Карин Дж. Дель’Антониа

Кулинарная битва

© Курылева Е., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Моим бабушке и дедушке, которые водили меня обедать в «Цыплята Анни».

Моим родителям, которые однажды отважно пошли со мной обедать в «Цыплята Мэри».

И Робу, Сэму, Лили и Уэйту, которые знают толк в жареных цыплятах и в том, как пировать с друзьями.

Внимание! На экраны возвращается супершоу телеканала ТФС «Кулинарные войны». В центре нового сезона – жизни и судьбы простых людей. Владельцы и работники ресторанов и ресторанчиков, кафешек и забегаловок, приглашаем вас участвовать в «Кулинарных войнах». Главное условие – у вас есть ресторан-соперник, и вас с ним связывают тесные узы. Вы шеф-повар в одном ресторане, а жена шеф-повар другого? Вы и ваш лучший друг продаете мексиканские тако с колес своих грузовичков и вам не поделить территорию? Если вы друзья-конкуренты – будем рады услышать вашу историю.

Будущие участники! Наша программа – это реклама вашего бренда, это возможность показать ваши блюда зрителям всей страны. Но прежде всего это разрешение, окончательное и бесповоротное, наболевшего вопроса: кто же, в конце концов, лучше готовит?

Разнообразное меню, уютная атмосфера и, само собой разумеется, самые вкусные и самые своеобразные блюда – вот основные достоинства, которые завоюют вам голоса судей.

Зрители! Смотрите «Кулинарные войны» в социальных сетях и по телевизору! Следите за развитием событий в прямой трансляции в соцсетях. Не упустите деталей и мельчайших подробностей! А самые яркие эпизоды, самые захватывающие моменты мы покажем в ежедневных телевизионных выпусках «Кулинарных войн» на канале ТФС.

Приз за победу – 100 000 долларов! Это инвестиции в бизнес, это небывалые перспективы. Победители прошлых сезонов вошли в список топ-франшиз, получили уникальные возможности развить, укрепить, усилить и популяризировать свой бренд.

Что потребуется от участников? Совсем немного: согласие и энтузиазм обеих сторон и готовность к съемкам в течение любых пяти дней.

Заявка на участие? Нет ничего проще: пара фотографий-иллюстраций и ваш рассказ о соперничестве и ваших отношениях (максимум 300 слов).

Не откладывайте на завтра – участники программы нужны нам СЕГОДНЯ!

Мы ждем ваших историй.

СРОЧНО пишите в «Кулинарные войны»: наш электронный адрес Sabrinasky@thefoodchannel.com

[ЧЕРНОВИК]

Кому: Sabrinasky@thefoodchannel.com

От: Amanda.Pogociello@gmail.com

Тема: Кулинарная битва (заявка на участие в «Кулинарных войнах»)

Мою прапрапрабабушку звали Маргарет (Мими), а ее сестру – Фрэнсис (Фрэнни). В 1883 году Фред Гарвей, владелец «Ресторанов Гарвей», расположенных вдоль железнодорожной линии, объявил о приеме на работу «молодых женщин в возрасте от 18 до 30 лет, смышленых, доброго нрава и приятной наружности». Жилье и форменное платье предоставлялись.

Мими и Фрэнни откликнулись на объявление и отправились на Запад в поисках обещанного Гарвеем «приключения всей жизни». Гарвей строго присматривал за своими работницами. Он держал девушек на коротком поводке, и это страшно возмущало бабушку Мими. Дело кончилось тем, что она повстречала одного работника железной дороги, собрала вещички, свои и Фрэнни, и вместе с тем парнем они перебрались в Канзас, в городок Меринак. Там они поселились втроем в домике рядом с депо, и Мими открыла свой собственный привокзальный ресторанчик. Они с Фрэнни подавали в нем жареных цыплят с картошкой и масляными лепешками. Вскоре их цыплята приносили уже больше дохода, чем любой из ресторанов Гарвея. Сам Гарвей, конечно, был этим страшно недоволен, но потом его раздавило между вагонами, так что, доволен он или нет, значения уже не имело. А потом вышло так, что Фрэнни и Мими здорово поругались. Фрэнни вышла замуж и открыла собственное заведение неподалеку от шахт. Так появились «Цыплята Мими» и «Цыплята Фрэнни», и так началось их соперничество.

Дочь Мими тоже звали Мими, и она продолжала держать «Цыплят Мими», а за ней и моя прабабушка, бабушка и моя мама. У Фрэнни лучше получалось с мальчиками. ее сын Фрэнк унаследовал «Цыплят Фрэнни», а за ним его сын Фрэнк, за которым последовал его сын, тоже Фрэнк. Я вышла замуж за следующего Фрэнка. Получается, он Фрэнк 4-й. Только вы не думайте, что мы с мужем кровные родственники. Наши ДНК совпадают вроде бы всего на 0,0391 процента. Согласитесь, это не так уж и много.

[ЧЕРНОВИК]

Кому: Sabrinasky@thefoodchannel.com

От: Amanda.Pogociello@gmail.com

Тема: Кулинарная битва (заявка на участие в «Кулинарных войнах»)

Цыплята Мими жарятся на сковородке, и люди их обожают. Цыплята Фрэнни жарятся в кипящем масле, и люди их тоже обожают. Я, наверное, единственный в мире человек, которому известны оба рецепта, но ни тем, ни другим способом я цыплят не готовлю. Я их ненавижу. Вернее, цыплят я люблю, но не ем. Мне было шесть лет, когда я стала вегетерианкой. Девчонкой я стояла за прилавком в мамином ресторанчике «Цыплята Мими», который открыла еще моя прапрапрабабушка. Теперь я работаю в «Цыплятах Фрэнни», это ресторан моей свекрови, который открыла прапрапрабабушка моего мужа. Моего умершего мужа. Если бы вместо «умерший» было какое-то другое специальное слово, что-то типа «бывший муж», было бы много проще.

[ЧЕРНОВИК]

Кому: Sabrinasky@thefoodchannel.com

От: Amanda.Pogociello@gmail.com

Тема: Кулинарная битва (заявка на участие в «Кулинарных войнах»)

Меня зовут Аманда Погочиелло. Я работаю в ресторане «Цыплята Фрэнни» на окраине городка Меринак в Канзасе. Наш конкурент, ресторан «Цыплята Мими», стоит на главной улице. Оба ресторана в конце 1800-х открыли сестры. Сестры друг друга ненавидели. Одна открыла свой ресторан для пассажиров железной дороги; другая – для рабочих ближней угольной шахты. Вот уже больше ста лет жители нашего городка ходят или в «Мими», или во «Фрэнни». Верность каждому из заведений передается из поколения в поколение. И там, и там едят только приезжие, хотя теперь в «Мими» пообедать остаются немногие. Там больше берут навынос.

Сестры-основательницы враждовали до самой смерти. Их распри продолжаются и по сей день. Клан Фрэнни не пускает к себе никого из клана Мими, а клан Мими не пускает никого из клана Фрэнни. В «Цыплятах Мими» нас считают манерными и надутыми, потому что в «Цыплятах Фрэнни» роскошный бар и в меню много блюд, а не только жареные цыплята. В восьмидесятых у нас даже французский киш Лорен подавали. В «Мими» подают только цыплят, лепешки, жареную картошку, зеленый салат и пироги. И все. Их теперь даже и рестораном не назовешь. Курятник какой-то, даром что столы поставлены. Мы во «Фрэнни» считаем, что это идиотизм, что пора бы «Мими» взяться за дело всерьез и как минимум привести заведение в порядок. А в «Мими» считают, что во «Фрэнни» пора позволить людям сидеть где им угодно, позволить им расслабиться и получать удовольствие.

[ЧЕРНОВИК]

Кому: Sabrinasky@thefoodchannel.com

От: Amanda.Pogociello@gmail.com

Тема: Кулинарная битва (заявка на участие в «Кулинарных войнах»)

Умоляю, выберите нас. Мы совсем загибаемся.

[ЧЕРНОВИК]

Кому: Sabrinasky@thefoodchannel.com

От: Amanda.Pogociello@gmail.com

Тема: Кулинарная битва (заявка на участие в «Кулинарных войнах»)

«Цыплята Мими» против «Цыплят Фрэнни» станут лучшим шоу «Кулинарных войн». От одного ресторана до другого мили три, не больше. В обоих готовят жареных цыплят, оба открыли сестры, которые знать друг друга не хотели, а теперь их держат моя мать и моя свекровь. Моя мать мою свекровь тоже знать не хочет.

[ОТПРАВЛЕНО]

Кому: Sabrinasky@thefoodchannel.com

От: Amanda.Pogociello@gmail.com

Тема: Кулинарная битва (заявка на участие в «Кулинарных войнах»)

«Цыплята Мими» против «Цыплят Фрэнни» станут лучшим шоу «Кулинарных войн». От одного ресторана до другого мили три, не больше. В обоих готовят жареных цыплят, оба открыли сестры, которые друг друга знать не хотели, а теперь их держат моя мать и моя свекровь. И мать, и свекровь мечтают участвовать в «Кулинарных войнах». Мы очень любим ваше шоу, смотрели все сезоны и не пропустили ни одного выпуска и ни одного эпизода.

Я работаю во «Фрэнни», но всех в «Мими» тоже знаю. Жители нашего городка всегда спорят, где лучше жарят цыплят. Спросите об этом первого встречного – разговор у вас завяжется сам собой. Наши рестораны совсем разные. В «Мими» все очень просто, алкоголь не наливают, но пиво можно принести с собой, а во «Фрэнни» хороший бар. Некоторые ходят в «Мими», потому что любят их пироги. Но если у вас в семье кто-то в еде разборчивый или, к примеру, вегетерианец, то лучше идти во «Фрэнни», потому что у нас в меню не только цыплята. У нас есть даже жареный сыр моцарелла и чизкейк.

Мы находимся совсем недалеко от Канзас-Сити, так что доехать до нас совсем нетрудно. Говорят, в лучшие времена народ в Меринак приезжал специально, чтобы и тех, и других цыплят попробовать. Мы все хотим участвовать и надеемся, что вы нас выберете.

[ОТВЕТ]

Кому: Amanda.Pogociello@gmail.com

От: Sabrinasky@thefoodchannel.com

Тема: Кулинарная битва (заявка на участие в «Кулинарных войнах»)

Дорогая Аманда,

Звучит интригующе. Мы заканчиваем в Канзас-Сити «Войны жареных ребрышек» и хотели бы приехать встретиться с вами. Если все окажется, как вы описываете, мы сразу начнем снимать. Подойдет ли вам ближайшая среда в 2 часа дня?

Сабрина Скелли, ведущая, продюсер, «КУЛИНАРНЫЕ ВОЙНЫ», канал «Кулинария»

Аманда

Одно дело – затолкать послание в бутылку и совершенно другое – выудить эту бутылку из моря, когда она приплыла к тебе обратно. Особенно если внутри не только ответ, но и бородатый джинн. Делать нечего! Придется бутылку-то потереть. А как иначе? Сама наколдовала, сама желание загадала, сама Всевышнего хорошенько попросила, вот желание и исполнилось. Если б она не верила, все бы было иначе. если б не верила, что у нее получится, ничего бы и не вышло. Но она всей душой верила: «Кулинарные войны» дело изменят. И оказалась совершенно права.

Правда, потом она поняла: когда просишь о чем-то, свои желания стоит излагать поточнее.

Сочинять письмо было сплошным удовольствием. По правде говоря, она думала, что помечтает недельку-другую о том, как после «Кулинарных войн» дела в их ресторане немедленно пойдут на лад, а за мечтами, думала, последует отказ, или ее имейл вовсе останется без ответа. Тем, казалось ей, все и кончится. В конце концов, это та же лотерея, только лотерейный билет покупать не надо, да и лишнего доллара на билет у нее все равно нет.

И вот теперь она сидит в машине на парковке перед «Волмартом» и зачем-то просматривает телефон. Вдруг где-то в нем есть что-то, что поднимет ей настроение? Привычка новая, а надежда, конечно, напрасная. Вдруг пискнул мейл и принес ответ, превзошедший самые безумные ее мечты, ответ, от которого по всему телу сразу побежали мурашки. Какие уж теперь магазины: она развернула машину и выехала со своего парковочного места, которое заняла всего пять минут назад, едва не зацепив чью-то видавшую виды «Тойоту Камри». Нога давила на газ. Колени дрожали. «Вот оно, – думала она. – Отныне и навеки все будет иначе. По-другому. Лучше».

Лучше. Она продолжала твердить про себя это заветное слово, и ее уверенность – все теперь и вправду изменится к лучшему – отгоняла сомнения о матери, о «Фрэнни», о том, что на фиг, что подумают в Меринаке о «Кулинарных войнах», и о том, что подумают о Меринаке «Кулинарные войны». Это убеждение пронесло ее две мили по дороге через кукурузные и гороховые поля от «Волмарта» до дома Нэнси. С криком «Нэнси! Нэнси!» она ворвалась через заднюю дверь в кухню свекрови и остановилась, только когда увидела, как та уже бежит навстречу, испуганно глядя на обезумевшую Аманду.

– Нет-нет, не бойся, все в порядке! У меня отличная новость. «Кулинарные войны» – ну, то шоу, знаешь, про соревнование ресторанов, – они хотят к нам приехать! Снимать нас и «Мими». Только представь! «Кулинарные войны»! – Закусив губу, сжав кулаки, с обалделой и, наверное, ужасно глупой улыбкой во весь рот, она ждала, что скажет Нэнси. – Понимаешь? «Кулинарные войны»! Снимать! К нам!

Нэнси улыбнулась в ответ, но как-то неуверенно. В ее улыбке сквозило сомнение. И восторга на ее лице тоже не появилось. С чего бы это? Никакие сомнения Аманде сейчас не нужны; ей нужен только энтузиазм. Она схватила свекровь за руки и крепко сжала ее пальцы.

– Они сюда приедут. И нас снимут, и мы выиграем сто тысяч долларов, и все узнают про нас и про то, чем мы кормим и как хорошо готовим. К нам народ валом повалит! «Цыплят Фрэнни» ждет настоящая слава!

Она отпустила Нэнси и, дав себе волю, пустилась в пляс – руки взлетели в воздух, ноги сами собой пританцовывали.

– Они сюда едут, они вправду сюда едут! Мы станем знамениты! – ее лицо расплылось в счастливой улыбке. – По-настоящему знамениты!

Когда-то, давным-давно, «Цыплятам Фрэнни», казалось, действительно были предначертаны размах и слава. Город тогда был больше, мир вокруг казался меньше, а одержимый смелыми идеями владелец ресторана папаша Фрэнк, правнук основательницы Франни и отец мужа Аманды, тоже Фрэнка, был местным магнатом недвижимости и одним из главных деловых воротил Меринака. Готовый цыпленок фирмы «Банквет» в холодильнике или куриный пирог с этикеткой «Типпин» на полке супермаркета неизменно вызывали его пространный монолог о том, как они побалуют «Цыплятами Фрэнни» всю страну или, по крайней мере, покупателей всех супермаркетов Среднего Запада. Тогда вместе с папашей Фрэнком его идеями было одержимо и все их семейство. Тогда он стоял у руля, Нэнси занимала пост способного и надежного первого помощника, а Аманда только время от времени подменяла во «Фрэнни» официантку, потому что в первую очередь была матерью и женой, а во вторую – студенткой.

Теперь же, спустя шесть лет после автомобильной аварии, в которой погибли оба Фрэнка, а заправлять делами остались Нэнси с Амандой, ресторан едва сводил концы с концами. Каждый новый день приносил только новые счета, новые налоговые декларации и выматывающий душу – по крайней мере, Аманде – страх, что ничего другого их впереди не ждет. Ей частенько представлялось, как «Фрэнни» засасывает в водосточную трубу, как их ресторан вот-вот исчезнет в ней без остатка и как никто не заметит, что вместе с рестораном канули в небытие и Нэнси, и она сама.

Но теперь «Кулинарные войны» все это изменят.

Аманда опустила глаза на аккуратную напряженную фигурку свекрови, на пегие у корней – давно пора опять покрасить – винно-красные волосы, поредевшие так, что просветов на макушке уже не скрыть. Только бы она не начала причитать о том, каким риском все это может обернуться, о том, сколько будет хлопот, о том, что все может пойти наперекосяк. Только бы она поняла, как ей это необходимо, как всем нам это необходимо.

Вдруг Нэнси бросилась к Аманде и крепко-крепко ее обняла.

– «Кулинарные войны»? Нас? «Фрэнни»? И ты все это устроила? Ты им о нас написала?

Вот и еще одно ее желание исполнилось.

– Я! Я! – Аманда обхватила свекровь, пританцовывая вместе с ней. Потом отступила на полшага. – Я им написала, вот они и приедут. Им понравилась моя история про сестер-основательниц и вообще про все, что случилось в наших семьях.

– Нас покажут по телевизору! – Нэнси схватила стоявший у стола стул и тяжело на него опустилась. – По телевизору! Как Мэй… «Франни» покажут по телевизору!

Мэй. О черт! Но сейчас даже мысль о сестре не могла омрачить ликования Аманды.

– Вот именно, по телевизору! а еще они будут вести прямую онлайн-трансляцию. В соцсетях.

Про соцсети Аманде особенно нравилось. Сколько бы ни было у ТФС аккаунтов во всех соцсетях, она была подписана на все, ни одного не пропускала. Но «Кулинарные войны» Аманда любила больше всего. Нэнси, однако, смотрела на нее озадаченно.

– Телевидение! Ты понимаешь, что значит телевидение?!

Аманда думала, что она-то как раз понимает. Она рассмеялась, а Нэнси вскочила со стула, снова обняла невестку; потом, все еще держа ее за плечи, чуть отклонилась и сказала:

– Мы обязательно должны выиграть. Я имею в виду, нет никаких сомнений, что мы выиграем. Разве можно их с нами сравнивать!

Нэнси остановилась, и ее голос, до сих пор звеневший все громче и все выше, вдруг упал:

– Правда…

Аманда ее поняла без слов, и, если упоминание о Мэй настроения ей не испортило, теперь воздушный шар ее счастья грозил сдуться. Что правда, то правда, жареных цыплят подавали и в «Мими», и во «Фрэнни». И названия их заведений были похожи. И основали их в незапамятные времена сестры. Но на этом сходство, а с ним и какое бы то ни было соревнование тоже кончалось. Ресторан «Фрэнни» открыт весь день, и блюда в меню – на выбор. А в «Мими» подают только по вечерам, и только цыплят с масляной лепешкой или с картошкой да салатом, а по субботам пышки на завтрак. Но пышки – только для своих, для соседей из ближайшей округи. Случаются еще пироги, но для пирогов у ее матери должно быть особое настроение. Короче, рестораном «Мими» назвать трудно. Так, забегаловка с торговлей навынос, которая держится на плаву только молитвами постоянных клиентов, готовых закрывать глаза на неуклонный упадок.

Вступить с ними в соревнование «Мими» не в состоянии. Еще меньше шансов на то, что ее мать вообще на это соревнование пойдет. Не захочет, и все.

Нэнси озабоченно посмотрела на Аманду:

– А с матерью ты говорила?

Аманда покачала головой:

– Я же не думала, что они к нам приедут.

После долгого перерыва она вообще стала снова разговаривать с матерью всего пару лет назад. А уж о том, чтобы обсуждать с ней свою безумную мечту, нечего было и думать. Нэнси опять села на стул, а Аманда со вздохом пристроилась за столом напротив.

– Думаешь, я не понимаю? Она вполне может отказаться. Но ведь и в «Мими» дела не блестящи. Им «Кулинарные войны» тоже пойдут на пользу. Матери ничего особенного и делать-то не придется. Пусть только разрешит снимать в «Мими».

Нэнси знала Барбару уже тридцать пять лет, и потому ее пальцы сами собой забарабанили по столу:

– То, что Барбара не выиграет, ясно как божий день. Но деньги все-таки могут ее соблазнить. В «Мими» всегда туго с деньгами.

Аманде об этом напоминать не стоило. Всю ее сознательную жизнь «проблемами с деньгами» в «Мими» был пропитан сам воздух: им она дышала ребенком, им дышала подростком, им дышала до тех пор, пока не сбежала из-под материнского крова. Так что эти самые «проблемы» до сих пор стоят у нее поперек горла. «Мими» позарез нужны деньги. Барбаре позарез нужны деньги, но согласится ли мать связать «Кулинарные войны» и состояние своего счета в банке – это еще вопрос. Барбара смотрит на мир не так, как все нормальные люди, и уж точно не так, как Нэнси. Аманда обвела глазами кухню свекрови: сквозь уютные занавески на чистый стол падают лучи солнца, в которых не играет ни одной пылинки. Аманда влюбилась в эту кухню с первого взгляда, хотя теперь здесь как-то пустовато, можно даже сказать, чересчур чисто. Ничего подобного кухне Нэнси Аманда отродясь не видела; и ее собственная на эту, к сожалению, не слишком похожа.

Нэнси наклонилась вперед и тихонько прищелкнула пальцами у Аманды перед носом.

– Задумалась? Тут думай не думай – размышлениями делу не поможешь.

Аманда улыбнулась. Это была их извечная присказка. а Нэнси между тем продолжала:

– Никуда она не денется – согласится. С чего бы ей такой шанс упускать?

Может, из вредности? Может, потому что это Аманда ее просит? Аманда молча подперла лицо руками и скрестила под столом ноги.

– Я знаю, какой суровой может быть твоя мать, – кто-кто, а Нэнси про суровость Барбары отлично знала. – Но тут не в суровости дело – тут шанс, надежда. Она не сможет этого не увидеть. Увидит, конечно, увидит. И тетке твоей эта затея по душе придется.

По крайней мере, в этом Нэнси была права. Тетя Эйда, которая на самом деле приходилась Аманде двоюродной бабушкой, когда-то успешно снималась и в кино, и на телевидении, а потом увяла, поблекла и приехала жить с Барбарой. Уж Эйда-то камерам точно обрадуется.

– Но она ни к ресторану, ни к кухне отношения не имеет, она туда носа не показывает.

– Вот о ней и поговори. И о том, сколько новых клиентов у «Мими» прибавится. – Нэнси поднялась со стула. – Давай, давай, иди. Я бы с тобой поехала, но мы же с тобой знаем, что это не поможет.

Что верно, то верно. Подожди-ка, подожди… она что, прямо сейчас должна ехать? Аманда думала подождать до вечера. Или до завтрашнего утра. Или вообще не ехть… Пусть лучше «Кулинарные войны» сами в «Мими» нагрянут. Барбаре тогда ничего не останется, как согласиться.

Ее мать никогда ни с чем не соглашалась. До чего же Аманде хотелось, чтобы мать хоть немного была похожа на свекровь. Она неохотно поднялась и в нерешительности остановилась, опустив руку на спинку стула:

– А что, если она не согласится?

Нэнси улыбнулась. ее обнадеживающая улыбка поддерживает и ободряет Аманду уже много лет, с тех самых пор, как она вышла замуж за Фрэнка и сменила хаос своей семьи на упорядоченный мир свекрови.

– Пока не спросишь, мы все равно ничего не поймем, – сказала Нэнси. – И вообще, она согласится. Ведь то, чего хочешь ты, ей тоже нужно. – Она стиснула Аманде руку. – Они в среду приезжают? То есть завтра?

– Тут так написано.

В любом случае с Барбарой надо поговорить сегодня. А когда «Кулинарные войны» приедут – пусть сами с ней разбираются, это будет уже не ее проблема. Аманда выпрямилась и тоже улыбнулась Нэнси. В ней снова поднялось радостное возбуждение: деньги, бизнес, реклама, известность – все они спасены.

Если, конечно, Барбара не скажет «нет».

Нэнси права, думала Аманда, выходя из уютной кухни. Чем раньше она поговорит с матерью, тем скорее все прояснится.

* * *

Расставшись с Нэнси, Аманда мгновенно утратила всякую решимость. Когда она вообще заезжала к Барбаре в последний раз? Вроде бы несколько месяцев назад. Она припомнила, как поехала забрать кофе и зашла к ней на обратном пути вместе с Пиклом. Зимы пес не пережил. Пикл был их с Фрэнком первенцем. Ни к чему не приспособленные молодожены, они взяли его щенком за несколько месяцев до рождения Гаса. Когда недавно Пикл умер, ей стало совсем одиноко. Гас теперь всерьез начал подумывать об университете. А его младшая сестра Фрэнки уже принялась запираться в своей крошечной комнате. если бы Пикл был рядом, Аманде было бы сейчас куда проще постучаться к матери, и потом, после разговора, можно было бы в машине излить душу в его подставленное сочувствующее ухо.

Если подумать, все это весьма печально.

Свернув на парковку перед «Мими», Аманда решила ни о чем не думать. Колеса пробуксовали на гравии, и она встала возле незнакомого пикапа. Наверное, новый повар на нем приехал. Аманда почувствовала, как к ее беспокойству прибавилась некоторая доля любопытства. Пэтчес, собака матери, толстая черно-белая зверюга с огромной головой, поднялась со своего места возле крыльца, коротко тявкнула и подошла, подставляя голову под Амандину руку – погладь. Аманда почесала ей шею под подбородком.

Будто на зов собаки, Барбара появилась возле входной двери, и Аманду окатила волна ароматов «Мими» – жареной курицы, специй, чуть затхлый, чуть терпкий запах, который Барбара некогда приносила домой из ресторана. Потом, когда она сама стала работать, он оставался в волосах после каждой смены.

Во «Фрэнни» пахло готовкой, когда готовили, уборкой, когда убирали, и всегда свежими салфетками и овощами. В «Мими» всегда пахло «Мими».

– Аманда? – Барбара перешагнула порог и на мгновение остановилась, оглядывая младшую дочь с головы до ног.

Надо было приготовить какое-нибудь вступление. Как же она про него забыла? Почему всегда ей с матерью даже поздороваться так трудно? Она подалась вперед – может, обнимутся? Но Барбара отклонилась назад, в кухню.

– Энди? Энди, выйди-ка сюда на минутку. Иди познакомься с Амандой.

Интересно… Может, все-таки что-нибудь с разговором получится. Раньше Барбара никаких поваров не нанимала, хотя за прилавком и у посудомойки всегда кто-нибудь был на подхвате. Судя по доходившим до Аманды городским слухам, этот парень – во-первых, какое-то материнское благотворительное начинание, а во-вторых, красавчик. Мари-Лаура, барменша из «Фрэнни», докладывала, что, «даже если б он крошил у нее в постели крекерами, она бы его оттуда не выкинула». Но с везеньем у красавчика явно туговато. Иначе с чего бы ему наниматься в «Мими»?

Выходя из задней двери кухни «Мими», Энди немного пригнулся. Он был высокий, широкоплечий, в фартуке, повязанном поверх футболки, в стандартных резиновых сабо для работы на кухне, в шортах, демонстрировавших бледные, но мускулистые ноги, разукрашенные бесчисленными татуировками (непременное условие для Мари-Лауры) и с руками, ниже локтя покрытыми многолетним загаром, какой бывает только у фермеров.

– Выходит, ты и есть Аманда? – Он протянул руку, и маленькая амандина ладошка совершенно утонула в его громадной горячей пятерне. С любопытством глядя ей в лицо, он задержал ее руку чуть дольше, чем это требовалось. – Та самая, которая не имеет права переступать порог?

– Именно та, которая не имеет права переступать порог, – подтвердила Барбара. – Аманда, знакомься, это Энди.

Аманде не слишком хотелось, чтобы какой-то парень тискал ее руку, но привлекательность Энди от нее не ускользнула, тем более что в Меринаке мужиков, которых они с Мари-Лаурой не знали бы с детского сада, можно было пересчитать по пальцам. Она готова поспорить: самому Энди о его привлекательности прекрасно известно. Наверняка у него имеется длинный список успешного ее применения на практике.

Понимает ли Барбара, что притащила лисицу в курятник? Или наоборот, приняв во внимание отсутствие в Меринаке свободных мужиков, специально его сюда заманила. Ситуация была Аманде не слишком ясна. Мать снова переключилась со своего подопечного на дочь, и Аманда обрадовалась возможности отвлечься и от глубоких темных глаз Энди, и от его оценивающего взгляда.

– Зачем приехала? Не для того же, чтобы знакомиться с Энди? – сказала Барбара, снова поворачиваясь в сторону кухни. Она плотно закрыла отворившуюся затянутую сеткой дверь. – И не для того, чтобы на меня посмотреть. Давай, выкладывай, что у тебя на уме?

Пропустив мимо ушей материнские подколы, Аманда – головой в омут – приступила к делу:

– Я хотела спросить… вы все, ты, мама, станете вы участвовать в соревновании с «Фрэнни»? Для телевидения? Программа называется «Кулинарные войны». Они хотят приехать, что-то вроде посмотреть, сравнить нас, оценить, чьи цыплята лучше. Все развлечемся, и для дела всем хорошо будет. А кто победит – неважно.

* * *

Энди стоял, привалившись к стене, видимо, потешаясь про себя над ними обеими и наслаждаясь неожиданной передышкой, но вдруг выпрямился:

– Ни фига себе! «Кулинарные войны» – это класс! Они что, правда хотят сюда приехать? Как тебе это удалось?

Как на это реагировать, Аманда не знала. Во-первых, она считала, что ей лучше обойтись без помощи Энди, а во-вторых, ее собственную роль в этом деле хорошо бы как-нибудь замять. Пусть лучше мать решит, что все устроилось без нее. Скажем, «Кулинарные войны» возникли на их горизонте с помощью магии интернета или просто любым другим чудодейственным способом. Она засомневалась, как всегда, ощущая присутствие самого дома. Только теперь оно не приносило того успокоения и умиротворения, которое дом давал ей раньше, к примеру, когда она рисовала огромную вывеску «Цыплята Мими», и по сей день красующуюся рядом со входом. На нее негодовала не только мать. Вот уже много лет «Цыплята Мими» возмущались ею ничуть не меньше, и прощать ее, предательницу и перебежчицу, совершенно не собирались. И все же ни с домом, ни с цыплятами ее связь так никогда и не разорвалась. Потому-то Аманде всегда казалось, что она бесповоротно предала здесь всех и все и одновременно никогда с ними не расставалась. Самой ей так только казалось, а ее сестра была в этом твердо уверена.

– Ты даже уйти нормально не можешь, – насмехалась Мэй, и была права. Аманда не знала, ушла она отсюда или нет, а если ушла, то, видит бог, очень недалеко.

Ладно, хватит, надо сосредоточиться. Мать наняла Энди. Может быть, это знак, что она тоже готова к переменам? Аманда продолжала:

– Они победителю дают приз. Сто тысяч. За лучших цыплят. – Приз не только за цыплят дают, а и за многое другое, но пусть лучше мать думает, что только за цыплят, она тогда решит, что у «Мими» тоже есть шанс выиграть. – По-моему, это шоу многие смотрят.

Барбара уставилась на нее. Рот приоткрыт, лицо не дрогнуло – по лицу, что она думает, никогда не понять. Потом мать нахмурилась:

– И что? Ты, значит, хочешь ввязаться в эти «Кулинарные войны»?

Как ей теперь ответить? Аманда не помнит случая, когда бы Барбаре хотелось того, чего хотелось ей. Но, может быть, Нэнси права, и участие в «Кулинарных войнах» – исключение, и желания матери и дочери могут совпасть.

– Я просто подумала, что нам всем новые клиенты не помешают. «Фрэнни» они тоже ой как нужны. Ведь в город теперь мало кто приезжает. А «Кулинарные войны» – все же реклама. Вот реклама нам и поможет.

Кабы она только знала, что мать хочет от нее услышать. Она и сама понимала, фонтан объяснений пора бы заткнуть, но остановиться уже не могла:

– И всему городу польза будет. Они хотят для начала всего на несколько часов приехать. Познакомятся с нами, наверное. Вот и все. Всего и делов. От нас совсем ничего и не потребуется. А ресторану полезно.

Барбара скрестила на груди руки.

– У тебя, Аманда, одна проблема. Ты никогда не знаешь, чего хочешь. Ты-то сама как считаешь, хорошая это идея или плохая? – Она повернулась к Энди. – Как, по-твоему? По мне, так несерьезно все это.

Аманда перестала дышать. Барбара часто делала вид, что ей интересно чужое мнение. Но кто и что думает, матери совершенно безразлично. Это Аманда знает по собственному опыту. Энди надо пожать плечами, мол, вам виднее, вы и решайте. «Ты там поделикатнее, особо не дави», – попробовала она послать Энди мысленное сообщение.

Но ее сообщения он не принял.

– Ты что, смеешься? Шоу классное. Я от него балдею. А участвовать в нем – вообще крутяк. Провались я на этом месте! «Кулинарные войны»! Здесь, у нас! Туши свет! – Он посмотрел на Барбару, которая по-прежнему стояла, скрестив руки, и перевел взгляд на Аманду, будто ждал, что она поддержит его энтузиазм. – Так они хотят всю программу, все три части, с нами делать или только цыплят дегустировать?

Этот малый, похоже, Барбару совсем не знает. Таким способом ее согласия вовек не добъешся. Аманда поспешила дать отбой, сделать вид, что дело еще не решено, что участие в «Кулинарных войнах» придется еще зарабатывать и что это будет вовсе не просто.

– Они пока просто хотят посмотреть, кто мы такие. Из их приезда, может, вообще еще ничего не получится. Я имею в виду, что они… как увидят здесь…

Ее мать, в задумчивости глядевшая на Энди, зыркнула на нее и расправила плечи. Не слишком ли, черт побери, далеко этот чувак заходит? а Энди снова заговорил. Для бывшего нарика – а он, скорее всего, нарик и есть, – разрисованного татуировками, и со всем его воткнутым в тело металлом, этот парень как-то чересчур разговорчив. На этот раз Аманда чуть не испепелила его взглядом. Пора ему заткнуться, и немедленно.

Ожидаемого взрыва не случилось. Зато Барбара заметно глубоко вздохнула и посмотрела на Аманду, потом на Энди, будто взвешивая, кто из них на большее потянет. Глаза ее сузились, и она задала вопрос, которого Аманда опасалась больше всего на свете:

– А что обо всем этом думает Мэй?

– Мам, я не знаю. Я ее не спрашивала.

Спрашивать Мэй она и не собиралась. Помощь Мэй в этом деле была ей совсем не нужна. А по правде, ей нужно было, чтобы Мэй сюда вообще свой нос не совала. Но, скорее всего, сестра и сама не станет влезать в их дела.

Барбара повернулась к Энди:

– Не помню, говорила я тебе или нет? Моя вторая дочь, Мэй, занимается чем-то, похожим на «Кулинарные войны». Она тоже в каком-то телешоу ведущая. Реалити-шоу. «Блестящий дом», кажется, называется.

Энди расцвел.

– Подожди-подожди. «Блестящий дом»? Так твоя дочь Мэй Мор? Мэй Мор, которая написала книгу про великую свалку?

Барбара, по всей вероятности, была довольна, но Аманда закатила глаза. Откуда мог знать про Мэй этот материнский «проект», которого непонятно каким ветром занесло в их богом забытый Канзас и который, видимо, живет в занюханном трейлере на восточной окраине города?

Энди ухмыльнулся:

– Этой девчонке я хоть сейчас дам разобрать свой комод с трусами.

У него настоящий дар изрекать изысканные сентенции. Барбара посмотрела на него как-то странно, а в глазах Аманды испепеляющий огонь запылал с новой силой.

Энди тут же прикусил язык:

– Это не я. Это цитата. Есть один журналюга, он в основном про спорт пишет, но раз в год обязательно громит каталог Уильяма-Сонома со всеми их дрянными комодами, кроватями и кухонными причиндалами. Вот он ее там и упомянул.

Лицо Энди пылало не на шутку, и Аманда, сама того не желая, к нему смягчилась:

– Тому журналюге тоже, наверное, не следовало такое писать. Извините, пожалуйста. Я ничего такого в виду не имел.

Он умеет читать? Комоды Уильяма-Сонома для него дрянные? Мог бы, по крайней мере, сообщить, когда он из своих заморочек выкарабкался. Готовность Мари-Лауры терпеть в постели крошки крекеров постепенно становилась Аманде все более понятной. Интересно, ему правда нравится Мэй? Как ему может нравиться ее маска надутой самовлюбленной телеведущей? В любом случае, теперь понятно: «Блестящий дом» он никогда не смотрел. А вот она, Аманда, смотрела: Мэй там деревянная, самоуверенная и ненатуральная. Вот и еще одна причина, по которой в Меринаке без сестры будет спокойнее.

Барбара повернулась к Аманде:

– Как бы то ни было, я хочу знать, что по этому поводу думает Мэй.

И сразу добавила:

– Если я соглашусь, хочу, чтоб Мэй приехала. В конце концов, ты будешь с Нэнси. Мне от тебя никакого проку. Мне Мэй нужна.

Как же Аманда сразу не подумала? Надо было заранее такой поворот предвидеть. А она-то ждала упреков и колкостей про Нэнси, ждала старого припева, что-де она мать на свекровь променяла. Этим ее теперь не пронять. Но что мать воспользуется «Кулинарными войнами», чтобы заманить Мэй домой, – это как божий день должно было быть ясно!

Нет, такое с Мэй не пройдет. Ни за что. Мэй вот уже шесть лет в Меринак не приезжает, к тому же на ней «Блестящий дом» висит. Каким бы кошмарным ее шоу ни было, она из-за него приехать не сможет. Не больно-то Мэй захочет выставлять напоказ эту канзасскую дыру, этот курятник, за которым маячит дом Барбары, вот именно, особенно дом Барбары, – живое свидетельство, что ее «красивая жизнь» – чистой воды липа и что Мэй не та, за кого себя выдает. Так что давай, давай, мамочка, зови свою Мэй. И когда она тебе откажет…

– Мама, она занята. Она, скорее всего, не сможет приехать, да еще без предупреждения. У них ведь как раз сейчас в разгаре съемки ее «Блестящего дома», все эпизоды снимают.

Про съемки «Блестящего дома» Аманда знала из Инстаграма. И из Фейсбука[1]. И из Твиттера. Потому что Мэй всех и всюду оповещала о «Блестящем доме». Равно как и о своем идеальном красавчике-муже, о своей роскошной квартире и о своих очаровательных безупречных отпрысках. Но против этого Аманда не возражала – это была именно та степень близости, которую скрепя сердце она еще могла вынести. А Барбара сказала:

– Если я соглашусь. Вы меня слышите, если…

Значит, она почти согласилась. Почему согласилась, Аманда не понимала, – но, кажется, мать сделает так, как нужно ей, Аманде.

– Но тебе Энди может помочь. И все остальные, кто у тебя в «Мими» работает. Уверена, они помогут.

По всему было видно, что сияющий Энди из последних сил старается подстроиться под ее сдержанный тон:

– Думаю, все с радостью согласятся, – подтвердил он, обращаясь к Барбаре. – Думаю, они даже расстроятся, если мы, я имею в виду ты, откажешься.

Он рассмеялся:

– Лично я расстроюсь. Я от «Кулинарных войн» балдею.

Барбара снова сложила руки на груди, обтянув ее фартуком, как всегда, надетым поверх бесформенного платья.

– Приедет Мэй или не приедет, я ее все равно позову. Значит, говоришь, это важно? Говоришь, если мы победим, если наши цыплята окажутся лучшими, получим приз в сто тысяч долларов?

Все так. Но «Мими» не победить. По лицу Энди Аманда видела, он это тоже прекрасно понимает.

– И к вам, и к нам посетители хлынут, – добавила она. – Что само по себе дорогого стоит.

– Я поговорю с Мэй. – Давая понять, что разговор окончен, Барбара повернулась к затянутой сеткой двери, которая опять сама собой открылась.

– Мама, подожди. Но если она не приедет, ты ведь все равно примешь участие?

Барбара, готовая было толкнуть дверь, остановилась:

– Не знаю. Приехала бы Мэй, никакой проблемы бы не было. Поддержка члена семьи всегда помогает.

Пусть подкалывает, сколько хочет! Аманде все как с гуся вода, лишь бы мать согласилась.

Энди направился следом за Барбарой:

– Согласишься? Мы справимся. Я тебе гарантирую. Она права, посетителей прибавится. – Он усмехнулся. – Мне платить будет легче.

Дверь снова открылась. Энди поднялся на крыльцо и принялся рассматривать замок.

– Не пойму, с чего она все время открывается. Я же все проверил, когда мы вторую дверь снимали – полный порядок был. Не должна она открываться.

Аманда встретилась глазами с матерью. Значит, кое-что Барбара пока Энди про «Мими» не рассказала. У «Мими» всегда имелось свое мнение и всегда находился способ это мнение высказать. Городская ребятня вечно, особенно в Хеллоуин, отпускала шуточки про привидения, которые водятся в старом доме Барбары. а он и вправду выглядел как дом с привидениями: высокие викторианские коньки на крыше, облупившиеся пряничные наличники. Как известно, в каждой шутке есть доля правды. Все семейство Мор было уверено, что кто-то, возможно даже сама старуха Мими, нет-нет да и начинал в доме куролесить.

Всего этого они никогда особенно не обсуждали, даже между собой. Так что трудно было представить, что Барбара доложит Энди о привидении. Он между тем выпрямился и пожал плечами:

– Сквозняк, наверное.

А Аманда, решив использовать преимущество минутной семейной солидарности, как бы глупо это ни казалось, попробовала исподволь привлечь «Мими» на свою сторону.

– «Мими» и на своих ногах устоит. Тебе, мама, поддержка Мэй не нужна. Ты же всегда все сама делала. Зачем сейчас на Мэй полагаться?

Барбара нетерпеливо фыркнула:

– Кто спорит, я и без вас обеих обойдусь. – Она полыхнула на Аманду огненным взглядом. – На вас понадеешься – одни неприятности наживешь. Приедет Мэй – соглашусь на твои «Кулинарные войны». А не приедет – забудь. Ты права, буду все как всегда делать.

И она скрылась за дверью, бросив через плечо:

– Я ей вечером сама позвоню.

Дверь за ней захлопнулась, и Аманда осталась на веранде один на один с Энди. Он выглядел необъяснимо довольным.

– Пропади все пропадом! – не сдержалась Аманда.

– Она остынет, – сказал Энди. – Думаешь, твоя сестра приедет?

Аманда покачала головой:

– Она здесь все ненавидит.

Мэй едва исполнилось четырнадцать, а Меринак ее уже доставал. Тогда-то сестра и придумала план побега и отказывалась поверить, что Аманда не хочет иметь к нему никакого отношения. «Здесь никогда ничего ни с кем не происходит, – убеждала ее Мэй. – Или ноги отсюда побыстрее унесем, или хотя бы умрем на бегу. если ты, конечно, не мечташь отдать богу душу именно здесь». Когда Аманда после первого семестра в местном колледже стыдливо призналась ей, что беременна, Мэй посмортела на нее круглыми от ужаса глазами, вышла из комнаты, вернулась с телефонным справочником и свирепо сказала: «С этим мы сейчас разберемся». Остолбеневшая Аманда вышибла справочник у нее из рук. Мэй так и не поверила, что Аманда хотела родить Гаса, хотела жить жизнью, которую она себе выбрала. Ни тогда не поверила, ни когда вслед за Гасом родилась Фрэнки, ни когда погиб Фрэнк. Не поверила никогда… а Аманда за это ее и любила, и ненавидела.

– Да ладно тебе, – сказал Энди, прислоняясь к грубо сколоченному садовому столу. – Она все равно приедет. Я имею в виду, будет здорово, если Мэй приедет. Я с твоей сестрицей, конечно, незнаком, но она явно в «ящике» покрасоваться любит. И уборку затеять тоже не прочь. Ты, может, уже не помнишь, но у твоей мамаши дом…

Аманда развеселилась:

– Такое забудешь! Я помню. Мэй помнит. По другому-то никогда не было.

Пэтчес опять подошла к Аманде и опять ткнулась ей в руку. Аманда погладила собаку по мягкому пушистому загривку и снова почувствовала, как ей не хватает Пикла. Энди шагнул вперед, встал на колени и почесал Пэтчес шею. Собака тут же забыла про Аманду, повалилась на землю и, перевернувшись на спину, подставила Энди огромное пузо. Предательница.

Но раз Пэтчес ему так доверяет… Может, и мать Энди послушает?

– Ты считаешь, мать и без Мэй согласится?

Зачем она спрашивает? Кому, как не ей, знать! Дочь она Барбаре, в конце концов, или нет? Но хоть ты плачь, а она все равно мать раскусить не может. И наплевать ей, что подумает о них этот парень – он, скорее всего, надолго тут не задержится.

Энди снизу вверх посмотрел на Аманду:

– Наверняка. Кто же такой шанс упустит? Но ведь ты Мэй все равно попросишь?

Уж она-то попросит. Только о чем именно, Энди знать совершенно лишнее. Все, что от Мэй требуется, – это сказать матери, что идея отличная, или – еще лучше, – пообещать, что приедет, а потом увильнуть. И все-таки… что-то больно он оживился, узнав, что Мэй может объявиться.

– Тебе не понравится, если Мэй приедет. – Как такое вообще кому-нибудь может понравиться? Аманду передернуло от одной мысли. – Она в чужой монастырь со своим уставом вечно лезет.

Сначала все под себя подомнет, а потом скажет, что «Кулинарные войны» – шоу для тупиц и выеденного яйца не стоят. Это ее всегдашние приколы. С ней всегда чувствуешь себя идиоткой: ей-де стоит только пальцем пошевелить – сразу все на свои места встанет, и только такие дураки, как сестра, над этим потеть будут.

– Ничего, потерплю. Ты все-таки позвони, ладно? А я уж попробую уговорить твою мать в любом случае на это дело подписаться.

Он улыбнулся так, как улыбаются, приглашая вступить в сговор, и устоять от его приглашения было невозможно. А почему бы и нет? Аманда улыбнулась в ответ.

Барбара подошла к двери.

– Работать пора, – отрезала она, и Энди легко поднялся, похоже, не имея ничего против ее тычка.

– Иду-иду. Надо же с соперниками подружиться. Так ведь? – Он снова повернулся к Аманде. – Я тебе позвоню. А телефончик у матери твоей возьму, окей?

Аманда кивнула. Это разумно. Им, наверное, лучше быть на связи. В любом случае разговаривать с Энди проще, чем с матерью.

А может, если он действительно на «Кулинарные войны» так завелся, из ее затеи даже что-то веселенькое получится. Даже если он думает, что Мэй ему понравится. Ничего, увидит ее – сам узнает. Но, скорее всего, не узнает, потому что Мэй в Меринак не приедет.

Подойдя к машине, Аманда достала телефон и уже отыскала ее номер. Мэй должна это для нее сделать. Должна – и все.

Тогда-то все и начнется.

Мэй

Сегодня Мэй надела самые незатейливые тяжелые сапоги.

На улице май. Как бы ее ни звали, этот месяц счастливым для нее никогда не был. Дорогие плетеные босоножки на высоченном каблуке к совещанию в небоскребе, в котором располагался офис ВСТ, Великолепного Семейного Телеканала, подошли бы куда больше. Но совещание будет серьезным. Лолли намекала ей в эсэмэс, что оно будет важным и, возможно, неприятным. Значит, Мэй нужно, чтобы ее нежные ноги прочно стояли на земле и чтобы их укрывала броня.

В гардеробной комнате своей бруклинской квартиры она выбрала сапоги, приличествующие бой-бабе, типа «всем-пенделя-дам», типа «пленных-не-беру». Теперь, уверенно отбив каблуками ритм по мраморному полу приемной, у стойки службы безопасности Мэй подставила висящее на шее удостоверение охранникам: Маркусу и Джиму. Маркус нажал кнопку и, как всегда, милостливо махнул ей: проходи. Когда она впервые пришла сюда на пробы, Маркус и Джим сидели за той же стойкой. Мэй вдруг поняла, что тогда на ней были те же самые сапоги. Только бы этим парням не стать свидетелями ее последних шагов в их небоскребе.

Она мгновенно подавила страх. Опасаться ей нечего. Все идет прекрасно. Они с Лолли спелись с самой первой съемки. Лолли явно нравилось работать с ней на площадке. Какие сомнения? ей наверняка обеспечен полный контракт «соведущего» на всю новую серию. В одиночестве лифта, игнорируя камеру наблюдения, она встала в позу суперженщины. Как учили ее здесь телегуру, эта поза якобы должна наполнить ее тело непоколебимой уверенностью. Все будет хорошо. Нет, не хорошо – прекрасно. Они сейчас скажут ей, что испытание пятью эпизодами она прошла «на ура». Их шоу о том, как изменить стиль жизни, как изгнать из нее хаос. Их зрители из последних сил выбиваются – работа, семья, дети. Попробуй навести в доме порядок! Нет, Лолли без Мэй никак не обойтись. У нее самой-то ни мужа, ни детей, а Мэй замужем, и детей у нее двое. Зрители в ней себя узнают. И роли у них в шоу разные: Лолли шкафы наполняет – Мэй разбирает и освобождает. Она своей ролью довольна: в нашем безумном мире потребления именно то, что она делает, людям необходимо больше всего. Успех ее книги – лучшее тому подтверждение.

Так что совещание, безусловно, пройдет гладко. Продление контракта на весь сезон у нее в кармане. Обсудят планы ближайших эпизодов «Блестящего дома». Мэй предложит некоторые отдаленные перспективы, где, по ее расчетам, ей должен быть запланирован сольный эпизод. Она мысленно поставила галочки напротив каждого аргумента в свою пользу: полмиллиона ее подписчиков в Инстаграме[2], Фейсбуке и Твиттере – это раз. Успех ее книги «Лучше меньше, да лучше» о том, как жить без излишеств, – это два. Контракт на вторую книгу – о чем она будет, Мэй еще не знает, но вот-вот придумает – это три. И наконец, мейл, который она рассылает каждый месяц двадцати тысячам своих фанатов. Сомневаться нечего. К совещанию она готова.

Но сколько бы ни принимала Мэй позу суперженщины, сколько бы ни составляла мысленных списков своих триумфов, ей почему-то никак не удавалось избавиться от ощущения, с которым она неизменно выходит из лифта ВСТ: в этом здании ей не место. Начать хотя бы с того, что ее «Блестящий дом» снимают в домах обыкновенных людей, живущих привычной ей беспорядочной жизнью. А здесь все стены покрыты громадными фотографиями сцен из «Дома вашей мечты». «Дом вашей мечты» – самая популярная программа канала, и в этот дом Мэй вход, без сомнения, навсегда закрыт. А что об офисах говорить? А снующие из кабинета в кабинет сотрудницы? Что бы она о них ни думала, на этикетках, подсознательно привешенных Мэй на их наряды, цифры после долларового знака пестрят множеством нулей. Так что волей-неволей она чувствует себя здесь девчонкой, которая только что вылезла из автобуса, привезшего ее из Канзаса.

Лолли уже поджидала ее возле лифта. Едва двери открылись, она схватила Мэй, хорошо отрепетированным жестом притянула ее к себе и прошептала в самое ухо:

– Приготовься. Все будет нормально. Как-нибудь все устроится. Окей! Главное, теперь улыбайся.

Даже если бы Лолли очень постаралась, взвинтить Мэй сильнее у нее бы не получилось. Она втащила лишенную дара речи Мэй в большой конференц-зал. Окнами он выходил на Сентрал-парк, а длинная стена, отделявшая от него коридор, была стеклянной, так что каждому было видно, что происходит на главной бизнес-арене канала. Улыбочка и поцелуйчик их старшему продюсеру Кристине в таких же туфлях, как у Лолли. Улыбочка и поцелуйчик начальнице Кристины Меган, каблуки туфель которой ничуть не ниже. Однако куда более авторитетный вид туфель оповещает, что их владелица из офиса никогда не выходит, а не разъезжает бесконечно по городу на такси. Улыбочка и поцелуйчик новой начальнице отдела контактов через социальные сети, потом ассистентке Меган, потом младшему продюсеру и, наконец, помощнице Кристины. И все эти девицы и тетки излучают уверенность и сияют лицами, раскрашенными первоклассной косметикой.

Стараясь утихомирить разгулявшиеся от Лоллиных успокоений нервы, Мэй только было принялась устраиваться на стуле, как вдруг громко звякнул ее телефон. Вот идиотка, ей даже не хватило мозгов отключить звук. Проклиная себя, Мэй выхватила телефон из кармашка стоявшей на полу рядом со стулом сумки. И прежде чем нашарила кнопку отключения звука, успела прочесть эсэмэску от сестры:

К НАМ ХОТЯТ ПРИЕХАТЬ КУЛИНАРНЫЕ ВОЙНЫ. УЧАСТИЕ МАТЕРИ НЕОБХОДИМО. БИЗНЕС НИ К ЧЕРТУ. БЕЗ ТЕБЯ ОНА УЧАСТИЕ ПРИНИМАТЬ НЕ ХОЧЕТ. ОНА ТЕБЕ ПОЗВОНИТ. ПРОСТО НАВРИ ЕЙ, ЧТО ПРИЕДЕШЬ. Я ПОТОМ ЗДЕСЬ ВСЕ УСТРОЮ. ПРИЕЗЖАТЬ НЕ НАДО. Я ТЕБЕ СЕРЬЕЗНО ГОВОРЮ, МАТЕРИ ШОУ ЗДОРОВО ПОМОЖЕТ. ПОМОГИ МНЕ ЕЕ В НЕГО ВТЯНУТЬ. ВОТ И ВСЕ – ДЕЛАТЬ ТЕБЕ НИЧЕГО НЕ ПРИДЕТСЯ.

Пропади все пропадом! Ей надо срочно настроиться на волну этих офисных баб. А послание Аманды совершенно выбило ее из колеи. «Кулинарные войны»? Шоу с соревнованием ресторанов? Соперничество между «Мими» и «Фрэнни» для «Кулинарных войн» – отличный сюжет. Это Мэй совершенно ясно. Но так же ясно ей и то, что Аманда в телешоу ничего не смыслит, особенно в том, что «Кулинарные войны» раскатают мать в лепешку, а все уродства Меринака, их дома, их детства и вообще всего выставят на потеху публике. Она-то знает, как это делается. Аманда, видно, все еще верит в фей и единорогов – вот и считает «Кулинарные войны» спасением. Насчет своей сестры Мэй не обольщалась. Иди на фиг, Аманда. Сиди у себя в канзасской норе и не суй нос куда не надо.

Кристина наливала воду для Меган. Новенькая помощница продюсера и Лолли рассматривали друг у друга туфли. В нормальной ситуации Мэй не стала бы усаживаться первой, когда местный этикет предписывает общаться и раздувать щеки перед коллегами, но в нынешних обстоятельствах она решила срочно ответить.

Какого черта! Совсем спятила?! О чем ты только думаешь? Камеры в доме матери – это конец света! Через мой труп! С деньгами потом разберемся.

Никаких денег мать послать себе не позволит. Да и нет у Мэй лишних денег. На ее экране появились точки – Аманда пишет ответ. Но теперь Мэй убрала телефон в сумку, полностью отключив звук. О «Кулинарных войнах» в доме ее детства она сейчас размышлять не готова, а уж о том, что происходит с ее матерью, и подавно.

Офисные дамы уже расселись по местам, и Кристина многозначительно на нее смотрела. Мэй быстро сложила на столе руки – мол, я вся внимание. Одна из коллег слегка пожала плечами и отвернулась. Мэй почувствовала себя неизвестно как попавшей сюда глупой школьницей, которая даже не знает, что на важном совещании писать эсэмэски не положено. Она расправила плечи, а Кристина, теперь уже не глядя на нее, обратилась ко всем присутствующим.

– Как вы все знаете, «Блестящий дом» демонстрирует очень пристойные результаты. С точки зрения зрительской аудитории дела обстоят прекрасно. На пять эпизодов с Мэй от телезрителей поступили отличные отзывы. Лолли, каждая женщина в Инстаграме мечтает быть на тебя похожей, или как минимум залучить тебя к себе в дом, чтобы зарядить его твоей энергией. Мэй, многие телезрители жаждут, чтобы ты пришла и вычистила их холодильник.

Мэй почувствовала, как ее улыбка съезжает набок. В одном из эпизодов она действительно вымыла у кого-то холодильник, а потом две недели из-за этого рвала на себе волосы. Холодильники мыть – не ее дело. ее дело – нести в дом, который они благоустраивают, не моющие средства и антибактериальные салфетки, а умиротворение и безмятежный покой. Но, как выясняется, достаточно вымыть холодильник всего раз…

А Кристина тем временем продолжала:

– Мы проконсультировались с нашими спонсорами, и они нами в целом довольны. Лолли, их комментарии в твой адрес сводятся главным образом к тому, что тебе надо продолжать в том же духе. Спонсоры, в основном «Цветограм» и «Короб коробов», проявили большой интерес к включению в программу рекламных вставок на их товары.

Лолли просияла и заерзала на месте:

– Обожаю «Цветограм»! Я бы всем нашим клиентам раз в две недели посылала по их букету. Может, «Цветограму» понравится идея букета с фирменной открыткой «Блестящего дома», но только чтобы цветы долго стояли.

– Прекрасная мысль, – сказала ассистентка Меган. – А если ты сама будешь выбирать цветы, можно назвать акцию «Лоллиграм»!

– Чудесно! – пискнула Лолли.

Кристина одобрительно заулыбалась, Меган закивала, а ассистентка принялась быстро-быстро печатать на телефоне заметки и комментарии. Мэй забеспокоилась: обсуждение каким-то образом повернуло совсем не к рекламе «Блестящего дома», как сначала предлагала Кристина; «Лоллиграм» рекламирует Лолли – ей всегда все с неба само падает. Ассистентка (Мэй это точно знала) от Лолли без ума. Все от нее без ума. Вот вам, пожалуйста, и новое лицо «Цветограма» готово; «Цветограм» и глазом моргнуть не успеет, а Лолли уже намертво к нему приклеится. Почему только она сама так не умеет?

– Мэй, – повернулась к ней Кристина, – «Цветограм» обеспокоен твоими постами в Инстаграме.

Мэй подалась вперед и, как всегда, когда нервничала, закачалась на стуле. Его задние ножки громко стукнули об пол, Кристина снова подняла брови и продолжала:

– Ты опубликовала в Инстаграме фотографию серванта с цветочным вазами на полках и с подписью, призывающей людей избавляться от хлама. «Цветограм» считает, что ты дискредитируешь их товары.

Мэй рассмеялась. Никто другой даже не улыбнулся.

– Так ведь старые вазы и есть настоящий хлам. Кому они нужны? Ваза нужна одна. Максимум две. И уж тем более не те, в которых посылают букеты. – Она обернулась за поддержкой к Лолли: – Лолли, ты ведь сама говоришь, нужны красивые вазы.

– Но в Инстаграме Лолли ничего подобного заявлять не будет. И еще она не будет постоянно, как ты, кричать во всеуслышанье, что приводить дом в порядок – не значит раскладывать старье по симпатичным коробкам. – Кристина забарабанила пальцами по столу. – «Короб коробов» продает именно симпатичные коробки. Их твои заявления тоже не особенно радуют.

Лолли толкнула Мэй ногой под столом и сказала:

– Обожаю «Короб коробов». Мэй тоже от них без ума. Правда, Мэй?

Так вот о чем Лолли ее предупреждала! Ничего, она справится.

– Конечно, без ума.

Без ума, без ума, кто спорит. Сама бы залезла в их коробки и жила бы в них безвылазно. Она просто не считает, что надо очертя голову бросаться их покупать.

– Пожалуйста, если что-то звучит слишком критично, вы редактируйте. Я совершенно не возражаю, – предложила Мэй. Пусть не думают, что она упирается и на чем-то настаивает. – Полезные симпатичные коробки незаменимы. Или, к примеру, разделители для ящиков в комоде. Я без них как без рук!

– И добавочные подвесные полки, – поддакнула Лолли.

– Вот именно. И крепеж проводов под столешницу.

– Складные контейнеры для кухни.

– Безусловно!

– Стаканчики для зубных щеток.

– Э… Я против стаканчиков для зубных щеток. Это негигиенично. Рядом с раковиной зубная щетка только бактерии собирает, – Мэй снова на всякий случай дружелюбно всем улыбнулась.

Кристина замахала руками:

– «Короб коробов» ничего смешного в этом не видит. а в том, что им не смешно, я тоже ничего веселого не нахожу. Мэй, твое отношение к товарам наших спонсоров – серьезная проблема. И дело не в коробках и контейнерах. Ты открываешь буфет на кухне – возражаешь против печенья «Набиско». Открываешь платяной шкаф – возражаешь против дешевой одежды из «Эйч Энд Эм». Тому, что мы можем отредактировать в постпродакшн, есть предел. А твоим заявлениям конца-края не видно.

Чем дольше Кристина говорила, тем сильнее замирало у Мэй сердце. Она автоматически поднесла ко рту большой палец и начала кусать заусенец. Сразу спохватилась и опустила руку, готовясь к защите. Бардак и развал есть бардак и развал; «Набиско» – не еда, а пустые калории. От них одно ожирение. Дешевая бросовая одежда всем только вредит: и тем, кто ее производит, и тем, кто ее покупает, а потом по шкафам распихивает.

Но Кристина еще не закончила:

– Не думаю, Мэй, что ты понимаешь, что такое наш канал и чем именно мы занимаемся. Мы не снимаем домашнее видео для наших канзасских соседей. Мы – канал национального телевидения. Наши важнейшие клиенты – рекламодатели и спонсоры. Они наш главный источник финансирования, и наша основная задача – успешная работа с ними.

При упоминании Канзаса скрещенные под столом ноги Мэй вросли в пол.

– Я вас понимаю. – Она твердо и многозначительно посмотрела Кристине прямо в глаза. Специально продюсерша про Канзас ввернула? Это что, случайный укол или Кристина хотела плюнуть ей в душу? – Я об этом не думала и подхожу к программе с другой стороны. Я могу и не упоминать спонсоров. Помогать людям, у которых… – Мэй тщательно подыскивала слова, – излишек вещей, можно и без этого. Без сомнения, могу не упоминать спонсоров. Проблемы тут нет… Точнее, проблема есть…

– Вот именно, проблема есть, – вступила Меган.

Наконец-то! Наконец-то нашелся тот, кто разбирается в деле. И не какая-нибудь мелкая сошка, а само верховное начальство. Отлично. Довольная, что у нее нашелся союзник, Мэй ринулась в атаку:

– Поймите, это теперь превратилось в ужасную проблему. У всех нас слишком много вещей; одежда и другие товары так дешевы, что людям не устоять…

Лолли еще раз больно пихнула ее ногой под столом. Мэй посмотрела на Меган и поняла, что промахнулась. Меган имела в виду совсем другую проблему. Сердце Мэй снова замерло, и на сей раз еще больше прежнего. Она ошиблась, она неправильно поняла самую главную начальницу. а теперь что-либо переиграть уже невозможно. Отступать некуда.

Лицо у Меган стало каменным.

– Для некоторых семей это, может быть, и проблема, но для нас, Мэй, спонсоры – проблема куда более серьезная. Более того, многим зрителям не нравится твой наставительный тон. Результаты у тебя хорошие. Но ты строишь из себя судью. Ты судишь людей за то, что заставляет их к нам обращаться, за то, что делает нас нужными зрителям.

– Простите. Я это исправлю. Мне совсем нетрудно это исправить.

Мэй подалась вперед. Когда они наконец усвоят, что она услышала их критику и все поняла? Что она все изменит и все исправит?

– Мы ценим твою готовность, Мэй, поверь, мы действительно ее ценим. Но в настоящий момент мы решили продолжить программу без тебя. Возможно, проведем прослушивание, поищем другого соведущего, а может быть, отдадим всю программу одной Лолли. Или снова тебя пригласим. Но на данный момент мы не уверены, что ты оптимально подходишь на эту роль. Поэтому следующие выпуски мы будем делать без тебя. Если что-то изменится, мы тебе позвоним. – Она взяла со стола папку, с которой пришла на совещание, и перегнулась через стол пожать Мэй руку. – Мы уверены, у тебя впереди интересные планы, тебя и без нас ждет большой успех. Благодарим тебя за работу.

Это конец? Выходит, конец. Все начали подниматься со своих мест. Меган настойчиво трясла ей руку; ассистентка Кристины пристроилась рядом с таким видом, будто запоминала на будущее, что делать, когда настанет ее очередь кого-то увольнять. Комната начала пустеть, и Мэй, широко раскрыв глаза, чтобы из них не хлынули слезы, отвернулась от Лолли и пошла к выходу. Только бы Лолли оставила ее в покое! Но нет, куда там! Та, конечно же, прицепилась.

Лолли схватила ее в объятия.

– Ты даже не представляешь, как мне жалко! Они взяли с меня клятвенное обещание, что я тебе ничего не скажу. Но я-то знаю, ты справишься. Ты такая сильная. У тебя столько идей! Мэй, ты и без «Блестящего дома» прекрасно обойдешься.

Мэй подавила дрожь в голосе и постаралась, дав волю гневу, сдержать нахлынувшие на нее страх и жалость к себе.

– Все окей, – начала она, и, едва открыла рот, ее осенило. Вот это мысль! Отличная идея! – Ты абсолютно права, невелика потеря. Понимаешь, я там ничего этого не сказала, и пожалуйста, не говори никому, но у меня приглашение на участие в «Кулинарных войнах».

Лолли застыла от удивления, а Мэй поспешно пояснила:

– Пока только несколько эпизодов, но я в восторге. Пока никаких подробностей. Потом созвонимся.

– Конечно, созвонимся. – В глазах Лолли блестел неподдельный интерес, и Мэй подумала, что на сей раз это не пустые слова. – Умираю от любопытства услышать твои новости про «Войны».

– Жди эсэмэсок. Только, чур, пока никому.

Лолли, конечно, тут же всем разнесет – пускай. Мэй против этого вовсе не возражает. Она повернулась на каблуках в надежде, что Лолли от нее отстанет. Лифт пришлось ждать целую вечность, зато, когда двери наконец открылись, в нем, слава богу, никого не было. Позы суперженщины Мэй больше не принимала. Она прислонилась к стенке, вытерла глаза и достала из сумочки телефон. Она все-таки поедет в Канзас.

* * *

Когда Джей пришел с работы, у Мэй все было готово.

В квартире ни пылинки, можно даже сказать, что квартира блестит. Билеты на завтра уже заказаны. Ехать в Канзас с детьми, да еще и с няней в придачу, оказалось недешево, но ничего, расходы потом окупятся. Написала парочку постов в социальных сетях – надо же заинтриговать подписчиков. В «Блестящем доме» она берет тайм-аут. Открываются новые перспективы. Какие – пока не скажет. Следите за новостями. Ее аудитория умрет от любопытства. Теперь осталось только убедить Джея посмотреть на дело ее глазами.

Джесса согласилась пойти с детьми в парк и потом отвести их пообедать в их любимой местной кафешке. Сама Мэй тем временем собрала чемоданы и потушила мясо. В кухне все кипятилось: в кастрюле на плите – любимая Джеем баранина в томатном соусе, а в фартуке возле плиты кипятилась она сама – от злости. Все ее эпизоды «Блестящего дома» смотрелись превосходно. Они с Лолли безупречная пара – это каждому с первого взгляда ясно. Отличное сочетание: одна покупает – другая выбрасывает. Нужна же какая-то узда на Лоллину ненасытную покупательную способность.

Собственный дом Мэй устроила на принципах элегантного белого совершенства. Пустые поверхности. На каждой полке стоит только то, что не стоять там не может. Полупустые ящики комодов открываются без малейшего усилия. В кухонных шкафчиках не больше, чем туда влезает, все только нужное, все вычищено до блеска; попользуешься, вымоешь – и сразу на место. Ни запихивать, ни заталкивать ничего никуда не надо. В тот день можно было бы обойтись и без уборочного азарта, но дисциплина превыше всего: лишние вещи убрать, нужные и любимые оставить. Иначе в барахле и потонуть недолго.

Чтобы доставить себе удовольствие, она открыла ящик рядом с плитой: глубокий, легко выехавший на полозьях, которые Мэй сама же и установила. Там место скороварки, но скороварка сейчас стоит на плите. В том же ящике место кастрюли для спагетти. В другом – еще две кастрюли поменьше и две сковородки; вот и все, что ей нужно, вот и все, что она хочет иметь у себя на кухне.

Глядя в недра своего ящика, Мэй глубоко вздохнула, опустила и расслабила плечи. Кому нужна медитация, если в кухонных ящиках полный порядок! Здорово сказано. Она схватила телефон, тут же сфотографировала содержимое ящика, написала поверх изображения свой афоризм и быстренько опубликовала все это в Инстаграме. «Кому нужна медитация, если в кухонных ящиках полный порядок #чистотазалогдушевногоздоровья» – вот мантра Мэй Мор. Как только она сбежала из материнского дома, сохранение чистоты и душевного здоровья стало фундаментом, на котором она строила свою жизнь. До сих пор этот принцип работал.

Но до чего трудно сохранять душевное здоровье, когда люди вокруг так раздражают! Во время сегодняшнего совещания ей все время хотелось вытряхнуть Кристину из ее дурацких туфель. Вернувшись домой, Мэй написала мейл, в котором сказала все, чего не смогла сказать в офисе: вежливо согласилась с тем, что они, возможно, проведут пробы на ее позицию; привела полный список причин, по которым она, Мэй, идеально подходит на роль соведущей; пообещала принять во внимание все замечания и изменить все, что, на их взгляд, надо изменить. Под конец она добавила, что время для ее перерыва в работе с «Блестящим домом» идеально совпало с предложением участвовать в нескольких эпизодах «Кулинарных войн» – вот тебе, Кристина, получай. Думаете, у меня, кроме вас, других возможностей нет? Так что лучше вам с вашим «Блестящим домом» поторопиться – меня вот-вот перехватят другие каналы.

А о том, что «Кулинарные войны» имеют отношение не к ней, а к жареным цыплятам в забегаловке ее матери, лучше не заикаться – все равно о них в Нью-Йорке никто слыхом не слыхивал. Барбара в камеру влезать не захочет, и это Мэй очень устраивает. Она сама с радостью станет образом возрождения «Мими». Она будет в центре съемок, за ней будут следить все пятьсот тысяч ее подписчиков, к ней примкнут подписчики «Кулинарных войн», и тогда-то ее оценят и «Блестящий», и ее книжный издатель. Похоже, идиотская идея Аманды – это ее спасение.

А если вдруг новый эпизод «Кулинарных войн» побьет рекорды популярности, «Блестящий дом» останется у Мэй далеко позади. Она выйдет в стратосферу своего персонального шоу. Дали же собственное шоу одному ресторану из Вегаса, тому, где пекли какие-то безумные свадебные торты. Такое вполне может случиться, а с ней и подавно – ведь она уже сейчас стоит на пороге медийной славы. Мэй принялась разглядывать страницы веб-сайта «Кулинарных войн», старательно избегая кричащего заголовка о всплывшей прямо на съемках истории о шеф-поваре, который наврал им в резюме о своей кулинарной карьере. «Войны» навели ее на мысли о точках пересечения кулинарии с организацией домашнего очага. есть они? Конечно, есть! Вот она, гениальная идея! Это не только особый поворот «Войнам» – это решение проблемы ее следующей книги! Она поможет людям избавиться от неразберихи на кухне, перед походом в супермаркет научит составлять список необходимых покупок, поможет избавиться от привычки готовить на роту, когда в семье всего четверо. И название само собой придумалось: «На кухне: лучше меньше, да лучше».

Ее план много лучше «Блестящего дома» – в этом Мэй себя почти убедила. Правда, есть одно «но»: «Дом» – синица в руке, а здесь придется ловить журавля в небе. Однако она уже просунула нос в щелку, и это главное. Остальное она устроит. Вот наберется у нее аудитория под стать телевидению, та аудитория, которой нужна именно она и никто другой – и все у нее сразу пойдет как по маслу.

Мэй положила ноутбук на столешницу кухонного островка. Пока не забыла, надо срочно записать свои идеи. Но едва она перешла от идей к питчингу – услышала, как перед их крыльцом звякнула калитка. Мэй быстро убрала компьютер. Сегодня не тот день, чтобы сидеть перед экраном, когда Джей вернулся с работы.

Дверь широко распахнулась, и Джей, энергичный как всегда, ворвался в кухню. Обнял ее и извлек из-за спины бутылку шампанского.

– Мне очень жаль, – проговорил он и, уловив выражение ее лица, предложил: – Шампанского?

Мэй знала, что муж с трудом переваривает ее работу в «Блестящем доме», но шампанское сегодня – это уже слишком.

– Только ты не думай, я ничего праздновать не предлагаю, – спохватился Джей. – Моя мама говорит, что игристое пьют не только когда играют.

Мэй в принципе с трудом переваривала его мамашу, а сейчас упоминание о свекрови и вовсе всколыхнуло в ней прилив ненависти. Подобные пустые сентенции бабушка ее детей отпускала, главным образом, отправляясь на год в кругосветный круиз и полностью игнорируя внуков. Мэй передернула плечами. Джей наклонился и снова прижал к себе ее, а заодно и бутылку. Рядом с его мощным телом она почувствовала себя маленькой и слабой.

– Не расстраивайся, ты еще что-нибудь замечательное придумаешь. Я уверен – обязательно придумаешь.

Видно было, что он ее жалеет, что искренне хочет ее успокоить. И это было особенно важно после всех их споров и ссор из-за «Блестящего дома». Она тоже его обняла. Совершенно необходимо, чтоб он согласился с ее планами. Конечно, ждать мгновенного взаимопонимания бесполезно. Но она все равно знает: Джей в конце концов и сам придет к тому, чего она хочет. Он сам увидит, как здорово все может сложиться и как все это для нее важно.

А значит, сейчас она должна предстать перед ним спокойной и собранной. Той Мэй, которая знает, что она делает. Мэй, которая с достоинством принимает поражения и всегда идет вперед.

– Одна идея у меня уже есть, – сказала Мэй. – Только садись сначала. Поешь. Все готово. Тебе сколько положить?

Джей посмотрел на стоящие на столе два прибора и на пустые места перед детским высоким стульчиком Райдера и стулом с подушкой, чтоб дочке сидеть повыше:

– А где Мэдисон и Райдер?

– Я на часок послала их с Джессой в кафешку.

– Значит, говоришь, идея у тебя уже есть. – Он положил портфель на кухонный островок и направился к лестнице наверх. Мэй взяла портфель и пошла повесить его в холле. – Пойду сначала переоденусь. Мне с твоими идеями в рабочем костюме не совладать.

Вернувшись вниз в тренировочных штанах для йоги, в футболке своей любимой филадельфийской команды и с приглаженными муссом волосами, Джей сел за стол и благодарно пододвинул к себе поданную Мэй тарелку:

– Вот это сервис! Прямо как в сериале «Безумцы».

Мэй достала бокалы для шампанского и начала разливать его так, как научилась у мужа: в наклоненный бокал, но не слишком осторожно – те, кто привык к шампанскому, особенно с ним не церемонятся. Про себя она быстро прикинула: шампанское – это лишние сто калорий. Придется не есть гарнир. Но рис Мэй себе уже положила. Теперь надо как-то сделать вид, чтобы Джей не заметил, а то его всегда раздражает, что она избегает риса, белого хлеба и пасты. И те их друзья, которые бесконечно подсчитывают гликемический индекс, тоже его раздражают.

Он поднял бокал:

– Я знаю, мы ничего не празднуем. Неприятность есть неприятность. Но, Мэй, это твой шанс. Это наш шанс. Ты всегда говоришь, что, когда выдается шанс, надо им пользоваться. Вот мы и воспользуемся. Поедем, как моя мама предлагает, в Индию, познакомимся с ее родней. От Нью-Йорка отдохнем.

Опять ссора. И все на ту же тему. Да еще сейчас, сегодня! Это его старый нелепый план. Она не спорит, его недавно здорово подставили. Слились две гигантские цепочки ресторанов Западного побережья, а его засадили этим заниматься. Он месяцами тогда по ночам работал, ходил с красными, как у кролика, глазами. Вот и придумал все бросить. Говорил, ему нужно взять тайм-аут: «Когда я в таком ритме вкалываю, даже не знаю, что мне нужно от жизни». Тайм-аут! Она-то видит, что он не о тайм-ауте мечтает. Он вообще собирается из своей фирмы уйти. Пусть что хочет ей заливает, а как одумается – где гарантии, что они его снова возьмут? Он сейчас попросту бросится головой в пропасть и ее за собой потянет.

И вообще, это несправедливо. Вывалил на нее свои «планы» и даже не дал ей сказать, что она собирается делать. Да понимает она, понимает! Ему обрыдло пахать круглые сутки. Когда они оба начинали консультантами, так вкалывать и ей радости особой не было. Только разница между ними в том, что она привыкла карабкаться с самого низу карьерной лестницы. Там, откуда она родом, даже лестницы никакой, на фиг, не существует. Потому-то ее первая работа бизнес-консультанта казалась ей чудом и невероятной победой. Она бы ее ни за что не бросила, если бы не… Родился Райдер, все стало не в два, а во сто раз труднее. Вот они оба и решили, что ей надо уйти. Няню-то они наняли, но не в няне дело. Няня у них и сейчас есть, но тогда, чтобы им обоим вкалывать по восемнадцать часов в сутки, нужны были две няни. И вообще, зачем тогда детей заводить? Мэй с тех пор построила собственный бизнес, написала книгу. Но и сейчас, если хотя бы один из них перестанет приносить каждый месяц домой гарантированную зарплату и оплаченную медицинскую страховку, у них никогда ничего не будет…

Но у них все было. Были двое детей, была арендованная двухэтажная квартира в Бруклине. Они смогли, они достигли.

Только теперь они в тупике. Мэй знает – Джею кажется, что он в тупике. Если бы не она, если бы не дети, разве занимался бы он тем, чем никогда не хотел заниматься? Порхал бы себе как бабочка. Мэй смотрела на мужа, и, как это частенько случалось в последний год, у нее чесались руки с размаху запустить в него бокалом. Родился в рубашке, само собой разумеется, окончил бизнес-школу, ту самую, которую до него окончил его папаша. Мэй теперь знала – есть два способа окончить бизнес-школу. Зубрить, как она, все примеры из практики до единого; как она, ходить на все до единого семинары; как она, выполнять все до единого дополнительные задания – короче, стиснув зубы, пройти огонь, воду и медные трубы. А есть и другой способ: без конца трепаться, направо-налево всех очаровывать, разбрасываться идеями и смотреть, какую из них разработают и докажут другие. Про этот второй способ друзья Мэй говорили, что он требует «уверенности типичной средней особи белой расы мужского пола». Правда, Джей – индиец по происхождению и к белой расе не принадлежит, но уверенности в себе у него всегда было хоть отбавляй.

Потому-то он и думает, что может в любой момент бросить отличную работу и что следующая, столь же отличная, только его и дожидается.

Ладно, хочет он на эту тему поругаться – она готова:

– Значит, ты считаешь, для меня это будет отдых? Лететь миллион часов, жить в доме с твоей матерью, с людьми, которых мы прежде в глаза не видели, и с двумя малыми детьми трех и шести лет?

С матерью Джея дети были едва знакомы. Сам Джей был с ней едва знаком. У его родителей случился какой-то запутанный то ли развод, то ли не развод. Мать забрала сестру и уехала, а отец один воспитал сына. Мэй так и не разобралась в их семейном устройстве – только богатые могут накрутить что-то подобное и считать, что все само собой разумеется. Мэй повертела бокал. Шампанского ей совсем не хотелось. Ей хотелось холодной диетической колы, которой в их доме отродясь не бывало.

– Но я тоже там буду. Я тебе не предлагаю в Сахару с палаткой ехать. И помощь там всегда найдется.

– Нет, до палатки пока далеко, до нее еще подождать надо. Но ведь ты и палатку запланировал.

Это была вторая часть безумных планов ее мужа. После поездки в Индию они должны отправиться с рюкзаками по Европе. Или арендовать дом-караван на колесах и проехать по Америке. Точно он еще не решил. У нее вопрос только один: почему человек, который ненавидит и презирает любые социальные сети, все свое свободное время отслеживает в них караваны «Эйрстрим» и группы путешественников с детьми? Еще немного, и он предложит купить хибарку на природе.

– Джей, мне сейчас не до того. Меня только что уволили. Я знаю, тебе с твоими мечтами мое увольнение на руку. – Она чуть не сказала «идиотскими мечтами», но удержалась. – Но мне-то твои планы нужны как собаке пятая нога.

– Можно и без палаток, и без рюкзаков обойтись. Мне просто хотелось… Смотри, Мэй, я тебя знаю. Мне жалко, что у тебя так неудачно все вышло. Но ведь это уже случилось. Теперь у тебя есть выбор, и я хочу, чтобы ты и меня в расчет принимала. – Потупившись, он водил вилкой по тарелке. – Понимаешь? Я просто хочу, чтоб у нас хоть какое-то время освободилось, чтоб мы могли проводить его все вместе.

– Не нужно мне никакого времени, – отрезала Мэй, не сдержав раздражения. – «Блестящий дом» – конечно же, неудача. Но неудача маленькая, временная. Я знаю, Джей, ты ненавидишь свою работу, а я свою – люблю. Я ничего не хочу посылать к чертовой бабушке только для того, чтоб потом начинать все сначала.

– Но я-то хочу.

Его слова на мгновение повисли между ними в воздухе. Оба они были воспитаны родителями-одиночками и обещали друг другу все всегда делать вместе, обещали оградить своих детей от того, через что прошли сами.

Джей опустил глаза в тарелку, подцепил кусочек и принялся жевать. Мэй готова была поклясться: вкуса он не чувствовал. Сама она ни есть не могла, ни даже притвориться, что ест.

– Отличная баранина. И детям, наверное, понравится. Морковка в ней что надо.

Разрядить атмосферу у него не вышло.

– Ладно, – пробормотал он. – Твоя очередь. Ты сказала, у тебя есть план. Валяй.

– Я целую кастрюлю приготовила. Заморожу остатки. Детям тоже достанется.

Теперь, после их перепалки, ее план казался ей абсурдным, но как выставить его в более выгодном свете, придумать она не могла.

– Понимаешь, мой план сильно облегчит тебе жизнь. Я же знаю, последний проект отнял у тебя все силы и следующий будет не лучше. Вот я и придумала. Возьму детей, уеду к матери, а ты оставайся. Холостяком поживешь. Свободное время будет. О нас беспокоиться не надо. Ни забот, ни хлопот. Отдохнешь. Будет время расслабиться и подумать про то, что тебе надо.

– Я только и знаю, что работаю. Что с вами, что без вас – времени на раздумья все равно нет, – парировал Джей. – Значит, мою маму ты видеть не хочешь, а к своей едешь. Подожди-ка, притормози. Ты не была в Канзасе с тех пор, как погиб Фрэнк. Тут не во мне дело. Мэй, скажи-ка ты лучше честно, зачем ты туда собралась? – Глядя на нее в упор, он раздраженно жевал очередной кусок баранины. Ждал ответа.

Вот оно, начинается. Теперь или пан, или пропал. Джей терпеть не может «Блестящий дом» и все, что с ним связано. Его бесят и тысячи ее подписчиков в Инстаграме, и бесконечные предложения делать рекламные посты и участвовать в фотосессиях, которые отовсюду сыпятся на нее и даже на детей; и необходимость постоянно просить няню Джессамин посидеть дополнительное время с Мэдисон и Райдером. Деньги, которые Мэй зарабатывает, эти часы покрывают, но он все равно возражает – говорит, не в деньгах дело. А в чем еще, если не в деньгах? Сейчас каждый раз, как он утром уходит из дома, Мэй отнюдь не уверена, что вечером у него все еще будет работа. Но если у нее с «Кулинарными войнами» получится, то бояться ей нечего. Она справится, сама всю семью на плаву удержит. Но Джея этим не проймешь.

Она выдавила из себя ноту энтузиазма, будто ждала, что ее новость его обрадует:

– Видишь ли, я, может, какое-то время с «Блестящим домом» дела иметь не буду, но позвонила моя сестра. «Кулинарные войны» делают в Канзасе программу о ресторане нашей матери. Аманда и мать просят приехать им помочь.

Пока она говорила, Джей взял бокал – то ли пил шампанское, то ли делал вид. Его брови поползли вверх, он шумно выдохнул и со звоном резко поставил бокал на стол. Физиономия у него была такая, что Мэй ясно видела: он не верит своим ушам. Ничего не выражающим голосом он сказал:

– Значит, они хотят, чтобы ты приехала участвовать в очередном реалити-шоу?

Весь его вид выражал бесконечное презрение к миру, частью которого стала теперь Мэй.

– Но мама действительно хочет, чтобы их снимали. – Вот гад! Он радоваться за нее должен. Это же чудо, что она может вернуться на телевидение, да еще безо всякого перерыва. Должен уважать ее за готовность схватить удачу за хвост. Он когда-то именно за это ее и любил. Любил ее энергию в их консалтинговой фирме, ее идеи собственного бизнеса, любил за то, как она этот бизнес запустила, хотя Райдеру тогда едва-едва год исполнился, за то, как быстро она все раскрутила: сразу получила контракт на книгу, научилась убеждать людей следовать ее мнению, ее советам, стала, что называется, инфлюенсером, создала себе имидж, репутацию, чуть ли не мини-империю.

А теперь он только одного хочет: чтоб она все бросила и остановилась. Она еще пока надеялась сквозь все его новое недовольство достучаться до давнего Джея:

– Джей, и для меня время самое что ни на есть подходящее! «Блестящий дом» узнает мне цену, а не узнает – у меня в любом случае появится отличный козырь. Ты же сам знаешь, когда работаешь, найти работу всегда легче.

Он был готов испепелить ее взглядом. Мэй – увы, с опозданием, – поняла: в ее словах он слышит только очередной упрек, нападки на его мечту послать все ко всем чертям. Она поспешила сменить тему:

– А сестра после смерти Фрэнка вообще ничего не делает. Застряла в своей дыре – изо дня в день одно и то же. Приеду – смогу помочь ей выбраться из ее болота.

На этот раз лицо у Джея передернуло:

– Давай лучше начистоту. Тебя сегодня из твоего телешоу турнули, а твою сестру, к которой ты шесть лет носа не показывала, наоборот, в телешоу пригласили. Вот тебе вдруг и приспичило ринуться домой, чтобы принять участие в ее шоу. Не надо мне про помощь Аманде мозги пудрить – я вранья не люблю. Чушь это, я тебя насквозь вижу. – Он отпихнул от себя тарелку. – Чушь! Ты ведь уже обещала им приехать? Обещала? И билеты уже взяла? а меня ты спросила? Согласен я отпустить детей болтаться неизвестно где вокруг съемок? Вот что ты мне на самом деле сказать хочешь! Зуб даю, ты уже и чемоданы собрала. Признайся, собрала? Ну скажи, попробуй скажи мне, что еще и не думала собираться!

Мэй искоса глянула на шкаф в холле, куда она затолкала собранные чемоданы, и почувствовала, как лицо залила краска.

– Да, я построила планы, потому что нам действительно надо ехать. У матери, у сестры наконец появилась отличная возможность поправить дела. Ты же не спрашиваешь, держатся они на плаву или нет! а если для меня это тоже шанс, что с того? Да, я купила билеты. И Джессе я заплачу – она с нами едет. Тебе вообще не о чем беспокоиться. Тебе же лучше, у тебя время будет без детей своими делами заняться.

– Ты едешь в Канзас. Ты берешь детей. Чтоб и их в реалити-шоу запихать. А меня ты о чем-нибудь спросила? – Джей поднял голос. – А что, если бы я сегодня допоздна работал? Проснулся бы и нашел твою записку? – Он оттолкнул стул и поднялся. – Ненавижу все это! Ненавижу, что я последним обо всем узнаю! Мне претит, что ты и детей в свои дела впутываешь, все эти твои приторные картинки, мемы из аэропорта: «любящая мать путешествует с детьми»! Или что ты еще там в Инстаграм засунешь? а потом отправишь их подальше болтаться с Джессой в каком-то незнакомом городе, пока ты из кожи вон лезешь в погоне за своей долбаной популярностью. У тебя и так до фига подписчиков. Когда только этому конец наступит?!

– Ни за какой популярностью я не гонюсь. Это способ книги распродать, новые контракты получить и деньги заработать на квартиру, на няню и на частную школу. Так-то вот.

– За квартиру и за няню ты, Мэй, не одна платишь. Мы за них вместе платим, мы! Это наши дети. У нас есть сбережения. Их, на мой взгляд, лучше бы потратить, чтобы нам обоим о жизни подумать. Потому что оба мы в тупике.

– Никакого тупика нет. У нас здесь прекрасная жизнь. Ты просто не хочешь это увидеть.

– Я твою «прекрасную жизнь» не вижу, потому что вечно торчу на работе, а домой только спать прихожу.

– Миленький, ну потерпи немного. И дома ты будешь, и вместе мы будем. Надо только сейчас еще немножечко поднапрячься, потом станет легче. Тут ничего нового нет – так жизнь устроена. Сначала пашешь – потом дивиденды получаешь и пенки снимаешь.

– Или сначала пашешь – потом помираешь. Может, ты как канзасский первопроходец. Может, тобой до сих пор твой канзасский заряд движет. Но некоторым из нас нужно время, чтобы понять, что им от жизни нужно, для чего мы работаем и на что зарабатываем.

– А некоторые знают, что шанс нам чаще всего выпадает только один, что другого случая жизнь не даст.

Они пришли к своей извечной мертвой точке и теперь смотрели друг на друга в упор; первым отвел глаза Джей – сломался. Мэй поняла: она выиграла. Сегодня.

Собственно, она всегда выигрывала.

Джей встал и пошел к мусорному бачку смахнуть в него остатки с тарелки. Нажал на педаль. Крышка открылась, он на секунду замер, а потом запустил в бачок руку. Мэй похолодела. О черт! Она забыла прикрыть в бачке всяким мусором то старье, которое сегодня собрала по углам и с таким удовольствием выкинула. Всегда прикрывала, а сегодня забыла. Пропади все пропадом! Сейчас он увидит… Сейчас начнется! Что именно начнется, она прекрасно знала. Джей стоял перед ней, зажав в руке потрепанного тряпичного цыпленка.

– Не смей его выбрасывать! Райдер его любит.

Райдер любит, а она, Мэй, терпеть не может. Новорожденному Райдеру его подарила сестра. Маленький тряпичный цыпленок стал теперь серым и вонючим, и отстирать его было уже невозможно. Мэй исхитрилась втихаря вытащить его у сына из постели, и он уже несколько ночей подряд не вспоминал о своем любимце. А после поездки и вовсе о цыпленке забудет. Правда, опуская игрушку в бачок, она почувствовала легкий укол жалости. Но цыпленок уже черт знает во что превратился, да и мягких игрушек в доме хоть отбавляй. Если их не выбрасывать, места нигде не останется.

– Он его разлюбил. Совсем про него забыл. – Попытка оправдаться даже для нее самой прозвучала малоубедительно. – Джей, посмотри, он такой грязный. Райдер другие игрушки полюбит. Это же рвань, хлам, да и только.

Джей набросился на нее чуть ли не с кулаками:

– Не всегда тебе, Мэй, решать, что хлам, а что нет. До каких пор ты будешь диктовать, что нам нужно, а что нет, что нам делать и куда ехать?

– Я не решаю и не диктую. И отнюдь не все и не всегда. Только иногда. И к цыпленку это никакого отношения не имеет.

Выбросить игрушку и принимать жизненно важные решения – совершенно разные вещи. Да и кому теперь решения принимать, если все, что хочет Джей, ставит их всех под угрозу? Разве он не понимает, что им обоим одного и того же нужно: чтобы мир, мир Мэдисон и Райдера, их собственный мир, был спокойным и надежным. Она помнит, Джей рассказывал, как ребенком его вечно таскали с места на место и как однажды отец дал ему коробку из-под ботинок и велел взять с собой только то, что туда влезет. Но детские травмы детскими травмами, а от вещей все равно надо время от времени избавляться, даже от тех, которые любишь, – иначе новым, лучшим вещам, места не будет.

Бывают, конечно, промашки, можно что-то не то выбросить. Кто же не ошибается? Господи, только бы он не начал опять про свою бейсбольную перчатку…

Мэй понятия не имела, что изношенная древняя бейсбольная перчатка была идеально севшим по руке классическим образцом фирмы «Ролингс». Не знала и того, что Джей надеялся в свое время передать ее, как эстафету, Мэдисон или Райдеру. Для нее это было просто старье. Притом практически заплесневелое. Как он только заметил, что перчатка исчезла?

Когда принимаешь решение, каким бы трудным оно ни было, ему надо следовать. Очевидно, в их семье сделать это может только она.

Мэй встала из-за стола и принялась убирать тарелки. Пусть получит своего набитого цыпленка, если он без него жить не может. Их сражение не закончено. Вот как, оказывается, семейная жизнь устроена! Выходит, одну и ту же сцену они теперь до бесконечности будут проигрывать? Найдется ли когда-нибудь та черта, за которой все останется позади? Черта, которую они перешагнут и снова будут жить дальше как люди.

Ни где, ни как эту черту искать, ни один из них не знает.

– Пойду встречу Джессу и приведу детей, – бросил Джей и вышел из кухни. Не повернув головы в его сторону, Мэй только пожала плечами.

Она со всем разберется, и Джей тогда успокоится. Кончится его ранний кризис среднего возраста: он займется йогой, медитацией и остальной дребеденью и будет работать как нормальный человек. Может быть, когда-нибудь они даже станут вспоминать эти ссоры со смехом. Ведь раньше-то они над такой ерундой смеялись.

А вдруг все так и останется? Мэй тяжело вздохнула и включила воду в раковине – тогда она будет готова. Она уже и сейчас готова.

На следующее утро, когда они садились в такси, чтобы ехать в аэропорт и она нагнулась пристегнуть Райдера в машине, сынишка, крепко прижимая к груди цыпленка, показался ей таким похожим на отца, что у Мэй от любви и страха перехватило дыхание.

– Папа сказал, чтобы я берег моего цыпленка, – заявил Райдер. – Мы ему новое имя дали. Он теперь не просто цыпленок. – Райдер остановился и медленно по слогам выговорил: – Ро-лингз. Мы его теперь Ролингзом зовем.

Черт!

Аманда

В среду после полудня, а именно в два часа дня, Сабрина Скелли со всей командой «Кулинарных войн» объявилась в Меринаке. Мэй все еще не приехала.

Сначала показался кабриолет с откидным верхом, за ним прогромыхал вэн, и Аманда, выключив на телефоне звонок, бросила его на дно своей нобъятной сумки. Отсутствие Мэй проблемы не составляло, а вот Эндины эсэмэски здорово ее отвлекали. Это было совершенно некстати. Поначалу заговорщические, теперь его послания становились все более лихорадочными. Немудрено – ему приходилось иметь дело с Барбарой, а Барбара считала, что он может отложить и визит «Кулинарных войн», и съемки. В любом случае, все шло так, как хотелось Аманде. Внезапный энтузиазм Мэй по поводу «Кулинарных войн» был исключительно полезен, в отличие от ее решимости приехать в Меринак собственной персоной. Присутствие Мэй, конечно, ситуацию существенно осложнит.

Но сама Аманда уже ко всему готова. И «Фрэнни» тоже. И Нэнси. По крайней мере, Аманда надеется, что Нэнси готова. Свекровь то и дело цеплялась потной рукой за ее локоть, и Аманда поняла, что такой бледной она Нэнси еще никогда не видела. Казалось, она в любой момент упадет в обморок или слетит с катушек. Что, впрочем, легко может случиться и с самой Амандой.

Одно хорошо: беспокойство о Нэнси хоть немного помогает справиться с собственным напряжением. Когда Аманда нервничала, она всегда рисовала цыплят. Мэй называла их «твои идиотские цыплята», и Амандин учитель рисования был с Мэй совершенно согласен. В этом году в ее альбоме только цыплята и красуются. Прошлой ночью она даже легла поздно – все рисовала и рисовала. На страницах альбома ее ожившие создания прыгали перед камерой и всячески ее срамили: ковыляли, катались по полу, теряли перья и даже с кудахтаньем несли яйца.

Камеру Аманда не любила. Посмотреть на школьные фотографии – она там всегда нескладная высокая девочка, которая, опустив глаза в пол, возвышается в последнем ряду. С Мэй – никакого сравнения. Мэй блистала в каждом школьном спектакле, а она, Аманда, рисовала декорации. И на сцену никогда не высовывалась. Принимаясь за имейл в «Кулинарные войны», она надеялась себя перебороть. Надеялась стать другим человеком, новой Амандой. В конце концов, ей теперь и лет прибавилось, и свекровь есть, и дети растут, и мужа она потеряла. Но Аманда знала: приедет Мэй – прошлая Аманда-девочка снова вернется. Мэй пока не приехла.

Это не Мэй, это новая Аманда сдвинула с мертвой точки события в Меринаке, это новая Аманда заняла то самое место, на которое претендовала собиравшаяся вернуться домой сестра, это новая Аманда приготовила радушную улыбку для Сабрины Скелли. Между тем Сабрина, крошечное существо с блестевшими на солнце каштановыми локонами, уже открыла дверь машины и теперь, несмотря на нелепо высокие каблуки, чуть ли не бегом направлялась прямо к ней, широко разведя руки.

– А ты, наверное, Аманда! Как у вас здесь чудесно! Мы страшно рады сюда приехать, страшно рады увидеть все это. – Она огляделась и махнула рукой в сторону домиков, на фоне которых вывеска «Фрэнни» казалась гигантской. Вывеска появилась в прошлом веке, в середине пятидесятых. Неоновый цыпленок держал указывающую на вход неоновую стрелку. – Здесь все – само совершенство. Смотрите-ка, у вас и поля совсем рядом. Настоящая идиллия.

Сабрина права: это именно идиллия. Весной, пока не начиналась летняя жара, их маленький северо-восточный уголок Канзаса всегда сверкал и сиял, и все они, местные жители, особенно любили и эту свежесть, и катившиеся за горизонт холмы, удивлявшие тех, кто ждал увидеть в Канзасе только плоскую и скучную равнину. Сабрина обняла Аманду, и Аманда рискнула прижать ее к себе в ответ. Хотя трудно сказать, что из этого получилось, потому что Нэнси ее руку так и не отпустила.

– Аманда, как я рада, что мы наконец встретились.

Аманда слегка смутилась, да и как рядом с Сабриной не смутиться? У нее-то, Аманды, на лице никакой косметики, тусклые волосы лежат как попало. Она их сама себе подстригает до плеч скучной ровной линией.

– Я тоже, – коротко ответила она. – Знакомьтесь – моя свекровь, Нэнси. Она у нас во «Фрэнни» главная.

Нэнси стояла рядом, слишком нарядно одетая, в шелковой блузке и в накинутом сверху джемпере того же бордового цвета, фирменного цвета «Фрэнни»:

– Аманда здесь тоже главная. Я без нее как без рук.

За спиной у Нэнси толпились все, кто работал во «Фрэнни». Каждый с нетерпением ждал, когда и его представят; каждому хотелось, чтоб приехавшие телевизионщики и о нем наконец узнали; каждому – хоть на мгновение – хотелось оказаться в лучах славы. Сабрина махнула своей команде. Началась суета знакомств и объяснений, но ведущая тут же хлопнула в ладоши. Стало совершенно ясно: она не просто ведущая и не просто официальный продюсер «Кулинарных войн»: в этом шоу ее слово – закон.

– Моя команда! Приступайте к работе, располагайтесь, устанавливайте оборудование. Команда «Фрэнни», за дело! Мы привезли печенье от МакЛейна из Канзас-Сити, должна вам сказать, печенье – пальчики оближешь. Угощайтесь.

Она подала всем знак войти в ресторан и тут же, разрушив стройный и непоколебимый порядок в зале, сама принялась сдвигать столы. Через минуту стулья переносила даже Нэнси.

Вокруг них со знанием дела повсюду сновали туда-сюда молодые парни и девушки: устанавливали по углам камеры, раздергивали шторы, приносили папки, собирали подписи. Аманда подписала разрешение на съемки и отдельно разрешение на участие Гаса и Фрэнки и, прислонившись к стойке бара, наблюдала, как кто-то поставил лестницу и высоко под потолком уже тянул провода камеры к центру балки над ресторанным залом. Чувствуя, что волнение Нэнси передается и ей, Аманда проскользнула вокруг столика и села напротив свекрови. Появились ее дети. Она с надеждой протянула дочке руку, приглашая сесть рядом, но ее обжег презрительный взгляд четырнадцатилетнего подростка, и Фрэнки демонстративно поставила свой стул рядом с бабушкой. Пускай. Аманду и саму присутствие свекрови успокаивало куда больше, чем присутствие собственной матери. Чего только она теперь не делала, чтобы у нее с Фрэнки все сложилось иначе! Но в последнее время дочка хотела говорить только тогда, когда Аманде сказать было нечего, а когда приблизиться к дочке пыталась сама Аманда, что случалось довольно часто, Фрэнки всегда почему-то исчезала.

Зато Гас сейчас устроился рядом, спокойно смотрел вокруг, всем улыбался и сразу пододвинул поближе коробку с печеньем:

– Вот это да! От МакЛейна! Эти кадры в печенье толк знают.

– Ш-ш-ш, – толкнула его локтем Аманда.

Сабрина вышла вперед и потребовала внимания:

– Команда «Фрэнни», уверена, вы все знаете, меня зовут Сабрина Скелли. Я ведущая нашего шоу и продюсер на всех выездных съемках. Над «Кулинарными войнами» работает много народу. Те, кого вы здесь не видите, сидят в офисе – работа непыльная, не то что здесь. Но слава-то достается только мне. Так что сами понимаете одно найдешь, другое потеряешь. – Она широко улыбнулась, и все, конечно, тут же разулыбались ей в ответ. От нее уже все были без ума. – С остальными членами нашей команды вы познакомитесь попозже, но сейчас я бы хотела обрисовать вам ситуацию и ответить на ваши вопросы. Вы наверняка знаете общий формат шоу, если, конечно, смотрите «Кулинарные войны». – Она помедлила, словно делая паузу для взрыва смеха. Смех тут же грянул, как по команде. – Признавайтесь, есть тут кто-то, кто «Кулинарные войны» не смотрит?

– Только каждый следующий выпуск, – отважно пошутила Мари-Лаура, которая скачивала каждый эпизод и постоянно крутила программу на экране над стойкой бара. ее невозмутимости Аманда позавидовала далеко не впервые.

Сабрина растянула губы в улыбке и продолжала:

– Тем не менее позвольте я коротко суммирую главное. Как работают камеры? Часть из них операторы будут передвигать по залу, а часть – камеры стационарные. Пока мы здесь, они работают постоянно, поэтому не думайте, что, если за вами не ходит человек с камерой, вас никто не снимает. Съемка идет непрерывно. Короткие фрагменты мы будем выкладывать в социальные сети, подогревая публику для следующего выпуска телешоу. – Все это она проговорила быстро и вроде бы между делом, будто речь шла о чем-то совершенно обыкновенном и повседневном.

– Сегодня вечером мы просто поснимаем ресторан. Не беспокойтесь, съемка будет непринужденная, фоновая. Завтра, в четверг, продолжим в том же ключе, но уже более прицельно: будем снимать блюда, посетителей; может быть, за кем-то из вас с камерой понаблюдаем. Даже если у вас во «Франни» подают ланч, ланч нас не интересует – снимаем только по вечерам, – команде тоже нужен отдых. В пятницу к нам присоединятся повара-судьи, придут познакомиться с вами и у вас пообедать. А в субботу первым делом проведем сам конкурс: оценивать будем только цыплят, и ничего больше. Потом, в субботу вечером, если понадобится, поснимаем еще немного, а в воскресенье утром объявим победителя. Вот и все – потом у вас снова начнется нормальная жизнь.

Завтра? В пятницу? Аманда думала, Сабрина с командой приехали только познакомиться, а выходит, их участие в «Кулинарных войнах» уже решено. Сабрина, должно быть, заметила прошелестевшее над столом удивление.

– Мы уже здесь, – сказала она, заговорщически улыбаясь. – Мы уже снимаем, и делаем это с уверенностью, что доведем дело до конца. Если что-то не заладится, съемки остановим. Такое тоже бывает, но крайне редко. Нам практически всегда удается найти интересный поворот. Не беспокойтесь, друзья, у нас с вами все получится. – Она откинулась на спинку стула, опять просияла, и лица ее слушателей озарила уверенность.

– Сейчас пока просто готовьтесь к обычной смене, а потом уж настроитесь на безумства следующих дней.

Все рассмеялись, подначивая друг дружку, толкали соседей локтями. Каждому хотелось, чтобы мечта стала реальностью. Чем больше было разговоров в предвкушении приезда «Кулинарных войн», тем яснее Аманда видела, что шоу каждого чем-то трогает. И вот теперь они с Нэнси стали дивами в опере под названием «Куриная империя», и все их друзья и весь персонал «Фрэнни» тоже видят себя на сцене, готовы радостно исполнить вторые партии, петь в хоре или даже быть просто статистами. Но каждая хитрая бестия втихомолку готовится в любой момент выйти вперед к рампе и занять самое видное место. В каждого из них «Кулинарные войны» вот-вот вдохнут новую жизнь, и жизнь эта сейчас начнется.

– Я думала, вы захотите поговорить с нами один на один, чтобы мы вам по секрету что-нибудь интересное друг о друге рассказали, – вылезла с вопросом Мари-Лаура.

– Всему свое время, – с притворной серьезностью ответил оператор и потянулся за печеньем. Сабрина, оставшаяся в центре внимания, весело ему закивала:

– Даже если зрителям кажется, что мы людей разделяем, на самом деле мы хотим, чтобы все были вместе, я имею в виду, что прежде всего нам интересен групповой разговор. Никто не спорит: внутреннее соперничество, маленькие междоусобные конфликты бывают очень занимательными, но наша главная задача – соревнование между ресторанами. Индивидуальные интервью с вами мы, конечно же, снимать будем, но по большей части вокруг будет много народу, и наших собеседников все будут слышать. В угол мы никого не загоняем, ни у кого никаких секретов не выпытываем. Когда по телевизору смотришь, складывается впечатление, что мы выдаем чужие тайны, а на самом деле все происходит в открытую, и друзья остаются друзьями.

– Вот именно, – дожевывая печенье, подтвердил оператор, которого Сабрина представила как Гордо. – а ну признавайтесь, кто здесь друг с другом на ножах?

В комнате раздались смешки, а Нэнси проговорила натянутым голосом:

– У всех нас во «Франни» очень хорошие отношения. – К своему печенью она не притронулась. – Мы все работаем вместе, и каждый занят своим делом.

– Аманда в своем мейле именно так нам и написала, – перебила ее Сабрина.

Аманда посмотрела на нее с удивлением: ничего похожего она, кажется, не писала.

А Сабрина продолжала:

– Аманда написала, что вы – одна большая семья. Она ваша невестка? Я не ошибаюсь? А какие еще члены вашей семьи здесь работают?

– Мой внук. Он моет посуду. – Нэнси улыбнулась Гасу и положила руку на плечо Фрэнки. Для мая день выдался необычно жарким, и Аманда заметила блестевшие у Нэнси на лбу и под носом капельки пота. – Его полное имя Фрэнклин Август. А это его сестра, Фрэнсис, или просто Фрэнки. Ей тоже не терпится внести свой вклад в семейный бизнес, но Аманда считает, что ей пока лучше подрасти.

На самом деле Фрэнки уже несколько раз презрительно фыркала в ответ на настойчивые предложения Аманды присоединиться к брату и поработать смену-другую, но Нэнси Аманда представила все это в несколько ином свете. а сейчас и сама Фрэнки предпочла свой отказ не афишировать и торопливо вставила:

– Я в эти выходные буду со столов убирать.

– Вот и прекрасно, – одобрила Сабрина. – А вы, Нэнси и Аманда, как давно вы вместе работаете?

– Да с тех пор как Аманда вышла замуж за моего сына Фрэнка.

Аманда заметила, что оператор поднял камеру на плечо и незаметно перешел к окну. «Вот оно, начинается», – подумала она, и по спине у нее побежали мурашки. Это было и страшно, и радостно. Надо предупредить Нэнси и Фрэнки: внимание, они снимают! Придумать, как это сделать незаметно, она не смогла, – догадалась только толкнуть Гаса и кивнула ему на оператора.

К ее досаде, Гас ничего не понял и успокоительно сжал ей руку.

– Не волнуйся, мама, все будет хорошо, – шепнул он. – Они сюда не разговаривать, а снимать приехали.

Нэнси тем временем продолжала свою историю:

– Трудно представить, с тех пор уже семнадцать лет прошло.

– А вы, я вижу, мирно живете, – откликнулась Сабрина. – Редкий случай, чтоб невестка со свекровью ладили. Чаще бывает, приедем снимать, а между ними искрит от напряжения.

– Да что вы, – рассмеялась Нэнси. – У нас тишь да гладь.

Аманда пожалела, что не села рядом с Нэнси. Была бы поближе, так бы ее и расцеловала. Между ними и вправду нет никаких трений. Они с Нэнси живут душа в душу.

– А ваш муж и ваш сын оба умерли?

– Вот уже шесть лет назад, – вздохнула Нэнси. – В аварии погибли. Оба сразу. На соревнования поваров ехали. Мы с Амандой всегда были близки, а горе нас еще больше сблизило.

Аманда прислонилась к сыну. ей вдруг стало совершенно необходимо дотронуться до кого-то родного. Гас обнял ее за плечо. Конечно, ей повезло. Нэнси замечательная, всегда такой была и всегда такой будет. И Сабрина очень симпатичная. И все у них будет прекрасно.

Сабрина повернулась к Аманде и тепло ей улыбнулась:

– Аманда, ты вроде бы писала, что твоя мама – хозяйка в «Цыплятах Мими»? – Она задала свой вопрос без всякого намека, как будто просто знакомила зрителей с фактами. Надо же зрителям знать, кто есть кто.

Аманда собралась с духом, стараясь придумать, как получше объяснить ситуацию.

– Да, это ее ресторанчик. Я там тоже работала. А потом мы с Фрэнком поженились, – сказала она. Наверное, этого достаточно. Разве нет? Но Сабрина не спускала с нее выжидающего взгляда. – Мы полюбили друг друга. Еще в школе, в старших классах. А потом… – Господи, до чего же неловко. Она замолчла, но тут выскочила Мари-Лаура:

– Да всем известно было, Фрэнк в Аманду по уши втюрился. Они вообще как Ромео и Джульетта были, только с жареными цыплятами.

Мари-Лаура заработала взрыв хохота, а с Аманды слетело все напряжение. Но Мари-Лаура никогда не умела вовремя остановиться:

– Роман у них какой-то странный был, – с энтузиазмом продолжала она. – Мы думали они, типа того, родственники, но, видно, их предки, те, что в родстве состояли, сто лет назад жили, так что сами они друг дружке – седьмая вода на киселе.

– Фрэнк и Аманда очень друг другу подходили, – перебила ее Нэнси и строго посмотрела на свою барменшу. – Я была очень рада, когда они стали встречаться. Аманда была чудесная девушка… она и сейчас тоже…

О боже! Аманда уставилась на свое печенье, мысленно заклиная их всех закрыть эту тему. Нэнси, может, тогда и была довольна или хотя бы с легкостью притворялась, но ее собственная мать и Мэй счастливы вовсе не были. Мэй пыталась утащить Аманду за собой в колледж, а на учебу зарабатывать любой работой – пусть и самой грязной, лишь бы хорошо платили. Сама Мэй и кровь после убийств для полиции отмывала, и «экзотические» танцы отплясывала. Узнав о том, что Аманда встречается с Фрэнком, Мэй расхохоталась: ты, сестричка, стыдливо как-то против матери протестуешь. Но, когда они с Фрэнком решили пожениться, снисходительности Мэй пришел конец – она была в ужасе: «Ради своего Фрэнка и ради жареных цыплят ты себе жизнь поломать решила!» Высказывалась она на эту тему настойчиво и громко, даже говорила, что оплатит аборт, который, как Мэй прекрасно знала, Аманда никогда не собиралась делать. При этом сестра столь же громогласно требовала объяснения, каким образом Аманда, которой она, Мэй, тысячу раз рассказывала про все возможные и невозможные противозачаточные средства и меры, ухитрилась так глупо вляпаться.

Реакция матери была спокойнее, но много страшнее. О свадьбе она ничего не сказала, ничего не сказала даже о Фрэнке. Но мать вообще говорила мало. В семье Мор предполагалось, что все важное должно быть понятно и без слов. С замужеством и Фрэнком был как раз тот случай, когда о правилах, которые Мэй, видимо, всосала с молоком матери, Аманда даже не подозревала. Когда после короткого медового месяца в Сент-Луисе они уже подъезжали к дому, Аманде страшно захотелось писать. На главной улице тогда еще не было ни бара, ни кофейни, ни магазина для рукоделья, так что зайти было некуда. Вот она и попросила Фрэнка притормозить возле «Мими».

– Ты уверена?

Почему он спрашивает, Аманда не понимала. Что за вопрос? С чего бы им туда не заехать?

Машина остановилась перед «Мими», и Барбара вышла на порог. Аманда ринулась в дверь – поцелуи подождут, но сначала надо срочно пописать. Но, шагнув вперед, мать загородила ей вход.

– Нет.

– Что ты имеешь в виду? Почему нет? – Аманда до сих пор помнит свое наивное удивление.

– Нет значит нет. Ты, Аманда, теперь с «Фрэнни». а фамилия твоя теперь Погочиелло. И значит, отныне дальше крыльца ты здесь не ступишь.

Оторопев, Аманда замерла:

– Не может быть! Ты шутишь?!

– Это не мои правила, Аманда. Так издавна заведено. И ты об этом должна бы знать. Или ты думала, что будешь как дома и в «Мими», и во «Фрэнни»? – По лицу дочери Барбара не могла не увидеть, что именно так Аманда и думала. – Ты или с «Мими», или с «Фрэнни», и если ты с ними, то сюда тебе входа нет.

Плечом она теснила дочь от двери, но Аманда все же попробовала проскочить мимо.

– Мама, перестань, мне же только в туалет. Это какая-то ерунда!

Барбара не двинулась с места. Постояв секунду в остолбенении, Аманда повернула назад. Не шевельнувшись, Барбара смотрела, как она садится в машину.

– Можем попробовать заехать в хозяйственный магазин, – пробормотал Фрэнк.

Аманда рухнула на сиденье и, так и не убрав ноги в салон, не отрывала взгляд от «Мими»:

– Она меня туда не пустила.

– Конечно, не пустила. С чего бы ей тебя туда пускать? – Он посмотрел на нее, и Аманда почувствовала, что чем-то его разочаровала. Фрэнк понуро уставился на руль: – А ты думала, она тебя пустит?

Не проронив больше ни слова, Фрэнк поехал к своим родителям. Там Аманда бросилась в туалет, а он вошел только после того, как минут десять просидел в машине один. Фрэнк в ней засомневался – ей тогда это было непонятно и дошло только много позднее. Он-то воображал, она за него с открытыми глазами замуж пошла, а тут вдруг обнаружил, что она о последствиях и не подозревала. Он придумал себе жену, которая всем ради него пожертвовала, а она у него идеал отобрала и взамен подсунула просто безмозглую дурочку.

Аманда так никогда ему и не сказала, что все равно вышла бы за него замуж, даже если бы все знала. Ей было девятнадцать лет, и Фрэнк дал ей все, чего она хотела: любовь, заботу, надежность, уверенность в будущем. Но разве в девятнадцать лет кто-нибудь знает, что нужно на самом деле? По крайней мере, ей повезло. Вслепую или нет, но благодаря мужу она нашла только все лучшее. Аманда посмотрела вокруг: рядом друзья, дети, Нэнси, которая теперь успокоилась и улыбается ей через стол. Мать с сестрой – ее прошлое. А это – ее настоящее.

– Ромео и Джульетта, – просияла Сабрина. – Боже, как романтично! И теперь это твоя жизнь.

Она обвела рукой сидящих вокруг стола. Аманда кивнула.

– Да, это моя семья, – подтвердила она, думая о Фрэнке, но обращаясь к свекрови. – Я их ни на что не променяю.

У всех вырвался дружный вздох восхищения, и под их умиленными взглядами Аманда смутилась. Однако Сабрина быстро положила конец сантиментам. По ее изменившемуся голосу и жестам стало понятно – семейную идиллию она разыграла перед камерой.

– Нам нужно какое-то помещение, чтобы брать интервью, – деловито сказала она. Аманда, есть у вас какой-нибудь офис? Для звукозаписи лучше всего подойдет маленькая комната. Мы даже можем сами разобрать кладовку.

* * *

– Отлично! – Сабрина одобрительно закивала, войдя в крошечный офис, где не было даже окна и где Аманда и Нэнси вели бухгалтерию «Фрэнни». Болтая ногами, она уселась на стол, за которым Аманда обычно рассчитывала зарплату, а иногда, оставшись допоздна, рисовала.

– Аманда, милая, бери стул, садись, поболтаем. – Она повернулась к оператору: – Гордо, не пора ли тебе установить аппаратуру? Попробуй на Аманде, как тут работает твое освещение и все остальное.

Гордо показал Аманде, куда пододвинуть из угла старое кресло. Она села, глядя, как он суетится вокруг, устанавливает штатив и камеру, как достает из объемистой сумки светильники, как переставляет их в разные места, то и дело сверяясь с маленьким экраном на камере. Она старалась расслабиться. Это еще не интервью, это всего-навсего проба. И волноваться тут нечего. Она откинулась на спинку кресла, положила ногу на ногу и принялась думать, о чем бы ей говорить и как бы не сморозить какой-нибудь глупости.

Но в голову ей ничего не пришло.

– Не могу поверить, что вы нас выбрали. – Она и вправду все еще не могла поверить в то, что сидит в своем собственном офисе с самой Сабриной Скелли. – От таких, как мы, вы, наверное, тысячи писем получаете? Мы безумно рады. Я имею в виду, так здорово, что вы приехали!

– Хотите верьте – хотите нет, но писем к нам приходит совсем немного, – ответила Сабрина. – Люди, может, и хотят написать, но храбрости мало кому хватает. Планы строят, мечтают, но чаще всего мечты так и остаются мечтами.

Аманда провела рукой по волосам. Она была довольна. ей не слишком часто говорили, пусть даже и не напрямую, что у нее на что-то хватает храбрости.

– А тот юноша, который рядом с тобой сидел, разве это твой сын? Ты, должно быть, совсем ребенком была, когда его родила? Тебе ведь сейчас не больше тридцати? – спросила Сабрина как бы между делом. Вопрос показался Аманде слишком неожиданным.

Гордо, по-прежнему не обращая на них никакого внимания, возился со своими светильниками и проводами. Сабрина, видно, привыкла задавать интимные вопросы. Но рано или поздно все в конце концов ее об этом спрашивали. Так что чем раньше они с Амандиным возрастом разберутся, тем лучше.

– Да ведь мне уже тридцать пять.

Да уж, до тридцти пяти лет дожила, а физиономия как у младенца. По крайней мере, пару лет назад у нее хоть удостоверение личности перестали спрашивать при покупке спиртного.

– Мне девятнадцать было, когда Гас родился.

Сабрина задумчиво ее оглядела:

– Залетела?

Аманда засмеялась:

– Вовсе нет.

До чего же ее раздражает, когда люди думают, что с Гасом она залетела. Ребенка она не планировала: что правда, то правда. Но ничего лучшего у нее в планах не было, а Фрэнку хотелось, чтобы дети у них пошли, пока они еще молодые. Не всем надо все и всегда держать под контролем. Мэй этого тоже никогда не могла понять. Иногда лучше просто плыть по течению: что тебе судьба пошлет, то и хорошо. Но оказаться в глазах Сабрины деревенской простушкой Аманде совсем не хотелось: ни сейчас, ни даже задним числом в восемнадцать лет.

– Раньше сядешь – раньше выйдешь, – отшутилась она. – Мои двое уже сами о себе позаботиться могут, а я еще молодая.

– Вот именно! Перед тобой все дороги сейчас открыты. А какие у тебя планы? По-прежнему «Фрэнни» и еще раз «Фрэнни»? Свекровь у тебя, похоже, отличная.

– Нэнси замечательная, – подтвердила Аманда и остановилась. «По-прежнему «Фрэнни» – это как раз и был ее план. Но как-то это звучит… Мэй сказала бы «тягомотно». Разве может она признаться этой гламурной ведущей, что хочется ей только одного: чтобы все шло по-прежнему и ничего не менялось. Нет, лучше уж о Нэнси разговаривать. Про Нэнси она готова говорить без конца:

– Она нас любит, всех-всех, я имею в виду, всех, кто здесь работает. Ей всегда хотелось большую семью, а вышло, что у нее только один Фрэнк родился. Так что все мы для нее вроде бы как семья.

Аманда помнит, как радовалась Нэнси, когда Фрэнки была на подходе, как надеялась, что у них с Фрэнком еще много детишек будет, как рассказала ей тогда по секрету, что после Фрэнка, сколько они ни старались, у нее больше ни разу не получилось. Но это уже слишком личное. От личного надо держаться подальше.

– А у вас? У вас есть дети?

Википедия ее, конечно, просветила, и ответ на свой вопрос она и сама знала. Но как-то нелепо признаться, что она рылась в личной жизни Сабрины.

– Что ты! Упаси господи! Дети в мой стиль жизни не вписываются. Я не создана для того, чтобы о ком-нибудь заботиться. За исключением, конечно, моей команды, так ведь, Гордо?

Гордо что-то промычал, поправляя в углу треножник. Из всех своих приспособлений он сооружал какую-то сложную систему: под большой камерой штатив, на нем телефон, вокруг множество светильников, и он их то включает, то выключает. Сабрина опять повернулась к Аманде:

– а если вы победите, так с места и не сдвинешься? Так и будешь работать во славу «Фрэнни»? Всю жизнь здесь проведешь? Дети тоже здесь, в семейном бизнесе, будут работать?

По тону Сабрины Аманда поняла, что подобные планы ее не впечатляли.

– Ну…

– Ну? Твое «ну» звучит, будто тебя одолели сомнения. А может, жизнь Аманды Погочиелло – это не только жареные цыплята и бескрайние просторы канзасских прерий? Мои родители машинами всю жизнь торговали, и я тоже машины люблю, но…

Аманда опять рассмеялась:

– Конечно, не только их. Я люблю «Фрэнни», то, что я здесь делаю, мне нравится. Так что «Фрэнни» – это мой план и есть. Но я и другими вещами занимаюсь. – Сказать Сабрине или не сказать? Ведущая пододвинулась поближе, в глазах у нее сверкнуло любопытство. И вообще, почему не сказать? Ведь это всего навсего хобби, и «Фрэнни» оно никогда не помешает. – Я люблю рисовать.

Отважилась, сказала. Но вышло так, словно рисовать – это что-то совсем для нее неважное. Аманда почувствовала, что она предала то, чему отдает почти все свое свободное время, для чего урывает даже и несвободное время. Предала огромные холсты, которые записывает по нескольку раз, одну работу поверх другой, потому что на новые холсты нет денег. Предала альбомы с набросками, которые для нее все равно что дневник. Предала даже нарисованных ею цыплят, которые в этом году вдруг ожили и принялись жить собственной жизнью. Вот про них-то рассказать легче всего:

– Я рисую такие… типа комиксов… да, больше всего похоже на комиксы. Но они не смешные. Книжки про цыплят.

– Не может быть! – Похоже, Сабрине стало действительно интересно, и Аманда снова ей улыбнулась, довольная, что у них начинает получаться настоящий контакт. – Класс! Так ты рисованию в колледже училась?

Аманда засмеялась:

– Нет, что вы. Мне нужна была практическая профессия. Например бухгалтер.

И вообще, «учиться в колледже» – это слишком громко сказано. В местный колледж она как бы даже и не сама пошла. Это как-то само собой получилось, как, собственно, все у нее в жизни. Только позже, когда дети уже чуточку подросли, после их школы, после ее рабочего дня, после обеда, после того как она их искупает и прочтет им на ночь книжку, пока Фрэнк проверял в гостиной тетради своих учеников, она сама начала немножко серьезнее заниматься живописью и рисунком и всегда, как он выражался, «разводила грязь» на кухонном столе.

Из-за этого у них начались ночные ссоры: переезжать им в Канзас-Сити или не переезжать. Всего на год или на два. Она бы могла там учиться, может быть, и диплом в художественном колледже получила бы. Стала бы учительницей рисования. Она даже подала документы в колледж прикладного искусства Канзас-Сити с просьбой зачислить те немногие курсы, которые уже прошла у себя в городе. Или она могла бы туда ездить. Фрэнк бы в конце концов сдался, понял бы, что она сумеет справиться и с детьми, и с работой.

Они бы вместе со всем разобрались. Обязательно бы разобрались. А может, и нет… Ну конечно же, все бы у них устроилось. Но когда он погиб, она так и не ответила на письмо из колледжа, в котором говорилось, что ее поставили в лист ожидания, просили прислать новые работы и предлагали на будущий год снова подать документы. Нет, тогда колледж стал ей уже не по силам. Она вздохнула:

– Мне не хватает таланта. Я только для себя немного рисую.

Сабрина сочувственно улыбнулась:

– Когда от цыплят устаешь? Ты вообще когда-нибудь от них устаешь?

Не удержавшись, Аманда расхохоталась. «Устаешь?» Это не то слово. Правильнее сказать, когда форму «Фрэнни» хочется зашвырнуть подальше. Когда никакими силами не избавиться от запаха и жира жареной курицы, когда резиновые рабочие сандалии скользят при каждом движении.

– Бывает. Иногда работа кажется немного… однообразной. У вас, наверное, так не бывает. У вас каждый день, наверное, случается что-то новое.

Сабрина посмотрела на нее молча. А потом и сама рассмеялась:

– Да, скорее всего, не бывает. Но ведь как интересно, что ты цыплят рисуешь! А посмотреть можно? А для меню это ты цыплят рисовала? – Она вопросительно смотрела на Аманду. – Может, у тебя какие-то альбомы здесь найдутся?

Собственно, она не спрашивала. Сабрина, скорее, настаивала. К тому же она права. Последний альбом Аманда всегда носит с собой, и в нынешнем цыплят на каждой странице хоть отбавляй. Взгляд Аманды сам собой упал на вешалку, где висела ее сумка. Сабрина спрыгнула со стола:

– Давай-давай, показывай. Умираю от любопытства. Не вставай – я сама, только скажи где? Здесь?

Постой-ка… Разве ей так хочется показать Сабрине своих цыплят? Сабрина будет смеяться. Вообще-то они и вправду смешные, по крайней мере некоторые. Но смех смеху рознь. Что-то уж слишком быстро Сабрина схватилась за амандину объемистую сумку и протянула ее хозяйке:

– Здесь?

– Нет. У меня с собой ничего нет. – Стараясь не выдернуть сумку из рук ведущей, Аманда взяла ее, положила на колени и сверху покрепче прижала рукой.

Сабрина сдалась и снова уселась на стол:

– Ладно, может, потом покажешь.

– Если найду что-нибудь, – уклончиво ответила Аманда. – У меня в сумке сам черт ногу сломит. И в доме тоже.

Вообще-то, если она с чем справлялась, так это с хаосом в красках, карандашах, холстах и альбомах. Но желание поделиться своими творениями с Сабриной у нее резко пропало.

Сабрина жизнерадостно просияла:

– У меня тоже – и еще какой! Я страшная неряха – это мой главный грех. Дома меня вечно шпыняют: тут убери, там вытри.

Аманда обрадовалась, что тема разговора сменилась, хотя вопрос чистоты в разряд ее излюбленных тем тоже отнюдь не входил. Но в этом по крайней мере она не слишком от других отличается. Разве только, конечно, от Мэй.

– Представляете, меня тоже. Нэнси мне всегда говорит: «Сделала что-то – сразу наведи порядок, проще убирать понемножку». Но у меня никогда не выходит. Прихожу с работы – от усталости с ног падаю. Тут уж не до уборки.

– А мне мама постоянно грозит прийти и вымыть мою квартиру, – подхватила Сабрина. – Я ей говорю: «Мам, отстань. Мне и так хорошо».

Аманде бы такие проблемы! Но в ее семействе сунуть нос в ее уборку готов кое-кто пострашнее Сабрининой мамы.

– Моя сестра уже сто лет сюда не приезжала. Но, если бы она у меня появилась, мне б от нее никакого спасения не было. Она вроде должна приехать помочь матери с «Мими». Правда, не думаю, что она появится. Увидела бы она сейчас мою кухню – тут же бы в обморок упала.

Сабрина подмигнула:

– Ничего, если она приедет, мы ей дело найдем и к тебе на кухню не пустим. Так у тебя, значит, сестра есть? А я и не знала. Это же просто отлично! Сестры основали «Фрэнни» и «Мими», а теперь во «Фрэнни» и в «Мими» тоже сестры хозяйничают.

– Я бы не сказала, что она в «Мими» хозяйничает, – Аманда закатила глаза. – Ее здесь шесть лет не было.

– Немножко и присочинить можно, – сказала Сабрина. – Уж больно хорошая история получается. Мы хорошие истории очень любим. Так ты говоришь, сестра приедет после долгого отсутствия? Интересно, что из этого получится? А что она делает?

– Не думаю, что из всего этого получится «хорошая история», – возразила Аманда, готовая поделиться своими заботами. – Мама в «Мими» всегда сама управлялась, а теперь нового повара наняла и сестру домой старается заманить. Не понимаю, что за планы у нее на уме. Когда Мэй приезжает, они вечно ссорятся, а когда Мэй нет, у матери все разговоры только о ней. Они вообще очень похожи, хотя Мэй – патологическая чистюля, а мама…

Тут Аманда сразу прикусила язык.

О матери разговаривать она совершенно не собиралась.

Сабрина заинтересовалась:

– Постой-постой. А твою сестру случайно не Мэй Мор зовут? «Лучше меньше, да лучше» – это ее книжка? – Она минуту помолчала, а потом развеселилась: – Вот это да! Вот это поворот!

Вот черт! Получается, она про Мэй знает. Все они, что ли, про Мэй знают? По крайней мере, объяснять будет проще:

– Вот именно, она самая. С ней полная ерунда получается. Книжку-то она написала про то, как вознестись на вершины совершенства, а самой ей до совершенства – как до звезды небесной. Я имею в виду все, про что она пишет, она по-настоящему делает: выбрасывает все, по местам расставляет, пылинки сдувает. Но как-то… веселого в этом мало. Она все это делает вроде бы как от… злости.

Сабрина снова спрыгнула со своего насеста и будто между делом заметила:

– Я с Мэй знакома. Рада буду опять с ней встретиться.

Она ЗНАЕТ Мэй? Лично? И Мэй может вот-вот приехать и помогать с «Мими»? А соревнование? Разве такое соревнование будет справедливым?

Сабрина, похоже, заметила, что Аманду эта новость поразила; миниатюрная ведущая наклонилась и приобняла ее одной рукой.

– Да не волнуйся ты! Мы давным-давно познакомились. Теперь, бывает, случайно сталкиваемся. Мир тесен, а телевизионный мир и подавно. Так что наше знакомство не имеет совершенно никакого значения. – Она уселась прямо на пол рядом с амандиным креслом. – Мы же не подружки. С ней, похоже, вообще нелегко подружиться. У меня у самой есть старшая сестра, и мы с ней страшно не ладим.

Вытянув ноги, Аманда еще глубже ушла в кресло. Все-таки, может быть, если у нее с этой ведущей столько общего, не так уж и плохо, что Сабрина знакома с Мэй.

– По книге судить – так она и славная, и умница… Она и на самом деле… но… – Поди попробуй ей объяснить, какой у Мэй в жизни характер. Вроде бы это нетрудно, а вот подходящие слова как-то на ум не приходят. – У нее вроде как снаружи порядок, а внутри – полный разгром. Ей, наверное, не понравится, что я это говорю, но это чистая правда.

Сабрина закивала:

– По-моему, у всех так. Моя сестра тоже терпеть не может, когда люди такое про нее замечают. Она думает, что, если разгром, значит, речь должна идти про меня.

До чего же хорошо поделиться с человеком, когда у вас одинаковые проблемы!

– Она не только как чистоту наводить, знает, она всегда, как тебе жить, расскажет, – сказала Аманда. – В детстве я против этого не возражала. А теперь мы почти не разговариваем, а когда разговариваем, то мне кажется – она до сих пор не догадывается, что я уже выросла.

В детстве Мэй была для Аманды всем. Аманда, кажется, только лет в восемь или в девять поняла, что в нормальных семьях бутерброды с собой в школу делает мама, чистую одежду на следующий день из шкафа вытаскивает мама, что домашнее задание проверяет мама. А у них в доме Барбару подобная чепуха не интересовала – у них всем этим занималась Мэй. Да так хорошо занималась, что Аманде и в голову не приходило, что ее чем-нибудь обделили. Беда только в одном: с тех пор Мэй так и не перестала ее опекать.

Сабрина смотрела ей прямо в глаза и ободряюще улыбалась.

– Наверняка она и про твою работу высказывается, так ведь? Моя сестрица на эту тему тоже вечно ко мне пристает: я-де должна больше стараться и карьеру делать. И вечно недовольна, какую бы я работу ни получила.

Интересно, если сестре Сабрины «Кулинарные войны» не нравятся, сама-то она кем работает? Что лучше-то может быть? А в остальном в самую точку. Ровнехонько как у них с Мэй.

– Вот именно! – согласно закивала Аманда. – а сама тоже не ангел. У нас это все знают. Она раньше даже курила. Училась хорошо, но учителей всегда раздражала. Всегда показывала, что лучше всех все знает. А потом в университет в Даллас уехала, а потом в Нью-Йорк и там вообще вразнос пошла.

– Мы как раз в Далласе и познакомились. На первом курсе, на танцах.

Аманда удивленно подняла брови. Не может быть! Так вот, оказывается, какая работа Сабрининой сестре не нравилась. Теперь, по крайней мере, все ясно.

– Правда? Вы вместе с ней в этом… – о боже, как бы помягче выразиться? – в том заведении в Далласе танцевали… в клубе для джентльменов?

– Где?

Наверное, надо было какое-то другое слово найти, поделикатней. Особенно если они обе там работали.

– Ну, в клубе экзотических танцев?.. «Желтая роза», кажется, назывался.

Сабрина на секунду уставилась на Аманду, а потом покатилась со смеху.

– Что ты говоришь? Серьезно? Мэй была стриптизершей? Вот это да! – Она прямо-таки упала на стол и чуть ли не каталась от смеха. Аманде сразу стало понятно, когда она вежливо смеется для камеры, а когда хохочет на самом деле. Вытирая текущие из глаз слезы, Сабрина повернулась к Гордо:

– Представляешь, мы познакомились на MTV, мы там обе в каком-то видео снимались, а потом обе пришли на прослушивание, когда они виджеев искали. Улет! – Она снова залилась смехом. – «Желтая роза Техаса» – круто! Во дает! Ушам своим не верю! Гордо! Ты слышал? Умереть со смеху – скажи?!

Гордо сделал шаг вперед и потянулся, а Аманда неожиданно поняла, что он уже давно стоит с камерой, а не пристраивает свои провода и штативы.

– Сейчас помру, – криво усмехнулся Гордо.

– Да ну тебя! Ты же ее не знаешь. – Сабрина опять вытерла глаза. – Но, может, еще узнаешь. Если она приедет. Вот тогда-то ты сразу все поймешь. Теперь, если она не появится, я просто умру. Офигенно! Мэй Мор – стриптизерша! Ну, Аманда, ты «Кулинарным войнам» первоклассный фактик подкинула. То ли еще будет! «Семейная идиллия «Фрэнни» против… против чего… против жарких страстей «Мими».

Ничего смешного Аманда в этом не находила.

– Подождите! Ведь вы ничего этого не записывали?

Они бы ее предупредили, если б начали снимать? Они бы задавали вопросы про цыплят и «Фрэнни»?

– Вы не можете это использовать. Это ни к чему, ни к каким цыплятам никакого отношения не имеет. Я думала, мы просто болтаем.

Лицо Сабрины все еще подрагивало от смеха. Она улыбнулась:

– Твое первое интервью перед камерой, – сказала она. – Я знала, ты будешь нервничать, вот и постаралась тебя немножко расслабить.

Не может быть! Она наболтала такого, чего – знай она, что они снимают, – ни за что бы не сказала. Скорее всего, не сказала бы. Ни про Мэй, ни про то, что устает от цыплят и от «Фрэнни», ни… Что она там наговорила?.. Черт!

– Я ничего такого не имела в виду. То есть про Мэй, особенно про Мэй! Надо же было ей как-то за университет платить – у нас ведь денег вообще не было. И никак нельзя, чтоб Нэнси услышала, что цыплята мне надоели. Или что я от них устала – это неправда, я вовсе ни от чего не устала.

Она готова была разрыдаться. Это было ужасно. Теперь все услышат, что она про «Франни» наговорила, теперь и победить будет невозможно, и люди к ним не пойдут. А Мэй – все про ее «Желтую розу» знали, – но она все равно разозлится. Для нее, Аманды, это совершенно лишнее. Если Мэй вообще приедет.

Гордо, который все еще возился с камерой, вдруг подал голос:

– Со стриптизершей перебор будет, по крайней мере поначалу.

Сабрина вздохнула:

– Да знаю я, – и посмотрела на Аманду:

– Что ты, милая, не беспокойся. Он прав. Просто мне смешно, потому что я ее знаю. А ты больше ничего криминального не сказала. А когда ты про раздрай у нее внутри говорила, вообще очень тонко подметила. Если она приедет и вы между собой соревноваться начнете, этот кусок вставить будет очень кстати. А все остальное – материал про запас, и только.

«Если она приедет и вы между собой соревноваться начнете…» Пока она мейлы писала и эсэмэсками с Сабриной обменивалась, ей почему-то в голову не приходило, что им с Мэй соревноваться придется. Она с Мэй соревноваться не может; никто не может, а она и подавно. Пока они с Сабриной болтали, ей удалось кое-как успокоить свои нервы, но теперь они разгулялись вовсю.

Сабрина, казалось, видит ее насквозь и понимает без слов:

– Не паникуй, все будет окей. У тебя отлично получится, и мы восхитительные «Кулинарные войны» сделаем. Это совсем не то, к чему Мэй привыкла. Она будет собой, ты тоже будешь собой. Уверяю тебя, ты замечательный персонаж – зрители в тебе себя узнают, души в тебе чаять не будут. Покажем тебя такую, какая ты есть, – в этом и есть смысл нашей программы. А соперничество – так, пустячок, чтоб публику развлекать.

Аманде очень хотелось ей верить. И если Гордо сказал, что они разговор про «Желтую розу» выкинут, значит, так и будет, она в этом не сомневается. Но все равно напрасно она так проговорилась. Ни возражать, ни объяснять Сабрине она больше ничего не стала, и та улыбнулась ей, похлопала ее по коленке и уверила:

– Поверь мне. Все в лучшем виде получится. А я теперь поговорю с твоей свекровью, и после мы сразу съемки начнем – сначала здесь, у вас. Потом я съезжу в «Мими» и сама посмотрю, права ты насчет них или нет.

Она спрыгнула со стола и, прежде чем Аманда успела подняться из кресла, наклонилась над ней так низко, что Аманда почувствовала цветочно-цитрусовый, немного навязчивый запах ее духов. Сабрина приподняла с шеи Амандины волосы. Ухватив холеными руками всю густую тяжелую каштановую копну, она свернула волосы на макушке Аманды и поглядела на Гордо.

– Я вот думаю… Ты не хочешь подстричь волосы?

Мэй

В аэропорту Ла-Гуардиа на посадке на самый ранний рейс из Нью-Йорка в Канзас Мэй была одета именно так, как она хотела выглядеть в Меринаке: просто, практично и со вкусом. На ней была густо-розовая, с треугольным вырезом трикотажная кофточка, заправленная в присборенную юбку цвета хаки и полотняный ремень, который не просят снимать на контроле безопасности. Наряд классический, без претензий, уместный и в Джоплине в пункте аренды автомобилей, и в Бруклине при посадке в такси. Посадку в такси она, кстати, конечно же, успела запечатлеть и даже загрузить фотографии в Инстаграм. Кто на них ни посмотрит, каждый скажет: «Когда-то у нас была девчонка, а теперь глядите, какую карьеру сделала и при этом родной городок навещает». А если спросят, чем она таким в своих нью-йорках занималась, вот и ответ готов: двое симпатичных воспитанных ребятишек и обложка книжки – мол, читайте, если хотите.

У Мэй имелся железный план: в «Кулинарных войнах» она добавит «Цыплятам Мими» чуточку бруклинского лоска. Ее подписчики обожают блюда из свежих продуктов и с местным колоритом. Они ценят все подлинное и естественное. Стремятся проводить время в кругу семьи. Образ ее подписчика ей детально обрисовало «Маркетинговое профилирование целевой аудитории социальных сетей с целью построения бренда номер 101». а ее канзасское прошлое, скорее всего, добавит ей поклонников. Непонятно, почему она раньше об этом не подумала?

Да нет, конечно, она обо всем подумала. Просто у нее были причины оставить в прошлом этот ранний эпизод своей биографии. Но раз сделать это все равно не получается, надо, по крайней мере, представить его в нужном свете. Правда, теперь, после двух отложенных рейсов, после трехчасового ожидания в Чикаго на плавящемся от жары асфальте взлетной полосы, после двухчасовой поездки в арендованной машине с совершенно осатаневшими детьми она была вымотана, измята и больше напоминала не возвращающуюся с триумфом героиню, а тряпку, какой в «Мими» вытирают посуду. Джесса вежливо напомнила ей, что по вечерам она не работает, и Мэй сначала завезла ее в гостиницу на окраине города, а уж потом отправилась в «Мими». Дети дремали на заднем сиденье, и Мэй была не в силах заставить себя их разбудить. Когда придет время укладывать их спать, она об этом, конечно же, пожалеет.

На подъезде к Меринаку на шоссе было такое место, проехав которое Мэй чувствовала себя уже почти дома. Пока училась в университете в Далласе и потом из Джоплинского аэропорта она всегда возвращалась этой дорогой. И каждый раз на съезде с шоссе выдыхала: «Вот оно, начинается».

Сейчас опять заведут старую песню: «Эта дочка Барбары, от нее одни неприятности»; «Слишком она нос задирает». Опять набегут все те, кто еще в школе понавешивал на нее ярлыков. а что она с тех пор могла измениться, им и в голову не приходит. В родном городе Мэй всегда надевала защитную броню, и эта броня к ней приросла, как ее собственная кожа.

После той заводи на шоссе, где отдыхали грузовые фуры, каждый поворот что-нибудь значил. Направо – к пивнушке, дальше – недалеко плотина, светофор – на перекрестке у школы, потом поворот к дому Кеннета, а вот новая дорога к молу – там раньше была просто тропинка: они по ней в Альбертсоновскую кофейню бегали. Она уже свернула на Главную улицу к «Мими», когда в своем креслице на заднем сиденье заерзал Райдер.

– Мама, мне на горшочек нужно.

– Сейчас, мой сладкий, сейчас приедем.

– Мне сейчас. Сейчас! Вот уже! Мама, уже!

– Одну минутку потерпи. – Она уже свернула на стоянку возле «Мими». – Даже меньше минутки. Миленький, я уже паркуюсь.

– Не могу!

Райдер извивался, стараясь выбраться из-под ремня безопасности, а Медисон, нагибаясь к нему со своего креслица, пыталась ухватить его за руки.

– Ой-ой-ой! Уже! – вопил Райдер. – Все!

– Райдер! – взвизгнула Мэдисон. – Райдер, вонючка! Фу-у-у!

С перелетами у Райдера вечные проблемы. Следующий шаг планировать было некогда. Мэй действовала стремительно и инстинктивно. Чуть ли не одновременно повернула ключ зажигания, отстегнула свой ремень, открыла дверцу.

– Ничего-ничего, Райдер. Сиди смирно. Райдер! Нет!

Райдер запустил руку в штанишки под попку, достал руку, само собой разумеется, мокрую и коричневую, и, выкарабкавшись со своего места, в панике обтер ее о спинку водительского сиденья.

– Мамочка, я грязный! Помой! Помой! Маааамочка!

Стараясь держать сына от себя подальше, она тащила его из машины, а он изо всех сил цеплялся за маму, запустив пальцы ей в волосы. На вытянутых руках она качнула его в сторону – промашка: низ футболки и юбка спереди оказались в том же бедственном состоянии, как и все, что было надето на Райдере.

– Райдер! Не смей! Не шевелись! – Она рывком поставила малыша на ноги.

– Я грязный! Мамочка, помой меня. Мне новые штанишки нужно. Штанишки! Не хочу эти штанишки! Не люблю эти штанишки!

– И новое креслице для машины тоже, – грустно добавила Мэдисон.

Еще что? Сколько можно! Проклятие! Одежда у нее есть. Чистой рукой она осторожно достала из багажника меньший из чемоданов. Теперь нужна вода, много воды. Отличное у нее получается возвращение в «Мими». Сама в говне, сынок в говне, и вокруг скачет дочка и радостно оповещает о случившемся всех вокруг.

– Мама? Мама, а как мы машину помоем? А бабушка нам поможет? Я бабушке расскажу, как Райдер в машине обкакался.

Медленно, потому что взять Мэдисон за руку Мэй не могла, они двинулись вокруг дома. Держась поближе к забору стоянки, обошли стороной крыльцо и пробрались наконец к черному ходу. Даже в нынешней ситуации, полностью сосредоточенная на детях, она не могла не заметить, как все здесь обветшало. Куда больше, чем она ожидала. Трава не стрижена. Хотя у крыльца стоит урна, посетители бросают мусор прямо на землю. Оптимизм ее стремительно таял. По крайней мере, задняя дверь открыта.

Кивком головы Мэй велела Мэдисон ждать во дворе, а сама, взяв Райдера сзади за обе руки, чтоб ловчее держать его подальше от всего, до чего он мог дотронуться, направилась вместе с ним внутрь «Мими».

– Мама?

Возле плиты стоял парень под два метра ростом, такой же высокий, как Джей, только раза в два мощнее. Поверх черной футболки с шортами на нем был белый фартук, а на ногах – оранжевые резиновые сандалии типа тех, что носят повара у Марио Батали. Матери нигде не было видно. Зато, как в раме картины, в проеме двери, ведущей в зал для посетителей, она увидела Сабрину Скелли – последнего человека, которого ей хотелось сейчас встретить. Теперь понятно, чей это кабриолет и что за шикарный вэн на забитой машинами парковке. Надо было сразу догадаться, что они окажутся здесь раньше ее. Скорее назад, в машину. Мэй только было попятилсь к выходу, как за ее спиной раздался голосок Мэдисон:

– Я хочу картошки фри!

Не выпуская Райдера из рук и резко вильнув бедром, Мэй пихнула дочку, та шлепнулась на пол и театрально зарыдала:

– Больно! Картошки фри! Ты обещала жареного цыпленка с картошкой – вот я и хочу жареного цыпленка с картошкой! Где бабушка?

Повар обернулся на ее вопли, но, чертыхнувшись, шагнул назад, к плите. Снял с комфорки сковороду с цыпленком, быстро положил его на тарелку и взял два верхних квитка из пачки лежавших перед ним заказов.

Девица, которую Мэй не узнала, выглянула из зала в окошечко в кухню:

– Чем я могу вам помочь?

Но парень у гриля подпихнул ей тарелку с цыпленком, мол, займись своим делом, а сам бросил через плечо:

– Вход с другой стороны. Здесь кухня. Идите вокруг.

– Сама знаю, что кухня, – отрезала Мэй. – И где куда вход, тоже знаю. Я к матери, к Барбаре. К Барбаре! – громко повторила она. На раскаленных сковородках громко шипит и шкворчит масло, так что, наверное, ее плохо слышно. Но скорее всего, этот парень просто-напросто ее игнорирует. Что он вообще о себе думает? – Барбара – моя мать. Она здесь?

Полный отчаяния взгляд Мэй устремился на дверь между кухней и обеденным залом. Что, если Сабрина ее услышала?

– Значит, ты и есть Мэй, – сказал повар и повернулся на сто восемьдесят градусов. Что-либо понять по его виду было трудно, но Мэй показалось, что у него в глазах промелькнуло любопытство.

– Наконец-то. Твоя мать здесь долго торчала – тебя дожидалась. А потом домой ушла. – Он протянул руку. – Энди.

Пошел он… Он над ней издевается. Знал же прекрасно, кто она. А Барбара, значит, ушла. Какого черта! Но ответить Энди Мэй не успела. В кухне появилась Сабрина: неизбежная камера внимательно фиксировала сиявшее на ее лице выражение полного восторга.

– Мэй! Мэй Мор! – Она бросилась Мэй навстречу, готовая ее обнять, а та, подняв руки вверх, в смятении отступала прочь – и от Сабрины, и от Энди.

– Не могу! Никак не могу! – Она показала на сына, и по лицу ведущей поняла, что запах уже сделал излишними всякие объяснения.

Энди, весело усмехаясь, повернулся к Сабрине и ее команде.

– Ребенок наделал в штаны, – сказал он. Сабрина бросила на Райдера взгляд женщины, не имеющей никакого представления о детях, а Мэй закивала, проклиная себя за согласие оставить Джессу в гостинице. Она бы сейчас любые деньги отдала, только бы спихнуть на нее Райдера, поздороваться с Сабриной, как подобает коллегам, и установить на следующие несколько дней нужный профессиональный тон.

– Подождите минуточку. Мы сейчас немного помоемся, – оправдывалась она. Камера переехала на нее, и она опустила руки, стараясь сделать вид, что это всего-навсего незначительный эпизод, а не до боли очевидная всем присутствующим полномасштабная крупногабаритная авария. У Райдера, однако, были совсем другие планы.

– Нам надо смыть какашки, – громогласно объявил он и прошествовал через кухню.

Мэй сдалась и взяла его на руки, будто все было в порядке.

– Отлично ты все объясняешь, – сказала она, обворожительно улыбаясь камере.

Надо засмеяться. Она точно знает, что надо засмеяться. Вот она, обыкновенная мать, разбирающаяся с повседневным маленьким непредвиденным беспорядком. Но как может какой-либо беспорядок иметь отношение к Мэй Мор? Не может! Поэтому натянутая улыбка – это все, что она смогла из себя выдавить.

– Мы ща, простите, пожалуйста.

Боже, что это за «ща»! Что она делает? Надо отсюда скорей сматываться.

Энди взял Мэдисон за руку:

– Пусть она лучше здесь подождет. В офисе места мало.

– Знаю, что мало, – начала было Мэй. В ее голосе прорвалось нараставшее раздражение против него и против всего происходящего. К тому же ей показалось, что он усмехается. – Пойдем со мной, Мэдисон.

Надо любой ценой убраться подальше от Сабрины и от ее камеры.

– Как хочешь, – сказал Энди. – А у меня есть картошка фри.

Он высыпал немного на тарелку и протянул ее Мэдисон. Дочка снизу вверх вопросительно посмотрела на Мэй. Той было не до благодарности, и она досадливо отмахнулась:

– Так и быть, оставайся. Мы с Райдером туда надолго.

– Я тоже хочу картошки, – заскулил Райдер.

– Райди, иди с мамочкой, – Мэдисон посмотрела на Энди. – Я тебе немножко картошки оставлю.

Сабрина опустилась перед девочкой на колени. Мэй махнула рукой – будь что будет. Пусть побеседуют. Даже Сабрина (Мэй уже лет сто знала и ее саму, и разные слухи о ней) не станет в отсутствие родителей выпытывать лишнего у шестилетнего ребенка. Она не намеревалась ни секундой дольше торчать перед камерой с обкаканным Райдером. Но картошка фри, похоже, что надо – этого она не могла не заметить. Когда она сама работала на кухне, они покупали замороженный полуфабрикат, а эту, кажется, сами чистят и сами режут. Барбара не сказала ей, что наняла повара. «Зачем матери кто-то понадобился?» – ломала голову Мэй. На мать такое было совсем не похоже. По крайней мере, этот парень убедил ее хоть что-то поменять к лучшему.

Через пятнадцать отвратительных минут Мэй была готова к своему дебюту в «Кулинарных войнах». В кухне Сабрина и оператор с камерой, гулькая от умиления, наблюдали за тем, как еще один незнакомый Мэй дядька невысокого роста учит Мэдисон брызгать мылом на тарелки и ставить их в посудомоечную машину.

– Спасибо, Зевс. Мамочка, смотри, что я умею!

Мэй, видно, выглядела удивленной, потому что стоящая за прилавком молодая, хорошенькая жизнерадостная девица рассмеялась и, высунув голову в окошко кухни, представилась:

– Я Анжелика. А у посудомойки Зевс. Его вообще-то Иезус зовут, – она произнесла имя на испанский манер, – но повар, который здесь раньше работал, называл его «Зевс». Вот «Зевс» к нему и приклеилось.

Райдеру была обещана его собственная порция картошки фри, и Мэй усадила сына рисовать на улице за столом для пикника, тем самым, за которым они с Амандой проводили каждое лето. Там они и на глазах у матери были, и под ногами не путались. Анжелика принесла картонные стаканчики с цветными карандашами. Стаканчики чуточку сплющены, чтобы можно было вставить между деревяшками столешницы – они с Амандой так сами всегда делали. И стол тот же самый, еще из их детства. И запах карандашей в вощеном стаканчике тот же. Может, и карандаши те же.

На Мэй нахлынули воспоминания, но присутствие Сабрины не позволило ей отвлечься на них. Ведущая уже возникла вместе с Мэдисон и камерой и тут же склонилась над страничкой-раскраской, а один из ее помощников пододвинул Мэй целую папку похожих раскрасок.

– Это твоя сестра рисовала?

Сабрине уже все известно: и кто такая Мэй, и то, что она должна приехать, и их с Амандой история, и бог весть что еще. Сейчас начнут раскапывать всю подноготную. Не вчитываясь, Мэй подписала разрешение на съемки – эти документы все одинаковые – и подняла глаза на камеру.

– Да, она. – Мэй тщательно выбирала слова. – Аманда всегда хорошо рисовала. Она не ожидала, что речь об Аманде зайдет так быстро, еще прежде чем они с сестрой смогут увидеться. Хорошо бы узнать, что там Аманда про нее наговорила? А с Барбарой Сабрина уже беседовала? Не в первый раз Мэй кляла и задержки рейсов, и нежелание матери и сестры скоординировать действия по телефону. Подойди они к делу с умом – ума-то у них хватает, – они вполне бы могли ограничить любопытство «Войн» цыплятами, и только цыплятами. Они с Амандой когда-то всегда действовали заодно. Правда, в последние годы у них пошли непонятные трения. Что с того? Прошлое пора оставить в прошлом. Теперь у них общие цели. Вот дьявол! Если бы только знать, что Барбара с Амандой наговорили Сабрине.

– Забавно, что вы до сих пор ее рисунки используете, – сказала Сабрина.

Ловушку готовит? В опасном направлении ее подталкивает? Мэй мысленно улыбнулась: она не так проста, ее голыми руками не возьмешь. Кому-кому, а Сабрине это должно быть известно.

– Почему бы и нет? Аманда и вывеску когда-то нарисовала.

Цыплята Аманды – часть «Мими». Даже если она продолжает их рисовать во «Фрэнни», они там ни к селу ни к городу. Мэй снова посмотрела на давно знакомых Амандиных цыплят. Чтобы дети не скучали, во «Фрэнни» им тоже наверняка дают нарисованные Амандой странички-раскраски. Просто Мэй это раньше в голову не приходило. Вот так и получается: всю жизнь человека знаешь, думаешь, тебе про него все известно, а тут бац – и какие-то раскраски возьмут и приоткроют тебе завесу. И выходит, что у него еще какая-то жизнь есть, о которой ты даже и не подозреваешь. Она даже не сразу опять настроилась на Сабрину.

– Давай о тебе немножко поговорим. Ты здесь, ты приехала. Но ведь для тебя это не просто возвращение домой – это же настоящее возвращение к твоим корням.

Мэй осмотрелась вокруг. Она даже с матерью еще увидеться не успела, а Сабрина уже пустилась с места в карьер. И местечко для этого выбрала – лучше не придумаешь: на заднем дворе перед кухней. Мэй постаралась отвлечься и не думать о том, на каком фоне она в первый раз предстанет перед своими потенциальными фанатами и подписчиками. Она расправила плечи и открыто посмотрела в глазок камеры.

– Конечно. Я безумно рада вернуться в родной дом, быть здесь полезной, сделать все, что в моих силах.

– И чем же ты собираешься здесь заняться?

– Наверняка здесь нужно кое-что подновить. – В надежде, что камера пропустит треснувшие горшки с воткнутыми в них вилами, давно увядшими цветами и сухой землей, Мэй махнула рукой на чуть меньше заросший сорняками пятачок перед верандой. Надо бы сказать матери, что все это – тоже лицо «Мими». – Я и про меню много размышляла, – она взяла в руки меню и подставила его под камеру. – Меню у нас простое, может быть, даже немного чересчур.

За ее спиной Энди поставил на стол перед Мэдисон и Райдером тарелки с цыпленком, салатом, жареной картошкой и масляными лепешками.

– Что значит «чересчур»? – поинтересовался он.

Оператор перевел на него камеру, Сабрина сделала шаг назад, а Мэй судорожно вонзила ногти себе в ладонь. Обсуждать с этим парнем меню, да еще при первой встрече и прямо перед камерой, в ее намерения не входило. Но с другой стороны, убедил же он мать картошку фри самим делать, как во всех приличных заведениях.

– Так что, по-твоему, значит «чересчур простое»? – еще раз настойчиво спросил Энди. Мэй так и не поняла, что звучало в его вопросе, вызов или интерес?

– Мне, Энди, без сомнения, нравится, что в «Мими» готовят. – Она наклонилась и взяла кусочек картошки с тарелки Райдера. Сын запротестовал, но Мэй от него отмахнулась и со смаком положила ее в рот. – Объедение.

Энди выжидающе молчал. Судя по выражению лица, на лесть он не поддался. Что он о себе думает? Кто он тут такой, чтобы «Мими» от нее защищать? Тоже еще, нашелся страж репутации.

– Не припомню, чтобы в нашем меню многие годы что-то менялось. – Ты-то здесь, приятель, без году неделя. – Я полагаю, пора обсудить какие-то новые полезные для здоровья блюда, продукты без искусственных добавок. К примеру, – она посмотрела на небольшую деревянную миску с зеленым салатом на столе, – можно смешивать салат и листовую капусту. Что-то в этом роде. Мы лучше это потом обсудим.

– А почему бы не сейчас?

– Ну, во-первых, матери здесь нет. Решает здесь все она. Я сейчас просто вслух размышляю. – Мэй приветливо и примирительно улыбнулась.

Но образумить Энди было невозможно. Он расправил плечи и воинственно выпятил грудь:

– Барбара хотела, чтобы ты приехала, потому что ты всю эту кухню с теликом и реалити-шоу знаешь, – он мотнул головой в сторону камеры. – Но на нашей кухне мы с Барбарой в одну дуду дудим: никакие перемены «Мими» не требуются. Что готовили, то и будем готовить, потому что лучше ничего быть не может. А с моцареллой пусть во «Фрэнни» выпендриваются.

Этого ей только не хватало! Энди явно видит в ней какую-то угрозу, да еще думает, что она ничего не смыслит в их с Барбарой деле. Нелепость какая-то! Она о меню всерьез даже пока не думала, хотя сделать тут что-то можно и нужно. Всюду только и разговоров, что о здоровой пище. Да и про меню она заговорила, только чтоб уйти от расспросов про «возвращение домой». Мэй инстинктивно скрестила руки на груди.

– Моцарелла тут ни при чем. И вообще, давай эти разговоры отложим. Мать подождем.

– Согласен, давай подождем. – Он повернулся и направился в кухню. – Ты же знаешь, она на моей стороне будет.

По-прежнему лучезарно улыбаясь, Сабрина вернулась на свое место, а Мэй посмотрела вокруг, пытаясь придумать, как бы закрыть эту тему. Она снова потянулась к тарелке Райдера и стянула у него последний кусочек курицы:

– Пальчики оближешь!

Протестующий вой Райдера заставил Сабрину и ее оператора отшатнуться, они поспешно заговорили о меню с каким-то посетителем, а Мэй тем временем потихоньку перекинула Райдеру кусочек курицы с тарелки Мэдисон – дочку гораздо больше интересовала картошка.

– Прости, дружок. Я тоже голодная. Надо было спросить у тебя разрешения.

Райдер всхлипнул и кивнул.

В любом случае, цыпленок был хорош. Даже лучше, чем раньше. Она взяла у Мэдисон еще кусочек – Энди положил девочке почти взрослую порцию. Мэй весь день практически ничего не ела, а уж про вкус картошки фри и жареного цыпленка и вовсе лет сто как забыла. В Нью-Йорке настоящих жареных цыплят днем с огнем не сыщешь. А эти что надо: сочные, нежные, с корочкой, с кожицей, которая сама собой от мяса отделяется! И картошка! Тонко нарезанная, горячая, чуть хрустящая, посыпана их фирменной смесью соли с травками. А свежеиспеченные слоистые лепешки! А салат со сладкой масляной заправкой! Рецепт заправки, простой и некогда всем известный, Барбара теперь хранила под строжайшим секретом. Боже! До чего же все это вкусно! Хотя, конечно, с точки зрения калорий и холестерина – полная катастрофа.

«Даже Джей, наверное, сразу три таких порции съел бы», – подумала она рассеянно. Если бы только захотел иметь с ней дело после всего произошедшего. И если бы она его сюда пустила. а она стопроцентно этого делать не будет. Жаренный в масле цыпленок стоял первой строкой в списке того, что Джей есть отказывался. Ее муж искренне считал, что цыпленок за двадцать восемь долларов из «Голубой ленты» – дурной тон. А уж после часа ночи в каком-нибудь баре Нижнего Ист-Сайда и подавно. Нет, что такое «Мими», Джею никогда не понять – это Мэй уже на их первом свидании увидела.

А потом как-то раз они поехали в Сент-Луис на свадьбу его университетского друга. Свадьба была отличная, но Джей, единственный цветной из всех гостей, с презрением жителя Западного побережья безапелляционно раскритиковал и город, и штат, и весь Средний Запад. Тогда Мэй ему поддакивала, уверяла, что с радостью позабыла «окраины Канзас-Сити», куда в рассказах о своем детстве уже давно перенесла Меринак. В сотый раз она мысленно клялась себе: ее родной городок Джей увидит только через ее труп. Разве могут за несколько лет измениться эти ограниченные людишки с их серенькими мечтами и бессмысленным существованием? Ей повезло. Она отсюда выбралась. И Джею вовсе не нужно знать, насколько длинный путь она проделала, чтоб от всего этого оторваться.

Жареный цыпленок из «Мими» ему бы, однако, понравился. И лепешки. И вся их давняя история. Пусть только сначала свои шуточки про «Волшебника Изумрудного города» подальше куда-нибудь засунет. Пропади все пропадом! Сам ведь работает с ресторанами – это его консалтинговая специализация. Консалтингом он, может, уже сыт по горло, но без ресторанов и кулинарных изысков жить не может, это точно. Должен, кажется, сам понять, что «Кулинарные войны» не только ей на пользу пойдут, но и «Мими». Но о «Мими» он ничего не знает, так что до ресторана ему нет никакого дела. В последнее время ему вообще нет никакого дела до всего, что ее волнует. Если только это с детьми не связано.

Она посмотрела на Мэдисон и Райдера. Сын и дочка уже наелись курицы и картошки и теперь, как когда-то они с Амандой, таскали пальцами из миски салат. Наверняка во «Фрэнни» Амандины дети едят салат вилкой. До чего все-таки удивительно! Здесь, в этом знакомом месте, ее достижения последних лет померкли, а далекое прошлое вдруг получило над ней и ее памятью странную власть. Дети Аманды должны были стать частью «Мими», но этого так и не произошло. а ее дети в ее родном городе не растут, двоюродных сестру и брата ни разу в жизни не видели, а вот поди же, пальцы в салат запускают. Где только они этому научились?

Об их отношениях с Амандой Мэй обычно старалась думать поменьше, а лучше совсем не думать. Помнить помнила, но Аманда существовала для нее где-то на заднем плане. Все это когда-нибудь само собой разрешится, а здесь и сейчас на Мэй никак не влияет, значит, и беспокоиться нечего. Зачем ворошить прошлое? Нечего неприятности зря на себя накликать.

На потом она отложила кое-что еще: свои отношения с мужем. Сейчас лучше всего признать, что с точки зрения съемок сегодняшний вечер прошел впустую. Завтра с утра она начнет все сначала.

* * *

Вечер подошел к концу. Энди, Анжелика и Зевс уже готовились к закрытию. Мэй вежливо попрощалась, взяла на руки засыпающего от усталости Райдера и понесла его к арендованной машине. Мэдисон засеменила следом. Вооружившись рулоном бумажных полотенец и универсальной жидкостью для чистки, Мэй кое-как привела в порядок омерзительно заляпанные сиденья, застелила их мешками для мусора и опустила стекла. Не обращая внимания на причитания детей о вони в машине, пристегнула их, включила им видео и, пока они не заснули, сидела, не заводя мотор. Помахала выехавшей со стоянки в своем кабриолете Сабрине и достала телефон. Наконец-то! От Джея сочувствующий ответ на ее жалобы с дороги по поводу трехчасового кошмара с перелетами и отложенными рейсами. Правда, он не удержался и добавил-таки яду: «Сама же свои перелеты придумала». Но дальше, смотри-ка, даже успеха ей пожелал. Мэй решила истолковать это в свою пользу: он желает успеха не только с поездкой, но и со всей ее затеей.

Теперь можно и ему коротенькое сообщение послать:

Укладываю детей спать. Говорить не могу. Как дела?

Подождала. Скользнула пальцем по экрану: проверить, есть ли ответ. Джей, несмотря на свои громогласные заявления о необходимости отключиться от суеты и послать к черту их житейскую какофонию, был привязан к своему телефону ничуть не меньше, чем она сама. А вот и он:

Не поздно ты их укладываешь?

Здесь на час меньше. Они днем спали.

Тогда ладно.

Нормально доехали?

Пришлось напрячься. Но я все устроила.

Поговорим, когда они заснут?

Мэй размышляла. Хочется ей разговаривать с Джеем или нет? О том, что укладывает детей в машине, она умолчала. Их еще придется перетаскивать в кровать в мотеле – слава богу, хоть номер у них на первом этаже! К тому же прямо сейчас она в мотель не поедет. Мэй завела мотор, мельком проверила, не проснулись ли на заднем сиденье дети – Мэдисон пошевелилась, но глаз не открыла, – и переехала несколько сот футов от ресторанной стоянки перед «Мими» к их собственной, возле дома матери. Там, не спуская с детей глаз, их можно спокойно оставить в машине.

Мэй хотела пойти поискать Барбару, но, паркуясь, увидела, как к «Мими» подъехала машина и вышедшая из нее женщина направилась к задней двери ресторанчика. Да это Аманда!

Отлично! Наконец-то они смогут состряпать план действий. Еще раз быстро глянув на ребятишек – с ними полный порядок, ведь она все время будет их видеть, – Мэй вылезла из машины. Хотела было окликнуть сестру, но что-то ее остановило. Из кухни показался Энди, вышел на крыльцо, и дверь хлопнула у него за спиной. Мэй услышала его радостное «Привет!», но что ему ответила Аманда, понять было трудно. До Мэй донесся только ее смех. После встречи с новым поваром Мэй не ожидала от него столь бурного энтузиазма при виде Аманды. Да уж! У этих двоих энтузиазма, похоже, хоть отбавляй!

Сестра снова рассмеялась. Что-то в ней изменилось. Ростом она, что ли, выше стала? Нет, выше ростом она, естественно, стать не могла. Но стала стройней, и силуэт ее в темноте выглядел как-то… гораздо изящнее. Вот оно что! Волосы! Она подстриглась. Мэй увидела, как Аманда провела рукой по затылку, и Энди тут же погладил ее по голове.

Вот это да! Аманда флиртует! Как пить дать флиртует! Она прислушалась.

– Отличный был день. Они нас снимали – мы все получили огромное удовольствие. А как у вас прошло?

А потом – Мэй готова была поклясться – Аманда захихикала. Как двенадцатилетняя девчонка. Боже! Мэй колебалась. У нее есть план, ей нужна помощь Аманды. Только вряд ли сестра обрадуется, если Мэй сейчас появится перед ними. К тому же то, о чем Мэй хочет поговорить, лучше обсудить один на один, без этого Энди. Идиотизм какой-то! Вечно ее сестрица найдет себе мужика, который жарит цыплят в Меринаке! Могла бы и получше выбрать. Мэй почему-то ждала увидеть давнюю Аманду, ту девочку, которой сестра была до «Фрэнни». Но если она сейчас войдет в кухню и начнет заигрывать с этим амбалом, значит, дело не только в стрижке. Видно, Аманда и вправду переменилась.

Ой, забыла! Пропади все пропадом! Джей! Она посмотрела на телефон, где на экране осталось без ответа его предложение поболтать. Нет. Разговаривать с ним она сегодня не может.

Прости, Райдер никак не мог угомониться. Мы в одном номере – разговаривать трудно, они проснутся. Валюсь с ног.

Завтра?

Не дожидаясь ответа, она сунула телефон в карман и направилась к дому матери, стоявшему в стороне от дороги, сразу за «Мими». Аманда подождет. Весь вечер Мэй не могла избавиться от смутного недоумения по поводу того, как ей быть с матерью. Как могла Барбара ее не дождаться? А «Мими»? Мать всегда оставалась там до закрытия. Почему сегодня бросила все на каких-то незнакомых работников, да еще когда «Кулинарные войны» «Мими» снимают? Когда они в последний раз разговаривали, «Кулинарные войны» восторга у Барбары не вызывали. Не может быть, чтобы мать ушла без причины. Только вот какой причины? Хоть убей, ответа Мэй не находила. Правда, поди разбери, что Барбаре важно, а что нет. И все-таки странно. Тут не обычные странности Барбары, нет, здесь что-то другое.

Мэй подошла к дому – любопытство одолевало ее больше, чем беспокойство. Свет не горит, тишина. Но это ничего не значит: по вечерам, пока ресторан открыт, чтобы не привлекать внимания посетителей, Барбара зажигает свет только в задних комнатах. Мэй подняла руку и, помня, что Аманда и Энди могут ее услышать, негромко и отрывисто постучала. Подождала. Никакого ответа. Снова постучала, по-прежнему осторожно. С матерью необходимо встретиться сегодня же и в первую очередь выяснить, почему она исчезла из «Мими». Но жившая с Барбарой двоюродная бабушка Эйда наверняка уже спит. Лучше ее сейчас не будить. С Эйдой она завтра и поцелуется, и наговорится. Вдруг где-то в глубине дома раздалось глухое рычание.

Пэтчес. Мамина собака. Мэй ее еще ни разу не видела. Интересно, если собака дома, значит ли это, что дома и ее хозяйка? Ясно теперь только одно: сама открывать дверь мать не будет. Про собак Мэй знала мало и узнавать сейчас что-то новое совершенно не хотела. Судя по фотографиям, Пэтчес – собака немаленькая и, похоже, не слишком приветливая. Признает ли она в Мэй члена семьи, проверять не стоит.

Но входить в дом Мэй вообще не собиралась. Если Барбара здесь, то они могут поговорить в саду или пройтись до угла. Мэй давным-давно решила, что «Мими» – еще туда-сюда, но в материнский дом она больше никогда ни ногой.

Не открывать ей дверь у Барбары нет никаких причин. Так что она или не слышит стука, или ее нет дома. Уже почти десять вечера. Куда она может отправиться так поздно? Открыто сейчас только в «Диллонс», да и там через полчаса закроются. Нет, скорее всего, она просто не открывает. Никому, ни в коем случае дверь не открывать и никого в дом не пускать всегда было главной заповедью матери. «Посторонним в доме не место». Этому правилу следовали поколение за поколением все, кто когда-либо жил в их доме вместе с Барбарой: сначала прабабушка Мими и двоюродная прабабушка Мэри-Кэт, а теперь и Эйда.

Мэй нарушила его только один раз. Но и одного раза хватило, чтобы все изменилось, по крайней мере для нее. Как-то раз Барбара повезла Мэри-Кэт позубоскалить над старинной приятельницей. Восьмидесяти девяти лет и на целое десятилетие Мэри-Кэт младше, она упала и сломала бедро. Мэй тогда было шесть, а Аманде почти пять. Обе они поклялись маме не трогать плиту. Не выходить из дома. Сидеть в кухне, рисовать в книжках-раскрасках на свободном пятачке барной стойки и не использовать клей. С гордостью и новым взрослым чувством ответственности они держали данное матери слово, когда вдруг раздался звонок в дверь.

Их дверной звонок не звонил никогда. Может быть, всего раз или два. И тогда мать открывала дверь, прикрыв ее за собой, выходила за порог, сразу же возвращалась и качала головой: «Опять мормоны ходят».

Если мама дверь открывает, значит, можно и ей. Мэй подумала и нерешительно отперла. Кто такие мормоны, она понятия не имела. Мормоны казались ей похожими на жевунов из «Волшебника Изумрудного города». Стоявший снаружи высокий человек был так не похож на мормона, что, забыв выйти на крыльцо, забыв прикрыть за собой дверь, она замерла на пороге.

Высокий человек опустился перед ней на корточки и протянул руку. Мэй отступила и оказалась в доме.

– Ты Мэй? – спросил дядька.

Она кивнула и взяла его за руку. Рука была горячая, сухая и жесткая. Дядька сжал ее ручку.

– Мэй, ты знаешь, что я твой папа.

Она яростно затрясла головой. Нет, этого она не знала. И не очень понимала, верить ему или нет. Конечно же, она частенько спрашивала Барбару, почему у нее и Аманды нет отца. На что мать обычно резко бросала:

– Потому что он идиот. Идиот и слабак. Нам без него лучше. И старушки-сестры, старая Мими и Мэри-Кэт, если они были рядом, согласно кивали.

На слабака дядька тоже был совсем не похож – он был громадный и немножечко страшный. Он выпрямился в полный рост так же внезапно, как и присел на корточки, а затем, возвышаясь над ней, просунул голову в дверь. Он произнес какое-то слово, которого она не знала, но по его лицу она поняла – он удивлен, и к тому же удивлен неприятно. Она потянулась закрыть дверь – увы, слишком поздно. Дядька прислонился к косяку и захлопнуть дверь не давал.

– Боже мой! – пробормотал он и сильнее толкнул дверь. – Фрэнк! Погляди!

Во дворе Мэй увидела второго дядьку. Этого она узнала. Это был хозяин «Фрэнни». У него была большая машина. На большой красной машине без крыши он целое лето разъезжал по городу, а на заднем сиденье был мальчик из ее детского сада, и он всегда ел мороженое. Дядька, владелец красной машины, подошел и заглянул в дом из-за спины того, первого, который толкал дверь и пытался протиснуться внутрь.

Дверь полностью не открывалась. Если б они спросили, Мэй бы им объяснила. За дверью стояли коробки, к коробкам был прислонен отрезанный кусок столешницы, а сверху сидела кукла в шляпе с пером, которую Мэй не любила. Голова, ноги и руки у куклы были сделаны из чулок. Чулки чем-то набили, и в нужных местах прошили грубой ниткой – получились нос, подбородок и пальцы. Там еще много всего лежало, но дверь мешали открыть в основном эти предметы.

Мэй попробовала заградить «папе» дорогу, но он ее отстранил и шагнул в дом. Побежав за ним, она увидела, что Аманда закончила раскраску, пытается отодвинуть свой высокий стул и слезть на пол.

– Манда, подожди! – крикнула Мэй.

– Я сейчас приду к тебе, – откликнулась Аманда и, раскачавшись, изо всех сил оттолкнулась от барной стойки. Стул начал падать назад, Аманда завизжала, но позади стоял стол, возле стола тоже громоздилась гора коробок. Она-то и остановила стул, так что Аманда скатилась через коробки, перелетела через подлокотник дивана, а потом с дивана шлепнулась на пол. Дядька оттолкнул Мэй, бросился к Аманде, но споткнулся и упал сам – почти свалился на Аманду. Та заорала во все горло.

– Не бойся, – старался перекричать Аманду незнакомец. – Ударилась? Где больно?

Аманда, перекатившись на спину, задрыгала ногами и так сильно двинула его под подбородок, что он сдавленно вскрикнул и рухнул на диван. Удивленная успехом, Аманда замолчала, но тише от этого в комнате не стало, потому что Барбара, тогда еще молодая, тогда еще стройная и злая, с силой распахнула дверь, отчего посыпалось все сваленное в углу у стены.

– Гэри?

Лицо у нее было белым от гнева, и, когда второй дядька попробовал войти за ней следом, она саданула ему локтем под дых.

– Убирайся отсюда вон, Фрэнк Погочиелло. Я знаю, тебя сюда твой папаша прислал, но входить в мой дом у тебя никаких прав нет. Так и запомни – никаких. Этот дом не продается!

Мэй сразу поняла – мама страшно сердится. Такой сердитой Мэй еще никогда ее не видела. И, поняв это, она обежала вокруг свалившегося дядьки, заградила Аманду и, как щит, встала перед младшей сестренкой.

На мужчину в доме Барбара не кричала. Даже наоборот. Тихо-тихо она прошипела:

– И ты, Гэри Логан, пошел вон. Чтоб духу твоего здесь не было! Сейчас же, пока я не придумала, что сделаю, если ты задержишься здесь хоть на секунду.

– Я только хочу с тобой поговорить. И с девочками повидаться.

– Не вздумай у нас появляться! Ни чтоб поговорить, ни чтоб повидаться. И не вздумай появляться поблизости. А ну пошел! Немедленно! Хочешь поговорить и повидаться – звони, а там посмотрим. И чтоб в мое отсутствие ты сюда нос не совал!

Мужчина встал на ноги.

– Я думал, ты дома, – сказал он. – Фрэнк, ты слышишь? Ее не было дома, и ребенок открыл нам дверь. Ребенок открыл дверь двум первым встречным.

– Я была дома, – быстро-быстро заговорила Барбара. – Я была в задней части дома. Я слышала, как вы сюда прокрались.

Пробравшись сквозь коробки, дядька протиснулся мимо Барбары и выглянул во входную дверь:

– Этой машины здесь раньше не было.

Мэри-Кэт медленно шла по дорожке.

– Была! – Барбара уперла руки в бока. – Вы ее не заметили – ваши проблемы.

Он перевел взгляд на Мэй и спросил:

– Мэй, ведь правда, мамы не было дома?

Мэй всегда быстро соображала и хорошо знала свою мать. Если Барбара обманывает – она тоже будет обманывать. Она тоже уперла руки в бока:

– Была.

Мэй почувствовала, как у нее за спиной зашевелилась Аманда. Аманда говорила только правду – всегда. Понять, что иногда лучше, чтобы взрослые и чужие не знали, что происходит на самом деле, она была не в состоянии. Что теперь предпринять, Мэй сообразила мгновенно. Она подняла ногу, согнула ее и, не оборачиваясь, со всей силы лягнула сестру – есть контакт! Аманда опять завопила, шлепнулась, прижала к животу руки и принялась кататься по полу из стороны в сторону. Мэй повернулась и в надежде, что Аманда все поймет и лягать ее еще раз не придется, состроила ей самую страшную рожу, на которую только была способна. Их глаза встретились, и Аманда, закрыв рот, осталась лежать на полу молча.

– Я была на заднем дворе, – еще раз повторила Барбара, – цветы сажала.

Она сделала шаг вперед, встала между девочками и незнакомцем и принялась наступать, тесня его к двери.

Мэри-Кэт отошла в сторону, словно уступая ему дорогу. Казалось, она тоже знает этого человека.

– Гэри, – сказала она. – Ты, кажется, уже уходишь?

Дядька не обратил на нее никакого внимания и повернулся к Барбаре:

– Это не дом, а свинарник. Это… Что у тебя тут за свалка?

Порядка в доме Барбары, может, и не было, но с головой у нее был полный порядок. Она смахнула несуществующие пылинки с блузки на груди и заявила:

– Мы недавно кое-что получили в наследство – я даже коробки распаковать не успела. Но, поскольку ты здесь не задержишься, они тебе не помешают.

Гэри Логан поддал ногой гору коробок, с которой тут же свалилась кукла.

– Это кукла твоей матери, – сказал он. – А мать твоя, Барб, пять лет назад умерла. Что за дрянь ты тут хранишь, скажи на милость?

Он повернулся заглянуть в коридор, а Барбара, воспользовавшись моментом, взяла его за плечи, вытолкала за порог и с грохотом захлопнула дверь. Что происходило затем во дворе, Мэй не видела – мешали задернутые занавески. Она только слышала, что мама кричала.

Аманда села на полу:

– Он ушел?

– Не думаю.

– Ты меня лягнула. А мамы дома не было. Ты же знаешь, что не было.

– Знаю.

– Она наврала. И ты тоже наврала.

Мэй пожала плечами. Конечно, она наврала. И, даже не зная почему, она была уверена, что сделала все правильно. Услышав шаги Барбары, сестры стремительно вскарабкались на свои стулья и как ни в чем не бывало склонились над раскрасками.

– Кто из вас его впустил? – Голос у матери был тихий и сердитый.

Мэй не оторвала глаз от бумаги:

– Я… Аманда упала со стула… Я открыла дверь, а Аманда упала со стула, и он вошел.

Мэй знала – даже если случившееся они с сестрой увидели по-разному, Аманда теперь ничего не скажет. Врать она не врала, но иногда все-таки держала язык за зубами.

– Я же сказала, чтоб вы не смели открывать дверь! Когда меня нет дома, я вам запретила открывать дверь кому бы то ни было. Никому, что бы вам ни говорили.

Мэй думала, что нельзя никого в дом впускать, а дверь открывать можно, но спорить не стала. Мэри-Кэт, не обращая на них никакого внимания, достала из раковины стакан, сполоснула его и открыла холодильник, а Барбара приказала им сквозь зубы:

– Надевайте туфли. Садитесь в машину.

Обескураженные, Мэй и Аманда не шевельнулись.

– Я вас больше здесь не оставлю. Живо!

Они приехали к большому дому, в котором жила мамина лучшая подруга, и, наказав им ждать в машине, Барбара вошла внутрь. Немного спустя они вернулись вместе с Патти, и несколько шагов от машины до их дома подруга матери вела девочек за руки.

Мэй дала сестренке ее раскраску, но Аманда книжку даже не открыла – только прижала к себе покрепче. Рисовать сестры не стали, а стали смотреть, как Барбара и Патти, а потом и еще какие-то взрослые наполняют коробки и мешки, выносят их из дому, снова возвращаются, снова наполняют и выносят, и так много-много раз. Голова Аманды тяжело навалилась Мэй на плечо, а в конце концов и вовсе упала ей на колени. Размышляя о том, что происходит вокруг, Мэй и сама прислонилась к сестре. Всего на минутку.

Когда она проснулась, комната была такой пустой, что Мэй ее не узнала. Вот диван, сбоку кресло, а перед ними стеклянный столик – кажется, она его раньше где-то видела. На столике аккуратная тонкая стопка журналов и пустая пепельница. Поверх истертого коврового покрытия постелен ковер. Возле стены этажерка – тоже стеклянная: на нижней полке только телевизор, а выше книжки. Их с обеих сторон подпирают статуэтки двух обезьянок – одна прикрывает лапкой глаза, а другая рот. Вся комната сияет и переливается: и стекло на полках и на столике, и серебристые металлические ножки.

Ничего красивее Мэй в своей жизни не видела. Она встала и прошлась по комнате, засовывая голову под стеклянные поверхности и глядя из-под них на потолок. Стекло было такое прозрачное, что она все-все видела совершенно ясно. Она легла посреди комнаты, раскинула руки и стала водить ими вверх-вниз, рисуя на ковре, как на снегу, крылья ангела, а потом принялась кататься по полу, наслаждаясь тем, как много места теперь в комнате. До сих пор она и не подозревала, как не хватало ей этой свободы.

Интересно, весь остальной дом тоже так выглядит? Из кухни послышались голоса, и она пошла туда, семеня по убранной комнате на цыпочках.

Патти стояла на стуле и мыла навесные кухонные шкафчики, а мама внизу протирала стеклянные стаканы с нарисованными на них яркими смурфиками, готовясь расставить их по местам. Кухня была такой же чистой, как и гостиная. Мэй хотелось есть за чистым столом, пить из чистых стаканов, хотелось остаться в кухне навсегда.

– Можно мне немножко гранолы?

Мать обернулась, и один стакан, самый красивый, с нарядной смурфом Сластеной, выскользнул у нее из рук и разбился. Мать уставилась на осколки, а Мэй застыла, потому что Барбара размахнулась и швырнула на пол еще один стакан.

– Барбара… – Патти осторожно слезла со стула. На ней были туфли. Барбара стояла в чулках, а Мэй босиком. – Мэй, детка, не шевелись. Ни шагу!

В дверях, тоже босиком, появилась Аманда, и Патти подхватила ее на руки и усадила на столешницу, а следом туда же подняла Мэй.

– Подождите, сейчас принесу швабру.

Не сдвинувшись с места, Барбара сверлила Мэй глазами:

– Ты вчера вечером в дом эту чуму впустила. Гэри Логан только и ждет, как бы побольше денег урвать, а Фрэнк Погочиелло – он вообще норовит при первой возможности у нас дом отобрать и нас на улицу вышвырнуть. А ты посмела дать им сюда носы сунуть и вынюхивать, что здесь да как. Ты меня слышишь? Они еще погонят волну, что я с детьми не справляюсь. Социальных работников сюда зашлют. Вас вообще от меня в детский дом заберут. Ты этого хочешь? Этого? И это все твоих рук дело, ты его сюда пустила!

Патти вбежала в кухню без швабры.

– Барбара! Остановись! Они дети! Они ничего не знают.

Мэй смотрела на мать, пытаясь понять, что она говорит. Барбара прошла прямо по стеклу, взяла Мэй за подбородок и принялась брызгать словами ей в лицо:

– Здесь теперь полный порядок, и впредь все сиять и сверкать будет. Но если ты кому-нибудь обмолвишься, что так не всегда было или что я вас здесь одних оставляла, они своими длинными ручищами до нас дотянутся! Ты понимаешь, что я тебе говорю? Люди думают, одинокая женщина ни на что не способна, считают, если у нас нет денег, и я должна работать, и у меня нет времени здесь вечно чистить и драить, значит, меня можно с грязью смешать и все у меня отобрать, по миру нас пустить, асфальтом здесь все закатать и стоянок своих или еще чего понастроить. Но мы им этого не позволим!

Мэй кивнула, а Патти вмешалась:

– Барбара, ты пугаешь ребенка. Все не так уж и плохо. Все будет хорошо.

– Я же сказала тебе, что Мэри-Кэт говорила, – чуть не плакала Барбара, – если они заставят ипотеку платить…

– Не заставят. У них нет никаких оснований.

– Они у нас все отберут, а я с девчонками куда денусь?..

Мэй стало страшно. Кто у них что отберет? Что она сделала?

– Не бойся, Мэй, все в порядке. – Патти погладила ее по голове, но маминой подруге Мэй не поверила. Она не верила никому, кроме мамы, а мама выглядела не так, будто все было в порядке.

Мэй отползла по столешнице туда, где на полу не было стекол, и слезла со своего насеста.

Сама принесла швабру и совок. Предложила:

– Мама, давай я все подмету. Я могу все снова красиво сделать. Пока ты другие дела делаешь.

Многие годы Мэй отказывалась признать, что, как бы она ни старалась, ее обещание невыполнимо. Отец с тех пор никогда у них не показывался. По крайней мере, она о его появлениях ни разу больше не слышала. а несколько лет спустя в ответ на ее вопрос мать бросила: «Помер от пьянства – туда ему и дорога». Оказалось, что Мэй все равно – известие оставило ее равнодушной. Фрэнк Погочиелло приходил несколько раз, стучался и даже наклеивал липкой лентой на дверь какие-то бумаги. Мэй не помнила, чтобы за всю жизнь мать выбросила что-нибудь, кроме этих бумаг.

Правда, не прошло и нескольких месяцев, как их дом вернулся в свое исходное состояние и снова стал свалкой. Еще дважды – сначала друзья Барбары, а потом Мэй с Амандой – вычищали авгиевы конюшни, и дважды через короткое время в доме воцарялся прежний хаос.

Кучи мусора и хлама вырастали вокруг Барбары самопроизвольно. Стоя сейчас перед домом матери, Мэй видела, что остановить этот бесконтрольный процесс уже давно никто не пытался. Она тоже пытаться не собирается. В этот приезд единственная ее задача – на пушечный выстрел не подпустить сюда «Кулинарные войны».

Где-то позади нее хлопнула дверь машины. Испугавшись, что это проснулись Мэдисон или Райдер, она ринулась на парковку, но повернула за угол и увидела удаляющиеся по улице огоньки фар. Аманда и Энди рванули отсюда на такой скорости, какой она от них не ожидала. Пора и ей ехать. Аманду она разыщет утром. И Барбару тоже. Пропади они все пропадом!

Было поздно, но Мэй все не находила себе места. Надо что-то предпринять. Она вытащила телефон и на ходу послала сестре сообщение:

– Не хотела влезать в ваши с Энди разговоры. А ты, цыпочка моя, ловка! Встретимся завтра, как отвезешь детей в школу. Надо составить план.

Задняя дверь «Мими» сама собой отворилась. Мэй подошла ее захлопнуть и почувствовала, как на нее наваливается уныние, которого часом раньше она не замечала из-за суеты Энди, Анжелики и Зевса. От этого заведения на нее веяло отчаянием и упадком. И не только сейчас – всегда. Даже ярко-желтая веселая вывеска не спасала. Самая первая Мими, Мими-основательница, открыла свой ресторанчик не из горячего желания поделиться с миром семейным рецептом жареных цыплят. И ей, и всем следующим за ней поколениям надо было попросту зарабатывать на жизнь и кормить семью. Дома на стене висела фотография той первой Мими. С нее Мими всегда смотрела на Мэй измученными и озабоченными глазами. Была у них и еще одна ее фотография: она снялась через несколько лет, и уже с двумя дочерьми. Но взгляд ее никак не изменился. А дочери потом выросли и превратились в двух старушек из детства Мэй, Мэри-Кэт и Мими номер два, или Мэри-Маргарет.

Все, хватит ей Мими, хватит воспоминаний. Мэй круто развернулась спиной к материнскому дому и, размахивая руками, будто отгоняя тени прошлого, направилась к машине. Пора спать. Ночь выдалась теплой, но с каждым шагом Мэй бил знакомый озноб. За каждым углом, за каждой дверью здесь чертова прорва призраков. И большинство из них даже не призраки, а живые люди.

Аманда

Фрэнки зашуршала в ее шкафу. Аманда услышала дочку и проснулась.

В висках у нее стучало. Спала она плохо – впрочем, спала она всегда плохо – и встала, отчетливо видя Фрэнка, который только что снился ей. Его темные волосы недавно подстрижены, на нем брюки цвета хаки и рубашка на пуговицах снизу доверху, которую он носил на работу в школу. Лица не видно. Он стоит к ней спиной, жарит курицу и говорит, что ей пора возвращаться во «Фрэнни». Ей не хватало Пикла – теплое присутствие пса, его дыхание ее всегда успокаивало и убаюкивало. Но Пикл умер, и Аманда к этому еще не привыкла.

Вчерашний день кончился плохо. Все, о чем она старалась не думать, засыпая, наутро выросло перед ней во всей красе. Мэй – это раз. Аманда убедила себя, что Мэй не приедет, а сестра объявилась-таки в Меринаке, да еще послала ей эсэмэску с требованием предстать перед ее королевским величеством. Где только эта шпионка пряталась, что они ее не заметили? И какое ей вообще дело, с кем Аманда встречается?! Сабрина – два: ласковая такая, обхаживает ее изо всех сил, а Аманда почему-то чувствует, будто ее все жалеют. И потом, эта идиотская стрижка, на которую вчера во «Фрэнни» все целый вечер пялились. Ее дети и Нэнси в один голос заявили, что стрижка ей очень идет, но, видно, просто хотели утешить. Она провела рукой по волосам: по бокам сбрито, затылок голый – она с досадой дернула себя за кучерявый хохолок на макушке – хоть что-то оставили. Как долго это безобразие отрастать будет? Надо бы где-нибудь раздобыть бейсбольную кепку. Кажется, одна где-то в шкафу валяется. Так… а теперь в ее шмотках копается Фрэнки.

– Что ты там делаешь? Не ройся в моих вещах! Попроси – я тебе все сама дам.

В ее крошечном шкафу Фрэнки – это мировая катастрофа. Она в два счета все перепутает, всю Амандину систему порушит: пара вещей, которые она носит, – впереди справа, зимние вещи спрессованы слева, а кучи того, что надо разобрать и от чего, может, даже надо избавиться, старательно запихнуты под старые платья.

– Я не для себя ищу, – откликнулась Фрэнки из шкафа и, повернувшись, бросила Аманде на постель охапку барахла на вешалках. Аманду передернуло. Конец ее порядку в шкафу. К тому же все эти тряпки теперь еще месяц будут валяться на полу возле кровати.

– Надо придумать, что ты сегодня наденешь, – Фрэнки раскинула вытащенную одежду. – Смотри… Это тебе больше не подходит: или похудей, чтоб талия обозначилась, или выброси. Вот это на тебе ничего, но рисуночек не для экрана. Это, – она приложила к Аманде ярко-голубой топик с плетенкой по вырезу ворота и рукавом в три четверти, – вот это очень даже ничего. Цвет тебе идет. У тебя есть чистые джинсы поприличней? – Фрэнки вытащила из кучи джинсы. – Эти – немедленно в помойку. Их вообще нельзя носить. Не пойму, почему все не разобрать и старье всякое не повыбрасывать?

Еще одна Мэй на ее голову! Вторая Мэй, честное слово! Даже слова те же, и звучит это просто устрашающе. Особенно сейчас.

– Я эти джинсы люблю, – запротестовала Аманда.

– Когда ты их надеваешь, кажется, ты ноги в два мешка засунула.

Фрэнки обошла вокруг кровати, посмотрела на кучу одежды на полу и сказала:

– Надень те, которые на тебе вчера были, – они не совсем страшные. С босоножками.

– Я босоножки на работу не надену! И все это вообще лишнее. Надену форменную рубашку «Фрэнни». И ты тоже.

– Вначале, в первой половине съемок, ты можешь ее носить, – парировала Фрэнки. – Сделай хотя бы вид, что у тебя кроме «Фрэнни» еще какая-то прикольная жизнь есть. К тому же, если с тобой интервью снимают, можно попросить переодеться. Форменная рубашка делает тебя такой серой, будто ты неделю с гриппом валялась. По крайней мере, стрижка у тебя классная. Не порти ее, пожалуйста, своим прикидом.

Фрэнки растворилась где-то в районе кухни. Сейчас она прыгнет в школьный автобус и после первого дня «Кулинарных войн», без сомнения, будет там купаться в лучах славы. А она, Аманда, останется один на один с зеркалом, которое только лишний раз ей подтвердит, что дочка права: талии у нее больше нет и цвет лица кошмарный. Это и слышать-то не особо приятно, а видеть и подавно. Поэтому, медленно вылезая из постели, Аманда старалась не смотреть в сторону своего зеркального шкафа. Но все-таки Фрэнки сегодня очень заботливая, хоть и точная копия сестрицы. Разве только острые углы слегка сглажены. Что Мэй приехала участвовать в «Кулинарных войнах», Фрэнки еще не знает. Аманда ей об этом говорить избегала. Дочка даже школьное сочинение о своей практически незнакомой тетке написала. Тема, кажется, была такой: «Напиши о человеке, которым ты восхищаешься». И училка накорябала комметарий: «Как здорово, что у тебя в семье есть человек, успехам которого тебе хочется подражать».

Сучка.

Ничего, кроме ужаса перед начавшимся днем, Аманда не испытывала. Она быстро полила сад, покормила своих кур, налила им воды в поилку, разбросала их любимые арбузные корки, но не остановилась, как обычно, взять корку в руки и посмеяться над тем, как забавно они долбят дырку через слои – от розового к зеленому. Чем больше она думала о том, что наговорила вчера Сабрине, тем глупее себе казалась. Наверняка выглядела перед камерой жалкой деревенской дурочкой. Видно, потому Сабрина и решила ее прихорошить, потому и призвала на помощь своих парикмахера и стилиста. И ведущая, и Гордо объявили результат преображения «фантастическим», но никакой радости от своей якобы значительно усовершенствованной внешности Аманда не чувствовала. Такой стрижки у нее никогда не было, да и никому другому она не могла даже присниться, по крайней мере, ни одной нормальной женщине у них в Меринаке.

С поисками Мэй вчера тоже вышло не лучше. Она отправилась в «Мими», чтобы всего-навсего выяснить, почему сестра сначала написала «какого черта?», а через десять минут повернула на сто восемьдесят градусов: «Конечно-конечно, уже еду». Зачем заявилась сюда, вместо того чтобы выкрутиться и остаться в своем Нью-Йорке, как ей, несомненно, и следовало бы сделать? Так вот, когда она поехала в «Мими», Мэй она там не нашла, а напоролась на Энди. Энди стрижка понравилась. Он потребовал погладить свежий ежик там, где над шеей волосы были короче всего, и, когда его рука прошлась вверх-вниз по ее бритому затылку, у нее забегали мурашки там, где никаким мурашкам она давно уже бегать не позволяла. И он это, конечно, понял. Но Энди молодец – виду не подал. К ней не приблизился, а, наоборот, отступил на шаг, и она ему за это благодарна. Разочарована, может, немного, но об этом ему знать не требуется. Этот парень, по всему видно, не промах. Так что она ему не пара.

Вот бы сейчас набраться храбрости, послать подальше и Мэй, и ее инструкции и продолжать жить своей, по выражению Фрэнки, «прикольной жизнью». Но, послушавшись дочку и натянув ярко-голубую кофточку, Аманда потащилась на парковку перед «Мими».

* * *

Когда Аманда приехала, Мэй, веселая и жизнерадостная – видно, оттого, что волосы у нее были, как всегда, длинные, темные, блестящие и совершенно без всяких выкрутасов, – сидела на краю багажника своего арендованного хэтчбека. Все стекла в машине были опущены. Казалось, внутри настоящий детский муравейник. Но при ближайшем рассмотренни выяснилось, что там только Мэдисон играет за рулем в шофера и Райдер, который пытается вылезти наружу из открытого люка на крыше.

– Отличная детская площадка, – поприветствовала Аманда сестру. Мэй вскочила ее обнять, и Аманде ничего не оставалось, как тоже прижать ее к себе. Мэй никак не изменилась. Сама-то она, конечно, сейчас начнет кокетничать, скажет, что это не так. Джинсики, волосы прямые – наверняка щипцами распрямляет, – рукава рубашки закатаны ровненько, ни одной складочки, кроссовки на толстой подошве какой-то такой фирмы, о которой Аманда слыхом не слыхивала. Короче, дорогая столичная штучка. Даже запах дорогой, чистый, острый запах жимолости.

Но Мэй, во что ее ни одень, всегда остается Мэй. И выражение лица у нее такое же, как всегда: точно в любой момент готова сорваться с места, а ее, Аманду, спрашивает, почему та сидит сиднем и медлит.

И дети ее с ней. Племянников Аманда еще ни разу не видела, хотя и разговаривала с ними по Зуму. Разговаривала – это громко сказано. При каждом разговоре через Фейстайм они все время убегали и не слишком обращали на нее внимание. Неудивительно, так все нормальные дети делают, если лицо на экране не из мультфильма или не разговаривает тем дьявольским голосом, которым говорят ведущие детских образовательных программ. Занятые исследованием кнопок и ручек в машине, они и сейчас ее особо не замечают. Мэй поняла, куда она смотрит, и пожала плечами:

– Для нью-йоркских детей автомобиль – это новшество. Пускай играют – я все отдам за минуту покоя.

Это чувство Аманда хорошо помнит, но теперь ей его не хватает. Когда ее дети были маленькими, она была нужна всем вокруг: Фрэнк, Гас, Фрэнки – им всем то и дело хотелось до нее дотронуться, хотелось, чтобы она была рядом. а она, как теперь Мэй, хотела покоя. Знала бы она, что все это быстро кончится! «Я была тогда красоткой», – промелькнуло у нее в голове, и она смутилась, поняв, что это не строчка какого-то стиха, а фразочка из мюзикла «Кошки».

Мэй между тем распиналась про ее стрижку:

– Ты не представляешь себе, как это свежо. Тебе давным-давно надо было подстричься! Ты стала такая… Я имею в виду ты на сто лет помолодела. Такая хорошенькая, да еще с твоим ростом… Если бы могла, я бы тоже так подстриглась. Но с такой стрижкой я сразу стану похожа на мать. Это точно. Тут даже и думать нечего.

Дождалась… Она хочет сказать, что я выгляжу как старая вешалка, которой надо каждую неделю таскаться в парикмахерскую делать укладку? Хочет сказать, что она, Мэй, такой глупости делать ни за что не будет? Надо было все-таки найти ту бейсбольную кепку…

– а мне она ужасно не нравится, – пожаловалась Аманда.

– Ты что?! Классно! Честное слово. Даже для Нью-Йорка! И с фантазией, и необычно. У тебя никакой седины нет! А мне уже приходится каждые шесть недель краситься.

Аманда тряхнула головой. Краситься ей не надо. Хоть одно преимущество у младшей сестры все-таки имеется. Но ее заклинило на «необычно». «Необычно» значит «хорошо» или «необычно» надо понимать как «дико»?

– Нет, пока не крашусь, – сказала она.

Тут наконец дети – сначала Райдер, а за ним Мэдисон – выкатились из машины и, увидев ее, замерли. Мэй подняла на руки Райдера, который прижал к себе мягкую игрушку и засунул бы себе в рот ее лапку, если бы Мэй мягко не отвела его руку.

Это был цыпленок, которого Аманда послала в подарок, когда племянник только родился. Она удивилась и растрогалась. Странно, что сестрица о таких вещах помнит. Аманда улыбнулась и нежно дотронулась до грязного цыплячьего крылышка.

– Привет, Райдер.

Райдер спрятал у Мэй на плече и лицо, и цыпленка, но аманда не сдавалась:

– Это я тебе этого цыпленка подарила, – ласково сказала она. – Ты тогда совсем крошечным был. Я очень рада, что ты его так любишь. Как его зовут?

Райдер что-то сказал, но Аманда не поняла, а Мэдисон потянулась, дернула брата за пятку и объяснила:

– Его сначала просто Цыпленком звали, а теперь он Роулингс. Его так папа назвал. Но Райди все равно зовет его просто Цыпленком.

Мэй опустила сына на землю и присела на корточки позади обоих детей:

– Поцелуйте тетю Аманду.

Мэдисон заколебалась, Райдер попятился и наткнулся на Мэй, а Аманда выставила вперед руки и сделала шаг назад:

– Ни за что, – улыбнулась она. – Я пока никаких поцелуев не заслужила. Правда ведь? Я и сама вас целовать не могу. Я с вами пока незнакома. – Она скрестила на груди руки и состроила насупленную физиономию. Мэдисон захихикала.

– Никаких поцелуев. По крайней мере сейчас.

Мэй встретилась с Амандой взглядом. По глазам было ясно: она поняла, Аманда с ней не согласна, Аманда считает, что детей надо оставить в покое. Но ясно было и то, что на несогласие младшей сестры Мэй плевать. Мэй уже смотрела в другую сторону, туда, где незнакомая Аманде девушка несла в каждой руке по чашке кофе из кофейни Патрика.

Мэй выпрямилась в полный рост и помахала девушке.

– А вот и она. В вашей новой кафешке – «1908», кажется, она называется – латте – умереть не встать. Джесса мне один уже приносила, так я ее за вторым сразу послала. Надо было ей сказать, чтоб и тебе купила. Ты там была? Главная улица-то как изменилась! Ты мне даже не сказала, что дешевый магазин снова открылся. Там теперь очень славно. И про магазин «Все для хобби» тоже не сказала. И про книжный. У них на витрине моя книжка стоит.

– Конечно, у Патрика я была, – ответила Аманда. а «Стандарт 1908» никто его не называет, что бы там на вывеске написано ни было. Так и говорят: «У Патрика». – У них лучший кофе в городе. И потом, это же Кеннет открыл и маленькую гостиницу тоже. Знаешь, как долго они все здание ремонтировали! Мэй, ведь ты на Фейсбуке сидишь – там все про это есть. Патрик – это муж Кеннета. Они уже несколько лет как вместе вернулись и старый трактир перестроили. Как же ты все эти новости пропустила? Они каждый день новые фотографии на свою страницу выкладывают.

Мэй на секунду опустила глаза и сразу посмотрела Аманде прямо в лицо:

– Я с Кеннетом не разговаривала с тех пор, как мы школу окончили. Разве только у тебя на свадьбе. И на Фейсбуке у меня друзей из Меринака, кроме тебя, нет.

Аманда не поверила своим ушам:

– Так ведь Фейсбук для того и существует. Чтоб связь поддерживать. а ты из Фейсбука не вылезаешь. Что ты там делаешь? Кеннет же был твоим лучшим другом? Я знаю, ты со всеми порвала, когда в университет уехала. Но Кеннет?.. Да и отель у него лучший в городе. Ума не приложу, почему ты у него не остановилась?

– Я и так от матери недалеко. И вообще, послушай, Кеннет уехал, у него началась своя жизнь. У меня своя. А теперь, раз я здесь, зайду поздороваюсь, повидаюсь, выпью того чудесного кофе, который его муженек варит. А вот что важно, особенно если он здесь собственную кофейню держит, так это то, что «Кулинарные войны» этот чертов городишко из задницы вытащат. – Она отвернулась от Аманды и посмотрела на подошедшую к ним девушку.

– Простите, Мэй. Я задержалась – там была очередь.

– Ничего страшного. Джесса, знакомься, моя сестра. Аманда, это наша няня Джесса.

Аманда протянула руку. Няня? Мэй сюда няню притащила? В Меринак? Ее сестрица и вправду оторвалась. И не только от лучших друзей. Что Мэй не поддерживает контактов с Кеннетом, Аманда с трудом может поверить. Но явиться сюда с няней – это полный идиотизм. К тому же, хотя она и сама думает, что «Кулинарные войны» пойдут на пользу всему городу, здесь ни о какой «заднице», как Мэй изволила выразиться, и речи нет. Так что заявление сестры совершенно вывело ее из себя. В Меринаке все окей – могла бы сначала спросить. В последнее время и люди новые приехали, и бизнесы новые понаоткрывали. Потому-то и кофе свой появился.

– Рада с вами познакомиться, – сказала Аманда девушке, но та уже повернулась к детям, которые обрадовались ей куда больше, чем тете. Возможно, еще и потому, что, отдав Мэй кофе, она извлекла для них из сумки маленькие коробочки с соком.

– Ребята, я нашла здесь качели. И горку! Пошли! – Она пожала Аманде руку уже почти на ходу:

– Мне тоже приятно познакомиться.

Джесса подхватила Райдера, взяла за руку Мэдисон и попрощалась:

– Мы пошли.

Мэй им помахала. Помахала, и только. Никаких поцелуев. а дети уже идут с няней по улице.

– Пока! – крикнула им вдогонку Аманда. Мэдисон повернулась, посмотрела на нее через плечо, и Аманда увидела, что племянница – вылитая Мэй.

– Пока, тетя Аманда, – отозвалась Мэдисон и дернула Райдера, – Райди, скажи «пока».

И командирша тоже как мать.

Райдер помахал своим цыпленком, и Аманда растаяла от нежности.

– Пока! – крикнул малыш.

Послушный младший брат. Пока послушный.

– Они у тебя очень славные, – сказала Аманда сестре, которая, похоже, уже переключилась с детей на что-то другое. – Мы бы могли взять их с собой. Я имею в виду… няня… Ты привезла няню?

– Ради бога, Аманда. В Бруклине у всех есть няни. Ты, надеюсь, не думала, что я приеду сюда и буду участвовать в «Кулинарных войнах», держа шестилетнего ребенка в одной руке и трехлетку в другой.

Типичная Мэй: и трех минут не прошло, а она про свой Нью-Йорк уже трижды напомнила! Но и собственное раздражение Аманда тоже сразу узнала: трех минут общения с сестрой ей обычно хватало. Только обычно после трех минут можно повесить телефонную трубку. А здесь – терпи. Кроме стрижки, Мэй больше ничего не интересует – даже не спросила ее о детях. Что бы ни сказала – сплошные подколы и гонор, а теперь и от собственных детей избавилась. Считает, что перед ней уже ковер к славе раскатали, а они помеха, о которую не дай бог споткнуться. Почему не оставить их в «Мими»? В ее Нью-Йорке, уж конечно, все по-другому.

– Мы с тобой в «Мими» и без нянь как-то росли, – бросила Аманда. Она даже ни одного временного бебиситтера не помнила. Только древние двоюродные бабушки и Мэй. Мэй мать вечно за старшую оставляла.

Мэй закатила глаза:

– Уверена, время от времени мать была бы рада-радешенька от нас избавляться. К тому же у нас были бабушка Мими и бабушка Мэри-Кэт. А мои дети здесь вообще никого не знают. Прикажешь им с незнакомыми людьми болтаться? Или – еще того хуже – перед камерой в каждом кадре «Кулинарных войн»? Мне отлично известно, что телевизионщики делают: одно неверное движение – и то твоего ребенка избалованным уродом выставят, то тебя саму – мамашей-монстром.

– А теперь они сделают из тебя мать-кукушку. Гас и Фрэнки во «Фрэнни» выросли – и ничего, нормальные дети получились, – с удовольствием поддела сестру Аманда. Может, она и попроще сестры жила, а уж о том, что достигла меньшего, и говорить лишнее, но она хотя бы детей подняла и воспитала без всяких нянь, даже когда одна осталась.

– У тебя, Аманда, нет ни малейшего представления о том, что сейчас начнется. Думаешь, ты будешь своими обычными делами заниматься, а они тебя в это время тихонечко поснимают? Если им надо какой-то эпизод повторить, они сто раз тебя заставят его переиграть. Дети такого не выдержат, а тебе еще вдобавок надо будет следить за тем, что именно из тебя хотят вытянуть. Ты разрешение на съемки прочла, прежде чем подписывать? С отснятым материалом они имеют право делать что угодно. Вот и подумай, в твоих же интересах, чтобы к ним в руки не попало ничего лишнего.

Аманда вспомнила, как проговорилась Сабрине. Думала, обычная болтовня, а оказалось, они интервью снимают. Но ведь Сабрина ей обещала, что они не станут ничего оттуда использовать.

– Сабрина не такая, – смутилась она.

Мэй расхохоталась:

– Все такие. Все без исключения. Но если мы будем вести себя похитрее, мы нашу историю в правильное русло направим. – Мэй протянула Аманде лист бумаги. – Вот смотри. Я тут несколько главных пунктов для нас набросала. Все то хорошее, что мы можем сказать друг о друге. У меня эти пункты тоже записаны. И каждый про то, какие мы с тобой не разлей вода. Правильно?

Пока Мэй закрывала багажник, Аманда глянула на листок: «общая история – одни корни. Одна большая семья. Проблемы сосредоточены только на кухне».

Мэй, похоже, нажала на ключе машины кнопку запора – ее хэтчбек коротко свистнул, и Аманда, сунув листок в сумку, ухмыльнулась. В Меринаке никто машины не запирает. Мэй, видно, не понимает, куда приехала.

– Пошли пройдемся. Нам надо все это обговорить.

Мэй направилась к маленькой рощице за материнским домом, и Аманда неохотно двинулась следом. Никуда никакую историю направлять не надо. а ей, Аманде, помощь от Мэй не требуется.

– Не надо нам, Мэй, ничего обговаривать. «Кулинарные войны» хотят соперничества – его у нас хоть отбавляй. Как мы всегда себя ведем, как всегда поступаем, так и сейчас будем. если честно, я вообще не понимаю, зачем ты сюда приехала?

– Меня мама попросила. – Мэй бросила на нее победоносный взгляд. – Без меня она ни за что не будет участвовать в твоей затее. Так что, моя дорогая, если тебе все это нужно, будь любезна действовать со мной заодно.

Аманда с радостью послала бы теперь «Кулинарные войны» ко всем чертям:

– А если я больше ни в чем участвовать не хочу, – буркнула она.

Но она хотела, и Мэй, которая это знала, даже не удостоила ее взглядом, а спокойно зашагала вперед, к деревьям. Почему сестра всегда так уверена, что у нее все под контролем и что все готовы плясать под ее дудку? А что еще больше раздражает, так это то, что чаще всего так и происходит – все пляшут как миленькие.

– Послушай, – заговорила Мэй, и, чтоб ее догнать, Аманде пришлось прибавить шагу, иначе ей ни слова не было слышно. – Я все понимаю. «Фрэнни» – большой ресторан, а «Мими» – маленькая забегаловка, и ты надеешься, что вы победите. Так оно, скорее всего, и случится. Я тебе нужна, чтобы мать не вышла из игры. Я это сделаю. Но нам обеим надо предотвратить появление «Войн» в ее доме. Согласна? И чтоб они в наши семейные дела нос не совали. Ты ведь не хочешь, чтобы они твоих детей расспрашивали, как на них смерть отца повлияла? Или что-то в этом роде. Если мы им готовую историю предложим, они ничего другого искать не будут и вынюхивать перестанут. Вот я такую историю и предлагаю. Слушай: мы три независимые женщины, у каждой своя жизнь, но мы друг друга уважаем. Как в спорте. Мы соревнуемся, но только на поле сражения, то есть в бизнесе. А вне поля сражения у нас тишь да гладь. – Она посмотрела на Аманду, видимо, оценивая, понравилась ли сестре ее версия реальности.

Шагая рядом с Мэй по знакомой тропинке вдоль давно заброшенной железнодорожной колеи и дальше, вниз к реке, Аманда, сама того не желая, по инерции поддержала разговор:

– А ты свой блестящий план с матерью уже обсудила? У нее прямо на лбу написано, как сильно она уважает во мне независимую деловую женщину.

Ее скептическую реплику Мэй пропустила мимо ушей:

– Если их в правильное русло направить, они на нас с тобой сконцентрируются. А мы, Аманда, всю эту историю вытянем так, как нам надо. Мы же взрослые женщины. Можем быть… сердечными… нет, не просто сердечными, а любящими и нежными. И еще я знаешь о чем подумала…

Аманда с горечью видела, что ее план держать Мэй отсюда подальше провалился с треском, а последние слова сестры ее насторожили вдвойне. если Мэй говорит «знаешь, о чем я подумала», значит, ей что-то важно и она пытается представить это так, чтоб ты проглотила и не подавилась. Это значит, она сама свой план осуществить не может, и ты ей нужна для его осуществления. Аманда искоса взглянула на сестру. А Мэй, отвернувшись от нее, продолжала:

– Я подумала, пока я здесь, может, я помогу тебе в твоей кухне навести порядок. А в «Войнах» получится эпизод нашего «сестринского взаимодействия». Им понравится.

Какого хрена! У нее на кухне порядок. А если что не на своем месте лежит, значит, ей так удобно.

– Через мой труп! Мэй, не надо лезть ко мне на кухню. Ты там уже шесть лет не была. Кто тебе сказал, что на моей кухне вообще нужно наводить порядок? Там все окей.

Она не Барбара. Если у нее где-то что-то в кучу свалено, она захочет – за час со всем сама разберется. И Мэй ей для этого не нужна. Была бы на то воля Аманды, сестрица бы к ней вообще носа не сунула, особенно со своими планами и идеями.

– Больно им нужна моя кухня. Они, Мэй, в личные дела людей не лезут. Ты что, «Войны» не смотрела? Они только рестораны показывают.

Мэй с размаху хлопнула ее по руке.

– Ты-то сама смотрела? Помнишь эпизод про парня, которого усыновили и он еще чизкейки пек, чтобы приемный папаша им гордился, а тот его никогда не хвалил, а потом все-таки сказал, что горд, и оба они в конце плакали. Или еще тот, где муж и жена ссорятся из-за того, где им омаров покупать, а потом оказывается, что омаров ловит ее бывший.

Эпизод про чизкейки Аманда смотрела, но ей казалось, что про усыновление там случайно всплыло. Если много выпусков и серий делать, рано или поздно и эмоции какие-нибудь попадутся. А та история с чизкейками была очень трогательная.

– Да они ничего не выискивают. Им просто хочется, чтоб их зрители за участников радовались и по-человечески к ним относились.

– Радуются твои зрители! Держи карман шире. Радуются, что это не их жена со своим бывшим спит. Та парочка, кстати, по-моему, потом развелась.

До чего же ей надоело, что Мэй все всегда лучше ее знает и вечно это ей демонстрирует. Ну показали ее несколько раз по телевизору, что с того? «Кулинарные войны» – это совсем другое, и здесь не Нью-Йорк, а Меринак.

– Здесь ничего такого не происходит, Мэй. Не делай, пожалуйста, из мухи слона.

– А представь, как они будут счастливы показать твой роман, или что там у вас, с Энди. Еще как будут – я тебе гарантирую. И вообще, Аманда, мало тебе было мужиков, которые курицу жарят? По-моему, одного вполне достаточно.

Аманду бросило в жар. У нее совсем из головы вылетело, что Мэй вчера вечером видела ее с Энди. Никакого романа у них нет. Он даже не в ее вкусе. И какой, собственно, у нее на мужиков вкус? Никакого. У нее дети: четырнадцать и семнадцать – вот тебе и весь «вкус».

– Между нами ничего нет. Я тебя в «Мими» искала, потому и приехала. А ты? Где ты вчера была?

– От мамы возвращалась, а вам мешать постеснялась. И напрасно. Надо было там у вас появиться, раз ты сама не можешь понять, что этот парень для тебя тупик.

Она не сказала «очередной тупик», но, что сестра думает, Аманде и без того известно.

– Мэй, сколько можно? – Аманда открыла рот, чтобы не выслушивать от сестры ее новые нападки на Фрэнка. Чтобы сказать, что Энди ее совершенно не интересует и что бесполезно вмешиваться и менять что-то в «Мими», а надо просто помочь им пережить выходные и дожить до понедельника. Но она еще даже нужных слов не нашла, а они уже оказались у поворота, за которым тропинка кончалась, потому что заброшенное железнодорожное полотно обвалилось в реку. Сейчас здесь на берегу должен быть старый тополь, на который они лазали в детстве, под которым просиживали часами, на стволе которого вырезали свои имена.

Но из земли торчали только вывернутые вверх корни. Гигантское дерево рухнуло, наполовину ушло под воду, и лишь с одной стороны его сухие ветки тянулись к небу.

– Боже! – Аманда прикрыла руками рот и остановилась.

Мэй шла впереди. Опершись руками о землю, она уже спускалась вниз по крутому склону.

– Наше дерево! Оно… Давно оно упало?

Аманда отрицательно покачала головой:

– Не знаю. Мама не говорила. Я даже не знаю, мать сама видела или нет.

Сердце у нее упало. Вот горе-то! Хотя что тут удивительного? Дерево было старое, корни у тополей неглубокие, и они часто сами собой падают. Из-за этого на участках рядом с домом тополи больше никто не сажает. Мэй с Амандой об этом отлично знали. Но это был их тополь. Ее тополь. Она его сотни раз рисовала, к нему сотни раз прислонялась, свой рост по нему измеряла. Ей почему-то казалось, что он будет жить вечно. По лицу Мэй она видела, что сестра огорчена не меньше. Аманда тоже спустилась к воде, и теперь они стояли рядом. Дерево упало так, что их имена, вырезанные когда-то, исчезли. Обломки ствола и веток уже начали гнить. Как же она сразу не заметила, что здесь что-то не так: тени не было и знакомая тропинка со всех сторон открыта.

– Похоже, это случилось давно. Не может быть, чтоб мать не знала.

Мэй повернулась спиной и к дереву, и к Аманде и смотрела на реку.

– Деревья, бывает, падают. Может, здесь никого не было. Может, оно бесшумно упало.

Аманда видела, сестра просто старается поднять им настроение, но слова Мэй почему-то задели ее за живое.

– Бесшумно? – Она с удивлением обнаружила, что плачет. – Не может быть, чтобы бесшумно. Мэй, это ж какое огромное дерево было! И рухнуло! С грохотом и треском!

Мэй повернулась, наверное, сказать Аманде, что она пошутила, но Аманда уже была сыта по горло и ее шутками, и самой Мэй, и всем остальным. Она развернулась и, не сказав ни слова, ушла. Не нужны ей от Мэй ни помощь, ни сочувствие, ни общие планы действий.

Ей нужно оказаться дома.

Мэй

Вечно Аманда истерит. Мэй вскарабкалась вверх по склону и пошла следом за сестрой. Аманда не остановится, пока не окажется там, куда направлялась. И куда бы она ни направлялась, ее она за собой не позовет. Это Мэй прекрасно знала. Подумаешь, дерево… Ну жалко его, но все это давно забытое прошлое. Жизнь поменялась, как поменялись и их отношения. Мэй надеялась, что хоть на время, пока у них есть общее дело, они смогут стать прежними сестрами, хоть ненадолго будут друг с другом такими, как когда-то. Разве они не заодно? Одной командой «Кулинарные войны» их, конечно, представлять не станут, но на самом-то деле они вместе. В том смысле вместе, что успеха вместе добьются, что они со всем Меринаком вместе. Почему только сестра никогда ее не слушает? Для всех было бы только лучше, если бы они друг за друга держались, по крайней мере «за сценой». Но нет, Аманда всегда упрется, когда не надо.

Расправив плечи и стараясь не смотреть на дом, Мэй прошла через двор. Она еще с тропинки услышала хлопнувшую дверь и теперь увидела, как мать скрылась за углом «Мими». Итак, что ей сегодня предстоит? Первое: поговорить наконец с Барбарой. Мэй прибавила шагу. Второе: выяснить, на какие перемены Барбара готова согласиться, чтобы Мэй могла хоть немного «принарядить» «Мими» для съемок. Сжечь и отстроить заново, увы, вряд ли будет оптимальным решением. Но Мэй полна решимости уговорить мать начисто отдраить пространство вокруг прилавка и до самого цемента выскрести крыльцо и веранду.

В конкурсе красоты «Мими» «Фрэнни» не победить – это ясно как божий день. Но на стороне «Мими» вполне могут оказаться те, кому простота, верность духу и традициям важнее изысков и новшеств, кто единственную классическую, на совесть сделанную сумку предпочитает целой коллекции дешевых подделок. Другими словами, те, кто похож на саму Мэй. Эти-то зрители «Кулинарных войн» и станут ее подписчиками, улучшат ее статистику в сетях, позволят ей шагнуть на следующую ступеньку карьерной лестницы. А тех, что живут неподалеку, она, Мэй, заманит в «Мими» цыплятами, приготовленными в точности «как любили еще ваши прадеды». Местные блюстители традиций придут их отведать – вот и потечет к ним поток клиентов, готовых заново открыть для себя «Мими». Чем не победа, даже если в «Кулинарных войнах» они проиграют?

Победа нужна Барбаре как воздух, потому что, как бы настойчиво она ни заявляла, что финансы «Мими» в полном порядке, Мэй, куда ни глянь, всюду узнавала хорошо известные ей признаки грошовой экономии. За исключением, конечно, необъяснимого появления Энди. Не менее странным было и исчезновение матери вчера вечером. К первому пункту ее сегодняшнего плана прибавился довесок: выяснить, были на то какие-то причины или это просто одна из обычных выходок Барбары. Нет, пусть это будет отдельный третий пункт (лучше она его на потом отложит), потому что для усовершенствования «Мими» до появления команды «Войн» времени у них маловато.

Мэй уже стояла на тротуаре, практически перед «Мими», но тут увидела, как Барбара скрылась в кофейне. Скорее всего, Кеннет там, поэтому Мэй, хоть и направилась вслед за матерью, шаг особенно не ускорила. Услышать его историю ей, конечно, хотелось, но встречи со старыми друзьями в ее сегодняшние планы не входили. Когда-то Кеннету не терпелось сбежать из Меринака еще больше, чем ей, и теперь она ломала голову, с чего бы он решил променять свой успешный стартап в Сан-Франциско на кофеварку в этом захолустье. Ничего, про все это она узнает потом – сейчас некогда. Может, сделать вид, что ей про него уже все известно? Мэй дернула на себя ручку двери. Развалившаяся на тротуаре у порога кофейни собака матери подняла глаза, но даже не шевельнулась. Зазвонил колокольчик, головы повернулись в ее сторону. Отлично. Она теперь живет в Нью-Йорке, работает на телевидении и к тому же почти знаменита. Мэй расправила плечи и выпятила грудь. Пусть смотрят. Ей все нипочем.

Мать сидела к ней спиной, а мужчина за прилавком – не Кеннет – с радостным возгласом «Мэй Мор!» отставил в сторону чашку кофе, словно был готов немедленно выйти из-за стойки ей навстречу.

Барбара наклонилась вперед и забарабанила пальцами по столу.

– Патрик Лехави, – сказала она, не оборачиваясь, – сначала подай наконец мне кофе, а потом делай что хочешь.

Патрик, по-прежнему широко улыбаясь и не отрывая глаз от Мэй, снова взял чашку и начал осторожно доливать в нее вспененное молоко:

– Добро пожаловать! Кеннет уверял меня, что рано или поздно ты к нам заглянешь. Говорил, что против лучшего в городе кофе ты устоять не сможешь.

– Не сможет. Свари-ка и Мэй. Без кофе ей сейчас трудновато придется, – согласилась Барбара таким обыденным тоном, как будто они с дочерью встречались здесь каждый день. Но все-таки с улыбкой повернулась и прислонилась спиной к стойке. Две седые косицы падали ей на плечи; одета она была как всегда: большой цветастый передник повязан поверх бесформенных штанов из полиэстра и – по случаю весны – свитшота бейсбольной команды меринакской старшей школы. Она совсем не изменилась. Шагнув навстречу готовой ее обнять матери, Мэй ощутила необыкновенное облегчение, точно внутри ее ослабли натянутые струны, о существовании которых она даже не подозревала.

Барбара опустила руки, но Мэй еще с полсекунды стояла, прильнув к матери. а Патрик уже протягивал Барбаре большую, тяжелую, почти до краев полную чашку.

– Если не ошибаюсь, это не первый кофе, который я сегодня варю для Мэй, – сказал он. – Та девушка, которая утром уже дважды сюда приходила, ведь она у тебя работает?

Здрасте пожалуйста! Разве может в Меринаке что-нибудь остаться незамеченным? Ни сколько ты пьешь кофе, ни что в супермаркете покупаешь, ни то, что подписался на «Нью-Йоркер», как сделал это некогда Кеннет, и что потом обсуждал весь город. Смешно только одно: эстафету меринакских сплетен теперь перехватил муж Кеннета. Но о каких бы старых ранах Патрик ей ни напомнил, Мэй сдержала готовую вырваться колкость и дружелюбно улыбнулась.

– Да, я попросила ее помочь мне с детьми. – Мэй увильнула от слова «няня», помня, как отреагировала на него Аманда.

К ее удивлению, и мать, и Патрик одобрительно закивали.

– Думаю, это разумно, – согласилась Барбара. Она уже отвернулась и осторожно держала двумя руками чашку с кофе. Значит, с приветствиями покончено и пора становиться на отведенное ей место за спиной у матери. Эта кофейня, этот латте, эти двое геев – вроде бы привычная для Мэй обстановка, а вот поди ж ты, не она, а Барбара чувствует себя здесь как дома. Кто бы и что бы ни говорил о пристрастиях и привязанностях хозяйки «Мими», они всегда были, с одной стороны, непредсказуемы, а с другой – непоколебимы. Потому-то в свои редкие приезды к ним в Нью-Йорк она не делала никаких уступок нью-йоркским нравам, всегда выглядела по-меринакски и всегда была заодно с Джеем. Мать приезжала, и в доме рядом с Мэй оказывались двое бунтовщиков.

Правда, с матерью никогда не угадаешь, когда она начнет против тебя бунтовать. Так или иначе, Барбара здесь была своей, и, несмотря на гложущее беспокойство о том, как встретит ее Кеннет, у Мэй родилось чувство, что ей удастся повернуть дело в нужную ей сторону.

С новостями про Кеннета Патрик ее долго не томил:

– Если подождешь третий латте, то я сейчас позову Кеннета. Знаю-знаю, вы сто лет не виделись. Но мы это сейчас исправим. Я мигом. Сейчас вернусь, – бросил он через плечо и скрылся за одной из дверей позади прилавка, которая, похоже, вела в холл их маленькой домашней гостиницы. – Ведь ты без кофе никуда отсюда не денешься?

– Он, кажется, славный парень, – сказала Мэй матери, которая направилась к двум стоящим рядом креслам. Когда-то, по молодости лет, Мэй даже до конца не понимала еще, что к чему и почему Кеннет не для нее, но уже тогда представляла рядом с ним ровно такого парня.

– Да, славный. Хорошо к тому же, что Кеннет вернулся. – Барбара тяжело опустилась в кресло и кивнула дочери на другое, напротив. – Садись. Он быстро. Отец Кеннета сильно болен. Альцгеймер. Знаешь?

Мэй покачала головой. С Барбарой можно не притворяться – мать никогда не задает лишних вопросов.

– Короче, он матери помогает. С сестрой часто видится и с семьей сестры тоже. Одним словом, молодец.

Ощущение связи с матерью у Мэй мгновенно исчезло. Она прекрасно понимала, к чему Барбара клонит. Мать долго поддерживала все ее решения, но в последнее время зачастила спрашивать, долго ли она еще собирается жить в Нью-Йорке, словно Нью-Йорк был каким-то временным продолжением ее университетской жизни. Вопросы на эту тему Мэй неизменно раздражали.

– Ну мама, – начала она, и Барбара подняла руку:

– Перестань. О тебе никакой речи нет. Я просто рассказываю, чем Кеннет здесь занят. А ты молодец, что приехала помочь с «Кулинарными войнами». Когда я тебе звонила, даже представить себе не могла, каково с ними окажется. Везде и всюду суются, под ногами путаются, вопросами сыпят, даже на кухню лезут – никакого спасения от них нет. У Нэнси с ними Аманда управляется. а здесь возьми-ка ты их на себя – мне это очень на руку выйдет.

Час от часу не легче! Мэй почувствовала себя виноватой – домой-то ее привели не только альтруистические соображения. Вечно мать ей на любимую мозоль наступит, да еще и Аманду кстати и не кстати приплетет. А о том, что у обеих дочерей есть причины не ходить к ней каждую неделю на семейные воскресные обеды, Барбаре будто и невдомек. Мэй перевела разговор:

– Если при них на кухне так трудно, где ты была вчера вечером? Почему Энди одного под обстрелом оставила? Я-то, конечно, приехала, но у меня дети на руках были. Проку от меня вчера было мало.

– Так, значит, ты уже с Энди встретилась? – переспросила Барбара. – Он отличный повар. Я просто счастлива, что он у меня появился. И готовит – от нашего не отличишь, будто на моей кухне родился.

Мэй оставила слова матери без ответа. Что правда, то правда: не отличишь. Цыпленок Энди был так похож на тех, которых жарила ее мать, что Мэй вчера чуть не расплакалась. а картошка еще и лучше. Энди был классный повар. Козел, конечно, но повар что надо. Но она спрашивала мать не об этом:

– Про Энди я с тобой совершенно согласна. Но сама-то ты где была?

Барбара перевела глаза в конец зала – там появился Патрик. За ним шел Кеннет. Она, видно, услышала их шаги, но Мэй показалось, что всегда скрытная мать специально избегает ответа даже на такой простой вопрос. Однако времени допытываться не было. Кеннет уже подошел к их столику, и Мэй напряглась. Сколько от себя ни скрывай, а прохладный прием Аманды ее сильно задел, да и материнский сейчас оказался не лучше. Мэй, конечно, не рассчитывала, что перед ней раскатают красную ковровую дорожку, но не ожидала и того, что встретят так, будто она никогда и не уезжала или будто была здесь вовсе чужой. Чего теперь ждать от Кеннета – непонятно. Понятно только одно: большой теплоты она от него не заслуживает.

Тем не менее мужчины улыбались ей приветливо. Патрик сиял оттого, что встречу старых друзей устроил именно он, а Кеннету явно доставляла удовольствие радость мужа.

– Мэй! – Он наклонился и вытащил ее из кресла, как будто между ними не было всех этих прошедших со школы лет. – Мэй моя, Мэй! До чего же я рад тебя видеть!

Мэй обняла его так же крепко, как при встрече обняла мать. Перед ней стоял новый, незнакомый ей Кеннет: свободный, естественный, спокойный и ничего не смущающийся. Кеннет, готовый с легкостью махнуть рукой на годы, что они не виделись, не разговаривали, ничего друг о друге не знали. Все из-за нее. Она виновата, она. Он несколько раз пробовал до нее достучаться, а она, боясь впустить в свою жизнь хоть крупинку меринакского прошлого, избегала любых контактов.

– А я тебя, – ответила она, глядя ему в глаза, и была искренне рада.

Когда Кеннет вошел в зал, внутри Мэй что-то щелкнуло, и все встало на свои места. Здесь, сейчас, рядом с ним и с Барбарой, только что познакомившись с Патриком, она почувствовала себя дома. ей не хватало только Джея, который пожал бы руку Кеннету и Патрику и улыбнулся бы им так же широко, как они сейчас улыбались ей. При мысли о Джее Мэй почувствовала, как ее уверенность начинает сходить на нет.

Она отпустила руки Кеннета и не могла не заметить его мятую льняную рубашку в клеточку. Дешевая рубашка так не мнется – дорого же он за нее заплатил. Оглядела кофейню. Сразу поняла: на ремонт здесь не поскупились – все по высшему разряду. Ни один банк финансировать кофейню в канзасской глуши не будет, значит, деньги взялись из какого-то другого источника. У Мэй внезапно возникло подозрение, что первый же поиск в Гугле расскажет ей и о том, как Кеннет провел последние полтора десятка лет, и о том, откуда взялись его деньги и его новая раскрепощенность. Ей стало стыдно: надо было давно поинтересоваться, про него самого разузнать и про его таверну. Она бы так и сделала, если бы отчаянно не старалась оставить в прошлом и сам Меринак, и все, что с ним связано. Если бы изо всех сил не преграждала прошлому дорогу в свое настоящее.

– Нам и дня не хватит, чтобы наговориться, – сказал Кеннет, – но я твою маму знаю. Слушать наши воспоминания у нее терпения нет. Да и день у вас впереди важный. Так что давай сейчас сделаем вид, что мы друг о друге все знаем, и займемся делом.

– Встречи друзей окончательно испорчены Фейсбуком, – грустно пошутил Патрик. – Но я-то уж точно жду от Мэй красочных рассказов. Однако Кен прав, – он глянул на Барбару, – не теперь. Теперь, милые дамы, лучше скажите нам, что мы можем сделать для вашей победы в «Кулинарных войнах». Конечно, помимо неограниченного снабжения вас первоклассным кофе, об источнике которого под названием «Стандарт 1908» вы наверняка сообщите перед камерой.

– Мне самой не терпится вас расспросить, обменяться нашими историями. Будете смеяться, но я с Фейсбуком, в общем-то, не в ладах – больше им по работе пользуюсь. Так что я совершенно не в курсе. – Мэй улыбнулась с надеждой, что улыбка получится обаятельной и в меру покаянной, и перешла к делу. Украдкой взглянув на Барбару, достала из своей брендовой «Лучше меньше, но лучше» торбы отпечатанный сегодня утром в мотеле флаер. С матерью надо быть осторожной. Ей вроде бы приятно, что Мэй ей помогает, но скажешь что-то не то – сразу решит, что ты ею командуешь, или, еще того хуже, раскричится в ответ. На том все и кончится. Но Кеннета мать любит, и – это совершенно очевидно – ей нравится Патрик. Если парни с Мэй согласятся, согласится и мать.

Мэй тщательно подбирала слова:

– До того как они явятся с камерами, нам, наверное, придется кое-что починить и подправить. – Быстрый взгляд на Барбару – лицо у нее абсолютно непроницаемое. – И еще я подумала, может быть, стоит сделать сегодня вечером эксклюзивную скидку. Не поможете нам дать знать про нее в городе? Что думаете?

С полуслова догадавшись, что Мэй вытанцовывает вокруг матери, Кеннет присоединился к ней, будто у них давно общий план разработан:

– О чем речь? Обязательно поможем. В «Мими», конечно, все здорово. Главное – традиция чувствуется. Но специально для камеры всегда что-то можно сделать. И про эксклюзивную скидку идея отличная. Что у вас сегодня в меню?

– Само собой, жареные цыплята, – сказала Мэй. – Салат, картошка фри. И пирог.

Пирог – это опасный момент. Распространять скидку на пирог может оказаться рискованным. Пирог у них вообще не всегда бывает. Если Барбара зла на весь мир, никаких пирогов нет и в помине. Но Мэй решила рискнуть: по случаю «Кулинарных войн» даже Барбара, скорее всего, готова будет разбиться в лепешку.

– Отлично! – Патрик посмотрел на Барбару, расплывшуюся в довольной улыбке. – У Барбары лучшие пироги на свете. Мы про них на весь мир раструбим.

Значит, пирог будет. У Мэй отлегло от сердца. Пусть они мать на ее сторону перетянут, и больше ей от них ничего не надо.

– Чудненько, – пропела она. – Трубите-трубите, капля камень точит.

Саркастический тон Мэй от Патрика не ускользнул.

– Капля? – рассмеялся он. – Кеннет, а ну покажи ей, о какой капле тут у нас речь.

Кеннет достал телефон. Модель, разумеется, последняя, без футляра, как у тех, кому заменить разбитый экран или даже весь телефон раз плюнуть. Открыл Фейсбук:

– Мы про «Кулинарные войны» уже несколько постов написали. Нашу кофейню, понятное дело, тоже в них не забыли.

Мэй взяла телефон и заскользила вниз. Это была страница главной улицы Меринака. Страница популярна – сразу видно. Лайков хоть отбавляй. В последнем посте все только о «Кулинарных войнах». Она углубилась в длинную дискуссию о том, как от знаменитого шоу выиграет весь город.

– И это действительно капля. – Кеннет забрал у нее телефон. – Капля в море по сравнению с тем, что творится в электронной почте. Твиттер и Инстаграм мы, конечно, тоже покрыли. В Инстаграме у нас тьма подписчиков. Так что к вам сегодня и местные повалят, и вся округа. К вам и во «Фрэнни». Я написал, чтобы все, кто в «Мими» не попадет, покупали цыплят навынос и к нам сюда приходили. А Энди и Аманду я еще раньше предупредил, чтобы к этой лавине были готовы. – Кеннет снова протянул ей телефон, где на сей раз был открыт пост в Инстаграме, под которым стояло 14 903 лайка. – Думаю, и уик-энд получится что надо. Со всего штата народ съедется.

– Готово! Ваше эксклюзивное предложение я уже загружаю, – сообщил Патрик, фотографируя принесенный Мэй флаер, который он пристроил на барной стойке рядом с ножом и вилкой. – А уж если ты тоже перепостишь, у вас вообще будет не протолкнуться. – Он многозначительно на нее посмотрел, и ей стало сразу понятно: он знает, что она за ними в Сети не следит.

Мэй, которой казалось, что о соцсетях в ее родном Меринаке никто еще слыхом не слыхивал, теперь чувствовала себя полной идиоткой. Все посты оформлены со вкусом, дизайн отличный – настоящие шедевры графического искусства. Она вдруг вспомнила, что Аманда и Кеннет занимались когда-то живописью. Только Кеннет потом решил направить свое увлечение в практическую сторону и занялся веб-дизайном. Один-ноль в их пользу.

– Что, не думала, что мы на такое способны? – Кеннет хитро подмигнул, но глаза у него были добрыми. – Отстала ты, подружка, от жизни. Тебя здесь давно не было. Я загляну к тебе вечером. Поболтаем.

– Вот и прекрасно. – Теперь Мэй и впрямь хотелось поболтать с ним поскорее. – А сейчас кофе? Пожалуйста, Патрик. Подписываюсь на вас прямо сию минуту. Клянусь вам, я наверстаю упущенное.

Он весело ухмыльнулся, а Мэй смутилась. Похоже, она легко отделалась, хотя совершенно этого не заслуживала.

– И пару маффинов, если можно. Для детей. Они на детской площадке.

Патрик вернулся за стойку, а Кеннет принялся складывать в бумажный пакетик школадные мини-маффины. Вручая Мэй ее чашечку с мокко, Патрик крикнул вслед Барбаре, которая, оставив на столе свою пустую чашку, уже направлялась к двери:

– Хочешь, я испеку пирогов и к вечеру вам пошлю?

Мэй вросла в пол. Все до сих пор шло как по маслу, а Патрик сейчас все испортит! В ужасе Мэй ждала взрыва: мать не потерпит, чтобы ее пироги пек кто-то со стороны. Но Барбара спокойно задумалась:

– Тогда прямо сейчас и начинай. Сделай побольше с черникой. И клубнично-ревеневых. Я к тебе попозже зайду проверить.

Эти не слишком точные указания, похоже, Патрика не смутили:

– Хорошо. Будет исполнено!

С пакетом маффинов и кофе Мэй вышла на улицу вслед за Барбарой. Толстая собака тоже поднялась и ткнулась квадратной черно-белой головой хозяйке в руку.

Час от часу не легче! если случатся еще какие-то подобные странности, у Мэй совсем ум за разум зайдет. Она бросилась догонять мать, стараясь при этом не расплескать кофе.

– Он будет печь тебе пироги?!

Барбара погладила собаку.

– Вскоре после их приезда – они тогда еще свой ремонт не закончили – Патрик попросил меня научить его печь пироги по моему рецепту. Я и научила. Они у него теперь отлично получаются.

Мэй попробовала представить себе Барбару бок о бок с Патриком, синхронно раскатывающих скалками тесто. Они с Амандой обожали материнские пироги ничуть не меньше, чем посетители «Мими». Мэй до сих пор мечтает о пироге с шоколадным кремом, Аманда больше любит яблочный, и обе они всегда готовы на щедрый кусок лимонного с меренгой. Но Мэй вряд ли отважится предложить матери ту или другую начинку, а уж о том, чтобы попросить научить ее печь пироги, и речи быть не может. Пирогами всегда занималась только сама Барбара. Никаких помощников к ним и близко не подпускала.

Ну и черт с ними, с пирогами. Может, ее Патрик научит. Даже если из этой затеи большого проку не выйдет, пост в Инстаграме будет что надо. Да, кстати, чуть не забыла. Мэй остановилась и, приоткрыв врученный ей Кеннетом белый бумажный пакет, нацелила на него камеру телефона. Под ярким утренним солнцем маффины словно светились. «Завтрак в родном городе #пальчикиоближешь», – напечатала Мэй хорошо тренированным большим пальцем. А потом добавила сразу все хэштеги «Кулинарных войн»: «#Кулинарныевойны #родныеместа #блюдасреднегозапада #кулинарныйпутеводитель #Лучшиежареныецыплята #каллориитогостоят».

«С этим покончено», – пробормотала она, готовясь приступить к следующим намеченным задачам и мысленно переключаясь на «Мими». Что, если начать снаружи? Посадить в горшки цветы, пройтись по двору струей под сильным напором? Мать против этого возражать не станет. А там уж можно будет осторожненько и внутрь двинуться: сначала к стойке прилавка, а потом и дальше. «На пироги не приглашаем. И так все разберут – самим не хватит». Мэй перепостила на Фейсбуке лихой текст Патрика поверх фотографии пирогов, видимо, на прилавке их кофейни, и вытащила себе из пакета маффин. Что-то она проголодалась. Наверное, от разговоров о пирогах.

– Посмотрим-посмотрим… – Так и не дойдя до парка, мать остановилась и грузно опустилась на скамейку перед еще не открывшимся магазином «Все для хобби». Собака села рядом, а потом, словно не выдержав собственного веса, растянулась на земле. Барбара посмотрела на Мэй с осторожным любопытством:

– А теперь, пока мы еще далеко не зашли, скажи-ка ты мне честно, что у тебя на уме? Я же вижу, ты что-то задумала.

В вопросе матери неожиданно прозвучал тот же самый тон неизбежного противоборства, который Мэй так часто слышала у Джея. В ней закипало раздражение. Да, она построила планы, и очень даже дельные. Почему, вместо того чтобы дать человеку шанс, надо упираться и стоять на своем?

От ответа она увильнула:

– Так, мелочи всякие. Мы ими прямо сейчас и займемся. А ты, я уверена, по внукам соскучилась.

Маленьких детей мать не особенно жаловала. Но все же…

– М-м-м, – хмыкнула Барбара. – Я их в Нью-Йорке на Рождество видела. Подарки и няня их интересовали куда больше, чем я. А сегодня им маффины нужнее. Да я, собственно, не возражаю. Вот испеку им пышки в субботу, тогда и стану для них самым важным существом на свете. На десять минут… Давай не юли, выкладывай. – Она похлопала рукой по скамейке. – Кофе я уже выпила. Так что готова тебя послушать.

Аманда

Возвращаться в пустой дом, когда дети были в школе, Аманда не любила. Если она работала в дневную смену, то обязательно куда-нибудь шла: к Патрику и Кеннету, или к Нэнси, или в «Волмарт». Работала волонтером – по сути, стала учительницей рисования в начальной школе, потому что штатный учитель, который преподавал еще и в средней, и в старшей школах, мог появляться там только раз в неделю. А иногда брала свои блокноты и в хорошую погоду пристраивалась где-нибудь на скамейке или за столом для пикника. Короче, делала что угодно, только бы не идти домой, в этот бардак. Ее хаос никогда не достигал масштабов Барбары, но она все равно чувствовала себя раздавленной под его напором. А еще тишина. Только бы не возвращаться в тишину.

Но сейчас, после встречи с Мэй, она немедленно должна оказаться дома. Слезы, навернувшиеся на глаза при виде их поваленного дерева, грозят превратиться в неиссякаемый водопад. ей необходимо остаться в одиночестве ее маленького домика, чтобы стряхнуть тоску и избавиться от чувства, что с корнем вывернут не только любимый тополь.

Она ни за что не позволит Мэй дотронуться до своей долбаной кухни. Последний раз Аманда видела Мэй у себя на кухне два дня спустя после похорон Фрэнка. По пути в Нью-Йорк Мэй заявилась с чемоданом, считай уже уехала, но заглянула, чтобы напоследок обрушиться с нападками на всю ее, Аманды, жизнь. Сидя за кухонным столом и складывая в аккуратные стопки открытки с соболезнованиями, она спрашивала – нет, не просто спрашивала, настырно допытывалась – о ее планах на будущее.

– Действие – лучшее утешение, лучшее лекарство от нервов, – заявила тогда Мэй, надеясь тут же навести порядок на ее кухонных рабочих поверхностях. Аманда помнит нахлынувшую на нее ярость. Единственное, чего ей тогда хотелось, – это одним взмахом смести на пол открытки, блендер, тостер, кофейные чашки – одним словом, все и отовсюду. Хотелось орать сестре, что это не нервы, что это животный ужас, что это кошмар, что ей нестерпимо, что она не выдержит и что Мэй даже представить себе не может…

Но ничего подобного она не сделала. Она сидела, разглядывала линолеум и что-то бормотала, надеясь, что сестра сейчас уйдет или по крайней мере перестанет всем своим видом показывать, что горе Аманды для самой Мэй оскорбительно.

Мэй тогда встала перед ней на колени, чуть не до полу свесив свой живот – кажется, она была тогда на седьмом или восьмом месяце, – и взяла Аманду за руки:

– Поедем со мной в Нью-Йорк. Найдем дом, где-нибудь на окраине, где подешевле, будем жить все вместе: ты, я, Джей, дети, работу тебе найдем, учиться снова пойдешь, поможем тебе начать все сначала. Я понимаю, все это ужасно, но ты справишься. Тебе просто нужен план.

Аманда качала головой. В кухню вошла Фрэнки, которой тогда и восьми еще не исполнилось, и Мэй притянула ее к себе:

– Фрэнки, хочешь поехать жить с тетей Мэй? И с мамой?

Фрэнки, робкая и подавленная, молча прислонилась к Аманде. Аманда обхватила дочку, прижала к груди ее головку и в упор глядела на Мэй.

– Не смей этого делать, – сказала она. – Не смей! Таких вопросов детям задавать нельзя. Мы никуда уехать не можем. У нас все нормально. Мы без тебя справимся.

Ни кто она, ни что ей надо, Мэй понять не могла. Никогда не могла. И никогда не поймет. А кухня у Аманды в порядке. И она сама в порядке. Аманда бросила на пол сумку. Оттуда вылетел листок с пунктами, про которые Мэй предлагала говорить с «Кулинарными войнами». «Мы близки, но каждая живет своей жизнью». Аманда схватила листок, смяла его и быстро затолкала в помойное ведро.

Вот, пожалуйста, убедись. Она всегда выбрасывает мусор.

Оставшиеся после завтрака миски Аманда составила в раковину, добавив их к тарелкам из-под вчерашней пиццы. Отвернулась от рваных коробок и грязных разодранных пластиковых контейнеров из-под замороженных готовых обедов, от бутылок, выстроившихся в ожидании, что кто-то их сполоснет и отправит в бачок для переработки отходов, от все еще стоящей на полу миски Пикла, от всего, что шло в ее жизни наперекосяк. Она достала последний альбом для набросков, сердито перелистала страницы. Как только в руке у нее оказался карандаш, ей сразу стало полегче, и на чистом листе начал возникать взъерошенный цыпленок, удирающий от смерча в курятник. Сомнительное прикрытие – его курятник стоит у смерча на пути.

В маленьком городке нельзя вырасти «ребенком, который классно рисует», без того, чтоб к тебе не приставали с просьбами: нарисуй то, нарисуй это. В результате не было, наверное, в Меринаке дома, где бы не нашлось одной из ее курочек – из тех, кого она мысленно называла «подружка». Она рисовала этих толстеньких хохлаток одним ясным, чистым росчерком, и могла делать это, даже не откладывая вязанья, могла рисовать за чашкой кофе или перед кассой супермаркета, где покупала продукты. Аманда обменивала их на всякие услуги и была счастлива видеть своих «подружек» на меню их ресторана или на рекламном флаере какого-нибудь магазина.

Остальные куры и цыплята – всевозможных цветов, форм и размеров – жили в ее альбомах. Они были вредными, были уродцами, были тощими, со стоящими дыбом хохлами или плешивыми. Их истории переполняли ее альбом. Все началось с отдельных цыплят; потом они соединились в группки и сценки, но поначалу все оставались вместе на одной странице. а в нынешнем году сценки вдруг стали разрастаться в историю. На одной странице история больше не умещалась. Теперь Аманде приходилось все время возвращаться назад, заранее придумывать, что с кем случится, преодолевая непредвиденные повороты, по несколько раз перерисовывать и менять каждую группу до тех пор, пока, в отчаянии от своей никудышности, она не посылала их всех подальше.

Аманда достаточно разбиралась в деле и понимала, чтобы как следует рассказывать истории в картинках, ей надо учиться. О существовании мест, где этому учат, ей напоминали всевозможные буклеты, которые приходили Гасу по почте из университетов. Но, чтобы туда попасть, нужен настоящий талант, какой был, к примеру, у Била Хендерсона. Бил окончил ту же школу, что и она, лет на двадцать раньше Аманды и был в Меринаке легендой. Его комиксы про мальчишку и пингвина знает теперь вся страна. Но он после своего успеха все забросил и стал настоящим отшельником. Правда, сначала он учился в художественном колледже. Она специально нашла его биографию в интернете. И каждый раз, читая про курсы и классы по иллюстрации и повествовательной графике, поневоле себе признавалась: если бы она этому всерьез училась, не приходилось бы пробираться во всем на ощупь, и ошибок было бы меньше.

Аманда заштриховала смерч, немного слишком жирно, а потом перелистнула несколько страниц назад и с головой ушла в историю тощей Карлин, курицы, которую в цыплячьей школе никто не любит, которую постоянно клюют пухленькие курочки и над которой насмехаются петухи-задаваки.

Ее собственная история на историю Карлин была совсем не похожа. Ее в школе все любили, главным образом потому, что она специально не хотела выделяться, старалась носить то, что носят все одноклассницы, поступать, как поступают остальные. Незачем повторять ошибки сестры. В отличие от Мэй, Аманда делала только то, что от нее ожидали, и ничего больше. Она была примерной девочкой.

Карлин примерной девочкой не назовешь. В маленьком курином городке она – белая ворона. Интересно, разве может курица быть вороной? Неоперившимся цыпленком она вовлекает в свои затеи и планы других неоперившихся цыплят. Потом цыпленком-подростком оказывается в одиночестве: стремится что-то всем доказать. Она не знает, что делать со странными сверхъестественными силами, которыми природа ее наделила, а других кур нет. Сверстники безжалостно травят Карлин, жестоко над ней издеваются, и все это будет продолжаться до тех пор, пока она не даст волю таящимся в ней силам. Что, конечно же, произойдет на выпускном вечере – как в «Кэрри» Стивена Кинга, любимой книге Аманды. Тогда-то она и испепелит всех остальных цыплят в диком потоке масла и огня.

Аманда решила, что на парадном обеде, которым закончится выпускной вечер Карлин, будут подавать жареных цыплят.

Забыв обо всем на свете, Аманда рисовала, пока не посмотрела на часы и не обнаружила, что пора бежать сломя голову, встретить из школы Гаса и Фрэнки и везти их, как обещала, на съемки. Убрать альбомы со стола времени уже не осталось. Так что во «Фрэнни» она явилась в странном настроении, как будто она это не она, а доведенная до предела Карлин, готовая вот-вот сорваться и выкинуть бог знает что.

Правда, сама она, Аманда, как ни странно, чувствовала себя много лучше. Про «Кулинарные войны» и их коварные намерения Мэй просто напридумывала всякой ерунды. В этом ее убедили приветствия Сабрины. Иначе разве могла бы ведущая встретить ее так тепло и радушно? В своем первом интервью Аманда, может, и наболтала лишнего, но это просто оттого, что не знает, как обходиться с секретами – у самой-то у нее никаких секретов нет. В любом случае, все, что она сказала, – чистая правда. Напряжение спало, и она ощутила прилив энергии, а решимость ее Карлин прибавила уверенности и ей самой. С незнакомым удовольствием от сознания полного контроля над ситуацией Аманда повесила сумку и присоединилась у стойки бара к Нэнси, беседовавшей с Сабриной о расстановке столов.

– Мы подвинули столы так, чтобы камеры могли следить сразу за всеми, – объясняла Сабрина. – И еще, нельзя ли вас попросить разделить этот отсек на две части – мы бы хотели видеть видеть работу сразу двух ваших официантов. А вместе с Амандой я рассажу перед камерами самых разных посетителей. Я подсадных уток за версту чую, так что под моим надзором жульнические дифирамбы никому никогда петь не удастся.

Сабрина засмеялась, а у Нэнси лицо искривилось от ужаса, то ли при мысли о новой расстановке столов, то ли оттого, что Сабрина заподозрила ее в жульничестве, – этого Аманда так и не поняла.

Она видела, что Нэнси сосредоточенно пытается распределить, кто какие столы будет обслуживать, прикинуть равномерное распределение чаевых при новой расстановке. Чтобы ее не отвлекать, согласилась сделать за свекровь все, что просит Сабрина.

– Вот и отлично, – ведущая что-то пометила в своем блокноте. – А вы сегодня что-нибудь особенное собираетесь устраивать? Какое-нибудь эксклюзивное предложение по случаю «Кулинарных войн», скажем, на закуски или напитки.

Аманда вспомнила, что видела в Инстаграме специальное предложение «Мими»: бесплатный пирог к обеду. Они могли бы сделать гораздо лучше, но ни в чем подражать Мэй она не хотела. Нэнси понесла официантам новый план расстановки столов, а она размышляла, задумчиво барабаня по столу. Нет, бесплатный десерт не подходит. Бесплатный десерт у Мэй. Жареный цыпленок у них в меню всегда, и скидка на него – тоже для них дело обычное… Мэй всегда что-нибудь самое легкое перехватит. Что же такое придумать, что только во «Фрэнни» возможно?

Придумала!

– Сделаем эксклюзивное предложение на напитки. Что-нибудь в духе «Кулинарных войн».

Сабрина задумалась:

– Неплохо. Можно перцу прибавить: у вас как-никак соревнование. Мэй вчера говорила, что хочет добавить «Мими» бруклинского блеска. А вы могли бы сыграть на том, что вам ничего менять не надо. Понятно, конечно, что она твоя сестра, но можно все-таки и оторваться, правда?

Аманда почувствовала, как у нее внутри закопошились бесенята:

– Можно дать нашим коктейлям и напиткам местные названия. Например, «Секс в прерии» или «Мул из Миссури». – Аманда подозвала проходившую мимо Мари-Лауру. – На сегодня переименовываем твои коктейли, МЛ. Устроим антинью-йоркскую акцию.

– Класс! – загорелась барменша. – «Кислый Сити», «Меринакополитен» или что-то в этом роде.

– «Длинная дорога до Лонг-айленда айс ти», – подхватила Аманда. – Или вот, специально для Мэй: «Матовое игристое»: нам в наши игры никакого блеска добавлять не надо.

Сабрина вырвала из блокнота лист и театральным жестом протянула его Мари-Лауре.

– Вот и запиши здесь весь свой ассортимент на сегодня.

Отличная находка! Проблема только одна: Мэй об их акции может и не узнать. После сегодняшнего утра Аманде страшно хотелось ткнуть сестру носом в разницу между «Мими» и «Фрэнни», равно как и в то, что люди здесь хотят совсем не того, что она им навязывает.

– Только вот как об этом сообщить? – спросила Аманда. – Не сомневаюсь, люди придут даже просто выпить. Повесить анонс у входа – этого мало. А больше мы ничего не можем.

Сабрина махнула рукой с телефоном:

– А это? Твиттер, Инстаграм, Фейсбук? Пусть каждый из вас напишет на своей странице и в новостную ленту на целый день запустит.

Аманда покачала головой:

– Мы такого не делаем.

Она Инстаграм обожает. Но больше как наблюдатель и как подписчик – сама ничего не постит. Да и Нэнси всегда настаивает, что шумиха в соцсетях – это не стиль «Фрэнни». Без конца повторяет: «Нам никакая реклама не нужна». Это и папаша Фрэнк говорил, даже когда рекламировал все, что мог.

– Надо же когда-то начинать, – вздохнула Сабрина. – Ну… сейчас можно попросить тех парней из кофейни. «Стандарт 1908», кажется. В вашем штате у них в соцсетях подписчиков больше всего.

Аманда взяла телефон, но засомневалась. Столько лет Мэй на Кеннета было плевать, но он верный друг и где только может трубит о том, что она устраивает в «Мими». Правда, он вроде бы хочет, чтобы «Кулинарные войны» всему городу пошли на пользу.

Сабрина раздраженно выхватила у нее телефон:

– Ты и сама все это можешь на их страницу в Фейсбуке выложить. – Она принялась расставлять на стойке бара композицию из бутылок и бокалов, а Аманде сунула в руки черную доску, на которой они всегда писали названия напитков дня. – Напиши-ка парочку, да покрасивее. – Открыла в телефоне камеру, посмотрела на экран и понесла бутылки поближе к окну.

Аманда старательно вывела мелом на доске крупные буквы: «Только сегодня – уникальная акция! Вкус и букет Канзаса в напитках от «Фрэнни». Потом написала пару только что придуманных названий, быстрым росчерком нарисовала бокал с коктейлем и протянула доску Сабрине, которая тут же пристроила ее позади своей фотокомпозиции.

– Готово, – ведущая пощелкала камерой, отдала телефон и, уже уходя, бросила через плечо: – Теперь выложи им на страницу и попроси перепостить. Пошли им еще несколько фоток для Инстаграма и парочку твитов.

Стараясь скрыть неловкость, Аманда взяла телефон. Его тут же перехватила Мари-Лаура:

– Давай я. Не переживай, я им скажу, что это моих рук дело.

Аманда облегченно улыбнулась:

– Да нет, скажи, что я тоже… Что мы с тобой вместе…

И тут все закрутилось вихрем. Не было больше никаких разговоров один на один с Сабриной – только пара неловких комментариев у микрофона о том, что происходит у них в этот вечер. Вечер, кстати, удался на славу. Во «Фрэнни» было не протолкнуться. Если у них столько народу, интересно, кто же пошел в «Мими»? Аманда с трудом отвоевала столик в углу для семейства Ааронов. Каждый четверг после бейсбольного матча, в котором всегда принимали участие все трое их сыновей, вся семья собиралась во «Фрэнни» в полном составе. Сабрина хотела отдать столик шумной ораве студентов, кажется, из местного колледжа, но Аманда настояла-таки на своем и протащила в уголок своих постоянных посетителей. А студенты пусть подождут другого столика возле стойки бара. Там толпа восторженно обсуждает сегодняшние эксклюзивные напитки, и как пить дать, молодежь, пока ждет, по лишнему кругу пропустит стаканчик.

Похоже, к ним сбежался весь город. Вон Морти Раундтри, знаменитый на весь Меринак тем, что с апреля до октября разъезжает на своем тракторе по пояс голым. В застегнутой на все пуговицы рубашке, он прижимает к себе жену и радостно выкрикивает перед камерой:

– Не хочу, чтоб она каждый вечер у плиты стояла. Мы раз в две недели сюда ходим цыпленком полакомиться.

Морти не заметить трудно – он всюду в центре внимания; а его жена, как всегда, стесняется и изо всех сил отворачивается от камеры. Но они отличная пара – это сразу видно невооруженным глазом.

Фрэнки, стараясь попасть в камеру, принялась было ходить по пятам за операторами. Но и без Аманды весь персонал «Фрэнни» держит ситуацию под контролем: гоняет ее туда-сюда с поручениями – нечего девчонке в камеру лезть. Гасу даже пару раз пришлось ее выручать, подхватывая слишком тяжелый поднос с грязными тарелками. Ничего, научится. Судя по услышанному Амандой в какой-то момент грохоту, Фрэнки осваивает ресторанную науку методом проб и ошибок. Собственно, в команде «Фрэнни» каждый прошел именно эту школу. Аманда инстинктивно рванулась помочь убрать грязь и собрать все до единого стекла, но закрутилась – слишком уж много надо рассадить народу. К тому же перед ней вдруг вырос новый районный учитель живописи. Пришлось вести его к стойке бара и обещать как можно быстрее найти ему свободный столик.

– Вы уж простите, – оправдывалась Аманда. – Я вас сама приглашала, но кто бы мог подумать, что у нас будет такое столпотворение. Подождите немножко, я вас быстренько посажу. – Она улыбнулась и глянула на пристегнутого к его груди младенца.

– Ничего-ничего, – откликнулась жена учителя. – Мы подождем. Здесь у вас жизнь бьет ключом. Мы, когда из Сент-Луиса уехали, такого не ожидали.

– Скажите Мари-Лауре, что напитки для вас бесплатные. На следующей неделе увидимся?

В этот вторник, его единственный день в местной начальной школе, она рисовала с детьми и была сама не своя в предвкушении «Кулинарных войн». В следующий вторник все будет уже позади. Но сейчас даже подумать об этом времени нет.

Радостное возбуждение праздника не улеглось и тогда, когда, оставив во «Фрэнни» пару камер, Сабрина удалилась, скорее всего, для следующего раунда в «Мими». Перед закрытием народу стало поменьше, и Мари-Лаура начала потихоньку наливать коллегам свои замысловатые смеси. Аманда, любившая постыдно сладкие коктейли, нашла повод добавить «Секс в прерии» к «Долгой дороге к Лонг-Айленду». Подняв голову над стойкой бара, она прочитала за спиной Мари-Лауры: «Да здравствует житейский хаос! Долой блестящий порядок! Пейте за победу «Фрэнни» в «Кулинарных войнах» «Матовое игристое»! Теперь даже экспромт барменши уже не мог поколебать уверенности Аманды в том, что идея их коктейльной акции оказалась воистину гениальной. Вечер прошел на все сто! Она чувствовала себя на все сто. Настроение ей не испортила даже эсэмэска от Кеннета, которую она прочитала, когда наконец выцарапала у Мари-Лауры свой телефон: «Идея отличная, но ты все-таки чуточку язва».

Заканчивая с уборкой, их команда постепенно стекалась к стойке бара. Красуясь перед камерой, все наперебой подводили итоги вечера. Аманду переполняла любовь. Все здесь ее друзья. Все замечательные. Она ни за что не захочет от них уйти, не захочет ничего поменять. Гвенни обслуживала сегодня несколько столов с малышами и одного из них научила говорить «Я больше всего люблю еду во «Фрэнни». Мари-Лаура объявила, что коктейль «Кислый Сити» отныне войдет в ее постоянный репертуар. У Фрэнки отваливались ноги – модные, но неподходящие для работы кеды «Конверс» сделали-таки свое дело – и когда «Кулинарные войны» стали сворачиваться и телевизионщики взяли себе по бокалу, Гас предложил отнести ее в машину на руках.

Аманде домой еще не хотелось. Завтра сюда заявится жюри поваров и атмосфера, видимо, будет куда напряженней. Но сейчас здесь вот-вот начнется веселье, а ей, как водится, приходится ехать с детьми домой. Она неохотно поднялась, но ее остановила Сабрина. На удивление бодрая, она вернулась из «Мими».

– У Гаса ведь уже есть права?

Аманда кивнула.

– Тогда оставайся. Я тебя потом отвезу. Подведем итоги. Расскажешь мне, что я здесь пропустила.

Предложение было весьма соблазнительным. Взвалив себе на спину верещавшую Фрэнки, Гас его поддержал:

– Мам, оставайся. Мы сами доедем. Нашей красавице нужно баиньки.

Получил за это от сестры подзатыльник, вынес ее на улицу и направился к машине, оставив Аманду во «Фрэнни».

А Сабрина между тем рассказывала, что происходило в тот вечер в «Мими»:

– У них все пироги кончились, кроме бананового, а какая-то девица уговаривала твою тетю Эйду испечь ей с собой за сто долларов пирог с шоколадным кремом. А Эйда смерила ее взглядом свысока и говорит: «Я, девушка, пирогов не пеку, я их публике демонстрирую». Я ее обожаю. Ваша Эйда – само совершенство. И весь ваш городок с распростертыми объятиями нас встречает. Один ваш парень, настоящий великан, так он перед камерой интервью мне давал и здесь, и в «Мими». – Она захихикала. – Я ваши коктейли Мэй показала. Она сказала, они ни к чему никакого отношения не имеют, но Энди и твоя мать расхохотались.

Нэнси вынесла стопку свежих полотенец, удивленно подняла брови, но тут же по ее лицу скользнуло понимающее выражение.

– Ах вот оно что! А я-то весь вечер гадаю, чего вы Нью-Йорк к названиям приплели. А вы, оказывается, в Мэй целили. – Она неодобрительно покачала головой:

– Это, Аманда, не с Мэй соревнование. Это соревнование между «Мими» и «Фрэнни».

– Конечно, не с Мэй. Мы просто так пошутили. Ты же сама видела, всем наша коктейльная акция очень понравилась. У Мари-Лауры кувшин для чаевых до краев полон.

– Смотри, – стояла на своем Нэнси, – меру знать надо. Не перегни палку. Нам, – она неожиданно бросила взгляд на Сабрину, – никакие семейные драмы не нужны.

Как же ей это все надоело! Теперь и свекровь ухитрилась заговорить, как ее сестрица. Аманда уставилась в свой бокал, а Нэнси отдала полотенца Мари-Лауре. Та принялась протирать чистые бокалы и протянула коктейль хозяйке.

– За победу «Фрэнни»! – радостно выкрикнула она тост, как Аманде показалось, чтобы сменить тему.

Нэнси пригубила и отдала барменше почти полный бокал.

– Теперь тебе его самой мыть придется. Не начинать же завтра день с грязной посуды. Надеюсь, вы тут за собой все уберете. А я пошла спать. Аманда, милая, тебя до дому подбросить?

Мельком глянув на Сабрину, Аманда покачала головой. Нэнси явно собиралась вылить на нее ведро холодной воды и прочесть нотацию. Но Аманда считала, что шпилька в адрес Мэй была и остроумной, и смешной. И никаких драм – вполне допустимое развлечение в духе «Кулинарных войн».

– Меня довезут.

По-прежнему сомневаясь, Нэнси пошла на стоянку.

Пока Сабрина – без камеры – расспрашивала Мари-Лауру о ее любовных приключениях, Аманда почувствовала, что ее энтузиазм подходит к концу. Почему Нэнси не может расслабиться и просто получать от всего удовольствие? Должна же она знать, что Аманда может без всякого злого умысла просто слегка подшутить над сестрой. К тому же за все эти годы Мэй и сама чего только не наговорила про Фрэнки и «Фрэнни»! Собственные скандальные откровения про танцы Мэй у шеста Аманда постаралась выкинуть из головы. «Фрэнни» победит, все это скоро кончится, и никаких «семейных драм» не случится.

Аманда вздохнула и повернулась к Мари-Лауре и Сабрине, которые почему-то смотрели на нее одинаково вопросительно.

– Что с тобой? – спросила Мари-Лаура. – Тебе не понравилось, как все сегодня прошло?

– Все в порядке. Вечер сегодня вышел прекрасный. И сейчас все отлично. – Она подвинула свой бокал к барменше, и та, подлив в него, махнула шейкером в сторону Сабрины.

Сабрина прикрыла свой бокал рукой, и Мари-Лаура размашисто плеснула остатки Аманде.

– Вот и чудненько! – рассмеялась ведущая. – Теперь самое время продолжить веселье. Было бы где и с кем.

– Здесь идти некуда. Кроме «Фрэнни» веселиться у нас негде. Да и мы, в принципе, уже час как должны были бы закрыться. Некуда идти, да и не с кем. Аманда опять вздохнула. – И я, как водится, возвращаюсь домой к своим телеприятелям Бену и Джерри. – Она сделала большой глоток и сразу за ним другой. Сегодня можно – она сегодня не за рулем.

– А как же приятель Энди? – Сабрина улыбнулась и с намеком прищурилась. – Он про тебя сегодня спрашивал. Проверь-ка телефончик. Клянусь, тебя там весточка от него ждет.

Аманда запустила руку на дно сумки, куда уже успела затолкать форменную рубашку «Фрэнни». Телефон был выключен – в рабочее время Нэнси не позволяла персоналу отвлекаться на звонки, да и «Кулинарные войны» просили их телефон выключать на время съемок.

Она нажала кнопку. Включила: долгая пауза и наконец сигнал. Сообщение с номера без имени – имя она номеру до сих пор не дала, но знала: это Эндин.

Привет. Уверен, у вас полный порядок.

Пока она читала, рядом с номером забегали точки – он пишет что-то еще.

По спине у Аманды побежали такие же мурашки, как вчера, когда он провел ей рукой по шее. Он пишет. Ей. Прямо сейчас.

Я все еще здесь, убираюсь. Почти закончил. Если б было куда пойти и если ты не против, пригласил бы тебя пропустить стаканчик.

Сабрина посмотрела ей через плечо и прочитала последнюю строчку вслух.

– Да не смущайся ты. Скажи, что пойдешь. Напиши ему, чтоб сюда приезжал.

При виде лица Аманды Мари-Лаура развеселилась:

– Нет-нет. Только без меня. Честное слово. И вообще. Я своему обещала, как закроемся – сразу домой. Я уже и так припозднилась. Мне пора. У него, по-моему, шампанское дома спрятано. По случаю «Кулинарных войн». Только не забудь, Энди сюда нельзя.

– Должно же быть где-нибудь местечко, – настаивала Сабрина. Мари-Лаура и Аманда дружно замотали головами.

– Нет, нету, – сказала Аманда. – если бы было, меринакские подростки на парковке Квик-Трипа не болтались бы. Пойти в такое время выпить у нас правда некуда, если, конечно, за тридевять земель не ехать.

Сабрина спрыгнула с высокого стула у стойки.

– Ладно, я оставила в «Мими» все мои блокноты с записями на завтра. Так что мне все равно туда ехать. Перед «Мими» тоже парковка есть. Чем ты хуже подростков? Скажи ему, что пиво с собой везешь.

Мари-Лаура достала из холодильника две бутылки «Шлафли Саммер» и поставила их на прилавок.

– Получай. Ты теперь во всеоружии.

Аманда положила телефон в карман. Они на нее, конечно, давят. Но что плохого, если она слегка развлечется, даже если Мэй с матерью этого не одобрят? Они с Энди только на стоянке в машине посидят, что такого? А внутрь она не пойдет. Да и нет между ними ничего – подумаешь, эсэмэски. Она ему даже писать не собирается. Просто с Сабриной прокатиться поедет.

– Ничего я ему писать не буду. – Нечего себя дурочкой выставлять. – Не буду, и все. Если он там – хорошо. А нет – я при двух бутылках пива останусь.

Мэй

Для второго вечера съемок Мэй надеялась хорошенько вычистить «Мими», но боялась, что мать начнет сражаться за каждую драную бумажную салфетку. А вышло все совсем по-другому. Воссоединение бабушки с Мэдисон и Райдером прошло много теплее, чем Мэй опасалась после разговора с матерью. Теперь ее беспокойство сосредоточилось на стремлении Барбары съехать вместе с Райдером с горки. Эти страхи тоже оказались напрасными. На горке мать продемонстрировала поразительное проворство. А теперь Мэй стоит в крошечном обеденном зале «Мими», наблюдая, как эта странная женщина (разве может она быть ее матерью?) командует Энди и велит ему выбрасывать из-под прилавка все без разбору, а что там, Мэй не успевает увидеть даже мельком. Перед ними наготове краска и аппарат-распылитель, и, главное, перед ними стоит цель.

– Давай-давай, выноси! – руководит Барбара. – Я потом, пока ты красишь, посмотрю, что можно оставить.

Встав на колени, она уже взялась открывать банку с краской. Мэй, осторожно снимавшая со стен картинки, бросилась к матери:

– Мама, подожди. Надо сначала все вымыть, протереть и стекла закрыть. Нельзя же поверх грязи красить.

Барбара пожала плечами.

– Я думала, мы торопимся, – но краску все-таки оставила и выпрямилась. – Ладно, делай, как знаешь.

Вот это заявление! Не может быть, чтобы Барбара уступила. Мэй словно на тонкой проволоке в воздухе балансировала, да еще не зная, что там внизу. Пока мать вроде бы всей душой и безоговорочно соглашается с ее планом быстрых и радикальных перемен. Красить стены и внешнюю сторону прилавка – пожалуйста, вынести все из обеденного зала – пожалуйста, вымыть там – на здоровье, даже выбросить всякую годами копившуюся дрянь – и то пожалуйста.

Когда Мэй предложила освежить двор, Барбара позвала свою подружку Патти и попросила ее взять на себя все цветочные хлопоты. Патти работала в садовом отделе «Волмарта» и теперь с деловым видом насыпала во все горшки свежую землю. Тетушка Эйда, вдоволь наобнимавшись с Мэй и избегая испачкать руки, Патти руководила. Она то туда, то сюда яростно тыкала костылем и драматически демонстрировала всем свою сломанную ногу, которую ей каким-то образом удалось превратить в аксессуар высокой моды.

– Мы с тобой попозже пошушукаемся, polpetta, – сказала Эйда.

От слова «polpetta» Мэй чуть не расплакалась и отвернулась, чтобы скрыть слезы. Так, фрикаделькой, ее когда-то называли бабушка Мими и бабушка Мэри-Кэт. Эйда все время пыталась поддерживать с ней связь, расспрашивала про ее книгу, про «Блестящий дом»; вспоминая свои прошлые успехи на телевидении, давала советы. По большей части советы были невпопад, но, случалось, и в яблочко попадали. Эйда даже эсэмэски ей посылала, и Мэй подозревала, что двоюродная бабка купила телефон специально, чтобы с ней общаться. Почему только она Эйде чаще не отвечала? Ничего, теперь все будет иначе.

Правда, сейчас энтузиазм Эйды и поразительная готовность Барбары к совместным действиям создали непредвиденные осложнения. Мэй надеялась мать куда-нибудь отослать, взять дело в свои руки и быстренько со всем расправиться без подсказок с задних рядов. А тут на нее все семь нянек свалились. И проку от них, как в пословице, никакого.

Сольный номер из ее генеральной уборки не получился. Явился Энди, а следом за ним Зевс.

– Милые дамы, может, лучше мы тут покрасим, а вы пока во дворе вещички разберете?

Мэй взглянула на мать и заметила, что воинственная гримаса, мгновенно сверкнувшая на ее лице, столь же мгновенно испарилась. Если Энди будет красить как следует, это, скорее всего, к лучшему. Мэй протянула ему тряпки и рулон малярной ленты:

– Сначала ленту поклей.

Пусть обижается на ее указания – ей результат важнее.

Энди забрал у нее рулон:

– Вообще-то я собирался размазать краску по стеклам, а подоконники поверх дохлых мух красить, но если ты настаиваешь – так и быть.

Терпение Мэй подходило к концу. Она уставилась ему в глаза и потянула на себя рулон.

– Я не шучу. Хочешь делать тяп-ляп – не надо. А если берешься, делай сразу на совесть.

– Мэй, он все как следует сделает, – обрезала ее Барбара, и Энди, ухмыльнувшись, забрал у нее ленту и смягчился.

– Конечно, сделаю, не беспокойся, – пообещал он и понизил голос, чтобы Барбара его не услышала. – А ты помоги пока матери с ее хламом разобраться, ладно?

Когда они вышли во двор, мать не стала возиться с тем, что туда вытащили из «Мими». Оставив барахло на Мэй, она слонялась по двору: то Патти поможет, то с каким-то вопросом сунет голову к Энди; то подойдет, то отойдет, то Эйду за собой куда-то потянет. Мэй не возражала, хотя все это казалось ей странноватым. Она вовсю пользовалась свободой, наполняя мешки для мусора. Сунула туда бумажные тарелки, предназначенные для детских праздников – они, в принципе, еще могли бы сгодиться, но только в принципе. Свобода свободой, но почему-то она нервничала. Трудно, что ли, матери чем-нибудь заняться или пойти куда-то? Может, за кофе ее послать? Хотя кофе Барбаре сейчас как раз меньше всего нужен.

В конце концов мать подошла, встала рядом и, вертя в руках пластиковую собачью голову-копилку для сбора пожертвований в пользу Гуманистического общества, тихо спросила:

– Думаешь, мы сможем выиграть?

Только не это! Зачем она спрашивает? Нет, ни о каком выигрыше и речи нет. Мэй об этом даже не помышляет. «Фрэнни» – большой ресторан. Там большое меню, а не пять одинаково вредных для здоровья блюд плюс пышки по утрам в субботу. Там бар и много персонала. Там всегда весь день открыто – не то что в «Мими», где все – и часы работы, и выбор пирогов – зависит от настроения Барбары. Конечно, известная привлекательность у «Мими» есть. Но она на любителя. В Бруклине таких любителей, может быть, и немало, а в этой глуши «Фрэнни» – это Голиаф, и у Мэй против него не библейская праща, а детская рогатка. Все, что она может, – это только привести «Мими» в порядок, показать перед камерой самые выигрышные стороны и укрепить свой собственный бренд. Но думает ли она, что «Мими» может выиграть в «Кулинарных войнах»? Нет, не думает.

Мэй попыталась вывернуться:

– Мама, я не знаю.

Если Барбара на ее предложения соглашается в надежде победить, не надо нарушать это равновесие. Но и лишних надежд она подавать матери тоже не хочет – слишком горьким будет разочарование.

– Я и не знала, что ты хочешь выиграть.

– А как иначе? Конечно, хочу. Зачем бы еще я в это ввязалась? Сто тысяч долларов на дороге не валяются. Что ты думаешь, я готова поднести их Погочиелло на блюдечке с голубой каемочкой? Им вообще деньги не нужны: ни сейчас, ни раньше. А нам, Мэй, их до зарезу не хватает. – Барбара пристально посмотрела на Мэй. – До зарезу.

– Мам, раз ты участвуешь в «Кулинарных войнах», это привлечет к нам новых клиентов. Понимаешь, даже просто участие – это уже победа.

– Мне, Мэй, такая победа не нужна. Все твои генеральные уборки и покраски – это только ради настоящей победы. Кормим мы лучше – это каждый дурак знает. У них половина меню – полуфабрикаты из морозильника. Я возле них авторефрижератор Sysco все время вижу. А теперь с твоей помощью «Мими» и выглядеть будет как положено. Мы должны выиграть. Я тебе говорю: должны.

Выходит, мать свои сомнения отбросила и на их дискуссии поставила точку. Мэй заколебалась. Вдруг у них все же получится? Вчера вечером она видела здесь целые семьи, которые ходили в «Мими» из поколения в поколение, а теперь пришли отдать за них свой голос в «Кулинарных войнах». Тот бейсбольный свитшот, который Барбара до сих пор носит, ей школьная бейсбольная команда подарила. Мать на их благотворительный обед столько всего наготовила – столы ломились. Вот они ее и отблагодарили. А готовила-то она для них не потому, что ее любимчик Гас в команде играет. Она это для всех школьных команд в городе каждый год делает. Во «Фрэнни» лоску больше – кто спорит? Но в «Мими» – очарование. Кабы только она могла заставить судей его увидеть. Правда, судьям стопроцентно не понравится, если их там морожеными полуфабрикатами накормят.

И все-таки, как бы она ни старалась, подыскать убедительное подтверждение материнским надеждам у нее получалось плохо.

– Мам, я не знаю, – выдавила она из себя. – Я здесь. Что могу, я все сделаю.

Непохоже, чтоб Барбара этим удовлетворилась, и Мэй поняла, что ее слова прозвучали по меньшей мере неубедительно.

– Честное слово, – добавила она и расправила плечи.

Улыбнувшись через силу, она увидела за спиной Барбары Патти с цветочным горшком в руках. Рядом с Патти стояла Эйда, которой не терпелось похвастаться творением Патти, точно это она сама цветы посадила. Солнце светит, на небе ни облачка, и Патти, истинный Микеланджело в области садоводства, ухитрилась из самой скромной рассады создать настоящий шедевр. Прятать таких творцов по ангарам дешевых магазинов – настоящее преступление.

Это, конечно, капля в море, но Мэй вдруг по-настоящему просияла. В любом случае здорово, что Барбара на все это благоустройство согласилась. Они приведут «Мими» в порядок, а там будь что будет.

– Мэй, это только начало! – радовалась Патти. – Подожди, я еще вдоль ограды столько всего посажу!

– С ума сойти, как у тебя красиво получается! – Мэй готова была ее расцеловать. – Мам, мы все-все сделаем, что только можем. Ведь в этом самое главное!

– Самое главное – победить, – возразила Барбара, но, по крайней мере, теперь она тоже улыбалась.

– Если так, может, и ты делом займешься? – Мэй порылась в коробке с инструментами. – Вот, держи, – она протянула матери скребок. – Забор надо от старой краски очистить.

За один день всех чудес не сотворить даже Мэй. Но к тому времени, как их ремонтно-очистительная команда похвасталась друг перед другом своими достижениями и созрела для заслуженного душа перед прибытием «Кулинарных войн» и вечерних посетителей, перемена, произошедшая в «Мими», была очевидна. Кое-что, к примеру, очистку шелушащейся краски у входа, Мэй оставила на потом. Вернее, на завтра. Решила, что поставит будильник, поднимется до рассвета и займется этим пораньше, пока все еще будут спать. Но это, пожалуй, единственная оставшаяся проблема, и с прошлого вечера с «Мими» произошло воистину волшебное преображение. Вернувшись в ресторанчик к открытию в полной боевой готовности, Мэй была очень собой горда. Она вдруг поняла, что за целый день нигде не написала ни одного поста о своих успехах, не сделала ни одной фотографии «до и после», ни одного селфи в старательно испачканных садовых перчатках рядом с цветочными вазонами. Боже! Сколько же возможностей она упустила! Она с головой ушла в работу и так была уверена в каждом своем следующем шаге, что ни разу не остановилась справиться, что думает о ней мировая общественность.

О черт! Она же собиралась запечатлевать каждый шаг. Надо срочно наверстать упущенное. Мэй вошла в «Мими». На свежепокрашенный и, по счастью, успевший высохнуть красный прилавок положила ярко заигравшую на нем стопку простых белых тарелок и салфеток и сфотографировала все это сначала сверху, потом сбоку. Встала на колени – лучший ракурс, когда камера телефона вровень с верхней тарелкой, – и чуть не подпрыгнула от голоса Энди:

– Что ты тут делаешь? Гламур бумажных тарелок снимаешь?

Смутившись, но не оторвавшись от экрана, Мэй пощелкала камерой и только тогда убрала все обратно под прилавок.

– В сети выложу. Надо же народ заинтриговать. Пусть приходят посмотрят. Надо было бы весь день этим заниматься.

Энди засмеялся:

– Кеннет с Патриком и так про это во все колокола звонят. У нас сегодня столпотворение будет, дай бог справиться. Надеюсь, ты тоже постаралась на славу.

Он весь день откровенно подкалывает ее за многолетнее отсутствие, но Мэй это почему-то не беспокоит. Она уверенно встала рядом с ним у большой плиты, где они договорились работать вместе в начале вечера. Он уже около часа разделывал здесь цыплят, резал и шинковал салат, месил тесто, и теперь она с детства знакомым движением проверила каждую конфорку. С тех пор как она управлялась в «Мими» на кухне, прошло много лет, но жарить здесь цыплят было для нее все равно что ездить на велосипеде – разучиться невозможно. Как и для всех женщин ее семьи, эта кухня была для нее родным домом. Все здесь напоминало о прошлом: чугунные сковородки, прокаленные чуть ли не со времен основательницы Мими, ее рецепт, отпечатавшийся у Мэй в мозгу с раннего детства и записанный рукой Мими на пожелтевшем листе, заправленном в рамку и всегда висящем на стене над разделочным прилавком. Эта кухня вошла Мэй в плоть и кровь.

– Ну, я-то всегда стараюсь на славу, – парировала она.

Энди смерил ее взглядом. Мэй не опустила глаз. У нее имелись свои подозрения про то, как этот, безусловно, умный, высококлассный повар попал в забегаловку ее матери. Как приехала, она сразу почувствовала, что он видит в ней легковесную вертихвостку, но особого значения этому не придала – так даже удобней: всегда легче манипулировать тем, кто тебя недооценивает. Но спускать ему в сегодняшние планы Мэй не входило.

– К тому же тебе без меня сегодня не обойтись, – она улыбнулась. – А высший пилотаж мы оба хотим показать.

Мэй еще не договорила, когда в кухню вошла Барбара: в чистых брюках и в кофточке с короткими рукавами. Без своего обычного объемистого фартука она выглядела необычно хрупкой.

– Высший пилотаж, – повторила она во весь голос.

Мэй и Энди вздрогнули.

– Что вы на меня смотрите? В этом весь смысл. Любой ценой высший пилотаж показать.

Барбара сняла с крючка на стене фартук и, заворачиваясь в него, тихонько повторяла:

– Любой ценой, любой ценой.

Энди и Мэй снова встретились взглядами, на этот раз удивленными. Видимо, решимость Барбары озадачивала не только ее дочь. Но обсуждать это было недосуг. Посетители хлынули потоком, и Анжелика уже выкрикивала им заказы. Вечер начался.

Мэй тщательно обдумала распорядок, чтобы выгадать себе побольше времени перед камерой. Появившейся через час Сабрине именно она объяснила устройство кухни, рассказала, что, как и когда они жарят, что делают теперь по-новому, а что сохраняют из поколения в поколение. Оставив Энди у плиты, завела оператора за прилавок – пусть покажут, каким видят полный обеденный зал те, кто здесь работает. Навела камеру на старые фотографии, рассказала об их истории. Показать Барбару было необходимо, и, дав матери добавить пару слов, помогла ей вовремя уйти в тень.

В «Мими» яблоку негде было упасть. Пришли и свои, меринакские, и из округи народ приехал. Но после разговора с Кеннетом и получаса на Фейсбуке Мэй к этому была готова.

– Рада снова с тобой встретиться, – тепло приветствовала Мэй одного из своих одноклассников, не смутившись перемены пола. Вот это да! Когда-то учившая их с Амандой в католической воскресной школе Кристал Кеннеди энергично обняла Джулию и тут же заказала три порции пирога с шоколадным кремом. Готовность Меринака принять превращение Джефа в Джулию вселяло надежду в будущее человечества.

– Ты совсем не изменился, – проворковала она другому старому знакомцу, оставив без внимания седые волосы и за два десятка лет задубевшее под солнцем лицо.

Подошли Кеннет и Патрик. Отщипывая корочки со специально для него поджаренных Барбарой куриных ножек, Кеннет облокотился на прилавок, и Мэй показалось, что она никогда не уезжала из Меринака. Ее жизнь по-прежнему неразрывно связана с этим городком.

* * *

Вечер прошел с триумфом. Когда внимание Сабрины переместилось во «Фрэнни», Мэй, которой больше не надо было работать на камеру, сменила у плиты Энди. Барбара посылала ей заказ за заказом, а она тарелку за тарелкой подталкивала на раздачу. Окруженная знакомыми звуками и пряными запахами, она совсем потеряла счет времени. На сковородке шкворчала курица, в котле булькала в масле наструганная картошка. Зорко наблюдая за плитой, Мэй ловила мгновения, когда цвет и запах подскажут ей «пора встряхнуть» или «сейчас же переворачивай». Она без остатка отдалась во власть выкрикивающего заказы голоса матери и ритма, заданного кухней «Мими». Ей не хватало только Аманды на другой стороне окошка раздачи рядом с Барбарой. Мэй стряхнула масло с последнего в этот вечер куска курицы и поняла, что счастлива.

– Ну что, почувствовала себя дома? – спросил Энди. Она не ожидала, что он все еще на кухне. Мэй вытащила полотенце из-под завязки фартука, вытерла им лицо и только потом ответила:

– Ты еще в раздевалке средней школы болтался, а я уже здесь курицу жарила. Эта кухня – моя кулинарная школа.

– Не знаю, не знаю. Удастся ли тебе прозрачный бульон, это еще посмотреть надо. Но с курицей ты управляешься ловко. Я и сам поем. Я сегодня последний клиент. Ты-то тоже небось голодная? – Он протянул ей тарелку.

Мэй кивнула, и он отложил ей кусок цыпленка и отсыпал половину своей картошки.

– Твоя мать просила передать, чтобы ты ждала ее на заднем крыльце ее дома. Иди, я один с уборкой закончу.

Даже не сняв фартука, Мэй направилась со своей тарелкой за угол через парковку к дому матери, стараясь не смотреть на сваленную в раковину грязную посуду, постучала в окно кухни. Барбара открыла раздвижную дверь, вышла и, опустившись на ступеньку веранды, поставила рядом с дочерью тарелку с куском торта с шоколадным кремом. Мэй тут же подцепила на вилку побольше, да так, чтоб отправить в рот и крем, и шоколад, и хрустящую корочку, а потом вернулась к своей курице и картошке. Она уже зовсем забыла, как сильно можно проголодаться, когда готовишь. Все, что говорил про пустые калории ее бруклинский персональный тренер, теперь само собой вылетело у нее из головы. Она голодна как волк и съест сейчас что угодно.

Дверь открылась еще раз. Тетя Эйда, которая весь вечер тоном королевы вопрошала посетителей, как они поживают, и полностью игнорировала их ответы, особенно если они просили принести им салфетки, выставила на веранду стул. Барбара подвинулась, и Эйда выплыла из двери, неся еще два куска испеченного Патриком пирога. Отдала один Барбаре и, сев на стул, возвестила:

– Все прошло великолепно. Я такого удовольствия от работы в «Мими» не получала с тех пор как… как… Никогда. По-моему, та молодая женщина была от меня без ума. Она обещала добавить в программу сцены из моих старых фильмов. Я ей предложила «Бонанзу», где я в прерии встречаю ковбоя.

Мэй предпочла бы, чтобы тетка осветила какой-нибудь другой аспект своей актерской карьеры, к примеру комедию «Золотые девушки». Она многозначительно посмотрела на мать, но сегодня все было так хорошо, что даже любовные приключения Эйды с ковбоями в прерии не могли ничего испортить.

– Все действительно было отлично, – сказала Барбара. – Это благодаря тебе, Мэй.

С набитым картошкой ртом Мэй могла только кивнуть. Ложная скромность здесь совершенно неуместна. Она знала всю механику «Мими», она знала, что нужно Сабрине и куда ведущая клонит, а значит, не хуже любой рок-звезды сумела задать вечеру необходимую ей оркестровку. ей совершенно не нужно было привлекать к себе внимание камер – камеры сами за ней следовали, и она наслаждалась своей природной магнетической силой, предвкушая, как ее в конце концов оценят миллионы зрителей. Она была собранной, энергичной, говорила все в самую точку. Короче, как и обещала Энди, она блистала. Во «Фрэнни» Аманда наверняка была размазня-размазней. Может быть, с Мэй у «Мими» все-таки есть шанс на победу.

– Без тебя Сабрина со своими вопросами ходила бы за мной по пятам и страшно бы меня отвлекала. Тебе в общем-то и делать ничего не надо было, поговорила с ней – и хватит. Я тебя позвала и как-то не подумала, что без тебя можно обойтись. Патти можно было бы позвать.

– Мама, ты серьезно?

Мэй вышла из себя. Ей, видишь ли, «делать ничего не надо было», она, видишь ли, «просто поговорила»! Да без нее ничего бы не получилось. Надо быть Мэй, чтобы из «Мими» что-то толковое вышло.

– Патти не знает и половины того, что мне известно. а Сабрина бы на нее никакого внимания не обратила.

– Патти тоже у меня когда-то давно работала – еще до твоего рождения, – сказала Барбара и улыбнулась. «Ты, милочка, тоже всего не знаешь», – говорила ее улыбка.

Мэй откусила изрядный шмат курицы, положила на тарелку косточку и взялась за торт.

– Патрик печет на славу. Конечно, не так классно, как ты, – уступка материнскому косому взгляду, – но учитель из тебя получился отличный. Ты бы могла здесь «Уроки выпечки» проводить. – Фантазия Мэй заработала на полной скорости. – У людей еще одна причина появится ехать к нам из Канзас-Сити. Всем твои уроки понравятся, будь уверена.

Барбара не ответила, и Мэй отправила в рот очередной кусок торта. Ничего столь жирного она не ела со студенческих времен. Калории не одну ее будут заботить. Уроки, конечно, идея хорошая, но поесть к ним часто возвращаться не будут. Так что, на что бы мать ни согласилась, если про здоровую пищу не думать, развивать «Мими» будет трудновато.

– Мам, нам действительно надо добавить в меню хоть одно низкокалорийное блюдо.

– У нас есть салат, – отрезала Барбара таким тоном, что было ясно: разговор окончен.

– Листовой салат – это не здоровая пища, мама. Это практически одна вода. Я думаю о каких-то по-настоящему полезных продуктах, чтоб народ думал: «Я, конечно, ем жаренного на масле цыпленка, но я ведь ем и что-то полезное, так что мне себя упрекнуть не в чем». Листовая капуста, к примеру. Очень подойдет. Что, если мы, для начала, предложим салат с листовой капустой? Это ведь тоже салат.

– Никакой капусты, – стояла на своем Барбара. – Не смеши народ. За капустой в «Мими» никто не пойдет. И вообще, это страшная дрянь. От капусты запоры.

– Нас в детстве мать заставляла капусту есть, – вставила Эйда. – Она всюду сама по себе росла. Жесткая такая была. Сплошные волокна. Я ее ненавидела. Не пойму, что в ней люди нынче нашли?

Некоторым одно и то же надо сто раз повторить, прежде чем они твою идею усвоят. Мэй оставила тему. Временно. Но она уже загорелась. В голове у нее уже роились идеи о том, чем может стать «Мими». Люди «Мими» любят. Готовы сюда ходить. Им не нужна очередная сеть «демократических ресторанов» «Олив Гарден». Кристал, Джулии, Морти Раундтри, всем ее давним знкомым и всем остальным, кого она никогда прежде не видела, всем им хотелось поесть приготовленное с душой. Блюдо для них – не просто еда. Блюдо – это история.

– Всем нравится наша салатная заправка, – примирительно сказала Мэй. – И курица – просто объедение. Энди говорит, он позвонил Касвелам, чтобы они удвоили наш заказ свежих цыплят на завтра. Не знаете, они своим цыплятам дают с кормом какие-нибудь искусственные добавки? Сабрина спрашивала. Я сказала ей, что не дают, но точно сама не знаю. Если не дают, надо в меню поставить, что цыплята на естественных кормах выращены.

Надо бы вообще где-то написать, что цыплята местные, что их здесь, в Меринаке, выращивают. Аманда объявление нарисовать сможет. Ну… Нет, Аманда, наверное, это делать не будет. Но все-таки объявление не помешает. Она открыла было рот, но почувствовала, как мать рядом с ней напряглась и сердито на нее уставилась.

Барбара положила свой кусок пирога на ступеньку и твердо сказала:

– Не знаю, Мэй, чем они кормят своих кур, думаю, что все добавляют, то и они. Втридорога с меня за них Касвелы не дерут. Курица есть курица. Такая, как всегда, без выкрутасов.

Ну… добавляют и пусть добавляют. Ничего страшного в этом нет. И значения большого не имеет. Мэй кивнула.

– Но содержат-то их хотя бы не в клетках, на травке растят? Люди всегда этим интересуются. Касвелы в «Мими» цыплят всегда поставляли. Мы про это тоже рассказать можем, что курятина у нас свежая и что от местных фермеров. – Она ободряюще улыбнулась матери. – В Нью-Йорке только о том и разговоров, откуда продукты, кто производит и тому подобное.

Но смягчить Барбару не удалось. Вся легкость между Мэй и матерью испарилась, как и не бывало.

– Народ в «Мими» идет не за местными курицами и не за капустой. – Барбара подняла голос. – Ты еще не родилась, а мы уже кормили людей зеленым салатом и цыплятами от Касвелов и будем продолжать это делать еще долго после того, как ты в свой ненаглядный Бруклин отчалишь. А ты здесь, чтобы помочь мне выиграть, а не для того, чтобы превратить «Мими» в… в… нью-йоркскую пижонскую ресторацию.

Мэй стало смешно. Мать даже не может подобрать слова, чтобы описать, во что именно она хочет превратить «Мими». Понятно одно: Барбара не шутит, да к тому же не хочет понять, чего Мэй добивается. Не хочет понять, что Мэй просто думает, как нынешним и будущим клиентам рассказать, что такое «Мими», а менять ничего не собирается. Или, по крайней мере, собирается менять совсем не многое. Но оправдаться она не успела – за углом раздались шаги. Мэй вскочила, и мать тоже, кряхтя, поднялась на ноги.

– Есть здесь кто? – раздался голос Сабрины.

Что делать дальше, трем женщинам семейства Мор сговариваться не надо было.

Вскочив со стула, Эйда открыла дверь, Барбара бросилась в дом выключать свет. Свет погас. Мэй метнулась за угол и в темноте столкнулась с Сабриной.

– Ой, привет, – как ни в чем не бывало сказала она. – Мама пошла спать. И я уже уезжаю. Пойдем, я тебя провожу.

Дорожка была в ухабах, но в отсветах окон кухни «Мими» Сабрина вполне могла разглядеть, куда ступать. Мэй надеялась, что все странности за окнами дома матери рассмотреть будет все-таки невозможно.

– А я думала, вас застану, – сказала Сабрина, направившись обратно к стоянке. Кажется, она ничего не заметила. – Потому и вернулась – поболтать, вечер обсудить. Что ж вы не празднуете? У вас сегодня все по высшему классу прошло.

– Согласна на все сто! – радостно согласилась Мэй. – И удовольствие все получили. А я даже больше, чем от «Блестящего дома».

– Ты-то точно была единственной звездой экрана.

Эта дрянь опять ее подкалывает и шпильки подпускает, мол, в «Блестящем доме» звезда Лолли, а Мэй на вторых ролях. Но Сабрина продолжала:

– Аманда рассказывала, что тебе всегда было нужно, чтоб весь город только на тебя и смотрел.

Ах вот оно что! Мэй даже споткнулась. Сабрина откровенно на ее счет прохаживается. Да еще так агрессивно. Правда, непонятно, какой ей с этого толк. Но догадаться, конечно, можно. Возвращение в Канзас выставило на всеобщее обозрение и саму Мэй, и ее провинциальные корни; сделало ее мишенью дурацких шуток про Дороти с идиотскими башмаками. Ничего, она готова даже к хамским намекам на белое быдло. Мэй отшутилась:

– Знаю-знаю. Роль сельского клоуна – это про меня. Я в «Нашем городке» Уайдлера даже главную роль играла. Аманда тебе говорила? Так что можешь считать меня ходячим клише.

На сей раз Сабрина расхохоталась:

– Нет, твоя сестра, в общем-то, совсем о другом говорила. Но все сходится. – Она всхлипнула от смеха.

Мэй видела, Сабрина хохочет не для камеры. Роли веселенькой ведущей «Войн» она сейчас не играет. И Мэй вдруг осенило: сейчас речь пойдет о… Все ее существо сопротивлялось неожиданному предчувствию. Нет, невозможно. Этого Аманда ни за что не могла сделать.

Все еще хихикая, Сабрина продолжала:

– Про «Наш городок» от тебя первый раз слышу. а Аманда про твои танцы в стриптизе рассказывала. Когда ты в университете училась. Я ушам своим не поверила, но она меня убедила.

Они остановились под фонарем, единственным на парковке «Мими». Мэй готова была поклясться, что Сабрина специально рассчитала шаги, чтоб встать, где посветлее, и получше рассмотреть, что будет написано у Мэй на лице.

Но Мэй окаменела. Окаменела от гнева и обиды. И немножко от страха. Какого хрена Аманда язык распустила? Должна же она понимать – да что там, она прекрасно все понимает: Мэй нечего стыдиться своих прошлых решений, но и афишировать этот эпизод своей жизни она тоже отнюдь не стремится. К тому же Джей ничего про это не знает.

Иди-ка ты, сестрица… куда подальше.

Вот зараза! Сабрина все еще стоит рядом и жизнерадостно улыбается. Ее тоже хорошо бы послать подальше. Ни в коем случае нельзя на это никак отвечать. Надо проигнорировать, и точка. Ничего постыдного в ее работе не было. Ни-че-го! Мэй давным-давно решила, что прошлого не воротишь и жалеть о давних поступках бессмысленно. Надо смотреть в будущее. В любом случае надо еще разобраться, кто кого использовал. В конце концов, это она оплатила свое обучение в бизнес-школе теми затертыми, свернутыми в трубочку зелеными банкнотами. И этим гордится: она не сдалась и не растерялась, она своего добилась. Правда, это не означает, что танцы в стриптизе надо снова вытаскивать на свет божий, даже если Джей ничего на это не скажет. Когда-то давным-давно она ему намекала, хотела все рассказать. Просто как-то дело не дошло… вот и все.

Джей, может, ничего и не скажет, но семья его еще как скажет. Попросту разорется. Ей-то плевать, но все-таки… Мэй заставила себя сделать еще пару шагов, уйти подальше от света. Сабрина, по-прежнему заглядывая ей в лицо, засеменила следом. Если она промолчит, если все это проигнорирует, что у Сабрины будет? Скорее всего, шиш с маслом. Посмотрим тогда, в какую сторону Сабрина потянет.

Мэй выдохнула, не разжимая плотно сжатых губ. Видимо, как она ни старалась, а придать лицу спокойное и сдержанное выражение ей не слишком-то удалось.

– Мне пора к детям, – сказала она. – Только сумку на кухне возьму. Я ее там оставила.

– Возьми. – Сабрина все никак не могла угомониться и теперь смотрела в сторону кухни. – Я тебя здесь подожду. Эти каблуки меня убивают.

Мэй заторопилась. Дрянь! Свинья! Главное, выяснить, сможет или нет Сабрина использовать то, что Аманда ей наболтала. И существует ли запись? Должны они доказывать, что это правда, или могут без всяких подтвержений в эфир пустить? А Джей?.. «Войны» для него не лучший источник информации на эту тему. И для его родственничков тоже. И для Лолли, и для всего «Блестящего дома»… О боже!..

Мэй потянулась открыть дверь кухни и услышала их: низкие перекаты голоса Энди и женский смех. Инстинктивно сделала еще шаг, автоматически открыла дверь. ее вдруг осенило. Она поняла, чему станет сейчас свидетелем. И в то же мгновение увидела Аманду.

Аманда!

Аманда в «Мими»!

Предательница!

Задница на разделочном прилавке, ногами обхватила Энди за талию, руками за шею, а он стиснул ее и прижимает к себе.

Сволочь! Вся та ярость на Аманду, которая бурлила в Мэй, все те слова, которые она с таким трудом сдерживала на парковке, все это вскипело и выплеснулось бурлящим потоком. Она хлопнула дверью и заорала:

– Как ты посмела сюда явиться?! Энди! И ты хорош гусь! Ты же знаешь, ей сюда вход заказан!

Аманда и Энди отскочили друг от друга. Аманда чуть не свалилась на пол. Энди было отшатнулся, но тут же выставил вперед руку ее поддержать.

– Мэй! О господи! Прости, я виновата. Я только… мы просто…

– Убирайся!

Мэй подбежала к Аманде, бешено размахивая руками.

– Ты знаешь, что ты делаешь?! – Она повернулась к Энди. – Сто лет! Так? Сто лет никто из «Фрэнни» не перешагивал этого порога. Ты-то о чем думал?

Дело уже не в том, что Аманда ее предала. Нет, теперь дело не в этом. Аманда все хочет разрушить. Мэй с трудом удержалась, чтобы не ударить сестру, наклонившуюся поднять шлепанцы.

– Ты представляешь, что мать скажет? И что она сделает? Убирайся! Пошла вон отсюда!

Аманда споткнулась и заковыляла к двери.

– Вон! – крикнула Мэй ей вслед.

Засверкали молнии, загрохотал гром. Мэй уверена: буря разразилась самая настоящая, а не у нее в голове и в душе. И Аманда тоже и всполохи видит, и раскаты слышит – в этом Мэй уверена.

Ночь стоит тихая, но в кухню вдруг ворвался порыв ветра. Дух Мими! Даже если с Энди дух Мими вступать в контакт отказывается, для сестер Мор он завывает вовсю.

С тех пор как она вышла замуж за Фрэнка и начала работать во «Фрэнни», в кухне «Мими» сестра оказалась всего один раз. Пришла на следующий день после похорон мужа, тихо села в углу и смотрела, как Мэй помогает Барбаре разделывать цыплят к вечеру. Никто из них троих не сказал ни слова. На них как будто мертвая тишина опустилась, а из кухни словно весь воздух выкачали. Барбара молча сняла с крючка на стене фартук и протянула Аманде.

Аманда отрицательно затрясла головой.

Барбара еще раз протянула ей фартук, и Аманда снова его от себя отодвинула.

Вне себя, Барбара как одержимая захлопала фартуком у нее перед носом, ни слова не говоря, махала им изо всех сил, хлестала им дочь и, когда Аманда поднялась-таки со стула, погнала ее этим фартуком к двери.

– Я думала, ты к нам вернулась, – проговорила Барбара, глядя перед собой. – А нет, так иди домой. У тебя теперь другая семья.

Дрожащими пальцами Аманда с трудом отперла замок, выбежала и хлопнула за собой дверью, ни разу не взглянув на Мэй. а Барбара, как ни в чем не бывало, опять принялась за работу.

Будто Аманда и не приходила.

Мэй тогда казалось, что мать переборщила, что слишком далеко зашла и с Амандой, и с «Фрэнни». Она хотела было догнать Аманду, но по лицу Барбары мгновенно поняла, что этого делать не стоит, что лучше остаться, лучше попробовать примирить их позже.

Примирения не получилось. От нее самой сестра тоже тогда отвернулась. Здесь и сейчас Мэй стало ясно: Барбара была права. Аманда сделала свой выбор. Вот и пусть теперь расплачивается за последствия, а «Мими» оставит в покое.

Но Энди, похоже, на правила чихать хотел.

– Ты спятила? Какого черта ты вмешиваешься? – Он схватил Мэй, но она тут же сбросила его руку.

Он что, думает, она сестру ударит? Ей бы, может, и хотелось, но им уже не двенадцать лет. Мэй стояла руки в боки, всем телом ощущая присутствие Сабрины, как назло появившейся в дверях с неизменным телефоном в руке. Никаких особых движений она не делала, но Мэй знала – камера ее телефона нацелена на их троицу и работает в режиме съемки.

Сабрина улыбалась, словно ничего не случилось.

– Аманда, ты нашла-таки Энди. Вот здорово! Но мне казалось, ты в «Мими» заходить не можешь?

Мэй невольно оценила заброшенную Сабриной наживку. В ней по-прежнему бурлил гнев, ее трясло, но мысленно она умоляла Аманду: «Возьми себя в руки, молчи. Скажешь, хоть слово – и подаришь Сабрине новый скабрезный сюжет». Если все они будут молчать… – Она сжала губы и многозначительно посмотрела на Энди и на Аманду. «Заткнитесь!» – думала она. Эта стерва все подстроила. Заткнитесь и уходите. Не вздумайте клюнуть на ее удочку. Но Сабрина-то лихо их обыграла. Хитра! Аманда еще от нее, Мэй, получит – и по заслугам. А пока, если у этих двоих есть хоть капля разума, может, еще удастся сохранить остатки семейного достоинства.

Разума у этих двоих не было ни капли.

– Это я ее сюда позвал, – огрызнулся Энди.

– Да нет, Мэй права, я не должна была сюда приходить, – бормотала Аманда, испуганно озираясь по сторонам, теребя остриженную челку и прыгая на одной ноге, пытаясь надеть шлепанцы. – Я знала, прости, я уже ухожу.

Не поднимая глаз ни на Энди, ни на Мэй, Аманда никак не могла остановиться.

– Мне домой пора, не знаю, зачем я пришла, по глупости, наверное, мне здесь ничего не надо…

«Дураку ясно, что тебе здесь надо», – подумала Мэй. Сабрина и вправду включила камеру – в этом Аманда уже убедилась. Но зато теперь стало куда проще попробовать повернуть развитие событий в свою сторону. Надо только запрятать подальше свой гнев и обиду. Сабрина сняла их разборку – пускай. Теперь она покажет, что Мэй из себя не выходит, а спокойно и трезво разбирается с неприятной ситуацией. В надежде, что Сабринин телефон пропустил ее взрыв, Мэй сменила тон.

– Не страшно, Аманда, – сказала она, делая вид, что не замечает, с какими лицами стоят перед ней Аманда и Энди. – Поздоровались – теперь можно и расходиться.

«Главное, не сказать ничего лишнего», – пронеслось у нее в голове.

– Вот твоя сумка.

Она подняла с пола сумку. Оттуда выпали Амандин телефон и форменная рубашка «Фрэнни».

– Я вижу, ты уже и переодеться успела, – Аманда взялась за одну ручку. Мэй другую не выпустила. Их глаза встретились. Пусть знает, что Мэй про ее предательство все известно. – Правильно. Не устраивать же стриптиз прямо на кухне «Мими».

Мэй еще немного задержала в руке сумку. Она стояла к камере спиной, голос ее звучал елейно, но ни капли фальшивого дружелюбия на лице не осталось. Зрители услышат, как хорошо Мэй собой владеет, а Аманда увидит, что ее ждет расплата.

– Спокойной ночи.

Аманда все поняла – это по глазам было видно. Мэй отвернулась от сестры и скорее услышала, чем увидела, как та выскользнула за дверь.

Аманда нарушила все правила. Она ничто и никого не уважает: ни прошлое, ни традиции, ни Барбару, ни Мэй. Ни даже Энди, который все еще стоит и удрученно смотрит Аманде вслед. Дурак! Каким бы козлом он ни был, за ним в городе пошла бы любая – конкурентов-то нет. а он, видишь ли, на Аманду позарился.

Ничего, он об этом еще пожалеет. Потому что, если Аманда по правилам не играет, Мэй тоже по правилам играть не станет. По плану «А» выигрыш был за «Фрэнни», а «Мими» Мэй просто приводила в порядок. Но план «Б» куда лучше: «Мими» выигрывает, а «Фрэнни» оказывается стандартной занюханной забегаловкой. Она всем покажет, что «Мими» – это традиции. К черту капусту! В «Мими» ничего не меняется, потому что менять ничего не надо. Она теперь ни перед чем не остановится и сделает все по-своему. У нее все получится – она всю механику этих шоу как свои пять пальцев знает, а Аманда ни в чем ни бельмеса не смыслит.

Мать права, «Мими» может в «Войнах» выиграть. У них есть все, что людям теперь надо: местный колорит, свежие продукты, сами абсолютно все готовят, чуть ли не на глазах посетителей. а она сделает так, что народ с трех окрестных штатов на их идеальное традиционное меню будет съезжаться, да еще и плакать будет, если пирога на десерт не хватит.

А «Фрэнни» она с грязью смешает, и Аманду заодно.

Сабрина, похоже, чего-то ждала. Телефон не убирала, но пока молчала. Когда Аманда вышла и спустилась с крыльца во двор, выражение раненого оленя в глазах у Энди начало постепенно сменяться удивленим. Сабрина повернулась, и Мэй увидела, что камера направлена прямо на сестру.

– Ой! – Аманда покачнулась. Оказывается, сестра не только полная идиотка, она еще и изрядно пьяная. – Гас взял мою машину. Да мне вообще-то за руль лучше сейчас не садиться. Может меня кто-то до дому довезти?

Аманда посмотрела на Энди, но Сабрина, у которой, видимо, были свои причины, с готовностью шагнула вперед.

– Конечно-конечно. Не проблема. – Она сунула телефон в задний карман своих идеальных белых джинсов. – Поехали.

Аманда – размазня. Сровнять с землей ее и ее «Фрэнни» для Мэй – раз плюнуть. Даже как-то слишком просто. А из этой глупости со стриптизом она как нечего делать выпутается, потому что, когда Мэй что-то надо, она своего любой ценой добивается. Это в ее характере главное.

А теперь она и цену себе знает, и владеет собой отлично. И в том, что делает, отчет себе отдает. Мэй взяла сумку, но, давая тем двоим возможность выехать со стоянки, секунду помедлила, а сама тем временем тщательно подбирала слова: Энди тоже пора поставить на место.

– К мужикам у плиты Аманду всегда как магнитом тянуло, – сказала Мэй Энди в спину и уже от двери, словно между делом, добавила: – Ты для нее, видно, в ту же категорию попадаешь.

И, не дав ему ответить, вышла.

* * *

На следующее утро Мэй уехала из мотеля ни свет ни заря с таким чувством, что готова горы свернуть. Когда Кеннет и Патрик откроются, она свой кофе уже заработает. «Мими» пора освежить снаружи, тем более что старая Амандина вывеска с курицей выцвела и облупилась. На «Мими» Аманде теперь наплевать. Она теперь с «Фрэнни». ей совершенно все равно, красуется у них на вывеске ее нарисованная сто лет назад курица или нет. А если не все равно, тогда пусть и ведет себя подобающим образом. У Мэй рука не дрогнет Амандино творение закрасить. Нисколько не дрогнет.

Еще не рассвело, а она уже взялась за дело. Все, что нужно, она вчера заранее приготовила. До восхода солнца работать можно при свете фонаря над входом. До чего же приятно катать по вывеске малярный валик: вверх-вниз, вверх-вниз, с нажимом и без. Мэй закрашивала, стирала вчерашний день. Сегодня наступит другой – новый прекрасный день.

Ее вчерашнее беспокойство почти прошло, и она чувствовала прилив сил. У нее все получится. Она сделает так, что истинными героями «Кулинарных войн» станут люди и блюда, которые того заслуживают. а Аманду с Энди она преподнесет в шоу на блюдечке с голубой каемочкой и выставит эту парочку в истинном свете. О себе она особенно распространяться не будет. Да распространяться-то особо и не о чем. Из танцев в том клубе ничего интересного не выжать, и Сабрина это прекрасно знает. Понимает, что никакой реакции от Мэй не дождется. Нигде в сетях ни звука об этом пока нет. А под конец «клубничку» оставлять бессмысленно.

С Джеем она разберется дома. Разговор у них вчера вечером не получился – боясь разбудить Мэдисон и Райдера, она шептала, а он… Что он? Говорил, что ему скучно? Ей хотелось поделиться с ним своими планами уничтожения «Фрэнни», но разве объяснишь ему в двух словах, как тут дела обстоят? Тем более что он даже притвориться не может, что ему интересно.

Когда они с Джеем встретились в бизнес-школе, Меринак остался для нее далеко в прошлом. И перед ним, и перед остальными она тогда уже привычно делала вид, что «предместья Канзас-Сити» – это все равно что пригороды Лонг-Айленда. а когда стало понятно, что Джей в ее жизни величина постоянная, изменить что-либо было уже трудно. Да она и не слишком стремилась. К тому времени она стала просто студенткой, такой же, как все. У всех были летние практики, кстати, с хорошей зарплатой. Над всеми висел дамоклов меч банковского заема на оплату обучения. Правда, Джей, как потом выяснилось, был исключением, но в целом всем еще предстояло гасить этот долг самостоятельно. У нее появились новые радости: одежду покупать новую, а не в секонд-хенде, выкладывать свою кредитную карту, когда они всей группой вскладчину расплачивались в ресторанах. Платили все поровну, и Мэй даже научилась не подсчитывать, кто сколько съел и кто сколько выпил. Джей тогда от нее балдел. Ему нравилось, что на его любимый бейсбол с «Филадельфией 76» она готова, не моргнув глазом, взять билеты в первый ряд или пойти на дегустацию в пижонский бар Vetri Cucina с такой же легкостью, как пить пиво в простецкой пивнушке. Он восхищался ее целеустремленностю и настойчивостью, радовался любой возможности открывать перед ней все то новое, что она могла теперь покупать и делать.

Мэй сильнее нажала на валик с краской. До чего же вчера вечером ей был нужен хотя бы намек на близость с ее прежним Джеем! С тем, которого «Желтая роза Техаса» просто-напросто рассмешила бы. Она попробовала повернуть разговор на его дела, расспрашивала про работу, но он отмалчивался. А ведь мог бы постараться. Мог бы попробовать снова увидеть то, что раньше любил в своем деле. Мог бы вспомнить, что раньше любил в Мэй.

Похоже, он вчера не хотел разговаривать. По крайней мере, с ней. Уверенности в себе это ей не прибавило. А вот свежая краска прибавила. И эсэмэс от Кеннета, полученное вчера вечером, – тоже.

Завтрак? Посплетничаем?

Вари кофе. Приду к открытию.

До встречи на рассвете.

Хоть где-то ей будут рады.

Кеннет дожидался ее за прилавком, готовый сварить ей кофе. Она просияла:

– Ты, Кеннет, всегда был мужчиной моей мечты, а теперь вообще достиг полного совершенства.

– Не буду спорить. Мое совершенство не скроешь. А твое надо еще проверить. Кольцо на пальце есть, а где неземное блаженство любви, вроде того, что излучают моя физиономия и душа? Давай рассказывай все как на духу. Почему, насколько мне известно, твоя половина ни разу не осчастливила своим присутствием наш славный городишко? Не сомневайся, я факты хорошенько проверил.

Лучше Кеннета ее никто никогда не понимал. Мэй стояла перед ним, ждала свой кофе и молчала. Проще было бы отшутиться, но зачем говорить пустые слова? Вечно друзья тебя достанут. Стараешься, стараешься, застегиваешься на все пуговицы, секреты свои при себе держишь, а придет такой Кеннет – выведет тебя на чистую воду и бельишко твое перетряхнет, примерно как Мэй сама с чужими шкафами делает.

Нет, не получается тут никакой параллели. Старое барахло в шкаф с глаз долой затолкаешь – проблемы не решишь. А вот если свои беды от себя куда подальше спрятать, бывает, они и с глаз долой, и из сердца вон, если, конечно, о них не вспоминать подольше.

Кеннет вышел из-за стойки с двумя чашками в руках и поставил кофе на столик. В его чашке на пенке красовалось идеальной формы сердце, а у Мэй плавал вопросительный знак.

– А пошел ты, – беззлобно огрызнулась Мэй, села, сыпанула в чашку три пакетика сахара и безжалостно размешала знак вопроса. – В браке я счастлива. – Безусловно, она счастлива. На сегодня. – Ты почему спрашиваешь? Чего только я не делала с тех пор, как мы школу окончили, а тебе только бы выяснить, с кем я трахаюсь?

– Все остальное о тебе выставлено на всеобщее обозрение. Я хоть сейчас в трех разных местах прочитаю, что ты ела на завтрак в прошлый вторник. А твой красавчик-муж разве что в рекламной фотосессии случайно мелькнет. Он – тайна, покрытая мраком. Хотя, не могу не признать, держаться с ним за руки кое-где в нашем штате может тебе дорого стоить. Он поэтому дома остался?

– Боже упаси! С этим у нас… не чаще, чем у вас с Патриком случается. Наверное, даже реже. Он чистой воды американец. Но родители его из Индии, так что бывает иногда кто-нибудь что-нибудь ляпнет. Но редко.

Кеннет выжидал, выразительно подняв брови. Мэй облизала ложку. Что правда, то правда, в Меринаке цвет кожи Джея – равно как и Мэдисон, и Райдера – бросался бы всем в глаза. Правда, полным исключением он тоже бы не был. Вчера в «Мими» толпа оказалась куда более пестрой, чем в ее школьные времена. А Джей к тому же хорош собой. Его рост что надо, богат, и везде все о нем говорят: родился с серебряной ложкой во рту. Но она-то про него знает: Джей часто чувствует себя аутсайдером. В этом они похожи. Общий комплекс когда-то их очень сблизил, особенно в том осином гнезде, консалтинговой фирме WASP, где они оба начинали. Только врать сейчас Кеннету, что Джей сюда из-за цвета кожи не едет, она не собирается.

– Меринак и Джей несовместимы. К тому же он думает, Меринак – это пригород Канзас-Сити.

Кеннет присвистнул, и Мэй улыбнулась. Забавно: сколько же сил она потратила на то, чтобы скрыть от мужа, кто из них с какой ступеньки социальной лестницы начал. Что, кстати, ей вполне удалось.

Хотя, в общем, смешного тут мало. Потому что на самом-то деле было совсем нетрудно увидеть, что «девочка из хорошей семьи» попросту балансировала над пропастью под названием «бедность в Меринаке». И если бы не все ее усилия и если бы Джей и его семейство пригляделись да заглянули в ту пропасть, она бы сейчас не чувствовала себя в тупике. а теперь попробуй убеди того, перед кем с рождения ковровую дорожку в счастливое будущее раскатали, что от заработанного кровью и потом отказаться невозможно. Но тогда бы и Мэдисон с Райдером у нее не было…

Нет, хватит. Пора вспомнить золотое правило: не жалеть о прошлом.

– Канзас-Сити? Не может быть! А ты ему глаза завяжи и привези сразу в мою гостиницу, – рассмеялся Кеннет. – Ты серьезно?

Она пожала плечами:

– Разве мы с тобой не клялись друг другу никогда сюда не возвращаться?

Кеннет отхлебнул кофе.

– Но ты клялась еще и в том, что никогда замуж не выйдешь. Хотелось бы мне, сестричка Мор, поглядеть на того парня, который тебя на эту скользкую дорожку толкнул.

– Ну… понимаешь… – Она опустила глаза и принялась разглядывать свой кофе. Правда, отводи от него взгляд или не отводи, Кеннет все равно видит ее насквозь, как никто другой. – Может быть, я ошибалась. Может быть, не каждую женщину в нашем роду бросают. Наверное, какая-то вероятность, что не каждую, все-таки есть. – Между ними над столом повисли не сказанные ею слова, и Мэй знала, что Кеннет их услышал. Поэтому сменила тему:

– Ладно, хватит обо мне. Ты-то сам как? И зачем затащил любовь всей своей жизни в нашу волосатую подмышку вселенной?

– Под мышкой бывает тепло. И уютно, и вовсе не так плохо, как нам с тобой раньше казалось. Да и вообще, куда мы с тобой стремились? На макушку хотели влезть? Или еще выше, на хохол какой-нибудь? Но там ветер подует – тебя и снесет.

Мэй улыбалась. Она уже совсем забыла, как хорошо с тем, кто знает не только маску, которую ты надеваешь для посторонних. С тем, кому плевать, видит он или не видит всю ту мерзость, которую ты старательно от чужих глаз прячешь.

Кеннет понимал: она ждет продолжения. Глядя в пространство и немного помолчав, он сделал очередной глоток кофе:

– Понимаешь, у отца Альцгеймер, Барбара, наверное, тебе говорила.

Мэй кивнула.

– Маме с ним тяжело. И сестре тоже. ему и самому хреново – он все понимает. Много лет… Я деньги посылал… Деньги не проблема. Сколько им надо было, столько и посылал. На сиделок и тому подобное. Но не в деньгах дело. – Он поставил чашку и посмотрел Мэй прямо в глаза. – Есть вещи, которые за деньги не купишь. Например, любовь и заботу. Если тебя нет рядом постоянно, значит, тебя нет совсем. а туда-сюда мотаться тоже никому не в радость. Надо каждый день вместе обедать и в магазин за продуктами им каждый день ходить.

Мэй кивнула. Кеннету с родителями повезло. В школе ему было плохо, но дома его понимали. Всегда. Его родители даже ей помогали, когда было видно, что ей нужна помощь. Ей постирать было нужно – его мама давала ей пользоваться их стиральной машиной, как будто все нормальные люди свое барахло в доме друзей стирают. А отец всегда корзину с бельем из дома выносил и в багажник ее раздолбанной машины ставил. Мэй теперь даже вообразить не может, что старик ничего этого не помнит. Но хотя понятно, почему Кеннету нужно быть с ними вместе, все равно полностью картина у нее в голове как-то не складывается.

– Понятно… Но ты же сюда… не на время приехал. Не пока ты отцу с матерью нужен. Вы с Патриком здесь… навсегда обосновались. – Мэй мотнула головой в сторону улицы. – Здесь ведь не Калифорнийский центр дизайна. И даже не центр дизайна Канзас-Сити… Это домашняя гостинница, это маленькая кофейня и это Меринак, и я этого не понимаю. Ты ведь не для того столько лет вкалывал? Патрик, что ли, хотел сюда переехать? Ты еще что-нибудь будешь делать? Потом…

Она теперь уже знала, что Кеннет был самым известным в Сан-Франциско специалистом по брендингу, онлайн-медиа и маркетингу. О нем до сих пор ходят легенды, его до сих пор калифорнийские компании с руками и ногами оторвать готовы. Такому, как он, в Меринаке кофе варить – пустая трата времени.

Кеннет покачал головой:

– Нет, мы не ради Патрика сюда вернулись. Не только ради Патрика. Послушай, Силиконовая долина для нас обоих – пройденный этап. Мы двигались, мы развивались. Стремительно. И даже удовольствие тогда от этого вроде бы получали. Мне вроде бы даже нравилось. А вроде бы и не очень. Мне здесь хорошо.

– Пока. Но ты же не этого хотел. И мама твоя для тебя не этого хотела. И отец тоже. – Она внимательно посмотрела на Кеннета, боясь зайти слишком далеко. Но он был совершенно спокоен, и в его взгляде не было никакого напряжения. – Ты же способен на большее.

Кеннет сунул палец в свой латте, подцепил пенку, со смаком ее слизнул и выпятил нижнюю губу. Эта знакомая ей с детства мина всегда означала: «Спорить не хочу, но возражать буду».

– Я и здесь белая ворона, и там. Только здесь я от других людей отличаюсь, а там – от себя самого.

– Глубоко! – съязвила Мэй, всем видом показав, что он переливает из пустого в порожнее.

Кеннет поднялся и взял ее пустую чашку.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Иногда бывает, ищешь-ищешь что-то важное и нужное, а оно у тебя под носом. Посмотри на себя. Не трогал бы тебя за живое этот городишко и то, что здесь задолго до нас с тобой было, не видела бы ты сама того, ради чего надо «Мими» спасать, ты бы сейчас не приехала. Ты бы все это далеко-далеко послала. – Он наклонился к Мэй: – Я же тебя знаю.

Мэй покраснела. Вот оно что! Выходит, он имеет в виду, что она не только Меринак позади оставила, но и его, Кеннета, бросила. Хочет сказать, что он слишком хорошо о ней думает, что всегда ее переоценивал, а она ломаного гроша не стоит. Она сюда не «Мими» спасать приехала. Мэй хотела ему ответить, но говорить ей было нечего. Кеннет пошел обратно к стойке прилавка поставить в раковину их пустые чашки, глянул на часы, тяжелые, старые, отцовские, и сказал:

– Здесь скоро столпотворение начнется. Пойду позову Патрика и тебя провожу в «Мими», может, с Барбарой поздороваюсь.

Мэй молча согласилась и улыбнулась вышедшему из задней комнаты Патрику, радуясь, что тот не стал ее ни о чем расспрашивать. Они вышли из кофейни, и она искоса взглянула на Кеннета. Утром она красила «Мими» с азартом, но теперь мысль о том, что кто-то оценит ее работу, почему-то особой радости не доставила. Особенно после их разговора.

– Тебя ждет сюрприз, – проронила она.

– Какой?

– Я покрасила вход в «Мими».

Кеннет дернулся и прибавил шагу.

– Не может быть! «Мими» не красили лет… лет… Мэй! Что ты наделала!

Они стояли перед «Мими». Кеннет охнул и прикрыл рот рукой.

– Ты закрасила вывеску Аманды!

У него на лице было написано, что она уничтожила символ их детства. В сущности, так оно и было.

– Посмотри, какая теперь дрянь получилась! Ты даже покрасить как следует не смогла. Сквозь новую краску и буквы, и курица проступают.

Он прав. Когда она ушла отсюда к нему в кофейню, солнце еще не взошло, и мокрая краска совершенно скрывала нарисованную Амандой курицу. А теперь курица выступила как тень, как призрак.

Кеннет поднял банку с краской:

– Не та краска. Эта ничего не скроет. Решила красить – могла бы хоть масляную краску взять. Но масляная долго сохнет – она до вечера не высохнет. И вообще, зачем ты ее закрасила? Лучше Амандиной вывески ничего не придумаешь. Ее весь город любил.

Зрелище действительно было ужасным. В лучшем случае можно сказать – недокрашено. В худшем – кошмарная халтура. Она посмотрела на свою работу глазами Кеннета и теперь увидела результат таким, каким видел его он. Когда человек защищается, он часто злится. Так и в Мэй поднялась злоба. Будто Кеннет в чем-то виноват, она выхватила у него из рук банку с краской.

– Я сейчас по второму разу покрашу.

– Не спасет. Я же сказал, Мэй, краска не та. Сама не разбираешься – надо было у кого-то спросить.

У кого-то? Кого ни спроси, любой бы сказал: «Не трогай вывеску». Кеннет, конечно, пока не знает, что Аманда получила по заслугам, что это ее надо стереть с лица «Мими» окончательно и бесповоротно. Никто про это пока не знает. Ему еще можно попробовать все объяснить, но не будешь же на весь город кричать про то, какие веские у нее прчины.

Кажется, веские.

Но что правда, то правда, на вход в «Мими» без слез смотреть невозможно. Амандиной вывески Мэй не жалко. Аманда их предала и бросила. Но как могла она, Мэй, все так испортить? У нее на глазах выступили слезы.

– Не спросила, и все! – Она чувствовала себя подростком, который знает, что виноват, а оправдания себе не находит. – Что сделала, то и сделала. И ты прав: получилось – хуже не придумаешь. Что же мне теперь делать?!

– Подожди. – Кеннет тяжело вздохнул и опять посмотрел на уродливую стену. – Кажется, у меня есть идея. Стой здесь!

Ее кислая физиономия его даже развеселила:

– Ты, Мэй, полная идиотка. Но, думаю, что-то можно немного исправить.

Он развернулся и направился к себе, а Мэй села на скамейку перед «Мими». Она расстроилась не только из-за вывески. «Мими» существует с незапамятных времен. И Меринак тоже. Но если она их переросла, какой смысл делать вид, что это не так и что все осталось по-прежнему?

Кеннет хочет восстановить старые связи, хочет ощутить свои корни. Пускай, значит, ему так надо. Но от нее-то они чего хотят? Разве им недостаточно, что она сейчас здесь?! У Кеннета тут вся большая семья – он к ним вернулся. И всего, о чем когда-то мечтал, он достиг. А у нее что? Сестра, которая норовит в спину ударить? Мать, которая никогда не изменится? Дом, в который она никогда не войдет? И из-за этого терять все, ради чего она вкалывала? Если бы он об этом подумал, а не выводил на кофе свои вопросительные знаки, он бы ее понял.

Она включила телефон. От Джея ни слова, и ей стало еще более паршиво. Писать она ему ничего не будет – просто пошлет фотографию, на которой дети играют в машине. Фотка вчерашняя. Не страшно – он решит, что это сегодня. Теперь надо проверить сети. Смотри-ка ты! «Кулинарные войны» отметили ее в Инстаграме и твит ее перепостили. Зачем она только потратила вчерашний день впустую! Но все равно у нее сегодня прибавилась целая тысяча подписчиков. За один день такого даже после «Блестящего дома» ни разу еще не случалось. Она щелкнула камерой – большой вазон с посаженными вчера цветами, по счастью, стоял там, где стена выглядела вполне пристойно, загрузила фотографию в Инстаграм и на Фейсбук, и тут как раз появился Кеннет.

Он толкал перед собой тележку с большой белой вывеской на двух плотно соединенных друг с другом листах фанеры и с крючками сверху. Она прочитала: «Скоро откроемся».

Кеннет поставил тележку, стащил с нее вывеску и прислонил к скамейке. Вдвоем с Мэй они взгромоздили фанеру на сиденье.

– Это зачем? Она, конечно, закроет курицу, но…

– Помолчи. Помоги лучше.

Они перевернули фанеру чистой стороной наружу. Кеннет вытащил из кармана жирный фломастер. Отступил на шаг, что-то прикинул, снова подошел к вывеске и принялся рисовать. Мэй и глазом не успела моргнуть, а он уже вывел большими толстыми буквами курсивом: «Мими», и ниже, шрифтом поменьше: «Ресторан основан в». Он вопросительно оглянулся на Мэй.

– В тысяча восемьсот восемьдесят шестом году.

Кеннет нарисовал цифры.

– Я сейчас все это покрашу и, как высохнет, сразу повешу. А ты уходи, пока еще что-нибудь не испортила.

Мэй смотрела на его вывеску. До чего здорово у него получилось! Его вывеска передавала все, что она хотела сказать о «Мими»: это место, где все просто, где нет никаких выкрутасов, это место с традицией и историей. Пусть они друг друга в чем-то не понимают, на Кеннета она всегда может положиться. Он ей опора, не чета Энди и уж тем более не чета Аманде. И вообще, пошла-ка эта Аманда ко всем чертям! Вывеска Кеннета во сто раз лучше!

– Посмотри, – сказала она и ткнула пальцем. – У тебя вторая восьмерка немного завалилась. Первая попрямее вышла.

– Это, Мэй, как говорят японцы, ваби-саби. Иными словами, красоту рождает несовершенство.

Она постояла, посмотрела на Кеннета, потом на надпись, подумала.

– Но ты сделал ошибку. Начал писать шестерку, а потом ее на восьмерку исправил.

– Это как посмотреть. Иди лучше. Я тебе как-никак одолжение делаю.

Аманда

Гас к ней прилип, и Аманда выходила из себя. Второе утро подряд она вставала с головной болью от похмелья взаимных упреков и сожалений. Только сегодня ее похмелье отнюдь не метафорическое, а вполне настоящее. И кофе ей сейчас нужен, не просто чтоб с утра взбодриться, а в медицинских целях. Но Гас все время вертится под ногами: ей бы кофе смолоть – он между ней и шкафчиком с кофемолкой; она хочет выбросить старый фильтр – он перед помойным ведром маячит.

Более самостоятельного человека, чем Амандин семнадцатилетний сын, на всем свете не сыщешь. Сам, без понуканий, школьные домашние задания сделает, сам к экзаменам подготовится, если случатся разборки с друзьями, сам все проблемы уладит. Если ему куда-то надо, всегда сам найдет, кто его подвезет. На неделе в школу сам соберется, на школьный автобус никогда не опоздает, по вечерам работает и усердно копит, чтобы перед последним выпускным годом купить себе машину. Фрэнки от брата тоже мало чем отличается. Видно, когда дети растут без отца, да еще с матерью, которая работает по вечерам, – их «независимость» неизбежна. По крайней мере, она всегда старается утром встать до того, как они уйдут в школу, правда, проку от нее маловато. Так что обычно по утрам разговоров у них не получается: сын с дочкой торопятся, а для Аманды каждое утро, пока кофе не выпьет, всегда сплошное мучение.

Но сегодня утром Гаса как будто подменили. Поставив локти на кухонную столешницу, он пристально наблюдает за тем, как она отсчитывает капли кофе, стекающие по одной в кофейник. Она идет к холодильнику взять молоко – он к холодильнику за ней следом. Она садится за стол – он туда же и крошит на тарелке кусок пирога, хотя обычно заглатывает пирог на ходу.

Свою первую чашку кофе Аманда всегда выпивает, бессмысленно уставившись в пространство и не замечая утренней кутерьмы. Но теперь Гас ее в конце концов достал.

– Что? – не выдержала она, и ее чашка как-то чересчур резко стукнула по столу.

Пожав плечами, Гас снова опустил глаза в тарелку.

– Так… Просто решил сегодня с тобой посидеть… Для разнообразия.

Аманда промолчала и только слегка вопросительно подняла брови.

Сверху доносилось топанье ног Фрэнки, и она надеялась, что дочка провозится у себя в комнате подольше, так что Гас успеет выплеснуть все, что у него на уме. С другой стороны, кофе еще не успел оказать на ее похмелье своего целительного действия. Может, все-таки лучше, если Фрэнки спустится вниз, вклинится и остановит непрошеные излияния брата? Конечно же, Аманда всегда рада, когда Гас с ней чем-то делится. Искренне рада. Всегда. Но только не сегодня.

Гас отломил кусок корочки, раскрошил ее и поднял взгляд на Аманду:

– Я прочитал твою книжку.

Аманда даже сразу не поняла, о чем он.

– Какую книжку?

– Твой комикс. Про Карлин. – Гас кивнул на стол. – Он вечером на столе лежал.

Т-а-ак… Десять минут она провела в машине с Сабриной. Та везла ее домой и всю дорогу, не умолкая, трындела о том, какой смешной была сцена с Мэй и Энди. Для Аманды эти десять минут, естественно, были далеко не из приятных. Вернувшись, она сразу убрала со стола альбом и карандаши, но Гас-то оказался на кухне много раньше ее.

А сын все не унимался:

– Мам, честное слово, классный получился комикс. Я не вру. История у тебя что надо. Особенно где Карлин снесла в спортзале яйцо и все куры над ней смеются. И рисунки клевые. В них всего в меру, все понятно. Тебе надо твой комикс кому-нибудь показать.

Теперь уставиться в стол настала очередь Аманды. Похвала Гаса смутила ее еще больше. Она отмахнулась:

– Я эту историю не сама сочинила. Это, в общем-то, Стивен Кинг. Ты его «Кэрри» помнишь?

– Мам, неважно, что Стивен Кинг. Ты все здорово переиначила. По-моему, у тебя получилось бы этот комикс как-то… продать. Правда, мам.

Аманде хотелось спрятаться куда-нибудь подальше. Как можно было оставить свои альбомы на виду у Гаса? И зачем он ее так хвалит? Подбодрить, наверное, хочет… из жалости. Но даже если и из жалости, все равно удивительно. Где это видано, чтоб подростки матерей хвалили? Она попробовала улыбнуться, но у нее получилась какая-то жалкая гримаса.

– Спасибо тебе, Гас. Мне очень приятно.

– Мам, я тебе говорю как есть, а не просто из вежливости.

Все-таки сын насквозь ее видит.

– Если бы мне не понравилось, я бы тебе вообще ничего не сказал. Я же понимаю, это твое личное дело. Скажешь, не надо было твои альбомы трогать? Но ведь классно у тебя вышло, мама. Я на полном серьезе.

Фрэнки скатилась с лестницы и влетела в кухню.

– Гас, автобус пропустим! – крикнула она и, сбив рюкзаком стул, бросилась к выходу. – Побежали!

Гас поднялся, закинул свой рюкзак на плечо и отодвинул тарелку.

– Я все поняла, – пробормотала ему вслед Аманда. Радуясь концу разговора, она потянулась к его недоеденному куску пирога, но Гас первым схватил его уже на ходу.

– Мам, подумай, – закончил он уже из-за двери. – Пожалуйста.

До чего же чуткий у нее вырос мальчик! Удивительно чуткий. Только лучше бы он к этому разговору больше не возвращался.

Его ласковая, снисходительная похвала – это вовсе не то, что ей сейчас нужно. Ей срочно необходима чашка настоящего крепкого кофе. Стоящая перед ней остывшая бурда ей сейчас не поможет. И от черствого вчерашнего пирога тоже проку мало. Чтоб выбить из ее больной головы круговерть мрачных мыслей, нужно что-то куда более соблазнительное. К тому же в опустевшей кухне от мрачных мыслей ей не избавиться. Если бы не Мари-Лаура с ее нескончаемым потоком «Кислого Сити» – или что там барменша ей подливала? – Аманда бы в «Мими», скорее всего, не поехала. И Энди бы за порог не вышел, когда дверь сама по себе распахнулась. А там уж ноги сами ее в кухню внесли. В этом Аманда готова была поклясться.

Энди был такой хороший, такой ласковый. Про «Войны» все понимал. Сказал, что нервничал, поэтому и она призналась:

– Я тоже. Все из-за камер – наставили их повсюду.

Он похлопал по кухонному разделочному прилавку. Она туда запрыгнула, а он в это время последние кастрюли расставлял. А потом, когда он возле нее прислонился и говорил что-то, казалось, что они в машине, когда друг на друга не смотришь.

– Ты почему их пригласила? – Он смотрел на нее и улыбался. – Ты же с камерами не в ладах.

– Я про камеры вовсе не думала. Понимаешь, когда телевизор смотришь, камеры-то не видишь. – Она и сама слышала, как глупо звучит ее объяснение.

Они оба рассмеялись. Только он не над ней смеялся, ей это было сразу понятно.

– Просто на людей смотришь, представляешь, как эти люди живут. И все так ярко, как будто они что-то очень важное делают.

– По-моему, это камеры их так снимают, – сказал Энди, и она подумала, что уже второй человек в тот вечер заставил ее задуматься, что будет, когда все это кончится.

– Может быть, камеры на что-то важное вдохновляют. – Ей больше не хотелось про это разговаривать, и она сменила тон: – По крайней мере, у меня останется моя дурацкая стрижка.

– Мне нравится твоя дурацкая стрижка. – Он, как в прошлый раз, погладил ее по затылку. На нее уже сто лет так никто не смотрел и никто так до нее не дотрагивался. От его прикосновения все сразу встало на свои места, и почему-то оказалось важным, что сейчас так спокойно и просто ей именно здесь, в «Мими», где давным-давно не было ни спокойно, ни просто.

Если бы он снова не дотронулся до ее затылка…

Как хорошо было бы про это потом вспоминать, если бы не Мэй и не все, что потом случилось. Если бы ее не мутило от происшедшего, если бы не казалось, что она предала всех, кого любила, и если бы она сама не понимала, что ничьей любви не достойна. Если бы, когда она сражалась с Фрэнком за жизнь, о которой отчаянно мечтала, их давние жаркие ссоры не доказали, что она не в состоянии понять, чего хочет и что ей нужно. И если бы, убегая от Мэй и Энди на глазах у Сабрины, она не чувствовала, что хочет исчезнуть не просто из «Мими», а вообще исчезнуть. С лица земли.

Ей нужно выпить кофе у Патрика. Он-то пока, слава богу, не знает о том, как унизила ее Мэй. И нужно съесть одну из его восхитительных глазированных масляных булочек.

Отличный план. Был бы отличный. Если бы по дороге к Патрику не пришлось проехать «Мими». Там-то она и увидела, что ее уже стерли с лица земли.

Пятнадцатилетней девчонкой она нарисовала на стене «Мими» курицу. Год за годом с ее хохлатки постепенно облупливалась краска. Теперь она со стены «Мими» исчезла. Маленький домик свежевыкрашен все в тот же кирпично-красный цвет, и кто-то – господи, да это же Кеннет! – выводит слово «Мими» на стоящем у входа белом щите новой вывески.

Аманде хотелось немедленно провалиться сквозь землю. Сейчас она нажмет на газ, уедет отсюда и никогда не вернется. Нет, лучше она на полном ходу врежется в «Мими» и к чертовой бабушке все разрушит.

Она невольно притормозила, Кеннет поднял глаза, и тут Аманда опять рванула вперед с такой скоростью, на какую только была способна ее старенькая развалюха. Оставила позади кофейню – сюда она больше никогда не вернется, – пронеслась по главной улице и повернула к «Фрэнни».

Она ехала, зло дергая машину на поворотах. Внутри у нее кипело. Наверняка это дело рук Мэй. Но мать с Энди тоже не могут не знать о том, что сотворила ее сестрица.

Вот, оказывается, что Мэй имела в виду, когда вчера вечером сказала ей про расплату.

Вывеска с ее курочкой давным-давно была неотделима от «Мими». Все уже даже думать забыли о том, как она появилась. Это был один из лучших цыплят Аманды, самая любимая ее курочка. Аманда тогда рисовала вывеску и думала о Мими. Видно, потому хохлатка вышла похожей на основательницу ресторанчика: смелой, решительной, честной. Тогда у Аманды впервые получился не просто рисунок, а настоящий характер. С курочки Мими начались и все остальные ее цыплята. А теперь курица-прародительница, курица-матриарх исчезла.

Та курочка была частью самой Аманды. Так что Мэй не хохлатку закрасила – она Аманду из «Мими» вычеркнула. Будто ее вовсе никогда не существовало.

Провались Мэй пропадом со всеми ее командирскими «тебе-в-«Мими»-дорога-закрыта» и «надо-предлагать-посетителям-эко-цыплят-с-капустой-как-у-нас-в-Бруклине». Пытаясь ее развеселить, про экоцыплят и капусту ей вчера по дороге домой рассказала Сабрина. И очень даже рассмешила. Меринак с листовой капустой ничего общего не имеет, а экоцыплят Мэй здесь днем с огнем не найдет, даже если из кожи вон вылезет. Разбиваться в лепешку за экосертификаты и платить за них безумные деньги здесь в голову никому не придет. И вообще, все «эко» придумали корпорации для разорения маленьких фермеров. Пусть Мэй попробует Джона Касвела про экоцыплят спросить – увидит тогда, как Джон разозлится. Его отец лет пятнадцать назад вышел на пенсию и уехал жить во Флориду, а ферму передал сыну. Но Касвелы как издавна поставляли цыплят и во «Фрэнни», и в «Мими», так и сейчас поставляют. Цыплята у них всегда здоровые, всегда в меру упитанные и всегда до конца своих дней живут счастливо и беззаботно. Когда Джон слышит про все эти «эко», он мгновенно из себя выходит.

И выйдет.

Аманда вдруг вспомнила, что было, когда Джон Касвел еще в школе страшно разозлился. С ними вместе, чуть ни с пеленок, учился парень. его Том Паркер звали. Нормальный был вроде, а потом, когда в школьную сборную по футболу попал, вдруг в настоящего скота превратился. Так вот, этот самый Том Паркер подошел однажды к Джону, втянул в себя воздух и говорит: «Здесь куриным говном воняет». Джон тогда окаменел. Стоял и только смотрел, как Том и его друганы ржут и носы себе зажимают. Но когда в тот день на школьной парковке у крутого «Понтиака» Тома оказались проколоты оба передних колеса, ни у кого не возникло никаких сомнений ни насчет того, кто это сделал, ни насчет того, почему.

Аманда въехала на стоянку перед «Фрэнни». Кофе она не выпила, зато у нее родилась идея. Отличная идея. Сабрина с кофе в руках – черт бы побрал эту Сабрину – как раз вылезала из своего кабриолета. Аманда даже парковаться не стала. Просто остановилась возле Сабрины и опустила стекло.

– Привет! Хочешь кое-что смешное увидеть?

Сабрина склонила голову набок и скользнула к ней на пассажирское сиденье:

– Куда едем?

– Увидишь. Но сначала в «Старбакс».

Мэй

Старенький грузовичок Барбары взвизгнул тормозами, и из-под колес во все стороны разлетелся гравий. Мэй чуть ли не на ходу выскочила на стоянку перед «Мими» и с криком «Мама! Мама!» бросилась к ресторанчику.

Барбара появилась на пороге. За ней Энди, Райдер и Мэдисон. Мэй подхватила на руки подбежавшего к ней Райдера, но ей было не до сына.

– Мама, Джон Касвел отказался продать мне цыплят.

Джон даже разговаривать с ней отказался. Отворил, затряс головой и сразу захлопнул дверь прямо у нее перед носом. Мэй все еще дрожала от ярости. Заставил ее стоять перед запертой дверью, стучать в нее кулаками и просить хотя бы объяснить, что случилось. Как он посмел? Они же с ним, считай, на одном горшке в детстве сидели.

У них с Касвелами давний договор: с незапамятных времен по средам и пятницам «Мими» берет у них свежих цыплят. На сегодняшний вечер цыплят заказано больше обычного. Вот Мэй за ними и поехала – забрать, а заодно собственными глазами взглянуть, как их выращивают. «Эко» они или не «эко» – дело десятое. Главное, чтобы они были свежие и не были бройлерами, всю жизнь просидевшими в клетках. Главное, что их вырастил местный фермер и что их семьи и их производства связаны уже много дестилетий. Такая история и в сетях, и в телешоу прозвучит отлично.

Мать сняла фартук и отдала его Энди.

– Надо было мне самой ехать. Какого черта, Мэй, ты ему наплела? Выкладывай!

Мэй посмотрела на Мэдисон, наблюдавшую за ними с выражением глубокого интереса, а Барбара многозначительно глянула на дочь, будто хотела сказать: «Какого черта» – это не ругательство». Спорить с матерью у Мэй сил не осталось – она и так слишком расстроена.

– Ничего я ему не сказала. Джон меня даже на порог не пустил. Клянусь, мама, я вообще никому ни слова сказать не успела. И ни одной фотографии не сделала. Я тут совсем ни при чем.

Она, конечно, хотела нащелкать фоток, но решила, что живых цыплят снимать не стоит – люди могут расстроиться.

– Поехали! – Мать села за руль. Мэдисон полезла за ней в кабину. – Поехали обратно к Джону.

– Мам, он не будет со мной разговаривать. Я пыталась.

– С тобой ему разговаривать не нужно. Ему нужно разговаривать со мной! Как тебе удалось все так изгадить? Как ты себе представляешь, что нам теперь делать? В супермаркете оптом цыплят скупать?

– Мама, я ничего не изгадила! – Она положила руку на все еще горячий капот пикапа, наблюдая, как Мэдисон с удивлением разглядывает грузовичок, у которого нет заднего сиденья, а впереди вместо кресел только лавка от двери до двери. В отчаянии она подняла глаза на Энди:

– Можно, мы их здесь с тобой оставим? Джесса с минуты на минуту должна подойти.

– Я тоже хочу ехать! – Мэдисон открыла водительскую дверь. – Бабушка, скажи ей, что мне тоже можно!

Барбара подвинулась, и Мэй мгновенно поняла: мать сейчас посадит внучку на лавку в центр. Ни за что! Она поставила Райдера на землю, готовясь унимать и его вопли. Энди стоял в нерешительности. Мэдисон вот-вот закатит истерику.

Пора пускать в ход тяжелую артиллерию.

– а у меня в сумке есть планшет, – пообещала она Мэдисон. – Если ты подождешь Джессу здесь за столом, сможешь вместе с Райдером мультики посмотреть. – Она понизила голос и шепнула: – Райдеру все равно, что смотреть. Ты сама сможешь выбрать.

Мэдисон переминалась с ноги на ногу. То на Мэй посмотрит, то на грузовичок. Мэй рискнула добавить еще одну взятку:

– Там еще леденцы есть.

– Леденцы! Не полезные?!

Мэдисон вечно клянчила у нее леденцы. Мэй кивнула:

– Настоящие леденцы.

Мэй наклонилась к Мэдисон, Райдер повис у нее на шее, она пошатнулась и вздрогнула от неожиданного призывного гудка Барбары.

– Мэй, поторапливайся. Или сажай их в машину, или оставь здесь. Быстрее!

Мэдисон все-таки над ней сжалилась:

– Леденцы! – зашептала она брату. – У мамы в сумке есть леденцы.

Райдер сорвался с места и, не оглядываясь, побежал в «Мими», а Мэдисон мечтательно вздохнула:

– Хорошо бы малиновые.

– Лимонные, – сказала Мэй. Если Мэдисон с ней в магазине не было, она всегда покупала лимонные. Почему, и сама не знала. Может, в них красителя меньше.

– В следующий раз купи малиновые, – направившись вслед за братом, строго наказала ей Мэдисон тем же тоном, каким в «Крестном отце» Клеменца велит Рокко оставить пистолет дома и прихватить канноли. Господи, когда только она успела превратиться в шестерку этих маленьких гангстеров?!

Нетерпеливо гудя, Барбара уже выезжала со стоянки, и Мэй кинулась вдогонку. Схватилась за ручку, подпрыгнула на ходу и влезла в кабину – все, как когда ей было лет десять. Мать ни за что не поверит, что она тут ни при чем. Но что они теперь будут делать? Кроме как у Касвелов, цыплят им взять совершенно негде. Дело дрянь. Полная, совершенная, абсолютная дрянь.

Она смотрела на проносившиеся мимо поля: вон зеленеет соя, там только-только взошла пшеница, а вот тянутся ровные ряды едва показавшихся над землей ростков кукурузы. Честное слово, она с Джоном Касвелом даже рта раскрыть не успела, не то что чем-то его обидеть. Но сейчас она просто едет по знакомым дорогам и думает, что Джею бы здесь все понравилось, что он любит видеть, как растет на полях то, что они покупают в супермаркете. И цыплята Касвела в его философию естественной жизни прекрасно вписываются. И никакого разделения между работой и жизнью. Мэй вдруг стало любопытно, что скажут дети, когда поймут, что клюющая зерна пеструшка в любой момент может оказаться у них на тарелке. Сама она никогда в этом проблемы не видела. Когда они с Амандой были маленькие, бабушка Мими одно время даже ради яиц кур держала. А Аманда и сейчас держит.

Мать заехала в ворота Касвелов и, не говоря ни слова, вылезла из грузовичка. Под ногами у нее завертелись собаки. Не обращая на них внимания, Барбара направилась к задней двери, скрылась между домом и амбаром и прошла дальше, где стояли крытые шифером строения. Собственно, это и были курятники, каждый со своим отдельным двориком. Никакой идиллии здесь нет, нет пеструшек на фоне зеленой травки, но дворы перед курятниками большие и чистые, куры здоровые, и выращивают их здесь, видно, рационально и в крупных масштабах. В школьные годы Мэй по городу несколько раз начинали ходить слухи, что Касвелы готовы продать ферму национальной кампании «Тайсон», но слухи каждый раз оказывались беспочвенными. а теперь люди хотят покупать то, что производят мелкие фермеры. Значит, дела у Касвелов должны идти в гору. Мэй содрогнулась при одной мысли о покупке оптом индустриальных бройлеров.

А Барбара уже сердито шагала обратно. За ней Джон Касвел в рабочем комбинезоне. Джон подошел к припаркованной в глубине двора громадной морозильной фуре. Мать залезла в свой грузовичок и нажала на газ.

– Что? Что происходит? – спросила Мэй.

Мать развернула грузовичок и сдала назад, подъехав туда, где Джон открывал на фуре засовы.

– Вылезай! – рявкнула она.

Джон подал Барбаре коробку.

– Бери следующую, – бросила она все еще ничего не понимающей Мэй. Мороженые цыплята? Джон продает им мороженых цыплят?

Он спустился с фуры.

– Я утром страшно на тебя разозлился, – сказал он, перекрикивая гудение холодильных камер. – На наших цыплят еще никто не жаловался. Все довольны. Кроме тебя. Твоя сестра сказала, они тебе не по нраву.

Мэй вставила руки в прорези и приняла у него коробку. Значит, это Аманда наплела…

– Твоя мать говорит, что Аманда тебя не поняла, – продолжал он. – Если это так, ты меня прости.

Он повернулся и, не дожидаясь ее ответа, снова полез в фуру. Мэй заспешила за матерью. Коробка была ледяной, и руки и живот у нее заныли от холода.

– Мама, это Аманда, – зло прошипела Мэй, поравнявшись с матерью.

Барбара пожала плечами:

– Клади в кузов.

– Но…

Барбара повернулась и полоснула ее взглядом:

– Аманда или нет – значения сейчас не имеет. Клади коробку в кузов!

Мэй поставила коробку в открытый кузов пикапа и пошла за следующей. Усилием воли она подавила в себе желание схватить за грудки и как следует тряхнуть невозмутимого мужика, который как ни в чем не бывало передавал ей коробку за коробкой, будто это не он только что разрушил все их планы.

Еще двенадцать коробок – и Барбара подняла заднюю стенку кузова.

– Черт побери, Джон! Поди теперь разморозь все это. Устроил ты нам развлечение!

– Да уж понимаю. – Он стоял и смотрел, как они влезают в кабину. – Счастливо! Ни пуха вам сегодня!

Едва двери грузовичка закрылись, Мэй взорвалась:

– Какого дьявола?! На кой черт нам замороженные цыплята?!

Мать повернула ключ зажигания и дала задний ход. По лицу было видно, что она злится, но, пока они не выехали на дорогу, Барбара молчала.

– Аманда была здесь утром и сказала ему, что ты хочешь переключиться на экоцыплят. Вот он ей наш заказ и отдал.

– Мама, но это… Я не… Это просто…

– Ты где-нибудь что-нибудь кому-нибудь ляпнула. Такие вещи разносятся со скоростью света. У нас здесь попусту языком не мелят.

– Я ничего не говорила. Я никому ничего, кроме тебя и Эйды, не говорила. Я этого даже в виду не имела. Я просто спросила: бройлеры у него или нет? И вообще, это никакого значения не имеет. Их цыплята даже лучше, чем эко…

Вокруг нее всегда клубятся какие-то слухи. Мэй это знала – не матери ей это рассказывать. Но чтобы Джон Касвел поверил, что она будет вмешиваться в договор, который соблюдали уже четыре поколения их семей, – это полный абсурд. Даже если Аманда что-то ему наболтала. Сестра вообще слишком далеко зашла! Переусердствовала – это точно. Думает, она против Мэй выступает? Нет – она на Барбару заманулась. Она им сегодняшний вечер сорвать хотела. Знает же, что мать едва-едва концы с концами сводит!

– Клянусь, мама, я нигде никому ничего не говорила. Это все Аманда.

– Знать не знаю, кто что сказал, и разбираться ни в чем не намерена. Но он решил, что ради экоцыплят ты собираешься его подальше послать. А раз он так подумал, мы имеем то, что имеем. И нам теперь все это расхлебывать.

За рулем Барбара была напряжена, старательно сбавляла скорость и тормозила на каждом перекрестке, а ведь когда-то по любым, самым извилистым дорогам летала на пятой скорости, выставив в окно руку с сигаретой. Как бы ни была Мэй сейчас зла, она не могла не заметить, что мать превратилась в очень осторожного водителя. Стареет… Мысли о том, что это значит, Мэй отодвинула от себя подальше. Но Аманду эти мысли сделали для нее еще большей дрянью. В грязные игры пустилась. И она, и ее Нэнси. А что Мэй-то сделала? Ничего! Ничего, что «Фрэнни» бы хоть чуть-чуть навредило.

Пока ничего.

* * *

Целого замороженного цыпленка надо размораживать в воде. И не в теплой, что хоть и быстрее, но вреднее для мяса, а в ледяной. Воду и лед меняют через определенные интервалы времени и в соответствии с точно заданной температурой. Они купили чуть ли ни целую тонну льда и двадцать четыре белых ведра, каждое на двадцать пять литров. На улице наполнили ведра из шланга и в часть из них сложили цыплят. Готовые к продаже цыплята были упакованы в полиэтиленовую пленку. Какое-то время их не разворачивали, а так и перекладывали из одного ведра в другое, сливая воду, когда лед таял. Слегка оттаявших кур разворачивали, разделывали на куски для жарки, складывали куски в герметичные мешки и продолжали размораживать дальше. В перчатках этим заниматься не будешь. В нужном для надреза месте на грудинную косточку нажмешь только голыми руками, и окровавленный лед из шеи и из складок кожи в перчатках тоже не вытащишь.

Работа ужасная, но как без нее обойтись? Не смогут они цыплят вовремя разморозить – не смогут вечером открыться. Судьи приедут – что они увидят? Вот и конец «Кулинарным войнам».

Первый час в сторону Мэй Энди даже смотреть отказывался. Как и Барбара, он во всем ее обвинял. Потом начал отпускать мрачные шуточки – уж больно идиотская была ситуация. Барбара работала, погрузившись в стоическое молчание, а Мэй – мысленно высказывая Аманде все, что про нее думала. Начала с «как ты могла?», перечислила все Амандины грехи против матери и против «Мими». Ты же все время здесь. Она у тебя на глазах постоянно. Не видишь разве, что мать стареет? Если ты на меня злишься, это не значит, что надо матери гадить. Ты же здесь выросла, а теперь хочешь родное гнездо дотла сжечь?!

Мэй перебрала в голове все, о чем с кем бы то ни было в этот приезд разговаривала. Нет, совершенно точно, ничего такого, что Джона Касвела могло обидеть, она никому, кроме матери, не говорила. И даже тогда она осторожно подбирала слова. Сказала, что куры Джона – часть истории «Мими», и вовсе не имела в виду, что с ними что-то не то и что от них надо откреститься. Потому что история у «Мими» и вправду офигенная. Чем больше Мэй про нее думает, тем лучше это видит. Это же не просто истинно американская история, это история самой Америки. Их «Мими» – настоящая американская героиня. ее бы сейчас феминисткой назвали. Мими, без сомнения, феминистка далекого прошлого. А «Фрэнни» – жалкая копия. Там всегда мужики заправляли, а теперь от традиций и подлинного духа километровые меню и еженедельные фуры мороженых полуфабрикатов вообще ничего не оставили. Чизкейк, лепешки, картошка фри… Кто знает, что они там еще из коробок на тарелки кидают? Разве стали бы Нэнси с Амандой этих цыплят размораживать? Подали бы вместо них фрикадельки в томате или бургеры – и дело в шляпе.

«Тебе ни про «Мими» ничего не понять, ни про то, что значит традиции сохранять», – упрекала она сестру. Она-то сама, может, и уехала из Меринака, но самого важного не забыла.

И как в родном городке с людьми ладить, тоже не забыла. Мэй сердито запустила руку в очередного цыпленка. Ей здесь все рады, по крайней мере сейчас. И кроме Аманды и Джона Касвела, никто ее отъездом не возмущается. И приездом тоже.

Она вообще никого ничем здесь не возмущает. Не то что в Нью-Йорке, где все всеми вечно возмущены: за кофе ты, оказывается, без очереди лезешь, дети твои по тротуару прямо ходить не умеют и т. д., и т. п. С Джеем тоже в последнее время живешь как на минном поле: работу от него спрячь, блог пиши, когда его дома нет, предметы в доме расставишь, чтобы для Инстаграма или Фейсбука фотографию сделать – тут же верни все как было. Даже на съемки «Блестящего дома» у него за спиной тайком уезжать приходилось. И в «Блестящем» тоже не лучше. Как себя ни обманывай, а никто там ее идеи всерьез не принимал: ни Лолли, ни кто-либо другой. Скажем, она в комнате мебель расставит, в шкафах место расчистит, а в результате что из того в эфир идет? Все, что она сделала, вырежут.

Она и сама понимала, что уходит со съемок домой расстроенная до предела. Видно, и Джею от нее в последнее время радости мало. И Райдеру с Мэдисон тоже. Сыну с дочкой, кстати, кажется, в Меринаке нравится. Она их с Джессой сегодня на детский пляж на речку послала. Сама бы с ними там с удовольствием поплескалась. Но нет – ей сегодня здесь весь день в ледяной воде куриц купать.

Опершись о прилавок рядом с раковиной, где мокли мешки с уже почти размороженными порциями, мать закрыла глаза. Таскать коробки с птицей, наливать ведра, сливать воду – работа тяжелая. А Барбара ни минуты не передохнула. В глубине души Мэй знает: мать с Энди правы – это она во всем виновата. Только в чем ее вина, ей непонятно.

– Мам, отдохни. – Она погладила мать по широкой спине. – Пойди в дом, посиди.

– Да ничего. Я просто спала сегодня не очень, – отозвалась Барбара. – Пройдет.

– Все равно. Я же вижу, что ты устала. Поди проверь, что тетя Эйда делает. Скажи, чтоб к вечеру как следует принарядилась.

Энди вошел в кухню с полным ведром разделанных кусков курицы.

– Что-то вы разленились, подружки, – сказал он, и Мэй чуть не испепелила его взглядом. К ее удивлению, он сразу все понял. – Не страшно. Конец уже не за горами. Я только что Зевса попросил пораньше прийти. Через час в нормальный ритм войдем. А если Мэй мне поможет, никаких проблем вообще не будет. Все до приезда «Войн» успеем.

Развязав фартук, Барбара повесила его на крючок.

– Тогда я пойду. Мэй, а ты не забудь потом умыться. На тебя смотреть страшно.

Она вышла не оглянувшись, и Энди расхохотался:

– Нам потом от нее влетит за то, что мы про ее усталый вид сказали.

– И за то, что советы ей давать осмелились.

– Сдается мне, это у вас семейное. Иногда мне кажется, что вашей Мими не нравится, что я на ее кухню влез. Она не хочет, чтоб я на ее рецепт смотрел. Клянусь, стоит мне приблизиться, его рамка сама собой падает. Мне сегодня утром пришлось ее заново вешать.

– Не думала, что тебе рецепт все еще нужен.

– Я, бывает, пропорции с ним сверяю, а заодно – хоть она меня не особенно жалует – дух основательницы в себя впитываю.

– По-моему, ей мужчины вообще не нравились.

– Вообще мужчин не бывает. Мы все разные. – Он переложил последний кусок курицы из ведра в раковину и с серьезным видом замолчал. – Ты лучше скажи, ты в матери заметила что-нибудь странное?

Мэй замерла, а потом быстро отвернулась, чтобы Энди не увидел ее лица. Заметить-то она заметила, но говорить с ним об этом не хотела. Барбара была то вялой, то одержимой победой в «Кулинарных войнах». То ее одолевало такое беспокойство о деньгах, какого Мэй за ней раньше не замечала. Вчера, за исключением стремления привести «Мими» в порядок, она вроде бы казалась самой собой, и Мэй успокоилась. Но чем ближе дело шло к вечеру, тем яснее она видела, что мать все больше и больше сникает. После работы она вдруг притихла и даже с Райдером и Мэдисон не оживилась. а сегодня размораживать цыплят никому большой радости не было, но у Барбары силы таяли на глазах. ее совсем ненадолго хватило. Но Энди знать об этом совершенно не стоит.

– Барбара в своем репертуаре, – сказала Мэй. – Вкалывает, как всегда, за троих. Детям обрадовалась.

Энди пожал плечами:

– Когда я здесь начал работать, она не так быстро уставала. А теперь и на меня гораздо больше перекладывает. Так, конечно, и было задумано, но мне почему-то кажется, что твоя мать не из тех, кто передает свои дела другим. – Он мрачно посмотрел на Мэй и понизил голос: – А хламу сколько! Я все время мешками выношу: она оставляет, а нам повернуться негде. Понимаешь, теперь хлам не только в ее доме.

«Этого мне только не хватало! – подумала Мэй. – Он знает. А как же иначе – не может не знать». Она опустила глаза в землю. В их семье никто никогда и ни за что не стал бы обсуждать это ни с кем посторонним. Но, не успев вовремя прикусить язык, Мэй вдруг заговорила:

– Никто не должен этого видеть. Или даже просто заподозрить, что у нее есть такая проблема. Потом расхлебывать придется, и неизвестно, чем дело кончится.

Энди задумчиво на нее посмотрел:

– Здесь почти все об этом знают. Но я прекрасно понимаю, тебе не хочется, чтоб ее бедлам еще и по телевизору показали.

Он засмеялся, а она нахмурились, но потом все же согласилась. В конце концов, почему не признать, что он прав?

– Совершенно не хочется.

– Но она все равно тебе не даст… – Он сделал какой-то неопределенный жест руками. Истолковав его так, что, мол, мать тебе все равно ничего убрать не позволит, Мэй рассмеялась.

– Кто бы сомневался. Все так, как ты сказал. Она никому ничего сделать не доверит. – Возможность обсудить с ним даже столь очевидные трудности – уже сама по себе была для нее облегчением. – Думаю, пора бы ей и притормозить немножко. Ты прав. А может, и тебе самому захочется что-то здесь предпринять. А если мы в «Войнах» выиграем, ты столько всего сможешь сделать. Скажем, превратишь «Мими» в культовое заведение, в мекку гурманов.

Энди согласно кивнул. Разговор повернул в новое русло, и Мэй облегченно вздохнула. а Энди спросил:

– Как ты думаешь, мы вообще можем выиграть?

– Думаю, можем. Смотри. Ничего, подобного «Мими», не существует. Ты и сам это прекрасно знаешь. И таких поваров, как ты, тоже немного. – Подмаслить его не помешает, да к тому же специфическая простота их кухни и правда, казалось, была у него в крови. – По-моему, сегодня вечером покорить судей тебе вполне по силам. Наше нехитрое меню ты довел до полного совершенства. А выиграем – люди подтянутся, и не только местные. Наверняка за твоими цыплятами со всего штата поедут. Не тащиться же за тридевять земель за мороженой моцареллой.

Энди смотрел на нее молча, и Мэй показалось, что ее комплименты на него не действуют. А вдруг он хочет воспользоваться «Войнами»? Вдруг надеется, что это его шанс сделать себе имя и свалить поскорее? Непохоже. Меринак, в общем-то, совсем неплохое место. Человеку с сомнительным прошлым здесь легче начать жизнь сначала.

– Если ты захочешь, может, мать разрешит тебе что-то новое на ланч готовить. Или по субботам на завтрак к пышкам что-нибудь добавлять. – Надо же, в конце концов, ему тоже инициативу дать. – Я еще думала, она может начать учить пироги печь, что-то типа платных классов откроет. Скорее, конечно, Патрик, а не она… Всякие кулинарные курсы сейчас очень популярны. К ней тоже пойдут. А здесь и гостиница Кеннета, и озера красивые. Все вместе – отличная комбинация. Согласен?

Вроде бы ее энтузиазм на Энди подействовал:

– Как то место в Айове, с их знаменитыми пирогами. Или еще, помнишь, тетка откуда-то с Юга, которая сначала программу про дизайн вела, а потом свой ресторанчик открыла?

– Вот именно, – довольно закивала Мэй. Он ее планы отлично понял.

Энди посмотрел вокруг и тяжело вздохнул:

– Только сначала выиграть надо. И тебе честно скажу, не уверен я, что у нас это получится. Цыплята-то подкачали. Мороженую курятину со свежей не сравнить.

– Нормально все. С цыплятами полный порядок. – Господи, и этот такой же – капризный шеф-повар. – Бывает, и мороженых приходится в ход пускать. Да теперь вообще все так делают. Мы же не врем, что сами жарим, а на тарелки готовые полуфабрикаты кидаем. – Она ухмыльнулась. – Не то что некоторые.

Вот оно! Идея! Стоило произнести «замороженная моцарелла», эта мысль в голову сама собой пришла. Что делать, как пустить под откос Амандины планы и как прославить «Мими» на всю Америку, Мэй теперь точно знает. И всего-то надо шепнуть пару слов Сабрине на ухо. Но сначала – закончить с разморозкой цыплят. И себя в человеческий вид привести.

Аманда

Все знают: сегодня главный вечер шоу, сегодня приедут судьи. Во «Фрэнни» яблоку упасть негде: ни одного свободного столика, у стойки бара – толпа, и даже в маленьком предбаннике, где обычно ждут посетители, народу битком. Какую-то парочку и вовсе затолкали за автомат, выплевывающий маленькие шоколадки и шарики леденцов.

Снаружи перед «Фрэнни» поставили скамейки и огромный оранжевый баллон холодной воды с бумажными стаканчиками для тех, кому придется дожидаться своей очереди под жарким солнцем. А «для атмосферы» Аманда с Гасом привезли в пикапе Мари-Лауры старое колесо и деревянную тачку и посадили туда цветущую рассаду. Аманда приняла несколько заказов навынос, но практически всем хочется рассесться в прохладе кондиционеров «Фрэнни» и чтобы любимые блюда подавали на классических овальных, цвета слоновой кости, фарфоровых тарелках.

Участвовать в шоу и внести в него свою лепту хотят все.

Если бы не Нэнси, официантки в панике метались бы между камерами и потоком посетителей, но у хозяйки для каждого есть ободряющее ласковое слово. Нэнси поспевает всюду: одну похвалит, другую успокоит, – подумаешь, мол, немного расплескал, не страшно, – третьей скажет, что клиенты страшно довольны, четвертого подбодрит мимоходом. Аманда смотрела на свекровь с восхищением. Только вот в сторону Аманды Нэнси не поворачивает головы. Будто ее не существует.

Первым во «Фрэнни» прибыл Саймон Риду́, знаменитый кулинарными книгами, прямотой, способностью выпить все, что только можно выпить, и пристрастием к простой местной кухне в духе «как готовили наши бабушки».

Других судей Сабрина обещала привезти попозже, так что Риду́ объявился один, и даже без сопровождения свиты шестерок из команды «Кулинарных войн». Толпа расступилась перед ним как могла, и Аманда, которую заранее предупредил и вытолкнул вперед один из Сабрининых помощников, провела его к столику.

– Я никогда не ем один, – заявил кулинарный гуру. – Садитесь-ка, милочка, со мной. Отдышитесь, расслабьтесь. А людей, честное слово, кто-нибудь и без вас рассадит. Аманда в отчаянии огляделась, но спасти ее было некому. Продюсер за камерой сделал ей знак садиться. Час от часу не легче! Теперь Нэнси совсем от нее отвернется. Обнаружив у себя в подсобке дюжину коробок с цыплятами, предназначавшимися для «Мими», свекровь не нашла в этом ничего смешного. ее отрывистый комментарий и пара косых взглядов недвусмысленно дали Аманде понять, что Нэнси думает и по этому поводу, и особенно на ее счет. А ведь свекровь пока даже не знает, что все, учиненное Амандой у Касвелов, Сабрина сняла для шоу. Но неминуемо это тоже скоро всплывет. Счастливая уверенность в собственной правоте, толкнувшая ее пригласить Сабрину, чтобы вместе с ведущей ткнуть Мэй носом во все ее грехи, схлынула, и теперь Аманду захлестывала волна сожаления, вины и раскаяния.

Гвенни дрожащей рукой протянула Риду меню, но он его даже не открыл:

– Принесите мне ваше фирменное блюдо. Жареного цыпленка и что вы там с ним подаете. И то же самое вашей коллеге.

Аманда посмотрела на него в ужасе:

– Что вы, я не могу. Я уже ела. Честное слово!

Сидеть, когда остальные работают, – уже само по себе удовольствие ниже среднего. Но заставить своих подать ей цыпленка, которого, как все знают, она есть не будет, – это уже полный кошмар. Если так и дальше пойдет, Нэнси попросту наплюет ей в тарелку. Ты позоришь «Фрэнни». Ты весь город позоришь.

Риду, кажется, сжалился над своей жертвой:

– Ладно. Принесите ей просто что-нибудь выпить. Сами знаете, что она любит. А мне бурбон, и чтобы второй сразу был наготове. Поживее!

Он поудобнее устроился в кресле и посмотрел вокруг. Его цепкий взгляд не пропускал ни одной детали – от видневшегося сквозь дверной проем бильярдного стола неподалеку от стойки бара до висевших над каждым столиком ламп цветного стекла в стиле Тиффани.

– Я вырос в городке типа вашего. В Индиане. Единственным моим желанием было вырваться оттуда. А что же вы? Все еще здесь? Любите свой Меринак? Счастливы здесь? Довольны?

На них в упор смотрели две камеры: одна стационарная, другая с оператором. Услышав заданный вопрос, оператор навел объектив на ее лицо. Вопрос застал Аманду врасплох: именно сейчас она ничего не любила и ничем не была довольна. «Переведи разговор на него, – шепнул ей спасительный тихий голос, подозрительно похожий на голос ее сестры. – Совершенно необязательно открывать душу первому встречному».

– Не понимаю, почему всех интересует только это? – ответила она вопросом на вопрос. – Я здесь живу. Почему бы мне не быть здесь счастливой? С какой стати я должна хотеть отсюда уехать?

– Потому что городишко маленький. Потому что здесь всего два ресторана и в обоих подают жареных цыплят. Потому что вы здесь каждую собаку знаете и потому что все секреты каждой местной мизерной жизни давным-давно разгадали.

– Да люблю я Меринак. Люблю, и все тут. – Она чувствовала себя уязвленной. К тому же Риду напомнил ей Мэй. Подобные тирады Аманда сто раз слышала от сестры.

– Вполне возможно. Но что здесь делать, когда все цыплята уже съедены и все мужики перетраханы?

«Отрывать яйца незваным кретинам», – подумала Аманда, оторопев от бесцеремонного вопроса. Будь на ее месте Мэй, она, несомненно, сумела бы сохранить непроницаемую мину. Но ей до сестры далеко. Лицо Аманды густо залило краской, а Риду просиял. Он что, действительно ждет от нее ответа? Или так непотребно флиртует? Широко разведя руки, Риду потянулся, откинулся на спинку стула и, продемонстрировав камере широкую улыбку, многозначительно заявил:

– Вот вам вопрос, над которым, полагаю, стоит задуматься каждому мыслящему человеку: «Я остался, потому что решил остаться» или «Остался, потому что так вышло». Один очнется лет в шестьдесят, оглянется, поймет, что всю жизнь на одном месте просидел, и решит, что ничего другого никогда не хотел. А другой тут же покончит с собой. А третий скажет, что жареные цыплята – дело его жизни. Как насчет вас, мисс Аманда «Фрэнни»? Жареные цыплята – это и есть дело всей вашей жизни?

Он пьян, поняла вдруг Аманда. Он, видно, вообще никогда не просыхает. Так что можно не беспокоиться, что перед ней этакий насквозь видящий ее прорицатель.

– Конечно, – она согласно кивнула. – Смотрите, вот и ваш цыпленок.

Слава богу, Гвенни вовремя появилась с его тарелкой. Плевать ей, на что расчитывают «Кулинарные войны», ни секундой дольше она с ним не останется. Она встала:

– Простите меня, мне пора вернуться к работе.

Риду с интересом внимательно посмотрел на поставленную перед ним тарелку, но, как только Аманда сделала шаг в сторону, привстал, схватил ее за руку и чуть не силой притянул к себе. Косясь на камеру, она неохотно наклонилась, и он шепнул ей на ухо благоухающий алкоголем совет:

– Понимаете, милочка, можно и городок любить, и из него уехать. Одно другому не мешает. Думаете, у вас вся жизнь впереди? Ошибаетесь, жизнь пройдет – и глазом моргнуть не успеете.

Интересно, какой мощности у «Войн» микрофоны? Она скрипнула зубами.

– Надеюсь, вам понравится наш цыпленок.

Гад! Сволочь! Алкоголик проклятый! Он ничего про нее не знает. Просто готов всех стричь под одну гребенку, мерить своей меркой и сеять смуту.

Аманде ничего не хотелось – она думала только о том, как перевести дух и затолкать в бутылку выпущеного Риду злобного джинна. Но куда бы она ни направилась, отовсюду на нее были нацелены камеры. Проверить, как справляется у посудомойки Гас? Камера. Подхватить тарелки, готовые рухнуть с подноса у Фрэнки, и побыть секундочку рядом с дочкой? Камера. Выскользнуть из зала передохнуть в офисе? Там Гордо со своими лампами и с тем чертовым креслом, в которое она больше ни за что никогда не сядет.

– У вас по пятницам всегда так людно?

Что на это ответить?

– По пятницам всегда народу много. – Конечно, не как сегодня, но пусть они лучше думают, что толпы посетителей им не в новинку. – По-моему, сегодняшний вечер всем в радость. И повара наши на высоте.

Все это чистая правда. И заказов на цыплят сегодня не счесть. Так что ее утренняя выходка у Касвелов пришлась очень даже кстати. Иначе бы цыплят не хватило.

Она задумалась о матери и об Энди. Не может быть, чтобы у них было так же людно. Цыплят они достали, это она точно знала. Страх, что из-за нее мать не сможет сегодня открыться, мучил ее так нестерпимо, что Аманда попросила Мари-Лауру послать эсэмэс Анджелине. В «Мими» полный порядок. К тому времени, как Анджелина пришла на работу, все уже шло своим чередом, разве что Патрик носился как угорелый, таская туда бесконечные пироги.

– Твоя мать почему-то сама их испечь не смогла, – сказала Мари-Лаура и подмигнула, а проходящая мимо Нэнси остановилась:

– Ничего смешного я здесь не вижу. Подумай о матери, Аманда. Ты же сама знаешь, каково всех цыплят разморозить. Разве хотела ты ей такую свинью подложить? И все из-за тебя! Из-за нас! Мы можем выиграть и без… и без такого… такой… – Она помедлила и, словно с трудом выплюнула: —…и без такой подлости. Без подлости, Аманда.

И, не дав невестке возможности оправдаться, Нэнси повернулась и быстро ушла в кухню. Мари-Лаура заговорила с клиентом, а Аманда на минуту облокотилась на стойку бара. На нее наседала толпа.

Мэй это заслужила. Какое отношение имела ее хохлатка к «Кулинарным войнам»? Никакого! Мэй закрасила ее из вредности. А Барбара? Аманда в очередной раз представила себе унизительную сцену, которая с утра не дает ей покоя: Мэй уничтожает ее любимую курочку, а Барбара и Энди воодушевляют ее радостными возгласами. Может, курица ей не слишком удалась? Может, это Сабрина предложила ее закрасить, ведь Сабрина ничего не знает про то, как курица появилась на стене «Мими»? Барбара всегда говорила, что ее рисование – пустая трата времени, что она должна найти себе какое-то более полезное занятие. Наверняка мать давно хотела от курицы избавиться. Наверняка давно собиралась – только ей недосуг было.

Больше всего на свете Аманде не хотелось, чтобы ее опять заставили встречать новых судей. Муж и жена, оба известные повара, они никогда и ни в чем друг с другом не соглашались. Но едва вместе с Сабриной они перешагнули порог «Фрэнни», стало как божий день ясно, что ведущая «Войн» только и ждет, чтобы и с ними все повторилось в точности, как произошло с Риду. Аманда их поприветствует, Аманда сядет с ними за столик, Аманда с ними дружески поболтает. Болтовней она уже сыта по горло.

– Вам принести меню или сразу подать цыпленка?

– Пожалуйста, сразу цыпленка, – не глядя на нее, попросил Джеймс Мелвил. Он повернулся, оглядывая ресторан, даже привстал со стула заглянуть в кухню.

– И меню, пожалуйста, – добавила его жена и коллега Кэри Кэтлин.

Гвенни принесла меню, а Кэри с копны каштановых волос опустила на нос очки, открыла папку с меню и повела пальцем сверху вниз по колонкам с названиями блюд. Дойдя до конца страницы, она повернулась к Гвенни:

– Заказывать я ничего не хотела. Хотела только посмотреть ваш ассортимент. – Она махнула рукой в сторону кухни, отсылая Гвенни. – Принесите только цыпленка.

– Мясной рулет у нас очень вкусный, – предложила Аманда.

– Если я буду есть еще что-нибудь вдобавок к тому, что требуется для шоу, я скоро ни в одну дверь не пролезу. С меня и цыпленка вашего достаточно.

Гвенни убежала исполнять заказ, а Кэри Кэтлин перегнулась через стол и щелкнула пальцами под носом у мужа.

– Внимание! – и повернулась к Аманде: – Итак, давайте посмотрим на ваше меню. Моцарелла во фритюре. Сами готовите или замороженная?

Аманда опешила. Конечно, замороженная. Люди ждут, что им подадут такие же панированные палочки, как в любом другом месте. Но почему она спрашивает?

– Замороженная, – ответила она осторожно и односложно.

– Фаршированные шампиньоны? Корзиночки с крабами? Тоже заморозка?

Аманда кивнула. Палец судьи скользнул на вторую страницу. Похоже, она готова задать еще сотню вопросов. SOS! На помощь! Аманда оглянулась и увидела, как Нэнси направляется в их сторону. Но в руках у нее были меню, и за ней шли двое их постоянных посетителей. Может, все-таки она остановится… Расселы и без нее знают, за какой им столик садиться. Аманда в отчаянье смотрела на свекровь.

– Аманда? – продолжала Кэри Кэтлин. – Насколько я понимаю, знаменитые лепешки Фрэнни – тоже замороженный полуфабрикат?

Только не это! Лепешки – опасная территория. По довольному виду своей инквизиторши Аманда поняла, что той про лепешки и без Аманды известно. Если от начала до конца делать лепешки во «Фрэнни», поварам надо работать три дополнительные смены в неделю. А на замороженных полуфабрикатах можно существенно сэкономить. Но никто об этом не распространяется, потому что домашние лепешки – такая же неотъемлемая часть «Фрэнни», как и цыплята. К тому же они от домашних, по сути, и не отличаются: поставщик никаких искуственных добавок не использует. а пекут их, даже свои, домашние, все равно замороженными: до выпечки замораживают, потому что на несколько дней впрок делают заготовки. Все так делают, наверняка даже в «Мими». Но от правды никуда не уйдешь – лепешки во «Фрэнни» пекли из заготовок. И теперь ей ничего не остается – придется сказать правду.

– Да, но… – Она наклонила голову и постаралась, чтобы ее объяснение прозвучало как бы между прочим: – Да. Жареные цыплята – наше фирменное блюдо. Его всегда здесь готовят из цыплят, которых мы закупаем у местного фермера. – «Только прошу тебя, молчи про лепешки. Слушай лучше про цыплят». – Мы их сами разделываем, мясо с костей снимаем, в специях маринуем. Для маринада используем подлинный рецепт основательницы Фрэнни – этому рецепту уже больше ста лет. Мы его никогда не меняем, он из поколения в поколение передается, от Фрэнни к ее сыну, от него – к его сыну, и так до наших дней.

Аманда чувствовала, что чем дольше она говорит о цыплятах, тем выше и выше поднимается ее голос. Она улыбнулась и Нэнси, приостановившейся в ответ на ее немую мольбу о помощи, и судьям. Кажется, она все говорит правильно.

Но что-то непохоже, чтобы Нэнси была особенно довольна. Скорее, кажется, свекровь в ужасе. Но что еще Аманда может им сказать?

– Цыплята, которых мы подаем нашим клиентам, столь же совершенны, как и много лет назад.

Нэнси отвернулась и пошла дальше – скорее всего, боялась, что разговор снова зайдет о лепешках. Но Тони Рассел к своему обычному столику за ней не пошел, а, опершись на палку, остановился послушать Аманду.

– Как и много лет назад, говоришь? Клянусь, несколько лет назад вы что-то поменяли. У курицы вашей совершенно другой вкус стал, я в этом уверен.

Гас все еще накрывал столик, за которым всегда сидели Расселы, и все семейство волей-неволей застряло перед камерами, оказавшись свидетелями этого неприятного разговора. Жена Тони дернула его за полу пиджака:

– Тони, оставь Аманду в покое. Тебе в последнее время кажется, что теперь все изменилось. Что тебе ни подай – у всего вкус другой.

– А я говорю, цыплята теперь не те. Мне ли не знать – я сюда с детства хожу! Как Фрэнка не стало, здесь все пошло по-другому. Говорю вам, они рецепт поменяли.

Нэнси, стоявшая в стороне, не оборачиваясь, бросила ему через плечо:

– Нет никакого рецепта, Тони. Просто старый добрый традиционный цыпленок. Как готовили, так и готовим. Даже смесь специй, которую Фрэнк сам сделал, долго после него использовали.

Гас резко поднял голову. Его неожиданное движение приковало к нему взгляд Аманды.

– Но… – начал он, и, заметив камеру, вернулся к приборам на столе Расселов. – Ничего-ничего. Это я так… – пробормотал он.

Оказывается, и сын нервничает. А она-то и не подозревала.

Кажется, кроме нее, никто не обратил на Гаса внимания.

– Нам просто всем не хватает обоих Фрэнков, и младшего, и старшего, – сказала жена Тони и слегка подтолкнула мужа к их местам. – Ничего не поделаешь, времена меняются.

– А я говорю, курица у них теперь другая, – продолжал ворчать Тони, уже направляясь к своему столику. – И камер здесь тоже отродясь не бывало.

– Нэнси, кабы могла, я бы его дома оставила, – не сдержавшись, рассмеялась миссис Рассел.

Нэнси, которая теперь стояла у столика и отодвигала их стулья, улыбнулась:

– Только не в пятницу. Вас разыскивать придется, если вас в пятницу здесь не окажется. Домой к вам ехать.

Аманда вдруг поняла: это ее шанс ускользнуть.

– Тони, что вы будете пить? – Она вскочила с места и уже на ходу кивнула Джеймсу и Кэри. – Простите, постоянные посетители ждать не могут.

И убежала от всех вопросов о том, что замороженное и что из полуфабрикатов. Хотя палец Кэри и так по всему меню проехал. Одни десерты остались.

Люди ждут от них хоть какого-то разнообразия. Но одному маленькому ресторану иметь большое меню без посторонней помощи не под силу. Если лепешки покупать полуфабрикатами, их можно на стол полную корзинку подавать, а не класть по одному кусочку на тарелку с цыпленком. С точки зрения бизнеса, про лепешки они с Нэнси отличное решение приняли. А вот с точки зрения телевидения – наверное, не очень…

Почему их вообще это волнует? Она видела все три сезона «Кулинарных войн», ни одного выпуска не пропустила. Они ни разу никого ни про какие замороженные полуфабрикаты не спрашивали, хотя ясно было, что некоторые рестораны их использовали. Чистить и резать все овощи у себя на кухне просто-напросто невыгодно. А тем, чьи рестораны не на побережье, вообще, что ли, прикажут креветки и морепродукты из меню убрать? Им-то свежих взять негде. Так с чего бы судьи на нее и на «Фрэнни» за это обрушились? Цыплят-то они сами жарят и мороженую птицу никогда не используют.

Теперь Аманда всячески избегала камер или, по крайней мере, старалась не подкинуть «Войнам» ничего интересного. Она принялась постоянно быстро-быстро перемещаться по залу. Рассаживала людей, разносила из бара напитки, обслуживала столики. Хорошо, что народу полно и свободные руки всюду нужны. Надо было им рассказать про пекарню, где они свои лепешки заказывают, наговорить побольше, как «Фрэнни» еще и соседние мелкие бизнесы поддерживает. Но десерты и выпечку они в той пекарне не заказывают. Черт побери! Кто вообще может все идеально по правилам делать?

Или лучше было соврать? Они же лепешки раньше сами от начала до конца делали. Могут и снова начать. Можно было сказать про сотрудничество ресторанов с поставщиками. Или вообще увильнуть от вопроса. Или настоять, чтоб они с Нэнси поговорили. Или притвориться, что она подавилась кубиком льда и умерла у них на глазах.

Когда все наконец разошлись, Аманда падала с ног от усталости. Все в их команде сникли, притихли, и вчерашнее праздничное настроение сменилось вялой апатией. Завтра утром предстоит дегустация цыплят. Потом объявление победителя, а там и конец «Войнам».

Аманда хотела поговорить с Нэнси, загладить, исправить свои оплошности и ошибки, извиниться за лепешки и за Касвеловых цыплят и вообще что угодно сделать, лишь бы Нэнси больше на нее не сердилась. Но свекровь ее избегает, а самой подойти к ней, отвести в сторонку и сказать: «Давай поговорим», невозможно, потому что Сабрина со своей командой все еще торчит в ресторане. Расселась на столе. Платье – короче не бывает, шпильки туфель – выше не придумаешь. Туфли сняла, сидит, качает туфлю на пальце. Как ей только удается открыть ноги до предела, а вульгарной все равно не казаться? Аманда яростно возила по пестрому ковру пылесос, когда Сабрина поймала ее за руку.

– Ну что, мороженые лепешки? – сказала она нахмурившись. – Здорово они вас подловили?

Аманда раздраженно пихнула к ведущей щетку пылесоса. Та засмеялась и подняла ноги, давая Аманде вычистить под столом.

– Полуфабрикаты всюду используют, – отрезала Аманда. – С чего из-за этого такой шум поднимать?

– Так его Мэй подняла. Подала им лепешки со свежим медом – мед тоже ваш, местный. Сказала, лепешки – это такая же традиция, как и цыплята.

Аманда не помнила, чтобы Мэй хоть словом когда-нибудь обмолвилась о лепешках – они в «Мими» ничем от любых других никогда не отличались. И меда никакого особенного тоже не помнила.

– Нет у лепешек никакого особенного рецепта. На лепешки вообще всего пара рецептов существует. У кого-то они лучше получаются, у кого-то хуже, но делают их все одинаково.

– А Мэй говорила, это не так. И Кэри и Джеймсу чуть не на пальцах объяснила, что ваши-то замороженные.

Они свои тоже замораживают! Раз в неделю заготавливают – и в морозилку кладут. Мы тоже раньше так делали. Мороженые даже лучше выпекаются. Нелепость какая-то!

– Я в этом ничего не понимаю… Но Кэри Кэтлин особенно оценила, что все, что подают в «Мими», пусть это всего три блюда, они сами от начала до конца делают. Ну и пироги, конечно. Повторяла все время, как важно на чем-то специализироваться. Она твою мать спросила, что происходит, когда заготовленные на вечер продукты кончаются, и Барбара сказала: «Мы тогда закрываемся». И Кэри ужасно смеялась. Сказала, что это высший класс.

Фрэнки, пылесосившая вторым пылесосом там, где Гас уже поднял стулья на столы, обеспокоенно остановилась:

– Мам, значит, мы проиграем?

– Но во «Фрэнни» вон сколько блюд, а не четыре-пять, как в «Мими», – рассердился Гас. – Может, мы и не все сами готовим, но больше, чем они, – это точно. Мясной рулет, картофельное пюре, соусы, капусту под майонезом, все блюда из курицы, стейк с грибами, суп: когда суп бывает – у нас трем поварам продохнуть некогда. Это несправедливо!

Сабрина пожала плечами – ее изящные плечи в изящном платье раздражали Аманду ничуть не меньше, чем то, что она говорила.

– Справедливость тут ни при чем. В «Кулинарных войнах» не все играют по-честному. Сто тысяч долларов – большие деньги. Твоя тетка хочет выиграть, только и всего.

– Но мы тоже хотим выиграть, – запротестовала Фрэнки.

Сабрина хихикнула:

– Это Мэй посоветовала им тебя расспросить про заморозки. Сказала, ты даже под страхом смерти врать не умеешь.

– Мне ни о чем врать не нужно, – горячо возразила Аманда, хотя в душе жалела, что не врала сегодня весь вечер. – Как мы делаем наши лепешки – сейчас для «Фрэнни» единственно правильное решение. А Мэй просто дура!

Она бы соврала, если бы захотела. Или если бы соображала быстрее. Она слушала, как Гас объясняет Сабрине, что сколько стоит, приход и расход ресторана и почему в их бизнесе не обойтись без мороженых полуфабрикатов. Оказывается, он знает обо всем этом куда больше, чем сама Аманда. И Фрэнки тоже с жаром защищает «Франни». Удивительно! Но почему, кроме удивления, она ничего не испытывает? Почему детьми не гордится? Разве это правильно? Наверное, она просто так устала, что ей уже ни до чего нет дела. Зато «Фрэнни» теперь, видно, и без нее вполне обойдется.

– Гас, я все понимаю, – перебила Гаса Сабрина. – Но судья-то не я. Сейчас перед судьями Мэй в выигрышном положении. Она – королева всего подлинного, домашней кухни и тому подобного. Даже если ее «подлинное» и «домашнее» ничем по вкусу не лучше. А посмотрели бы вы на ее детишек. Они словно родились для камеры. Будьте уверены, Мэй по всем статьям к завтрашнему дню подготовилась и ковровую дорожку к пьедесталу себе раскатала.

Аманду передернуло.

– Посмотрим, что получится, когда судьи завтра цыплят сравнят, – уверенно заявил Гас. Нэнси выглянула из кухни, но увидела Сабрину и тут же скрылась, закрыв за собой дверь. По крайней мере, хоть в этом свекровь с ней заодно.

Саму Аманду от ведущей уже тошнит.

– Пойду посмотрю, может, бабушке надо помочь на завтра что-нибудь подготовить. Ничего, если меня завтра на съемке не будет? – Гас вопросительно посмотрел на Сабрину.

– Не страшно. Завтра нам нужны только твоя мама и Нэнси. А ты приходи на объявление победителей.

Гас поднял последний стул и пробормотал:

– Все будет в порядке.

Сабрина соскользнула со стола, взяла с барьера между отсеками Амандин телефон и протянула его Гасу экраном вверх:

– Не забудь телефон! Кажется, там сообщение. Ой, кажется, это не твой! Вроде бы твоей мамы.

Она хотела было передать телефон Аманде, но Гас уже держал его в руках и смотрел на экран:

– Мам, извини, я случайно… – Лицо у него залило краской.

Аманда едва не вырвала телефон у сына. Что там? Нэнси ее ругает? Или мириться согласна? Нет… Это Энди.

Жаль, вчера вечером так неудачно обернулось. Как у вас прошел вечер? Мы все с ног сбились. Можно тебя пригласить выпить стаканчик?

Аманда посмотрела вслед Гасу. Успел он прочитать сообщение? Он видел: что-то пришло, и видел, от кого, – это точно. Но, может, не прочитал. Может, только на экран посмотрел и сразу отдал? ее одолело нехорошее предчувствие: что-то сын слишком съежился, что-то больно торопится скрыться в кухне. После Фрэнка у нее никого не было – никого и быть не могло. Фрэнк – ее единственная любовь, а если они и ругались под конец, в последний год перед его смертью, то Гасу об этом знать вовсе не обязательно. А как бы их жизнь сложилась, если бы он не погиб? Теперь-то ей хочется верить, что она бы во всем в конце концов разобралась, поняла бы то, что знает сейчас: главное в ее жизни – «Фрэнни». Но тогда она задыхалась, чувствовала себя загнанной в угол.

Правда, на нее и сейчас, случается, похожие чувства накатывают. Но больше она старых ошибок не повторит. «Кулинарные войны» – это ее затея, и ничто и никто не помешает ей сделать все для победы. И уж тем более не первый встречный мужик, который думает, что он может и ее прошлое разрушить, и ее саму по первому свистку заполучить. Она дернулась было догнать сына, схватить его, объяснить ему, что никогда никого, кроме его отца, не любила и любить не будет. Нет, лучше не надо: если он сообщение не прочитал, она только хуже сделает.

Аманда представила себе свой ответ:

– Нет, ты не можешь меня НИКУДА пригласить. Ни сейчас, ни потом. Причин этому – миллион.

– Так, ерунда. Можно не отвечать, – проговорила она вслух, на всякий случай нарочно погромче, чтобы Гас услышал. И вдруг увидела перед собой чрезвычайно заинтересованные лица Сабрины и Фрэнки. Ведущая «Кулинарных войн» изображала из себя этакую подружку. ей бы только из Аманды для шоу каких-нибудь жареных фактов вытянуть, а на детей ей плевать. Но на Аманду ничто не действует так отрезвляюще – отрезвляюще во всех смыслах слова, как присутствие сына и дочки. Наверное, вчера вечером она оступилась. Но такое случилось с ней в первый и в последний раз. А с тем, кто одной рукой помогает Мэй разрушать ее «Фрэнни», а другой пишет ей эсэмэски, она и подавно ничего общего иметь не будет.

– Я с этим потом разберусь, – словно бы невзначай обронила она и сунула телефон в карман. Или никогда разбираться не стану. «Никогда» звучит еще лучше, чем «потом».

Гас исчез в кухне. Аманда хотела пойти к нему, но оставить Фрэнки с Сабриной не рискнула. Да и вообще, Сабрину давно пора выпроводить. Она кончила пылесосить и прошлась еще раз там, где осталась грязь после Фрэнки, которая уже пошла относить в машину их вещи.

Аманда оттеснила следующую за ней по пятам Сабрину и, придержав дверь, просунула голову в кухню. Там Гас и Нэнси что-то разглядывали, склонясь над кухонной столешницей.

– Гас, ты готов?

Они одновременно оглянулись. Рука Нэнси лежала у Гаса на плече. Гас вопросительно посмотрел на бабушку. Она кивнула. Нэнси улыбалась и, похоже, была в куда лучшем расположении духа, чем Аманда ожидала после сегодняшнего вечера. Чувствуя за плечом Сабрину, ни на что, кроме самых необходимых слов, она не отважилась:

– Прости меня. За сегодня.

– Ничего. Все в порядке, – коротко отозвалась Нэнси и тихонько подтолкнула к ней Гаса, но сама от разделочного прилавка не оторвалась.

– Поезжай с мамой, Гас. Я дальше сама справлюсь. Увидимся утром.

На прощание Гас с бабушкой друг другу широко улыбнулись. Чего бы Аманда ни отдала за такую от них улыбку. Разве сравнишь с улыбкой Нэнсино скупое: «Ничего. Все в порядке»? Но ничего не поделаешь, пора уходить. Гас уже проскользнул мимо, а Нэнси отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Аманда еще секунду помедлила в надежде, что свекровь на нее хоть посмотрит, и пошла к выходу вслед за Гасом.

Дома и Гас, и Фрэнки мгновенно разбежались по своим комнатам. Из-за хлипких стен еще долго доносились какое-то шуршание и игравшая у Гаса музыка. Аманда осталась одна. Она только и мечтала о том, чтобы все оставили ее в покое, а получилось, от одиночества стало только хуже.

Казалось, «Фрэнни» в «Кулинарных войнах» победить – раз плюнуть. Казалось победа у них в кармане – они получат приз, расплатятся со всеми задолженностями, залатают все дыры и заживут нормальной жизнью: будут жарить цыплят, кормить и поить людей, как делали это уже много десятилетий. А что получилось?..

Она бросила сумку на стол, но промахнулась. Сумка свалилась на пол, и ее содержимое разлетелось во все стороны. Рабочий альбом нараспашку, страницы согнуты и помяты. Аманда его подняла и принялась разглаживать рисунки. Еще не поздно, еще можно немного порисовать. Но молодые курочки, насмехавшиеся над Карлин, теперь, казалось, смеются над ней самой. Какого черта она тратит время на всю эту ерунду? Ничего хорошего из рисунков все равно не получится. И из нее, Аманды, тоже ничего хорошего не выйдет. А если честно, то и из «Фрэнни».

Она в сердцах швырнула альбом через всю кухню к шкафчикам, вытряхнула со дна сумки карандаши и резинки – от них только подкладка вечно пачкается – и засунула все это добро подальше в ящик со всяким ненужным хламом. Ее картинки – это и есть хлам. Туда им и дорога.

Мэй

Она ждала. С тем же чувством, с каким когда-то дожидалась результатов экзаменов. Нет, много хуже. Не экзаменов – результатов прослушивания в «Блестящем доме».

Перед самым длинным столом, который только нашелся в зале кофейни Кеннета, Мэй стояла между Барбарой и Энди. Энди бережно держал необъятный поднос с цыплятами «Мими». Рядом с ними на блюде столь же абсурдных размеров Нэнси с Амандой протягивали трем судьям цыплят «Фрэнни». Сын Аманды, Гас, только что ласково похлопавший по плечу Нэнси, бочком пробирался к выходу. Мэй почувствовала укол зависти: будут ли ее дети когда-нибудь так же близки хотя бы с одной из их бабушек?

Бог с ним, нет никакого смысла сейчас об этом беспокоиться. Сейчас по всему залу понаставлены камеры. До сих пор Сабрине удавалось создать у всех впечатление, что «Кулинарные войны» снимаются между делом подручными средствами и что ее маленькая команда работает без особых технических ухищрений. Но теперь, когда всюду вокруг снуют бесчисленные операторы и ассистенты и когда на улице стоят огромные блестящие фургоны с оборудованием, вдруг стало ясно: ее шоу – это грандиозное мероприятие, каждый уже отснятый эпизод вовсе не скороспелый сюжетик, наскоро выложенный в Инстаграме, и каждый кадр тщательно выверили, отредактировали и продумали, создавая стремительное зрелище, которого жадно ждут миллионы зрителей.

«Блестящий дом» с этим даже сравить нельзя – любительство, да и только. Визажистка отошла от Кэри Кэтлин, побежала поправить прическу Сабрины, и Мэй вдруг покраснела оттого, что она-то красилась сама, без всяких стилистов и визажистов. Сегодня утром Джесса, вежливо пожелав ей успеха, ушла завтракать в одиночестве, и Мэдисон с Райдером пристально за ней следили и требовали объяснить, зачем она разрисовывает себе глаза и щеки. Так что Джею пришлось отвлекать их по Фейстайм. ему, видно, все же не слишком хочется, чтобы на национальном телевидении она ударила лицом в грязь… Да хрен с ним! Сам не знает, чего хочет. Он, конечно же, без нее скучает. Говорит, что скучает. Или врет? На Фейстайм все кажутся не в себе, но Джей какой-то уж слишком дерганый. Когда детям надоел экранный папа и она забрала у них планшет, он заглянул ей в глаза и сразу отвернулся.

– Мы с тобой позже поговорим.

Выяснять отношения было не время, но Мэй не сдержалась:

– Почему позже? Что-то случилось?

– Нет. Просто… Потом поговорим, и все. Почему я не могу с тобой после поговорить?

– Да нет, можешь. – Мэй хотелось дотянуться до него сквозь стекло экрана. – Ты просто сейчас странный какой-то.

И не только сейчас. Он был странным с тех пор, как она уехала. Конечно, они накануне поссорились. Конечно, он не одобрял «Кулинарных войн». Нашел чем удивить! Он и «Блестящего дома» не одобрял. Ничего нового в этом нет. Расстояние между ними – вот что теперь изменилось. Близости больше нет.

И еще то, что он с ней больше не спорит. Вот что странно.

– Иди, Мэй. Тебя ждут на съемках. Увидимся… я имею в виду, поговорим позже. Не волнуйся, все в порядке.

Он отключился. Если он собирался лишить ее душевного равновесия, ему это отлично удалось. Но думать о Джее сейчас не время и не место. Мэй незаметно одернула рубашку, чтоб не слишком свисала над ремнем, пошарила в кармане юбки, нащупывая тюбик губной помады. Физиономия у нее как у деревенской тетки – это невооруженным глазом видно.

Мэй искоса глянула на Аманду в надежде, что на ее лице написаны те же сомнения и страхи, но сестра косметикой никогда не пользовалась и теперь, накрашенная, выглядела практически не хуже телевизионщиков.

Мэй не думала, что будет нервничать. В конце концов, съемки ей не в новинку, а симпатии публики ей приходилось завоевывать даже в более трудной ситуации. Почему же ей кажется, что она съеживается все больше и больше? В «Мими» все шло нормально – в «Мими» она стояла у руля. Они с Энди планировали, кому что говорить, слаженно подменяли друг друга у плиты. Она то и дело выходила поприветствовать то одного, то другого посетителя: то учитель пения придет, то дядька с бензоколонки «Тэксако», у которого они с матерью заправляются с самого ее детства.

Вернувшись в Меринак, Мэй вдруг снова оказалась на своем месте. Теперь к тому, что она всегда знала про «Мими», прибавились ее новые знания о том, как устроен бизнес, умение завоевывать популярность. Уверенности в себе вроде бы прибавилось. Почему же ее не покидает чувство, что она превратилась в жалкую просителницу?

Съемки – ситуация ей привычная, только находится она в какой-то неправильной точке: между Энди, который совершенно очевидно нервничает, и матерью, одетой в свои обычные штаны, блузку и вечный фартук. Улыбка на лице Мэй становилась все более и более вымученной, а под ложечкой сосало все сильнее. Что она делает? Зачем высунулась на национальное телевидение с подносом жареной курицы? Боже! Что за дурацкая идея! Теперь все, кто для нее что-то значит, кто что-то значит для ее карьеры, для всей ее жизни, все навсегда поставят на ней клеймо «чужая».

Как она могла забыть главное правило реалити-шоу: никогда, ни при каких обстоятельствах не оказываться в роли того, кому нужна помощь? Она попалась на удочку, купилась на необычный формат, и вот стоит теперь деревенщина среди асов. Прав был Джей, ее карьере «Войны» никак не помогут. Наоборот, только ее разрушат.

В этот-то самый неподходящий момент в ее размышлениях осветители направили на нее прожектор, а Саймон Риду сказал:

– Итак, Мэй, расскажите нам, что вы сегодня для нас приготовили?

С таким чувством, что сейчас ей следует сделать реверанс, Мэй сделала шаг вперед, слегка подтолкнула Энди – хотелось бы верить, что незаметно, – и он поставил перед тремя судьями поднос с курицей.

– Дорогие коллеги и судьи! Перед вами жареные цыплята «Мими». Куски разделанной курицы перед жаркой мы маринуем в той же самой смеси специй, рецепт которой в 1886 году составила еще наша основательница Мими. Ее ресторанчик сейчас бы назвали привокзальной забегаловкой. Главными клиентами были пассажиры поездов, на пару минут останавливавшихся в Меринаке. Мими продавала им коробочки с куском жареного цыпленка и лепешкой, и все до единого кондукторы на этой ветке советовали пассажирам не покупать еду на предыдущих остановках, а ждать нашей, чтобы обязательно отведать вкуснейших цыплят Мими.

Дальше настала очередь Энди:

– Мы жарим цыплят так же, как делала это Мими, на больших глубоких чугунных сковородах, и практически не делаем никаких уступок современному вкусу.

Как они и планировали, судьи попались на их наживку из «уступок», «современного вкуса» и «практически».

– Значит, все-таки что-то вы поменяли? – принялся допытываться Джеймс Мелвил таким тоном, что было ясно: любителям традиционной кухни, ценителям кулинарного наследия никакие перемены не нужны.

– Понимаете, Мими, наверное, жарила на топленом сале. Теперь это нереально, хотя мы и используем смесь топленого сала и растительного масла. Во-вторых, скорее всего, она масло или жир никогда не меняла – просто добавляла по мере надобности.

«А ну-ка поспорь с этим, Джеймс Мелвил», – подумала Мэй. Она просмотрела миллион передач с его участием, чтобы придумать, как повернуть свои ответы и не спровоцировать его вечное «настоящий повар не станет…», а потом еще неизвестно сколько времени убеждала Энди, что нельзя перед судьями нести что в голову взбредет, что ответы надо продумать.

Энди тем временем продолжал:

– Мы меняем масло раз в неделю по субботам. И сохраняем традицию того, как довести его до нужной кондиции: перво-наперво в субботу утром жарим в этом масле пышки.

– Потрясающе! – воскликнула Кэри Кетлин. – А они есть у вас в меню?

– Нет, в меню нету, – ответил Энди именно так, как они и запланировали, вроде бы между делом. – Сразу их распродаем – народ за ними в субботу утром специально приходит.

Мэй готова была поклясться – Кэри Кэтлин пышек в жизни в рот не брала, но ее план, очевидно, сработал: Кэри уже размышляла, как бы ей раздобыть еще и пышку. Ан нет, не видать ей пышек, как собственных ушей. Мэй смиренно опустила глаза:

– Сегодняшняя партия в пять минут разлетелась. – На самом деле они почти все пышки съели сами, но это неважно. Уверенности у нее заметно прибавилось, и она добавила: – С цыплятами то же самое происходит. И с пирогами, конечно, тоже. Пироги у нас всегда в меню, но, когда все заготовленное на вечер кончается, мы попросту закрываемся. Так и Мими когда-то делала. В городе есть про это легенда. Однажды один ковбой запоздал, и перед ним купили последнюю порцию. Так он вытащил из-за пояса свой шестизарядник и готов был за эту последнюю порцию стреляться. Так что, дорогие посетители, приходите к нам всегда пораньше.

В Нью-Йорке из-за всего, что лимитировано, народ всегда сходит с ума. Мэй была уверена – здесь этот принцип тоже работает. А по этой логике, выиграют они или проиграют, все, кто нынешний эпизод посмотрит и кто живет относительно недалеко, как миленькие к ним побегут за цыплятами, из-за которых легендарные ковбои были готовы стреляться.

А Реду между тем уже повернулся к Аманде:

– А что у вас для судей припасено?

Мэй слушала сестру. Жареные цыплята «Фрэнни». Подлинный рецепт, шахтеры… Она эту песню сто раз слышала. Гораздо больше ее занимала Амандина стрижка. Отлично смотрится. Но ей самой такая не пойдет. Она ростом ниже. Шея у нее не такая длинная. У Аманды от этой стрижки глаза стали в два раза больше, изящный овал лица стал виден. Вот и Энди на нее вылупился. Какой же он осел! По крайней мере, Аманда на него даже не смотрит.

Настало время дегустации. По традиции в присутствии участников судьи избегали любых комментариев. Сегодня они, как обычно, нюхали, смаковали, разглядывали принесенных им цыплят, что-то тихо бормотали себе под нос и друг другу на ухо: один возьмет кусочек от «Мими», снимет с него золотистую кожицу, разломит и лизнет; другой шумно и смачно откусит от ножки, принесенной из «Фрэнни». Как ни старалась Мэй вытягивать шею, понять, чьим цыплятам достается больше внимания судей, было невозможно.

Их настоятельно попросили оставаться на своих местах, но Барбара отошла и села в углу за столик, а когда Мэй еще раз к ней обернулась, матери там уже не было – ушла, скорее всего, проведать Пэтчес. Собака в тот день, по словам Барбары, была не в себе. Мэй с Энди стояли в стороне и не знали, куда деть глаза. Точно так же неловко чувствовали себя Аманда и Нэнси. Заметив это, Сабрина подозвала их всех поближе.

– Смотрите, сколько курицы осталось, – предложила она. – Попробуйте. А то цыплят друг друга так никогда и не отведаете.

Аманда, конечно, сейчас попятится – неужели ей удалось до сих пор скрывать, что она курятины в рот не берет? Нэнси, как гость на детском празднике, который, подавая пример ребятне, первым берет себе кусок ненавистного торта, вежливо взяла ножку с подноса «Мими», держала ее за косточку, но не ела.

Мэй шагнула к подносу. Цыплята «Фрэнни» всегда оставались для нее «запретным плодом». А попробовать ой как хотелось. Она кивнула Энди, вместе с ним взяла кусочек и, держа курицу над салфеткой, откусила.

Вкусно! Может, корочка не такая хрустящая, как в «Мими». И вкус, конечно же, не такой богатый. В конце концов, они подают свою курицу с лепешками из мороженых полуфабрикатов. Откуда богатому вкусу быть, если что попало в тарелки кидают, лишь бы быстрее. Но, в общем-то, ничего. Она бы вполне целую порцию съела. Мэй смотрела, как судьи склонялись над тарелками, как ассистенты несли им карандаши и бумагу. Сабрина махнула оператору подойти поближе, снимать все крупным планом. Пока ведущая совещалась о чем-то с Риду и со своим помощником, Кэри Кэтлин вертела кусок курицы на подносе «Мими», а ее муж, скучая, бессмысленно глядел в пространство.

Энди откусил от крылышка, и глаза у него расширились. Откусил еще раз, бросил остаток в салфетку и схватил Мэй за руку.

– Послушай! – Он явно недоумевал. – Послушай! Ты все хорошо распробовала?

Мэй стряхнула его жирную пятерню со своего рукава и зашипела:

– Сдался тебе их цыпленок! Молчи. Они нас снимают.

– Но все это очень странно. Вкус? Ты что, вкуса не чувствуешь?

– Потом обсудим. Когда выйдем отсюда.

Сабрина подошла к ним поближе, за ней на них надвинулась камера.

– Представителей соревнующихся ресторанов просим покинуть зал. Судьи готовы приступить к обсуждению. – Ведущая повелительным жестом указала на дверь. – И прошу из-за дверей не подслушивать.

Мэй сурово посмотрела на Энди, пошла к выходу и, отвернувшись от камеры, втихаря положила в рот последний кусочек цыпленка. Ничего странного она в его вкусе не находила.

Но Энди был не в себе. Не обращая внимания ни на камеры, ни на яростные взгляды Мэй, он шагнул вперед, прямо к столу кулинарных мэтров. Взял еще два куска курицы с блюда «Фрэнни» и завернул в салфетку. Сабрину одолело любопытство: она начала было пристально за ним наблюдать, но ее отвлек ассистент.

Энди открыл плечом дверь на улицу, и их обдала волна не по сезону жаркого воздуха. Аманда и Нэнси сразу пошли к машине, а Энди, снова схватив Мэй за руку, остановил ее на тротуаре.

– Ты хорошо распробовала их курицу?

– Обыкновенная жареная курица. Ничего особенного. Похуже, чем у нас, но в целом ничего. Сабрина, между прочим, заметила, что ты из цыпленка готов слона сделать.

– Значит, говоришь, похуже, чем у нас? Да она в точности как наша. Ее на вкус от нашей не отличишь. Как ты можешь этого не чувствовать? Они ее по-другому жарят: мы в масле на глубокой сковородке, а они в чан с кипящим маслом опускают. Но в остальном никакой разницы. На вкус один в один.

До Мэй наконец дошло, и, несмотря на жаркое солнце, ее бросило в холод.

– Не отличишь? Как так? Быть не может! Энди, это невозможно!

– Я тебе говорю, что их курица, что наша – одна малина. Мэй, я когда к твоей матери на работу поступал, я всю курицу в Канзасе перепробовал и потом сам разными способами готовил. Масло делал разной температуры, жиры разные смешивал. Все, кроме специй для маринада. И с каждым поваром разговаривал, расспрашивал, что и как они делают. Ты думаешь, тебе все про жареных цыплят известно? Но ты, Мэй, только про приготовленных в «Мими» знаешь. А я знаю про жареную курицу вообще. Про любую. Так что то, что ты там с их подноса попробовала, – это наши цыплята, из «Мими».

– Но как это могло случиться? Может, ты случайно с нашей тарелки взял? Может, они их переложили?

– Да нет же. Это их цыпленок. Видно же, что его жарили по-другому. а маринад тот же. Тот же состав специй. А главное знаешь что? Главное, Мэй, в том, что курица у них теперь другая. Я, пока еще у Барбары не работал, я во «Фрэнни» ел. Несколько раз. И тогда вкус у их курицы был другой! Клянусь тебе, один день вкус один, а на следующий день – ничего общего. Как-то раз даже укроп почувствовал. Я имею в виду, жарили всегда одинаково, а специи все время разные клали.

Асфальт тротуара жег Мэй ноги даже сквозь подметки туфель. Они оба стояли перед входом в кофейню, тупо уставившись на куриную ножку в руке Энди. Постепенно кусочки пазла начали складываться в голове Мэй в одно целое. И одновременно росла волна гнева и возмущения.

– Она списала рецепт! – выдохнула она. – Или его сфотографировала. Когда Аманда к тебе в кухню явилась, рамка с рецептом на разделочном прилавке стояла. Я помню, ты на следующий день его снова на стенку повесил и даже сказал что-то про Мими, которая от тебя все прячет.

Энди яростно затряс головой:

– Не может быть!

– А я говорю – может! Она до этого последний раз приходила в «Мими» на следующий день после похорон Фрэнка. Тогда ей было не до рецептов – это я точно знаю. Да и с чего бы им сразу не начать рецептом этим пользоваться? С какой стати ждать столько лет? Мы тебе говорили: мать Аманду в «Мими» не пускает. Ты это прекрасно знал и помнил. Пока у тебя мозги от похоти не помутились.

Энди сделался красным, как помидор.

– Это не похоть…

Мэй была в ярости. В первую очередь на Аманду. Но если бы не Энди, ничего бы этого не случилось. Энди стоял перед ней, и не сорвать на нем зло было невозможно.

– А что еще? Разврат и распутство? Я тебе вот что скажу: эта ушлая тетка мужика-идиота в своих целях использовала.

«Ушлая тетка» не то выражение, которое само напрашивалось Мэй на язык, когда она говорила про сестру. Аманда, казалось, всегда плыла по воле волн без руля и без ветрил. Куда занесет, туда и ладно. Казаться-то оно казалось, но оказалось, ее маленькая сестричка на Энди с самого начала свои виды имела.

– Откуда она могла знать, что я ее пущу…

Мэй закатила глаза. Может, потому что ей известно, что все мужики предсказуемы? Потому что знает, если им кажется, что они тебя подцепили, им только бы ближайшую горизонтальную поверхность отыскать.

Он сник, отвернулся и махнул рукой.

– Может… Ты, наверное, права.

Из него как будто воздух выпустили. Ему, похоже, нужна передышка. Но не та сейчас ситуация, чтобы давать ему время осмыслить трагическую новость о том, что его хваленая неотразимость – просто мыльный пузырь.

– Значит, так. Она украла наш рецепт. – Мэй взяла быка за рога. – Надо решить, что мы теперь будем делать. Можем мы это доказать? Можем проверить?

Не успел Энди раскрыть рот, как по тротуару зацокали каблучки. Сабрина бежала к ним так быстро, как только позволяли ее шпильки.

– Что? Что случилось? Что-то не так с цыплятами? Выкладывайте!

Энди предостерегающе положил руку на плечо Мэй, но она была слишком расстроена, чтобы сдержаться.

– Аманда украла наш рецепт! Их курица раньше на вкус была совсем другой. а теперь – от нашей не отличишь. Энди первым заметил. Он прав. Они курицу по нашему рецепту маринуют.

Сабрина остановилась как вкопанная.

– Вот это номер! – Она вытащила телефон. – Мэй, повтори, что ты сейчас сказала. Скажи-ка еще разок.

Энди замахал руками перед камерой телефона:

– Она не хочет. Мэй, не надо! Ты потом пожалеешь. Давай лучше сначала обсудим. Поговорим с Амандой. Она объяснит…

Никакого внятного объяснения, однако, не существовало. Никакого. Если Аманда передала Нэнси их рецепт, если предала и Мими, и Барбару, и Мэй, и всю свою семью, значит, она их всех ненавидит. Всех, а не только Мэй.

Надо признаться, еще неделю назад процветание «Мими» не слишком ее занимало. Мэй, конечно, не хотелось, чтоб их семейный ресторанчик закрылся, но, честно говоря, его судьба стояла у нее далеко не на первом плане. Но теперь, после устроенной ею генеральной уборки, после всех размороженных в ледяной воде цыплят, после долгих часов у жаркой плиты вдруг оказалось, что она и «Мими» неразделимы. Только раньше она почему-то этого не знала. Мэй даже поняла, что хочет она того или нет, но подсознательно подчиняется ритму, по которому живет их кухня, что ее потребность в действии, ее постоянное стремление избавиться от ненужного – все возникло здесь, корень всего – «Мими». Поняла, что, наводя чистоту в своей собственной жизни, всегда стремилась к тому порядку, который видела на кухне «Мими». Только там у Барбары все стояло на своих местах, все было просто, удобно и разумно, и эта простота навсегда стала для Мэй идеалом и мерилом красоты. С людьми, которые не знали ни простоты, ни естественности, ей хотелось поделиться именно тем, что она обрела в «Мими».

А Аманда готова все это разрушить, готова лишить ее самого дорогого. Ей плевать на то, чего хочет сестра: разорить «Мими», одержать над ними победу в «Войнах» или их обокрасть. Главное, что она, Мэй, стоит на защите того, что ей важно и дорого.

Мэй гордо посмотрела прямо в Сабринину камеру.

– Когда мы сейчас попробовали цыплят из «Фрэнни», мы с удивлением обнаружили, что их готовят по нашему рецепту. Вкус у блюд, предоставленных мэтрам кулинарии нашими двумя ресторанами, совершенно одинаковый. Моя сестра, должно быть, раздобыла наш рецепт. Но состав смеси специй дела не решит: никто не сможет повторить магию «Мими». А те, кому все равно, что еще они положат на тарелку рядом с этим цыпленком, пусть не пытаются с «Мими» сравниться. У них все равно не получится.

Мэй нашла отличное слово «раздобыла» и совершенно не собиралась уточнять, как именно Аманда «раздобыла» их рецепт. Пусть Сабрина сама, если хочет, два и два сложит.

Сабрина повернулась к Энди:

– Когда ты пробовал утром цыпленка из «Фрэнни», по твоему лицу сразу стало понятно, что ты поражен. Что, по-твоему, случилось?

Мэй нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Давай же. Посмотри правде в глаза, Энди. Она надеялась, что профессиональная гордость в нем пересилит все остальное, чем бы это «остальное» ни было. Энди с минуту молчал. А потом все-таки поднял глаза на камеру:

– Я понял, что наших цыплят невозможно отличить от цыплят «Фрэнни». Я думал, что спутал тарелки. Думал, я взял кусок собственного цыпленка. Нашего… То есть из «Мими». Но он был иначе поджарен. Мы во фритюре только картошку делаем, а цыплят жарим на чугунных сковородах. Вкус от этого изменяется, и вид у готовой курятины тоже получается другой. Но коктейль из специй для маринада я всюду узна́ю – от него весь вкус. Когда я ел во «Фрэнни» несколько месяцев назад, еще до того как начал работать в «Мими», цыплята там были другие. А сегодня – такие, как наши.

Сабрина выключила камеру и сунула телефон в карман.

– Невероятно! Уму непостижимо! – сказала она. – В нашем шоу еще такого не случалось, чтобы кто-то чужой рецепт украл. И кто? Аманда! Кто бы мог подумать! – Она засмеялась. – Признаюсь, Мэй, я думала, из вас двоих, если кто ни перед чем не остановится, так это ты. Ты просто рождена для телевидения. Камера от тебя оторваться не может. Вот я и решила, что ты, а не Аманда ради победы на все пойдешь. – Ведущая покачала головой. – Как говорит моя мама: «В тихом омуте черти водятся».

– Но что нам теперь делать? – не удержалась Мэй.

Сабрина уже торопилась на парковку, подпрыгивая, как счастливая школьница.

– Как что? Конечно, саму Аманду обо всем расспросить.

Расспросить Аманду? Аманду, накрашенную на все сто, с ее шикарной стрижкой и с таким количеством камней за пазухой, припрятанных для Мэй, что кажется, она сестру вообще никогда не знала. Она посмотрела на Энди.

– А что, если ты ошибся?

– Больше всего на свете я бы хотел ошибиться. Увы, я прав.

Аманда

Солнце палило вовсю, ее древняя тачка без кондиционера раскалилась добела, и, приехав домой, вся в поту и от жары, и от смятения, Аманда на ходу расстегивала форменную рубашку «Фрэнни». Сегодняшнее утро было кошмарным, хотя цыплята удались, Нэнси вроде бы не сердилась, и она сама даже не выставила себя особенной идиоткой. Мэй, в голубой блузке в цветочек и в расклешенной юбке, выглядела миниатюрной Дороти. Специально, что ли, вырядилась? Кто-кто, а уж Аманда отлично знает, как яростно сестра ненавидит «Волшебника Изумрудного города». Так яростно ненавидеть несчастную книжку можно, только если сам вырос в Канзасе и всей душой мечтаешь вырваться отсюда любым способом. Лицемерка! Распинаясь перед тремя судьями о цыплятах и традициях, рядом с сестрой Аманда чувствовала себя – и, уж конечно, выглядела – огромной бесформенной потной тушей.

Нэнси по-прежнему разговаривала с ней скупо: кроме того, что требовалось для съемок, не произнесла лишнего слова. Сказать, что свекровь проявляла какое-то недовольство, нельзя – просто была так поглощена цыплятами и участием в шоу, что Аманда не знала ни как к ней подступиться, ни чем заслужить прощение. Так что теперь она в тупике: между ними висит напряженность, а внешне проблем вроде бы никаких нет. Вот и пойми, как разрядить обстановку.

Едва оказавшись под прикрытием занавешенной двери веранды, Аманда стянула брюки, содрала рубашку и бросила их на стоявшую здесь качалку. Стиральную машину она запустит потом. Сейчас главное – ледяная вода. И шорты. И футболка.

Когда, натягивая старенькую футболку, она вышла из спальни, перед домом уже стояло несколько машин. Арендованная «Тойота» Мэй. Кабриолет. Сабринин, что ли? Из третьей вылезал Энди, тот, кого видеть сейчас у себя на крыльце ей хотелось меньше всего. За ним показалась с камерой любимая операторша Сабрины.

Что они здесь забыли? Никто ничего не говорил о том, что они к ней собираются. а ей самой они совершенно не нужны. Особенно сейчас. Какого хрена они сюда заявились? У нее четыре часа до начала работы, и она только и думает, как бы забыть на время про «Кулинарные войны». И футболка на ней с логотипом местной автомойки. Но если она сейчас побежит переодеваться, они подойдут к двери и увидят, что творится у нее в доме: груды немытых тарелок у раковины, на столе – скопившиеся за неделю остатки завтраков, всюду валяются коробки из-под готовых обедов. Нет, только не это! Она выбежала на веранду, распахнула дверь и кубарем скатилась со ступенек крыльца навстречу непрошеным гостям. Во дворе она остановилась и, вскинув голову, спросила:

– Вы зачем приехали?

Сабрина махнула операторше, та кивнула и нацелила камеру. Все молчали. Что-то тут неладно. Аманду, несмотря на жару, прошиб холодный пот, бешено запрыгало сердце. Спросить их еще раз? Или самой что-то сказать? Что вообще происходит? Мэй бросила быстрый взгляд на Сабрину. Сестра, кажется, не очень понимает, что делать. Но тут Мэй махнула подолом своей хорошенькой юбочки, подошла практически вплотную к Аманде и скрестила на груди руки:

– Энди попробовал цыплят. Я имею в виду цыплят «Фрэнни». Ваших от наших не отличишь. Какого черта, Аманда?!

– Ты о чем? – Аманда непонимающе смотрела на сестру.

– Я о цыплятах. О цыплятах «Фрэнни». Аманда, нам все известно: вы поджарили их по рецепту «Мими». Думали, никто не заметит? Признайся!

– Что ты говоришь? Какой рецепт «Мими»? Нэнси пожарила цыплят так, как всегда их жарит. – Аманда выпятила грудь и тоже скрестила руки. Но потом опустила – не стоит нагнетать обстановку. Это же не ссора. Это просто… это… – что это такое, она не понимала. Как и то, почему Сабрина все это снимает.

– Ничего подобного! – отрезала Мэй. – Специи и маринад как в «Мими». Нэнси такого не делает. Цыплята во «Фрэнни» обычно совсем другие. А теперь один в один, как у нас в «Мими». И это значит, ты, Аманда, наш рецепт украла. Наверное, специально к Энди пришла, чтоб в кухне его сфотографировать. Когда я там оказалась, рамка с рецептом на рабочем прилавке стояла. Ничем другим сходство не объяснишь.

– Я… Это… Как?.. Это какая-то бессмыслица, Мэй!

Аманда в растерянности посмотрела на Энди, потом на Сабрину. Последнее было ошибкой – Сабрина стояла рядом с камерой. Тут же и Энди: опустил глаза в землю, но вид у него серьезный.

– Определенного рецепта приготовления цыплят во «Фрэнни» не существует, – с расстановкой отчеканила Аманда. – Нэнси жарит их так, как когда-то жарил Фрэнк, Фрэнк жарил, как делал это его отец, а тот научился от Фрэнни. А я к этому вообще никакого отношения не имею.

– Не имела. Раньше. А теперь имеешь. Ты, когда сюда заявилась, украла рецепт самой Мими, и теперь курица у нас и у вас на вкус одинаковая – никакой разницы нет.

Как так? Аманда переводила взгляд с одного лица на другое в надежде, что кто-нибудь да рассмеется. Как могут цыплята «Фрэнни» быть на вкус такими же, как цыплята «Мими»? Это просто-напросто Мэй против нее козни строит.

– Откуда вы знаете, какие во «Фрэнни» цыплята? Вы же их раньше не пробовали?

– Энди пробовал, – Мэй подняла голос. – Или ты думала, что, раз сама цыплят не ешь, никто ничего не поймет? Энди ваших цыплят ел, пока у матери еще не работал. И потом, сразу после того как начал. Тогда они ничего общего с сегодняшними не имели. Ни-че-го. Слышишь меня? Совершенно ничего! – Мэй посмотрела на Энди, который все еще не мог поднять глаза. Похоже, он полжизни готов отдать, чтоб только очутиться где-нибудь отсюда подальше. Аманда за это дала бы даже больше.

Он тяжело вздохнул и, так и не решившись взглянуть на Аманду, посмотрел в камеру:

– Цыплята у них приготовлены сегодня совсем иначе, – сказал он. – Я, когда поступал на работу в «Мими», всюду, где только можно, цыплят ел. Сравнивал их, изучал. Во «Фрэнни» букет был совершенно другой. Очень, кстати, необычный. От любой другой курицы отличался. Его было легко запомнить. А сегодня он ровно такой же, как в «Мими».

В тот вечер в «Мими» он взял ее за руку, повел в кухню, и Аманда растаяла. Ей стало так легко и спокойно, как никогда раньше в «Мими» не было. Ей казалось, даже стены ей рады. Все ее тревоги и сомнения исчезли. Она была в «Мими» с ним, и это казалось правильно и естественно. К ней тогда вернулось давно забытое чувство предвкушения того, что вот-вот случится. Аманда тогда сидела на столешнице и, привалившись к стене, лениво болтала ногами, а когда он отвернулся к раковине, любовалась его широкими плечами и радовалась тому, как здорово, что и в росте у них разница невелика. А теперь он, наверное, думает, что она пришла к нему, только чтобы украсть их рецепт. В ушах у нее звенело, стена шума росла между ней и миром, руки и ноги покалывало от онемения. Все и так было скверно, а теперь она дошла до той точки, за которой вообще перестала что-либо чувствовать.

– Я ничего не крала! Ты с ума сошла! Зачем мне это нужно? Я не для этого…

Камера ловила каждое ее движение, каждое слово.

Мэй пристально смотрела ей в глаза:

– Сначала вы с Нэнси украли наших цыплят. Потом ты украла рецепт. Ты на все пойдешь, чтобы в «Войнах» выиграть. – Она ткнула пальцем в Энди. – На что угодно. Ты воровка и мошенница, а теперь ты еще и врунья – на тебе клейма ставить негде.

– Я никогда не вру.

Мэй это прекрасно знает. Она знает, что все это – чушь собачья. Энди наконец решился поднять на нее взгляд, и прежде чем он отвел глаза, Аманда успела увидеть в них боль человека, которого предали. Ту боль, которую испытывает и она сама. Какое право он имеет думать, что она его предала? Глядя на него, на Сабрину, Аманда видела: все они действительно верят, что она это сделала. Как Мэй удалось так ловко сплести и расставить для нее сети, она не понимала, но с горечью сознавала, что нет никого, кто захочет за нее заступиться. И во всем она сама виновата. Сама выставила свою жизнь всем на потеху, сама отдала ее во власть непонятной ей силе. И теперь эта сила кружит ее, носит, швыряет и вот-вот уничтожит все, что ей дорого. Надо им показать, что ей, в отличие от некоторых, скрывать нечего, что она вся на виду. а сделать это можно только одним способом.

– Если кто-то здесь врет, Мэй, то это ты. Если тебе надо, ты на что угодно… Вся твоя жизнь – ложь, от начала до конца. В ней все – фальшивая бутафория. «Мэй Мор – устроительница идеального дома», «Мэй Мор поможет вам сделать вашу жизнь чистой и прекрасной». Кому ты можешь помочь? Ты даже собственной матери помочь не в силах. Кому, как не ей, нужна твоя помощь, а ты для нее пальцем не пошевелишь; бросила ее жить в помойке и тонуть в море хлама.

Барбара тоже ради нее пальцем не пошевелит. В чем бы Мэй ее ни обвинила, мать ни слова в защиту не скажет, позволит ей разрушить жизнь и Аманды, и Нэнси. А Нэнси гордая и благородная, она Мэй никак останавливать не станет. Кроме Аманды, «Фрэнни» защитить некому. Надо всем про Барбару и про Мэй рассказать. Рассказать, кто они такие на самом деле. Тогда пусть что хотят про Аманду, про ее свекровь и про «Фрэнни» говорят – им никто не поверит.

У Мэй на лице ни один мускул не дрогнул. Аманда видела: сестра чувствует себя в безопасности, считает, что о доме матери Аманда будет молчать даже под страхом смерти. Ошибается. Надоело ей притворяться. Она повернулась лицом к Сабрине:

– Пойдите, посмотрите сами, как мать живет. А потом и решайте, можно им верить или нельзя. Посмотрите, что они обе скрывают. Да что обе, все они. И Энди тоже. – Аманда бросила на него испепеляющий взгляд, но он все еще внимательно изучал гравий у нее во дворе. Не может Энди не знать про то, что у Барбары в доме творится. Весь город знает. Пусть теперь вся страна увидит.

– Дом матери не имеет никакого отношения к рецепту, – пробормотала Мэй. – Это совершенно… – она взглянула на Сабрину, – к делу не относится. Мать как хочет, так и живет. Ей так нравится. И ни я, ни «Мими» тут ни при чем.

Теперь под прицелом камеры была Мэй.

– Мэй, это правда? – Голос у Сабрины был вкрадчивым, но искренне заинтересованным. – Твоя мать никогда ничего не выбрасывает и в доме у нее свалка? А ты-то сама ей помочь пыталась? Не можешь с этим справиться? Или не хочешь?

– Я… Какое отношение это имеет к нашему шоу? – попробовала защититься Мэй. – Я на эту тему разговаривать не собираюсь. Это нелепо.

– А по-моему, нелепо, когда ты обвиняешь меня в том, что я украла рецепт Мими. – Камера снова нацелилась на Аманду. – А то, что я сказала, Мэй, – это чистая правда. Та правда, которую ты ото всех скрываешь. Тебе невыгодно, чтоб это было правдой. Но шила в мешке не утаишь.

Мэй потянулась схватить ее за плечо, но Аманда дернулась назад. Она ничего больше не хочет слышать. Она сыта по горло! Аманда развернулась и шагнула к дому, готовая захлопнуть дверь у них перед носом. Хватит с нее. Хотят – пусть стоят на улице. Сделала шаг на крыльцо и замерла с поднятой ногой. Пропади все пропадом!

За дверью стоит Фрэнки. Ситуация и так из рук вон, но если она сейчас…

Едва Аманда взялась за ручку, дочка распахнула дверь:

– Мам, что происходит?

Аманда лихорадочно пыталась как-то с собой совладать: взять под контроль лицо, руки, готовые вырваться слова. Только бы любой ценой остановить девочку.

– Утром все прошло гладко, не беспокойся, – сказала Аманда, подходя к дочке вплотную и протягивая к ней руки, словно собираясь затолкать ее обратно в дом. – Они просто… Они просто приехали кое-что уточнить. Но это касается только тех, кто был на дегустации.

Если Фрэнки сейчас войдет в дом, у Аманды будет отличный предлог уйти за ней. И все кончится.

Но Фрэнки приросла к косяку. Хуже того, по лицу дочери Аманда видела, что та готова воспользоваться случаем. И вот вам, пожалуйста! Шагнула вперед, встала – руки в боки – рядом с матерью и в упор уставилась на свою тетку. Боже, как же она похожа на Мэй!

– Что-то я не пойму, с чего ты из-за замороженных лепешек такой крик подняла? Не стыдно тебе, тетя Мэй? Ты же знаешь, до выпечки их все замораживают. А наши лепешки две классные тетки делают. Тоже местные, неподалеку от Канзас-Сити. Наши лепешки не на фабрике сделаны, они считай что домашние: свежие, вкусные. А ты судей на маму натравила! Они ее из-за этих лепешек мурыжили-мурыжили, чуть все кишки не вытянули. – Фрэнки говорила громко и с каждым словом все увереннее; все выше поднимала голову, по всей вероятности, довольная произведенным эффектом. И вдруг выдохлась. – По-моему, это некрасиво.

Как бы ни было ей плохо, в Аманде росла гордость за дочку. На такую речь и взрослому-то трудно решиться. Но сейчас восхищаться Фрэнки не время. Пока никто ничего не сказал, главное – затащить ее в дом.

– Фрэнки, пойдем, успокойся. – Она обняла дочку за плечи. – В любви и на войне (особенно кулинарной) все средства хороши.

Она быстро бросила на Мэй выразительный взгляд, словно говоря: «Прошу тебя, оставь мою дочь в покое. Не надо детей вмешивать». Может ее сестрица хотя бы в этом сдержаться?

Как бы не так.

– Я вот что тебе, племяшка, на это скажу, – с расстановкой отчеканила Мэй, – не делай того, о чем не хочешь, чтоб люди знали.

Фрэнки пожала плечами:

– Подумаешь, ну скажем мы, кто нам лепешки делает. Что с того? Я все равно считаю, что тебе объявлять об этом по телевизору было нечестно. Понимаешь, нечестно!

Сейчас Мэй начнет распинаться обо всем, что нечестно было делать самой Аманде. Но сестра стояла молча. Наверное, планировала новую атаку. Надо действовать, и как можно скорее. Аманда широко открыла дверь:

– Пойдем в дом, Фрэнки. Они уже уезжают.

Фрэнки, будто пытаясь понять, что она может от них еще услышать, смотрела то на Мэй, то на Энди, то переводила глаза на операторшу с ее камерой. Но все молчали. Сабрина в стороне от камеры что-то стремительно печатала в телефоне. Мэй смотрела в землю; Энди искоса взглянул на Аманду и сразу потупился. Как же Аманда их всех сейчас ненавидит! А этих двоих особенно. Так бы подбежала и врезала им с размаху, и еще, и еще! Била бы их и пинала до тех пор, пока не возьмут назад все свои обвинения. А потом бы еще поддала напоследок! Но вместо этого она взяла себя в руки и спокойно и тихо снова позвала дочку:

– Пошли, пошли, – и добавила уже более настойчиво: – Всем пора остановиться.

Аманда подтолкнула Фрэнки в дом и, оставив непрошеных гостей во дворе, закрыла за собой дверь.

Мэй

Прежде чем Сабрина сделала следующий шаг, у Мэй было достаточно времени на раздумья.

После заявления Аманды ведущая «Кулинарных войн», странно молчаливая и погруженная в какие-то свои размышления, отправила Энди обратно в «Мими», а Мэй подбросила в парк, где ее ждала Барбара с детьми. Когда они остановились у входа, Мэй все еще продолжала свой не находящий никакого ответа монолог. Говорила, что дом матери и его состояние не имеют никакого отношения ни к «Мими», ни к «Кулинарным войнам». Что несправедливо приплетать то, на что Барбара согласия не давала, и что то, как она живет, никого не касается.

На все это Сабрина только повторяла, что она ничего не решает.

– Ты же, Мэй, сама знаешь, как у нас все устроено. Надо мной стоит начальство. На студии сидят продюсеры. А я здесь просто отвечаю за съемки. Надо признаться, вы с сестрой изрядную историю нам подкинули.

Чушь! Мэй прекрасно понимает, что влияния у Сабрины куда больше, и лицемерие этой фифы выводит ее из себя. а Аманда вовсе не та «темная лошадка», какой Сабрина ее представляет. Она предательница и круглая идиотка. Она их всех потопит. Теперь, что Барбара ни делай, ничего уже не исправить. Теперь сестрица их всех за собой в омут утянет.

Тупик. Рядом ни Барбары, ни детей, ни машины. По привычке раз двадцать открыла и закрыла Инстаграм и Фейсбук. Вот она сидит в одиночестве на скамейке, ждет, а чего ждет – не знает. Надо что-то срочно предпринять. Только что?

Вдруг Сабрина решит вытащить всем на посмешище Амандины откровения? Что тогда? Попробуют в доме снимать? Там, конечно, кошмар; иначе и быть не может. Может, попробовать… Нет. Она туда ни ногой. Всю свою сознательную взрослую жизнь в отношениях с матерью она избегала ворошить прошлое.

А что на все это скажет Джей? Вот что надо сделать! Надо ему позвонить. Никто лучше его не умеет закрыть глаза на детские травмы и обиды и идти вперед как ни в чем не бывало. Его мать, когда с мужем рассталась, забрала дочку, а его оставила отцу. Джею тогда всего три годика было. С тех пор его мать с отцом и с детьми все вместе, семьей, никогда не жили и никогда ничего этого не обсуждали. Но теперь в своем доме на Манхэттене его мать раз в месяц устраивает воскресные семейные обеды. Они с Джеем, Мэдисон и Райдером к ней ходят. И всегда все тихо и мирно. Можно даже сказать, тепло, хотя и немножечко церемонно.

Правда, Джей, хоть и знает, что жена и теща каких-то тем избегают, понятия не имеет, в какой степени Мэй перекроила свое прошлое, когда из дома уехала в университет. И она вовсе не уверена, что решится открыть ему на это глаза. Узнай он, как жена росла, какое убожество ее окружало и какой ценой она из него вырвалась, разве сможет он видеть в ней знакомую, любимую Мэй?

Господи, сколько же ей надо ему объяснить! Но, наверное, пришло время сказать ему правду. Здесь, рядом с Кеннетом и Патриком, вернувшись к себе прежней, она не знает, чего именно хочет теперь от Джея, но ей почему-то необходимо, чтобы он стал частью всего с ней происходящего. Он сказал, что они поговорят после. Она больше не хочет ждать никакого «после». «После» – это теперь. Сейчас.

Но Джей не ответил. Мэй огорчилась, а что и как ему написать в сообщении, в голову ей никак не приходило. Он увидит, что она звонила.

Он сам ей перезвонит.

Обязательно перезвонит.

Теперь еще и его звонка ждать. А она вообще ничего ждать больше не в силах. Мэй готова была подняться со скамейки и идти искать Барбару с детьми, как они тут как раз и появились. Мэдисон несется к ней по дорожке, только пятки сверкают. Малыш Райдер из последних сил старается догнать сестру. Оба что-то кричат во все горло:

– Мама, мамочка, пойдем, мы тебе их покажем! Они такие хорошенькие! Мамочка, можно мы себе одного возьмем? Девочку! Ну пожалуйста! Я даже имя придумала. Я ее Эльзой назову. Она почти вся беленькая! Очень-очень красивая.

– Нет, лучше чененького! – Райдер догнал сестру. – Я чененького хочу. Ченыша!

– Подождите! Ничего не понимаю. Кто беленький, кто черненький? – Мэй недоуменно посмотрела на Барбару.

– У Пэтчес ночью щенки родились.

– У Пэтчес? Щенки?

– Конечно! Она же беременная была. Ты что, слепая? Не видела, что ли, что у нее живот чуть не по земле волочился?

Видела. Она просто думала, что Пэтчес такая толстая. Думала, мать и собаку, как Мэдисон с Райдером, до отвала всякой дрянью кормит.

– Я в собаках не очень разбираюсь, – ответила Мэй. А потом прибавила: – У меня-то в детстве собаки не было.

Сказать Барбаре, что случилось, или не сказать? Нет. Пока не стоит. Мать выглядит усталой – это с первого взгляда видно. С Мэдисон и Райдером кто угодно из сил выбьется. Вопреки ее ожиданиям, мысль о том, чтобы нажаловаться матери на Аманду, не доставила Мэй никакого удовольствия. Она наклонилась, обняла покрепче своих детишек, но им не стоялось на месте.

– Бабушка говорит, у нас будет собака, если мы будем жить здесь. – Мэдисон пританцовывала вокруг Мэй, дергая ее за подол. – Даже две: одна моя, другая Райдера.

– Мама!

Барбара отмахнулась:

– Что «мама»! Конечно, могли бы здесь и двух собак иметь. Но вы, дети, здесь не живете. Так что разговор закончен.

– Мама, как так можно!

Мэй направилась к детской площадке в надежде, что Мэдисон соблазнится качелями или горкой. А Барбара повернулась и, не говоря ни слова, пошла то ли к дому, то ли в «Мими». Мэй схватила ее за руку:

– Мама, нам сюда. Ты же с нами гуляешь. Ты обещала, помнишь?

Райдер обхватил бабушку за ногу:

– Я им мячик босать буду. Когда они такие больсые, как я, будут, – сообщил он.

– Мама!!!

Что еще она им наговорила?

– Мы, Райдер, к бабушке только в гости приехали. Мы скоро домой к папе поедем. А потом когда-нибудь еще раз к бабушке вернемся, и ты тогда со щенками опять поиграешь.

Райдер приготовился зареветь:

– Я к папе хочу-у-у!

Только он открыл рот, как Мэдисон добавила:

– А бабушка говорит, мы здесь можем остаться.

Присев на корточки, Мэй успокаивала Райдера, Мэдисон тянула ее к себе, а мать стояла у входа в парк и так странно смотрела на них пустыми глазами, что Мэй хотелось взять ее за плечи и хорошенько встряхнуть.

– Мама, нельзя говорить им, что они могут остаться, – перекрикивала Мэй уже рыдающего в голос Райдера, – ты их совсем собьешь с толку!

– Вы могли бы остаться, – сказала Барбара. ее глуховатый голос звучал будто издалека, но потом она повернулась и посмотрела на Мэй, моргая и словно в первый раз концентрируя на ней взгляд. – Но я же знаю, вы не останетесь. а могли бы. – И сразу, без перерыва, как будто одно с другим связано, спросила: – Ты с сестрой сегодня разговаривала?

Разговаривала? Мэй на мгновенье задумалась. Разговор с сестрой странным образом вылетел у нее из головы. Да уж, поговорили… Но сейчас не время рассказывать об этом матери, которая наклонилась и обнимает Мэдисон и Райдера.

– Вы щенков завтра опять увидите, – пообещала она внукам. – Вы никуда пока не уезжаете и утром ко мне придете. Может быть, Аманда привезет ваших двоюродных братика и сестренку Гаса и Фрэнки.

Мэй напряглась в ожидании нового потока детских вопросов. Для Мэдисон и Райдера Гас и Фрэнки оставались абстрактными именами в рождественских открытках. Ее дети их никогда не видели и пока не представляли себе, что их можно встретить и даже потрогать. И уж тем более не установили никакой связи между детьми Аманды и чудесным городком, полным щенков и пышек. И лучше бы сейчас этого не делали, потому что встречи не предвидится до тех пор как… как… До каких? Как они теперь вообще могут встретиться? Понимает Аманда, чему она положила конец? Распрямляясь, Барбара уперла руки в поясницу и потянула спину. ее усталый вид опять бросился Мэй в глаза. Всю ночь, наверное, с Пэтчес и ее щенками провозилась. Что же все-таки теперь делать? Все это… Ее дом, Аманда. Одно другого хуже…

– Мам, я тебе про Аманду потом расскажу. Мы говорили. Но только про «Кулинарные войны». Ты не ходи с нами в парк, ладно? Лучше перед вечером отдохни дома. Они ведь опять снимать приедут.

Так, по крайней мере, сказала Сабрина. «Еще немножко поснимаем на всякий случай». Какой именно случай, Мэй представляла плохо. Мало, что ли, уже наснимали? Не сказать Барбаре об Аманде и краже рецепта невозможно, но как быть с разговором о доме?.. Хоть бы Сабрина оставила эту тему в покое. Мэй все еще надеялась, что мать так и не узнает, как далеко зашла ее младшая дочь в своем стремлении навредить «Мими» и Мэй. И Барбаре.

– Потом, так потом.

Мэдисон и Райдер побежали на качели, мать выпрямилась, повернулась и пошла. Мэй смотрела ей вслед со странным чувством: ей почему-то было хорошо от того, что можно расстаться вот так, не прощаясь, как давным-давно, когда она еще жила дома.

За эту неделю в жизни всех четверых – ее собственной, Барбары и Мэдисон с Райдером – прибавилось что-то новое. Все они что-то приобрели. Но сейчас Мэй куда больше заботило то, что Барбара может вот-вот потерять.

Главный помощник матери, если надо что-то починить или передвинуть, – внук Гас. Роль Фрэнки – демонстрировать радость от бабушкиных подарков. Таким, как Барбара, не устоять от соблазнов в мире, где всюду наперебой предлагают дешевые товары. Она обожала покупать всякую ерунду: блокноты с котятами на обложке, увеличительные зеркальца, грошовую бижутерию, яркие потрескавшиеся пластиковые шкатулки. Мэй знала об этом благодаря страничке Фрэнки в Инстаграме. Все бабушкины подарки были там помечены #слюбовьюотбабушки. Мэй сначала расстраивалась из-за матери, но потом поняла: как и она сама, племянница не хочет, чтобы чьи-то чужие предметы заполонили ее жизненное пространство, но и выбросить подаренное с любовью тоже не может. Вот и получается, что Инстаграм – единственный способ сказать спасибо.

Но Инстаграм Инстаграмом, а Аманда уже выпустила джинна из бутылки. И теперь под угрозой все, кто находится рядом с Мэй, все, кто что-то для нее значит. а что-либо изменить она не в силах. Фрэнки пока ничего не знает – вряд ли Аманда рассказала ей про скандал с рецептом. Гас тоже в неведении. Барбара и подавно. «Кулинарные войны» их всех – а заодно и Энди – догола раздели и выставили на потеху изумленной публике. Мэй чувствовала себя виноватой: надо было сразу отказать Барбаре. Послушайся Мэй внутреннего голоса, который говорил ей, что ничего хорошего из этой затеи не получится, что не следует Барбаре пускать в свой мир чужаков, – не было бы никаких скандалов, и все они были бы вместе. А теперь болтаются между небом и землей, и их, как марионеток, за ниточки дергают. Сбежать бы с этой кукольной сцены подальше, к чертям собачьим! Но даже побег с этой кукольной сцены и тот для их кулинарного шоу уже сочинен заранее.

Так ли иначе, она все это выдержит – выдержит и Энди. А вот матери дорого обойдется, если Сабрина хоть что-то предпримет. А Сабрина наверняка что-то предпримет. Спрашивается, что именно? Весь день Мэй старается любой ценой об этом не думать.

Ситуацию она оценивала здраво, но, только открыв Фейсбук, по-настоящему осознала разрушительную силу «Кулинарных войн» и поняла, сколько вреда они принесут ее матери.

* * *

Видео на странице «Кулинарных войн» в Фейсбуке открывалось странным кадром. Присмотревшись, Мэй разобрала, что это шевелится клубок щенков. Камера отодвигается – на экране Пэтчес с высунутым языком. Она, похоже, очень довольна – а как иначе: перед ней горстка собачьих «сластей». Камера отъезжает все дальше и дальше…

Да чтоб тебя.

Кошмар.

Блин.

Все яснее и четче вырисовываются внутренности материнского дома. Как? Как «Войны» туда попали? И почему Мэй об этом ничего не известно? Собачья подстилка наполовину лежит на диване, наполовину на придвинутом к дивану журнальном столике. Под тряпьем, под открытыми и закрытыми коробками, рулонами бумаги, пачками журналов, под одеждой на вешалках, одеждой в мешках химчистки, под кусками картона и обрывками бумаги не видно ни дивана, ни пола.

Следующие кадры – кухня, всюду: на столе, на прилавке, на полу – стопки немытых тарелок и грязных кастрюль, нераспакованные коробки с наборами новых кастрюль и новых сковородок, большие и маленькие пластиковые коробочки, и банки, и баночки для хранения круп, начатые пакеты спагетти и неоткрытые коробки с гранолой. В ужасе Мэй не может оторвать глаз от экрана. Там крупным планом красуется двадцатипятикилограммовый мешок с мукой. В самом низу мешка дыра, без сомнения, кем-то прогрызенная и… Серая мышка выскакивает из мешка и юркает под груду пальто. Господи, почему же им так везет, почему ты оператору еще и мышь послал?!

Под видео текст:

«Согласитесь, отправляясь закусить жареным цыпленком, такое вряд ли кто-нибудь ожидает увидеть. Кажется, у одного из участников “Кулинарных войн” есть проблемы. Справится ли суперчистюля и суперхозяйка Мэй Мор с горой “проблем”, выросшей прямо у нее под носом? Смотрите на нашем сайте завтрашний мини-выпуск: третий раунд четвертого сезона “Кулинарных войн” ТФС».

И ниже лента комментов. Сотни. И новые текут рекой. Первые – обескураженные. «Что это?» «Чей дом?» Потом народ просек, что к чему. Само собой, не без помощи своих же меринакских: в их городишке только ленивый не знает, что творится у Барбары в доме. Как и следовало ожидать, народ принялся возмущаться:

Как?! И эта женщина содержит ресторан?!

Она что же, здесь печет пироги?!

Омерзительно!

Выходит, не все здесь без ума от «Мими». А универсальный закон «падающего подтолкни» Мэй на собственном опыте изучила.

Нашлась в комментах и длинная цепочка на тему о собаках:

Как можно разводить щенков в таких условиях?!

Животные в опасности! Немедленно заберите оттуда щенков!

Надеюсь, прежде чем опубликовать это видео, вы позвонили в Охрану животных. Это ваш долг!

Когда у нее отберут собаку со щенками, готова взять всех к себе. Немедленно пишите мне в личку.

И т. д., и т. п.

Мэй погасила экран. Снова включила, но только чтобы совершенно вырубить телефон, запереть его в бардачок, избавиться от него навечно. Но ее ждало сообщение. На иконке почтового ящика рядом со значками Фейсбука, Инстаграма и Твиттера, словно перекрикивая их, стояла красная точка оповещения.

Ты спятила? Это что, твоя новая роль? Эпизод про старьевщиков – это по твоему заказу? Бедняга не в себе – человек болен! Не стыдно тебе ради собственной карьеры эксплуатировать чужое несчастье? Прекрати, Мэй! Это тебя недостойно! Не дай им себя опозорить!

Она думала, что ко всему готова. Ан нет! Его эсэмэс – все равно что удар под дых. А ведь Джей вмазал ей, пока еще не было комментов. Просмотри он их хотя бы бегло – тут же понял бы, что позорят ее отнюдь не только «Кулинарные войны». Но теперь он, конечно, знает, что это за «бедняга» и кто тут «не в себе». Знает, что Мэй, на которой он женился, – это вымысел, знает, что она ему не пара.

Других сообщений от него нет.

Вот и все. И бежать больше некуда. ей некуда бежать и не к кому.

Надо было остаться дома. Надо было его послушать, принять приговор «Блестящего дома», найти какой-то другой выход, придумать себе новую дорогу. А теперь ее план против нее же и обернулся. Только полная идиотка могла решить, что прошлое, которое она старалась стереть, поможет ей обрести будущее! Как можно было не послушать Джея! Своими планами взять тайм-аут он вовсе не хотел ничего разрушить, этого она теперь не признать не может. Он просто хотел иметь свой голос, хотел, чтобы она услышала его мнение о том, как им строить их общую жизнь. Но она эту жизнь яростно воздвигала сама и не заметила, что он засомневался в роли, которую она ему отвела. Она как Сабрина, между ними разницы нет: Сабрина куда хочет, туда свою историю и поворачивает и никого в расчет не принимает. Мэй такая же: гнет свое и не видит, что в ее спектакле роли актерам не подходят. И теперь ее шоу полностью вышло из-под контроля.

Не в силах больше скрывать свои чувства, Мэй пошла в «Мими», где пока еще не появились ни камеры, ни вечерние толпы. Через заднюю дверь вошла в кухню. Мать с Энди уставились на нее, мгновенно замолчав. Мэй сразу стало понятно – скрыть от них ничего не удастся, они по ее лицу все видят.

Первым заговорил Энди:

– Что случилось?

Голос у него был спокойный, но он как бы исподволь взял Барбару под руку, будто на всякий случай – вдруг поддержать придется? За это Мэй готова была его обнять и расцеловать.

– Им все известно, – сказала Мэй и, видя, что Барбара ничего не понимает, добавила: – Про твой дом, мама. «Кулинарные войны» сделали видео. – Объяснения про пересуды людей о доме матери и про собак вдруг застряли у нее в горле. – Все плохо, мама.

Барбара протянула руку, и Мэй молча вложила в нее телефон. На экране под видео тянулась лента комментов. Полуобняв свою хозяйку, Энди, не шевелясь, смотрел и читал у нее через голову. Не проронив ни слова, Барбара отдала Мэй телефон, повернулась к прилавку и опять взялась за работу. Мэй готова была взорваться от ярости на Сабрину, на Аманду – да-да, конечно, на Аманду, – но и на мать тоже, на мать, которую любила больше всех на свете. Или, по крайней мере, дольше всех на свете. Как могла допустить все это ее сильная храбрая, умная мама, женщина, которая, когда хотела, могла добиться всего, чего угодно? И почему для них все всегда кончается вот этой самой ее помойкой, постоянно грозящей изгадить их жизнь?

Но ответы на вопросы дочери, даже если эти ответы у нее были, Барбара держала при себе.

Она была занята заправкой для салата. Мэй терпеливо наблюдала, как мать тщательно отмеривает сахар, но в конце концов не выдержала:

– Ну?

Барбара подняла голову, и у Мэй защемило сердце: мать с трудом сдерживала слезы.

– Я о Пэтчес как о ребенке забочусь, – сказала она, поставив банку, в которой они всегда смешивали заправку. – Ей ничто не угрожает. Щенки здоровы – таких здоровых щенков днем с огнем не найдешь. И щенков у нее больше не будет. Я с ветеринаром про стерилизацию договорилась. Давно еще. Но потом это все случилось. Я Джареду Брауну сколько раз повторяла: «Не оскопил своего кобеля-лабрадора, так и не давай ему где попало одному бегать». Но разве мужик про это кого послушает!

– Но, мама, как они внутрь проникли? Это ты их пустила?

Барбара покачала головой:

– Ума не приложу. Конечно, не я.

– Может, тетя Эйда?

Это, кстати, вполне возможно. Эйда обожает камеры.

– Мэй! Не греши на тетю Эйду. Она б им ни за какие деньги не открыла. К тому же она сегодня в Брэдфорде помогает в тату-студии. Я сама утром ее туда отвезла.

Энди треснул кулаком по шкафчику с такой силой, что задрожала вся кухня, а висевшие над разделочным прилавком кастрюли еще долго бренчали и звенели на весь крошечный домик.

– У них нет никакого права так заявляться в твой дом!

Энди словно открыл клапан, и Мэй дала волю своему гневу:

– Есть у них право или нет, сейчас никакого значения не имеет. Как бы они это видео ни заполучили, они его в Сети уже выложили и на весь свет обнародовали! Его уже посмотрели многие, и еще больше народу посмотрит. И дело, мама, не только в Пэтчес. Мука! Понимаешь, мука! Ты ее для пирогов используешь? Тесто там делаешь? Собака, конечно, проблема. Но главное – ресторан. Если мама готовит для «Мими» в той кухне и люди это узнают…

– Да это старый мешок. Мэй, все продукты для «Мими» в целости и сохранности. Я как всегда была с ними осторожна, так и сейчас продолжаю придерживаться этого правила. Как ты только могла подумать про меня такое? А на этой неделе я вообще никаких пирогов не пекла – все Патрик делал. Глаза Барбары высохли – гнев победил слезы.

Мэй покачала головой. Ее всегда поражало, как мать умеет провести границу между своей личной проблемой домашнего бардака и внешним миром. Ее нелепое негодование на всех, кто рискнет подумать, что помойка в ее доме имеет какое-то отношение к тому, что за порогом, могло бы быть даже смешным. Могло бы… В любое другое время, но не сейчас. Сейчас ни в чем ничего смешного нет. Даже в том, что тетя Эйда подвизается в тату-студии. И главный ужас даже не в пирогах, хотя очень кстати, что на этой неделе их пек Патрик.

– Что я думаю, мама, – дело десятое. Важно, что думают люди. – Мэй устало потерла виски. – Что нам теперь делать?

– Звони Сабрине. Скажи ей, что я о Пэтчес забочусь. И что все это к «Мими» никакого отношения не имеет. Ни-ка-ко-го!

Сделать этот звонок Мэй подмывало уже давно.

Аманда

Сегодня Нэнси забрала Фрэнки и Гаса во «Фрэнни» пораньше. Когда свекровь за ними приехала, Аманда еще полола палисадник. Смуту в ее душе можно утихомирить только тяжелой работой, вот она и взялась за разросшуюся вокруг крыльца траву и сорняки. Рассаду какую-нибудь, что ли, потом посадить? Но Аманда понимала: неопределенное намерение привести в порядок вход в дом на самом деле только предлог для того, чтобы выпустить раздражение. Ее маленькая куриная стайка скакала у нее под ногами, наслаждаясь свежевскопанной землей, и то одна, то другая хохлатка рисковала лишиться жизни под ее лопатой. Только кровавого куриного побоища ей сегодня не хватало. Вдобавок, стоя под душем, она вспомнила, что, кроме пропахшей потом форменной рубашки, которую она стянула с себя после дегустации, надеть на работу нечего.

Как же ее достали «Кулинарные войны»! Нечего было их сюда звать! Как только такая дурацкая идея могла прийти ей в голову?! Надо на них плюнуть и не обращать никакого внимания. Но что сделает Нэнси, когда узнает, что Сабрина обвиняет их в краже рецепта Мими и что она послала «Войны» в дом Барбары, Аманда даже представить боялась. Ничего, сегодня она просто пойдет на работу и будет делать свое дело. И никогда ничего ни за что на свете больше предпринимать не будет.

Во «Фрэнни» Фрэнки и Гас, совершенно очевидно, дожидались ее перед входом. Но ни с ними, ни с кем другим разговаривать ей не хотелось. Дети знают – она ни за что не взяла бы рецепт Мими. Они поверят, если не ей, то Нэнси. а что они скажут, когда узнают, что она ездила в «Мими»? И что им вообще известно? По их лицам Аманда сразу поняла – что-то случилось.

– Мам, – в руках у Гаса был телефон. – Глянь-ка на это. Посмотри.

Фрэнки стояла как вкопанная, преграждая Аманде вход во «Фрэнни»:

– Кто-то рассказал «Кулинарным войнам» о доме бабушки Барбары. Теперь весь Фейсбук только о нем и говорит.

«Значит, все-таки в краже Мэй ее публично не обвинила», – пронеслось мгновенно в голове Аманды, но облегчение было секундным. Фейсбук? Дом матери? Но Барбара скорее умрет, чем пустит чужого в дом, а уж о «Войнах» и говорить нечего. Она посмотрела на экран протянутого Гасом телефона. Видео было на середине. Она увидела, как мышь юркнула из мешка с мукой; потом видео пошло сначала: вот Пэтчес – она, похоже, вчера ощенилась. Камера отъехала, и стал виден развал вокруг собаки. Ничего… Бывало и хуже… Камера отъезжает еще дальше, на экране панорама кухни… Нет, хуже не бывает…

Согласитесь, отправляясь закусить жареным цыпленком, такое вряд ли кто-нибудь ожидает увидеть. Кажется, у одного из участников «Кулинарных войн» есть проблемы. Справится ли суперчистюля и суперхозяйка Мэй Мор с горой «проблем», выросшей прямо у нее под носом? Смотрите на нашем сайте завтрашний мини-выпуск: третий раунд четвертого сезона «Кулинарных войн» ТФС.

Скользнула ниже: что это дом Барбары, люди, конечно, догадались. Шила в мешке не утаишь. Слухи об этом давно ходят по всему городу. А теперь пересудам о ее пирогах, о ее кухне и о щенках просто конца нет.

– Откуда они узнали? – возмущалась Фрэнки. – Это не их дело!

Кому, как не Аманде, знать ответ на этот вопрос. Но как они попали в дом? Без сомнения, сама Барбара двери бы им не открыла. Она скорее баррикаду воздвигнет, но свой дом снимать не позволит. Аманда снова перечитала подпись. «Справится ли суперчистюля и суперхозяйка Мэй Мор с горой «проблем»? А что, если Мэй решила воспользоваться случаем? Что, если она сделала так, чтобы «Кулинарные войны» сняли заодно и ее «очистительное действо»? Сестрице ведь до зарезу надо, чтоб весь мир знал, как она классно приводит в порядок жизнь… главным образом чужую.

Аманда еще раз внимательно просмотрела пост, тщательно исследуя, есть ли в нем следы приложенных Мэй усилий. Но в глубине души она знала, что сестра ни за что бы мать не опозорила. Во-первых, самой ей это невыгодно – сколько раз она повторяла, что любой ценой надо не подпускать «Войны» к материнскому дому. А во-вторых, честно говоря, Мэй Барбару бережет. Сколько бы сестра ни ссорилась с матерью из-за ее свинарника, сколько бы ни старалась расчистить дом и наставить мать на путь истинный, Барбару критиковать она никому и никогда не позволяла. Даже Аманде. Еще в школе, как бы ни была Мэй втайне согласна с учителями или с родителями их одноклассников, от любого их намека на то, что мать делает что-то не так, сестра взвивалась на дыбы и бросалась на ее защиту. Верность матери была в Мэй непоколебима.

Другое дело – верность Аманде. Ее у Мэй не было. Аманда ни за что не сказала бы Сабрине про дом, если бы Мэй ее не предала, если бы не выдумала свою идиотскую историю о краже рецепта и не свалила бы все на Аманду. Барбара, наверное, обо всем этом знает, а если не знает, то ей скоро расскажут. Хотя какое ей дело до младшей дочери – у нее старшенькая всегда в любимицах ходила.

Нечего им обеим сочувствовать! Да ничего особенного и не случилось. Мэй в два счета у матери хлам расчистит. Теперь материнскими проблемами заниматься ее очередь. Аманда все эти годы туда ходила, когда уж совсем невмоготу становилось: то придет гниль выбросить, чтоб мать не съела чего случайно и до смерти не отравилась, то хотя бы проходы освободит, чтоб через завалы могла к двери пробраться, если пожар случится. а Барбара ее честила, чтоб не вмешивалась не в свое дело. Аманда ей вообще там была не нужна. Давно пора было мать в покое оставить.

Так что пусть теперь Мэй разбирается. Ничего страшного не произойдет. Они с Мэй не маленькие девочки, которых можно отобрать и Барбару родительских прав лишить. Они взрослые, и Барбара взрослая. И пора ей на свою свалку здраво взглянуть.

Аманда повернулась к Фрэнки и вспомнила слова Мэй: «Не делай того, о чем не хочешь, чтобы люди знали».

Фрэнки посмотрела на мать, и глаза у нее расширились:

– Это ты им сказала? Ты?

Гас остолбенело глядел на Аманду:

– Мам, ты что? Правда?

Аманда медленно кивнула.

– Но они же отберут у бабушки Пэтчес! – охнула Фрэнки. – Бабушка ее так любит. Мам, как ты могла им это позволить?!

– Что «это»? Я им ничего не позволяла. Я понятия не имею, как они в дом проникли. Но про свинарник им знать было надо. Вы что, не хотите выиграть? – оправдывалась Аманда. – Это же все правда. Бабушкин дом – настоящая помойка. а она там для «Мими» печет пироги.

Кстати, не только пироги. Свои знаменитые лимонадные торты на каждый день рождения и Гасу, и Фрэнки, и даже ей, Аманде. И овсяное печенье с шоколадом, которое на всех детских праздниках быстрее всего расходится.

– Как можно сравнивать «Фрэнни» и «Мими», если люди об этом не знают?! – Аманда ощутила прилив праведного негодования. Если им можно врать про нее, почему ей нельзя сказать о них правду?

– Но ты не могла не знать: они найдут способ внутрь пробраться! – Гас на нее почти кричал. – Они всюду снимают! Всюду свой нос суют!

– Вы уж меня простите, но я не могла не сказать.

Почему не могла, они еще не знают. Но объяснять им Аманда сейчас не в силах.

– Они про меня и про Нэнси всякое рассказывают. И то, что они рассказывают, ничего общего с реальностью не имеет.

Она протиснулась мимо Фрэнки к двери, зная, что, если войдет внутрь, у детей хватит здравого смысла не выяснять отношения перед камерами. Они все равно сами узнают. Но сейчас можно наконец спокойно пойти обслуживать посетителей и подавать им этих чертовых цыплят?

Какой, к черту, спокойно! Рассаживая народ за столики, проходя по залу, она все сильнее чувствовала себя под прицелом. Нэнси всегда запрещала работникам «Фрэнни» в рабочее время иметь при себе телефоны, но Аманда прекрасно видела, как втихаря их передают из рук в руки и прячут, едва завидев ее или Нэнси. Пинки Хекард съязвил о пирогах с мышиными какашками в «Мими». Она с Пинки вместе ходила в школу. Он ластики ел. А теперь его мамаша руку Аманде жмет, соболезнует:

– Бедная твоя мама, бедная. Хорошо хоть, у нее есть те, кто готов ей помочь, но все равно, тяжело ей, ох как тяжело.

О рецепте никто и не заикнулся. Никто, похоже, про цыплят не знает. Ничего, успеется.

Наступило затишье, и Мари-Лаура подошла, прислонилась к Амандиной стойке распорядителя, косясь на ближайшие камеры, принялась ее пристально разглядывать. Сказала:

– Молодец, подружка. Это твоих рук дело? Или Мэй с Барбарой проговорились?

– Я не хотела. Я «Фрэнни» защищала, а оно само как-то вырвалось. Мне даже в голову не пришло, что люди могут о собаке начать беспокоиться. И что «Войны» снимать там будут – тоже не знала.

Мари-Лаура закатила глаза – точь-в-точь Сабрина.

– Это ты-то не знала?! Не придуривайся! – фыркнула она. – Кому, как не тебе, знать! Но кто тебя обвиняет? Подумаешь, отомстила маленько, расплатилась за все те годы в ее засранном доме. А сестрице твоей всю эту срань разгрести – раз плюнуть. Но ты, конечно, ловко запустила лисицу в курятник, это я тебе точно говорю. В курятнике-то у вас тесновато стало. Пора курочек разогнать немного.

Заявление о том, что она все сделала сознательно, Аманда проигнорировала. Как ей докажешь, что нарочно она Сабрину к матери не посылала?

– Мне твои аналогии не нравятся. Нет нужды никому быть съеденным.

– Ты уверена? – Мари-Лаура отдала Аманде бокал вина и направилась к себе в бар. Но не оставить за собой последнее слово она не могла. – Должна тебе честно сказать, не вижу, чтоб при нынешнем раскладе все курицы остались целыми и невредимыми.

Мари-Лауре пришлось по душе цыплячье переложение «Кэрри», но Аманда уже давно жалела, что показала подруге пару страниц своего комикса. Было бы в ресторане поменьше народу, она бы с радостью запустила в нее или меню, или картой вин. Выслушав новые ядовитые колкости в адрес «Мими», Аманда отвлеклась на вечерний поток посетителей, но увидела Нэнси, загнанную в угол Сабриной и двумя операторами. Свекровь, кажется, яростно спорит с ведущей, хотя о чем спор, из-за шума вокруг стойки бара не слышно. Остается наблюдать с стороны. Почувствовав ее взгляд, Нэнси подняла глаза. Отодвинув плечом Сабрину, она шагнула к Аманде.

Началось… Сабрина, видно, спросила про рецепт и все рассказала. Конечно, Нэнси рассердилась. Рассердилась за то, что Аманда ославила их на весь свет, за то, что теперь они вынуждены защищаться. А как защитишься без их собственного рецепта, в который можно ткнуть пальцем: «Смотрите, это Фрэнни нам завещала»? Достоинство «Фрэнни» она собственными руками превратила в проблему. а самое ужасное – она сделала это, предав Фрэнка, свое замужество и свою единственную настоящую семью.

Нэнси подошла к невестке. Камеры следовали за ней по пятам. Не обращая внимания на стоявшую рядом Сабрину, она повернулась к операторше и потребовала:

– Мне надо поговорить с Амандой. Один на один.

Операторша молчала. Зато, вежливо улыбаясь, вмешалась Сабрина:

– Сейчас, Нэнси, это невозможно. Вы с Амандой сегодня – наши центральные персонажи. Вы постоянно должны оставаться в кадре.

Руки в боки, Нэнси подняла голову. Аманда видела, она едва сдерживается:

– Думаю, ваше шоу не пострадает, если мы ненадолго уединимся.

Сабрина отрицательно мотнула головой:

– Нет, сегодня это невозможно.

– Хорошо. – Нэнси уронила руки, сняла маленький радиопередатчик для постоянной связи с кухней и вручила его Аманде. – Я пошла домой. Это шоу зашло слишком далеко. Я им сыта по горло.

А Сабрине бросила:

– Никакие деньги этого не стоят.

Нэнси ушла. Аманда смотрела ей вслед, а камеры смотрели на Аманду. Может, и ей уйти? Или, может, все им сказать? Но разве она решится вот так взять и сказать им все, что думает про «Кулинарные войны»? И вдруг Аманду прорвало. Она заговорила так, словно вместе с радиопередатчиком Нэнси передала ей свой гнев, заговорила с такой прямотой, какой Сабрина еще от Аманды не слышала, а, скорее всего, уже многие годы не слышал от нее никто.

– Вы же знаете, все это ложь. Не можете не знать. И они тоже знают, все ваши Риду и Кэри. Мне неизвестно, как вы проникли в дом моей мамы, но даже если она сама вас пустила, она не имела никакого представления о последствиях. Повесить все это в интернете – нечестно и подло. Можно подумать, вы сами этого не понимаете. а я ничего этого не хотела. Мне и в страшном сне не могло присниться, что вы это сделаете.

Сабрина вздохнула и махнула операторше выключить камеру.

– Аманда, прекрати. Что я сделаю, ты себе отчет отдавала. Не хотела бы выставлять мать на всеобщее обозрение, оставила бы все при себе и ничего бы мне не сказала. Что, на фиг, с рецептом произошло, мне неизвестно, но и это тоже рано или поздно всплывет. Так всегда происходит. Начинается все с «Кулинарных войн», а заканчивается семейными войнами. Каждый раз, без исключения.

– Только потому, что ты это позволяешь, – сказала Аманда, глядя сверху вниз на Сабрину, которая, даже на каблуках, была на полголовы ее ниже. Аманда выпрямилась. То, что она только что поняла, наполняло новой силой каждую клеточку ее тела. – И не просто позволяешь. Ты подзуживаешь! Любое твое действие, любой шаг с самого начала нас провоцировал. Сознайся!

Ничуть не смутившись, Сабрина примирительно облокотилась на распорядительскую стойку:

– Так разве трудно вас спровоцировать? – Она слегка подняла брови. – Всем только и хочется, что оповестить мир о грехах своих ближних. Люди, Аманда, в эти шоу не лезут, если им ничего не хочется выплеснуть. Я и сама не знаю как, но это всегда по вашим имейлам видно. Одни думают, что хотят прославиться, другие, что им сотня тысяч долларов нужна. А на самом деле всем только одно нужно: на весь мир сообщить, что они правы, что непогрешимы, а их отец, к примеру, всю жизнь заблуждался. Или что-нибудь в этом роде. Всегда какой-то скелет в шкафу обнаружится. И из всего этого получается хорошая программа, делать которую и есть моя работа.

Она хуже своих судей. Хуже Реду с его хреновыми пророчествами. И то, что она делает и говорит, ни в какие ворота не лезет.

– Хватит уже, Сабрина! Вы все сюда из столиц понаехали и много о себе думаете, считаете, вы самые умные, а мы здесь тупые провинциалы и нас всех запросто раскусить можно. Так вот знай, это не дает тебе права манипулировать людьми.

Сабрина замотала головой:

– Я вовсе не считаю себя самой умной. Я просто много людей вижу. И все они одинаковые, все такие, как я тебе сказала. а я просто даю им возможность сделать то, чего им действительно хочется. – Она усмехнулась. – Между прочим, ты не первая. Многие пытаются сопротивляться. Возражают. Строят из себя борцов за правду, пытаются на пьедестал забраться. Да на здоровье. Считай, что такие, как ты, нас раскусили. Но все равно вам от нас никуда не деться, – закончила ведущая и кивнула за дверь на парковку. – Вон идут твои новые посетители. Похоже, что ты, дорогуша, теперь здесь за главную.

И она ушла в глубь ресторана, оставив Аманду открывать дверь вновь прибывшему семейству из шестерых человек: один высокий детский стульчик, два детских меню, и «можно нам, пожалуйста, столик в центре, а не в кабинке у стенки».

Мэй

Весь вечер она не могла дозвониться до Сабрины и весь вечер постоянно замечала, как то одна, то другая компания посетителей, сгрудившись над телефоном, что-то рассматривает на экране. Слышала обрывки разговоров, ловила на себе изучающие взгляды. Люди, без сомнения, знали, что на видео дом Барбары. Но в «Мими» испокон века ел весь город, и из-за такой мелочи, как разгром в доме хозяйки ресторанчика, менять многолетние привычки никто не собирался. Тем более что творившееся за ее закрытой дверью и раньше практически ни для кого секретом не было. Никому до этого дела нет. Когда-то такое безразличие Мэй раздражало. Но она уже не маленькая девочка, которая ждет, что ее кто-нибудь отсюда вытащит – она сама себя давно вытащила. Теперь безразличие меринакцев казалось спасением. Зачем смотреть на дом за ресторанчиком? Проходите. Там ничего интересного.

В «Мими» было по-прежнему людно. Все съедено, готовить больше не из чего. Витрина с пирогами опустела. По настоянию Мэй и вопреки Барбаре перед открытием на витрине повесили большую надпись: «Испечено в «Стандарте 1908» по фирменному рецепту «Мими». Теперь там остались только куски торта с кокосовым кремом. Но они всегда расходятся последними. За весь вечер Сабрина так и не появилась, а послала вместо себя двух операторов и одного из своих мальчиков на побегушках – кому-то из судей понадобились дополнительные порции курицы. Выходит, они так и не разобрались со всей этой заварухой с украденным рецептом, но размышлять о ней Мэй больше была не в силах. Завтра воскресенье. Утром должны объявить победителя, а Сабрина так и не сказала, ни что делать, ни куда приходить. Какая разница? Все равно в этой игре победителей нет.

Мэй набрала ее уже десятый раз, и вдруг, едва телефон загудел, Сабрина ответила. Ее голос звучал так радостно, будто она только и мечтала, что поболтать с Мэй.

– Мэй! Та самая Мэй, которая откроет моему шоу неизведанные горизонты. Надеюсь, моя дорогая, ты готова?

– Какого черта, Сабрина? Какого хрена вы суете нос в дом моей матери? Я же тебе сказала, это не имеет никакого отношения ни к ресторанчику, ни к «Кулинарным войнам».

– Еще как имеет, если она там свои пироги печет. Я проверяла, и ты сама прекрасно знаешь, что это так. Перестань придуриваться, Мэй. Поворот классный! Ты же только и мечтаешь, что о собственном шоу. Думаешь, мне не известно? Это твой шанс – лучше не бывает.

От слов «собственное шоу» Мэй замерла. Они достигли тех участков ее мозга, где обосновалась надежда их услышать, они скрутили ее мысли в узел, который кто-то затягивал все туже и туже. Все, произошедшее в эти дни, из рук вон плохо. Почему же слова Сабрины звучат для нее сладчайшей музыкой?

– Мэй, я специально для тебя все устроила. Ты там со всем разберешься, вычистишь ее дом до блеска, приведешь его в человеческий вид, и весь мир это увидит. Только подумай, здесь есть все, что народ любит: семья, маленькая семейная ссора, дочь, пришедшая на помощь матери, щенки… Ты сделаешь свое дело, мы – свое. Объявим победителя, и дело в шляпе. А тебе любое шоу обеспечено, любой канал выбирай, любую тему: домашний уют – пожалуйста, кулинария – пожалуйста. Про шоу о деревенской жизни я вообще молчу. Тебе обо всем есть что сказать. Ты рождена для телевидения. Тебя продюсеры с руками и ногами оторвут.

Сабрина понятия не имеет, чего от нее просят.

– Мою мать не исправишь, – сказала Мэй. – Думаешь, я не пыталась? Ничего не помогает. – Мэй лихорадочно вспоминала свои заготовленные обвинения. – А вы… вы пробрались туда без спросу. Кто-то для вас это сделал. Кто-то в дом вошел без спросу. Согласия там снимать никто не давал. Мать полицию хочет вызвать.

– Дверь была открыта. Наш оператор услышал, как собака воет, щенки скулят. Думал, их надо спасать. Он у нас добрый самаритянин. А народу плевать, что внутри. Народ за собак беспокоится. И пироги народ напрягают. Вдруг они с мышами? Вот тебе и вся история.

– Мать там пироги не печет. – Мэй решила выбрать новую тактику. – А пироги, которые во время шоу продавали, пек Патрик из кофейни напротив.

– Это детали, – радостно парировала Сабрина. – Ты усложняешь. На детали внимания никто не обращает. Ну скажешь ты, что не пекла она вчера пироги дома. Что с того? Может, спасешь вас от санитарной инспекции. Но сама же прекрасно знаешь: в любое другое время не печь у себя дома она не может. И к тому же, что ни говори, твоей собственной репутации на Фейсбуке теперь ничто не поможет.

Это была чистая правда. Это Мэй понимала. Что бы она ни говорила, всем плевать. Комменты на Фейсбуке она видела собственными глазами. Народу в «Мими» сегодня не убавилось, их ресторанчик, скорее всего, и дальше скрипеть будет. Но хочет она того или не хочет, а их семейное грязное белье теперь у всех на виду.

– Даже если ты права и нам конец, – Мэй и сама слышала, как неуверенно звучит ее голос, – мать никого в свой дом пускать не захочет. Возьмет и пошлет твои «Войны» подальше.

– Не пошлет, – уверила ее Сабрина. – Если она ничего не предпримет и мы никакой ее реакции не покажем, к ней толпы придут собак спасать. А про то, что будет с «Мими», я вообще молчу. Так что без генеральной уборки вам, друзья мои, не обойтись. И устроить ее вам придется у всех на виду, чтоб ни у кого не осталось никаких сомнений. А нет, я тебе гарантирую: собак твоя мать наверняка потеряет, а может, и ресторанчик тоже. Разве ты этого хочешь? Подумай, Мэй, если такое случится, это будет твоих рук дело. Но исправить положение – тоже в твоих руках. Да еще и для себя триумфа добиться.

– Сабрина, все не так просто, как ты думаешь. – Если бы они разговаривали не по телефону, Мэй бы ее схватила за плечи и встряхнула хорошенько. – Это болезнь. Она иначе не может, и помочь ей не в моих силах.

Именно эти аргументы она себе повторяла годами, этими словами старалась себя успокоить. Ее мать не изменится, и она Барбару исправить не может.

Она представила себе, как Сабрина закатывает глаза.

– Кто тебе сказал, что я хочу, чтоб ты ее навсегда изменила? Сделай что-то сейчас. Уберись там. Наведи красоту. Чтобы щенки лежали на чистой подстилке сейчас. Чтобы все сияло чистотой. Да хоть радугу там нарисуй. Неважно, что через шесть месяцев в доме все мхом зарастет. Через шесть месяцев ты отсюда уедешь, и я уеду, и, если твоя мать никого своей стряпней не отравит, все здесь будет тип-топ. Тебе, Мэй, другой такой возможности не выпадет – хватай ее и держи покрепче. А я твою уборку сниму и отличный эпизод сделаю.

Мэй не ответила. Возразить Сабрине было нечего. Ни о шоу, ни о камерах, ни о какой телевизионной мишуре она больше не могла даже думать. Она тупо смотрела на телефон, внутри которого за стеклянным экраном ждала Сабрина. Внутри которого скрывались Фейсбук, Инстаграм, Твиттер и иже с ними. Нажав на красную кнопку, Мэй оборвала разговор и медленно положила телефон в задний карман джинсовых шорт. Наверное, надо поехать в мотель. Мэдисон и Райдера Джесса наконец вытащила из «Мими», только совсем поздно, когда они должны были бы уже десятый сон видеть. Но всем на удивление они весь вечер оставались ангельскими детьми. Правда, Мэй было не до камер – что снимали, то и снимали. Ей все равно. Джей прав. Она взяла сюда детей, чтобы на публику их вытащить. Она всю свою жизнь вытащила на публику. Надо скорее ехать в мотель. Скорее ему позвонить. На Фейстайм детей показать. Может, получится что-то между ними исправить. А может, и не получится. В мотель она не поехала – вернулась в «Мими».

Меняться Барбара не собирается. Сам ее дом сопротивляется переменам. Эта работа не для того, кто дом очищает. Она для того, кто очищает душу. Для экзорциста или, на худой конец, для психолога. Даже если бы Мэй хотела, проблемы Барбары не из тех, которые можно белой краской закрасить. Чужие дома расчищать легко. От рухляди избавишься: одно выбросишь, другому место найдешь и уйдешь. Людям радость – наслаждаются чистыми полками и столами, пока снова свалку на них не устроят. И самой хорошо – тешишь себя иллюзиями, что раз навела в шкафах чистоту, так и в жизни клиента теперь тоже порядок. И не надо оставаться и наблюдать за тем, что будет дальше. Мэй все это устраивало.

Она, конечно, вполне может привести дом в порядок. Если, конечно, Барбара позволит. Но как только она уедет, все снова вернется на круги своя. И, в отличие от Сабрины, ей на это не наплевать. Каждый раз, когда хаос Барбары побеждал ее усилия, Мэй казалось, что она исчезает, что ее, как надписи на песке, смывает волной. Снова на это решиться у нее нет сил.

А выбор какой? Что бы Мэй теперь ни предприняла, одного не изменишь. Из какой клоаки она родом, теперь знают все: Сабрина, Джесса, Лолли. Все знают.

И Джей. Он тоже поймет: она выросла на помойке; в родном доме изменить никогда ничего не могла, и стабильного надежного прошлого, как у всех нормальных людей, у нее нет; и она до сих пор едва балансирует на необъятной куче дерьма. И еще он поймет, что она никогда ничего ему не рассказывала, потому что не доверяла.

Ее жизнь, которую она много лет выстраивала по кирпичику, разлетелась вдребезги.

Мать тихо сидела в «Мими» без дела. Кухня, рабочие прилавки, крохотный обеденный зальчик сияли чистотой и наведенным Мэй после приезда первозданным порядком. С тех пор и недели не прошло, а кажется, в этом скромном, простом и практичном помещении иначе и быть не может. У каждого человека в «Мими» своя роль, каждый предмет на своем месте, и стены их маленького ресторанчика надежно укрывают от всех сложностей внешнего мира. Мэй стояла рядом с матерью и думала, как хорошо было бы навсегда остаться под их защитой.

Едва они шагнули за порог, дверь сама собой с треском захлопнулась. Барбара проверила замок – заперто.

– Похоже, нам пора по домам, – обронила Мэй как бы между делом.

Призрак Мими обычно давал о себе знать, если ты был здесь в одиночку, и от того, что он явился сейчас им обеим, Мэй стало еще страшнее. Спускаясь с крыльца, Барбара положила руку дочери на плечо. Странно, почему у матери дрожат руки? Мэй взяла их в свои:

– Мама, прости меня, пожалуйста. – Откладывать неизбежный разговор нет никакого смысла. Все еще держась за руки, они шли по тропинке к дому. – Я поговорила с Сабриной, но это ничего не изменило.

Нога попала в знакомую колдобину. Как в детстве, оцарапался носок туфли. Мэй выпустила руку Барбары.

– Это ты меня прости. – Барбара открыла дверь в дом и выпустила Пэтчес во двор. Собака спрыгнула на траву сделать свои дела. Все три сели на ступеньки террасы: Барбара тяжело опустилась рядом с Мэй, а Пэтчес, забыв о щенках, вернулась и примостилась возле хозяйки.

Мэй положила голову матери на плечо:

– Мама, это я тебя в «Кулинарные войны» впутала. Если бы не я, ты бы ни за что не согласилась участвовать. И если бы не мой «Блестящий дом», Аманде бы не пришло в голову их позвать. – При мысли о сестре Мэй опять ощутила прилив гнева. Но от всего, что сегодня произошло, вспыхнувшая раньше ярость уже притупилась. Конечно, во всем виновата Аманда. Но почему Мэй все-таки кажется, что здесь есть и ее вина? Почему кажется, будто это она давным-давно выбрала этот путь, который привел ее наконец к неминуемому пункту назначения? – Да нет, мама, это из-за меня случился весь этот бардак.

– А по-моему, твой интернет скажет, что это из-за меня, – возразила Барбара.

Мэй слегка отодвинулась и заглянула матери в лицо. Что она могла ей ответить? Они все находятся там, куда привел ее путь, в который она пустилась. Но выбирала его не она, а Барбара. Хотя мать никогда в этом не признавалась.

У них за спиной ее дом, и грязь в нем такая же, как всегда, если не хуже. И грязь эта подбирается к «Мими». Что бы мать ни говорила, как осторожна она с пирогами, мышка на видео никого не обманет. Им повезло, что пироги на этой неделе пек Патрик. Но если даже сама Барбара признает, что ее свинарник – это проблема… Проблема, о которой Мэй пыталась говорить с ней еще подростком. Конечно, пыталась. Зачем покупать еще что-то? Зачем хранить все это старье? Зачем сваливать его так, что гора мусора уже выше самой Мэй? Почему им уже настолько забиты обе ванны, что пользоваться можно только душевой кабинкой? Какого хрена подбирать каждый бесхозный колченогий стул и тащить к себе каждый брошенный журнал?

Но как только речь заходила о доме, Барбара, во всем остальном с дочерью откровенная, замыкалась и обрывала любой разговор. Мэй могла умолять, могла до хрипоты орать ей в лицо, мать ждала, когда она остановится, поворачивалась и уходила.

Неизвестно, ссорилась ли с ней на эту тему Патти, хотел ли когда-нибудь вернуться их отец и не это ли его остановило, пробовал ли кто-нибудь еще справиться с их неразрешимой проблемой. Мэй терялась в догадках. Барбара никогда про дом не говорила – только сердилась, когда кто-то пытался ее образумить. Но, может быть, теперь мышь на видео и угроза потерять Пэтчес дадут Мэй тот шанс достучаться до матери, которого у нее никогда прежде не было. Может быть, теперь Барбара ее послушает? Может быть, теперь, пока она здесь, чтобы разрулить ситуацию с «Войнами», Мэй сможет все разгрести и хоть как-нибудь разрешить проблему. А потом, когда она уедет, держать мать на плаву будет Энди. Если, конечно, он не сбежит отсюда. Но от всех этих «может быть» никуда не деться. Все это под вопросом. Таким же большим, как и тот, что ждет ее дома, в Бруклине.

Они сидели, молча глядя в темноту. В конце концов Барбара спросила:

– И что мы теперь будем делать?

Мэй посмотрела на нее с изумлением. Сама она ни словом не обмолвилась о том, что им надо что-то делать. Она даже не была уверена, сможет ли последовать плану Сабрины. Хотя другого выхода из положения не предвиделось.

– Сабрина не стала бы попусту обливать нас грязью, – нетерпеливо сказала Барбара. – Что ей с того, что «Фрэнни» достанется формальный выигрыш? Скукота, да и только. Она явно чего-то добивается.

– Добивается, – согласилась Мэй и с трудом выговорила: – Она хочет, чтобы я помогла тебе вычистить дом.

– Ох!

– Не просто его разобрать, не просто помочь по-семейному, как дочь матери. Она хочет включить в свое шоу Мэй Мор. Хочет заполучить Мэй Мор, телегуру домашнего уюта.

– Хочет сделать меня обладательницей «блестящего дома»?

Шутит мать или нет, Мэй не поняла, но ее разобрал такой смех, что остановиться она уже не могла. Привалившись к Барбаре, она хохотала до слез и до колик в животе, до того, что от смеха свело скулы. Пэтчес радостно наскакивала на нее и лизала в лицо, по которому текли слезы и сопли. И все казалось таким безнадежным и безысходным, что понять, над чем смеется, она была не в силах. Барбара криво улыбалась.

– Вот именно, мама. Она хочет сделать тебя обладательницей «блестящего дома».

Послышался стук костыля тети Эйды, и дверь отворилась. Теперь придется рассказывать ей, что случилось. Мэй встала на ноги, отряхнулась и, стоя на ступеньке, протянула матери руку. Поколебавшись, Барбара не нее оперлась и принялась медленно подниматься.

Ее рука дрожала. Поднимать Барбару с низкой ступеньки было непросто. Свободной рукой Мэй взяла ее под локоть и вдруг ощутила, как дрожь матери отдалась у нее в плечах. Мать стала какой-то другой: и тяжелее, и одновременно более хрупкой. Что-то не так! Это чувство было таким острым, что Мэй чуть не потеряла равновесие. С трудом удержавшись, она поставила мать на ноги, но тревоги скрыть не смогла. Барбара такой никогда не была. Все и так из рук вон плохо, но ее новое неизвестное состояние ни с чем и ни в какое сравнение не идет. Мэй похолодела, у нее перехватило дыхание.

Несмотря на сломанную ногу, Эйда не утратила ни бодрости, ни проворства. Переступив порог, она тут же – вдруг поддержать придется – оказалась за спиной у Барбары, которая все еще чуть заметно покачивалась. Старухи переглянулись. Опора теперь требовалась Мэй. С матерью что-то происходит. Все странности, которые в последние дни Мэй видела, но не замечала, сложились воедино.

– Что это? Мам, что с тобой?

Барбара тяжело вздохнула.

– Входи-ка ты лучше в дом. Садись. Мэй, все не так плохо, как кажется.

Минуту назад Мэй думала, что для нее нет ничего труднее, чем переступить этот порог и войти в материнскую кухню, но сейчас она не заметила ни кучи картонных коробок, ни вечного сладковатого запаха гнили. Одно мгновенье – и все переменилось. Кроме самой Барбары, ничто больше значения не имело. Эйда взяла одну табуретку, мать сняла бумажный мешок с другой и подвинула ее дочке – садись. Рак? Альцгеймер? В мозгу Мэй проносились десятки страшных вопросов, но ни один из них задать она не осмеливалась.

Барбара тоже поставила себе стул, села и, словно гадая на кофейной гуще, принялась вертеть в руках чашку с холодным кофе.

– У меня появились всякие симптомы. Руки дрожат, тело деревенеет – ни согнуться, ни разогнуться, запахи чувствовать почти перестала, – она помешала кофе ложечкой, с утра забытой в чашке. Мэй готова была выхватить ложку и потребовать, чтобы мать не ходила вокруг да около, но Барбара сама перешла к сути дела: – Я ходила к врачу. Они пока ничего точно сказать не могут, но говорят, что, скорее всего, это ранняя стадия болезни Паркинсона. От этого не умирают.

Эйда взяла Мэй за руку:

– Мы тут про нее почитали на интернете. Может, ужасного ничего и не будет.

«Может, ужасного ничего не будет» – вот в этом вся ее семья. Все вообще ужасно, но, может, не для них и, может, не сейчас.

– Что это значит? Это что за болезнь?

Барбара сунула руку в мешок из-под продуктов, вытащила из большой стопки лежавший сверху лист бумаги, а Мэй представила себе, как в городской библиотеке две ее старухи распечатывают страницу за страницей и изучают буковки, словно расшифровывают высеченные на камне иероглифы.

– Я к врачу пошла вот из-за этого. Слушай, – и Барбара принялась читать вслух: – «Дрожь или тремор. Замедление движений или брадикинезия, ригидность мышц рук, ног и тела, нарушение равновесия и повышенная частота падений, называемая постуральной неустойчивостью». – Она подняла глаза от листочка. – У меня все это есть. Немножко.

– У нее еще появилось такое странное выражение лица, – добавила Эйда. – Как маска. а взгляд застывший, как будто ей на все наплевать. Хотя это совсем не так. Это называется «амимия». Видно было, что Эйда гордится знанием нового слова.

– Не знаю, что будет дальше, – продолжала Барбара, пристально всматриваясь в листок с распечаткой, как будто на нем предсказано ее будущее. – Возможно, ничего особенного. Тут вот что написано: «Болезнь Паркинсона часто называют болезнью на заказ. ее течение сугубо индивидуально. Трудно предсказать, какие именно симптомы разовьются у конкретного больного, а также как и когда это произойдет. Кто-то окажется в инвалидной коляске, а кто-то будет продолжать лазать по горам. Кто-то не сможет повязать шарф, а кто-то будет с легкостью вязать шарф за шарфом».

Болезнь Паркинсона. Болезнь, только болезнь. Никакого смертного приговора, ни одного из тех ужасов, которые она себе вообразила. Но тяжесть матери, когда она поднималась на ноги, ее неспособность самой удержаться на ногах, Эйдина немедленная готовность ее подстраховать – все говорило Мэй, что проблема со здоровьем у матери еще какая серьезная, что началось это давно и теперь никуда не денется.

Мэй видела: признаваться себе в этом мать не хочет. И хотя на душе у нее лежал камень, она постаралась отшутиться:

– Вязать и лазать по горам? Тебя и вправду ждут перемены.

Про инвалидную коляску она промолчала. Мэй оглядела кухню, пытаясь представить, как Барбара, которая и так с трудом ходит, лавирует здесь среди коробок и нужной и ненужной мебели. Здесь и здоровому человеку не пробраться. А про инвалидную коляску, ходунки и даже просто шаткие ноги и говорить нечего. Понимает мать или нет, как необходима ей помощь Мэй? Как важно, чтобы Мэй просто-напросто освободила пространство? Весь хлам немедленно надо выбросить. Ее крепкую, здоровую мать было не изменить. Но теперь, раз уж необходимость перемен пришла к ним в таком обличье, Мэй своего добьется.

– Если хочешь, почитай – тут все написано. А может, и не надо. – Барбара положила листок обратно в мешок и осторожно опустила его на пол. – Так ли иначе, у меня все в порядке. Я обо всем подумала. Я справлюсь. Пока могу, буду управляться в «Мими». А потом Энди – больше-то некому.

Вот и опять песня, которую Мэй слышит со дня приезда. Она знает, чего мать хочет. Это сразу было понятно. Теперь понятно, почему мать так настаивает.

– Мама, наверное, было бы проще, если бы я здесь жила?

Барбара промолчала. Вместо нее ответила тетя Эйда:

– Твоя мать, Мэй, не хочет, чтобы ты для нее чем-нибудь жертвовала. Она хочет, чтобы ты сама захотела вернуться. Я правильно говорю, Барбара?

По-прежнему глядя в сторону, Барбара кивнула, и Мэй поняла: мать плачет. Как она плакала, Мэй видела только один раз в жизни. Аманда тогда отравилась и попала в больницу. Медсестра, которая знала Барбару давным-давно, прямо сказала, что отравление вызвано какими-то испортившимися продуктами – либо слишком старыми, либо хранившимися неправильно, либо куском курицы, принесенным из ресторана и не убранным в холодильник. С тех пор Аманда не ест курицу. Мэй вдруг поняла, что ее мысли невольно переключились на сестру.

– Аманда не знает?

Мать покачала головой.

– Мы не очень… – Она еще раз коротко вздохнула. – …мы не очень много разговариваем.

– А должны бы, – сердито буркнула Эйда. – Я всегда говорила, что эта семейная распря – сущая нелепость. Подумаешь, хилый жареный цыпленок! Курица должна оставаться курицей, а не становиться для всей семьи камнем преткновения.

– Что значит подумаешь?! – вскипела Барбара. – Она вышла замуж за праправнука Фрэнни! Мое дело, Эйда, – защитить «Мими». Защитить от тех, кто хочет наш ресторанчик изменить до неузнаваемости. Или вовсе закрыть. А эти Погочиелло только о том и мечтают. Ты-то в свое время «Мими» бросила, но я этого делать не собираюсь.

– Наладить отношения с Амандой и бросить «Мими» – отнюдь не одно и то же. Ресторанчик, Барбара, твой. Он такой, каким ты его хочешь видеть.

– Аманда выбрала, на чьей она стороне. – «Аманда» она произнесла так, словно ей трудно было выговорить имя дочери. – А ресторанчик наш, твой, мой и Мэй. Но долго он нашим не останется, если мы не выиграем. – Она посмотрела на Мэй и сразу отвернулась. – Может, настало время сдаться?

– Сдаться?

В до отказу забитой барахлом материнской кухне жарко. Окна закрыты, занавески, как всегда, задернуты. Но Мэй бросило в холод так, как если бы здесь появилась тень Мэри-Кэт, Мэри-Маргарет или любой другой старушки, призрак которой обычно пугает их в темноте. Но это была не Мими. Это она, Мэй, услышала от матери невероятные прежде слова. Ни предположить подобное, ни тем более сказать вслух матери прежде даже в голову бы не пришло. «Мими» – это что-то вечное, потому что вечна сама Барбара.

Барбара. У которой теперь Паркинсон и которая, как бы это ни было на нее не похоже, настойчиво говорит им, чем чревата ее болезнь.

– Мама, но пока-то с тобой все в порядке! – чуть не закричала Мэй. – У тебя есть Энди. Дела в «Мими» идут неплохо. Мы победим в «Войнах». Даже если не победим – плевать, развал в доме – плевать, рецепт украли – плевать. И на какие-то там правила «Кулинарных войн» тоже плевать с высокого дерева. У тебя, мама, от посетителей отбою нет. Люди «Мими» любят. Ты любишь «Мими». Ресторанчик – часть Меринака. А ты говоришь сдаться! Как можно! Как ты даже подумать об этом можешь?!

– На мне, Мэй, висит ипотека. Большая. Да, люди «Мими» любят, да, есть Энди. Но этого мало. Я всегда едва сводила концы с концами, и на выплату ипотеки никогда не хватало. А когда я умру… – Мэй с Эйдой в один голос запротестовали, но Барбара продолжала. Как камень, который сорвался и, сметая все на своем пути, несется вниз по склону, она уже не могла остановиться: – Когда меня не станет, тебе ни за что налог на наследство не выплатить. Моя мать умерла, когда моложе меня нынешней была. Скоропостижно. И ее мать тоже. Они все в одночасье умерли. Если и я так же умру, ты, Мэй, вообще здесь ни в чем не разберешься. Когда я с вами маленькими сюда вернулась, мы в голых стенах оказались. Дом мне от матери остался, но за него у меня все до копейки отобрали – и наличность, и все, что можно было продать. – Барбара судорожно всхлипнула, протянула руку к коробке с салфетками – пусто, дотянулась до рулона бумажных полотенец и сердито вытерла себе лицо.

– Они нас преследовали. Фрэнк Погочиелло хотел мой дом и землю купить, а его приятель был хозяином банка. Чтобы налог на наследство заплатить, мне в этом банке пришлось заем взять. Они каждый месяц ко мне приставали: «Ты, милочка, уверена, что платить в состоянии?» С тобой, Мэй, тоже так будет. И ничего изменить я не в силах. Я эту ипотеку до сих пор не могу выплатить. А тебе, к тому же, новую не дадут. Ни одна инспекция разрешения на ипотеку не одобрит: дом-то разваливается, и помещение «Мими» разваливается. Где ты на ремонт денег возьмешь?

Эйда все это знала и сидела тихо. Прикрыв рот рукой и отвернувшись от них обеих, Барбара, не мигая, смотрела в глубь дома, словно вглядывалась в свое прошлое. А для Мэй все обрывки воспоминаний сложились воедино. Скудная жизнь, каждодневная экономия, материнский страх перед Погочиелло и ее ненависть ко всей их семье. И даже залежи хлама, оставлявшие им все меньше и меньше места для жизни, – все это стало теперь ей понятно. Наверное, если живешь с чувством, что тебя, того и гляди, лишат крыши над головой, что в любой момент почва уйдет из-под ног, наверное, за любую рухлядь, как за спасительную соломинку, хватаешься и каждый лоскут при себе навсегда сохранить хочешь.

Всю жизнь Барбара тащила этот груз на своих плечах. С тех пор как умерла ее мать, с тех пор как сюда вернулась и поселилась в этом доме с дочками, как взвалила на себя «Мими» и двух живых старух, не говоря уже о тех, что здесь умерли. И чувствовала ли она присутствие в доме своей матери так же ясно, как все они ощущали присутствие Мими? Для Мэй Мими была просто тенью, немножко смешной, немножко грустной и иногда слегка жутковатой. Но она никогда не задумывалась, каково здесь матери – ведь Барбара была совсем молодой, едва за двадцать, когда на нее свалилась ответственность за живых и мертвых. Мэй сейчас старше той Барбары больше чем на десять лет.

Мать еще и рта не открыла, а Мэй знала, что она сейчас скажет. Обе думали об одном.

– Когда мама умерла, без этого дома, без «Мими» я бы пропала. Не уйти от вашего отца я не могла. Школу я не окончила. Мими нас всех спасла. Мне повезло, что было куда вернуться. Но тебе, Мэй, возвращаться нужды нет. И, думаю, желания тоже.

«Мне повезло, что было куда вернуться». В глубине души именно так Мэй чувствует всю неделю. Казалось, поездка домой будет для нее визитом в чистилище. А оказалось, здесь ее приют, место, где не имеет значения ни бренд «Мэй Мор», ни все его обязательные составляющие. Блоги в сетях, фотографии, бесконечная трескотня комментов, подписчики – все это отодвинулось от нее куда-то далеко-далеко. Даже назойливое присутствие «Кулинарных войн» не перевешивало реальных земных дел и забот: работы в «Мими», постоянного присутствия Мэдисон и Райдера. Даже ссора с Амандой – часть настоящего живого мира, который постепенно вытесняет ее эфемерную виртуальную реальность.

Видео материнского дома в Сети было для Мэй шоком. Внезапно обрушившееся на нее болтливое скороспелое осуждение досужих зрителей смешалось с ощущением собственных корней и собственной истории. Теперь она сидит здесь с Барбарой и Эйдой, и от шока ничего не осталось, или остались только слабые отголоски. Кто что про ее семью думает, не имеет никакого значения. Здесь и сейчас, с ними, – вот ее настоящая жизнь. Она гордится своей книжкой и людьми, помогавшими ей, пока она ее писала. Но образ, старательно выстроенный ею в Сети, тает на глазах. И почему-то это ей безразлично. А как она добивалась своей известности, как ее хотела! Наверное, она ошибалась. Разве кто-то может принимать правильные решения, если даже не знает, чего хочет и к чему стремится?

– «Мими» – моя жизнь, – прошептала она. Поняла, что ни Барбара, ни Эйда ее не услышали, и повторила погромче: – Я не знаю, мама. Мне кажется, я не готова расстаться с «Мими».

Мать повернулась и взглянула ей прямо в глаза:

– Значит, ты готова расстаться с чем-то другим?

Джей! Она поняла, что все время о нем думала. Джей был с ней рядом. Не тот Джей, которого видят все, который считает шампанское лекарством от любых болезней и проблем, а другой, настоящий, который неделю назад поднимал тост за ее – за их общую – способность начать все сначала. Джей, который тосковал по своей бейсбольной перчатке. Истинный Джей.

Но кто бы ни был ее истинный Джей, кто такая настоящая Мэй, он не знает. Барбара знает. Эйда знает. «Мими» знает. Даже Аманда, скорее всего, догадывается.

Но почему же Аманда не видела, что с Барбарой происходит? Почему не сказала Мэй, не пришла сюда, не постаралась что-то наладить? Кто спорит, мать упряма, и, наверное, в том, что они почти не разговаривают, виновата не одна Аманда. Но это совсем не значит, что сестра может поступать, как ей захочется. Нельзя уйти от тех, кого любишь. Настало время Аманде об этом напомнить.

Мэй достала телефон, а там… сообщение Джея, так и оставшееся без ответа. Легче воевать с людьми, чем воевать за них. Подняв глаза к потолку и часто-часто моргая, она старалась подавить слезы. Плотно сжала губы – они дрожали. В конце концов она смогла выговорить:

– Мама, я со всем разберусь. – Мэй вздохнула и соскочила с высокого табурета. На сегодня с нее достаточно. – Теперь нам предстоит генеральная уборка.

Аманда

Нэнси уехала, и на Аманду все словно ополчились. Вечер пошел под откос. Внезапно всем стали мешать камеры. Народ от них неприязненно отворачивался. При появлении Сабрины или кого-то из ее команды разговоры обрывались на полуслове. Краем уха Аманда услышала, как Мари-Луиза отрезала то ли ведущей, то ли оператору:

– Не лезьте ко мне в сумку своей камерой.

Аманда устала. Устала физически, оттого что сегодня весь день была на ногах. Но вместе с тем ее давила та застарелая усталость, которую она пыталась стряхнуть еще тогда, когда начала писать имейлы «Кулинарным войнам». Усталость от ежевечернего стояния у стойки распорядителя во «Фрэнни»; усталость от обязанности закрывать ресторан, когда нормальные люди уже спят; усталость от своих постоянных наигранных улыбок и ощущения, что традиции, которым она служит, – чужие, а сама она – перекати-поле.

Дорога домой казалась бесконечной: Гас угрюмо молчал, Фрэнки, сердито зыркая на нее, скользила пальцем по экрану телефона и то драматически ахала, то с сумасшедшей скоростью что-то печатала. Аманда поклялась себе не дотрагиваться до собственного телефона, пока дома все они не разойдутся по своим углам. И вот теперь она читает комменты на Фейсбуке и жалеет, что не отложила это занятие до завтрашнего утра.

Комментарии про мышь, про пироги и про то, что «живущий в этаком свинарнике не может содержать в чистоте заведение общественного питания», должны были бы быть для нее музыкой. Именно об этом она и сама думала лет с десяти. Но почему-то от фейсбучных комментов ее передергивает. Почему в них столько яда? Почему так остро реагируют на проблемы Барбары и «Мими» люди, вообще никакого отношения к ним не имеющие?

А потом еще и Пэтчес!

Такие люди не имеют права держать собак!

Немедленно заберите оттуда щенков!

Надеюсь, прежде чем опубликовать это видео, вы позвонили в Общество защиты животных.

Если собаки все еще остаются в этом доме, позор «Кулинарным войнам»!

Аманда не пропускает ни слова, и ее мутит все сильнее и сильнее. Сказанное Сабриной преследует ее, как заезженный мотивчик, который ненавидишь, но который все время крутится в голове: «Ты прекрасно знала, что я сделаю. Не хотела бы выставить мать на всеобщее обозрение, оставила бы все при себе и ничего бы мне не сказала».

Она просто хотела играть на равных. Она не делала того, в чем сестрица ее обвинила, да еще обвинила, прекрасно зная, что такого сделать она не может. Почему бы и Аманде не сказать о том, что сделала Мэй, а вернее, о том, чего она НЕ сделала? Уехала отсюда сто лет назад, даже не уехала, а удрала, только пятки сверкали. Носа сюда сто лет не совала, а если с тех пор появлялась, палец о палец не ударила, чтобы Барбаре как-то помочь. И это при том, что помогать таким, как их мать, – ее работа. Выходит, она, Аманда, по справедливости поступила.

И все, что сказала, все сущая правда.

И нечего ей себя грызть и мучиться.

Она положила телефон экраном вниз, как будто доски стола могут сдержать поток фейсбучного злословия. Когда ее что-то мучает, единственное спасение – рисовать. Аманда пошарила в сумке в поисках альбома – пусто.

Без паники! Сама же запихала альбом в кухонный ящик, куда всегда – с глаз долой – складывала всякий мусор. Подошла к ящику, предвкушая, как сейчас сожмет в пальцах карандаш, но, открыв его, альбома не обнаружила.

Выдернула весь ящик целиком – плевать, что половина его содержимого рассыпалась по полу, – встала на колени и запустила руку к самой стенке шкафчика. Альбом, наверное, застрял где-то сзади, где обычно застревали счета и неоткрытые конверты. Нет, его там нет. В ящике нет ничего, что хоть отдаленно напоминало бы ее альбом. Ни-че-го.

Аманда выдвигала на кухне ящик за ящиком, открывала каждый шкаф. Несколько раз перевернула вверх дном корзинки для бумаги. В доме не осталось ни одной стопки журналов, которую бы она не разворошила, – и под журнальным столиком, и на книжной полке. Куда она положила альбом, она помнила. Но его там нет. Его нет нигде.

Она сдалась. Выпила две таблетки снотворного, оставшегося еще с тех пор, как ей его выписали после смерти Фрэнка, спрятала голову под подушку и заснула.

* * *

Через семь часов Аманда проснулась с ужасными предчувствиями и ужасным привкусом во рту. При мысли о предстоящем дне ей стало еще хуже. Как всегда, даже еще полностью не проснувшись, нашарила на ночном столике телефон. Вчера ночью Аманда без конца печатала сообщения Нэнси и без конца их стирала, но одно все-таки послала – просила поговорить.

Нэнси вчера же ей и ответила.

«Аманда, я не знаю, что тебе теперь сказать. Я понятия не имею, как со всем этим разобраться. Я только знаю, где я буду завтра. Поеду к твоей маме. Ей надо помочь. В том числе помочь ей вычистить дом. Если, конечно, она мне позволит. Тебе бы тоже не мешало туда поехать».

Она поедет. Но никто не заставит ее радоваться перспективе такого визита. Аманда раздраженно вылезла из постели, оставив валяться на полу разбросанные подушки и смятые простыни. Натянула на себя старую вытянувшуюся футболку и шорты из обрезанных джинсов, чудом спасшиеся от очистительного нашествия Фрэнки на ее шкаф, и, топая ногами, вышла из дома. О кофе она даже не подумала – кофе ей все равно не поможет.

Любой другой на ее месте поехал бы в противоположную сторону. Но Аманда была Амандой. Припарковалась в конце улицы и медленно пошла туда, куда ей меньше всего хотелось. Там, на газоне перед «Мими», уже громоздилась половина содержимого дома Барбары.

И толпилась половина города. Никто из этих людей пальцем не пошевелил, когда девчонками они жили в этом бедламе. Когда Фрэнк умер, ей самой никто из них не помог. Сочувственное похлопывание по плечу и случайно принесенная соседями миска с обедом для детей – ни на что большее расщедриться они были не готовы. А теперь сюда явились и Расселы, и Пинки Хекард, и Кристал Кеннеди, и все вытаскивают из дома мешки и коробки. Аманда с трудом могла припомнить, чтоб за всю ее жизнь хоть кто-нибудь через этот порог переступил, а теперь люди туда-обратно снуют, будто войти в этот дом – самое нормальное дело на свете. Она застыла и завороженно наблюдала, как жена Монти Раундтри въехала задним ходом во двор и Монти принялся кидать в кузов пикапа коробку за коробкой. Казалось, весь город со дня основания только тем и занимался, что устраивал соседям генеральные уборки и в этой коллективной чистке дома ее матери нет ничего необычного. Подумаешь, в доме с привидениями разгрести залежи хлама, скопившиеся за три десятилетия! Нам это, видите ли, раз плюнуть! Наверняка все это – дело рук Мэй. Безобразие!

Скорее всего, Нэнси тоже где-то здесь, но Аманда ее пока не видела. И хочет ли видеть, вовсе не уверена. Она пошла к задней двери – тот вход был привычней и не казался таким странным – и сразу увидела сестру, командовавшую на кухне в окружении своих подручных. Раздался взрыв смеха. В одном окне Аманда заметила камеру. В раме другого, как в кадре, стоя перед раковиной, хохочет Мэй. Справа – Кеннет, слева – Патрик. Оба только и ждут ее указаний. Все трое довольны и счастливы. Выпендриваются перед камерой.

В этом вся Мэй! Как матери помочь – так и пальчиком наманикюренным пошевелить многие годы не удосуживалась, и вот вам, пожалуйста: стоит как диснеевская принцесса, наслаждаясь лучами солнца и ликованием счастливой толпы. Кто ей позволил командовать, если все проблемы здесь она создала: уехала при первой возможности и мать на произвол судьбы бросила. Показуха все это, вечная ее показуха. Она, Аманда, сколько лет все это расхлебывала? а Мэй пять минут назад вернулась, а уже всем тут распоряжается.

Нет, лучше через заднюю дверь не ходить. Лучше войти с улицы. Что угодно, лишь бы с Мэй не столкнуться. Аманда снова направилась вокруг дома, вошла внутрь и тут же была наказана за свое решение – нос к носу столкнулась с Барбарой, тащившей по коридору коробку. За ней шагал Энди, выше головы нагруженный кипой одежды, поверх которой раскачивалась старая вешалка для пальто.

Барбара остановилась как вкопанная, и Энди чуть не сбил ее с ног.

– Аманда! – Мать поставила на пол коробку, растерла затекшие руки и посмотрела на дочь. – Вот и прекрасно.

Аманда выжидающе глядела на мать.

– Мы как раз начали разбирать твою бывшую комнату. Там еще много твоего барахла. Пойди посмотри, что можно выбросить. Может, захочешь что-то с собой забрать?

Барбара снова подняла коробку и потащила ее к груде таких же, сваленных во дворе.

Подобного приема Аманда не ожидала. Обратиться ей здесь было не к кому, и она подняла обескураженный взгляд на Энди. Знает мать, что это Аманда про дом сказала? Похоже, не знает. А про рецепт? Как бы его спросить? Подходящих слов не находилось.

– Она не… знает?..

– Знает ли Барбара про рецепт? – переспросил он безразличным голосом, изо всех сил изображая нейтралитет. – Или про то, что все это ты устроила? Нет, не знает. Не спрашивай почему, но твоя сестра просила Барбаре не говорить. Пока все молчат.

Очень странно. Какой смысл Мэй все скрывать? Барбаре хуже не будет, а Мэй может показать себя перед ней в лучшем свете. Так что почему бы мать и не просветить? Но Аманде сейчас не до размышлений. Меньше всего ей сейчас хочется оказаться в ее бывшей комнате, но ноги несут туда сами. И вот она уже стоит в дверном проеме, с содроганием готовясь перешагнуть порог.

Эту комнату она делила с Мэй до тех пор, пока та вдруг не решила, что ей надоело жить вместе. Мэй была Мэй. Не пощадив ни времени, ни сил, решительно расчистила и вымыла соседнюю комнату. Совершила невозможное: барахло оттуда распихала по другим, и без того до отказа забитым комнатам и кладовкам, а все нужное перетащила в свое новое освободившееся чистое жилище. Переезд Мэй вдохновил и Аманду. К тому же сестра над ней сжалилась, помогла, и они вдвоем разобрали комнату для Аманды, теперь ее собственную комнату.

Отстояв у матери право оставлять себе заработанные в «Мими» чаевые, на эти деньги Мэй купила замок с одной целью – не дать Барбаре у себя хозяйничать. Аманда же перед матерью была бессильна, и та под предлогами типа «пусть пока здесь полежит» или «я думаю, тебе пригодится» скоро снова заполонила ее комнату всяким старьем. Но от этих принесенных Барбарой в ее комнату вещей Аманде тогда казалось, что они с матерью стали ближе, что теперь она, а не Мэй, часть материнского мира. А когда Мэй уехала, надеялась, что мать научит ее готовить, как научила раньше сестру, что после закрытия они вместе будут сидеть на ступеньках «Мими», что будут разговаривать, как прежде мать разговаривала с Мэй. Но просить об этом Аманда не решалась, а Барбара снова стала управляться на кухне в одиночку, оставалась там допоздна, и Аманда, закончив с делами у прилавка в зале, уходила домой одна. Ни разу в жизни она не зажарила ни одного куска курицы и теперь уже никогда не зажарит. И сейчас это ее совсем не огорчает.

Они с матерью отдалялись друг от друга все больше и больше. Но тем сильнее Аманда ценила тепло, которое она нашла в семье Фрэнка. Там ей дали то, чего ей не хватало, даже когда Мэй жила дома: относились с интересом, слушали, когда она говорила, радовались успехам, поддерживали, если что-то не получалось. Она любила Фрэнка за все: за его внимание к работе в школе, за нежность, с которой он наконец взял ее за руку в кино, хотя она целую вечность на это легонько его провоцировала. Но боже, как же сильно она любила Нэнси и папашу Фрэнка и как расцветала от их одобрения!

Некоторое время после свадьбы они с Фрэнком жили с родителями. ее вещи так и остались у Барбары. Поняв, что в «Мими» мать ее больше не пустит, возвращаться за ними Аманда особого желания не испытывала. Да и места в их комнате было мало. Теперь, стоя у двери, она созерцала остатки своей жизни «до Нэнси». Старые кроссовки. Древние шлепанцы. Полка с книгами. Переносной магнитофон и пирамидка дисков.

А кроссовки-то ее снова в моде, хоть сейчас надевай. Она вздохнула и вошла в комнату. Стараясь не смотреть вокруг и не слишком предаваться воспоминаниям, подобрала кроссовки. Может, Фрэнки книжки понадобятся? Или они вместе с Гасом над ее дисками посмеются? Как же так получилось, что ни Фрэнк, ни даже дети никогда сюда с ней не приходили?

Только не плакать… Аманда старательно разглядывала пятно на старом ковре. Неудивительно, что в ней всегда жили два разных человека: «Аманда-Мими» и «Аманда-Фрэнни». Но сейчас ни той, ни другой она себя не чувствует. И кроссовки ей не помогут. Все это бессмысленно. Бессмысленно и очень больно, и оставаться здесь она больше не может.

Аманда бросилась вон из комнаты и на узкой лестнице, ничего не видя от слез, чуть не сбила с ног Энди. Он взял ее за плечи – она вырвалась и отпрянула.

– Извини. – Энди пристально на нее посмотрел и добавил: – Прости, не расстраивайся. Посиди где-нибудь, приди в себя.

Она всхлипнула. Издав противный звук, хлюпнула носом, вытерла лицо рукой с зажатыми в ней пыльными кроссовками, что, естественно, делу не помогло, и попыталась протиснуться мимо него вдоль перил. Но он ее остановил. Опять положил руку ей на плечо и сразу отдернул.

– Не ходи туда пока. Пережди. Там много народу. – Его губы тронула слабая, неуверенная улыбка. – Так ты у нас кто, спринтер или бегун на длинные дистанции?

Он ткнул пальцем в кроссовки, и Аманда едва сдержалась, чтобы с размаху не треснуть его ими по физиономии. Пусть внизу кто угодно будет, только бы не стоять здесь с ним один на один, нос к носу. Не ответив, она спустилась вниз. По крайней мере, теперь от злости ее слезы высохли. Какого черта стараться изображать дружелюбие?

Никакого дружелюбия Аманда не чувствовала. Ни к Энди, ни к Барбаре, ни к Сабрине, ни даже к Нэнси. Заманили ее сюда, как в ловушку, и все до единого в этом доме – нет, не только в доме, во всем городе – все против нее. А если пока не против, вот-вот узнают, что про нее Мэй с Энди наговорили, и все на нее ополчатся. Все тут за Мэй горой стоят, всем только Мэй с ее славой подавай, а Аманду готовы вместе с этими кроссовками на помойку выбросить. И Нэнси такая же. Заставила сюда приехать, вчера во «Фрэнни» дверью хлопнула, а Аманда просто помочь хотела – и ничего больше. К черту «Фрэнни»! К черту «Мими». Пошли они все…

В голове у нее снова прозвучал вопрос Энди. Какие забеги она любит: на короткие или на длинные дистанции? Не тот и не другой. По крайней мере, сегодня. Сегодня она борец. Выстави меня стервой, Сабрина, стерву от меня и получишь.

Когда внизу к ней подлетел один из Сабрининых операторов, она не колебалась:

– Что я обо всем этом думаю? Как и вы, я думаю, что все это омерзительно. – Краем глаза она заметила приближавшуюся к ней мать, но это ее не остановило. – Жить здесь было противно. Я уехала при первой возможности. А вы бы на моем месте остались?

Будто из-под земли рядом выросла Сабрина со своим вечным микрофоном:

– Но ты ведь живешь здесь рядом, в пяти минутах. Разве ты не пыталась помочь матери?

– Моя мать от меня никакой помощи принимать не хочет. Никогда не хотела. И она не меньше меня радовалась, когда я уехала. – Сколько раз Барбара подставляла ей плечо, особенно после смерти Фрэнка, Аманда благополучно отодвинула в самый дальний и темный угол памяти. – Я здесь сейчас помогу – любой поможет. Но вы все о собачках заботитесь – «бедные собачки, как можно собачек в таких условиях оставлять!» – а вы о детях подумали? О детях, которые в этом дерьме росли!

Как же хорошо было в конце концов выговориться! Как хорошо, что в конце концов кто-то ее услышит. Даже если этот кто-то считает, что эта чертова уборка – городской праздник.

– Представьте, каково нам здесь было? И знаете что? Мы сегодня здесь все уберем, только этим мать не изменишь. Не пройдет и полугода, собаки разбегутся или отравятся до смерти. Но вы старайтесь, старайтесь. Я никого не останавливаю. Даже помогать буду. Я одно вам скажу: все это бесполезно!

Чуть не задев плечом Барбару, но даже на нее не взглянув, Аманда подошла к горе старья на газоне. Сортировали они все это барахло или нет, она не знала – швырнула кроссовки куда попало и, никого не замечая, направилась обратно в дом. Что хотела, она теперь все сказала. Но какая, к черту, разница, что она говорит? Все это скоро кончится, «Кулинарные войны» уедут, ее мать снова устроит из дома свинарник, Энди найдет работу получше в каком-нибудь приличном городе, Мэй отвалит к себе в Бруклин, Гас уедет учиться, если, конечно, они деньги на это найдут. А они с Фрэнки останутся работать здесь, во «Фрэнни». Это, конечно, в том случае, если Нэнси их оттуда не вышвырнет. А если вышвырнет – и пускай. Аманда – хороший ресторанный распорядитель, опытный. Она работу себе найдет. А все остальное – ерунда. Все ее картиночки, рисуночки, текстики – нечего было и время на все это тратить. Это не настоящая жизнь. А настоящая – вот она, тут. Дерьмовая насквозь.

Как робот, она наполняла коробки, носила их вниз, снова наполняла и снова выбрасывала. И про себя – лишь бы ни о чем не думать – отсчитывала каждое движение. Вдох – поднять – выдох; вдох – свалить тряпье в кучу – выдох; вдох – спустить с лестницы стул – выдох; вдох – теперь две коробки, только бы не оступиться – выдох.

Вдруг на ступеньках веранды выросла Мэй и заградила ей дорогу. Аманда перехватила коробки.

– Мэй, с дороги. Мне тяжело. – Почему сестра стоит с пустыми руками? Почему ничего не носит? – Поди сама возьми парочку, если мне не веришь. Что-то ты больно чистенькая. Руки запачкать боишься?

На Мэй и правда ни пятнышка. Свеженькая, хорошенькая – веснушки, темные косички, футболка в красную полоску. Стоит и никуда не отходит. Аманда расставила для устойчивости ноги и попробовала оттолкнуть сестру:

– Просят же, отойди.

– Это ты отойди, убирайся! Клади свои коробки и марш отсюда. Ты… ты просто… – Мэй глянула в камеру, которая неизбежно следовала за ней по пятам, – ты всем все портишь. Я едва мать уговорила, что ничего страшного в этой уборке нет, а ты все разрушила, наговорила ей гадостей про то, как тебе, бедняжке, здесь жить тяжело было. Она теперь плачет, и мне ее не утешить. Пока ты здесь, матери легче не станет. Так что вали.

Выплеснув гнев перед камерой, Аманда слегка остыла, но теперь Мэй завела ее по новой. Ничего такого, чего бы Мэй не знала, она не сказала – им обеим было здесь тошно. И правду о том, каково им было здесь расти, Барбаре тоже полезно наконец услышать. Правду послушать всем полезно.

– Я бы сюда не приехала, если бы мне Нэнси не велела. И тебя бы – будь твоя воля – здесь тоже не было. Ты это место не меньше меня ненавидишь. Даже больше. Ты всю жизнь от него бежишь. Все, что ты в жизни делаешь, все только, чтоб от этого бедлама избавиться. Так что пусть и мать наконец это поймет.

– Но я мать люблю. Не то что ты. Не знаю, что ты там про нее наговорила, но ее это вконец подкосило. Ей только этого сейчас не хватало. – Мэй еще раз посмотрела в сторону камеры, но на сей раз понизила голос, схватила Аманду за руку и зашептала ей в ухо: – Ты разве не видишь, она больна. И болезнь свою ото всех скрывает.

Аманда отодвинулась. Типичная Мэй с ее типичным враньем, лишь бы любой ценой ее, Аманду, заткнуть, лишь бы заставить ее делать, как Мэй того хочется. Нет, ее на эту удочку не возьмешь.

– Каждый дурак видит, что она больна!

Аманда выпустила из рук коробки. Мэй отпрыгнула – они чуть не отдавили ей ногу, а Аманда махнула в сторону гостиной:

– Она всегда была больна! И всегда будет больна! И никакая уборка ее не изменит и ей не поможет. Все снова станет как было. Это же заколдованный круг, а ты в свой Бруклин отчалишь, и она когда-нибудь в грязи помрет. И найду ее я, а не ты, потому что я здесь, а ты где-то далеко. Так что если кому-то из нас валить, так это, Мэй, тебе! Потому что ты все это затеяла, только чтоб в камеру влезть. Что ты еще ради камеры сделаешь? Разденешься? Стриптиз устроишь? Давай, тебе и в этом опыта не занимать! И у шеста станцуй, чтоб на тебя все смотрели. Ты же только о том и мечтаешь!

Мэй перешагнула через коробки и заорала Аманде прямо в лицо:

– Уж кто бы говорил?! Не ты ли с первым встречным готова переспать, лишь бы в «Войнах» выиграть! Ты, Аманда, ошибаешься. Во всем. Я здесь, и я остаюсь. Никуда отсюда не уеду. Потому что кому-то здесь надо быть, а от тебя, сестричка, никакого проку. Так что это ты убирайся. – Она схватила Аманду и толкнула ее со ступенек веранды. – Иди рисуй своих идиотских цыплят, а я серьезным делом займусь.

Аманда полетела вниз, но удержалась на ногах и, повернувшись к сестре, крикнула ей через веранду:

– Ты, Мэй, ничем серьезным не занимаешься! Ты, Мэй, руководишь, за тебя другие работают. И вероятность того, что ты здесь останешься, такая же, как того, что у меня отрастут крылья. Пенки с «Мими» снимешь – и поминай как звали, только мы тебя здесь и видели!

– Я не ты. Я, по крайней мере, не вру. Мне, чтобы выиграть, не надо ни ловчить, ни рецепты красть. И к кому попало в койку лезть тоже не надо. – Мэй спустилась на ступеньку, снова понизила голос и еще раз прошипела: – Мама по-настоящему больна. Я не про дом говорю. Но, видно, тебе наплевать. Ну и черт с тобой. Я о матери сама позабочусь. Ты мне не нужна. И ей тоже.

Аманда вдруг заметила, что теперь на веранде собрались чуть ли не все камеры. И Сабрина, и…

– Мам! – Гас стоял во дворе рядом с Фрэнки и отчаянно пытался что-то сказать. а Нэнси со всех ног неслась к ней из-за угла.

– Аманда! – кричала свекровь. – Немедленно прекрати! Остановись! – Задыхаясь, она подбежала к невестке и схватила ее за руку. – Прекрати, ты себя позоришь!

Аманда оттолкнула ее руку. Она себя позорит? Она? А как насчет Мэй? И что Мэй говорит про какую-то болезнь Барбары? С Барбарой все в порядке. Барбара такая же, как всегда. Просто Мэй хочет, чтобы последнее слово за ней осталось. Хочет? Пожалуйста, пусть остается.

А с нее хватит, ей пора отсюда убраться. Отскочив от Нэнси и едва сдерживая слезы, Аманда пробежала через двор. Фрэнки попыталась ее остановить, но она только плечами передернула:

– Оставь меня, дочка, прошу тебя. Мне надо побыть одной. Хоть немного.

Ноги несли ее сами; туда, к знакомому с детства убежищу. Она обернулась – господи, зачем они все тут собрались? Не надоело им глазеть на это безумие? – и налетела на кого-то долговязого. Черные прямые волосы, совсем как у Райдера, держит племянников за руки и на нее смотрит так, будто они знакомы. Но ей-то какое дело! Аманда ринулась вперед, по знакомой старой тропинке, к дереву, которого больше нет. Куда угодно, только отсюда подальше. Подальше от камер, от людей. Где-нибудь посидеть и подумать.

Через минуту в мозгу у нее что-то щелкнуло. Джей. Это же Джей. А Мэй только что во всеуслышанье заявила, что остается в Канзасе. Аманде, конечно, все равно, но это значит, и у Мэй, в конце концов, не все так гладко.

Мэй

Джей?

В ней неожиданно поднялась волна восторга. Того самого восторга, который она всегда чувствовала в первые месяцы их романа. Тогда она ни о чем другом не могла думать – только о том, как же здорово, что они встретились, что нашли друг друга, и о том, что сделает все, только бы им всегда быть вместе. Но сейчас ее радость тут же померкла от страха. Что он делает здесь, среди рухляди и мусора, копившихся десятилетиями?

Сабрина махнула в сторону Джея, и одна из камер послушно последовала за ее рукой, а другая осталась нацеленной на Мэй, застывшей под пристальным взглядом мужа. Как она все это ему объяснит? Все: дом, мерзкую сцену с Амандой, когда она у всех на глазах, как склочная базарная баба, столкнула сестру с веранды, свое заявление о том, что остается в Канзасе, которое она только что орала перед камерами и перед Сабриной? Джей сейчас возьмет и попросту выключит камеры, но матери победа в «Кулинарных войнах» нужна гораздо больше, чем Мэй могла раньше себе представить. А значит, каким-то образом Мэй должна довести «Войны» до конца, и Джей не должен ей в этом мешать. а знает ли он вообще, что это дом ее матери? И как он здесь оказался?

За спиной Мэй по доскам дощатого пола веранды застучала палка Эйды:

– Не пора ли вам, девочки, перестать ссориться? Пора бы и за работу взяться. Твоя мать…

Эйда замолчала. Поняла, что веранда их дома теперь превратилась в сцену, свободной рукой поправила волосы, выпрямилась и покровительственно улыбнулась. Как играть свою роль, двоюродная бабушка знала прекрасно.

Свою роль Мэй тоже сыграет до конца. Забудь ссору с Амандой. Сделай вид, что ничего не случилось. Начинай новый эпизод. Мэй сбежала со ступенек и обхватила Джея – до чего он длинный и тощий. Он что, похудел за время ее отъезда? Больше всего на свете ей хотелось вот так его обнимать, но больше всего на свете она боялась, что он ее оттолкнет. Сейчас он, конечно, положил руки ей на плечи. Но вдруг это ничего не значит? Вдруг он оглянется, поймет, что происходит вокруг, и сразу ее бросит?

– Пожалуйста, послушай меня, – выдохнула она ему на ухо, ощущая запах его любимого мятного шампуня и мягкую щетину возле уха, где ему никогда не удается как следует побриться. Она поцеловала его по-настоящему, крепко и искренне, и почувствовала, что он ответил ей тем же: почувствовала его нежные губы, почувствовала, как его руки одновременно и расслабились на ее плечах, и сжали их крепче. От их прикосновения ей стало невероятно хорошо. Но едва он отступил от нее на шаг, в горле у Мэй встал ком, и ее охватила паника. Не дай бог, он сейчас что-то предпримет – тогда всему конец.

Мэй теперь знала, чего она хочет. Она хочет, чтобы Джей понял ее, как Патрик понимает Кеннета, чтобы он с ней здесь остался, взялся с ней вместе за «Мими» и чтобы вместе у них все получилось. Но ждать, что Джей на все это согласится, у нее нет никакого права, нет даже права об этом его попросить. По крайней мере до тех пор, пока она не покажет ему и дом, и городок, которые сделали ее такой, какая она есть. И теперь ей придется признаваться ему перед камерами, а ведь он именно камеры и ненавидит. К тому же, во всеуслышанье оповестив мир о своих планах, она только что поставила его перед фактом. Не посоветовалась, не спросила его мнения – все вышло так, как ей меньше всего хотелось. «Я здесь, и я заявляю, что остаюсь…» Но ведь план-то у нее отличный. Разве Джей не этого хочет? Он согласится… Он услышит ее… Когда она ему все расскажет и объяснит… Если, конечно, дело у них дойдет до объяснений.

Мэдисон и Райдер были счастливы, что и мама, и папа опять с ними вместе. Но сына с дочкой раздирали противоречия. Сидя на бедре Джея и обвив вокруг него ноги, Райдер тянулся к Мэй, а Мэдисон, стараясь забраться повыше и подняться на следующую ступеньку их семейной лестницы, встала Мэй на ногу, чтоб достать до папы и брата.

Мэдисон сделала пару шагов и потянула их всех за собой. Мэй взяла Джея за руку и с облегчением ощутила, что на ее немое приглашение он ответил, хотя сам ее руки не сжал.

Сделай вид, что ты его ждала. Сделай вид, что все идет по плану и все прекрасно. Может, тогда что-нибудь да и получится.

– Пойдем, покажу тебе, что здесь происходит, – бодро начала Мэй. – Во-первых, это тетя Эйда. Ты ее помнишь?

Тетя Эйда, которая на их с Джеем свадьбе семь лет назад осторожно провела Барбару мимо всех подводных рифов, лучше кого бы то ни было понимала маску, созданную Мэй для себя в Нью-Йорке.

– Тетя Эйда – истинная звезда Голливуда, но студии теперь предпочитают актрис лет на сорок младше, чем их героини, вот она и решила вернуться домой и всеми нами здесь командовать.

Эйда дотянулась до лица Джея, взяла его щеки в ладони и расцеловала. Мэй видела, что он улыбается. Джей выпустил ее руку и обнял старушку. Никому не устоять перед Эйдой!

Она снова взяла мужа за руку и теперь почувствовала его ответное крепкое пожатие. Напряжение немножко отпустило, но, пройдя веранду и оказавшись с ним вместе за порогом, она увидела дом глазами Джея. Ее сразу же заново резануло все, к чему она с детства привыкла и не замечала: кипы старых газет, мешки, коробки, всякая дешевая дрянь – десятки их добровольных помощников до сих пор не смогли от всего этого избавиться. Но даже когда они разгребут мусор, останутся стены с отставшими обоями, останутся пятна протечки, заросшие грязью полы и лестница, не мытая с тех пор, как Мэй родилась. И сверх всего запах! Стухшая еда, собачьи какашки, нестираное белье, человеческий пот, засоренная канализация…

Мэй взглянула на Джея: его передернуло, как передергивало каждого, кто сегодня впервые переступал порог дома Барбары. Но Мэдисон с Райдером ничего этого не замечали – у них на уме было совсем другое.

– Папа, пойдем скорее щенков смотреть! – настаивала Медисон, убегая вперед. Райдер сполз с рук отца и вприпрыжку догонял сестру.

– Подождите! – сказал Джей, и что-то в его голосе заставило ребятишек остановиться и неуверенно поднять на него глаза. – Я должен поговорить с мамой.

Увидев замешательство сына и дочки, он изменил тон. Улыбнулся Мэдисон, нагнулся снова взять Райдера на руки. Мэдисон и Райдера Джей успокоил, но Мэй никогда прежде не чувствовала себя такой уязвимой и беззащитной.

Его взгляд встретился с ее настороженными глазами.

– Это дом моей матери, – проговорила она чуть ли не по слогам. – Я здесь выросла.

Почему мужу, с которым она прожила семь лет, нужны подобные комментарии, Мэй объяснять не будет. Пусть «Кулинарные войны» с этим разбираются сами. Она повернулась и пошла по коридору, зная, что за ними по пятам следуют камеры и что Джею неминуемо придется войти в кухню и в следующую, выходящую окнами на задний двор, самую большую комнату в доме. То отвращение, которое она заметила в его глазах, – это отвращение к тому, что он здесь видит, или к ней самой?

– Ты, наверное, видел на Фейсбуке щенков, они здесь родились. Но сейчас, пока мы тут убираем, их вынесли на газон.

Мэй казалось, Джей старается не дышать носом. Но она не торопилась. Дала ему хорошенько рассмотреть кухню: в раковине по-прежнему громоздится гора грязных тарелок, пол по-прежнему завален хламом. Наконец Мэй сжалилась и вывела его на свежий воздух. На крыльце, которое раньше оставалось убежищем от всего этого бедлама, от вынесенных туда мешков и коробок теперь негде ступить.

Ей хотелось посмотреть на Джея, но она боялась. Плотно сжав губы, она часто-часто дышала. Только бы не заплакать.

– Мы все выносим из дома, убирать здесь придется долго, – сказала она. – Мама никогда ничего не выбрасывала. Никогда. Она всегда была такой. И дом тоже таким был всегда. Но мама говорит, сейчас она готова избавиться от ненужных вещей.

Он должен ее услышать. Обязательно должен. Мэй рискнула повернуться к Джею, чтобы в этом убедиться, но он отвернулся и уткнул нос в рубашку Райдера, благоухающую лавандовыми саше, которые она напихала в чемодан дома в Бруклине. Как же она раньше не видела? Джей именно тот человек, который способен понять, как глубоки детские раны и как долго они не заживают. его раны совсем другие, но ведь их у него не перечесть: детство, прошедшее в странной семье; сестра, с которой родители его разлучили, воспитав их порознь и совершенно по-разному и сделав их друг другу чужими. Мэй теперь взрослая, она теперь знает, что Барбара ни в чем не виновата. А вчера к тому же поняла, почему этот дом стал таким, каким видит его сейчас Джей. Ей теперь все известно и про «Мими», и про то, каким хрупким и зыбким был мир ее матери.

Но понимание пониманием, а от гнева она все равно не избавилась. И ее гнев мало отличается от того, который переполняет Аманду. Как и сестра, она до сих пор в глубине души корит Барбару. Мать такая сильная, такая стойкая, почему же она не смогла победить и это? Мэй слишком долго прятала свои чувства, аккуратно убрав их подальше от самой себя.

Она подождала, пока Джей поднимет на нее глаза, и, когда взгляды их встретились, тот мальчишка, кем он был под маской, как и она, обескураженный, как и она, преданный взрослыми и, как она, полный решимости не повторять их ошибок, этот мальчишка не мог не увидеть ее гнева на прошлое.

– Мама хочет, чтоб у собак был хороший, достойный дом.

Он понял! Он все наконец понял. Она это сразу почувствовала. Перед ней – нет, рядом с ней – стоял Джей, за которого она выходила замуж, ее любимый Джей. Его глаза потеплели, и нерешительная улыбка тронула уголки губ. Мэй с облегчением улыбнулась ему в ответ, сначала едва заметно, потом все шире и шире. Теперь она знала: их улыбки означают, что им друг от друга скрывать нечего.

– Твоя мать затеяла уборку такого масштаба? – Он еще раз осмотрелся вокруг, заглянул в кухонное окно, в дверь гостиной, покосился на коробки, мешки и кучи мусора под ногами. – И все это ради собак?

– Да, ради собак. – Мэй изо всех сил старалась сохранить непроницаемое лицо, но Джея ее глаза обмануть не могли. Он рассмеялся, и вдруг следом за ним она тоже расхохоталась. Вот чего ей не хватало: поделиться с тем, кто увидит в их драме смешную сторону, кто заставит ее посмеяться над своими горестями.

На дворе стоял кем-то вынесенный из дома стол. Джей посадил на него Райдера, а Мэдисон тут же принялась скакать вокруг.

– Папочка, пойдем смотреть щенков. Я себе девочку возьму. У нее пятнышки черные, а сама она беленькая, как снег. Я ее Эльзой назвала.

Райдер даже подпрыгнул от нетерпения. Стол, и без того едва-едва стоявший на ногах, предательски закачался.

– Нет! – Райдер протестующе толкал отца в грудь и старался слезть со стола. – Мне щенков-мальчиков. Блэки, и Спотти, и Чипа. Пусть у меня все пять будут!

Он наконец слез, взял отца за руку и потянул к щенкам.

Джей не может не знать: на собак она никогда не согласится, тем более без его разрешения. Хотя, похоже, возможное прибавление в семействе его ничуть не озаботило, успокоиться Мэй все равно не могла. Про Барбару он понял, но видит ли он, как Мэй нужно, чтобы он понял все про нее?

Джей, кажется, и сам хотел продолжить разговор. Но они пока в тупике: с одной стороны у них камеры, с другой дети.

– Вы, друзья мои, подождите, – остановил Джей Мэдисон с Райдером. Ни сын, ни дочка не выпустили его рук, но тянуть его они перестали. Словно услышав призывы о помощи, из-за угла появилась Джесса. Мэй схватилась за нее, как за соломинку:

– Пойдете с Джессой гулять? Достаньте щенков из корзинки, чтобы папа их смог рассмотреть хорошенько.

– Мама, щенков нельзя брать на руки, – укоризненно посмотрела на нее дочка. – Можно только осторожно гладить. Папа, ты запомнил? Осторожно гладить.

Джесса протянула им руки:

– Пойдем посмотрим, хорошо ли о них Пэтчес заботится?

Мэдисон и Райдер стояли как вкопанные. Мэй с няней переглянулись, и Мэй пожала плечами. Уговаривать детей бесполезно. Начнешь заставлять – получится сцена. а сцена им сейчас не нужна. Еще одна сцена. Очередной скандал. Вдобавок к тому, что устроили они с Амандой и свидетелями которого оказались и Джей, и Джесса, и все на свете. Его эхо до сих пор словно разносится по двору. Нет, хватит им сцен и скандалов!

– Папа с вами сейчас пойдет. Только можно мне сначала его обнять? Я по нему тоже соскучилась.

Поверил он ей? Готов он будет теперь ей верить? А ведь она все еще не знает, почему он приехал. Мэй подошла к нему вплотную, ощутила его родной запах, обняла его – плевать ей на камеры, – прильнула к нему всем телом. Его губы касались ее уха, но он молчал. Обнял ее мимоходом и сразу наклонился к Мэдисон, так что даже заглянуть ему в лицо Мэй не сумела.

– Значит, это и есть твой город? – спросил он, по-прежнему отвернувшись к дочке. Понять, что он думает, было невозможно.

– Это и есть мой город. – Что еще она могла ему ответить? Другого ответа у нее не было.

– А это «Мими»? – Джей кивнул головой на старенькую, невзрачную, ничуть не похорошевшую от свежей краски постройку. Увидев ее глазами Джея, Мэй расстроилась и смутилась.

– Это «Мими». А Аманда работает во «Фрэнни». С тех пор как за Фрэнка вышла. Мы с тобой тогда еще даже не встретились. Отчасти поэтому «Кулинарные войны» сюда и приехали. Получается, вроде как сестры конкурируют.

– Да уж. Это я понял. – Он направился за Мэдисон и Райдером.

– Подожди… – О чем его спросить, она не знала. Не знала, что хочет от него услышать. Не знала, как перед включенной камерой сказать ему хотя бы крохотную часть того, о чем ей так нужно с ним поговорить. – Что ты собираешься делать, когда щенков посмотришь? Понимаешь, я сегодня задержусь здесь надолго.

Джей оглянулся на дом и, притормозив, повернулся к Мэй. Как же ей хотелось, чтоб он ей улыбнулся или хотя бы кивнул.

– Вам еще одна пара рук, кажется, совсем не помешает, – сказал он, и ее окрылила надежда. – Я побуду с детьми, а потом приду вам помогать.

Помогать… Никогда еще его помощь не была ей нужна больше, чем сейчас. Но проблема не в этом. Проблема в том, что помощи у него она никогда не просила.

– Вот и хорошо, – прошептала она и повторила еще раз, погромче: – Да, пожалуйста. Спасибо.

Джей сделал несколько шагов и снова оглянулся через плечо:

– А там и поговорим.

На этот раз он не улыбался и на нее не смотрел.

– Хорошо. – Мэй замерла. – Поговорим.

Аманда

Аманда шла по тропинке к реке, хлюпая носом и вытирая его подолом футболки. Неприлично, конечно, но ведь никто не видит. Вот и упавший гигантский тополь, который в детстве был их с Мэй тайным убежищем. Она вспомнила спор, случившийся у них здесь несколько дней назад. Тогда между ними ничего еще так далеко не зашло.

Может быть, пресловутое дерево действительно упало, не издав ни звука? Может быть, самое важное происходит в тишине? Может быть, если не трубить на весь мир, никто никогда ничего не слышит? А что про ее жизнь раструбили? Про час скандала с сестрой и даже про несостоявшуюся ночь в случайной постели со случайным парнем? Вот и все, что теперь известно про ее жизнь. Правда, со времени смерти Фрэнка она не хотела оказаться в постели ни с кем, кроме этого парня, а он теперь думает, что она воровка и врунья и что она к нему клеится.

Она сидела, привалившись к дереву, тяжело дыша и кусая костяшки пальцев, как вдруг за спиной послышались шаги, и голос Нэнси позвал:

– Аманда? Ты здесь?

Кусты и высокая трава скрывали заброшенную тропинку. Аманда повернулась и увидела, как Нэнси пробирается к ней сквозь колючие заросли. Выглядела она очень странно: ее тщательно отглаженные брюки, застегнутая на все пуговицы блузка перепачкались здесь куда сильнее, чем в доме Барбары. Глядя на свекровь, Аманда заметила, что сама она тоже вся в репьях и колючках, а руки исцарапаны в кровь. Как это она сразу внимания не обратила?

– Аманда, что на тебя нашло? Что с тобой случилось? – Нэнси никак не могла отдышаться, но энергии в ней не убавилось. Она вонзила в Аманду пристальный взгляд.

Аманда всхлипнула.

– Да я уже и так все сказала. К этому больше ничего не прибавишь. У меня крышу снесло. Я все испортила, все!

– Аманда. – Нэнси покачала головой и развела руками. Аманда подняла на нее полные слез глаза, секунду помедлила в нерешительности, бросилась к ней на грудь и разрыдалась. Больше никто не может ее утешить – только свекровь. Не мать, а свекровь – единственный по-настоящему близкий ей человек.

Нэнси обнимала ее, гладила по голове:

– Я вчера была очень сердита. Я и сейчас сержусь. И я действительно не знаю, что здесь еще можно сказать. Но это неважно. Потому что я здесь, с тобой. И мы вместе со всем разберемся. Только тебе, моя хорошая, надо вернуться. Ты хочешь выиграть, я понимаю. Но ты здорово перегнула палку. Ни один выигрыш не стоит разрушенных отношений с матерью и сестрой.

– Каких отношений? Это Мэй все разрушила! Знаешь, что она про меня говорит? Я ничего такого не делала! – Все рассказать Нэнси было истинным облегчением. Пусть даже после всего, что Аманда сделала, ей никто не поверит.

– Дело не в Мэй, – твердо стояла на своем Нэнси. – Я тебя не узнаю. Ты сама не своя. Твоя проблема не в Мэй. Тут что-то другое.

В ярости Аманда вывернулась из ее рук и так топнула ногой, что над дорожкой образовалось облачко пыли.

– Как это не в Мэй?! Кто, кроме нее?! Как она сюда приехала – все только вокруг Мэй и вертится. И шоу, и все! Стоило ей одним пальчиком пошевелить – и весь город сбежался материнский дом чистить.

Нэнси дотронулась до ее руки и, осторожно взяв за плечи, развернула к себе.

– Это не Мэй, это я. Я вчера вечером позвонила Кеннету и Патрику и попросила написать в сетях что-нибудь про помощь Барбаре. Попросила позвать людей ей на помощь. Мне на помощь. И тебе тоже. Так что это совсем не Мэй. Но если тебе хочется кого-нибудь обязательно обвинить, обвиняй продюсершу. Это она всех за ниточки дергает. Она вами обеими вертит так, как ей захочется.

– Я знаю, – сказала Аманда уже немного спокойнее.

Она всегда успокаивалась, потому что в их спорах и ссорах Нэнси никогда из себя не выходила. Надо было ее послушать, когда свекровь отказывалась участвовать в «Кулинарных войнах». Говорила же она, что «Войны» только старую вражду раздуют. Но Аманда тогда никого не хотела слушать и никаких разумных доводов не принимала.

– То есть я теперь понимаю. Я же не тупая. Но Мэй… Мэй… Она…

– Ау! Где вы? – раздался знакомый голос. Сквозь кусты осторожно пробиралась Сабрина. Перешагнула через поваленную ветку и неожиданно очутилась рядом с Амандой. – А вот и ты! Смотри, у меня для тебя кое-что есть.

Нэнси снова обняла невестку за плечо:

– Гляди-ка, Аманда. Твоя кукловодка легка на помине. Вот кто всему виной! Она, а совсем не Мэй. – Вскинув голову, свекровь посмотрела на Сабрину. – Ну что, теперь вы довольны?

Ничуть не смутившись, Сабрина усмехнулась:

– Я всегда довольна. Вот, Аманда, смотри. Все мои планы пошли наперекосяк. – Она протянула Аманде телефон. – Тебе непременно надо это увидеть. Нажми, нажми кнопку пуска.

Аманда отвернулась.

– Сабрина, меня все это больше не интересует.

С «Кулинарными войнами» ей больше не хотелось иметь ничего общего. Ни сейчас, ни потом. От вида Сабрины в безукоризненном макияже, с темными, идеально уложенными волосами и с ее вечной улыбочкой Аманду чуть не стошнило. Сабрина, конечно же, свой вклад внесла. Не такой существенный, как Мэй, но тоже немаленький.

– Сейчас не интересует, а ты посмотри – наверняка что-нибудь интересненькое найдешь.

Аманда неохотно взяла телефон в розовом футляре с золотыми инициалами ведущей и нажала на пуск. На экране появилось лицо Мари-Лауры. «Не может быть», – сказала она, и запись перескочила на Гвенни: «Еще чего! Полная ерунда!»

Замелькали лица. Люди качали головами, презрительно на что-то хмурились. Патрик, Тони Рассел, его жена, все официантки из «Фрэнни». Снова с серьезным видом появилась Мари-Лаура. Голос Сабрины произнес за кадром: «Повар «Мими» говорит, что Аманда украла рецепт Мими, чтобы выиграть в «Кулинарных войнах».

Мари-Лаура сердито отрезала: «Аманда ничего такого сделать не может. Мэй может, а наша Аманда на такое не способна. Я бы на вашем месте проверила: здесь какая-то ошибка».

Потом появился Кеннет: «Быть не может, чтоб Аманда взяла рецепт. Честнее ее человека нет. Я помню, когда мы в школе учились, она нашла в классе под столом листок с ответами для экзамена по биологии и заставила меня везти ее к учителю домой – листок отдавать».

Следом за ним Зевс из «Мими», у которого сын был в одном классе с Фрэнки, пристально поглядел в камеру: «Подумайте-ка вы хорошенько. Это серьезные обвинения. Аманда – женщина честная. Зачем на хорошего человека наговаривать!»

Последним на экране появился Энди. «Я пробовал цыплят. Я точно знаю, что вкус у них одинаковый. Но чтобы Аманда… – Он отчаянно замотал головой. – Не верю, чтобы это была Аманда. Никогда не верил, и сейчас не верю. И вообще. От вас одни беды. Уезжайте-ка вы отсюда. Для вас все это игра, а для меня жизнь», – и отвернулся от камеры.

У Аманды перехватило дыхание. «Они все знают», – вот первое, что пришло ей в голову. Но где-то в глубине души у нее появилось теплое чувство и постепенно заполнило все ее существо.

– Я во всем городе не нашла никого, кто бы поверил, что ты украла рецепт, – сказала Сабрина. – Ни один человек не верит даже в то, что ты припаркуешься в неположенном месте, если только не остановишься, чтобы котенка с дерева снимать. Так и знай, ни один человек не верит, даже из команды «Мими». Даже их могучий герой-повар. Посылаю тебе эту запись. Смотри ее всегда, когда станет хреново.

Аманда вернула телефон. От облегчения она готова была, как воздушный шарик, взмыть в небо. Сабрина, может, и верит, что это она украла, но кто знает, верит ли Сабрина вообще во что-нибудь. Судьи, возможно, верят. Но больше никто. Или почти никто.

– Мэй верит, – пробормотала Аманда.

– Это правда. С этим мне еще придется что-то сделать. – Ведущая неопределенно пожала плечами. – Этот вопрос без ответа не оставить. Саймон и Кэрри согласны с Энди. Они крайне смутились, что сразу не заметили одинакового вкуса. Главный вопрос, однако, в том, что с этим собирается делать Мэй?

Конца-края скандалу нет. Облечения Аманды как не бывало.

В разговор вмешалась Нэнси:

– Подождите. О каком рецепте идет речь?

До сих пор она слушала молча, пытаясь понять, в чем, собственно, суть проблемы и что за телефонную запись показала Сабрина.

– Рецепт маринада для цыплят. Никто не понимает почему, но вы маринуете их точно так же, как в «Мими». В какой-то момент… и никто не знает когда… Кто-то тайком скопировал рецепт. И Аманда – главный подозреваемый. Недавно вечером после закрытия ее застали в «Мими» – она там в кухне с Энди немного поразвлекалась. Отсюда и подозрения. Но, как видите, никто не верит, что она могла на такое пойти. А вы, Нэнси, решайте сами.

Знала Нэнси или не знала? По лицу свекрови Аманда видела, все это для нее новость и она кажется ей сущей бессмыслицей. Странно было другое: свекровь нисколько не удивлена.

И почему она смеется?

– Маринад? Вы серьезно? Так вот, оказывается, что здесь происходит!

Она схватила Аманду за руку и заторопилась назад, к «Мими» и к дому Барбары. – Пойдем! Пойдем скорее со мной. Я сейчас все объясню.

С видом крайнего любопытства Сабрина убрала телефон. Аманда могла поклясться, что ведущая навострила уши.

– Нет, вы, пожалуйста, оставайтесь, – твердо заявила Нэнси. – Я от своих слов не отказываюсь. Вы, Сабрина, здесь с самого начала всех пытаетесь дергать за ниточки. Достаточно. Обойдетесь.

Сабрина подняла брови:

– Не забывайте про контракт. Забыли? Там написано, что вы даете мне право снимать все, что я сочту нужным.

– В вашем контракте также написано, что у нас есть право сохранять в тайне профессиональные секреты, – парировала Нэнси.

Похоже, заявление свекрови Сабрину несколько ошарашило, и Нэнси опять рассмеялась. Все это, похоже, даже доставляло ей удовольствие. А Аманду совершенно сбивало с толку.

– Вы что, думали, я контракт подписала, не читая? – Голос Нэнси звучал все жестче. – Мне, Сабрина, все ваши выходки давно надоели. Полагаю, они здесь всем надоели. Вы не уедете, это понятно. Свое вы непременно получите, все, что вам нужно знать, узнаете. Но не сейчас. – Она слегка сжала руку Аманды и сразу ее отпустила. – Пошли. Наша блестящая дамочка отсюда сама дорогу найдет. И не вешай носа. Ни с Мэй, ни с Энди, ни с остальными проблемами я тебе помочь не смогу. Но эту историю с кражей рецепта, уверяю тебя, я распутаю.

* * *

Аманда бросилась вслед за Нэнси. На парковке возле дома Барбары они сели в машинку свекрови. Нэнси дала задний ход, круто вырулила на улицу и на полной скорости с решительным видом помчалась прочь от «Мими». Аманде, однако, требовалось сбавить скорость. Очередного заезда на «американских горках» ей не выдержать. Так что, куда бы они ни ехали, лучше не торопиться. Это просто необходимо. Они свернули с главной улицы, и она осторожно дотронулась до колена свекрови:

– Нэнси, остановись, пожалуйста, на секундочку.

– Не волнуйся, я прекрасно знаю, что никакого рецепта ты не украла. И у меня есть тому доказательства.

– Но ведь все плохо не только из-за рецепта, – тихо сказала Аманда. – Если ты про него вчера вечером не знала, почему ты была сердита? Куда мы едем? А Энди? Мне надо тебе про Энди все объяснить.

Нэнси затормозила как-то уж чересчур резко. Встала на обочине, где на краю дороги обычно выстраиваются грузовики, готовые забрать с поля зерно или сено. Ответила сначала на самый простой вопрос:

– Мы едем во «Фрэнни». А сердита я была за твою маму. За что же еще? Я за нее на тебя до сих пор сержусь. Как бы она к тебе ни относилась, не стыдно тебе было ее грязное белье перед всем светом вытряхнуть?!

– Мэй сказала, что я украла рецепт маринада, – принялась оправдываться Аманда. – Прямо в камеру сказала. Перед всеми. А Энди сказал… – Ей даже его имя было произносить противно. – Энди сказал, он вчера нашу курицу попробовал, и она у нас на вкус такая же, как в «Мими». И еще он сказал, что такого раньше не было. Я про маму вообще не собиралась ничего говорить. Это я просто от злости.

Аманда была готова к тому, что Нэнси сейчас начнет расспрашивать ее, почему она оказалась в «Мими». Придется признаться, что была там с Энди. Что у них было «маленькое развлечение», или как там еще Сабрина по этому поводу выразилась.

Но следующего вопроса Нэнси не задала. Она только крепко сжимала руль и неотрывно смотрела на яркое солнце, палившее над Канзасом.

– Как же мне все это сразу в голову не пришло! Должна была быть у тебя причина. Я и сама во всем тоже отчасти виновата. Не надо. Не объясняй ничего. Это мне надо все объяснить. Мне. Только проще все тебе показать.

Ни что теперь говорить, ни что делать, Аманда не знала. Что должна объяснить ей Нэнси? Надо как-то отвлечься. Она вынула из сумки телефон – и вот вам пожалуйста, на экране высветилось сообщение от Сабрины – видео и подпись: «Смотри на здоровье». Но видео ей сейчас не поможет.

Никто на нее не злится. Даже Нэнси готова поверить, что она всего-навсего жертва обстоятельств. Ей снова открыта дорога и обратно на работу, и обратно в семью. Ей возвращено все то, что за последние сутки она почти потеряла.

Но Нэнси ошибается, и Аманду мучает раскаяние. Все это она сама начала, потому что давно уже не была счастлива. Она слишком долго и слишком много от себя скрывала. Сегодня утром, когда весь ее мир разлетелся на куски, на нее навалились горечь и одиночество.

И все же… С ней происходило еще что-то. Что-то, чего она даже не осознавала.

Свобода. Это было чувство свободы. Но теперь оно ушло.

Если все вокруг нее само рушится, у нее и выбора нет. Если все вокруг рушится, ей придется строить жизнь заново: делать что-то новое, стать каким-то другим человеком где-то на новом месте. И никто ее в этом обвинить не сможет.

А теперь дым рассеивается. То, что она приняла за разрывы бомб, оказалось простым фейерверком. Разрушений никаких нет – один только грохот и искры. Аманда повернулась к Нэнси, которая, похоже, думает, что остановка их чересчур затянулась, уже поставила ногу на тормоз и готова повернуть ключ зажигания. Сейчас она отвезет Аманду обратно во «Фрэнни», если Аманда сама что-нибудь немедленно не предпримет.

Если сама не сожжет мосты.

– Подожди! Теперь моя очередь объяснять. – Аманда потянулась, убрала Нэнсину руку с ключа зажигания и сжала ее покрепче. По небу над ними проплывало облако. Глаза больше не слепило, солнце ненадолго перестало жарить остановившуюся на солнцепеке машину. Намертво вцепившись в Нэнси, Аманда пристально смотрела в ветровое стекло.

– Мне не хватает Фрэнка. – Не надо было с этого начинать. Она и так вот-вот заплачет. – Мне с ним было так хорошо. С ним вместе во «Фрэнни» работать и с тобой, и с папашей Фрэнком.

Нэнси погладила ее по голове.

– Я знаю, милая. Я все понимаю. Не надо… этого объяснять. Тебе давно уже пора жить дальше.

Аманда затрясла головой:

– Нет-нет. Ты не понимаешь. Это не все. Это не про Энди. Я про Энди не говорю. Это было просто… – Что это было? С тем, что это было, она потом разберется – сейчас ей этого не понять. – Это про нас: про Фрэнка, про тебя и про меня. Нэнси, ты теперь моя семья. Понимаешь, ты моя настоящая семья.

– А ты – моя. Я просто не хочу, чтобы ты маму с сестрой потеряла.

– Разве я их уже не потеряла? – Аманда по-прежнему глотала слезы. – Я, Нэнси, о тебе беспокоюсь. У меня хорошая жизнь. Я так тебе за нее благодарна! Я ничего не хочу портить… Но…

Боже, до чего трудно выговорить. Будто стоишь на краю высоченного обрыва. Но теперь ей кажется, что на краю этого обрыва она стоит уже давным-давно.

– Я все это собственными руками сделала. Я позвала к нам «Кулинарные войны». Я из-за них и их приза голову потеряла. А теперь… я больше ничего этого не хочу. Я даже не знаю, нужно ли мне все это было когда-нибудь. Даже когда Фрэнк был еще жив, у меня душа к этому уже не лежала. Он все знал. Я хотела поступать в художественное училище в Канзас-Сити. Документы подала. Я собиралась туда из дому каждый день ездить. А он говорил, ничего не получится. Мы тогда сильно ссорились. Он думал, мне с ним плохо. А мне и было плохо, только не из-за него. – Или все-таки из-за него?.. Но теперь это уже давно никакого значения не имеет. – Мы старались, мы бы с ним во всем разобрались, я уверена, что разобрались бы… Я не знаю… А потом его не стало…

У нее по щекам потекли слезы. Нэнси потянулась ее обнять, но Аманда едва заметно отодвинулась. Ей очень хотелось, чтоб Нэнси ее утешила, но сейчас она понимала – гораздо больше ей нужно другое.

– Я так тебя люблю, Нэнси. Я не хочу тебя потерять. Если я не во «Фрэнни», если я чем-нибудь другим займусь – я даже не знаю чем, ты будешь… ты не… Я имею в виду, между нами останется все по-прежнему?

Нечего на это даже надеяться. Разве может Нэнси понять то, что Аманда и сама едва понимает? Ничего у нее не складывается, одно другому противоречит. Если она довольна жизнью, если ей хорошо во «Фрэнни», если любила Фрэнка и любит Нэнси, если дети растут ей на радость, зачем, спрашивается, она чего-то другого ищет? Эти вопросы не дают ей покоя уже многие месяцы. Если хочешь чего-то большего, разве это не значит, что предаешь то, что у тебя уже есть?

Нэнси повернулась к ней, помолчала, а потом проговорила:

– Ты больше не хочешь работать во «Фрэнни»?

Этого Аманде не выдержать. Она думала, что готова, а оказывается, нет. Она не готова остаться одна.

– Хочу. Я, в общем, хочу. Не то чтобы я не хотела…

– Зачем? Зачем ты отказываешься от своих слов? Ты сейчас говоришь о важном. Ты не хочешь работать во «Фрэнни». Ты хочешь заняться чем-то другим. И боишься, что, если из «Фрэнни» уйдешь, мы перестанем быть семьей. Нэнси откинулась на сиденье и вдруг с неожиданной решимостью завела машину и выехала на дорогу. – Эту твою проблему я тоже могу разрешить. Иногда, Аманда, мне кажется, ты просто не понимаешь, что такое семья. Не стыдно тебе сомневаться? Мы, конечно же, останемся вместе, даже если ты не будешь со мной работать. Ты моя семья, и, что бы ты ни делала, я всегда буду с тобой. Мне нужно, чтоб ты это твердо знала. И еще больше мне нужно, чтобы ты сама так же думала о своей семье. Потому что ведь и я себя спрашиваю: а вдруг я что-то такое сделаю, за что она от меня отвернется? И Гас такой вопрос может задать, и Фрэнки.

– Что ты? Никогда! – Аманда пришла в ужас. Выходит, Нэнси считает, что она может от них от всех отказаться?

– Никогда? А если свинарник будет у меня в доме? Или я начну с тобой за большой приз соперничать? Или ты ко мне кого-нибудь приревнуешь? – Нэнси быстро глянула на нее и снова устремила глаза на дорогу. – Или вдруг я тебя в чем-нибудь подведу?

– Ты никогда меня не подведешь. – Аманда наконец поняла, о чем говорит Нэнси. Вернее, поняла, но приблизительно, неотчетливо. Потому что у них с Нэнси все по-другому. Мать и Мэй – они сами по себе, у них своя жизнь. А значит, и она сама жить с ними и для них не может.

– Откуда ты знаешь? Всякое может случиться. Никто не застрахован от ошибок. Но мы об этом после поговорим, сейчас едем во «Фрэнни». Мне надо кое-что тебе показать. А потом постараемся дать Мэй и Барбаре еще один шанс, попробуем заставить их взглянуть на то, что они делают, с другой стороны. Потому что вся эта канитель с рецептом – просто полная глупость. – Она поджала губы и нажала на газ. – Глупость, да и только.

Аманда начала было что-то говорить, оправдываться, но Нэнси от нее отмахнулась. Они въезжали на знакомую стоянку, которая уже казалась Аманде немножко чужой. Как бы ни хотелось ей оставить это место в прошлом, она знала: ей будет его не хватать. Что будет дальше, она не знала. Понимала она только одно: легких путей Нэнси ей не предложит.

Нэнси торопливо вышла из машины, подошла к невестке и, внимательно на нее глядя, быстро-быстро, словно заранее отрепетировала, проговорила:

– Почему ты думаешь, что я захочу держать «Фрэнни» без тебя?

Даже если бы Аманда знала, что ей на это ответить, ничего сказать она бы не успела. Нэнси повернулась и, перешагивая через колдобины в старом асфальте, поспешно направилась к ресторану, туда, где, как казалось Аманде, было ее царство. Аманда торопилась за ней по пятам, здоровалась с поварами, кивала официантам. С появлением хозяек все выпрямились, подтянулись, словно не было никакого затишья между ланчем и первыми вечерними посетителями и словно все сейчас заняты ничуть не меньше обычного.

Нэнси решительно прошла через пустую кухню к старым встроенным в заднюю стену неглубоким шкафам. Открыла тот, где хранились банки с солью и специями, сняла все с одной из полок, провела пальцами сзади по голубой крашеной доске и потянула.

Панель отошла. Нэнси достала из щели завернутый в пластиковую пленку листок и протянула его Аманде.

Это была пожелтевшая разлинованная страница, исписанная витиеватым мелким почерком. Аманда вздрогнула – почерк был ей знаком. В руках зашуршал пожелтевший целлофан.

В большую форму для выпечки насыпь муку на высоту первой фаланги. Хорошенько посоли. Добавь молотого перца, пока мука не посереет. Перемешай. Добавь три щедрые щепотки тертого мускатного ореха и щепотку имбиря. Перемешай. Снова добавь перца. В кислое молоко добавь немного давленого чеснока. Маринуй в нем пару часов куски курицы, предварительно обсыпанные простой мукой. Замаринованные куски курицы хорошенько обваляй в смеси муки со специями. Жарь в большом количестве кипящего жира.

Дальше были указаны пропорции: на 6 чашек муки 2 столовые ложки мускатного ореха, 1 столовая ложка имбиря, 1/4 чашки соли и 3 столовые ложки перца.

Потертый листок был весь сплошь покрыт пятнами жира. Ниже, другим почерком, написано слово «маргарин» со знаком вопроса и «мускатный орех» с тремя восклицательными знаками. Аманда как завороженная смотрала на листок. Этот листок убедит Мэй в том, что никакого рецепта в «Мими» Аманда не крала? Так Нэнси думает? Так? Но откуда он тогда у них взялся? И что с ним теперь делать?

Она держит настоящий, подлинный рецепт, записанный собственной рукой Мими. Такой же, как тот, что висит на стене кухни в ресторанчике матери, только не в рамке, а потертый и с парой слов в конце, добавленных кем-то еще. Такой же, но другой.

Нэнси забрала у Аманды рецепт, перевернула и снова протянула его невестке.

– А это ты видела? Все еще сомневаешься? Читай теперь, что написано на обороте.

Не успела Аманда взять листок, как в кухню ворвался Гас, уставился на них, точно впервые видел, заметил рецепт в руках бабушки и быстро-быстро, задыхаясь, заговорил:

– Я вас всюду ищу. Бабушка, я за рецептом пришел. Тебе ведь мама все рассказала?

Нэнси кивнула.

– Мам, мы не знали, что Мэй про тебя наговорила. Если б я знал, я бы сразу… Я бы им еще вчера рецепт показал.

Аманда недоуменно переводила взгляд с сына на свекровь и обратно:

– Ничего не понимаю.

– Я не знала, что рецепт здесь, – объяснила Нэнси. – О нем только Гасу было известно.

Гас грустно улыбнулся:

– Мне дедушка его показал. Очень давно.

– Ладно. Прочти скорей, что там на обороте. – Нэнси ткнула пальцем в листок. – Гас этого тоже не видел.

Аманда медленно взяла страничку и прочитала вслух:

Фрэнни, желаю тебе успеха с «Цыплятами Фрэнни». По-моему, твой муж ни на что не годится, но и с ним тоже желаю тебе счастья. О деньгах, которые я тебе одолжила, не беспокойся. Только ему о них говорить не надо. И деньги, и ресторан твои. Он, как все мужики, захочет там всем распоряжаться. Но он в делах ничего не смыслит. Разбирайтесь с ним во всем без меня – я с ним общего языка не найду.

Мими

Внизу, другим почерком, таким же, как слова под рецептом, было написано:

Долг Мими – $1,400. 29 октября 1889

Больше на листке ничего не было. Но теперь Аманда уверена на все сто процентов: рецепт написан самой Мими. А еще ей ясно другое. И это совершенно невозможное «другое» переворачивает все с ног на голову. Оно и есть разгадка их давней вражды.

– Мими одолжила Фрэнни денег. Сумасшедшей она не была. А потом Фрэнни умерла. Понимаете? Раньше Мими.

– Главное, Мими поделилась с Фрэнни своим рецептом. Сама его ей дала, – перебила ее Нэнси. – Вот и покажи его Сабрине. И все проблемы сразу решатся. И никто больше тебя ни в чем подозревать не станет.

Аманда вертела листок в руках.

– Ну и что? Что это меняет? Почему наши цыплята раньше были другого вкуса, а теперь вдруг стали такие же, как в «Мими»?

– Потому что я про рецепт не знала, – объяснила Нэнси. – Когда Фрэнк – мой Фрэнк – погиб, осталась огромная банка со специями. Что там намешано, я не знала, ни про состав, ни о пропорциях. Бросала в муку на глаз, сколько придется. Потом и смесь со специями кончилась. Новую сделать я не могла. Про мускатный орех догадалась, но про остальное никакого понятия не имела. То одно пробовала, то другое, и всегда невпопад. Однажды корицу добавила, в другой раз сухой укроп. Курицу с укропом в рот было взять невозможно. Потому и вкус все время был разный.

Все это дела особенно не проясняло.

– Но где?..

– В пятницу, помнишь, тебя судьи сначала про лепешки спросили, а ты потом им говорила, что цыплята у нас всегда одинаковые, и Тони Рассел перед камерой разворчался, что вкус теперь стал не тот. Гас тогда оказался рядом. Он стал шутить, что Тони рецепт никогда не найдет. а я и догадалась, что Гасу про рецепт известно.

– Да кто же знал, что у бабушки нет рецепта? – принялся оправдываться Гас. – Я думал, он для нее как таблица умножения. А как я понял, сразу ей показал, и по нему мы вместе приготовили цыплят на субботнюю дегустацию.

– Так и получилось, что цыплята в субботу были не такие, как раньше, – добавила Нэнси. – Мой Фрэнк по старинному рецепту готовил. С тех пор как Фрэнни умерла, им здесь все время пользовались. А Фрэнк, царство ему небесное, любил надо мной подшутить. Решил, что ребенку секреты доверить можно, а мне нельзя. Да и не думал он, что с ним может что-то случиться. Думал, вечно жить будет.

Получается, рецепт все время у них оставался. Аманда не сводила глаз с листка бумаги.

– И что, когда вы с Гасом цыплят на субботу жарили, думали, разницы никто не заметит?

– Я думала, это рецепт самой Фрэнни. Пока готовили, я на другую сторону даже не посмотрела. А потом уже поздно было. А может, и не подумала. В конце концов, одни жареные цыплята или другие – какая, в сущности, разница? Да и потом, я с этими специями и маринадом столько лет химичила, а заметил один Тони Рассел. – Нэнси вздохнула. – «Войны» твои здесь не для того, чтобы лучшую курицу выбрать – они здесь, чтоб наши раны расковырять и выставить всем на потеху. Надо было мне, старой, сразу про это подумать, а я только на руку им сыграла. Ты уж меня прости.

Гас смотрел то на бабушку, то на маму, и лицо у него постепенно все больше вытягивалось.

– Но мы же все равно можем Сабрине рецепт показать? И тете Мэй. И вообще всем. Сабрина-то всем говорила, что, наверное, его мама в «Мими» украла. Вот мы всем доказательство и предъявим, что мама не виновата.

– Мне кажется, мой милый, дело гораздо сложнее. – Аманда осторожно положила листок на стол и показала на последнюю строчку. «Долг Мими – $1,400. 29 октября 1889».

Гас спросил:

– Думаешь, Фрэнни долг Мими не отдала?

– Думаю, не отдала. Думаю, как раз с этого все и началось. Думаю, Мими поделилась с Фрэнни своим рецептом. Наверное, это был семейный рецепт, и она решила, что, раз рецепт семейный, значит, пусть он будет у них обеих. Потом оба ресторанчика существовали в городе бок о бок. Поездов много, на шахте и на фабрике народу не счесть – посетителей и у Фрэнни, и у Мими было хоть отбавляй. И никакой вражды между ними не было. а история про враждующих сестер – это все сказки.

А когда Фрэнни умерла, все пошло наперекосяк. Кто теперь должен был долг отдавать? Ее муж? Может, Мими его так не любила, что и говорить ему про долг не стала. Или из гордости не захотела. Потом умерла Мими. Она ведь тоже умерла молодой. А потом, поколение за поколением, семья Фрэнни богатела, а семья Мими беднела. Вот вам и вся история.

Поколение за поколением – сначала дочери Мими, за ней бабушка Барбары, мать Барбары, а там и сама Барбара – сидя по уши в долгах и едва сводя концы с концами, таили обиду, винили потомков Фрэнни, банк и весь Меринак. Когда Аманда была маленькая, а Барбара только начала хозяйничать в «Мими», в их городке всем заправлял клан Погочиелло.

Все это происходило на глазах у Нэнси. Нэнси обо всем знала еще до того, как начались их нынешние склоки, до дегустации цыплят, до того, как Мэй обвинила Аманду в краже, а она, Аманда, на весь мир рассказала о доме Барбары.

Нэнси все знала, а ей не сказала. Никому ничего не сказала.

– Надо было мне раньше тебе рассказать, – потупилась Нэнси. – Как только я листок с рецептом перевернула, меня совсем совесть замучила, честное слово. Но уж больно мне не хотелось верить, что они с долгом не расплатились. Хотелось верить, что деньги отдали, что весь раздор идет из «Мими», что Барбара без всяких оснований злится. – Она тяжело вздохнула. – А хуже всего, что мой Фрэнк про долг наверняка знал. Или хотя бы догадывался.

Аманда от комментариев воздержалась. Нэнси и так несладко. Бывает, тебя люди обманывают, а бывает, ты сам себя обманываешь. Неизвестно, от чего труднее. Она подошла к свекрови и обхватила ее за плечи.

Гас оторопело смотрел на них обеих:

– Получается… Получается, дед с отцом знали и молчали. Тысяча четыреста долларов! Сейчас-то это не слишком много, но тогда… Это же была целая куча денег! Вы вправду думаете, они знали, что Фрэнни начала с помощью Мими, и ничего никогда не предприняли?

Нэнси понуро ответила:

– Не хочется этому верить, но ничего не поделаешь – верю.

– Послушай, что им было известно, мы никогда не узнаем, – мягко возразила Аманда. – Мне только одно ясно: после «Кулинарных войн» на каждого из нас легла какая-то тень, у каждого какая-то червоточина обнаружилась.

У каждого? а Мэй? Как всегда исключение? Но тут Аманда вспомнила лицо сестры, когда во время их скандала у матери во дворе сестра увидела Джея. Аманда прижала к себе и Нэнси, и Гаса и прошептала сыну:

– Кроме тебя, сынок. Только у тебя одного нет никаких секретов.

Ответить Гас не успел – Нэнси его перебила:

– Я всем этим сыта по горло. – Она протянула Аманде листок Мими. – Бери, он твой – тебе и решать, что с ним теперь делать.

Мэй

Весь дом за день не вычистишь, особенно если половина твоих помощников после полудня уйдет на работу. Мэй и Сабрина эту проблему решили так: надо сосредоточиться на какой-то одной комнате. Гостиная, или, как Мэй с матерью всегда ее называли, задняя комната, подходила для шоу лучше всего. Здесь родились щенки, здесь зрители хотели увидеть магические перемены. Вокруг Мэй все, кто только мог, мыли полы, окна и стены. Сама она по всему дому собрала более или менее приличную мебель, даже вместе с Кеннетом, Джеем и Патриком притащила диван из кофейни. В школьные годы они с Кеннетом, попивая где-нибудь за углом пивко и покуривая сигаретку, катались бы от смеха, если б увидели, как четверо силачей пыхтят и ковыляют по улице с этаким мастодонтом. Диван потом обратно придется переносить, но тот, что у Барбары, свой век давно отжил, а без дивана не обойтись – Сабрина планирует сегодня же отснять убранную и благоустроенную комнату.

Пока, следуя указанию ведущей, Мэй раскладывала на газоне перед домом все, что потребуется в гостиной, Джей уговорил сынишку и дочку поехать с Джессой в мотель искупаться там в бассейне и поспать. В пустой гостиной камеры тщательно установили так, чтобы остатки мусора не попали в кадр. Туда Фрэнки, Кеннет и Энди вносили предмет за предметом. Мэй ими руководила и при этом подробно объясняла зрителям на Фейсбуке, как выбирает для каждого предмета нужное место.

– Здесь нет и не может быть никаких дизайнерских решений, все зависит от того, как будут использовать комнату Барбара, Эйда и Пэтчес со щенками, – проговорила Мэй в камеру и положила на журнальный столик маленькую корзинку с пультом для телевизора и свежие номера популярных журналов People и Us Weekly для Эйды. – Это дом Барбары и Эйды, и у них здесь должно быть все, что нужно им и что любят они, а не то, что нравится мне или вам.

Пауза. В хорошем шоу в прямом эфире нельзя допускать незаконченных предложений и ни в коем случае нельзя тарабанить. Иначе зритель все пропустит мимо ушей. Мэй выждала секунду и продолжила:

– Комната – это не декорация для съемок. Ее устройство зависит от того, что здесь происходит в повседневной жизни. Вот здесь, например, будет место для щенков, здесь они будут играть. Поэтому тут лучше обойтись без ковра, и мы постелили резиновые коврики, а сверху положили газеты. А здесь диван и кресла для мамы и двоюродной бабушки Эйды. Здесь они смогут посидеть и поболтать с гостями. Раньше комната не была разделена на зоны, и маме убирать за щенками было трудно. Теперь, когда это сделано, проблема исчезнет сама собой.

Мэй широко улыбнулась. Пока все идет нормально. Следующую часть она проигрывала в голове с тех пор, как выяснилось, что Сабрина хочет снимать эпизод про уборку. «Блестящий дом», и особенно Лолли, научил ее тому, как важно закончить на правильной ноте. Сейчас настало время сказать то, что для Мэй значит особенно много. Сабрина махнула рукой:

– Перейди к дивану, сядь, прими какую-нибудь интересную позу.

Мэй послушалась и заговорила:

– Нет никаких сомнений, проблем, из-за которых щенки жили у мамы в такой грязи, множество. Мама эти проблемы решает и обязательно решит. Состояние нашего дома – это отражение нашего внутреннего состояния. Если гармония между ними нарушена, значит, настало время перемен. Чем мама становится старше, тем лучше понимает, что именно ей по-настоящему важно. И ей необходимо, чтобы и ее дом стал воплощением этих ценностей. Потому-то жизнь здесь теперь обязательно пойдет по-новому.

Мэй наклонилась вперед, в упор посмотрела в камеру и представила, что смотрит не в ее стеклянный глазок, а в глаза Джея.

– Когда я приехала в мой родной город, когда стала помогать маме, я почувствовала, что время перемен настало и для меня. Если вы видели мою книгу, может быть, помните мою поговорку «в чистом доме и в душе покой». Наверное, я раньше думала, что душевный покой непременно последует за чистым полом и отсутствием пыли. Я ошибалась. Если моей маме надо разобрать и привести в порядок окружающее ее пространство, мне надо разобраться с моим внутренним миром. Я приехала сюда, домой, а дома, как говорится, и стены помогают. Эти родные стены помогают мне понять, что для меня важно. Теперь главное – сделать мою жизнь простой и ясной. Ведь простота и ясность – это мои главные принципы в устройстве любого дома.

Осталась ударная концовка. Мэй мельком глянула на Сабрину. Понимает она, что камеру выключать пока рано? Ведущая кивнула.

– Если вы смотрите на дом моей мамы и узнаете свое жилье, призадумайтесь. Может быть, проблема не в доме, а в какой-то другой части вашей жизни. Если вас окружает хаос, может, не стоит сразу хвататься за швабру? Может, стоит подойти к делу совсем с другой стороны и сначала решить свои внутренние проблемы? «Чистый дом и душевный покой» – это путь, а не пункт назначения. Вы видели нашу семью, видели, как все мы идем этим путем, как устраиваем дом и жизнь для мамы, для бабушки Эйды и даже для собак. Я надеюсь, наш опыт вдохновит вас проделать этот нелегкий путь к чистому дому и душевному покою.

Все. Конец. Она сидела и спокойно улыбалась, давая операторам время выключить камеры. Потом, все еще не меняя позы, спросила Сабрину:

– Ну как?

– Прекрасно. Для «Кулинарных войн» философии многовато, но мне очень понравилось. Мы, конечно, продолжим снимать, и тебе надо будет еще сделать сцену с Барбарой, привести ее посмотреть на чистую комнату. Но то, что мы записали, – отличная вставка.

Теперь Сабрина довольна и на время оставит ее в покое. Пора срочно найти Джея. С ним необходимо поговорить. Только вот будет ли он ее слушать? Времени ждать и строить планы нет – надо ловить момент, пока камеры от нее отвлеклись. Мэй встала и вышла на веранду. Там Энди, Кеннет и Фрэнки. И Джей вместе с ними – убирает в карман телефон.

– Тетя Мэй, ты все классно сказала, – восхитилась Фрэнки. Мэй улыбнулась.

– Мы с твоей мамой во всем разберемся.

Злость на Аманду у нее не прошла. Но ведь сестра еще не знает ни о болезни матери, ни о том, что у них есть проблемы поважнее победы в «Кулинарных войнах». Она схватила Джея за локоть, заглянула ему в глаза, будто спрашивая у него разрешения. Он повернулся и пошел за ней.

– Простите, ребята, мы друг другу еще и пары слов не сказали.

Мэй торопливо тянула его на тропинку, туда, к реке, к старому тополю. Как только они отошли подальше, она выпалила на одном дыхании:

– Прости меня, я знаю, мне надо тебе все объяснить, я не могла, они все время снимали. Спасибо, что ты был там с нами, честное слово, спасибо.

Какое-то время Джей молчал. Она отпустила его локоть, надеясь на ответное прикосновение, скользнула рукой к его руке. Не надо бояться, что он готов ее бросить. Не надо защищаться от боли, которую он может ей причинить. а он рассеял ее страхи: взял за руку, нежно сжал пальцы, и Мэй обрадовалась простой возможности сказать ему то, о чем столько думала.

– Говоришь, хотела объяснить? Можешь начать с того, что это за странный «пригород Канзас-Сити». – Джей искоса посмотрел на нее. – Крошечный городишко в часе езды трудно назвать пригородом.

Мэй закусила губу и почувствовала, что краснеет.

– Ты попал в самую точку. Мой дом здесь. Знаешь, как было трудно после нашего Меринака оказаться в Нью-Йорке. И даже в Далласе, когда я поехала туда учиться. Что и как сказать, как себя вести, как одеваться – мне все было в новинку. Все это знали и умели, а я – нет. Вот я и выучилась притворяться, играть на публику, историю себе тогда придумала. И все это стало моей маской. Маска ко мне приросла задолго до нашей встречи. Мне ее было уже никак не снять.

– Мэй, мне всегда было все равно, откуда ты родом. Даже если бы я знал, это никакого значения не имело бы.

Они почти дошли до поваленного тополя. Мэй остановилась и встала к мужу лицом.

– Может быть, и не имело. Но у меня был готовый сценарий. Я к нему привыкла. Я всем рассказывала, что мама содержит ресторанчик в пригороде Канзас-Сити. Понимаешь, мне казалось, все это постоянно повсюду меня преследует: и цыплята, и мать, и ее дом. Даже вечные шуточки – «Ты больше не в Канзасе!» – и те меня до смерти доставали.

Джей ее обогнал и шел впереди.

– Значит, ты наврала? – снова спросил он не оборачиваясь.

– Я не наврала – просто немного приукрасила. Я понимаю, почему ты говоришь, что это вранье. Я теперь и сама на все смотрю другими глазами. Но как тебе объяснить, что я тогда не могла иначе? Прости меня за это, пожалуйста. Прости.

– Я понимаю. Кажется, понимаю. А тут еще и твоя мама… Понятно теперь, почему ты про нее не рассказывала. Хотя мне-то могла бы… У меня самого родители необразцовые.

Большого сходства между прошлым Джея и своим Мэй и сейчас не видит. Если не вникать в подробности, детство Джея было куда более нормальным. Да только он все равно прав. В детстве им обоим не на кого было положиться. Знать-то она это знала, а вот видеть, как сильно это их связывало, не видела – только сейчас поняла.

Джей обернулся:

– Это все? Какие еще меня ждут сюрпризы? Есть еще что-нибудь, кроме нашего счастливого будущего владельцев пяти собак?

Мэй бросила на него быстрый взгляд. Он улыбался. Слава богу, Джей шутит. А если шутит о собаках, может, и в остальном найдет что-то смешное. Но ведь у нее есть и еще один «сюрприз». Ее «экзотические танцы у шеста». Хотя Сабрина о них пока не заикалась, она все знает. В любую минуту может пустить в дело и этот козырь. И вообще, зачем молчать? Мэй напомнила себе, что стыдиться ей нечего и упрекать себя не в чем: она так на образование себе зарабатывала.

Но признаться в том, что танцевала в стриптизе, язык у нее все равно не поворачивался.

Глаза Джея становились все напряженней, и искорки смеха в них потухли. Или лучше все-таки промолчать? Он ветвь мира протягивает – так незачем ей ворошить прошлое. А может, про «это» на потом отложить? Нет, лучше уж все сразу выложить.

– Я тебе раньше не говорила: чтобы платить за университет, я работала в одном месте… в клубе для джентльменов «Желтая роза».

Джей понял не сразу, но, когда понял, глаза у него округлились:

– Работала?

– Танцевала. На сцене.

Надо ему все объяснить. Надо, чтоб он ей поверил:

– Я только танцевала. И больше ничего.

Она начала говорить и точно наяву увидела залитые слепящим светом гримерные, свою сумку с аккуратно сложенными блестящими костюмами, девушек, вместе с которыми выходила на сцену. Были и такие, которые не только танцевали, но большинство, как Мэй, зарабатывали чем могли, но со сцены не спускались.

Джей не шевелился и молчал. Поди пойми, чего от него теперь ждать? Все это было так давно. Они тогда даже знакомы не были. Но все-таки… Если бы ее эти подвиги не смущали, она бы и их в свое рабочее резюме включала. Мэй виновато улыбнулась:

– Это же так давно было.

Уголки губ Джея дрогнули, и она вдруг заметила, что он с трудом сдерживается от смеха. На секунду обиделась: она ему о важном рассказывает, а он насмехается? Но тут что-то и у нее прояснилось. Джей рассмеялся в голос. И вот они уже оба хохочут до слез.

– Звучит соблазнительно. Я бы посмотрел, – наконец смог выговорить Джей. – Надеюсь, ты еще не все свои старые па забыла.

Она легонько его толкнула. А потом, осмелев, взяла за руку и потянула дальше, вниз по тропинке. Дошли до тополя. Джей сел на поваленный толстый ствол. Мэй опустилась рядом.

– Мы с Амандой всегда здесь в детстве играли.

– Может, еще поиграете, когда вам надоест переругиваться через съемочную площадку.

Мэй вздохнула:

– Да уж… мы обе слегка… погорячились. Окей, признаю, не слегка. Мы с ней здорово погорячились. Понимаешь, как-то все само получилось. Она что-то сказала – я что-то сказала, я что-то сделала – она что-то сделала. А маме деньги сильно нужны. Это серьезно. У нее ипотека не выплачена, и я об этом не знала. И еще у нее, скорее всего, болезнь Паркинсона. И… – Мэй положила руки на колени и уставилась перед собой в землю. – Мать боится. Беспокоится о том, что будет с «Мими», с ней самой, со мной. Джей, я ей нужна. а она нужна мне. И оказывается, этот городишко мне тоже нужен. Поэтому утром на съемках я и сказала, что остаюсь. Но я не уверена… Я даже не знаю, что я имела в виду… Я только знаю, что не могу просто сбежать. Снова сбежать.

Как трудно говорить о самом главном! Куда труднее, чем признаться в прошлых ошибках.

Еще минуту назад они были близки, а теперь их близость она, кажется, собственными руками разрушает. А что делать? Без этого никакой внутренней «генеральной уборки» у нее не получится. С этим вопросом, самым главным вопросом, тоже нужно в конце концов разобраться. Хватит с них секретов друг от друга. Разбираться надо вместе с Джеем, чего бы это им ни стоило.

Чего бы ни стоило? Но стоить-то оно может ей очень дорого. Джей молчит. Его молчание затянулось. До нее не дотрагивается, а сама Мэй даже взглянуть на него боится. Прошлая Мэй заявила бы решительным голосом, что ей безразлично, что он по этому поводу думает или чего хочет. А уж безразлично ей или нет – это другое дело. Прежняя Мэй ни за что не открыла бы ему свои самые уязвимые места. Правда, толку от этого никогда особого не было.

– Джей, мне тебя не хватает. Мне не хватает нас. Помнишь, как мы вместе смеялись, как в трудную минуту подставляли друг другу плечо? Мне ужасно хочется, чтоб мы опять стали такими, как раньше. И хочется стать опорой для мамы. А надежная опора ей скоро будет ох как нужна. Но как это сделать, я не знаю. Я теперь даже не знаю, чего ты хочешь. а я вот о чем думаю, – она глотнула воздуха и рискнула поднять на него глаза, но Джей смотрел в землю. – Помнишь, ты говорил, что хочешь все бросить, хочешь, чтобы мы могли целый год путешествовать? Вот я и подумала… Может, нам здесь провести год? Или больше… И путешествовать мы тоже поедем, только я сначала должна знать, что происходит с маминым здоровьем. Я серьезно. Ты все, что хочешь, можешь здесь делать: и с детьми вместе быть, и медитировать. Подумай, это же твоя мечта и есть. Это твой план – надо только хорошенько присмотреться. Вот река, поваленный тополь, новая поросль. Здесь так спокойно, так тихо. Здесь слышно, как падает старое дерево.

Джей посмотрел на нее с сомнением и иронией.

– Ну, падает твое дерево. А кто, кроме тебя, его слышит?

Похоже, ее пламенная речь не вызывает у него ответного энтузиазма. если он откажется, что она будет делать? Прошлой ночью, слушая мать в доме, где столько поколений женщин остались без поддержки мужей, она надеялась, что ее Джей другой. Она всегда чувствовала его плечо. Но вдруг это она оставляет его без поддержки? Двадцать четыре часа назад он даже не подозревал о существовании Меринака. А сейчас она умоляет его все бросить, послать к черту его жизнь – пусть ему ненавистную, но зато его – и переехать сюда. И все ради нее. Наверное, она сошла с ума.

– В Сент-Луисе в аэропорту один тип на контроле посмотрел в мои водительские права и принялся отпускать шуточки про тюрбаны.

– То был Сент-Луис, – она на него взглянула, и он криво усмехался. – Меринак не Сент-Луис. Хуже.

– Мэй, – он притянул ее к себе. – Мне тоже тебя не хватает. Уже очень-очень давно. Я люблю твою энергию, люблю то, как страстно ты добиваешься своей цели, как меня вперед подталкиваешь. Но когда я тебе говорил, что мне твои цели чужды, ты меня вообще не слышала. Как шла всегда напролом, так и продолжала идти.

– Но теперь-то я услышала! Я теперь тебя не просто слышу – я тебя понимаю. Ты был прав. Важно то, что здесь и сейчас, то, что перед глазами. А перед глазами у нас – мама. И «Мими». А не Инстаграм и даже не «Кулинарные войны». Надо сначала научиться жить на все сто, и уж тогда, может, найдется, чем с подписчиками и фанатами поделиться. Пора жить не виртуальной, а нормальной, земной жизнью. Это я теперь понимаю.

– То, о чем ты, Мэй, говоришь, перед глазами у тебя, а не у меня. Ты у нас как паровоз. Летишь вперед, а я у тебя прицепной вагон и направления не выбираю.

Это было совсем не то, что Мэй надеялась услышать. Она схватила его за руки:

– Что ты говоришь? Это ты помог направление выбрать! Как ты не понимаешь, это та передышка, о которой ты сам говорил. Помнишь? «Сделаем передышку, поймем, кто мы, что нам важно и что нам от жизни нужно». Нам с тобой, Мэдисон, Райдеру. Где-то на новом месте. Мне тоже теперь не внешняя простота нужна, а та, которую ты, Джей, ищешь. Нам с тобой одно и то же нужно.

Он глубоко вздохнул и огляделся. Для Мэй все здесь было прекрасно: свежая весенняя зелень, медленная илистая река, жужжание насекомых над водой. А что, если Джей ничего этого не видит?

Где-то у них над головами в тишине встревоженно свистнула птица, из кустов ей откликнулась другая.

Наконец Джей проговорил:

– Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы мы были вместе: ты, я, дети. Но я не уверен, что хочу этого. – Он похлопал ладонью по стволу тополя.

Осторожно, словно ступив на сухую ветку поваленного дерева, Мэй сказала:

– Я и сама не уверена, что хочу именно этого. Но моя мама, кажется, очень больна. А ведь есть еще и тетя Эйда, и «Мими». Может быть, надо сначала остаться, а потом получится, что это то, что нам нужно. Но я не хочу оставаться здесь без тебя.

Джей молчал и по-прежнему смотрел в сторону. Она все еще крепко держала его за руки. Отпустить? Уйти? Дать ему подумать одному? Мэй медленно разжимала пальцы. Вот-вот она его отпустит, вот-вот ее руки упадут, а с ними вместе и ее сердце. Оборвется и разорвется, не в силах больше вынести ее смятения. Но в эту секунду Джей обхватил ее, прижал к себе, а она прильнула к нему, обняла и заплакала, а он прижал ее еще крепче, и их царапали какие-то колючие ветки, и это не имело совершенно никакого значения. Она села к нему на колени, уткнулась в него лицом, почувствовала знакомое колючее прикосновение его небритой щеки.

– Мэй, давай просто останемся здесь ненадолго, а там будет видно. Никаких планов строить пока не будем, не станем никакие цели и задачи ставить. Давай просто будем жить, как живется.

Мэй без планов – это не Мэй. Она-то себя как облупленную знает. Разве сможет она так жить?

– Я попробую. – Она отклонила назад голову, чтобы на него посмотреть, и он покрыл ее лицо тысячью нежных поцелуев. Наконец нашел губы и долго не мог от них оторваться.

Когда она открыла глаза, Джей улыбался:

– Разве я тебя не знаю? Все равно будешь строить планы. Только ты уж постарайся, разрабатывай сразу несколько вариантов. И чтоб для меня в них нашлось местечко.

Слова застряли у Мэй в горле. Она старалась что-то сказать, но только судорожно всхлипывала. Больше всего она боялась сейчас увидеть на тропинке Сабрину с ее камерами. Мэй отчаянно закивала, высвободилась немного из его рук и вытерла свое зареванное лицо о его рубашку.

Джей рассмеялся, выпустил ее, и все еще сквозь слезы она рассмеялась вместе с ним.

Никакого ответа она не получила, никакой определенности у нее не прибавилось, планы по-прежнему можно было строить только на песке. Но это вдруг стало неважно, потому что у нее возникла уверенность: ей есть на кого опереться. Они поднялись, принялись отряхиваться, и в этот момент зазвонил ее телефон.

– Я только посмотрю, кто это. Вдруг Джесса звонит. – Мэй вынула телефон из кармана и глянула на экран. Этого ей только не хватало! – Лолли. Не буду ей отвечать.

Но Джей ее остановил:

– Почему? Интересно, что ей от тебя надо.

– Ответить? Прямо сейчас?

– Конечно, сейчас. Отвечай.

Мэй скользнула пальцем по экрану и, взглянув на мужа, включила громкую связь.

– Лолли? Привет. Какие новости?

– Только что видела твой прямой эфир на Фейсбуке. Прекрасная работа, безукоризненная. Поздравляю! И ситуация такая трудная. Тебе, наверное, с мамой и со всем остальным нелегко пришлось. Но ты отлично справилась.

Пусть Джей увидит, что на мнение Лолли ей теперь наплевать. Гостиная Барбары – не интерьер из программы «Блестящего дома». В доме надо жить, а не делать из него дизайнерскую декорацию. Это, собственно, и было главное, что она хотела сказать своим зрителям.

– Спасибо, Лолли. Мне очень приятно.

В воздухе повис невысказанный вопрос. А звонишь-то ты зачем? Мэй даже не была уверена, что ей хочется знать на него ответ.

– Ты добралась до самой сути того, что такое дом, что он для людей значит. И я подумала, ты можешь сделать это у нас в «Блестящем». Копнуть поглубже, связать дом с судьбами, с характерами. Показать, что людям надо от их жилища.

Людям надо, чтоб их не выставляли напоказ на экранах телевизоров. С Барбарой все обойдется. О ее проблемах и без «Войн» все знали. Так что ее жизнь особенно не изменится. К тому же у нее других трудностей хоть отбавляй. А сколько людей от подобных публичных откровений никогда не оправятся?!

А Лолли все трещала:

– Я поговорила с Меган и с Кристиной. Они обе согласны: лучше тебя на роль совместной ведущей никого нет. Мы разных кандидатов попробовали – ты единственная идеально подходишь. Что ты думаешь? Согласна?

И, конечно, никаких извинений. Ни оправданий, ни объяснений. Им даже не приходит в голову, что она может от них извинений потребовать. Думают, она сейчас обеими руками ухватится за возможность вернуться в знаменитое шоу, чтобы продолжать делать себе имя.

На реакции Джея можно даже не сосредотачиваться – и так все понятно.

– Спасибо, Лолли, очень приятно это слышать. Но у меня другие планы на будущее. – Мэй мысленно хихикнула. Пусть Лолли думает, что ее «другие планы» – это «Кулинарные войны». Они, скорее всего, потому и позвонили так спешно, что решили ее перехватить. Видно, у ее прямого эфира на Фейсбуке высокий зрительский рейтинг. Только ни Лолли, ни Сабрина одного не видят: эпизод удался потому, что все сказанное ею самой пережито, все в нем правда и Мэй эту правду сама выстрадала; удался потому, что она никого на посмешище не выставляла, ничьи потаенные раны не бередила. А сокровенное нельзя тиражировать, таская из программы в программу. Нельзя. Хватит с нее всего этого.

А вот заставить Лолли немножко подергаться она совсем не против. Лолли принялась было убеждать, уговаривать, но Мэй ее оборвала:

– Лолли, извини. Я сейчас занята. Мне пора идти. Всего доброго. Передавай привет Меган и Кристине. Созвонимся попозже.

Она щелкнула по красной кнопке внизу экрана, сунула телефон в карман и, не сдержавшись, просияла.

– Кажется, эфир у меня и вправду получился хороший, – довольно сказала она Джею и быстро зашагала вперед по тропинке.

Он ее догнал:

– Очень хороший. У тебя все получается здорово. А главное – совершенно естественно. Ты что, действительно им отказала? Или просто хочешь их переиграть?

– Действительно. Мне до смерти все это надоело. В этих шоу нет ничего человеческого, ничего настоящего. Может, и вернусь к этому когда-нибудь после, когда мне будет что людям сказать.

Что правда, то правда: Мэй вполне готова представить себя на экране. Но только если сможет с новыми зрителями по-новому говорить о том, что в жизни по-настоящему важно. А браться за старое? Нет уж, увольте.

Ей вдруг стало легко-легко, как будто пузырьки шампанского поднимали ее куда-то вверх. Похоже, им с Джеем срочно нужна бутылка игристого. За что пить, пока непонятно, но шампанское просто необходимо. А еще им нужно побольше бейсбольных перчаток – на всю семью. Она посмотрела на Джея и снова заволновалась. Вдруг она неверно его понимает?

– Ой, подожди. Мне надо было сначала тебя спросить? Я думала…

Он улыбнулся:

– Нет. Я совсем не это имел в виду. Просто тебе всегда этого хотелось. Быть телеведущей вместе с Лолли в «Блестящем доме». Своего собственного шоу хотелось.

– Хотелось, – согласилась Мэй. Их глаза встретились, она наклонилась вперед и быстро его поцеловала. Он обязательно должен знать, что ей хотелось именно этого. – Конечно, именно этого мне и хотелось. Но я ошибалась. – И, развернувшись, она побежала от реки к дому.

Аманда

А дальше-то что произойдет? Пока они въезжали на стоянку, Аманда представила себе не меньше десятка сценариев, один другого хуже.

Наверное, она ошиблась. Наверное, надо было послать Нэнси и Гаса. Пусть бы рецепт Сабрине они показали. Ведущей до старых долгов дела нет. Если правильно разговор повести, скорее всего, она листок даже не перевернет. Семейный рецепт, один и тот же, одной рукой записан – никаких проблем. «Кулинарные войны» закруглятся и уедут, а они потом сами во всем между собой разберутся. После того как огласят победителя. Когда «Фрэнни» получит деньги. Или когда деньги больше не будут так нужны в «Мими». Аманде уже надоело гадать, на кого «Войны» высыпят свой золотой дождь. К тому же Нэнси выяснила, что счастливому обладателю приза придется в игольное ушко пролезть, чтобы с налогами расплатиться.

Но как быть с Мэй? Сказать Мэй про находку – значит, усложнить дело. Реакцию Мэй Аманда представить себе не могла, но ничего хорошего от сестры не ожидала. Видно, Аманда и сама любит, чтобы все было у нее под контролем. Только для нее держать ситуацию под контролем значит все оставлять по-старому.

Нет, жить по-старому она больше не хочет. Она готова сжечь все мосты.

И все-таки… Аманда размышляла о том, как прозвучит ее развернутое сообщение и что за ним последует: Барбара орет на Нэнси так же, как они с Мэй орали друг на друга; Гас слышит, как Барбара осыпает оскорблениями его отца и деда; народ шушукается о том, что Нэнси, а может быть, и Аманда тоже, всегда знала о долге; никто не слушает никаких объяснений; все считают объяснения отговорками; и все это подливает масла в огонь «Кулинарным войнам». Одной ей в этом не разобраться. Кто-то ей должен помочь. Но сделать это может только один человек.

– Подождите. – С заднего сиденья Аманда наклонилась вперед, высунувшись между Гасом и Нэнси. – Надо сначала понять, как я все это расскажу Мэй.

Ее план Нэнси и Гас поняли сразу же, но как его осуществить, ни сын, ни свекровь не представляли. В конце концов Аманда решила действовать самым простым способом. Сын со свекровью разыщут Мэй, потом будут отвлекать Сабрину, а она сама…

– Что, будешь сидеть в засаде и караулить тетю Мэй? – съязвил Гас.

– Что-то в этом роде, – серьезно ответила Аманда. – Давай не будем шутить. Давай попробуем что-то предпринять. Вы сейчас пойдете, выясните, где Мэй, пошлете ее сюда ко мне и будете охранять нас от камер. Согласен?

Никакого запасного плана у них не было. Свою маленькую двухдверную машинку Нэнси старательно припарковала боком, правой стороной к дому. Чувствуя себя полной идиоткой, пригнув голову как можно ниже, Аманда переползла на переднее сиденье, выскользнула наружу через дверь на стороне пассажира и распласталась на земле. Возвышаясь над ней, Гас всеми силами делал вид, что, кроме него и Нэнси, в машине никого нет.

– Мама, наверное, приедет попозже. Я прав, бабушка? – кричал он. – Мама, кажется, переодевается.

Аманда ущипнула его за ногу:

– Ты не на сцене. Иди спокойно.

Гас с Нэнси пошли вперед, к дому. Вокруг ни души, но Аманда сидит на корточках за машиной. А вот и Мэй. Возвращается от реки.

И Джей с ней вместе. О черт! Плевать!

– Мэй! – позвала она шепотом. – Мэй!

Мэй остановилась. Джей тоже. Посмотрели вокруг.

– Сюда! – шепчет Аманда. – Сделайте вид, что меня не видите. Сделайте вид, что идете к машине.

Они подошли, и Джей, не меньше Гаса вошедший в роль, принялся внимательно изучать телефонный столб, даже протянул к нему руку и, глядя в противоположную от Аманды сторону, зашептал:

– Рад видеть тебя, Аманда. Давно не встречались.

Аманда всегда была никудышной актрисой, поэтому сразу приступила к делу:

– Мэй! Нам надо поговорить. – Главное – убедить сестру, что дело такое серьезное, что, как бы Мэй ни любила камеры, его лучше бы обсудить не под их прицелом. – У меня есть рецепт Фрэнни. Тебе обязательно надо его увидеть. Мими сама записала его для Фрэнни.

– Что? – Сверху вниз Мэй смотрела прямо на Аманду. Только слепой не заметит – что-то тут происходит. Но если бы кто-нибудь вообще смотрел в их сторону, наверняка бы уже пришел поинтересоваться, что такого необычного Джей нашел на телефонном столбе.

– Смотри, – начала Аманда. – Давай попробуем. Давай я сначала все тебе покажу без Сабрины. А потом ей вместе покажем. Здесь никаких секретов. Я просто думаю, тебе лучше это раньше мамы увидеть.

Каких только общих секретов от матери у них не было раньше! Секреты, чтобы ее обмануть, секреты, чтобы ее защитить, и даже изредка, чтобы ее удивить, – настоящие профессиональные заговорщицы.

– Мэй, прошу тебя.

Мэй взяла Джея за руку и сделала пару шагов в сторону. Аманда готова была снова взмолиться, как вдруг сестра всплеснула руками:

– О боже! Я, кажется, потеряла телефон. – Похоже, актерские способности Мэй тоже оставляют желать лучшего. – Джей, по-моему, я где-то его уронила. Пойду поищу. А ты иди. Или нет… – Мэй мысленно прикидывала, где надежнее спрятать Аманду от Барбары. – Передвинь-ка ты лучше машину Нэнси. Она здесь совсем не на месте. Из-за нее грузовикам во двор не въехать.

Глазами она показала Аманде на «Мими». Молодец! Правильно. Только там они сейчас застрахованы от команды «Войн». Только в «Мими» сейчас никто не придет и их не обнаружит.

– Передвинь ее к «Мими», – во весь голос продолжала руководить мужем Мэй. – Телефон я тоже, скорее всего, там оставила.

Джей подошел к машине и вопросительно на нее посмотрел, и Мэй, уже направляясь к калитке, ведущей на веранду ресторанчика, бросила ему через плечо:

– Ключ внутри. У нас здесь машины не запирают.

Джей завел машину и опустил стекло на стороне пассажира:

– Я правильно понял, что я поеду, а ты поползешь под моим прикрытием? В вашем Меринаке интригам конца-краю нет.

Теперь, когда ее план сдвинулся с мертвой точки, Аманда могла позволить себе улыбнуться:

– Интриг у нас даже без «Кулинарных войн» хватает. А ты думал, здесь тишь да гладь?

Джей всегда ей нравился. Она ожидала увидеть нью-йоркского сноба, а познакомились – оказался нормальный парень.

Аманда просочилась за забор и выпрямилась – теперь ее из дома не видно. Мэй ждала на веранде «Мими». Без всяких объяснений рецептом вверх Аманда протянула ей листок в целлофановой обертке.

– Он был во «Фрэнни». Это длинная история. Он был спрятан. Гас показал его Нэнси. Она до этого о рецепте не знала. Но главное не это.

Мэй ахнула. Эти ее ахи Аманде были отлично известны.

– Значит, они его украли. А когда – неважно. Рецепт, Аманда, был украден – и все тут.

Аманда замотала головой:

– Переверни.

Она сидела и ждала, пока сестра молча читала написанное на обороте. Мэй долго не могла оторвать взгляда от слов, написанных мелким витиеватым почерком. Потом подняла глаза на Аманду.

– Они нам должны, – сказала она.

– Я знаю, – кивнула Аманда. – Мэри-Кэт была права.

– И права, и не права, – отозвалась Мэй. – Фрэнни-то умерла первой. Фрэнни умерла, и остался ее муж…

– Я тоже так думаю. Хотя точно сказать, что там произошло, трудно… – она торопилась сказать все как можно быстрей, только бы Мэй не подумала, что она защищает клан Погочиелло. – На сто процентов никто не уверен. Но я вот что думаю. И Нэнси тоже так думает. Они долг никогда не вернули, но о нем знали. По крайней мере, первые Погочиелло знали.

Но дело не в первых Погочиелло. Она должна выложить сестре все, от начала до конца:

– Папаша Фрэнк, мой свекр, он этот листок видел. Это он его Гасу показал, когда Гас еще совсем маленьким был. Так что папаша Фрэнк про долг знал. Скорее всего, знал. Или догадывался.

– Какое, к черту, догадывался! Наверняка знал, – рассердилась Мэй. На ее месте Аманда бы тоже рассердилась. – Значит, Фрэнни и Мими не ссорились, а вражда у Мими была с рестораном, с «Цыплятами Фрэнни».

Мэй вернула Аманде листок и села на скамейку напротив сестры.

– Если бы Фрэнни была жива, – начала Аманда и сразу остановилась. Мэй и без слов понимала, что она хочет сказать. Если бы Фрэнни не умерла, они бы тут от «Кулинарных войн» не скрывались.

Обе сидели, глядя в пол. Не было никакой ссоры между Фрэнни и Мими. То есть они вполне могли иногда ссориться. Мими могла завидовать Фрэнни, потому что та была не одна, потому что у нее был «ее мужик». Пусть даже Мими его не слишком жаловала, и, видимо, не просто так. Или это Фрэнни завидовала Мими и ее независимости.

Так или иначе, сестре завидуешь всегда. Когда у сестры что-то есть, тебе всегда именно этого и не хватает.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – наконец проговорила Мэй.

Аманда вопросительно подняла брови. Прощения, что ли, начнет просить? Услышать сейчас ее извинения было бы очень неплохо. Она и сама готова была начать извиняться, но Мэй вполне может сделать это первой. Для разнообразия. Тем не менее никаких извинений Аманда не услышала. Она услышала, как Мэй плачет. При мысли о том, что все могло бы быть по-другому, у нее самой на глаза навернулись слезы. Но сестра плакала навзрыд, и Аманда, даже не осознавая, что делает, встала со своей скамейки, села рядом с Мэй и крепко ее к себе прижала.

И прежде чем Мэй произнесла первое слово, Аманда поняла, что извинения – это последнее, что было у Мэй на уме.

Мэй

Что за наказание такое! Она же не собиралась плакать. Все вовсе не так плохо. Разве что с Джеем… И вообще… Она всхлипнула, провела рукой по лицу, оставив на нем грязную полосу, с благодарностью взяла протянутую Амандой пачку бумажных салфеток, высморкалась и заморгала, стараясь сдержать слезы.

Как хорошо, что Аманда рядом. Даже просто от ее присутствия становится легче. До чего же Мэй надоела выросшая между ними стена! Не пора ли от нее избавиться? Если Мими и Фрэнни оставались друзьями, если Мими помогала Фрэнни… Она дотронулась до руки Аманды. От того, что она сейчас скажет, легче им обеим не будет, и никаких осторожных слов для этого не существует. Но, может, Аманда все-таки поймет, что Мэй вовсе не хочет добавить последнюю каплю к и без того не на шутку разгоревшейся склоке?

Мэй тяжело вздохнула, повернулась к сестре и выдавила из себя:

– Врач матери сказал ей, что у нее, судя по всему, ранняя стадия болезни Паркинсона.

В глубине души Мэй все еще не хочет этому верить. Надо бы сначала поговорить с врачом. Но вчера ночью она пару часов рыскала в интернете, старательно выискивая более оптимистические объяснения. Увы, Гугл практически убедил ее в том, что врач прав, что никакой ошибки нет.

Взгляды сестер встретились, и разделявшая их стена рухнула. Но за ней оказалась совсем не та Аманда, какую Мэй представляла себе все эти годы. В глазах Аманды промелькнул испуг, но его тут же сменил тот стальной блеск, который Мэй часто замечала, глядя на себя в зеркало. Прежде она у сестры этого блеска не видела. Наверно, Аманда его хорошо скрывала. Но теперь ясно: ее внутренняя сила ничуть не меньше, чем у всех женщин в роду Мор.

Аманда убрала руку с плеча сестры.

– Мама больна? Паркинсоном?

Мэй кивнула:

– Я же пыталась тебе это сказать. Утром в доме. – Она хорошо помнит, как в тот момент у нее сдали нервы, и прежнее напряжение невольно зазвенело в ее словах. – Но ты даже слушать меня не хотела.

Аманда встала и, сунув руки в карманы, принялась ходить из угла в угол:

– Я тебя не хотела слушать, потому что ты, Мэй, на меня орала. Ты ничего мне сказать не пыталась – ты меня обвиняла.

Мэй понимала, в Аманде сейчас говорит не злость на нее, а мучительная тревога за Барбару, но она все равно не сдержалась. В конце концов, это из-за Аманды они с матерью целый день по локоть в ледяной воде размораживали цыплят. Сегодняшний переполох с уборкой тоже Аманда устроила. И не Аманда ли все названия коктейлей придумала – издевалась над ней с самого ее приезда. А кто рассказал Сабрине, чем Мэй на университет зарабатывала? Тоже Аманда. Уж она не говорит, что сестрица все правила «Мими» нарушила. Какими бы бессмысленными они ни оказались, какими бы несправедливыми их Мэй ни считала. И как бы ни ошибалась мать в том, надо или не надо что-то менять в «Мими».

– Ты что, не понимаешь, ты сказала маме, что ты ее ненавидишь?! – Сдерживаясь изо всех сил, Мэй вцепилась в скамейку. Пальцы у нее онемели, и в ладони впились все до единой зазубрины старой деревяшки. – Она из-за тебя плакала, мне было ее не утешить. Всегда с тобой так: убежишь, а мать у меня на руках оставишь. Я больше так не могу. Ты не имеешь права так к ней относиться!

– Кто бы говорил, Мэй? Ты сюда шесть лет носа не показывала. Шесть лет! А я сижу здесь и гниль из ее холодильника вычищать регулярно езжу. Так что на чьих мать руках – это еще вопрос.

– Может, ты регулярно и ездишь, да только мать с тобой ничем не делится, а самой тебе про ее здоровье подумать, повнимательнее на нее посмотреть в голову не приходит. Что с ней что-то не так, даже слепой увидит! Сама она это знает, Эйда знает, а тебе не до того. Ты сюда только для галочки ездишь, а сама душой и телом во «Фрэнни».

– Потому что во «Фрэнни» все по-человечески. Во «Фрэнни» все люди нормальные. А если ты сама не заметила, я тебе большой секрет открою: когда я здесь, мать или рассказывает мне, какое я чудовище, или вовсе меня отсюда гонит.

От гнева Аманда чуть ли кулаки не сжимала, а у Мэй руки чесались еще раз скинуть ее со ступенек веранды. Оглохла она, что ли? Не слышит, что речь о болезни матери, а не о ее обидах?

– Потому что она расстроена. Потому что ты сбежала во «Фрэнни». Тебе это было необходимо, но ей-то ты сделала больно. – Мэй схватила рецепт со стола и сунула его сестре под нос. – Это, Аманда, не ерунда. Никогда ерундой не было. Это то, от чего у матери вся жизнь наперекосяк пошла.

Мэй знала: она несправедлива. Рецепт, деньги – Аманда тут ни при чем. Все равно сестра во многом виновата.

Но и Аманда в долгу не оставалась:

– А ты всему городу рассказала, что я рецепт украла. Думала, я в ответ улыбнусь и согласно головой закиваю? Я знаю, этот листок не ерунда. Иначе зачем бы я с тобой сейчас разговаривала? Показала бы Сабрине, доказала бы ей, что у нас рецепт тоже был – и хватит. Но я-то здесь. Я-то стараюсь все это исправить!

– Не можешь ты ничего исправить. Я же тебе говорила, «Кулинарные войны» в наши жизни влезут и нас друг на друга натравят. Все так и случилось, а ты еще им помогла хорошенько. Ты всю эту неделю для матери в настоящий ад превратила. Цыплят украла, а теперь еще дом, Пэтчес – все это твоих рук дело!

– А ты мою хохлатку на «Мими» закрасила, – Аманда уперла руки в бока. – Вместе с Кеннетом. Так, чтоб и следа от меня здесь не осталось! Закрашивали и надо мной издевались. С этого все началось! Так что это все ты заварила – не я. Ты на все готова была, только бы победить. Явилась сюда. Раскомандовалась. Все ты!

– Не я! – топнула ногой Мэй.

За спиной у Аманды распахнулась задняя дверь «Мими», но закрывать ее никто не собирался. Наконец-то они все друг другу выложат. Мэй в ярости смотрела на Аманду. В ней бурлил гнев, переполнявший ее всю неделю, гнев на все, что сестра сказала и сделала, и за все, чего она не сказала и не сделала.

Трах!

Что-то затрещало – и по «Мими» прокатился грохот. Мэй и Аманда застыли. От следующего раската, еще сильнее первого, задрожали половицы. Что-то огромное свалилось откуда-то сверху, сокрушив собой все на свете. Ветхое строение ресторанчика закачалось. Мэй рванулась в «Мими», Аманда за ней: в кухню, оттуда к прилавку с кассой. Ничего. Но прогрохотало где-то здесь, рядом. Их кто-то подслушивал? Сюда пробрались? Или из машины?

Никого. Но обе двери – и задняя на веранду, и передняя на улицу – распахнуты настежь. Первой за порог вылетела Аманда, остановилась как вкопанная, и Мэй с разбегу врезалась ей в спину. Обе разом вскрикнули:

– Ой!

Щит, повешенный Кеннетом, чтобы закрыть выкрашенную Мэй пятнистую стену, свалился и, разбив горшки с цветами, рухнул на крыльцо, теперь усеянное землей и остатками рассады.

Мэй потянулась достать до места, где висела вывеска, и снова покраснела при виде своей работы и при воспоминании о том, с какой радостью стирала с лица «Мими» Амандину хохлатку. Она дотронулась до стены там, где Кеннет ввинтил петли для щита. Шуруп вырвался из доски, оставив в дереве уродливую рваную дыру. Дыра от петли с другой стороны выглядела еще хуже.

Склонившись над вывеской, Аманда вертела в руках петлю, крюк и все еще болтающуюся между ними короткую цепь.

– Наверное… – она замолчала и, подняв брови, смотрела на сестру. – Наверное, щит слишком тяжелый.

Мэй взяла у нее шуруп длиной в четыре дюйма, посмотрела на него, на вывеску – тяжелая, конечно, но даже она сама вполне сможет поднять, и брови ее тоже поползли вверх:

– Да уж. Для нашей старушки «Мими» тяжеловато.

Волна паники начисто смыла всякое желание продолжать ссору, кажется, и у нее самой, и у Аманды. Мэй села на крыльце, и сестра, опустив вывеску на пол, шагнула на свежеподстриженную траву крошечного дворика и пристроилась рядом с ней.

– А может?.. – Аманда пожала плечами и ласково прислонилась к Мэй.

– Может, – согласилась Мэй и снова взяла ее за руку.

– Прости меня, – сказали они хором и обе расхохотались.

Но Мэй хотела сказать и еще кое-что. Ей больше не хотелось ссориться с Амандой. Хватит с них ссор. Нет ничего легче, чем слово за слово ступить на эту скользкую дорожку: одна сказала, другая ответила, ни та, ни другая не отступили, а там уж само покатилось.

– Кеннет, между прочим, страшно на меня тогда разозлился. И вывеску эту повесил, чтоб хоть как-то спасти ситуацию. Но разнес он меня тогда в пух и прах. Так что ты прости меня за свою хохлатку.

Аманда вздохнула, прижалась к ней еще теснее и попросила:

– Повтори, пожалуйста, еще разок.

– Лучшей вывески для «Мими» никогда не будет. Мне очень-очень жалко, что я закрасила твою курицу.

Естественно, ей жалко. Но отделаться так легко она Аманде не даст:

– Тебе тоже должно быть стыдно. Знаешь, как дорого нам обошлось то, что ты после этого устроила. Мы целый день мороженых цыплят в воде размораживали. У меня до сих пор все руки в цыпках. – В подтверждение Мэй вытянула руки, поняла, что они не так уж и плохо выглядят, и снова их убрала. – Зажить зажили, а чешется до сих пор.

– Конечно, Мэй… – Мэй прекрасно понимала, почему Аманда пристально рассматривает свои сандалии. – Мэй, мне страшно стыдно за это. Честное слово.

– А мне за то, что я им про лепешки сказала, – покаялась Мэй. Хотя до сих пор думала, что с лепешками вышло смешно.

– А зачем ты вообще приехала? Я же тебе говорила, что приезжать не надо.

Мэй пожала плечами. Что-то ей не слишком хочется отвечать на этот вопрос. Ей теперь о своих дурацких грандиозных планах даже вспоминать неловко. Аманда молча ждала ответа, и Мэй наконец отважилась:

– Я приехала, потому что мне очень хотелось получить собственное шоу. Я думала, поучаствую в «Кулинарных войнах», и на телевидении поймут, какой я классный профи. Я думала, хочу, чтоб у меня все как у Сабрины было. Но ведь Сабрина – пустое место. У нее ничего нет.

– Ничегошеньки, – согласилась Аманда и сорвала длинную травинку, ускользнувшую от косилки. – По крайней мере, ничего, что нужно нормальным людям.

Она пристроила травинку между ладоней и попробовала свистнуть. Безрезультатно.

Мэй сорвала другую, выдула заливистую трель и усмехнулась: сейчас Аманда начнет причитать, что у нее все получается лучше. Нет, не все. Это одна видимость.

– Почему всегда так трудно понять, что, собственно, нам нужно?

Вопрос был риторический, но Аманда задумалась. Она посмотрела на козырек крыльца у них над головой. Потом на тень своей хохлатки, по-прежнему проступающую на стене:

– Может быть, потому что рядом с нами никогда не было человека, у которого бы желания исполнялись? Или потому что едва то, чего нам хотелось, оказывалось у нас в доме, так оно тут же становилось хламом. – Аманда попробовала засмеяться, но Мэй видела, она не шутит. – Или потому что наши желания всегда оказываются несбыточными мечтами. Нет, так только со мной происходит. И вообще, о чем ты говоришь? Ты-то, Мэй, всегда получаешь то, чего хочешь. Всегда.

Мэй бросила на сестру быстрый взгляд проверить, не провоцирует ли ее Аманда опять на ссору. Но нет. Она просто говорит, что думает. До сегодняшнего дня Мэй и сама так думала.

– Я получаю то, чего добиваюсь, – медленно проговорила она. – Но это не значит, что я добиваюсь, чего хочу. Я добиваюсь того, чтобы у меня было не как у мамы. Ты, кажется, действуешь по тому же принципу. «Фрэнни», Нэнси, вся семья Фрэнка – совсем не то, что здесь. А мне нужно было учиться, нужно было в Нью-Йорк, нужны были порядок, слава хозяйки дома. Боже! Обхохочешься! Что угодно, только чтоб все не как у матери. Так что обе мы до сих пор под властью ее хаоса.

Аманда вздохнула:

– И что нам теперь делать? Я имею в виду, с матерью?

– Не знаю. Я только знаю, что это серьезно, хотя все еще не хочу в это верить. Думаю, тут в одиночку не справиться. Думаю, нам обеим придется… – Говорить сейчас на эту тему она была не готова и поспешила перевести разговор: – Давай лучше решим, что нам сейчас делать. – Мэй поднялась на ноги, сбегала в «Мими» и вернулась с рецептом. – Это все-таки лучше не терять. Как мы с рецептом Фрэнни поступим?

– Только… Смотри… Сначала давай… – Аманда с трудом подбирала слова. – Мне даже подумать страшно, что мой Фрэнк обо всем знал.

Нельзя сказать, что размышления на эту тему доставляли удовольствие Мэй. Но Фрэнка больше нет. И ломать голову над тем, знал он или не знал, нет никакого смысла.

– Он просто делал, как делали его родители. Понимаешь, одно из двух: или ты идешь за родителями след в след, или сломя голову от них бежишь. Третьего не дано.

– Не родители, а только отец, – твердо возразила Аманда. – Нэнси ничего известно не было. А сейчас она старается матери помочь. С домом.

Все, с чем скоро придется помогать матери, теперь тяжелым грузом легло на их плечи. Хорошо бы про Нэнси Аманда была права. Мэй тоже хотелось видеть в Нэнси опору.

– Кажется, я вернусь домой, – сказала она, и Аманда подпрыгнула от неожиданности.

– Ты шутишь?

– Нет, я серьезно. – Аманда всегда найдет, чему удивиться. Ничего неожиданного в этом для Мэй нет. И не об этом ли они сейчас говорили? – Вернусь. Хотя бы на какое-то время. Если контракт от издательства получу, следующую книгу я и здесь могу написать. Маме помогу. Да мне и самой здесь хорошо будет. Мне теперь кажется, что там, где тебя все знают, невозможно жить по принципу «зачем я живу, не знаю, но на кухне у меня все на своих местах».

– Еще как возможно, – возразила Аманда. – У половины одноклассников Фрэнки родители так живут.

Начинается. Могла бы хоть раз согласиться. Разве не понимает, что в их вечном споре Мэй признает ее правоту?

– Но ты же осталась. Ты здесь своя. Всех знаешь. Знаешь, кто тебе кофе варит, кто твоих детей учит. Дети растут там, где их все знают, а тебе не надо вечно вкалывать, чтобы чего-то добиться. Можно просто жить.

– В том-то и вся проблема, – горячилась Аманда. – Я, наверное, потому написала в «Кулинарные войны», что здесь ничего не происходит. Просыпаешься, встаешь, идешь на работу, приходишь, ложишься спать – и так по кругу. Каждый день одно и то же. А потом глядь, дети выросли, разъехались, а ты все еще распорядительница в ресторане, где уже сто пятьдесят лет курицу жарят. Ты раньше всегда именно об этом мне говорила. А если прошлое вспоминать, вот еще за что лучше бы тебе извиниться: помнишь, как ты тогда Фрэнка поносила? И про Гаса тоже много чего наговорила. Я, хотя Фрэнка любила… – Аманда замолчала и судорожно глотнула воздух. Сейчас заплачет, встревожилась Мэй. Губы у сестры прыгали, но она сдержалась. Помолчала, посмотрела на проезжавшие по главной улице машины, взъерошила себе волосы и снова заговорила:

– Хотя я его любила, очень хотела детей, и Гаса, и потом Фрэнки, вышло все совсем не так, как мне хотелось. И теперь с этим ничего уже не поделаешь, и надеяться тоже больше не на что. А «Кулинарные войны» таким же дерьмом оказались. Даже еще бо́льшим, чем я могла представить.

Мэй осторожно перевернула листок с рецептом Мими и опустила глаза на адресованную Фрэнни записку. Аманда права. Хорошего она про Фрэнка ничего не говорила. И выражений никогда не выбирала. Выходит, справедливо Джей ее укоряет за то, что она как танк прет. Но ведь Аманда была совсем молодой, остановить ее было некому, а она, Мэй, все-таки рассуждала здраво.

Тогда она одновременно и права была, и ошибалась. Ошибалась, потому что думала: сестра все на свете с легкостью преодолеет. Ошибалась, потому что и сама тогда была совсем зеленой. А может, главная причина заключалась в другом: ей самой, видно, тогда казалось, что, если Аманда вместе с ней поедет учиться, вместе с ней начнет переворачивать небо и землю и если вместе с ней будет любой ценой строить новую жизнь, эта новая жизнь станет реальнее и прочнее. Новая жизнь Мэй никогда не была особенно прочной. Не то что у Аманды: Фрэнк, дети… Да не только в них дело. Сейчас Аманда просто не хочет этого видеть.

– Ты меня за это тоже прости, – ласково сказала Мэй. Даже отвернувшись, она чувствовала на себе взгляд голубых глаз сестры. – Правда, прости. Я тогда, наверное, из ревности… Мне хотелось, чтоб ты была со мной, а не с Фрэнком. Но ты все правильно тогда сделала. И вы были отличной парой. И дети у вас прекрасные. Я сегодня на них смотрела – завидовала тебе. И тому, какие они у тебя выросли, и тому, что у тебя есть Нэнси, и даже тому, что, когда Фрэнк погиб, у тебя были родные стены и близкие люди вокруг. И никакие «Войны» этого не изменят.

Аманда вдруг вскочила на ноги. Сестра старается скрыть слезы, Мэй это ясно. Но то, что она услышала, ее все равно поразило:

– Оказывается, мне этого мало.

Аманда

Хватит изливать душу. Аманда протянула руку, забрала у Мэй листок с рецептом и сменила тему так круто, как можно сменить ее только с тем, кто понимает, когда продолжать разговор тебе больше невмоготу.

– а с деньгами как быть? Нэнси хочет все исправить, но я понятия не имею, как это сделать, а мама… Боюсь, она возьмет деньги Нэнси. – Она посмотрела на Мэй: вдруг сестра думает, что это выход из положения? Но Мэй молчала. – Понимаешь, у Нэнси совсем нет денег. Со стороны, конечно, никто не подумает, что она бедная. По крайней мере, всем кажется, что проблем с деньгами у нее куда меньше, чем у Барбары. Но это только со стороны. И если мы не выиграем…

– Вы не выиграете, – автоматически брякнула Мэй и показала язык.

Аманда поневоле рассмеялась:

– Нет, выиграем. Выиграем, расширимся и сделаем «Фрэнни» лучшим рестораном Канзаса. Мы с самого начала так и планировали. – Сказать ей или не сказать? Конечно, сказать. Она и так уже все сестре рассказала. – Но теперь я сомневаюсь, что нам все это нужно.

– Ты рехнулась? Ты все это устроила, все это сделала ради победы, а теперь не знаешь, нужно ли вам выиграть? – Мэй уставилась на сестру и снова посерьезнела.

– Я по-прежнему хочу выиграть. Ради Нэнси. И ради «Фрэнни». И мы обязательно победим. Просто я думаю, что сама я цыплятами уже сыта по горло. Ты давно говорила, что не надо мне этим заниматься. Но тогда ты ошибалась, а теперь это правда. Мне с цыплятами пора завязывать, пора понять, что я из себя представляю без всего этого. – Аманда обвела рукой вокруг. – Хотя чего я хочу, я и сама понятия не имею. И Нэнси тоже. Даже не знаю, хочет она с «Фрэнни» возиться или нет. Но мы все равно выиграем, – она поднялась с места и грустно улыбнулась, – из вредности.

Мэй тоже встала.

– Нет, не из вредности. – Мэй замолчала, и Аманда увидела на ее лице хорошо знакомое выражение: Мэй размышляет, Мэй что-то задумала. Аманда инстинктивно отступила на шаг. Схватив за руку, сестра ее остановила: – Что значит ты не знаешь, хочет ли Нэнси возиться с «Фрэнни»?

Проговорилась! Надо было об этом молчать.

– Она хочет выиграть. В этом, пожалуйста, не сомневайся. Что бы Мэй ни задумала, пусть не надеется, что «Фрэнни» откажется от выигрыша. – Только понимаешь, она сказала мне что-то странное. Когда я ей говорила, что готова попробовать жить по-новому, – Аманда перевела дыхание, и у нее в ушах снова прозвучали слова Нэнси, – она сказала: «Почему ты думаешь, что я захочу держать «Фрэнни» без тебя?»

– Да уж… Странно, – протянула Мэй.

– Нэнси совершенно не хотела меня ни в чем обвинить – она не мать. Похоже было, она всерьез говорит. Теперь я вообще ничего не понимаю.

Мэй задумалась. Только вот чем она так довольна? И Аманда поспешно добавила:

– Но это совсем не значит, что мы не хотим выиграть, даже не думай. Я же вижу, ты что-то задумала.

– Просто… если она не хочет… а что, если… – Мэй опять замолчала, постукивая носком туфли по деревянному настилу веранды и внимательно изучая пол. Аманда выжидала. Кажется, прошел чуть ли не час, прежде чем Мэй наконец подняла на сестру сияющие глаза.

– Если она действительно так думает, может быть, нам удастся совершить нечто грандиозное. Кажется, судьба посылает нам шанс. Все сейчас счастливы, что не было никакой вражды между Мими и Фрэнни. Все сейчас думают, что делать с долгом. Но главное, мы равны и выиграть может любой. Я надеюсь, «Мими» выиграет, ты надеешься, «Фрэнни» выиграет, но всем понятно, что и у вас, и у нас есть много хорошего. Правильно? – Мэй схватила Аманду за руки, чуть не пританцовывая от радости.

– Правильно. – Аманда страшно проголодалась. Был бы у нее сейчас под рукой кусок материнского пирога, она бы его мигом проглотила. Может, тогда что-нибудь в ее голове бы и прояснилось. Но пока все, о чем говорит Мэй, для нее загадка. – Не вижу, чем это нам поможет?

– Увидишь, – сказала Мэй, направилась в «Мими» и сразу вернулась. Снова схватила сестру за руку и, сияя, потащила за собой. Обе знали, как непросто Аманде даже только пройти через «Мими». Но между ними и так уже было сегодня много сказано.

– Давай сделаем так: сначала ты покажешь всем рецепт, – сказала Мэй. – А с остальным разберемся потом. Уверена, у нас все получится. Согласна?

Аманда положила руку сестре на плечо. В детстве у них была игра: обнявшись, плечом к плечу проходят в дверь и обязательно застревают в проходе. Кто первой в дверь протиснется, та и выиграла. На сей раз Аманда проскользнула в дверь первой. Выходит, детская игра для них обеих до сих пор имеет смысл. И каждой хочется быть первой.

– Я все еще не понимаю, что у тебя на уме, – бросила Аманда через плечо. – Но раз ты говоришь, что получится – значит, действительно получится.

Пройдя через кухню к задней двери, они вместе вышли на веранду. Мэй притормозила и махнула рукой в сторону дома Барбары.

– Ты этим тоже страдаешь?

– Чем?

– Тем, что ничего не выбрасываешь. Помнишь, ты говорила, что я всю жизнь отсюда бегу. Ты, конечно, со злости мне это тогда сказала. Но, как это ни печально, – Мэй потерла переносицу, – это чистая правда: что бы я ни делала, все только чтобы не стать такой, как она. Не помогает – я все равно такая же. Только проявляется это в другом. А ты, интересно, в себе мать узнаешь?

– Узнаю. Но мне до нее еще далеко, – неохотно согласилась Аманда. – Я порядочная неряха, хотя не до такой степени. Я убираться не люблю, да и особенно не умею.

Мэй посмотрела на нее с интересом.

– Нет-нет, даже не думай, – запротестовала Аманда. – Делать у меня генеральную уборку я тебя не приглашаю. И на помощь не зову. Все не так плохо, я и сама справляюсь. К тому же вы с моей Фрэнки похожи по всем статьям. Она на прошлой неделе мой шкаф разобрала и все старье выбросила. Так что меня есть кому приструнить.

– Так вот, оказывается, почему у меня к Фрэнки так сильно душа лежит! – Мэй сощурилась на солнце точно так, как всегда щурится дочка: обе одинаково морщат одинаковые носы, одинаково усыпанные одинаковыми маленькими веснушками.

Аманда задумалась:

– Мне кажется, меня не свинарник матери доставал, а то, что мы заранее никогда ничего, даже самых простых вещей, не знали: будет ли сегодня обед; а если будет, отравимся мы им или нет. Пойдет мать на родительское собрание в школу или не пойдет. Помнишь, она тебя однажды послала? Ты тогда уже в средней школе училась, а я еще в начальной.

– По-моему, толку от меня было больше, – засмеялась Мэй. – Я все записала. Даже договорилась, что мы на праздник класса в конце года чашки и тарелки на всех принесем. Я то родительское собрание до сих пор помню.

– Толку от тебя было больше, но все-таки лучше бы она сама ходила.

– Понимаю. Я старалась. Мы обе старались. Мне кажется, мы обе до сих пор стараемся.

– Это точно, – согласилась Аманда.

Рецепт Мими и записка на листке, который Аманда держит в руке, поставили с ног на голову всю их историю. Даже «Кулинарные войны» выглядят теперь по-новому. Если она постарается, если Барбара с Мэй постараются тоже, все вместе они, наверное, смогут сравниться с сестрами-основательницами: с Мими и Фрэнни. Это куда важнее, чем дожидаться, когда чужие равнодушные люди перед камерами швырнут им в лица ничего не значащее решение.

– А может, лучше, чтобы ты рецепт всем показала? – спросила Аманда Мэй, идущую рядом по знакомой дорожке от «Мими» к дому Барбары.

– Нет. Это ты должна сделать, – твердо ответила Мэй, но посмотрела на нее с сочувственным пониманием. – Сделай вид, что между нами утром ничего не произошло. И будь осторожна. Ты же знаешь, «Войны» все, как хотят, повернут, и в трансляции все, как хотят, используют. И вообще, что было, то было. Теперь самое важное вот это. – Она показала на рецепт. – Ты совершенно права. Он все изменил. И самое время о нем рассказать, потому что всем эта вражда надоела. А у тебя в руках – наше спасение.

Мэй игриво подтолкнула ее бедром и хихикнула. Аманда замерла: похоже, Мэй вот-вот что-нибудь выкинет.

– А ну говори! Сейчас же скажи, что ты задумала!

Как она сможет сейчас встать перед камерами, не зная, что у Мэй на уме? Сестра победоносно улыбнулась, открыла было рот ответить, но тут из-за угла появилась Сабрина.

– А вот и вы! – Никакой радости у нее на лице написано не было. – Нэнси уже целый час меня убеждает, что вы готовы все объяснить про рецепт. Аманда, если готовы, прямо сейчас и начнем.

Аманда сделала глубокий вдох. Сделай вид, что ничего этого не было. Сделай вид, что нет никаких камер. Что вокруг вообще ничего нет. Соберись. Сосредоточься на самом главном: Мими никогда не враждовала с Фрэнни. Фрэнни никогда не враждовала с Мими. Никакой ненависти между сестрами не было. Сабрина нетерпеливо переминалась рядом с ноги на ногу. Пусть стоит. Подняв взгляд на бледную тень Мими на крыше, Аманда думала о женщине, которая построила и дом, и амбар для ресторанчика, которая каким-то образом скопила для сестры огромные деньги, для которой важнее всего было, чтоб ее младшая сестричка не пропала и могла заработать себе на жизнь.

Инстинктивно она обернулась и крепко обняла Мэй, а потом, не обращая внимания ни на ведущую, ни на камеры, быстро пошла туда, где Нэнси собрала на веранде Барбару, Энди, Гаса и Фрэнки. Сын и дочка, оба чумазые, держат в руках холодные банки с колой. Там же, сидя вплотную друг к другу, о чем-то довольно болтают тетя Эйда и Джей. Барбара выглядит усталой, и глаза у нее странно пустые. Привычный взгляд Аманды всегда пропускал эти тревожные знаки, и теперь она впервые заметила, как мать изменилась. Но про болезнь она будет думать после. Сейчас на это нет времени.

Осторожно держа старый листок в одной руке, другой Аманда подозвала всех поближе.

– Послушайте! У меня для вас много нового. Я хочу вам многое рассказать и показать. Итак, как вы все знаете, что когда на дегустации Энди попробовал цыпленка из «Фрэнни», он понял, что вкус у наших цыплят одинаковый. Поэтому Энди и Мэй решили, что я украла рецепт. – Она увидела, как Мэй, наклонившись к матери, что-то шепчет ей на ухо, и вспомнила, что Барбара пока ничего не знает. От нее пока и про рецепт, и про все остальное скрывали. Ничего не поделаешь. Она уже начала, и камеры уже вовсю снимают. Сейчас она все расскажет, а потом они во всем разберутся. – Но Энди и Мэй ошиблись. Цыплята у нас получаются одинаковыми, потому что у нас одинаковый рецепт. В «Мими» и во «Фрэнни» рецепт всегда был один. Мими сама поделилась им с младшей сестрой, когда Фрэнни открыла свой ресторанчик.

Барбара вскочила на ноги, и Эйда с поразительной быстротой мгновенно оказалась рядом. Аманда подошла к матери. Пусть она сама прочтет, что Мими написала сестре. Но сначала надо сказать о другом.

– Простите меня, – мягко сказала она. Мать, скорее всего, пока не знает, что «Кулинарным войнам» про дом рассказала Аманда, но ведь извиниться ей придется не только за это. – Понимаешь, мама, я не нарочно. У меня случайно получилось. Потому что… я на Мэй разозлилась. Мне очень стыдно. А теперь… – Она посмотрела в лицо матери, и ей показалось, что оно чуть-чуть просветлело. – Теперь послушайте.

Показав всем рецепт, Аманда объяснила, как Гас в конце концов открыл Нэнси тайник. Потом перевернула листок и медленно, от начала до конца прочитала все, что там было написано.

Фрэнни, желаю тебе успеха с «Цыплятами Фрэнни». По-моему, твой муж ни на что не годится, но и с ним тоже желаю тебе счастья. О деньгах, которые я тебе одолжила, не беспокойся. Только ему о них говорить не надо. И деньги, и ресторан твои. Он, как все мужики, захочет там всем распоряжаться. Но он в делах ничего не смыслит. Разбирайтесь с ним во всем без меня – я с ним общего языка не найду.

Мими

А последняя строчка написана другим почерком.

Долг Мими – $1,400. 29 октября 1889

Барбара потянулась к листку. Мельком взглянув на Нэнси, Аманда передала его матери. Та внимательно посмотрела на одну сторону, потом на другую и без колебаний сказала:

– Это почерк Мими. Это наш рецепт. И ваш тоже.

И сразу, переведя глаза на Аманду и Нэнси и качнув головой, добавила:

– К тому же это долговая расписка.

– Мы долг вернем, – вставила Нэнси, но Аманда ее перебила:

– Нам, мама, надо все выяснить, понять, как здесь все распутать. Мы пока точно знаем только одно: Фрэнни умерла прежде, чем расплатилась с Мими. И еще нам известно… – Она замолчала. Об этом «еще» перед камерами ей говорить страшно не хотелось. Точнее, ей об этом вообще говорить не хотелось. Но факт остается фактом: Погочиелло о долге знали, или, по крайней мере, о нем знали некоторые из них. Так что вражда семей вовсе не беспричинна. Только вот враждовать теперь больше не с кем. Аманда очень надеется, что не с кем. Она смотрела, как мать снова перечитывает письмо, как держит его, как долго разглядывает бумагу, будто надеется, что старый листок сам разрешит все ее сомнения, сам ответит на ее вопросы. Но никакого готового ответа не было. Никто, кроме Барбары, ответа не даст. После долгого напряженного молчания мать наконец заговорила:

– Это была не Фрэнни. Фрэнни ни в чем не виновата. И это главное. Ни вины Фрэнни, ни твоей, Аманда, вины здесь нет.

Барбара отдала листок Мэй, подошла к Нэнси, протянула ей руку и, дождавшись, что Нэнси взяла ее руку, притянула к себе хозяйку «Фрэнни» и обняла. Поверх плеча Нэнси подняла глаза на Аманду, и взгляды их встретились. Ни мать, ни дочь не сказали ни слова, но Аманда почувствовала, как с нее свалился груз, который давил ее так давно, что она его почти уже не замечала.

Когда мать со свекровью наконец отпустили друг друга, обе они улыбались. Аманда готова была захлопать в ладоши. То, что про долг Нэнси сразу им не сказала, ничего не значит. Свекровь от этого мучается, сама себя подозревает, но Аманда в ее честности свято уверена. И матери тоже давно пора понять, что Нэнси за человек и почему Аманда ее так любит. И еще ей пора понять, что им обеим хватит места и в Амандином сердце, и в жизни.

– Я все равно не понимаю, – заговорил вдруг Энди. – Не понимаю, почему вкус у ваших цыплят изменился? Когда я их во «Фрэнни» первый раз попробовал, ваши цыплята на Мимины были совсем не похожи.

– Я про рецепт не знала, – объяснила Нэнси. – Когда Фрэнк умер, я даже не знала, что он существует. Наш сын, скорее всего, знал. Никто ведь не ожидал, что… – У нее задрожали губы. – Кто мог подумать, что они вместе погибнут? Но оказывается, мой Фрэнк показал тайник Гасу. А Гас и представить себе не мог, что у меня нет рецепта. – Нэнси заметила нацеленную на нее камеру и отвернулась вытереть слезы.

– Когда у меня кончилась смесь, которую Фрэнк сделал, я, как могла, начала сама фантазировать. Ничего путного у меня никогда не получалось, но что оставалось делать? А на этой неделе Гас догадался, что у меня нет рецепта. Каким образом он догадался, долго рассказывать… И мне его показал. В субботу утром мы вместе с внуком все по нему приготовили. Я была так счастлива, что мы подадим на дегустацию судьям из «Кулинарных войн» наших настоящих цыплят! Мне и в голову не пришло, что из-за них такой скандал разразится.

Сабрина вышла вперед, к камере:

– Да уж, скандал у вас, конечно, разразился серьезный. Путаницу с рецептом вы теперь распутали, но «Кулинарные войны» продолжаются, – торжественно объявила она, улыбнулась и незаметно потянула Аманду за рукав, чтобы сестры оказались от нее по разные стороны. – Наши знаменитые судьи считают, что жареный цыпленок – это не только маринад и специи. Они жаждут наконец объявить вам, кому присужден приз в сто тысяч долларов, и провозгласить чемпиона «Кулинарных войн» в номинации «Жареные цыплята». Кто это будет? «Фрэнни», – она подняла руку Аманды, – где коктейли текут рекой и счастливые постоянные посетители за обе щеки уплетают одного за другим традиционных цыплят? Или они отдадут пальму первенства «Мими», где царят совет да любовь и щенки мирно резвятся в сияющем чистотой доме?

Улыбаясь, Сабрина постояла еще немного. Через пару секунд ее величественной осанки и благосклонной улыбки и след простыл.

– Конец. Выключаем камеры. Рада, что история Мэй и Аманды нашла свой хеппи-энд. Но нам еще надо поработать. Финальные сцены будем снимать на нейтральной территории. Победителя объявим завтра в «Стандарте 1908». Жду вас всех там к восьми утра.

Она похлопала по плечу Аманду, похлопала по плечу Мэй и скомандовала:

– Ребята, собирайтесь. Живее, поехали.

Мэй в ужасе посмотрела на Сабрину и показала на мусор на газоне:

– А это? Вы же обещали помочь нам вывезти эти остатки. И маму снять, как она в чистый дом входит.

– Я передумала, – бросила Сабрина, уже направляясь к стоянке. – У меня материала и так больше чем достаточно.

Собиравший установленные на веранде светильники оператор пожал плечами:

– После нас еще не такой бедлам оставался. – Посмотрел вокруг и засомневался. – Хотя… такой все-таки оставался редко. Счастливо оставаться!

Не замечая команду «Войн», которая торопливо скручивала у нее под ногами провода, Барбара подошла к Мэй.

– Что вы такое наговорили про Аманду? Про то, что она рецепт украла?

Она тяжело опустилась на стул, один из шести, выставленных на траву перед домом. Аманда заметила устремленный на мать внимательный взгляд Нэнси.

Мэй покраснела:

– Однажды вечером я после закрытия застала Аманду в «Мими». Я тебе тогда не сказала. А потом, когда Энди попробовал их цыпленка и их цыпленок оказался таким, как наш, он решил… Я решила, что она украла наш рецепт. И про это сказала Сабрине. Перед камерой… Я в этом раскаиваюсь. Нельзя было этого делать. Я же знаю, Аманда соврать не могла.

Барбара подняла не нее глаза. В них на мгновенье сверкнула ее всегдашняя сила:

– Мэй, не мне тебе рассказывать, честнее нашей Аманды человека не сыщешь, – мать взглянула на Аманду. – За ней много грехов водится. Но только не этот. Она говорила все медленнее, с трудом подбирая слова. И в конце концов совсем замолчала.

Аманда видела: и Нэнси все-таки и, кажется, всем, кто только что стоял на веранде, совершенно очевидно, что у Барбары проблем куда больше, чем безнадежный свинарник в доме. Не замечала этого одна Сабрина, которая, впрочем, никогда никого, кроме себя, не замечала. А сейчас и вовсе исчезла и ждала своих на стоянке. Аманда положила руку на плечо Нэнси, кивнула на мать и шепотом, чтоб Барбара не услышала, сказала:

– Я тебе все потом объясню.

На них настороженно смотрела Эйда. И Энди тоже. Поймав его взгляд, Аманда подумала: «Надо будет ему тоже все рассказать».

Пауза слишком затянулась, но наконец Барбара снова заговорила:

– Я рада, что Мими и Фрэнни оставались друзьями. Но дело не только в этом. Твой муж, – она теперь в упор смотрела на Нэнси, – от него и от его отца мне никакой жизни не было. Чуть не силой у меня дом и «Мими» вымогали. На все готовы были пойти, через что угодно переступить.

Барбара говорила медленно-медленно, словно каждое слово давалось ей с усилием:

– Видно, мы люди жестокие, и в вашем клане, и в нашем. Кажется, пора нам остановиться. Пора перестать воевать друг с другом.

– Оставим раздоры в прошлом, – согласилась Нэнси. – А еще я хочу вот что сказать: я тоже виновата. Когда Гас показал мне рецепт, я ни о чем, кроме цыплят, не думала. А потом, когда записку на обороте прочитала, – надо было сразу к вам пойти. И никакого скандала бы не было. А я не пошла. Получается, я виновата.

– Может, и так, – откликнулась Мэй, но ее голос звучал теперь вполне жизнерадостно.

На стоянке Сабрина с командой уже грузили технику в машины, и, похоже, зрелище их отъезда прибавило Мэй бодрости. Аманда многозначительно на нее посмотрела: «Самое время тебе нам все рассказать». Ее немой вопрос сестра поняла, но покачала головой и показала глазами на мать.

– Но я думаю, все произошедшее к лучшему. Она хлопнула в ладоши и посмотрела вокруг. – Так или иначе, но нам нужно еще кое о чем поразмыслить. а здесь еще нужно довести уборку до конца.

Оценив имеющуюся в ее распоряжении рабочую силу, Мэй остановила свой выбор на Гасе:

– Гас! Мама, почему бы тебе не начать разрядку напряженности с совместной работы с внуком? Пусть он сегодня перед вечерним открытием поможет тебе в «Мими» на кухне. Эндина мускулатура нам сейчас здесь больше, чем там, пригодится.

Аманде было яснее ясного: сестра старается отослать Барбару из дома, прежде чем они начнут расставлять по комнатам то, «что может еще пригодиться», и то, «что еще можно продать». Мать колебалась.

Мэй решила разыграть козырную карту и задумчиво добавила:

– Конечно, если тебе не обойтись без Энди…

Барбара мгновенно решилась:

– Не сомневайся, Мэй, обойдусь. – Она посмотрела на Гаса. – Про то, что ты в бейсболе силен, я знаю. А на кухне ты так же хорош?

Гас кивнул и перевел глаза на Аманду. Она одобрительно улыбнулась.

– Не сомневайся, бабушка, еще как хорош.

Барбара протянула ему руку, и они вместе направились в «Мими».

– Отличная работа, – подмигнула Аманда сестре, и обе расхохотались.

– Энди, – сказала Мэй, – что ты думаешь по поводу маминой кухни? Там, конечно, кошмар, но пока не увезли контейнер для мусора, чем больше мы оттуда вытащим, тем лучше.

Энди с готовностью согласился:

– Без проблем.

– Я ему помогу, – вызвался Джей, и Аманда заметила, как по лицу Мэй пробежала тень сомнения. Правда, его оптимистическая улыбка тут же ее рассеяла.

Кеннет с Патриком принесли ящик, в котором были плотно расставлены стаканчики кофе со льдом.

– Рабочая сила нужна? Патрик готов исследовать ценный антиквариат в подвале, а я сгораю от нетерпения броситься на подмогу Энди и Джею. Оплата труда натурой: каждому по порции знаменитого цыпленка фирмы «Мими» – «Фрэнни».

Мэй с Амандой удивленно подняли брови.

– Там на стоянке Сабрина с кем-то спорит о завтрашнем объявлении победителя, – сообщил Кеннет. – Мы кофе мимо несли и как раз услышали. У нас в городке и стены имеют уши.

Патрик раздал кофе, а Фрэнки широким жестом вручил бокал с лимонадом:

– Вам, мисс, как вы любите.

С лавандовым и гранатовым сиропом – пристрастия дочки Аманде хорошо известны.

– Окей! Отлично! – командовала Мэй. – Энди, Джей и Кеннет – в кухню. Фрэнки и Патрик – в подвал. Фрэнки, следи за Патриком, смотри, чтобы выбрасывал все подчистую. Я ему не доверяю. Он похож на любителя хранить старье. А про тебя я все знаю – мне твоя мама все рассказала.

Фрэнки схватила лимонад и торопливо направилась в подвал. Аманда видела, что она довольна, но все-таки пока еще слегка опасается тетки. Седьмое чувство говорило Аманде, что это ненадолго и Мэй скоро покорит ее дочку. Веранда опустела. Мэй повернулась к сестре и к Нэнси и, секунду переждав, протянула Нэнси руку:

– Здравствуйте. Будем знакомы. Меня зовут Мэй. Давайте начнем все сначала.

Нэнси рассмеялась. если Мэй хочет покорить чье-то сердце, перед ней не устоять.

Мэй пододвинула свой стул поближе к Нэнси, посмотрела на Аманду, сделала глоток кофе и сказала:

– Мне кажется, нам троим надо поговорить.

Как это понимать? Она что, снова просит помочь? Аманда неуверенно приготовилась выслушать указания, а Мэй опять заговорила. Видно было, она нервничает:

– Мы с Амандой пытаемся понять, что нам теперь делать? С «Мими» и с «Фрэнни». И вообще со всем этим… – она обвела рукой вокруг.

Подавшись вперед на стуле, Нэнси смотрела на них обеих.

Под ее взглядом Мэй, кажется, растерялась, но Аманда понимала: свекровь просто ждет, что будет дальше. Нэнси отлично умела слушать, даже если собеседник на слова скуп. Они друг друга пока не знают, но, кажется, сейчас им как раз представился случай как следует познакомиться, а может, даже и подружиться. Если только Мэй не станет наступать и давить, если даст Нэнси время подумать и свободу высказаться. Аманда бросилась сестре на подмогу:

– Мы с Мэй поняли, мы тут все заодно. И вместе можем многое сделать. И нечего нам пихать друг друга под колеса «Кулинарных войн».

Нэнси с сомнением покачала головой:

– Сабрина, если захочет, и без вашей помощи сама кого угодно под колеса спихнет.

Сестры засмеялись:

– Именно этому мы и хотим положить конец.

А Мэй добавила:

– И еще Аманда говорит, что вы говорите… что-то про… Вы, кажется, не хотите больше держать «Фрэнни».

Эй! Куда тебя на полном скаку понесло?! Аманда перебила сестру, стараясь смягчить сказанное. Смягчить-то можно, а вот скрыть, что подробности семейного бизнеса Погочиелло от Мэй не секрет, уже невозможно.

– Я ей не говорила, – принялась оправдываться Аманда. – Вернее, говорила, потому что мы говорили…

– Да не волнуйтесь вы, – отмахнулась Нэнси. – Это правда. Ты, Аманда, сказала, что хочешь заняться чем-то другим, а я подумала… Я даже сама не знаю, что я подумала. Ты первая тот разговор начала. Я помню, ты сначала думала, мы сможем вложиться во «Фрэнни», улучшить, расширить… Это то, чего мой Фрэнки хотел. Я, как начала сама хозяйничать, тоже размечталась. Казалось, и мне это нужно. А потом все закружилось-завертелось: посетители, персонал, меню. Вздохнуть некогда. Вот я и испугалась, неужели до скончания века так будет? Персонал будет с ног сбиваться, я сама по две смены работать. И все самой, и не только без Фрэнка, но и без тебя… – Нэнси говорила все тише и тише, но, по счастью, у Мэй хватило ума ее не перебивать. – Аманда, мне важнее всего, чтобы ты поняла, что тебе нужно, поняла, что ты хочешь со своей жизнью делать. Наверное, мне и самой надо понять, что мне с собственной жизнью делать. Я люблю «Фрэнни». Я просто не знаю, хочу ли я одна…

Пусть она продолжает, пусть еще говорит. Они с Нэнси часто разговаривали. Но так и об этом – никогда. Никогда свекровь не говорила ей о том, что значит жить чужой мечтой. Мечтой тех двоих, которых больше на свете нет.

У Мэй, однако, была собственная идея.

– Понимаю, – сказала она.

Сестра изо всех сил старается не давить как танк. Но, если она такой родилась, поделать-то она с собой ничего не может. Мэй, хоть плачь, останется Мэй. Аманда смотрела, как у нее горят глаза, как она наклонилась к Нэнси и вот-вот хлопнет ее по коленке. Остается только надеяться, что свекровь поймет, что намерения у Мэй самые лучшие.

– Одной, конечно, не справиться – там ведь работы невпроворот. И даже если Аманда будет с вами, вы-то не забудете, что у нее душа к делу не лежит. Так что и это не вариант. Но семейные традиции надо беречь. А вдруг Гас потом захочет ресторан держать? Или Фрэнки? Вот вам и хочется «Фрэнни» сохранить. Права я? Согласитесь, права. И как его сохранить, у меня как раз есть идея.

Нэнси задумчиво поглядела на Мэй, и у Аманды возникло чувство, что свекровь видит, как с бешеной скоростью у сестры в мозгу крутятся винтики и колесики. Рыбак рыбака: у Нэнси и у самой винтики так же крутятся. Как же она раньше не замечала, что Мэй и Нэнси похожи? Обе думают, планы строят, обе на десять шагов вперед видят. Рядом с ними она всегда чувствует, что на десять шагов отстала.

Нэнси немного помолчала. Аманда ждала, что она сейчас от Мэй отмахнется: ей чужие идеи ни к чему. Но свекровь серьезно смотрела на сестер.

– Это чистая правда. Одной мне не справиться. Но если Аманде от жизни чего-то другого надо, то я не хочу, чтоб она ради меня оставалась во «Фрэнни». Видно, в глубине души я надеялась, что наступит время, когда Аманда станет в ресторане хозяйкой, мы поменяемся ролями и я буду только распорядительницей.

Аманда с трудом сдержала возмущение. Только распорядительницей. А бухгалтерия? А найм работников? А налоги и страховка? Это что же – не в счет?

Нэнси улыбнулась:

– Знаю-знаю. Надо было сначала подумать, потом говорить. Но такой уж у меня был план. Когда-то давно. Я не ожидала, что все так надолго затянется. Думала, мы с тобой поговорим, обсудим, что с «Фрэнни» делать, как удержаться на плаву для Гаса и Фрэнки. А может, решили бы и вовсе продать. Но за все эти годы подходящего момента для разговора так и не выдалось.

Аманда взяла Нэнси за руку:

– Нэнси, я не знала. Мне даже в голову не приходило, что ты можешь хотеть все бросить. Прости меня. Я только о себе думала. Получается, я хотела оставаться ребенком и чтобы из нас двоих взрослой была только ты.

– Оставь! У тебя дети. Тебе и без того нелегко было. – Нэнси погладила ее по плечу. – Жить-то было как-то надо: мы обе что могли, то и делали.

– А теперь нам всем пришло время делать, что мы хотим, – сказала Мэй.

На сей раз Аманда обрадовалась. Если они с Нэнси в тупике, пусть бразды правления берет в свои руки сестра. Она все еще не понимала, к чему Мэй клонит, но какой-то план им всем нужен, а его ни у кого, кроме Мэй, нет. Самой Аманде ясно теперь только одно: бросить Нэнси разбираться с «Фрэнни» без всякой помощи она не сможет. Ни сейчас, ни потом. Наверное, никогда.

Мэй, однако, сияла:

– Вот вам моя идея. Мы объединимся и вместе побьем «Кулинарные войны» в их собственной игре. Представьте: мы становимся партнерами. Наши рестораны образуют один общий бизнес. Мы вместе держим и «Мими», и «Фрэнни», каждый занимается тем, что делает лучше всего. Мать заправляет в «Мими», Энди – шеф-повар на обеих кухнях, Нэнси и там, и там отвечает за персонал. Я заказываю продукты, отвечаю за поставки и веду полный учет. Я или… ну это совсем о другом… там видно будет…

В общем-то идея у нее отличная. Краем глаза Аманда покосилась на свекровь: кажется, она заинтригована.

А Мэй продолжала:

– Я не знаю, кто что скажет на мое предложение. Я с Энди об этом не говорила. И с матерью… – Она нахмурилась и поджала губы. Похоже, ее одолели сомнения. – И с матерью тоже не говорила. Но, если мы все согласимся… Что скажете? Думаете, это возможно?

– Надо подумать, – откликнулась Нэнси. – Может быть. Я не говорю «нет». Но, по-моему, такое решение в одночасье не принимают.

– Но нам-то надо его принять именно сейчас, – горячилась Мэй. – Сейчас, пока кто-то один не победил. Сейчас, пока они не присудили приз кому-то одному. Мы пока равны. Сейчас можно не беспокоиться о том, чьи деньги, о том, кто с кем поделится и кто сколько у кого одолжит. Если мы будем ждать, уверена, что все опять скатиться к старому: «Мими» против «Фрэнни».

Вытирая лицо подолом рубашки, из кухни вышел Кеннет. Следом за ним Джей.

– Она права. – Джей поставил себе стул и сел, будто он на своем месте, будто он в курсе дела и без него разговор продолжаться не может. – а вы знаете, что в кухне каждое ваше слово слышно? Если вы, девушки, когда-нибудь сюда своих кавалеров приводили, Барбара про каждый ваш вздох и поцелуй знала. Значит, думаете объединить «Мими» и «Фрэнни»? Я не говорю о том, хорошая это мысль или нет. Решайте сами – дело ваше. Но в том, что решать это надо сейчас, Мэй права. Вам сейчас представился уникальный случай.

– Посмотрите на дело вот с какой стороны, – вступил в разговор Кеннет, – выиграть сто тысяч долларов вместе с короной «Кулинарных войн» у обеих сторон шансы сейчас одинаковые. С точки зрения маркетинга корона, кстати, тоже приз немалый. Я понимаю, половина из вас считает, что выиграет «Мими», а половина – что «Фрэнни».

– «Мими»! – выкрикнула Мэй.

– «Фрэнни»! – одновременно с ней выпалила Аманда.

Сестры обнялись – обе они шутили. Нэнси может согласиться, а может и не согласиться. Но идея у Мэй все равно классная. А если Нэнси на такое объединение не пойдет, значит, управляться во «Фрэнни» в одиночку ей не так плохо, как она говорит. И значит, в любом случае есть вероятность, что их ситуация вовсе не безнадежна.

– Итак, – продолжал Кеннет, – как только одна сторона выигрывает, диспозиция меняется. Предположим, вы решите объединиться позднее. Тогда проигравший окажется лишним прицепом.

– Мы имеем классический сценарий переговоров, – подтвердил Джей. – Решить, что делать, вы должны до того, как «Войны» объявят победителя. После равновесие нарушится, и все пойдет по-другому. Представьте, если завтра у кого-то появится бомба, делать что-то надо до того, как это случится, пока баланс сил остается прежним.

Драматические сравнения вовсе не во вкусе Нэнси, ими ее не убедишь.

– На мой взгляд, вы преувеличиваете. Думаю, скооперироваться будет не поздно, и когда мы узнаем, кто из нас победил.

– Это вы так думаете. А на самом деле ничего не получится.

– Если выиграет «Фрэнни», – вступила Мэй, – мама подумает, что вы не объединиться хотите, а просто от «Мими» избавиться. Она и так всю жизнь вас в этом подозревает. А если «Мими» выиграет… Не знаю, что вы с Амандой тогда будете думать, но не кажется ли вам, что чувствовать себя вы будете вовсе не так, как сейчас? – Она посмотрела на сестру и усмехнулась. – Так чему нас в фильме «Военные игры» учат? «Единственный выигрышный ход – это…»?

– «…не играть!» – хором отозвались Аманда, Кеннет и Джей.

– Уверена, это наш единственный шанс. – Мэй хитро прищурилась. – К тому же только подумайте, как разозлится Сабрина.

– Я не собираюсь вступать в деловое партнерство, только чтоб разозлить Сабрину, – запротестовала Нэнси, но все видели, она улыбается.

– А как насчет того, чтоб мы все могли не плыть по течению, а построить свои жизни, как нам этого хочется? – парировала Мэй. – Нэнси, у нас все может получиться. У каждого из нас есть четко определенная роль, и сто тысяч долларов мы в дело сможем пустить сообща, сможем развить совместный бренд, использовать «Войны», чтобы увеличить популярность. Повернем дело так, что мы все вместе выиграли, потому что это наш общий рецепт выиграл. Мирным договором кулинарные войны никто до нас не заканчивал.

– Отличный пиар из все этого получится. – В Кеннете проснулся профессионал-маркетолог. – Общий рецепт, «Кулинарные войны», история, судьбы Мими и Фрэнни, – к вам народ валом повалит, как минимум со всего Среднего Запада.

– А я уже и девиз нам придумала: «Символ подлинной Америки», – похвасталась Мэй.

Нэнси подмигнула Аманде:

– А тебя, видно, и спрашивать нечего. Или все-таки спросим?

– По-моему, здорово придумано. – Аманда вдруг поняла, что улыбается во весь рот. – Но мне не только идея нравится. Я счастлива, потому что мы вместе, уже сейчас вместе все обсуждаем. Потому что наконец-то не ссоримся. Только мне, наверное, голосовать не стоит – я ведь уже вне игры. Или, так сказать, между двух стульев.

Нэнси запротестовала:

– Не выдумывай! Твой голос за тобой остается, – и, помолчав, добавила: – А если у нас не получится, мы ведь всегда сможем переиграть и разделиться? А кто бизнес-частью займется?

– Джей, – не задумываясь, ответила Мэй. – Это и есть вторая часть моего плана. Джей всю жизнь работал в ресторанном и гостиничном бизнесе. Консультировал большие цепочки. Он свою работу ненавидит. Может все бросить, приехать сюда на время, если, конечно, захочет.

Она взглянула на Джея, быстро отвела глаза и уставилась куда-то вдаль, избегая чужих глаз. Аманда видела, как за спиной сестра сжимает и разжимает руки, как нервно теребит подол футболки. Вот, оказывается, о чем она не хотела говорить в «Мими». Вот какую «деталь» возвращения домой она там всячески избегала.

Еще час назад Аманда готова была дать голову на отсечение, что Джей в Меринаке жить не сможет. Но теперь поручиться за это она бы не решилась: он и с Кеннетом мигом общий язык нашел, и во всей их безумной ситуации не растерялся и, кажется, даже вполне комфортно себя чувствует.

– А я, собственно, уже уволился, – сообщил Джей.

То, что Мэй изучала где-то вдалеке, мгновенно утратило для нее интерес. Она уставилась на мужа. «Она не знает», – поняла Аманда. Глаза Мэй сузились, и на секунду Аманда подумала, что их утренний скандал сейчас разгорится с новой силой. Только теперь у сестры будет новый противник – Джей.

Но Мэй только пару раз моргнула.

– Ой, – вырвалось у нее. Последовала долгая пауза. Кеннет сидел на краешке стула позади Джея и явно сомневался, броситься на его защиту или уйти обратно в кухню. – Ты мне про это ничего не сказал, – наконец выдавила из себя Мэй.

Джей спокойно ответил:

– У тебя для меня было слишком много сюрпризов. И почему, собственно, для тебя это новость? Ты же знала, я хотел уволиться. Сама только что всем сказала, что я свою работу ненавижу. И правильно, в общем, сказала, хотя я ненавижу не работу, а то, что на нее надо двадцать четыре часа в сутки тратить, плюс еще два часа на дорогу в один конец. К тому же ты мне уже новую должность подыскала. Так что все к лучшему. – Он отклонил голову и посмотрел на нее с высоты своего роста. – Согласна?

Мэй промолчала.

У Аманды возникло подозрение, что к столь мгновенному исполнению своей мечты Мэй совершенно не готова. Да и на собственном опыте она прекрасно понимает преимущества гарантированной медицинской страховки и зарплаты в конце месяца.

– Значит, вы в этом бизнесе разбираетесь? – переспросила Нэнси. – И работать у нас будете?

– Я помогал слиянию и крупнейших цепочек, и небольших заведений. К примеру, помню, было у меня два крошечных отеля. При каждом свой ресторан и по шеф-повару, каждый из которых ненавидел другого. Так что да, в вашем бизнесе я разбираюсь и работать смогу. Если захочу.

Джей взглянул на жену, но Мэй молча смотрела в пол.

– Вы сказали, у нас нет времени на размышления, – продолжала допрос Нэнси. – А лично вы хотели бы подольше подумать? Да и Барбара, наверное, подумать захочет.

– За Барбару я отвечать не берусь. Но я сам, скорее, человек действия, а не размышления. – Джей улыбнулся. – В этом мы с Мэй похожи. Вам может показаться, что она графики составляет, расчеты делает, варианты ночами перебирает. Ничуть не бывало. Ей действие подавай. И мне тоже. Поэтому…

Аманда затаила дыхание. Но его улыбка от уха до уха подсказывала ей, что она сейчас услышит.

– Поэтому… видимо… как бы это вам сказать… Я с вами.

Кеннет хлопнул его по плечу:

– Наш человек! Бесплатный кофе тебе и твоей жене обеспечен.

– Пожизненно?

– На год. Не больше. Мэй слишком много кофе пьет. Разорите меня – что я тогда буду делать?

– Мне еще надо Мэй уломать. А там придется вам нас обоих терпеть, – веселился Джей.

– Ну, тогда и я, наверное, с вами, – сказала Нэнси. – Но, Мэй, тебе еще предстоит Барбару уговорить. – Она поднялась. – Не хочется вас оставлять с незаконченной уборкой, но мне пора во «Фрэнни». Аманда, ты со мной?

Аманда все еще смотрела на Мэй. Никаких сомнений, сестра расстроена. Лицо у Мэй застывает в двух случаях: если она думает и если она изо всех сил старается сдержаться. Сейчас Мэй ни о чем не размышляет. Аманда покосилась на Джея. Интересно, а он хорошо Мэй понимает? Этого она не знала, но и оставлять их в таком состоянии не хотела.

– Эй, Мэй?

– Чего? – Сестра даже не повернула головы.

– Хочешь, я с тобой пойду с мамой поговорить?

Мэй повернулась, но лицо у нее оставалось неподвижным и бледным.

– Нет, – медленно проговорила она и чуть-чуть втянула в себя воздух, как будто на глубокий вдох у нее не хватало смелости. – Наверное, не надо. Лучше, наверное, я сама.

– Тогда ты мне позвони. Когда вы с мамой поговорите.

Мэй улыбнулась, и на душе у Аманды слегка посветлело. Ну уволился Джей, и что с того? Мэй сейчас почему-то просто не видит, что это к лучшему.

– Смотри, все идет как по маслу, все, как в твоем плане намечено. Согласна? – Аманда пристально смотрела на Джея, мысленно убеждая сестру понять, как удачно складывается ситуация. Поймала на себе его взгляд и смутилась: бестактно как-то у нее получилось.

– Да… Наверное. Я тебе позвоню.

Мэй снова уставилась в пол, а Аманда подождала секунду и пошла за Нэнси к машине. С Мэй все будет в порядке. И Барбара поймет, что план хороший. Должна понять, и все тут.

А вот что ей самой сейчас необходимо, так это время, чтоб все осмыслить. Но почему во дворе с телефоном в руке стоит Гас? ее ждет? Что-то не так, – это Аманда почувствовала с первого взгляда.

Поравнявшись с внуком, Нэнси потрепала его по плечу:

– Не волнуйся, все будет хорошо. Мы, кажется, придумали выход из положения.

Гас поднял глаза на веранду, где все еще сидели члены их семейного совета, и замотал головой:

– Да я не об этом. Я имею в виду… Тут, понимаете… Мам, можно тебя на минутку?

Аманда занервничала, мельком глянула на Нэнси и остановилась. Нэнси пошла вперед. Наверное, сейчас уедет, но это не страшно. Ее собственная машина тоже с утра стоит здесь. С тех пор как она сюда приехала, кажется, прошла целая вечность. На нее нахлынула паника:

– Гас? Что? Мама? Что-то с Фрэнки?

– Нет, с бабушкой все окей. Она знает, куда я пошел. Тут просто такое дело. Я кое-что предпринял. По-моему, ты на меня будешь злиться.

Аманда повнимательнее пригляделась к сыну. Он, конечно, выглядит виноватым. А все равно, похоже, чем-то доволен. Значит, трагедии никакой не случилось. В любом случае, после того что они пережили за эту неделю…

– Выкладывай, Гас, выкладывай скорее. Если твои новости хуже, чем то, что я украла рецепт или что мы подаем замороженные лепешки, считай, я тебе больше не мать.

Гас фыркнул. Начал было что-то объяснять, но посмотрел на зажатый в руке телефон, передумал и просто протянул его Аманде.

Имейл от bhen72@gmail.сom.

Гас, спасибо за присланные рисунки Карлины. Мне шлют много комиксов. На большинство смотреть невозможно. Но альбом твоей мамы – совершенно другое дело. Ты молодец, что его прислал. Передай ей, пожалуйста, чтобы она со мной связалсь. С наилучшими пожеланиями, Бил.

Бил? bhеn72? Открыв рот, Аманда смотрела на Гаса.

– Бил Хендерсон, – сказал Гас. – Помнишь, тот, кто комикс про парнишку с пингвином придумал? Помнишь, ты мне его книжки читала и у нас дома весь комплект на полке стоит?

Да, помнит. Как не помнить? Не веря своим ушам, она во все глаза смотрела на сына. Бил Хендерсон? Имейл от самого Хендерсона?

– Понимаешь, наш новый учитель рисования у него учился. Вот я и подумал. Я его спросил, нельзя ли… Твой альбом в ящике на кухне лежал. Мам, я испугался, что ты его выбросишь.

Аманда чуть не лишилась дара речи.

– Ты взял мой альбом, и кто-то…

– Вот именно… взял и показал его Билу. И он теперь хочет, чтоб ты с ним связалась. Только ты на меня не сердись. Мам, ведь это классно, что он хочет с тобой поговорить. Скажи, классно? – Гас смотрел на нее. Глаза у него сияли, но видно было, он до конца не успокоился. – К тому же альбом все еще у него. Тебе надо ему написать, хотя бы чтоб альбом обратно получить.

Аманда протянула телефон сыну и обняла его. Крепко-крепко.

Мэй

Мэй судорожно глотала воздух. Джей только что объявил, что уволился, а теперь, как ни в чем ни бывало, распоряжается ее планом: «В вашем бизнесе я разбираюсь. Работать смогу. Если захочу».

Он, видите ли, тут совсем освоился. В материнском свинарнике чувствует себя, черт побери, как дома. Где-то в недрах холодильника отыскал банку пива и теперь, на нее глядя, усмехается и пивко попивает. И плевать ему, что срок годности у пива давно вышел.

Мэй даже не могла подобрать слов, чтобы высказать ему все, что она по этому поводу думает. Но, видимо, это к лучшему. Потому что ей тоже на все плевать – главное, что он здесь.

Еще пара секунд, и она сама расплывется в улыбке. Она кивнула на банку пива:

– Что, слился с народом?

Джей обычно предпочитал изысканные сорта, те, что в баре по двенадцать долларов за бутылку, а в магазинчике на углу по шесть. Без работы на такое не раскошелишься.

– В жару пиво есть пиво. Это еще одно преимущество твоего родного штата. Здесь любое пиво сойдет.

Из кухни появился Патрик с банками для себя и для Кеннета.

– В подвале никаких сокровищ не обнаружено. Фрэнки просто рождена, чтобы со старьем расправляться. Но перед рождественской елкой из розовой фольги даже она не устояла. Я как ни старался елочку отобрать, мне вашу девчонку было не одолеть – она ее себе забрала. – Он притащил себе стул, и начался спектакль под названием «соображаем на троих». Правда, Мэй все время чувствовала на себе изучающий взгляд Кеннета. Он-то лучше всех понимает, как трудно ей справиться с тем, что жизнь внезапно вышла из-под ее контроля.

Но сейчас лучше сосредоточиться на пиве. Мальчишник, так мальчишник! Тем более что Патрик широким жестом уже извлек и для нее чертвертую банку.

– Так и быть, давай. Мне теперь, наверное, положено выпить ее залпом, рыгнуть и раздавить о голову? – Мэй сделала глоток. Пиво пошло отлично. – Примете вы тогда меня в вашу мужскую компанию на равных?

– Мы, видишь ли, с братанием запоздали, – сказал Кеннет, закидывая ноги на ближайший пластмассовый ящик. – Если бы ты нас пригласила к себе на свадьбу, мы бы со всеми мужскими ритуалами давно покончили.

Мэй покраснела. Раньше она стыдилась Меринака и всего, с ним связанного. Теперь за тот прошлый стыд ее мучает совесть. Надо сказать, чувство это крайне неприятное. И вместе с ним на Мэй снова нахлынули страх и раздражение по отношению к мужу.

– Ну, теперь-то мы все-таки собрались, – ответила она, поджав губы.

На веранде повисло тягостное молчание. В конце концов она его не выдержала и повернулась к мужу:

– Ты серьезно уволился со своей долбаной работы?

– Уволился. И сразу сел в самолет. Мне показалось, что сообщать эту новость эсэмэской не слишком уместно.

Мэй очень старалась сохранять спокойствие, но ей это не удалось. Она стукнула по столу банкой с пивом:

– Джей! Я сама только что потеряла работу, а ты тут же свою бросил? Что мы теперь с медицинской страховкой будем делать? Чем за аренду платить?

Кеннет расхохотался:

– Какая аренда, Мэй! Ты же только что объявила, что переезжаешь в Меринак? И что берешь под свое крыло семейный бизнес. И что Джей будет тут с тобой заправлять делами. Так что никакой аренды.

Разумеется, план у нее именно такой и был. Но ведь не с места в карьер во все это бросаться очертя голову. Надо сначала все подготовить. Организовать. Банк сменить, счета перевести. Может, Джею удалось бы договориться с фирмой взять годик за свой счет. А так, без всякой страховки, сигать в пропасть – это полный идиотизм!

– Так нормальные люди не делают. Его левая нога захотела – и он, видишь ли, сразу взял и уволился! Что, если здесь у нас ничего не получится? Что, если один из нас заболеет? Или дети? Я хотела сначала все просчитать, я…

Теперь, заговорив об этом, она поняла, что у нее перехватило дыхание. При всей своей независимости Мэй, оказывается, даже не представляла себе, в какой степени полагалась на Джея и его заработок. А теперь он сжег все мосты, теперь все, что у них осталось, – это опять только «Мими». Она совершенно к этому не готова. Мэй глубоко вздохнула, до конца выдохнула и горько и зло разрыдалась.

Джей вскочил, уронил стул, схватил ее за плечи и с силой притянул к себе:

– Мэй, – шепнул он ей, и уже громче повторил: – Мэй, все в порядке. Прости меня. Да, все правда, я подал заявление об уходе. Но это не значит, что я забрался на стол в конференц-зале и во всеуслышанье послал их всех на три буквы. Если я захочу, возможно, даже смогу вернуться. Не волнуйся, все окей. И за аренду нам есть чем платить, и с медицинской страховкой есть варианты, и сбережения у нас немаленькие. Не расстраивайся, все будет нормально.

Но остановиться Мэй была не в силах. Ее плечи вздрагивали, она только и могла что рыдать, уткнувшись в плечо Джея.

– Окей, – всхлипывала она, – окей.

В глубине души она сознавала, что истерит на пустом месте. Идея была ее. Но Джей одного не понимает: Мэй, конечно, всегда готова броситься с головой в омут, но только если знает, что ее крепко держит страховка. А он эту ее страховку взял и перерезал.

Кеннет похлопал ее по плечу, но взглянуть ему в глаза она не могла и только кивала, спрятав лицо на груди у Джея.

– Мэй, и денег вам хватит. И ты не твоя мать. И Джей не твой отец. Я его, конечно, не слишком хорошо знаю, но он только что вымыл самую омерзительно грязную на свете плиту, а все еще не сбежал.

Мэй почувствовала, как Джей кивает головой.

– Больше чем хватит, Мэй. Я бы ничего этого не сделал, если бы не был уверен, что нам есть на что опереться. Все будет в порядке.

В порядке? У них двое маленьких детей; оба они без работы; если они начнут тонуть, кроме «Мими», схватиться им не за что. Уже больше не всхлипывая, она глубоко вздохнула и второй раз за день вытерла лицо о рубашку Джея. Теперь рубашка была куда грязнее, чем утром.

– Я знаю, – прошептала она. – Я все понимаю.

Джей взял ее лицо в ладони, поднял его и заглянул ей в глаза:

– Я думал, все получается так, как ты хочешь.

Мэй и всхлипывала, и смеялась:

– Вроде бы. Я, кажется, совсем запуталась. Сама не знаю, чего хочу.

– Тогда хоти того, что получается, – сказал Джей. – Потому что оно у тебя уже есть. У нас есть.

– Окей. Извини. – Еще один глубокий вздох. По ее лицу пробежала тень улыбки. – И ты тоже с нами? Правда?

Джей снова крепко прижал ее к себе:

– Конечно, с вами. Хотя парочка условий у меня все-таки имеется. Только пока не знаю каких. Но ты мне слегка задолжала.

– Я тебе задолжала, – повторила она за Джеем, высвободилась из его объятий и взяла мужа за руку. – Все. Я успокоилась. Только больше так не делай. Ты же знаешь, я не люблю сюрпризов.

Все трое мужчин засмеялись, и Мэй, на сей раз без слез, засмеялась вместе с ними:

– Окей-окей! Я тоже тебе никаких сюрпризов не готовлю. Просто ты за мной не поспеваешь. – Она встряхнулась. Хватит разводить сырость. Довольно. Джей, конечно, ее расстроил и напугал, но он прав. Все у них будет в порядке. Мэй в очередной раз глубоко вздохнула.

– Теперь пора убедить маму. – Мэй посмотрела на Патрика с Кеннетом. Они откуда-то достали еще по банке пива и развалились, вытянув ноги. – Что? Прикажете мне одной этим заняться? Она, как ни странно, готова принять к сведению чужие советы, а вот мои мимо ушей пропускает.

Кеннет поднялся. За ним Патрик.

– Ко мне Барбара прислушивается, – сказал он. – А как насчет Джея? Он ей нравится?

Джей отшутился:

– Мы не слишком много общались. Но разве могу я, такой хороший, кому-то не нравиться?

Мэй размышляла, с какой стороны подойти к делу. Логические доводы Джея и его аргументы об уникальном шансе были хороши для Нэнси. На Барбару они вряд ли подействуют. Мэй тронула мужа за плечо:

– Пожалуйста, не дави. Следи, куда я разговор направлю.

Джей подмигнул:

– Давай, направляй. Действуй.

* * *

Барбара подозрительно сощурилась на ввалившуюся в кухню «Мими» компанию. Но заговорила она только с Мэй:

– Ты собираешься здесь сегодня работать?

И больше ее ничего не интересует? После всего, что сегодня произошло? После найденного во «Фрэнни» рецепта? И вообще всего остального? Мать поражала Мэй не впервые. Никто не умел лучше Барбары скрывать свои чувства. Мэй хотелось ее обнять, но она прекрасно понимала: нежности матери сейчас не нужны. Ну что ж, приступать к делу, так приступать к делу.

– Я, видишь ли, мама, хочу поделиться с тобой одной идеей. Я для того и пришла.

Мэй села на табуретку, изо всех сил делая вид, что на уме у нее нет ничего особенного. Барбара и Энди подготавливали продукты к вечернему открытию. Джей, Патрик и Кеннет безуспешно пытались пристроиться в кухне так, чтоб не путаться у них под ногами.

Энди поднял брови:

– В прошлый раз, когда одна из сестричек Мор пришла сюда поделиться идеей, дело кончилось тем, что к нам заявились «Кулинарные войны». Мы и с ними-то разбираться пока не закончили.

– Моя идея куда лучше, – парировала Мэй и выпалила: – Завтра мы наверняка выиграем. Но, как только что выяснилось, не так уж и важно, кто из нас победит. Аманда думала, что хочет развивать дело, а на самом деле у нее, похоже, возникли какие-то другие планы. А Нэнси одной «Фрэнни» тоже не потянуть. Она, может, «Фрэнни» вообще держать не хочет. Когда Фрэнк умер, у нее выбора не было – она тогда просто продолжила его дело. К тому же и Аманда, и Нэнси, обе считают, что они многим обязаны «Мими». Так что, – Мэй выложила свою козырную карту, – я убеждена, мы должны сами взять на себя «Фрэнни».

Барбара шлепнула куском курицы о разделочную доску и повернулась лицом к дочери:

– Взять на себя «Фрэнни»?

– Да, вести дело, как вели бы его Фрэнни и Мими. Вернуться к основам, продукты использовать только свежие. Нэнси может командовать персоналом и рассаживать гостей – пусть делает то, в чем мы не сильны. У нас-то посетители, где хотят, сами садятся. Другое дело с продуктами, – Мэй перевела взгляд на Энди, – больше никаких замороженных полуфабрикатов. В обоих ресторанах только лучшие творения нашего Энди. Словом, полное партнерство.

Партнерство. Сейчас мать к этому придерется, если только не…

– Никакие партнеры мне не нужны, – отрезала Барбара, снова отвернувшись к своей разделочной доске.

Черт!

– Мама, – Мэй заколебалась. Но помочь ей некому, потому что лучше нее мать никто не знает. Что, собственно, и есть ее козырь. – Мама, мы Аманду вернем. И Гаса. И Фрэнки. И «Фрэнни» станет частью семейного бизнеса. Мы, вообще-то, Фрэнни тоже должны. Она никакой вражды не хотела. И Мими мы, мама, тоже должны. Она-то считала рецепт семейным. А ты представь, Нэнси продаст «Фрэнни» кому-то чужому. Или наймет кого-то, кто нам не понравится. Мне кажется, мы должны объединиться.

Барбара с размаху всадила нож в цыпленка:

– На моей кухне чужой ноги не будет!

Энди подал голос:

– Полегче на поворотах! А я как же!

– Ничьей ноги. Энди – исключение. И твой муженек тоже исключение. Но никаких Погочиелло. Разве только…

Мэй терпеливо ждала.

– Разве только Гас. И Фрэнки.

Теперь Мэй твердо знала: с матерью осталось договориться о деталях.

Аманда

Аманда проснулась от того, что Мэй тихонько трясла ее за плечо:

– Аманда, Аманда! Просыпайся. Ты нам нужна.

Какое-то короткое мгновение ей казалось, что она находится в своей старой постели, в своей старой комнате, что она снова подросток и сестра ее будит, потому что пора в школу. Аманда резко села. Она на полу во «Фрэнни», под головой вместо подушки свитшот.

– Боже мой! Извини, я заснула.

– Да уж ты давненько заснула, – улыбнулась Мэй.

Энди, Джей и Нэнси обсуждали меню «Фрэнни», и на дебатах о замороженных полуфабрикатах Аманду сморил сон. Как можно так сходить с ума из-за палочек с моцареллой?

Она оглянулась. Гас тоже спал, сидя за столом и положив голову на руки. Мэй поймала ее взгляд:

– Фрэнки уже в машине. Мы все собираемся по домам. Прежде чем преподнесем наш сюрприз Сабрине, надо немного поспать. – Она жизнерадостно помахала все еще работавшей на потолке камере. – Но сначала у нас к тебе разговор. Пошли.

Аманда поднялась с пола. Ой-ой-ой! Стара она, чтобы на полу спать. Швырнула свитшот на стойку бара и вышла следом за сестрой. Ночь была теплой. На пустой парковке на стульях стояла вывеска «Мими», сменившая ее хохлатку. Аманда встала как вкопанная и уставилась на сестру. С чего вдруг Мэй решила, что она захочет любоваться на эти художества? Хоть теперь все и помирились, но смотреть ей на них больно. А видеть с одной стороны вывески Энди, а с другой – Кеннета, тоже дела не облегчает.

Мэй слегка подтолкнула ее вперед:

– Я все понимаю, прости. Но давай об этом забудем. Все хорошо.

Вывеска «Мими». Ресторан основан в 1886 году» стояла повернутой надписью к спинкам стульев. Аманда неохотно обошла вокруг. Перед ней чистый щит; доски лицевой стороны закрашены белой краской.

– Вот, смотри, – радостно тараторила Мэй. – Тебе нужно сделать новую вывеску.

Кеннет показал на разложенные на земле фломастеры, жирный карандаш, черную и красную краски, несколько кистей и небольшой альбом для набросков.

– Тут всего много, – сказал он. – На всякий случай. Я не знал, что тебе для работы нужно.

Что ей нужно для работы? Аманда смотрела на их улыбающиеся лица. Улыбались все, и Энди тоже. Она засияла от счастья. Им нужна ее работа! Они уже ей все приготовили! Аманда была готова всех расцеловать. Из последних сил скрывая улыбку и напуская на себя серьезный вид, она повернулась к белому полю щита.

– А что вы хотите, чтоб я здесь нарисовала? А название какое? «Мими»?

Ничего этого они пока еще не обсуждали. Что скажет Нэнси, если забудут про Фрэнни? Да что Нэнси – Аманда не была уверена, что ей самой бы это понравилось. Уж она-то знает, каково быть младшей сестрой. Нет, она Фрэнни вниманием не обойдет. Глядя на то, как сестра раздумывает и перекладывает с места на место фломастеры, Мэй хитро усмехнулась:

– Конечно, нет. Раз мы снова начинаем, так и название должно быть новым. – Она торжественно вытянула руку в сторону вывески. – Позвольте представить вам семейный ресторан «Курочки-сестрички»!

Аманда завертелась на одной ножке:

– Мэй! Гениально!

Мэй и сама это знала. Она сияла:

– «Ресторан «Курочки-сестрички». Основан в 1886 году». Это значит, что Мими открыла дело в 1886-м, а Фрэнни его потом расширила. Мы все предусмотрели. Пока ты дрыхла.

Выпад про «дрыхла» Аманда пропустила мимо ушей. «Курочки-сестрички». Название ласкало ей слух. Она крепко сжала Мэй руку, и сестра в ответ прижала ее к себе.

– Ладно-ладно, кончай, я все понимаю. Давай сейчас про вывеску подумаем. Сможешь ее нарисовать?

Конечно, сможет! Еще как сможет! Обниматься они потом будут. Пора за дело. Аманда открыла альбом. Надпись – не проблема. Но какими нарисовать двух хохлаток? И как показать, что они вместе? Целуются? Нет, не выйдет. Вдруг кому-то покажется, что они друг друга клюют и ссорятся. Крылья? Крылья похожи на руки – значит, курочки могут обняться. Аманда села на землю, посмотрела на пустую страницу. Подняла голову. Они все стоят вокруг и на нее смотрят. Она взмолилась:

– Не стойте у меня над душой. Мне надо подумать. Уходите.

Мэй и Кеннет ушли, но Энди остался. Повернувшись к ней спиной, он разглядывал белый щит.

– Можно мне посмотреть, как ты рисуешь? Я сам всегда мечтал научиться.

– Все мечтают. – Ей было легче с ним разговаривать, глядя в альбом, и она нарисовала маленькую рыбку, победоносно поднявшую голову в небо. – Ты еще вполне можешь научиться. По-моему, научиться может каждый. По крайней мере, немножко. Даже если талант есть, все равно надо учиться.

Энди, видно, тоже было проще разговаривать с ней отвернувшись. А может, у него проснулся небывалый интерес к результатам покрытия досок белой краской.

– А ты меня научишь?

Аманда мгновенно отозвалась:

– Что ты?! Я никуда не… – Она подняла на него глаза.

Энди нервно топтался на месте и постукивал пальцами по ноге. Она замолчала. Ее ответ никуда не годился. Потому что, собственно, он не этот вопрос задал.

– Может быть, – ответила Аманда. – А хочешь, я могу с тобой рядом посидеть, а ты попробуй. Просто так. Когда-нибудь после.

– Давай. Согласен. – Энди помолчал. – Аманда, ты прости меня, пожалуйста. За историю с рецептом. Надо было сразу понять, что ты ничего такого не сделаешь. Но я в людях не слишком разбираюсь. Я перед тобой виноват.

Аманда положила карандаш и посмотрела на него. Куда подевались его самоуверенность и нахальство? Он и правда выглядел виноватым. Точно просил дать ему шанс начать все сначала.

Она смутилась.

– Да я понимаю. Давай забудем. Не случись ничего этого – не были бы мы сейчас все вместе. Так что мне сердиться не на что.

– Выходит, я просто орудие в руках судьбы, – пошутил Энди. – Но все равно лучше бы никакой истории с рецептом не было. Слишком уж она все усложнила.

Разговаривать на эту тему она не готова. И зачем им нужно какое-то «все», которое к тому же еще «усложнилось». Перед ней чистое белое поле будущей вывески, хорошие кисти, хорошие краски; ей предстоит рисовать хохлаток, и надо на них сосредоточиться. Аманда неопределенно пожала плечами:

– Ничего, переживем, – и добавила как можно мягче: – Мне лучше сейчас поработать, если ты не возражаешь.

Он не уходил. Переминаясь с ноги на ногу, стоял рядом до тех пор, пока она не отложила карандаш и не протянула ему руку:

– Все всегда сложно.

Он взял ее за руку, и ее опять с ног до головы обожгло так же, как несколько дней назад, когда он дотронулся до ее затылка. Хотела она или нет, но его прикосновение ей уже было нужно. Он слегка сжал ее пальцы, но сразу отпустил, и она уже с большей уверенностью отослала его домой:

– Иди, пожалуйста. Я работаю.

* * *

Прошло несколько коротких часов, и перед кофейней Кеннета собрались все: Аманда, Энди, Мэй с Джеем, Гас, Фрэнки, Нэнси, Барбара и даже Эйда. Райдер, обхватив Джессу ногами, сидел у нее на бедре, а Мэдисон держала няню за руку и посылала всем воздушные поцелуи. Кеннет торжественно ввел их в зал, где у входа беззвучно аплодировал Патрик. Все они, с трудом сдерживая смех, переглядывались между собой. Энди не выдержал и сдавленно хохотнул.

– Ш-ш-ш, – зашипела Мэй.

– Виноват, – прошептал он. – Меня прямо распирает.

Но Мэй уже командовала:

– Все по местам! Встаньте так, чтоб ей сразу было видно, что мы все вместе.

Она повернулась, схватила Аманду за руку и притянула к себе. Джей отступил подальше, а за спиной у сестер встали Нэнси с Барбарой. Их дружный строй прошествовал по залу. Мэй воинственно печатала шаг по крепким старинным доскам пола. Аманда посмотрела на ее ноги и увидела, что они обуты в чудесные расшитые ковбойские сапоги.

Из соседней комнаты выпорхнула Сабрина. Они припозднились, и, похоже, их уже заждались. Ведущая бросилась им навстречу, но мгновенно остановилась и озадаченно уставилась на своих конкурсантов. Потом, как Мэй и планировала, Сабрина махнула камере:

– Начинаем!

– Сабрина, где ты хочешь, чтобы мы встали? – спросила Мэй, и Аманда позавидовала ее свободной раскованности чуть ли не больше, чем ее сапогам. Она волновалась: всей семьей они договорились, что главное заявление будет делать Аманда, а читать текст по бумажке сестра ей запретила.

– Запомни три главных пункта, о которых будешь говорить. Если тебе это поможет, загибай в кармане пальцы. После каждого пункта сделай остановку и пару секунд помолчи.

Этот последний совет Аманда запомнила на всю жизнь – нужнее этого правила для нее нет: Скажи, что ты хочешь сказать. И остановись. Если бы она его соблюдала, не выставила бы на этой неделе себя такой идиоткой. Хотя – она покосилась на Энди и заметила, что он смотрит только на нее, – кое-кто ее позора, кажется, не заметил.

Все вышло совсем не так, как она себе представляла, когда писала свой первый имейл в «Кулинарные войны». И все-таки в чем-то ее ожидания оправдались.

Сабрина провела их в конец зала к камину, туда, где за судейским столиком сидели маэстро кулинарии.

– Вставайте по обе стороны камина. Команда «Мими» справа, команда «Фрэнни» слева, – сказала Сабрина и, отступив на шаг, вышла из кадра.

Даже не взглянув на своих заговорщиков, Мэй выпустила руку Аманды, встала там, куда показала ведущая, и уперла руки в бока:

– Не-е-е-е, – пропела она, – идите все сюда. Мы лучше все вместе встанем.

Пробравшись между столиков, к Мэй присоединились все остальные члены семейства.

– Нам, Сабрина, всем по одну сторону очень комфортно, – заявила Мэй и расплылась в лучезарной улыбке.

Ведущая подозрительно оглядела компанию конкурсантов:

– Не хотите сообщить мне, что тут у вас происходит?

– Вот еще!

Неожиданно Сабрина наклонилась, схватила со стола зеркало, внимательно на себя посмотрела, поправила волосы и только потом снова повернулась к ним лицом.

– Ну и не надо. Для меня главное – чтобы шоу не пострадало, а что именно вы там напридумывали – дело десятое.

Она перешла в центр, встала впереди рядом с Мэй, посмотрела прямо в камеру и мгновенно у них на глазах превратилась в дружелюбную, очаровательную ведущую «Кулинарных войн».

– Всем привет! Подошли к финалу «Кулинарные войны жареных цыплят». Сегодня вы узнаете ответ на самый важный вопрос: кто будет увенчан короной победителя?

Всю неделю у вас на глазах сражались два ресторана. В 80-х годах девятнадцатого века их основали сестры. Мими – один, Фрэнни – другой. Напомню вам коротко о наших конкурсантах:

«Цыплята Мими»! Давным-давно поезда останавливались в Меринаке, и в этом маленьком ресторанчике пассажиры покупали жареных цыплят в дорогу. Как почти два века назад, в «Мими» и сейчас подают только традиционного цыпленка с жареной картошкой, лепешкой и салатом.

«Цыплята Фрэнни»! Крошечная забегаловка для шахтеров превратилась в большой ресторан с полным меню, просторными залами и отличной репутацией.

Итак, «Мими» или «Фрэнни»?

В их войнах не обошлось без сюрпризов. Вот главный из них: оба ресторана с незапамятных времен пользуются одним рецептом. Готовят по-разному, сервируют по-разному. А рецепт, как выяснилось, у них один. Внимание! Победу решает мастерство поваров.

Еще минута – и вы услышите, чьих фирменных жареных цыплят судьи признали подлинным символом маленького канзасского городка Меринака, а то и всего штата Канзас.

Сабрина шагнула вперед к судейскому столу и повернулась к другой камере:

– Прошу любить и жаловать, наши судьи: Саймон Риду, Кэри Кэтлин и Джеймс Мэлвил. Эти виртуозы-кулинары посетили оба ресторана. Прочувствовали обстановку, попробовали цыплят, вернулись в каждый еще раз. Жареный цыпленок – нет ничего проще. Но, как говорится, дьявол в деталях. И каждый из судей задавался одними и теми же вопросами: «Где готовят лучше? Кто получит наш приз в сто тысяч долларов?»

Аманда почувствовала, как Мэй сжала ей руку. В дверях позади Сабрины и камер стояли Кеннет с Джеем, готовые внести нарисованную ею вчера вечером вывеску. Завидев ее, она осмелела. Вывеска получилась классная, да и затея их тоже отличная. И Сабрине ничего этого не испортить.

Закончив со вступительной речью, ведущая обернулась. С кого она начнет? На этот вопрос вчера они ответа не нашли. Начнет с Мэй? Тогда Мэй придется сначала передать эстафету Аманде. Или сразу обратится к Аманде? Захочет, чтоб они говорили до или после судей? По выпускам предыдущих сезонов судить невозможно: Сабрина всегда делала все по-разному. К тому же она совершенно точно чувствует какой-то подвох. Кто знает, какие фокусы она из-за этого выкинет?

Стоило Сабрине шагнуть к ним с Мэй, в ее глазах сверкнул вызов, и Аманда поняла: ведущая решила начать со слабого звена. Значит, первой жертвой будет она, Аманда. Не подмигнув, не улыбнувшись, Сабрина обратилась одновременно и к ней, и к камере. От этой ее странной и неприятной манеры Аманда всегда начинала нервничать.

– Аманда, ты вместе с Мэй выросла в «Мими». А потом вышла замуж за сына Нэнси и с тех самых пор работаешь во «Фрэнни». Ты лучше всех знаешь, что происходит в обоих ресторанах, и на глазах у публики, и без свидетелей. О чем ты думаешь сейчас, когда вы все вот-вот услышите имя победителя?

За спиной Аманда сжала руку сестры и отважно ринулась в бой.

– Я думаю, Сабрина, победителями будем мы все. – На Сабрину она не смотрела и, как учила ее Мэй, обращалась только к камере. Так и правда говорить легче. – Когда оказалось, что рецепт и в «Мими», и во «Фрэнни» один, мы поняли кое-что еще. У давней вражды наших ресторанов причин нет, потому что ссоры между сестрами-основательницами никогда не было. Мими желала Фрэнни успеха. Фрэнни хотела, чтоб Мими была счастлива. В нашем городе хватало места для обоих ресторанчиков.

Она остановилась перевести дыхание, и Сабрина тут же воспользовалась паузой:

– Но на пьедестале «Кулинарных войн» для двух ресторанов места нет. Только один из вас станет счастливым обладателем чека в сто тысяч долларов. Другому достанется «почетное второе место». Вряд ли оно кого-то устроит. Иначе зачем бы ваши ожесточенные сражения потешали зрителей всю эту неделю? Вы, кажется, помирились. Теперь посмотрим на вас, когда будет объявлен победитель!

Она подсунула микрофон поближе к Мэй в надежде, что та вставит какую-нибудь ядовитую колкость. Но у Мэй с Амандой был свой сценарий, и Мэй промолчала. Аманде осталось два пункта.

– а мы говорим, победят и «Мими», и «Фрэнни». Мы уверены, именно так все и случится. Когда-то давно обеим сестрам имело смысл держать каждой свой ресторанчик. Теперь времена изменились. Даже если приз достанется кому-то одному, вперед мы пойдем вместе.

Аманда посмотрела на Мэй. Сестра кивнула. Она была готова. А Аманда тем временем продолжала:

– Внешне все останется по-прежнему: в одном конце города – «Мими», в другом – «Фрэнни». Только теперь это будет один бизнес. Общий.

Кеннет и Джей вынесли вывеску к камерам. Вручили ее Фрэнки, Гасу и Нэнси. Барбара держать ее не могла, но стояла тут же рядом. Отрепетированная ими десятки раз смена декораций прошла гладко, как по нотам. И все было бы отлично, если бы у Аманды внезапно не пересохло в горле. Больше она не могла сказать ни слова. Мэй, кажется, все поняла. Она вступила слаженно и естественно, и ни одна живая душа бы не догадалась, что про их третий пункт должна была рассказать Аманда.

– Кто бы сегодня ни выиграл, мы хотим представить всем наш новый семейный бизнес под названием «Курочки-сестрички». Отныне, если вы хотите отведать блюдо, победившее в «Кулинарных войнах», куда вы пойдете лакомиться жареным цыпленком, разницы нет: можете перекусить в «Мими», а можете пообедать во «Фрэнни». Более того, все мы многому научились у нашей прекрасной ведущей Сабрины и у наших первоклассных поваров-судей Кэри, Джеймса и Саймона. Так что в обоих концах города вас обслужат по высшему классу и подадут блюдо из свежайших продуктов. – Мэй с улыбкой показала на вывеску, на которой хохлатки Аманды заключали друг друга в нежные объятия.

Сабрина было недовольно прищурилась, но на публику просияла, словно всю жизнь только и мечтала о том, чтобы «Кулинарные войны» превратились в «Кулинарный мир».

– Так ли иначе, судьи вот-вот объявят свой приговор, и мы все сейчас узнаем имя победителя. – Она повернулась к судейскому столику. – Маэстро, вы готовы?

Саймон Риду встал, призывая к всеобщему вниманию, хлопнул в ладоши и провозгласил:

– Мы готовы, Сабрина.

Сейчас, сейчас прозвучит страшный приговор…

Сабрина выпрямилась и торжественно простерла обе руки в сторону Кэри.

– Кэри Кэтлин, давайте начнем с вас. За кого вы отдадите свой голос?

– Я голосую за «Мими», – сказала Кэри Кэтлин.

Аманда похолодела. Это не имеет никакого значения. Конечно же, не имеет. Она искоса взглянула на Нэнси. Лицо свекрови не дрогнуло, словно сказанное и впрямь никакого значения не имело. Но стоявшая рядом с Нэнси Барбара расцвела, а Фрэнки, кажется, готова была вот-вот разреветься. Аманда с трудом удержалась, чтобы не броситься успокаивать дочку.

Следующим Сабрина пригласила высказаться Джеймса Мелвила:

– Джеймс, кому вы отдаете пальму первенства?

– «Фрэнни».

Все присутствующие затаили дыхание. Теперь все зависит от Риду. «Это не имеет никакого значения, это не имеет никакого значения», – твердила про себя Аманда, но сама себе не верила. В висках стучало, а сердце замирало.

Риду улыбнулся в камеру, поднял брови и повернулся к Аманде:

– И что же, уважаемая, вы теперь собираетесь хранить верность цыплятам?

От ужаса Аманду бросило одновременно и в жар, и в холод. На лбу выступила испарина. Что он делает? Он должен объявить, за кого голосует, а вместо этого стоит, ждет и вызывающе на нее смотрит.

Аманда встретилась с ним взглядом. К своему удивлению, в его глазах она увидела не насмешку, а только поддержку и одобрение.

Зато Сабрина, подхватив слова Саймона, отравила их нескрываемым сарказмом:

– И правда, Аманда! Скажи-ка нам сама, ты теперь навеки останешься у цыплят в услужении?

Ах ты, дрянь какая. Нет, не собираюсь! Игнорируя Сабрину, Аманда обратилась к Риду:

– Нет. Я снова иду учиться. – Она показала на вывеску, глядя на которую ей хотелось гордо вскинуть голову. – Пока мой вклад в семейное дело ограничивается этой вывеской. Главные в нашем бизнесе – Мэй, Нэнси, моя мама и Энди. – Про Джея и его роль исполнительного директора они решили пока не распространяться. Зачем усложнять дело лишней информацией? – А что будет потом, поживем – увидим. – Но сначала она закончит учиться. Сначала даст волю тому, что в ней так давно растет и крепнет. Сначала сделает свой собственный выбор.

– Вот и прекрасно, – сказал Риду. – Итак, мы с коллегами между собой все обсудили. – Он взглянул на Кэри и Джеймса, и они согласно кивнули. – На этот раз мы хотим поступить по-новому и предложить вашим «Курочкам-сестричкам» наши идеи. Научим вас, как совместить самое лучшее, что есть у «Фрэнни» и самое ценное, что есть у «Мими».

Аманде показалось, что он хочет сказать что-то еще, но Сабрина, подняв руки вверх, будто сдавалась, попав в окружение, его перебила:

– Подождите-подождите! Ваши советы – гарантия восхитительных грядущих перемен. Но сначала мы должны объявить победителя. Вопрос остается открытым: «Фрэнни» или «Мими»? Традиция и корни вместе с нью-йоркским блеском, который принесла с собой сестра, вернувшаяся домой из Бруклина, или жизнь и бизнес, взращенные родным Меринаком? Что важнее? Что обещает большую отдачу? Саймон, зрители ждут, чему ты отдашь твой голос?

Явно довольный собой, Саймон только усмехнулся:

– Победитель… – длинная пауза, – вся большая семья. Я голосую за то, о чем говорила Аманда.

Сабрина недоуменно на него вытаращилась, но мгновенно взяла себя в руки и повернулась к камере.

– Мы вернемся после небольшого перерыва. Не переключайтесь. Продолжение следует.

Еще несколько секунд она держала перед камерой осанку и улыбку, а потом уронила руку с микрофоном и злобно скривилась:

– Какого черта?! – Сабрина яростно сверкнула глазами в сторону Аманды и Мэй и уставилась на Саймона Риду. – Мы «Войны» так не заканчиваем! Вам всем это прекрасно известно! Вам не за это платят! Сами контракты подписывали! На ваши вчерашние разборки всем плевать, если сегодня вы мне телячьи нежности здесь устраиваете! На кой черт мне мирный договор в «Кулинарных войнах»?! А тебе, Саймон, я воздерживаться в голосовании не позволю! Как миленький у меня за кого-то одного проголосуешь. Мы с тобой как договаривались?

Риду вышел из-за стола, положил руки Сабрине на плечи, и Аманда вдруг поняла, что раньше от ее внимания кое-что ускользнуло. Она многозначительно подняла бровь, и Мэй согласно кивнула. Эти двое – пара. У Сабрины роман с Саймоном. Что, конечно, ничего не объясняет, но Аманда почему-то довольна. Сабрина и Саймон друг друга стоят.

– Успокойся, милая, – сказал Саймон, и Сабрина больно наступила ему на ногу.

– Не смей мне тут «милых» разводить! – крикнула она. – Сейчас все переснимем, как полагается. Мы все договаривались конфликт раздувать. Без конфликта «Кулинарные войны» выеденного яйца не стоят. И мне плевать, какой фигней эти идиоты потом займутся – пусть свои вонючие курятники хоть вместе сколотят, хоть забетонируют. Телеканалу ваши сопли в сахаре не нужны, мы не за этим сюда приехали.

Джей шагнул вперед с такой широкой улыбкой, словно всю жизнь мечтал увидеть, как телезвезда заходится криком почище трехлетнего ребенка.

– Сабрина, рад познакомиться. – Сабрина механически пожала протянутую им руку. – Позвольте представиться. Я – Джей Маллик, муж Мэй. Мне показалось, вы немного расстроены тем, что события слегка вышли у вас из-под контроля. Поэтому я тут быстренько просмотрел контракты участников. Помните, они подписали их до начала съемок. Так вот, у вас, безусловно, есть право монтировать отснятый вами материал как угодно и выстраивать его по вашему усмотрению. Но о том, чтобы кто-то из конкурсантов специально предпринимал какие-либо действия для продолжения конфликта, в контрактах и речи нет.

Белая от ярости, Сабрина повернулась к главному оператору:

– Это правда? Немедленно проверить!

– Чистая правда, моя милая, – промурлыкал Саймон, предусмотрительно отступив подальше от Сабрининых острых каблучков.

– Именно так, – подтвердил Гордо, надежно защищенный камерой. – Они ведут себя как хотят, мы это снимаем, а потом монтируем, как нам нужно. Так и записано.

– Значит, говоришь, так и записано… – Сабрина выпятила накрашенную нижнюю губку и принялась задумчиво постукивать носком туфли об пол. – Говоришь, в контрактах. К контрактам я не имею никакого отношения. Я за них не в ответе. А у Саймона в контракте что?

– Обо мне, милая, не беспокойся. Я сам о себе позабочусь, – вставил Риду.

– Ну тогда, – Сабрина тряхнула головой, и кудряшки запрыгали у нее по плечам. Снова нацепив свою дружелюбную улыбку, она повернулась к Аманде и Мэй. Ошарашенная внезапным преображением, Аманда отшатнулась. – Вы, друзья мои, хорошенький фортель выкинули. Но это ничего. Я придумала. Мы и с таким поворотом справимся. Нет, не просто справимся – мы из него конфетку сделаем. Встаньте-ка вы все вместе. Подойдите к столу судей.

Она отошла на пару шагов, склонила голову, как бы оценивая картинку, и принялась за аранжировку семейного группового портрета. Легонько подвинула Джея за спину Мэй, подмигнув, втиснула Энди между Мэй и Амандой, справа от Мэй поставила Нэнси, а Барбару поместила рядом с Амандой. По обе стороны ее композицию завершили Гас и Фрэнки.

– Минуточку, – Сабрина вытянула шею в поисках одного из своих шестерок. – Где-то тут еще были детишки. Ведите сюда малышню.

Аманда заметила, как Мэй покосилась на мужа. Он пожал плечами. Джесса передала ему Райдера, а Мэдисон, выпущенная из-под ареста в подсобке, подбежала к маме. Сабрина бросила на девочку критический взгляд. Мэй пригладила дочке непослушные волосы и подняла ее на руки.

– Отлично! – провозгласила Сабрина. – Раз уж вы так на своем настаиваете, организуем вам все по высшему классу. Потерпите еще секундочку.

Высыпав из сумки косметику, она в очередной раз взялась подкрашивать губы и пудрить носик. Мэй пристроила Мэдисон на бедро, свободной рукой тоже достала из кармана помаду и последовала ее примеру. Потом протянула тюбик Аманде. Та заколебалась.

– Да брось ты. Это просто оттеночный бальзам для губ, – подбодрила ее Мэй. – Хуже не будет.

Аманда рискнула. Потом закрыла тюбик и (а почему бы и нет?) передала его матери. Барбара, как и ее младшая дочь, застыла в нерешительности.

– Мам, давай, – поддержала сестру Мэй.

Фрэнки разулыбалась и принялась красить бабушке губы.

– Бабушка, не шевелись. Сейчас мы тебя освежим. Будешь у нас красавицей.

Барбара подчинилась, снова повернулась к Аманде и, глядя на Сабрину, спросила:

– А эта уже готова?

– Нет, мама, – засмеялась Аманда. – У нее это всегда много времени занимает.

Она давно уже не испытывала к ведущей никаких теплых чувств, но теперь вдруг немного смягчилась. Сабрина, конечно, изрядная свинья. Но ведь на телевидении вокруг нее все свиньи.

– Что эта, что наша Мэй – два сапога пара, – нахмурилась Барбара. Не то что мы с тобой.

Мы с тобой. Помня о камерах, Аманда только радостно закивала. Ей хотелось крепко-крепко обнять Барбару. Но вдруг мать к этому еще не готова? Она нащупала руку матери, и та сразу откликнулась на ее осторожное прикосновение. Но Барбара по-прежнему смотрела на Аманду так, будто собиралась ей что-то сказать. Что? Аманда обеспокоенно потерла пальцем зубы:

– Я что, вся перемазалась?

– Нет, – отозвалась Барбара. – Я не про это. Я только хотела спросить… Тебе щенок не нужен?

– О-о-о! – На сей раз Аманда не сдержалась. Обняла мать. Прижалась к ней изо всех сил и даже бальзам – или что там у Мэй было – размазала у Барбары по плечу. – Конечно, нужен! Мне очень нужен щенок!

Сабрина повернулась к выстроенной ею группе, еще раз проверила, что все стоят на предписанных им местах, и сама влезла между Саймоном и Кэри.

– Ну что, уважаемые участники, сработаем классное шоу?

Сабрина выдержала хорошо заученную паузу, приклеила дежурную профессиональную улыбку, но рта раскрыть ей не удалось. Последнее слово осталось за Мэй. Ведущая и глазом моргнуть не успела, как Мэй выскочила вперед, быстро оглянулась на Аманду и, сияя от счастья, выпалила:

– Приветствуем вас! Свершилось! Мы все вместе, и каждый на своем месте!

Благодарности

Врать не буду, никого поименно я благодарить не хотела. Мне было слишком страшно кого-то пропустить. Как можно поблагодарить всех, кто дал мне возможность делать то, что я люблю больше всего на свете? Начать хотя бы с тех, кто подкидывал на машине в город меня и всех членов моей семьи, например, во время «Национального месяца романа-2017», когда я сделала первые наброски этой книги, или в последние полтора года, когда я как сумасшедшая доводила ее до победного конца. Спасибо всем, кто бесконечно помогал мне навести в моей книге порядок перед сдачей, особенно моим литературным агентам Кэрин Кармац, Руди и Джэнни Нэш и всей команде агентства author accelarator. Потом появились первые читатели: Сарина Боуэн, Лиса Белкин и Венди Ааронс. Им я тоже от души благодарна.

Моя искренняя признательность Марго Липшиц, пример которой доказывает, что искусство редактора живо, и благодаря которой моя история заиграла яркими красками, а сам процесс написания этой книги стал еще более радостным. Всей команде Марго из издательства G. P. Putman спасибо за энтузиазм и поддержку. На вашей издательской кухне каждый «повар» на своем месте. Читатели, не верьте никому, кто скажет, что у семи поваров всегда пригорает, выкипает или что-нибудь в этом роде.

Вряд ли когда-либо была написана книга, на пути которой к читателю не вырастало бы никаких препятствий. Так случилось и с моей. Летом 2019 года у меня нашли рак груди. Начинаешь рассказывать – звучит как заезженный сюжетный поворот. Но поверьте, для меня это была суровая реальность. Докторам, медсестрам и радиотерапевтам ракового центра Norris Cotton в Дартмут-Хичкоке я благодарна за их неустанную заботу и оптимизм даже тогда, когда мне все виделось только в черном свете. Спасибо вам за то, что вы помогли мне избавиться от рака – мы все дружно надеемся, что навсегда. Спасибо Дуайту Сперри и Кимберли Моран, поддержавшим меня, когда я слишком правдиво ответила на вопрос «Как поживаешь»; Мими и Джейсону Лихтенштейн (и Трэвору тоже) за точно найденную меру сочувствия и юмора; Кенделл Хойт за наши прогулки – они были мне очень нужны; а Шерил Стотланд, Нэнси Давис Хо, Мэри-Лауре Филпот и Лиз МакГвайер – за карты, подарки и шутки. Мы неразрывно связаны любовью к слову.

Спасибо нашей испанской семье: Еве, Мигелю, Иси и Пауле – за то, что в это странное время вы принесли в нашу жизнь столько радости; Холли, Джуди, Нику, Натали, Кире и Тие – за то, что поставили семью и друзей на первое место, а Кристин, Грегу, Лин и Бритни – за то, что работали на ферме, давая мне свободное время.

Спасибо, мама и папа. Вы никогда не отговаривали меня от моего странного, необъяснимого занятия, поддерживали на всех поворотах, читали каждое слово, хотя лучше бы в 2011 году я вас пощадила и не читала бы вам тот кошмарный черновик романа. А тебе, мама, особое спасибо за то, что удержалась от соблазна рассказать мне настоящую историю «Цыплят Анни» и «Цыплят Мэри».

Спасибо, Джесс и Сэра. Я бы, наверное, могла написать эту книгу без вас, но ни за что не хотела бы этого делать.

И еще спасибо лучшему в мире мужу Робу. Я по-прежнему чувствую себя виноватой за выброшенную бейсбольную перчатку. И наконец, спасибо Сэму, Лили, Рори и Уэйту: вы понимаете, что иногда люди, живущие внутри моего ноутбука, реальны для меня не меньше, чем те, что обитают за его пределами. Но на самом-то деле для меня самые реальные и самые важные люди на свете – это вы.

Примечания

1

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее).

2

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее).

Content

Карин Дж. Дель’Антониа
Кулинарная битва

Аманда

Мэй

Аманда

Мэй

Аманда

Мэй

Аманда

Мэй

Аманда

Мэй

Аманда

Мэй

Аманда

Мэй

Аманда

Мэй

Аманда

Мэй

Аманда

Мэй

Аманда

Мэй

Аманда

Мэй

Аманда

Благодарности

Примечания