Соноко Матида

Песнь одиноких китов на частоте 52 Гц

© 2020 Sonoko Machida. All rights reserved

© ООО «Издательство АСТ», 2022.

© Румак Н.Г., перевод на русский язык

* * *

Тот, кто познал одиночество,

боится потерь именно потому,

что знает, каково это —

быть одному…

Глава первая

Дождь в городе на краю мира

Он задал вопрос легко, невзначай, будто спросил о погоде на завтра.

– А ты в клубе работала, да?

В клубе? Я сначала даже не поняла, о чем речь, и озадаченно посмотрела на собеседника, но, когда до меня дошло, не раздумывая ударила его в нос. Раздался приятный звук.

– Ты что, дурак?!

Мужчину, задавшего мне неприличный вопрос, звали Муранака, он занимался ремонтом. Я обратилась к ним в компанию, потому что доски на полу в комнате прогнили и прогибались под ногами – я боялась, что провалюсь под пол и окажусь в ловушке в собственном доме. Сегодня он пришел уже в третий раз, если считать первый осмотр. Я пожалела ремонтников, которые вынуждены были работать в самую жару, и вынесла им холодных напитков и даже вкусненькое, а он посмел высказать такое клиенту, который о нем же заботился!

– Разве можно спрашивать такие неприличные вещи? – всполошился помощник Муранаки – кажется, его звали Кэнта. Он сразу стал суетливо кланяться мне. Несмотря на свою внешность – розовые волосы и пирсинг в носу, – он производил впечатление серьезного парня.

– Простите, простите, пожалуйста. Махоро не имел в виду ничего плохого. У него просто что на уме – то и на языке.

– То есть у него на уме вот это? Он что, все время думал, уж не хостес[1] ли я?

Все работы хороши, это я понимаю, но не слишком ли бесцеремонное заявление? Уже забыл, как я час назад, примерно в три, на полдник вынесла им холодную дыню? Где благодарность? Я зыркнула на Муранаку. Он выглядел на несколько лет старше меня, ему должно было быть около тридцати. Коротко стриженные черные волосы, загорелые на солнце сильные, мускулистые руки. Сначала мне понравилось, как он молча работает или дает Кэнте указания, но теперь он резко упал в моих глазах до мерзавца. Муранака, с покрасневшим носом, почесал затылок:

– Да я не то имел в виду. Бабки наши шумят – мол, наверняка она из этих, вот я и решил заступиться за тебя.

– Не поняла?

Я терпеливо выслушала его объяснения. Похоже, здешние жители считали меня чуть ли не ночной бабочкой, сбежавшей из Токио. Мол, я оказалась в этом совершенно чужом мне прибрежном городке в префектуре Оита, потому что скрывалась от якудза[2], и мало того, у меня где-то есть шрам, подтверждающий, что они меня все-таки настигли и порезали.

– А я же вижу, что ты совсем не такая, вот и решил удостовериться. Заступиться хотел, – грубовато сказал Муранака.

– Чего? – глупо переспросила я.

Я переехала сюда недели три назад. Городок был слишком уж провинциальный, магазинов нормальных не было, даже круглосуточного с необходимыми товарами – и то нет. Продукты надо было покупать либо в «Ионе»[3], до которого двадцать минут ехать на машине, либо в «Кондо-марте»[4], куда пятнадцать минут надо идти пешком. Прав у меня нет, так что остается только «Кондо-март». Магазин выглядел, как переоборудованный склад, там продавали все подряд: и продукты, и бытовые товары, даже сельскохозяйственный инвентарь. И, конечно, одежду. Платья и футболки с необычными узорами, напоминающими о южных странах, соседствовали с высоченными сапогами-бахилами и синими тарпаулиновыми полотнищами… Полный хаос. Поначалу я в замешательстве разглядывала все эти диковины, но они довольно быстро мне надоели. Это были ненужные мне предметы, а полезных оказалось слишком мало. У них там всего один вид шампуня – куда это годится?

И вот, несмотря на то что я никуда не хожу, кроме этого «Кондо-марта», меня где-то углядели и даже стали обо мне сплетничать. Муранака подтвердил, что как раз там. А ведь я даже парой слов там ни с кем не перекинулась! В ответ на мой вопрос мужчина напомнил мне, что в уголке магазина, где можно перекусить, собирается некая группка. И правда: в тупичке стоят лавки и столы, и, кажется, там всегда кто-то сидит, но я просто не обращала на это внимание, мне было все равно. А вот они моей личностью как раз очень заинтересовались и пристально за мной наблюдали.

– Держится обособленно и загадочно, нигде не работает, но деньги есть – наверняка это оно самое, решили для себя бабульки и заволновались. Городок у нас маленький, пожилым людям заняться нечем, так что, если появляется кто-то новый, какое-то время все внимание на него. А ты, Мисима, больше всех остальных вызываешь интерес.

Бабка Муранаки – одна из группки, которая собирается в «Кондо-марте». Узнав, что внук, с которым она живет в одном доме, ремонтирует что-то у этой странной женщины, она велела все подробно выспросить. Это все с некоторым смущением рассказал мне Муранака, виновато кланяясь:

– Бабуля моя в своих идеях упертая, голос у нее громкий, но, если поймет, что ошиблась, так же громко будет эту оплошность исправлять. Вот я и спросил.

Глядя на его унылое лицо, я подумала, как же это все хлопотно. Мне-то безразлично, пусть считают меня хоть хостес, хоть кем. Если кто-то захочет спросить прямо, вот как сейчас, я ему врежу, а если будут шептаться у меня за спиной – какая мне разница? Но Муранака, кажется, считает, что так нельзя.

– А почему ты решил, что я не такая? – спросила я для начала, и он ответил:

– Ну, как-то так… Ты уверенно стоишь на ногах, дома аккуратно прибрано, продукты хорошие выбираешь. Непохоже, что все это для тебя – просто прикрытие.

– Чего?! – вырвалось у меня. Я действительно собиралась жить здесь долго, вот даже за ремонт взялась.

– А еще в прихожей свежие цветы, да и сад ухоженный.

В доме были веранда, откуда можно было видеть море, и маленький садик, которым я занималась в последнее время. Я рассчитывала, что осенью можно будет сидеть на веранде с бокальчиком чего-нибудь и любоваться луной, отражающейся в морской воде.

– Хостес тоже могла бы так обустроиться. Это какое-то предубеждение к профессии, – сказала я, а Муранака продолжил:

– Короче говоря, непохожа ты на такую женщину. Ты ведь тоже так считаешь, да? – обратился он за поддержкой к Кэнте. Тот, до сих пор нервно следивший за нашим разговором, покраснел и совсем растерялся. – Совсем непохожа на тех, кого мы знаем. Непохожа, правда?

– Ты чего такое говоришь-то?! Лучше уж совсем молчи! Простите, простите нас. – Кэнта снова склонил передо мной голову. Но потом не удержался и спросил: – Вы же не такая, да?

Кажется, его это все-таки беспокоило.

– В жизни таким не занималась, – со вздохом ответила я, и у Кэнты на лице отразилось облегчение. – И якудза за мной не гонятся.

Говоря это, я поняла, что злюсь все больше. Почему я вообще должна кому-то что-то объяснять? Я и правда ни к кому не ходила знакомиться, когда переехала[5], а что, надо было? Надо было рассказывать – мол, переехала по таким-то причинам? Почему вообще нужно показывать кому-то удостоверение личности только потому, что поселился рядом?

Ну, все. Неужели я ошиблась с выбором места? Ведь специально приехала сюда, чтобы ни с кем не общаться, а в результате опять то же самое. Живот чуть повыше пупка заныл, потому я невольно приложила туда руку.

– Кстати, а почему местные решили, что меня порезали якудза? – начала было я, но тут же сообразила сама. Та частная клиника. Шрам ужасно болел, и я обратилась туда за болеутоляющими и антибиотиками.

Невероятно! Разглашение личной информации! Я ведь могу на них и в суд подать!

Меня вдруг оставили силы, и я села прямо на пол.

– А что, про шрам – правда? – удивленно спросил Муранака.

Глядя в его глупое лицо, устало сказала:

– Все равно ведь разболтаешь. Да ладно, какая разница. Можете говорить что угодно: что я хостес, которую преследуют якудза, или порноактриса. Мне все равно, что обо мне подумают.

Мне захотелось прямо сейчас их выгнать, но как же я без отремонтированного пола? Европейская комната[6], где я собиралась устроить спальню, была в ужасном состоянии, туда даже вещи нельзя было занести.

– Закончите с ремонтом и выметайтесь.

Мне не хотелось даже находиться рядом с ними. Я встала и схватила рюкзак.

– До шести часов меня не будет.

Ой, Мисима, подождите! Мы просим прощения! – заголосил Кэнта, но, проигнорировав его, я вышла из дома.

Морской ветерок коснулся моих пылающих от гнева щек. Я огляделась, решая, куда пойти. Да, все-таки к морю. Если спуститься по переулочку, который вьется между тесно стоящими домиками, то меньше чем через десять минут можно выйти на берег.

Мой дом расположен почти на самой вершине небольшого холма, у подножия которого раскинулось море. Между моим домом и морем – несколько десятков старых домов, половина из которых пустуют. Насколько я знаю, раньше здесь процветал рыбный промысел, но сейчас мало кто становился рыбаком, да и в город многие уезжали, так что никакого оживления в городе не чувствовалось. В общем, сплошное запустение – так мне сказал дядечка в местной администрации, куда я пришла, чтобы зарегистрировать переезд. Он еще тогда обрадовался – мол, мы молодежь приветствуем! Потом указал, что, если выйти к порту и рыбному рынку, там магазинов побольше и место более оживленное, но для меня, бывшей жительницы Токио, большой разницы не было.

Разглядывая проржавевшие от морской воды жестяные крыши и ставни, я спускалась вниз по пологому склону. Обойдя кругом большую усадьбу, где, как мне сказали, когда-то жила семья крупного судовладельца, я вышла на большую улицу. Передо мной открылась ровная, как по линейке, выстроенная дамба. Местами бетон в ней растрескался, там и сям вниз спускались металлические лестницы. Наверное, их соорудили рыбаки – на дамбе всегда можно было увидеть силуэты рыбачащих людей. Вот и сейчас в отдалении стояли двое. Эти деды со сгорбленными спинами торчали там каждый день, но я еще ни разу не видела, чтобы они что-нибудь поймали. Наверное, и сегодня клевать не будет.

Я взобралась по лестнице. Передо мной раскинулось море. Справа виднелись порт и рыбный рынок, вдалеке стояли несколько судов. По левую руку на некотором расстоянии был виден пляж. Там часто плескались местные ребятишки. Я заметила несколько человек, хотя отсюда они казались не больше зернышек. Ветер доносил веселый смех. Кажется, скоро наступят летние каникулы.

Я встала на потрескивавший от жары бетон, широко расставив ноги, и пробормотала: «Зря я так». Из дома я выбежала, не подумав, чем укрыться от сильных солнечных лучей, и если серое худи с длинными рукавами и джинсы защитят руки и ноги, то с лицом – проблема. Я обычно не крашусь. Захотелось вернуться и намазаться кремом от солнца. Хорошо бы и зонтик от солнца взять. Обернувшись, я взглянула вверх, в сторону дома. Отсюда была видна только голубая крыша моего маленького одноэтажного пристанища. Разглядывая ее, я почувствовала, как во мне вновь поднимается раздражение.

Я приехала сюда, чтобы тихонько жить в этом домике. Жить одной, не привлекая ничьего внимания. Для этого и заполучила его. Есть свои неудобства, но у меня было ощущение, что я ко всему привыкну. И надо же – нашлись люди, которые так грубо вторгаются в мое пространство! Бесит!

Мне хотелось вернуться домой, но сталкиваться лицом к лицу с этими мерзкими мужиками не хотелось. Ничего не поделать. Я со вздохом уселась на бетон. Чтобы обеспечить коже хоть какую-то защиту, глубоко надвинула капюшон на глаза и свесила ноги в сторону моря. Болтая ногами, я позволила своему взгляду устремиться вдаль. Поверхность воды рябила и сияла под летним солнцем так, что глазам было больно, красивые дождевые облака отчетливо виднелись над горизонтом, изящно парила какая-то морская птица. Порыв ветра с моря погладил щеки. Я раскрыла рюкзак, вынула плеер, засунув в уши наушники, и включила его.

Закрыв глаза, я прислушалась. Издалека, из глубины доносился голос, отдававшийся в барабанных перепонках, он то ли плакал, то ли звал. Слушая этот голос, я сразу вспомнила Ана. Он бы посмеялся, сказал, что у меня неприличное выражение лица. Я бы спросила, как выражение лица может быть неприличным, неужели лицо – это что-то непристойное? – а он бы рассмеялся куда громче и погладил меня по голове. Это неправда, ты такая утонченная и милая, вот они и напридумывали себе. Когда такая милая девушка совсем одна переезжает в деревню, можно сочинить для этого множество разных причин, намечтать всякого, а эти жалкие люди сумели вообразить только такую дешевку. А ведь это наоборот, как будто начало старого детского аниме…

Он бы наверняка гладил меня по голове и говорил что-нибудь в таком духе.

От одних мыслей о нем в груди потеплело. Если бы мы так беседовали, я смогла бы это пережить с улыбкой.

Но Ана больше нет.

– Почему же ты не взял меня с собой?.. – прошептала я себе под нос.

Я бы хотела, чтобы он забрал меня с собой – пусть и против моей воли. Я тогда ничего не понимала, не слушала ничьих советов, меня пришлось бы тащить насильно, но Ан мог бы увести меня, куда угодно. Однако было бы слишком нагло с моей стороны – просить его о таком. Поэтому Ан оставил меня здесь.

Я сосредоточилась на голосе в наушниках. В нем не было пауз, его глубокое звучание не останавливалось. В какой-то момент он превращался в голос Ана, и мне стало казаться, что он, то приближаясь, то удаляясь, зовет меня. Слышишь, Кинако? Кинако, Кинако. Он лишь звал меня, не отвечая на мои вопросы. Я уверена, что это мое наказание.

Кап. На тыльную сторону ладони что-то упало, и я распахнула глаза. Незаметно над головой собрались облака. Не успела я удивиться, как почти сразу начался дождь. Я поспешно вскочила и начала искать место, где можно было укрыться от ливня. Засунув плеер в рюкзак, влетела под козырек крыши ближайшего пустого дома, скинула насквозь промокший капюшон и посмотрела на небо. Мне хотелось верить, что это ненадолго, но серые тучи уже затянули все небо. И правда, по радио, кажется, говорили что-то про дождь, который должен был начаться вечером. Мол, будет лить несколько дней или что-то в этом духе. Я посмотрела на часы: до шести больше получаса. Надо было взять с собой хотя одну книжку. Тогда я уселась, обхватив колени руками, и оперлась спиной о стену.

Дождь стоял перед глазами прозрачной завесой. Пейзаж, с которым я успела сродниться, изменил свое лицо, и теперь я словно заблудилась в незнакомом месте. Температура тоже изменилась, в ушах мягко звучал только шум дождя. Раздался какой-то шорох. Я обернулась – это пропрыгала мимо меня маленькая лягушка, непонятно откуда появившаяся. Наверное, ее призвал дождь.

– И почему я здесь? – тихонько спросила саму себя.

Я приехала сюда, бросив все, но в груди тлело раздражение – как будто это меня все бросили. Мне захотелось сейчас же куда-нибудь уехать – но ведь здесь и было это «куда-нибудь».

Я обхватила колени покрепче и попыталась закрыть глаза, но тут же услышала приближающееся шлепанье чьих-то ног по воде. Я невольно напряглась, однако это оказался ребенок в лососевого цвета футболке и джинсах, который шел, не раскрывая зонта. Наверное, играл здесь, и его застал дождь.

– Эй, не хочешь спрятаться здесь со мной от дождя? – не раздумывая, окликнула я ребенка. Он шел, глядя в землю, поэтому лица не было видно, но по отросшим до плеч волосам и худощавому телу, я предположила, что это девочка лет тринадцати-четырнадцати.

– Эй, иди сюда!

Я встала и еще раз обратилась к ней, чуть громче. Непохоже было, что девочку пугал дождь: она просто мокла под струями воды. Сквозь челку ребенок бросил на меня короткий взгляд, и я замахала ему рукой.

– Иди сюда!

Девочка остановилась и на мгновение бросила на меня удивленный взгляд, но тут же отвела глаза и зашагала дальше. «Эй!» – я вновь позвала ее, но она, больше не оглядываясь, быстро скрылась за стеной дождя.

«Странная девочка. Могла бы и ответить», – подумалось мне. Впрочем, даже если бы она спряталась здесь, было неизвестно, скоро ли прекратится дождь. Я снова уселась и опять посмотрела на небо. Пожалуй, мне тоже придется возвращаться домой мокрой до нитки. Я вздохнула, но тут раздались другие шаги, энергичные. Вслед за ними прозвучал громкий голос:

– Мисима! Мисима! Мисима!

Кажется, это Муранака бежал, выкрикивая мое имя. Он орал как резаный. Я, между прочим, не заблудившийся ребенок, нечего меня искать. Мне не хотелось ему отвечать, и потому я сидела молча, но голос все приближался.

– Мисима! О, вот ты где!

Я не сумела слиться со стеной, поэтому Муранака с большим черным зонтом заметил меня и подбежал ближе. Он встал передо мной, тяжело дыша, и сказал:

– Наконец-то! Я вспомнил, что ты без зонта.

– Чего?!

Виски у него были мокрые, но явно не от дождя. Муранака низко поклонился:

– Прости. Никогда не умел выражать свои мысли, на меня вечно из-за этого обижаются. Извини, что испортил настроение.

Я какое-то время поглазела на его большое, согнутое в поклоне тело, на его закрученный вправо вихор и ответила:

– Да ладно. Меня уже утешил Ан, так что ничего страшного.

Муранака поднял голову:

– Кто?

Увидев глупое выражение на его потном, с приоткрытым ртом лице, я чуть не расхохоталась.

– Неважно. Я не обиделась. Только больше не расспрашивай меня про прошлое или другие вещи. Мне неприятно.

– Хорошо. И бабулю с ее подружками предупрежу строго-настрого, чтобы не лезли.

– Не лезли?

Муранака, вытирая пот тыльной стороной ладони, объяснил:

– Здешние бабули удержу не знают. Так что наверняка могут всей толпой окружить тебя и забросать вопросами. Они уверены, что суют во все нос исключительно во благо, поэтому будут лезть в самую душу.

– Ужас какой. – Я невольно скорчила гримасу. От одной мысли у меня дыхание перехватило. Муранака закивал.

– Поэтому я и хотел что-то предпринять, пока они сами не взялись за дело, а в результате повел себя так же, как они.

Глядя на его несчастное, как у отруганного ребенка, лицо, я, наконец, осознала, что его грубость была вызвана добрыми намерениями.

– Ну, хватит извиняться. Главное – запрети им лезть ко мне.

Муранака еще сильнее закивал, а потом отдал мне второй зонт, который принес с собой.

– Доски в полу мы все заменили. Может, позволишь помочь с мебелью?

Комод и кровать, которые я собиралась поставить в спальню, так и стояли в коридоре. Я планировала заняться этим сама, но, раз можно воспользоваться мужской силой, пожалуй, попрошу их. Немножко помявшись, я все-таки взяла зонт.

– Ладно. Но за эту работу я тоже заплачу.

– Нет, это будет в качестве извинения. Комплимент от фирмы.

Лицо Муранаки просветлело. Какая у него неожиданно богатая мимика.

– Там сейчас и Кэнта, мы быстро справимся.

Мы пошли к дому. Некоторое время оба молчали, но потом Муранака, будто что-то вспомнив, заговорил:

– А-а, вот оно что. Это из-за дома, наверное.

Я не поняла, о чем он, и вопросительно посмотрела на него. Он пояснил:

– Ты живешь в этом доме, поэтому бабки и стали болтать, что ты из этих.

– Почему?

– Там жила одинокая бабушка, которая в прошлом была гейшей. Ну, такие, как их раньше называли?.. В общем, тут она преподавала игру на сямисэне[7]. Очень была утонченная, аккуратная, красивая. Поэтому все местные старички – дамские угодники – наперебой бежали на ее занятия. Наш дед тоже там постоянно торчал, моя бабуля с ним часто из-за этого ругалась. Точно-точно! – Муранака зажмурился, погружаясь в воспоминания. – У наших наверняка одно на другое наложилось, хотя к тебе это не имеет никакого отношения.

Я кивнула, вращая зонтик в руках.

– В таком случае меня рано или поздно все равно бы отнесли к подобным женщинам.

– Почему?

– Та гейша – моя бабушка.

Муранака остановился. Я продолжила, глядя в его изумленное лицо:

– Так что я приехала не то чтобы в совершенно незнакомый мне край. Родители долгое время не пользовались домом, вот я и попросила, чтобы они отдали его мне. Я сюда в детстве несколько раз приезжала. Помню, как эти старички меня баловали, и твой дед тоже, возможно, был среди них.

Все тогда были со мной ласковы, и мне нравился домик, откуда видно было море.

– Поэтому у меня осталось хорошее впечатление от этого места… Да уж, если все было так, как ты говоришь, тогда понятно, почему ваши бабульки меня не любят. Ну и ладно, мне все равно.

Я поникла плечами, и Муранака робко взглянул на меня. Он явно испугался, что опять меня обидел, потому я поспешила успокоить его:

– Поскольку ты похвалил красоту моей бабушки, можешь не пугаться так.

Пожалуй, Муранака забавный.

– А ты сначала молчал, потому что боялся что-нибудь ляпнуть?

Он уныло кивнул.

– Мне всегда говорят, что я ляпаю лишнее.

Образ молчаливого ремонтника, сложившийся у меня при первых встречах, полностью разрушился, но мужчина оказался и не мерзавцем, по-хамски вторгающимся в личное пространство. Наверное, он не такой уж ужасный человек. Впрочем, я плохо разбираюсь в людях. У него в глубине вполне может скрываться жуткая личность, от которой мурашки по коже и которая может вылезти наружу при удобном случае.

Вдалеке прогремел гром. Муранака поторопил меня:

– Лучше побыстрее добраться до дома.

Он зашагал вперед. Я обернулась и увидела над морем росчерк молнии.

* * *

Лило уже пять дней. От затяжного дождя стало прохладнее, и обычная летняя жара переносилась на удивление легко. Но работать в саду стало невозможно, и я проводила время, подремывая на веранде, читая книги и глядя на море, потускневшее из-за непогоды.

После обеда я опять валялась на веранде, глядя в небо. Тучи висели низко, просветов нигде не было видно. От скуки я включила радио, там передавали популярные несколько лет назад хиты в джазовой обработке.

– Может, кота завести? – обронила вслух.

И тут же подумала, какая же я жалкая. Я действительно за эти пять дней ни с кем словом не перемолвилась, да и раньше, кроме Муранаки, ни с кем толком не общалась. Но сразу после этих мыслей у меня вырвались такие слова. Слабачка.

Уезжая из токийской квартиры, я расторгла договор и с компанией мобильной связи. Не сказав никому ни слова – ни друзьям, ни коллегам на заводе, – я в одиночку уехала в Оиту. Только моя родная мать знала, что я здесь, но она, наверное, только радуется тому, что разорвала со мной отношения, и вряд ли приедет. Все когда-нибудь забывают про меня и уходят.

Я больше не хочу ни с кем общаться. Я желала этого – я получила это, и все же теперь чувствую себя одинокой и ищу чужого внимания.

«Ты, Кико, слабое существо, потому что не можешь без человеческого тепла. Тот, кто познал одиночество, боится потерь именно потому, что знает, каково это – быть одному», – услышала я голос Михару, и мне стало плохо. Михару знала меня одинокую, на самом краю, и то, насколько я нуждаюсь в тепле, тоже знала.

Приехав ко мне в больницу, она тогда сразу заорала:

– Дура, говорю же, дура! Зачем было так поступать? Вокруг тебя куча народу! И чего ты так уцепилась за его любовь? Ты совсем не обращаешь внимания на тех, кто рядом с тобой!

Лежа на кровати, я молча выслушивала обращенную ко мне критику. Действительно, я не одна. Но тогда я не смогла дать единственный ответ, который должна была дать, и если бы не поступила так, как поступила, то была бы мертва.

В глубине живота закололо, я скривилась и аккуратно помассировала больное место, положив руку поверх футболки. Мелодия затихла, вместо нее зазвучал бодрый голос ведущей. Она говорила, что из-за стационарного атмосферного фронта над Кюсю продолжаются затяжные дожди, однако фронт медленно смещается на северо-восток. В начале следующей недели должно было проясниться. «Друзья, к нам наконец-то вернется лето!»

На улице все еще лил дождь. Невозможно представить, что он когда-нибудь закончится. Поглаживая живот, я решительно встала:

– Схожу в магазин, – произнесла я вслух.

Я закрылась в четырех стенах, вот в чем проблема. Поэтому я решила заглянуть в «Кондо-март», раз давно там не была, купить мяса и вина получше, сделать себе роскошный ужин. Взяв кошелек, я вышла из дома.

О своем решении я пожалела, когда уже заплатила за покупки и укладывала их в пакет, выданный на кассе. Меня похлопали по плечу – это оказалась незнакомая старушка. На ней было явно купленное тут же балахонистое платье с узором из слоников.

– Чево, жизню прожигаешь, ага? – воинственно заговорила она с сильным местным акцентом.

Когда я собрала воедино те слова, которые смогла разобрать, то сообразила, что она, видимо, обвиняет меня за то, что живу, не работая. Она что-то говорила про «а сама-то молодая», про «жизнь на ветер» и постепенно распалялась все больше – судя по всему, ее злило даже то, что я молча ее слушаю. Мутные глазки старушки вращались в глазницах, словно пытаясь не выпустить меня из виду. Пока я недоумевала про себя, между нами поспешно вклинился мужичок с бейджем «директор магазина». Я услышала, как он говорит: «Хикита-сан, так нельзя!», и где-то в уголке сознания промелькнула мысль – хорошо, что не «Муранака». И вообще, Муранака же пообещал их придержать. Я огляделась – почти все покупатели смотрели в нашу сторону. Некоторые неловко хмурились, однако большинство явно наслаждалось развлечением.

– Простите, я уже могу уйти? – спросила я.

Директор виновато поклонился:

– Извините, пожалуйста. Конечно.

Но Хикита (или как там ее) заговорила громче:

– Хтой-то ж должен ей сказать-та! Ишь, делат вид, шта не про нее! Нельзя ж таково дозволять, это ж куда мы скатимся-та? Она вона уж скатилася! Зря небо коптит!

Провожаемая этими воплями, я выскочила из магазина.

Увлекшись, я купила целых две бутылки вина, и потому пакет был тяжелым. Он врезался мне в ладонь, пока я крепко сжимала ручки, держа в другой руке зонт. Дождь все усиливался, и вместе с ним усиливалось охватившее меня уныние. И зачем я пошла в этот магазин? Сидела бы дома и хлебала лапшу быстрого приготовления.

Ноги в тонких резиновых шлепанцах промокли от разлетающейся грязной воды, футболка тоже намокла и липла к телу. Мои вьющиеся от природы волосы из-за влажности обычно начинают торчать во все стороны, и на голове, наверное, уже была просто неприбранная копна.

Налетел сильный порыв ветра, и зонтик вырвало у меня из рук. Он взлетел вверх и мягко приземлился у ворот заброшенного дома. Я бросилась было за ним, но передумала. Мне вдруг стало наплевать. Все равно это просто дешевый виниловый зонт за триста иен, не жалко. Что там зонт, мне даже пакет с покупками, который несла в руках, вдруг показался ненужным. Бутылки вина? Да пусть бы разбились. Мясо? Пусть бы оказалось утыкано осколками стекла. На меня напало желание бросить все, но тогда я лишь возненавидела бы себя за то, что не могу сдержать эмоции. И хотя я перетерпела тот миг, когда хотелось все расколотить, вдруг отчетливо почувствовала острую боль в животе. У меня так перехватило дыхание, что я уселась прямо там, где стояла. Пакет поставила на землю, почти выпустив из рук, и бутылки звякнули.

Больно, больно… Из-за боли – такой же, как в тот миг, когда в меня вонзился нож, – я не могла дышать. Может, рана загноилась? Да нет, она ведь уже зажила. Да и врач в той частной клинике говорил, что у меня, наверное, больше психологические проблемы. Но как же было больно… Я скорчилась, прижимая руки к животу. Меня бесконтрольно била дрожь, из глаз катились крупные слезы. Наверное, я так и умерла бы. Тихонько бы скончалась там, где меня никто не знает…

– Ан! Ан! – в такие моменты я выкрикивала только одно имя.

– Ан, спаси меня! – выдавила я сквозь крепко сжатые зубы… И вдруг дождь прекратился.

От удивления я даже подняла голову – перед моими глазами торчали ноги в джинсах, а подняв глаза, я увидела девочку, державшую надо мной мой улетевший зонт. Я вспомнила эту лососевую футболку и длинные волосы – этого ребенка я уже видела. Увидев мое залитое слезами лицо, девочка удивленно вытаращилась на меня.

Почему она подошла ко мне? Я ведь тогда несколько раз ее звала, но она и не подумала двинуться в мою сторону. Так почему сейчас?

Девочка вопросительно наклонила голову и потерла свой живот. Ее губы двигались, словно она что-то спрашивала, но звука не было. Может, она немая? Я бездумно рассматривала ее, но, случайно заглянув в пройму рукава, ахнула про себя. Показался знакомый цвет.

– Слушай… уже все нормально.

Боль медленно отступала, я вытерла глаза. На мою реплику девочка кивнула, значит, она не глухая.

– Знаешь… спасибо.

Девочка держала зонт только надо мной. Своего у нее, похоже, не было, она насквозь промокла. Разглядывая ее промокшее тельце, я заметила, что она ужасно грязная. Ворот футболки стал коричневым, рукава и подол обтрепались. Джинсы были в таком же состоянии, а кроссовки мало того, что потрепанные, так еще и, кажется, не по размеру. Волосы тоже – не отпущены, а давно не стрижены.

Видимо, увидев по моему лицу, что боль прошла, девочка положила зонтик передо мной и собралась уходить. Я поспешно схватила ее за подол футболки.

– Постой, подожди, – цеплялась я за нее.

Она вздрогнула, обернулась и посмотрела на меня.

– Послушай, мне все еще больно, я, может быть, не смогу двигаться. Ты, это… проводи меня до дома, пожалуйста.

Мне показалось, что нельзя с ней здесь расстаться, и я изо всех сил упрашивала ее:

– Я тут мяса слишком много накупила, мне одной все не съесть – может, поешь со мной? Любишь стейк? А я классно умею жарить мясо.

Девочка напряженно смотрела на меня, губы ее шевелились, но она не издавала ни звука.

– Согласна? Вот спасибо! Пойдем. Мой дом наверху, на холме.

Воспользовавшись тем, что девочка не могла толком высказать мне свои желания, я почти насильно притащила ее к себе.

Вернувшись, я сразу принялась набирать ванну. Девочка сидела в прихожей с бледным лицом, но я делала вид, что не замечаю этого. Как только она делала движение, показывающее, что хочет уйти, я тут же останавливала ее:

– Пожалуйста, побудь еще. Вдруг у меня опять заболит.

А когда вода почти набралась, ухватила гостью за руку:

– Давай-ка в ванну.

Она мотала головой, всячески показывая свое нежелание, однако мне почти удалось затащить ее в предбанник:

– Не прощу себе, если ты из-за меня простудишься.

Я, старательно улыбаясь, чтобы не напугать ребенка, думала, какая же я дура. Все-таки решила притащить котенка с улицы. Нет, не так. Это совсем не так! Хотя… дело ведь не только в моих добрых намерениях?

– Давай вместе[8]. Я замерзла до смерти.

Я стала раздеваться перед замершей у двери девочкой. Засунув футболку и джинсы, с которых капала вода, в стиральную машинку, я, в одном белье, повернулась к девочке, и она сглотнула. Ее взгляд был направлен на мой живот. Она не могла оторвать глаз от еще свежего шрама сантиметров на пять выше пупка. Я ткнула в шрам пальцем и хохотнула:

– Это меня ткнули ножом. Вжик.

Вообще-то, размахивала лезвием и грозилась убить человека я сама. Но нож не оставил на нем ни царапины, а воткнулся в меня.

– Что ж, было дело… Неважно, давай в ванну.

Девочка была чуть ниже меня ростом. Когда я приблизилась к ней, в нос ударила вонь от тела и засаленных волос.

– Такое миленькое личико – будет просто преступлением не поухаживать за ним.

Залезем вместе в ванну – отмою ее как следует, думала я. Стоило мне взяться за полы одежды, как девочка увильнула, пытаясь сопротивляться, однако я быстро поняла, что это она не в полную силу – видимо, боялась потревожить мой шрам. Я силой содрала с нее футболку и замерла.

По худющему телу с торчащими ребрами были, словно узор, рассыпаны синяки. Ребенок сжался, пытаясь закрыть следы, и потому стала видна спина, тоже вся покрытая синяками.

Мне и тогда показалось, что в пройме рукава я увидела синяк, – значит, я не ошиблась. И все равно – так много?! Столько не может появиться от одного-двух избиений. Передо мной было тело, которое постоянно испытывает боль.

– Тебя бьют, да? – не удержавшись, спросила и тут же пожалела об этом. Разве можно так в лоб спрашивать? Ожидаемо ребенок тут же изменился в лице, открыл дверь и попытался убежать. Я услышала звук резко открываемой и закрываемой раздвижной двери в прихожей, бросилась следом и внезапно вспомнила, что стою в одном белье, так что только чертыхнулась. Хотела бросить на пол вещи, которые держала в руках, но поняла, что это чужая футболка. Я так и не выпустила ее. Ткань страшно воняла, и, глядя на нее, я лишь пробормотала:

– Это еще и мальчик.

Тонкое костлявое тело принадлежало мальчишке. Меня сбили с толку красивое личико и длинные волосы. Я совсем забыла, насколько бываю ненаблюдательна.

И все же – запущенный внешний вид и эти синяки. Ребенок явно подвергается жестокому обращению. Что же делать? Нужно ли сообщать о таком? Я размышляла, рассматривая одежду в своих руках, еще хранящую тепло тела. Ведь кучу детей спасли благодаря вмешательству полиции. Но я знаю и о случаях, когда после такого детям становилось еще хуже. К тому же у меня не было никакой информации о мальчике.

Снова зашелестел дождь. Что теперь будет, спрашивала я себя, уставившись на одежду в своих руках.

Глава вторая

Голос, растворяющийся в ночном небе

В половине седьмого утра недалеко от моего дома группа людей, похоже, делала зарядку под радио. Ветер доносил какой-то шум и знакомую мелодию. Несколько дней я просыпалась под эти звуки, а потом вдруг решила сходить и посмотреть, что это за люди и где собираются.

Я вышла в футболке и шортах, потянулась как следует и глубоко вдохнула утреннюю прохладу прибрежного города. В небе надо мной пока не было ни облачка, с моря дул ласковый ветерок, прозрачная голубизна раскинулась во все стороны. Наверное, опять будет жарко.

Прислушиваясь, я зашагала в сторону, откуда доносились звуки. Спустилась примерно до середины холма, свернула на боковую улочку и вышла к зданию, перед которым была площадь. Я-то думала, что уже все вокруг обошла, но про это место до сих пор не знала. Наверное, это какое-то место для общественных собраний. В центре площади занимались зарядкой дети и старики. Присмотревшись, я поняла, что стариков больше, хотя и детей оказалось не так мало, как я ожидала. Были и малыши, которые пришли вместе с мамами, и дети повыше ростом – наверное, семи-восьмиклассники.

Среди детей того мальчика не было. А я почему-то надеялась – вдруг…

– Вам чего? – один из стариков заметил меня и подошел ближе. Это был дед с тщательно приглаженными седыми волосами и абсолютно прямой спиной. Возраст стариков я определяю плохо, но, судя по пигментным пятнам на коже и морщинам, ему должно было быть около семидесяти. На шее у него висела карточка с надписью «Председатель клуба бодрых старичков». Дед оглядел меня и понимающе кивнул:

– А-а, это вы та барышня, что переехала в дом наверху? Как вас зовут?

– Меня зовут Мисима. Приятно познакомиться.

Я поклонилась, и дед указал на болтавшуюся у него на груди карточку.

– А я – Синаги, председательствую в местном «Клубе старичков». Сейчас каникулы, так что мы каждое утро делаем вместе с ребятишками утреннюю зарядку. Присоединяйтесь.

Он улыбнулся, показывая зубы, и его лицо показалось ясным и открытым. Мне все время казалось, будто вот-вот раздастся бодрое «вжик-вжик», сопровождая его движения или слова. Пока я фантазировала, в беседу вмешался старик с гладкой лысиной:

– Да не бойся ты, председатель у нас хороший! – Почему-то старик был голый по пояс, а на его штанах, похожих на форму школьного спортивного судьи, было вышито имя «Кияма». – До пенсии он был директором средней школы, достойный человек. Вот ежели б это я с тобой заговорил – можно было бы удирать без оглядки.

Он засмеялся каким-то кряхтящим смехом, однако по его лицу не было похоже, что он такой ужасный тип, как говорит о себе. Синаги обратился к нему:

– Итикава.

То есть все-таки не Кияма?

– Зарядка закончена, поставьте, пожалуйста, детям штампы в карточки.

– Я? Пф-ф-ф, – фыркнул тот.

* * *

Воспоминания детства. На летних каникулах по утрам само собой разумеющимся было пойти на зарядку и принести с собой карточку участника. Я ходила туда, продирая заспанные глаза, и моя карточка была полна штампов. Тех, кто посетил все занятия, награждали копилкой в форме голубого кита – точно! У меня ее забрал Масаки! Он так рыдал, требуя такую же, что мама отобрала мою копилку и отдала ему. Но Масаки, при всей его жадности, очень быстро терял интерес к полученному, да к тому же неаккуратно обращался с вещами, так что через три дня копилка в форме кита разбилась вдребезги. Я невольно вспомнила, с какой грустью смотрела на голубые осколки, которые сунули в мусорное ведро. А ведь я так старалась, чтобы получить этого кита.

* * *

Синаги протянул мне карточку.

– Это вам, держите.

– Ой, спасибо. А на зарядку все местные дети приходят? – принимая карточку от председателя, спросила я. Он, фыркнув, засмеялся.

– Конечно. Как только наступают летние каникулы, детишки приходят сюда. Мы каждый год зарядку проводим, нас и по телевизору показывали – мол, вот место, где дети и старики поддерживают друг друга. Я даже давал интервью! Меня хвалили – сказали, что хорошо держался перед камерой.

Я неопределенно улыбнулась в ответ. Зачем он вдруг распинается передо мной? И вообще, меня больше волнует тот мальчик. Я очень хотела подробнее расспросить старика, но это могло показаться ему подозрительным. Пока я раздумывала, как спросить его, он опередил меня:

– А вы, Мисима, кажется, нигде не работаете?

– Откуда вы знаете?

Может, он из тех, кто толчется в «Кондо-марте»? Может, тамошние завсегдатаи тоже входят в «Клуб старичков»? Так или иначе, здешняя старичковая сеть явно прочнее и мельче рыболовной, и раскинута гораздо шире. Натянуто улыбаясь, я представила себе старичков, совместными усилиями вытягивающих ее. А я, значит, запутавшаяся в этих сетях селедка иваси?

– Не знаю уж, какая у вас причина, но вы должны как можно скорее найти себе работу. Для воспитания детей плохо, если вокруг бесцельно болтаются безработные. Вам, как взрослому человеку, должно быть стыдно.

Синаги говорил весело и бодро. Однако смысл слов был совершенно такой же, что и у той бабки, и я почувствовала, как мое лицо напряглось. Тоже мне, хороший человек. Просто мерзкий старикашка.

– Мне кажется, что вынюхивать обстоятельства жизни других людей тоже нехорошо для воспитания детей. В общем, простите, что побеспокоила.

Не стоит с такими связываться. Я делано улыбнулась и ушла оттуда. А карточку швырнула в урну, которая стояла у входа на площадь.

Вечером того же дня неожиданно зазвонил звонок в прихожей. Я всполошилась – а вдруг это мальчик? – и выскочила, но там стоял Муранака с полиэтиленовым пакетом в руках. Наверное, у него был выходной – он пришел в футболке и в чиносах[9].

– А, это ты, Муранака? – разочарованно вздохнула я, и мужчина поник:

– Злая ты. Обязательно было делать такой вид, будто увидела что-то противное?

– Да ладно, вовсе ты мне не противен. Ты что хотел? Деньги за работу я вам уже перевела.

Я настороженно смотрела на Муранаку, который вел себя раскованнее, чем раньше, но он продемонстрировал мне туго набитый пакет из супермаркета.

– Вот, хотел тебе отдать, если ты не против.

Пакет был полон мороженым. Самым разным: там были арбузный сладкий лед, ванильное мороженое в вафельной оболочке, шоколадное и еще куча других. Я удивленно уставилась на Муранаку, и он ответил:

– Просто хотел проверить, как ты тут, и еще нашел кое-что в старом альбоме покойного дедушки.

И он сунул мне в руки несколько выцветших фотографий. На них была моя тоже уже покойная бабушка. Наверное, это фотографии с занятия по игре на сямисэне. Бабушка – с красиво уложенными волосами, в кимоно – улыбалась, а вокруг нее сидели на коленях, как положено, несколько мужчин. На другой фотографии был какой-то летний праздник. Среди весело танцующих вокруг старинной башни людей в юкатах[10] была запечатлена улыбающаяся бабушка.

У меня после нее ничего не осталось. Когда она умерла, мать выкинула все ее вещи. Ценности – тканное вручную дорогое кимоно осима-цумуги, кольцо с аметистом – все еще должны были лежать у матери в шкафу, но все остальное – повседневные вещи, альбомы – она выбросила без остатка. Поэтому я решила считать своим наследством этот заброшенный дом, на который не нашлось покупателя. Я вспомнила, что уже кое-что рассказывала об этом Муранаке, когда он помогал мне переставлять мебель.

– И ты специально для меня их искал? А уж вот это…

На одной фотографии на коленях у бабушки сидела маленькая девочка. Эта девочка с прической каре, с поджатыми губами и неприветливым видом – явно я в детстве.

– Это ведь ты, да? – мой гость счастливо засмеялся, будто мальчишка, нашедший сокровище. – Когда я увидел эту фотографию, решил непременно отдать тебе.

– Вот это да! Спасибо, это очень приятно!

Мать выбросила даже портрет бабушки, который изготовили для поминок. Я допытывалась у нее о причинах этого поступка, но она отлупила меня – мол, нечего вмешиваться. Мать ненавидела себя – внебрачного ребенка, и ненавидела бабушку, которая ее родила, не выйдя замуж.

«Я выросла с убеждением, что надо родить законного ребенка и законно его растить, – всегда говорила мать, когда напивалась. – Но яблочко от яблоньки недалеко падает – я и тебя, незаконную, так же родила».

– Я очень любила бабушку, – сказала я Муранаке, невольно прижав фотографии к груди. – Угостить, правда, могу только чаем. Зайдешь?

Мужчина выглядел удивленным, но потом, почесав щеку, сказал:

– А давай поедим мороженое.

– Давай. Заходи.

После этого мы сидели вместе на веранде и грызли мороженое, которое он принес. Я держала в одной руке арбузный лед и рассматривала подаренные фотографии.

– Вот тут, с правого краю, с кислой миной сидит мой дед, – пояснил Муранака, зачерпывая деревянной ложечкой мороженое «Белый медведь» из баночки. На фото был простодушного вида мужчина, чем-то и вправду напоминавший Муранаку.

– Выглядит серьезно.

– Не знаю, можно ли назвать серьезным такого бабника, как он. Он и на занятия-то ходить начал, чтобы поухаживать за твоей бабушкой, но, говорят, учился усерднее остальных. В конце концов даже стал известным исполнителем на сямисэне!

– Ничего себе, вот это твой дедушка дает!

На одном снимке бабушка улыбалась, а на другом – с серьезным лицом играла на сямисэне. Воспоминания, со временем потерявшие четкость, вставали перед глазами. А я-то думала, что больше не увижу ее.

– Кстати, я ведь как-то приходил сюда, забирать деда. Может, и с тобой встречался, – весело добавил мой гость.

Я гладила пальцем бабушкино лицо на фотографии, и вдруг мне в голову пришла мысль.

– Слушай! Ты ведь всегда здесь жил, всех знаешь, да? Не знаешь мальчика – примерно семи-восьмиклассник, с длинными волосами? Худенький, лицо симпатичное, как у девочки. Похоже, не разговаривает.

Я была уверена, что и от него ничего не узнаю, но Муранака сразу же дал ответ.

– Наверное, это сын Котоми. Мы с ней учились вместе в школе, она приехала сюда с ребенком несколько месяцев назад. Я слышал, что у него какие-то проблемы, не разговаривает.

– Да, кажется, это он. Слушай, а ты с этой Котоми дружишь?

– Не-а, – пожал плечами Муранака. – Раньше – это одно, а сейчас с ней, по-моему, никто не дружит. Она вдруг бросила школу в старших классах, а потом и совсем исчезла, и лет десять про нее никто ничего не знал – где она, чем занимается. А когда вернулась – с ней почти взрослый ребенок, даже слухи про нее всякие стали ходить.

Я хмыкнула про себя. Видимо, забеременела еще в школе, уехала из города, родила. Мужчина, услышав мою версию, кивнул:

– Судя по возрасту ребенка, наверное, так и было. А почему ты вдруг спрашиваешь про него?

– Да так. У меня тут на днях, когда дождь был, зонтик ветром унесло, а он мне помог, – неопределенно улыбнулась я, стараясь не сболтнуть лишнего, и Муранака удивленно хмыкнул.

– Неужели он на это способен?

– В смысле?

– Слышал, у него проблемы с общением.

Я обалдела. Вот бы никогда не подумала.

– Говорят, что он на старом кассетнике все время слушает какие-то записи – то ли голоса птиц, то ли насекомых. Потом я еще слышал, что он не любит мыться и переодеваться – даже буйствует, когда его пытаются заставлять. В общем, неуправляемый. Вот, наверное, кошмар – растить такого, – серьезно заключил Муранака.

Сказал, что не дружит с Котоми, а столько всего знает. В этой деревне ничего не скроешь – от этой мысли меня пробрала дрожь. Однако, расспрашивая Муранаку, я поняла, что это отец Котоми жаловался направо и налево.

– Говорит, что жить с ним вместе еще ладно, но они же никогда раньше не встречались, мальчик ему как чужой, ни поговорить с ним невозможно, ни приголубить не получается у него. Моя бабуля тоже ему сочувствует – бедный председатель, говорит.

– Да уж… Что?! Председатель? – Меня зацепило слово, ведь где-то я недавно слышала название этой должности.

– Ну, председатель нашего «Клуба старичков».

Тот мерзкий старикашка? Ну надо же.

– Директор Синаги – я его до сих пор так называю. Он все силы отдавал образованию, и серьезные ученики и их родители его поддерживали. Я-то, балбес, из хулиганов, так что меня он часто ругал. Это сейчас я понял, что это все, наверное, потому, что он о нас беспокоился. В общем, раз уж директор не знает, что делать, там наверняка совсем все плохо.

То есть он просто привечал тех, кого было легко воспитывать, подумала я про себя. Учителей, с предубеждением относящихся к ученикам, которые ведут себя не так, как положено, где угодно полно. Дедуля-судья, которого я встретила утром, уверял, что председатель – хороший человек, но мне так не показалось, да и вряд ли он был таким уж выдающимся учителем.

Доев мороженое, Муранака пригласил меня как-нибудь сходить выпить – мол, недалеко от рыбного рынка есть хорошая распивочная-идзакая. Я не ответила, и он добавил:

– Если не хочешь вдвоем, можем позвать Кэнту или еще кого. Хорошо же завести друзей. Опять же, поможем, если что случится.

Он добродушно засмеялся. Я поняла, что обо мне беспокоятся, и это было приятно, но все же отказала:

– Не пойду. Не хочу, чтобы мне помогали.

Муранака выглядел удивленным. А я и правда больше не хочу, чтобы меня спасали. Мне нельзя себе это позволять.

– Спасибо за фотографии и за мороженое. А теперь иди, – сказала я Муранаке и вернулась в комнату.

* * *

Мне снился повторяющийся сон. Он повторялся нерегулярно – как рыба, живущая в морских глубинах, вдруг по какому-то капризу появляется на мелководье.

Время – после полудня, через раскрытую стеклянную дверь дует легкий ветерок, колышет занавеску. На разложенном диване дремлет с младенцем мать. Малютка усердно сосет пальчик, раздается чмоканье. Заметив это, отец берет младенца из женских рук и целует его в мягкую щечку. Испугавшись, мать просыпается, но мужчина с улыбкой успокаивает ее и предлагает немного поспать – мол, ты ведь устала, каждый день без отдыха. Она благодарно улыбается мужу. «Знаешь, я так счастлива! До сих пор не верю, что меня ждало такое счастье».

Прекрасная картина. Бывает такое уверенное счастье, которое никто не может нарушить. Я издалека наблюдаю спокойный свет, который излучает эта картина. Мне туда нельзя.

«Ма-ам, мне тоже хочется подержать братика. Хочу вдохнуть всей грудью его сладкий молочный запах». Я хочу сказать это маме, но слова комком застревают в горле, поэтому я не могу их произнести. Во сне я знаю, что меня отругают, если я так скажу.

Это моя семья – близкая и такая далекая.

«Куда ты смотришь, Кико? – отчим замечает, что я смотрю на них, и его улыбка исчезает. Его голос звучит холодно. – Нельзя смотреть такими жадными глазами. Иди в другую комнату».

Я боюсь его лица, похожего на театральную маску, лица, с которого исчезли все эмоции. Если не послушаюсь, он меня ударит, но мои ноги не двигаются. Что-то во мне надеется, что мать позовет: «Иди ко мне». Хотя этого не может быть. С чего бы? Она даже не смотрит на меня.

Отчим раздраженно прищелкивает языком и приближается ко мне. Надо бежать, спасаться, а ноги никак не двигаются!

– Ну, папа…

– Слушай, что тебе говорят!

Хрясь – раздается пощечина, и я просыпаюсь от удара. Как всегда.

Распахнув глаза, я увидела над собой уже ставший привычным потолок и, проморгавшись, выдохнула.

– Давно мне это не снилось.

Это воспоминания двадцатилетней давности. Я думала, что совсем забыла об этом, но картина была такой же яркой, как если бы все произошло вчера. Я ведь больше не хочу, чтобы мать смотрела на меня, так почему я опять увидела этот сон? Может быть, потому что перед приездом сюда впервые за долгие годы встретилась с ней?

«Я думаю – чего это она приехала, а ей бабкин дом нужен. С чего вдруг?»

Когда я добралась до родительского дома, мать, как обычно, встретила меня холодно. Кажется, приезд дочери, с которой она много лет не виделась и не общалась, был ей крайне неприятен. Я не ждала, что мне обрадуются, но и выхода другого не было: если хочу обеспечить себя жильем, надо было навестить ее.

«И что ты будешь делать с этой развалюхой в деревне?»

«Жить», – коротко ответила я, на что мать нахмурилась.

«Поедешь на окраину Кюсю? Ты что, натворила что-нибудь? Если из-за тебя Масаки не сможет устроиться на работу…»

«Ничего я не натворила. Просто хочу жить там и смотреть на море».

Мне хотелось уехать и больше не возвращаться. Когда я сказала это матери, она недоверчиво посмотрела на меня и спросила:

«Будешь жить с ним? Как там его… Невежливый такой? Замуж за него собралась?»

«Посмотрим. В общем, отдай мне тот дом. Тогда я больше у вас не появлюсь. Можешь вычеркнуть меня из семейных списков».

Мать выпучила глаза. Я посмотрела ей прямо в лицо. Она выглядела старше, чем я ее помнила, и почему-то меньше. На тыльной стороне ладони, которая столько раз била меня, проступили вены и косточки. Неужели эти руки когда-то лупили и гоняли меня?

«Ты можешь откупиться от такой обузы, как я, ненужным тебе домом – по-моему, это недорого. Отдай его мне».

Мать сделала вид, будто задумалась, а потом сказала:

«Только не начни потом денег клянчить».

Я кивнула.

«Могу дать расписку».

«…Ладно уж, не надо».

Мать безразлично махнула рукой и пообещала заняться формальностями.

«На твое имя записать? Только больше сюда не приезжай».

Через несколько дней она позвонила мне на мобильный, чтобы сказать, что все сделано. Договор с оператором связи я собиралась расторгнуть, так что этот разговор с матерью должен был стать последним.

«Ну, что, мама, прощаемся. Слушай…»

Я хотела спросить, любила ли она меня хоть немного, но не смогла договорить. Мать без колебаний оборвала разговор. Слушая ее холодный деловой тон, я задумалась – интересно, кем я для нее была. Знаю, что была внебрачным ребенком, хотя были вечера, когда она обнимала меня и говорила, что хотела меня родить. Были ведь слезы по утрам, когда она говорила, что смогла выжить, потому что у нее была я. Неужели все это были лишь мои иллюзии? Дай же мне поверить в реальность, что так долго поддерживала меня…

– Ну и ладно, мне уже все равно, – произнесла я нарочито громким голосом.

Мне это безразлично. Я больше не та девочка, которая просыпается в слезах, а мать – всего лишь напоминание о той жизни, с которой я покончила по своей воле. Мне больше не надо за ней гнаться.

«В следующей жизни ты встретишь свою духовную пару. Я уверен, что ты сможешь найти того единственного, кто станет твоей половинкой, кого ты сможешь полюбить и кто будет любить тебя. Ты будешь счастливой».

Это мне сказал Ан, который спас меня, когда я была раздавлена мыслью о том, что потеряла мать. Конечно, я не могла поверить, что в этом мире существуют такие дикие вещи, как духовные пары. Но он так уверенно говорил об этом и улыбался. «Не бойся, он наверняка существует. А до тех пор защищать тебя буду я».

Тогда мне казалось, что я смогу продолжать жить только благодаря его словам. Неважно, будет у меня духовная пара или нет, я смогу жить дальше благодаря ему. Тогда я чувствовала себя полной жизни и довольной и верила в это всем сердцем.

Я встала с постели и открыла окно. Вдалеке раскинулось ярко-синее море, над ним плыли первые облака, похожие на сахарную вату. Еще не нагревшийся ветер доносил до меня музыку зарядки по радио. Наверное, и сегодня старички, кряхтя, с натугой выполняли движения, а дети получали штампы в свои карточки. Обычное спокойное утро. Приятная глазу картина, знакомые с детства звуки. Я и сегодня планировала заняться садом, а потом поесть вчерашний карри. А на полдник у меня – сладкие вараби-моти[11], заказанные в интернет-магазине, – говорят, самые вкусные в префектуре Нагано. По радио передали, что к ним непременно надо подавать соевую муку кинако и сироп из тростникового сахара куромицу.

Начало обычного дня, которое не предвещало никаких болезненных ран. Не о чем печалиться. Но стоило мне вспомнить, что его больше нет, день сразу стал кошмарным – как будто все фишки в игре «Реверси»[12] разом перевернулись. Разбитые надежды рвали сердце на мелкие кусочки. Сегодняшний день уже не получилось бы провести спокойно.

– Ан! Ан! – повторяла я, словно молитву.

В детстве это была мать. Когда мне было плохо или больно, или грустно, я, словно заклинание, повторяла: «Мама!» Когда-то мать была для меня священнее Бога, священнее Будды. Интересно, когда я стала обращаться не к матери, а к Ану? Сейчас мне даже кажется, что я всегда звала Ана, сколько себя помню. И я была виновата в том, что потеряла человека, к которому сама же обращалась в своих молитвах.

– Ан! Ан!

Вот бы можно было жить только воспоминаниями. Ведь есть же, говорят, люди, которые живут, сжимая в объятьях вечный бриллиант, который они выменяли на прозвучавшие всего один раз слова. Хотелось бы мне так же уметь. Я всем сердцем хотела бы жить, украсившись днями, которые провела вместе с Аном, но я не так высоконравственна, чтобы меня можно было обменять на драгоценность. Я до противного глупа, слаба, да к тому же совершила непростительное преступление.

Я несколько раз прокричала его имя, но потом мой голос увял. Каждый раз, когда молитва, которая не могла больше достичь ничьих ушей, слетала с языка, тело словно парализовало, я не могла дышать. Вдруг до меня дошло, что я смотрю в небо и рыдаю в голос.

Не знаю, сколько я так проплакала. Когда голова уже начала раскалываться от боли, а лицо оказалось залито слезами и соплями, я услышала, как кто-то робко стучит во входную дверь. Вытерев слезы, я решила сделать вид, что меня нет дома. Через некоторое время опять раздался стук. Стучали как-то застенчиво, и, как только я поняла, кто это, тут же встала и бросилась в прихожую.

Резко открыв дверь, я как и ожидала, увидела того самого мальчика.

– Так и думала, что это ты.

Я попыталась улыбнуться, но ничего не вышло. Глядя, как я кривлю заплаканное лицо, ребенок удивленно открыл рот. Он робко начал поглаживать свой живот – видимо, беспокоился о моем шраме.

– Прости, что напугала тебя. Все в порядке. Я просто плакала. Хотя мы с тобой всегда встречаемся, когда плачу.

Я с силой потерла руками лицо и улыбнулась. Мне показалось, что я выгляжу получше, однако, видимо, ненамного. Мальчик с обеспокоенным видом указал на мой живот.

– Нет-нет, живот не болит. Как бы тебе объяснить? Мне плохо, тяжело… нет, не так. Как бы сказать-то? Страшно! Да, мне страшно.

Мне ужасно страшно.

Мальчишка, наверное, подумал, что я чего-то испугалась. Он с опаской огляделся и даже заглянул мне за спину.

– Нет-нет, не в этом дело. Мне показалось, что меня бросили, что я заблудилась и осталась одна… Непонятно, да? Извини. А почему ты вообще пришел? – спросила я, и мальчик, все еще обеспокоенно хмурясь, оттянул на себе одежду.

Сегодня он был в заношенной белой футболке – она выглядела скорее как мужское нательное белье. Он оттянул подол обеими руками и продемонстрировал мне.

– Что-что? А! Ты, наверное, про ту футболку, которую я заставила тебя снять?

Мой гость, все так же держась за подол, несколько раз кивнул.

– Сейчас, погоди.

Я зашла в дом и вынесла футболку. На лице ребенка отразилось облегчение. Когда я отдала ему вещь, на его лице на миг проступила радость, но тут же он снова нахмурился.

– Хочешь сказать, что я зря это сделала?

Футболка так воняла, что я постирала ее.

Мальчик хмуро посмотрел на аккуратно сложенную вещь. Я-то думала, что от одной стирки ничего не случится, а вдруг его будут ругать? Ох, что же я наделала…

– Прости. Влезла не в свое дело, да? – поспешно сказала я, но он помотал головой, а потом, опустив голову, собрался уходить. Я схватила его за руку.

– Ты прости, что тогда пыталась тебя заставить. Не хочешь сладкого? Купила вараби-моти в интернет-магазине, кажется, они очень вкусные.

Он неловко замотал головой.

– Не любишь сладкое? Тогда, может, чипсы? У меня вкусов пять есть!

Он опять помотал головой. На лице его было отчаяние, и я сказала:

– Извини. Честно говоря, я просто хотела, чтобы ты побыл рядом. Мне сейчас до смерти одиноко.

При этих словах у меня по щеке опять скатилась слезинка. Я чуть сильнее сжала его руку в своей.

– Хотя бы чуть-чуть. Пожалуйста.

И чего я пристала к ребенку?! Мне ужасно хотелось ощутить рядом тепло хоть какого-то живого существа.

Напряжение вдруг оставило его тело. Я шмыгнула носом и свободной рукой вытерла лицо, взглянула на него – он сделал шажок ко мне и заглянул в глаза. Его глаза, похожие на игрушки из тонкого, слабоокрашенного стекла, уставились на меня, и что-то дрогнуло в их глубине.

На эту бессловесную доброту я ответила лишь:

– Спасибо.

Видимо, остерегаясь меня из-за того, что произошло в прошлый раз, ребенок не захотел входить в дом. Поэтому я вынесла на веранду низенький столик, которым обычно пользуюсь, и мы с ним поели карри. Когда я спросила его, завтракал ли он, и сказала, что у меня есть карри, у него в животе громко заурчало. Мальчишка покраснел и заволновался, на что я быстро отреагировала:

– Я еще не завтракала, давай поедим вместе!

Еда получилась острой, из-за чего я немного беспокоилась, но мальчик ел, не отрываясь.

Солнечные лучи были еще мягкими, дул ласковый ветерок, создавая ощущение, что у нас тут пикник. Мои растрепанные чувства под дуновением ветра тоже потихоньку успокаивались. Хорошо, что он зашел.

– Вкусно? – поинтересовалась я.

Мальчик, бросив быстрый взгляд на мое опухшее от долгого плача лицо, ответил большим кивком. Он съел свою порцию очень быстро, и я предложила ему добавки, на что получила еще один смущенный кивок.

– Ешь, сколько хочешь. Я ведь одна, так что даже собиралась заморозить остатки.

Поедая свою порцию карри, я украдкой наблюдала за мальчиком. Муранака говорил, что с ним невозможно общаться, что он буйный, но у меня совершенно не создалось такого ощущения. Наоборот, он выглядел как какое-то слабое существо, зайчонок или птенчик. Он выпил воды, выставив свою тоненькую шейку, и громко выдохнул. Щеки его чуть-чуть зарумянились, и он довольно сощурился. Я уже знала, что это парень, но он все равно казался мне нежным, словно девочка.

– Что хочешь на десерт? Давай после острого поедим сладенького. Я уже говорила, у меня есть вараби-моти. По радио сказали, что они о-о-очень вкусные, потому и заказала. В удобном мире живем, правда? Где бы ты ни был, можешь заказать все, что хочешь. Честно говоря, без телевизора и мобильного я еще могу обойтись, но интернет просто необходим! Так что я купила себе планшет.

Болтая так, я приготовила вараби-моти: посыпала их мукой, обильно полила сиропом и поставила перед мальчиком, и его глаза засверкали. Он вопросительно взглянул на меня, и я кивнула:

– Ешь.

Он совсем чуть-чуть замешкался, будто ему было неловко, но, видимо, все же не смог удержаться и быстро начал есть. Чуть-чуть задохнулся – похоже, вдохнул муки – и быстро запил водой. Глядя на то, с каким аппетитом ребенок глотал, я сообразила: наверное, он давно ничего не ел. Непохоже было, что мой гость пришел ко мне после завтрака. Я посмотрела на часы: чуть больше восьми. Обычно в это время он бы завтракал после радиозарядки. И тут мне в голову пришла такая мысль, что я даже невольно вскрикнула. Мальчик вопросительно взглянул на меня, и, чтобы не спугнуть, я засмеялась: «Не обращай внимания».

Точно, вполне возможно, что его бьет Синаги – родной дед. А чтобы скрыть синяки на теле, председатель окружающим врет, будто внук не любит переодеваться и принимать ванну и будто с ним невозможно справиться.

По спине пробежал неприятный холодок. Если это так, мальчик, который не умеет говорить, ни к кому не может обратиться за помощью. А поскольку его дед считается тут выдающейся личностью, пареньку никто не поверит, даже если он попробует о чем-то таком заявить.

Мальчик вдруг замер и огляделся – кажется, отреагировал на крик птицы в саду. Глядя на его поднятое к небу лицо с прищуренными глазами, я вспомнила, что Муранака говорил, будто он интересуется пением то ли птиц, то ли насекомых.

– Ты любишь птиц? – спросила я, и он утвердительно кивнул.

Я уже съела свою порцию, поэтому сходила за планшетом и открыла сайт с видео. Когда включила ролик с поющим соловьем, мальчик удивленно взглянул на экран. Он внимательно смотрел на сидящего на ветке и звонко распевающего соловья как на что-то до крайности удивительное. Дети его возраста обычно прекрасно знакомы с планшетами, а этот словно впервые видел такое устройство.

– Можешь посмотреть. Когда ролик закончится, коснись вот здесь. Тогда сможешь переключить на следующий.

Ребенок несколько раз кивнул и сразу оказался в плену у планшета. Сколько я к нему ни обращалась, он не реагировал. Я показала ему, как посмотреть ролик еще раз, как регулировать звук, и через час он уже прекрасно справлялся сам.

– Во дает!

Я восхитилась потрясающей способностью впитывать новое и одновременно усомнилась в том, что у мальчишки действительно есть какие-то проблемы с головой. Если не считать того, что он не говорит, вел он себя совершенно нормально. Конечно, я не общалась с ним тесно, так что не знаю, что там на самом деле, и все же я почему-то была уверена, что это совершенно обычный ребенок. Он просто по какой-то причине не разговаривает.

Мальчик протянул мне планшет. Кажется, случайно кликнул на рекламу. Его губы шевелились, будто он что-то говорил, но беззвучно.

– Смотри, в таком случае надо нажать вот сюда. А еще…

Я взяла в руки планшет и стала показывать, как с ним управляться. Прозрачные глаза мальчика следили за моими руками, и я осмелилась украдкой взглянуть на его лицо.

От него пахло так же, как от меня, – одиночеством и отсутствием родительской любви. Наверное, именно этот запах отнял у него дар речи. С этим запахом сложно бороться. Сколько ни мойся, он не исчезает. Запах одиночества впитывается не в кожу, не в плоть, а в душу. Если кто-то смог от него избавиться, значит, этот человек ни в чем больше не испытывает нужды. Так же, как растворяются и становятся невидимыми чернила, когда их выльешь в море, если в душе щедро, подобно огромному морю, разливается вода, то пропитавший душу запах одиночества растворяется и перестает быть заметным, и тогда человек становится счастлив. Но есть и такие люди, которые, хоть и устали от щекочущего ноздри запаха, живут с мутной водой внутри. Как я.

Из планшета снова донеслась птичья трель, и лицо мальчика просветлело. Глядя на него, я подумала, что хочу сделать его запах слабее, и одновременно у меня появилась мысль, что мне это не под силу. Я для себя-то не могу сделать все так, как хочу, куда уж мне спасать еще кого-то. Тебе одиноко, вот ты и хочешь взять котенка, расхохотался мой внутренний голос. Поэтому я разглядывала лицо мальчика, словно бы издалека.

С того дня он стал каждый день приходить ко мне. Полдничал со мной на веранде, иногда обедал и не отрывался от планшета. Похоже, его увлекало не только птичье пение, но и голоса животных. Он с таким интересом наблюдал за всем этим, что я могла только восхищаться его сосредоточенностью.

Прошло несколько дней, и, собравшись в очередной раз окликнуть его, вдруг поняла, что так и не спросила, как его зовут.

– Совсем забыла. Слушай, я же не могу всегда звать тебя «слушай» или «эй» – может, скажешь, как тебя зовут? Вот я – Кинако. Вообще-то я Кико, но мне придумали прозвище Кинако. Славное, правда?

Я написала палкой, которая валялась на земле, иероглифы моего имени и подписала рядом «Кико». Мальчик читать умел – не знаю, правда, насколько хорошо. Я видела, как он набирал в поиске «лев» или «кукушка».

– Зови меня Кинако. А теперь твое имя. Ну? – спросила я, протянув ему палку.

Ребенок сжал ее в руке, ненадолго задумался, а потом медленно вывел:

– Паразит.

В смысле?! Я, затаив дыхание, смотрела на мальчика, пытаясь понять, что он чувствует, но не могла.

Футболку, которую я ранее выстирала, он с того дня не носил. Он надевал новое мужское белье примерно раз в три дня. Вроде бы мылся, голову тоже мыл. В какие-то дни от него пахло, в какие-то – нет. Дотрагиваться до себя не разрешал, так что я не могла посмотреть, но синяки наверняка оставались – думаю, его бьют. Это точно были следы жестокого обращения, которые он старался спрятать, но не мог.

– Так, то есть твое имя похоже на «паразит»? Как у меня – прозвище? – спросила я, думая при этом, что это невозможно. Как я ни ломала голову, приятных причин для этого не находила. Как я и ожидала, мальчик покачал головой, с досадой отбросил палку и снова взялся за планшет. На его лице было только раздражение. Я должна быстрее с ним подружиться. Так, чтобы он хотя бы мне рассказал, в какой ситуации оказался.

Позже, развешивая во дворе белье, я вдруг услышала знакомый звук. Невольно оглянулась – кажется, он доносился из планшета. Наверное, пока мальчик прокручивал ролики, дошел до этого животного.

– Это же…

Сидевший на веранде и внимательно прислушивавшийся к этим звукам ребенок – я, разумеется, не могла называть его «паразитом» – заметил мое удивленное лицо и указал на планшет.

– Это, ну… как же ты нашел-то… я часто слушаю это.

Ребенок, указывая на планшет, вопросительно посмотрел на меня. Наверное, он не понимал, что за животное издает этот звук. Я сунула высохшее полотенце в корзину для белья и села рядом с мальчишкой.

На экране в темной воде вверх поднимались пузырьки воздуха, и, будто эхом, отдавался глубокий звук. Он был похож на глубокое дыхание или на мелодию, которую мурлыкают под нос. Как будто голос, который ласково зовет.

– Так поют киты.

Брови мальчик слегка поднялись.

– Неожиданно, да? Говорят, что киты в море поют, призывая других китов.

Он восхищенно выдохнул и перевел взгляд на море перед нашими глазами. Я тоже посмотрела туда.

– Потрясающе, правда? В таком огромном, глубоком море их голоса слышны сородичам. Я думаю, что они и беседовать могут. Интересно, что этот говорит?

Надеюсь, не какую-нибудь ерунду. «Какая светлая лунная ночь. Здесь море красивое, приятно плавать. Давно не виделись с тобой, хочу встретиться». Вот бы они так болтали!

– Интересно, как звучит в море голос собеседника? Мне кажется, чувства того, с кем он общается, должны обволакивать все его тело.

Всем телом воспринимать те чувства, что направлены на тебя, всем телом их слушать. Наверное, это так приятно!

– Представляешь – как бы далеко вы ни находились друг от друга, можно ощущать то, что чувствует к тебе твой сородич. Правда, есть и те, кто лишен этого счастья.

Мальчик вдруг резко встал. Он недовольно нахмурился и скривил губы. Я даже не успела спросить, в чем дело, как его след простыл.

– Я же еще не успела ничего рассказать!

Когда он проявил интерес к голосам китов, я решила рассказать ему все, потому что мне показалось, что он поймет, почему слушаю голоса китов.

– Интересно, придет ли он еще? – тихо пробормотала я.

* * *

В интернет-магазине я купила велосипед. Меня беспокоило, что я мало двигаюсь, а еще хотелось бы расширить свою сферу передвижения. Теперь, если постараться, можно было добраться и до «Иона». Кто бы мог подумать, что именно в деревне осознаешь истинную ценность онлайн-магазинов? Все-таки невозможно прожить с одним «Кондо-мартом». В ожидании, когда на тамошних полках появится сицилийское вино или бельгийское пиво, пожалуй, и умереть успеешь.

Я отправилась покататься на только что доставленном велосипеде. Съехав с холма, заработала педалями, направляясь в сторону рыбного рынка, где раньше почти не бывала. Миновала группку зданий с опущенными ржавыми ставнями-жалюзи – видимо, раньше это были частные магазинчики. Один участок – кажется, детская площадка – зарос травой, доходившей мне до пояса, одиноко торчали шарообразная конструкция для лазания – «паутинка» с облезлой краской – и горка.

– И как ты, бабуля, здесь жила? – пробормотала я про себя.

Работая гейшей в Токио, бабушка, говорят, вела роскошную жизнь. По словам матери, у них была экономка, бабушка обучала молодежь и выбиралась то в Асакусу, то в театры – в общем, привыкла проводить время изысканно. Судя по рассказам, она перебралась сюда, когда мне было три года, так что ей тогда было около шестидесяти. Надо же – в солидном возрасте устроить себе такое приключение как переезд, да еще и в город, где ничего нет, да еще и в одиночку! Я вот до этого не жила богато – и то ощущаю неудобства.

«Жила напоказ, – фыркала мать. – Когда ее оставили богатые клиенты, сорившие деньгами, она уже не могла вести ту же роскошную жизнь. Но она любила пустить пыль в глаза и не хотела, чтобы над ней смеялись те, кто знал ее в годы расцвета, вот и удрала в деревню, где ее никто не знал. Глупо! Впрочем, куда бы она делась от одинокой старости – содержанка!»

«Шикарная была гейша!» – так сказал отчим. Это случилось, когда бабушки уже не стало. Когда мне было шесть, она быстро и легко умерла от разрыва аорты или чего-то в этом духе. Посреди занятия она вдруг стала задыхаться, ее увезли в больницу на скорой, но спасти не смогли. Мать, ненавидевшая бабушку, даже тогда сказала, что ни за что не будет за ней ухаживать, но ей и не пришлось. После смерти бабушки осталось достаточно денег, чтобы хватило на похороны, вот тогда-то отчим и сказал, мол, противно считать такую своей родственницей. Это ж какой стыд – содержанка! Но при этом он с уважением говорил о ее образе жизни: мол, сумела сохранить образ известной гейши, женщины с хорошим характером и до самого конца жила с шиком. И это стоило ценить.

А для меня бабушка была просто-напросто добрым человеком с мягким смехом. Она не важничала, не кичилась роскошью, она была душевной и красивой, как горечавка, тихонько цветущая в углу сада. Бабушка, о которой говорили мать с отчимом, отличалась от той, какой ее знала я.

Они оба не знали, почему она выбрала это место. Город, с которым нет никакой связи, в котором не на кого опереться. Ничем не примечательный, обычный рыбацкий городок в провинции. Интересно, что она здесь искала? Как жила?

Погруженная в эти мысли, я крутила педали и очнулась, только когда оказалась у скоростного шоссе. Пока оглядывалась вокруг, выбирая, куда поехать, меня окликнули:

– Мисима!

Я подняла козырек своей бейсболки и посмотрела туда, откуда донесся голос, – из окна «универсала» высунулся Муранака и махал мне рукой.

– Ты чего здесь делаешь?

– Купила велосипед, осваиваю.

– Ишь ты. Обедала уже? Я вот собираюсь.

Задумавшись, посмотрела на часы – почти час дня.

– Хочешь, вместе поедим? Покажу вкусную столовую.

Я немного подумала – давно не ела вне дома. Раз у меня теперь появился велосипед – а пусть покажет!

– Хорошо, поехали.

Муранака просиял.

Я поехала за его машиной, и через несколько минут мы добрались до небольшого ресторанчика. На синих занавесках у входа белыми буквами было написано «Закусочная Ёсия». Я протянула руку, чтобы открыть раздвижную дверь из матового стекла, но навстречу вышла группа дяденек в рабочей одежде. Мы вошли, и я увидела, что внутри было просторнее, чем казалось. Стояло четыре столика на четверых и еще четыре места на подиуме. Подиум, видимо, как раз занимали те дядечки – там еще стояла посуда, которую торопливо убирали со стола две девушки в фартуках.

Мы сели лицом друг к другу за свободный столик у окна, и я раскрыла меню. Здесь были карри, отбивные, тянпон – густой суп с лапшой, мясом и овощами, острые кусочки жареной курицы – в общем, довольно много вариантов. Выбор отдельных блюд, не входящих в комплексный обед, тоже был богатым, так что закусочная, кажется, была популярна у простого народа. Вечером тут можно было и выпить.

– Кстати, а где Кэнта?

– Он увлекся сотрудницей ресторанчика, который открыли за «Ионом», – нахмурился Муранака.

Он рассказал, что Кэнта – парень настойчивый и решил ходить на обед только туда. Муранака, пытаясь поддержать чувства подчиненного, тоже ходил вместе с ним, но потом ему надоело, и сегодня он отправился обедать сам по себе.

– Ладно, неважно. Рекомендую вот это – ланч с тэмпурой[13] из курицы.

Мужчина ткнул пальцем в ланч с огромной фотографией, рядом с которой было красным написано: «Самое популярное блюдо». Он объяснил мне, что тэмпура из курицы – самое известное местное блюдо, и что вся его семья любит эту закусочную – когда они приходят сюда, только эту курицу и заказывают.

– Что ж, тогда тоже попробую. Будьте любезны!

Я позвала официантку, и девушка тут же подошла к нам. Пока я заказывала два ланча с тэмпурой из курицы, Муранака вдруг сказал:

– Эй, ты же Котоми, да?

Услышав это имя, я невольно вздрогнула, посмотрела на девушку в джинсовом фартуке и белой косынке и выпучила глаза от удивления. Она действительно лицом напоминала того мальчика.

– О, Муранака…

У нее была тоненькая девичья фигурка. Она застенчиво улыбнулась и каким-то детским жестом потерла щеку. Но вот лицо у нее было, как у старухи, – так что и не подумаешь, что она одноклассница Муранаки. Она выглядела жалко – будто красивый цветок, увядший от яда.

Значит, она – мать того мальчика?

– Мы ведь уже больше десяти лет не виделись, а ты меня до сих пор помнишь!

– Так я ж тебя знаю с первого класса. Хотя… как бы это сказать… ты сильно изменилась, – заметил Муранака, подыскивая слова. Котоми улыбнулась:

– Женщины постоянно меняются.

– Да нет, я… Да-да, конечно!

– Хи-хи! А ты, Муранака, все такой же искренний. Так мило. Итак, ваш заказ – два ланча с тэмпурой из курицы? Заказ принят, – чуть склонив голову набок, с улыбкой сказала она, будто звезда сцены, и исчезла на кухне. Оттуда сразу послышалось: «Котоми! Иди отдохни!» – «Хорошо!»

– Тяжело ей, наверное, пришлось, – печально пробормотал Муранака, глядя ей в спину. И тут же добавил, уже обращаясь ко мне: – В средних классах[14] была первая красавица! Хорошенькая такая, все в нее были влюблены. У меня несколько друзей ей признавались в любви – всех отвергла. Она поступила в неплохую, по местным меркам, старшую школу – я-то балбесом был, попал в самую плохую… в общем, мы в старших классах в разных местах учились, но про Котоми я часто слышал. Когда все узнали, что она бросила школу и уехала из города, на ушах стояли – были уверены, что ее взяли куда-то моделью или актрисой. А потом вот как оказалось… Печально. Муранака задумчиво смотрел куда-то вдаль, и перед его взором, наверное, представала красавица Котоми – такая, какой она была в детстве.

– А какая она была по характеру?

– Пожалуй, избалованная. Такой хорошенькой девочке ведь много прощается. Она была не столько звезда, сколько принцесса.

Я неопределенно хмыкнула. И такая теперь зовет собственного ребенка «паразитом»? Одевает его в обноски, бьет, а может, и не кормит толком.

Интересно, поверит ли Муранака, если сказать ему об этом? Предпримет ли какие-то действия?

Я хотела ему сказать и не смогла открыть рот. Если расскажу Муранаке об этом, не исключено, что мальчику станет еще хуже.

* * *

Мне самой довелось намучиться от такой легкомысленной доброжелательности. Когда я была в четвертом классе, наша классная руководительница сделала матери замечание по поводу того, что я хожу в неглаженой форме. «Я понимаю, что у вас есть еще и маленький ребенок, но, если вы немного проявите заботу, Кико не будет чувствовать себя так одиноко. Покажите ей своим отношением, что вы и ее тоже любите».

Это было перед зимними каникулами, маму вызвали в школу, и мы вдвоем сидели перед учительницей. Она светилась от собственной значимости, а мать скромно поклонилась: «Простите, что не обращала на это внимания. Мне очень стыдно». От меня не укрылось, как на миг застыло ее лицо. Как я и думала, гнев матери был страшен. Не успели мы зайти домой, она ударила меня, а когда я упала, схватила меня за волосы и заорала с угрожающим видом: «Почему я должна выслушивать нагоняи от той девчонки? Ты ей нажаловалась, да?!»

Разумеется, я никому не рассказывала о том, что происходит дома. Родители обожали братика, и мне не хотелось кому-то говорить, что со мной – ребенком матери от предыдущей связи – обращались как будто я досадная помеха, а самое главное – я не хотела этого признавать. Сейчас-то я понимаю, что та учительница, видимо, заметила мою неухоженность и мягко указала на это, сказав о «неглаженой форме». Думаю, она хотела аккуратно сделать замечание родителям, погруженным в любовь к младшему ребенку. Однако все было не так просто.

Мать несколько раз ударила меня в прихожей, но на этом ее гнев не утих. На зимних каникулах она перестала меня кормить как следует. Раз в день, на ужин, мне выдавали плошку белого риса, посыпанного приправой, да и его я должна была есть в одиночку, в туалете для гостей. Она сказала, что это наказание за позор, который я на нее навлекла. Я ела свой рис в тесном холодном помещении, где не ощущалось никакого тепла, до меня издалека доносились запахи теплых мяса и рыбы и веселый смех семейства, и моя еда казалась совершенно безвкусной. Но я ничего не могла поделать с тем, что мне ужасно-ужасно хотелось есть, поэтому плакала и запихивала в себя рис. В тот год Рождества и Нового года не было только у меня. Ночью в Рождество, не выдержав голода, я открыла мусорное ведро – там были остатки цыпленка, суши, пирожных, которые не доел Масаки. Сахарный Санта-Клаус был вымазан в сливках, но я без колебаний схватила его и съела. Он размяк от взбитых сливок и, хотя был сладкий, мерзко пах.

* * *

– Мисима, чего задумалась?

От звука голоса Муранаки я очнулась.

– Ничего.

Просто невеселые, паршивые воспоминания.

Через некоторое время принесли наш заказ. Я представляла себе обжаренные в панировке кусочки курицы, поэтому удивилась, увидев настоящую тэмпуру в воздушном кляре. Пришлось признаться, что впервые ем такое, и Муранака посоветовал обмакивать кусочки в кислый померанцевый соус пондзу – мол, так вкуснее.

– Налей сюда соус, а если любишь острое, можно еще добавить цитрусовую приправу юдзу с перцем. Да и просто с солью вкусно.

Послушавшись совета, я обмакнула тэмпуру в пондзу. Брызнул куриный жир, но, благодаря кисловатому соусу, мясо жирным не ощущалось. Я пробормотала: «Вкусно», и Муранака довольно засмеялся.

– У нас тут у каждого свой любимый ресторанчик, где подают тэмпуру из курицы. Хотя большинство, конечно, считает, что вкуснее готовить самим.

Здесь кляр было похож на тесто, в котором обжаривают фриттеры. Я люблю кляр тонкий, хрустящий, поэтому спросила у Муранаки, делают ли где такой, и он назвал мне несколько мест.

– Что еще можно порекомендовать… Ты девушка, так что, наверное, сладкое любишь. В одном месте продают пирожные со взбитыми сливками, это…

– Нет, такое не надо. Это я не ем.

После той рождественской ночи мой организм перестал воспринимать пирожные и взбитые сливки.

– Так ты что, из любителей остренького? Тогда из местных блюд самое лучшее «Рюкю», под саке очень хорошо.

В итоге я закончила обед, слушая рассказы Муранаки о местных ресторанах, а на крыльце решила распрощаться с ним. Он собирался ехать за Кэнтой, но никак не заводил машину и, открыв окно, опять окликнул меня:

– Слушай, я хочу с тобой дружить. Ты не против?

У меня вырвался удивленный возглас, а он, потупившись, замямлил:

– Ну, хочу узнать тебя поближе…

Потом, снова подняв глаза, он выдал скороговоркой:

– Эх, не умею я такое говорить. В общем, хочу как-то сократить расстояние между нами. Ты мне очень интересна. Я не прошу тебя с бухты-барахты начать со мной встречаться, но вот как-то так… В общем, ты просто подумай об этом, без напряга, ладно?

Под натиском его слов мне оставалось только стоять и смотреть. Его глаза тоже не отрывались от меня, и в них не было никаких колебаний. Я подумала, что он совершенно прямой и искренний человек, однако где-то в глубине другая я шептала: «А может, это и не так. Может, он это говорит просто потому, что его интересует необычная женщина из чужих мест. И вообще, тебе ведь нельзя принимать такие предложения, правда? Опять кому-нибудь будет плохо…»

– Ну, заходи иногда в гости. Можем мороженое вместе поесть.

Я решила, что могу позволить себе общение на таком уровне. Главное – четко показать разницу между любезностью и привязанностью. Муранака с явным облегчением выдохнул:

– Тогда в следующий раз притащу побольше!

С этими словами он уехал. Проводив его взглядом, я села на велосипед и решила поехать в объезд, чтобы обед лучше переварился.

Я стала объезжать ресторан и увидела, что на заднем дворе на стульчике сидит Котоми. Она глядела в небо и задумчиво курила, и во всем ее облике сквозила усталость. Я попыталась ускользнуть незамеченной, но она на меня и не смотрела и вообще ничего не видела.

Крутя педали, думала: интересно, что она за человек? Какая она мать этому мальчику? И что делать мне? Как правильно вести себя в этой ситуации?

* * *

Дни без нормальной еды закончились за день до начала нового семестра. Я исписала целую тетрадь словами «Я не буду причинять беспокойство чужим людям» и на этом была прощена. За едой рыдала от облегчения, и отчим с матерью сказали мне: «Если бы ты не обидела маму, нам бы не пришлось принимать такие жесткие меры. Маме было так же плохо, как и тебе. Так что больше ее не позорь». Они спокойными голосами увещевали меня и ласково гладили по голове. Но их глаза не улыбались. Поэтому я, несколько раз кивнув, повторила: «Ни за что не буду причинять беспокойство чужим людям». Впрочем, это были лишь написанные на бумаге слова, а потому было непонятно, что конкретно я должна делать, а чего делать нельзя. Понимала я одно: в следующий раз, если такое случится, меня ждет более жестокое наказание. Я много думала о том, что тогда произошло, и поклялась, что буду тщательно следить за своим внешним видом.

После этого я каждый день стирала и гладила все свои вещи. Я, правда, ничего не могла сделать с тем, что они были мне не по размеру и их было мало – мне редко что-то покупали, но на это классная руководительница уже не обращала внимания. Она не замечала, что я за каникулы похудела, и, глядя на накрахмаленную до хруста блузку, улыбалась: «Вот видишь, как хорошо! Мама следит за тобой. И сильно любит тебя – так же, как и братика. Теперь ты поняла?»

Мне хотелось плюнуть в ее ничего не понимающее, улыбающееся лицо. Из-за ее бездумных слов мне пришлось вынести такое, что я чуть не умерла. Она ведь даже представить себе не могла, как мне было тоскливо из-за этого вонючего, пахнущего рыбой Санта-Клауса. А еще я подумала: больше ей доверять нельзя. Если она снова пожалеет меня, снова придется мучиться. Нельзя, чтобы она или кто-то другой еще хоть раз пожалели меня. С тех пор я стала опасаться взрослых.

* * *

По вискам тек пот. Да уж, в разгар лета солнце после обеда жарило немилосердно. Так весь мой крем от загара могло смыть. Я поставила велосипед под козырек магазина, который то ли работал, то ли нет, и вынула из рюкзака бутылку с холодным зеленым чаем. Глотнув уже слегка нагревшегося напитка, перевела дух и оглянулась. По небу разбегались грозовые облака. Я сняла бейсболку и стала обмахиваться ею.

Вполне может быть, что бездумная забота только затянет петлю на шее мальчика. Этого нельзя допустить. Хорошо, но что тогда делать? Я ведь от него самого ничего не слышала, даже не знаю, чего он сам хочет. И, кстати, мы давно не виделись.

Ребенок уже несколько дней не заходил. Мне хотелось, чтобы он выслушал продолжение истории о китах, но, возможно, мальчик больше не придет.

– Надо было сказать ей, что хочу подружиться с ее сыном, – высказала я вслух то, чего не могло произойти, и рассмеялась.

Вот Ан в этом был неподражаем. Уже через несколько дней после нашей первой встречи он вытащил меня из моего дома, и мало того, когда он бросил матери: «Закрой свой рот, тетка!», я подумала, что вижу это во сне. Я бы тоже хотела стать такой, как он, но у меня нет ни его доброты, ни его силы, может и не получиться. Кроме того, он смог увести меня силой еще и потому, что я была совершеннолетняя, – думаю, это тоже имело большое значение.

В облаках парила птица. Она изящно кружила в воздухе – наверное, двигалась в воздушных потоках. Любуясь ей, я словно спросила Ана: что бы он сделал? Какое решение будет самым лучшим?

Сделав еще глоток чая, я снова заработала педалями, направляясь в сторону дома.

* * *

Прошло несколько дней. Вечером я уже собиралась забраться в постель, как в дверь робко постучали. Я невольно застыла и попыталась вспомнить, закрыла ли дверь на ключ. Пока я размышляла, в дверь еще раз стукнули, и я ахнула. Я же знаю этот звук! Но почему сейчас, в это время?!

Я выскочила из кровати, побежала в прихожую и, включив свет на веранде, на всякий случай спросила:

– Это ведь ты, да?

«Да, все-таки имя нужно», – решила я, и, словно в ответ, в дверь стукнули еще раз.

Сделав глубокий вдох, я повернула ключ и открыла дверь. За дверью действительно стоял мальчик. Я была готова ко всему, но, увидев его, все-таки вскрикнула – у него с головы ручьем текла кровь.

– О ужас! Ты поранился? Так, скорую… ой, а с планшета можно звонить?

Ноги у меня задрожали, в голове все спуталось. Пока я растерянно металась, ребенок стер ладонью кровь со щеки и сунул руку мне в лицо. Кисло-сладкий запах ударил в нос, и я моментально пришла в себя.

– Что?! К… кетчуп?!

Мальчик кивнул. Значит, голова у него не в крови, а в кетчупе.

– Ф-фу-ух, я думала, у меня сердечный приступ будет!

Я прислонилась к двери, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Надо держать себя в руках, иначе плюхнусь на пол прямо тут. Выравнивая дыхание, я осмотрела своего гостя – он стоял неподвижно и чуть не плакал, выглядел таким беспомощным… Я попыталась одобрительно улыбнуться ему. Он пришел, надеясь на мою помощь, значит, теперь я обязана сохранять спокойствие.

– Спасибо, что вспомнил про меня.

Стоило мне это произнести, и глаза мальчика наполнились слезами. Я поняла, что он мелко дрожит. Он явно был готов разреветься, но сдерживался, кривя губы.

– Так, давай-ка сначала в душ. Я тебе дам одежду.

Я потянула его за руку, все еще сжатую в кулак, чтобы кетчуп не капал на пол. Ребенок послушно прошел за мной в дом.

Слушая, как он плещется в душе, я приготовила ему футболку и шорты. Его обычная одежда была вся забрызгана кетчупом, поэтому я засунула их в стиралку. Если мальчик в таком виде будет разгуливать ночью, точно попадется каким-нибудь любителям жареного. Хорошо, что его никто не видел, пока он добирался ко мне. Хотя, может быть, лучше было бы, если бы его увидели и заявили, куда следует?

– Чистое у двери положу, – крикнула я. Взгляд упал на часы – там как раз сменилась дата. Интересно, он сегодня ел? Может, стоит покормить его, а потом сообщить в полицию? Я не знаю, что случилось, но его, возможно, разыскивает Котоми. Пока я раздумывала, как лучше поступить, мальчик тихонько зашел в комнату.

– О, какой ты чистенький!

Я велела ему, не стесняясь, пользоваться гелем для душа и шампунем, так что теперь он выглядел опрятно. Длинную челку он отбросил назад, открывшееся красивое лицо действительно напоминало Котоми. Теперь можно было поверить в то, что она была первой красавицей школы.

Однако руки, выглядывавшие из рукавов футболки, были ужасно худыми, и я была уверена, что все его тело до сих пор было покрыто синяками. При одной мысли об этом у меня заныло в груди.

– Кстати, есть хочешь? У меня, правда, только растворимая лапша – будешь?

В таких случаях, конечно, нужна теплая домашняя еда, но у меня ее не было, а я сама на ужин доела последнюю оставшуюся в морозилке порцию лапши удон. Мальчик покачал головой.

– А мороженого хочешь?

Он немного подумал и кивнул.

– У меня его полно. Иди сюда, выбирай сам.

На днях Муранака опять притащил полный пакет мороженого из магазина, как обещал. У меня оставался запас с прошлого раза, но, когда я сказала, что мне столько не съесть, он всучил мне его чуть ли не насильно со словами «У мороженого срока годности нет». А потом смущенно добавил: «Я еще приду, так что оставь для меня чуть-чуть». Не знаю, что уж ему так во мне понравилось, могу только сказать, что со вкусом у него плохо. Неужели он забыл, как я ему врезала?

Осмотрев содержимое морозильника, мой гость выбрал ванильное в вафельном рожке. Я взяла клубничное в вафлях, и мы опять почему-то оказались на веранде. На ночном небе не было ни облачка, мягко светила луна, похожая на яичный желток. Была светлая лунная ночь. Дневная жара исчезла, будто ее никогда и не было, дул ласковый ветерок.

– По такой погоде было, наверное, легко сюда добраться? – поинтересовалась я, и мальчик, сев рядом, смущенно потупился.

Я знаком показала ему, чтобы скорее ел мороженое, и он приступил. Я тоже грызла свое, сидя рядом с ним.

Тихая ночь. Если прислушаться, казалось даже, что слышен шум набегающих на берег далеких волн.

Рядом раздалось еле слышимое шмыганье – мальчик ел мороженое и плакал. Он запихивал куски в рот и тихо лил слезы. Неужели даже в такие моменты он сдерживает свой голос? Заметив, что смотрю на него, он поспешно вытер глаза и отвернулся.

Я молча ела мороженое, смотрела на луну и прислушивалась к звуку волн. Доев, сходила за плеером, который лежал на столике в спальне. Мальчик тоже догрыз мороженое и теперь просто сидел, о чем-то задумавшись, но, заметив предмет в моей руке, вопросительно посмотрел на меня.

– Когда мне до смерти тоскливо, я слушаю один голос.

В прошлый раз он убежал как раз тогда, когда я хотела дать ему это послушать.

Протянув один наушник мальчику, второй я сунула себе в ухо. Я нажала кнопку – из тишины сразу возник голос. Мальчик посмотрел на меня и зашевелил губами, будто желая что-то сказать.

– Да, это голос кита. Только не такой, как мы слышали в прошлый раз.

Голос то ли звал издалека, то ли отдалялся сам. Его звучание, казалось, можно было услышать и на краю мира.

– Голос этого кита никто не слышит.

Мальчик расширил глаза и вопросительно наклонил голову набок.

– Оказывается, высота его голоса – это называется частота, так вот, эта частота не такая, как у других китов. Киты бывают разных видов, но в основном все они поют на частоте от десяти до тридцати девяти герц. А у этого кита – пятьдесят два. Слишком высокий голос, из-за этого другие киты его не слышат. Звук, который мы слушаем сейчас, отрегулирован на более высокой частоте, чтобы улавливало человеческое ухо, а на самом деле он звучит ниже.

Пятидесятидвухгерцевый кит. Самый одинокий в мире. Его голос звучит в огромном море, но никто не может его почувствовать, воспринять, ощутить. Существование кита, который продолжает петь никому не слышную песню, достоверно установлено, пусть его так никто и не видел.

– Говорят, что из-за разницы в частоте голоса он не может встретиться с другими китами. Даже если рядом есть целая стая, даже если они настолько близко, что могут соприкоснуться, животные проплывают мимо, не замечая его.

У него есть множество сородичей, но они ничего не слышат. Он ничего не может им сообщить. Как ему, должно быть, одиноко!

– Наверное, и сейчас он плывет где-то в море, поет, пытаясь донести до кого-то свой голос, который никто не может услышать.

* * *

После тех зимних каникул мать и отчим стали часто запирать меня в наказание в гостевом туалете. Время наказания все удлинялось, и в конце концов мне пришлось не только есть, но и жить там. Я закрывала унитаз крышкой и спала, сидя перед ним, обхватив руками колени, всем сердцем ожидая момента, когда мне откроют дверь. За стеной находилась ничем не стесненная, но недосягаемая веселая семья. Если я, сходя с ума от одиночества, начинала громко рыдать, дверь распахивалась, и меня били. А время заточения продлевали.

Иногда, потеряв надежду, глядя на лунный свет, проникавший внутрь через маленькое окошко, я начинала разговаривать с кем-то, кто так же сидел под таким же светом. Наверняка ведь не только мне так одиноко. Мне становилось чуть-чуть легче при мысли о том, что мой голос достигнет кого-то. Голос пятидесятидвухгерцевого кита.

* * *

– Ы-ы-ы, – прозвучало рядом, и я вздрогнула.

Мальчик прижал рукой ухо, в котором был наушник, и плакал. Он сжал челюсти, и наружу вырывался сдавленный звук. Ребенок дрожал всем телом, и я погладила его по спине.

– Можешь плакать вслух. Не волнуйся, здесь, кроме меня, никого нет.

Я снова и снова гладила его тоненькую, костлявую спину, которую сотрясала такая дрожь, что даже зубы стучали, и все равно он сдерживался и не плакал в голос.

– Знаешь, я все это время думала про твое имя. Ну не могу я звать тебя Паразитом. А вот сейчас придумала. Можно, я буду звать тебя Пятьдесят Два, пока ты не скажешь мне, как тебя по-настоящему зовут? Я буду слушать твой пятидесятидвухгерцевый голос, который никто не слышит. И буду очень стараться! Так что ты говори – говори теми словами, которыми можешь. Я все выслушаю!

Мальчик вздрогнул от удивления и обернулся на меня. Его прозрачные в свете луны глаза были полны слез. Глядя в эти красивые, словно озера, глаза, я улыбнулась.

– Я тоже когда-то говорила пятидесятидвухгерцевым голосом. Очень долго его никто не слышал, и только один человек однажды смог.

И почему я тогда не поняла, что он – моя духовная пара? Как же я не заметила, что нас свела судьба? А когда его не стало – было уже слишком поздно.

– Возможно, у тебя тоже есть сородичи, может быть, их целая толпа где-то в этом мире. Наверняка они есть. И я отведу тебя к ним так же, как когда-то отвели меня.

Я не смогла услышать голос того, кто услышал меня и спас. Ах, если бы я слушала его, если бы я ощутила его всем своим телом, может быть, тогда бы не сидела сейчас здесь.

То, что я сейчас стараюсь сделать для этого мальчика, – искупление по отношению к тому голосу, который в свое время я не услышала. Я пытаюсь избавиться от ощущения неизбывной вины… Ну и пусть! Пусть я пытаюсь найти Ану замену, пусть я не искренна, но все-таки хочу спасти этого мальчика. Если мне это под силу.

Пятьдесят Два посмотрел в небо. А потом медленно открыл рот. Слабый плач, безнадежнее, чем у новорожденного младенца, растворялся в ночном небе.

Глава третья

Мир за дверью

Пять лет назад мне был двадцать один год, и я день и ночь ухаживала за отчимом. Когда я училась в выпускном классе, у него обнаружили боковой амиотрофический склероз, БАС, неизлечимую болезнь. При этой болезни двигательные нейроны отмирают, из-за чего мышцы перестают работать. У отчима симптомы раньше всего проявились в нижней половине тела. Началось все с того, что он не мог надеть тапки, стал спотыкаться, с трудом поднимался по лестнице, но врачам потребовалось целых полгода, чтобы определить болезнь. Когда мы поняли, что болезнь неизлечима, симптомы затронули не только нижнюю половину тела, но дошли и до горла – он уже почти не мог внятно говорить.

Отчим был главой небольшой местной транспортной компании: у него в подчинении было некоторое количество работников, а сама организация владела несколькими большегрузами. Выглядело это все прилично, наверное, поэтому клиентов было много, и фирма процветала. Возможно, люди даже представляли нас зажиточным семейством.

Однако, когда отчим заболел, все разом изменилось. Работники, узнав, что их начальник в конце концов окажется прикован к постели неизлечимым заболеванием, стали один за другим увольняться, словно крысы, бегущие с тонущего корабля. Не было ни одного человека, посочувствовавшего бы начальнику-деспоту, который приятно вел себя на людях, но тиранил подчиненных. А без людей грузовики не ездят. И, как только заказы стало невозможно выполнять, клиенты тоже мгновенно перебрались в другие компании.

Количество работы резко уменьшилось, отчим, всполошившись, сел за руль грузовика сам, не слушая увещеваний моей матери, и со своим непослушным телом попал в аварию – к счастью, не причинив вреда никому, кроме себя. Грузовик в хлам, отчиму ампутировали ногу. Все это случилось за день до моего выпускного.

Я после окончания школы должна была идти работать в офис на кондитерской фабрике недалеко от центра города. Компания эта была известна по всей стране, условия работы были отличные, имелось даже общежитие для холостых сотрудников, где можно было жить за невероятно низкую плату. Когда пришло предварительное согласие от компании, даже мать, которая никогда не интересовалась моими делами, воскликнула: «Просто отлично!»

Однако работать в этой компании мне не пришлось. Врачи объявили матери, что отчим уже не встанет, поэтому меня превратили в сиделку. «Сколько отец для тебя сделал? Это благодаря ему мы смогли вырваться из безденежной жизни матери-одиночки с ребенком. И ты смогла закончить старшие классы благодаря ему. Я буду поддерживать папину фирму ради Масаки, а ты присматривай за отцом».

И я стала ухаживать за отчимом.

При БАС тело не слушается, но голова работает нормально. Потеряв правую ногу, постепенно все больше лишавшийся свободы движений отчим впал в отчаяние и стал еще более жесток ко мне. Хочу пить, спина зудит, в комнате, кажется, мошки… Он звал меня по каждому поводу, независимо от времени суток, а если я запаздывала, то орал на меня, обзывая копушей. После того, как по его просьбе мать добыла для него трость из вяза, он стал лупить меня ею.

Взяв на себя работу отчима, мама постоянно была занята, но в результате дела в компании, кажется, шли отлично. Про семью она тоже не забывала, Масаки поступил в частную среднюю школу. Стоило отчиму попросить, как тут же покупались инвалидное кресло с электроприводом, кровать и так далее. Он изо всех сил благодарил мать за это и даже лил слезы. «Такой чудесной жены, как ты, нигде не найдешь». Мать, вытирая его мокрые щеки, ласково расплывалась улыбкой доброго божества, отвечая: «Семья должна всегда поддерживать друг друга». Я наблюдала за этим, промывая слюноотсос.

Так я прожила три года. За это время глотательная функция у отчима постепенно ухудшилась, ему нужна была помощь во время приема пищи, кишечник и выделительная система тоже работали плохо, так что надо было помогать ему облегчаться и подмывать его. Работы у меня становилось все больше. Однако привередливый отчим от чужих услуг отказывался, так что сиделок на дом мы не приглашали.

Когда пытаешься удержать скалу, которая день ото дня становится все тяжелее, приходится просить о поддержке, иначе тебя раздавит. Лечащий врач и медсестры неоднократно советовали обратиться за помощью, но отчим упрямо отказывался к ним прислушаться. Мать, подражая ему, тоже никого не слушала, и в результате я так и ухаживала за отчимом одна. Несмотря на свое состояние, он продолжал рутинно поливать меня неразборчивой бранью и махать тростью, сжимая ее в уже бессильной руке. Это были дни, когда я не видела выхода – более того, мне казалось, что меня утаскивают все глубже в какую-то пропасть. Но был там и лучик света. Словно из прихоти, мать стала ласково вести себя со мной.

«Ты нас так выручаешь! Спасибо!»

Она заботливо гладила мои руки, а как-то раз даже купила пирожное – только для меня. «Это все потому, что ты с нами, Кико, все благодаря тебе». Тепло ее слов вымело все мысли из моей головы. С каких это пор мать опять стала надеяться на меня? Я мечтала жить так, чтобы мы с ней поддерживали друг друга, как раньше, и кто бы мог подумать, что моя мечта исполнится благодаря болезни отчима? Что ж, тогда эти дни не так уж плохи.

Протирая заспанные глаза, я меняла отчиму подгузник. Мать хотела, чтобы Масаки вел такую же жизнь, как при здоровом отчиме, поэтому не позволяла ему даже приносить отцу поильник. Несмотря на то, что Масаки он приходился родным отцом, брат не чувствовал никаких неудобств от того, что тот не вставал с постели. То ли так его избаловали, то ли таким родился, однако он даже внешне не выказывал ни малейшего беспокойства. Как-то, когда я стирала грязное белье отчима, Масаки нахмурился: мол, с моими вещами не стирай. Но даже мое недовольство его поведением мгновенно исчезало от одного ласкового слова матери.

Неожиданно отчим попал в больницу на скорой в результате аспирационной пневмонии. Лечащий врач с суровым выражением лица равнодушно разъяснил нам с матерью, как обстоят дела. Поскольку глотательные функции крайне ухудшились и наблюдалась затрудненность дыхания, медработникам пришлось подключить отца к аппарату искусственной вентиляции легких. Нужна была и срочная операция трахеостомии, плюс их беспокоили появления симптомов деменции. «Она часто сопровождает БАС… У вашего мужа до сих пор болезнь прогрессировала не так быстро, но, к сожалению, сейчас она внезапно ускорилась».

Руки мамы, аккуратно лежавшие на коленях, мелко задрожали, было ясно, что слова врача ее шокировали. Я замечала, что отчим ведет себя как-то странно, и не раз говорила матери об этом, а она мне не верила. Она фыркала: «Ему нет еще и шестидесяти, с чего бы ему впадать в деменцию?»

Что ж, мне нужно было быть стойкой. Только я хотела взять маму за руку, как тут же моя щека зазвенела.

– Это ты не ухаживала за отцом как следует!

Мать, встав, снова дала мне пощечину.

Я удивленно взглянула на нее, и она ударила меня еще раз.

– Ты специально сделала так, чтобы отец заболел! Я-то думаю, почему ты так заботлива с ним! Ведьма!

Мать, словно помешанная, лупила меня и рыдала. «У нас еще все было впереди, за что мне такое?! Это все из-за нее! Эта ведьма всегда мешала моему счастью! Я была так добра к тебе, а ты! Неблагодарная!» Врач и медсестра пытались остановить ее, твердя: «Ваша дочь так старается! Болезнь прогрессирует не из-за нее. Вы ведь понимаете, да? Не вините дочь, давайте лучше попробуем вместе преодолеть эти трудности».

– Неправда, неправда! Это все из-за нее! Пусть бы лучше она заболела, а не он! Пусть бы она вообще умерла!.. – кричала мать, рыдая, как ребенок.

Глядя в ее красные от ненависти глаза, я поняла, что значит «потерять надежду». Во что же я верила до этого? Теперь все кончено. Больше я ничего не могла сделать. Что ж, мне уже все равно… Пусть я и умру, плевать.

Я на нетвердых ногах вышла из больницы и бездумно побрела по улице, шатаясь: неухоженная девушка в одежде, доставшейся от матери, с узлом волос на голове, с шершавой от постоянного недосыпания кожей. Но люди вокруг лишь отводили глаза, и никто со мной не заговаривал. Я подумала, что уже, наверное, умерла, и лишь моя душа неприкаянно бродит по городу. Раз так, то мне повезло – ведь я уже свободна от мучений или боли, которые сопровождают смерть. Я засмеялась, хоть мне и не было весело, и шла, хихикая, когда мне показалось, что кто-то окликнул меня: «Кико!» Неуверенно оглянувшись, я встретилась глазами с каким-то мужчиной. Ко мне обратилась женщина, которая шла с ним рядом.

– Нет! Не может быть! Ты ведь Кико? Что стряслось?! – с криком бросилась меня обнимать моя подруга Михару Макиока, с которой мы учились последние три года перед выпуском. После я ни разу с ней не виделась.

– Все никак не могла с тобой связаться, не знала, где ты и чем занимаешься! Так волновалась! Что с тобой случилось?

Михару была очень красиво накрашена, от нее хорошо пахло. За ней стояли с удивленными лицами незнакомые мне люди, среди которых были и женщины. Они все были нарядные, светились, будто жили в другом измерении. Я невольно оглядела себя, заметила большое пятно на подоле и захотела провалиться сквозь землю.

– Ты где до сих пор была?

– Дома, у родителей.

– Врешь! Я звонила туда, мне твоя мама сказала, что ты уехала.

Мое сердце уже ничто не трогало. Вот, значит, как бывает. Ну и ладно, мне уже все равно.

– Ладно, я пойду. Пока, Михару.

– Эй, подожди! Куда пойдешь? – Я вырвалась из объятий Михару и попыталась уйти, но она сразу ухватила меня за руку.

– Не знаю. Ну… куда-нибудь, где хорошо. – Неплохую отговорку я придумала на ходу.

Точно! Пойду туда, где будет легко и хорошо.

– Ясно. То есть планов у тебя нет. Пойдем выпьем. – С этими словами Михару приобняла меня за плечи и сказала своим растерявшимся спутникам: – Как видите, произошла драматическая встреча с моей давно пропавшей подругой, так что простите, но тут я вас покину. Кстати, мы с ней сейчас пойдем выпить, кто-нибудь хочет составить нам компанию? Пойдем вместе.

И, хотя была самая середина дня, Михару потащила меня в круглосуточную забегаловку. У меня совершенно не было сил ей сопротивляться, поэтому я послушно уселась рядом с ней, а передо мной в мгновение ока появилась кружка пива.

– Выпьем за встречу!

Время обеденное, в переполненной забегаловке стоял гул. Мне было неловко, я ощущала себя не в своей тарелке, но Михару заставила меня взять в руки кружку и звонко чокнуться с ней. Она с бульканьем отпила свое пиво, после чего выдохнула и указала на сидящего передо мной мужчину. Он был единственным, кто к нам присоединился.

– Кико, познакомься. Это Анго Окада, работает в той же фирме, что и я.

Приятное круглое лицо, такие же круглые очки, кожа со следами прыщей и бородка, как трава на газоне. Наверное, так выглядел бы ставший взрослым Ампан-ман. Он провел рукой по коротко подстриженным волосам и улыбнулся.

– Очень приятно. Меня все зовут Ан, как героя детских мультиков. Ты Кико, а я буду звать тебя Кинако. По-моему, Ан и Кинако очень хорошо друг другу подходят[15].

Так произошла встреча с Аном.

Потом, чувствуя, как кружится голова после первой в моей жизни кружки пива, я выслушала рассказ о том, что произошло с Михару после окончания школы. Она окончила колледж и устроилась бухгалтером на подготовительных курсах для школьников.

– Со мной сейчас были девочки из офиса и наши преподаватели. У нас с сегодняшнего дня два выходных подряд, вот мы и собирались прогуляться.

Ан учил младшеклассников арифметике. Я подумала, что его неторопливые жесты и мягкое обращение очень подходят для работы с детьми. И сам он был ласковый. Он ни слова не сказал про мой затрапезный вид и про то, что я в одиночестве бесцельно шаталась по улице, просто вместе с Михару рассказывал про всякие забавные случаи у них на курсах. Я смотрела, как они смеются, будто какую-то передачу в телевизоре. Мне казалось, что они говорят про какой-то другой мир.

– Слушай, Кинако. Здесь хоть и дешевая забегаловка, но вкусно. Ну-ка, а-ам, а-ам!

Ан, заметив, что я молча слушаю их, зачерпнул ложкой политый крахмальным соусом китайский омлет, от которого шел пар, и поднес к моему рту. Меня, конечно, так еще никто не кормил, и я растерялась, а он сказал: «Говорю же, вкусно!» Я тогда подумала, что он слишком развязный, плохо чувствует дистанцию между людьми. Однако его беззаботная улыбка, как ни странно, не была мне противна, и я проглотила ложечку. Яйцо и чуть солоноватый крахмал, пахнущий кунжутным маслом, нежно растеклись во рту. В тот момент, когда я проглотила эту вязкую текстуру, Ан засмеялся, демонстрируя зубы: «Правда ведь, вкусно?» И когда я кивнула и попыталась ответить на его улыбку, у меня полились слезы.

Ложка предназначенной мне теплой еды застряла где-то в горле, излучая жар. Мне было так тяжело, что не могла дышать. Что же я ела до сих пор, как жила?!

– Горячо? Прости, следующий кусочек остужу получше, – как ни в чем не бывало улыбнулся Ан, несмотря на то что по моему лицу текли крупные слезы. И снова зачерпнул для меня ложку.

– Ну-ка кушай. А-ам. Вот так. Ну что, вкусно?

– Ан, ты словно прикармливаешь Кико, – ласково отметила Михару, которая без слов глядела, как Ан кормит меня омлетом, а я, плача, открываю рот.

Мои слезы высохли, когда мы уже ушли из забегаловки и отправились в ресторанчик с тихими отдельными комнатами. Там Михару насела на меня, требуя, чтобы я отчиталась, что делала в течение последних трех лет. Я скупо рассказала о том, как ухаживала за заболевшим отчимом, и с лица Михару, раскрасневшегося от выпитого, сошла вся краска.

– Что?! Каждый день ухаживала за отчимом?! Так ты поэтому не пришла даже на церемонию совершеннолетия?!

Когда мы учились в школе, я немножко рассказывала Михару о том, что делается у меня дома. Ну, как рассказывала – обмолвилась, что родители любят только брата, а я их не интересую. Михару тогда смеялась – мол, во втором браке всегда так. У родителей Михару тоже был второй брак. Может быть, поэтому мне было с ней комфортно. Родители платили лишь за нашу учебу, а на все остальное мы должны были зарабатывать сами, так что мы изо всех сил искали подработку получше и вкалывали, будто состязались между собой.

Я оглядела Михару. Ухоженные длинные волосы, хорошо увлажненные губы. Ногти, как желейные конфетки, ярко блестели. Мы ведь росли в одних условиях, когда же между нами возникла такая разница? Да нет, наверное, у нас с самого начала все было по-разному. Я крепко сжала в кулак руки, чтобы спрятать свои пальцы с коротко остриженными для ухода за отчимом ногтями.

– А что ты еще делала, кроме ухода за ним? – спросила меня Михару, и я очнулась.

– А? В смысле – еще? А, ты про работу по дому? Ну, стирала за всеми, еду готовила на всю семью. Я же отвечаю за дом. Иногда засыпала днем – правда, если меня застукивали, то ругали. Хе-хе. Просто, понимаешь, ночью же приходится много раз вставать, так что толком не поспишь. То перевернуть отчима надо, чтобы пролежней не было, то… ну, скажем, подгузник поменять…

Пока я рассказывала, вспоминая, что и как, Михару не сводила с меня глаз. Я с удивлением посмотрела на ее напряженное лицо, а она спросила:

– Ты сама-то понимаешь?

– Что понимаю?

– Я все сообразить не могла – ты странно разговариваешь. Ты же раньше такая язвительная была, слова просто слетали с языка, а сейчас еле-еле языком ворочаешь! Тебя как будто подменили. Да что с тобой случилось? – возмутилась Михару. Я видела ее гневное лицо откуда-то издалека. Наверное, та Кико, которую знала Михару, тоже ушла куда-то далеко.

– Сколько же ты работала, – раздался растерянный голос. Это был Ан, все это время молча слушавший наш разговор. – Я слышал, что уход за больным – это большой труд. А в одиночку заботиться о тяжело больном человеке – думаю, нам это и представить сложно, Макиока.

Ан повернулся ко мне и улыбнулся.

– Ты, Кинако, старалась изо всех сил. Но ведь тебе, наверное, было нелегко выполнять всю работу одной, без всякой замены.

Когда Ан улыбался, его глаза сужались так, что почти превращались в ниточки. Я со странным чувством любовалась его глазами, похожими на узенький трехдневный месяц, плывущий по ночному небу. Я видела его в первый раз – почему же он говорил мне именно то, что я хочу услышать, будто знает меня давным-давно?

– Ты большая молодец, что так выкладывалась. Но, мне кажется, ты уже на грани.

– Но я должна этим заниматься! Я ведь ему обязана – он обеспечил мою учебу в старших классах, хотя я ему не родная дочь, а ребенок матери от первого брака.

«Поэтому я должна».

Когда я произнесла слова, которые много раз говорила мне мать, которые я сама говорила себе, Ан спросил:

– Ты собираешься умереть из благодарности?

Слово «смерть» застало меня врасплох, и я умолкла, а Ан уточнил:

– Кинако, ты ведь только что собиралась умереть, верно? А значит, ты уже перешла эту грань. То, что загоняет тебя до смерти, сложно назвать благодарностью. Это уже «проклятье».

Он говорил медленно, словно обращался к ребенку. Я и подумать не могла, что он распознал мои мысли о смерти. Я могла лишь молча смотреть на него.

– Если это благодеяние стало проклятьем, дальше оно будет только пожирать тебя. Давай придумаем, как из этого выбраться.

– Выбраться? – пробормотала я.

– Точно! – выкрикнула Михару и обхватила меня за плечи. – Кико, ты же сама говорила: с окончанием школы начнется новая жизнь! А ты до сих пор не смогла шагнуть в эту жизнь!

Эти слова казались мне каким-то давним воспоминанием. Действительно, было время, когда я питала такие надежды и верила, что, выбравшись из семейного круга, о котором когда-то так мечтала, получу взамен что-то лучшее. Наверное, я просто застряла в том дне, так и не дождавшись выпускного.

– Кинако, вперед, к новой жизни! – воззвал меня Ан.

Я чувствовала какой-то шум в ушах… Интересно, что же это? Точно, это же мое сердце! Смогу ли я двинуться вперед? Тогда я долго вглядывалась в улыбающиеся лица Михару и Ана.

В тот день мы решили, что я переночую у Михару, поскольку она жила одна. И, забравшись под одеяло в постели, которую она для меня приготовила, я тут же погрузилась в глубокий сон, словно потеряла сознание. Михару потом сказала, что я совершенно не двигалась – она даже испугалась, не случилось ли чего. Когда я очнулась от глубокого сна, который впервые за долгое время никто не нарушал, солнце стояло уже очень высоко.

– Ой, прости!

Я выскочила из постели, но Михару, готовившая завтрак, только рассмеялась:

– Могла бы и еще поспать.

– Но тебе же надо на работу!

– Сегодня воскресенье, обычный выходной. Я же говорила тебе – у нас вчера и сегодня два выходных подряд, поэтому мы вчера выбрались погулять. Хотя ты, кажется, ничего не помнишь. Аппетит уже проснулся? Завтрак готов!

Мы сели друг напротив друга за маленький столик на двоих и принялись за еду. Михару сделала тосты, яйцо, томатный суп, салат из авокадо.

– Прости, это все, что было, – извинилась она.

– Ты что, все так вкусно! Ты ведь раньше не готовила – потрясающе!

– Это потому, что я уже давно живу одна.

Михару после окончания школы должна была начать жить самостоятельно. Я помнила, что она планировала получить стипендию и учиться в колледже, заодно подрабатывая. Я оглядела единственную комнату: она выглядела обжитой, очень опрятной, а стены были увешаны фотографиями. Среди множества людей была и улыбающаяся Михару. Я подумала, что у нее-то эти три года наверняка были насыщены событиями и встречами, и мне тут же захотелось плакать. Хлебая теплый суп, я подавила это желание. Какой смысл завидовать?

– Кстати, Ан написал. Сказал, что хочет поговорить с тобой, поэтому зайдет попозже, – спохватилась Михару, и я вспомнила лицо человека, который провел с нами весь вечер.

Вчера, во время разговора, я поблагодарила Ана. Сказала: «Спасибо вам за все, ведь вы ее друг». Тогда была уверена, что, раз он так тепло ко мне отнесся, они с Михару наверняка встречаются. Однако она засмеялась: «Нет-нет! Мы просто работаем вместе. Честно говоря, мы до этого почти и не общались. Так что я ужасно удивилась, когда он пошел вместе с нами. А правда, почему ты с нами пошел?»

Последние слова были обращены к Ану. Он, потягивая коктейль, ответил: «Решил, что буду лишними руками. Макиока всегда такая спокойная, а тут переполошилась, просит с вами пойти – явно что-то стряслось. В такие напряженные моменты говорят же – «лишние руки не помешают». Вот и подумал, что уж лишними-то руками смогу побыть. Ну а вообще – чем идти толпой в кино, я бы предпочел выпить за обедом, так что все очень удачно сложилось».

Ан шутил, но Михару замолчала и низко поклонилась.

– Ты ему нравишься, да? – предположила я, вгрызаясь в тост.

Иначе его поведение было невозможно объяснить. Михару уверенно возразила:

– Мне кажется, нет. По-моему, он просто очень добрый.

Она стала рассказывать, что курсы, которые он ведет, очень нравятся школьникам и что дети, даже перейдя на следующую ступень обучения, все равно ходят к Ану на занятия. Есть даже такие, кто долгое время не посещает школу, но ходит на его курсы. Потом она неловко улыбнулась:

– Я сначала думала, что он их просто не ругает. Он все время улыбается, такой безобидный, вот дети и привыкают. Но оказалось, что дело не в этом. Вчера, между прочим, это он тебя первый заметил.

Она сказала, что Ан пробормотал – мол, девушка как-то странно выглядит, и Михару, невольно переведя взгляд туда, куда он указывал, вдруг увидела меня. И правда, до того, как заметить Михару, я встретилась глазами с мужчиной. Значит, это и был Ан?

– И потом, помнишь, он ведь все время был с нами. Честно говоря, я тогда ужасно запаниковала. Мне действительно показалось, что за тобой стоит Смерть и размахивает косой. Ясно, что нужно быстрее отцепить ее от тебя, иначе ты вот-вот погибнешь, но как и что сделать – непонятно. Поэтому я вздохнула с облегчением, когда Ан пошел за нами. Я подумала, что, если с нами будет человек, который первым тебя заметил, все будет хорошо. Мне кажется, он очень чуток к чужим страданиям и горю.

Это Ан меня нашел и спас! Неужели бывают такие люди, способные обратить безвозмездную доброту на девушку, которую видят впервые в жизни? Я не могла поверить в это, но все же какая-то часть меня надеялась, что так оно и есть. Пусть бы существовал такой человек, подобный богу.

Вскоре после завтрака пришел Ан. Сразу после приветствий он разложил передо мной кучу брошюр, документов и книг.

– Я тут поискал, нельзя ли получить какую-нибудь помощь.

Бросив взгляд на книжную гору на столе, я сразу обратила внимание, что все они касались БАС.

– Я пока еще не все выяснил, но кое-что, кажется, понял. Бывает обслуживание на дому, а бывает амбулаторный уход. Насколько я понял из вчерашнего разговора, твоему отцу скоро понадобится круглосуточный уход. Есть дома престарелых, которые принимают таких пациентов с БАС. Там постоянно есть медицинский персонал, так что можно спокойно оставить человека…

Я взяла в руки ближайшую ко мне книгу. «Как жить, когда члену семьи требуется уход». На оби[16] было написано красным: «Не надо выбиваться из сил. Как жить в семье и искренне улыбаться».

– Кинако, ситуацию можно исправить!

Я подняла глаза от книги на Ана. Он повторял:

– Все будет хорошо, все будет нормально!

Я искренне не понимала.

– Почему? Почему ты все это делаешь?

Это не может быть просто доброта. За этим что-то есть. Михару тоже уставилась на Ана, ожидая ответа. Под нашими взглядами он смущенно почесал щеку.

– Потому что ты хорошенькая.

– Чего?! – изумленно переспросила Михару.

– Ну, Кинако такая хорошенькая, так что я действую из корыстных побуждений, – чуть смущаясь, ответил он.

– Что?! Не надо отшучиваться, будь серьезнее!

– Вот те раз. И я серьезно! Я только ради хорошеньких девушек так поступаю. – Ан надул щеки.

Это что, он надо мной смеется? Я прекрасно знаю, насколько печальное зрелище представляю. А вчера, когда мы встретились, у меня за плечом вообще стояла Смерть. Кто сочтет такую девушку хорошенькой? Только я открыла рот, чтобы возразить, как Ан ткнул в меня пальцем.

– Но я не собираюсь пользоваться твоим несчастьем. Я не такой мерзавец. Ну, подружиться хотел – вот и все мои тайные помыслы.

Он опустил палец и засмеялся, выпуская воздух через сжатые губы. Его улыбающееся лицо наложилось на образ Ампан-мана. Героический Ампан-ман, бескорыстный, словно бог. Смельчак, желающий только счастья для людей, без колебаний действующий ради этого счастья. Теперь ясно. Вот он что за человек. Головоломка сложилась, я все поняла и спокойно поблагодарила его.

– Значит, тебе нравятся девушки такого типа, как Кико? – ухмыльнулась Михару, и Ан без тени смущения ответил:

– Я ведь все-таки мужчина. Ты не волнуйся, тебя я тоже готов спасать – подготовлю предложения спасения, ну, скажем, к следующим длинным выходным.

– Ничего себе, поставил меня на место!

Они захохотали. В этой теплой атмосфере я невольно улыбнулась.

После этого Ан подробно расспрашивал обо мне и отчиме, а я покорно ему отвечала. Он задавал вопросы тихим голосом, а я без всяких возражений выкладывала ему даже то, что до сих пор никому не могла сказать. Михару сидела рядом и слушала, иногда тяжело вздыхала, но молчала и подливала нам кофе.

– Твою ношу можно облегчить. Если воспользоваться амбулаторным уходом, можно иметь два выходных в неделю, да и в другие дни, думаю, получится обеспечить тебе свободное время, – подытожил Ан, заглядывая в несколько буклетов и в записи, которые он делал, беседуя со мной. – До сих пор это было беспощадно по отношению к тебе, так что хоть чуть-чуть улучшить ситуацию мы сможем. Но ты-то сама чего хочешь? Хочешь продолжать ухаживать за отцом?

От вопроса Ана в моей голове стало пусто. Ан строго посмотрел на меня.

– Сейчас я скажу жестокую вещь. Мы не знаем, сколько еще проживет твой отец. Может, умрет через полгода, может, через десять лет. И в течение этого неопределенного срока ты собираешься посвящать ему свою жизнь? Пока он не умрет?

Это была реальность, которую я старалась не признавать, но, когда это сказал другой человек, у меня по спине пробежал холодок. Пока не умрет отчим, я не смогу жить своей жизнью.

– Твои родители бесплатно пользуются тобой и улучшать ситуацию не планируют. Более того, они требуют от тебя дальнейших жертв. Ты и сама это чувствуешь, именно поэтому вчера, загнанная в угол, думала о смерти. Ситуация будет только ухудшаться, тебе не спастись. А раз так, тебе нужно отдалиться от отца… От этой семьи.

Отдалиться от семьи. Да, наверное, другого пути нет. Когда мать бросила мне: «Пусть бы она умерла», мне показалось, что с треском рухнул шаткий столбик, за который я цеплялась. Уже ничто не будет таким, как прежде.

– Свою жизнь можно использовать и для себя. Это, конечно, мое личное мнение, но, по-моему, тебе лучше уйти из дома и жить самостоятельно. А отблагодарить семью можно, отправляя немного денег из своего заработка. Если будут деньги, отца можно будет поместить в дом престарелых с уходом. Ты просто будешь возвращать свой долг другим способом, тогда и у тебя будет поспокойнее на душе, так?

Благодаря тому, что Ан говорил со мной, туман словно рассеивался, как будто и мое поле зрения расширялось. Мне показалось, что в темный мир понемногу возвращается свет. Мне даже почудилось, будто к источнику света меня ведет Ан.

* * *

Несколькими днями позже я вместе с ним вернулась к родителям. Мать была дома, увидев меня, она понизила голос:

– Ты где была? Нам присылают какие-то памфлеты о домах престарелых, все время какие-то звонки. Ты что наделала?! Я своего разрешения на это не давала!

Видимо, то, что я делала эти несколько дней, исчезнув из больницы, ее не волновало. Я застыла, услышав слова, в которых звучал неприкрытый гнев, но Ан задвинул меня за спину и поклонился:

– Добрый день. Я друг Кико, меня зовут Окада. Я пришел спасать ее.

– Что?! – нахмурила брови мать. – Вы кто такой? Что значит – спасать? Она бросила свою работу – уход за отцом – и вдруг пропала! Это нас надо спасать, мы не знали, что делать!

– Она больше не может ухаживать за отцом.

Ан был чуть выше меня. Среднего телосложения, среднего роста, вовсе не крупный физически. Подняв голову, я видела за ним мать. Если она протянет руку, сможет меня схватить, поэтому совершенно бессознательно я ухватила своего спасителя за одежду.

– Это я посоветовал ей узнать в местной администрации и в больнице, где могут принять вашего супруга. Врачи и медработники оказались очень любезны.

Мы с Аном несколько дней подряд обходили разные места, консультируясь по поводу отчима. Врачи в его больнице гораздо больше матери беспокоились обо мне, когда я исчезла, и администратор по уходу за больными внимательно меня выслушал.

– Это материалы по учреждениям, которые смогут вас принять, а это – по уходу на дому, который понадобится в первое время. А дальше поступайте как хотите.

Ан протянул моей матери бумажный пакет с материалами, но та отшвырнула его. Брошюрки разлетелись по прихожей. Мама, видимо, не могла больше сдерживаться и повысила голос:

– Что вы такое болтаете? Кико просто должна ухаживать за отцом, как и раньше! Вы вообще кто такой?! Кико, попроси гостя уйти!

– Я же сказал: я пришел спасти Кико. Пришел, чтобы забрать ее из этого дома. Ну, Кинако, – обернулся Ан ко мне, – собирай вещи. Только то, что поместится в машину.

Я еле сдерживала непроизвольную дрожь и, стоя перед матерью, думала: что же я наделала? Теперь она меня ни за что не простит, схватит, утащит и опять запрет в туалете… Она стояла по другую сторону от Ана и была готова наброситься на меня с кулаками.

Только я собиралась извиниться перед моим спасителем и сказать, чтобы он уходил, как мать неожиданно заорала:

– Кико – моя дочь! Как это я ее отпущу?!

Моя… дочь?! Дрожь на миг прекратилась, и я взглянула на маму. Ан слегка улыбнулся.

– Вы ведь говорили «лучше бы она умерла».

Мать поперхнулась и взглянула на Ана.

– Вы говорили, лучше бы она заболела и умерла. Вы не могли бы перестать называть ее своей дочерью теми же губами, которыми это сказали? – в его голосе я впервые услышала раздражение. – У нее настолько изношено сердце, что кардиолог советует ей пройти обследование. Вы довели ее до этого, а теперь смеете называть себя ее матерью?!

– А тебе-то что за дело?! Кико, я тогда была просто потрясена. Мы знаем, как ты нас выручаешь, и папа то же самое говорил. А еще…

– Так, закрой уже свой болтливый рот, тетка! – бросил Ан, и я вытаращила глаза. – Если ты действительно считаешь ее своей дочерью, отпусти ее.

Мать покраснела от злости, и тут раздался высокий голос:

– Да ладно, мам, пусть делает как хочет.

Из глубины квартиры не спеша вышел Масаки. В руке у него была игровая консоль, он ухмылялся.

– Поместить папу куда-нибудь – отличная идея. Я лично всеми руками за. – Улыбающийся Масаки был так похож на отчима. – В доме постоянно пахнет дерьмом, папа воет, как зверь, мне стыдно, я даже друзей не могу позвать. Сестрица тоже не так уж красива, чтоб ее людям показывать. Пусть оба уходят – нам лучше будет.

Мать коршуном бросилась на Масаки и схватила его за плечи.

– Масаки, что ты говоришь?! Папа так тебя всегда любил, мы ведь и ради тебя стараемся продлить его жизнь…

– Да ладно, хватит наседать. Достала.

Масаки с досадой сбросил руки матери с плеч.

Рассеянно слушая музыку, что доносилась из его игровой консоли, я вспомнила книжку с картинками, которую очень любила в детстве.

Медвежонок, который очень любил радугу, любовался тем, как красиво она сверкает в небе. А лисенок обманул его, сказав, что, если помахать стеклянной бутылочкой, можно поймать в нее осколок радуги. Медвежонок долго искал радугу и, наконец, нашел. Помахав бутылочкой, он закрыл ее крышкой, чтобы поймать осколок радуги. Лесные зверюшки смеялись над ним и говорили, что в бутылочке ничего нет, а медвежонок верил, что там кусочек радуги, и очень берег свою бутылочку. Лисенок подстроил так, чтобы бутылочка разбилась, и все зверята в лесу, и лисенок смеялись над глупышом. Но медвежонок нашел на дне бутылочки кусочек радуги. Схватив радужный осколок, похожий на леденец, он счастливо улыбался.

А в моей бутылочке ничего не было. Даже маленькой крошки.

– Ан, я возьму вещи.

С этими словами я направилась в свою комнату. Ну, как в свою – я уже довольно давно спала, расстелив футон рядом с постелью отчима, так что никаких чувств к этой комнате не осталось. Да и брать мне было особо нечего – одежда и банковская книжка. Вспоминая комнату

Михару, я оглядела свою, такую унылую. Поддерживая жизнь в отчиме, я словно убивала что-то в себе, оставалась живой, но на самом деле была мертва… Я продолжала в растерянности стоять среди комнаты, но вдруг вспомнила, что в прихожей Ан и моя мать. Я помотала головой и стала запихивать одежду в бумажный пакет. Потом вытащила банковскую книжку, засунутую глубоко в ящик стола: я завела ее три года назад, планируя новую жизнь. Денег там немного, но на первое время должно было хватить. Я вспоминала те дни, когда, понемногу откладывая деньги от подработки, смотрела на сумму на счету и мечтала о новой жизни. Интересно, смогу ли я увидеть воплощение этой мечты?

Я быстро вернулась в прихожую. Там стоял только Ан. Ни матери, ни Масаки не было.

– Твоя мама сказала, что ты можешь делать что хочешь, и куда-то вышла. Брат вернулся в комнату.

Я вручила Ану пакет и посмотрела вглубь квартиры. Человек, с которым у меня наполовину общая кровь, человек, за которым я наблюдала с рождения. Мы были слишком далеки с ним, чтобы можно было назвать его братом, но по-своему я его любила. Бывало, я смотрела на него с завистью, потому что он наслаждался безусловной любовью родителей, но все-таки была рада его существованию. Когда он был счастлив с матерью и отчимом, наша мама тоже счастливо улыбалась. Мне же было не под силу вызвать улыбку на ее лице.

– Пойдем. Нас ждет Макиока с подругой.

Было решено, что я буду жить у подруги Михару по колледжу. Ее соседка по квартире съехала, и она искала новую. Сейчас Михару должна была заниматься уборкой моей будущей комнаты.

Я погрузила вещи в машину, которую Ан взял напрокат, и села на пассажирское сиденье рядом с водителем. Автомобиль отъехал от родительского дома, и из глаз моих полились слезы, словно прорвало плотину. Меня переполняли чувства – то ли горе, то ли страх, и из груди рвались рыдания. Я закрыла лицо руками, а Ан гладил меня по голове.

– Тебе тяжело, это естественно. Ты сейчас закончила свою первую жизнь. Но эти люди теперь принадлежат твоей прошлой жизни, так что новых ран тебе нанести не смогут.

Значит, это и есть – закончить одну жизнь? Можно ли ее так закончить? Меня затошнило, я изо всех сил сдерживалась. Из глубины горла несколько раз подступал ко рту горячий комок, и Ан, заметив это, остановил машину на обочине. Я вылетела из машины, плюхнулась на землю и попыталась избавиться от того, что было внутри. Однако, хотя рвотные позывы и повторялись, изо рта свисала лишь ниточка слюны. Меня выворачивало с громкими звуками, и Ан, подойдя, стал гладить меня по спине.

– Выдавай все, что есть. Все, что угодно.

От ласкового тепла его руки что-то во мне лопнуло.

– Я… Я маму…

– Да?

– Я маму любила! Больше всех любила, больше всего, поэтому… я всегда так хотела, чтобы она полюбила меня!

Комок в горле рассыпался и полез наружу. Я уже не могла остановиться, повторяла одно и то же, как маленький ребенок. Я любила маму! Она была для меня всем.

Мать всегда отличалась перепадами настроения. Наорав на меня в раздражении, потом она со слезами приходила обниматься. Наверное, до замужества она чувствовала постоянное беспокойство от того, что вынуждена выживать со мной одна. За день ее несколько раз охватывали сильные эмоции. Не помню, сколько раз она без причины кричала на меня или била. Но с той же силой она и любила меня. Обняв меня, могла повторять: «Прости» и «Я тебя люблю». «У меня есть ты, поэтому я выживу, выстою. Наверное, я тебе надоела, но прошу: будь со мной».

Приятный запах, мягкое тепло, горячие слезы, которые я ощущала щекой, – только за это я прощала ей все. «Конечно», – отвечала я, и мама радостно улыбалась и целовала меня в щеку, мокрую от ее слез.

Когда она познакомилась с отчимом и вышла за него замуж, перепады настроения сгладились. Наверное, отчим смог заполнить то, чего не могла ей дать я. Поэтому вполне естественно, что она крепко полюбила его. Но я и подумать не могла, что теперь моя мама возненавидит меня, потому что я не сумела дать ей всего этого.

И все же, несмотря на то, как она со мной обращалась, я хотела, чтобы она еще разок обняла меня. Если бы только она крепко обняла меня, как раньше, и сказала: «Я тебя люблю!» Тогда можно было бы забыть все неприятности. Один поцелуй – и я бы сделала вид, что ничего не было. Только скажи: «Люблю»! Я жила этой мыслью!

Но мать даже не смотрела на меня. Видимо, я стала ей не нужна. Я понимала это, но не хотела признавать, поэтому все время чувствовала себя одиноко. Я была одинокой и просто хотела, чтобы меня полюбили.

– Я хотела, чтобы мама любила меня. Что можно было сделать для этого?

Эти желания улетали в маленькое окошко в туалете. Желания, которые никто не улавливал, никто не слышал.

– Выкладывай все. Я все слушаю и все слышу.

Меня обнимал Ан. Это была не мама, но все же меня обволакивало чье-то тепло. «Не бойся, я все слышу. Твои желания не уловила твоя мать, но их уловил я».

Мои мысли и чувства, которым долгое время было некуда деваться, впервые кто-то услышал. Я радовалась, но и грустила тоже. Поэтому сказала Ану: если существуют следующие жизни, пусть в следующий раз меня услышит тот, кто мне нужен. Пусть мои желания дойдут до того, кто мне нужен.

Ан ласково ответил:

– Это можно. В следующей жизни ты встретишь свою духовную пару. Я уверен, что ты сможешь найти того единственного, кто станет твоей половинкой, кого ты сможешь полюбить и кто будет любить тебя. Ты будешь счастливой.

Да есть ли такой человек? Уверена, что нет.

– Понятно, что сейчас ты ни во что не веришь. Но не бойся, он наверняка существует. А до тех пор тебя буду защищать я.

Рука Ана гладила и гладила меня по спине, и с каждым движением моя душа наполнялась теплом. Кто до сих пор говорил мне такое? Кто спасал меня?

Я, кажется, могла жить одной памятью о том, что тогда началось, о том, что он и есть моя новая жизнь. Больше мне ничего не было нужно.

Глава четвертая

Новая встреча и покаяние

Утром я проснулась от какой-то возни: это осматривался вокруг Пятьдесят Два, словно пытаясь понять, где он находится.

– Привет! – обратилась я к нему, и он вздрогнул.

Заметив, что я лежу рядом с ним, он поспешно несколько раз поклонился, и я улыбнулась. После вчерашнего Пятьдесят Два мгновенно заснул, уронив голову – будто кукла-марионетка, у которой оборвалась нить, и я никак не могла его разбудить. Делать нечего, вместе с ним я завернулась в тонкое одеяло и заснула на веранде.

– Не замерз?

Я-то, благодаря теплу детского тела рядом, спала крепко, не ощущая холода. Пятьдесят Два несколько раз кивнул, так что я решила, что ему тоже было тепло.

– Я приготовлю завтрак, поедим вместе? Сходи пока умойся, Пятьдесят Два.

Услышав, как я его назвала, он странно скривил лицо и, кивнув, направился в ванную. Я лежала, завернувшись в одеяло, и слушала детские шаги, потом встала и пошла готовить завтрак.

– Слушай, надо поговорить о том, что делать дальше.

После завтрака я налила себе кофе, а Пятьдесят Два – яблочного сока, и начала разговор.

– Мне не жалко оставить тебя здесь хоть навсегда, но ты несовершеннолетний, и у нас будут проблемы. Ты вообще можешь хоть чуть-чуть говорить?

Вчера Пятьдесят Два плакал в голос, хоть и совсем тихо. Однако говорить словами ему, похоже, было трудно, и сейчас он, как обычно, поджал губы.

– Вот что я приготовила!

Я положила перед Пятьдесят Два шариковую ручку и тетрадь.

– Если ты что-то хочешь сказать, пиши здесь. Можешь? – спросила я, перелистнув страницу, и Пятьдесят Два, взяв ручку, кивнул.

– Давай начнем: ты не можешь говорить из-за болезни?

Пятьдесят Два покачал головой и вывел: «Не знаю». Писал он некрасиво, но уверенно, и я удивилась. Он продолжил: «Мне тяжело».

– «Тяжело»? Если пытаешься говорить, типа задыхаешься?

Он неуверенно кивнул, будто сам точно не понимал. Я поняла, что у проблемы глубокие корни, и решила пока оставить эту тему.

– Ты сам чего хочешь? Я буду учитывать твое мнение.

Пятьдесят Два, кивнув, сразу же написал: «Не хочу домой».

– Ясно.

Значит, домой он не хочет. И как же будет правильно поступить? Если я отведу его в полицию и все там объясню, ему разрешат не возвращаться домой? А что потом? Отправят в детский дом? Пока я думала, он что-то накалякал и сунул мне тетрадь.

«Не бросай меня».

Он посмотрел на меня. В его глазах перемешивались разные эмоции, он смотрел так же, как когда-то смотрела и я. «Неужели этот человек и правда спасет? Не бросит ли он меня?» Это были надежда и дикий страх.

Если я отведу его в полицию, а его отдадут в детский дом, там ему не придется быть одному. Наверняка кто-то всегда будет рядом. Но сможет ли он почувствовать, что «не один»? Почувствует ли он это «не один», заполнит ли свою дыру?

– Конечно, не брошу! – воскликнула я, старательно принимая спокойный вид, пытаясь ласково дать ему это понять.

Нет, не думаю. Вряд ли он ищет такого спасения. Я погладила его по голове, чтобы успокоить, и его лицо чуть-чуть расслабилось.

– Так, я про тебя почти ничего не знаю, так что задам несколько неприятных вопросов, хорошо? Кто тебя бьет и называет «паразитом»?

Лицо мальчика напряглось, и он сжал кулак, в котором держал ручку. Глядя на него, я предположила:

– Мама?

Он молчал, ручка не двигалась, но по его лицу ответ был ясен. Я тихонько вздохнула.

– Тогда следующий вопрос. Что насчет дедушки?

Синаги жаловался, что у него не получается приласкать мальчика, но неужели он молча смотрит на то, как его дочь бьет его же внука?! Ручка Пятьдесят Два задвигалась: «Он на меня не смотрит». И продолжил: «Я ведь паразит».

– Ясно. Значит, дедушка такой же, как и мама.

Настроение у меня ухудшалось. Когда отчим бил меня, мать даже не смотрела в мою сторону, так что я знаю – смотреть в спину человека, который отвергает тебя, тяжелее, чем сносить побои.

Но неужели никто не замечает, в какой ситуации находится ребенок? Классный руководитель, например? Даже я почувствовала что-то не то, увидев его худенькое грязное тело. Если нормальные взрослые видят его каждый день, они должны были заподозрить неладное.

– Ты ведь ходишь в школу?

«С тех пор, как стал жить с мамой, – нет».

Я чуть не закричала. Как это?! А что значит «с тех пор, как стал жить с мамой»? Он что, раньше жил не с Котоми? Я спросила его об этом, и он кивнул.

– А когда ты стал жить с мамой?

Он написал: «Когда умерла бабушка Суэнага», – и закусил губу.

* * *

Закусочная «Ёсия», похоже, пользовалась популярностью. Я пошла туда, когда схлынул обеденный пик, но все равно там было многолюдно – несколько человек ждало на улице. Когда, прождав в очереди минут десять, я заглянула внутрь, работавшие не покладая рук официантки хором закричали: «Добро пожаловать!» Среди них была и Котоми. Как и в прошлый раз, она была в фартуке из джинсовой ткани и крутилась как белка в колесе.

– Вы одна? Прошу к окошку, – обратилась ко мне сгорбленная официантка, которой, по ощущениям, было за семьдесят.

Как раз на этом месте мы сидели с Муранакой. Я открыла меню и немного подождала. Котоми принесла мне воды[17].

– Определились с заказом?

– Котоми, будьте добры, ланч с тэмпурой из курицы.

Женщина удивленно взглянула на меня, а потом сказала:

– А, это вы были тогда здесь с Муранакой?

– Да. Вы меня запомнили?

– Ну так. А что?

Она вопросительно посмотрела на меня, и я попросила:

– Вы не уделите мне потом немного времени? Совсем чуть-чуть.

– Что? Ну, ладно. Напомните, когда будете уходить.

В поведении Котоми не было ничего необычного. Я смотрела, как она принимала заказы, приносила еду, с улыбкой общалась с другими официантками, с посетителями, и думала: неужели это и правда мама Пятьдесят Два? Ребенка со вчерашнего вечера нет дома, как она может спокойно работать? Я пришла с надеждой: может, она бегает в поисках, может, выглядит обеспокоенной.

Пятьдесят Два сказал, что ему тринадцать лет. Первый год средней школы – он же еще маленький. Неужели ее не беспокоит, где он провел ночь?

Через некоторое время мне принесли мою тэмпуру, но откуда было взяться аппетиту? Я попросила другую официантку завернуть мне заказ с собой и решила отнести гостинец Пятьдесят Два, который ждал меня дома. Кое-как запихала в себя рис, суп мисо и маринованные овощи и расплатилась.

Котоми сразу вышла вслед за мной, но я еще раздумывала, что и как ей сказать. Она работала с совершенно обычным видом, и это так меня удивило, что я обратилась к ней. Пока я раздумывала, мать Пятьдесят Два захихикала:

– Знаешь, между нами ничего нет.

– Что?! – вырвалось у меня.

Она смущенно ответила:

– Между мной и Муранакой. Не волнуйся. Он наверняка что-то такое сказал про меня, да? Но можешь не переживать, у нас нет никаких отношений. Он просто со школы был в меня влюблен, но это все. Мы не встречаемся, ничего такого.

Я совершенно не могла понять, о чем она говорит, как будто она говорила не по-японски. Но Котоми крепко свела брови вместе и скривила губы:

– Фу, какой он! Разве можно так пугать свою девушку?

Тут до меня наконец дошло, что она неправильно меня поняла.

– Хочешь, позвоню ему и отругаю? Скажу, чтобы не заставлял тебя волноваться. Ой, я же не знаю его номер. Дашь?

– Подождите, подождите. Я не девушка Муранаки. Я хотела поговорить о вашем сыне, – поспешно заговорила я, и с лица женщины исчезли всякие эмоции. Лицо стало бесстрастным, морщины вокруг рта углубились.

– Мы с вашим сыном подружились…

– Нет у меня никакого сына, – отрезала Котоми совершенно другим, низким голосом.

– Что?! Но как? Я ведь…

– Правда нет. Вы меня с кем-то путаете.

– Но Муранака сказал, что есть…

Это что, какая-то ошибка? Котоми с досадой щелкнула языком.

– Как он меня достал! Ладно. Так чего там? – безразлично спросила она.

То, с какой скоростью она изменилась, напомнило мне мать. Это заставило меня вспомнить прошлое, до которого мне уже не было никакого дела, отчего стало тяжело дышать. Я повторила:

– Говорю же, мы подружились…

Котоми подняла одну бровь:

– Так он что, у тебя?

– Да. И я хотела поговорить о вас и о нем.

– Мне не о чем говорить! Если мешает – выгони. Большое спасибо, приходите еще!

Это открылась дверь и вышел посетитель, к которому она обратилась с улыбкой, но, когда он ушел, ко мне повернулось холодное лицо. А потом женщина процедила: «Бездомный кот».

– Если накормить бездомного кота, он начинает приходить к тебе опять, и со временем это надоедает. Ты это хотела сказать? Так не корми его! Приласкать, а потом выгнать – это тоже один из видов насилия, знаешь?

Ее слова меня взбесили – наверное, потому, что я частично чувствовала виноватой в потакании своему одиночеству… Но дело ведь не только в этом!

– Он сбежал от вас и прибежал ко мне. Он был весь облит кетчупом и дрожал! Что вы с ним сделали? – резким тоном спросила я, а в ответ Котоми коротко пожала плечами:

– Он без спроса съел мою пиццу. Вот и наказала. Надо было не кетчупом, а табаско его облить.

Меня напугало безразличие на ее лице. Женщина совершенно не чувствовала своей вины в том, что совершила.

– Это ведь ваш родной сын! Как вы можете с ним так поступать? – Я чувствовала, что мой голос начинает звучать резко.

Котоми тут же сузила глаза, потом сказала:

– Спрошу в свою очередь: а почему я не могу так поступить? Я его родила, я его ращу, это мой ребенок! Что хочу, то и делаю с ним. И вообще, из-за того, что я его родила, вся моя жизнь пошла наперекосяк. Ты так говоришь, будто это я наношу ему вред, но на самом-то деле я – потерпевшая!

– Что?! Вы это серьезно насчет потерпевшей?!

– Конечно, серьезно. Мне пришлось взять на себя уйму ненужных хлопот, вытерпеть уйму страданий. Мне и сейчас приходится так тяжело, а он живет себе, в ус не дуя, настоящий паразит. И что, я должна еще и заботиться о нем? Не дождетесь!

Котоми, скривив губы, расхохоталась. Она говорила о том, что ей не нужен этот бесполезный ребенок, помеха, связывающая ее по рукам и ногам. О том, что она каждый день жалеет, что родила этого червяка. Был бы червяк, раздавила бы – и дело с концом, а этот, выходит, еще хуже.

Мне хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать ее, я готова была расплакаться. Неужели мальчишка вынужден постоянно выслушивать эти проклятия?

– Хватит! Хватит!

Я не смогла дослушать ее до конца. Наверное, я слишком слабая, просто было ощущение, что сойду с ума, если послушаю ее еще хоть чуть-чуть.

– За мальчиком буду присматривать я. Вас это действительно устроит? – уточнила я. Мать Пятьдесят Два грубо ответила:

– Вот приставучая! Делай как хочешь. Мне он совершенно не нужен, так что плевать. Вернее, мне даже хорошо. Только без всяких этих «а теперь возвращаю»! Мне он как собаке пятая нога.

На моих глазах выступили слезы, женский облик предо мной расплылся. В груди поднималась не горечь, а злость. Мрачная, будто буря, злость. Как она может такое говорить – ее слова напоминали мне занесенный над головой нож. Неужели она не понимает, что наносит им кровавые раны?

– Итак, за мальчиком я, с вашего позволения, присмотрю. Меня зовут Мисима. Я уже знакомилась с вашим отцом, думаю, если вы спросите, он скажет, где живу.

Когда я, сдерживая слезы, упомянула ее отца, Котоми захлопала глазами. Но все-таки сказала:

– Ни за что не буду спрашивать.

– Хорошо. Тогда до свидания.

С этими словами я вскочила на велосипед. Крутя педали, подумала, что Пятьдесят Два был бо льшим реалистом, чем я. Уходя из дома, я сказала, что поеду взглянуть, как там его мать, но он никак не отреагировал. По его лицу было видно, что он ничего не ожидает. Сколько всего должно было произойти, чтобы он потерял надежду?

Эх, надо было все-таки врезать Котоми. Надо было заорать: «Ведьма!» Но тогда я превратилась бы в такую же, как она… Нет смысла злиться.

Что за ужасная женщина!

Я гнала велосипед так, что вспотела, и, когда добралась домой, тяжело дышала. Потом поняла, что крутила педали стоя – давненько так не делала, – так что завтра наверняка все мышцы будут болеть. Пока я, успокаивая дыхание, ставила велосипед на место, дверь приоткрылась, и на веранду выглянул Пятьдесят Два и испуганно осмотрелся. Дети, которые ждут мать, так себя не ведут.

– Вот и я! А это – подарок!

Я подняла вверх пакетик с тэмпурой, и Пятьдесят Два с облегчением выдохнул всей грудью.

Пока я думала, сколько из разговора с его матерью можно рассказать Пятьдесят Два, настал вечер. Мы по очереди приняли ванну и сели ужинать. Через открытое окно доносился стрекот насекомых, и мы прислушивались к ним. Я при этом рассматривала его красивый профиль. Он не спрашивал меня, как все прошло. Видимо, сам понимал. Поэтому я решила, что не буду ему ничего говорить.

И все же, хоть я и сказала Котоми, что буду присматривать за мальчиком, как мне быть? Как мне обращаться с его чувствами?

Пятьдесят Два внезапно встал и принес ручку и тетрадь. Быстро что-то написав, он показал тетрадь мне.

«Расскажи про пятьдесят два герц».

– Я же вчера рассказывала, – напомнила ему я, но ручка вновь забегала по бумаге, и он опять сунул тетрадь мне под нос.

«Кинако, откуда ты знаешь про пятидесятидвухгерцевого кита?»

Я невольно скривила губы. Наспех написанные буквы моего имени меня смутили.

– Этот плеер мне подарила Минэко.

* * *

Уйдя из дома, я не умела как следует контролировать себя. Наверное, парализованное за три года сердце пыталось вернуться в прежнее состояние, поэтому обычно находилось в возбужденном состоянии: я то болтала, выпаливая слова, как пулемет, то вдруг начинала рыдать, охваченная давящим ужасом. Подруга Харуми – Минэко, с которой мне пришлось делить квартиру, ни разу не разозлилась на меня. Вернее, мне разозлить ее было не по зубам. Думаю, она просто четко определила расстояние между собой и другими людьми. Как только я пыталась рассказать ей о себе, она уходила в свою комнату, а если я начинала ночью рыдать, через чуть приоткрытую дверь в мою комнату, звякая, закатывалась банка холодного пива.

Минэко требовала от всех, невзирая на пол, беспрекословного выполнения только двух правил: не приводить никого ночевать и ни в коем случае не ночевать вне дома. Сама она всегда приводила домой разных мужчин, но никого не оставляла у себя до утра, и сама всегда возвращалась на ночь домой. Она всегда спала одна в своей аккуратной постели. Наверняка у нее были для этого свои причины, но в то время я могла думать только о себе. Пусть нельзя было оставить у себя Ана, но хотя бы Михару можно было у меня переночевать? А если и этого нельзя, почему я сама не могу остаться у кого-то?! Я постоянно была этим недовольна.

Сначала я просто боялась оставаться одна. Мне отовсюду слышались покашливание отчима или звук его трости, рассекающей воздух, и постоянно казалось, что вот сейчас откроется дверь и на меня с кулаками кинется мать. Особенно тяжело было по ночам, и я включала свет и подолгу дрожала под одеялом. Захмелев от пива, которое давала мне Минэко, я засыпала, и тогда меня мучили кошмары. Хуже всего было просыпаться от этих снов, однако бывали дни, когда я просто не могла встать с постели. Глядя в потолок, лежала и думала, что никакой следующей жизни не будет, а моя душа все так же заперта в том туалете для гостей, и я никогда не смогу вырваться из этого туалета – убежать от матери и всей ее семьи.

Но даже в этом состоянии реальность не давала мне покоя. Если не решить вопрос с работой, невозможно продолжать нормально жить. Несколько раз повторялось одно и то же: я ходила на собеседования, где меня чуть не тошнило от неуверенности и напряжения, и мне отказывали. Каждый раз, когда приходило очередное сообщение об отказе, во мне росло желание махнуть на себя рукой – ведь мне ни за что не удастся жить и работать, как всем, а уменьшающаяся на глазах сумма на банковской книжке только усиливала это ощущение. Ан и Михару подбадривали меня, правда от их слов уже не только не возникало душевного подъема, а наоборот – я глубже и глубже погружалась в отчаяние. Ради меня они отказывались от выходных, носились повсюду, устраивая мою жизнь. Ан даже использовал свой оплачиваемый отпуск. Как я могла и дальше пользоваться их бескорыстной помощью?! Я чувствовала постоянное давление: надо было как можно быстрее устраиваться на работу, чтобы они перестали за меня волноваться. Я изо всех сил старалась быть перед ними веселой, а вернувшись к себе, рыдала, совсем истощенная, – вот и весь результат моих усилий. То ощущение счастья, которое возникло у меня от слов Ана, когда я только уходила из дома, совершенно исчезло.

Каждый день меня тошнило вдали от людских глаз, но как-то вечером дверь тихонько приоткрылась. Я ожидала снова увидеть банку с пивом, но Минэко вместо этого запустила по полу маленький MP3-плеер.

– Послушай это.

– Что это?

– Голос пятидесятидвухгерцевого кита.

Дверь так же тихо закрылась, я осталась одна, вытерла слезы и сунула наушник в ухо. Нажала кнопку – и до меня сразу же донесся голос со дна моря…

* * *

Пятьдесят Два взглянул на меня снизу вверх. Глядя в его невинное лицо, я принялась за рассказ:

– Ночами я не могла уснуть: боялась оставаться одна, поэтому плохо спала. Даже иногда плакала втихаря. Но, если слушала голос этого пятидесятидвухгерцевого кита, который подарила Минэко, странным образом мне удавалось заснуть. И кошмаров не было. И тогда я спросила ее, что это такое, но она болтать не любит, поэтому просто сказала – мол, если тебя это интересует, сама узнай. Вот я и пошла в библиотеку, поискала там… И то, что узнала, оказалось для меня шоком.

Сидя в библиотеке у окна, под мягкими солнечными лучами, я чуть не рыдала в голос. Это же я! Мой голос и был голосом пятидесятидвухгерцевого кита, который не достигал ничьих ушей.

И все же мне удалось встретить человека, который меня услышал: Ан спас меня, вытащил в тот мир, где были друзья. Мне нельзя забывать то время, когда я считала, что этого достаточно для счастья. Нельзя забывать радость от того, что тебя услышали…

– И вот с тех пор, когда я слышу голоса китов, успокаиваюсь и крепко засыпаю.

Стоило мне успокоиться, как я нашла работу: устроилась на завод паять детали электроприборов. И вечером первого дня работы Михару и Ан угостили меня ужином в ресторане. Минэко тоже решила мне что-нибудь подарить на память, и я попросила тот плеер. Она рассмеялась, мол, если меня устроит такое старье, то она дешево отделалась, и согласилась.

После того я примерно с год прожила вместе с Минэко, однако наше общение не стало ближе. Она никогда не переступала линию, которую сама для себя начертила, и другим не позволяла этого делать. Как-то раз она сказала мне, что больше не сможет жить со мной, потому что возвращается в родные места, но я так и не узнала, куда она уехала. Я знала лишь одно: у нее тоже были ночи, когда она засыпала под голос пятидесятидвухгерцевого кита. И пускай я не знаю, где она, чем сейчас занимается, у меня нет к ней иных чувств, кроме благодарности. Благодаря ее доброте я смогла вернуть чувство общности с другими людьми, чувство, которое уже начала терять, и узнала, что существует нечто незаменимое. Надеюсь, она счастлива.

– Я и сейчас, когда не могу уснуть ночью или когда чувствую себя смертельно одинокой, слушаю голос пятидесятидвухгерцевого кита. Только теперь думаю не о своем голосе, а о тех пятидесятидвухгерцевых голосах, которые направлены ко мне.

Пятьдесят Два вопросительно посмотрел на меня, и я улыбнулась.

– Поэтому я слушаю твой голос… Да, кстати, расскажешь мне побольше о бабушке Суэнаге, о которой упомянул утром?

Хотелось расспросить его подробно, но Пятьдесят Два не стал брать ручку. Я попыталась еще раз и протянула ему ручку с тетрадкой, но он помрачнел.

– Не хочешь рассказывать? Но тогда мы никуда не продвинемся. Пожалуйста.

Тогда Пятьдесят Два взял ручку и неохотно начеркал: «Это мама отца».

– Мама твоего папы? То есть она за тобой присматривала? А папа?

«Не знаю».

Не знает отца? Как это вышло?

– То есть отца ты не знаешь, но бабушка присматривала за тобой, я правильно поняла?

«И еще Тихо, папина младшая сестра», – написал он.

– Хм. Раз это младшая сестра твоего папы, она-то точно еще жива. А где они жили? Недалеко отсюда?

«В Басяку».

– Где?! – вырвалось у меня.

Наверное, какая-то местность поблизости? Но пока я металась, он написал: «Это в Китакю сю».

Китакюсю – это, кажется, префектура Фукуока. Я плохо разбираюсь в географии.

«Хочу увидеться с Тихо», – написал Пятьдесят Два и отложил ручку.

Я удивилась – что это с ним, но тут он тихонько заплакал, и я поняла, что для мальчика Тихо была тем самым незаменимым человеком.

Если с ней встретиться, может, я узнаю, как Пятьдесят Два жил до сих пор, узнаю что-то про Котоми и тогда, возможно, что-нибудь смогу изменить.

– Поедем-ка к ней, – пробормотала я, и Пятьдесят Два вскинул голову. – Поищем ее. Я тоже хочу встретиться с человеком, который сможет мне про тебя рассказать.

Пятьдесят Два вытер слезы и схватил меня за руку. Я сжала в ответ его тонкую руку.

Но что значит «поедем»? У меня слишком мало информации. На следующее утро я сидела на веранде, смотрела в небо и думала, как же нам быть.

Поискав в интернете, я обнаружила Басяку в районе Кокура-кита города Китакюсю, при этом понятия не имела, насколько это сужает район поисков. Пятьдесят Два более точного адреса не знал, да и жил он там с родственниками два года назад. Можно и съездить туда, но была вероятность, что они уже переехали и их там нет. Может, стоит поехать, а там уже решить? Если сейчас собраться, к вечеру туда доберемся. Похоже, придется снять гостиницу и искать на месте – другого способа я не видела.

Пока я размышляла, в прихожей прозвенел звонок. Пятьдесят Два, который возился в саду, перепугался и бросился в дом.

– Интересно, кто это…

Я подождала, пока Пятьдесят Два спрячется в комнате, и пошла к двери. У меня мелькнула мысль, что это может быть Котоми, но я тут же отбросила ее: с чего бы этой женщине приходить сюда? Либо доставка, либо Муранака.

– Да? Кто там? – спросила через матовое стекло на двери. Оттуда воскликнули:

– Кико! Кико, это ты?

Что?! Не может быть! Я поспешно открыла дверь. Там стояла Михару.

– Ты… как это?!

– Приехала тебя искать, разумеется, дурочка!

Со слезами на глазах Михару отвесила мне пощечину. Сухой треск и удар дали мне понять, что это не сон. Михару принялась меня лупить, повторяя:

– Дура, дура!

– Но… как?! Откуда ты узнала?

– Ясно же – пошла к твоим родителям. Мамаша твоя ненормальная скорчила кислую рожу, но я не отставала, так что она мне все рассказала. Я боялась, что она мне наврала, но все в порядке, я тебя нашла.

Кто бы мог подумать, что Михару пойдет к моей матери! Она, оказывается, способна ради меня на такое! Я стояла, потеряв дар речи, а Михару крепко меня обнимала. Оставалось только удивляться силе ее объятий.

– Как ты могла такое сделать? Ты не подумала, что я буду волноваться?

Было сложно поверить, но это действительно была Михару – она согревала меня своим теплом. Она отстранилась и схватила меня за плечи.

– Я места себе не находила, думала, что ты умерла! Взяла и исчезла, слова не сказала – ты хоть понимаешь, что я пережила?!

Плечи болели под ее пальцами.

– Больше так не делай. Сколько раз я должна просить, чтобы ты не пугала меня?

Из глаз Михару потекли слезы. Это уже второй раз, когда она плачет из-за меня, и оба раза – по моей вине.

– Я не собиралась умирать. Просто хотела жить здесь одна.

– Это еще что такое?! Изображаешь бедненькую-несчастненькую? – почти прокричала подруга, и от этого крика я невольно вздрогнула. – Ты должна смотреть в будущее! Прошу тебя!

– Михару…

Что-то стукнуло, и моя гостья перевела взгляд куда-то мне за спину. Вытерев слезы, она пробормотала:

– Кто это?

Я оглянулась. К нам тихонько подобрался Пятьдесят Два. Он тянул меня за одежду и мотал головой, делая знаки Михару. Лицо бледное, весь дрожит. Наверное, подумал, что меня ругают, и прибежал спасать.

– Что это за мальчик? Твой знакомый?

– Ну, это…

Пятьдесят Два продолжал тянуть меня за одежду, и я успокаивающе улыбнулась ему:

– Все хорошо. Это моя подруга. Говорит, что специально приехала повидаться.

Пятьдесят Два перевел взгляд с меня на Михару и неуверенно разжал руки.

– Михару, зайди. Налью тебе чего-нибудь холодненького.

Кондиционера в гостиной не было, но с веранды через широко открытое окно залетал морской ветер, так что вентилятор создавал достаточно прохлады. Пятьдесят Два вошел в комнату первым и уселся в уголке. Мальчик пристально разглядывал Михару, которая шла за мной. Видимо, он следил, чтобы она не начала опять на меня кричать. Михару, не обращая на него внимания, внимательно оглядела комнату и сказала:

– Надо же, довольно уютно. И техника есть, и вся мебель – вполне прилично. Снаружи – развалюха развалюхой, я даже испугалась, как ты тут живешь.

– Тут просто давно никого не было, так что снаружи выглядит не очень, да и морской ветер вносит свою лепту. А внутри мне кое-что подлатали – я ремонтников вызывала. В спальне даже кондиционер есть. Садись вон туда.

Я пошла на кухню, чтобы приготовить кофе со льдом. Пятьдесят Два налила яблочного сока, поставила напитки на поднос и вернулась в комнату. Михару там не было, а Пятьдесят Два показывал в сторону санузла, поэтому я пошла туда. Подруга зачем-то осматривала ванную комнату. С подозрением заглядывая в каждый уголок, она что-то тихонько бормотала.

– Все здесь, конечно, совсем старое. Ну, плитка в стиле ретро – это даже миленько, можно приноровиться.

– Ванной я еще не занималась.

Я так и стояла с подносом в руках, но Михару проскользнула мимо меня и заглянула в туалет.

– О, здесь такая же плитка! Как будто шестидесятые. Но зато унитаз современный! Отлично, молодец.

– Пришла – и сразу с обыском? Говорю же – нормально я живу! – недовольно пробурчала я ей в ответ, на что Михару оглянулась и небрежно заметила:

– Так ведь мне тоже здесь придется какое-то время жить, вот и проверяю.

– Что?! Как это? А работа?!

– Бросила. Так что поживу здесь, пока во всем не разберусь. У тебя найдется лишний футон? Если нет, пошли в «Ион», я видела его по дороге. Там все есть, очень удобно.

Михару трещала без умолку, потом взяла с подноса, который я до сих пор держала в руках, стакан с кофе и стоя выпила половину с громким бульканьем, а потом громко выдохнула. И заявила:

– Я решила пожить с тобой. Иначе мне кажется, что ты так и не научишься жить нормально.

– Со мной… Зачем тебе это?!

У Михару нет причин так поступать. Я подыскивала слова, но она смущенно потупилась:

– Может, я хочу искупить свою вину.

И тихонько хихикнула.

– Какую вину?

– Да ладно, не обращай внимания. В общем, немного побуду с тобой. Для начала расскажи, что это за мальчик.

Михару ткнула куда-то пальцем, я оглянулась и увидела Пятьдесят Два. Поглядев на его обеспокоенное лицо, а потом на удивленную Михару, я задумалась, с чего начать.

– Что? Как? Погоди-погоди, ничего не поняла. Как это?

Когда мы вернулись в гостиную, я объяснила, что с мальчиком познакомилась случайно, и так получилось, что буду за ним присматривать, а потому теперь он живет у меня. Михару, услышав все это, с растерянным видом уставилась на Пятьдесят Два. Он пил свой сок, но, видимо, не выдержав пристального взгляда, встал и вышел в сад. Там он уселся в уголке, где я вскапывала участок под огородик, и стал молча возиться в земле. Подруга, понаблюдав за спиной мальчика, который ковырял совком землю в горшке, снова посмотрела на меня.

– Я, конечно, всякое представляла себе о твоей жизни, но это настолько выходит за рамки, что мне жутковато. Так почему так вышло?

Пятьдесят Два сидел к нам спиной, однако уши наверняка навострил. Поэтому я обратилась к нему:

– Слышишь, Пятьдесят Два? Ее зовут Михару. Она – мой близкий друг. Можно я ей про тебя расскажу? Она никогда ничего плохого не сделает.

После небольшой паузы Пятьдесят Два повернулся в мою сторону и кивнул. Я поблагодарила его за доверие и пересказала Михару историю мальчика. Поскольку он меня слушал, было неловко говорить о том, что я напрямую общалась с его мамой. Я немножко смягчила ее слова, но сам факт того, что ребенок был ей не нужен, от этого не менялся. Пятьдесят Два снова от нас отвернулся, так что я не смогла по лицу понять, что он почувствовал.

– Офигеть. – Михару нахмурилась. – Надо заявить в полицию. А вдруг эта Котоми сообщит, будто ты похитила мальчика? Тогда все повернется против тебя. Раз он весь в синяках, давай отведем его в полицию, пока они не исчезли. Если будут свидетельства жестокого обращения, мать упекут, а его тогда устроят в детский дом или…

Раздался громкий треск, и я увидела, что Пятьдесят Два вскочил и повернулся к нам. Горшок, в который он, видимо, накладывал землю, развалился на две половинки, из него все высыпалось. Мальчик, чуть не плача, смотрел на нас и мотал головой.

– Не бойся. – Я улыбнулась ему и сказала Михару: – Это невозможно. Я обещала ему отвезти его к людям, с которыми он сможет поговорить по-своему. Я не могу просто сдать его в полицию.

Михару начала:

– Но ведь…

Однако я перебила ее:

– Я хочу этого. Я должна это сделать.

Подруга на некоторое время замолчала, задумавшись, а потом заявила:

– Пять дней. Если уложишься в пять дней, я буду молчать. Но за это время ты должна определиться, куда отправить мальчика.

– Что?! Почему пять дней? Откуда это число? – возмутилась я, и она ответила:

– Столько дней понадобилось Ану, чтобы вытащить тебя. С того момента, как мы нашли тебя, и до того момента, как он вытащил тебя из той семьи, прошло примерно столько. Пока я ничего никому не скажу и даже буду во всем тебе помогать. Но, если потребуется больше дней, пойду в полицию. Потому что нечего зря тратить время – ни тебе, ни ему.

Михару наверняка права. Сидение на месте ни к чему не приведет, но все равно, пять дней – это слишком мало.

– Ладно. Тогда для начала едем в Китакюсю.

Она, услышав это, вздрогнула.

– Где это?!

Через несколько часов мы стояли на платформе станции Кокура.

Сначала на такси добрались до станции, потом долго тряслись в электричке – многочасовой получился переезд, так что Михару, которая только что приехала из Токио, даже начала стонать, что слишком долго находится в сидячем положении, и у нее разболелась спина.

– Я, вообще-то, солидная пожилая дама почти тридцати лет от роду! И уже ног под собой не чувствую! Больше не могу, честно.

– На сегодня хватит, только гостиницу где-нибудь найдем.

Небо окрасилось оранжевым. Станция Кокура оказалась гораздо больше, чем я себе представляла, высоких зданий тоже было много. Несколько гостиниц было видно прямо с платформы, так что вряд ли нас ждали долгие поиски.

– Слушай, Михару. Посмотри-ка в своем смартфоне, где можно остановиться.

– Окей! Кстати, Кико, а ты почему отключилась от сотовой сети? Когда я не смогла до тебя дозвониться, то и правда решила, что ты умерла.

– Потом будешь спрашивать, давай скорее.

Она присела на скамейку на платформе и, скривив губы, занялась поиском. Я же спросила у Пятьдесят Два, который разглядывал город:

– Помнишь это место?

Он указал на красное колесо обозрения, видневшееся вдалеке. Лучи заходящего солнца освещали его.

– Бывал там? – спросила я, и он кивнул с каким-то грустным видом. Наверное, кто-то с ним на этом колесе катался.

– Как-нибудь сходим туда, хорошо?

Пятьдесят Два помотал головой. И резко отвернулся.

– Я забронировала гостиницу! Пять минут пешком отсюда. Пойдем скорее, моя спина скоро совсем сломается, – почти простонала Михару.

Станция Кокура была спроектирована необычно: от нее тянулась прямая ветка монорельса, и мы пошли вдоль нее. Михару отметила:

– Я тут раньше не была никогда. А ведь это, оказывается, довольно крупный город. Слушай, Пятьдесят Два, ты же здесь жил? Тогда тебе, наверное, было непривычно после переезда в деревню.

Михару за несколько часов путешествия совершенно привыкла к молчащему Пятьдесят Два. Кажется, она наслаждалась ситуацией, а я думала, что она совсем не растеряла свою гибкость. Я вот пыталась быть сильной, а когда у меня это не получалось, начинала суетиться и дергаться, поэтому она всегда сияла для меня так, что глазам было больно.

Гостиница находилась рядом со станцией и оказалась, вопреки ожиданиям, довольно чистенькой. Комната на троих с двумя кроватями и раскладывающимся диваном была просторной. Михару рухнула на постель у окна и выдохнула:

– Ох, устала!

Пятьдесят Два робко присел на диван.

– Басяку, говоришь? Туда завтра пойдем, хорошо?

Я тоже села на кровать, но тут Михару рывком поднялась и выдала:

– По пути я видела кучу ресторанчиков, давайте сходим, купим что-нибудь навынос. Хочется выпить пива и поваляться.

– Действительно, сил ужинать где-то еще нет. Пятьдесят Два, ты как? Пойдешь с нами?

Он покачал головой и лег, свернувшись клубочком, так что мы вышли из комнаты вдвоем. Вокруг гостиницы было много ресторанчиков, меню навынос в них тоже было разнообразным. Мы накупили всего и зашли в круглосуточный магазин за пивом. Пока я думала, стоит ли покупать местное пиво, которого не было в «Кондо-марте», Михару захихикала.

– Ты чего смеешься?

– Да так, немного успокоилась, что у тебя нормальная жизнь. Покупай уже!

Она сунула мне в корзинку местное пиво и продолжала:

– Я, вообще-то, очень рада, что ты пытаешься кому-то помочь. В больнице ты выглядела так, будто вот-вот умрешь.

Я лишь кивнула: тогда я действительно умирала.

– Слушай, Кико. Почему ты напала с ножом на Ниину?

Мой палец, следовавший по строчкам на этикетке пива, на этом вопросе застыл. Я, не глядя на Михару, буркнула:

– Я ведь уже объясняла – хотела его зарезать, потому что он меня предал.

– Но ведь это не настоящая причина, да?

– Надо купить Пятьдесят Два сока и домой, – сказала я громко и направилась к полкам с напитками, положила в корзину несколько пластиковых бутылок и побросала туда же всяких чипсов и конфет, которые попались под руку. Михару промолчала.

В тот вечер у нас был маленький праздник. Пятьдесят Два, увидев кучу еды, сласти и закуски, сок, чуть-чуть повеселел, и Михару, объявив: «За новую встречу!» – выпила целое море пива. Я тоже впервые за долгое время выпила больше пива, чем обычно, и неожиданно оказалась в постели и заснула.

На следующий день мы втроем встали рано и вышли из гостиницы. Мы не думали, что за один день все решим, поэтому продлили комнату еще на сутки, но понятия не имели, как все пойдет. Я не хотела зря тратить выделенное мне время, но чувствовала себя неуверенно, потому что не понимала, что будет дальше.

– А ведь становится жарко… Лучи слишком сильно жгут похмельную девушку, – сказала Михару, подняв лицо к небу, и я тоже, следуя за ней, посмотрела вверх.

После вчерашней выпивки у нее не было сил краситься, поэтому она только нанесла на лицо крем от загара. Солнце действительно жарило сильнее, чем в городе у моря. От нагретого асфальта уже шел пар. Михару посмотрела в смартфоне карту и сказала, что туда можно дойти пешком, так что мы зашагали.

Пятьдесят Два молча шел за нами. Он бесстрастно глядел на окружающие нас пейзажи, и непонятно было, знакомы ли ему эти места.

– Слушай, Пятьдесят Два, фамилия твоей бабушки Суэнага, точно?

Мальчик коротко кивнул.

– А он на тебя похож, Кико, – пробормотала Михару, оглянувшись на Пятьдесят Два.

– Думаешь? – спросила я.

– Он ни на что не надеется, – пробормотала она. – Хочет, но не может поверить. У него такое лицо, как будто ему много раз приходилось испытывать горе.

Я невольно коснулась собственного лица. Подруга, увидев это, тихонько рассмеялась.

– Тихо, говоришь? Надеюсь, мы ее найдем.

– Надеюсь.

Было так жарко, что мы обливались потом. По дороге мы купили бутылочный чай и шли, выискивая тень. Пройдя улицу с беспорядочно разбросанными на ней забегаловками, мы явно вышли в знакомые Пятьдесят Два места, и он зашагал впереди. Пройдя по широкому проспекту, где стояли магазины, подросток свернул на маленькую дорожку. Он вел нас по узенькой улочке мимо гостиниц для свиданий с обшарпанными вывесками, прошел мимо детской площадки, где не было ничего, кроме скамеек, и наконец добрался до старого домика. За сгнившими воротами виднелись высокие заросли травы. Буквы на деревянной табличке выцвели, но можно было различить, что там написано «Суэнага».

– Это здесь? – уточнила я, и Пятьдесят Два, кивнув, прошел по траве ко входу.

Он несколько раз нажал кнопку, но звонок, видимо, не работал – мы ничего не услышали. Делать было нечего, и я заколотила по двери.

– Добрый день! Есть кто-нибудь?

Кажется, в доме никого не было. Я бросила взгляд на ближайшее окно – оно было закрыто выцветшими занавесками, и заглянуть внутрь возможности не было.

– Есть кто-нибудь? – крикнула я еще несколько раз, но Михару сказала:

– Какой-то нежилой дом. Трава не примята – по-моему, там никого нет.

Тогда я вытерла пот и подняла голову. Пока я думала, что нам делать, раздался голос:

– Ит-тян, это ты?

Я обернулась. От ворот к нам шла сгорбленная бабуля:

– Ит-тян, это ты? Как ты вырос-то!

– Вы знаете Пять… Этого мальчика? – спросила Михару, и бабка, нахмурившись, с подозрением посмотрела на нас.

– А вы кто такие?

– Видите ли, мы ищем родных этого мальчика. Так что…

– Ясно. Значит, она все-таки его вышвырнула, – бросила незнакомка, и меня удивила резкость в ее голосе. Она взяла Пятьдесят Два за руку. – Она такое творит! Я ведь говорила: надо в полицию заявить!

Бабка почти кричала. Потом, оглядев Пятьдесят Два, она ласково спросила:

– Ит-тян, ты как, заговорил? Тихо уж так волновалась, все время плакала, пока тебя искала.

Я поспешно подскочила к пожилой женщине и спросила ее:

– Простите, пожалуйста. Вы не могли бы рассказать нам, что произошло? Я сейчас присматриваю за мальчиком вместо матери. Только совсем не знаю, что и как, а он нас привел сюда…

Бабка посмотрела на Пятьдесят Два. Он утвердительно кивнул, и она глубоко, всем телом, вздохнула. А потом сказала мне:

– Пойдем ко мне. Это здесь, рядом. И ты, Ит-тян. Налью вам домашнего сливового сока, который ты любишь.

Я, переглянувшись с Михару, кивнула. Может быть, все получится. Возможно, нам удастся отвести Пятьдесят Два к людям, которые его любят.

Однако я быстро поняла, что рано обрадовалась.

– Умерла?

– Ее сбил водитель, заснувший за рулем. Погибла мгновенно.

Тетя Пятьдесят Два – Тихо – в прошлом году стала жертвой ДТП. За год до этого от болезни умерла ее мать, Макико, и девушка в одиночку жила в этом доме.

– А отец Ит-тяна – старший брат Тихо, Такэхико – никчемный человек. Обрюхатил старшеклассницу, притащил домой – мол, женюсь, но не работал, только по бабам бегал. Был бы жив его отец, может, усовестил бы, да умер рано. В общем, когда Ит-тяну было два годика, Такэхико перестал появляться дома. Слышали мы, что он перебрался к какой-то бабенке в Окасу. Тогда Макико с невесткой поехали туда за ним, а он их грубо выгнал. Вернулись избитые, с распухшими лицами.

Все это бабка – ее звали Фудзиэ – рассказала нам с суровым видом. Котоми, ожидая загулявшего мужа, осталась у Суэнаги и воспитывала сына. Сначала она со свекровью и золовкой жила дружно, работала неполный день кассиршей в супермаркете, внося свою долю в семейный бюджет.

Наверное, первое время Котоми старалась. Нельзя сказать, что она не прилагала усилий ради мужа и сына. Да только после того, как муж предал ее, после того, как ей пришлось вынести жестокие побои, ее словно подменили.

– Бросила работу, стала шляться по злачным местам. Личико у нее было миленькое, так что ее там привечали. Потихоньку и она перестала появляться дома. Иногда ее привозил на машине какой-нибудь мужик, и она гордо оставляла деньги, мол, на ребенка. Макико и Тихо изо всех сил растили Ит-тяна – на ребенке-то вины никакой нет, да и я сама часто за ним присматривала.

Фудзиэ жила в деревянном многоквартирном доме по соседству от семьи Суэнага. Видимо, она была вдова – в углу крохотной комнаты стоял маленький буддийский алтарь. Пятьдесят Два сидел рядом с алтарем и вертел в руках стакан со сливовым соком. Глядя на него, та сощурила глаза.

– Мальчонка поздно начал разговаривать, долго молчал. Макико волновалась, водила его по врачам. Ему шел уже четвертый год, когда он наконец сказал «ба-ба». Ох, как все обрадовались. А этой не понравилось – дескать, почему не сказал «мама». А с чего бы, если ее никогда дома не бывает? Разозлилась она… и прижгла Ит-тяну язычок сигаретой.

Михару тоненько взвизгнула, а я от ужаса не смогла никак отреагировать. Одними глазами посмотрела на Пятьдесят Два, который высыпал из стакана лед себе в рот и крутил льдинки языком.

– Макико в больнице соврала, что оставила в пепельнице непогашенную сигарету, а Ит-тян сунул ее в рот. И зачем соврала? Я говорила, что нужно идти в полицию, а она давай рыдать – нельзя из родительницы преступницу делать. Но с тех пор Ит-тян замолчал. Все из-за этой! Это она отобрала у него важные слова!

Фудзиэ, видимо, расчувствовалась, и из ее утонувших в морщинах глаз потекли слезы. Отмахнувшись от Михару, которая протягивала ей платок, она вытерла слезы салфеткой из коробки, стоявшей на столе.

– Эта, видать, тоже сообразила, что наделала делов, – умотала куда-то. Макико и Тихо растили Ит-тяна вдвоем, но бабушка в позапрошлом году умерла от рака. Тихо работала, содержала всех, говорила, что справится и одна, а эта вдруг увезла Ит-тяна. Наверное, хотела заполучить денежки, которые, хоть и немного, оставила Ит-тяну Макико, или за пособием детским охотилась. Тихо говорила, что та не сможет растить мальчика, просила оставить его, но мамашка приехала с мужиком, где нам было с ними справиться.

Тихо после того старательно искала, куда увезли Пятьдесят Два, да погибла потом в аварии.

Фудзиэ вытащила из комода фотографию и показала нам. Это была фотография счастливой семьи. Утонченная пожилая женщина и молодая девушка двадцати с чем-то лет, а с ними – хохочущий во весь рот Пятьдесят Два, помладше, чем сейчас. Они обнимались перед красным колесом обозрения и выглядели очень дружно, так что и я сама невольно заулыбалась.

– А это где? – спросила у Фудзиэ, подумав, что где-то видела это колесо.

Она ответила:

– Это вон там, в парке Тя-тя-таун.

Значит, тогда Пятьдесят Два с грустью смотрел на колесо, потому что вспоминал счастливые дни, которые уже не вернуть. Я еще раз посмотрела на по-детски невинное, смеющееся лицо, которое совершенно нельзя было себе представить у нынешнего Пятьдесят Два.

– Глянь на обороте.

Я послушно перевернула фотографию. Там аккуратным женским почерком были записаны номер телефона, имя и фамилия – Тихо Суэнага – и иероглиф «любовь».

– Тихо раздавала это фото разным людям, просила позвонить ей, если его увидят. Не шибко в этом разбираюсь, но она даже в каком-то там интернете спрашивала.

Фудзиэ сказала, что, когда Тихо погибла, в ее сумке нашли множество этих фотографий, где она была снята вместе с Пятьдесят Два. По аккуратным, ровным цифрам я представила себе, как Тихо писала это, будто загадывала желание, чтобы весточка дошла до пропавшего мальчика.

– Эх, приехал бы он пораньше, как бы Тихо обрадовалась…

Пожилая женщина снова заплакала, громко всхлипывая. Пятьдесят Два тихонько сидел, слушая ее рыдания.

Когда мальчик написал, что хочет увидеться с тетей, он плакал так, что все его тело дрожало. А теперь он пытается молча осознать ее смерть. Это худенькое тело охвачено невообразимым горем. Мне стало страшно – вдруг его просто разорвет, и он умрет?

– Извините, а вот этот иероглиф – это не его имя? – решила я уточнить, указывая на иероглиф «любовь» рядом с именем Тихо.

Вытирая слезы, Фудзиэ ответила:

– Итоси. Пишется «любовь», а читается «Итоси»[18]. Какая ирония. Разве могут эти родители говорить о любви?

– Дураки, – тихонько пробормотала Михару. – Классические дураки, считающие ребенка своим имуществом.

Я разозлилась на Котоми, которая даже перестала называть ребенка по имени. Ведь наверняка она давала ему это имя с любовью. А потом отказалась от него – до чего же жалкое создание!

– Простите, а где могилы семьи Суэнага? Хоть память их почтить… – спросила Михару, а Фудзиэ покачала головой.

– Приехал знакомый Такэхико и все сам сделал, нас не спросясь. Вроде собирался в какую-то общую могилу при каком-то храме их захоронить, что-то такое. Мы сами им поминки устроили – хорошо хоть, дед мой был тогда еще бодрый.

Фудзиэ показала на алтарь, и я встала и подошла к нему. Там стояли три чашки, рядом – табличка с именем, а возле нее в рамочке – та самая фотография, которую я только что разглядывала. Пятьдесят Два тоже подошел, взял снимок и задумчиво уставился на него. Изображение отражалось в его остекленевших глазах.

– Фудзиэ-сан, а вы нам не отдадите эту фотографию? – попросила я, и та кивнула:

– Конечно!

Мы обменялись адресами и телефонами, и она засобиралась домой. Михару напоследок поинтересовалась, не подтвердит ли та при необходимости жестокое обращение Котоми с ребенком, на что старушка с готовностью кивнула.

– Я и больницу ту, куда Ит-тяна увезли с ожогом, прекрасно помню. Голова у меня пока ясная, как понадоблюсь – скажете.

А потом, обнимая Пятьдесят Два, она все время извинялась и повторяла:

– Прости, прости меня. Я бы хотела забрать тебя к себе, да на пенсию разве проживешь? Прости, пожалуйста.

Пятьдесят Два обнял расплакавшуюся Фудзиэ и тихонько гладил ее по спине. Как будто уверял, что все будет хорошо.

На обратном пути все молчали. Не вытирая льющийся по лицам пот, мы просто шли к гостинице. Я шагала, крепко держа Пятьдесят Два за руку. Когда он взглянул на меня, будто желая что-то сказать, коротко ответила:

– Буду звать тебя Пятьдесят Два.

Он не сказал мне свое настоящее имя, потому что не хотел его принимать. Мне нельзя было просто так начать пользоваться этим именем, поэтому я решила называть мальчика так. Пятьдесят Два сначала немного растерялся, но потом кивнул.

– И твою руку не отпущу.

Мне казалось, что, если выпущу его руку из своей, этот мальчик просто умрет.

Вернувшись в гостиницу, Пятьдесят Два протянул руку в мою сторону. Я спросила, чего он хочет, и мальчишка изобразил, как сует в ухо наушник, так что я отдала ему плеер. Воткнув наушники, он забрался в свою постель и принялся разглядывать фотографию, которую ему отдала Фудзиэ.

– Хоть бы могилы удалось навестить! – тихонько проговорила Михару, плеская над умывальником водой в потное лицо, но я не могла согласиться.

Если ты не можешь принять смерть человека, что ты сможешь сказать над его могильным камнем? Ощущение крушения надежд станет только сильнее.

– Кико, а что теперь? – тихо спросила Михару, и я помотала головой.

Я думала только о том, как найти Тихо. Мне и в голову не приходило, что она могла умереть. Судя по рассказу Фудзиэ, на, вероятно, еще живого отца надеяться тоже не стоило.

– Для начала завтра вернемся в Оиту. Потом подумаем, что дальше.

Я совсем приуныла. В ответ на мой вздох Михару достала из холодильника остававшееся там пиво. Она сняла крышку со своей бутылки, а я повторила за ней. Бутылка приятно пшикнула, и из нее полезла пена.

Прохладная колючая жидкость потекла в горло, но вкуса я не почувствовала. Впрочем, я все равно продолжила неторопливо пить. Михару пробормотала:

– А она хорошая была все-таки.

Я вопросительно посмотрела на нее, и она пояснила:

– Я про свою мать. В детстве не могла ее простить: начала внезапно жить с каким-то непонятным дядькой, потом вдруг родила мне сестру. Она – моя мама, и вдруг начинает вести себя, как обычная женщина! Отвратительно!.. Это я так думала. Даже, кажется, прямо в лицо ей об этом говорила. Хоть мы и ругались, она нормально меня растила. Всякие неприятности тоже, конечно, случались, но такого ужаса, чтобы от этого перестать разговаривать, у меня не было.

Михару посмотрела на Пятьдесят Два. То ли звук в наушниках был слишком громкий, то ли он был погружен в фотографию, но непохоже было, чтобы он обратил на это внимание.

– По-моему, мне повезло. Кроме матери, мне удалось встретиться со многими хорошими людьми, поэтому сейчас я могу жить, улыбаясь. Вот и хочу стать хотя бы просто хорошим человеком. Таким человеком, чтобы этот мальчик, став взрослым, тоже смог жить с улыбкой, – серьезно сказала подруга.

Я, глядя на нее, утвердительно кивнула. Мне бы тоже хотелось стать одной из деталек, нужных для того, чтобы он смог стать счастливым.

– Ан был для тебя таким «хорошим человеком», да, Кико?

Михару заговорила другим тоном, и я взглянула на нее.

– Ты ведь говорила, что Ниину послала тебе судьба. Говорила, что он – твоя духовная пара. А что насчет Ана? Просто «хороший человек»?

– Говори прямо, что ты имеешь в виду?

Подруга, сидевшая на кровати по-турецки, бросила взгляд на банку с пивом, а затем, будто решилась, посмотрела на меня.

– Я узнала, что Ан умер. А ты знала?

Занавеска на окне была наполовину задернута, и в комнате царил полумрак. Мы сидели каждая на своей кровати и смотрели друг на друга. Михару ни на миллиметр не отводила взгляд, ожидая моего ответа, и я осознала, что она приехала ко мне ради этого вопроса.

Это что, для того, чтобы я признала свою вину? В моей голове мелькнуло слово «обвинение». Неужели вину нужно обязательно перед кем-то признать, неужели обязательно нужно, чтобы тебя осудили?

– Знала.

Уж это Михару наверняка понимала. В ее глазах не было заметно удивления. Поэтому я продолжила.

– Это ведь я его нашла.

Мне показалось, Михару ахнула…

* * *

Он словно плыл. Он плавал в алой ванне, и лицо его было спокойным – казалось, если встряхнуть его, он откроет глаза. Если бы вода была прозрачной, я бы подумала, что он спит. Но он лежал мертвым в море красного цвета.

Говорят, что алый – цвет гнева. Если Ан умер в гневе, это точно моя вина.

Глава пятая

Непоправимая ошибка

После ухода из дома ощущение, что моя жизнь наладилась, появилось, только когда времена года совершили полный круг. Я привыкла к нашим взаимоотношениям с Минэко, на заводе у меня появилось несколько приятельниц моего возраста. Залитых слезами ночей становилось меньше, а смеяться я стала чаще. Ежедневник заполнился планами, а по выходным иногда даже приходилось выбирать, чем заняться. Я на собственном опыте прочувствовала слово «наполненность».

Среди всей этой кутерьмы наши отношения с Аном и Михару по-прежнему оставались прекрасными. Однако они, работая на образовательных курсах, часто вынуждены были задерживаться допоздна, а я заканчивала раньше, и наши расписания никак не совпадали. Смены у нас тоже были организованы по-разному, так что хорошо, если удавалось встретиться раз в месяц. И все же на моем смартфоне, купленном по случаю начала работы, часто появлялись сообщения от них, так что всегда можно было ощутить их присутствие. Кроме того, если мне становилось нестерпимо одиноко, кто-то из них всегда выкраивал время и приходил ко мне.

Это случилось в конце лета. Из-за летнего лекционного курса Ан был ужасно занят, и увидеться никак не получалось, так что втроем мы встретились в первый раз за два месяца.

– Кинако, ты стала такая веселая – когда мы впервые познакомились, я и представить тебя такой не мог.

– На самом деле она как раз такая! Острая на язык, всегда затыкала рты мальчишкам в классе.

– Погоди, это ты такая была! Не подменяй воспоминания!

Мы сидели в той же дешевой распивочной, куда пошли в самый первый раз. Поскольку, несмотря на цены, еда там была вкусная, как-то само собой получалось так, что мы всегда встречались именно тут. Внутри было слишком шумно, услышать собеседника сложно, поэтому все говорили очень громко, и мне это нравилось.

– Ты, говорят, больше не будешь жить с Минэко?

– Да. Она сказала, что уезжает домой.

Узнав об этом, приятельница с завода предложила снимать квартиру с ней, но я отказалась. Она была слишком требовательной девушкой, пусть и очень славной. Даже на работе, если я отказывалась вместе с ней пойти в столовую или в туалет, она обижалась. Я не хотела, чтобы меня вынуждали вместе заниматься самыми интимными делами, так что решила, что раз не смогу получить ту спокойную жизнь, которую вела с Минэко, то поживу одна.

– Денег я скопила довольно много, поэтому сейчас как раз ищу дешевую квартиру.

– Ишь ты! Значит, ты теперь будешь по-настоящему самостоятельной! – взволнованно заявила Михару, поднимая к губам пивную кружку, и я рассмеялась.

– Да, до сих пор меня как-то поддерживала Минэко. Я даже, честно говоря, побаиваюсь – смогу ли жить одна.

Мне становилось грустно при мысли о том, что теперь в мою комнату уже не закатится банка с пивом, хотя сначала мне это ужасно не нравилось. Надо что-то сделать, чтобы не скатиться в психологическую нестабильность.

– А почему бы тебе не пожить у Ана? – ухмыльнулась Михару, и я с глупым видом спросила:

– Чего?! Почему у Ана? Я бы ожидала, что ты меня позовешь к себе.

– Оставлю место для Такуми, – захихикала Михару.

Несколько месяцев назад она начала встречаться с пареньком из салона красоты, расположенного недалеко от их курсов. Михару говорила, что как-то раз, когда она шла домой, он обратился к ней с просьбой стать моделью для стрижки, и с тех пор они подружились. Он был на год младше нас, они разок сходили вместе поужинать, но он был ужасно милый, как болонка, и втрескался в Михару по уши.

– Я хочу быть в любой момент готовой к тому, что он останется ночевать, так что делить квартиру с тобой – никак, никак…

– Значит, любовь сильнее дружбы? – хмыкнула я, а про себя порадовалась тому, что Михару счастлива. Она снова предложила:

– Живи у Ана! Он, в отличие от меня, сразу согласится тебя принять. Да, Ан? – обратилась она к нему, но я тут же осекла ее:

– Не говори глупостей. С чего вдруг он будет так меня баловать? Зачем ему лишние хлопоты?

Ан, улыбаясь, пил свой коктейль и ничего не отвечал – ни «вот еще», ни «конечно».

– Правда, что ли?

Михару, поджав губы, посмотрела на Ана. Он под ее взглядом спокойно ответил:

– Ну… Если жить с Кинако, мы будем тратить больше денег на алкоголь. Пожалуй, это не очень хорошо.

– Ничего себе! Я же немного пью!

– Да уж, конечно – никогда бы не подумал, что ты такая выпивоха. А какая ты была славная в начале, когда щечки краснели, стоило тебе выпить полкружки. Вот тогда я бы насчет тебя подумал!

– Как ты можешь такое говорить?! Эй, девушка! Еще пива, будьте добры!

– И в этот момент ты решила сделать заказ?! – подколола меня Михару, и я состроила рожицу, высунув язык вбок. Ан, глядя на меня, засмеялся:

– Просто милашка!

Нам, как всегда, было весело, так что, еще не успев расстаться, мы настроились на следующую встречу.

После еды Ан проводил нас до ближайшей станции. Мы с Михару жили сравнительно недалеко друг от друга, поэтому возвращались от станции вместе. Я много выпила, чувствовала себя на подъеме и рассказывала подруге про странного дядечку у нас на заводе. Обычно она бы слушала меня со смехом, но в этот раз была какой-то невеселой. Она явно думала о чем-то другом, поэтому я спросила, что случилось. И тогда она серьезно посмотрела на меня.

– Слушай, что у вас с Аном?

– В смысле – что?! Ты же знаешь, что мы сегодня встретились в первый раз за два месяца.

– Я не об этом. Вы не встречаетесь?

Михару говорила все тем же серьезным тоном, но я прыснула. Я и Ан?! Встречаемся?!

– Ты о чем, Михару? Сама счастлива, хочешь и нас прихватить? Вынуждена тебя расстроить, но нет. Между нами ничего нет.

Ан для меня особенный человек. Я его уважаю; если что-то случится, я, прежде всего, буду искать опору в нем. Если бы меня спросили, нравится он мне или нет, сказала бы, что обожаю его, можно даже сказать, что люблю.

Но это не влюбленность. Это не то неустойчивое, изменчивое чувство. Скорее, это похоже на любовь ребенка к родителям. Возможно, это кажется преувеличением, но я бы даже сказала, что это похоже на преклонение перед божеством.

– Ан, я думаю, тоже не считает меня объектом любви. Это ведь ты сказала, что он очень добрый! Добрый – вот и спас меня, вытащил. И потому что добрый – присматривает сейчас за тем, как я становлюсь самостоятельной.

На лице Михару отражалось сомнение:

– Ты уверена? Я тоже сначала так думала. Но как вспомню, сколько он ради тебя хлопотал – так можно только ради любви действовать.

– Но ведь Ан – Ампан-ман!

Мое впечатление от него как от геройствующего куска теста ни разу не изменилось. Он добрый и сильный.

– К тому же я не ощущаю, чтобы Ан так на меня смотрел.

Даже когда я с пьяных глаз бросалась его обнимать или целовать в щеку, он только ласково улыбался. Обнимал, правда, в ответ, но руки его были ласковыми, будто касались чего-то хрупкого. Если бы он испытывал сильные чувства, то реагировал бы по-другому – ну, например, обнимал бы меня крепче, – разве нет? Опыта общения с мужчинами у меня было мало, так что это были только предположения.

– Мы приличные люди, я понимаю, что тебя это волнует. Но при нем, пожалуйста, такого больше не говори. Если он начнет об этом волноваться, наши с ним отношения полетят в тартарары.

– Ладно. Но… вот допустим, у Ана появится девушка. Ты не будешь думать – мол, а я ведь все-таки действительно его любила?

– Не буду… Хотя, пожалуй, мне будет досадно. Ведь у человека, который мне дорог, появится кто-то, кто будет для него дороже меня.

При одной мысли об этом я почувствовала где-то в глубине души грусть. И тем не менее, если такое произойдет, буду поздравлять его изо всех сил!

– Хм, вон оно как! Значит, Ан для тебя совсем не объект любви, да?

– Говорю же – он для меня уже на другом уровне.

Я надула щеки: почему она никак не может понять? Он для меня был слишком особенным; мне, наоборот, было бы неприятно, если бы он воспринимал меня объектом такого обыденного, набившего оскомину чувства. Михару криво улыбнулась и пожала плечами:

– Ладно-ладно, поняла. Больше не буду об этом. Вы не такие. Окей?

– Окей, окей!

Это был вечер в конце лета, стояла влажная жара, откуда-то доносился дымный запах фейерверков. Я подняла голову – в моих глазах отразились ярко расцветавшие в небе красные, словно индийская сирень, огни. За ними сверкало несколько маленьких звездочек, которые обещали, что завтра тоже будет ясный день.

Я, все еще пьяная, ухватилась за руку Михару, и мы пошли, качая руками в унисон, как маленькие. Замурлыкала себе под нос песенку, услышала в ответ ее смех и рассмеялась тоже. Бестолковый летний день.

* * *

С Тикарой Нииной я познакомилась через два года после того лета. Он был менеджером в компании, где я работала. Его дед председательствовал в совете директоров, отец был президентом, так что он являлся наследником семейного бизнеса и считался способным молодым человеком, умеющим вести дело.

В компании было более двухсот служащих, а Тикара среди них был молодым принцем. Он имел крепкое телосложение – в университете играл в регби, и при этом был миловиден – в мать, которая когда-то стала финалисткой конкурса «Мисс чего-то там». Характер у него был лидерский, смеялся он громко и приятным смехом, как бы воплощающим все его лидерские качества. Он был на восемь лет старше меня. Пожалуй, большая половина девушек в компании считала его завидным женихом.

Человек занятой, он вечно бегал и хлопотал где-то за пределами компании. Поэтому у меня, паявшей детали в углу заводского цеха, не было с ним никаких точек соприкосновения. Я особо и не интересовалась менеджером, про которого знала лишь, как его зовут, да смутно припоминала лицо, и, конечно, моя жизнь ни на миг не могла пересечься с жизнью Тикары.

А пересеклись мы в буквальном смысле слова благодаря случаю.

Как-то раз, когда я ела в столовой, молодые ребята из моей группы вдруг затеяли ссору. Между ними всегда возникали шутливые стычки, но в тот день, видимо, у кого-то из них было плохое настроение, и перепалка переросла в громкую ругань. Тикара, который случайно оказался за соседним столом, полез разнимать обедающих, однако их возбуждение все росло и росло, и они набросились на него тоже. В конце концов один из них заорал: «Вали отсюда!» – и швырнул в Тикару металлическим стулом. Кто-то закричал, поэтому мужчина без труда увернулся от стула, а вот дальше на пути летящей мебели оказалась я. Ножка взлетевшего в воздух стула угодила мне точнехонько в висок.

Очнулась я в больнице, на меня смотрела заплаканная Михару.

– Ты как? Мне позвонили из твоей компании, у меня чуть сердце не остановилось!

Сначала я не понимала, что со мной произошло, но постепенно воспоминания вернулись. Получив стулом по голове, я упала. К счастью, на висок наложили всего несколько швов, несмотря на то что столовая, похоже, оказалась залита кровью.

– Мне говорили, что из ран на голове вытекает жутко много крови. Ох, но больно все-таки!

Видимо, я еще и неудачно упала – кроме головы, болело все тело. Я нахмурилась, но Михару сказала:

– Вроде ушибы есть, но переломов нет.

– Ну, тогда ладно. Но ты-то почему здесь?

– Ты о чем?! Сама ведь указала мой номер для связи при несчастных случаях.

Точно, когда я поступала на работу, дала номер мобильного телефона Михару для связи в чрезвычайных ситуациях. Совершенно об этом забыла.

– Действительно. Прости, столько хлопот тебе доставила.

– Никаких проблем! Ой, схожу за медсестрой. Она велела позвать ее, когда ты очнешься.

С облегчением на лице Михару вышла из палаты, а вместо нее вошел Тикара. Похоже, он не знал, что я уже очнулась. Увидев меня, мужчина поклонился с испуганным видом:

– Прости! Я совсем не подумал о том, что кто-то будет стоять сзади! Прости, пожалуйста.

– Это ведь не ваша вина. Те ребята часто ссорятся – наверное, кровь слишком горячая.

Услышав мои слова, Тикара поднял голову.

– Велите им в наказание пойти сдать кровь. Опять же, кому-нибудь это пригодится, – пошутила я, и Тикара рассмеялся. Когда он смеялся, все лицо у него морщилось, а у меня вдруг гулко стукнуло сердце.

– Отлично, тогда вызову спецмашину для доноров в компанию.

– А что, хорошая мысль.

– И назначу негодникам норму по литру на каждого.

Я слышала, что он прямой и откровенный человек, – и правда, с ним оказалось очень легко общаться. Пока мы хохотали, вернулась Михару с медсестрой, и та объяснила, что сейчас придет врач, чтобы рассказать про мое состояние.

– Кико, я буду снаружи. Надо позвонить – Ан волнуется.

– Да, спасибо. Извини за хлопоты.

Михару поклонилась Тикаре и вышла из палаты. Тикара посмотрел ей вслед и спросил:

– Это твоя сестра?

– Подруга. По некоторым причинам у меня нет родных, на которых я могла бы положиться. Так что…

– Хм. Ясно.

После этого пришел врач и объяснил, что двое суток мне нужно сохранять покой, а потом надо будет снять швы. Он разрешил уехать домой, так что я вздохнула с облегчением.

– Значит, до конца недели можешь отдыхать. Это производственная травма, так что волноваться тебе не о чем. Только извини, у меня встреча назначена, должен идти. Еще позвоню. – С этими словами Тикара поспешно ушел.

Я в сопровождении Михару вернулась домой, а вечером примчался Ан. Увидев мою обмотанную бинтами голову, он изменился в лице.

– Ты как? Точно нормально?

– Это только выглядит страшно. К тому же Михару пообещала переночевать у меня на всякий случай, так что все в порядке. – Я улыбнулась, и Ан, будто потеряв последние силы, тяжело сел.

– Я так волновался! Это ж надо – швырнуть в девочку стулом! Что за люди!

– Да я просто оказалась у стула на пути. А вот то, что мне пива нельзя, пока не заживет, это ужасно. Врач запретил, – приуныла я, пожав плечами. Ан ласково ответил:

– Лишь бы выздоровела! Налью, сколько захочешь.

Оглядев мою комнату, он прищурился.

– А я ведь впервые у тебя, Кинако.

– Да и ко мне впервые пришел мужчина! Пожалуй, теперь буду приглашать не только тебя, – бездумно сказала я, и Ан хихикнул:

– Так, значит, да?

Когда после больничного я вышла на работу, у ворот меня встречали Тикара и двое подравшихся ребят.

– Какая странная встреча! – заметила я, и негодники, опередив менеджера, одновременно поклонились:

– Прости, пожалуйста. Мы уж думали, нас уволят. Но господин Ниина сказал, что ты его отговорила – мол, это уж слишком.

– Да не то чтобы отговорила…

Пока я сидела дома, мне позвонил Тикара и спросил моего мнения по поводу наказания для ребят: «Не страшно быть с ними в одной группе? Могу перевести их с производства на погрузку, могу выгнать – отправить на другой завод, к моему знакомому».

– Ничего не надо. Они мне приносили всякие конфетки, которые выигрывали в автоматах, так что я им должна.

Услышав это, Тикара громко расхохотался. У меня даже в ухе зазвенело, но его смех не показался мне неприятным.

– Если чувствуете себя обязанными, и дальше приносите конфетки.

– В следующий раз подарим тебе «Годиву».

– Ха-ха-ха! Нет уж, дорогим шоколадом и объесться недолго.

Тикара с улыбкой смотрел, как мы перешучиваемся. И на следующий день большую коробку шоколада «Годива» принес мне именно он.

– Что это?

– Хотел увидеть, как ты обрадуешься.

Тикара с интересом смотрел, как я размышляю над дорогущей коробкой.

– Хотел увидеть на твоем лице чистую, искреннюю радость. Ну, улыбнись!

Рана у меня на виске вспухла, образовав рубец в четыре сантиметра, и врач предупредил, что может остаться шрам. Я прятала рубец под волосами, но он периодически проглядывал, и коллеги, знавшие, в чем дело, жалели меня: «Бедняжка, как девочке с таким жить». Возможно, Тикара чувствовал свою вину, и, хотя он был в случившемся совсем не виноват, меня восхитил такой способ извиняться, и я улыбнулась.

– Съем все, пусть даже объемся. Большое спасибо.

Мужчина кивнул:

– Отлично! Милая улыбка. Когда закончатся, скажи, еще принесу.

– Я так привыкну к роскоши! В следующий раз пусть будут конфеты подешевле.

– Ну, вот еще! – радостно возразил он.

Я решила, что, поскольку все же приняла шоколад, инцидент окончательно разрешился. Однако что-то во мне понравилось Тикаре, и он стал часто появляться на заводе и заговаривать со мной. Когда же менеджер, ничуть не смущаясь, при всех пригласил меня пообедать вместе, присутствовавшие удивились. Те, кто был подобрее, говорили: «Надо же, как здорово, прямо как в женских романах», а злые языки фыркали: «Мы-то думали, у него нет недостатков, а в женщинах он совершенно не разбирается, это большой минус».

У меня все еще не было никакого опыта отношений с мужчинами. В старших классах один из одноклассников как-то признался мне в любви, но у этого человека настроение портилось лишь от того, что мать положила ему с собой нелюбимую еду, так я что вежливо отказала ему. Да и потом подобного опыта у меня не было, поэтому я не знала, как правильно ответить на приглашение Тикары.

– Да ладно тебе! Менеджер у нас красавчик, завидую.

– А я больше всего хочу увидеть, как скривятся с досады тетки из администрации. Они ведь всегда на нас типа сверху вниз смотрели.

– Точно. Кико должна обязательно дать ему ответ!

Мои заводские подружки разошлись, не обращая на меня внимания. Все вокруг словно окрасилось нежно-розовым цветом – мне было ужасно весело, потому что это напоминало школьные дни, когда все вокруг дышало такой же романтикой.

– Что ж, тогда схожу, пообедаю с ним.

Я решила так, потому что захотела быть такого же розового цвета, но мне в голову не приходило, что Тикара мог влюбиться в меня с первого взгляда. Наверняка его просто заинтересовала чудаковатая девушка. Кроме того, пригласил он меня такими словами: «Ты такая худая! Питаешься как следует?» А потом добавил: «Пойдем в мой любимый ресторан, там хорошее мясо, и потроха вкусно жарят». Так что нельзя было полностью отбросить вероятность того, что он меня просто пожалел.

Однако Тикара, воспользовавшись тем, что мы один раз вместе сходили в ресторан, стал и дальше водить меня по разным местам. Мы ели суши и мясо, которое жарят прямо перед клиентом на раскаленной железной плите, были в ресторане с лапшой удон, куда он непременно забегал по пути на работу, и в итальянском ресторане, про который рассказали в журнале. Он кормил меня и все время спрашивал: «Вкусно?», а когда я кивала, расплывался в улыбке, от которой в уголках глаз у него появлялись морщинки: «Вот видишь!»

Как-то раз, в один из наших походов, он повел меня в хороший японский ресторан, где ужинал, когда удавалось получить большой подряд. Нас встретила красавица хозяйка, но когда мы оказались в отдельной комнатке, откуда можно было любоваться японским садиком, я внезапно обратила внимание на свою одежду – вдруг неприлично находиться здесь в таком виде? В непривычном антураже я почувствовала себя неловко: у меня возникло ощущение, что я не имею права находиться в таком заведении. Когда перед нами поставили красиво сервированные блюда с едой, мое напряжение только усилилось, но Тикара, заметив, какой скованной я стала, весело расхохотался:

– Это же просто еда. Зато вкусная! Ну-ка открой рот!

Он сидел во главе стола, однако наклонился ко мне, зачерпнул ложкой суп-пюре из бобов и положил мне в рот. Насыщенный сладковатый вкус теплых бобов и растекающееся во рту утонченное ощущение поразили меня, и Тикара довольно рассмеялся:

– Неужели так вкусно?

– Я никогда раньше такого не ела. Очень вкусно!

– Кико, да ты вообще ничего не знаешь! Впрочем, это хорошо. Значит, я могу тебя многому научить. Начинай предвкушать. – И он громогласно расхохотался, трясясь всем телом.

Я была уверена, что этот человек покажет мне неизвестный до сих пор мир. Я только что выбралась из туалета, и мой мир был узок, но он наверняка думал расширять и расширять его.

Тем вечером я послушно прижалась губами к его губам и доверила ему свое тело. В постели он нежно обнимал меня и столько раз повторил «Я люблю тебя», что казалось, мне хватит этого на всю жизнь. Он говорил, что захотел меня, как только увидел на больничной постели. Просто захотел. «Теперь ты навсегда моя».

Он говорил совсем как ребенок, который хочет игрушку, а для меня эти слова оказались заклинанием, воспламенившим тело. Я даже гордилась тем, что Тикара испытывал ко мне такие чувства. Мы были в самом обычном бизнес-отеле, над нами простирался ничем не примечательный потолок, но мне он казался беспредельным прекрасным звездным небом. Я находилась в объятьях мира, существовавшего только для меня, простиравшегося вокруг меня и во все стороны, и я была его центром. От счастья кружилась голова, казалось, я готова была умереть.

Мое общение с Тикарой полнилось новыми открытиями. Неизвестные места, неизвестные вкусы, неизвестная атмосфера. Каждое открытие было необычным и ярким, я была пьяна напряжением от того, что находилась в центре всего. Это казалось Тикаре милым, и он меня не отвергал.

– Не познакомишь меня с друзьями, о которых ты все время болтаешь? Хочу увидеть, какая ты вне фирмы.

Тикара сказал об этом примерно через полгода после того, как мы начали встречаться, и я задумалась. За пределами фирмы у меня не было друзей, кроме Михару, Ана и Такуми.

Кстати, Михару представила нам Такуми сразу же, как они начали встречаться. Он своими глазами увидел отношения внутри нашей троицы, признал их и, с улыбкой глядя на нас, заявил, что очень рад к нам присоединиться.

Пожалуй, и мне уже стоило представить своего молодого человека остальным. Наверное, я даже слишком долго откладывала – ведь Ан для меня особенный человек. «А ты хочешь с ними встретиться?» – спросила я Тикару, и он просиял: «Конечно!»

Он устроил нашу встречу в испанском баре, где заправлял его друг. Мы сидели впятером в отдельной комнате, наслаждаясь его любимым вином и блюдами из мяса. Сначала наша встреча проходила мирно.

– Удивили вы меня. Кико все время говорила – Ан, Ан, я был уверен, что это она про подружку. Даже подумать не мог, что речь идет о мужчине. – Подвыпив, Тикара стал цепляться к моему другу. Они сидели не рядом, но он специально пересел поближе и, несколько раз повторив «Надо же, мужчина!», сильно хлопал Ана по спине. Кажется, я зря не уточнила заранее пол Ана, просто назвав его «особенным для меня человеком». Тикара пытался улыбаться, однако на его лице то и дело проступало раздражение.

– У Кико и Ана отношения выходят за рамки того, что происходит между мужчиной и женщиной. Я тоже когда-то пыталась их соединить, и ничего не вышло. У них, похоже, нет друг к другу романтических чувств. Да, Ан? – засмеялась Михару, почувствовав, к чему идет.

Ану, видимо, не нравились домогательства Тикары, и он, потеряв свое обычное спокойствие, с досадой ответил:

– Даже не знаю. Я просто никогда не думал об этом с такой стороны.

– Ух ты! То есть, если подумать, такая возможность существовала, да?

– Не знаю.

Обычно Тикара не цеплялся к людям, но, видимо, Ан ему чем-то действовал на нервы. Я растерялась от собственной глупости. Тикара на заводе никогда не показывал, что ему не нравится, когда я беседую с парнями, и по поводу моего участия в вечеринках вместе с коллегами тоже не выказывал недовольства. Поэтому я и не подумала, что ему не понравятся мои близкие отношения с мужчиной. К тому же Ан для меня, как и сказала Михару, был человеком, который находился вне гендерной принадлежности, я и представить себе не могла, что для Тикары его пол станет проблемой. Со временем я осознала, что ситуация и не могла сложиться так, как хотела. Я ругала себя за глупость, а ведь тогда даже восхищалась – как будет прекрасно, что такой родной мне Ан и такой любимый Тикара подружатся! Какая я была глупая!

Тикара отхлебнул вина и сказал Ану:

– Кстати, это ведь ты рассказал Кико про «духовную пару», да? И сказал, что будешь защищать ее, пока она не встретит эту свою пару? Какая милая история.

Я сидела, сжавшись, но тут ахнула, потому что внезапно вспомнила, как в какой-то беседе, когда мы миловались, рассказала ему об этом. Тогда Тикара со смехом заявил:

– Пара – это про меня!

Но сейчас атмосфера совсем не располагала к тому, чтобы вспоминать этот разговор.

– Это ведь я – духовная пара Кико!

Ан никак не отреагировал на это заявление Тикары. Он с отвращением пригубил пиво и пробормотал:

– Ясно. Возможно, это так, но, может быть, и нет.

Я чуть не плакала, глядя на расстроенного Ана. Я так хотела, чтобы он за меня порадовался, сказал бы: «Поздравляю, Кинако», – и рассмеялся. Это все, чего мне хотелось. Но мало того, что мои ожидания не сбылись, я еще и расстроила двоих дорогих мне людей.

Михару и Такуми изо всех сил улыбались, стараясь сменить тему. Перед ними мне тоже было неловко. Я-то успокоилась – думала, что сумела влиться в общество, но оказалось, до этого было еще далеко. Мне все еще не хватало способностей, чтобы представлять, как отреагируют люди, или правильно оценивать ситуацию. Когда наша встреча закончилась, я чуть не плакала от неловкости и стыда.

– Не хочу, чтобы ты с ним встречалась.

Что в Тикаре хорошо – он все говорил прямо: «Хочу», «Люблю» – без всяких кривляний. Однако и недовольство свое он тоже высказывал без обиняков. После нашей встречи, уже будучи в моей квартире, обнимая меня грубее, чем обычно, Тикара открыто заявил, что Ан ему не нравится.

– Надо было сразу объяснить тебе, что это мужчина.

Я в его руках чувствовала какое-то отчаяние. Как же возникшее недопонимание разрослось до такой степени, что я теперь не смогу видеться с Аном?

– Дело не только в том, что он мужчина, – глядя в потолок, пояснил Тикара. – Какой-то он противный. И думаю, ты ему нравишься.

Я удивилась его уверенному тону и отрицательно помотала головой.

– Говорю же тебе – ничего подобного. На встрече он вел себя агрессивно в ответ на твое поведение – он решил, что ты на него разозлился.

– Что ты болтаешь? Да он с самого начала, как только вошел в ресторан, злобно на меня уставился.

У меня вырвалось:

– Чего?!

Ан никогда бы такого не сделал!

– Он не отрывал от меня глаз, будто оценивал. Это же моя работа, уж с какими чувствами на меня смотрят, могу определить. По его лицу было видно, что он меня ненавидит, – вспоминал Тикара, и от его голоса я невольно вздрогнула.

Это не тот Ан, которого я знаю. Но и Тикара не мог так подло врать.

– В общем, не встречайся с ним, а если придется, сначала сообщи мне. И не смей видеться с ним без Михару и Такуми.

– Хорошо, – кисло кивнула я в ответ, и мой мужчина обнял меня.

Я лежала в его сильных руках, и меня обволакивали запах и тепло его тела.

– Прости, не сумел организовать сегодня хороший вечер.

– Вовсе нет. Спасибо, что уделил нам время, несмотря на свою занятость.

Мое сердце таяло, стоило только Тикаре меня обнять. В эти моменты мне казалось, что все будет хорошо. Меня беспокоил Ан, но, возможно, он сегодня просто плохо себя чувствовал, или у него была какая-то другая причина так себя вести. А значит, завтра он наверняка позвонит или напишет, и отношения с Тикарой можно будет восстановить. Ничего, сегодня случайно так получилось. Я провела рукой по телу мужчины, и он крепко обнял меня в ответ. Однако мою руку он мягко убрал.

– Ну, что, пойду я.

Он никогда не ночевал у меня. Как бы ни было поздно, он всегда уходил домой, объясняя мне, что беспокоится о больной матери, которая жила вместе с ним.

Тикара быстро привел себя в порядок и вызвал такси, а меня погладил по голове – мол, не вставай. Все шло, как заведено.

– Спокойной ночи, Кико.

Вообще-то я бы хотела пробыть с ним до утра, но не могла же я настаивать, поэтому с улыбкой просто пожелала ему спокойной ночи. То ли заметив мое состояние, то ли случайно, но Тикара, уже уходя, обернулся:

– Может, переедешь? В квартиру, где получше с безопасностью и где можно поставить большую кровать. Так, чтобы вдвоем нормально спать. Переезд я, разумеется, оплачу.

Это что, такое завуалированное предложение?! Мое лицо осветилось надеждой, а Тикара продолжил:

– Хочу поселить тебя так, чтобы ты была под рукой. Сюда ездить неудобно. Вокруг шумно, место так себе. Неохота здесь задерживаться.

Кажется, не предложение. Я была разочарована, да и то, как он это сказал, мне не очень понравилось, поэтому выразила недовольство:

– Я что, твоя зверушка?

Можно подумать, эта квартира нужна только для того, чтобы сюда приходил Тикара.

– Не зверушка, а моя дорогая женщина. – Он засмеялся. – Сейчас такси приедет, я пойду. Дверь сам запру.

Он вышел, и было слышно, как закрывается дверь и в замке поворачивается ключ.

Если выглянуть в окно, можно было увидеть, как Тикара садится в такси. Я медленно выползла из постели и украдкой стала смотреть на него в щелку между занавесками. В прошлый раз он засек, как я, полуодетая, смотрю на него из окна, и отругал меня – мол, никакой бдительности. Он не заметил, что я на него смотрю, но все-таки обернулся на окна моей квартиры, прежде чем сесть в такси и уехать.

– Ну, что, пора ложиться.

Уже собралась вернуться под одеяло, но остановилась: мне показалось, что на улице стоял Ан.

– Да ладно!

Я чуть не распахнула занавески, но вспомнила, что не одета. Потихоньку оглядев окрестности, я нигде его не увидела.

– Наверное, показалось.

Просто слишком много волновалась о нем, вот и стало мерещиться. Вздохнув, я нырнула в постель.

* * *

С тех пор Ан явно стал меня избегать. На письма не отвечал, к телефону не подходил. Напишешь – мол, пойдем выпьем с Михару, но даже на это не было ответа. Михару сказала, что, встретив его на работе, спросила, в чем дело, и он ответил резко, отговорившись занятостью. А я-то наивно надеялась, что наши отношения быстро восстановятся.

– Уверена, он осознал свою любовь, только потеряв тебя, – уверенно заявила Михару, когда мы сидели в нашей обычной забегаловке.

Мы, в конце концов, отправились туда втроем, с Михару и Такуми. Одним глотком отпив полкружки, она продолжала:

– Увидев рядом с тобой Ниину, он наверняка приревновал.

– Думаешь? – Такуми вопросительно посмотрел на нее. – А мне кажется, для Ана Кико с самого начала была единственной.

– Что? Почему?! – спросила Михару.

Такуми пояснил:

– Он как будто специально прочертил между ними линию… как бы это сказать. – Молодой человек явно подыскивал слова и потом через силу добавил: – Как будто ждал.

– Чего ждал? Не понимаю, о чем ты.

– Думаю, что Ан ждал, когда Кико признается ему.

Я как раз закидывала в рот бобы и очень удивилась, услышав такое. Этого просто не могло быть! Но Такуми уверенно продолжал:

– Давно думаю: он из тех, кто будет упрямо ждать.

Такуми предпочитает в любви нападать первым, поэтому он активно уламывал старшую по возрасту Михару. Он уже раньше об этом рассказывал, и, когда я восхитилась им, стал пыжиться:

– Понимаешь, девушка – это красивый замок. А я – как средневековый полководец, который нападает в лоб. А вот Ан – совсем не полководец. Он сам, как замок, который ждет, чтобы его взяли приступом. Ждет, когда к нему вторгнется полководец.

– Надо же! Да, так понятнее, – обрадовалась Михару, поднося кружку ко рту. – Я с Аном давно знакома, но он всегда отказывался от всяких свиданий в компании, смотрин и всякого такого. Говорил, что такого рода встречи ему не нужны. Мол, судьбу в таких местах не найдешь.

– Да, романтиков вокруг на удивление много, – кивнул Такуми и проникновенно сообщил: – Я тоже влюбился в Михару с первого взгляда, сразу почувствовал, что она – моя судьба.

Потом он обратился ко мне:

– Ты же говорила, что это Ан первым увидел тебя на улице? Думаю, он влюбился в тебя с первого взгляда и понял, что ты – его судьба.

Мы с Михару переглянулись. Он тогда шутливо сказал нам: «Я спас ее от неправильного шага», – но было ли это правдой? Неужели… Вдруг нас ошарашило.

Такуми же продолжал высказывать нам свое мнение:

– Только он сам не мог сказать об этом, вот и ждал, когда Кико сама ему признается. Думаю, я угадал.

У меня хватило сил лишь опустить глаза на стол перед собой, чтобы избежать уверенного взгляда Такуми. Перебирая стручки бобов, я задумалась. Если говорить о судьбе, то так и есть – наша встреча с Аном была судьбоносной. Без этой встречи меня бы уже не было на свете. Но чувства, которые я испытывала к Ану, не были чувствами, какие возникают между женщиной и мужчиной. Я искренне обожала Ана, который вел меня к новой жизни, но любовные отношения между нами были совершенно не к месту. Однако неужели Ан ждал, пока мое отношение к нему изменится?

Пока я размышляла над сказанным, Михару сказала:

– Кико, ты не виновата. Я ведь все время наблюдала за вами обоими, и если ты позволишь, то сказала бы, что это Ан виноват. С того момента, как он вытащил тебя из родительского дома, и до тех пор, пока ты не успокоилась, он – нехорошо так говорить, конечно, – он мог сколько угодно раз воспользоваться ситуацией. Ты тогда была слишком слаба, ты всем телом требовала тепла. Если бы он тогда сказал, что любит тебя, ты бы с радостью приняла его чувства.

Хм, я тоже так думала. Как бы я обрадовалась, если бы Ан сказал, что будет рядом в качестве моего возлюбленного! Думаю, я с радостью приняла бы его руку.

– Но Ан этого не сделал. Он хотел не сам признаться, а во что бы то ни стало заставить Кико сказать о своих чувствах – это уж слишком пассивная позиция.

Я бросила пустой стручок в тарелку, схватила запотевшую кружку с пивом и поднесла ко рту. Мне показалось, что углекислый газ уже не так сильно бил в нос.

– Значит, у нас с Аном все кончено?

Сейчас я люблю Тикару и хочу всегда быть рядом с ним. Но если выберу быть рядом с ним, Ан, наверное, больше не будет со мной видеться.

– Что ж, тут уже ничего не поделаешь, – с сожалением сказала Михару. – У тебя ведь тоже может быть парень. Если ты до сих пор делал вид, что тебя это не касается, а теперь злишься, что у девушки появился бойфренд, ты сам виноват! Но, думаю, он обязательно тебе позвонит или напишет и извинится.

Такуми, слушая свою девушку, кивал:

– Точно-точно, все будет хорошо. Ваши отношения не какая-то мелочь.

Я радовалась их позитивному настрою и думала, что, даже если мы сейчас с Аном отдалились, когда-нибудь опять сможем хохотать все вместе. Он мог сказать, что «Кинако тогда так липла к этому типу, что мне было противно», и я тоже рассмеялась бы и извинилась, что так влюбилась.

Тем вечером Ан мне позвонил. Я под действием алкоголя валялась на кровати, то задремывая, то просыпаясь, и взяла трубку, думая, что мне это снится.

– Кинако, ты как?

Я услышала его ласковый голос – он был такой нежный, что у меня слезы навернулись на глазах. Вытирая их тыльной стороной ладони, я поняла, что скучала по нему.

– Ан! Ан! Слушай, ты знаешь…

Мне столько всего хотелось ему сказать, но я никак не могла найти слов. Сдерживая рыдания, я искала слова, а Ан тихо произнес:

– Этот твой Ниина заставит тебя плакать. Ты будешь часто лить слезы. Это и есть твое счастье?

– Не понимаю, о чем ты. Тикара – хороший человек. Очень хороший.

Когда я пьяная, то повторяю одно и то же, словно дурочка. Тогда несколько раз сказала, что Тикара – хороший человек. При этом вспомнила и слова Такуми: было понятно, что Ан любит меня, поэтому и говорит такое. Но внутри никак не могла принять, что мое «люблю» по отношению к Ану и его «люблю» – разные.

– Понимаю твои чувства, когда ты говоришь, что он хороший. А что тебе в нем нравится? – ласково спросил он.

Я ненадолго задумалась, потому как не осознавала, куда Ан клонит. Я бы многое хотела ему сказать, но как назло почему-то слова не находились. Зря я так напилась.

– Так что тебе в нем нравится?

– Ну… Наверное, сила, с которой он ведет меня в широкий мир.

В новый мир меня втащил Ан, а с силой раздвинул его границы и показал мне, что он гораздо шире, гораздо прекраснее, чем я могла себе представить, – Тикара. Я заплетающимся языком пыталась объяснить это Ану, а он лишь тихонько смеялся:

– Правда?

Наконец-то услышав его смех, я вздохнула с облегчением. И все равно не понимала, почему он говорит со мной об этом.

– Слушай, Ан. Послушай, ты… Я тебе нравлюсь?

Я никак не могла сказать: «Как женщина мужчине».

Ан немного помолчал и сказал:

– Ты мне дорога. Настолько, что я постоянно желаю тебе счастья.

Его «желаю» я восприняла так, что он не собирается сам делать меня счастливой. И я решила, что именно поэтому Ан беспокоится, как будут развиваться наши с Тикарой отношения. Наверное, он так пристально изучал Тикару вначале и потом отдалился от меня потому, что испытывал к тому недоверие. Возможно, я слишком много возомнила о себе, но мне показалось, что он оценивал, можно ли доверить меня этому человеку. Где-то в глубине сознания я даже подколола Такуми: «Вот видишь, все совсем не так!» Отругаю его – я из-за него неправильно выразилась.

– Та-ак вот, ты мне тоже нравишься. Поэтому давай опять, как раньше, ходить выпивать. Вчетвером, с Михару и Такуми.

«А если получится, то и с Тикарой», – хотела я сказать, но все-таки решила пока промолчать и закрыла рот.

– Хорошо, если такой день наступит. Ну, пока, – проронил Ан и сам повесил трубку.

– Странно.

Очень хотелось перезвонить, но я поняла, что на дворе поздняя ночь, и не стала. Наверняка он еще позвонит, думала я. Так с телефоном в руке я и заснула.

Однако больше Ан не звонил, а когда звонила я, то не брал трубку. Когда я уже начала беспокоиться, не случилось ли чего, оказалось, что он ушел с курсов, ничего не сказав даже Михару.

Когда мне об этом сообщили, я обедала с подругами. В столовой, залитой солнечными лучами, было светло и шумно. Я видела Тикару, который в отдалении сидел на специальных местах для управленцев, вместе с клиентом. Тот что-то говорил, жестикулируя, а Тикара с приятной улыбкой кивал ему.

– В смысле – ушел?!

– Все говорят, что его, наверное, куда-то переманили, но, вообще-то, никто ничего не знает. Для всех это было как гром среди ясного неба. Понятно, что директор в курсе. Но вряд ли из него что-либо можно вытянуть, сейчас ведь все помешались на защите личной информации.

Я чувствовала, что Михару на том конце трубки злится. Она продолжала раздраженным тоном:

– Он и на работе меня избегал! Мне казалось, что это из-за тебя. Я ведь на твоей стороне, готова была броситься в бой, если он что-нибудь скажет. Но уйти с работы – этого ожидать я не могла!

Я растерялась. На секунду встретилась взглядом с Тикарой, который случайно глянул в мою сторону. Он улыбнулся мне всего на мгновение, чтобы никто не заметил. Обычно эта его улыбка радовала меня больше всего на свете, а сейчас я даже его видела, как в тумане.

– Один из ребят сказал, что потом заглянет к Ану домой. Вряд ли он и из квартиры съехал.

Мне почему-то показалось, что Ана там уже не будет. Но куда же он подевался? Уехал к родителям? Я почти ничего про него не знала – он никогда не рассказывал про свою семью и не вспоминал о прошлом. Я-то думала, он избегал таких разговоров, чтобы не напоминать, как мне не повезло с семьей, но почему я сама ничего у него не выспросила? Теперь и искать его не пойдешь.

– Если я что-нибудь узнаю, позвоню. А если вдруг он с тобой свяжется, сообщи мне. Мы здесь все волнуемся.

Закончив разговор с Михару, я сразу же набрала номер Ана, но услышала лишь сообщение, что телефон абонента выключен.

– Кико, что случилось?

Мне в лицо заглянула подруга, увидев, что я сама не своя. Рядом сидели и те скорые на драку ребята, все смотрели на меня с беспокойством.

– Плохо себя чувствуешь? Может, уйдешь пораньше сегодня?

– Смотри не перетрудись.

Меня окружали люди, которые заботились обо мне, а в голове роились вопросы: как я к ним попала? Как я сюда добралась, выйдя из своего туалета? Кто меня привел?

Я чуть не расплакалась и все-таки сдержалась. Ан, ну почему ты пытаешься покинуть меня, ничего не сказав?

На следующий вечер мне позвонила Михару и сообщила, что Ан съехал с квартиры. В глубине души этого я и ожидала, но подруга через силу сказала:

– Ребята, которые ездили к нему, расспросили хозяина. Смогли узнать у него только время, когда он сообщил, что выезжает. Понимаешь… оказалось, что это было после того ужина с Нииной.

– Значит, это из-за меня.

Точно. Эти резкие изменения – из-за меня. Я сидела в растерянности, а Михару заговорила резче:

– Это уже слишком. Если ты ему так дорога, что занимаешь все его мысли, надо было так и говорить. Фу, бесит! Кико, не смей чувствовать себя виноватой! А то и ты будешь меня бесить. Не обращай внимания.

Повторив это несколько раз, она повесила трубку. Я вывела на экран адресную книгу, самым первым в списке был Ан. Пока я смотрела на эту запись, из-за спины протянулась рука и выхватила у меня телефон. Это был Тикара, который пришел ко мне в гости. Он ловко стер имя моего друга, раздался механический звук завершения операции, и мужчина сказал:

– Все, забудь.

– Но…

– Ты рассказала мне все о своем прошлом. Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь себя ему обязанной и что он важен для тебя. Но, если бы ты не встретила его, я бы встретил тебя. И тогда именно я бы тебя спас. Вот и все.

Договорив, Тикара обнял меня. Сильные руки заключили меня в объятья, обещая защиту от кого угодно и от чего угодно.

– Просто наши встречи произошли в неправильном порядке. Я верю, что, где бы я ни был, нашел бы тебя и смог бы сделать больше, чем он. Так что не считай встречу с ним каким-то чудом.

Его такие убедительные слова успокоили меня: я закрыла глаза и представила могучего Тикару, направляющегося к моему дому и освобождающего меня от матери. Была бы я более счастлива, если бы у меня было такое прошлое? Считала бы Тикару своей духовной парой еще сильнее, чем сейчас? Но в прошлое нельзя вернуться. Спас меня Ан, и этого не изменить.

* * *

Слух о помолвке Тикары передал мне тот парень, что швырнул в него железный стул, – Симидзу.

– Говорят, что он женится на дочери знакомого своего отца-президента и что они уже лет пять как живут вместе. Помнишь, как он тебя звал на свидание? Это он просто гульнуть хотел.

После того как мы вступили в близкие отношения, Тикара поинтересовался:

– А ты про нас на работе рассказывала?

Подругам я тогда рассказала, как и было на самом деле: что он несколько раз приглашал меня поужинать вместе, но дальше этого дело не пошло. Тогда он попросил:

– Больше не рассказывай. Про ужины еще ладно, но на официальные отношения мои папаша и дед очень строго смотрят. Разумеется, когда-нибудь я им об этом объявлю, но пока, мне кажется, рано. Да и неохота, чтобы в компании про меня болтали.

Мне это показалось естественным. Даже из-за простого приглашения на ужин компания гудела, а кое-кто и критиковал меня:

– Хитрая какая, воспользовалась его чувством вины из-за той травмы!

Если бы они узнали, что мы встречаемся, шума было бы еще больше. Мне тоже не хотелось, чтобы о нас шептались по углам – о том, что было и чего не было, – так что я согласилась. А подругам сказала, что я ему надоела. Девчонки скривились – фу-у, какой! – и больше не приставали.

Вот, значит, как. Тикара просто изменял невесте со мной.

Тогда я сидела, потеряв дар речи от изумления, а Симидзу с довольным видом сказал:

– Конечно, кровь – не водица.

Я вопросительно посмотрела на него.

– У президента ведь тоже есть любовница, – ухмыльнулся мужчина. – Ну, хозяйка того ресторана, которым пользуется все наше начальство. Все знают, что она его любовница.

Видимо, он имел в виду ресторан, куда меня водил Тикара. Женщине, которая вышла нас встречать, Тикара представил меня как «свою милую», а красивая дама слушала его с улыбкой. То есть это был знак, что он привел ту, с которой изменяет невесте, в ресторан, который принадлежал любовнице его отца? Как же смешно я, наверное, выглядела, когда почтительно кланялась ей, ничего не зная.

– У председателя, говорят, тоже была. Странные у этой семейки взгляды на мораль. Хорошо, что у тебя с ним были не слишком глубокие отношения, – весело сказал Симидзу, а потом пригласил меня поужинать с ним. Мол, так толком и не извинился за происшествие со стулом.

Кажется, я вежливо отказалась, не помню. Голова была совершенно пустой, я даже не помнила толком, как закончила работу и вернулась домой. Придя в себя, обнаружила, что сижу на полу в комнате незнамо сколько, даже не включив свет. Но вдруг дверь открылась, и вошел Тикара. Ключи от этой квартиры были только у него и Михару, сообщить подруге о случившемся у меня не было сил, поэтому еще до того, как он вошел, я знала, что, кроме него, там никого быть не может.

– Что, слухи разнеслись? – спросил мужчина, глядя на меня сверху вниз.

Сил хватило только на кивок.

– Не хотел, чтобы ты так об этом узнала, – с жалостью сказал он. – Я собирался все тебе рассказать, по обстоятельствам. А тут эти слухи вдруг откуда-то поползли.

– То есть это все правда? – уточнила я ровным голосом.

Значит, это не ошибка, не вранье. Тикара сел передо мной и взял мою руку в свою, а потом посмотрел прямо на меня. Увидев в его глазах искренность – звучит глупо, конечно, – какую-то честность, я поняла, что это будет разговор о расставании. Значит, из-за этого он собирается со мной порвать.

– Я хочу продолжать наши отношения, как есть, – четко произнес Тикара.

А я-то ждала, что он начнет прощаться!

– Ты действительно важна для меня, никому не хочу тебя отдавать, но я должен жениться на другой женщине. Женитьбы на Мамико мне не избежать.

– Что? Что ты такое говоришь?!

Он женится, но продолжит наши с ним отношения? Я понимала смысл слов, но чувства за ними не поспевали. Я так и сидела без движения, и Тикара обнял меня.

– Я сделаю тебя счастливой. Хочу, чтобы ты жила в доме получше, жила в нем – и ждала меня. А я всегда буду приходить туда, где ты меня ждешь. Я хочу любить тебя так же, как до сих пор, – нет, еще больше, чем раньше!

В его объятьях вспомнились слова Симидзу.

«Кровь – не водица…»

Неужели действительно есть такая вещь как «кровь»? А во мне течет кровь «содержанки»? Бабушка зарабатывала себе на жизнь так, как велела ей эта кровь, мать хоть и ненавидела, однако все равно один раз поддалась зову этой крови. Значит, и я буду жить по ее велению?

А может, и так. Мне было грустно, меня мучила мысль о том, что я должна отказать ему, но душа моя радовалась и плакала – счастливая, что он не бросил меня.

– Дай подумать. – Я каким-то образом смогла это выговорить, подумав о матери. «Нельзя поддаваться чувствам. Если бы моя воля была сильна, этого бы не случилось». Я вспомнила, как мать рыдала, повернувшись ко мне спиной.

– Я понимаю, тебе нужно время, подумай как следует. Но если ты решишь остаться со мной, я всю жизнь буду тебя оберегать. Я хочу подарить тебе счастье – моей единственной женщине.

Но разве это возможно? Неужели он действительно сможет дать счастье нам обеим – женщине, с которой он обручен, и мне? Его невеста, узнав об этом, наверняка будет плакать и горевать, да и я рано или поздно захочу, чтобы он принадлежал только мне.

Однако, когда Тикара через несколько дней снова пришел, я дала свой ответ:

– Позволь мне всегда быть с тобой рядом. Я не могу без тебя!

При этих словах я заплакала – наверное, потому, что жалела себя, ведь мне тоже придется жить содержанкой. Мать не любила меня именно потому, что я родилась у содержанки. И при этом я сама собираюсь жить в качестве любовницы – что за дурочка! Но мне ни за что не хотелось терять своего мужчину.

Я дрожала от рыданий, Тикара обнял меня и сказал:

– Спасибо! Возможно, тебе будет тяжело, но мое сердце всегда будет с тобой. Оно будет думать только о тебе.

Наверняка это было вранье, наверняка он то же самое говорил невесте. Какая-то часть меня думала так, и я с ума сходила от ревности, но делала вид, что не замечаю этого. По сравнению со страхом потери лучше терпеть боль, которую можно спрятать в себе. Тикара бережно обнимал меня и несколько раз прошептал:

– Я сделаю тебя счастливой. Вместо обручального кольца куплю тебе простое, самое простое, которое ты всегда сможешь носить. Можешь выбрать, какое тебе понравится.

В его объятьях я говорила, что рада, а сама думала – какой же он неверный гад, что заводит любовницу еще до женитьбы. Но Тикара был полон уверенности в том, что уж он-то сможет принести счастье двум женщинам. Симидзу был прав, с моралью у него было плохо. Конечно, этот человек мог с улыбкой беседовать с любовницей отца. А я, глупышка, называла это силой. И верила, что Тикара так или иначе будет продолжать меня любить.

По совету Тикары я переехала в квартиру неподалеку от дома, где он жил с невестой. Как он и говорил раньше, это жилище было просторнее, и с безопасностью было гораздо лучше. Когда привезли его подарок – огромную кровать, где мы с ним вдвоем могли свободно улечься так, что еще оставалось место, – у меня даже голова закружилась: неужели это мне?! Я понимала, что собираюсь сделать нечто, не соответствующее общепринятой морали, и чувство вины то затапливало меня, то отступало, будто волны у берега. Еще можно передумать, говорила я себе, но остановиться не могла. Об избранном мной пути нельзя было рассказывать никому, даже Михару.

Тикара просил меня уйти с работы. Будешь принимать гостей в ресторане, говорил он, но тут уж я испугалась. Значит, отец и сын хотят содержать своих женщин в одном месте? Тогда я решила отказаться от предложения, сообщив, что сама найду себе работу, а он ответил, что поищет вместо меня. Мол, не хочу, чтобы там вокруг тебя крутились странные типы, сам проверю, что за место.

В тот миг, как я стала «официальной» любовницей Тикары, он начал еще больше меня ограничивать, точнее, не столько ограничивать, сколько утверждать свое право собственности. Когда-то я в шутку назвала себя его «зверушкой», но теперь мне казалось, что Тикара именно так ко мне и относится. Или это и значит – попасть в категорию «любовниц»? О таких отношениях никому нельзя рассказать, их нигде нельзя подтвердить, им нельзя придать форму – поэтому они и связывают. Я представила себя, скованную по рукам и ногам невидимой цепью. Мне показалось, что у меня все меньше и меньше возможностей для отступления.

* * *

– Кико, ты какая-то странная в последнее время. Что случилось?

Наши регулярные попойки, как ни смешно, без Ана участились.

Устроившись втроем в нашей обычной забегаловке и сделав свой обычный заказ, мы чокнулись стаканами, но Михару тут же бросилась в бой, заявив, что я ее беспокою.

– У вас с Нииной все хорошо? Мне кажется, что ты с каждой нашей встречей все мрачнее и мрачнее.

Подруга и ее парень смотрели на меня с беспокойством, и под их взглядами я делано улыбнулась:

– Ничего такого не происходит!

Не могла же я сказать, что Тикара в последнее время занят подготовкой к свадьбе с другой женщиной, поэтому мы с ним не видимся.

Я могла жить, заткнув уши, но на работе до меня все равно доходили разговоры про Тикару. Говорили, что свадебное платье заказали еще три года назад, что его отец – президент компании – очень любит невесту и относится к ней как к родной дочери. Или что невеста – очень красивая и хозяйственная женщина и очень ждет свадьбы…

Каждый раз, слушая эти разговоры о чужом счастье, я хотела все закончить. Я говорила себе, что надо расстаться с Тикарой, но, когда он заваливался ко мне среди ночи и прижимался к моим губам, рассказывая, как хотел увидеться, слова застревали в горле и не шли с языка. Каждый вечер, сидя у открытого окна в квартире, которая нужна была лишь для встреч с ним, я ждала, когда он придет повидать меня, подчиняясь своим капризам. Мне было ужасно грустно, и я поняла, что стала все чаще и чаще слушать голос пятидесятидвухгерцевого кита. Но мой голос – голос негодяйки, преступницы – теперь вряд ли кто-нибудь услышит. Да уж, лучше пусть он ни до кого не дойдет…

– Кстати, про Ана! – вдруг воскликнула Михару, будто что-то вспомнила, и я вздрогнула. – Кажется, его нашел один из наших лекторов.

– Правда? – удивленно спросила я.

Подруга ответила:

– Ну, он его только мельком видел, но ему не показалось, будто Ан как-то изможденно выглядит или ведет странный образ жизни…

При мыслях о давнем друге у меня болело сердце, поэтому я вздохнула с облегчением.

Михару снова ласково сказала:

– Вот бы он позвонил…

Я кивнула. Впрочем, пусть лучше не звонит. Не хотелось бы, чтобы он расспрашивал, как я теперь живу.

Когда я попрощалась с друзьями и вернулась домой, там был Тикара.

– Эй, ты откуда взялся? Я же говорила, что сегодня встречаюсь с Михару и Такуми.

Предупредил бы, что придешь, вернулась бы пораньше, – хотела я сказать, но замолчала. У Тикары было очень суровое лицо. Такое же, как в тот вечер, когда я узнала, что он помолвлен.

– Что случилось?

– Отцу пришло письмо о нашей с тобой связи.

Я разом протрезвела. Мне показалось, что температура тела падает с отчетливым звуком.

– Там все было написано: и сколько длятся наши отношения, и про эту квартиру…

– Да? Но я… Это не я, я этого не делала! – попыталась я объясниться.

Может быть, он подозревает меня?

Но Тикара сообщил:

– Я знаю. Тебя никто не подозревает, с чего бы? К тому же отправитель любезно подписался. Анго Окада.

У меня потемнело в глазах. Ноги подкосились, я села, где стояла, кровь отлила от лица. Глядя на меня, мужчина продолжил:

– Он мне сразу не понравился. На всякий случай: ты с ним не общаешься?

Я медленно помотала головой.

– Насколько мне известно, Михару и Такуми тоже. И про эту квартиру тоже никому не говорила.

– Значит, он самостоятельно вынюхивал все про нас. – Тикара громко прищелкнул языком. – По счастью, письмо пришло на имя отца, так что, кроме него, известие никто не читал. Он только отругал меня, чтобы я действовал аккуратнее, и на этом все закончилось, но нельзя, чтобы информация дошла до Мамико и ее семьи.

«О чем только Ан думает?» – пронеслось в моей голове.

– Ты веди себя осторожно – возможно, он попытается с тобой связаться. Хорошо бы тебе пожить у Михару или спрятаться в какой-нибудь гостинице. Нет, пожалуй, безопаснее всего будет не выходить из квартиры. Консьержку я предупрежу.

Голос Тикары доносился издалека. Ан знает и про эту квартиру. Возможно, он находится совсем близко – просто я не замечала. Почему он не сказал мне ничего?

– Наверное, это ненависть ко мне, – злобно прошипел Тикара, и я подняла голову. – Он злится, что ты выбрала меня, а не его, и не может простить, что мы продолжаем нашу связь.

– То есть он сердится на меня? – уточнила я, а сама уже поняла, что так оно, наверное, и есть. Возможно, он разочаровался во мне и потому зол. И это вполне естественно. Я знаю, что глупая и к тому же часто веду себя по-дурацки.

– Думаю, он ревнует тебя ко мне. Но ты пока лучше никуда не выходи из квартиры. Нужное заказывай через интернет, на работу тоже можешь пока не ходить.

Слушая Тикару, я могла только кивать. При одной мысли о том, что Ан сердится, я не находила себе места.

– Я быстро с этим разберусь. А ты не забывай запираться.

С этими словами любимый коснулся губами моего лба и поспешно удалился. Заперев за ним дверь, я погладила лоб, все еще хранивший тепло его поцелуя, и уселась в прихожей. Плиточный пол был холодным, но я даже не вздрогнула, соприкоснувшись с ним.

Глава шестая

Куда деваются голоса, которые никто не слышит

«Пчих!» – раздался тоненький звук, и мы с Михару вздрогнули, потому что так и сидели, глядя друг на друга. Кажется, это чихнул Пятьдесят Два. Увидев наши испуганные лица, он виновато склонил голову.

– Наверное, слишком сильно кондиционер включили. Давай сделаю потеплее, – сказала я с улыбкой.

Михару сидела с суровым лицом, пришлось глазами подать ей знак, что нужно заканчивать разговор. Она кивнула, соглашаясь, что об этом не стоит говорить при ребенке.

– Слушай, Пятьдесят Два. Завтра едем назад, в Оиту, да? А сегодня вечером, раз уж мы в Китакюсю, погуляем по городу, когда станет прохладнее? Вокруг гостиницы полно ресторанчиков – хочется же попробовать знаменитые местные блюда, а? Пойдем с нами!

Пятьдесят Два кивнул.

Мы подождали, пока сядет солнце, и втроем вышли из гостиницы. На улице, еще хранившей дневной жар, было душно, и даже ветер в переулочках между домами был горячим.

– Я кое-куда хочу сходить. Пойдешь со мной? – спросила я, и Пятьдесят Два кивнул.

Михару тоже согласилась:

– Я с вами.

Довольная, что они меня поддержали, я решительно зашагала вперед.

Первым заметил, куда мы идем, конечно, Пятьдесят Два как местный житель. Увидев, что он напрягся, я предложила:

– Хочу покататься. Вместе.

Я указывала пальцем на красное колесо обозрения, видневшееся впереди.

Торговый центр «Тя-тя-таун», раскрашенный в модные цвета, оказался более оживленным местом, чем ожидалось: там имелись кинотеатр, игровой центр и много молодежи. Мы с Пятьдесят Два направились к месту посадки на колесо.

На нем никто не катался. Колесо выглядело, как огромная инсталляция, однако внизу стоял служащий, который улыбнулся нам, когда мы подошли ближе:

– Хотите прокатиться?

Я купила три билета, и мы сели в кабинку. Пятьдесят Два молча шел за нами.

– Ух ты! Я больше десяти лет не каталась на колесе, – радостно воскликнула Михару и вынула смартфон. – Давайте сфотографируемся на самом верху!

Пятьдесят Два молча рассматривал раскрывающийся под нами пейзаж. В лучах заходящего солнца районы города по мере удаления от центра выглядели все более унылыми.

– Ты ведь с бабушкой и тетей на нем катался, да? – спросила ребенка, и Пятьдесят Два кивнул. – Весело было?

Он снова кивнул. В уголках его глаз блестели слезы, но я сделала вид, что не заметила.

– Ой, смотрите, смотрите, мы почти на самом верху! Давайте фотографироваться! – вдруг завопила Михару, сидевшая напротив нас.

Она встала и, направив на нас камеру, сделала шаг вперед. Из-за того, что она оказалась на нашей стороне, кабинка сильно качнулась, но подруга все равно села между нами и подняла смартфон.

– Так! Ну-ка быстро скорчили рожи!

– Эй, Михару! Кабинку трясет, прекрати. И вообще, какие еще рожи?!

– Вот такие! Твою любимую, с высунутым набок языком! И ты, Пятьдесят Два, улыбнись пошире! Покажи зубы!

Гондола сильно раскачивалась, Михару щелкала кнопкой спуска, а мы с Пятьдесят Два, поддавшись ее энергии, изо всех сил корчили рожи.

Сделав несколько снимков, она улыбнулась:

– Ну, хватит, пожалуй.

Когда она выключила камеру, оказалось, что мы уже приближаемся к земле.

– Поверить не могу! И это – солидная женщина тридцати лет?!

– Фу, что ты говоришь! Мне всего двадцать шесть! И вообще, менять темп жизни полезно!

Михару с довольным видом что-то делала со смартфоном, а потом показала его ребенку, который выглядел еще более усталым, чем я:

– Пожалуй, это лучший снимок.

Я тоже глянула на экран. Там несколько вынужденно улыбался изо всех сил, раскрыв рот, Пятьдесят Два.

– Кико, твоя рожица так себе, но пойдет, – со смехом пробормотала Михару, и я изобразила удар кулаком:

– Получишь у меня!

Пятьдесят Два изумленно рассматривал смартфон. Глядя на его профиль, я не могла не приободрить его:

– Скоро сможешь смеяться лучше. Потом. С друзьями, например. Ты наверняка будешь смеяться с кем-то вместе.

Мальчишка взглянул на меня, а я состроила рожу, вывалив язык набок. Он чуть-чуть улыбнулся, но потом помотал головой – мол, хватит.

– Точно тебе говорю, сможешь! – не переставала я настаивать, и ребенок кивнул.

Однако лицо у него оставалось очень печальным и разочарованным. Мои слова совсем ему не помогали. Как же заставить его улыбаться?

– Что ж, Пятьдесят Два, есть хочешь? Поедим – и станет веселее.

Видимо, заметив выражение лица мальчика, Михару стукнула нас с ним по спинам.

– Я тут посмотрела сайты для гурманов – поужинаем в шикарном месте! Теперь за мной, буду показывать дорогу.

Она хитро расплывалась от уха до уха, но смотрела ласково. Хорошо, что она с нами.

– Ну, давай. И чтоб пиво было вкусное! – я старательно улыбалась, и Михару отвечала мне тем же.

После колеса обозрения мы поели жареных пельменей гёдза – знаменитое местное блюдо, – а потом пошли в заведение, где подавали куриные шашлычки. Затем мы отправились в придирчиво отобранную нашим рулевым лапшичную и съели рамэн со свиной отбивной и супом одэн[19]. И зажаренная до хруста куриная кожица, и пропитавшаяся бульоном редька оказались очень вкусными. Все блюда прекрасно сочетались с пивом, и мы с Михару пили наперегонки. Через стекло кружки я смотрела на подругу и радовалась этой привычной, но так давно не виданной картине. Пятьдесят Два уставился на нас с изумлением.

– Прости-прости. Заскучал? – спросила она, на что ребенок отрицательно покачал головой. А потом написал в блокноте, который купил в круглосуточном магазинчике: «Но удивляюсь». И добавил: «Первый раз такое вижу».

– Ясно. – Михару погладила мальчика по голове и поднесла кружку ко рту.

– Слушай, – обратилась я к ней, – все хочу спросить: а ты Такуми сказала, что едешь ко мне?

Она легко ответила:

– Конечно, сказала. Само собой! Он просил тебе передать: «Паршивка!»

От этого слова кольнуло в груди, и я кивнула.

– Впрочем, если ты в порядке, велел передать и продолжение: «От друзей так просто не избавиться. Я все еще твой друг».

Михару нежно улыбнулась.

– Он вместе со мной ездил к твоим родителям. Когда он набросился на эту дуру – мол, лучше Кико никого нет! – я прямо заново в него влюбилась.

– Спасибо, – еле сдерживала я слезы.

– Ты слишком много на себя одну взвалила. И я, и Такуми – а может, и твои подружки с завода – вполне могли поддержать тебя, если бы ты нам доверилась. Даже если бы мы отругали тебя за то, что ты сделала, то не стали тебя бы ненавидеть, не бросили бы тебя. Жаль, что ты не настолько нам доверяла…

Михару не ругалась, не кричала, но, слушая ее тихие слова, я всем сердцем чувствовала, как виновата перед ней. К сожалению, тогда я ни о ком не могла думать.

Размышляя о том, что она мне сказала, я смотрела на стол, а Михару вдруг заговорила другим тоном:

– Сейчас ты думаешь только о мальчике, шагаешь по жизни вперед, не оглядываясь. И я очень рада! Хотела бы, чтобы это увидел и Такуми. Слышишь, Пятьдесят Два? Съешь этот одэн, очень вкусно.

Михару ласково улыбнулась и поднесла ко рту мальчика говяжьи хрящики на шпажке. Он взял деревянную палочку, будто говоря, что может есть самостоятельно, а она смотрела на него.

Наверное, я пытаюсь измениться через встречу с ним.

После этого, объевшись так, что желудки у нас чуть не лопались, мы вернулись в гостиницу. Пятьдесят Два рухнул на кровать и, поглаживая себя по животу, закрыл глаза.

– Эй, а зубы почистить? – одернула его Михару, и мальчик поковылял в ванную.

Она хорошо накормила ребенка, так что ему, наверное, просто тяжело двигаться. Он почистил зубы, покачал головой на мой вопрос «А ванну принять?» и забрался в постель. Через какое-то время послышалось его сонное дыхание.

– А расскажи, что было дальше? – тихо попросила моя подруга. Было сложно не согласиться.

Я даже еще не приступила к признанию своей вины. Откуда бы начать?

– Я нравилась Ану. Наверное, он меня любил, – медленно начала я свой рассказ, и Михару всем своим видом выразила внимание.

– Это только мои предположения, но думаю, что, когда Тикара на первой встрече не понравился Ану, тот стал раскапывать информацию о нем. И узнал, что у Тикары есть невеста.

Мне кажется, слух про помолвку сына президента компании распространил Ан. Надо было нам с Тикарой тогда расстаться, но мы не только не прекратили, а еще и углубили наши отношения. Тогда Ан написал письмо отцу моего возлюбленного, чтобы тот поговорил с сыном, но и там не было ожидаемой реакции.

– После этого Ан отправил такое же письмо в компанию, а потом – семье невесты Тикары. Отец, который сначала только бранился, видимо, не выдержал и, говорят, наорал на сына прямо на работе – мол, брось хотя бы на время свою бабу!

Однако Тикара отказался. Объявив отцу и другим, что расстался со мной, на самом деле он этого не сделал.

– Слушай, я никак не могу понять. Если Ан был так к тебе привязан, почему он ничего не сказал тебе о своих чувствах? – Михару помотала головой, чтобы показать, что никак не может уяснить это, и заявила: – Дурак он, Ан.

Глядя на ее раздраженное лицо, я продолжала:

– Тикара страшно бесился, даже просто глядя на него, я почти дрожала. Он обратился в детективное агентство, чтобы выяснили прошлое Ана, и тогда стало ясно, почему тот зашел издалека.

Когда Тикара влетел ко мне с результатами расследования, он был сам не свой от возбуждения: «Эй, Кико! Я узнал, почему он к тебе даже не прикоснулся!»

– Ан оказался… трансгендером.

Михару тихонько пискнула, словно колокольчик упал.

– В посемейных записях он фигурирует как женщина, но он проходил курс гормональных инъекций и планировал подвергнуться операции по смене пола. Директор ваших курсов, похоже, был в курсе всего и нанял его под именем Анго Окада.

* * *

На самом деле Ана звали Андзу Окада. Он закончил университет у себя на родине, в Нагасаки, и тут же уехал в Токио. Воспользовавшись переездом в новое место, он начал свою жизнь в качестве Анго Окады. Возлюбленных у него все это время не было, Ан неприметно жил под новым именем.

Тикара, глядя в рапорт, фыркнул.

– То есть он выплеснул на меня недовольство своим уродством?! Мерзость какая.

Я рассеянно слушала факты из жизни Ана, которые он скрывал. И куда я смотрела?

У Ана была только мать, которая жила в тихом городке на берегу моря. Тикара ей позвонил. «Ваша дочь… или, лучше сказать, сын… Как?! Вы не знали? Он… то есть она… живет в Токио как мужчина. Не можете поверить? Но это точно! Как мужчина. И, видите ли, ваша дочь преследует мою девушку. Мне тоже не нравится, когда кто-то сует нос в личную жизнь. Моя девушка живет в страхе, вечно плачет, боится выйти на улицу. Нельзя ли попросить вас, как мать, поговорить с дочерью?»

Я умоляла его ничего не говорить матери Ана, но Тикара отмахнулся от меня: «Меня-то он не пожалел! Кто к нам с мечом придет, должен соображать, что может и сам от него погибнуть!»

– Мать Ана была страшно шокирована звонком. Она постоянно извинялась, и даже издалека я ощущала, как она потрясена.

Слушая горестный голос на том конце трубки и властный, угрожающий голос Тикары рядом, я ощущала, что впадаю в отчаяние. Ну почему до этого дошло?!

Позже я попросила у Тикары разрешения встретиться с Аном: я ведь с другом толком не поговорила! Побеседовав с ним, найду решение, в этом я была уверена на все сто процентов, но Тикара ни за что на это не соглашался. Ану, мол, и без того уже некуда деваться. Теперь, когда мы связались с матерью, неизвестно, что он сделает. Тикара убеждал меня, что мой друг чудовище, извращенец, который, прикрываясь своими комплексами, как щитом, нападает на нас…

– Тикара тоже тогда не мог оставаться хладнокровным. Ан ведь прислал письмо и его невесте, поэтому та сразу же уехала к родителям. Все их окружение тоже обо всем узнало, а отец Тикары, разозлившись, что тот отказывается расстаться со мной, отправил сына работать на производство. Тикара и дома, и на работе чувствовал себя как на иголках.

Даже в такой ситуации Тикара не отказался от меня – видимо, потому что все-таки испытывал ко мне любовь, но, скорее, потому, что его ненависть к Ану была уже слишком велика. «Если я брошу тебя, выйдет так, как хочет эта недоженщина. Я тебя ни за что не оставлю, а ему придется почувствовать в сто раз большие муки, чем чувствовал я», так говорил Тикара с налитыми кровью глазами – до этого я никогда не видела его таким.

Не знаю, что он сделал… Вспоминая то, что случилось потом, могу предположить, что нечто ужасное.

Я тогда сидела под домашним арестом, и Тикара не говорил мне, что делает, что происходит с Аном и и что вообще происходит. Поэтому я вынуждена была целыми днями сидеть в квартире, ожидая, пока он придет. С работы он меня заставил уйти и даже не позволял выходить на улицу без его разрешения.

Как-то раз Михару и Такуми пригласили меня выпить с ними, и, когда я попросила разрешения выйти, чтобы развеяться, Тикара ударил меня по лицу. «О чем ты думаешь в такое время?! Ты хоть понимаешь, каково мне приходится?!» Получив со всего размаху пощечину его огромной ладонью, я грохнулась на пол и ушиблась головой. Перед глазами все закачалось, я перестала понимать, что происходит. Тикара схватил меня за ворот и грубо поставил на ноги, бросив: «Веди себя тихо! Ты хоть знаешь, сколько я на тебя потратил?! Знай место, твое дело – сидеть и ждать меня тут».

У меня распухала щека. Тикара бросил в мою сторону злобный взгляд и ушел. После того как в замке повернулся ключ, я, пошатываясь, встала и направилась на кухню. Намочив полотенце, приложила его к месту удара – в прохладную ткань впитывались слезы.

Я должна была расстаться с Тикарой. Нежный и ласковый Тикара изменился. Это я заставила его стать таким. Это я пыталась заполучить любовь, которая никого не радовала. Даже если бы Ан ничего не сделал, наверняка появился бы другой Ан и стал меня укорять за мое преступление.

Если бы я не встретила Тикару или хотя бы рассталась с ним раньше, этого бы не случилось.

«Этот твой Ниина заставит тебя плакать», – вдруг вспомнились слова Ана. Точно. Это был наш с ним последний разговор. Наверное, тогда он уже знал про невесту Тикары. Поэтому и предупредил меня. А я что тогда ответила? Да, точно. Я тогда была пьяна и, как дурочка, талдычила: «Он хороший. Он замечательный человек». Если бы я тогда была трезвой и поговорила бы с Аном еще немного, наверное, всего этого бы не случилось. Так, а потом? О чем мы говорили потом?

«Слушай, Ан. Послушай, ты… Я тебе нравлюсь?»

«Ты мне дорога. Настолько, что я постоянно желаю тебе счастья».

Разговор, о котором я совершенно забыла, вдруг отчетливо всплыл у меня в голове, и я ахнула. И неожиданно все поняла. Точно! Он так сказал, а значит, все его действия – это своеобразное пожелание мне счастья. Он не винил меня, наоборот, делал все, что мог, не заботясь о том, как это выглядело, только чтобы я была счастлива.

Я опустилась на пол перед раковиной – дрожь в ногах никак не унималась. Кажется, я допустила что-то ужасное.

– Тикара в своей сумке всегда носил распечатку с информацией на Ана. Я улучила минутку и заглянула туда. Как и ожидала, там был адрес…

Мне удалось украдкой сфотографировать данные на телефон и вернуть документы на место, сделав вид, будто я ни при чем. Ан жил далековато, но добраться было можно. И хотя я находилась под домашним арестом, пока Тикара был на работе, могла выходить, поэтому решила тайно съездить к давнему другу. Мне было плевать, даже если бы Тикара узнал о том, что я выходила на улицу, и избил бы меня, я должна была как можно скорее встретиться с Аном.

– Я хотела встретиться с ним и попросить за все прощения. Сказать, что собираюсь расстаться с Тикарой… Даже если бы Ан накричал на меня, что уже поздно, я знала, что обязана сделать хотя бы это.

Ан жил в старом многоквартирном доме. Набравшись смелости, я нажала на кнопку звонка, однако никто не вышел. Тогда, прислушавшись, я уловила, как где-то в глубине квартиры текла вода, и подумала, что он принимает ванну. Ну, ладно, решила я и стала ждать у двери, но вода все текла и текла. Когда я сообразила, что это странно, появилась женщина с сединой в волосах. Это оказалась мать Ана. Она спросила: «А вы кто?» – и, когда я представилась подругой, она вздохнула с облегчением.

– Мать Ана остановилась в гостинице неподалеку, сказала мне, что собирается вернуться с дочерью в Нагасаки, – продолжала свой рассказ я. – Дочь, мол, живет в большом городе одна, наверняка устала. Так вот, мама Ана и хотела, чтобы та подлечилась, глядя на море.

У матери Ана был свой ключ, и она открыла. Шум воды стал громче. Женщина крикнула: «Андзу!», но никто не ответил.

– Наверное, в ванной. Хотя сейчас-то зачем? Подождите, пожалуйста.

Со вздохом она направилась к ванной, а я бездумно оглядывала маленькое помещение. Видимо, из-за переезда вещей никаких не было, только в беспорядке стояло на полу несколько упакованных картонных коробок. Мебели было маловато.

Меня встревожили два белых конверта, что лежали на старом столе офисного типа. Только я сделала к ним шаг, как раздался крик.

Кричала мать Ана, я бросилась к ней… Ан лежал в ванной мертвый.

Теплая вода продолжала литься из душа, видимо, поэтому в комнатке стоял густой туман.

В красной от крови ванной лежал Ан. Я застыла, а передо мной, почти потеряв рассудок, женщина пыталась вытащить тело из воды. Руки, из которых все еще текла кровь, безвольно обвисли.

«Андзу, почему?! Неужели тебе было так плохо?! Мама же сказала, что вылечит тебя! Ты зачем это сделала?»

Она выла, и кровь заливала ее.

Потом приехали полиция и скорая, стало шумно. Мать Ана кричала, закутывая тело полотенцем: «Это же девушка, не смотрите! Неужели нельзя позвать женщину?!» Полицейский несколько раз просил ничего не трогать, но она обнимала своего ребенка и отказывалась уходить…

* * *

Михару глубоко вздохнула, неловко встала и заглянула в холодильник. Со вчерашнего дня оставалась только одна банка пива, и она разлила ее по двум стаканам, которые были в комнате. Вручив один мне, она молча села рядом. Приятно было чувствовать рядом ее тепло.

– Мать Ана была самой обычной доброй женщиной, просто не могла принять, что в душе ее дочь была мужчиной… Вернее, она, судя по всему, считала это психическим заболеванием. Она несколько раз повторила, что, если спокойно пожить в деревне и попить лекарства, все можно было бы вылечить…

Тогда я сказала, что хочу попрощаться с дорогим мне другом, поэтому оставалась рядом с его мамой и помогала, чем могла. Тело Ана увезли на вскрытие и два дня не отдавали, за это время я успела договориться с похоронной конторой. Его мать выглядела, как пустая скорлупка, но все равно сквозь слезы повторяла, что никто не должен знать о произошедшем, поэтому я договорилась, чтобы провели небольшие семейные похороны.

– Когда тело Ана вернули после вскрытия, мы с его матерью все подготовили к прощанию. Она так старательно наносила ему на лицо макияж…

От этих воспоминаний у меня разрывалось сердце. Мать сбрила оставшуюся на лице Ана бороду и старательно замазала тональным кремом следы бритья. Нарисовала брови, напудрила щеки, накрасила губы помадой. Потом попросила представителя похоронной конторы спрятать коротко остриженную голову и украсить гроб белыми лилиями. Глядя на Ана, лежавшего, словно невеста под белой вуалью, его мать разрыдалась.

«Ну почему я вижу тебя такой только после смерти? Почему? Почему?..»

– Глядя на нее, я остро поняла, почему Ан не мог ей признаться. Думаю, ему было очень тяжело.

Проводя по обычаю ночь рядом с покойной, мать Ана, устав от рыданий, там и уснула. Ее осунувшееся за эти несколько дней усталое спящее лицо выглядело так трогательно. Я укрыла женщину тонким одеялом и перевела взгляд на гроб. Там лежала хорошенькая девушка, лицом похожая на мать, нельзя было подумать, что это Ан. Я решила, что он не хотел бы, чтобы я видела его таким, поэтому, еще чуть-чуть поглядев на его лицо, закрыла створки. А потом взяла два конверта, которые лежали на крышке гроба.

На столе в комнате Ан положил предсмертные записки. Одна – для матери, она разрешила мне ее прочитать – там повторялись слова извинения.

«Прости, что была несовершенной дочерью. Наверное, причинила тебе столько горя. Я не могла жить женщиной, и из-за меня ты пролила столько ненужных слез. Думаю, тебе было тяжело быть матерью для такой, как я, но все же я рада, что была твоей дочерью. Я бы хотела снова родиться твоим ребенком. Роди меня опять, пожалуйста. Только тогда хочу родиться мужчиной. Буду крупным, чтобы помогать тебе, с крепким сердцем, чтобы ты была за меня спокойна. Обещаю больше никогда не причинять горя. Прости за то, что в этой жизни расстраивала тебя».

Ану было плохо. Он страшно мучился из-за разрыва между душой и телом, из-за конфликта и от того, что не мог ничего рассказать матери. Повторяющиеся слова извинения казались полны безнадежным отчаянием.

Читая эти душераздирающие слова, мать Ана повторяла: «Она винит меня в том, что я не смогла, родив ее, правильно воспитать. Это я виновата! Ах, как хотела бы заново родить ее! Тогда бы точно воспитывала ее по-другому!»

Я ничего не могла ей ответить. Какое право было у меня говорить что-то, если я совершенно ничего не знала о мучениях Ана?

Вторая записка была адресована Тикаре. Однако из-за полицейского расследования она уже была вскрыта. Мать Ана сказала, что боится читать, и отложила конверт, поэтому я аккуратно взяла его.

«Господину Тикаре Ниине.

Наверное, вы удивлены, почему эта записка адресована вам. Прошу прощения, но вам придется некоторое время послушать голос умершего человека.

Пожалуйста, оставьте Кико. Если это невозможно, если вы и сейчас считаете себя ее духовной парой, тогда смотрите только на Кико, берегите только Кико. Думаю, Вы тоже знаете, какую горькую ношу прошлого она несет. У нее практически нет воспоминаний о том, что такое любить. Ей нужна уверенная память о том, как ее – и душу, и тело – обнимали, насыщали. Иначе море ее души так никогда и не наполнится.

Если вы, как и сейчас, будете ей неверны и продолжите давать ей любовь только одной рукой, это лишь на короткое время утолит жажду. Тоска в глубине души Кико никогда не исчезнет, а может быть, только разрастется.

Поэтому я вас очень прошу – обратите на нее все внимание, сделайте самой счастливой. Или станьте

для нее настоящей духовной парой, или дайте ей встретиться с духовной парой – вам нужно сделать выбор. Я буду благодарен за любой исход.

Как вы и говорили, я недочеловек. У меня нет могучего тела, чтобы обнимать Кико, нет и силы, чтобы окутать ее целиком. Возможно, и огромный мир я ей не могу показать. У меня нет веры в то, что я смогу наполнить ее и душу, и тело, и если бы я пожелал ее, то причинил бы ей горе. В целом я согласен с вашим мнением о том, что рядом с ней должен быть человек без недостатков. Нужно быть человеком с цельными душой и сердцем, чтобы поддерживать ее, – ведь она еще не уверена в себе.

Я доволен уже тем, что когда-то спас Кико. Мне пора стать человеком из ее прошлого. Поэтому я уйду, ничего ей не говоря. Если она узнает о моей смерти, скажите, что я умер по своей глупости, от своей слабости.

Пожалуйста, сделайте Кико счастливой. Я прошу вас об этом, отдавая за это свою жизнь и предлагая вам извинения за мое прежде недостойное поведение».

Я потеряла дар речи, читая это старательно написанное письмо. Адресованное Тикаре, оно было наполнено любовью ко мне. Ан любил меня больше всех на свете и даже перед смертью желал мне только счастья.

– Ан ждал, ничего мне не говоря, потому что хотел во всем признаться лишь тогда, когда я по собственной воле обращусь к нему. Когда бы я сама выбрала его своей духовной парой, он наверняка бы мне все рассказал.

Моя рука, держащая стакан, дрожала. На нее легла рука Михару.

– И все-таки, думаю, Ан постоянно пытался донести до меня свой голос, постоянно повторял: заметь, увидь. Но я ничего не замечала. Только обидела и довела до смерти.

Пустяковый разговор, звонок в ночи – все это было его криком, обращенным ко мне.

Ан тоже оказался пятидесятидвухгерцевым китом. Он наверняка изо всех сил подавал голос, пел, но я не смогла его услышать и вместо этого пошла на громкий, понятный голос из того мира, куда он меня отвел.

– Я так хотела, чтобы он это сказал. Если бы он сказал – мол, я твоя духовная пара, Кинако, – я точно прислушалась бы к нему. Его тело было чем-то вторичным, мне было бы вполне достаточно просто спать в обнимку, я в этом уверена. Но тогда я была увлечена новым и не смогла услышать слова, которые он так старался до меня донести. Какая же я была глупая…

Мне захотелось разрыдаться в голос, однако я все же смогла удержать себя, поэтому заплакала тихо, закусив губу. Михару с силой сжала мою руку и прошептала:

– Мне кажется, Ан ушел молча, потому что не хотел, чтобы ты плакала из-за него. Только так он мог сделать счастливыми сразу тебя и себя.

– Где же тут счастье – умереть в одиночестве? Что счастливого в том, чтобы умереть в маленькой ванной, чтобы тебя провожали только два человека? Он не мог желать того, чтобы над ним плакала мать, не мог желать уйти не в своем настоящем облике.

Видимо, я слишком сильно закусила губу – во рту появился вкус крови. Михару приказала:

– Дыши. Ты не дышишь, а так нельзя.

Я резко вдохнула и, видимо, из-за этого закашлялась. Пятьдесят Два от моего громкого кашля заворочался во сне. Испугавшись, что разбужу его, я постаралась выровнять дыхание и вытерла слезы. Промочив горло уже теплым пивом, я глубоко вдохнула.

– Проводив Ана, я вернулась домой с запиской, адресованной Тикаре. Он был у меня и, увидев меня, сразу накинулся с кулаками.

* * *

Мне казалось, он меня убьет. Получив кулаком в висок, я упала носом прямо в пол. Потоком хлынула кровь, мужчина схватил меня за шиворот, поднял и прошипел: «Ты где была?! Велел же тебе сидеть здесь! К нему ходила, да?»

Висок и нос болели. Кровь попадала в рот, в какой-то момент я закашлялась от металлического привкуса. Тикара заорал мне в ухо: «Ты понимаешь, в каком ты положении?!»

В ушах зазвенело. В голове промелькнуло: как будто сигнал опасности.

«Мало того, что ушла без спроса, так еще и несколько дней не давала знать, где ты, – за дурака меня держишь?! Дерьмо!» – будто выплюнул он и разжал руку.

Я вся дрожала от боли и страха и снова упала на окровавленный пол.

«А-а, ясно. Значит, он настолько хорош? И как же ты занималась сексом с этим недоделком? Наверное, лесбийский секс очень приятен, да?» – Тикара мерзко засмеялся.

У меня из глаз снова полились слезы, хотя раньше я думала, что их источник уже пересох. Человек, которого я любила, не мог такое сказать. Но ведь это я сделала его таким. И другого погубила тоже я.

«Ан умер», – выдавила из себя я, пытаясь выкашлять вкус крови.

Тикара удивленно переспросил:

«Что, правда?»

«Он покончил с собой. Я его нашла».

Вдруг я услышала странный сдавленный звук и подняла глаза – это смеялся Тикара. Он согнулся пополам и весело хохотал – смотреть было противно. Я словно попала в кошмар наяву.

– Я отдала Тикаре адресованную ему предсмертную записку Ана. Он взял ее, пошел на кухню и зажег газовую плиту.

Я не могла поверить. Он даже не прочитал письмо! Пыталась хватать его за руки, но любимый отшвырнул меня и сунул послание в огонь. Конверт вспыхнул, и Тикара бросил его догорать в раковину – в серебристой раковине последние чувства Ана мигом превратились в пепел. Я подскочила подскочила и схватила остатки записки, но еще теплый пепел рассыпался в моей руке.

Тикара смеялся: «Вот теперь отлегло! Все закончилось!» Его улыбка напугала меня, я подумала – его надо убить, поэтому и вытащила большой кухонный нож.

Увидев, что у меня в руках, Тикара напрягся.

Он вытянул руку и пошел ко мне – мол, что ты делаешь? – но я выставила лезвие. Видимо, заметив решимость на моем лице, он отступил на шаг.

Я кричала, что убью его, и размахивала ножом. Он побелел и только повторял: «Не надо, перестань». Это был единственный раз, когда я видела его таким жалким. Я была уверена, что убью его, но вот… не смогла.

Может, потому что он когда-то играл в регби, может, потому что у меня плохая реакция, но, улучив момент, Тикара попытался отобрать у меня оружие. Мы некоторое время боролись, потом нож оказался у него в руках и в какой-то момент легко вошел мне в живот.

Тикара завопил, а я рухнула на пол с мыслью: «Ну, вот я и умерла».

* * *

– Да, у него действительно не было ни царапины, – с каким-то разочарованием сказала Михару, на что я тихонько засмеялась.

– Само собой. Ведь я хотела убить себя.

Лезвие ножа было направлено не на Тикару, а на меня.

Ладонь подруги, лежавшая на моей руке, чуть дрогнула.

Превращение Тикары в чудовище, смерть Ана – все случилось по моей вине. Поэтому я собиралась убить себя. Такая дура должна умереть!

– Если бы я не сделала этого там, в конце концов покончила бы с собой. Я не могла жить под этим грузом вины. Но из-за того, что оказалась на пороге смерти, навязчивая идея о том, что я должна умереть, просто растаяла, как будто ее никогда и не было.

Наверное, это от того, что на миг я почувствовала близость настоящей смерти. Когда очнулась и увидела над собой потолок больничной палаты, во мне уже не было никакого желания умереть, только ощущение, что умерли все мои чувства.

– А дальше ты знаешь, – посмотрела я на свою подругу. – Я не смогла рассказать, как все было на самом деле. Поэтому остановилась на версии о том, что мой мужчина обманывал меня, не рассказав о свадьбе, и, когда он предложил быть его любовницей, взбесилась, а он порезал меня.

Соседи слышали, как Тикара орал на меня и бил. Услышав мои крики – «Перестань, не сжигай!» – они перепугались и позвонили в полицию, те ворвались в квартиру почти в тот же момент, как я упала. Мужчина сказал, что сам ударил меня ножом, и его увели.

Когда я очнулась, пришел отец Тикары с адвокатом – они предложили мне мировое соглашение. Они назвали такую сумму, что у меня глаза на лоб полезли, так что я согласилась и подписала документы. Однако, когда сказала, что деньги мне не нужны, отец – такой же крупный, как сын, – стал упрашивать меня уехать на эти средства куда-нибудь далеко, на такое расстояние, чтобы больше никогда не встречаться с его наследником. Мол, встретив тебя, он изменился, говорит, что хочет начать отношения с тобой с самого начала, но это ни к чему хорошему не приведет, так что уезжай…

Вместе с желанием умереть у меня начисто пропала и любовь к Тикаре. В груди, словно увядшие цветы, осталось только воспоминание о том, что когда-то я потеряла от него голову и все отдала ему. Я подумала, что, даже если встречусь с Тикарой снова, эти цветы просто потеряют свои лепестки. Так что приняла деньги.

Вот так я и переехала в Оиту, где когда-то жила моя бабушка. Со смертью Ана закончилась моя вторая жизнь. Поэтому я решила, что третью жизнь начну по собственной воле в никому не известном месте…

Видимо, я слишком много говорила – в горле ужасно пересохло. Допив то, что оставалось в стакане, я тихонько выдохнула.

– Хоть я и похоронила Ана, до сих пор не могу поверить, что его нет. Я так пренебрегала им, и все равно, когда что-то происходит, зову его. Мне так тяжело от мысли, что его нет. Ну почему я…

Эти вопросы я задавала себе уже много раз. Почему я позволила ему умереть? Почему не смогла услышать голос человека, который услышал меня? То, что Ан умер в отчаянии, – моя вина. Неизбывная вина, груз которой я буду нести всю жизнь…

Михару обняла меня. Сильно обняла – так, что я почти не могла дышать, – и сказала:

– Как же тебе было тяжело, как же ты мучилась все это время… Но спасибо, что рассказала. Отдай мне половину твоего горя. Мне ведь тоже тяжело – мы всегда смеялись втроем, с тобой и Аном, а я так ничего и не смогла сделать. Я все время раскаивалась, что винила тебя, ничего не зная. Поэтому отдай мне половину своего горя. Ты говоришь, что это твоя вина, так позволь мне взять на себя половину этой вины.

Мы с ней заплакали, обнявшись.

Глава седьмая

Последняя встреча

На следующий день мы покинули Кокуру и с пересадками с поезда на поезд вернулись в Оиту. Михару, которая сидела с немного опухшими глазами, увидев за окном море и над ним огромные грозовые облака, улыбнулась:

– Лето!

Я – тоже с опухшими глазами – радостно кивнула:

– Точно!

Рассказав обо всем подруге, я почувствовала облегчение. Все произошедшее разрасталось где-то внутри и готово было разорвать меня, но благодаря Михару этого не произошло. Осознание вины и чувство потери не исчезли, просто сжались до таких размеров, что я могла нести их сама.

И вообще, сейчас мне надо было думать про Пятьдесят Два. Теперь у него нет Тихо или других родственников, на которых можно было бы положиться. Задача отвезти мальчика к надежным людям сильно усложнилась. Наверное, остается только проконсультироваться с полицией и местной администрацией и запросить опеку. Неужели больше нет никаких вариантов?

От ближайшей станции мы взяли такси и вернулись к себе. Нас не было всего два дня, а оказалось, что я так полюбила этот старенький домик, что по возвращении закричала: «Мы дома!!!»

– Для начала надо все проветрить. Пятьдесят Два, открой везде окна, – приказала Михару, и мальчик молча взялся за работу.

На всякий случай я заглянула в почтовый ящик – там лежала визитная карточка. Я вынула ее – это оказалась визитка Муранаки, на которой было написано: «Срочно свяжись со мной».

– Интересно, что случилось?

«Свяжись» – а как? Я немного подумала и попросила у Михару мобильный. Когда я объяснила ей, что хочу позвонить, она, передавая мне смартфон, сердито сказала, будто вспомнив что-то:

– Телефон-то заведи! Это же надо – отказалась от услуг мобильной связи! В наши-то дни! Неудобно же!

Это действительно было неудобно. Торопливо извинившись перед ней, я набрала номер, указанный на визитке. После нескольких гудков ответил Муранака. Я представилась, и он тут же спросил:

– Ты где? Не дома? Уехала куда-то?

– И это все?!

Я разочарованно подумала, что, если он просто хотел пригласить меня в гости и оставил записку, пока меня не было, какой смысл был писать «срочно»? Но мужчина торопливо добавил:

– Тебя считают похитителем ребенка: Синаги заявил, что украли его внука.

– Что?! До этого дошло?! – невольно вскрикнула я.

Нельзя сказать, что я этого не ожидала – чувствовала, что произойдет что-то в этом духе. Муранака напряженным голосом спросил:

– Ты почему такая спокойная? Я знаю, что ты не могла пойти на такое преступление. У тебя ведь была какая-то причина?

– Спасибо на добром слове. Так, что делать-то будем?

Я невольно почесала голову и задумалась; Михару и Пятьдесят Два, видимо, почувствовав что-то неладное, подошли поближе.

– Я теперь считаюсь похитителем, – объяснила я им.

Пятьдесят Два изменился в лице, а подруга выдала:

– Так и думала, что этим закончится.

Она надула щеки:

– Что делать будем?

В трубке голос Муранаки тоже повторял:

– Так что там у вас?

Я на мгновение задумалась и спросила у Муранаки:

– Слушай, тебе можно доверять?

– Хотелось бы, – мгновенно ответил он. – Можешь мне верить. Я поверю в то, что скажешь ты.

– Тогда приезжай сейчас ко мне. Только так, чтобы никто не видел.

Закончив разговор, я обернулась к Михару и мальчику, которые смотрели на меня, и сказала:

– Я позвала кое-кого – живет тут, мы знакомы. Фамилия Муранака, по-моему, этому человеку можно доверять.

Я показала им визитку, которую нашла в почтовом ящике.

– Подробности попросим рассказать, когда он приедет, но, как я поняла, дедушка Пятьдесят Два заявил о похищении внука.

– То есть не мать? Но ведь дед, кажется, тоже игнорирует существование мальчика? – переспросила Михару.

Пятьдесят Два в ответ на вопрос кивнул и вынул блокнот из кармана джинсов.

«Ладно, – быстро начеркал он. – Если вернусь домой, все будет в порядке?»

– Что – «ладно»? Нельзя тебе возвращаться туда, – скомандовала я. – Эй, а ну не трусить! Я позвала Муранаку не от отчаяния. Я-то ничего не знаю о твоем окружении, а вот их семья давно здесь живет, они все знают. Возможно, предложат что-нибудь стоящее.

Я решительно забрала у Пятьдесят Два блокнот, закрыла и положила его на ладонь, а после протянула мальчику. Он недовольно сунул записную книжку обратно в карман.

– Да, кстати. Нельзя, чтобы кто-то узнал, что мы уже вернулись. Давайте запрем дверь. Ворота… Мы их закрыли?

Михару направилась ко входной двери, но перед этим погладила ребенка по голове.

– Говорят же – одна голова хорошо, а три – лучше! Трое взрослых не позволят, чтобы ты опять плакал, не волнуйся.

Пятьдесят Два молча скрылся в доме.

Минут через двадцать после звонка появился Муранака. Мужчина аккуратно постучал, я ему тихонько открыла, и он проскользнул внутрь. Я снова закрыла дверь на ключ, а он весело рассмеялся:

– Ух ты, я прям в таком возбуждении!

– С чего это?

– Так ведь мы как будто на секретной базе! – заявил он.

Я забеспокоилась, понимает ли он серьезность ситуации, но потом передумала – так лучше, чем если бы он сказал: «Идите сдаваться в полицию».

– Проходи.

Когда я провела Муранаку в гостиную, Михару удивленно ахнула:

– Мужчина?! А я думала, что к нам приедет женщина. Прочитала имя – «Махо»…

– Не, мужчина. А имя читается «Махоро». Это мой прадед меня так назвал, он рыбаком был[20]… Да ладно, неважно. Приятно познакомиться!

Муранака поклонился, и моя подруга ответила:

– Очень приятно. Я Михару Макиока, школьная подруга Кико.

Проигнорировав их болтовню, я велела Муранаке ввести нас в курс дела.

– Как обстоят дела?

– Значит, так. Сегодня утром Синаги пришел ко мне и сказал, что его внука нет. Дескать, Котоми заявила, что его забрала женщина, которая живет наверху холма. Он заходил сюда – тут никого не было. Вот и рассказывает всем, что ты сбежала с его внуком… Похитила его.

– А почему Синаги пришел к тебе?

– Моя бабуля, похоже, всем в клубе рассказала, что я занимался здесь ремонтом. Ну и… что ты ее внука очаровала… Опять же, кто-то из их клуба видел, как мы обедали вместе. В общем, они считают, что мы с тобой встречаемся.

Что-то не помню, чтобы я кого-то очаровывала, да и что это за культура такая – решить, что мужчина и женщина встречаются, только потому, что они разок пообедали вдвоем?! Видимо, недовольство отразилось на моем лице, потому что Муранака пригнул голову:

– Извини. Моя бабуля считает, что я пользуюсь успехом у женщин, потому что сама души во мне не чает.

– Ладно, неважно. В полицию он заявил?

– Нет, сказал, что подождет, мол, лишь бы внук вернулся.

Мы с Михару переглянулись. Эта семейка явно не хочет втягивать полицию.

– А теперь вы расскажите, что случилось. Что происходит? Где сын Котоми?

Муранака оглядел комнату, и я громко позвала мальчишку:

– Иди сюда. Не волнуйся, его не надо бояться.

Межкомнатная перегородка раздвинулась, и из соседней комнаты робко выглянул Пятьдесят Два. От напряжения на нем лица не было. Муранака присвистнул:

– Ишь ты! Похож на мать в молодости. Я – Муранака, очень приятно. А ты… Ох, ты не говоришь, да?

Я ответила вместо мальчика:

– Да. Пока мы зовем его Пятьдесят Два.

Муранака удивился, однако расспрашивать не стал и просто улыбнулся:

– Я не из плохих типов, можешь так меня не бояться. Но если все-таки пугаю, можешь сесть за Мисимой. Там я никак тебя не достану.

Пятьдесят Два поспешно сел у меня за спиной. Я подождала, пока он усядется, и обратилась опять к Муранаке:

– Я смотрю, ты с детьми не очень.

Он печально признался:

– У моей сестры сынишка ужасно не любит чужих. Меня боится, будто я бука какой-то, и сразу ревет.

Какой же он бука? Не поймешь детей. Михару при этих словах прыснула.

– Ладно, давайте к делу. Значит, так: я не собираюсь отдавать мальчика ни Котоми, ни Синаги, – решительно сказала я, и Муранака посерьезнел.

– Котоми плохо с ним обращается, а Синаги делает вид, что ничего не происходит. Несколько дней назад мальчик прибежал ко мне ночью в поисках защиты – а мы познакомились совершенно случайно. Он весь был облит кетчупом с головы до ног.

– Плохо обращается…

Муранака вытаращил глаза и перевел взгляд на Пятьдесят Два, который прятался за моей спиной, вцепившись в мою одежду. Далее я сообщила, что, узнав, что мальчик умеет писать, начала с ним общаться и что ходила к Котоми предупредить, что буду за ним присматривать. Рассказала и о том, что мы втроем ездили в Китакюсю. Муранака, который давно знал Котоми, видимо, был в шоке и даже почти не кивал. Он явно чувствовал себя уже не так беззаботно, как раньше.

Когда я закончила свой рассказ, Михару налила всем ячменного чая[21]. Когда она поставила чай перед Муранакой, тот, откашлявшись, осушил стакан одним глотком. Затем, словно что-то решив, посмотрел на Пятьдесят Два и виновато наклонил голову.

– Не то чтобы я не верю словами Мисимы… Но ты не мог бы показать мне свои синяки? Это же невероятно. Вернее, я не хочу верить. Не могу поверить.

Я оглянулась на мальчика. Он встал и снял с себя футболку, которую я ему дала ранее. Все тело было в гематомах. Михару отвела взгляд, Муранака нахмурился, потом снова наклонил голову, простонав:

– Извини. Тебе, наверное, неприятно.

Пятьдесят Два все так же тихо надел футболку, а я спросила:

– Теперь поверил?

Мужчина кивнул, сжимая в руке стакан.

– Да нет, я же вижу, как спокойно мальчик себя ведет, чему тут можно не поверить… Синаги-то говорил, что ребенок как дикий звереныш, сладу с ним нет. Мол, ни слов не понимает, ничего… Вот оно, значит, как.

Муранака бормотал, словно про себя, потом как-то вскинулся и вдруг горько засмеялся.

– Помнишь, я тебе рассказывал… Тогда я немного смягчил выражения, но, вообще-то, наш директор очень прохладно относился к двоечникам.

Я так и думала. Он производил именно такое впечатление.

– Когда мы окончили школу, он стал по-другому к нам относиться, и мы с друзьями решили между собой, что это он о нас так заботился. И только один – он отсюда уехал – сказал, что директор, наверное, просто помешан на чистоте. Хочет видеть только чистое, идеальное и не может допустить, чтобы на том, что попадает в его поле зрения, было хоть пятнышко грязи. А как только директор перестает это видеть, ему становится все равно, а вовсе не потому, что он нас помиловал.

Несложно представить, что такой человек не признает Пятьдесят Два своим родным внуком. Но неужели он может делать вид, будто не замечает, как над ребенком издевается его дочь?

– Погоди, но ведь Котоми, лучшая ученица, забеременела в старших классах и уехала из города. Как он это допустил?

Если бы дочь забеременела школьницей, я бы ожидала, что он заставит ее сделать аборт. Возможно ли, что он так легко позволил ей бросить школу? На мои сомнения, Муранака предположил:

– А об этом наверняка знает моя бабуля. Она до восьмидесяти лет была бессменным председателем «Клуба старичков» и в курсе всего, что происходило в городе.

Значит, та самая знаменитая бабушка… то есть ославила-то она меня, но и сама была хорошо известна в городе. Что ж, мир здесь очень тесен, отношения между людьми крепко переплетаются. Муранака предложил:

– Давайте спросим у бабули. Она и про мать Котоми, которая ушла от своего мужа, Синаги, тоже знает. Та работала учителем начальной школы, и уж про нее ничего плохого никто никогда не говорил, хорошая была женщина. Я, правда, у нее не учился, сам толком ничего не знаю.

– Хм. То есть она бабушка Пятьдесят Два? А когда они развелись?

– Вот этого не помню. Не настолько интересовался Котоми, – виновато ответил Муранака, почесывая голову.

Бывает ли такое, чтобы и бабка по отцу, и бабка по матери были хорошими людьми? Немного поразмышляв над этим, я решила, что смысла ломать голову нет, и ответила гостю:

– Можешь устроить нам встречу со своей бабулей? Нужно найти место, где мальчику будет спокойно, поэтому раздумывать времени нет. Дай нам поговорить, хочу сама ее расспросить.

Муранака удивился и забормотал:

– Только моя бабуля… Она на язык несдержанная, может брякнуть что-нибудь грубое… Если это тебя не смущает…

– Да плевать. Отвези нас к себе домой.

Муранака кивнул.

– Если бабуля встанет на нашу сторону, наши позиции усилятся, хотя предсказать, как дело повернется, невозможно. Ну что, поехали?

Пятьдесят Два потянул меня за одежду. Я улыбнулась, глядя на его взволнованное лицо:

– Говорят тебе, не бойся!

Дом Муранаки находился за «Кондо-мартом». Стоя перед крепкими воротами большой традиционной японской усадьбы, подумала, что Муранака-то – мальчик из богатой семьи, пусть и по местным меркам. Подруга ляпнула это вслух, на что он отмахнулся:

– Просто старый дом. Папаша работает в кооперативе, мамаша подрабатывает в овощном отделе «Кондо-марта». Днем дома только бабуля, так что сможем спокойно поговорить.

Вслед за хозяином мы зашли в прихожую. Нас встретил широкий флаг с надписью «Большой улов». Видя, что мы немного оробели, Муранака объяснил:

– Осталось от прадедушки. Бабуля, я дома! Это Махоро, можно тебя на минутку?

Из дома тихо донеслось:

– Чаво там?

Послышался звук шагов. Из темноты вышла пожилая женщина с выкрашенными в лиловый цвет волосами в мелких кудряшках. На ней было явно купленное в «Кондо-марте» платье с узором из гибискусов.

– Ух ты, вот это персонаж! – тихонько воскликнула Михару, и я пихнула ее локтем в бок, а сама вежливо поклонилась:

– Простите, что навязываем свое общество. Я…

– А-а-а, та самая девица с холма. Видела тебя как-то в «Кондо-марте», – заявила старушка, перебивая меня.

Она оглядела меня и хмыкнула.

– И правда – что внучка, что бабка. Все говорят – нет, нет, а я что, слепая, что ли? Ты вылитая она, да и вид у тебя такой же заносчивый.

Я насупилась. Впрочем, сейчас был неподходящий момент лезть в старые дрязги стариков. Бабка заметила Пятьдесят Два, который прятался за моей спиной, и повысила голос:

– А чего вы его сюда притащили? Ведите к председателю. Он, бедняжка, так беспокоится.

– Мы как раз по этому поводу хотели посоветоваться, – сказал Муранака, и старуха прищурилась.

– А ты почему не на работе? Прям как дед – как только баба замешана, тут же про работу забывает. Ну, что это такое?!

– Работа… да ладно тебе. Пожалуйста, выслушай Мисиму, прошу тебя!

Муранака поклонился, и бабка посмотрела на меня. Я выдержала ее оценивающий взгляд, как через какое-то время она сказала:

– Поди сюда.

Она пошла вглубь дома, и Муранака тихонько шепнул мне:

– Проходи.

– Спасибо за приглашение.

Я поклонилась и пошла за старухой.

Мы оказались в большой комнате с алтарем и выходом в сад. Хозяйка дома уселась на веранде и указала нам подбородком:

– Садитесь, где удобно.

Муранаке она коротко бросила:

– Чаю.

Ее внук послушно исчез – видимо, пошел готовить на кухню. В начале нашего знакомства он говорил что-то о том, что строго отчитает бабулю, но, судя по всему, этого ожидать не стоило, рассеянно подумала я.

– Так о чем посоветоваться? – прямо в лоб спросила старуха, и я вздрогнула, но тут же четко ответила:

– Если коротко, мать издевается над сыном. Синаги – его дед – делает вид, что не замечает, что Котоми бьет ребенка и не занимается его воспитанием. Я просто случайно познакомилась с этим мальчиком и считаю, что его нельзя им возвращать.

Старушка глянула на Пятьдесят Два, который сидел рядом со мной в правильной позе, на коленках. Тот под ее взглядом даже не шелохнулся. Глядя на ребенка, она спросила:

– И что?

– Я ищу человека, который мог бы нормально воспитывать мальчика. Мы ездили к его бабушке и тете по отцу, но они умерли. Больше обратиться не к кому. А Муранака сказал, что есть еще родственница по матери…

– Масако? – проворчала бабка и достала из кармана фартука портсигар.

Только она собралась поджечь сигарету, как Пятьдесят Два вскочил и спрятался у меня за спиной. Хозяйка дома удивленно перевела взгляд с сигареты в своей руке на дрожащего мальчишку и молча убрала портсигар в карман.

– Хм-м, понятно. Он мне всегда говорил одно и то же, когда я спрашивала про внука, ясно было, что здесь что-то не так. Я говорю – приводи в гости, пусть учится с людьми общаться, а он – мол, да чего его водить, он как обезьяна. Все время так говорил! Вот оно, значит, как. Стало быть, наш президент дочь любит больше внука. – Она невесело засмеялась и снова посмотрела на сад, а потом пробормотала: – Хотя Котоми тоже нужно пожалеть. Она с рождения была красоткой, поздний ребенок, Синаги так уж ее баловал, растил, как принцессу. А Масако говорила, что так из нее человека не выйдет, и пыталась воспитывать ее в строгости. По этой причине вечно ссорилась с мужем. Я даже слышала, что он из-за дочери на жену руку поднимал. Это случилось сразу, как та в среднюю школу поступила: Масако была против, но Котоми уговорила отца купить ей мобильный телефон, да и денег на карманные расходы он ей давал не скупясь. Наверное, нельзя так было. В общем, девчонка тогда познакомилась с молодым парнем из Фукуоки и сбежала.

– Да ладно?! – удивленно воскликнул Муранака, который принес чай.

Он чуть не уронил поднос и попытался удержать равновесие, ускорив шаг. Бабка нахмурилась:

– Тебе надо бы поспокойнее быть.

Она похлопала по полу перед собой – видимо, показывала ему, куда поставить чай. Муранака, кое-как удержав поднос, послушно поставил его, куда было сказано, все с тем же ошеломленным выражением лица.

– Через пару-тройку дней позвонила в слезах – мол, хочу домой. Отец с матерью в панике поехали за ней в Фукуоку. Не знаю уж, что она там делала, но представить можно. Масако тогда стала упрекать мужа – мол, вот до чего доводит твое воспитание, избаловал дочь, а тот уперся – нет, это ты не досмотрела! Да еще настаивал, что это она как мать недостаточно любила дочь. Та, видать, руки-то и опустила. Попросила развода и уехала.

Бабка, пригубив чай, от которого шел пар, вздохнула. Перед нами Муранака поставил холодный ячменный чай и сказал:

– Невероятно! Я вообще ничего про это не знал.

– Кто ж тебе расскажет. Если б начали болтать, это задело бы Котоми, вот взрослые все рты-то на замок и позакрывали.

Бабка отпила еще чая и заявила:

– Это отец испортил Котоми. Что бы она ни делала, он только смеялся и говорил – ничего, разберусь. Говорил, что хочет, чтобы дочка ни в чем не испытывала нужды и жила счастливо, так что ее и не ругали никогда, да и злиться, будто что-то не по ее вышло, ей тоже никогда не приходилось. Только вот… Когда она уехала от отца, оберегавшего ее от всего, впервые поняла, что в мире перед ней может вырасти стена. Это как ветрянка или свинка – есть вещи, которые нужно понять в детстве, а взрослому с ними столкнуться бывает очень тяжело. Так что Котоми мне тоже жалко.

При этих полных сострадания словах я вспомнила лицо Котоми. Наверное, признаки возраста на нем свидетельствовали как раз о тех трудностях, которые ей пришлось пережить. Это, конечно, не значит, что ей дозволено мучить ребенка, но и правда становилось ее жалко.

– В общем, когда Котоми поняла, что деваться-то ей некуда, она вернулась домой. А тут уже никто – ну, кроме отца – ее не баловал. Кому интересно иметь дело со взрослой женщиной, которая до сих пор считает себя принцессой? И ребенка мучила, наверное, потому, что вымещала на нем обиду и напряжение, с которыми сама не могла справиться.

– Наверное, она хотела, чтобы ее всегда любили и баловали.

Когда я встретилась с Котоми, она уверяла меня, что Муранака был от нее без ума. Возможно, так она пыталась убедить себя, что хоть кто-то еще ее любит.

– Человек сначала-то, с рождения, может только принимать, но когда-то должен начать и отдавать. Нельзя все время только получать от других, особенно когда ты стал родителем. А она не понимала, что так на свете все устроено, – и вряд ли ее теперь этому научишь, – с явным сожалением подытожила бабка.

Эти слова больно укололи меня.

– Ну, что ж, значит, Масако. Она живет в Бэппу, – заявила старуха, с кряхтеньем поднявшись на ноги. – Мы с ней только открытками на Новый год сейчас обмениваемся. В этом году вроде тоже получала. Где же они…

Она подошла к буддийскому алтарю и стала рыться на полке рядом. Достав покрытую лаком коробочку для писем, вынула из нее кипу открыток.

– Махоро, поищи. Фамилия должна быть Икусима.

– Хорошо!

Муранака взял открытки и стал перебирать их, но неожиданно раздался звук, похожий на сирену. Кажется, звонили в дверь. Муранака оставил свое занятие и пошел в прихожую. Оттуда донеслась ругань.

– Успокойтесь, пожалуйста, господин директор!

– Похитили внука, а я должен успокоиться?! Мне Хикита сказала, что видела в твоей машине молодую женщину и какого-то ребенка!

Голоса спорящих приближались, и Пятьдесят Два снова спрятался за моей спиной. Михару пододвинулась ко мне, и мы набычились, защищая мальчика.

В дом влетел запыхавшийся Синаги с красным лицом. Хозяйка дома негромко спросила: «Председатель, вы как себя ведете?» – но он, кажется, не услышал ее. Ткнув в меня пальцем, он заорал, брызгая слюной:

– Вот она! Это ты Мисима? Верни внука!

– Вообще-то, я предупредила вашу дочь, что мальчик будет у меня. Она сказала, что я могу делать, что захочу, – не менее громко ответила я, на что дедок презрительно бросил:

– Дура, что ли? Ребенок – это тебе не собака и не кошка. Дочь сказала, что мальчик пропал, и ушла его искать.

Ушла? Я вопросительно посмотрела на Синаги. Бабка Муранаки тоже переспросила.

– В смысле – ушла? Из дома?

Синаги кивнул, скривившись. Старуха устало сказала:

– Слушай, она же наверняка сбежала с мужиком. Я слышала, что в последнее время на стоянке возле «Ёсии» часто торчала машина с номерами Кумамото – это ведь наверняка ее новый мужик. Небось, Котоми скинула ребенка этой девочке, а сама сбежала.

– Что?! Ты что?! Этого не может быть! Котоми вернется, если мальчик найдется!

– Чтобы снова его бить? – спросила я, и Синаги, вздрогнув, уставился на меня.

– Ты что такое говоришь?

– Я спрашиваю, она вернется, чтобы снова издеваться над ребенком? И вы тоже зовете ее вернуться, чтобы она и дальше била мальчика?

Руки Синаги задрожали, и он двинулся ко мне. У меня мелькнула мысль, что он меня поколотит. Я уже много раз получала подобные удары, ну и пусть, выдержу, лишь бы этот безропотный ребенок, что стоит позади меня, оставался в безопасности.

– Котоми никогда такого не делала! Она просто его воспитывала!

– Это для воспитания она прижигала ребенку язык сигаретой?

Синаги замер на месте.

Бабка покачала головой:

– Ужасы какие!

– Котоми не могла поступить так жестоко! Это выдумка!

– У меня есть доказательства, что он перестал говорить в три года именно после этого случая, – упорно клонила я, а Михару добавила, вынимая смартфон:

– Хотите, прямо сейчас позвоним и попросим, чтобы вам рассказали об этом?

Тогда дед закричал:

– Это неправда, неправда! Такого не может быть! Она не могла такого сделать! Вы все врете, замолчите!

С красным лицом Синаги попытался вцепиться в меня. Сзади тихонько вскрикнул Пятьдесят Два, и я расправила плечи, пытаясь закрыть ребенка собой. За мгновение до того, как старческие руки ухватили меня за волосы, Муранака остановил председателя.

– Ну-ну, господин директор, успокойтесь, пожалуйста. Давайте-ка сядем, хорошо?

Синаги вырывался из рук Муранаки, который пытался его усадить.

– А ты чего?! Ты что, тоже веришь этим девчонкам, а не нам с Котоми?

– Помните, вы нам когда-то рассказывали, что правду говорит тот, кто смотрит прямо в глаза. Они смотрят, а вот вы – нет.

Дедок перевел взгляд на нас с Михару. Мы тоже посмотрели на него, и он, не выдержав, отвел глаза. Муранака почти насильно заставил его сесть.

Я поняла, что все это время не дышала. Шумно выдохнув, я оглянулась на Пятьдесят Два – он сидел, съежившись и обхватив колени руками, и мелко дрожал. И тогда без капли сомнения я сказала ему:

– Не бойся. Я ни за что им тебя не отдам!

Мальчик поднял голову и безнадежным взглядом посмотрел на меня. Почти в ту же секунду бабка спросила:

– Председатель, вы ведь знаете, как связаться с Котоми? Позвоните-ка ей, вызовите сюда. Я буду посредником, разберемся во всем. Махоро, дай-ка председателю телефон.

Муранака вынул из кармана мобильный и протянул его. Дедок задумчиво посмотрел на телефон в руках Муранаки и бессильно покачал головой, в какой-то момент он так сильно сгорбился, что стал куда меньше.

– Откуда ж мне знать? Она сказала, что для поисков ей нужны деньги, выгребла все из дома и уехала с каким-то мужиком.

Он потупился, а потом будто стал съеживаться с каждой секундой.

– Я пытался их остановить, но тот мужлан меня ударил, а Котоми села на пассажирское сиденье и даже не посмотрела в мою сторону.

Он глубоко вздохнул, будто его душа рвалась наружу, и поднял глаза. Минуту назад он был готов взорваться от злости, однако теперь стал просто обессилевшим стариком с мутными, желтоватыми белками глаз.

– Муранака, что я должен был сделать? Так берег Котоми, трясся над ней, а она не просто покатилась по наклонной, а рухнула в какую-то яму. Бросила меня, сбежала. Когда вернулась – стала бить собственного ребенка, как собаку, ругаться последними словами, так что уши хотелось зажать. А может, это не Котоми? Моя дочка не могла так опозорить меня, не могла сбежать… Да, пожалуй, что так! Это просто какое-то существо, похожее на нее…

– Это твоя дочь. Очень на тебя похожа – особенно в том, что вам обоим нельзя воспитывать детей, – безразлично бросила бабка. – Хорошо, что она уехала и оставила мальчика. Могла его вообще убить. Твоя любимая Котоми, возможно, убила бы ребенка!

Синаги ничего не ответил.

Через некоторое время он успокоился, но, когда я попыталась поговорить с ним о будущем Пятьдесят Два, дед только повторял:

– Не знаю. Я никогда не занимался детьми. Когда Котоми была маленькой, за ней присматривала моя старшая сестра, она тогда еще была жива. Но теперь ее уже нет. И вообще, этот паразит… Этот мальчишка, наверное, ничего не умеет? Что мне с ним делать? Я не знаю…

Он не мог даже произнести имени Пятьдесят Два, только тыкал в него пальцем и говорил: он, мальчишка. Тут уж даже не повышавшая до сих пор голос бабка рявкнула:

– Возьми себя в руки! Как ты себя ведешь? А тебя еще называют «господин директор» да «господин председатель»! Да ты просто зверь, на глазах у которого ребенка чуть не свели в могилу!

Синаги продолжал что-то бубнить, и Муранака не выдержал:

– Вам лучше уйти, господин директор. Мы собирались встретиться с мамой Котоми. Вы нам помогите, пожалуйста, как опекун, когда понадобится.

Муранака поклонился, а Синаги кивнул:

– Да? Ну, хорошо. Это я могу; скажете, что будет нужно, мешать не буду.

– Думаете, можно его отпускать? Какой-то он странный, – тихо проговорила Михару, и бабка, видимо, услышав ее, заметила:

– Просто в маразм впадает. Все болтает о былых заслугах да злится, вспоминая старые ссоры. В клубе тоже все недовольны. Даже говорят, что надо бы попросить его оставить пост председателя.

Потом она сказала только:

– Поздно уже, поезжайте к Масако завтра, я ей позвоню. Ты сможешь мальчика у себя оставить?

Я взяла Пятьдесят Два за руку и решительно ответила:

– Конечно.

Пятьдесят Два оставался рядом со мной и не выказывал никаких чувств ни тогда, когда услышал, что его мать ушла из дома, ни тогда, когда его дед собрался уходить, даже на взглянув на него. Он не злился, не горевал. Просто безучастно наблюдал за тем, что происходит перед глазами. Ребенок заволновался только в тот момент, когда возникла опасность, что его ударят.

С тех пор как мальчик узнал о смерти Тихо, он как будто спрятал свои чувства куда-то вглубь себя. По его лицу было видно, что он уже ни на что не надеется, просто присутствует рядом.

– Мальчонка устал, поди. Сегодня выспись хорошенько, а завтра вот этот дяденька отвезет тебя к бабушке.

Пятьдесят Два со скучающим лицом все выслушал и кивнул.

Ночь мы провели дома. Михару порылась в шкафу, заявила:

– Я так и думала, матрасов нет.

Она тут же заставила Муранаку отвезти ее в «Ион» и купила там три комплекта тонких летних матрасов и одеял. Я попыталась подколоть ее:

– Три-то зачем?

Но подруга спокойно ответила:

– Так я же в следующем году приеду с Такуми. Море рядом, а летом куда еще приезжать? Слышишь, Пятьдесят Два? Есть такой добрый дяденька, зовут Такуми. Будете дружить с ним, да?

Пятьдесят Два неопределенно кивнул.

После всех поручений Михару Муранака поехал домой, и мы опять ужинали втроем. Сначала вспомнили, что было самым вкусным в Китакюсю, затем обсудили платье бабки Муранаки, потом заговорили про него самого. Подруга серьезно заявила:

– Я рада, что есть мужчина, который может тебе помочь. Мужские руки ведь часто нужны. Когда я смотрела, как бабка гоняет своего внука, немного пожалела его, но, вообще-то, это самый лучший тип мужчин.

– Так, слушай, между мной и Муранакой ничего нет! Мне просто сейчас пришлось к нему обратиться.

Я подумала, что не стоит упоминать о том, что он хотел со мной дружить. Мне кажется, что пока – а может, и еще очень долго – я не смогу легко обсуждать такие темы. Михару, наверное, поняла мои чувства и больше ничего подобного не говорила.

Когда мы поужинали, подруга завернулась в только что купленное одеяло и тут же заснула. Сколько же ей из-за меня пришлось пережить! Я немножко полюбовалась тем, как она спит, пуская слюни, а потом сказала Пятьдесят Два:

– Давай-ка и мы будем ложиться.

В хорошо охлажденной кондиционером комнате моя кровать и матрасы Пятьдесят Два и Михару лежали рядом. Я выключила ночник, и стал заметен лунный свет, проникавший в комнату сквозь занавески.

– Спокойной ночи.

Я закрыла глаза, но заснуть никак не могла. Завтра поедем к бабушке Пятьдесят Два и посоветуемся, как нам быть. Хотела бы я, чтобы она забрала Пятьдесят Два к себе, но будет ли это правильно? Если не получится, можно ли будет попросить ее найти других родственников? А если и это не получится? Его отправят в детский дом? Или все-таки лучше верить в то, что бабушка окажется хорошим человеком и возьмет внука к себе?

Однако что-то тут было не так… Человек, которому Пятьдесят Два доверял, умер, и сейчас мальчика перекидывают друг другу разные взрослые. Я хочу только убедиться, что он нашел где-то пристанище, но достаточно ли этого?

От этих мыслей я разнервничалась, и сон совсем ушел. Муранака сказал, что завтра заедет за нами рано – мол, разговор там может затянуться, мало ли что. Надо было быстрее заснуть. С этой мыслью я взяла свой плеер, который лежал возле подушки, и сунула в уши наушники. Включив проигрыватель, я закрыла глаза. Голос, который я слушала столько лет, медленно увлек меня в дрему.

Я видела сон.

В море плавали два кита. Они плыли где-то в глубине, куда не попадал солнечный свет, но там почему-то было светло. Со дна поднимались бесчисленные пузырьки, заполненные светом. Я наблюдала за неторопливым движением китов издалека и изо всех сил работала руками и ногами, пытаясь подплыть поближе, но расстояние не сокращалось.

Один из китов вдруг запел. Его голос гулко отдавался эхом, и вибрация от него превратилась в кольцо золотого цвета. Оно словно растворялось в воде, но при этом распространялось, не исчезая. Золото, расходящееся по прозрачной глубокой синеве. Я засмотрелась на эту красоту и даже перестала двигаться. Круг менял форму: то он был большим и толстым, то вдруг становился маленьким и тонким. И он плыл в мою сторону.

Когда обод проплыл над моей головой, показалось, что он превратился в человеческий голос.

– Кинако…

От удивления я вздрогнула. Золотого кольца рядом уже не было, оно удалялось от меня, покачиваясь в воде. Глядя ему вслед, я подумала, что слышу какой-то очень знакомый ласковый голос.

Ан?

Это был голос Ана? Неужели он переродился в кита? В одинокого кита, ждущего, когда партнер услышит его голос… Да нет, не может такого быть! Ведь он должен родиться созданием, которое счастливо будет петь среди других, ему подобных.

– Кинако…

Над моей головой проплыло новое кольцо. Оглянувшись, я проводила его взглядом, а потом закричала киту:

– Ан! Это ты?

Мой голос не создавал вибраций, никакого кольца не возникало, значит, кит меня не слышал. Но точно ли это Ан? Ведь мой голос больше не мог достичь его.

Прости, Ан. Я действительно, в самом деле дорожила тобой!

И хотя я плакала, он меня все-таки не слышал. Теперь запел другой кит. Опять возникло золотое кольцо и поплыло в мою сторону. Я расставила в стороны руки и ноги, решив поймать круг всем телом. Он поплыл прямо ко мне, приблизился, достиг меня и… в итоге отскочил.

– Спасите!

Я отчетливо услышала этот голос. Он был такой громкий, что задрожали не только мои барабанные перепонки, но и все тело завибрировало, будто через меня прошел электрический ток. Рефлекторно я вскочила и увидела, что сижу в темной спальне, а спина у меня мокрая от пота.

– Это сон… Ох я и напу… – Вздохнув всем телом, я машинально посмотрела на пол и ахнула.

Постель Пятьдесят Два была смятой и пустой, будто сброшенная кожа.

– Может, в туалет пошел?

Однако я заволновалась и тихонько вышла из спальни, стараясь не разбудить Михару. Щеки коснулся ветерок, и взгляд упал на входную дверь, которую я тщательно заперла вечером, – она была чуть приоткрыта. По коже побежали мурашки.

Сунув ноги в сандалии, я вылетела на улицу. Луна светила ярко, и дорогу было хорошо видно. Куда же мальчишка ушел? Я оглянулась, и интуиция мне подсказала, что надо идти к морю. Тогда я решила бежать вниз по дорожке.

То равнодушное лицо, которое я видела днем, – не было ли это осознанием смерти? Может быть, потеряв все, он решил, что с него хватит? Думаю, да. Уверена, что его лицо выглядело так же, как мое, когда я думала о смерти. Как же я не обратила внимания?

– Нет, нет! – Я чуть не плакала от ужаса и мчалась изо всех сил.

Запнувшись, я не успела выставить руки и упала вперед лицом. Правую щеку пронзила острая боль, но я лишь поморщилась, вскочила и побежала дальше.

– Не уходи. Пожалуйста, не уходи!

Больше не хочу, чтобы меня бросали вот так.

Не хочу никого терять.

Обегая ограду рыбацкой усадьбы, я увидела чей-то силуэт на освещенной луной дамбе.

– Что ты делаешь?! – закричала я, подбегая, и человек обернулся.

Это действительно был Пятьдесят Два, и, заметив меня, он покачал головой. Он приготовился прыгнуть в воду, и только криком я смогла остановить его:

– Нет! Не смей! Не умирай! Пожалуйста, нет!

Я начала подниматься по лестнице, но мальчишка побежал от меня по дамбе. Светло-то светло, но с такой неровной поверхности он мог сорваться в любой момент. Насколько здесь глубоко? Что будет, если он упадет? Я не знала, однако ночное море, в отличие от неба, было абсолютно черным. Если он упадет, его затянет на глубину, и он утонет.

– Оставайся жить у меня! – выкрикнула я, и Пятьдесят Два остановился.

Ребенок обернулся. Его удивленное лицо осветил лунный луч: глаза широко раскрылись, как будто он увидел что-то невероятное, и я громко закричала:

– Оставайся жить у меня. Будем жить в этом доме вдвоем.

От непривычно быстрого бега я задыхалась, сердце готово было разорваться, качая кровь, словно насос, а царапину на щеке саднило. Громко дыша, я выпалила:

– Я все думала, что же будет лучше всего. Это ведь я сказала, что буду слушать твой голос? Вот мне и показалось, что неправильно будет просто отдать тебя кому-то. К тому же я хочу быть рядом. Давай будем жить вдвоем. Я не такой уж замечательный взрослый и наверняка буду тебя временами разочаровывать, но я буду стараться взрослеть вместе с тобой.

Я говорила, не останавливаясь, а Пятьдесят Два смотрел на меня, будто пытался распознать мои истинные намерения. Он уже начинал терять веру во взрослых, и я повторила:

– Правда! Я хочу быть рядом с тобой! Хочу увидеть, как ты встретишь свою пару, которую тебе предназначено встретить.

Мальчик удивленно моргнул. Я слегка улыбнулась его изумлению и продолжила:

– Ты слышал про «духовные пары»? Я, правда, и сама узнала это от одного человека – говорят, что у каждого есть «духовная пара». Тот единственный, кто станет твоей половинкой, кого ты сможешь полюбить и кто будет любить тебя. У тебя тоже обязательно есть такой человек. И пока ты этого человека не встретишь, я буду тебя защищать!

Слова, которые я столько раз вспоминала и бережно хранила в себе, вдруг возродились у меня на языке. На глаза сами по себе навернулись слезы.

Ан. Слышишь, Ан! Один из китов, который донес до меня свой голос, – это ведь ты, да? В самом конце я все-таки смогла услышать твой голос. Ты снова спас меня. И это ты указал мне и этому ребенку новую жизнь.

Я не смогла сделать тебя счастливым, но обязательно сделаю счастливым этого маленького мальчика. И я всегда, всегда буду слушать его голос! Я не буду просить тебя о прощении, но защити меня и защити этого ребенка.

– Я буду оберегать тебя. Пойдем домой.

Вытянув руку, я с любовью произнесла его имя:

– Пойдем со мной, Итоси.

В лунном свете я поняла, что его бьет крупная дрожь. Пятьдесят Два посмотрел в ночное небо, и в огромном мире, где был слышен только шум волн, раздался крик.

Итоси, согнувшись, кричал:

– А-а-а-а! А-а-а-а-а!

Я, не опуская руку, наблюдала за тем, как он словно борется с чем-то. Вытерев слезы, Итоси закричал, глядя на меня:

– Кинако!

Он отчетливо позвал меня. Его голос напоминал Ана, однако это кричал Итоси.

– Итоси!

– Кинако! Кинако!

И ребенок побежал ко мне со всех ног. Когда он налетел на меня с объятьями, я приняла их всем телом. В моих руках находились осязаемые сила и тепло, и в ответ я крепко обняла мальчишку и заревела в голос.

Со мной снова случилась судьбоносная встреча. В первый раз кто-то услышал мой голос, во второй раз слушать буду я. Я никогда не забуду эти две встречи и ту радость, которую получила от них.

Вдалеке раздался стук – словно ударили по земле. Мы, не разжимая объятий, вздрогнули. Вытерев слезы, вместе посмотрели вдаль, туда, где заканчивалась береговая линия.

– Не может быть…

С брызгами в море погружался огромный хвост.

Глава восьмая

Пятидесятидвухгерцевые киты

О том, что устроить наше совместное проживание с Итоси будет очень трудно, объяснила мать Котоми – Масако.

Масако оказалась очень методичной женщиной. После развода с Синаги она вернулась в родительский дом в Бэппу и теперь вместе со вторым мужем и несколькими подругами заведовала детской столовой. Рядом с их большим домом стояло здание под вывеской «Столовая Маса-тян».

– Когда Сатиэ мне позвонила, я подумала, что это какой-то кошмарный сон. Разве такое возможно?! Впрочем, он очень похож на Котоми, какой она была в то время, когда я от них уехала. Так похож, а они… как они с Котоми могли… – причитала Масако, глядя на Итоси.

Ее нынешний муж, Сюдзи, похоже, был слезливым, а потому разрыдался, увидев встречу бабушки и внука. У них не было своих детей, и, когда я объяснила, в чем дело, Сюдзи заявил, что непременно хочет забрать ребенка к себе. Масако тоже кивала: взять мальчика в дом было для них совершенно естественно.

– Пусть у меня тогда и не было другого выхода, но я ведь все-таки бросила Котоми – и теперь всю жизнь в этом раскаиваюсь. В том, что Итоси пришлось столько пережить, есть и моя вина. Мой долг – воспитать его нормальным человеком.

С системой приемных родителей они тоже были хорошо знакомы – оказалось, пара уже принимала на короткое время детей, чтобы присматривать за ними. Вроде такие хорошие люди, но Итоси отрицательно качал головой.

Предыдущим вечером я предложила ему жить со мной. Поэтому ребенок не хотел ехать к Масако, но бабушка Муранаки – Сатиэ – уже позвонила подруге, да и я считала, что будет неплохо, если увеличится количество людей, которые смогут поддерживать мальчика, так что повезла его туда.

Однако, когда я все им рассказала и объяснила, что Итоси хочет жить со мной, голос Масако стал строгим:

– Что вы такое говорите? Я вам искренне благодарна за то, что вы – совершенно чужой человек – привезли мальчика к нам. Думаю, вы замечательная, добрая девушка. Но, насколько я поняла из вашего рассказа, вы совсем недавно познакомились с Итоси. Такие вопросы не решаются временным всплеском эмоций, это совершенно разные вещи. Вы слишком легкомысленно смотрите на жизнь, – отрезала она.

Итоси мотал головой, выражая отказ, но сказать ничего не мог. Вчера ему это удалось, однако для того, чтобы заговорить нормально, нужно было время. Он несколько раз пытался что-то сказать, тем не менее язык не слушался. Он и по дороге сюда несколько раз пытался подать голос, вместо этого его только начинало тошнить.

Глядя на то, как Итоси мотал головой в попытке что-нибудь сказать, Масако нахмурилась и вздохнула.

– Я поняла настрой Итоси. Что ж, объясню по порядку. Вы слишком многого не знаете.

По словам Масако, сначала надо было лишить Котоми родительских прав. Действительно, было вполне вероятно, что она внезапно вернется и начнет настаивать на том, что она мать мальчика. Если суд признает заявление о лишении Котоми родительских прав, далее надо будет искать того, кто получит эти права взамен матери.

– Для этого существует система опекунства, и, разумеется, госпожа Мисима может подать заявление. Но, скажу вам честно, ей получить опеку будет сложно. Самое главное – она ребенку не родственник. Кроме этого, будут проверять прошлую жизнь, семейное положение…

Масако не договорила, но явно имела в виду, что я, незамужняя женщина с очень небольшим жизненным опытом, да еще и на данный момент безработная, имею очень мало шансов.

– Кроме этого, Итоси придется побывать в больнице. Что касается школы, возможно, надо будет искать специальный коррекционный класс. Вам придется устроиться на работу и параллельно заниматься своими делами и всяческими вопросами по возвращению Итоси в общество. Вы уверены, что справитесь? Думаю, это будет сложно, – заявила мне Масако и повернулась к Итоси. – То же самое с Итоси. Госпожа Мисима спасла тебя, привезла сюда – как ты думаешь, чего ей это стоило? Нельзя просто так цепляться за ее слова. Люди должны поддерживать друг друга. Но ты, Итоси, сейчас можешь только пользоваться поддержкой госпожи Мисимы, а сам ее поддерживать не сможешь. Скажу откровенно: ты для нее лишь обуза. Возможно, сначала все будет хорошо, но когда-нибудь ты станешь для нее тяжким грузом. И когда она будет ломаться под собственной тяжестью, ты останешься висеть у нее на шее?

Меня столкнули с реальностью лицом к лицу, и я не знала, что сказать. Вдруг я до боли четко осознала, что для того, чтобы спасти человека и растить его, нужны неимоверные силы. Я загрустила: неужели я, причинив неудобства стольким людям, до сих пор веду себя как наивное дитя, не понимающее, как устроен мир? Между делом я посмотрела на Итоси, который сидел рядом со мной: он был куда мрачнее, чем я, и, не отрываясь и немного потупившись, смотрел на кулаки, которые лежали на коленях. Заметив в его глазах слезы, я положила ладонь на его сжатый кулак.

– Я вас поняла: сейчас мне будет очень сложно заботиться о мальчике. Может быть, вы подскажете, как лучше поступить?

Я не могу отступиться лишь по той причине, что «ничего не получится». Пусть я не знаю, что делать, но прошу объяснений. На мой вопрос ответил молчавший до сих пор Сюдзи:

– Вот что я сейчас придумал. Для начала, конечно, Масако должна стать опекуном для несовершеннолетнего Итоси. Она является его кровной родственницей, ей подать заявление от своего имени будет проще всего. Другой родни у него нет, и, думаю, все пройдет легко и просто. Кроме того, мы уже занимались многими детьми. Среди них были и ребята с физическими или психологическими особенностями. Этот наш опыт наверняка окажется полезным для Итоси, и мы сможем всеми силами поддержать его.

Наверное, это действительно был единственный способ. Я не смогу как следует помочь мальчику. Досадуя на собственную беспомощность, я закусила губу. Поцарапанная прошлым вечером при падении щека саднила.

– Самое главное – дальше. Когда Итоси исполнится пятнадцать лет, он сам сможет подать заявление на выбор опекуна. Можно будет передать в суд его пожелание – мол, хочу, чтобы моим опекуном стал этот человек.

Я, не веря своим ушам, подняла глаза на Сюдзи, который улыбался во весь рот, словно божок удачи Эбису[22].

– Получается, через два года. Если через два года госпожа Мисима все еще будет хотеть жить с Итоси и если он будет согласен, тогда мы снова обсудим этот вопрос. Однако к этому времени госпожа Мисима должна будет улучшить свое положение, чтобы иметь возможность принять мальчика, да и он должен будет стать самостоятельным. Если через два года вы оба настолько остепенитесь, что сможете убедить всех в своей способности жить вдвоем, я посоветую Масако отказаться от статуса опекуна. И помогу Итоси выбрать госпожу Мисиму в качестве нового кандидата на опекунство.

Мы с мальчиком переглянулись. Значит, нам все-таки оставили надежду?

– Это непросто. Я думаю, для вас обоих это будут два тяжелых года. Если вы и правда этого хотите, надо будет стараться изо всех сил. Но я готов во всем вам помогать, если только увижу, что вы действительно прилагаете все усилия. Хочу, чтобы вы на меня во всем полагались. Как тебе такая идея, Масако?

Масако посмотрела на меня, перевела взгляд на Итоси и все тем же строгим тоном ответила:

– Мне кажется, ты просто отодвигаешь решение проблемы на два года.

– А мне кажется, это отличная идея! – подняв руку, робко сказала Михару, которая до этого слушала разговор молча. – Я согласна. Если Кико сейчас в одиночку попытается поднять на ноги Итоси, они оба рухнут. Два года – срок, вполне достаточный для подготовки. Я согласна и с тем, что надо научиться спокойно смотреть на всю ситуацию.

Михару придерживалась таких же взглядов, как Масако, и уже разругала нас в пух и прах за необдуманные действия.

– А я помогу Мисиме найти работу. Лучше, чтобы можно было работать по постоянному контракту, верно? – неожиданно предложил Муранака, и я поклонилась ему и поблагодарила его, а потом взглянула на Масако. Та с серьезным выражением лица кивнула:

– Думаю, хорошая идея. Человеку легче прилагать усилия, когда у него есть цель.

Она говорила сухо, но лицо ее немного подобрело. Сюдзи широко улыбался.

– Спасибо! Итоси, думаю, это самое лучшее решение сейчас. А ты как считаешь?

Мальчик посмотрел на меня со слезами на глазах, а потом обвел взглядом всех присутствующих. Кажется, ему хотелось что-то сказать взрослым, но он вдруг крепко сжал губы.

– Я тебя не бросаю, – успокаивала я его. – Это первый шаг для того, чтобы мы с тобой жили вместе. Обещаю, я буду выкладываться. И ты тоже старайся, хорошо?

Говоря с мальчиком, я не выпускала его руку из своей. Итоси медленно кивнул, а затем вытащил свой блокнот и написал: «А мы сможем видеться?»

Он сунул блокнот нам.

– Конечно! Неужели мы способны на подлость? – расхохоталась Масако. – Ты в любой момент сможешь поехать навестить госпожу Мисиму, и она сможет всегда приехать к тебе. К тому же я не заставляю тебя прямо сейчас оставаться у нас. У тебя ведь летние каникулы? Можешь еще пожить у госпожи Мисимы. А мы пока подготовим самые лучшие условия, чтобы принять тебя. Ну, что скажешь?

Услышав это, Итоси наконец-то вздохнул с облегчением. Я, увидев это, поклонилась Масако и ее мужу:

– Мы очень рассчитываем на ваши помощь и поддержку!

– И мы тоже! Спасибо, что привезли к нам Итоси и что помогли снова связать родных людей. Все благодаря вам.

Слова Сюдзи оказались неожиданно серьезными, потому заставили меня вздрогнуть, и я поклонилась еще ниже.

* * *

После этого мы провели лето втроем с Михару и Итоси, а иногда к нам присоединялся Муранака. Мы ходили на берег моря купаться, а по вечерам запускали фейерверки. На летнем городском празднике мы веселились у ларьков, спали днем, устроившись рядком на веранде. Несколько раз ездили к Масако и ее мужу в Бэппу и тогда ходили в океанариум под названием «Морское яйцо», построенный на берегу моря. Итоси стал изредка улыбаться и чаще звать меня Кинако. Когда он смог выговорить «Михару», та расплакалась.

У Синаги, видимо, из-за исчезновения Котоми быстро прогрессировало слабоумие. Я слышала, что Сатиэ договорилась со знакомыми в мэрии пристроить его в какой-то дом престарелых, когда там освободится место. Он соглашался разговаривать только о том времени, когда был директором школы, а про Котоми говорил, что ничего не знает, и сердился. Бабушка Муранаки приговаривала: «Мелкий мужичонка, все, что в его черепушку не влезает, он отбрасывает». Кстати, она победоносно вернулась на пост председателя «Клуба старичков».

Куда делась Котоми, неизвестно. Никому не нужно было, чтобы она приезжала, даже для выполнения формальностей по лишению родительских прав. Даже если ветерок донесет до нее слухи о том, что отец в доме престарелых, даже если кто-то потащит ее сюда силой, вряд ли она вернется. Наверное, неприятно узнавать подобное про свою мать, но Итоси покорно выслушал и это.

Когда летние каникулы подошли к концу, пришло известие от Масако и ее супруга о том, что они готовы принять внука. Вот и определился день, когда нужно было везти мальчика в Бэппу.

Вечером перед отъездом нас пригласили к семье Муранаки на барбекю. Видимо, Сатиэ позаботилась.

Михару, Итоси и я отправились в гости, когда село солнце. Нас встретил приятный запах. Во дворе перед мангалом стоял Муранака с обвязанной полотенцем головой[23], его мать по имени Юми (мы познакомились с ней, навещая ее сына) и Сатиэ накрывали на стол, а отец, Масуми, сидя на веранде, уже прикладывался к банке с пивом.

– Мы уж заждались!

Масуми был веселым пожилым мужчиной. Он все время улыбался и показывал неумелые любительские фокусы – говорил, что еще только учится. Муранака был на него похож.

– Добрый вечер! Вот, это к столу, – мы вручили хозяевам огромное количество пива и сока, которые принесли с собой, и Юми рассмеялась:

– Вы что, собираетесь это все выпить?!

Сатиэ нахмурилась:

– Современные молодые девушки выпьют пива – и довольны. Слабаки. Сётю[24] надо пить, ячменную!

– Мясо скоро будет готово! Итоси, хочешь сам пожарить? – позвал Муранака, и мальчик, кивнув, побежал к нему.

Мы с подругой пошли к Юми и тоже предложили свою помощь.

– Вот еще! Гости должны есть! Я накупила в «Кондо-марте» мяса по скидке для сотрудников! А потом еще придут Кэнта и бабушкины друзья, так что надо быстро съесть все самое вкусное!

Юми рассмеялась, и Сатиэ тоже сказала:

– Ешьте скорее.

Раздался голос:

– Кинако! Михару!

Мы оглянулись: Итоси махал нам щипцами для барбекю – видимо, сигналил, что мясо готово. Было так приятно смотреть на то, как поднимались уголки его губ при улыбке!

– Отлично! Сейчас наедимся! – Я улыбнулась Михару, хватая тарелку и палочки.

Мы пили пиво, ели мясо и смеялись. Народу прибавилось, пир был в разгаре.

Село солнце, на небе засверкали звезды, издали доносился шум волн. Я замерла с пивом в руке и посмотрела в небо. Теплый ласковый смех. Голоса дорогих мне людей. Запах счастья. Мне было так странно осознавать, что я, не так давно считавшая себя мертвой, сейчас была здесь, с ними.

– Кстати, кит все-таки уплыл сам.

– Да, сын говорил, что его больше не видели.

– Странный кит!

Это рядом с нами переговаривались подруги Сатиэ – члены той самой группки из «Кондо-марта». Все были в летних платьях с очень яркими узорами – у кого-то желтые слоны, у кого-то листья монстеры.

Значит, мы с Итоси видели тогда ночью не сон и не галлюцинацию, а настоящего кита! Похоже, он заблудился и заплыл сюда. Несколько дней подряд он показывался и снова исчезал, а на местном телевидении даже крутили случайно заснятый кем-то видеоролик, как кит пускает из воды фонтан. Но в последние несколько дней его не было видно.

Думаю, он уплыл искать новых друзей.

– Эй, внучка Киёко, тебя ведь Кико зовут, да? – раздался хриплый голос.

Я оглянулась – рядом стояла Сатиэ. Сегодня на ней было платье с «дамасским» узором – видимо, она здесь считалась инфлюенсером. Конечно, она ведь председатель клуба, и все ее подруги были в таких платьях – вот это сила влияния!

– Ой, вы знаете, как звали бабушку?

– Кто ж такую железную тетку забудет? – скривилась бабка. Впрочем, неприязни на ее лице не было. – Приехала сюда с таким загадочным лицом – умереть не встать, местные никчемные мужички так и задергались. Вот точно, как мой Махоро рожей – разболтанные и жалкие.

Смешав внука с грязью, Сатиэ глянула на меня.

– Киёко говорила, что перебралась в наш город, никому не объяснив причин. Так и было?

– Да. Они с матерью совсем не ладили. Я несколько раз приезжала сюда, но мать не хотела иметь с ней никаких отношений, так что бабушке даже приходилось ездить встречать меня на станцию. Мать говорила, что понятия не имеет, почему бабушка сюда переехала.

Сатиэ оглянулась, убедилась, что Итоси ест где-то в отдалении, и закурила. Огонек сигареты мигнул, словно светлячок, и она медленно выпустила облачко дыма.

– Киёко говорила, что мужчина, которого она так любила, что даже родила ему ребенка, умер.

Длинная струйка дыма растворялась в ночном небе.

– У него была законная жена, так что ей даже не позволили присутствовать на похоронах. Этот мужчина в их последнюю встречу сказал: мол, когда умру, жди меня в месте, полном воспоминаний, и я даже после смерти постараюсь каким-нибудь способом навестить тебя. А местом, полным воспоминаний, и был этот город. Они один-единственный раз ездили в путешествие – как раз на Кюсю – и по дороге видели кита. Огромный кит выпустил тогда свой фонтан.

– Кит…

Мне показалось, что из-под ног что-то вырвалось, и я задрожала, но взяла себя в руки и посмотрела на Сатиэ. Та вдохнула дым и засмеялась:

– Романтично, да? Помню, она как-то раз посмотрела на нас наивными глазками и спросила: «А как часто сюда приплывают киты?» Мы тогда сказали, что нечасто, она и приуныла.

Бабка захихикала.

– Мы злились, конечно, за то, что она пользовалась успехом у мужиков, а так-то она хорошая тетка была.

Я вспомнила двор своего дома. Маленький дом, откуда далеко видно море. Наверное, бабушка все это время ждала там кита.

– А она увидела кита? – взволнованно спросила я, и Сатиэ с сожалением покачала головой.

– Они здесь редко появляются. Я с детства здесь живу, и то раза три их всего видела.

– Ясно, – огорченно ответила я, сбавляя тон.

Но Сатиэ бодро добавила:

– Не то чтобы я была за измены, но хороший у нее мужик, видать, был. Она смеялась – мол, жду не дождусь, когда он придет меня навестить. Интересно, в каком виде он появится – может, это он? – и на порхающую бабочку радостно показывала. Поэтому, говорила, мне и не одиноко. Само собой, никто ее не навестил. Вот когда она умерла и мы ее хоронили, то решили – наверное, он и забрал.

– Так вот же, наверное, это тот кит!

– Хи-хи, я тогда на море поглядела и сказала – поздновато ты!

Позади нас раздались голоса, и я обернулась – это бабульки-подружки со смехом смотрели в нашу сторону. На их лицах были теплые улыбки.

– Он, наверное, спохватился, когда ее не стало, – болван!

– А может, просто сначала к жене своей пришел. Такой мерзавец!

– Неужели даже китом за двумя юбками гонялся? Жуть берет!

Глядя на смеющихся бабушек и на Сатиэ, я чуть не расплакалась. Моя бабушка не грустила здесь в одиночестве – она была счастлива.

Сатиэ, снова затянувшись, придала мне бодрости:

– Ты тоже держись! Ты ж ее внучка. Что бы ни случилось, когда-нибудь снова сможешь жить, смеясь.

– Да… – кивнула я в ответ, вытирая слезы в уголках глаз.

Меня кто-то позвал, и я оглянулась – мне махали Итоси и Михару.

– Кинако!

– Мы тут зефир плавим! Дико вкусно! Иди к нам!

Сатиэ сказала:

– Иди, иди.

Я попрощалась со старушками и ушла.

– Смотри, вот шоколадный!

На расплавившемся кусочке зефира сверху был шоколад. Костер освещал лица Михару и Итоси, они веселились, рядом кричали потные Муранака и Кэнта:

– И мясо ешьте! Еще есть!

Юми и Масуми с улыбками смотрели на нас с веранды.

В конце концов Муранака по очереди съел подгоревший кусок мяса и зефир, ругнулся – гадость! – и одним глотком допил свое пиво, а Кэнта завопил:

– Махоро, ты крутой!

Затем уже Кэнте сунули клубничный зефир со свиным ребрышком, и он скривился. Я засмеялась, а Михару вдруг сказала:

– Слушай, Кико, я завтра уезжаю в Токио. Мне уже пора. Прости!

Ее голос звучал мрачновато.

– Да, конечно. Ты и так уж сколько с нами пробыла! – кивнула я, но в то же время почувствовала, будто внутренности мои рухнули в пустоту, как будто разом исчезла какая-то важная часть меня.

При одной мысли об отъезде моей верной подруги, что приехала сюда, разыскивая меня, и что разделила со мной мои горести, стало ужасно грустно. Завтра уезжает Итоси, а теперь и Михару… Но не могу же я привязать ее к себе. Тогда Такуми приедет ругаться.

Я изо всех сил удерживала на лице улыбку.

– Спасибо. Большое тебе спасибо! Благодаря тебе я могу двигаться вперед.

– Это благодаря Итоси. А еще благодаря твоим собственным усилиям. – Михару тихонько засмеялась и обняла меня. – Если начну об этом завтра говорить, и сказать не смогу, и уехать не получится, поэтому скажу сейчас. Ты – мой самый близкий друг, самый важный для меня человек. Поэтому, если вдруг что-то случится, сразу говори. Где бы я ни была, когда бы это ни случилось, я приеду. Что бы ни случилось, я спасу тебя! Поэтому ты теперь должна всегда улыбаться, как сейчас.

– Ну вот, теперь ты плачешь.

– Сама-то!

Мы обнялись и расплакались. Я была счастлива. По-настоящему счастлива. Мне казалось, что все потеряно, но потом пришло осознание: вот сколько всего у меня еще есть!

– Смотри, Итоси, пьяные плачут! – захихикал Кэнта и тут же сделал изумленное лицо: – Ой, Махоро, а ты-то чего?!

Действительно, Муранака тоже плакал – сдержанно, по-мужски. Он совсем был непохож на того мужчину, которого сначала себе представляла. Мы с Михару вытерли слезы и стали над ним смеяться, а тот еще пуще зарыдал:

– Так трогательно, когда ты смеешься!

Тут закричала Сатиэ:

– А ты чего тут?!

Все удивленно обернулись в ее сторону и увидели приближавшегося неуверенным шагом Синаги. Его волосы, аккуратно прилизанные во время нашей первой встречи, теперь топорщились во все стороны, одежда тоже была в беспорядке, он даже был в женских сандалиях… Но палка, которую он сжимал в руке, сразу напомнила мне вязовую трость отчима. Я застыла. Синаги смотрел только на меня, и в глазах его кипела ненависть.

– Это из-за тебя Котоми пропала! Верни Котоми! Немедленно!

– Дедуля, осторожнее! Ой!

Кэнта попытался отнять у него палку, но дедок угрожающе замахал ею. Потом к нему шагнул Муранака и получил по голове, не сумев вовремя увернуться. Видимо, удар был довольно силен, и мужчина упал.

Синаги неумолимо шел ко мне. Михару завопила, Итоси потянул меня за руку и попытался удрать, но я, слыша, как со свистом палка рассекает воздух, не могла двинуться. Он напомнил мне отчима. Погодите-ка, отчим ведь умер примерно через полгода после того, как я уехала… Точно не знаю, на похоронах я не была – мне сказали, что такая неблагодарная тварь может и не приходить. А может, он все еще жив и пришел меня отругать?

– Не прощу! Не прощу!!

Синаги – нет, мой отчим – надвигался на меня, размахивая палкой. Ох, сейчас он меня ударит! Я закрыла глаза и закричала:

– Спаси меня, Ан!

В этот же миг что-то вылетело сбоку и врезалось в отчима. На землю упал Синаги, а я только глазами могла хлопать. Что произошло?

– Итоси! – закричал Кэнта.

Это он врезался в Синаги! Тяжело дыша, мальчик обернулся и посмотрел на меня.

Он меня спас. Итоси меня спас?

Ноги мои подкосились, и я осела на землю. Михару схватила меня за плечи и стала трясти:

– Кико, ты цела?

– Да, цела. А Муранака?

– О нем Юми позаботится.

От испуга я вся была в поту. Никак не думала, что такое может произойти, и не ожидала таких вспышек прошлого. Я сидела, прижав руки к груди, и глубоко дышала, как вдруг увидела перед глазами тонкие ноги. На миг мне показалось, что подобное уже случалось. Я подняла голову: это был все еще тяжело дышавший Итоси, он протягивал мне руку.

– Ты меня спас, – дрожащим голосом пролепетала я, и он, по-прежнему напряженно глядя на меня, кивнул.

– Буду сильным. Еще сильнее.

Его глаза сверкали невиданной ранее силой. Я была так захвачена этим зрелищем, что забыла дышать.

Дальше началась суматоха, и стало не до барбекю. Приехала полиция и увезла Синаги. Глядя на то, как дед смотрит в пространство пустым взглядом, я пожалела его. У Муранаки шла кровь, и его отвезли на скорой в больницу, там оказалось, что он отделался легким сотрясением. Нет худа без добра, как говорится.

Я сообщила Масако, что нам придется быть свидетелями в полиции, и предупредила, что на следующий день мы опоздаем. Поэтому было решено, что они сами приедут за внуком. Бабушка Итоси была шокирована выходкой бывшего мужа, но сказала:

– У него ведь нет никого. Все-таки мы когда-то были женаты, надо хоть чуть-чуть ему помочь.

После нескольких наших встреч, я почувствовала, что Масако – добрая женщина, потому была уверена, что она будет растить Итоси с любовью.

Когда все наконец утихло, была уже поздняя ночь, мы вдвоем с Итоси сидели на дамбе. Михару уже сопела на своем матрасе, и мы чуть слышно вышли, чтобы не разбудить ее.

– Спать хочешь? – спросила я, и мальчик покачал головой.

Далеко на поверхности воды качалась луна. Мы сидели рядом и любовались тихим ночным пейзажем, как будто на краю мира.

– Слушай, я хотела тебе рассказать перед тем, как ты уедешь. – Ненадолго я замолчала, подыскивая слова, а потом продолжила: – До встречи с тобой я внутри была словно мертва. Перед тем как сюда приехать, я потеряла одного любимого человека – он умер, и превратила в ужасное чудовище другого любимого человека. Это было очень тяжело, я хотела умереть, но не могла, поэтому умерло мое сердце.

Итоси молча слушал.

– Помнишь, я говорила, что не смогла услышать голос человека, который когда-то услышал меня? Из-за этого он и умер. Мне было очень тяжело, я не могла себя простить. Твое спасение – это попытка искупить мою вину за то, что я не смогла сделать для него.

Ласково шумели волны. Луна высветила маленькое облачко.

– Это искупление в какой-то момент оживило меня. Я думала о тебе, злилась из-за тебя, плакала, и то, что, как я думала, умерло, потихоньку начало дышать. Это я не тебя спасала. Я сама оказалась спасена благодаря тому, что встретилась с тобой.

Глядя на Итоси, я уверенно произнесла:

– Спасибо. Спасибо, что заметил меня тогда, в тот дождливый день. Я думала, что встретила тебя, чтобы слушать твой голос. Решила даже, что моя миссия – слушать твой голос вместо того голоса, что я не смогла расслышать… вместо голоса Ана. Но это говорило мое высокомерие. Это моему крику о помощи вновь позволили быть услышанным.

Я взяла руку, которая спасла меня от Синаги. Обеими руками обхватила эту пока еще хрупкую руку мальчика.

И тогда, когда я умирала от одиночества, было то же самое. Рядом со мной оказался этот мальчик. Это он меня нашел.

– Спасибо, что нашел меня, Итоси.

– Кинако!

Подросток положил другую руку поверх моих и застенчиво улыбнулся. Его улыбающееся лицо было таким славным – мне казалось, что я сплю и вижу сон.

– Ты слушала, – медленно начал Итоси. – Той ночью ты услышала, как я зову на помощь.

Его голос был мягким. Это была самая красивая на свете музыка, нежно касающаяся моих ушей.

– И ты пришла.

Итоси поперхнулся – видимо, слишком много говорил. Он несколько раз кашлянул, и на его лице вместе со слезами снова появилась улыбка.

– Хорошо, что я встретил тебя, Кинако.

От радости я не могла ничего сказать. Голос, который той ночью я ощутила всем телом, мне не приснился. Я действительно почувствовала его слова, сумела их услышать!

– Будем стараться, Итоси!

Я крепко сжала его руку и несколько раз повторила:

– Теперь мы с тобой, и, что бы ни случилось, сможем все преодолеть! Ведь теперь мы знаем, что, даже если мы далеко друг от друга, где-то есть человек, который услышит твой голос и подаст свой. И вообще, мы будем жить не поодиночке, преследуя чужую стаю, а вдвоем, чувствуя тепло наших рук, ощущая существование друг друга, будем жить в стае, которая слышит наши голоса. Это огромное счастье. Нам больше не придется петь ночью в одиночестве.

Мне показалось, что я опять слышу вдалеке голос кита. Этот ласковый голос то ли радовался, то ли шептал нам что-то – было не разобрать. Я подняла голову и посмотрела на море. Итоси смотрел в ту же сторону – наверное, тоже услышал зов.

– Пятьдесят два герца, – пробормотал Итоси и закрыл глаза, прислушиваясь.

Мне показалось, что он молится, поэтому я тоже закрыла глаза и стала молиться. Молиться, обращаясь к пятидесятидвухгерцевым китам, которые существуют в этом мире.

Пусть ваши голоса кто-нибудь услышит.

Пусть кто-нибудь бережно подхватит их.

Если я подойду для этого, готова подхватить их всем телом, только не прекращайте петь! Я буду слушать, я найду вас! Меня нашли целых два раза, и я вас непременно найду.

Поэтому прошу вас: дайте услышать ваш голос, голос частотой в пятьдесят два герца…

Соноко Матида

Родилась в 1980 году. Живет в префектуре Фукуока. За рассказ «Kameru: n no aoi sakana» получила премию пятнадцатой литературной премии «Книги R-18, созданные женщинами для женщин». В 2017 году дебютировала с книгой «Yozora ni oyogu chokore: to gurami», куда входил и упомянутый рассказ. Также является автором книг «Gyoran», «Utsukushiga-oka no fuko: no ie».

Примечания

1

Хостес – в Японии это девушки, работающие в первую очередь в барах и ночных клубах. Они развлекают гостей, подсаживаясь к ним за столики, в том числе побуждая покупать дополнительное угощение для них самих. Не считается достойной профессией.

2

Якудза – японская мафия.

3

Aeon – японская сеть супермаркетов, принадлежащих компании Aeon Co., Ltd.

4

«Кондо-март» – вымышленный магазин.

5

В Японии принято при переезде обходить соседей с визитом и небольшими подарками и представляться.

6

В японских домах часто есть и комнаты в европейском стиле, и комнаты в японском стиле (с соломенными матами татами на полу, встроенными шкафами и раздвижными дверями).

7

Сямисэн – японский традиционный струнный музыкальный инструмент, в первую очередь используется для аккомпанемента в театрах кабуки и бунраку.

8

В Японии маленькие дети принимают ванную вместе с родителями.

9

Чиносы – легкие повседневные хлопковые мужские брюки.

10

Юката – однослойные легкие летние или домашние кимоно.

11

Вараби-моти – желеобразные шарики из крахмала (муки из корней папоротника), обсыпанные поджаренной соевой мукой кинако. Обычно подаются с сахарным сиропом.

12

«Реверси» – логическая настольная игра с двусторонними фишками, в которой два игрока пытаются окружить фишки соперника и, если это удалось, переворачивают их другим цветом вверх, присоединяя к своим.

13

Тэмпура – обжаренные в кляре морепродукты или овощи.

14

Школьное обучение в Японии делится на три ступени: младшие классы (шесть лет), средние классы (три года), старшие классы (три года), нумерация не «сквозная», т. е. российский восьмиклассник будет «второклассником средней школы». В школу обычно поступают в шесть лет, заканчивают в восемнадцать, возраст ученика средних классов – примерно тринадцать-пятнадцать лет.

15

Ан, Ампан-ман – сладкая булка, герой детских комиксов и мультфильмов, защищающий друзей от злых бактерий. Лицом похож на румяного Колобка. Кинако – соевая мука, которой обсыпают некоторые сладости.

16

Оби – бумажная полоска, обмотанная вокруг книги или другого предмета. Встречается на продуктах в азиатских странах, особенно в Японии. В России оби называется полусупером.

17

В японских кафе и ресторанах каждому посетителю еще до заказа приносят стакан воды и влажную салфетку осибори, которой можно вытереть руки и лицо.

18

Иероглифы в Японии, особенно обозначающие имена и фамилии, могут иметь несколько чтений. За исключением самых распространенных сочетаний, часто чтение конкретных имени или фамилии можно узнать только у их обладателя. Так, иероглиф «любовь», о котором идет речь, в качестве имени обычно читается как Ай, в сочетаниях – Аки, Ёси, Ёри, Нару и т. д.

19

Одэн – суп, где в бульоне (как правило, рыбном) варятся яйца, редька дайкон, рыбные фрикадельки и другие ингредиенты.

20

Имя «Махоро» записано иероглифами «истинный» и «парус».

21

Ячменный чай – популярный напиток на основе настоя из обжаренных зерен ячменя. Чаще пьется холодным, особенно в летнюю жару.

22

Эбису – один из «семи богов счастья», обычно изображается как толстый улыбчивый старичок.

23

В жару многие японцы (особенно мужчины) постоянно носят при себе небольшое полотенце. Его либо вешают на шею, либо обвязывают им голову (особенно во время работы), чтобы оно впитывало пот.

24

Сётю – крепкий алкогольный напиток, производится из разного сырья, в т. ч. риса, ячменя, картофеля и т. п.

Content

Соноко Матида
Песнь одиноких китов на частоте 52 Гц

Глава первая Дождь в городе на краю мира

Глава вторая Голос, растворяющийся в ночном небе

Глава третья Мир за дверью

Глава четвертая Новая встреча и покаяние

Глава пятая Непоправимая ошибка

Глава шестая Куда деваются голоса, которые никто не слышит

Глава седьмая Последняя встреча

Глава восьмая Пятидесятидвухгерцевые киты

Соноко Матида

Примечания