвышенного места генерал Марков отлично видел станцию, хутор Полова в 2 верстах перед ней, в пологой балке с речкой. Противника не видно. Картина мирная. Но показался поезд, идущий к станции с юга. «Обстрелять его!» – приказал генерал Марков батарее. Снаряды ложились на большом недолете. От выстрелов картина быстро изменилась: на окраинах хутора и станции появились цепи красных. Разъезд, посланный влево, донес о красной кавалерии. Генерал Марков повел отряд влево, в северном направлении. Колонна кавалерии, силой в полк, шла на пересечение пути отряду. До нее было верст пять. «Рассеять ее!» – отдается приказание батарее. Беглым и удачно направленным огнем колонна была рассеяна и ускакала в направлении станции. Отряд продолжал движение к р. Маныч. Вскоре подскакал разъезд от донцов и доложил генералу Маркову о переходе красных на южный берег р. Маныч. Отряд направляется в указанном разъездом направлении и опять артиллерийским огнем принуждает красных, очевидно их разведывательные части, быстро удалиться за реку.

Генерал Марков доволен: стало известно расположение сил противника и возможные его действия; но главное то, что противник узнал о готовящемся на него наступлении с участием артиллерии, а это, возможно, побудит его усилить оборону станции подводом к ней сил с других участков и, в частности, от ст. Торговая.

Вся эта разведка, оказавшаяся столь сложной, протекала быстро, к вечеру генерал Марков уже был в своей дивизии и отдал приказание о расположении частей на ночь и об охранении. Инженерная рота, конные части в зимовнике. Кубанский стрелковый полк и батарея – на северной его окраине, окружив себя подводами, наподобие древнего вагенбурга, выставив на позиции пулеметы и орудия. Донской пеший и конные полки в отделе – в сторону р. Маныч.

Генерал Марков объехал части. «Инженерам» он сказал:

– Ночь отдыхать будем здесь. Сегодня нет желания драться с красной сволочью. А завтра дадим бой, что небу будет жарко. Спите спокойно!

В наступившей ночи генерал Марков собрал всех начальников частей в расположении батареи у ее костра, позволив чинам батареи присутствовать при его совещании.

Прежде всего, он осветил обстановку на фронте всей армии и данную ей задачу. Армия должна атаковать противника в районах станций Торговая (2-я и 3-я пехотная и конная дивизии) и Шаблиевка (1-я дивизия). Завтра, 12-го, начнется наступление. Его дивизия, выступив с места стоянки задолго до рассвета, будет наступать следующим образом: Кубанский стрелковый полк – прямо на Шаблиевку. Ему придется выбить противника из хутора Попова, сбить его с позиций на другом берегу речки, а затем атаковать и взять станцию, причем нельзя допустить, чтобы противник взорвал мост. Батарее задача – всемерная поддержка пехоты. Донской и конный полки будут прикрывать наступление с севера. Инженерная рота – в резерве. Задачи конной сотне будут даваться в ходе боя.

Генерал Марков закончил с присущим ему весельем словами:

– Кажется все, как положено по полевому уставу. Да?! Заместители: полковник Третьяков, Таненберг и ты, Миончинский. – Затем, обратившись к артиллеристам, сказал им: – А вам всем, господа, могу сказать вот что: на пехоту ляжет штурм станции, а вам придется принять на себя весь огонь артиллерии и бронепоездов в открытом поле. Будут потери, но – учить мне вас нечему!

Отпустив начальников, генерал Марков завернулся в бурку и уснул тут же у батарейного костра.

Бой у станции Шаблиевская

12 июня. Дивизия была поднята задолго до рассвета и в темноте двинулась, имея впереди дозорные цепочки Кубанского стрелкового полка. Когда раздались первые выстрелы сторожевого охранения красных, полк, не останавливаясь, развернулся в боевой порядок.

Светало. Впереди показался хутор, и вскоре оттуда по наступающим затрещали пулеметы и массовый ружейный огонь. Затем открыла огонь и батарея противника, стоявшая у станции. Стрелки вынуждены продвигаться перебежками по открытой и ровной местности. Атака неизбежно сулит большие потери. Генерал Марков это видит и приказывает командиру конной сотни, есаулу Растегаеву, указывая на низину вправо, обскакать по ней хутор с юго-востока и атаковать его. Сотня, проделав предварительный маневр по низине, с расстояния чуть ли не с версту, кинулась в атаку на хутор. Она налетела на левый фланг расположения красных. Снаряды красных рвались сзади нее. Огонь пехоты с противоположного берега речки почти не нанес ей потерь, когда она с гиком ворвалась в южный край хутора, захватив сразу же два пулемета и до 150 пленных. Углубиться в хутор сотня не смогла, но ее удар заставил красных оставить позиции перед хутором.

Генерал Марков, увидев это, вместе с группой бывших с ним конных, помчался к хутору. Орудие штабс-капитана Шперлинга с батарейным пулеметом скачет за генералом Марковым, обогнав цепь стрелков. Вскочив в хутор, группа конных с генералом Марковым была встречена огнем. Двое свалились с лошадей. Пулемет и орудие открыли огонь по сараям, в которых задержались красные. Помогла и артиллерия противника, снаряды которой ложились как раз по расположению красных. Через короткое время подбежали цепи стрелков. Хутор занят. Стрелки бегут вперед, на плечах убегающих красных переходят мост через речку и продолжают наступление на станцию.

За это время 1-я батарея обстреляла идущий из Торговой эшелон, подбила его паровоз и засыпала снарядами красных, выскочивших из эшелона и бегущих на станцию. Она заставила замолчать красную батарею и сняться с позиции. Но обстрел хутора артиллерийским огнем продолжался: стрелял красный бронепоезд.

Генерал Марков вышел из хутора, чтобы видеть переправу стрелков через речку. Он отдавал распоряжения кубанцам и батарее. Близко рвались снаряды. Есаул Растегаев, бывший в это время с ним, едва уговорил генерала Маркова уйти в хутор, но и там, едва он отошел от одного здания, как на месте, где он был, разорвался снаряд.

– Знатно, но поздно! – бросил генерал Марков.

Генерал Марков должен видеть все поле боя, должен видеть противника, его бронепоезд и красных, оставляющих свой подбитый эшелон, о чем ему только что доложили. Он взбирается на крышу одного сарая, где батарея устраивает свой наблюдательный пункт. Но быстро спускается: приехал разъезд от 3-й пехотной дивизии. Выслушав доклад о положении у станции Торговая, он приказывает передать туда, что его дивизия сбила красных с выдвинутой их позиции и переходит к атаке станции Шаблиевка и сам спешит опять на окраину хутора. Рвутся снаряды красных. Стреляет их бронепоезд, стоявший у самого моста. Есаул Растегаев снова просит генерала Маркова уйти с явно наблюдаемого противником места, но, получив задачу для конной сотни, отходит от него.

Было около 6 ч. утра. Артиллерийский бой в полном разгаре. В 1-й батарее уже выбыло из строя 9 человек и 7 лошадей. Кубанские стрелки атакуют станцию, и вдруг… «один из вражеских снарядов упал с левой стороны, шагах в трех от генерала Маркова. Раздался взрыв и генерал Марков, как подкошенный, свалился на землю. Рядом – его белая папаха.

Наблюдая за ним я и находящийся рядом со мной прапорщик Петропавловский бросились вперед и подбежали к генералу Маркову. В первое мгновение мы думали, что он убит, т. к. левая часть головы, шея и плечо были разбиты и сильно кровоточили, он тяжело дышал. Мы немедленно подхватили раненого и хотели унести его назад, за сарай, как раздался новый взрыв с правой стороны. Мы невольно упали, прикрыв собой генерала. Когда пролетели осколки, мы отряхнулись от засыпавшей нас земли, снова подняли его и перенесли в укрытие» (из записи кубанского стрелка, поручика Яковлева, бывшего со взводом в прикрытии батареи).

Больше бронепоезд красных уже не стрелял по хутору: он уходил на север.

Смерть генерала Маркова

Раненого перенесли в дом. Доктор ужаснулся при виде ранения: осколочное ранение в левую часть затылка и вырвана большая часть левого плеча.

– Положение безнадежно, – сказал он.

Стоявшие тут перекрестились. Генерал Марков тяжело дышал. Спустя часа два он пришел в сознание.

– Как мост? – спросил он.

Командир Кубанского стрелкового полка поднес к лицу генерала его икону, которую всегда возил его ординарец. Генерал Марков поцеловал икону и сказал отрывисто:

– Умираю за вас… как вы за меня… Благословляю вас… – дальше нельзя было разобрать, что говорил он.

Через несколько минут его не стало…

А в это время кубанцы ворвались на станцию и отбросили красных на север за реку. Железнодорожный мост оказался неповрежденным. Дивизия под командой генерала Маркова выполнила задачу, но тяжелой ценой!

12 июня 1918 г. у ст. Шаблиевской был смертельно ранен и скоро скончался генерал Марков.

Все потрясены этой смертью. Текут неудержимые слезы у инженеров, «батарейцев», всхлипывают кубанцы прикрытия у батареи, полюбившие до самозабвения генерала с первого момента, как только встали под его команду.

Полковник Третьяков, заместивший генерала Маркова, едва смог собрать в себе силы, чтобы руководить еще не закончившимся боем. По его приказанию батарея должна быстро ехать к станции, для непосредственной поддержки кубанцев. С трудом снялась она…

Весть о смерти генерала Маркова дошла до одержавшего большой успех Кубанского полка и быстро распространилась по его цепи. Стрелки сбились в кучки, потеряли свой порыв. Беспокойство было на лицах их. Перейди противник в контрнаступление, не удержались бы они. Где генерал Марков – там победа! Нет теперь его…

* * *

У тела погибшего стояли почетные часовые от Кубанского стрелкового полка и Инженерной роты. На нем лежал флажок: черный с белым Андреевским крестом, флажок первого командира Офицерского полка.

При тусклом мерцании света лампады и свечей тихими шагами входили и выходили из комнаты, где лежал вождь, соратники, творя молитвы о вечном упокоении души усопшего.

А за стенами дома – бойцы в тяжелых думах. Вяло, с глубокими вздохами, они перебрасываются фразами все о нем, о своих душевных переживаниях, о своих тревогах…

Нет уже ни Корнилова, ни Маркова…

Почему в этой кровавой борьбе, когда так нужны люди сильные, авторитетные, люди ума и воли, люди, подающие пример любви к Родине, – злой рок вырывает их из рядов армии?

«Сердце упало… Уныния не было, не было и отчаяния: была какая-то пустота. Отомстить, отомстить! Ко многим счетам прибавился еще один – огромный. Не такой смерти заслуживал генерал Марков».

«Нам продлена еще жизнь для того, чтобы мы продолжали выполнять свой долг перед Родиной и выполнять его так, как показал нам генерал Марков и те, кто погиб в бою…»

На следующий день, 13 июня, гроб с телом генерала Маркова был перенесен на ст. Шаблиевка, погружен в вагон и отправлен на ст. Торговая, накануне взятой армией. В последний раз отдали ему честь стрелки, «батарейцы» и «инженеры»… Дрожали винтовки в их руках, слезы лились из глаз. Почетный караул от Инженерной роты сопровождал гроб.

«К 19 час. 13 июня на улице, ведущей от ст. Торговой в центр села Воронцовского, выстроились войска. Уже в сумерках с вокзала двинулась печальная процессия. Над гробом генерала Маркова плавно колыхался его черный с крестом флаг.

В церкви села отпевали и прощались с дорогим для всех нас генералом Марковым.

Главный священник армии в своем последнем слове призывал всех нас дать клятву выполнить долг до конца. И клятва зта была мысленно дана.

В этот момент каждый из нас, ярче, чем когда-либо, чувствовал правоту творимого армией дела и уходил от гроба генерала Маркова с полной уверенностью, что дело армии будет завершено», – так писал в газете «Свободный казак» кубанец.

Можно ли описать те переживания, которые перенес генерал Деникин, узнав о смерти генерала Маркова и прощаясь с ним? Какое должно было быть самообладание у человека и вождя маленькой армии, начавшей свой новый поход и понесшей в первый же день невознаградимую потерю, чтобы не потерять сердце, не предаться унынию?

«После отпевания я отошел в угол темного храма, подальше от людей и отдался своему горю. Уходят, уходят один за другим, а путь еще такой длинный, такой тяжелый…»

В этот день, 13 июня, генерал Деникин отдал следующий приказ по армии:

«§ 1.

Русская армия понесла тяжелую утрату: 12 июня при взятии ст. Шаблиевки пал смертельно раненный генерал С.Л. Марков.

Рыцарь, герой, патриот с горячим сердцем и мятежной душой, он не жил, а горел любовью к Родине и бранным подвигам.

Железные стрелки чтут подвиги его под Творильней, Журавиным, Борыньей, Перемышлем, Луцком, Чарторийском. Добровольческая армия никогда не забудет любимого генерала, водившего в бой ее части в Ледяном походе, под Екатеринодаром, у Медведовской…

В непрерывных боях, в двух кампаниях, вражеская пуля щадила его. Слепой судьбе угодно было, чтобы великий русский патриот пал от братоубийственной русской руки.

Вечная память со славою павшему!

§ 2.

Для увековечения памяти первого командира 1-го Офицерского полка части этой впредь именоваться – 1-й ОФИЦЕРСКИЙ ГЕНЕРАЛА МАРКОВА ПОЛК».

Ночью гроб с телом генерала Маркова был отправлен для погребения в г. Новочеркасск, куда и прибыл 14 июня.

* * *

Весть о смерти генерала Маркова стоявший в Новочеркасске 1-й Офицерский полк получил утром 13 июня. Она потрясла всех. Была отслужена первая панихида…

Всего лишь несколько дней назад генерал Марков был здесь, был в центре всех разговоров, вызывал желание и надежды всех и главным образом «молодых» идти в бой под его руководством, быть достойными его подчиненными, уметь бороться «по-марковски».

Теперь – печаль молчаливая, глубокая…

Вечером полк построился снова. Командир полка, полковник Тимановский, прочел приказ генерала Деникина и затем сказал: отныне каждый чин полка носит имя первого его командира; не будет с нами генерала Маркова, но он будет жить в сердцах всех нас и незримо вести нас, руководить нами; мы увековечим его память своей жертвенной любовью к Родине, непоколебимым духом, своими делами, пример которых он показал нам; мы в рядах полка его имени будем выполнять свой долг с полной верой, что Россия снова будет великой, единой и неделимой. И в конце своего слова добавил: чтобы укрепить нашу духовную связь с шефом, устанавливается день полкового праздника в день его Ангела – 25 сентября, день, посвященный Св. Сергию Радонежскому.

Стало как-то легче на душе у добровольцев.

* * *

Утром 14 июня гроб с телом генерала Маркова и несколько других гробов с убитыми был привезен в Новочеркасск и поставлен в Войсковом соборе, а затем он был перенесен в домовую церковь при Епархиальном училище.

Все в городе узнали об этом и пошли поклониться телу убитого, всем известного генерала.

«Я немедленно, чуть не бегом отправился в собор, – записал полковник Биркин. – Подхожу к клиросу и вижу несколько гробов, стоящих на левом крыле. Вхожу на клирос и сразу остановился у первого гроба, т. к. через стекло, вделанное в крышке, увидел лицо своего удивительного командира полка.

Не помню уже, как долго я стоял над гробом.

Мыслей не было, а я не мог оторвать свой взор от лица того, кого больше всех других уважал и более всех других боялся.

И положив земной поклон великому воину и еще раз взглянув на того, который ничего не боялся, я поплелся домой.

„Если бы все генералы были такие, как он“, – думал я…

После смерти двух великих людей: генерала Корнилова и генерала Маркова, остался в живых только один, третий – генерал Деникин, заместитель последних и равный им. Что ожидает его?»

В церкви Епархиального училища у гроба генерала Маркова стояли почетные часовые его полка. Целый день к церкви тянулся народ, несли венки. Приходили марковцы. Церковь всегда была полна.

Вот наполнившие церковь молящиеся стали тесниться: вошел генерал Алексеев. Он стал у гроба, молился, всматривался в лицо погибшего и – из глаз его текли слезы. И невольные слезы текли у всех. Старый вождь попрощался с верным сыном Родины. Отвесив земной поклон, он вышел из церкви.

Похороны генерала Маркова

15 июня. Гроб с останками великого русского патриота перенесен в Войсковой собор для последнего отпевания. Вокруг гроба много венков; лежит ряд черных подушечек с орденами. В центре их – подушка с орденом Св. Георгия 4-й ст. Орден как был накрепко пришит к гимнастерке генерала Маркова, так и остался пришитым к куску этой гимнастерки, вырезанному из нее и теперь приколотому к подушке.

В соборе генерал Алексеев, донской атаман, высшие чины Добровольческой и Донской армий. Семья генерала Маркова: мать, жена, дети… Собор полон. На площади перед ним выстроился 1-й Офицерский генерала Маркова полк.

Отпевание окончено. Последнее прощание, и гроб запечатан. Ко гробу подошел наряд офицеров от 7-й Офицерской роты и взял ордена и венки. Процессия стала выходить из храма.

Впереди несли венок от командующего Добровольческой армией генерала Деникина и его начальника штаба генерала Романовского с надписью на ленте: «И жизнь и смерть за счастье Родины».

За венком – офицеры с орденами покойного. Впереди с орденом Св. Георгия – офицер, фельдфебель 7-й роты, георгиевский кавалер.

Гроб из собора вынесли высшие чины и поставили на лафет орудия.

Полк взял «на караул». Оркестр заиграл «Коль славен».

Процессия вытянулась по Платовскому проспекту, направившись на кладбище, за городом, под звуки похоронных маршей. Полк шел за гробом.

Военное кладбище. Длинная аллея, вправо и влево от которой ряды свежих могил. Вот и вырытая могила. Последняя лития и… гроб опущен.

Несколько залпов полка генерала Маркова.

Семья покойного, генерал Алексеев и все со слезами на глазах смотрят на опущенный в землю гроб…

Но вот как-то тяжело генерал Алексеев поворачивается лицом к присутствующим и не сразу начинает говорить свое последнее надгробное слово. Он говорил о Христолюбивом воине Сергии, положившем «жизнь свою за други своя»; говорил о верном сыне Отечества, для которого жизнь была не дорога, «жила бы только Россия во славе и благоденствии»; говорил он о примере для всех, который дал воин Сергий… Хриплым, сдавленным, прерывающимся голосом говорил генерал Алексеев. Но вот он смотрит на семью покойного и, наконец, повысив с усилием свой голос, обращается к присутствующим:

– Поклонимся же мы земно матушке убиенного, вскормившей и вспоившей верного сына Родины – и, упав на колени, отвесил ей земной поклон, а за ним – все присутствующие.

– Поклонимся мы и его жене, разделявшей с ним жизнь и благословившей его на служение Родине, – и снова земной поклон.

– Поклонимся мы и его детям, потерявшим любимого отца.

И, повернувшись к могиле, генерал Алексеев бросил первую лопату земли на гроб. Застучала земля по гробу и закрыла его. Новая могила со скромным деревянным крестом, как и на всех других могилах, появилась на Новочеркасском кладбище. На кресте не было надписи, но висел лишь терновый венец.

Все стали расходиться. 1-й Офицерский генерала Маркова полк большой колонной в 1500 штыков вернулся в свое расположение. Для него наступил новый период жизни и боевой службы: без Маркова, но по-марковски; для каждого – по правилу: «жизнь и смерть за счастье Родины». Жизнь – всю жизнь, все годы жизни… Смерть – всегда, всю жизнь, быть готовым приять ее…

«За счастье Родины!»

На черных марковских погонах отныне уже был вензель генерала Маркова: «М» и вензель – «Г. М.» для 1-й роты полка – «роты генерала Маркова».

Развитие боевых действий

Для дальнейшего наступления Добровольческой армии нужно было обеспечить свой тыл (железнодорожный узел ст. Торговая) и облегчить донцам удерживать юго-восточный район, для чего требовалось разбить сильную группу красных, имеющих центр в станице Великокняжеской. Сил 1-й пехотной дивизии и левее ее стоявшего Донского отряда для этого было недостаточно, тем более потому, что нужно было переходить р. Маныч.

13 июня 1-я дивизия имела стычки с красными в районе ст. Шаблиевская, а Кубанскому полку пришлось даже отбить атаку красной конницы. Вечером к ней подходили 3-я пехотная и Конная дивизии.

В этот день во временное командование 1-й дивизией, впредь до прибытия из секретной командировки в Москву генерала Казановича, вступил полковник Кутепов.

14 июня дивизии заняли исходное положение для наступления: 3-я – у железной дороги; Конная – правее; 1-я – левее.

15 июня они перешли в наступление. Решающий успех был одержан на участке 1-й дивизии, и помогли ей сами красные. Утром они перешли р. Маныч и стали теснить Донской пеший полк, но с подходом на помощь полуроты Инженерной роты и 1-го батальона полк перешел в контрнаступление и на его плечах переправился через реку, продолжая решительное преследование. Красные отходили на север, оставив направление на восток, на ст. Великокняжеская, неприкрытым. Туда поскакали конные группы и конные разведчики 1-й батареи и ворвались на станцию и в станицу.

Занятие Великокняжеской в тылу у красных, ведших еще бой южнее ее, по р. Маныч, заставило их начать поспешный отход по всему фронту. На станции ими была оставлена масса военного имущества и боевых припасов. Отошли они далеко на север.

16-18 июня все главные силы армии сосредоточивались в районе ст. Торговая. У Великокняжеской остались одни донцы, в их числе пехотный и конный их полки, которые входили в 1-ю дивизию. Полковник Кутепов теперь командовал лишь отрядом из Кубанского стрелкового полка, Инженерной ротой, 1-м батальоном и Отдельной конной сотней. В эти дни возникшая было серьезная опасность глубокому тылу армии – у станицы Егорлыцкой, была устранена частями генерала Покровского и пластунскими батальонами, с помощью переброшенного туда по железной дороге Корниловского ударного полка.

19-24 июня армия перешла в наступление вдоль железной дороги в направлении на ст. Тихорецкая, по территории Ставропольской губ., и за эти дни с сильными боями продвинулась на 80–90 верст.

Отряд полковника Кутепова наступал в 25 верстах восточнее железной дороги вместе с конной дивизией, уничтожая и рассеивая большие силы красных. Он прошел села: Сандата, Ивановское, Красная Поляна, Рассыпное и, приблизившись к железной дороге, с 3-й дивизией взял с. Белая Глина.

Отличные действия 1-й батареи полковника Миончинского вызвали восторг пехоты и высокую оценку полковника Кутепова. Она не была только механизмом, выпускающим снаряды, базируясь на 3 точках: позиция (неважно где), наблюдательный пункт и цель (неважно какая). Она живой организм в бою, всегда в полном контакте с пехотой: в ее цепях, бивших по целям, важным для каждого момента боя, маневрирующий и даже – атакующий своими конными разведчиками. Батарея брала сотни пленных.

25 июня армия наконец вступила в Кубанскую область. Коле, дивизия с отрядом полковника Кутепова, которому были приданы два бронеавтомобиля, обошли правый фланг противника и взяли: Кубанский полк – станицу Новопокровскую, а конница – ст. Ея. В станице был взят испортившийся броневик красных – «Черный ворон», после ремонта вставший в ряды армии под названием «генерал Марков», как пожелали назвать его Кубанские стрелки.

* * *

Добровольческая армия была теперь в 45 верстах от ст. Тихорецкая; более чем ста – от ст. Торговая и в 50 верстах к югу от станицы Егорлыцкой. Она угрожала тылу Батайской группы красных, но и сама находилась под угрозой охвата ею справа в свой тыл, т. к. силы армии, стоявшие от главных ее сил до станицы Егорлыцкой, были незначительны. И эта угроза стала реальной: красные перешли в наступление и не только на участке армии, но и правее – на участок донцов. Их наступление на станицу Кагальницкую грозило перерывом главного пути связи армии с Новочеркасском через станицу Манычскую. Чтобы устранить угрозу, из Новочеркасска выступили на фронт 1-й Офицерский генерала Маркова и 1-й Конный Офицерский полки. 25 июня полк генерала Маркова уже был в бою и одержал успех у станицы Кагальницкой. Части генерала Покровского и другой отряд армии сдержали красных на своих участках.

В районе станицы Ея армия простояла более или менее спокойно до 30 июня. Она произвела перегруппировку своих частей: 1-я и 2-я дивизии поменялись своими местами: 1-я, отряд полковника Кутепова, перешла с левого фланга на правый; 2-я – на место 1-й. 3-я дивизия оставалась в центре. На правый фланг армии перешла и Конная дивизия.

Выступление 1-го Офицерского генерала Маркова полка

22 июня полку было объявлено о выступлении на следующий день. К этому времени силы полка достигли внушительных размеров: в 1-м и 2-м батальонах в ротах до 150 шт., в 3-м – до 250. Много пулеметов. Слабые места: почти полное отсутствие пулеметных двуколок или тачанок, а в хозяйственной части не хватало походных кухонь, лошадей, повозок. «Добудем у красных» – было решение.

В офицерских ротах возник серьезный вопрос: кому быть хозяйственными чинами – кашеварами, конюхами, артельщиками? Кому быть санитарами? Но нашлись офицеры, охотно согласившиеся на эти должности. Они стали «героями дня». Утвердился принцип: на каком бы посту Добровольческой армии ни служил офицер, он выполняет в равной степени свой долг со всеми остальными. Санитарами согласились стать сверхштатные штаб-офицеры или же были назначены, хотя и временно, вопреки их желанию, бывшие в ротах добровольцы – зауряд-врачи.

Энтузиазм в ротах был большой. Подпрапорщик Сербинов записал:

«Вечером командир роты поздравил нас с походом и высказал свою надежду, что, несмотря на тяжелое материальное положение роты, мы в боевой обстановке оправдаем себя в борьбе за Родину. Рота ответила громовым „ура“».

23 июня. «Утром (продолжение записок подпрапорщика Сербинова) рота была разбужена и роздана пища. Настроение приподнятое. Никто не спросил, почему нам не дали обмундирования и снаряжения и нет ни у кого ни одного патрона. Кухню пришлось оставить, т. к. не было колеса, да и лошадей тоже.

Около 8 час. утра раздалась команда – строиться! У выхода из здания стоял командир роты и рассматривал каждого выходящего бойца. Обратил внимание на капитана в дамских туфлях. Его сделали „гренадером“. Да и я имел вид не лучший: сапоги, штатский костюм, винтовка без штыка и ремня, без головного убора и… никаких вещей.

Рота выстроилась. Раздалась команда: смирно! Еще командирское слово и рота тронулась, запев:

Смело мы в бой пойдем

За Русь Святую…

На тротуарах стояли толпы народа. Женщины плакали и давали нам разные подарки: белье, носки… Из магазинов также спешно выносили все…»

Полк выступал по-батальонно. Путь шел через станицу Кривянскую и далее на станицу Манычскую. Кривянская встречала проходившие батальоны молоком, хлебом, разными продуктами питания. За ней началась безбрежная, совершенно голая равнина и только, оглядываясь вправо и назад, видна была возвышенность, тянувшаяся от Новочеркасска на юг к Ростову, покрытая садами, и Новочеркасск с его златоглавым собором.

Солнце поднялось и стало припекать, обжигая лица: появилась жажда. От земли шло испарение. Всего лишь накануне марковцы из тенистого Александровского сада любовались этой голой степью: теперь они ее ощущали всем организмом. Было несколько легких солнечных ударов. Ha одном из привалов у какой-то речки, поросшей камышами, соблазнились купаньем, но не освежились, а лишь вымазались, не доставив удовольствия ни себе, ни лягушкам, перепуганным неожиданным для них нашествием.

Во второй половине дня, пройдя около 30 верст, батальоны подходили к Дону и немедленно начинали переправу на пароходе. С высокого правого берега реки станица Манычская была видна как на ладони, широко раскинувшаяся по его низкому, левому берегу, вся утопавшая в зелени и манящая к себе истомленных жарой. Переправившиеся части немедленно разводились по квартирам. Люди сбрасывали с себя все и, столпившись у колодцев, обливали друг друга холодной водой и с жадностью пили принесенное казачками в ведрах молоко. А часа через два казачки уже звали есть, выставив на столы яичницы, вареники, хлеб, масло и даже вареную и жареную птицу. Не было аппетита приступать к еде, но аппетит пришел.

Заночевать в станице посчастливилось лишь 3-му и 2-му батальонам, а 1-й, отдохнув в ней около трех часов, посаженный на подводы, уже наступившей ночью, продолжал поход в станицу Кагальницкую, до которой было 40 верст. Ехали переменным аллюром. Тряска основательная.

Не доезжая до станицы верст десять, батальон проехал мимо таборов людей. Это – жители станицы: старики, дети, женщины. Сотни подвод.

– Спешите, господа, спешите, – говорил священник, – красные у самой станицы.

24 июня, утром, батальон подъехал к станице. Ему была объяснена обстановка и дана задача: сменить на западной окраине казаков и оборонять станицу. В роты были выданы недостающие штыки и по 2 ящика патронов, т. е. по 1–2 обоймы на человека, и притом сказано: «Патроны беречь, т. к. их больше нет».

Смена прошла спокойно и батальон расположился в тех ямах, которые были вырыты казаками. Обрадованные казаки, уходя, даже поделились своими запасами патронов. С рассветом артиллерия противника приветствовала марковцев довольно метким огнем. Одна граната ударила в землю перед ямой, занятой тремя офицерами, и, не взорвавшись, очутилась среди них. Ее осторожно выкатили в сторону.

Красные занимали позиции верстах в 2 от станицы за выгоном, шагов в 500 шириной и за полем ячменя, шириной чуть ли не в версту, по легкой, холмистой и голой возвышенности, пересекающей большую и широкую лощину р. Кагальник, протекавшей вдоль ее северного края. Позиция в тактическом отношении – отличная, с укрытым холмами тылом и дорогой, ведущей к ст. Каялы.

Свежевырытые и весьма густые окопы красных тянулись далеко влево, поднимаясь на высокий южный край лощины, и их конца видно не было. Судя по ним, силы красных на видимом участке исчислялись тысячи в две бойцов с массой пулеметов. Артиллерия красных стреляла с четырех позиций, что допускало наличие уже 8 орудий. Замечен был и бронеавтомобиль. Впечатление – красные скорее склонны к обороне, чем к наступлению. Ночью охранение 1-го батальона местами вело перестрелку с партиями противника, выдвигавшимися вперед по полю ячменя.

Вся местность к северу от р. Кагальник наблюдалась лишь конными разъездами с обеих сторон. Объяснялось это близостью ст. Батайск, зоны немецкой оккупации.

Утром этого дня 3-й батальон, также на повозках, выступил из Манычской в Кагальницкую. В пути его обогнал командир полка, полковник Тимановский. Вечером батальон был на месте назначения и расположился по квартирам. Почти все дома были оставлены жителями, и чинам его пришлось самим заниматься приготовлением пищи, что не представляло особых забот: в домах было все. На каждую роту выдано по 2 ящика патронов.

На следующий день, 25 июня, полку дана задача: отбросить противника от станицы. Атакует 3-й Офицерский батальон, с поддержкой и обеспечением левого фланга первым. 2-й батальон должен подойти к началу боя и составить полковой резерв.

Батальону офицеров предстоял серьезный экзамен и он уснул далеко не крепким сном.

Бой у Кагальницкой

25 июня. Перед рассветом 3-й батальон разбужен и поротно идет на передний фас для смены 1-го батальона. Смена происходит без всякой помехи со стороны противника. 1-й батальон уходит на левый фланг 3-го. Светает. Справа налево разворачиваются 7-я, 8-я и 9-я роты, на интервалы в 4–5 шагов между бойцами. 7-я рота своим правым флангом упирается в р. Кагальник. В цепь рассыпаются все взводы рот. В батальоне резервов нет.

Совершенно светло. Ротам даются направления. 7-я по обе стороны дороги на ст. Каял; левее ее, 8-й роте – на выдвинутую вперед ключевую позицию противника, ясно обозначенную курганчиками. 9-я еще левее.

Роты готовы, но… задержка. Оказывается, не прибыл взвод орудий. Наконец, раздались команды: «Господа офицеры! В атаку вперед!» – скомандовал командир 9-й роты, полковник Блейш, молодой, стройный, подав сигнал своей шашкой. В центре – полковник Попов, командир 8-й роты, пожилой, грузный, но полный энергии, скомандовал: «Рота вперед!» – и сам пошел впереди нее. Командир 7-й роты, полковник Б., «заболел» и роту повел полковник Ценат, георгиевский кавалер, суховатый, спокойный: «Господа офицеры! С Богом – вперед!» За цепями роты пошел командир батальона, полковник Паркенич, пожилой, ничем не выделяющийся, разве только своим одеянием – самого простого солдата. За ротами, на некотором удалении, – реденькая цепь санитаров.

750 офицеров, длинной, почти выравненной цепью, спокойно и уверенно шли по открытому выгону на глазах противника. Но тот молчал. Цепь вошла в поле ячменя и проходит почти половину его ширины, при том же молчании противника. Но вот заговорила беглым огнем артиллерия красных. Ее снаряды рвутся по всей длине офицерской цепи и с поразительной точностью. Офицеры без остановки продолжают идти и с тем же равнением. Падают первые жертвы.

Когда офицеры подошли приблизительно на 800 шагов к позиции красных, сразу заговорили их пулеметы и винтовки. Потери резко увеличились, но огонь не остановил офицеров. Падает с оторванной осколком снаряда рукой полковник Ценат. К нему подбегают ближайшие офицеры. «Господа офицеры! Прошу – вперед!» – говорит он, встает, но пройдя с десяток шагов, снова падает. (Полковника Цената после боя нашли на этом месте. Он умер от потери крови.) Падает, сраженный пулей, полковник Попов, а вскоре и его заместитель, подполковник Шанинский. Но офицеры идут. До противника остается 600… 500 шагов. Они еще в поле ячменя.

Но кончается ячмень. Впереди 300–400 шагов голого подъема до линии, извергающей адский огонь. Видны головы красных. Стоят их командиры, кричащие: «По офицерской банде – бей!» Офицеры невольно залегли и открыли огонь по красным командирам…

На левом фланге 3-го батальона роты 1-го батальона наступают небольшими уступами одна за другой, причем правый фланг его 1-й роты сразу же вышел на линию 3-го батальона.

«Огонь был адский. И на германском фронте не приходилось видеть и слышать ничего подобного. Вся масса пулеметов и винтовок стреляла по 3-му батальону. И мы, невольно, почти бегом, бросились вперед, чтобы выйти на линию 3-го батальона и поддержать его», – записал один из участников.

И вот только в этот критический момент, как бы желая искупить свою вину за опоздание, карьером, обгоняя цепи рот 1-го батальона, вылетает артиллерийский взвод и становится на позицию в каких-нибудь 1000 шагах от красных. Но открыть огня ему не удалось: в цепи 9-й роты своим могучим баритоном поручик Погорлецкий запел: «Смело мы в бой пойдем». Подхватили пение ближайшие офицеры, но на короткий момент – неслось уже «ура» всего 3-го батальона, а за ним и 1-го.

Один за другим замолкли пулеметы красных… Упорно дрался противник, но был принужден бежать, и все поле покрылось его массой. Огрызнулись картечным огнем их батареи, но, попав под ружейный огонь, стали сниматься с позиций, потеряв одно орудие. Спасли бегущих красных их два бронеавтомобиля, но и те скоро стали отходить, будучи обстреляны артиллерийским взводом. Один из них был подбит.

Преследование красных по приказанию остановлено. Но это приказание не дошло до 7-й и части 8-й рот. Они быстро шли вперед и, только дойдя до хутора, верстах в 8 от станицы, остановились, подвергшись нападению красного бронеавтомобиля, одной пулеметной очередью выведшего из строя сразу 6 офицеров. Влево, где водворилась уже тишина, они не имели зрительной связи. Послали связь и донесение.

Темнело. Незаметно прошел целый день, день непрерывного, отчаянного боя. Вскоре, уже в полной темноте, из Кагальницкой к хутору подъехала большая колонна подвод с приказанием: немедленно ехать в станицу. Приехав, ротам не пришлось даже сгрузиться с подвод: полк на подводах куда-то трогался.

* * *

Перевязочный пункт, станичная школа, был переполнен ранеными, и пришлось занимать соседние здания. Во 2-й половине дня, только после того как красные были сбиты с позиций и по полю наступления не несся рой пуль и снарядов, смогли выехать для сбора тяжелораненных санитарные подводы. До позднего времени шли поиски раненых на поле ячменя. Целыми подводами увозились и убитые.

Тяжела и утомительна была работа медицинского и санитарного персоналов всего полка. (В 3-м батальоне половина санитаров переранена и убита.) Они работали и всю ночь. Раненых нужно не только перевязать, но и напоить и накормить. Их нужно было отправлять в Новочеркасск. Убитых похоронить. Великой благодарностью отвечали пострадавшие за жертвенную энергию и сердечное участие сестер милосердия, во главе со старшей сестрой – Полиной Гавриловной. Закончив свое дело только на утро следующего дня, они, не отдохнув, должны были отправиться нагонять полк.

Потери огромны. У главного участника боя – 3-го батальона:

в 7-й роте – до 60 офицеров, из них около 15 убитых;

в 8-й роте – свыше 200, при 40 убитых;

в 9-й роте – до 45, при 10 убитых.

В 1-м батальоне одна только рота генерала Маркова потеряла до 50 человек, из которых 4 убитых.

Общие потери в двух батальонах достигали 400 чел., из них около 80 убитыми. Несколько тяжело раненых умерли в станице и в Новочеркасске.

Ряд больших братских могил появился на кладбище станицы Кагальницкая.

* * *

Полк выполнил свою задачу. Он понес потери пропорционально к численности, хотя и большие, нежели противник, однако нанес ему потрясающий моральный удар, сказавшийся в последующее время. Разгрома противника не произошло только потому, что было остановлено преследование. Захвачено одно орудие, свыше 10 пулеметов и небольшое число пленных.

«Экзамен» Офицерский батальон, по признанию «старых» марковцев, выдержал блестяще.

26 июня. Всю ночь и день около 200 повозок с 8 бойцами на каждой катили по степи, растянувшись на многие версты. Утомленные бессонной ночью, боем, безжалостно жгущим солнцем, они спали, не чувствуя неудобств на трясших их подводах. На остановках слезали и засыпали на земле. Они не замечали, что их лица до неузнаваемости покрылись толстым слоем пыли; не интересовались, какие населенные пункты они проезжали; их совершенно не беспокоили одно время недалеко рвущиеся снаряды.

27 июня. Так тряслись они и вторую ночь и второй день. Мучил уже сильный голод, не говоря о жажде. Ели и пили все, что попадалось без разбора: воду, молоко, незрелые фрукты, ягоды шелковицы; в ничтожном количестве хлеб, сало… Стали страдать расстройством желудка.

Наконец, около 17 час. колонна втянулась в какое-то село и остановилась. «Слезай! – раздались крики. – Приехали!» И через короткое время роты были разведены по квартирам, и скоро, едва освежившись и подкрепившись тем, что дали хозяева, люди уснули.

28 июня. Тяжелое пробуждение, но бодрость и силы быстро восстанавливались, тем более что на столах стояла уже обильная пища.

Первый вопрос всех: «Где мы?» Название села Горькая Балка ничего не говорило, но, узнав, что полк присоединился к армии, оживились и обрадовались и особенно, когда было объявлено, что после обеда генерал Деникин сделает смотр полку.

Полк выстроился развернутым фронтом в колоннах поротно, имея на правом фланге 3-й батальон. Командир полка, полковник Тимановский, обошел полк.

– Полк смирно! – скомандовал он.

– Полковник Кутепов – начальник нашей дивизии… – передали в ротах. Его знали лишь участники 1-го Кубанского похода.

С орденом Св. Георгия на груди и Георгиевским оружием, на что прежде всего обратили внимание «молодые» марковцы, он легкой походкой обошел полк и энергичным голосом поздоровался с ним. Впечатление он произвел отличное.

– Равняйсь! – снова раздалась команда полковника Тимановского.

– Полк смирно! Слушай на караул!

– Генерал Деникин! – передалось по рядам. К полку подходила группа: генерал Деникин, генерал Романовский и др. Взоры всех обращены на вождя. Большинство его видело в первый раз. На его шее и груди блистали эмалью и золотом ордена Св. Георгия…

Генерал Деникин громким, слегка хрипловатым голосом поздоровался с полком и стал медленно проходить перед его фронтом, обращаясь со словами благодарности от имени национальной России к каждой роте в отдельности.

Перед 8-й ротой он задержался. Перед ним стояла офицерская рота в 28 человек. Это все, что осталось от нее. В глазах генерала Деникина появилась глубокая скорбь.

– Благодарю вас! – с трудом произнес он. Обойдя роты, генерал Деникин обратился ко всему полку. Он сказал, что минувший бой, проведенный марковцами с полным успехом, теперь дает армии возможность, без опасения за свой тыл, продолжать наступление. Что в успехе он не сомневается, что неизбежные потери будут восполняться притоком сильных духом новых добровольцев, что к армии массой присоединяются кубанские казаки и что Добровольческая армия выполнит взятый на себя великий и святой долг перед Родиной.

Громким «ура» ответил вождю 1-й Офицерский генерала Маркова полк.

После этого роты с песнями направились по квартирам, проходя мимо генерала Деникина. Настроение у всех было превосходное. Генерал Деникин произвел сильное и восторженное впечатление и вызвал к себе глубокое чувство преданности и доверия. То, что армия совершила за две недели своими малыми силами, проведя ряд рискованных маневров и продвинувшись на сотню верст в глубь расположения противника – дело воли, расчета и дерзания генерала Деникина.

В 3-м батальоне велись оживленные разговоры о первом для него бое у Кагальницкой. Но не успех боя восхищал всех его участников, а дисциплина и мощь офицерских рот, когда каждый офицер на своем месте выполнял поставленную ему задачу, без того чтобы им руководили, его вели. В этом бою никакое руководство было невозможно. Сплоченность и крепость, до сего времени подразумевавшиеся теоретически, стали утверждены практически.

29 июня. В 8-ю роту влито пополнение около ста кубанцев. День прошел спокойно, и только вечером было получено извещение: ночью выступление. Судя по тому, что на площади стали собираться подводы, решили: «Едем!»

Мало кто смог заснуть. Естественно, обсуждался вопрос – куда двинемся? Исходили из представления, что переходит в наступление вся армия и, если так, то цель ясна – ст. Тихорецкая, взятие которой нарушит железнодорожную и телефонную связь в расположении противника и разобщит его силы. Успех будет огромный. Но не окажется ли армия под ударом по меньшей мере с трех сторон: севера, запада и юга? Операция рискованная. Однако, имея более слабые силы, чем противник, должны рисковать. Генерал Деникин на это пойдет; он учтет все. Так рассуждали «ротные стратеги».

30 июня. В час ночи полк был поднят. Ночь совершенно темная; ничего не видно и в 10 шагах. Батальоны погрузились на подводы и тронулись по разным направлениям. По колоннам передают: «не отставать!»

При выезде из села голову 3-го батальона пересекла колонна кавалерии и, когда она прошла, оказалось, что штаб батальона с проводниками и командиры рот, бывшие с ним, исчезли из вида. В голове всего батальона был помощник командира головной, 7-й роты. Ждать нельзя, и он повел батальон прямо по дороге. Ночь была так же абсолютно тиха, как и темна. «Вперед!»

Так ехали долго, пока не забрезжил рассвет и пока впереди не показались всадники, оказавшиеся казачьим постом, стоявшим всего лишь в 2 верстах от станицы Кальниболоцкой, занимаемой красными. Пост никаких подвод не видел.

Послав казаков вправо и влево, капитан, ведший колонну, с волнением ожидал их возвращения. А в это время не так далеко влево началась стрельба.

Вскоре вернулся казак, ездивший вправо, с сообщением, что там стоят подводы и офицеры обеспокоены какой-то пропавшей колонной на подводах. Это был штаб 3-го батальона. Все оказалось благополучно и даже не было потеряно время, в которое назначено начало наступления на станицу.

Перейдя в наступление, когда уже поднялось солнце, батальон видел, как вправо от него, уже по ту сторону большой, пологой балки, лавы кавалерии шли в атаку, как блистали на солнце клинки казачьих шашек. Там шли части дивизии генерала Эрдели. Марковцы вошли в станицу, почти не встретив сопротивления. Серьезное сопротивление пришлось сломить Кубанскому стрелковому полку, наступавшему левее.

Чины Офицерского батальона заинтересовались результатами атаки кавалерии, виденной ими издали. Кое-кто сходил на те места, видели «результаты» и рассказывали о них с содроганием.

Ожидалось дальнейшее наступление, но полк был разведен по квартирам. Теперь уже все уверены – будем брать ст. Тихорецкую, и готовились не без тревоги, ожидая упорного боя. До станции оставалось 30 верст.

Наступление на станцию Тихорецкая

1 июля. Ранним утром армия перешла в наступление: 1-я дивизия на правом фланге, 3-я в центре, вдоль железной дороги, 2-я – на левом. Гремела орудийная стрельба в районе железной дороги.

В 1-й дивизии в передовой линии Кубанский стрелковый полк с батареей, полк побатальонно на подводах следовал за ним. Он – во главе армии. Кубанцы быстро идут вперед, выбивая красных из Ново-Романовских хуторов. Во второй половине дня они подошли к станице Тихорецкой, в 8 верстах от станции. Здесь они встретили упорное сопротивление противника, поддержанного двумя бронеавтомобилями. Был момент неустойки на их левом фланге. Туда на подводах подъехал 3-й батальон марковцев, развернулся и перешел в наступление, но серьезного столкновения с противником у него не произошло: слева перед его фронтом пролетел бронеавтомобиль «Верный», принудивший красных бежать в станицу. Следовавшие за ним кубанцы и 3-й батальон вошли в станицу, не встретив уже никакого сопротивления. Вскочившие первыми в станицу конные разведчики 1-го батальона захватили штаб красных, руководивший ее обороной. Время – около 15 час.

Немедленно была произведена перегруппировка частей 1-й дивизии для атаки станции: Кубанский стрелковый полк стал на левом фланге и должен атаковать станцию вправо от большой дороги. С ним батарея. Генерала Маркова полк – прямее на некотором интервале, для атаки северной части станции и поселка перед ней, имея один батальон выдвинутым к северу, для охвата станции.

В 17 час. началось наступление. Цепи марковцев шли по высокой, выше роста человека, пшенице. Где позиции противника, видно не было. Не доходя полутора верст до станции, пшеница оказалась скошенной и, едва цепи вышли на эту полосу, как по ним был открыт убийственный огонь. Цепи рванулись вперед, смяли красных, взяли пленных, но вынуждены были остановиться: на их правом фланге стояли два красных бронеавтомобиля, а впереди голый выгон и вторая линия окопов красных, откуда неслась стрельба. Но что-то происходило на левом фланге у кубанцев. Там, помимо того, что шел, судя по стрельбе, отчаянный бой, оттуда летели пули почти в тыл левофланговому 2-му батальону марковцев.

В это время начало темнеть, и отпадала последняя возможность, хоть и на незначительное расстояние, наблюдения. И совершенно неожиданно для 2-го батальона по нему была открыта стрельба с тыла, куда только что отводились пленные.

В цепи батальона оказался полковник Тимановский.

«Он показался нам каким-то великаном-рыцарем, – записал подпрапорщик Сербинов. – Он спокойно приказал нашей лежащей цепи рассчитаться на „первый-второй“ и скомандовал: „Вторые номера встать! Кругом! Вперед!“»

Перед идущей назад цепью вторых номеров оказались толпы красных. Их смяли штыковым ударом, никого не беря в плен. Но в высокую пшеницу, откуда неслись крики: «Товарищи, сюда! За мной!» и слышно было движение многих людей, цепь не вошла.

А тем временем красные, выйдя на полевую дорогу, ведущую на станцию, повернули по ней. Эта дорога шла между участками 2-го и 3-го батальонов, которые и заметили бегущие к станции толпы красных. Под перекрестным огнем эти толпы полегли на ней, и лишь какой-то части их удалость достичь станции.

Бой у станции стихал, а марковцы продолжали лежать в цепях не более как в версте перед ней. Что происходит – никто не мог себе представить. Полковник Тимановский куда-то уехал. И только через короткое время было получено приказание: батальонам сосредоточенно оставаться на месте, выслать разведчиков и – особое внимание за правым флангом.

Донесения разведчиков говорили: бронеавтомобили красных, висевшие на правом фланге, ушли; красные оставили свою позицию перед станцией; в станционном поселке, на его восточной окраине, не обнаружено противника; и, наконец, – в районе вокзала встречены разведчики 2-го Офицерского полка.

Но и на эти донесения следовало приказание: оставаться на месте. Недоумение! Вообще какой-то странный бой.

Такое же чувство испытывали и бойцы 1-го батальона, не видевшие перед собой противника, обеспечивая правый фланг всей операции. Батальон выступил из станицы Тихорецкой по дороге, обсаженной редкими вербами, через какие-то гати. Влево, очень близко, за буграми, начался бой, но он стих раньше, чей батальон без выстрела вышел на полотно железной дороги в версте севернее станции. Батальон оседлал железную дорогу фронтом на север и завернул фланги на запад и в то же время выставил караулы на восток и на юг. Такое построение действовало на нервы. Одиночные выстрелы раздавались кругом. Но бой уже стих. Никто не знал, что же произошло. Все сгорали от любопытства.

2 июля. И только утром полк генерала Маркова перешел и стал на квартиры на северо-восточной окраине поселка станции, а Кубанский стрелковый полк – на северо-западной.

Поселок и станция Тихорецкая, видимо, были забиты войсками красных, т. к. решительно всюду оставались их следы. Это подтверждали и жители. На железнодорожных путях красными были оставлены три бронепоезда и много составов, порожних и нагруженных военным имуществом, десятками орудий, ящиками с патронами и снарядами, даже один аэроплан. Повсюду валялись трупы убитых красноармейцев.

Странным и непонятным казался для всех минувший бой. Постепенно выяснились его подробности. 3-я дивизия наступала по обе стороны железной дороги, 2-я – левее ее, обходя станцию с запада, 1-я – с востока и, в сущности, в лоб противнику. Жестокое сопротивление встретил Кубанский стрелковый полк. Он ударом в штыки ворвался в окопы красных, но те, с поддержкой своих бронеавтомобилей, контратаковали, также в штыки. Кубанцы подались назад. Им на помощь пришел эскадрон 2-го конного Офицерского полка и бронеавтомобиль, но и это не сломило сопротивления красных. И только то, что части 3-й дивизии влево от кубанцев прорвались на станцию и оказались в тылу у красных, заставило последних отходить, но не к станции, а в сторону. Это они оказались в тылу у взявших первую линию их обороны марковцев. Сотни заколотых красных остались лежать у своих окопов.

Как и Кубанские стрелки, отлично действовала с ними 1-я батарея. Командир стрелков несколько раз благодарил ее и в отдельности 4-е орудие поручика Боголюбского, уничтожившее бронеавтомобиль красных.

«Если принято утверждать, что исход боя зависит иногда от самой незначительной боевой единицы, или даже от маленькой группы, то этой группой в настоящем бою явилось 4-е орудие», – сказал он.

Большие потери понесли стрелки, но у марковцев они не превышали 40 человек.

* * *

При наступлении на ст. Тихорецкая 1-я Инженерная рота оставалась в тылу армии и ее задачей было немедленное исправление железнодорожного пути, установление телеграфного и телефонного сообщения и обеспечение тыла.

Вечером первого же дня на ст. Тихорецкая из Торговой прибыл эшелон с добровольцами на пополнение армии. 87 офицеров было назначено в полк генерала Маркова.

– Господа офицеры! – обратился к ним полковник Тимановский, – я могу сказать вам только одно: вы будете служить в 1-м Офицерском генерала Маркова полку, в его 8-й роте, и это должно говорить вам о многом. Желаю вам всего наилучшего!

Наконец-то в Тихорецкой все роты обзавелись трофейными походными кухнями, необходимыми хозяйственными повозками и лошадьми к ним. Кухни задымили и в определенные часы развозили по своим частям пищу.

В Тихорецкой же 1-я отдельная батарея развернулась в дивизион, получив 3 орудия и сформировав 2-ю батарею, одно орудие которой было поставлено на железнодорожную платформу для борьбы на железных дорогах.

Наступление в тыл армии Сорокина

От ст. Тихорецкая Добровольческая армия начала наступление по трем направлениям: 1-й дивизией на север, в тыл Сорокинской армии, 2-й – на юг, в направлении на ст. Кавказская, и 3-й – на запад, в направлении на г. Екатеринодар. Дивизии расходились, чтобы самостоятельно выполнять свои задачи.

Весьма трудная задача легла на l-ю дивизию: если не заставить, то принудить армию Сорокина в 30 000 бойцов, которой не коснулись последние бои и лишь лично испытавшую силу Офицерского полка у Кагальницкой, оставить занимаемый ею район. Дивизии, наносящей удар в тыл, должны содействовать: бригада генерала Покровского справа и дивизия генерала Эрдели слева.

3 июля. Генерала Маркова и Кубанский стрелковый полки по железной дороге переехали и расположились в станице Новолеушковская.

4 июля полки пешим порядком выступили далее на север. В пути их застал ливень с сильнейшим ветром. Стало темно как ночью. Вода била в лицо и заставила людей и лошадей повернуться к ней спиной и крупами. Мгновенно все промокли до нитки и стояли по колено в воде. Так продолжалось минут десять. Туча пронеслась, и снова засияло жаркое солнце. Но дальнейший путь по черноземной грязи был уже труден.

К вечеру полки с боем заняли обе станции: Сосыка и станицу Павловскую.

5 июля. Марковский полк стоял на позиции, седлая железную дорогу на Ростов, имея свой резерв за правым флангом, т. к. вправо красные значительными силами занимали хутора и находились лишь под наблюдением 1-го Конного Офицерского полка, наконец присоединившегося к своей дивизии.

Неприятный случай произошел с 7-й офицерский ротой. Она занимала позицию по невысокому хребту, впереди которого, на склоне, в полях кукурузы залегли красные. Последние стреляли редким, но метким огнем. Несколько офицеров были ранены. Невидимость противника и его огонь настолько расстроили нервы офицеров, что они в какой-то момент вдруг не выдержали и бросились бежать, оставив даже своих раненых и орудие, ехавшее занять позицию и застрявшее в грязи. Но эта моральная неустойка продолжалась несколько минут. Офицеры быстро вернулись назад. А противник даже и не пытался выйти из кукурузы на хребет, на, казалось, лучшую для него тактическую позицию. Глубокое смущение пережили офицеры.

6 июля. Дивизия перешла в наступление: Кубанский стрелковый полк западнее железной дороги, с задачей занять в этот день станицу Михайловскую и близлежащие хутора. Полку генерала Маркова занять ст. Крыловскую и находившуюся более 10 верст восточнее ее станицу Екатериновскую.

Вдоль железной дороги повели наступление 1-й и 2-й батальоны с 3 орудиями.

3-й батальон с одним орудием пошел по дороге в северо-восточном направлении, ведущей к станице Екатериновской.

Во второй половине дня станица Михайловская и станица Крыловская были заняты, после чего 1-й батальон с одним орудием был направлен на станицу Екатериновскую, с целью содействовать 3-му батальону во взятии этой станицы. Полк оказался растянувшимся на 10 верст фронта.

Перед 1-м батальоном противник отходил без сопротивления. Впереди шла 1-я рота. Она вышла на гребень, и перед ней открылась картина: узкий мостик через небольшую речку, поросшую камышом; по обе стороны моста густая толпа до 2–3 тысяч красных; многочисленные всадники на этой стороне торопят переправляющихся; тут же сзади какие-то тачанки. На той стороне два орудия… Цепь роты залегла. Но кто-то крикнул: «Вперед! Ура!» и рота рванулась. В этот момент орудия красных открыли огонь прямой наводкой, ранив 6–8 человек, потом еще двух… откуда-то застрочили пулеметы, а конные, с криком: «Их мало!», поскакали с шашками на роту. Роту смело с гребня, как ветром. Но красные не преследовали.

А в это время правее повел наступление развернувшийся 3-й батальон, имея 8-ю и 9-ю роты в передовой линии, а 7-ю во второй, за правым флангом. Местность совершенно открытая, с легким подъемом, на гребне которого свежевырытые окопы с сидящим в них противником. Когда цепь подошла к противнику шагов на 1200, тот открыл сильнейший огонь. На гребне появились многочисленные тачанки с пулеметами. Пулеметный огонь был ужасен. Цепь залегла шагах в 500 от противника. Для поддержки своей пехоты вынеслось вперед орудие, но оно не смогло даже открыть огня, т. к. вся прислуга его была моментально переранена, а лошади перебиты.

Красные перешли в наступление. 8-я рота стала быстро отбегать. Остановить противника не смогла и атака эскадрона 1-го Офицерского конного полка на правом фланге батальона. Цепи красных уже дошли до оставленного орудия, но резервная 7-я рота, приняв на себя отступавшую 8-ю роту, задержала их.

– По тачанкам! – раздалась команда, и через короткое время тачанки мчались назад. Огонь пулеметов прекратился, но силен еще был ружейный огонь противника.

Не обращая внимания на огонь, вдоль цепи 9-й, а затем и 7-й рот проезжал мелкой рысью полковник Тимановский со своим полевым адъютантом, говоря одну только фразу:

– Господа офицеры! Спасти положение!

Офицерские роты перешли в атаку. За ними, за правым флангом, пришедшая в порядок 8-я рота. Красные стали отступать. Их попытка задержаться в своих окопах не имела успеха. Однако дальнейшее наступление на станицу было остановлено, хотя и не предвиделось сопротивление противника. Приказано оставаться на занятых участках и обратить серьезное внимание на правый фланг.

Наступила ночь. За 9-й ротой остановился бронеавтомобиль «Доброволец». Из него вышел полковник Тимановский, подошел к группе пулеметчиков и низко им поклонился, сказал: «Земной поклон от меня 9-й роте». Этот жест до слез растрогал офицеров. Если полковник Тимановский, вообще скупой на похвалы и благодарности, так поступил, то офицеры поняли, какой опасный и критический бой пришлось им перенести.

Потери полка за весь день 6 июля были громадны, особенно рот 3-го батальона. 7-я и 9-я роты потеряли около 50 человек каждая, 8-я около 100, т. е. половину своего состава. Сильно пострадала 4-я рота – 48 человек! В общей сложности полк потерял до 350 человек. Большие потери понесла и батарея – 8 человек и 9 лошадей.

7 июля. Ночь была чрезвычайно свежей, а для 1-го и 3-го батальонов кроме того без сна и пищи. Прошла она спокойно, а к утру приятное сообщение: станица Екатерининская оставлена противником. В колоннах батальоны вошли в станицу и расположились по квартирам.

В полдень в расположении рот появились ротные кухни. Напрасно офицеры – кашевары и артельщики кричали официальное: «Рота за обедом!»; напрасно затем они перешли на просьбу: «Господа, просим покорно откушать отличного супа из трофейной кухни! Сами готовили. Старались вовсю!» Никто на их зов не откликнулся, т. к. все до отвала и очень вкусно были накормлены радушными казачками. А вечером казаки приготовили марковцам сюрприз: пригласили на киносеанс, и т. к. уже было объявлено о ночевке в станице, те с радостью воспользовались этим приглашением.

2-й батальон с батальоном Кубанского стрелкового полка стояли на ст. Крыловской.

8 июля. Перед рассветом подъем и выступление «вперед». 1-я дивизия пошла тремя колоннами: первая – два батальона марковцев со взводом батареи, из станицы Екатерининской на хутор Зубова и далее на станицу Кисляковскую; средняя – батальон марковцев и батальон кубанцев, с другим взводом 1-й батареи, орудием 2-й батареи на железнодорожной платформе и приданной дивизии гаубицей 1-й отдельной тяжелой батареи, вдоль железной дороги на ст. Кисляковскую; левая – два батальона Кубанского стрелкового полка из станицы Михайловской, вдоль большой дороги, также на ст. Кисляковскую.

Для всех было очевидно: армия Сорокина находится в критическом положении. Она оттесняется к западу, лишается последнего участка Владикавказской железной дороги, и для нее остается единственная железная дорога, ведущая от ст. Кущевка на Екатеринодар, наперерез которой шла Конная дивизия генерала Эрдели.

Марковцы выступили бодро и уверенно. Еще один-два сильных удара, и армия Сорокина вынуждена будет поспешно отходить.

Правую колонну красные встретили упорным сопротивлением у хутора Зубова, но были сбиты и стали отходить к станице Кисляковской. Их преследовал один батальон, т. к. другой получил приказание форсированным маршем идти к ст. Кисляковская.

Средняя колонна лишь на полпути до ст. Кисляковская вступила в бой с красными, не оказавшими ей большого сопротивления. Но лихо и смело действовал их бронепоезд, тормозивший наступление, пока не был подбит снарядами. Он едва двигался, подавая тревожные свистки, и у семафора станции прямое попадание гаубичного снаряда в вагон со снарядами, произведшее страшный взрыв, прекратило его сопротивление. С потерей своего бронепоезда красные очистили станцию и остановились верстах в 3 за ней.

Левая колонна – два батальона Кубанского стрелкового полка, в это время подошла к станции несколько западнее ее, и наступление обеих колонн возобновилось. Однако красные, с подходом к ним новых сил, перешли в контрнаступление, направив более энергичный удар по левой колонне, с охватом ее левого фланга. Кубанцы стали подаваться назад. Ей в помощь высылается батарея кубанцев из средней колонны, но и это не изменяет положения: весь Кубанский стрелковый полк, несмотря на его упорное сопротивление, оттесняется к станции. Батальон марковцев, сдержавший красных вправо от железной дороги, вынужден загнуть свой левый фланг и занять им позицию вдоль железной дороги.

И вот в это время к расположению своего 2-го батальона подошел 3-й батальон, прошедший по жаре 10 верст менее чем в 2 часа.

Через короткое время со станции, находящейся в двух верстах, прискакал офицер с приказанием: «двум офицерским ротам (7-й и 9-й) бегом на станцию». Через 15 мин. роты были там и выстроились за зданием пакгауза. Бой шел близко. Носились пули, щелкая по зданиям. Офицеры тяжело дышали, хватая ртом воздух, а во рту давно у всех полная сушь до боли, до коликов. Все твердили одно слово: воды. Послали за водой.

– Смирно! Господа офицеры! – как-то не своим голосом скомандовал командир батальона, полковник Наркевич, хотя он не шел, а ехал верхом.

На платформу пакгауза быстро вышел полковник Кутепов, начальник дивизии, но… в этот момент к нему галопом подскакал офицер-кубанец и, не слезая с коня, что-то доложил ему. И сейчас же в ответ раздался громкий и резкий голос полковника Кутепова:

– Передайте командиру полка: больше ни шагу назад! Расстреляю всех, кто отойдет на станцию. Сообщите ему, что две офицерские роты идут для поддержки.

Офицер мгновенно ускакал, а полковник Кутепов, не поздоровавшись с ротами, отдав короткое приказание полковнику Наркевичу, ушел обратно. Роты немедленно двинулись, перешли линию железной дороги, пересекли улицу поселка, через дворы вышли в сады и огороды и залегли на окраине их. Впереди, шагах в 500, цепи кубанцев, стреляющие по противнику, до которого от последних также около 500 шагов. Красные лежат за копнами сжатого хлеба. К ним перебежками подходят резервные цепи. Готовится их атака.

Такое положение марковцы наблюдали несколько минут, как вдруг, левее, кубанцы поднялись и с криком «ура» бросились вперед. Моментально поднялась и вся их цепь. Красные встретили кубанцев сильным огнем и встали всей своей массой. Несколько критических моментов у красных и у кубанцев… Как-то мгновенно поднялись офицерские роты и стройной цепью пошли впереди. Они увидели, как поднялись и залегшие было кубанцы и как все они ринулись на красных.

Красные обратились в бегство. Не отставая от них, бежали за ними кубанцы, местами работали штыки, местами красные, собравшись в группы, вдруг останавливались и открывали стрельбу… Отличить, где кубанцы, где красные, было невозможно.

Офицерские роты прошли вперед не менее версты и значительно отстали от Кубанцев. Их поддержка была уже не нужна. Они остановились на поле, покрытом убитыми красными. Среди них было немало матросов. Несколько красных было найдено укрывшимися в копнах хлеба.

Через цепь офицеров проходили раненые кубанцы, и редко кто из них не улыбнулся, глядя на офицеров, а один бравый урядник, раненный в грудь, сказал: «Наша взяла! Когда нам сказали, что идут на помощь офицеры, откуда силы взялись? А было плохо…»

Скоро офицерские роты вернулись на станцию, а в сумерках пришел туда и Кубанский полк. Красные отошли далеко. Они после слабого сопротивления оставили станицу Кисляковскую, в которую батальон марковцев с юга и части генерала Покровского с востока вошли одновременно.

Тяжелые потери понесли кубанцы. Марковцы потеряли до 100 человек.

Вероятно, лучшие части армии Сорокина в этот день участвовали в бою и вынуждены были далеко отойти так, что с ними было утеряно соприкосновение. Пехотные полки 1-й дивизии могли спокойно отдохнуть ночь. Воды были выпито и вылито на умывание невероятное количество, но уснуть пришлось голодными. В небольшом станционном поселке продуктов питания нашлось весьма мало. И только ночью спящих людей разбудил знакомый крик: «За обедом!» – приехали кухни. Все вскочили моментально, и на этот раз кашевары не только были «удостоены» благодарности, но и похвалы «за усердие!».

9 июня. Перед рассветом – подъем, а через несколько минут и приказание: «Строиться!» Объявлена задача дивизии: занять станицу Кущевскую, и предупреждение о возможности тяжелого боя. С места, взяв сразу же форсированный шаг, дивизия в колонне двинулась вдоль железной дороги. 1-й батальон выступил из Кисляковской прямой дорогой на ту же Кущевку.

Рассветало. Полковник Кутепов со штабом оторвался от колонны и поскакал вперед. С ним и полковник Миончинский с батальонными разведчиками. Никаких признаков противника. Тишина.

Но вот впереди послышался какой-то гул… гул в воздухе, характерный, знакомый… «Аэроплан!» – сразу же определили все. «Та-у-бе! Та-у-бе!» – гудели моторы. И на небольшой высоте, над продолжавшей идти колонной, пролетели два аппарата с черными крестами на крыльях.

За весь поход добровольцы не вспоминали о немцах и вот – напоминание. Неприятное и тревожное: ведь дивизия идет против армии Сорокина, стоящей против немцев у Батайска: возможно, красные оставили свои позиции против них, отходят, а за ними следуют немцы и, как результат – неизбежность встречи с ними, и даже, может быть, столкновение. Эту мысль, однако, не развивали, но быстрый марш дивизии объяснили целью – занять Кущевку ранее немцев.

Никакого боя перед Кущевкой не произошло: красные ушли в западном направлении, вдоль Черноморской железной дороги, преследуемые частями генерала Покровского. На станции они оставили несколько эшелонов, груженных оружием, снаряжением, обувью, продовольствием.

Разъезды от дивизии, высланные на север от Кущевки, уже на территории Донской области, за речкой Ея и ее притоком – Куго-Ея, немцев не встретили, но встретились с разъездами Донских казаков от частей, следовавших за отступавшими красными. В нескольких верстах к северу от Кущевки подрывники дивизии разобрали полотно железной дороги и подорвали насыпь, как знак, что Добровольческая армия не желает иметь какой бы то ни было связи с германской армией.

Части дивизии сразу же были разведены по квартирам станицы. Всеобщая радость: и кубанцев станицы, и донцов близлежащих хуторов, и добровольцев. Марковцы радовались не только тому успешному выполнению поставленной их дивизии ответственной задаче, но и ее следствию – огромной помощью, оказанной Дону. Теперь устранена опасность для него на его южной границе. Теперь донцы могут снять отсюда свои части и направить их на другие свои фронты и пополнить свою армию людьми из освобожденного района.

10-11 июля. 1-я дивизия на полном отдыхе. Лишь железнодорожный взвод 1-й Инженерной роты под командой капитана Зайцева вступил в исполнение своих сложных обязанностей по налаживанию связи и сообщения на железнодорожной линии от Кущевки до Тихорецкой.

Однако «стратегические соображения» не оставляли в покое марковцев. Они побуждали их к необходимости продолжения преследования Сорокинской армии вплоть до полного ее уничтожения. Но успокоились на мысли: дивизия остается в Кущевке, чтобы не допустить немцев к продвижению на Кубань. Об отдыхе они думали меньше всего, да, в сущности, их не так уж и утомили последние бои. От ст. Тихорецкой за 7 дней они по прямому направлению проделали лишь до 20 верст. Благоприятствовала и погода. Правда, за этот период марковцы понесли большие потери: до 500 чел., т. е. до 35 процентов своего состава. Нужно пополнение, и полк его получил в количестве около 500 человек.

Пополнение состояло сплошь из кубанских казаков. Казаки были влиты во все роты и даже в чисто офицерские: 7-ю и 9-ю, составив в них четвертые, «казачьи» взводы. Теперь полк генерала Маркова почти на две трети состоял из кубанцев. На офицерах это отражалось в том смысле, что они чаще и глубже стали воспринимать казачьи обычаи, нравы и даже внешний облик. В дальнейших походах на остановках казаки обыкновенно собирались в круг, пели казачьи песни, танцевали «Наурскую», жарили шашлык… Воспринимали все это и офицеры. «Эх, Кубань, ты наша Родина, вековой наш богатырь», – стала их любимой песнью; «наурская» – любимым танцем, с кинжалом в руке и с похлопыванием в ладоши. На головах у марковцев все чаще стали появляться кубанки, на поясах кинжалы, а на плечах бурки, заменявшие шинели. Дружба между офицерами и казаками укреплялась и никогда не исключала огромного уважения казака к офицеру, как бы он молод ни был: казак в 30 лет назовет своего офицера в 19 лет – сынок, но всегда выполнит безропотно его приказания. Приятно было слышать обращения казаков:

– «Господин хорунжий! Господин есаул!» – подчеркивающие их признание офицеров за своих, казачьих.

Богатая, торговая, большая станица Кущевская приняла своих освободителей очень радушно. Марковская молодежь встречалась с учащейся молодежью, нашла развлечения и забавы: киносеансы, танцевальный вечер в театре… И как-то мимо проходили последствия большевистской власти: похороны и панихиды по убитым и расстрелянным большевиками. Даже не замечалась поставленная на площади станичного правления зловещая виселица, а затем и тела повешенных на ней врагов казачьих, среди которых был и офицер – подъесаул. Впрочем, марковцы такие картины наблюдали в пройденных ими станицах.

На екатеринодарском направлении

В дни стоянки 1-й дивизии в Кущевке расположение других дивизий было таково: 1-я Кубанская дивизия генерала Покровского, развернувшаяся из бригады, преследовала армию Сорокина и должна была очистить от красных район г. Ейска. 1-я конная генерала Эрдели висела на фланге армии Сорокина. 3-я пехотная, усиливавшаяся Солдатским пехотным полком, сформированным из пленных красноармейцев, наступала по екатеринодарскому направлению и 10 июля взяла станицу Кореновскую, в 60 верстах от станицы Тихорецкая. 2-я пехотная – 5 июля, пройдя до 60 верст, заняла ст. Кавказская, от которой развивала действия на г. Армавир, выставив заслоны в стороны Екатеринодара и Ставрополя. 8 июля Ставрополь был взят большим партизанским отрядом полковника Шкуро, пришедшего с юга и затем вошедшего в состав армии.

Таким образом фронт армии за неделю после взятия Тихорецкой растянулся до 250 верст, и силы ее, хотя и увеличившиеся до 20 000 бойцов, оказались разбросанными на этом фронте и всюду уступающими численности противника.

Для армии в это время ставилась единственная и главная задача: окончательно разбить армию Сорокина (до 30 000 чел.), для чего нужно было прежде всего не дать ей возможности отойти на Екатеринодар и там переправиться на южный берег р. Кубани. Итак, первая цель – взять Екатеринодар.

Но сил одной 3-й дивизии (до 3000 чел.) было для этого недостаточно. Город прикрывался отрядами красных в 10 000 человек, и, кроме того, при наступлении дивизия имела бы на своем левом фланге другие отряды красных, хотя и значительно меньшей численности, стоявших гарнизонами в станицах по линии железной дороги Екатеринодар – Кавказская. Поэтому на екатеринодарское направление направлялась и освободившаяся 1-я дивизия.

Однако угроза перешедших в наступление красных на г. Ставрополь заставила направить туда Кубанский стрелковый полк с 2 орудиями, который 12 июля по железной дороге выехал из Кущевки. После него сразу же стал грузиться генерала Маркова полк с двумя орудиями, для переезда на екатеринодарское направление. Конные части отправились туда походным порядком.

13 июля. Марковцы поэшелонно прибывали на ст. Тихорецкая. Подъем у всех был огромный. Ехали с песнями. Когда под колесами вагонов застучали стрелки станции, взоры всех направились на здание вокзала. Над ним развевался национальный флаг. Раздалось всеобщее «ура».

И вдруг на платформу вышел… жандарм. «Жандарм!» – раздались крики по вагонам. Перед восторженными взорами стоял он в полной форме – «старорежимный»… Величественно выглядел жандарм! Всего лишь с унтер-офицерскими нашивками на погонах, с медалями, с серебряным большим шевроном на рукаве и с аксельбантами на плече. Некоторые марковцы даже заметили небольшую деталь в его форме: аксельбанты были не красного, как раньше, цвета, а трехцветные; бело-сине-красные – деталь, которая также радовала. И стоял жандарм как символ величия России, порядка, спокойствия… и всей образцовой чистоты, которая теперь была на перроне и на вокзале, и в сквере, и во всем поселке.

Огромному, радостному и громкому возбуждению марковцев не было предела, и только предупреждение о соблюдении тишины, т. к. на соседней линии стоит поезд генерала Деникина, сдерживало их. Но и в этом предупреждении все почувствовали новое: штаб вождя не на седлах коней, как было до сего времени, а на более твердом основании и постоянном месте, что ясно говорило о большом успехе армии.

Переживаемые марковцами впечатления и настроения были чрезвычайно сильными, и свой новый поход, и тем более на Екатеринодар, они ждали с верой в полный успех. С наступлением ночи эшелоны тронулись.

14 июля, рано утром, полк поэшелонно прибывал на ст. Платнировка и немедленно выгрузился. Не так далеко, верстах в 4, у cт. Пластуновской, слышен был бой. Это 3-я дивизия выбивала красных из станицы и заняла ее.

После полудня полк с двумя орудиями и бронеавтомобилем выступил в юго-западном направлении, где красные выдвинулись, охватывая 3-ю дивизию с левого фланга. Полк сбил противника с двух позиций и занял переправу через р. Кочать, где и заночевал в поле.

15 июля. Утром он направился в станицу Динскую, занятую 3-й дивизией.

Резервному батальону полка пришлось проходить у Покровского женского монастыря. Его встретили духовенство и монашки с иконами и хоругвями. Бойцы прикладывались к кресту и святым иконам, получая благословение священника. Трогательно для них было видеть монашек, старых и молодых, у которых из глаз текли слезы радости, что пришел конец глумлениям и издевательствам большевиков над святой обителью и над ними. Глубоко запал в сердца марковцев этот момент, и они шли дальше с волнующим и возвышенным чувством сознания великой правды их дела: добиться силой оружия освобождения веры и Родины от гнета и насилия.

Придя в Динскую, полк сменил части 3-й дивизии, направившиеся вправо, с целью нанести удар в тыл Сорокинской армии, остановившейся в районе станицы Тимошевской.

В это время в командование 1-й дивизии вступил вернувшийся из секретной командировки в Москву генерал Казанович. Полковник Кутепов стал его помощником и заместителем.

Осталось всего лишь 25 верст до Екатеринодара. Марковцы не сомневались в том, что на следующий день они, сметя на своем пути все препятствия, будут в городе. Но… едва прошло часа 3–4 после смены 3-й дивизии, как последовало срочное приказание: резервному 3-му батальону, наиболее сильному офицерским составом, сменить на позициях 1-й и 2-й батальоны, а последним с одним орудием немедленно грузиться в железнодорожный состав. Через короткое время они тронулись в обратном направлении. С ними уехал командир полка и начальник дивизии. В Динской остался отряд под командой полковника Дорошевича: батальон марковцев с двумя орудиями и 2-й конный Офицерский полк.

Не сразу узнали марковцы, что произошло, но определенно предположили: в тылу неблагополучно. Несколько позднее узнали, что туда же повернула и вся 3-я дивизия.

Произошло следующее: армия Сорокина из района своего сосредоточения главной массой своих сил неожиданно устремилась на восток, отбросила части Конной дивизии и, пройдя 40 верст, заняла станицу Кореновскую и станцию Станичная. Она оказалась в 30 верстах в тылу 1-й и 3-й дивизий и в 55 верстах от ст. Тихорецкой. Дивизии были отрезаны в полном окружении, a ст. Тихорецкая совершенно не прикрытой, за отсутствием в резерве армии частей. Положение – чрезвычайно тяжелое.

В сумерках 1-й и 2-й батальоны прибыли на ст. Платнировская, в 10 верстах от Кореновской, выгрузились и, оставив две роты в резерве, выступили вдоль железной дороги в направлении последней. Пройдя 3–4 версты, они вошли в соприкосновение с противником и остановились в степи.

Ночь. Полковник Тимановский беспокоится за левый, северный, фланг своих батальонов. Туда должна выйти 3-я дивизия, но ее еще нет и придет она не раньше утра следующего дня. Поэтому он держит две роты в резерве. С рассветом он решил атаковать противника.

Бои у станицы Кореновской

16 июля. Едва стало светать, 1-й и 2-й батальоны перешли в наступление по обе стороны железной дороги. Сбив передовые части противника, они быстро шли вперед по полям скошенного хлеба и стоявшей на корню кукурузе. Шли вслепую, не видя расположения врага, применившегося к местности. Вдруг шквал пулеметного и ружейного огня, ударивший почти в упор, прижал их к земле. Очень метко по целям стали рваться снаряды красных орудий. Противника почти не видно, но силы его, судя по огню, огромны. Оставаться в таком положении нельзя: нужно атаковать.

С криком «ура» марковцы бросились в атаку. Неслись, не замечая своих потерь, не слыша клокота стрельбы. Местами дорвались до красных: штыковой бой, стрельба в упор по убегающим, преследование; местами залегли, не дойдя до красных, или будучи не в силах их преследовать, или остановленные контратакой.

Цепи наступающих марковцев раздробились. Выдвинувшиеся вперед цепочки оказались не только под фланговым, но и под огнем с тыла. Наступление остановилось. Всякое представление, где свои, где противник, потеряно. Оставалось оттянуть выдвинувшиеся части назад. Атака замерла, едва достигнув передней линии красных.

Было около 9-10 часов. Влево от марковцев разворачивалась 3-я дивизия, и полковник Тимановский направил в передовую линию одну из резервных рот.

Стрельба на фронте марковцев несколько стихла, но, как только слева, в нескольких верстах, загремели орудия и 3-я дивизия перешла в наступление, по цепям марковцев раздалась команда: «Вперед, в атаку!» Не на всех участках атакующие добрались до врага, но и там они сразу же встретили контратаки резервов красных. Красные переходят в общую атаку. Их отбивают, но не везде. Взводы, роты подаются назад, оставляя раненых.

5-ю роту обходят с фланга. Обход замечает ротная сестра Ксения. Она расставляет молодежь этой роты для парирования обхода; просит держаться некоторое время, чтобы вынести раненых. Но задержка короткая. Рота отходит. Отход роты видит командир батальона, подполковник Плохинский; он бежит к роте, но вместо своей цепи нарывается на красных и падает со штыковой раной в голову и другими штыковыми и пулевыми ранениями. Отход 5-й роты оголяет фланг 2-й. Фланговый взвод ее бросается в контратаку, сдерживает красных, но на короткое время. Рота отходит. Отходит 6-я, отходят все, оставляя раненых. Смелые выезды на платформе орудия с пулеметом лишь сдерживают напор врага.

Бой шел до конца дня, постепенно стихая. Красные теряли свой порыв н, наконец, остановились.

Снова неудача. Влево 3-я дивизия также не добилась успеха.

Наступила ночь. Оставив в охранении две роты, батальоны были отведены за речку Карпели, расположились в нескольких верстах восточнее станицы Платнировской.

Физическое состояние марковцев было чрезвычайно тяжелым. День боя под палящими лучами солнца, без воды, без еды. Подавлено в сильной степени и моральное состояние: неудачные атаки; десятки раненых, оставленных на поле боя, теперь занятого врагом; положение отрезанных от тыла; беспокойство за судьбу сотен раненых, наконец – свою. И в довершение всего – сильно поредевшие ряды рот; за день в двух батальонах выбыло из строя около 300 человек, т. е. почти треть состава. Все это угнетало, создавало неуверенность в завтрашнем дне. Нашлись и откровенно малодушные. Их «успокоили» строгим окликом.

Роздали пищу. Роздали патроны. Прошел слух, что подошли резервы. И действительно, в резерве оказались две сотни мобилизованных казаков станицы Платнировской.

Роты обошел полковник Тимановский. Он не скрывал, что положение хотя и очень тяжелое, но не безвыходное, и, кроме того, подойдут части от Тихорецкой и тогда противник будет сжат с двух сторон; опасаться его со стороны Екатеринодара не приходится, т. к. отряд полковник Дорошевича продолжает занимать Динскую.

Подпрапорщик Сербинов записал, что полковник Тимановский закончил свою беседу такими словами:

– Марковцы! Верьте мне, как я верю вам, и тогда мы с честью выйдем из трудного положения.

Да. Полковнику Тимановскому верили все, – заключал подпрапорщик Сербинов. Кто не знал своего полковника в папахе, поддевке, в очках, с баклажкой, с наганом и биноклем на груди? Все марковцы видели своего командира стоящим во время боев на кургане одного, как нерушимый памятник. Он не разрешал никому подниматься на курган. Он был суровый воин. Приказания его были тверды и коротки.

Сила воли огромная.

17 июля. Ввиду того что 1-я и 3-я дивизии не имели связи со штабом армии, генерал Казанович вступил в командование ими. Он приказал с рассветом снова атаковать в тех же направлениях, как и накануне.

Марковские батальоны опять развернулись по обе стороны железной дороги, и цепи их пошли вперед, сразу же взяв быстрый шаг, вызванный отчаянной решимостью всех или разбить противника и пробиться, или…

Красные открыли сильный артиллерийский, а затем пулеметный и ружейный огонь. Цепи ускорили свой шаг и бегом бросилась в атаку. Красные не выдержали и стали отходить. Отчаянно дрались их пулеметчики: пулеметы на тачанках, прикрываясь полями кукурузы, поливали очередями марковцев.

Бой шел уже на той полосе, где накануне, при отходе, были оставлены раненые и убитые. Здесь находили их лежащими раздетыми, обезображенными, иных с отрубленными головами, иных лежащими сожженными в пепле кукурузы… Первопоходницу прапорщика Пылаеву Юлию нашли зверски добитой и полуобнаженной в неглубоком колодце. Но в кукурузе находили и незамеченных красными раненых. В одном месте – сразу трех наших добровольцев 5-й роты. Они плакали… их первые слова были: «нас бросили…», слова тяжкого упрека. Один из юношей остался жив чудом: его обнаружил красный и со страшными ругательствами и направленным на него штыком подошел к нему и… прошел мимо.

При виде таких картин марковцами овладела злоба: не щадили и они врага. Но враг отходил в сравнительном порядке и дрался упорно, а когда к нему подошли резервы, перешел в контрнаступление. Остановить его не удалось, и марковцы стали отходить. Порыв красных несколько сдержали отставшие при движении вперед от передовых цепей пулеметы. Но не остановили. Пулеметы пришлось бросить. А тут, на правом фланге полка, угрожающе повисла кавалерия красных. Тщетно оказывает помощь единственное орудие с пулеметом с железнодорожной платформы. Марковцы отходят и опять оставляют своих раненых.

Бросаются в бой последние резервы: рота марковцев, перевезенная на платформах, которая заняла позицию поперек полотна железной дороги, с генералом Казановичем на тендере паровоза, и полковник Тимановский с двумя сотнями казаков. И вот…

«В кукурузе нельзя было видеть ни своих, ни противника, – записал один из чинов роты резерва, – ни зрительной связи, ни ориентации… Мы ничего ие понимали в обстановке, в которую попали, и когда роты, находившиеся правее, стали отступать, мы наугад двинулись в полоборота направо. Появление нашей сильной и густой цепи произвело на красных большое впечатление. Они остановились, ротой стали подаваться назад, преследуемые нами и соседними ротами».

На другом фланге полка, с подходом двух сотен с полковником Тимановским, отступавшие марковцы сразу же повернули и с казаками бросились в контратаку. Двести шагов, разделявших противников, быстро сократились до нуля… до штыков и… красные не выдержали. Но не было уже больше сил… Цепи залегли. Бой стал стихать. Видимо, выдохлись и красные, остановившиеся шагах в тысяче. Солнце печет безжалостно. Время – приблизительно полдень.

Со стороны Тихорецкой пролетел аэроплан и спустился у станицы Платнировской.

Около 16 час. в тылу у красных послышалась артиллерийская стрельба, и все заметили волнение в их цепях. «Подошли наши резервы!» Марковцы инстинктивно встали. Красные открыли нервный огонь. А вскоре приказание: «В атаку». Роты ринулись в 4-ю атаку.

Открыв бешеную стрельбу по наступающим, красные, однако, не подпустили их на близкое расстояние, а стали быстро отходить, теряя порядок, прикрываемые лишь своими пулеметами. Марковцы шли быстро, почти бегом, стреляя по пулеметам и по толпам красных. Они шли по полю версты 3–4, устланному убитыми и ранеными.

К началу ночи марковцы заняли cт. Станичная и вошли в южную окраину станицы Кореновской. Левее их в станицу вошла 3 дивизия, а с востока – Кубанский стрелковый полк с 5 орудиями 1-го арт. дивизиона, срочно вызванный из Ставрополя.

Красные отошли к северу от станицы Кореновской и остановились в нескольких верстах от нее. Против них заняла фронт 3-я дивизия, а правее, в хуторах Журавских – Кубанский стрелковый полк.

1-й и 2-й батальоны марковцев – в резерве на ст. Станичная, уставшие и измотавшиеся до крайности. Успешный выход из тяжелого положения их не особенно радовал: он стоил им огромных потерь – до 500 человек за 2 дня боя.

Среди убитых, кроме подполковника Плохинского, был и командующий другим батальоном ротмистр Дударев – оба славные сподвижники генерала Маркова по 1-му походу на Кубань, тогда командовавшие ротами. Потери в батальонах были отчасти восполнены влитыми в их ряды двумя сотнями кубанцев, принимавших участие в последних двух атаках.

18 июля. Несмотря на то, что армия Сорокина и была выбита из Кореновской с большими для нее потерями, она, пользуясь своей подавляющей численностью, снова перешла к активным действиям. Ее атаки против 3-й дивизии были отбиты, но она успешно продвигалась севернее, на фронте конной дивизии генерала Эрдели. Ею была взята станица Березанковская и снова создавалась угроза захода ее в тыл 1-й и 3-й дивизий. Ввиду такого положения 1-й и 2-й батальоны марковцев по железной дороге были переброшены на ст. Бейсуг, откуда они перешли в ближайшую станицу Новодевицкую.

* * *

Оставленный в станице Динской отряд полковника Дорошевича 16 и 17 июля провел в мелких стычках с красными, но 18 июля последние перешли в наступление. Целый день шел бой. 3-й батальон отбивался контратаками, брал пленных, но в конце концов вынужден был оставить станицу и отойти за речку Кочати. Среди пленных было немало китайцев, дравшихся, как они говорили, «за родную Кубань». Некоторым из них, как и немногим из пленных, посчастливилось: были взяты в роты. Утром следующего дня батальон готовился к наступлению, но около 22 час. он, собравшись в колонну, тронулся в станицу Пластуновскую. «Наступление на Екатеринодар сорвалось», – с грустью и тревогой говорили марковцы.

19 июля, утром, погрузившись в железнодорожный состав на ст. Пластуновская, батальон тронулся в направлении на Тихорецкую. Где были остальные батальоны полка и что с ними, никто не знал.

Проехав ст. Платнировскую, все почувствовали сильный, удушающий трупный запах и увидели по обе стороны железной дороги массу повсюду лежавших трупов. Бойцы 3-го батальона теперь могли представить себе, где и что было с их другими батальонами. Не их ли убитые валялись здесь? Эшелон остановился на ст. Станичная, и только тут узнали: все убитые и раненые марковцы подобраны. Невдалеке, за станицей Кореновская, слышался бой.

Простояв на станции часа три, эшелон как-то поспешно тронулся дальше: он должен срочно прибыть на ст. Выселки. Но едва он переехал мост и проехал выемку, места, памятные по 1-му Кубанскому походу, как все марковцы увидели большие цепи, приближающиеся к железной дороге, и перед ними жидкую лаву кавалерии и услышали ружейную стрельбу. Никаких сомнений в оценке положения ни у кого не было. Не проехал эшелон и половины расстояния до Выселок, как остановился: впереди красные уже были у самой железной дороги. Батальону приказано быстро высадиться. Но на спуск орудия, повозок и лошадей ушло немало времени, т. к. пришлось собирать и подносить шпалы. Закончилась она под ружейным огнем противника, задержанного выставленными пулеметами и с потерей нескольких человек.

Закончив разгрузку, батальон пошел путем несколько восточнее железной дороги и наступившей ночью пришел на ст. Выселки, которую в течение дня удерживал Кубанский стрелковый полк. Ночью на станцию пришли 1-й и 2-й батальоны полка и полк сразу же занял позицию перед станцией. Этой ночью 3-я дивизия оставила станицу Кореновскую и отошла в юго-восточном направлении, в станицу Бейсугскую.

1-я дивизия теперь прикрывала ст. Тихорецкую по кратчайшему к ней направлению: по железной дороге. Вправо от нее стояла Конная дивизия, вошедшая в подчинение генерала Казановича.

Армия вышла из весьма тяжелого положения, но угроза со стороны армии Сорокина продолжала оставаться огромной.

Бои у станицы Выселки

20 июля. Силы красных увеличились с подходом их екатеринодарской группы. Ими установлена связь с группой в станице Усть-Лабинской. Инициатива в их руках. И с утра они повели массовое наступление на ст. Выселки. Полки батальона Маркова и Кубанских стрелков в течение всего дня отбивали атаки. Случались неустойки. «Бараньим бегом из-под самого носа матросов» стала отступать одна из марковских рот. Подскакавший полковник Тимановский повернул ее в контратаку. Общей контратаки не могло быть. Полки удержали свои позиции ценой больших потерь. Обескровленная 4-я рота была пополнена 40 офицерами из 3-го батальона.

21-23 июля более слабые и разрозненные атаки противника, отбитые дивизией. Красные удлинили свой фронт вправо, к югу от железной дороги, отчего 1-й дивизии приходилось удлинять и свой фронт. 23-го подошел только что сформированный пластунский батальон и занял участок влево от Кубанского стрелкового полка, упираясь своим левым флангом в железную дорогу, за которой начинался участок Марковского полка.

24 июля с утра красные повели снова сильное и общее наступление на всем фронте дивизии. Охват левого фланга сразу же потребовал ввода в бой единственного резерва – батальона марковцев.

Главный удар красных был направлен по обе стороны железной дороги. Пластунский батальон не выдержал атаки, не удержался и батальон марковцев. Красные стремительно наступали и охватывали левый фланг кубанцев. Едва не захватили орудие, начальник которого, поручик Казанли, был убит, но к орудию подскакал командир дивизиона, полковник Миончинский… На участке исходившего батальона марковцев также едва не было захвачено орудие, но здесь оказался полковник Тимановский. Орудие продолжало стрелять на картечь, а батальон повернул в контратаку и, обратив красных в бегство, оказался на фланге и в тылу у тех из них, которые наступали на пластунов. Командир батальона, полковник Хованский, направил часть сил батальона вправо через железную дорогу. В рукопашной схватке красные были смяты и, расстреливаемые огнем орудия полковника Миончинского, быстро стали отходить.

Дивизия удержала свой фронт, но снова не была в силах преследовать противника. В полосе железной дороги его некоторое расстояние преследовал только что прибывший бронеавтомобиль «Генерал Марков», но, выехав значительно вперед и скрывшись за кукурузой, там испортился, был подорван и оставлен командой.

Потери генерала Маркова полка были опять большими. Убит полковник Хованский, участник 1-го похода в рядах полка, временно командовавший им с 21 апреля до своего ранения 27 апреля и только что вернувшийся по выздоровлении. Серьезные потери в людях и конском составе нес и 1-й артиллерийский дивизион.

25 июля. Красные по всему фронту дивизии возобновили наступление, но уже не с прежней энергией и не со столь смелыми атаками. Положение, однако, было весьма напряженным, и единственным выходом разрядить его могло быть лишь контрнаступление, но довлели огромные силы красных.

Так продолжалось долго, за полдень, пока в цепях противника и за ними не стало заметно какое-то волнение и беспорядочное движение. Затем были замечены двигающиеся с юга к железной дороге какие-то цепи, на буграх далеко за противником и промчавшийся там бронеавтомобиль. Что происходило, никто не знал и не понимал.

И вот в некий момент, без приказаний, цепи марковцев быстро пошли вперед. Красные их встретили беспорядочным и быстро прекратившимся огнем. Они бежали в сторону железной дорони. Левее вперед неслась лавина 1-го конного офицерского полка.

Внезапно перед марковцами, прошедшими один хутор, невдалеке остановился внезапно вынырнувший из лощины бронеавтомобиль. «Чей?» – вопрос, на который из цепи уже неслись крики: «Свой!» Над ним развевался маленький национальный флажок. Скоро вся обстановка разъяснилась: части 3-й дивизии обошли правый фланг красных и зашли им в тыл. Бой стихал.

Через некоторое время батальоны полка были собраны и расположены по группам Малеванных хуторов. Наступила ночь.

26 июля. Полк продолжает стоять в хуторах. Всем становится известным о поражении армии Сорокина, без задержки отступающей частью на Екатеринодар, частью к станице Тимашевской. Конная дивизия заняла станицу Кореновскую. За ней шел Кубанский стрелковый полк с 1-й батареей.

В течение дня марковцы вылавливали в камышах речки Малевана сотни укрывавшихся там красных.

27 июля полк перешел в станицу Кореновскую и расположился по квартирам. Он шел той дорогой, по которой 4 марта этого же года он с генералом Марковым шел из Выселок в наступление на эту станицу.

28 июля – в Кореновской. У марковцев полная уверенность в том, что теперь уже Екатеринодар будет взят в ближайшие же дни, может быть даже и без их участия, т. к. сообщения говорили о почти беспрерывном движении к городу конной дивизии, в этот день занявшей станицу Донскую.

В полку подводились итоги минувшим боям на екатеринодарском направлении. 12 дней непрерывных боев. Вторичное столкновение с армией Сорокина, неожиданно показавшей всю силу своей массы и сохраненной сю боеспособности. Свыше половины состава полка – около 800 человек – выбыло из строя.

Огромные потери были отчасти восполнены прибывшими пополнениями – двумя партиями добровольцев. Одна из них, вся из г. Екатеринослава, в 100 офицеров, была определена как 9-я рота полка, с переводом оставшегося ее состава в 1-ю и 2-ю роты. Командиром роты назначен приведший эту партию полковник Волнянский. Другая партия в 60 офицеров распределена по 7-й и 9-й ротам. Ее начальник, полковник Булаткин, получил в командование 9-ю роту, командир которой, полковник Блейш, назначен, после смерти подполковника Плохинского, командиром 1-го батальона.

Трогательна была встреча полковника Тимановского с полковником Робачевским, прибывшим с партией в 100 человек и назначенным помощником командира 3-й роты. В Русско-японскую войну вольноопределяющийся Тимановский был в подчинении у подпоручика Робачевского.

В Кореновской чинам полка было выдано жалованье. Они припасали его для Екатеринодара. Для раздачи жалованья раненым, в большинстве находившимся на ст. Тихорецкой, были командированы офицеры. Поселок станции был набит ими, и условия для них, естественно, не могли быть удовлетворительными. Но затем раненых постепенно стали развозить по станицам и главным образом в освобожденный г. Ейск. После поправки некоторые из раненых, используя данный им отпуск, уезжали к своим родным на Украину. Там они в форме полка вызывали любопытство всех, были пропагандистами Добровольческой армии, звали в армию, но… немногих уже трогали эти их слова, их пример.

29-31 июля. Офицерский генерала Маркова полк по железной дороге прибыл на ст. Динская и оставался в вагонах.

1 августа. Кубанский стрелковый полк с боем взял разъезд Лорие, куда переехал полк генерала Маркова и разгрузился.

2 августа – сильный бой на подступах к городу, но без участия марковцев. Генерал Деникин – на передовых позициях, на наблюдательном пункте 1-й батареи. Командир Кубанского стрелкового полка полковник Тупенберг доложил генералу Деникину о блестящей работе батареи, за что она получила от командующего благодарность, заявившего при этом, что «прекрасный отзыв пехоты всегда служил и будет служить лучшей похвалой артиллерии».

К вечеру передовые части подошли к самому городу и с ними – первый бронепоезд Добровольческой армии, взятый в Тихорецкой – «Единая Россия».

Ночью красные оставили Екатеринодар.

3 августа. Рано утром разъезды отдельной конной сотни дивизии вступили в город. У дворца атамана они встретились с разъездами от Конной дивизии, вступившей в город с севера. Под дворцом развевался национальный флаг.

Утром вошла в город и 1-я пехотная дивизия, имея в голове Кубанский стрелковый полк с 1-й батареей, как участвовавшие в последних боях перед ст. Толпы народа приветствовали входившие войска. Неописуема была радость и жителей и добровольцев. Последние теперь питали полную уверенность в скорой окончательной победе над большевиками.

Кубанский стрелковый полк с батареей, пройдя город, занял боевой участок вдоль р. Кубань, у двух переправ через нее. Полк генерала Маркова остановился в центре города у старого Войскового собора и расположился в зданиях училищ.

Раздался сильный взрыв, и клубы черного дыма поднялись в воздух: красные взорвали железнодорожный мост и вместе с ним и трубы, по которым текла нефть из Майкопского района, которая загорелась. Батареи красных обстреливали город, пока их не заставила замолчать 1-я батарея.

3-я пехотная дивизия, наступавшая на Екатеринодар левее ее, в город не вошла, а растянулась вдоль р. Кубань восточнее города для обороны переправ. Эту же задачу получила и 1-я Инженерная рота, став на переправе у станицы Усть-Лабинской, и только ее железнодорожный взвод принял в свое ведение екатеринодарский железнодорожный узел.

Освобождение черноморского побережья

Через несколько дней после взятия Екатеринодара красные вынуждены были очистить весь северный берег р. Кубани вплоть ее до устья. Однако достигнутый Добровольческой армией большой успех не дозволял ей, хотя бы на короткое время, приостановить наступление и дать отдых частям. Главнейшее основание этому было таково.

Армия, начав 2 месяца назад наступление на фронте в 120 верст (Кагальницкая-Шаблиевская), теперь имела фронт от Черного моря по р. Кубань до г. Ставрополя, протяжением до 350 верст, не считая второстепенного участка – от Ставрополя на север, в район ст. Торговая, где начинался фронт Донской армии, имевший протяжение до 100 верст. Силы же ее едва увеличились в два раза, т. к. формирование новых частей требовало времени. Удерживать такой фронт для армии было чрезвычайно трудно, имея противника значительно большей численности. А так как задача армии – освобождение Северного Кавказа, т. е. дальнейшее наступление, то от нее требовалось не дать противнику время закрепиться, привестись в порядок и отдохнуть; и, имея в виду, что наступление ее с нижнего течения р. Кубани приведет к значительному сокращению фронта, то начать немедленное наступление на этом участке. Выполнение задачи возложено было на дивизии: Кубанскую казачью – генерала Покровского, 1-ю Конную – генерала Эрдели и l-ю пехотную.

Форсирование р. Кубани Кавказской дивизией у станицы Троицкой, от Екатеринодара ниже по течению реки, и Конной – у станицы Усть-Лабинской, выше по течению, кончились неудачей, но у самого Екатеринодара Кубанскому стрелковому полку удалось переправиться на южный берег и закрепиться там. Отсюда началось наступление трех дивизий.

С переправившимися Кубанскими стрелками было отделение железнодорожного взвода 1-й Инженерной роты под командой известного «великокняжеским» видом прапорщика Шмидта, на которое возложена задача приводить в порядок линию железной дороги на Новороссийск и подготовлять все необходимое для перевозки войск. Но т. к. железнодорожный мост был взорван, то все могло быть приготовлено только из того, что оставлено красными. Последние же не оставили на захваченном отрезке железной дороги ни одного паровоза, ни вагона, ни платформы.

Делать отделению, в сущности, было нечего. Но в распоряжении прапорщика Шмидта оказалась дрезина, и он использовал ее для дела, ничего общего с поставленной ему задачей не имеющего; на дрезину поставил пулемет и на ней стал выезжать вперед и вести перестрелку с красными. Поставил он себе и точную задачу: не дать противнику взорвать железнодорожный мостик, чего и добился.

6 августа на южный берег реки, по наведенному понтонному мосту, перешел 1-й Конный офицерский полк с орудием 1-й батареи, которому дана задача наступать вдоль железной дороги, в то время как Кубанские стрелки должны были, расширив свой плацдарм, обеспечивать его действие с юга и востока.

8 августа Конный офицерский полк взял ст. Холмскую и на ней железнодорожный состав с паровозом. Этот трофей поступил в распоряжение прапорщика Шмидта, поступившего с ним весьма рационально: «забронировав» платформы шпалами и поставив на них пулеметы, он таким образом сформировал «бронепоезд» и стал его командиром.

На следующий день с ним он принял активное участие в атаке Конным полком ст. Ильинской. Атака «бронепоезда» была исключительной по дерзости, несмотря на то, что красные имели большие силы и бронепоезд: прапорщик Шмидт ворвался на станцию и огнем пулеметов расстроил всю их оборону, а когда орудие 1-й батареи накрыло их своими снарядами, то расстройство красных перешло в панику. А в это время Конный полк охватил станцию. В результате станция взята; взят железнодорожный состав с паровозом, а атака Конного полка завершилась захватом совершенно исправного бронепоезда.

Немедленно из Екатеринодара прибыла группа артиллеристов 1-го батареи и пулеметчиков во главе с командиром взвода этой батареи, капитаном Харьковцевым, и вступила в обслуживание захваченного бронепоезда, названного «Офицер». Капитан Харьковцев стал его командиром. Прапорщик Шмидт свой «бронепоезд» переформировал во вспомогатель к «Офицеру», а сам вступил в исполнение своих прямых обязанностей, имея уже в своем распоряжении и вспомогатель, и железнодорожный состав.

Успешное наступление 1-го Конного офицерского полка заставило красных отходить с нижнего течения р. Кубани к Новороссийску, а генералу Деникину – возможность перебросить конные дивизии на южный берег реки и направить кубанскую – на Майкопское направление, 1-ю конную – на Армавирское.

12 августа 1-й Конный офицерский полк, уже с поддержкой бронепоезда «Офицер», взял ст. Крымская, на которой красные оставили большие трофеи. Вечером на эту станцию на трофейном железнодорожном составе прибыл в распоряжение командира конного полка, полковника Колоссовского, батальон Кубанских стрелков с тремя бравшимися до сего в Екатеринодаре орудиями 1-й батареи.

13 августа отряд полковника Колоссовского, не встречая сопротивления красных, перешел через горный хребет и к вечеру вступил в г. Новороссийск. Лишь в южной части города Конный полк имел столкновение с арьергардом красной Таманской армии, состоявшей из частей, стоявших против немцев; на Тамани части армии Сорокина, отошедшей от станицы Тимашевской, и присоединившихся к ним в Новороссийске матросских и коммунистических частей – опоры Черноморской республики.

Силы Таманской армии генералом Деникиным исчислялись приблизительно в 10 000 штыков и сабель, но книга советского автора В. Сухорукова «XI армия в боях на Сев. Кавказе и на нижней Волге в 18–20 гг.» дает иные цифры: 27 000 штыков и 3500 сабель при 15 орудиях.

* * *

Взятие г. Новороссийска, порта на Черном море, открывало для Добровольческой армии «окно в Европу», хотя еще и закрываемое внешними врагами – Германией и Турцией, но поражение которых союзниками казалось делом недалекого будущего. Кроме того, вступление армии в Черноморскую губернию, как и двумя месяцами раньше – в Ставропольскую, давало ей территории, независимые от казачьих областей и ей полностью подчиненные.

Через день в Новороссийске состоялся парад частями, его занявшими. Парад принимал генерал Колоссовский, только что произведенный в этот чин. Восторженно приветствовали войска собравшиеся массы народа, пережившие ужасы большевизма и голод, вызванный прекращением подвоза продуктов питания с Кубани.

Через некоторое время в Новороссийск прибыл произведенный в генералы полковник Кутепов, назначенный генерал-губернатором Черноморской губернии.

* * *

Преследование Таманской армии по единственной дороге между горами и морем, с ее крутыми перевалами, не могло протекать быстро, даже после того, как отряд генерала Колоссовского был усилен всеми остальными батальонами Кубанских стрелков, когда операции стали проводиться высадкой десантов с моря. Красные сохраняли боеспособность. Было, казалось, реальное предположение: красные, когда будут прижаты к г. Туапсе, занятому грузинской армией, сдадутся или рассеятся. Но оно не осуществилось: красные заставили грузин отойти к югу, и сами начали отходить на восток, по дороге на г. Армавир. Это было неожиданно даже для генерала Деникина. Положение резко менялось: отряд генерала Колоссовского входил в непосредственное соприкосновение с грузинской армией, занимавшей никогда не принадлежавшую Грузии южную часть Черноморской губернии, и становился перед «внешним врагом» Добровольческой армии; и, главное, Таманская армия опять шла на территорию Кубани и угрожала тылам, уже ведущим бои у Майкопа и Армавира Кубанской и 1-й Конной дивизиям и могла, свернув, выйдя из горного хребта на север, угрожать Екатеринодару. И это, когда у всей Добровольческой армии в резерве были лишь части 1-й дивизии: полк генерала Маркова с одной батареей и отдельная конная сотня дивизии. Для армии задача изменилась: не преследование красных, а встреча их при выходе из гор.

31 августа головные части отряда генерала Колоссовского подошли к г. Туапсе, но его уже заняли грузины. И только потому, что грузинами командовал генерал Мазниев, генерал русской службы и ориентации, город без осложнений был разделен на две части: северную – добровольцам, а южную – грузинам. Очистить южную часть Черноморской губернии Грузинское правительство, поддерживаемое Германией, отказалось, и от него можно было ожидать всего. Отряд генерала Колоссовского прекратил преследование таманцев: перед ним стояла иная задача.

Встретить Таманскую армию по выходе ее из гор Кавказа спешно был выслан из Екатеринодара отдельный конный дивизион 1-й пехотной дивизии, развернувшийся из сотни во главе с войсковым старшиной Растегаевым. Он, пройдя по гористой местности 80 верст, встретил красных у Ходыженского перевала, в 60 верстах восточнее г. Туапсе, остановил их головные части, но затем, под давлением массы, вынужден был очистить ей дорогу.

Спешно выезжают из Екатеринодара 1-я и 3-я роты марковцев со взводом 2-й батареи по железной дороге на ст. Усть-Лабинская, откуда на подводах они едут на пересечение пути таманцам. Составился отряд полковника Моллера, в который вошли, кроме 2 рот марковцев, еще только что сформированный 5-й пластунский батальон и Марковский конный дивизион войскового старшины Растегаева.

Отряд вошел в соприкосновение с противником, уже занявшим станицу Белореченскую, на половине пути его к Армавиру и находящемуся в близком тылу Кубанской казачьей дивизии. Первыми из отряда столкнулись с противником пластуны и сдержали его наступление, но на следующий день они под давлением стали подаваться назад. Как и какое участие принимали в бою этого дня марковцы, описал один из участников:

«Первый образец „головотяпства“, подобного которому до сих пор в Добровольческой армии не наблюдалось. Две наши роты были заведены в „джунгли“ подсолнечника и там оставлены на совершенно „дикой“, и для обороны и для наступления, позиции. Были ли какие-либо распоряжения от командира отряда – мы не знали. Командир 1-й роты, штабс-капитан Поляков, даже взводным ничего не говорил, ничего не предпринимал, только крепко ругался.

В сумерках, влево, где по нашему предположению должен находиться пластунский батальон, закипела беспорядочная стрельба и стала перемещаться очень быстро нам во фланг. Все подтянулись и прислушивались в тревоге неизвестности. А тут из подсолнухов выскочил грузовой автомобиль с пулеметами на линию наших окопчиков и принялся обстреливать роты вдоль их. Все бросились назад в полном беспорядке к ближайшему хутору. И сами не знали – смеяться ли нам или плакать. Никто нас не преследовал. Потери в ротах были незначительные».

Удачную атаку провел лишь Марковский конный дивизион, нанесший большие потери красным.

В последующие дни роты ехали куда-то на подводах; иногда вели перестрелку. «Таманская» армия соединилась с армавирской группой красных.

12 сентября роты получили приказание вернуться в Екатеринодар, где не застали уже своего полка, а лишь две роты своего батальона. Настроение их было сильно возбужденным: никто не мог хоть немного быть удовлетворенным выполнением их задачи.

А тем временем в Туапсе…

Впечатление от грузинской армии – весьма слабая боеспособность. Занять южную часть Черноморской губернии даже для отряда генерала Колоссовского не представлялось труда. Но чтобы Добровольческой армии не заводить себе еще врага, установилось положение: ни мир, ни война.

Марковцы 1-й батареи, однако, вели войну средствами мирными: они разлагали грузин, имея с ними тесное общение, пропагандой. Масса грузин воевать против русских не желала и весьма беспечно относилась к своей службе. У артиллеристов родился соблазн – похитить орудия. Недолго думая в одну из ночей они увезли у спавших грузин 2 орудия и 2 зарядных ящика. Однако это не изменило взаимоотношений обеих сторон. А через несколько дней генерал Мазниев под предлогом развала своих частей передал отряду бронепоезд, названный «Витязь», первыми артиллеристами на котором стали чины 1-й батареи.

Происшедшие случаи вынудили Грузинское правительство отозвать генерала Мазниева и назначить другого командующего, а свою армию отвести более чем на 25 верст к югу и там возвести полевые укрепления. Головной отряд добровольцев – батальон Кубанских стрелков и взвод батареи, стали в с. Лазоревка.

21 сентября отряд генерала Колоссовского был сменен сформированной 2-й пехотной дивизией и отправился на главный фронт борьбы. (В дивизии под № 1 числились старые полки Добровольческой армии: Марковский, Корниловский, Дроздовский, Партизанский и сформированный во время начала 2-го похода на Кубань Самурский, переименованный из Солдатского.)

Первая задача стратегического масштаба, вызванная обстановкой, была выполнена: фронт Добровольческой армии был сокращен до 160 верст и теперь проходил приблизительно по линии: Майкоп-Армавир-Ставрополь. Начался новый период борьбы за освобождение южных районов Кубанской области, восточных и южных Ставропольской губернии и всего Северного Кавказа.

В Екатеринодаре

Со взятием 3 августа Екатеринодара Офицерский генерала Маркова полк с отдельной конной сотней 1-й дивизии и 2-й батареей были назначены в резерв армии и в то же время составили гарнизон города, т. к. никаких других частей еще не было.

Полк сразу же стал нести усиленные наряды караулами, а по ночам патрулями. По имевшимся сведениям, в городе оставалось немало большевиков. С 22 часов жителям запрещалось выходить из домов. Улицы с этого часа были пустынны и по ним проходили лишь патрули марковцев. Но миссия патрулей не проходила без столкновений с жителями, устраивающими им «засады»: выбегая на улицы, они бросались обнимать патрулирующих, благодарить за освобождение, вырывать у них согласие прийти к ним в свободное время. Особенно бесцеремонна была женская молодежь.

То, что в первые дни в городе была отчетливо слышна артиллерийская стрельба и не так уже далеко разрывы снарядов, и то, что по ночам совсем близко и кругом раздавались ружейные выстрелы, совершенно не беспокоило жителей.

– Вы здесь! Вы с нами, и беспокоитъся нам теперь нечего, – говорили они.

Иное отношение к ночным ружейным выстрелам было у марковцев; в каждом из них они видели оправданное возмездие большевикам за совершенные ими преступления. Преступлений, совершенных против народа за последние месяцы на Кубани, не счесть, но не они в это время приписывались большевикам, а другие: расстрелы и насилия над жителями только потому, что члены их семей стали в ряды противников их; добивание раненых и глумление над телами павших; зверское убийство более 60 тяжело раненных в станице Елизаветинской; и, наконец, то, как поступили они с уже зарытым телом генерала Корнилова: они нашли могилу генерала Корнилова в колонии Гначбау, вынули гроб, привезли в Екатеринодар и здесь, повесив тело на балконе дома, дико глумились над ним, а потом сожгли и развеяли пепел; присутствующая при этом большая толпа народа веселилась.

Преступления требовали возмездия, и оно совершалось.

На следующий день по взятии города массы народа стекались к площади у собора, где производился парад частям 1-й чехословацкой и Конной дивизиям. Полк генерала Маркова был на нем в полном составе.

Парад принимал генерал Деникин. Он приехал верхом, в сопровождении своего штаба и Кубанского атамана. Над группой развевался национальный флаг. Громкое, раскатистое «ура» многотысячного народа предупредило о приближении командующего и было подхвачено войсками. Объезд частей и молебен с провозглашением «Вечной памяти» погибшим в борьбе. Потом короткая речь генерала Деникина о Родине, ждущей освобождения, и долге каждого перед ней, покрытая долгим «ура» войск и всего присутствующего народа. И – заключение: церемониальный марш.

Не блистали своим видом марковцы: обмундирование и снаряжение, весьма разнообразное, у них было одно и для боя, и для парада, но проходили они бодрым и твердым шагом, и радость была в их глазах.

Последствия парада для марковцев были отличные: не находилось ни одного из них, кто бы в этот и последующие дни не был приглашен жителями к себе, не принят ими с исключительным радушием. Никто не возвращался от них без подарка: смены белья или гимнастерки и бриджей, даже обуви, не говоря уже о том, что все на них было починено, вымыто, выглажено и на плечах не было бы новеньких черных погон, а на рукавах добровольческого угла.

Настроение у всех превосходное; отдых полный; обстановка, отвлекающая от жестокой войны. То, что приходилось жить в зданиях училищ без удобств, спать на полах и соломе и питаться из походных кухонь, казалось незаметной мелочью.

На третий день на той же площади у собора состоялся другой парад – частей Кубанской казачьей дивизии генерала Покровского и принимал его генерал Алексеев. Марковцы были лишь зрителями. Вчера они не могли хорошо видеть Кубанских полков конной дивизии генерала Эрдели, будучи участниками парада, а теперь они любовались и восторгались силой, порядком и красотой казаков. Им казалась скорой полная победа над большевиками.

На четвертый день, 6 августа, полк генерала Маркова ходил в город к той белой ферме, в которой был смертельно контужен и умер генерал Корнилов. Полк шел по большой дороге на станицу Елизаветинскую и проходил места, памятные для первопоходников по ожесточенным и кончившимся неудачей боям: окраина города; потом – влево артиллерийские казармы, а вправо большой плац; потом – валик, на котором была позиция красных, взятая полком, как и казармы; пустырь и влево предместье… а впереди, в нескольких верстах, видна белая ферма, едва прикрытая рядом тополей. Ферма, куда шел полковник. Вот и она с заколоченным окном, через которое влетел снаряд в комнату генерала Корнилова. А рядом с фермой, на самом берегу р. Кубани, – крест, место смерти вождя.

Панихида в присутствии генерала Алексеева, генерала Деникина и других, а также вдовы, дочери и сына генерала Корнилова. Потом – слово генерала Алексеева, сказавшего, что, хотя и нет могилы вождя, места его упокоения, все же сожженный и развеянный по ветру его прах приняла Русская земля и сделала его своим достоянием, а память о великом патриоте да сохранится и чтится во веки в сердцах верных Родине ее сынов.

Роты марковцев возвращались в город с песнями бравурными и полными скорби.

Теперь же грозный час борьбы настал,

Коварный враг на нас напал.

И каждому, кто Руси Сын,

На бой кровавый путь один.

Молись о нас, Святая Русь.

Не надо слез, не надо.

Молись о павших и живых,

Молитва нам отрада.

Было о чем и о ком скорбеть марковцам. Ко всем их скорбям прибавилась еще одна: передавали как достоверный слух, что 17 июля этого года в Екатеринбурге были расстреляны император, императрица и все их дети с несколькими, не покинувшими их в несчастье, приближенными.

Смерть императора произвела ошеломляющее впечатление на сознание и чувства всех. Она переживалась как олицетворение кровавой драмы всей России. Смерть его семьи, как кровавая драма всех семей, или уже совершившаяся, или которая совершится. Полный облик красной власти, охватившей Россию, показан в этом злодеянии. Тяжелая горечь давила на сердце каждого, узнавшего о бывшей панихиде по императору и его семье, носившей неофициальный характер.

* * *

С первых дней пребывания в Екатеринодаре в полку генерала Маркова стали проводиться большие перемены как в составе, так и в организации. Из него выделялись значительные группы чинов на формирование новых частей:

1. Чины гвардии – на формирование гвардейского батальона, сначала как 4-го батальона при полку, а затем – как Сводно-гвардейского полка, в командование которым вступил полковник Дорошевич, помощник командира Офицерского полка.

2. Гренадеры – в сводно-гренадерскую часть.

3. Моряки – частью на бронепоезда, частью во флот, который должен возродиться с выходом армии к берегам Азовского и Черного морей.

4. Были выделены офицеры в формирующиеся Кубанские пластунские батальоны ввиду недостатка офицеров из казаков.

5. Около ста первопоходников были командированы на формирование особой роты при Ставке командующего армией, для ее охраны и несения почетных караулов. Рота эта получила ту же форму одежды, что и полк генерала Маркова, но с заменой белых кантов и просветов на погонах оранжевыми. Черный и оранжевый – цвета Георгиевской ленты.

6. Наконец, по желанию стали выделяться чины польского происхождения в Польский отряд. Возрождение свободной Польши было объявлено еще в начале Великой войны, а в революцию 1917 г. в составе русской армии находился уже целый Польский корпус. С поражением Германии и восстановлением Польши этот отряд уехал на свою родину.

В общем, из полка было выделено около 400 человек.

Но одновременно он и пополнялся добровольцами из южных губерний России, иногородними из освобожденных районов Кубани и отчасти пленными. Кроме того, в полк непрерывно возвращались выздоровевшие от ран. Вступив в Екатеринодар в количестве около 800 штыков, недели через три полк достиг силы свыше 3000 штыков, не считая чинов разных команд.

Полк получил следующую организацию:

1. 3 батальона, теперь уже по 4 роты в каждом. 7-я и 9-я роты оставались чисто офицерского состава по 250 человек в каждой. Остальные роты – смешанного состава по 200 с лишним штыков.

2. Полковая пулеметная команда – 12 пулеметов и при ротах пулеметные взводы в 2 пулемета.

3. Конная сотня – около 100 коней.

4. Разные вспомогательные команды. Было положено и начало обоза 2-го разряда.

В Екатеринодаре 1-й артиллерийский дивизион полковника Миончинского стал 3-батарейным. Его 3-я батарея была гвардейской.

7 августа приказом командующего армией 1-й батарее было дано шефство имени генерала Маркова, и она стала именоваться 1-й Офицерской генерала Маркова батареей. Это было высокой честью и наградой ей, положившей начало артиллерии в Добровольческой армии и всегда бывшей с генералом Марковым. Она надела марковскую форму, с заменой лишь белых кантов и просветов красными; на погонах – вензель генерала Маркова. Полковник Миончинский распорядился о ношении такой же формы и 2-й батареей, но без вензеля на погонах.

Особая конная сотня 1-й дивизии, неофициально называвшаяся Марковской и носившая черные погоны, развернулась в дивизион. Ее командир, есаул Растегаев, был произведен в чин войскового старшины.

Стоянка полка в Екатеринодаре проходила совершенно спокойно, а с увеличением его численности в 3 раза стала необременительной для чинов и нарядами. Томиться не приходилось: жизнь большого города быстро восстанавливалась во всем ее объеме, давая много развлечений. Молодежь полка развлекалась с молодежью города; проводя время в отличном городском саду, из которого открывался вид на западный отрог Кавказских гор. Красив был сквер у атаманского дворца с памятником императрице Екатерине II, поразительно! – не тронутый большевиками.

Производились небольшие занятия в ротах, чтобы сколотить пополнение и внушить ему чувство порядка, дисциплины и духа полка. Все это дело, в сущности, велось только в ротах, командиры которых в этом были вполне самостоятельные, передавая даже его своим более молодым помощникам-заместителям. Очень мало, и только попутно, уделялось времени внешнему виду, показной стороне рот, а главное внимание обращалось на моральную подготовку, обязательно связанную с представлением о всевозможных моментах в боях, для чего роты иногда выводилась на тактические занятия за город.

Основное, что внушалось всем как выводы из минувших боев, было: «быстрота, глазомер и натиск», не считаясь с силами противника; когда необходимо – наступление «в рост», без остановок и всегда с целью довести до штыкового удара; при вынужденной обороне – выдержка, хладнокровие, а затем – контратака; в случаях неудач и неизбежного отхода, как бы его ни пришлось проводить – в порядке или в беспорядке, всегда быстро собираться для решительного контрудара; всегда беречь патроны и во всех случаях выносить раненых; инициатива, дерзание, маневр даже для малых соединений; взаимная выручка и поддержка. В ротах такая подготовка доводилась до предела. Подготовка батальонов зависела от их командиров и, надо сказать, ее заметно не было.

Когда Кубанский стрелковый полк ушел в Новороссийск, на южном берегу р. Кубани на охране переправ стали три роты марковцев, расположившись по квартирам поселков, населенных рабочими консервной фабрики. Не меньше половины рабочих покинули свои дома и ушли с красными. «Почему?» – спрашивали оставшихся, но те только пожимали плечами. Хорошо жили здесь рабочие в своих недавно выстроенных домах, хорошо обставленных, с участком земли под огородом и садом. Ничего не тронули марковцы, «пострадали» лишь зрелые помидоры, баклажаны, фрукты да куриные яйца. Но за это «мародерство» марковцы, когда оставляли эту чудную стоянку, в оставленных записках просили их простить и, конечно, благодарили за приют.

На одну из стоявших здесь рот, 7-ю Офицерскую, была возложена и основная задача: контроль документов и опрос всех, кто направлялся в Екатеринодар и вообще в район к северу от р. Кубань. Особенно много едущих по железной дороге из Новороссийска. Так как железнодорожный мост был взорван, поезда останавливались перед ним, и прежде чем пассажиры могли перейти мост по настилу, они проходили серьезный контроль. Много было из них с петроградскими и московскими документами; немало из них показывали офицерские документы. Это те, кто в ноябре и декабре минувшего года, проезжая через Дон, не желали поступить в Добровольческую армию. На них смотрели строго и с упреком и пропускали. Едущие из Черноморской губернии главным образом спасались от голода, который там был.

Иных контроль задерживал для детального выяснения об их пребывании в этой губернии и выявлено было несколько активных большевиков и среди них комиссар здравоохранения Красной Черноморской республики, по профессии фельдшер. Выяснилось, что он занимался не здравоохранением, а углублением пролетарской диктатуры.

9-я Офицерская рота, остававшаяся в Екатеринодаре, несла почетную службу при Ставке командующего армией. Она выставляла парный офицерский пост у входа в Ставку, над которым развевался национальный флаг; она в центре армии представительствовала русского офицера, вставшего на защиту Родины, как потребовалось, рядовым бойцом; дефилируя идеальным строем по городу, с пением патриотических песен, она приводила всех в восторг и наводила на мысль каждого об его долге. Находились офицеры, которые иначе смотрели на строй офицеров и небрежно отдавали им честь. Таких командир роты, полковник Булаткин, останавливал и делал им внушение. На строгий вопрос генерала:

«Полковник! Почему вы не подали команды, когда проходит генерал?» – полковник Булаткин ответил:

«Ваше превосходительство! Идет Офицерская рота, и я командую только своим прямым начальникам».

* * *

Обстановка на фронте требовала высылки туда частей из резерва армии. На пересечение пути красной Таманской армии выступили Марковский конный дивизион, затем – две роты 1-го батальона со взводом орудий 2-й батареи. 2-й взвод этой батареи вскоре был отправлен в район г. Ставрополя, в отряд генерала Улагая. Вернувшись в Екатеринодар, взвод отдохнул лишь 4 дня и снова отправился туда же, но в отряд генерала Станкевича, в котором он оставался до начала января месяца. За все время боев взвод потерял убитыми 5 офицеров и в их числе своего командира, полковника Плазовского; ранеными – 5 офицеров и 11 солдат и убитыми и ранеными 12 лошадей.

12 сентября ушли на фронт 2-й и 3-й батальоны полка со всеми командами. Вернувшиеся в Екатеринодар две роты 1-го батальона застали лишь остальные две роты своего батальона, но и те со взводом 2-й батареи через день спешно выехали из ст. Торговая, в направлении которой с востока наступали красные. Роты остановили красных и выбили их из с. Новый Егорлык с поддержкой Донского конного полка. На следующий день рота поручика Савельева, оставшаяся в селе, и донцы были выбиты из села внезапной атакой кавалерии красных. Рота отбивалась сначала повзводно, а затем, собравшись, благополучно отошла на ст. Торговая к другой своей роте и артиллерийскому взводу. Красные больше не наступали, и в начале октября роты, смененные корниловцами, выехали на присоединение к полку под Армавир.

В Екатеринодаре оставались две роты 1-го батальона, которым пришлось участвовать на похоронах генерала Алексеева.

Смерть генерала Алексеева

На одной из улиц Екатеринодара, идущей из центра к главному вокзалу, близ Триумфальной арки, стоял старый кирпичный, не штукатуренный, одноэтажный дом на высоком фундаменте и с небольшим палисадником перед ним. Всякому, проходящему мимо, бросался в глаза не вид его, а развевающийся над парадным крыльцом национальный флаг и стоящие у входа с обнаженными шашками два казака в форме полка конвоя императора всероссийского. Невольно замедлялись шаги… В этом доме жил генерал Алексеев.

Основоположник Добровольческой армии; не командующий ею, а признанный всеми ее духовный вождь – верховный руководитель, генерал Алексеев нес с нею все тяготы и лишения. Легшие на него еще с конца 1917 г. дела внешних сношений и финансов с развитием успехов Добровольческой армии разрастались и осложнялись. Сношения с Доном, объявившим себя самостоятельным государством; с Кубанью, стремившейся последовать примеру Дона; наконец – с Грузией; устроение жизни в губерниях Ставропольской и Черноморской, которое потом будет перенесено и на вновь освобождаемые губернии; необходимость теперь же создать ядро общероссийского единства при развивающейся многопартийности среди государственно мыслящих людей – все это ложилось на него, давно уже страдающего тяжелой болезнью.

И вот 25 сентября, в день Св. Сергия Радонежского, его не стало.

Слабо трепетал приспущенный над его домом Национальный флаг. Печально опустив головы, стояли у входа бородачи-конвойцы. Ни один прохожий не прошел мимо, не отдав мысленно земного поклона…

Бывшие в городе две роты марковцев не могли отметить в этот день свой полковой праздник: они участвовали на панихиде по усопшем вожде, а через два дня и на похоронах его.

Торжественны были похороны генерала Алексеева, боярина Михаила.

Венки, духовенство… на лафете орудия 1-й генерала Маркова батареи, прибывшей с фронта, гроб… семья покойного, генерал Деникин, которому теперь приходится нести все бремя власти. Шпалеры войск… две роты марковцев. Печально-торжественные звуки похоронных маршей и траурный звон колоколов нового Войскового собора. Масса народа и среди него сотни раненых и больных марковцев. Последнее отпевание в соборе и похороны в нижней его церкви, с правой стороны.

Немеркнущий свет лампад у могилы. Не прекращающийся поток молящихся… Каждый день к могиле подходят марковцы на костылях, с перевязанными руками, головами, едва могущие двигаться. Они стоят у могилы, и кажется им – стоят они у «Чаши страданий и крови» за Родину…

А отойдя от могилы и выйдя из собора, они вдруг возвращаются к жизни, к реальной действительности и говорят себе:

– Мы же, живые, будем продолжать борьбу, пока не достигнем цели.

Зарождение белой идеи

Над входом в дом, где помещался штаб Добровольческой армии, развевался российский национальный флаг. Ум, душа и воля армии находились сосредоточенными в этом доме в лице ее командующего, генерала Деникина, принявшего после смерти генерала Алексеева звание главнокомандующего. Здесь решались все задачи, связанные с освобождением Родины и направлением ее жизни «по новому руслу – к Свету и Правде».

Высокая, патриотическая идея была ведущей силой.

Так с песнями, смерти навстречу,

Мы шли и в сраженьях мечтали о том,

Когда мы в свободной Москве созовем

Великое Русское Вече, —

декламировали добровольцы и весь пыл своей молодости и любви к Родине выражали в песне:

Вперед же, братья, на врага,

Вперед, полки лихие!

Господь за нас! Мы победим!

Да здравствует Россия!..

Успехи армии окрыляли надежды в конечное торжество Идеи. Они показали, что общее сплоченное стремление к цели, даже при разнице личных убеждений, только и может привести к успехам. Стало непреложным законом, что «Добровольческая армия не может стать орудием какой-либо политической партии. Иначе она не была бы Русской государственной армией».

Примеры тому показали вожди. Генерал Алексеев был монархистом. Генерала Корнилова считать монархистом было нельзя. Генерал Деникин заявлял о своем полном подчинении воле Учредительного собрания. Генерал Марков не скрывал своих монархических убеждений, но твердо считал, что выявить свои убеждения должно только после освобождения Родины. Генерал Кутепов, ярый монархист, поборол в себе свои чувства и влечения и заявил, что если воля Учредительного собрания остановится на иной, не монархической форме правлении, то он приложит руку к козырьку и скажет: «Слушаю!»

Терпимость к личному убеждению каждого в армии становилась полной и крепила ее ряды в стремлении к общей Идее. Если даже трудно было иным согласиться с мыслью об Учредительном собрании в составе, каком оно подготовлялось в 1917 г.; если в боях социалист, еврей, прапорщик Фишбейн и шел в атаку с криком: «Вперед за Учредительное собрание!», как бы ведя и других за него, все примерялись на представлении о высоком собрании выборных от народа, как бы оно ни называлось.

Добровольческая армия перемолола в себе до конца расовые и племенные расхождения. Особенно это касалось евреев. Установление революцией их полного равенства со всеми принято было без всяких ограничений. В рядах армии евреев было немало; некоторые в офицерском чине, прошедшие 1-й Кубанский поход и показавшие себя с отличной стороны. Были латыши, литовцы, поляки, горцы с Кавказа, туркмены… Это утверждало закон: «Россия – мать всех народов, ее населяющих».

Сами собой отпали всякие классовые, сословные и пр. деления, как отпало и представление о возникновении вновь классов, сословий… с их правами и привилегиями.

Так Идея армии выявляла и налагала свое влияние на разные стороны жизни и взаимоотношения русских людей.

К добровольцам и казакам большевики относились как к главнейшим своим врагам. Они называли их «калединцами», «кадетами», «корниловцами», «деникинцами»… Но поняв, что называть их так значит не вскрывать в своих врагах их сущности, стали величать их – «реакционерами» и «контрреволюционерами», словами, имеющими уже политический смысл. В название – «реакционер» они вкладывали стремление к возвращению старых порядков, к водворению несправедливости, неравенству, господству одних над другими, меньшинства над большинством. Добровольцы это отвергали решительно, а реакционерами называли самих большевиков потому, что они, имея власть над всей страной, как раз и ввели все, что ими приписывалось добровольцам, у себя, объявив даже «диктатуру пролетариата».

Но «контрреволюционерами» добровольцы себя признавали, подразумевая в этом способы, методы и средства, какими проводилась революция в целом и пролетарская в частности и в особенности. Как ни избегали они говорить на политические темы, но эти два названия побуждали их.

Большевиками было пущено в обращение еще одно прозвище своих противников – «белые», как отличие от них – «красные». Этому слову посчастливилось: оно широко распространилось не только среди красных, но было принято добровольцами: белая армия, белое дело, белая идея… белый солдат – белогвардеец. Но была разница в понимании слова «белый»: красные вкладывали в него смысл политический, как и в свое – «красный», а добровольцы – смысл белизны, чистоты своих устремлений и своей Идеи. Красные шли под красным флагом пролетариата, побуждаемые идеями Маркса; белые же – под русским национальным, побуждаемые любовью к Родине и благом народа.

Так ведущая идея Добровольческой армии стала белой идеей, и так постепенно она вскрывала свое содержание, охватывая им белых бойцов. Для них белая идея стала святой идеей; белое дело – святым делом, которое не может выполняться «грязными руками» и нечистыми побуждениями.

* * *

За время долгой стоянки в Екатеринодаре много велось разговоров о моральном облике добровольцев: каким он должен быть и каким был. Некоторые наряду с описанием походов и боев записывали и об этом в своих карманных тетрадях. А десятки лет спустя, когда стала осуществляться мысль – написать книгу о походах марковцев, тогда из глубин памяти воскресли минувшие дни…

«Мы обнаружили в хлеву на дворике будки с большим количеством домашней птицы. Перед нашим приходом бежали почти все железнодорожники. Сторож этой будки тоже скрылся вместе с семьей, оставив все хозяйство на произвол судьбы. Бедная птица дня три сидела взаперти. Мы с Луньковым нашли на подоловке запас зерна, притащили воды, выпустили бедняг на дворик и очень радовались, видя, как оживает полумертвая от жажды и голода птица. Потом загнали их в хлев, набросав им вдоволь корму.

Я с удивлением увидел этого, всегда тихого, доброго Лунькова, когда мы пошли в атаку; с каким ожесточением он бросался в штыки, как он кричал вместо „ура“ бежавшим черной массой от нас большевикам: „Стой, сволочь, стой!..“ Он был смертельно ранен в голову выстрелом из окна, когда наша цепь уже миновала здание вокзала станции».

В одной из станиц взвод Технической роты был расположен в сарае с сеном и сельскохозяйственными машинами. Устраиваясь там, один из офицеров нашел сверток, в котором оказались деньги романовскими билетами и керенками. Сверток с деньгами был отнесен командиру роты, полковнику Бонину, который как раз в это время вручал хозяину деньги за кормление роты в течение дня, но, за неимением нужной суммы – билетом в 5000 руб. достоинством. Хозяин говорил, что сдачи у него нет: откуда у него могут быть большие деньги; он беден, война разорила… Напрасны были все слова офицеров об их сомнении в его бедности. Тут ему был вручен его сверток с деньгами. Его попросили пересчитать деньги… Хозяин был крайне смущен и просил извинить его за недоверие.

На поле боя под станицей Кореновской, в 1-м походе, в сумке одного убитого, видимо важного красного, было обнаружено 180 000 рублей императорскими кредитными билетами пятисотрублевого достоинства. Командир взвода приказал отнести «трофей» генералу Алексееву, который заведовал казной Добровольческой армии. Генерал Алексеев сидел за столом и занимался делами, когда вошли 2 офицера и молча положили перед ним сумку с деньгами. Генерал смотрит на сумку и на офицеров.

– Что это такое? – спросил он.

– Военный трофей, Ваше высокопревосходительство!

Генерал молча вынул четыре объемистых пачки билетов, внимательно пересчитал их и поднял на офицеров глаза, полные доброты и благодарности.

– Вы имеете еще что-либо сказать?

– Никак нет, Ваше превосходительство!

– Можете идти.

Отчетливо повернувшись, оба офицера вышли и явились с докладом к командиру взвода.

– Получили расписку?

– Никак нет, господин капитан.

Командир взвода, штабс-капитан Згривец, отошел, видимо озадаченный. Но немного спустя он отзывает в сторону офицеров, сдавших трофей, и говорит им:

– Ну, вы, слышь! Не вздумайте чего такого! Я все равно узнаю.

Эти слова нисколько не задели и не обидели офицеров, но они показали им честное и чистое выполнение долга перед армией их начальника, выдвинувшегося из рядовых солдат, и наблюдение им за должным выполнением долга своими подчиненными.

Во 2-м Кубанском походе, когда эшелон с марковцами стоял некоторое время на ст. Тихорецкая, они узнали, что из трофейных складов произведено было хищение имущества лицами, которым эти склады были поручены, и будто бы генерал Алексеев, узнав об этом, прослезился. Возмущение марковцев было безгранично: они готовы были отправиться туда, где сидели заключенные мародеры, и расправиться с ними. И только отбытие эшелона помешало им.

В Екатеринодаре уличен был в грабеже один из марковцев и расстрелян. Наказание это приветствовалось. Но уже там же стали говорить, что иные тяжелые проступки и преступления скрываются знающими о них, и тогда в среде марковцев стали, конечно, без оповещения, создаваться группы для выявления не только преступников, но и тех, кто их покрывает. Уличенным в преступлении предлагали застрелиться, и тогда никому не будет известно об его преступлении; в противном случае его дело ставилось в известность начальству, и тогда он предавался суду и его имя в списках будет иметь отметку: расстрел по суду.

Трудна борьба с живучим злом.

Но проявление зла в ничтожной доле могло ли набросить тень на белую армию и белое дело?

Армавирские бои

Город Армавир вошел в историю всех основных полков и дивизий Добровольческой армии по сильным боям, которые им пришлось вести в его районе. Силы красных здесь, увеличившиеся в начале августа отошедшей от Екатеринодара Сорокинской армией, в начале сентября и Таманской, достигали численности 50 000 бойцов при 65 орудиях и бронепоезде. Против них стояли: сначала только 2-я пехотная дивизия и партизанский отряд, переименованный в дивизию генерала Шкуро; потом подошли от Екатеринодара – 3-я пехотная и конная дивизии; а затем, по очищении Майкопского района, Кубанская, генерала Покровского.

Но недостаток пехоты в Добровольческой армии потребовал отправки 2-й пехотной дивизии к г. Ставрополю, где собралась другая армия красных, силой в 40 000 бойцов при 60 орудиях. Оставшаяся у Армавира 3-я пехотная дивизия под натиском огромных сил противника вынуждена была оставить город и отойти не на север, а на восток от него. Направление на ст. Кавказская, на пути сообщения между Екатеринодаром и Ставрополем, для противника оказалось открытым.

Это потребовало срочной отправки на фронт последнего резерва Добровольческой армии – Офицерского генерала Маркова полка, и то только в составе свободных 2 батальонов.

* * *

11 сентября, как и в предыдущие дни, марковцы спокойно занимались своими делами. Вечером получившие отпуск отправились в городской театр на концерт. Зал был полон. На сцене сменялись артисты, певцы… И вдруг вместо очередного артиста вышел адъютант полка и при водворившейся абсолютной тишине объявил:

– Господам офицерам и чинам 1-го Офицерского генерала Маркова полка и 1-го артиллерийского дивизиона приказано немедленно явиться в свои части, которые выступают на фронт.

Концерт был прерван, пока марковцы не распрощались со своими знакомыми и не покинули зал.

12 сентября, утром, 2-й и 3-й батальоны полка, все команды, штаб и взвод артиллерии начали погрузку в два железнодорожных состава и во второй половине дня оба эшелона, провожаемые генералом Деникиным, тронулись на ст. Кавказская и далее в армавирском направлении.

13 сентября, с рассветом, эшелоны прибыли на ст. Отрада Кубанская, в 18 верстах к северу от Армавира, выгрузились и немедленно выступили вдоль железной дороги к Армавиру.

Всем ясно – предстоит атака города. Путь шел по легкому скату местности, почти сплошь покрытой кукурузными грядами, перемежающимися со стырней сжатого хлеба. Вдали, на подъеме, смутно обрисовывались купы деревьев и контуры домов Армавира.

Противник ничем не обнаруживал своего присутствия. Пройдя 6–7 верст, батальоны развернулись в боевой порядок: 3-й – влево от железной дороги, имея одну роту в резерве; 2-й – вправо, имея одну роту уступом за правым флангом и другую в резерве там же. Такое построение 2-го батальона вызвано тем, что ему предстояло наступать, имея вправо широкую и глубокую лощину, которая хранила в себе всякие неожиданности. За лощиной – конная сотня.

После полудня батальоны двинулись вперед. 3–4 версты были пройдены спокойно. Но вот раздались встречные выстрелы с короткой дистанции. Цепи ускорили шаг: местами рванулись бегом. Незначительные группы красных убегали назад и скрывались в кукурузе.

Пройдено еще с версту. И вдруг, с расстояния около ста шагов, поток огня встречает марковцев. Противник сидел в окопчиках, укрытых в грядах кукурузы. Его пулеметы на тачанках, замаскированных порослью, клокотали очередями. Жуток был вой и свист пуль, щелкающих по листьям и стеблям кукурузы, сбивающих их… Короткий момент невольной задержки и… в атаку! Противник, уже в значительных силах, не везде принял удар…

На ходу приводясь в порядок, марковцы быстро шли вперед. И только теперь наконец открыла по ним огонь артиллерия противника и выехавший со станции его бронепоезд. Жуткие были разрывы снарядов, довольно метко ложащиеся, подымающие в воздух столбы земли, пыли, стебли кукурузы. Но подошли бронепоезда – «Единая Россия» и «Офицер» – и отвлекли внимание красных от пехотных цепей; они и открывший огонь артиллерийский взвод заставили их бронепоезд укрыться на станции, а огонь их батарей привлечь на себя. Пехота красных снова скрылась в кукурузе. Ружейный огонь стихал перед фронтом марковцев, но он в это время клокотал за их правым флангом: красные из лощины атаковали шедшую уступом 8-ю роту. Рота не смогла сдержать их и стала отходить. Вступила в бой резервная, 5-я рота. С трудом они остановили красных, но не отбросили.

Атака красных из лощины не ограничилась только атакой на 8-ю роту: они атаковали и шедшую на правом фланге передовой цепи выдвинувшуюся значительно вперед 7-ю роту. Рота должна была остановить наступление и, загнув свой фланг, отбиваться направо. Это был момент, когда 3-й батальон был уже почти у кладбища на окраине города, а 2-й батальон должен был атаковать последнюю перед городом, в версте от него, позицию противника, но, обстреливаемый во фланг, залег.

Перешли в наступление против него красные, и батальон стал быстро отходить, охватываемый справа. Преследование противником, однако, скоро было остановлено резервной ротой 3-го батальона.

Батальонам приказано отойти в исходное положение.

Наступила ночь.

7-я и 9-я роты – в резерве по обе стороны железной дороги, у будки, в которой штаб полка. Развели небольшие костры, т. к. было очень свежо. Утолили голод привезенной кухнями пищей и, развлекаясь печеной в кострах кукурузой, вели разговор о постигшей неудаче и больших потерях. 2-й батальон потерял около 250 человек, из них одна 8-я рота, столкнувшаяся с противником у лощины, свыше 100 человек. 3-й батальон потерял до 100 человек. Тяжело угнетало всех, что немало раненых осталось на поле боя.

На фоне темно-серого неба видны фигуры людей, двигающихся по насыпи железной дороги. Подъехала к железнодорожной будке группа всадников, и вскоре все услышали чей-то громкий голос, будто делающий кому-то выговор. Затем группа верховых ускакала.

К сидящим у костра офицерам подошел некто в бурке. От мерцания огня костра поблескивало пенсне на глазах незнакомца. Вдруг – знакомый тупой удар и стоны одного из сидевших. Он – ранен, пулей в излете; его положили на носилки и унесли. Незнакомец, не проронив ни слова, ушел к будке. Через некоторое время офицеры узнали, что это был начальник 3-й пехотной дивизии, полковник Дроздовский и что это он делал выговор командиру 2-го Офицерского полка за неподготовку им атаки Армавира с востока, из-за р. Кубани, одновременно с марковцами.

Ночью, сквозь сон, некоторые слышали, как за ними проходили войска, пересекая железную дорогу в западном направлении. Это были части 3-й дивизии.

14 сентября. Взошло солнце и своими теплыми лучами стала согревать простывших за ночь бойцов. Хотя все спали плохо, но было не до сна: передано о повторении атаки Армавира.

Около полудня, перед началом наступления, ротам объяснена была задача. Оказалось, что противник занимал ту же свою передовую позицию, как и вчера, и что батальоны будут наступать в прежнем порядке. Итак – повторение минувшего, но силами, уменьшившимися на 350 человек. Было лишь незначительное изменение: две правофланговых роты, уступная и резервная, поменялись своими местами. Было и существенное добавление: на другой стороне лощины будет наступать 4-й пластунский батальон 3-й дивизии.

Едва цепи батальонов подошли к позиции противника, как по ним был открыт сильнейший огонь: позиция теперь занималась не жиденькой цепочкой, а большими силами с пулеметами. Марковцы рванулись вперед и выбили красных из окопов. Но последние отходили не столь быстро; их поддерживали резервные цепи; они цеплялись за каждый участок. Удары «в штыки» шли непрерывно то там, то здесь. В полях кукурузы невозможно было знать, где свои, где противник. Наступление проходило медленно и становилось ожесточеннее и беспощаднее: марковцы находили обезображенные тела своих соратников, которых они не смогли вынести накануне. Гремела артиллерия с двух сторон, но это были главным образом артиллерийский поединок и бой бронепоездов. Стрелять по перемешавшимся цепям пехоты обеих сторон она не могла.

Так протекало наступление на протяжении до 5 верст, пока, наконец, 3-й батальон не ворвался на кладбище на окраине города, а две передовые роты 2-го батальона, с поддержкой подъехавшего бронеавтомобиля, не выбили красных с их последней позиции перед городом, перед которой они остановились вчера; им оставалась только верста голого поля, чтобы атаковать их позицию вдоль железной дороги у Туапсинского вокзала, с которой уже строчили пулеметы. Но…

Бронеавтомобиль, выехавший на голое поле, был поврежден и остановился; вокруг него рвались снаряды. И снова, как и вчера, за правым флангом 2-го батальона шел сильный бой; красные снова из лощины атаковали шедшую уступом роту. Этой роте и резервной с огромным напряжением и трудом удалось сдержать красных и в конце концов сбросить их в лощину. Снова пришлось загнуть фланг передовой цепи батальона и повести наступление не на город, а вправо. В лощине сбившиеся в толпы красные подверглись жестокому обстрелу пулеметным огнем; противоположный край лощины усеялся их убитыми и ранеными. Вчерашний маневр красных – удар из лощины был повторен ими потому, что наступление пластунов за лощиной было остановлено противником, а марковцы далеко выдвинулись вперед. Но этот маневр, хотя и закончился жестокой неудачей для красных, тем не менее заставил остановить наступление на Армавир, так как наступала уже ночь, и отойти в исходное положение. Когда подъехавший грузовик вывез подбитый бронеавтомобиль, роты стали отходить. Противник не пытался перейти в наступление.

Снова марковцев постигла неудача; снова большие потери – до 250 человек. Что за причины? Лобовые атаки? Необеспеченность фланга? Тяжелое было физическое и моральное состояние бойцов. Подкрепившись привезенной пищей, они быстро уснули.

Не имели покоя в эту ночь, как и в минувшую, лишь сестры милосердия и санитары. За недостатком подвод много раненых оставалось лежать у железной дороги, куда их свезли и снесли. Раненые жалуются на холод, на муки… Подходит поезд штаба полка в три вагона. Сестра Фаня требует погрузки на него и отправки на станцию раненых. Офицер штаба отказывает ей, но она идет к полковнику Тимановскому с тем же требованием. Полковник Тимановский, оценив заботы юной сестры, отдает распоряжение о немедленной погрузке раненых; он отказал себе в отдыхе. Раненые благодарят сестер, целуют им руки…

Медленно и тихо прошел на ст. Отрада Кубанская бронепоезд «Офицер». Но, вдруг ночная тишина была нарушена грохотом и шумом, несущимся от Армавира: оттуда мчался на всех парах огнедышащий паровоз, пущенный красными с целью подбить «Офицера». Однако бронепоезд был уже на станции, а там успели перевести стрелки, и паровоз врезался в тупик.

15 сентября. Утром все просыпались продрогшими от ночного холода. Совершенно тихо и спокойно. Развели костры, а когда привезли воду, стали согреваться кипяточком и грызть печеную кукурузу.

Разговоры о неудачных атаках, о приближающейся зиме. Придется воевать в том, что теперь на людях, – какое может быть интендантство у армии? Разве только «красное» снабдит чем-либо?

После обеда – оживление: пришло пополнение в 500 офицеров, казаков, добровольцев. Роты снова приблизились к составу в 200 штыков.

16 сентября. На участке по-прежнему затишье. Легкая перестрелка в охранении.

Сообщили, что приехал генерал Деникин, но увидеть его выпало только двум ротам, отведенным в ближайший хутор. Марковцы восторженно отвечали на приветствие вождя и кричали громкое «ура». Им, между прочим, генерал Деникин сказал: «Враг многочислен и упорен, но упорство его должно быть сломлено и будет сломлено. Для этого потребуется несколько дней, чтобы произвести нужную перегруппировку».

А вечером этого дня сначала «солдатское радио», а затем и официальное распоряжение уведомили: 2-й батальон предназначен для выполнения серьезной задачи и выступит он ночью.

На совещании генерала Деникина с начальником 3-й дивизии, полковником Дроздовским, Тимановским и др. было решено: ввиду невозможности взять Армавир лобовой атакой, которому всегда приходит помощь из станицы Старо-Михайловской, прежде всего – взять эту станицу. Выполнение задачи возлагалось на 1-ю Конную и 3-ю пехотную дивизии, с придачей последней батальона и 2 орудий марковцев. Перед Армавиром останется отряд полковника Тимановского в составе 2 батальонов: марковского и пластунского.

17 сентября. Задолго до рассвета батальон марковцев выступил на подводах. Ехал медленно, часто и подолгу останавливаясь. Степью, по балкам ехал целый день и поздно вечером, проделав более 30 верст, остановился у «трех стогов», слез с подвод и в повалку люди улеглись спать, утолив жажду незрелыми помидорами.

Рядом оказался штаб 1-й Конной дивизии, которой командовал генерал Врангель, сменивший генерала Эрдели. Настроение казаков дивизии было пониженное: жаловались на острый недостаток патронов. «С пятью патронами не больно разойдешься», – говорили они.

В первый раз марковцы услышали имя генерала Врангеля.

18 сентября. Еще затемно батальон марковцев был разбужен и ему дана задача: 3-я дивизия атакует станицу Старо-Михайловскую, а он идет уступом за левым ее флангом и поддерживает атаку в зависимости от обстановки. Левее батальона Конная дивизия обходит станицу с востока, выходит ей в тыл, таким образом содействуя атаке 3-й дивизии.

С рассветом началось наступление. Впереди глубокая балка, затем подъем на гребень с двумя курганами. Поля кукурузы и подсолнуха чередуются с участками уже снятого хлеба. Марковцы видят подымающиеся на гребень звенья цепей 3-й дивизии. Но тронулись и они. Их направление выпало как раз на два кургана. Никакой стрельбы, хотя и предполагали, что противник занимает позицию на гребне, так как видели на курганах его наблюдателей.

Батальон наступает двумя ротами в передней линии, имея остальные уступом за флангами. Он выходит на гребень с двумя курганами. Никого. Ни выстрела. В 3–4 верстах впереди, на слегка спускающейся местности, видна станица, за ней – Туапсинская железнодорожная станция, хутора… Все это на фоне Кавказского хребта. Не видно только противника, т. к. впереди все те же поля кукурузы и подсолнуха. Но, нет сомнения, он где-то близко. Роты идут дальше. На всякий случай.

7-я рота оставляет свои пулеметы на малом кургане, а 8-я, шедшая влево от нее уступом, на большом.

Не прошли передовые роты и полверсты от курганов, как были встречены ливнем пулеметного и ружейного огня и, что поразило – почти во фланг. Красные оказались всего лишь шагах в ста. Цепи залегли. Броситься в атаку? Для этого нужно изменить направление.

В атаку перешли красные. Они обрушились сразу же на фланг 7-й роты и даже на ее резервный взвод. Ожесточенная схватка в кукурузе. Отбиваясь штыками, рота отходит. Командир пулеметного взвода командует: «Огонь!» и очереди пулеметов бьют по перемещавшимся и своим, и красным. Спасает положение левофланговая, шедшая уступом, 8-я рота; она частью своих сил бросается на красных, теснящих 7-ю роту, им во фланг, сминает и заставляет отходить. Но преследовать не может: она сама охватывается противником. Трещат с кургана очереди ее пулеметов. Противник отброшен в свое исходное положение. Горячие схватки были и у остальных рот батальона. Батальон остановился на линии курганов. Артиллерийский взвод, выехавший на эту линию, молчит: даже с курганов ему не видна позиция красных.

Ничего не видно, что делается вправо, где наступает 3-я дивизия. Да и наступает ли она? Там так же тихо, как тихо стало на участке батальона.

В офицерской роте большие потери; много убитых и раненых осталось впереди. Их нужно вынести. Вперед идут боевые цепочки, под прикрытием которых собираются жертвы боя. Началась перестрелка. Красные стали бить бомбометным огнем по курганам; выводят из строя всю прислугу одного пулемета. Нужно выяснить расположение противника и подготовиться к повторению атаки. Уже ясно – неудача и у 3-й дивизии.

Шли часы и наступала ночь. Значит, атака с рассветом. Но… приказание: батальону отходить. Из этого сделан вывод: наступление на станицу даже и Конной дивизии кончилось полной неудачей. Причины? Для марковцев была очевидна основная: наступление велось, как их батальона, так и 3-й дивизии, не прямо на позиции красных, а вкось, почему и был подставлен противнику фланг… Что же касается Конной дивизии, то ее в бою не видели, а, значит, она действовала в полном отрыве от пехоты. Удара кулаком не было. Совершенно очевидно, что и ее наступление постигла неудача.

Батальон отошел в балку Глубокая, где его ждали подводы. Раненые были отправлены в тыл, а батальон, забрав убитых, куда-то тронулся. Часа через два-три куда-то приехал и разгрузился. Через короткое время все уснули, не обращая внимание ни на голод, ни на жажду, ни на холод.

19 сентября. Просыпаться стали около полудня, когда так хорошо пригрело солнце. Проснувшееся сознание напомнило сразу же про минувший отчаянный бой в жутких полях кукурузы.

Стали осматриваться. Где мы? Ясно виден Кавказский хребет, железная дорога, хутора; вправо, верстах в восьми, в низине, какая-то станица (Преображенская). А где злополучная Ст. – Михайловская? Судя по всему, она должна быть где-то влево и впереди. Вон «наши» два кургана! Теперь сориентировались полностью.

Хочется есть и пить. Послали подводы за водой и за всем, что можно раздобыть в степи, чем утолить жажду, а относительно еды можно потерпеть, т. к. сообщили, что должны прибыть кухни. И, действительно, скоро они подъехали с готовой пищей, с хлебом и с водой. Наелись досыта и даже еще осталось. Еще бы: ведь в батальоне многих не досчитывалось.

Свыше 150 человек выбыло из строя: из них убитыми около 30 и пропавшими без вести – 2, конечно, также убитыми, но не найденными среди многих убитых и раненых красных. Наибольшие потери понесла 7-я офицерская рота: до ста человек, из коих 22 убитых и 2 пропавших.

Невдалеке от бивака батальона рылась большая могила, в которую сложили убитых. За немногими исключениями, все носили следы ужасных штыковых ударов. Выстроившийся батальон пропел молитвы и «Вечную память», осторожно засыпал могилу и отдал последнюю воинскую почесть.

Вырос в степи холмик – могила с 30 марковцами. «Их же имена ты, Господи, веси». Поставили простой крест.

Сестры милосердия и санитары говорили, что среди убитых неожиданно обнаружили двух офицеров еще с признаками жизни, которых отправили в тыл. Выжили ли они?

Через несколько месяцев казаки станицы Ст. – Михайловской поставят памятник погибшим в боях у их станицы на более высоком из двух курганов – Шамшале-Тюбо, у которого вел бой батальон марковцев. Но пройдут после этого немногие годы, и от памятника и братской могилы не останется следов: их уничтожит советская власть. Останется иной памятник – эта запись.

20 сентября батальон на подводах с двумя орудиями возвращался под Армавир на присоединение к полку. Он ехал вдоль линии фронта, прикрываемый завесой разъездов и постов от конного дивизиона 1-й пехотной дивизии, имевшего уже 4 сотни, задачей которого было наблюдение промежутка фронта между станицей Ст. – Михайловской и Армавиром.

* * *

Утомленные, дремлющие на подводах, ни о чем не думающие марковцы, однако, были вынуждены ощущать действительность: до того густо воздух был насыщен трупным запахом, особенно, когда приезжали около лощины, в которой во время атак Армавира происходили жестокие стычки. «Мрачные поля Армавира», о которых потом говорилось в марковской песне.

Батальон стал в резерв отряда полковника Тимановского на ст. Отрада Кубанская.

21-30 сентября. Со времени 2-й атаки Армавира на фронте перед ним установилось полное затишье. Среди марковцев говорили, что 3-я дивизия также ушла от станицы Ст. – Михайловской, но под Ставрополь. Было ясно для всех обречение их на пассивность, пока не будут подвезены пополнения в полк, пока не присоединится к нему его 1-й батальон и даже пока отряд не будет усилен новыми частями. Дни текли в полном томлении духа. Развивалась эпидемия «испанки».

Наконец прибыло пополнение в 250 человек.

Исключительным было лишь 26 сентября. В этот день Офицерский генерала Маркова полк в первый раз отмечал свой полковой праздник – день Св. Сергия Радонежского, день ангела своего шефа. Отмечал он его лишь молебном и поминовением убиенных и умерших от ран и болезней – шефа и всех марковцев. На молебне мог быть только один батальон и взвод 1-й Офицерской генерала Маркова батареи. А вечером этого же дня батальон снова построился, но… на панихиду по только что скончавшемуся верховному руководителю Добровольческой армии – генералу Алексееву. Торжественный молебен и грустная панихида в один день. Громкое и бодрое «ура» и коленопреклонение перед лицом смерти.

Дня 2–3 спустя к полку присоединились его две роты, прибывшие из Екатеринодара и участвовавшие на похоронах генерала Алексеева. Они принесли новость: на ст. Кубанская, следующей ближе к ст. Кавказской, выгрузился Сводно-Гвардейский полк пятиротного состава, силой в 1000 штыков.

Этот полк, по словам видевших его, представлял собой настоящую регулярную часть, великолепно и однообразно обмундированную, дисциплинированную и состоящую исключительно из солдат с офицерами на командных должностях. Судили о боеспособности этого полка разно. Большинство же задавало вопрос: а каково за показной стороной его внутреннее содержание: дух, сплоченность, дисциплина в бою?

Прибытию гвардейцев, однако, все были рады.

Прибыла на усиление отряда и артиллерия: вместо 2 орудий стало 8 – две батареи 1-го артиллерийского дивизиона. С отрядом – бронепоезд «Офицер».

Приехал и генерал Казанович со штабом. С этого времени отряд снова переименован в 1-ю дивизию в составе: полка генерала Маркова, Сводно-Гвардейского, пластунского батальона, Марковского конного дивизиона, 1-й Инженерной роты.

1 октября в полку всеобщее радостное возбуждение: станица Ст. – Михайловская взята конной дивизией генерала Врангеля. «Очередь нам брать Армавир», – решили все. И, действительно, с наступлением ночи полк выступил на передовые позиции для занятия исходного положения для атаки с рассветом.

2 октября. Полк, как и в минувшие атаки, развернулся по обе стороны железной дороги. Снова – лобовая атака на двойную линию обороны противника. Но на этот раз помочь атаке должен Сводно-Гвардейский полк обходом города с запада и пластунский батальон – обеспечением левого фланга.

С рассветом марковцы перешли в наступление. Левее железной дороги они берут кладбище, кирпичный завод. Вправо – выбивают красных из 1-й линии окопов в версте от города и стремительно идут по голому полю дальше. Из Армавира вылетает бронепоезд, останавливается на линии наступающих цепей и засыпает их фланговым пулеметным и орудийным огнем… цепи залегают. Пехота красных стремительно идет в контратаку. Марковцы подаются назад. На левом фланге их останавливает подскакавший верхом полковник Тимановский, свалившийся с убитого под ним коня. Ранен рядом адъютант, поручик Тимченко-Островерхов.

Вражеский бронепоезд весь в дыму разрывов снарядов вокруг него. Он маневрирует вперед-назад. Но вот снаряд попадает в сцепление его передней с орудием площадки и перебивает его: площадка катится вперед, а он уходит назад и скрывается на станции.

Вправо от железной дороги цепи красных залегают под огнем нескольких пулеметов, только что занявших позицию на маленьком бугорке, по которому беглым огнем бьет батарея красных. Цепи противника отходят назад. Марковцы готовы снова наступать, но подскакавшие верховые передают приказание – остановиться.

Полковник Тимановский скачет на правый фланг полка. Туда бегут резервные роты. Видно: там в полном расстройстве бегут пехотинцы через железную дорогу на Туапсе; за ними вылетает кавалерия. Это бежали гвардейцы, и их преследовала красная кавалерия. Огнем правого фланга полка последняя рассеивается, а резервные роты, удлинив фронт полка, заставляют кавалерию прекратить преследование Марковского конного дивизиона.

Остаток дня прошел в артиллерийской перестрелке. Красные оставались пассивными, как и марковцы, занявшие 1-ю линию их обороны. А с наступлением ночи полку было приказано… отойти в исходное положение.

Опять кровавая неудача. Свыше 200 человек потерь. Несмотря на частичный отход у железной дороги, вынесли всех раненых и убитых. Поручик Лебединский был заколот, когда сдерживал красных, чтобы дать возможность своим вынести тяжело раненного поручика Скворцова.

Что же произошло и почему неудача?

Маневр, который должен был выполнить Сводно-Гвардейский полк, предполагался в некоторой степени как неожиданность для противника, почему полк был подведен к железной дороге на Туапсе, в нескольких верстах западнее города, с возможной скрытностью, почему в атаку там на красную позицию был направлен Марковский конный дивизион. Дивизион прорвал позицию, но ему пришлось вести бой с красной пехотой, стоявшей правее. Тем временем Сводно-Гвардейский полк с двумя орудиями перешел железную дорогу и, повернув свой фронт налево, начал наступление на Армавир. Но появилась конница противника, которая частью обрушилась на ведший бой с пехотой дивизион, а главной массой атаковала полк в правый его фланг и тыл. Полк не смог оказать ей сопротивление. Артиллерийский взвод успел произвести лишь несколько выстрелов; одно орудие было оставлено, другое успело ускакать через железную дорогу, куда бежали и гвардейцы.

Сводно-Гвардейский полк потерял половину своего состава. Было убито 30 офицеров и в их числе командир полка, полковник Дорошевич, первопоходник в рядах Офицерского полка и одно время им командовавший. Марковцам тяжело было узнать о его смерти.

С 3 по 11 октября на фронте снова было совершенно спокойно и только 7 октября марковцы удивились, увидев три аэроплана, летающих над Армавиром, и на железной дороге – три бронепоезда, сильно обстреливающих его. Потом узнали: полковые – команда пеших разведчиков и конная сотня с четырьмя бронеавтомобилями – провели быстрый и короткий налет на красных по пути наступления Сводно-Гвардейского полка с единственной целью – подобрать остававшиеся лежать не зарытыми тела убитых гвардейцев и сестры милосердия Елены, 1-й батальон, что и было сделано. Эту операцию марковцы назвали Технической атакой.

За эти дни к полку присоединились последние его две роты, бывшие на ст. Торговая, а к дивизии – ее Кубанский стрелковый полк и два орудия, бывшие на Черноморском побережье. 1-я дивизия собралась в полном своем составе, усиленная пластунским батальоном. Сводно-Гвардейский полк ушел в Екатеринодар на формирование.

Были и новости. Полковник Тимановский произведен в чин генерал-майора и назначен командиром бригады 1-й дивизии. Горячо и искренне приветствовали марковцы его с производством и назначением. В командование полком вступил генерал Ходок-Ходаковский, но немногие почему-то узнали об этом, а имя его ничего не говорило.

12 октября. Вечером было объявлено о новой атаке Армавира утром следующего дня. После тоскливых дней неопределенных ожиданий все оживились. «Нужно же, наконец, взять Армавир! Теперь у нас достаточные силы. Главное, чтобы были обеспечены фланги», – говорили среди марковцев.

План атаки был такой: полк наступает, как и раньше, в лоб. Левый фланг его, упирающийся в р. Кубань, обеспечивается за рекой пластунским батальоном с 1-й батареей; главная задача последней – с высокого берега реки поддерживать атаку марковцев. Справа от полка, за лощиной, на интервале 2–3 верст, наступает Кубанский стрелковый полк с двумя орудиями и тремя бронеавтомобилями. Его задача – самым решительным образом обеспечить полку генерала Маркова атаку города. Обеспечить, но не помочь, и только если позволит, оказать помощь высылкой бронеавтомобилей. Наступление кубанцев справа обеспечивает конная бригада, состоящая из Марковского конного дивизиона в 4 сотни и Лабинского кубанского полка слабого состава, под общей командой командира дивизиона, в. ст. Растегаева.

Ночью все части выступили для занятия исходного для атаки положения. Атака с рассветом по высокому разрыву шрапнели над городом.

13 октября. Четвертая атака Армавира.

Брезжил рассвет. Отчетливее становятся очертания города. В ожидании сигнала нервы у марковцев напряжены до предела.

Глухо бухнуло орудие, и высоко над городом разорвалась шрапнель. Цепи поднялись и решительно двинулись вперед. Клокот огня: противник был готов к встрече. На левом фланге марковцев: роты врываются на кладбище, штыками выбивают противника из кирпичного завода, но дальше перед ними высокая стена завода «Саломас»; заминка на короткое время; в ход пущены ручные гранаты, и отличная позиция противника взята. В центре, у железной дороги: противник выбит из окопов; вылетевший из Армавира бронепоезд принуждает атакующих залечь; вокруг бронепоезда рвутся снаряды «Офицера» и батареи; он отходит; цепи подымаются и идут вперед. На правом фланге: берется выдвинутая перед городом позиция противника; цепи наступают на станцию Туапсинской железной дороги по голому полю; по ним с железной дороги, из железнодорожных построек строчат пулеметы; они вынуждены передвигаться перебежками; но смолкают пулеметы противника под разрывами снарядов. Марковцы врываются на станцию. Однако за ней опять голое поле до города, на окраине которого задержался противник. Преодолеть это небольшое пространство помог бронеавтомобиль «Верный», уже известный марковцам.

Красные чрезвычайно упорны. Жестокий бой на улицах города. Бронепоезд их стоит и поддерживает своих пулеметным огнем. Марковцы попытались атаковать его, но тот огрызнулся, нанеся им потери; однако стал отходить.

Наконец, марковцы выходят на южную окраину города. Они видят массы отступающих красных и стоявший невдалеке их бронепоезд. «Пулеметы вперед! Батареи!» Но они отстали; отстал на поврежденном пути и «Офицер».

И вдруг отчаянный бронепоезд стремительно дает ход к городу. Поворачивают и цепи красных. Не сдержать их еще не подтянувшемуся полку… В этот критический момент бронепоезду преградили путь гранаты 1-й батареи, стоявшей за рекой: он медленно пополз назад. Но цепи красных уже у города и местами ворвались в него. На помощь снова подоспел «Верный»: под огнем бронепоезда он выскочил в тыл красным цепям и заставил их бежать от города. «Верный» спасал себя от огня бронепоезда, что метался среди бегущих красных.

А в это время из города наступали уже марковцы, обстреливаемые лишь орудийным огнем бронепоезда «Верный» под командой своего отчаянного командира, капитана Нилова, сделал еще одно дело: он помчался в тыл бронепоезду, что заставило его быстро уходить назад и скрыться в долине р. Уруп, уже под обстрелом батареи. Марковцы подошли к реке и с высокого ее берега обстреливали отходящих красных. Наступила ночь.

Армавир наконец взят. Марковцы провели в напряженном бою без малейшего перерыва целый день с поразительно упорным и дерзким противником. В бою они не чувствовали ни хода времени, ни усталости, ни голода; даже понесенных ими огромных потерь – до 300 человек. Они моментально уснули там, где остановились их части.

Взятие Армавира в значительной степени было обязано правильно поставленной задаче Кубанскому стрелковому полку и Конной бригаде и, конечно, их отличным действиям. Они не только задержали шедшие на помощь Армавиру пехотные и кавалерийские части красных, но и заставили их далеко отойти. В бою был серьезно ранен войсковой старашина Растегаев.

14 октября, с утра, марковцы перешли в наступление вдоль железной дороги в южном направлении. Перейдя р. Уруп, они заняли с серьезным боем ст. Уруп и хутор Вольный. Был критический момент: красные, перейдя р. Кубань у впадения в нее р. Уруп, сбили стоявшие там роты и вышли даже на возвышенность у Армавира, но ударом резерва были отброшены.

15 октября, оставив на станции один батальон для обеспечения левого фланга, а затем и тыла полка против красных, стоявших на восточном берегу р. Кубани, полк с пластунским батальоном продолжал наступать к югу и занял станцию и село Кононово и, после особенно упорного боя, с. Успенское. Два батальона полка и пластунский батальон с бронеавтомобилем «Верный» вышли в тыл расположения красных, главные силы которых стояли вправо, вдоль р. Уруп, против конных дивизий генерала Врангеля и Покровского, имея теперь на своем правом фланге Кубанский стрелковый полк и конную бригаду 1-й дивизии.

16 октября, продолжая наступление вдоль железной дороги, три батальона с жестоким боем заняли села Кургановское и Маламино и ст. Овечка. Но пластуны принуждены были оставить станцию, чем создавалось опасное положение для марковцев. С наступлением ночи последним приказано было оставить села и отойти в с. Успенское, но, уже в пути, они были возвращены в с. Маламино.

17 октября красные повели наступление на это село с юга и запада, где они принудили к поспешному отходу пластунов. Батальоны марковцев отбивали упорные атаки красной пехоты; у них уже подходили к концу патроны, как у взвода орудий – снаряды. А в это время появившаяся против села кавалерия красных стала глубоко охватывать его справа. Батальонам грозило быть прижатыми к р. Кубань, за которой также были красные. Им приказано быстро отходить.

Тяжел был их отход. Марковцы, за которыми бежала пехота противника, а в село уже ворвалась кавалерия, буквально спасались через дворы, спеша за село, на возвышенность, к стогам, где строчили по красным пулеметы. Нужны были большие физические силы, чтобы туда добежать. Иные уже отстали; отстал пожилой командир 11-й роты, полковник Табунов.

Но у стогов остановка короткая: сыпятся пули; падают раненые и убитые. Раненых грузят на пулеметные тачанки, которые немедленно карьером уносятся в тыл. К стогам летит кавалерия…

– Оставьте меня, – кричит раненый прапорщик Курояров пытавшимся тащить его офицерам. – Отходите! Я прикрою вас!

Он остался и… стрелял, пока удар шашки не прекратил его жизнь.

Марковские и пластунские батальоны отрываются от противника и отходят на 15 верст к с. Коноково. Ужасный был бой; тяжкие потери.

18-19 октября противник продолжал наступление. Марковцы и пластуны остановились на линии х. Вольный – ст. Уруп. Почти у Армавира.

Но 20 октября красные вели слабое наступление, а 21 октября было сообщено, что дивизия генерала Врангеля перешла р. Уруп и ведет наступление в тыл красным.

22 октября, неожиданно два батальона марковцев грузятся в железнодорожные составы и отправляются на ст. Овечка. Оказалось – дивизия генерала Врангеля разбила красных и взяла одними пленными до 3000 человек. На следующий день один батальон с двумя орудиями спешно едет в Армавир: красные на восточном берегу р. Кубань подошли к городу, а севернее – заняли станицу Прочноокопскую, угрожая тылу 1-й дивизии.

24 октября батальон атаковал станицу, расположенную на высоком берегу реки, но под огнем красных не смог перейти реку. Часа через два он повторил атаку и, к своему удивлению, встретил весьма слабое сопротивление. Причина: в тыл красным заходили части дивизии генерала Врангеля.

25 октября батальоны марковцев спокойно стояли на станциях Овечка и Уруп и в Армавире.

* * *

Закончились наконец для Добровольческой армии более чем трехмесячные бои у Армавира. Для марковцев они тянулись 42 дня и делились на 2 периода: первый – 31 день вынужденного стояния под городом, с его неудачными атаками, и второй – 11 дней, когда город был взят, а затем шли ежедневные тяжелые, маневренные бои и удачи чередовались с неудачами.

Генерала Маркова полк потерял до 2000 человек. Пополнений получил до 1000 человек и закончил бои в составе около 1500 штыков, имея в ротах от 40 до 120 штыков. Понес потери и 1-й артиллерийский дивизион.

Во всех операциях принимала участие и 1-я Инженерная рота. Она несла охрану тыла дивизии, исправляла железнодорожные пути, мосты. Ее железнодорожный взвод обслуживал связь, заведовал движением поездов, действовал на вспомогателе «Офицер», а со взятием Армавира формировал еще два вспомогателя, вооруженных пулеметами, которые принимали участие в последующих боях.

Армавирские бои произвели сильнейшее впечатление на участников своей жестокостью и крайним упорством, проявленным противником. Они заставили еще раз признать, что победа над большевиками не будет легкой и скорой, т. к. они могут хорошо организовать свою армию, внести суровую дисциплину и даже поднять ее дух, хорошо руководить боевыми действиями и проявлять быстрые и инициативные решения.

Из всего этого плюс всегда подавляющая численность противника напрашивались выводы. В них, собственно, ничего нового не было, но они не могли не наводить на мысль, что все нужное для победного боя должно быть качественно и практически доведено до крайней степени совершенства. Какого? Для марковцев есть пример: генерал Марков!

Армавирские бои, в сущности, не дали марковцам славы блистательных успехов и побед. Они не выдвинули ни одного лица, которому можно было бы приписать что-либо выдающееся. Полковник Тимановский? Он был для всех высоким авторитетом, но роль его в лобовых атаках невольно становилась бледной. В разговорах стало часто упоминаться имя полковника Булаткина как храброго и распорядительного начальника, но – и только. О других не говорили. Совершенно незаметно для всех было имя нового командира полка, генерала Ходак-Ходаковского, георгиевского кавалера, сравнительно молодого. Его мало кто видел, а если и видел, то не знал, что он командир полка. Он был ранен за Армавиром, и имя его совершенно забылось. В полк он уже не вернулся.

У марковцев был славный день, когда они взяли Армавир. Но этот успех – исключительно успех всех их, каждого из них.

По окончании боев у Армавира марковцы узнали, что во временное командование полком вступил полковник Наркевич, командир 3-го батальона с Новочеркасска. О нем заговорили. Ничем он не выдавался, разве только своим, как говорили, «суворовским», точнее, самым простым солдатским видом. Даже его верховая лошадь напоминала «водовозную клячу». Был он без всяких претензий во всем решительно. К нему, между прочим, никто добровольно не хотел идти адъютантом. Но его все глубоко уважали: деликатный со всеми, спокойный; распоряжения его, хотя и не были энергичны, но всегда толковы и отдаваемы со знанием и пониманием обстановки; а был он всегда в передовой линии. Назначение его командиром полка всеми было молчаливо принято.

Ставропольские бои

В тот день, 13 октября, когда был взят г. Армавир и наступил перелом в тяжелых боях у этого города, Ставропольская группа красных, перешедшая в наступление, подходила к г. Ставрополю и на следующий день, 14 октября, взяла его. Части Добровольческой армии, бывшие в этом районе, едва сдерживали продвижение красных. А через несколько дней к Ставропольской группе противника присоединилась и вынужденная отойти к ней и Армавирская их группа. Собравшиеся таким образом огромные силы их представляли для Добровольческой армии не только серьезное препятствие к освобождению Северного Кавказа, но и сильную ей угрозу.

Ликвидация этой Красной армии и стала первой и неотложной задачей для Добровольческой армии, для выполнения которой пришлось направить почти все ее дивизии и отряды, не только принимавшие участие в армавирских боях, но и формирующиеся. Конец боев у Армавира без промежутка во времени перешел в начало новых боев.

25 октября части конной дивизии генерала Врангеля заняли на восточном берегу р. Кубани, к юго-востоку от Армавира, станицу Николаевскую, куда по железной дороге 26 октября были перевезены 2-й и 3-й батальоны генерала Маркова полка. 1-й его батальон, стоявший в эшелоне на ст. Овечка, пошел туда походным порядком и остановился вместе с Кубанским стрелковым полком, не доходя до станицы, в с. Голицыно.

Грустное впечатление производили и станица и село, сильно разграбленные красными. В них частям пришлось удовольствоваться лишь теплом, потребность в котором стала остро чувствоваться.

27 октября оба полка сосредоточились в станице, под прикрытием одного батальона, ставшего в хуторе Надзорный.

Вечером этого дня было сообщено, что утром 1-я дивизия выступает в ставропольском направлении и предстоит атака сильной позиции противника. Говорилось о Недреманной горе. В первый раз за походы произносилось слово «гора». Ну, что ж? Атакуем и гору! Сильно изменившийся рельеф местности, ставший гористым, перерезанный глубокими балками с крутыми скатами, наводил на мысль, что теперь вообще придется иметь дело с горами.

28 октября. Из станицы Николаевской полки выступили рано утром, и туман, однако, быстро рассеивался. Дорога шла по балке, вдоль железной дороги на Ставрополь, и так на протяжении верст 6–7, пока балка не влилась в широкую поперечную долину.

– Недреманная гора! – передали от головы колонны.

Искать ее не пришлось: она стояла немного вполоборота направо, верстах в 3–4, огромным темным массивом, возвышающимся над окружающей местностью, вершина которой была покрыта облаками, а влево она спускалась двумя четкими, довольно длинными террасами с крутыми скатами. При мысли, что придется атаковать эту гору, у всех захватывало дыхание.

Выйдя в долину, полки разошлись: Марковский пошел в направлении прямо на гору, Кубанский – свернул влево по долине, куда сворачивала железная дорога, имея задачей обойти гору.

Задача марковцам атаковать гору: одним батальоном ее более возвышенную террасу; другим – более низкую; третий в резерве за левым флангом полка; предварительно им сбить противника с небольшой высоты предгорья. И только получив эту задачу, марковцы заметили предгорье. Итак – двойная атака!

Батальоны тронулись, на ходу разворачиваясь в боевой порядок. Пройдя с версту, цепи полка стали обстреливаться ружейным огнем. Они шли безмолвно. Но вскоре красные стали оставлять свою передовую позицию.

Цепи поднялись на край долины. Перед ними теперь простиралась ровная поверхность, протяжением в полверсты, за которой начинался уже массив горы, на террасах которой ясно виден противник, сидевший в окопах. Цепи шли дальше под пулеметным и ружейным огнем с горы и под фланговым, слева, артиллерии. Они ускорили движение и неожиданно для себя оказались, подойдя вплотную к горе, перед глубоким обрывистым оврагом, с голым каменистым краем. Нужно было смотреть вниз, чтобы видеть дно оврага, и нужно было высоко поднять голову, чтобы видеть гребень горы. Сверху сыпались пули, и марковцы поспешили спуститься в овраг.

Спустились они, совершенно расстроив свой порядок, очутившись на извилистом дне, среди камней и перед каменистым, местами отвесным противоположным краем оврага. Выбраться из него на скат самой горы потребовалось время. К счастью, скат, несколько выпуклый, скрывал цепи от наблюдения противника, что давало возможность привести себя в порядок, установить связь вправо и влево, насколько этот было возможно. 2-й батальон оказался разрезанным каменистой промоиной, шириной до 100 шагов. Связь с 1-м батальоном, даже зрительная, не могла быть установлена, т. к. их разделял выступавший каменистый гребень.

Тем не менее цепи двинулись вперед. Подыматься было чрезвычайно нелегко: скат горы имел наклон не менее 45°, местами он был из голого камня, причем камни срывались из-под ног и с грохотом катились вниз. Нужно было идти или зигзагами, или боком. Так пришлось подниматься шагов 100, пока впереди идущие не сообщили, что виден противник. Дальнейший подъем стал еще более тяжелым, во-первых, потому, что противник заметил приближавшихся к нему и начал стрелять, а во-вторых – чтобы все же ближе подойти к нему, пришлось идти уже не во весь рост, а согнувшись, а затем перейти и на движение ползком. До красных все еще оставалось не менее 100 шагов – расстояние при таковом подъеме непреодолимое для прямой атаки и тем более потому, что она неизбежно должна была привести к штыковому бою. Уверенность в успехе пропадала, и… марковцы остановились. Ко всему стало темнеть. А через короткое время было передано приказание: отойти под гору и ждать распоряжений.

Цепи стали сползать вниз. Спуск оказался не менее трудным, чем подъем.

Вдруг по ним негромким, но восторженным голосом пронеслось:

– Смотри! Эльбрус!

Цепи остановились и как зачарованные смотрели туда, где на темном фоне далекого горизонта, заканчивающегося темной, зубчатой стеной, выделялась еще освещенная солнцем и блестевшая белым, слегка розоватого оттенка снегом, всем по географии известная двуглавая вершина Эльбруса. Какая красота! Вот он, Кавказский хребет, почти во всю свою длину! Не видно лишь восточного его края, скрытого вершиной Недреманной горы. А до него – тени возвышенностей, огни во многих пунктах… Взоры наблюдающих, наконец, подошли к их горе: под горой совершенно темная полоса долины и черная черта оврага…

Роты спустились в овраг. Тянуло сырым, холодным ветерком. Марковцы группами расположились под утесами, чтобы спастись от пронизывающего ветра, заставлявшего быстро остывать их разгоряченные подъемом и спуском тела. Что же дальше? Очевидно, наступление дивизии, и не только на их участке, не увенчалось успехом, и, следовательно, наутро должно быть повторение. И опять лезть на гору и штурмовать ее, если не будет найдено иное решение?

– Ну и гора! – говорили все, нетерпеливо ожидая новых приказаний.

Наконец они пришли: частям оставаться на месте и выслать людей за получением пищи. Одно – малоутешительное, другое – вызвавшее оживление: все засуетились, заговорили громче, застучали котелками. На 10 человек уходило за пищей двое. Уходящих напутствовали:

– Не разлейте. Пополнее котелки! Погорячее!

Ждать их возвращения пришлось долго: часа полтора во всяком случае, т. к. кухни остановились далеко, у предгорья. Возникла естественная мысль о кострах, но разве может быть здесь дерево, когда кругом ни одного кустика, а одни камни. Да если бы и было дерево, то разве можно его найти во тьме?

Встречали вернувшихся оживленно, веселыми приветствиями и даже только слегка пожурили за почти остывшую пищу. Ели с наслаждением, а потом возобновились оживленные разговоры, возня, пока не стал одолевать сон и тот же холод. Заснуть удавалось на короткое время, и ночь проходила в непрерывном движении. С полной охотой все шли в охранение, выставляемое на склоне горы. Смена происходила непрерывно: едва спускались смененные посты, как поднимались следующие очереди. Так согревались.

О повторении атаки узнали около полуночи. Приказание гласило: атака с началом рассвета на прежних участках. Сигнал к атаке – два орудийных выстрела по горе. К этому моменту части должны приблизиться к противнику возможно ближе, чтобы одним махом быть на горе. Гора должна быть взята во что бы то ни стало.

29 октября. Очень холодно. Все простыли. А время тянется страшно медленно. До рассвета еще более двух часов.

– Господин капитан! Холодно! Не ползти ли нам понемногу в гору? – умоляюще говорили офицеры своему командиру роты. А у последнего самого давно уже было такое желание.

– Ну, вперед! Медленно, осторожно, тихо…

С остановками через несколько аршин подъема цепи стали подниматься. Вперед выдвинулась реденькая цепочка, которая должна обозначать собой рубеж начала атаки. Достигнув линии, с которой, стоя в рост, виден был на фоне темно-серого неба и облаков гребень горы и двигающиеся по нему фигуры противника, цепи замедлили движение, усилили осторожность, ползли и замерли на линии выдвинутой цепочки…

Сколько оставалось шагов до противника, определить было трудно: 50–60 или до 100? Но уже ясно слышались разговоры на горе. Не было сомнения – противник готов встретить атаку, но он еще не увидел и не услышал подползших и затаивших дыхание марковцев.

«Хватит ли сил и дыхания без остановки добраться до красных?» – думал каждый и решал: должно хватить! Лежали, как пластуны, но блуждая глазами по долине: там где-то стоит батарея, которая подаст сигнал к атаке.

Вот и признак наступающего рассвета: облака, повисшие над горой, до которых рукой подать, – стали бледнеть.

Две вспышки орудийных выстрелов в темной долине…

Еще не донеслись до марковцев звуки выстрелов, как они вскочили и… вперед? Звуки артиллерийских выстрелов, вспышки и разрывы снарядов, всего лишь в нескольких десятках шагов перед ними, раздались одновременно.

Несколько мгновений полной тишины и… затрещали с горы ружейные выстрелы и пулеметные очереди. Марковцы штурмуют гору.

Вбегали на нее одиночками, группами в 2–3 человека. Пулемет скосил офицера многими пулями, ранил еще двух, но замолк под ударами штыков. Красные ошеломлены, отбегают… их задерживают командиры. Офицеры идут «в штыки». 2–3 закалывают, 3–4 пристреливают выстрелами в упор. В одном месте 10–15 красных сдаются. «Не трогать их!» – кричит командир взвода. Горячий порыв, сверхусилие, охлаждены. А в этот момент с криком: «Бей их! Вперед! Их мало» – красные контратакуют на этом участке. Взятые было в плен берутся за винтовки. Под их штыками падает командир взвода, еще двое. Остальные катятся с горы вниз. Но неустойку ликвидируют с соседних участков. Редкие выстрелы. Красные оставили свои позиции только лишь под угрозой штыка. Они не осмелились принять удара, а где приняли – гибли. И это перед бойцами, совершенно выдохшимися, с бешено бьющимися сердцами, с одеревеневшими, уже бессильными мускулами ног.

То, что казалось марковцам террасами горы, было всего лишь узким, в 3–5 шагов, гребнем, за которым начинался пологий спуск в широкую ложбину, вливающуюся верстах в 3–4 в низкую долину. Весь скат в ложбину был усеян красными.

Но… марковцы не только не преследовали, но и не стреляли. Они были не в силах… Кто-то крикнул: «Пулеметы сюда!» Напрасно! Даже лошадьми невозможно втянуть их на гору. Оставалось быть лишь зрителями, как отходил противник, приводил себя в порядок и остановился на складке местности верстах в двух.

Время шло, а они продолжали лежать на горе. Уже дыхание стало нормальным, успокоилось сердце, но не двигались ноги; так были переутомлены они. Обменивались впечатлениями: о крутизне подъема горы, которую они проделали; о своем положении непосредственно под облаками, скрывающими вправо вершину горы; о долине, видневшейся верстах в 4 внизу, и хуторе на ней; о следующей горе. Мало кому приходилось наблюдать такой гористый пейзаж.

И как-то неожиданно все услышали:

– Спасибо за славную атаку, орлы! С победой, орлы!

По гребню проходил и приветствовал их полковник Наркевич, временный командующий полком. Марковцы с искренней радостью видели своего заурядного, скромного, «без страха и упрека» командира здесь, на горе, взобраться на которую при его сорока с лишним летах не представлялось легкий делом. «Сам – орел!» – говорили про него.

Влево, в долине, шел бой. Наконец, по гребню быстро передалось: «Вперед!» Батальоны стали спускаться. Красные, открыв огонь, однако, быстро оставили свою позицию в ложбине. Видно, как из хутора уходили их обозы и вскоре за ними и цепи. Противник отступал перед фронтом всей дивизии, под угрозой захода ему в тыл марковцев. Отступал по двум направлениям: по долине, вверх по течению р. Егорлык, и на следующую гору – Меловую.

К вечеру 1-й и 2-й батальоны пришли в хутор Нижне-Егорлыцкий, который они видели с горы, и расположились на ночлег под охраной 3-го, выдвинувшегося к горе Меловая, перед которой красные заняли позицию, и Пластунского, ставшего по долине. Подъехали пулеметы, орудия и кухни. Совершенной неожиданностью оказалось, что потери полка за две атаки Недреманной горы не превысили 50 человек.

30 октября. Полку дана задача: совместно с пластунским батальоном взять Меловую гору, предварительно отбросив красных на нее с их предгорной позиции.

Выполнять предварительную задачу выпало на 3-й батальон; задачу весьма нелегкую, т. к. наступать ему нужно было на подъеме, и, кроме того, ему было сообщено, что за его наступлением будет наблюдать генерал Деникин, находящийся влево, в расположении конной дивизии генерала Врангеля. Образцово, как на смотру, выполнял он свою задачу.

Но остальные батальоны выступили не за ним, а по долине р. Егорлык, вслед за пластунским батальоном. Они не видели, как наступал 3-й батальон, но слышали разгоравшийся огневой бой. Марковцами овладело даже беспокойство, когда артиллерийский взвод, шедший с батальонами, выехал вправо на пологий скат Недреманной горы и открыл беглый огонь для поддержки 3-го батальона, а когда огонь оказался еще и необычно длительным, то их беспокойство дошло до грани, когда узнать, в чем дело, стало необходимым. От колонны батальонов к батарее поскакали конники. Карьером они мчались назад и неожиданно с радостными лицами, размахивая фуражками. «Германия капитулировала!» – кричали они. Это им сообщили батарейцы, которые от радости ли или от того, что теперь скоро можно ожидать помощи от союзников, открыли такую стрельбу. Новость для всех была исключительной по открывающимся перед ними перспективами, но быстро она отошла на задний план: на первое место стала озабоченность полученной боевой задачей.

Меловая гора, вдоль которой шли батальоны, стояла влево огромным, отвесным массивом, с краями, покрытыми кустарником. Высота ее? Да не все ли равно какая: 10 или 50 аршин, но… как взять ее? – вопрос, который не ставился перед Недреманной. Но может быть – обходом?

Впереди начался бой. Туда проехал вспомогатель 1-й Инженерной роты. Полк прошел до 12 верст и вошел в хутор Верхне-Егорлыцкий, только что взятый пластунами. Здесь картина местности изменилась: массив горы круто повернул влево и охватывал большую лощину, в глубине которой было видно с. Татарка. От горы, как и от начинавшегося далее другого массива, отходили гребни, пересекающие лощину. Изменилась и обстановка: теперь противник был не только на горе, но и на гребнях. Предположение марковцев об обходе горы усложнилось: чтобы взять гору, нужно сбить противника хотя бы с ближайших гребней, а чтобы взять их, нужно сбить противника с фланкирующей их горы.

Полк развернулся и повел наступление: одним батальоном на угол горы и гребень, отходящий от нее, имея влево пластунов; другим – правее. Красные сбиты с первых гребней, но дальше полк продвигаться под фланговым обстрелом не может; к тому же красные ведут яростные контратаки. Правофланговый бы понес большие потери и едва остановил красных. Другой – левым своим флангом уперся в гору, как и пластуны. Гора – отвес, аршин в 20 высотой. Штурмовать невозможно, и на нее ведет одна лишь маленькая тропинка. Хотя роты и в мертвом пространстве, но несут потери: несколько человек ранено сбрасываемыми с горы камнями.

Наступила ночь, холодная, ветреная. Стихла стрельба и только характерная для войны перебранка между противниками. Но смолкла и она…

Подошел 3-й батальон и стал под горой, сменив пластунов. Батальон выполнил свою задачу дня, а теперь его командир, полковник Булаткин, получил другую – взять гору. Но тщетно ходит он вдоль горы, обсуждает с подчиненными, как взять гору. Ясно – с рассветом взять ее невозможно, следовательно – ночью; но и ночью также невозможно.

Глухая ночь. Очень холодно; спасения от ветра нет.

– Эй, там! Наверху! Небось холодно? – время от времени бросались туда слова. – Не лучше ли вам сдаться?

И оттуда отвечали, но уже не с бранью. Завязался разговор «по душам» и дошел до того, что красные уже готовы сдаться, да боятся, но не своих командиров, которые спят где-то сзади у стогов и в сараях, а белых. Их убеждали, что их не тронут.

Спустились по тропинке трое для переговоров. «Мы все хотим сдаться. Мы – мобилизованы; мы – иногородние». Условились: сдающиеся переходят с одними затворами от винтовок. И скоро внизу оказалось до 400 человек, а наверху – марковцы. Красные командиры частью были захвачены, частью успели бежать.

31 октября, с рассветом, полк перешел всем фронтом в наступление: на Меловой горе – 3-й батальон, не встретив сопротивления, подошел к Лысой горе, такой же крутой; другие батальоны, сбив красных с ряда позиций, к вечеру подошли к с. Татарка и с поддержкой полка дивизии генерала Покровского, с которой произошло соединение в долине р. Егорлык, взяли его.

В этот день 1-я пехотная и Кубанская казачья дивизии вышли из пределов Кубанской области в Ставропольскую губернию.

Весь полк генерала Маркова на ночь сосредоточился в с. Татарка, большом и богатом и, главное, расположился в тепле. А утром, как было объявлено, ему предстояло брать Лысую гору, последнее серьезное препятствие перед Ставрополем. В охранении стали пластуны.

1 ноября. К удивлению всех, поднят полк был, когда уже совершенно рассветало и все распоряжения говорили не о бое, а о походе. Красные будто бы оставили свои позиции на горе и отошли.

2-й батальон в колонне вытягивался из села по шоссе на Ставрополь.

3-й – должен следовать за ним, а 1-й – выступить в северо-восточном направлении в распоряжение генерала Покровского. И вдруг… по колонне 2-го батальона с Лысой горы посыпался густой поток пуль, всего лишь с расстояния в 700 шагов. Батальон залег, а его боевой обоз карьером помчался назад в село. У всех полнейшее недоумение. Как могли ошибиться пластуны и сообщить об уходе противника?

Чтобы не оставаться под обстрелом, роты перебежками направились к подножию горы и оказались в мертвом пространстве. А гора, это – круча, аршин в 20 высоты, поросшая кустарником. Для всех ясно – будет приказано взять гору, и… через несколько часов такой приказ был получен в ротах. Для штурма развернулся весь полк и пластунский батальон. Каждая рота должна на своем участке найти пути и возможности взобраться на гору и сбить противника. Но тщетны все попытки. На гору вело шоссе и 2–3 тропинки, но разве возможно по ним, обстреливаемым и сверху, и вдоль их зигзагов, атаковать?

Пыталась атаковать 4-я рота, командир которой, поручик Совельев, лично получил приказание от генерала Тимановского и на участке которой гора была несколько пологой и менее поросшей кустарником, но тщетно: не столько пули, сколько бросаемые красными камни остановили ее.

– Где командир взвода? – спросил поручик Совельев людей одного из взводов.

– Вероятно – там! – с безнадежным отчаянием ответили ему, указав на скалу. Поручик Совельев пошел туда и нашел командира взвода сидящим под отвесом, сильно расстроенным и со слезами на глазах. Он отвел его к роте.

Оставалась маленькая надежда на ночь и то только на повторение сдачи красных, как это случилось под Меловой горой. Но возможно ли это?

Наступила ночь. Полк не выполнил приказа, но получил снова такой же, но с точным указанием срока: утром гора должна быть взята.

Рушилась и маленькая надежда: выпал густой туман, совершенно заглушавший даже крик в десятке шагов. Уговаривать красных не приходится. Ночь протекала томительно долго, в тщетных поисках, на холоде.

На участке офицерской роты шла наверх одна тропинка. Опрошенный еще днем крестьянин дал некоторое представление о ней, об ее верхней части: узкая, идет зигзагами с камня на камень, местами крутая; ближе к вершине – площадка с часовенкой; на горе, шагах в 200 от конца тропинки – сараи, а в 500 шагах – хутор. И это все. Впрочем, крестьянин добавил:

– Не знаю, как вы подыметесь на гору: перестреляют по одному. Но… есть решение: у часовни должен быть караул противника, а следовательно, нужно будет его безшумно снять; а дальше – у конца тропинки другого караула может и не быть ввиду близости сараев, в которых, безусловно, расположились красные… Итак – снять караул и выйти на гору: снять караул небольшой группой, а на гору выйти уже всей ротой.

На задуманное предприятие вызвался поручик Головач с пятью офицерами. После того как группа ушла, прошли часы. Рота в готовности. Наконец, приведено 7 пленных – караул полностью. Рота подымается по тропинке. Ей сообщено – разведчики уже на горе. Быстро и рота там. Она развернулась и стала расширять и углублять свой плацдарм. На левом фланге два выстрела: там шедший на смену караул красных в тумане и ночной темноте нарвался на цепь роты; 5 человек были схвачены, но двое успели убежать и дать два выстрела. В сараях крики. Красные выбегают из них и скрываются в тумане. Проходят минуты, и перед ротой слышны команды, а затем показалась и цепь противника. Огнем она сметена и скрылась. Красные оставили хутор.

Рота в тумане медленно продвигалась вперед, потеряв всякую ориентировку, пока флангом не коснулась шоссе. Она остановилась и ждала подхода своего батальона, которому было сообщено о выходе ее на гору.

2 ноября. Уже начало светать, когда подошел батальон. Противника не видно. Наконец батальон, развернувшись, двинулся вперед вдоль шоссе. Ему на фланг вышел 3-й батальон, а 1-й – пошел вправо, к горе Острая, по распоряжению генерала Покровского.

Около 13 час. батальоны полка встретили сопротивление противника у большой рощи и, смяв его, преследовали через всю рощу. Остановились на северной ее опушке, где начиналась широкая лощина с селом Надежда в конце ее, куда отходили красные, не только бывшие перед полком, но из г. Ставрополя, расположенного по левому скату лощины.

Из рощи 2-й и 3-й батальоны полка и пластунский батальон направились в город и расположились в разных его районах на ночлег. В охранение вышел Кубанский стрелковый полк, который после 3-дневных попыток взять Лысую гору поднялся на нее одновременно с Марковским.

Оказалось, что части генерала Врангеля два дня вели бои у самого Ставрополя, и самое большое, чего они добились, это – занять северо-западную его часть с вокзалом железной дороги; часть города, наиболее низменную.

3 ноября противник отошел от города всего лишь верст на восемь. Им занималось село Надежда. Марковцы 2-го батальона, уже по одному тому, что они были размещены в тесных квартирах, решили: отдыха ждать не приходится. И, действительно, утром батальон, с приданной ему ротой 3-го батальона, выступил в направлении на с. Надежда, с задачей выбить противника из села. Слева от него будет наступать 1-й Кубанский стрелковый полк.

Красиво разворачивался батальон под огнем красных, и уверенно он шел по лощине на сближение. Кубанцы первые атаковали на возвышающейся складке местности, но неудачно, что привело к фланговому обстрелу наступающих марковцев. Красных пришлось атаковать левофланговой офицерской роте, круто изменив свое направление. Рота сбила их и по возвышенности подошла к селу, оказавшись над ним и на фланге оборонявших его красных.

Редки были случаи такого упорства красных в бою, когда даже и раненые продолжали стрелять до последнего момента своей жизни и умирать с пением Интернационала. Неся большие потери и попадая под низкие разрывы шрапнелей единственного орудия, бывшего при батальоне, вырывающего сразу десятки человек из их рядов, они все же отходили в сравнительном порядке.

Село Надежда тянулось по лощине верст восемь, но марковцы продвинулись по нему только на 2–3 версты, остановившись по приказанию, т. к. влево шел бой с наступающим противником.

Наступила ночь. Однако боевое напряжение на фронте не ослабевало: возможен был переход красных в контрнаступление. Это потребовало оставление на ночь офицерской роты на возвышенности у села. Было очень холодно, и, к счастью для роты, в поле стояли большие стога соломы, в которые офицеры и зарылись. Ночью пошел первый снег, стало вдобавок и сыро. Оживил роту подарок генерала Тимановского – бидончик спирта. Его развели снегом, и все смогли выпить по хорошей чарке водки.

4 ноября. Батальон был сменен кубанцами и ушел в Ставрополь на свои прежние квартиры. Но уже свободнее стало в них: в каждой недосчитывались 2, 3 и более человек. Большие потери понесены у с. Надежда. Это почувствовали и явно осознали марковцы, только став на отдых. В боях вообще, в период сильного нервного напряжения, как-то не замечаются потери, какими бы они ни были: поставленные задачи выполнялись и малым числом оставшихся бойцов.

Пришел в город и 1-й батальон, сведенный в одну роту из-за больших потерь.

5-8 ноября красные вели упорные атаки на Кубанский стрелковый полк и Пластунский батальон и батальоны марковцев должны были выступать им на поддержку и даже ночевать на поле боя. 8 ноября один из батальонов ходил к с. Пелагиада на поддержку частей другой дивизии, но ему не пришлось принять участия в бою: красные неожиданно прекратили свое успешное наступление и быстро стали отходить: им в тыл вышла конная дивизия генерала Врангеля. Это был день, когда они на десятки верст отошли от Ставрополя к востоку.

9 ноября весь генерала Маркова полк окончательно сосредоточился в Ставрополе и простоял в нем целую неделю, будучи расположен уже на широких квартирах.

В Ставрополе

Ужасный вид имел город, когда в него вошли части Добровольческой армии после 19 дней владения им красными и боев, происходивших в течение этих дней в его районе. В городе было оставлено красными до 4000 раненых и больных и около 2500 убитых и умерших. Много разграбленных квартир из числа тех, жители которых к приходу большевиков оставили город. Эта внешняя сторона усугублялась при них отсутствием подвоза для жителей продуктов питания и сильнейшим моральным гнетом.

Естественна поэтому была радость жителей с приходом Добровольческой армии, принесшей свободу, спокойствие и возможности скорого восстановления нормальной жизни. В Ставрополе добровольцы удовлетворялись своим успехом и радостью жителей, проявлявшейся во внимательном и заботливом отношении к ним. Ожидать от города иных радостей, как полученных, например, в Екатеринодаре, не приходилось.

Значительной части марковцев пришлось занять квартиры, оставленные жителями, и в них самим налаживать жизнь, начиная с самых мелких деталей: поисков иголок, ниток, организации отопления, мойки посуды, приборки помещений. Тем не менее все устроились с удобствами и даже «по-культурному». В домах были книги, журналы, шахматы. В одной оказался чудесно сохранившийся, нерасстроенный рояль, игра на котором дала большое наслаждение.

Свободного времени было много, т. к. никаких занятий, кроме утренних и вечерних построений для молитвы и «занятий» с чисткой оружия и починкой белья, обмундирования и обуви, не было. Не было и никаких почти нарядов по службе. Бодрое настроение вообще не покидало марковцев, а теперь оно было особенно высоким в связи с последними сообщениями о полной капитуляции Германии и установления связи с союзниками, дававшей надежды на помощь.

Но возникали и беспокойные вопросы. Главный из них – какая судьба предстоит Югу России, теперешней Украине? Что большевики поспешат с уходом немцев занять ее, казалось бесспорным. Отстоять себя она не в состоянии: у нее нет армии. Об этом говорили побывавшие там в отпуске. Есть многочисленные штабы и в какой-то доле кадры будущих частей. Но, может быть, Украина быстро сформирует части? Однако маловероятно. Ее внутреннее положение весьма тревожное: помимо большевицких настроений и проявлений, есть еще петлюровцы и всякие партизанские отряды. Мобилизация в армию не пройдет. Не удастся сформировать армию и на добровольческих началах: надежды на оставшихся там многочисленных офицеров и интеллигенцию – никакой. Так что же, Украина обречена? Родные добровольцев обречены подпасть под власть большевиков? Находился один ответ: скорее разбить красных на Северном Кавказе и идти на Украину, а там мобилизовать в первую голову всех бывших офицеров и заставить их драться.

* * *

С первого же дня стоянки в Ставрополе заработали все ротные и полковые канцелярии, т. к. только здесь, впервые после Екатеринодара, эти канцелярии соединились со своими частями так же, как и вся хозяйственная часть полка. Стали приводиться в порядок списки наличного состава, списки и подсчет выбывших чинов. Но это было нелегкое дело и даже полностью неосуществимое: прибывающие в часть чины во время боев, не успев быть занесенными в списки, выбывали из строя, и оставались лишь приблизительные сведения о численном составе, если они случайно оставались у командиров рот.

Оказалось, что из полка, только за короткий период ставропольских боев выбыло до 500 человек. В ротах оставалось по 30–40 штыков, и лишь в 2–3 доходило их до ста. Половина пулеметов после армавирских и ставропольских боев находилась в обозе из-за выбытия пулеметчиков. В полку насчитывалось всего до 700 штыков при 20 пулеметах и конной сотне. Сила слабая, каковую полк не имел за весь 2-й Кубанский поход.

Об этом периоде Добровольческой армии генерал Деникин писал: «Пехота перестала существовать». Другие основные полки армии были в значительно меньшей численности, чем 1-й Офицерский генерала Маркова полк, и их оставалось только отвести в резерв на пополнение, вернее на формирование. 3-я дивизия в боях у Ставрополя потеряла раненым своего начальника дивизии, полковника Дроздовского, через 2 месяца скончавшегося от ранения. Корниловский ударный полк – своего командира полковника Индейкина – убитым.

1-я дивизия находилась лишь на временном отдыхе, что позволила обстановка: красная ставропольская армия понесла огромные потери, потеряла свою наступательную способность и перешла к обороне верстах в 20 восточнее Ставрополя.

На 4-й и 5-й день отдыха Марковский полк получил большое пополнение в 800 человек, в их числе свыше 300 офицеров. Роты стали силой около 100 штыков каждая, на 7-ю и 9-ю роты (офицеров) – свыше 200. Стали в строй и почти все пулеметы. В 1500 штыков полк представлял уже большую силу. Боевой подготовки пополнение в массе не требовало. Но полк уже не мог быть той сплоченной, с единым духом силой, которой он был раньше. На это же требовалось время, даже в отношении офицерского пополнения, состоящего не из добровольно пошедших на борьбу, а из мобилизованных на территории армии и главным образом на Дону, из числа неказаков, в городах Ростов, Нахичевань, Таганрог. Это были те, которые в конце 1917 г. и начале 1918 г. митинговали и не желали поступать в Добровольческую армию. Теперь их обязывали выполнить долг перед Родиной.

Неловко чувствовали себя эти офицеры, хорошо обмундированные, одетые по-зимнему, прибывшие с полными чемоданами. Разительный контраст с марковцами. Чтобы загладить свою вину, они проявляли себя до щепетильности дисциплинированными, готовыми перенести все тяжести службы, быть такими же, как и остальные. Но… у них не будет марковской воли, порыва; они покажут внешне дисциплинированность, но не проявят полной дисциплины. Пройдет некоторое время, и от этого офицерского пополнения в полку почти никого не останется: офицеры уйдут из полка по ранениям и болезням, но по выздоровлении мало кто из них вернется в полк. Они где-то устроятся в местах более «тепленьких», спокойных; может быть даже в других строевых частях, но с репутацией более скромной. Офицерский кадр марковцев как составляли, так и будут составлять только те, кто вступил в полк до Ставрополя, т. е. пошел в Добровольческую армию добровольно.

В Ставрополе в полк прибыло и еще одно «пополнение» – назначенный его командиром «на законном основании» генерал штаба полковник Гейдеман. О нем марковцы знали лишь, что он был начальником штаба 1-й пехотной дивизии. Это говорило им о близости его к полку. Но, когда они увидели его, его благородную внешность, в глазах ум и волю; когда в его словах и действиях определили не формалиста, а глубокого и серьезного начальника; когда он ставил себя как бы представляющимся полку и получившим честь командовать им, а не делающим формальный смотр ему, то все сочли полковника Гейдемана своим достойным командиром. Даже его несколько грузная фигура не поколебала мнение, что для их полка, как легкой, подвижной пехоты, нужен такой же легкий и подвижной командир, каким был, например, генерал Марков. Его помощником и заместителем был назначен полковник Булаткин. Временное командовавший полком полковник Маркевич не получил назначения и оставил полк.

Все еще не собрался целиком 1-й артиллерийский дивизион: не было двух его взводов и одно сверхштатное орудие находилось с отрядом особого назначения – в охране великого князя Николая Николаевича, жившего в оставленном немцами Крыму. В этом отряде было человек 20 марковцев.

Зимний поход в горах Ставропольской губернии

Отброшенная от Ставрополя Северо-Кавказская красная армия утвердилась в восточной части Ставропольской губернии. Главная масса ее, силой в 70 000 штыков и сабель, базировалась на с. Петровское, пункт, в котором сходились железнодорожные линии от сел Дивное и Благодарное и от г. Ставрополя. Не будучи полностью отрезанной от центра России, используя Волгу, она получила оттуда необходимое боевое снабжение. Перед Добровольческой армией стояла задача – ликвидация этой армии. Выполнение задачи генерал Деникин возложил на два корпуса: 1-й армейский, генерала Казановича, и 1-й конный, генерала Врангеля.

1-й армейский корпус был составлен: из пехотной бригады генерала Тимановского – Марковский и Кубанский полки; конного отряда генерала Колоссовского – 1-й конный офицерский генерала Алексеева полк и Марковский конный дивизион (4 сотни и 10 пулеметов) с приданной ему Казачьей дивизией генерала Покровского. Ему предстояло действовать в гористой местности к югу от железной дороги Ставрополь-Петровское. 1-му конному – к северу, более равнинной.

16 ноября бригада генерала Тимановского сосредоточилась в с. Старо-Марьевка, в 20 верстах к востоку от г. Ставрополя. Погода была морозная, земля покрыта снегом. Зима, которую ожидали с беспокойством, наступила.

17 ноября. Рано утром бригада выступила в направлении на д. Кононовка. Дорога все время шла на подъем. Мороз крепчал. На одном из перевалов колонна была обстреляна артиллерийским огнем. Перейдя к вершине следующего перевала, колонна остановилась и полкам были даны задачи; Офицерскому – взять д. Кононовку, Кубанскому – правее, ряд хуторов Ахвердова.

Офицерский полк развернулся двумя батальонами и перешел в наступление. Выйдя на хребет, марковцы увидели в полутора верстах впереди, у подножия следующего хребта, деревню. К ней шел пологий, совершенно голый скат. Наступление «в лоб», с охватом деревни справа и слева.

Красные развили сильнейший огонь, под которым роты в центре стали залегать. Охват деревни с флангов встретил препятствие: красные занимали позиции и на хребте, круто подымавшемся над деревней. Сильная их контратака на правый фланг полка принудила его к отходу, и лишь выдвинутые три роты резервного батальона задержали красных и отбросили их. Однако нового порыва вперед не последовало, т. к. было приказано отходить. Это было вызвано угрожающим положением для всего полка на его левом фланге.

Верстах в пяти к северу от д. Кононовка, у подножия того же хребта, что и эта деревня, находился х. Погорелова, занятый красными. Для наблюдения за ним было выслано 15 всадников. И вот в то время как полк вел наступление, красные из хутора перешли в наступление, угрожая полку глубоким охватом слева. В это время в резерве полка оставалась лишь одна 3-я Офицерская рота, из которой, с твердым заданием задержать противника, была выслана полурота с двумя пулеметами.

Первыми на помощь 15 всадникам прискакали пулеметы. Их огонь задержал левый фланг и центр двух густых цепей красных. Правый их фланг, прикрытый складкой местности, продолжал быстро наступать. Пулеметы стали отходить, да они и не могли больше стрелять, т. к. в них кипела вода. Подошедшая офицерская полурота контратакой смяла передовую цепь противника, взяла пленных, но не устояла перед его второй цепью, и только благодаря открывшим снова огонь пулеметам красные были остановлены и через короткое время, с наступлением ночи, пошли в свой хутор.

Наступление не только Офицерского полка, но и Кубанского в этот день было неудачным, и притом приведшее к огромным потерям. 50 офицеров, половины своего состава, лишилась полурота 9-й роты, остановившая наступление красного Тимашевского крестьянского полка, силой в 1000 человек. До 400 человек потерял весь полк.

Полк отошел в исходное положение за гребень. Ветреная, морозная ночь. Чтобы хоть немного укрыться от ветра, копали себе ямы с помощью небольшого количества кирк и лопат. Грелись у немногих костров.

Жертвенно работали сестры милосердия и санитары. Не хватало подвод для эвакуации раненых. Их мучил еще и холод. Сестра Левицкая (забылось ее имя), сняв с себя ватную безрукавку, закутала ею раненого грузина. Сильно давал о себе знать и голод. Пулеметчики поделились запасом холодной еды с этой сестрой, а она раздала ее раненым. Светлая память сохранилась о сестре Левицкой, юной девушке, дочери попечителя Виленского учебного округа, как и обо всех сестрах в эту ночь, после тяжкого и кровавого боя.

Поздно ночью привезли ужин и холодный: не нашлось достаточно дров. Уснуть никому не пришлось.

13 ноября. Все ожидали с утра возможности «согреться» повторным наступлением на д. Кононовка, но день прошел без перемен. Был бой у кубанцев, в результате которого они взяли несколько хуторов перед хребтом.

Когда стемнело, 1-му и 2-му батальонам было приказано выдвинуться на полрасстояния к д. Кононовка, а 3-му батальону – к х. Погорелова и окопаться. Напрашивался вывод: на утро атака. Но, с другой стороны, если будет атака, то зачем окапываться, тем более что нет шанцевого инструмента? Копались всю ночь. Не спали.

19 ноября весь день батальоны пролежали под обстрелом шагах в 800 от красных. Кое-как спасались от холода беготней вдоль фронта. Были потери. Развлекались стрельбой. А у кубанцев снова шел сильный бой: они отбивали атаки красных.

Вечером узнали, что на участке кубанцев ранен генерал Тимановский, которого заместил полковник Гейдеман, а в командование полком вступил полковник Булаткин.

Опять кошмарная ночь. Марковцы находили единственное объяснение своему положению: из каких-то высших соображений их задача держать противника в непрерывном напряжении и под угрозой внезапной атаки. Ночью выпал сильный туман.

20 ноября. Никаких распоряжений, никаких перемен.

Когда туман рассеялся, снова показался горный хребет, но только в нижней своей части: вершина его была покрыта несущимися облаками. Усилилась перестрелка.

Но вот часов около девяти по цепи передано: приготовиться к атаке, что всех обрадовало и как будто согрело. А не более как через час все услышали глухие артиллерийские выстрелы в тылу у красных, а затем и пулеметную стрельбу; звуки боя непрерывно приближались.

– Наша конница в тылу у красных! – был вывод.

– Вперед! – раздалась, наконец, команда, и в мгновение марковцы понеслись вперед, не обращая внимания на встречный огневой ливень. Но он быстро прекратился: красные оставляли свои позиции и поднимались на возвышенность вправо и влево от деревни. Расстроенные порывистым наступлением цепи полка, в облаках шли вперед уже своими обрывками, мелкими соединениями, терявшими между собой зрительную связь и не видевшими противника. Лишь временами, когда рвались облака, появлялась возможность наблюдения на сотню-другую шагов; цепи сталкивались, перемешивались…

«Нам открылась жуткая картина пронесшегося здесь боя, – записал один из участников. – Все поле было покрыто трупами. Между ними, кое-где еще бегали одиночные люди, случайно уцелевшие и не знавшие куда бежать… Видно было, что здесь отходила густая цепь противника и… залегла навсегда. Еще и еще такие же „мертвые цепи“… Вот стоит брошенная подвода с пулеметом. Вокруг нее лежит убитая прислуга, а лошади… целы».

Кубанский стрелковый полк наступал правее. Его цепи также разорвались в облаках. Противник перед ним отходил в порядке, т. к. туда атака конницы не докатилась. Временами противники обнаруживали себя на коротком расстоянии, и тогда неслась сильная стрельба.

С цепями кубанцев ехал верхом с двумя ординарцами временно командовавший бригадой полковник Гейдеман. Он свернул вдоль цепи влево. Цепь прервалась, но полковник Гейдеман продолжал ехать дальше. Он проехал пленного, когда увидел идущую цепь, и, подъехав к ней, что-то сказал. И… вдруг из нее раздались выстрелы по полковнику Гейдеману и бывшим с ним двум верховым. Цепь оказалась красной. Один ординарец, однако, успел ускакать и сообщить кубанцам о случившемся. Кубанцы нашли два истерзанных трупа. Озлобленные, они рванулись вперед и уже никому не давали пощады.

Скоро весть о смерти полковника Гейдемана дошла до марковцев, которые также перестали брать пленных…

«По мере приближения к с. Спицевка (6 верст от д. Кононовка), число бегущих безоружных красных увеличивалось. Ища спасения от конницы, они бежали на пехоту».

К вечеру бригада сосредоточилась в с. Спицевка. Красные отошли к востоку за р. Калаус и к югу. Конная дивизия нанесла им огромные потери; одними пленными ею было взято до 2000 человек, захвачено 40 пулеметов, 7 орудий и большой обоз.

Одержан большой успех, но доля марковцев в нем ничтожна. Иная их доля огромна – доля кровью и жизнями: за 4 дня боев у д. Кононовка полк потерял до 500 человек; ранен генерал Тимановский; убит полковник Гейдеман.

Полковник Гейдеман был похоронен в Екатеринодаре в склепе нового Войскового собора, там, где покоился генерал Алексеев.

21-27 ноября полк совершенно неожиданно для него спокойно простоял у с. Спицевка на теплых квартирах. Получил пополнение – 100 человек из иногородних Кубанской области, мобилизованных красными и взятых в плен. Получил он и небольшое количество теплого белья и обмундирования, но не получил обуви, в которой была крайняя нужда, т. к. снабжение за счет «красного интендантства» резко упало; у красных также был обувной кризис.

Артиллерийский дивизион наконец-то усилился прибывшим взводом 1-й батареи и вскоре и двухорудийной гаубичной батареей, везомой обывательскими волами. Дивизион получил пополнение солдатами, сменившими в качестве ездовых оставшихся еще в этой роли офицеров. Офицеры были нужны для 3-й батареи, из которой ушли все офицеры-гвардейцы на формирование своей гвардейской батареи. С уходом их 3-я батарея сняла красные погоны и надела черные – марковские. 1-й артиллерийский дивизион стал чисто Марковским.

В эти дни корпус генерала Врангеля взял с. Петровское, вел бои вместе с отрядом генерала Станкевича на нижнем течении р. Калаус, против 4-го стрелкового дивизиона красных, силой в 20 000 штыков и сабель (советские данные), выставив заслон в южном направлении, где сосредоточены были две группы противника: у с. Благодарное и с. Нововеликое, каждая, по сведениям генерала Деникина, силой около 10 000 штыков и сабель.

Против этих 2 групп стоял теперь 1-й армейский корпус с приданной ему Кубанской казачьей дивизией генерала Покровского. Общая численность корпуса была около 6000 штыков и сабель. (Такую же численность 1-го корпуса приводит и советская книга «XI армия в боях на Сев. Кавказе…», но силы красных она приводит иные: «Благодарненская» группа – 3-я Таманская стрелковая дивизия имеет – 24 456 штыков, 2359 сабель, 338 пулеметов и 66 орудий; «Новоселицкая» – конная дивизия – 2510 сабель (подчиненная 3-й Таманской стрелковой дивизии). 1-й корпус располагался: на линии сел Северное и Калиновка – отряд генерала Колоссовского, в который вошел еще Кубанский стрелковый полк, а позднее – Св. – Гренадерский, на фронте свыше 10 верст; на линии сел Грушевка-Донская Балка дивизия генерала Покровского, на фронте до 25 верст.

28 ноября. Офицерский генерала Маркова полк выступил в с. Сергиевка, а на следующий день, 29 ноября, пошел дальше, в с. Грушевка, проделав за два дня около 50 верст. Переходы были тяжелые: дорога все время шла в гору, дул восточный ветер, было холодно. Ожидаемого у с. Грушевка боя не произошло; красные очистили село на виду у марковцев под давлением одного из конных полков дивизии генерала Покровского. Полк расположился по квартирам под охраной этого конного полка.

30 ноября. К утру село в густом тумане. Полк еще спал, когда в охранении раздалась стрельба. Едва полк собрался на церковной площади, пули уже свистели вдоль улиц с трех сторон. Полковник Булаткин послал батальоны по трем направлениям, и они выбили из села ворвавшуюся в него красную кавалерийскую дивизию. В полку и в бывшей с ним батарее были единичные потери, но серьезно пострадал обоз, уходивший из села и атакованный красными.

После боя казачий полк ушел к северу на присоединение к своей дивизии. Оставшись один, Марковский полк выставил охранение на все четыре стороны, т. к. в тактическом отношении его расположение было чрезвычайно опасным: он выдвинут углом и сторону противника, находится в котловине, базируется на с. Серпевка, где стоял штаб корпуса, отстоящий на 25 верст, а соседей вправо и влево имеет не менее чем в 12 верстах. Полк мог быть легко окружен.

Ко всему и самый вид с. Грушевка был весьма неприглядным: самое бедное село в Ставропольской губернии и по утрам, благодаря своему высокому расположению, часто покрытое туманом. «Гиблым местом» показалось оно марковцам.

По 13 декабря включительно полк простоял более или менее спокойно в селе. Однако эти дни проходили для него не без тяжелых испытаний: усилились морозы, доходившие до 15 градусов ниже нуля, дули сильные ледяные ветры, свирепствовали метели. Охранение требовало большого наряда и частых смен. Особенно памятна ночь под Миколин день, 6 декабря, когда сменять охранение приходилось каждые 15 минут.

6, 7 и 8 декабря из-за мороза и страшной пурги не могла быть производима эвакуация больных, число которых росло каждый день. Перед этим в одном из транспортов замерзла заболевшая сестра милосердия. Ко всему на долгие часы прерывалась телефонная связь со штабом корпуса: страшные ветры рвали телефонную линию.

С 6 декабря для полка служба стала еще тяжелее, т. к. 1-й батальон ушел в с. Калиновка.

* * *

1-й батальон был вызван из с. Калиновка, чтобы, оставаясь в этом селе, прикрыть тыл отряда генерала Колоссовского, с утра 6 декабря выступившего в южном направлении с задачей взять с. Александровское – 20 верст от Калиновки. Село намечалось взять комбинированным ударом – с фронта, вдоль большой дороги, Кубанским стрелковым полком с батареей и обходом с запада, через с. Круглолесское, конным отрядом, выступление которого назначено несколькими часами раньше выступления Кубанского полка.

Погода была отчаянная. Не найдя на сборном пункте в назначенное время 1 конный полк, в. ст. Растегаев решил выполнить задачу самостоятельно, силами своего большого дивизиона. Гору Главную дивизион перевалил, ведя коней под узду, а затем рысью двинулся дальше. В с. Круглолесское он ворвался, не встретив сопротивления, захватив в плен полк красных и, весьма кстати, походные кухни с готовым обедом. Подкрепившись и согревшись, он немедленно двинулся на с. Александровское, ворвался в него, но, встретив сопротивление, вынужден был отступить обратно к с. Круглолесское и там заночевать, а наутро, не имея связи, отправиться в свое исходное положение в с. Северное.

Однако неудачный налет дивизиона на с. Александровское имел положительный результат: через час-два красные были легко выбиты из села Кубанским стрелковым и 1-м Конным офицерским полками.

Для в. ст. Растегаева его налет на села Круглолесское и Александровское имел два противоположных последствия: строгий выговор генерала Колоссовского за неустановление с ним связи и благодарность генерала Казановича за блестящие действия его дивизиона.

Село Александровское удерживалось Кубанским стрелковым полком с батареей, а потом сменившим его Сводно-Гренадерским отрядом, до 13 декабря. Оно было оставлено по приказанию, т. к. в это время красные перешли в наступление и создавалась угроза тылу 1-го армейского корпуса.

* * *

12 декабря красные перешли в наступление по долине р. Мокрая Буйвола в направлении на с. Сергиевка, тесня части генерала Покровского.

13 декабря они уже были в 15 верстах от с. Сергиевка, угрожая глубокому тылу батальонов марковцев в с. Грушевка. В этот день в Грушевку пришли два батальона Кубанского стрелкового полка. Составился отряд в четыре батальона при 7 орудиях, которому приказано наступлением на с. Медведское ударить в тыл красных и отбросить их на восток. В командование этим отрядом должен был вступить назначенный командиром Офицерского генерала Маркова полка полковник Сальников, приезд которого ожидался ночью.

14 декабря отряд готовился выступить с рассветом, не ожидая, пока ему на смену придет из с. Калиновка 1-й батальон Офицерского полка.

Ввиду приезда полковника Сальникова батальоны марковцев построились на час раньше, чтобы установить первый контакт со своим новым командиром. У всех было естественное желание увидеть и услышать того, кому они подчиняются, и тем более перед выполнением весьма серьезной задачи, и еще и потому, что о нем до сего времени они ничего не слышали и не знали. То, что полковник Сальников был при штабе Добровольческой армии, им ничего не говорило.

Утро туманное. Ничего не видно в 25 шагах, и мороз свыше 10°. Марковцы в ожидании выхода командира из штаба полка стали мерзнуть; ждать же пришлось долго. Встреча прошла быстро: полковник Сальников поздоровался и… это все. Первое впечатление совершенно не в пользу командира.

Отряд тронулся. Впереди батальоны марковцев. До с. Медведское 15 верст. Дорога шла в гору, но идти было легко, и даже пелись песни.

После первой остановки в голову колонны вышли батальоны кубанцев. Почему? – встал перед всеми вопрос. Марковцы с полной уверенностью в успехе готовы были атаковать красных, а их отводят назад. Но, может быть, есть серьезная опасность с тыла? Вывод был определенный: у начальника отряда отсутствует твердая уверенность в принимаемых им решениях. Полковник Булаткин, к которому обращались с вопросами по этому поводу, отмалчивался.

Туман разрежался, но видимость едва превышала сотню шагов. Судя по тому, что дорога стала снижаться, решили – скоро село и атака.

Наконец колонна марковцев остановилась, и все услышали впереди глухую стрельбу. Время шло, но никаких перемен. Ясно – с атакой произошла заминка. Но вот батальоны стали разворачиваться в боевой порядок и двинулись вперед вправо от дороги. Они шли, ничего не видя перед собой. По цепям защелкали пули, но почему-то в левый их фланг; они остановились. Оказалось, дорога при спуске постепенно сворачивала вправо, сворачивали невольно и цепи, подставив противнику свой фланг. Нужно было изменить направление, а когда передвижение закончилось, прошло приказание: отойти и ждать у дороги распоряжений. Атака села не только оказалась неудачной, но она и не состоялась.

Туман быстро исчезал, однако с того места, где собирались роты, не было видно ни села, ни противника, ни кубанцев. Все это скрыто волнистым скатом. Но все увидели большую колонну красной кавалерии у себя в тылу, верстах в полутора, вблизи той дороги, по которой они недавно шли. По колонне начали пристрелку пулеметы.

Нервы у марковцев взвинчены до предела от всего происшедшего и происходящего с начала этого дня. И не только у рядовых. Когда от полковника Сальникова к командиру батальона, полковнику Волнянскому, подъехал офицер с приказанием: «Батальону атаковать колонну кавалерии», полковник Волнянский в присутствии офицеров и солдат возбужденно ответил:

– Передайте командиру полка, что я командую батальоном пехоты, а не кавалерией и поэтому атаковать кавалерию в чистом поле не могу.

Вторичного приказания не последовало. Кавалерия противника продолжала оставаться на месте, пока ее не скрыла наступившая ночь.

Негодование в полку своим новым командиром было всеобщим и открытым, но марковцы сохраняли выдержку и самообладание. Исходя из создавшегося положения, они приходили к выводу: несмотря на мороз, переночевать здесь, а утром атаковать. Таково же решение было и начальства. Полковник Булаткин коротко сказал: «Ночевать останемся здесь!» – и приказал батальонам построиться в тесное карэ, окружив его повозками и выставив пулеметы. Всегда очень внимательный, отвечающий до этого всем на задаваемые ему вопросы, всегда освещающий обстановку, теперь он сухо просил не обращаться к нему с вопросами.

Мороз усиливался и перевалил 15°. Спасения от него – никакого. Короткое время – оживление: сдалась конная застава красных, оставленная для наблюдения за отрядом. Ее командир сообщил об уходе кавалерийской бригады, и только после этого было разрешено разводить костры. Но не было дров. Артиллеристы жгли деревянные снарядные ящики. Страдали части повозок. Костров горело мало, небольших, да и те скоро потухли. Сидевшие у них, спасая ноги, портили себе от огня обувь. Некоторые рискнули снять сапоги, но большинство не пошло на эту разумную меру: а если тревога?

«Мы лежали прижавшись тесно друг к другу, как будто теплее было рукам, туловищу… Мерзли ноги, но старались не обращать на это внимания».

«Помню только, что я окончательно замерз».

Пулеметчики? Они замерзли до того, что их уже не беспокоила замерзшая вода в пулеметах. Атакуй противник, он взял бы всех голыми руками.

В стороне села всю ночь раздавались короткие пулеметные очереди: стреляли красные, чтобы не дать замерзнуть воде в своих пулеметах.

Так проходила кошмарная двенадцатичасовая ночь на высокой возвышенности перед с. Медведское.

15 декабря. Перед рассветом, часа за два – подъем. И сразу же раскрылся результат ужасной ночи: многие оказались с отмороженными носами, ушами, щеками и, особенно, ногами. Боль сразу же дала себя чувствовать: люди не могли стать на ноги, не могли держать винтовок… Нo заниматься собой не приходилось: команда – «строиться!» Становились в свои ряды далеко не все. Роты тронулись, на ходу рассыпаясь в цепи…

Пулеметный и все усиливающийся ружейный огонь, резкие выстрелы и полет пуль, визг рикошетирующих только усиливали порыв. Красные бежали к селу. На окраине села новый взрыв огня: из-за заборов, из-за разных построек, из-за деревьев садов стреляли свежие силы красных, только что вышедшие из теплых домов. Но все было сметено, даже без того, чтобы был пущен в ход штык. Красные оставляли село и в беспорядке отходили на восток и на север. Их массы хорошо были видны на противоположном пологом подъеме из лощины. Их не преследовали и только батареи, спускаясь к селу, выйдя из облаков и увидя красных, открыли по ним огонь. Прошло часа два и больше, а массы красных, оставлявших села Орехово и Бысоцкое, обтекали Медведское с севера. За ними шли редкие лавы казаков.

Марковцы, войдя в село и убедившись, что противник отходит, быстро рассыпались по домам: их загнал холод, их пробудил голод. Вряд ли удержали бы их от этого командиры. В домах им не пришлось просить еду, не пришлось и ждать ее: она была уже приготовлена для красных. С радостью жители поили и кормили белых. Вскоре части получили свои квартирные районы и наконец могли начать отдых в тепле. В охранение стал Кубанский стрелковый полк.

Незначительные потери понес в атаке села Офицерский полк, но мороз за ночь вырвал из его рядов очень и очень многих. В атаку батальоны перешли едва в половинном составе, другая половина бессильно тянулась за ушедшими цепями, а частью даже не двинулась с места. Некоторые были настолько сильно обморожены и так страдали, что просили их пристрелить. Было к тому же опасение появления с тыла красной кавалерии, но, к счастью, этого не произошло, да и скоро из села выехали подводы за отставшими.

До 400 человек обмороженных, и только Офицерского полка, было собрано в одном районе села. Весь незначительный медицинский и санитарный персонал полка, сам едва двигающийся, должен был оказать и раненым, и обмороженным немедленную помощь. Но помогли ему женщины села: они растирали обмороженных снегом, гусиным салом, они согревали их горячим молоком и пищей, которые сносились из всех домов. А через несколько часов они же помогали грузить на подводы пострадавших для отправки их в тыл, заботясь, чтобы в пути им не было бы очень холодно. До 50 подвод с более чем тремястами человек выехало по дороге на село Сергиевка.

В последующие дни часть из них вернулась в полк. Их, шутя, прозвали «мнимообморозившимися».

16 декабря. Рано утром – подъем. Двум батальонам марковцев (около 500 штыков) с 5 орудиями, при содействии слева конной бригады генерала Покровского, приказано взять находящееся в 10 верстах восточнее с. Шишкино. Назначение для наступления столь незначительных сил в направлении концентрации главных сил противника и притом наступление в глубь его расположения (село Сухая Буйвола – 10 верст к северу от с. Медведское – занято красными) показалось всем очень странным: половина пехоты отряда оставалась на месте. Кроме того, местные жители говорили, что к красным подошли подкрепления и подвезены снаряды и патроны.

Был мороз, хотя уже и не столь жестокий. Легкий туман. Колонна марковцев под командой полковника Булаткина тронулась за походной заставой. Не доходя полутора верст до села, застава была обстреляна охранением противника из-за каменного забора, но атака моментально сбила его.

В это время из села выходили и разворачивались, занимая позиции перед селом и в огородах вправо и влево от него, массы красных. На ходу развернулись и марковские батальоны. Красные открыли сильнейший пулеметный, ружейный и артиллерийский огонь. Марковцы, хотя и поддержанные своими батареями, вынуждены были наступать перебежками. Противник не выдержал, стал отходить, но, видимо, преднамеренно, т. к. в самом селе он сразу же стал оказывать серьезное сопротивление, так же, как и в огородах, цепляясь за каждый дом, за каждую изгородь. С церковной колокольни строчили два его пулемета. Продвижение шло медленно, но тем не менее противник принужден был очистить почти половину села, отойти за ложбину, его пересекающую, и даже оставить свою батарею, попавшую под обстрел. Но… приказание: «Немедленно отходить».

Оказалось, что противник глубоко обходит полк слева. Наступавшая там конная бригада была опрокинута красными, перешедшими в контрнаступление с трактором, вооруженным пулеметами. Из-за складки местности не сразу был замечен этот обход.

Отход марковцев происходил в крайне тяжелых условиях, под непосредственным давлением перешедшего в наступление в селе противника. Пал убитым героический, энергичный и распорядительный полковник Волнянский. Его едва успели вынести. Батальоны несли жестокие потери.

Окружение их в селе не произошло лишь благодаря высокой жертвенности батарей. Они повзводво, поорудийно, до последней возможности, не обращая внимания на рвущиеся вокруг снаряды, на пули, сдерживали красных. У одного орудия пал сраженный снарядом исключительный во всех отношениях по своим высоким качествам командир 1-го артиллерийского дивизиона, полковник Миончинский, сподвижник генерала Маркова, славный доброволец. (Полковник Миончинский и полковник Волнянский были похоронены в склепах Кубанского Войскового собора, где лежали генерал Алексеев и полковник Гейдеман.)

Оставив село, марковцы остановились на линии того каменного забора, откуда начали наступление. Бой, однако, кончался не для всех рот. На самом правом фланге полка, по огородам, наступала 12-я рота. Она дошла до ложбины, пересекавшей село, когда услышала стрельбу слева и сзади себя и остановилась. Вскоре увидела и заходящую ей в тыл от села цепь. Красные! Заместивший тяжело раненного командира роты, капитана Пиллера, капитан Залесский повернул роту в обратном направлении и атаковал обходящую цепь красных. Красные не знали о роте, находящейся у них в тылу, и были ошеломлены ее появлением. Моментально около 100 человек было взято в плен. Один из красных сказал:

– Зачем вы нас берете в плен, когда вы сами в плену? Ваша кавалерия уже давно отступила, и все ваши ушли из села. Отходите скорей, а попадетесь – и вас и нас расстреляют.

Только теперь рота поняла, в каком положении она оказалась, и только в этот момент прибежал совершенно обезумевший и запыхавшийся связник с запоздалым приказанием отходить.

Капитан Залесский собрал роту и с пленными повел ее по огородам в тыл и, когда рота была уже на линии западной окраины села, она вдруг натыкается на лежащую густую цепь красных. Шедшие впереди роты пленные, попав к своим, мгновенно разбегаются, а красная цепь, повернув назад, встречает роту огнем в упор. Рота бросается в штыки…

Поручик Петушков бросается с криком: «Боже Царя храни» и падает заколотым. Свирепая схватка роты в 50 человек с массой красных, штыковая и огневая…

В это время остановившиеся другие роты обнаруживают отсутствие 12-й роты. На шум идущего в огородах боя высылается рота, и она принимает на себя пробившихся 25 человек. Это было уже наступающей ночью.

Все роты в сборе, но батальоны почему-то продолжают стоять на месте и даже выставили охранение. До красных несколько сот шагов. Редкая перестрелка. Усталые, голодные, морально потрясенные и ко всему – на холоде, марковцы лежат на мерзлой земле час, другой… Почему их держат здесь? Или на утро повторение атаки? Разрывается бомба – один убит, четверо ранено, несколько контужено. Вторая – один тяжело ранен, несколько контужено. Противник стрелял без бомбомета.

Наконец получено приказание: возвратиться в с. Медведское. Молчаливо, бездумно, машинально шли роты с сильно поредевшими рядами: свыше 200 человек из 500 потеряли оба батальона. Около полуночи пришли они в Медведское и уснули мертвым сном.

А из села опять уходил большой транспорт с ранеными и с ним полковник Булаткин, испытывающий острую боль в обмороженных ногах, которую он напрасно хотел побороть в течение суток.

17 декабря. Утром на рассвете началась стрельба в сторожевом охранении, которое нес Кубанский стрелковый полк. Противник наступал широким фронтом с охватом села справа и слева. Туман позволил ему подойти почти вплотную. Стрелки не смогли сдержать противника и скатывались с бугров в село. Красные следовали по пятам.

Когда марковцы, сонные, на ходу натягивающие на себя шинели и снаряжение, выскакивали из домов, пули уже роем носились по улицам. Батальоны приняли бой на улицах, в огородах и садах, среди построек и выбили красных. 2-й батальон занял позицию на восточной окраине; 3-му приказано выдвинуться на бугры к югу. Сбивая красных с бугров на склоне возвышенности, он занял позицию так, что его правый фланг мог наблюдать и обстреливать местность далеко вправо, почти на том месте, где двое суток назад была проведена отрядом морозная ночь. Влево, к северу от села, с поддержкой всех орудий отряда разворачивались батальоны кубанцев.

Противник готовился к новой атаке; многочисленные орудия подготовляли ее. Атаку он начал после полудня. Его массовые цепи и резервы шли на сближение. Бой разгорался. Уже 2-й батальон на восточной окраине села отбивает атаки. В 3-м батальоне сильный огневой бой с приблизившимся почти вплотную противником.

Никогда еще до сего времени среди марковцев не вырывалось открытое признание: «Страшно!», а теперь оно произносилось. Им казалось, что они не уцелеют от огня противника, не устоят и не уйдут от его массы. Сказывалось и то, что среди них уже не было полковников Булаткина и Волнянского, не было и многих командиров рот, а сомнение в начальнике отряда, благодаря которому накануне батальоны понесли большие и напрасные потери, теперь уже перешло в недоверие.

Марковцы сдерживают противника, но местами все же вынуждены подаваться назад. Убит офицер, вытащить его поползли два других и… остались лежать трое. Сильный бой шел у Кубанских стрелков и шел не в их пользу: их батальоны и поддерживающие их семь орудий не в состоянии сдержать красных, обходящих село с севера.

Когда пришло приказание марковцам отходить, то оно уже было запоздалым для 3-го батальона, которому нужно было предварительно спуститься с возвышенности в село. Ему оставалось отходить по буграм и ложбинам вдоль южной его окраины. Трудно пулеметным двуколкам, санитарным повозкам: на помощь лошадям впрягались люди. Так отходил батальон 2–3 версты, пока не вышел на линию западной окраины села и… не уперся в глубокий, с крутым скатом, овраг. Объехать его можно было лишь у села, но там уже противник. В другую сторону овраг тянулся до бесконечности. Раздумывать не приходилось: было лишь одно решение – перейти овраг и при этом как можно скорее, т. к. к югу, верстах в 2–3, видна колонна кавалерии, неизвестно чья.

Скат оврага крутой, покрытый навеянным снегом и глубиной аршин 25–30. Противоположный подъем из него – пологий. Итак, главное спуститься. Ротам это не составляло труда: люди катились на спинах, на подводах.

Первым решил спуститься начальник 5-го пулемета, поручик Малышев. Он приказал вожжами и веревками вязать колеса пулеметной двуколки, затормозив их совершенно, да еще вставить в колеса винтовки. Сделав это и облегчив двуколку от патронных ящиков, которые были сброшены в овраг, поручик Малышев, сказав: «Все равно погибать!» – приказал номерам уцепиться за задок двуколки, чтобы не дать ей опрокинуться, подвел ее к обрыву и перекрестился. Сделав первые шаги, лошади сразу же были посажены на задние ноги и… коренник с уцепившимся за узду поручиком Малышевым, пристяжная, двуколка, ездовые… все вихрем, в облаке снега, понеслись вниз. К счастью, как край оврага, так и его дно были покрыты толстым слоем снега, и спуск прошел благополучно. Это всех подбодрило и через минуту скатился с тем же успехом пулемет поручика Стаценко, а еще через несколько минут туда летели все пулеметы, подводы, ящики… На дне оврага все барахтались в снегу, вытаскивая двуколки, подводы на менее заснеженное место, подбирали ящики… Все грузилось снова на подводы. Спуск прошел без жертв, увечий и даже контузий.

Через полчаса вся колонна на колесах (роты ушли вперед) выезжала по пологому подъему из оврага и, попав на дорогу, направилась в с. Орехово, Теперь уже не была страшна и видимая колонна кавалерии, которая к тому же оказалась своей. От нее подъехал офицер-кубанец и спросил:

– По приказанию генерала Покровского разрешите узнать, кто и какой части обоз, решившийся на такой безумно-отважный спуск в овраг? – И передал от генерала его восхищение.

К вечеру батальоны полка и команды сосредоточились в с. Ореховка, расположившись по квартирам, выставив охранение. Потери полка за день боя не превышали 60 человек, но из с. Медведское санитарная часть полка не успела вывезти 10–12 тяжело раненных. Чрезвычайно пониженным было настроение всех.

* * *

То, что конные части генерала Покровского оказались на правом фланге, заставляло предполагать об опасности на этом фронте. И, действительно, произошло следующее:

В с. Грушевка, через несколько часов после ухода из него, 14 декабря, отряда, пришел из с. Калиновка 1-й батальон марковцев. Этот и следующий день он простоял в селе более или менее спокойно, будучи лишь обременен необходимостью держать всегда охранение на 4 стороны, на которое уходило до трети его численности. (В батальоне около 400 штыков.)

16 декабря батальон отбил наступление красной пехоты. На следующий день, 17 декабря, наступление красных возобновилось. Перед селом занимала участок 1-я рота всеми взводами, с 500 шагами интервала между ними. Отбив атаку до обеда, рота подверглась более сильной атаке во второй половине дня. Донесение командира роты о необходимости немедленной поддержки осталось без последствий. Посланные за патронами люди вернулись с сообщением, что обоза они не нашли. Рота не знала, что в это время остальные роты развернулись на северной окраине села против наступавших лав красной кавалерии, и догадались только тогда, когда лава появилась за ее левым флангом. Рота стала отходить к селу, но два ее взвода были настигнуты кавалерией; другие два взвода она настигла уже в селе. Отбились от нее только 20 человек, которые догнали батальон, отходивший на с. Калиновка. Батальон потерял около 100 человек, из которых на 1-ю роту пришлось до 60 человек. (Дня через два к остатку 1-й роты присоединились три ее офицера, успевшие укрыться в селе. Они слышали разгул красных и расстрел захваченных в плен. Ночью крестьяне, переодев их в крестьянское одеяние, вывели их за село, указав направление на с. Сергиевка. Это было тяжелое и жуткое путешествие, но… выбрались.)

С захватом красными с. Грушевка на правом фланге отряда нависла опасность, чем и объяснялось появление частей генерала Покровского на его правом фланге.

* * *

18 декабря. Отряд спокойно простоял в с. Ореховке. Противник отдыхал и дал отдых отряду. Стоял мороз до -10° и туман. Но отдых все же был относительный, т. к. требовалось выставление сильного охранения и полная боевая готовность. Как и в с. Медведское, марковцы занимали восточную и южную окраины села. У одной из застав, к югу от села, стояло даже одно орудие, имевшее хороший обстрел вправо и влево, но весьма скверный перед собой.

Вечером подошел 1-й батальон и расположился в западной половине села, за ложбинкой, его разделяющей. Офицерский полк был в сборе.

19 декабря. Ночью мороз стал сильно спадать, но выпал густой туман. Марковцы проснулись рано. Их разбудило услышанное от входящих в дома слово «туман», не предвещавшее ничего хорошего. И, действительно, противник снова повел охват села своими силами.

Около 7 час. утра в сторожевом охранении началась стрельба, по характеру которой можно было судить о наступлении красных. К югу от села бегло стреляло на заставе орудие. Когда батальоны построились, то можно было понять одно: село глубоко охватывается противником. Заставы стали отходить. Орудию, путь которого с заставы не шел прямо в село, а некоторое расстояние проходил по возвышенности вдоль него, ввиду того, что этот путь оказался перерезанным красными, оставалось одно: спускаться без дороги с кручи и под обстрелом. Убиты коренной конь и ездовой, ранены еше два коня. Новое препятствие – забор… Вывести орудие невозможно. Отходящий с восточной окраины батальон помочь ничем не может, и орудие оставляется.

А в это время уже шел бой в западной части села, куда ворвались красные, совершившие по возвышенности глубокий обход его с юга. Но стоявший там 1-й батальон выбил их и отбросил. С севера красные тоже охватывали село, перед которыми отходил Кубанский полк. Марковцы быстро оставили с. Ореховка и, перейдя по мосту через следующую ложбину, вошли в начинавшееся сейчас же с. Высоцкое.

Было около 10 час. Батальоны развернулись на восточной и южной окраинах села и отбросили преследовавших их с бешеным порывом красных. Однако слева безудержно отходили стрелки, оголяя левый фланг их, а справа появилась красная кавалерия, глубоко охватывающая село.

Полку приказано прикрыть отход батарей и обозов, собравшихся в селе. Но что-то медленно отходили они. Марковцы сдерживали красных, все более и более сжимающих их с трех сторон. Их не поддерживала своя артиллерия, т. к. была в движении. Сильно гремела артиллерия красных, но она главную массу своих снарядов слала в тыл, за село Бее, чувствовали что-то недоброе.

А за селом в это время происходило следующее: из села по выгону в полверсты шириной, к двум мостам через ложбину, скакали обозы и батареи. Это по ним и мостам били батареи красных. Один мост был поврежден прямым попаданием снаряда, и на нем застряла подвода. Движение шло по другому мосту с остановками, задержками, но все же сравнительно благополучно.

Офицерский полк отходил во всю ширину села уже сжатым с трех сторон. Село длинное. Схватки на улицах, в садах, огородах. Если красным не удавалось расстроить сопротивление полка, то главным образом благодаря героизму его пулеметчиков.

Но вот село почти пройдено, и полку оставалось проскочить только выгон, а его пулеметам – единственный мост, находящийся уже не только под орудийным, но и пулеметным обстрелом с фланга. Положение тяжелое. Это очевидно и для противника. Он переходит в атаку по селу, удивительно смелую и уверенную и… усеивает улицы, огороды своими убитыми и ранеными.

А в следующий момент из села по выгону к мосту, под обстрелом, уже мчалась полным карьером пулеметная двуколка с ездовым и пулеметным офицером, проскочила мост, и через минуту-другую пулемет уже строчил по красным. За первым пулеметом последовал второй, третий… Огонь пулеметов и остановившихся батарей ослабил огонь красных по выгону и мосту. Полк смог отойти за ложбину.

Он остановился на небольшом гребне с сельским кладбищем на нем. Но задержаться ему на этой удобной позиции не пришлось: слева кубанцы отходили, и на фланг полка выходили красные. Полк продолжал отход через широкую ложбину на следующую возвышенность.

Это был отход бойцов, морально и физически утомленных до предела, безразличных ко всему, что бы ни случилось. Каждый ушел в себя, шел молча, машинально, не оглядываясь назад, не ощущая никакой опасности. Не замечали они, как сильно потеплело и что к их ногам приставала грязь. Не изменилось их состояние даже при появлении в цепи командира корпуса, генерала Казановича, возмущенным голосом кричавшего:

– Марковцы! Позор! Если бы ваш шеф, генерал Марков, увидел ваше отступление! Немедленно вперед!

С усталым безразличием марковцы машинально повернули и так же спокойно пошли вперед и с ними верхом на коне командир корпуса. Но едва цепи поднялись на возвышенность с кладбищем, как попали под сильный огонь с левого фланга и поднимавшихся на нее густых цепей красных и… повернули назад, без того чтобы раздалась для этого команда. Команды не было. Ни слова не сказав, ускакал и генерал Казанович.

Полк поднимался на возвышенность под обстрелом красных и залег на гребне. Никто не заметил, что он лежит в грязи. Все видели, что красные наступают, но у них было полное, безразличное спокойствие. Только пулеметчики вяло устанавливали и нацеливали пулеметы. И только когда красные спустились в ложбину и до них оставалось 500–600 шагов, был открыт огонь. Красные, оставляя своих убитых и раненых, быстро отошли на свою возвышенность. Марковцы не двинулись с места и прекратили огонь.

Темнело. Красные стали подбирать своих раненых. Ни одного выстрела не было произведено по ним. Не изменил состояния марковцев даже этот успешный боевой эпизод.

С наступлением ночи полку было приказано отходить. Все с тем же полнейшим безразличием собирались роты, выходили на дорогу и куда-то шли. Многие пулеметы отстали. Это те, которые были вдали от дороги. Лошади выбились из сил, давно не кормленные и не поенные, и тащить двуколки по черноземной грязи не могли. Не помогало и известное средство – «играть» перед ними пучком сена (сена они получали вообще весьма мало; больше солому). Пулеметчикам приходилось разгружать двуколки, оставив на них только пулеметы, чтобы лошади могли дотянуть их по дороги, а самим раза два-три возвращаться за патронными ящиками.

Полк пулеметы не нагнали, в темноте свернув не по той дороге, но натолкнулись на едущую батарею, бывшую при Кубанском полку. В батарее никто не знал, куда пошел Офицерский полк, и пулеметам оставалось только следовать за батареей. Наконец, приехали в х. Колонтаевский, где оказались еще несколько отбившихся от полка пулеметов. Искать ночью полк нельзя было и думать. Решили заночевать. Попытка найти что-либо в селе не увенчалась успехом, и пулеметчики заснули голодными.

А Офицерский полк, пройдя верст восемь, остановился на голом высоком гребне, где-то на половине расстояния между селами Высоцкое и Сергеевка, в грязи, сырости и на холоде. Батальоны, слегка лишь разойдясь по гребню, залегли, где остановились, и уснули. Было выставлено какое-то охранение. Появились было несколько костров, для которых не пожалели подвод, но и те скоро погасли. Полная тишина. Никаких разговоров. «И только слышно было, как лошади жевали солому».

20 декабря. Уже совершенно рассветало, когда марковцы, как по команде, проснулись, зашевелились, стали вяло подниматься и, наконец, производить более энергичные движения, чтобы стряхнуть с себя охватившую их сырость, размять окоченелое тело. Мрачная картина окружающей местности не могла влить в них никакой бодрости. Полное спокойствие на участке не всколыхнуло нервы. Все были в каком-то оцепенении… Несколько оживились, когда батальоны стали разводиться по гребню на указанные им боевые участки. А потом занялись разведением костров и кипячением чая без чайной заварки. Как-то вдруг дал себя чувствовать сильный голод, но сумки бойцов были совершенно пусты.

Медленно восстанавливалось сознание. Медленно развивались разговоры. Да к этому и не было побудительных причин: на фронте полное спокойствие. Вперед видно версты на две, но там ни одного человека, ни одного живого существа.

Прежде всего была осознана малочисленность рот, в которых оставалось по 20–40 человек. Затем возник вопрос о патронах: в сумках у бойцов их оставалось ничтожное количество, и всех обеспокоило отсутствие многих пулеметов. А фронт полка в 300–350 штыков растянут на 2 версты. Большие интервалы между ротами.

Роты, батальоны, полк? Это, в сущности, одни только слова без содержания. Тогда даже не знали, кто командует ротой, батальоном… Ведь один за другим выбывали командиры.

– Ваня! Ты командуешь ротой? – спрашивают начальника отделения.

Тот отвечает:

– Как будто – я!

– А батальоном? – и ответ: – Кажется…

Из старших начальников в полку – «как будто» остался один полковник Сальников, которого никто не видел со времени принятия им полка. Видели командира корпуса, но его не видели. Он командовал не так, как генерал Марков или полковник Тимановский и полковник Гейдеман, Булаткин и даже полковник Маркович. Он «руководил» боевыми операциями из квартиры штаба и руководил скверно. Всем особенно памятны: ночь под с. Медведское и бессмысленное наступление на с. Шишкино. Таково общее мнение и оценка.

К полудню к полку присоединились пропавшие пулеметы, ставшие в незанятые интервалы между ротами, что весьма подбодрило всех. Встали на позицию тут же, почти в цепях, орудия.

Пулеметчики дали некоторое освещение обстановки в тылу: сзади, верстах в пяти, долина р. Калаус с хуторами, в которых ничего съестного достать нельзя; дальше в тыл – с. Сергиевка и будто бы там обоз и кухни, но село эвакуируется и ожидать подъезда кухонь не приходится; и это еще и потому, что дорога убийственно тяжелая: они, пулеметчики, употребили 4 часа, чтобы подъехать к полку. Как оборачивается боевая обстановка, не столь интересовало всех, как питание. Оставалось применить крайнюю меру – затянуть покрепче пояса.

Сведения относительно эвакуации с. Сергиевка были близкими к правде: 19-го красные выбили Сводно-Гренадерский отряд из с. Калиновка и подошли на 5 верст к с. Сергиевка, но 20-го они были отброшены, и с. Калиновка занято снова батальоном кубанцев.

В 1-й из этих дней едва не было захвачено красными одно орудие, причем погибли 4 офицера, батарейных телефонистов: один был убит пулей, другой – зарублен, а два – прапорщики Степанов и Меньков, взяты в плен, после издевательств над ними голыми были облиты керосином и сожжены живыми. Жутко! Не забыть этого! Эта книга – им Памятник.

Во второй половине дня со стороны с. Высоцкое показались небольшие силы красных, остановившиеся в двух верстах на гребне. Их обстреляли несколькими снарядами. У всех несколько обострились нервы, и голод не так сильно давал себя чувствовать. А тут подошла ночь, похолодало и опять заботы о самосогревании и об усиленной бдительности.

Вторая ночь на высоких холмах.

21 декабря. Под утро получен приказ: в случае наступления противника, оказать ему самое упорное сопротивление и не дать себя опрокинуть в долину р. Калаус. От этого сопротивления будет зависеть успех маневра в тыл красным конницы генерала Врангеля.

У марковцев чувство полного безразличия ко всему сменилось чувством надежды. Они приготовились, собрав остатки своей воли и своих физических сил. Они сказали друг другу: «Теперь держись! Держись, невзирая на силы врага!»

Едва засерело, раздалось несколько выстрелов на сторожевых постах. Сигнал, по которому марковцы моментально были на своих местах. Защелкали затворы их винтовок и пулеметов. Когда отбежали посты, сообщившие – «красные наступают», все уже было готово. Тишина и полное внимание вперед. Легкий туман. Видимость шагов на шестьсот.

Но вот в тумане появляются силуэты…

Огонь!

И… в ответ красные рванулись вперед с могучим криком «ура». Но они то залегают, открыв бешеную стрельбу, и тогда смолкает их «ура», то снова с криком бегут вперед, но только на короткое расстояние.

Красные лежат шагах в трехсот. Они отчетливо видны. Стоя стреляют по ним марковцы. Удержатся ли марковцы?

На правом фланге полка «ура» красных не прерывается: там они дорвались до цели, сбили, прорвали фронт… Там идет нервная стрельба; почти смолкли пулеметы… Но вот снова затрещали пулеметы… Сдержат ли противника марковцы?

Прорвавшиеся вперед красные попали под огонь с флангов. Они остановились, залегли; они расстроены. «Ура!» – закричали марковцы, ринулись в контратаку и сбили красных.

И вот там, где был прорван фронт марковцев, красные бегут, а за ними неудержимо жиденькие группы последних. Там оказался прорванным фронт наступающего противника. Полк перешел в контрнаступление.

И внезапно, когда навстречу отступающим красным подошли их резервные цепи, те повернули назад и вместе с резервами бешено перешли в контратаку. Огонь не сдержал их. Неизбежна штыковая схватка, чтобы остановить противника, но силы для этого ничтожны и… марковцы побежали назад. Все кричали «Стой!», но никто не останавливался. Сзади их неслось – «ура». Все бежали с одной мыслью: встретить противника со своей позиции, где снова заняли свои места пулеметы.

И вот в этот момент навстречу бегущим вылетает лавой сотня, сабель в 60, 2-го Уманского полка и врубается в цепи красных. Марковцы мгновенно поворачиваются и также бросаются на них… Красные бегут по всему фронту. До 300 человек их сразу же попадают в плен.

Когда марковцы поднялись на гребень, то они увидели массы бегущих красных. Нагнать их невозможно, даже доблестной сотне казаков, остановившейся на гребне на взмыленных конях. Видно, как бежали красные также и перед стоявшим левее Кубанским полком. Какое-то время все оставались зрителями наблюдаемой картины и решили: конница Врангеля в тылу у красных. И, действительно, далеко к востоку, вдоль р. Мокрая Буйвола, слышна была артиллерийская стрельба.

Полк стал сворачиваться. Снова поредели его ряды: свыше 60 человек выбыло из строя. Менее 300 штыков осталось в нем. В иных ротах не насчитывалось и 15 штыков. Тревога овладела всеми. За сутки до этого никто не обращал внимания на свою малочисленность: ее видели и только. Но теперь был успех. Мораль поднялась, ожило сознание. «Пополнимся немедленно пленными», – решили все, и сами выбирали пленных и вливали их в свои ряды. Сотней человек пополнился полк и пополнился бы большим числом, если бы большинство пленных не было уведено в тыл.

В колонне полк тронулся к с. Высоцкое. Теперь у всех одно сильное стремление: в село, в теплые дома, утолить жажду, голод, выспаться, отдохнуть. Но полк не остановился в этом селе (в нем остановились кубанцы). Немного терпения, усилий: рядом следующее село – Ореховка.

Не для всех, однако, выпало счастье отдыха: 7-я и 8-я роты с 7 пулеметами и сотня доблестных уманцев назначены в сторожевой отряд. Задача: обеспечить с. Ореховка с южной стороны, для чего сразу же, не входя в село, подняться на возвышенность справа настолько высоко, чтобы иметь хорошее наблюдение к югу, затем, свернув влево, идти вдоль села до дороги на с. Грушевка, где и остановиться.

Полк входил в село, а отряд поднимался без дороги, по размокшему чернозему на возвышенность. 47 штыков (наличный состав 7-й и 8-й рот), три номера при каждом пулемете и 60 всадников. Скоро пулеметные лошади выбились из сил, и пришлось принять крайнее решение: пулеметы снять с двуколок и тащить одной лошадью каждый; оставить с собой одну подводу с пулеметными лентами, с двойной лошадиной тягой; двуколки же отправить в село.

Когда отряд подошел к дороге, он был обстрелян конной заставой противника. Вскоре появилась колонна красной кавалерии и впереди ее лава. Пулеметным огнем кавалерия была остановлена. Но по отряду был открыт огонь батареи с поразительной точностью. К счастью, часть снарядов не рвалась, а отряд применился к местности: лег в грязь.

Наступали сумерки, и стрельба прекратилась.

Вскоре сотня была отозвана в село. Ждали отзыва и марковцы, и только в полночь они получили ожидаемое распоряжение. В село они спустились до того уставшими, что, не пытаясь даже искать районы своих частей, завалились спать в ближайших домах. И только на утро они нашли свои районы и своих, еще спящих крепким сном. Но что за вид был у них: покров грязи облеплял всех с ног до головы, все исхудали, едва произносили слова. Они выделялись среди проведших спокойно ночь, хотя и те выглядели отчаянно. К тому же в течение недели никто не брился.

22 декабря. День прошел совершенно спокойно, и даже не было выставлено охранение. Сказался большой успех, одержанный конницей генерала Врангеля, ее удар, направленный на центр расположения Благодарненской группы красных, по известным марковцам селам – Шишкино и Медведское, стоил последним больших потерь: до 1000 пленными, 12 орудий и 65 пулеметов. Кроме того, разобщил на две части группу красных, значительно тем ослабив ее. С этого дня генерал Врангель вступил в командование группой Добровольческой армии, в которую вошел и 1-й армейский корпус.

За день марковцы хорошо отдохнули и привели себя в сравнительный порядок. Отношение к ним жителей было в высшей степени внимательное и радушное. К красным же жители относились с открыто высказываемой ненавистью. Впоследствии немало мобилизованных Ставропольской губернии служило в марковских частях, и они на деле проявляли эту ненависть.

23 декабря. За ночь подморозило, и, когда утром наиболее численно сильному 1-му батальону приказано было перейти в с. Грушевка, занятое частями генерала Врангеля, он собрался и выступил в довольно бодром настроении. 20-верстный переход, хотя и через высокую возвышенность, не был утомительным.

Придя в село, батальон нашел там валявшихся на его окраине 20 офицеров и 6 солдат, убитых и еще не погребенных крестьянами. Это были убитые и расстрелянные красными в бою 16 декабря. Их скромно похоронили на кладбище.

Вечером выпал большой снег, а затем температура стала быстро падать, и установился настоящий трескучий мороз.

24 декабря. Рождественский сочельник. 2-му и 3-му батальонам хорошо в теплых домах. Мечтали провести в них, среди крестьянских семей, хотя бы первый день Великого праздника, но пришло приказание: выступить в с. Кононовка с задачей выбить из него красных. Мечта оказалась разбитой, однако сейчас же родилась другая; встретить праздник во взятом селе.

Мороз до 20 градусов. С утра густой туман. Переход в 20 верст. Выйдя из Ореховки и идя в гору и по снегу, через несколько верст колонна расстроилась. Мороз подгонял. Все покрылись инеем и стали неузнаваемыми, представляя собой каких-то сказочных рождественских гномов.

Ожидаемого боя не произошло. Красные, увидев приближающиеся колонны (в село шел и Кубанский стрелковый полк), очистили село. Марковцы расположились на восточной его части, на южной и западной стали кубанцы и выставили охранение.

Как бы то ни было, хотя и в боевой обстановке, но праздник Рождества Христова удалось встретить в тепле и при радушном внимании крестьян.

25 декабря. Рождество Христово. Мороз и опять густой туман. Ночь прошла спокойно, спокойно начался и день. Однако туман заставляет беспокоиться: «Не хотелось бы плавать в тумане».

Приближалось обеденное время и тем более приятное, т. к. хозяйки готовили праздничный обед не только для своих семей, но и для «гостей». Однако…

– В западной части села артиллерийская стрельба! – сообщили случайно выходившие на двор. Ожидание обеда сменилось приготовлением к бою. Вскоре и короткое приказание: «Строиться!» – и через несколько минут часть рот с пулеметами шли на выстрелы.

Бой был недолгим: ворвавшаяся в село кавалерия красных была выбита стрелками с подошедшими марковцами.

Вечером из Грушевки пришел 1-й батальон.

26-30 декабря полк спокойно стоял в селе, неся охранение. Объяснение этому было такое: красные уже не могут вести активных действий. И другое: генерал Врангель готовит новый удар в тыл противнику, за которым последует новый скачок вперед.

За эти дни в полк вернулось около 200 человек, выздоровевших от ран и от обмораживания, но ушли из него 30 пулеметчиков в учебно-пулеметную команду при формирующемся в Ставрополе запасном батальоне полка. Кадр последнего составлялся из выздоровевших от ран, а состав пополнялся пленными. В Ставрополе же была окончательно сформирована хозяйственная часть полка.

31 декабря полк сделал «скачок» вперед, в с. Александровское, занятое конницей генерала Врангеля. Здесь он встретил Новый, 1919 год с определенными надеждами на скорый конечный успех на Северном Кавказе и поход уже не на юг, а на север.

1-2 января 1919 г. Новый «скачок»: полк после короткого боя занял с. Саблинское, а на следующий день одним батальоном – с. Греческое. Он вошел в район, где еще не были части Добровольческой армии; в район глубокого тыла красных. Оба села в значительной их части были заняты тысячами раненых и больных красных, оставлены без медицинской помощи и без какого-либо за ними ухода. Помочь этой массе полк ничем не мог, да и держался он от них изолированно, чтобы тифозная зараза, уже вырывавшая из его рядов свои жертвы, не охватила сильнее его.

3-4 января неожиданно батальоны полка выступили, но не в южном направлении, а в западном и собрались в с. Нагута, ближе к ст. Минеральные Воды, около которой в это время вел бои 3-й армейский корпус.

5 января. 2-й батальон перешел в поселок при ст. Нагута, а 6 января он и батарея построились: им будет делать смотр генерал Деникин. С возбужденной радостью выстраивался батальон в 200 штыков (человек 15–20 осталось на квартирах из-за слабости и состояния обуви), с 6–8 пулеметами. Внешний вид бойцов был потрепанный и усталый. Шинели еще не освободились от покрова грязи; еще не были зашиты на них дыры, оставленные пулями. Сапоги, ботинки не чищены. Но они сохраняли свой высокий и твердый дух.

Генерал Деникин обходил фронт выстроившихся, глядя в глаза каждому своим проницательным и грустным взглядом. И чувствовалось всеми, что он старается проникнуть в глубину их переживаний, ощущений, понять их дух. Он сказал приблизительно следующее:

«Я с глубокой радостью и в то же время и с глубокой скорбью следил за боевой работой вашего полка. С радостью потому, что с каждым боем вы вписывали в историю своего полка беспримерные страницы жертвенности и доблести в обстановке исключительно тяжелой; и скорби потому, что ряды ваши с каждым боем заметно редели, пополнять их было некем, но вы продолжали, невзирая на свою малочисленность, упорно делать свое дело.

Теперь настало время заслуженного вами отдыха. За полтора-два месяца отдыха, который будет у вас, вы отдохнете и пополнитесь, а затем откроете большую Московскую дорогу. Передайте мой привет всему полку».

Громким, искренним и полным преданности «ура» ответили бойцы своему вождю. Ободренные и оживленные разошлись они по своим квартирам. Радовались они не столько оценке их походов и обещанному отдыху, сколько скорому своему выходу на «большую Московскую дорогу».

7 января привет главнокомандующего 2-й батальон передал 1-му и 3-му батальонам, также пришедшим на ст. Нагута. Походы и бои на Северном Кавказе для 1-го Офицерского генерала Маркова полка окончились. В этот день была взята ст. Минеральные Воды, и полк находился уже в глубоком тылу – свыше 40 верст от фронта.

150-тысячная Северо-Кавказская XI армия красных отступала по всему фронту, от Кавказских гор до р. Маныч, а через месяц от нее остались жалкие отряды, искавшие лишь спасения. Исключительную заслугу в одержанной победе генерал Деникин приписывал генералу Врангелю, которого 10 января назначил командующим Добровольческой армией.

После вывода из боев 1-го Офицерского генерала Маркова полка стали выводиться и батареи 1-й артиллерийской дивизии. 1-я и 3-я батареи остановились на ст. Минеральные Воды; взвод 2-й батареи, дошедший с 1-м Офицерским конным генерала Алексеева полком до г. Георгиевска, также перешел на ст. Минеральные Воды. Надолго, до первых чисел февраля, задержалась на фронте лишь 1-я легкогаубичная батарея, приданная Кубанскому стрелковому полку и участвовавшая с ним в усмирении непокорных аулов Ингушетии.

Задержана была надолго на фронте 1 Инженерная рота, получившая еще 8 декабря шефство имени генерала Маркова. Она продолжала обслуживать Владикавказскую железную дорогу и ответвления от нее на Св. Крест, на Кисловодск, на Ставрополь и далее – ветки на Дивное и Благодарное. Ее железнодорожный взвод, помимо налаживания связи и движения по железным дорогам, своими вспомогательными поездами все время принимал участие в боевых действиях. У ст. Петровское вспомогатель № 1 вывел едва не попавший в руки красных бронепоезд «Адмирал Непенин».

С началом января прекратила свое существование 1-я пехотная дивизия в том составе, в котором начала поход на Кубань. Вышел из ее состава доблестный Кубанский стрелковый полк, с марта, еще в 1-м походе, бившийся совместно с 1-м Офицерским полком под командой генерала Маркова. Вышел и славный Особый конный дивизион 1-й пехотной дивизии, сначала при генерале Маркове – «особая сотня», всегда называемый Марковским и носивший черные марковские погоны. Он был влит в Кубанскую казачью дивизию генерала Шкуро и с малочисленным Партизанским полком этой дивизии составил 1-й полк, приняв название Партизанский, но оставив для себя и всего полка черные марковские погоны, в память генерала Маркова. Полком стал командовать героический командир бывшего Марковского дивизиона, полковник Растегаев.

Итоги

Марковцам весьма памятен их зимний поход по горам Ставропольской губернии с жестокими боями. За 7 недель ими пройдено по прямой линии всего лишь около 250 верст и только 3 недели проведено собственно в боях. Но эти три недели стоили полку очень дорого. Выступив из г. Ставрополя в составе 2000 человек, за время похода получив пополнение до 400 человек, влитыми пленными – около 100 человек и вернувшимися в разное время по выздоровлении до 400 человек, он закончил поход в составе менее 800 человек. Итог: свыше 2200 человек убитыми, ранеными и обмороженными, без вести пропавшими (около 60 чел.) и больными потерял он. Зимний поход и бои оказались по числу выбывших из строя наиболее тяжелыми из всех предыдущих периодов. До 40 человек потерял и 1-й артиллерийский дивизион.

Всегда чувствительны потери, но особенно, когда они в среде авторитетного по чинам, по годам, по доблести, по водительству командного состава. Марковцы понесли такие потери, невознаградимые, незаменимые: полковник Гейдеман, Миончинский, Вилнинский – убиты, генерал Тимановский – ранен, полковник Булаткин – обморожен. Даже уход из строя полковника Маркевича – «орла Недреманной Горы», которого «рассчитали», как он говорил, и то чувствовался…

Не было у марковцев за минувший поход боевых успехов, больше неудачи… Но все же в плане общих операций они достойно делали свое дело и способствовали успехам. Делали малыми, молодыми силами и не только рядового состава, но и командного. Полк вышел из боев как никогда с молодым, обер-офицерским командным составом. Но сохранил бодрый, боевой свой дух.

За зимний поход марковцами было взято до 1000 человек в плен, много пулеметов. Противнику нанесены большие потери. Так бились они. Оставалась у них одна маленькая горечь: потерянное орудие не удалось в боях возместить трофейным. Они подобрали где-то брошенное красными.

* * *

С концом 1918 г. и началом 1919-го кончилась для марковцев 11-месячная борьба на Северном Кавказе, начатая 1-м Кубанским походом, и 14-месячная, включая период боев на Дону.

Она стоила им огромных потерь. В общей сложности для 1-го Офицерского генерала Маркова полка и всех марковских частей (артиллерийских и инженерных), исключая период до 1-го Кубанского похода, они могут быть исчислены в количестве более чем 10 000 человек.

Эти потери не оказались напрасными: освобождена от врага большая территория, созданы для армии обеспеченный тыл и богатая база снабжения, открыто «окно в Европу» и установлена связь с союзниками по Великой войне и была надежда на их всемерную помощь.

Маленький «светоч», зажженный генералом Алексеевым, разгорелся в огромный факел, не только светивший на всю Россию, но уже и грозящий испепелить зло и врагов ее.

Марковцы сделали свое дело и теперь стремились скорее в поход по «большой Московской дороге».

Памяти С. Л. Маркова

Первая встреча будущего марковца с генералом Марковым

1911–1912 годы. В Петербурге молодой студент, Д. Незнамов, нередко посещал своего дядю, генерала Незнамова, профессора Военной академии Генерального штаба. Племянник преклонялся перед большим умом своего дяди и не оставался равнодушным и к той сфере знаний, которые были его специальностью – военной науке.

Однажды у генерала Незнамова его племянник встретил и познакомился с молодым подполковником Генерального штаба, Марковым. То, что дядя, человек преклонных лет, очень ценил 32-летнего офицера, и то, что этот офицер произвел сразу же огромное впечатление не только своим внешним обликом, энергией, но и живым, глубоким и всеобъемлющим умом и даром речи, Д. Незнамов почувствовал в подполковнике Маркове исключительного человека и незаурядного офицера и возымел желание встречаться с ним чаще. Дядя удовлетворил это его желание и дал ему разрешение присутствовать при их разговорах.

Беседы генерала Незнамова и подполковника Маркова касались главным образом военных тем, иногда отвлекались на вопросы высшей государственной политики. Но все темы разговоров всегда носили характер стремления к нахождению лучших положительных решений и никогда не соскальзывали на путь критики. Это были разговоры двух умных и рассудительных людей. Из них Д. Незнамов постигал то, что до этого его мало интересовало или о чем он знал лишь поверхностно.

Армия! Русский солдат – «имя общее для 1-го генерала и последнего рядового!» Стратегия, тактика… Роль офицера в армии в мирное и военное время!..

Д. Незнамов слушал с огромным вниманием и глубокими переживаниями. Перед ним ярко вставали картины и образы выполнения гражданского долга перед Родиной – ее народа, облаченного в солдатскую форму.

Напомнили ему старорусское: «Ляжем костьми за Русь!» Но тут же и слова генерала Гурко: «Вы говорите – ляжем костьми? Но мне нужно, чтобы пали костьми не вы, а турки!» Необходимость достижения «малой кровью», которая может быть только при умелом водительстве войсками их начальниками.

Требования, предъявляемые к офицерам, качества, которым они должны были обладать, оказались чрезвычайно огромными и тяжелыми. Д. Незнамов стал понимать и ценить офицера.

Говорилось о состоянии военной науки в России. Тут было не все благополучно, хотя урок Русско-японской войны и не прошел даром. Нужно непрерывное развитие творческой мысли; не только учет опыта на победах и поражениях, но и проникновение в будущее, создание новых методов и способов в ведении боев и сражений. Стратегия и тактика не могут оставаться неизменными: новое оружие – новая тактика, но и новая тактика – новое оружие.

Но есть и неизменное: прежде всего – правильно и всеобъемлюще поставленная идея войны и знание – «чего я хочу», т. е. задачи войны. Затем – неизменные принципы в ведении боевых действий. Суворов учил: «Быстрота, глазомер, натиск»; он говорил о «подлой ретираде»; о том, что «пуля – дура, штык – молодец». Есть и такой принцип: «Противник обходящий может быть легко обойден».

Молодого студента эти врезавшиеся в память принципы поразили не своим утверждением, а глубоким их разъяснением, которое он вынес из разговоров двух теоретиков военной науки. Его поразили утверждения, шедшие будто бы вразрез с понятием воинской дисциплины, – «беспрекословного и точного выполнения приказаний начальников»; утверждения: «Местный судит лучше. Я – вправо, должно влево, меня не слушай». «Не придерживайся устава, как слепой стены»… И еще, суворовское: «Нам тяжело, но и противнику не легче».

Для Д. Незнамова было над чем серьезно задуматься, и в размышлениях о слышанных разговорах он приходил к заключению, что ведение войны не есть чисто техническое дело, но чрезвычайно глубоко связано с психологией бойцов и их развитием, а среди них и главным образом начальников – офицеров. Он стал понимать, что военное дело не просто ремесло, а искусство.

Генерал Незнамов говорил: «Я не поставлю удовлетворительной отметки за пассивное решение задачи». Подполковник Марков утверждал, что при пассивном выполнении задач и даже при полумерах невозможен решительный успех; чаще это приводит к неуспеху и лишнему пролитию крови. Воинские качества: дисциплинированность, мужество, храбрость и др., сами по себе для начальников не являются абсолютно ценными качествами: дисциплина должна быть сопряжена с разумностью, мужество – с силой воли и силой влияния на подчиненных; храбрость должна быть активной и должна быть связана с инициативой.

Теме инициативы особенно уделялось внимание. Инициатива на верхах командования и инициатива на всех его ступенях, до самой низшей включительно. На верхах командования ставятся задания, и проводятся они с намерением заставить противника действовать в зависимости от принятых ими решений; на низах – когда инициативой начальников разрушаются планы и намерения противника на тактических участках боя, когда захватываются тактические рубежи, когда противник становится в менее удобное положение и когда это используется для развития успеха. Инициатива – это постановка задач, диктуемых обстановкой в каждый момент боя. Активность – это выполнение этих задач.

Об активной храбрости, основанной на проявлениях инициативы, разговор был особенно серьезен. Высказывалось утверждение, что она легко может перейти в партизанство, даже помимо воли и сознания начальника, т. е. к действиям, имеющим чисто местное значение, без всякой связи с общими действиями и могущих привести хотя и к успехам, но коротким и местным, не приводящим к общему успеху. Ставилась дилемма: активная храбрость – партизанство или пассивное регулярство. Подполковник Марков высказывался горячо за предпочтение активной храбрости, однако подчиненной общей задаче. «Чаще активное партизанство предпочтительней пассивного регулярства», – говорил он. Ои утверждал, что регулярство очень часто создает и покрывает безответственность начальников. Приводились десятки примеров, когда «пассивное регулярство» приводило в лучшем случае к сохранению положения, а «активное партизанство» – к большим успехам.

Принцип: «противник обходящий легко может быть сам обойден» находит свое решение, когда в полной мере осуществляются инициатива, активная храбрость, «партизанские» меры… При регулярстве в этом случае достаточно донести об обходе противника, принять пассивные меры и ждать распоряжений начальства.

В уме и чувствах Д. Незнамова от этих разговоров совершалась целая революция, успокоить которую он мог не сразу. Приходилось серьезно задумываться над всеми этими проблемами, осуществить которые можно было лишь зная тактику, будучи активно храбрым и держа в руках свою часть. Ему было ясно, насколько глубоко проникнут знанием военной науки и военной психологии его дядя, генерал Незнамов, человек кабинетного труда. Ему становилось понятным то внимание, которое уделял дядя молодому офицеру, подполковнику Маркову. И Д. Незнамов был полностью увлечен последним, который в его глазах, в его представлении был уже не только кабинетным, штабным работником, но и строевым, боевым офицером. Подполковник Марков стал для него ярким типом русского офицера, идеалом офицера. Он стал его кумиром.

В отсутствие подполковника Маркова Д. Незнамов расспрашивал своего дядю о нем, и дядя удовлетворял его просьбы.

С. Л. Марков

Сергей Леонидович Марков родился 7 июля 1878 г. в семье офицера. Окончил 1-й Московский кадетский корпус. С блестящим аттестатом об окончании в 1895 г. кадет Марков поступил в Константиновское артиллерийское училище, которое также блестяще окончил в 1898 г. и был выпущен подпоручиком лейб-гвардии во 2-ю артиллерийскую бригаду.

Увлечение подпоручиком Марковым военными науками побуждает его поступить в 1902 г. в Императорскую Николаевскую военную академию. Он выдерживает двойной конкурсный экзамен; в стенах академии предается изучению военных наук и завоевывает исключительное внимание к себе среди всех профессоров.

В 1905 г., блестяще окончив академию, в чине капитана Марков, чтобы испытать полученные им знания на практике, добровольно отправляется на фронт Русско-японской войны. В Маньчжурии он служит в штабе 1-го армейского корпуса, проводит лихие разведки, исключительно точные рекогносцировки. Его служба отмечается рядом боевых наград до ордена Св. Владимира включительно и отличной аттестацией.

По окончании войны капитан Марков отбывает годичный строевой ценз командования ротой в л. – гв. Финляндском полку, а затем служит на должностях по Генеральному штабу в 16-й пехотной дивизии, Варшавском военном округе и в Управлении Генерального штаба.

В 1909 г. он уже подполковник, а в 1911 г. назначается штатным преподавателем в Военной академии, где читает курс истории военного искусства периода Петра Великого и одновременно в Павловском военном и Михайловском артиллерийском училищах читает лекции по военной географии и тактике.

В военной печати подполковник Марков помещал обратившие на себя внимание статьи о боевой подготовке армии, вынесенные на основании опыта Русско-японской войны.

В военных училищах

Юнкера Павловского военного училища, готовящиеся стать офицерами, естественно, обращали большее внимание на такие предметы, как тактика, фортификация, артиллерия, чем на военную историю и географию, особенно на последнюю, т. к. она не находила в их представлении ясного практического применения, да и была, в сущности, малоинтересна. Поэтому военная география проходилась юнкерами формально, лишь для получения хорошей отметки. Это был предмет подсобный для основных и имевший второстепенное значение.

Но преподавать его стал подполковник Марков, не терпящий формального отношения к делу, внесший в преподавание живой дух, связавший все, что давалось предметом военной географии с реальной жизнью, с войной, со всеми деталями, с которыми столкнется офицер на войне. Начав с того, что он привлек внимание юнкеров к себе – видом, манерами, живостью и энергией, красивой речью, ее образностью, постепенно, но и быстро он увлек юнкеров и самим предметом. Все – и местность, и жизненные ресурсы, и само население районов возможных боевых действий принимало важное значение.

Подполковник Марков коротко, выпукло и ясно рисовал жизненные картинки, в которых участвовали леса, реки, болота, горы, ресурсы районов, само население, благоприятно или неблагоприятно относящееся к армии. «Вообразите» или «фантазируйте» – говорил он юнкерам, и, нарисовав картину, спрашивал: «Как вы поступаете?» Для пояснения, он рассказывал примеры из военной истории, касающиеся действий мелких воинских частей, т. е. таких, начальниками которых могут быть молодые офицеры. Он говорил, что примеры, рассказываемые им, и те примеры, которые юнкера, а затем офицеры прочтут в книгах («читать всегда нужно. Много читать!»), и даже их богатая фантазия не покроют всех возможных на войне случаев; часто случаи могут быть совершенно не предусмотренные, но знания и «реальная фантазия» облегчат быстрое решение всяких задач.

На образных примерах подполковник Марков развивал у юнкеров между прочим два важных чувства: наблюдательность и соображение. Вот пример.

Офицер послан в разведку на приграничную с соседним государством полосу. Он отлично знает военную географию; он даже специально подготовился к этой разведке. Выполняя полученное задание, офицер, проходя населенный пункт, видит, что учитель играет с детьми. Дело нормальное, но офицер все же заинтересовался игрой. Оказалось, учитель играет с детьми «в войну». Он разделил детей на две стороны: желтую и синюю и всегда проводит решение игры так, что «желтая» сторона побеждает «синюю». При каждой такой победе учитель говорит детям, что «желтые» победили потому, что у них было больше порядка, они слушаются своих начальников, они более смелы и пр. Дети в восторге все – и «желтые», и «синие».

«Какой вывод делает офицер?» – спрашивает подполковник Марков. Ответ: ведется моральная подготовка детей к войне и им внушается, что при известных условиях желтые (японцы!) должны всегда побеждать синих (русских!).

«Что требуется от разведчика?» Ответ: знать местность, население и… быть наблюдательным во всем и всегда.

Другой пример. Разведчик направляется в приграничную зону Восточной Пруссии. В лесу он наталкивается на… проволочные заграждения. Разведчик сообразителен: он видит в проволочных заграждениях не случайность и доносит куда следует. Делу дается ход: германскому правительству делается запрос. Оно отвечает: «Русский рогатый скот часто ищет тень в жаркую погоду, входит в лес, ломает и портит деревья. Проволока оберегает лес». Подполковник Марков расшифровывает этот ответ: «Конечно, господа, рогатый скот – это наша кавалерия в предстоящих боевых действиях в Восточной Пруссии». Так указан был не только пример сообразительности разведчика, но и определенно сказано было о возможной войне с Германией. Результат: «фантазия» юнкеров стала развиваться сильней, а интерес к военной географии возрос настолько, что этот предмет занял в их представлении первостепенной важности положение среди остальных предметов.

Во время занятий подполковник Марков задавал неожиданные вопросы, обращаясь то к одному, то к другому юнкеру. Беда, если юнкер не даст ответа, но хуже, если он что-то ответит, лишь бы ответить. Подполковник Марков не стеснялся и отчитывал круто. Особенно страдными часами для юнкеров были репетиции, которые они должны были сдавать. Подполковник Марков не ценил формального запоминания предмета, а глубину его осознания и усвоения. Он признавал продуманные, серьезные ответы. Иные ответы вызывали с его стороны резкую отсылку юнкеров «на свое место» и постановку неудовлетворительной отметки. Особенно трепетали перед его добавочными вопросами. Одному юнкеру подполковник Марков задал такой вопрос: «Скажите, о каком событии теперь много пишут газеты?»

Вопрос ошеломил всех, тем более потому, что юнкерам было не до чтения газет. Однако некоторые, хотя и с неуверенностью, сказали о разгоравшихся событиях на Балканах. Подполковник Марков тут же объяснил свой вопрос: юнкерам и офицерам необходимо всегда быть в курсе всех важных событий, особенно могущих вызвать войну; ничто не должно смутить офицера, привести его в растерянность, т. к. в любой момент и в любом положении офицер должен быть готов к выполнению своего долга, сохраняя полное спокойствие духа. Зная, где и какие произойдут события, он подготовится к ним морально не только сам и подготовит к ним своих подчиненных, но и возьмется за учебник военной географии, тактики и другие книги.

В Михайловском артиллерийском училище подполковник Марков преподавал историю русской армии. Для артиллеристов этот предмет не казался особенно важным, однако и тут он привлек к преподаваемому им предмету большое внимание и интерес. Он не ограничился одними словесными лекциями, но дополнил их выпуском своих «Записок по истории русской армии» – эпохи реформ 1801–1866 гг. Он обращал внимание на необходимость перенесения центра тяжести обучающихся «из области запоминания в область понимания».

Записки подполковника Маркова относились к Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., и они касались и направляли «понимание» этих событий не только в области чисто боевой, но и понимания политической обстановки и причин, вызвавших войну. И не только этого: он дал описание театра войны и обращал внимание на «самобытные национальные черты нашей армии и русского солдата, гибкие формы боевого порядка, развитие духа». Он напоминал о возвращении к той старине и тем порядкам, создателями и вдохновителями которых были Румянцев и Суворов. Читая лекции, он напоминал «о боевой связи артиллерии с другими родами войск» и приводил выписку из наставления генерала Скобелева, выписку, «каждое слово которой имеет силу и свою глубокую ценность и до наших дней».

«Когда раздастся священный зов к атаке, артиллерия должна забыть себя и всецело отдаться на поддержку товарищей… Она должна, не обращая внимания ни на что, обгонять атакующие части и своим огнем, всегда особенно страшным с близкого расстояния, поколебать сердце противника. В эти решающие мгновенья артиллерия должна иметь душу, ибо артиллерист – не машинист… Артиллерия должна беззаветно лечь вся, если это нужно для успеха атаки, точно так же, как беззаветно кладет свои головы пехота, атакуя противника. Часть, прикрывающая артиллерию, не выдаст ее».

Так, преподавая один определенный предмет, подполковник Марков не обособлял его, а связывал с другими предметами, создавая цельную картину, в которой этот предмет получил свое место и свое значение.

Будут проходить годы, начнутся огромные события, и юнкера, став офицерами, не забудут своего преподавателя, подполковника Маркова, учившего их «реальной фантазии» и реальным действиям.

На фронте Великой войны

С началом Великой войны Военная академия закрылась и все преподаватели и слушатели ее получили назначение в армию.

Полковник Марков, произведенный в этот чин, служил короткое время в штабе Юго-Западного фронта с начальником штаба генералом Алексеевым, затем в штабе 10-й пехотной дивизии и, наконец, получил пост начальника штаба 4-й стрелковой «Железной» бригады, которой командовал генерал Деникин.

Лучше не написать о полковнике Маркове, чем написал о нем генерал Деникин в главе 10-й первого тома «Очерков русской смуты», поэтому здесь будет сказано коротко.

Генерал Деникин не знал полковника Маркова, но слышал о нем как о весьма незаурядном профессоре академии. Генерал Деникин, окончивший академию, знавший недостатки и академии, и преподавания в ней, где было много рутины, отнесся к прибывшему как к профессору – офицеру теории и канцелярскому, хотя и штабному, работнику. Но быстро он изменил свое мнение: работа полковника Маркова, помимо великолепного знания штабного дела, велась в тесной духовной и служебной связи с частями бригады, переформированной в дивизию.

Генерал Деникин пишет, что полковник Марков настолько вникал и стремился влиять и даже довлеть в сферах строевых частей, что быстро завоевал к себе ненависть строевых начальников. Последние возмущались вмешательством в их дела, иногда грубого и резкого «штабного», хотя и начальника штаба. По природе полковник Марков не был только критиком: все его указания, советы и прочее имели основания в присущих ему представлениях о строевой и боевой службе. Он чувствовал себя способным к этой службе; более того, он рвался к ней. Но для этого нужно было оставить штабную работу и перейти в строй.

И случай представился: в 13-м стрелковом полку выбыли из строя командир полка и все штаб-офицеры, и полковник Марков просил генерала Деникина назначить его в 13-й полк. Генерал Деникин охотно согласился, назначил его временно командиром полка и ходатайствовал об утверждении в должности «на законном основании». Утверждение, после сложной переписки, пришло лишь через 2 месяца.

В течение 14 месяцев полковник Марков со своим 13-м стрелковым полком вписывал в его историю славные боевые страницы. Достаточно сказать, что за это время он получил орден Св. Георгия 4 ст., Георгиевское оружие и был представлен к чину генерала за боевые отличия. И главной наградой для него было общее признание его, и не только в рядах 4 стрелковой дивизии, как выдающейся храбрости и умения командира. Ненависть к нему сменилась любовью и восторгом. Полковник Марков мог гордо носить высокие боевые награды, зная, что им больше его гордятся его подчиненные. Однажды он даже высказал честолюбивую мысль: «Теперь или орден 3-й ст., или деревянный крест».

По окончании законного годичного командования полком, в апреле 1916 г., полковник Марков был переведен на Кавказский фронт начальником штаба 2-й Кавказской казачьей дивизии, куда прибыл произведенным уже в чин генерала. Пробыв там несколько месяцев, томясь бездействием (дивизия несла, в сущности, охранную службу), генерал Марков был вызван в Петроград лектором во вновь открытую Академию Генерального штаба.

Снова в академии

В ноябре 1916 г. в Петроград съехалось свыше 200 офицеров, командированных для прохождения сокращенного курса Академии Генерального штаба. Эти офицеры должны были потом, по окончании академии, восполнить большой недостаток офицеров – специалистов в работе в штабах. Все они были в чине не ниже поручика; все прошли практическую боевую службу на фронте, имели боевые награды и были переранены. Первые разговоры их – о программе курса и о профессорах и преподавателях.

Преподавателем предмета «Общая тактика» числился Генерального штаба генерал-майор Марков. Мало кто знал и слышал о нем до приезда в академию, но тут все узнали, что генерал Марков – молодой генерал, только что произведенный в этот чин, что он – кавалер ордена Св. Георгия 4 ст. и Георгиевского оружия и что он прошел на фронте годичный стаж командования полком и показал себя как командир полка с самой блестящей стороны. Но вопрос: каким он будет как профессор? – оставался нераскрытым и неясным. Большинство не предполагало, что молодой генерал может быть хорошим преподавателем по такому серьезному предмету, как общая тактика.

Первая лекция.

В аудиторию быстрыми шагами вошел молодой генерал, поднялся на кафедру и поклонился вставшим офицерам. Генерал был в защитной форме, но с серебряными погонами и аксельбантами генерала штаба, с орденом Св. Георгия на груди, при шашке с Георгиевским темляком. Он окинул взглядом своих черных глаз всю аудиторию и сказал: «Прошу сесть, господа офицеры!» Вошел он и произнес первые слова не как «человек науки», а как офицер, начальник. «Игра», «поза» – промелькнула мысль у некоторых слушателей.

В наступившей тишине ровным, твердым и четким голосом генерал Марков начал вступительную к лекции речь:

«Господа! Мне впервые приходится читать лекцию в столь блестящей по заслугам и боевому опыту аудитории. Но господа офицеры! не забудем, что быть может наиболее достойнейшие не здесь, а остались на проволоке!» Короткий поклон и продолжал:

«Я, генерал Марков, приехал к вам с Кавказского фронта. Будем вместе беседовать по тактике. Поменьше зубрежки. Дело – военное, дело – практическое; никаких трафаретов, никаких шаблонов…» И с кафедры сверкала живая мысль, категорически порвавшая со всеми шаблонами прошлого и мятежно устремленная к поискам новых свободных путей.

Первое впечатление: генерал глубоко продумал практику боевой службы; он знает, любит и глубоко понимает свой предмет.

Один из слушателей академии, подполковник Пермяков, записал:

«Лекции профессора С.Л. Маркова пользовались большим успехом. Блестяще излагаемые методы ведения современного боя были подкрепляемы примерами из опыта текущей войны на Кавказском и Западном фронтах, участником и непосредственным руководителем коих был генерал, или же был их свидетелем. Эти лекции, излагаемые в коротких и резких штрихах не профессором-теоретиком, а боевым генералом-профессором, имевшим за плечами двухлетний опыт на строевых и штабных ступенях боевой деятельности, были ценнейшим вкладом для „имеющих уши – слушать“».

Во всех лекциях генерала Маркова не только всегда ярко и четко проводилась идея или идеи, но и ощущалась сильная одухотворенность всего им высказываемого. Дух возбуждает идеи; ум их творит; воля их осуществляет. В боевой практической жизни должна быть гармония духа, ума и воли. Генерал Марков делил всех на одухотворенных и неодухотворенных; на идейных и безыдейных; на волевых и безвольных, как бы ставя перед каждым слушателем задачу: разобраться в себе и развить в себе эти три качества. Верность присяге и чувство долга он считал далеко не достаточными.

«Дух должен быть свободен от теорий, хотя книги надо читать». «Знание, которые вы получите здесь, вам необходимы. Вы вернетесь в штабы, но вы должны всегда думать и знать, что знания необходимы не для того, чтобы быть штабными работниками, а работниками-руководителями в реальном деле – бою». Или вдруг генерал Марков скажет так:

«Забудьте все теории, все расчеты. Помните одно: нужно бить противника и, выбрав место и время для удара, сосредотачивайте там наибольшее количество ваших сил. Демонстрации? Да! Но не в ущерб силам для удара. И вообще – демонстративные удары оставьте, как достояние книг. Весь ваш дух должен быть мобилизован на месте удара».

Иногда смелые высказывания генерала Маркова казались слушателям вызванными влиянием условий войны на Кавказском фронте и недооценки условий на главном. Но и на эти мысли был ответ. Генерал Марков называл войну на Кавказском фронте «поэтической», «а мы – не поэты. Офицеры должны уметь воевать в любой обстановке, обстановка же на фронте большой войны дает большие возможности для проявления своего духа». «Активность всегда и всюду основа успеха».

В своих требованиях к слушателям генерал Марков был строг. На его вопросы, на задаваемые им задачи должны быть точные ответы, короткие, ясные, полные. В представляемых схемах он ценил не красоту, а наглядность. Свою неудовлетворенность ответом генерал Марков проявлял резко: обрывал отвечающего, отправлял «на место», стучал мелом, ломал его… Однажды даже швырнул мел, но тут же извинился. Его побаивались, однако общая оценка молодого генерала была: строг, но справедлив.

Он не говорил о дисциплине, но всегда и во всем требовал ее косвенным путем. Опоздавшему на лекцию офицеру он скажет: «Если вы задержались игрой на биллиарде, идите – продолжайте». Все лекции генерала налагали огромное впечатление: они не только давали знания, но и заставляли творчески работать мысль; они не только возбуждали дух, но и побуждали к его развитию, укреплению, усилению; они требовали неуклонно волевого саморазвития.

Немного месяцев пробыл генерал Марков лектором в академии: его тянуло на фронт, и он высказался откровенно и решительно, когда закончил свою очередную лекцию:

«Все это, господа, вздор, только сухая теория! На фронте, в окопах – вот где настоящая школа. Я ухожу на фронт, куда приглашаю и вас!» И он уехал.

За немногие месяцы преподавания в академии генерал Марков оставил в офицерах неизгладимую и незабываемую о себе память.

* * *

Генерал Марков в штабе 10-й армии на должности генерала для поручений, где его застает революция. Помимо основной работы, он работает в комитетах, он выступает на митингах, успокаивает «взбунтовавшихся рабов». Затем он в Ставке Верховного главнокомандующего – генерала Алексеева вторым генерал-квартирмейстером, где генерал Деникин – начальник штаба. Потом вместе с генералом Деникиным – начальник штаба Западного фронта и несколько позднее – Юго-Западного. Наконец, общая судьба его и генерала Деникина – Бердичевская тюрьма и их с генералом Корниловым – Быховская и бегство всех на Дон к генералу Алексееву для борьбы с большевиками.

В Добровольческой армии

Почти вся эпопея генерала Маркова в Добровольческой армии, поскольку она была на глазах находящихся в его подчинении солдат, офицеров и добровольцев, описана в этой книге. Добавить к ней нечего, разве только следует записать сжато общую характеристику облика генерала Маркова.

О генерале Маркове писалось много и многими, как еще в России в период борьбы, так и за рубежом. Ему посвящались полностью целые номера периодических изданий, например, № 15 газеты «Свободный Казак», издававшейся в Екатеринодаре, № 3 журнала «Донская волна». О нем много написано генералом Деникиным в его книге «Очерки русской смуты» и рассказано им на собраниях, посвященных его памяти.

«Умевший честно подчиниться своему начальнику, не теряя инициативы, умевший властно приказывать своим подчиненным, Марков был один воплощенный порыв. Он никогда не нуждался в повторении приказа об атаке. Он наступал и преследовал своим полком с удалью, с увлечением, не раз, как под Журавиным, Чарторийском и Луцком, теряя связь с дивизией, забираясь в тыл противнику, прославив себя и свой 13-й стрелковый полк. Но если японская война и Отечественная создали боевую славу Маркову, то 1-й Кубанский поход облек его имя легендой».

«Словно кусочек былинного эпоса, словно полотно старой Фатальной картины, когда не было еще умопомрачительной техники и личная доблесть решала участь сражений…»

Это характеристика начальником своего подчиненного. Нo отвлечемся на минуту от свидетельства генерала Деникина, чтобы дать характеристику подчиненного своему начальнику. Кем она дана – неизвестно.

«Стройная, подвижная, порывистая фигура. Она появляется всюду, то верхом на своем маленьком коне, то мчится бегом, то внимательно смотрит за противником… Бой тяжелый. Но генерал Марков всегда спокоен. Его приказания коротки и тверды. Он смотрит своими черными глазами прямо в глаза своим. Все ясно в полученных от него приказаниях. Он не задерживает около себя своих, отсылая их к своим частям. Ни одного лишнего слова, фразы… Не видно никогда его волнения; помахивающая плеть, бьющая по голенищу сапога, не выдает волнения, а наоборот – волю, силу, уверенность».

«Вид партизана, а не штабного. Вид военачальника, вид строевика».

«„Марков где-то здесь!“ – говорят в цепях. Глаза его ищут и если и не находят его, то все же спокойны. Спокойны, что не будет томительных минут ожиданий, может быть колебаний. Спокойны, т. к. не сомневаются, что пойдут в наступление. Идти в наступление лучше и легче, невзирая ни на какое противодействие противника, чем томительно чего-то ждать».

«Генерал Марков жил великим чувством ответственности. Он нес ее не за себя, а за подчиненных, за те задачи, которые ложились на часть. Ему была чужда поза, роль начальника. Он был одной частью целого – части. Как на каждого чина этой части ложилась известная ответственность, так и на него. Но он ее не чувствовал, о ней не говорил, на нее не ссылался – он выполнял свой долг, как и каждый, с той лишь разницей, что его долг и ответственность как начальника были соответственно выше и суровее. Его часть на отдыхе – он обязан обеспечить ей отдых; она на передовой линии – он обязан все предусмотреть, все аз есть».

«Вот почему он часто не отдыхал, не мог дать себе возможность соснуть и даже утолить свой голод. „Ангел Хранитель“ – в одних случаях, „Шпага Корнилова“ – в других».

Но обратимся снова к свидетельствам генерала Деникина.

«В его (генерала Маркова) ярко-индивидуальной личности нашел отражение пафос добровольчества, свободного от темного налета наших внутренних немощей, от разъедающего влияния политической борьбы. Марков всецело и безраздельно принадлежал армии. Судьба позволила ему избегнуть политического омута, который засасывал других».

В одной из своих речей генерал Деникин развил эту характеристику генерала Маркова:

«Догматизм и политическая нетерпимость были чужды Маркову. Те острые вопросы, которые разъедали и теперь разъедают наши ряды, он решал для себя и за себя не насилуя ничью совесть и исходя исключительно из так или иначе понимаемой целесообразности. И когда в горячие минуты боя слышался его обычный приказ: „Друзья, в атаку, вперед!“ – то части, которыми он командовал, люди, которых он вел на подвиг и смерть, шли без колебаний, без сомнений. Их не смущала пресловутая „неясность и недоговоренность“ лозунгов. Они несли свои головы не за революцию, не за реакцию, не за „землю и волю“, и не за помещичью реставрацию, не за „рабочий контроль“, и не за „эксплуатацию капиталом“. Суровая и простая обстановка первых походов и в воинах, и в вождях создавала такую же упрощенную, быть может, военную психологию Добровольчества; одним из ярких представителей ее был Марков. „За Родину!“ Страна порабощена большевиками, их надо разбить и свергнуть, чтобы дать ей гражданский мир и залечить тяжелые раны, нанесенные войной и революцией. В этом заключалась вся огромная и трудная и благодарная задача Добровольчества».

Генерал Деникин напишет и следующее:

«Конечно, Маркова, как человека вполне интеллигентного, не могли не интересовать вопросы государственного бытия России. Но напрасно было бы искать в нем определенной политической физиономии: никакой политический штамп к нему не подойдет. Он любил Родину, честно служил Ей – вот и все».

«А смерть ждала его. И поразила тогда, когда Добровольческая армия вышла из окружения на широкую дорогу, когда так нужны были люди таланта, воли и доблести; поразила человека, предназначенного, казалось, самой судьбой для командования Добровольческой армией в составе развернувшихся впоследствии Вооруженных сил Юга России. Той армией, которая шла к Харькову и Орлу».

«Судьбы Господни неисповедимы».

Это было 12 июня 1918 г.

* * *

«„Белый Витязь!“ – „Шпага генерала Корнилова!“ – „Рыцарь без страха и упрека!“ Человек, в котором редкостно сочетались качества выдающегося офицера Генерального штаба и качества храбрейшего строевого офицера. И кто знает, был бы жив он, быть может, все колесо Белой борьбы повернулось бы в иную сторону. Ведь недаром же на нем примирялись все казачьи течения и его проектировали избрать атаманом всех казачьих войск, а мы, офицеры регулярной армии, видели в нем такого начальника, за которым каждый пошел бы и в огонь, и в воду», – так писал участник 1-го Кубанского похода в рядах Кубанского стрелкового полка, Генералтного штаба полковник К.Н. Николаев. И он закончил свою статью так:

«Генерал Марков – неотъемлемое и драгоценное достояние национальной России, и какой бы в будущем не стала наша Родина и ее армия, она не может не чтить память одного из лучших Ее сынов – Сергея Леонидовича Маркова, отдавшего за Нее свою жизнь в самую тяжелую пору ее государственного бытия».

Заветы генерала Маркова

Писаных заветов генерал Марков после себя не оставил, но он всей своей жизнью и служением родине, показал образцовый пример и прежде всего – пример гражданина.

Гражданский долг является естественным и необходимым для всех граждан страны, дабы она могла жить «во славе и благоденствии». Одним из видов этого долга является – долг воинский: быть защитником Родины от врагов внешних и внутренних. Потрясения, выпавшие на Родину, потребовали от всех огромного напряжения сил и жертвенности и в особенности от армии. Требовалось:

– любовь к родине подтверждать нужными ей делами;

– любя ее «великой, единой, неделимой», не терять веру, что она снова будет такой;

– веря в это – верить в народ ее, начиная с самого себя – веры в себя;

– армия – единственная сила, могущая спасти родину, поэтому все для нее, включая самого себя.

Борьбу продолжать.

Во всем этом генерал Марков дал пример гражданина-солдата.

Генерал Марков на Дону. Он – ближайший помощник вождей. Он выполняет всевозможные задачи и главную – формирование армии. Армию нужно снабдить всем и прежде всего – вооружить непоколебимым борческим духом. Он беседует с прибывающими добровольцами, вникает в их психологию, настроение и безжалостен к склонным блюсти свои личные интересы, подымает настроение других, крепит у сильных…

«Не будем ничего желать себе. Нам ничего не надо, кроме одного: да здравствует Россия!»

«Нас мало, но и с малыми силами можно делать великие дела».

Что бы ни говорил генерал Марков, где бы то ни было и когда бы то ни было, все подтверждалось им на его личных примерах. Слова не расходились с делом.

Чтобы оценить его, не находили слов. «Кусочек былинного эпоса»… «Крылья Добровольческой армии»… «Меч генерала Корнилова»… «Ангел Хранитель»… все как-то неполно. «Рыцарь России?» – да! Рыцарь! – «без страха и упрека», несущий собой девизы: «Меч и Крест», «Доблесть и скромность» и… «Жизнь и смерть во благо Родины».

Таковы заветы, оставленные генералом Марковым – великим патриотом, гражданином и солдатом – всем русским людям вечной России и ее армии.

* * *

«Для увековечения памяти первого командира 1-го Офицерского полка части этой впредь именоваться – „l-й Офицерский генерала Маркова полк“». Так сухим, официальным языком приказа чины полка получили большую честь именоваться марковцами. Позднее шефство это получили: l-я Офицерская батарея и 1-я Инженерная рота, со входящими в нее железнодорожным и телеграфным взводами. А год спустя его получили и сформированные 2-й и 3-й Офицерские полки и артиллерийская бригада, составившие Офицерскую генерала Маркова дивизию с Инженерной ротой и санитарной летучкой. Еще позднее шефство генерала Маркова было дано Черноморскому конному дивизиону. Отдельно от дивизии шефство имели: железнодорожные и телеграфные роты, развернувшиеся из взводов. Имели его и бронеавтомобиль и бронепоезд.

Высокая честь наименоваться марковцами налагала на всех великую ответственность за Родину, за дело борьбы. Вот основы ответственности, как они выявились и проявлялись по заветам генерала Маркова.

Твердое сознание и выполнение гражданского долга перед Россией не только самими марковцами, но по их примеру и их побуждению всеми русскими людьми.

Стойкая и не ослабляющаяся ни при каких обстоятельствах непримиримость к узурпаторам власти на Родине.

Родина должна быть освобождена, какие бы сроки на это ни требовались. «Приказ себе». «Забыть себя – служить России». «Все для армии».

Быть бессменно у национального знамени, но с ним не «стоять», не «выживать», а бороться, чтобы водрузить его на свое место.

Для марковцев:

«Да здравствует Россия» – их клич.

«Без страха и упрека» – их борьба.

«Крест и Меч» – веление их совести.

«Доблесть и скромность» – их поведение.

«Жизнь и смерть за счастье Родины» – смысл их существования.

Под влиянием генерала Маркова выработались и боевые традиции:

– Не спрашивать, куда и зачем идем, а выполнять полученный приказ.

– Не считаться с силами врага, а бить его.

– Беречь патроны и не забывать, что у них есть штык специального назначения.

– Атаковывать стремительно; на атаки противника отвечать контратаками.

– Охранение для того, чтобы по первому его выстрелу быть на передовой линии.

– Вынужденно отходить – значит собираться для немедленного перехода в контрнаступление.

– «Быстрота, глазомер, натиск» и инициатива.

– Взаимная выручка пехоты и артиллерии.

– Не оставлять раненых и убитых.

– Порядок и дисциплина; дисциплина в ее глубоком понимании.

Велик и славен был генерал Марков!

Велики и ответственны его заветы!

Иллюстрации

Митинг на фронте. 1917 г.

А.Ф. Керенский на фронте

Я.Д. Юзефович, А.И. Деникин, С.Л. Марков. 1917 г.

Генералы А.И. Деникин, М.В. Алексеев и С.Л. Марков и другие в Ставке. 1917 г.

А.А. Брусилов

М.В. Алексеев

А.М. Каледин. Художник М.Б. Греков

А.И. Деникин беседует с подчиненными

С.Л. Марков

Н.С. Тимановский

В.М. Чернецов

С.Л. Марков в кабинете

Подвиг генерала С.Л. Маркова. Художник С.Ф. Ефремов

Вынос гроба с телом С.Л. Маркова из войскового собора. 15 июня 1918 г.

М.В. Алексеев на смертном одре

Л.Г. Корнилов

Место гибели Л.Г. Корнилова

Первопоходцы у символической могилы Корнилова

Генерал А.П. Кутепов в форме дроздовцех и капитан марковского пехотного полка. 1919 г. Акварель П.В. Робике

Бронепоезд «Генерал Марков»

Марковцы-пулеметчики. 1919 г.

Николаевское знамя полков Марковской пехотной дивизии и значок 1-го офицерского полка

Знак Первого Кубанского похода

Боевые действия под ст. Кореновской. Схема

Боевые действия у ст. Усть-Лабинской. Схема

Боевые действия у с. Филипповское. Схема

Боевые действия под ст. Ново-Димитриевская. Схема

Боевые действия под Екатеринодаром. Схема

Карта Северного Кавказа. Армавирские и Ставропольские бои

Карта Первого Кубанского похода

Content

В. Е. Павлов
Марковцы в боях и походах. 1918–1919 гг.

От редакционной комиссии

Вступление

1917 год. Офицеры и революция

Офицерский съезд в ставке

Офицерский съезд третьей армии

На путях к борьбе

Большевики у власти

На Дон

Заключение

За Россию

Зарождение Алексеевской Добровольческой организации

Формирование первых добровольческих частей

Первые боевые выступления

Декабрь 1917 года

Регистрация добровольцев

Первый Офицерский батальон

В поисках вооружения

Формирование частей в Ростове

Студенческий батальон

Техническая рота

Ударный дивизион

Юнкерский батальон

В Таганроге

Добровольческая армия

1918 год

В 1-м Офицерском батальоне

Экспедиции и предприятия

Начало боевых действий Добровольческой армии

В Новочеркасском районе

Выступление первого Офицерского батальона

Смерть атамана Каледина

В Ростовском районе

Конец января и начало февраля

В Батайске

Последние бои у Ростова

Последние решения

Первый поход Добровольческой армии

Оставление Ростова

Переправа через Дон

В станице Ольгинской

Реорганизация Добровольческой армии

Сводно-офицерский полк

Особый Юнкерский батальон

Переформирование артиллерии

В поход

Бой у села Лежанка

Бой у станицы Кореновской

Атака

Бой у станицы Усть-Лабинской

За рекой Кубань

Бои за хуторами Филипповскими

Ледяной поход

Бой за станицу Ново-Димитриевскую

На переправе

Эпилог боя

На Екатеринодар

24 марта. Бой у станицы Георгие-Афинской

Бои у города Екатеринодара

Атака

Атака противника

Смерть генерала Корнилова

Отход от Екатеринодара

Бой у станицы Андреевской

В колонии Гначбау

Бой у колонии Гначбау

Бой у станицы Медведовской

На переезде

Переход в станицу Дядьковскую

Генерал Марков и Офицерский полк

Смотр командующего армией

Бои у станицы Лежанка

Значение и итоги первого полугодия борьбы за Россию

Снова на Дону

Реформирование Добровольческой армии

В зоне немецкой оккупации

В Новочеркасске

Первое пополнение

Переформирование 1-го Офицерского полка

Доклад генерала Маркова

Второй поход на Кубань

Начало похода

Бой у станции Шаблиевская

Смерть генерала Маркова

Похороны генерала Маркова

Развитие боевых действий

Выступление 1-го Офицерского генерала Маркова полка

Бой у Кагальницкой

Наступление на станцию Тихорецкая

Наступление в тыл армии Сорокина

На екатеринодарском направлении

Бои у станицы Кореновской

Бои у станицы Выселки

Освобождение черноморского побережья

В Екатеринодаре

Смерть генерала Алексеева

Зарождение белой идеи

Армавирские бои

Ставропольские бои

В Ставрополе

Зимний поход в горах Ставропольской губернии

Итоги

Памяти С. Л. Маркова

Первая встреча будущего марковца с генералом Марковым

С. Л. Марков

В военных училищах

На фронте Великой войны

Снова в академии

В Добровольческой армии

Заветы генерала Маркова

Иллюстрации