Бекки Алберталли

Чего ждет Кейт

KATE IN WAITING

by Becky Albertalli

© Е. Лозовик, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2022

Copyright © 2021 by Becky Albertalli

Сover art © 2022 by Leni Kauffman

Cover design © by Jenna Stempel-Lobell

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

* * *

Увертюра

Вот и финал, как ни крути. Сейчас, когда занавес опущен, сцена словно превратилась в другую планету. Планету хорошо освещенную, уставленную гигантскими пенопластовыми декорациями; и обитали на ней только мы с Энди – и Мэтт.

Мэтт-с-плаката.

– Сейчас или никогда, – шепчет Энди, но не делает ни шагу.

Я тоже.

И мы продолжаем стоять в тени Одри II[1] из папье- маше.

Нет ничего печальнее момента, когда пропадает влюбленность. И это был не тот случай, когда мечтаешь о своем краше с безопасного расстояния. Нет, я и Энди с этим парнем даже разговаривали. Обменялись миллионами слов во время множества прекрасных встреч. Уже немало, учитывая, что Мэтт из породы тех красавчиков, при виде которых у нас обычно пропадает дар речи. У него лицо будто из прошлого, светлые волосы и розовые щеки. Брэнди – наша общая подруга – коллекционирует сувениры с символикой Coca-Cola, и, клянусь, Мэтт – просто копия парня с винтажного плаката, который висит у нее в ванной. Отсюда и прозвище. На плакате написано: «Я утолю вашу жажду». Но нашу жажду ему не утолить.

Все сложилось как в клипе Аврил Лавин. Мы – младшие консультанты по театру. Он – наш преподаватель по вокалу, местный красавчик. На целых шесть недель Мэтт стал главным светилом нашей персональной солнечной системы. Вот только живет он через дорогу от лагеря: в Ментоне, штат Алабама.

Это примерно в сотне километров от Розуэлла, штат Джорджия.

Так что Энди прав. Сейчас или никогда.

Глубокий вдох.

– Эй, слушай, Мэтт…

Клянусь, я прямо чувствую молчаливое и удивленное одобрение Андерсона. «Ну ты даешь, Гарфилд». Я это сделаю. А ты придумай что-то свое.

Я прочищаю горло.

– В общем… Мы хотели попрощаться… И… Ну… Спасибо.

Мэтт опускает нотный лист в свой шоппер и улыбается.

– Спасибо? За что?

– За уроки вокала. И все такое.

– Ах, Кейт! Тебе спасибо. Был рад с вами познакомиться. – Мэтт закидывает сумку на плечо, и я вижу едва заметное движение в сторону двери. Уход со сцены. Черт. Тогда я должна…

– Мы можем сделать селфи? – выпаливаю я. Неловко-неловко-неловко. Голос бы еще не дрожал, было бы совсем хорошо. Ну и конечно, Андерсон, чувак, если хочешь вмешаться, сейчас самое время.

– Конечно, – говорит Мэтт. – Давай.

Что ж.

Мы сходимся, пытаясь уместиться в кадр, занавес щекочет нам спины – и я вытягиваю руку вверх под углом, как меня учил Андерсон. Все улыбаются. Точнее, я-то только пытаюсь: губы дрожат от волнения.

Но оно того стоит. Даже если на снимке я буду выглядеть восторженной фанаткой, оно того стоит. Рейна и Брэнди требовали документально зафиксировать милую мордашку Мэтта-с-плаката, а инстабанда[2], видит бог, не сдается никогда.

Но эту фотографию я сделала не для своей банды. Не только для них. Рейна и Брэнди, если честно, просто посмеются над тем, что у нас с Энди опять один краш на двоих. Послушать Рейну, так мы с Энди «попали в одну сеть» – проще говоря, у нас созависимые отношения. Оказывается, все вокруг уверены: люди должны влюбляться по отдельности и самостоятельно.

И да, Рейна так налегает на курс психологии из расширенной программы, что уже сама практически лицензированный психолог. Но кое-чего ей не понять. Дело ведь не в Мэтте. И не в Джоше, которым мы увлеклись прошлым летом и у которого был своеобразный взгляд на завтраки. Не в Александре – он был еще годом раньше и очень гордился тем, что родом из Мичигана. Вся эта история не о них.

Она обо мне и Андерсоне. О планах, которые мы строим в каморке с реквизитом, о том, как иногда даже в коротком взгляде можно прочитать слишком много. О том, как чистить зубы по шесть раз на дню в постоянной готовности к любому неожиданному свиданию. И то, что этим неожиданностям не суждено сбыться, не так уж и важно. Совсем не важно. Дело не в них.

Дело в бабочках в животе.

Кажется, все это уже слишком, но такова наша с Энди природа. Мы будто проявляем ее друг в друге. И, честно говоря, одна летняя влюбленность на двоих – это отличная база для веселой и увлекательной командной работы.

Теперь лето кончилось, а с ним и веселье. Осталось лишь ощущение, будто ты сидишь в тонущей лодке, как это и бывает всегда, когда влюбленность заканчивается слишком быстро. Когда эту самую влюбленность прервали в ее расцвете.

Но даже в тонущей лодке не так одиноко, если в ней с тобой друг.

Сцена первая

Учебный год начался пять минут назад, а мне уже надоело. Нет, правда. Можно просто спалить его дотла, пожалуйста.

Начнем с того, что я с трудом держу глаза открытыми. И это вряд ли сулит хороший день, учитывая, что я еще в школу не вошла. И с парковки не вышла. И даже ремень пока не отстегнула и сижу в машине.

Прошу винить в этом Андерсона.

Андерсон Уокер прекрасно знает, что мне нужно минимум семь часов сна, иначе я превращаюсь в зомби-демона, выживающего только благодаря ксанаксу[3]. И все же, все же! Это чудовище явилось сегодня в мой дом и мою комнату в пять тридцать утра и включило свет. Потому что ему нужна была моя помощь в выборе кардигана для первого учебного дня. Темно-синий с коричневыми пуговицами или темно-синий с синими?

– Просто реагируй инстинктивно, – потребовал он.

Моей инстинктивной реакцией было запустить в него подушкой.

Проходит почти три часа, и он – прямо как по расписанию – снова заводит ту же пластинку, пока мы кружим по парковке.

– Ты уверена, что темно-синий мне идет?

– Энди… да, идет.

– Просто идет?

– Больше чем «просто идет». Ты выглядишь идеально.

Это правда. Он всегда так выглядит. Андерсон слишком хорош для этого мира: гладкая темная кожа, ямочки на щеках, короткая стрижка. И это я еще не упомянула огромные карие глаза за стеклами очков в пластиковой оправе. К тому же Энди всегда одет строго в эстетике этакого образцового старшеклассника: свежие рубашки, кардиганы на пуговицах, подвернутые брюки.

Он потирает щеки.

– Не хочется плохо выглядеть в первый день…

Остаток фразы заглушает рев музыки, несущейся из притормозившего рядом джипа. Хип-хоп-трэп. Расступись, народ, прибыли местные пижоны.

Увы, школа «Розуэлл Хилл Хай» – рассадник таких парней. Чаще всего встречается подвид «пижон пригородный атлетичный», или «пижон обыкновенный». Я не шучу. Достаточно выйти в школьный коридор, протянуть руку – и через две секунды она упрется прямо в какого-нибудь выпендрежника в легких спортивных шортах. Куда ни глянь, вольно пасутся целые их стада, облаченные в костюмы с эмблемой школы. Пришлось даже дать всему этому феномену кодовое имя. Собственно, мы зовем их пижонами, а не кобелями, например, именно для того, чтобы не оскорблять нежный слух Брэнди. Смысл-то остается тот же.

Я бросаю быстрый взгляд в окно со стороны Энди. Водитель джипа то и дело прикладывает ко рту ладони, чтобы громче присвистнуть вслед идущим мимо девушкам. Брачный зов пижона, дамы и господа. А еще у него открыта дверь, поэтому мы с Энди не можем выйти.

Воплощенная наглость, присущая этому виду.

– Кейт. – Андерсон тычет в меня ключами от машины, но я перехватываю его руку. На них болтается брелок с Рапунцель от «Фанко Поп». Настолько классный, что мне тоже иногда хочется научиться водить машину. Ключевое слово – «иногда».

Его снова перебивают, на этот раз – оповещения о новом сообщении на обоих наших телефонах. Наверняка Рейна или Брэнди.

Энди косится на экран:

– Пойдем, они уже ждут.

Ладно, придется все-таки шевелиться. После лагеря мы уже успели несколько раз встретиться с Рейной, а вот Брэнди уехала в Мехико за день до нашего возвращения. Банда не собиралась вместе уже целых шесть недель!

Андерсон помогает мне перелезть через коробку передач, и мы срезаем дорогу через парковку, полностью игнорируя главный вход в школу. Наш путь лежит к боковой двери, ведущей прямиком в зал. Прямиком в кабинет мисс Джао, если точнее, где мы обычно встречаемся.

Если честно, нас, членов театральной труппы, так же легко узнать, как школьных пижонов. Не по одежде, нет. Скорее, по своеобразной атмосфере. Мой брат сказал как-то, что актеры всегда держат себя так, будто на каждого из них направлен персональный прожектор. И я уверена, это не был комплимент.

Но он прав. Первый день учебного года, а между нами уже нет той наигранной беспечности, которая сопровождает всех остальных. Маргарет Даскин и Эмма Маклеод стоят у лифта для инвалидов, ругая «Продавцов новостей», Линси Уорд опять вздыхает над телефоном, а Колин Накамура выстукивает мелодию на голове Пьерры Эмбри. И да, разумеется, Келли Мэттьюс никуда не деться от вдохновенной речи Ланы Беннет (как я понимаю, Келли вынуждена все это слушать потому, что случайно назвала школьный мюзикл пьесой). Лане только повод дай; она обожает подробно рассказывать, чем мюзикл отличается от пьесы, людям, которые… отлично знают, чем они таки отличаются.

На их фоне Брэнди и Рейна выглядят спокойными: стоят себе, прислонившись к дальней стене и уткнувшись в телефоны. Довольно очевидно, что из всей нашей банды только у них в жизни все более или менее в порядке. Когда-то я пыталась понять, которая из них для нас играет роль мамочки, но будем откровенны: обе они – наши мамочки. Просто проявляется это по-разному. Рейна – строгая мама, из тех, кто следит, чтобы все были здоровы, пили много воды и делали домашнюю работу. Брэнди более мягкая: в ее жилетку – точнее, кардиган – можно рыдать, когда твой краш ушел к очередной пижонке из волейбольной команды.

И сегодня они настолько поглощены своими делами, что мы подходим почти вплотную, прежде чем удостаиваемся взгляда.

– Бу!

Обе они вздрагивают и поднимают головы. Рейна первым делом обращает внимание на ключи от машины Андерсона, которые я до сих пор держу в руке.

– Ого, Кейт, ты села за руль?

– Да уж конечно, – смеюсь я, бросая ключи Энди.

– Но ты же вроде говорила?..

– Да-да. И я соберусь.

Рейна щурится.

– Честно! Скоро соберусь.

Экзамен на права я могла бы сдать и завтра: у меня уже полтора года как есть разрешение. Просто я пока им не воспользовалась. И особенно не рвусь.

Если подумать, я все равно предпочитаю пассажирское сиденье.

– Укладка отличная! – говорит Брэнди, обнимая меня.

Похоже, ранний подъем не прошел даром. Обычно у меня на голове не укладка, а восхитительное гнездо. Волосы у меня того цвета, который находится ровно посередине между каштановым и блондом, – предоставленные сами себе, они прямо-таки безудержно вьются. Но сегодня мне удалось придать своим кудрям тот же вид, который часто можно встретить у девчонок на ютьюбе. По-моему, иногда оно того стоит: я из тех людей, чья привлекательность определяется состоянием прически. Правда, сейчас у меня такое ощущение, будто весь мир узнал, чего мне это стоило.

– Как Мехико? – Я касаюсь присборенного рукава платья Брэнди. – Какое красивое.

– Было здорово, – улыбается она. – Но там очень жарко. А как лагерь?

– Никто не умер.

– Уже неплохо, – кивает Рейна.

– И Мэтт знает, как нас зовут. – Я прикладываю руку к сердцу.

– Мэтт-с-плаката? – ухмыляется Рейна.

– Какое кощунственное описание. – Я морщу нос. – Серьезно тебе говорю, этот парень – голубая мечта любой девушки прошлого века…

– Мы бы смогли оценить, если бы кое-кто не обрезал ему половину головы при попытке сделать совместное селфи.

– Я не виновата, что в нем почти два метра роста. Я уже говорила, что в нем почти два метра роста?

– Раз десять, и я не преувеличиваю, – говорит Рейна.

– А я говорил вам, что он знал, как произносится имя Эсхила? И сразу правильно поставил ударение? – вмешивается Андерсон.

– Прямо идеальный парень, – улыбается Брэнди.

– О да, – кивает Андерсон. – Неужели вам не захотелось бы… например, украсть его школьную куртку и позволить ему…

– Пригвоздить себя к кровати? – заканчивает за него Рейна.

Андерсон прячет улыбку и быстро качает головой.

– Ладно. – Он косится на дверь мисс Джао. – Новости есть?

– Никаких, – отвечает Рейна. – Ни одной зацепочки. Гарольд думает, мы будем ставить «Кордебалет».

Андерсон оборачивается к ней лицом:

– Но почему?

– Нутром чует? Или у рыжих просто интуиция хорошая.

– У рыжих какая-то особая интуиция?

– Если верить Гарольду, да.

Гарольд Маккаллум: самая сладкая булочка. Самое сиятельное солнце. Парень Рейны. Они познакомились примерно год назад: она ведет в интернете группу поддержки для трансгендерных людей. Сам Гарольд – цисгендер, но его близнец – небинарная персона. А еще он очень скромный и восхитительно странный. Когда Рейна говорит о нем, в ее голосе всегда слышится улыбка.

– Тогда у меня тоже есть теория, – заявляет Андерсон. – Будет что-то средневековое.

– Что-о?

– Нет, послушай. В прошлом году мы ставили «Вестсайдскую историю», а у девятого класса был мюзикл «Чем дальше в лес». Наш восьмой класс – это «Пока, Пташка».

– Все равно не понимаю, – качает головой Брэнди.

– Сейчас поймешь. В среднем эти постановки были дешевы, верно? Мы просто переключаемся между двумя наборами: пятидесятыми и Средневековьем. И их постоянно чередуют, чтобы никто не заметил. Вот увидишь. Сейчас к нам придет Джао с листом записи. – Энди явно наслаждается моментом, возможностью выдать информацию, и я снова вижу ямочки на его щеках. – И станет ясно: в этом году у нас Средневековье. Так и знайте. «Золушка», «Камелот»…

– Или «Кордебалет». И ты будешь чувствовать себя ну очень глупо, – прерываю его я.

– Да, но «Кордебалет» в средневековых костюмах. – Он поднимает вверх палец. – Всегда думай о деньгах, Гарфилд. Всегда – о деньгах.

Мы с Рейной хором фыркаем. А вот ответить на его слова чем-то остроумным уже не успеваем: дверь кабинета мисс Джао со скрипом открывается, и болтовня в коридоре тут же стихает.

Андерсон хватает меня за руку. Мое сердце колотится где-то в горле. Довольно глупо, потому что никакой интриги нет. Каждый год все проходит одинаково. В первый учебный день мисс Джао объявляет, какой мюзикл мы будем ставить этой осенью. Потом я пару недель психую и слушаю саундтрек к нему на повторе, позволяя себе помечтать. Каждый раз у меня в голове крутится одна и та же абсурдная мысль. Может, в этом году будет иначе? Может, сейчас что-то изменится? Но в глубине души я точно знаю, где моя фамилия окажется, когда появится список ролей.

В самом низу. В ансамбле. Роль без имени. Я просто звезда в номинации «Роль без имени в ансамбле».

И все равно меня каждый раз охватывает трепет за секунду до того, как будет объявлено название нашего мюзикла. От того, как все замирают, когда мисс Джао выходит из зала. От того, как безучастно ее лицо и опущен взгляд, пока подписной лист не будет прикреплен к двери.

Обычно все происходит именно так.

Вот только когда дверь наконец открывается, за ней стоит вовсе не мисс Джао.

Сцена вторая

Рука Андерсона беспомощно падает вдоль тела.

– Да чтоб тебя…

Пазл не складывается. Он же не из Розуэлла. Даже не из Джорджии.

Сердце у меня так и застряло высоко в горле.

Мэтт. Голубая мечта. Парень-с-плаката.

Прямо перед нами.

– Ребят, вы в порядке? – встревоженно спрашивает Брэнди. – Мы его знаем?

– Тс-с-с!

– Он нас видит, – сдавленно бормочет Андерсон. – О боже. Как он сюда попал? Что… Приве-е-ет!

Мэтт направляется прямо к нам. Тот самый Мэтт-с-плаката. И он идет прямо к нам; я вижу огонек в его голубых глазах, когда он переводит взгляд с Энди на меня. Боже правый. Нашу жажду не утолить. Она неутолима. Неутолима.

– Привет.

Ох, этот легкий южный акцент.

– А ты… – Я теряю мысль.

– Я только что переехал. – Мэтт проводит рукой по волосам.

– Ты… – Я моргаю. – Ты здесь учишься?

– В двенадцатом классе.

– Посмотри на них и на их лица, – шепчет Рейна Брэнди.

– Любовь с первого взгляда, – шепчет та в ответ.

– Или скорее опять совместный краш с первого взгляда.

Однако, девочки. Как изящно. И без осуждения. Рейна пока не поняла. Они обе не поняли и вряд ли поймут.

Но вам я скажу: влюбляться в кого-то без Энди бессмысленно. Более того, еще и больно. Это все равно что пытаться пройти сцену без партнера. Некому подхватить брошенную тобой реплику, а слова звучат слишком искусственно и громко.

Сейчас, впрочем, у меня ни мозг, ни связки не функционируют в принципе. Я едва понимаю, о чем речь. Все внимание направлено на то, как Мэтт только что пожал Брэнди руку и представился полным именем. Как будто ему уже сто лет. Это так мило.

Мэтт Олсон.

Поверить не могу, что он здесь.

У меня сердце разрывалось на части, когда мы уезжали. Ерунда, конечно, мы ведь и не дружили даже. Не засиживались допоздна, не делились секретами, лежа в кровати. Я и фамилию-то его только что услышала впервые.

Но в лагере казалось, будто мы хорошо его знаем. И дело не в том, что он может с первого раза правильно произнести имя Эсхила, хотя Энди это и потрясло. Мне вообще плевать на Эсхила. Я просто чувствую себя… Не знаю, как описать. Ошарашенной. Да, ошарашенной.

Потому что вот он перед нами: Мэтт Олсон. Хорош, как герой комиксов об Арчи Эндрюсе. Рыжеволосый и откровенно очаровательный. Старшеклассник. Старшеклассник в моей школе! В Розуэлле. Который в Джорджии, в тридцати двух километрах от Атланты, и где только и есть, что «Супер Таргет» с впечатляющим ассортиментом, миллион кафешек «Ваффл Хаус» и непомерное количество пижонов.

Мэтт ловит мой взгляд:

– У тебя волосы как-то иначе уложены.

– Все это очень странно, – едва слышно бормочу я.

Он смеется.

– Для меня тоже. Я спустился сюда на первый урок. – Мэтт жестом указывает на зал. – И не думал…

– У тебя первый урок с мисс Джао? – Андерсон широко распахивает глаза. – Театральное искусство? Продвинутый курс?

Продвинутый курс по театральному искусству, более известный как Старшее Т. Понятия не имею, почему так. Может, дело в том, что этот предмет есть только у старших классов – и что всем нравится говорить: «Видел тебя на Т». О тех, кто окончил этот курс, ходят легенды. Джао, говорят, даже не рассматривает претендентов, которые не могут доказать серьезность своего увлечения театром. А еще говорят, первые пару месяцев занятий направлены на выстраивание доверия, потому что потом начинается жесть, и результат будет, только если ты готов стать уязвимым. Если верить слухам, с курса Старшего Т выходишь сразу с магистерской степенью по актерскому мастерству. Не могу сказать, будто в это верю, но факт остается фактом: занятия театральным искусством навсегда сближают людей. Мы с Энди с девятого класса мечтаем подать на этот курс заявки.

– Ну ладно, – говорит Мэтт, – мне нужно занести бумаги в кабинет мистера Мерседа.

– Сейчас? – удивляется Брэнди. Кивнув на дверь, она добавляет: – Мисс Джао вот-вот объявит название осеннего мюзикла. Буквально. Вот-вот.

– А вы его не знаете?

Рейна оборачивается к нему, сощурив глаза:

– Она тебе сказала, да?

На губах Мэтта появляется едва заметная виноватая улыбка – самая милая, что я видела в своей жизни.

– Скажи нам, – хлопает в ладоши Андерсон. – Пожалуйста, скажи.

– Но стоит ли? – спрашивает Мэтт, склонив голову набок.

Погодите-ка, он уже нас подначивает? Вот это круто! Я все еще пытаюсь остановить круговорот мыслей в голове, а Мэтт уже подначивает всю банду, как будто мы с ним сто лет знакомы.

– То есть тебе хотелось бы знать, не окажется ли вашей следующей постановкой мюзикл «Однажды на матрасе»?

– Проклятие! – Теперь Рейна тоже сбита с толку. Джао сказала Мэтту, что́ собирается ставить. Ого. А как же наш ежегодный ритуал. Как же напыщенность, нужная атмосфера и тайна. Она просто… сказала ему. Сказала Мэтту.

Мэтту-с-плаката. Который теперь учится с нами.

Дыхательные практики с утренней йоги, спасите меня. Незаметный вдох. Задержать дыхание на десять счетов. Незаметный выдох. Кейт Гарфилд, ты спокойна и сосредоточенна. Никакой растерянности. Нет-нет. Все это идеально укладывается в твоей голове.

Мэтт глядит на меня и улыбается.

Посмотрим в глаза правде: я не могу нормально думать, не могу нормально дышать, не могу смотреть прямо, не могу…

– Мне нужно пописать, – шепчет Энди.

Я медленно киваю и начинаю наконец дышать ровнее.

Нужно пописать.

Это наше волшебное слово, знак к бегству.

Сцена третья

Так себе, конечно, волшебное слово.

Эта фраза буквально означает предложение встретиться в туалете. В одном конкретном мужском туалете в конце коридора, ведущего к актовому залу. Мы зовем его «Богом забытым туалетом», БЗТ. Просто потому, что больше им никто не пользуется. Хотя, если так посмотреть, туалет как туалет. Там даже рисунков на стенах почти нет, а те редкие, что все-таки появились, выглядят довольно старыми: просто нацарапанные синей ручкой пенисы да угловатые буквы S. Мы с Энди идем сразу к тем кабинкам, которые всегда занимаем: они расположены рядом, а унитазы можно использовать как стулья. Не помню даже, как мы пришли к такому месту для встреч. Но когда мы сидим вот так – бок о бок, разделенные только стенкой кабинки, не доходящей даже до пола, – и беседуем о чем-то, мне удивительно комфортно. Я еврейка и никогда не была на исповеди, но, по-моему, ощущение должно быть похожим. Именно здесь я всегда открываюсь чуть больше, чем планирую.

– Какого. Черта. Тут. Происходит? – говорит Андерсон. Я его не вижу, но легко могу представить, как он взгромоздился на унитаз, как на ослика.

– Уточни, тебя выбор мюзикла так удивил или…

– Мэтт-с-плаката. Он же мне не приснился, да? Он и правда здесь? В нашей чертовой школе?

– Мэтт-с-плаката правда в нашей чертовой школе, – подтверждаю я.

– Но почему?

– Потому что переехал?

– Но почему он переехал сюда?

– Может, решил проследить за нами? – Я слегка выдвигаю вперед ногу.

– О боже, а вдруг он влюбился в нас и действительно проследил, где мы живем?

– Погоди-ка…

– Знаю, он бы тогда знал, да?

– Да. Нет. Определенно. Это уже слишком…

– Но! – восклицает Энди. – Но-но-но! Он явно удивился, когда нас увидел.

– Он мог сыграть удивление.

– Он же поступил на продвинутый курс по театральному искусству.

– Так странно, – повторяю я раз в тысячный за это утро.

– Та-ак странно.

– Как мы вообще…

Тут я замолкаю, потому что дверь туалета со скрипом отворяется. А потом, спустя пару мгновений, мы слышим, как журчит чья-то струя в писсуаре.

Сообщение от Андерсона: «Э-э-э?»

Я быстро печатаю: «Нарушитель!»

«Незаконное проникновение! Как он посмел!» – пишет в ответ Энди, и я, не сдержавшись, тихонько хихикаю.

Журчание прекращается.

На секунду в туалете воцаряется гробовая тишина.

– Можешь писать дальше, – произносит Энди.

В этот раз мне приходится зажать рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

Нарушитель откашливается.

– Я что…

– Нет, ты не перепутал туалеты, – продолжает Андерсон. – Продолжай делать то, что делал. Хорошего дня.

«ХОРОШЕГО ДНЯ?! – пишу я Энди. – Прозвучало так, будто ты глава какого-то культа».

«Почему он не писает?»

«Потому что ты его напугал, а присоединяться к культу “хорошего дня” он не хочет».

«Ты просто завидуешь тому, какой хороший день сегодня у моих последователей. И это ты, а не я смеешься в кабинке. Кто вообще так поступает?»

«Очевидно, я».

«Кейт, он не уходит, что делать??»

«Как думаешь, кто это?»

«БОЖЕ».

«ПОГОДИ».

Я вижу, что он печатает. Потом пауза. Потом смайлик с лампочкой, символизирующий озарение, и снятое впритык селфи широко раскрытых глаз Андерсона.

Потом: «МЭТТ??»

– Я не помешал?

«Голос не его», – пишу я в ответ.

– Не-а, – непринужденно сообщает Энди. – Ни в коем случае. Мы просто… Ну ты понял…

– Писаем, – быстро добавляю я. – Просто писаем.

– Кейт? – Нарушитель меня узнал.

И я в тот же момент узнала его. Андерсон, думаю, так и не понял, кто это. Сняв задвижку, я отпираю дверцу кабинки, но придерживаю ее еще секунду:

– Ты штаны надел?

– Отличный вопрос, малышка Гарфилд.

Ну конечно. Угадайте, нравится ли мне, когда малышкой Гарфилд меня называет парень, который на шесть недель младше?

– Я жду вербального подтверждения, Ной.

– Да, я надел штаны.

Приоткрыв дверцу, я выглядываю в щелку.

– Ты что тут делаешь?

– В мужском-то туалете? Это ты что тут делаешь?

Ной Каплан, пижон из соседнего подъезда. На самом деле он живет через дорогу, рядом с папиным домом. Они с моим братцем неразлучны, хотя Райан уже в старших классах. Полагаю, перед нами этакий пример дружбы на века, зародившейся между ребятами из одной бейсбольной команды, которой все возрасты покорны.

– Это не раздевалка, если что! – кричит из своей кабинки Андерсон.

Он терпеть не может пижонов. И пижонок. Вообще кого угодно, располагающего этой сверхспособностью. Да и как его за это осуждать? Когда он совершил каминг-аут, вся эта братия не то чтобы приняла его с распростертыми объятиями. Но Ной ничего, он скорее кобель, чем гомофоб. Из тех ребят, кто демонстративно со всеми флиртует, так же демонстративно проявляет свою любовь или оказывается тем парнем, которого со скандалом бросили в школьном коридоре. В прошлом году он пришел на бал выпускников сразу с двумя девушками и даже не пытался это скрывать – просто надел сразу две бутоньерки.

Энди как-то посмотрел на него и абсолютно вне контекста спросил: «А у гетеросексуальных парней все в порядке? Не нужна ли им помощь?»

Вечный вопрос.

Ной криво усмехается:

– Я и не искал раздевалку. – Засучив рукав, он демонстрирует пластиковый гипс, закрывающий руку почти до локтя.

– Ого. Что случилось? – спрашиваю я.

– Перелом дистального отдела лучевой кости.

– Мячиком прилетело?

– Вроде того.

Энди приоткрывает дверь и смотрит на нас в щелку.

– Жаль, мы не ставим «Дорогого Эвана Хэнсена», – говорит он.

– Это что-то про театр, да? – уточняет Ной.

– Ной Каплан! – восхищается Энди. – Я впечатлен.

– Разминка перед занятием по театральному искусству. Оно у меня первым уроком, – говорит Ной.

– Погоди. – Я выхожу из кабинки и захлопываю за собой дверцу. – Старшее Т.

– Какое еще Т?

– Старшее. Курс. Продвинутый курс по театральному искусству. Энди, а ну выходи. – Я прислоняюсь к дверце, окидывая Ноя взглядом. – Но ты же только в одиннадцатом.

Появление Андерсона преисполнено достоинства, как будто он не из кабинки туалета вышел, а из лимузина. Он смотрит прямо Ною в глаза.

– Как?

– Ну… я просто взял и записался.

Ной переводит взгляд с Андерсона на меня, и я вижу в его карих глазах озорной блеск. Типичный Ной. Знаете, как люди отпечатываются в памяти с каким-то привычным для них выражением лица – как фото в телефонной книге? Так вот Ной в моей голове выглядит именно так. Вечно с огоньком во взгляде. Мы даже и не друзья особенно. Но он всегда рядом: то отрывается на вечеринке, куда папа позвал всех соседей, то вместе с Райаном валяется на диване в нашей гостиной и весь день смотрит телевизор.

Андерсон, похоже, решил примерить на себя образ адвоката и присоединяется к перекрестному допросу:

– И никто не возразил, что ты только в одиннадцатом классе?

– Не-а.

– Никто не удивился, что ты раньше вообще не интересовался театром? Никак?

Ной пожимает плечами:

– Слушай, мне пришлось отказаться от физкультуры, а у этих ребят были свободные места…

– Что? – выдыхает с присвистом Энди. – Почему у них есть места?

– Там никогда нет мест, – подтверждаю я.

– Если только… – Андерсон умолкает и принимается отчаянно что-то печатать. Потом поворачивает ко мне экран телефона: – Кейт, смотри!

Он зашел на сайт школы. Раздел «Музыкальное отделение. Новости и объявления».

Я поднимаю на него глаза:

– Теперь мы живем в сериале «Хор», что ли?

– Они только что открыли набор. Я видел анонс, но не сообразил сразу. – Энди даже задыхается немного от волнения. – Кейт, у них занятия первым уроком…

– Получается, у нас в этот момент…

– Да! Ладно. Да! Не удивительно…

– Эй, ребята, вы в порядке? – спрашивает Ной.

– Лучше не бывает.

Андерсон хватает меня за руку, тянет за собой, и вот мы уже на полпути в приемную.

Сцена четвертая

– Не уверен, что полностью вас понимаю, – говорит мистер Мерсед, куратор. Он работает у нас недавно (это обнадеживает). Молодой. И, возможно, уступчивый. – Вы оба просите о переводе на продвинутый курс по театральному искусству.

– Да, – говорю я, чувствуя, как колотится сердце.

Он поправляет очки и смотрит на экран компьютера.

– Не уверен, что система позволит мне это сделать.

– Но вы же попробуете? – просит Андерсон.

Мистер Мерсед уже печатает:

– Эндрю… Уокер?

– Андерсон Уокер.

– Точно. Итак… Да, нашел. – Мистер Мерсед поджимает губы, листая расписание. – Первый урок… что тут у вас?

– Время для самостоятельных занятий, – объясняет Энди. – Ничего особенного. Никому не нужный урок. Ну серьезно, возможность самостоятельно позаниматься в классе рано утром. Кто вообще придет ради этого?

Мистер Мерсед приподнимает брови.

– Кроме меня, конечно. Я всегда прихожу. Потому что никогда не прогуливаю, – быстро поправляет себя Андерсон. – Никогда.

– И я тоже, – добавляю я.

Сдвинувшись на самый краешек стула, Андерсон ставит локти на стол мистера Мерседа.

– Между прочим, исследования показали, что занятия искусством помогают школьникам…

– Достаточно, мистер Уокер, – прерывает его мистер Мерсед. – Вы можете идти.

– Погодите, что?

– Первый урок. Продвинутый курс по театральному искусству, мисс Джао, кабинет…

– Нет, я знаю. Но… Вы меня записали?

– Измененное расписание я вам распечатаю, но сейчас можете уже идти. Вам нужен пропуск?

Андерсон бросает на меня взгляд горящих глаз. Рот у него слегка приоткрыт от удивления.

– А я? Кейт Гарфилд?

Стук клавиш.

– Вы хотели бы перевестись на тот же курс, что и мистер Уокер, верно? Заменить время для самостоятельных занятий…

– У меня они седьмым уроком. А первым алгебра у…

– Хм, – мистер Мерсед хмурится. – Мисс Гарфилд, если у вас первым уроком основная учебная дисциплина…

– Знаю-знаю, – вырывается у меня. – Но если бы ее перенести на третий урок…

– Это так не…

– Или передвинуть химию на четвертый?..

В дверь стучат. Мистер Мерсед поднимается из-за стола:

– Пришел кто-то по записи на девять.

– Подождите…

– Итак, – он указывает на нас обоих, – пропуска. – Потом вытаскивает из ящика ярко-розовый блокнот и ручку. – Так… Мисс Гарфилд. – Мистер Мерсед снимает колпачок, но не садится обратно. – Время 8:57… пропуск на алгебру… у… мисс Эванс. Держите. – Я забираю бумажку, чувствуя, как внутри все оборвалось. – И мистер Уокер… предположим, 8:58… пропуск на театральное искусство у… мисс Джао.

– Стоп-стоп-стоп, – Андерсон вскакивает с места, – наверняка же можно что-то…

Но мистер Мерсед уже идет к двери:

– Я предупрежу вашего методиста, что у вас поменялся первый урок, не беспокойтесь.

Одним плавным движением он открывает дверь и указывает нам на холл перед приемной, где ждет Фрэнк Грубер. В руках у него листок с расписанием, причем изрядно помятый. Я не слишком хорошо знаю Фрэнка, хотя мы часто оказываемся в паре из-за соседства фамилий в алфавитном списке. В девятом классе я даже влюбилась в него ненадолго. Мы болтали иногда в общей комнате, и он постоянно замолкал посреди слова и просто таращился на мой рот. Как спутник, который потерял связь и сошел с орбиты. Само осознание того, что я, Кейт Элиза Гарфилд, могу так сбить с толку симпатичного парня, наполняло меня энергией.

Одно «но»: Андерсону Фрэнк симпатичным не казался, а это делало его сразу в сто раз менее привлекательным. Ужасно, я знаю. Но для меня это так и работает. Если краш того стоит, парень должен нравиться и Энди тоже. Иначе внутри меня будто щелкает выключатель, энергия заканчивается, парень больше не кажется симпатичным, и все идет наперекосяк. У Энди все примерно так же плохо. Рейна говорит, это доказывает нашу созависимость и объясняет, почему ни с кем, кроме друг друга, мы никогда не встречались.

Фрэнк Грубер, конечно, просто проходит в кабинет мимо нас. Даже не посмотрев.

Дверь захлопывается. Андерсон, кажется, вот-вот расплачется.

– Кейти, мне так жаль… Дерьмо какое-то. Я поменяю все обратно…

– Да все в порядке.

– Не в порядке. Речь ведь о Старшем Т. Мы хотели записаться на этот курс вместе.

– Ну да-а. – Я пожимаю плечами, и он морщится. Ладно. Не горжусь собой, но признаю́: какая-то маленькая и тайная часть меня рада, что ему сейчас плохо. Знаю, Энди не виноват. Знаю, это всего лишь одна из учебных дисциплин. Десять минут назад я и не мечтала записаться на Старшее Т в этом году. Но все равно сейчас чувствую, будто у меня отняли что-то, увели прямо из-под носа.

Это же не просто Старшее Т. Это Старшее Т и Мэтт.

У Андерсона будут общие с Мэттом уроки.

– Кейти… Слушай. – Андерсон ловит мои руки. – Я попрошу мистера Мерседа все поменять. Мы потом вместе запишемся. В следующем году. Ты и я.

– Энди, хватит.

Он хмурится.

– Все в порядке. Иди на урок. – Я выдавливаю улыбку. – Кто-то должен шпионить за Мэттом.

Энди медленно кивает:

– Это верно.

– И ты все равно все мне расскажешь.

– Абсолютно все. Дословно. Обещаю. – Он обнимает меня. – Ты так сильно…

– …опаздываю на первый урок! – Я демонстрирую ему розовый пропуск на Алгебру Судьбы. – Я побегу.

Сцена пятая

Уроки давно закончились. Но мы с Энди – подхалимы мирового класса, поэтому уже час бегаем по школе с пачкой приглашений на прослушивание у мисс Джао. Всегда ведь есть один учитель, ради которого вы на все пойдете, да? Тот человек, который в других обстоятельствах был бы вашим лучшим другом?

Мисс Джао такая. Без шуток. Вся банда ее без преувеличения боготворит. Ей лет сорок или около того, жена, дети, все как полагается, но она всегда следит за новостями, шоу-бизнесом и в курсе всех наших дурацких мемов. И у нее это получается естественно. Она правда думает, что ученики у нее все классные и интересные люди. Казалось бы, не слишком-то революционный подход для учителя, но на самом деле – весьма.

К тому моменту, как мы приезжаем домой, мамина машина стоит в гараже, а Райан опять занял подъездную дорожку. Ну и ладно. Энди все равно всегда заезжает к себе – мы соседи, – а потом можно срезать путь до двери по смежным лужайкам.

Собаки встречают нас как героев прямо на пороге. Чарльз и Камилла, щенок и хорошая девочка соответственно.

Мама возится с закусками; когда мы заходим, ее лицо озаряется радостью.

– Привет! Кейти, вы буквально на минуту разминулись с Райаном. Он ушел на пробежку.

Конечно же. Клянусь, по сути своей мой брат – существо диванное, но сейчас его не поймешь. Особенно сложно во время бейсбольного сезона. Он прямо спортсменом становится.

– Вы делаете картину из печенья? – спрашивает Андерсон.

Приглядевшись к тарелке в маминых руках, я понимаю, что он прав: на тарелке выложена радужная спираль из разноцветных «рыбок». Обычно мы с Райаном предоставлены сами себе. И Энди тоже: его родители – врачи, поэтому в первой половине дня они обычно принимают пациентов. Моя мама работает в школе учительницей музыки, а после занятий остается на хор и подготовку исполнителей. Но когда ей удается вырваться домой пораньше, она старается дать нам все.

Расцеловав нас в обе щеки, мама передает нам тарелку со своим радужным шедевром.

– Мальчик мой, привет.

Забавно. Во всем, что касается нас с Райаном, мама просто одержимо соблюдает идею равенства. У нас все утомительно одинаковое: запреты, разрешения, размер порции хлопьев на завтрак. Иногда я думаю, она даже имена нам дала такие, чтобы в них было примерно одинаковое количество букв и деревянные таблички на дверях наших комнат стоили одинаково. Серьезно, мне принадлежит половина машины Райана, а я ведь не вожу даже.

Но стоит ей увидеть Андерсона, истинного своего любимчика, и все тут же забыто. Она моментально переходит в режим еврейской мамочки. Это даже пугает немножко.

– Ну что? Какой мюзикл ставите? – спрашивает она, опуская на стол между нами тарелку с разноцветными «рыбками». Андерсон устраивается на стуле, смахивает в ладонь ряд красных печений с края и запихивает в рот, как горсть попкорна. А потом принимается напряженно жевать. Все это сделано ради того, чтобы сохранить на минуту интригу, потому что этот парень обожает драматические паузы.

Проглотив печенье, он торжественно улыбается маме:

– «Однажды на матрасе».

– Не может быть. – Мама прикладывает руки к груди. – Я играла в нем Уиннифред, когда была в лагере.

– Серьезно? – Андерсон широко распахивает глаза.

– Серьезно, – улыбается мама. – Одна из моих любимых ролей.

Тут нужно уточнить вот что: я вроде как пою. Но моя мама поет по-настоящему. В моем возрасте она играла главные роли во всех постановках, для которых проходила прослушивание. И не только в школьных – в любительском театре местного культурного центра тоже. А каждое лето она становилась звездой лагеря «Вулф Лейк». Думаю, класса с четвертого на ней держалась вся театральная программа.

– «Однажды на матрасе», ну и ну. Вот здорово! Надо сказать Эллен. Кейти, помнишь мою подругу Эллен? – говорит мама и тут же продолжает историю: – Мы выросли вместе и были лучшими подругами в лагере, а потом как-то разбежались и не общались… сколько уже, лет двадцать пять? – Она грустно качает головой. – Поссорились из-за пустяка, представляешь? Она встречалась с ужасным парнем, а я… Ты меня знаешь. Не стала молчать. Но он был такой дурак. Слава богу, это в прошлом. Эллен просто куколка. Ты должна помнить.

– Ага. Эллен. Из лагеря. Встречалась с дураком.

– Какое там, она ведь за него потом вышла. Ой-вэй. К счастью, они уже почти закончили со своим разводом, и она вернулась в Розуэлл…

Я чувствую, что теряю нить. Обожаю маму, но она слишком уж любит поговорить. Слишком. Может болтать часами. Мы с Райаном в детстве даже засекали время незаметно. Энди-то, конечно, как хороший мальчик, сидит и вежливо кивает.

– …и ужин на шаббат, – завершает мысль мама. – Но довольно, я и так вас тут задержала, а вы наверняка хотите сбежать поскорее и послушать саундтрек к мюзиклу.

– Что вы… – начинает Энди, но я перебиваю его:

– Да. ДА. Надо идти работать над постановкой. Спасибо, мам. Ты лучшая.

Потому что, когда собственная мама показывает вам путь к побегу, вы не отказываетесь.

Сцена шестая

Я собиралась мечтать о новой постановке, но продвинутый курс истории Соединенных Штатов внес существенные изменения в мое расписание. По-моему, заставлять нас сосредотачиваться на пуританах за восемь дней до проб – это ужасно неуважительно со стороны учителей.

До тех пор ведь нужно успеть очень многое тщательно обдумать. Выбрать песни для прослушивания, например, вспомнить, как правильно дышать, построить теорию о том, насколько Джао будет опираться на возраст при отборе в этом году. Раз в несколько лет ей приходит в голову, что все лучшие роли должны достаться выпускникам. Отличный подход на будущий год: да, Джао, пожалуйста, так и сделай. Но если она решит в этом году так поступить, у меня даже шанса не будет.

А между тем я снова на что-то надеюсь. Типичная я: вечно мечтаю об огнях рампы. О верхней строчке в списке ролей. О том, как голос растекается по залу благодаря беспроводному микрофону. О стоячих овациях. Бурных аплодисментах. Эти мечты увлекают меня каждый год.

И каждый год не сбываются.

Глупо желать этого. Желать главной роли. Музыкальной партии. У меня и ролей со словами-то почти не было. И я даже не уверена, что потяну. Да, может быть, мой голос неплохо звучит, когда я одна пою в комнате. Но все знают: немного напряжения – и я уже растерялась.

Все это знают.

Однако мечты никак не остановить. Стоит закрыть глаза, и перед внутренним взором я вижу один и тот же образ. Себя в роли принцессы Уиннифред Угрюмой. Вот она я, стою в центре сцены в искусно перепачканном платье средневекового кроя и пою про болота. Или лежу на высокой стопке матрасов, пока остальные разбегаются вокруг.

Или иду по стопам великих. Кэрол Бёрнетт[4]. Сара Джессика Паркер. Трейси Ульман[5]. Моя мама. Мечта, в которой я хотела бы жить.

А мистер Эдельман – как некстати! – хочет провести отведенное на изучение истории Соединенных Штатов время за изучением истории Соединенных Штатов. Сегодня к тому же он раздал нам стопки рабочих бланков. По тому, насколько быстро преподаватель переходит на рабочие бланки, всегда можно понять степень его отчаяния.

Сегодня третий учебный день.

Что ж, он хотя бы разбил нас на группы. Группы, правда, так себе. Я попала к Брэнди, но вместо Рейны и Андерсона нам достался какой-то случайный пижонистый парень, Джек Рэнделл. Как и следует ожидать, дела у нас идут не слишком хорошо. Отчасти потому, что Джек – напыщенный индюк, а пуритане – это ужасно скучно. Отчасти потому, что мы с Брэнди заняты собственным исследованием.

– Как понять, будет это оригинал или новая версия? – спрашивает Брэнди.

– Как насчет чего-то нового? – вмешивается Джек. Конечно, размытые намеки с сексуальным подтекстом – это родной язык всех пижонов. Брэнди даже глаз от телефона не поднимает. Тогда он наклоняется ближе и делает демонстративный вдох. – Брэнди Рейс. Твой аромат для волос. Моя одобрять.

«Моя одобрять»? Кто вообще говорит так? За такое надо сразу бить по яйцам. И я, черт возьми, непоколебима в своем мнении.

– Это называется шампунь, – отвечает Брэнди.

Из всей банды только Брэнди хватает терпения на мальчиков-пижонов, и подтверждением тому служит факт, что она не стала бить Джека по яйцам. Рейна, разумеется, полная ее противоположность; сейчас ей достаточно просто взглянуть на кого-то из них, и прямое попадание автоматически засчитано. Довольно забавно наблюдать за всем этим в дикой природе. Вместе Рейна и Брэнди привлекают таких парней на уровне какой-то базовой химии; подозреваю, потому, что они обе ужасно милые, просто по-разному. У Рейны идеальное лицо и высокие скулы. Она могла бы быть младшей здравомыслящей сестрой любой белой темноволосой героини сериала на канале CW. Брэнди же прямо-таки лучится энергией обычной соседской девчонки и одевается в воздушное бохо. К тому же она игнорирует тех, кто флиртует с ней, так, что становится неотразимой для определенного типа парней. Все это и привело нас к умиротворяющей сцене выше, в которой Джек упрямо допытывался, как Брэнди ухаживает за волосами. Ни один из нас, конечно же, даже папку с рабочими листами не вскрыл.

– Ты что, порнушку ищешь? – спрашивает Джек, заглядывая мне через плечо.

– Чего?

– На матра-а-асе. Ну же-е-е…

– Это мюзикл! – Я роюсь в рюкзаке в поисках наушников. Без них, похоже, от голоса Джека не избавиться.

– Порнографический? – невозмутимо переспрашивает он. Я слышу смешок Андерсона. – Не считаешь меня забавным, да, Гарфилд? – Джек склоняет голову и усмехается. – А вот твой парень не согласен.

Речь, конечно, об Энди, хотя Джек на самом деле не считает его моим парнем. Сейчас об ориентации Андерсона уже почти вся школа знает. Самое смешное, что мы с ним и правда встречались, когда были в седьмом классе. После нашего второго поцелуя Энди понял, что гей.

Меня, правда, немного тревожит, когда люди странно воспринимают нашу близость. Будь мы парочкой, никто бы и не моргнул. Но все постоянно твердят: не знай они, что Энди – гей, никогда бы не поверили, будто мы только друзья.

Паршиво. Во-первых, мы лучшие друзья.

Во-вторых, нет никакого «только». Дружба – это не «только». Да, Энди – гей. Нет, мы не пара. Но Андерсон Уокер – самый главный человек в моей жизни, и точка.

– «Однажды на матрасе», – ухмыляется Джек. – Это правда реальный мюзикл?

Я затыкаю уши наушниками и начинаю листать музыкальную библиотеку. Меня спасет Лиззо. Только ей по силам заглушить этого барана.

– А ты погугли, – говорю я.

И нажимаю «Воспроизвести».

Сцена седьмая

Рейна хлопает по столу обеими руками.

– Итак, финальная ревизия!

– На «Спотифае» есть саундтрек. – Я сажусь с ней рядом, вытаскивая бумажный пакет. – Существует две версии фильма…

– А караоке?

– Полный ютьюб, – отвечает Энди. – И мама Кейт когда-то в нем играла, так что…

За моей спиной раздается взрыв хохота, и даже поворачиваться не нужно, чтобы понять, за каким столом такое веселье. Не хочу создать впечатление, будто «Розуэлл Хилл Хай» – одна из тех школ в подростковых драмах, где камера блуждает по столовой, выхватывая и приближая идеально непохожие между собой группки учеников.

Но великая пижонская сила!

Не знаю, как объяснить. Сами по себе они неплохи. Да, Джек Рэнделл – просто член на ножках, а Мира Рейнольдс и Эрик Грейвз, я уверена, настоящие суперзлодеи, но в большинстве своем это довольно приятные ребята, если их изолировать от группы.

А вот когда они вместе… Совсем другая история.

Не хочу сейчас показаться занудой, которая вечно всех осуждает. Все это случилось много лет назад. В средней школе. Даже в начальной. Но раны до сих пор болят.

– Кхм. – Энди смотрит куда-то за мое плечо. – Думаю, Крис Ригли только что надругался над капюшоном толстовки твоего брата.

– Он что? – Я оборачиваюсь и тут же замечаю Райана. Везде узнаю его сутулые плечи. Он сидит спиной к нам, зажатый между Вивиан Янг и Крисом Ригли. – Не вижу никакого надругательства.

Энди вздергивает подбородок.

– Продолжай смотреть.

Еще примерно минуту ничего не происходит, а потом все разворачивается очень быстро. Крис Ригли, пижон по призванию, вытягивает в сторону Райана руку, как будто готовясь его обнять. Но между пальцев у него что-то зажато – палочка картошки фри, что ли? И я потрясенно наблюдаю, как кисть Криса медленно нависает над капюшоном Райана, замирает, как ковш экскаватора, и выпускает снаряд.

Райан ничегошеньки не замечает.

– Он туда уже штук пятнадцать закинул, – сообщает Энди.

– Но зачем?

– Потому что он придурок?

Я разворачиваюсь на стуле, снова вглядываюсь в Криса и Райана. Не понимаю. Серьезно. Во-первых, у Райана и Криса нормальные отношения. У Райана они со всеми нормальные. Он в целом такой.

– Должна ли я пойти спасать его?

– От картошки? – уточняет Рейна.

Я качаю головой и бросаю в сторону Криса злобный взгляд:

– От издевок со стороны какого-то пижона.

– Ты хотела сказать «сокомандника»? – поправляет Рейна. – С которым он сам решил сесть рядом?

– Он же не решал, что будет таскать в капюшоне его обед! – Я придвигаю к столу стул. – Прости, но это же издевательство.

– Ну не знаю, – отвечает Рейна. – По-моему, у нас тут два пижона друг друга подначивают.

– Райан не пижон. – Я смахиваю со стола ее руку. Рейна улыбается.

Не сдержавшись, я улыбаюсь в ответ. В нашей банде это уже стало внутренней шуткой. Никто – серьезно, никто – не имеет права называть моего брата пижоном. Плевать, что он выглядит как они и играет с ними в бейсбол. Плевать, даже если он большую красную П на груди вырежет. Неважно.

Если уж честно, меня тревожит, что Райан проводит время с придурками вроде Криса Ригли. Или Эрика Грейвза и Миры Рейнольдс. Особенно с этими двоими. Мне это не нравится. И я не могу его понять. Но они даже не близкие его друзья. Он, скорее, обитает где-то на туманной границе их френдзоны. Вроде как союзник. Но не такой же придурок. Просто парень, который не любит шума.

У Криса тем временем заканчивается картошка, и он закидывает в капюшон Райана скомканную в шарик салфетку – как баскетбольный мячик в корзину. Тот и ухом не ведет. Но движение заметила Вивиан Янг, и спустя секунду она уже вытряхивает картошку и прочий мусор из капюшона моего брата обратно на поднос Криса. Райан смеется и пихает Криса в плечо, но Вивиан отодвигает стул и встает. По невероятному стечению обстоятельств мы встречаемся глазами, и она едва заметно улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Вивиан тоже пижонка, но она не такая уж и плохая. Не уверена даже, что ее можно считать пижонкой. Может, она как Райан – живет на границе.

Забавно, но класса до девятого она была довольно близкой подругой Андерсона. Он никогда не говорит о том, почему эта дружба распалась. Я знаю только, что они вместе пели в церковном хоре и ходили дважды в неделю на занятия по вокалу, а их родители по очереди подвозили обоих на прослушивания и конкурсы. Но потом Вивиан записалась в команду по легкой атлетике и бросила пение. Полагаю, с пением она бросила и Андерсона.

Обернувшись к столу, я кошусь на Андерсона: заметил ли он Вивиан? Но тот смеется над чем-то на экране телефона.

– Что там у тебя?

– Да просто, – он поворачивает экран ко мне, – Линдси мем прислала.

– Линдси Уорд? – Я поднимаю на него глаза. – Я не знала, что вы переписываетесь.

Сам мем старый, я видела его миллион раз – какой-то парень из аниме и бабочка. Только текст непонятный.

Андерсон робко смотрит в ответ.

– Шутка для своих.

– А-а…

– С курса Старшего Т. Но ничего… Ладно. – Он опускает телефон. – Прости, мы вообще не должны об этом говорить.

– Ясно.

Мне сдавливает грудь, хотя я не могу объяснить почему. Рейна и Брэнди уже строят теории по поводу прослушиваний, но мой взгляд прикован к Энди. Кажется, вокруг него какое-то силовое поле.

– Кейт, все не так… Нет. – Он подается вперед. – Мы просто все договорились не рассказывать об этом, понимаешь? Что случается на занятиях Старшего Т, остается на занятиях Старшего Т. Круг доверия, все такое.

– И я не в этом кругу?

Энди молчит.

– Ничего себе.

– Кейти. Все не так.

– А как?

– Ни на что не похоже. И если я буду рассказывать о занятиях, о которых мы специально договорились не рассказывать, это будет отвратительно. Вот и все.

– Ясно, – повторяю я громче, чем собиралась. – Просто ты сказал, что…

– Прости! Я знаю, я обещал тебе все описать в деталях, но мне действительно нельзя. Это не…

– Энди! Хватит, я поняла. Молчи.

Он неуверенно улыбается.

– Ты не злишься?

– Нет, не злюсь. – Я закусываю губу. – Просто странно, понимаешь? Я не привыкла быть не в курсе шуток для своих.

– Знаю…

– И не привыкла, что есть темы, которые мы не можем обсудить.

Андерсон знает, когда у меня месячные. Я знаю, какие стекла у него в очках и какие пять твитов Крисси Тейген он считает лучшими. Он знает, какой у меня тип кудрей. Какой номер. Я-то этого номера не знаю, а он знает. И не хотелось бы нагнетать, но мы обменялись паролями от инстаграма[6] на случай, если один из нас умрет. Серьезно. Мы всё друг о друге знаем.

Андерсон протягивает через стол руку и сжимает мою ладонь.

– И я не привык.

Может, это просто рефлекс, но я отвечаю ему таким же пожатием.

Сцена восьмая

У Энди после занятий урок вокала, а братец игнорирует мои сообщения. Значит, пришел день автобуса. Один из минусов отсутствия прав.

Ноутбук лежит в спортивной сумке, с которой я хожу в школу, вместе с прочими учебными принадлежностями. Когда-то этот неонового цвета мешок я брала с собой, оставаясь у папы: в него как раз влезало достаточно вещей на три ночи. Но сейчас мне почти ничего не нужно носить с собой. Обычно у нас с Райаном всего по два: две зарядки для телефона, две зубные щетки, два шкафа с одеждой. А моя гитара практически всегда болтается в багажнике его машины. Поэтому нам довольно комфортно.

Звонок застает меня позади группки пижонов, которые гоняют, как футбольный мяч, чей-то учебник. За автобусом из-за них приходится бежать, я задыхаюсь. И конечно же, поднимаюсь в него последней.

Переднее сидение занимает – кто бы мог подумать! – Ной Каплан. Он устроился спиной к окну. Рука у него сегодня на темно-синей перевязи и крепко прижата к груди. Обычно он за рулем. А до того как получить права, он скорее бы умер, чем сел вперед. Но сломанное запястье, полагаю, изрядно меняет привычный стиль жизни любого пижона. Когда наши взгляды встречаются, он кивает:

– Теперь автобус.

– Теперь автобус, – подтверждаю я, сажусь позади него и достаю наушники. Но стоит мне включить музыку, Ной подсаживается ко мне.

– Значит, Андерсон тебя бросил?

– Что? Нет…

– Ничего себе. Оставил тебя. – Ной качает головой. – Приговорил к автобусному кругу ада.

– Да не бросал он меня! Он…

– …занят чем-то более важным и интересным. Понимаю. Иногда мы перерастаем своих друзей, малышка Гарфилд.

– Боже, ну ты и балбес. – Я пихаю его в плечо. – У Андерсона урок вокала.

Ной улыбается своей обычной улыбкой, от которой у него морщится нос, и придвигается на сантиметр ближе. Я разыгрываю целый спектакль: отворачиваюсь от него и вставляю в уши наушники.

– Но вот в чем дело, – говорит Ной.

Клянусь, этот парень и двух секунд молчать не сможет.

Ной разводит руками:

– Вообще не понимаю, какой смысл в уроках вокала.

– Ну и хорошо. Тебе и не нужно.

– От них вообще есть польза? – спрашивает он. – Вот занятия по игре на инструментах я понимаю. Ты на них отрабатываешь навык…

– А пение, по-твоему, не навык?

– Но ты же либо можешь петь, либо не можешь, верно? Нельзя же благодаря практике просто взять и стать Бейонсе.

– Нельзя, но можно тренироваться. – Я снова оборачиваюсь к нему. – Можно улучшить дыхание, расширить диапазон…

– Но зачем? Чего ради? Я бы понял, если бы ты на Бродвее хотела выступать и все такое, но 99,9 % людей ведь кончают тем, что поют только в душе, так что…

– Ты серьезно? – Я даже наушники вытаскиваю. – Это же все равно что сказать: «Чего ради играть в старших классах в бейсбол, если не собираешься в ГЛБ?»

– ГЛБ? – Ной широко улыбается.

– Главная лига бейсбола?

– Есть такая, но ее нельзя называть ГЛБ.

– Почему? – Я складываю на груди руки. – Мы же говорим НФЛ, НБА[7]…

Ной так и лучится улыбкой, продолжая качать головой:

– ГЛБ, надо же.

– Неважно. – Я бросаю на него косой взгляд. – Если ты не планируешь играть за крупные лиги, права называть уроки вокала бессмысленными у тебя нет.

– Ладно. – Ной кивает, как будто задумавшись. – Но послушай. Может, суть бейсбола в старших классах вовсе не в самом бейсболе. Может, он нужен, чтобы, например, производить впечатление на девушек.

Я пожимаю плечами:

– Может, пение на девушек производит большее впечатление, чем бейсбол.

Покосившись на его перевязь, я вдруг чувствую себя виноватой. Вдруг я поступаю жестоко. Жестоко ли это? Можно ли дразнить бейсболиста игрой в бейсбол, к которой он не может присоединиться?

Автобус тормозит на углу нашей улицы, и Ной выбирается с сиденья, чтобы дождаться меня в проходе.

– Эй. – Я смотрю прямо на него. – Мне жаль, что ты сломал руку.

– Да что уж там, – улыбается он. – Такова жизнь спортсмена. Ну ты знаешь.

– Я точно знаю. – Я тянусь к его рюкзаку. – Хочешь, понесу?

– Малышка Гарфилд, – смеется он, – носить за мной рюкзак ты не будешь.

– Думаешь, я не справлюсь с двумя? – Следом за ним я выхожу из автобуса и спускаюсь по ступенькам. – Да я и десять унесу. Ты даже не представляешь, на что я способна.

Сцена девятая

Райан, оказывается, дома. И папа тоже: по средам он всегда уходит раньше, если есть такая возможность. Он юрист, но не из тех, кто отправляет людей под суд. Папа занимается семейным правом: разводы, попечительство, алименты. Нил Гарфилд, адвокат и настоящий специалист в своей области, поскольку сам в разводе, является опекуном и платит алименты.

– Привет, Стручок.

Ах да: мне шестнадцать, но папа зовет меня Стручком, потому что в возрасте шести недель, затянутая в пеленки, я именно его и напоминала. Стручок гороха.

Собаки врываются на кухню. Значит, Райан забрал их из маминого дома сразу после школы. Чарльз счастлив так, что даже дрожит. Третий уровень опасности: желтый – он вот-вот описается на пол.

Папа подхватывает щенка одной рукой и позволяет тому облизывать подбородок так долго, что это уже даже не выглядит милым. Второй рукой он сильно разминает задние лапы Камилле. Она выгибается, подставляя попу под его пальцы, и становится похожей на вопросительный знак. Плюс вся папина шея покрыта слюнями таксы. Типично.

– Как все прошло? – Папа осторожно опускает Чарльза на деревянный пол.

– Что прошло?

– Прослушивания. К мюзиклу.

– Они еще даже не начались. Только в следующий четверг.

Папа такие детали запоминает плохо. В этом они с мамой полные противоположности. Но именно на него я похожа внешне. И Райан тоже. Все так говорят. Дело не в волосах, он сейчас почти лысый, хотя на студенческих фотографиях у него такая же копна волос, как у нас с братом. Но у папы такие же круглые щеки, светлые карие глаза и губы сердечком.

Обогнув его и собак, я поднимаюсь наверх, в комнату Райана. Стучу один раз, прежде чем открыть дверь, чтобы предупредить его, но уже знаю: ждать разрешения войти бесполезно. Он хронически игнорирует стук.

Райан свернулся в игровом кресле: в руках Xbox, на голове наушники, которые на прошлое Рождество подарила ему бабушка. Его комната – просто рай любого подростка, хотя оформление не менялось с начальной школы: пустые стены с покрытием как у школьной доски, на которых тут и там развешаны фотографии униформы в рамках, дурацкая наклейка с логотипом «Атланта Фэлконс»[8] и гигантский неоновый бульбазавр. Беспорядка тут не бывает никогда. Клянусь, Райан помешан на чистоте еще больше Андерсона. В мамином доме в его комнате стоят две кровати, и он застилает обе, хотя спит только на одной. Если в следующем году он поступит в местный колледж, будет, наверное, каждый день заезжать домой, просто чтобы сменить простыни, которыми не пользуется.

Когда я вхожу, он открывает глаза и снимает наушники, глядя на меня выжидательно и будто спрашивая: «Чего надо?» Как будто ему и в голову не приходит, что сестра может просто заглянуть к брату без какой-то скрытой цели. Обидно. Но совершенно справедливо.

– Мне нужны твои ключи.

Райан роется в кармане и кидает мне ключи от машины. Полагаю, это один из плюсов отсутствия прав. Ему легко доверить мне машину, зная, что я на ней никуда не поеду.

– Спасибо, Рай, – говорю я, но он уже снова надел наушники.

Еще секунду я просто смотрю на него. Райан никогда не подпевает песням, даже слова не проговаривает, но губы у него всегда чуть подергиваются, как будто ему очень хочется. Петь он умеет, просто никогда больше не поет, даже не пытается имитировать насмешливый фальцет, как парни в снэпчате и тиктоке. Этого я в гетеросексуальных парнях не понимаю – этого и еще много-много всего другого. Серьезно. Почему вы так стараетесь не показать, что поете? Если ваша цель – подцепить как можно больше девушек, почему не использовать для этого все средства? Даже спортсменки тают, когда видят парня, умеющего петь. В вашем распоряжении настоящая суперсила, усиливающая романтичность момента, а вы ее даже не используете.

Но Райан из тех ребят, кто ни с кем по-настоящему не встречается, хотя у него копна лохматых темных волос, длинные ресницы и общей уровень внешней милоты гораздо выше среднего. Энди говорит, мой брат «несравненная трата ресурса». Но он скромный. Хотя я уверена, что ему нравятся девушки, ведет он себя с ними невероятно странно. Не то чтобы мы могли это обсудить. Вообще. Хоть когда-нибудь.

Наши отношения с Райаном сложно описать.

Я их сама не понимаю. Честное слово, иногда на свете нет человека, способного понять меня лучше. Например, когда родители ведут себя по-дурацки и мы одним переглядыванием умудряемся обсудить их поведение. Или когда определенные слова и фразы оказывают на нас одинаковый эффект.

Но потом он сбегает вечером из дома, чтобы попасть на пижонскую вечеринку, или в коридоре дружески приветствует Джека Рэнделла, и у меня сжимается сердце. Иногда я гадаю: разговаривали бы мы вообще, не будь родственниками?

А ведь когда-то мы жизни не мыслили друг без друга. Разница в возрасте между мной и Райаном всего восемнадцать месяцев. Мама называет нас ирландскими близнецами, хотя мы не ирландцы, а полтора года – это значительно больше «окна» для таких «близнецов». Райану в следующем месяце будет восемнадцать, мне исполнится семнадцать в марте. Вместе мы играли в «Хот Вилс», кукольные домики от «Плеймобиль», видеоигры и карточки с покемонами, ходили на Хэллоуин в костюмах Эша Кетчума и Пикачу два года подряд, и да, не хочу указывать пальцем или говорить об одержимости покемонами, но только у одного из младших Гарфилдов на стенке висит светящийся бульбазавр. Ни на что не намекаю.

Ну ладно. Зато у меня есть ключи от его машины.

Из комнаты Райана я сразу спускаюсь в кухню, где на полу спят собаки. В багажнике машины, рядом с перчаткой и парой мячей, меня ждет гитара. Подхватив чехол за ручки, я приподнимаю его и прижимаю к груди.

Обожаю эту дурацкую гитару. Она принадлежала маме, когда та была моложе, но несколько лет назад Райан спас ее из завалов в подвале. Играть он так и не научился, только сделал с ней миллион фотографий для инстаграма[9]. Хештег – «джемим». Никогда не дам ему об этом забыть. Какая же я иначе сестра.

Хотя если совсем уж честно, именно благодаря Райану я вообще играю на гитаре. После того случая с Эриком я думала, что навсегда завяжу с музыкой.

Сцена десятая

Эрик Грейвз. Самый мерзкий парень. Самый мерзкий день. Меня до сих пор тошнит каждый раз при одном воспоминании. Но оно никогда не сотрется. Думаю, это часть моей истории становления.

Итак.

Жила-была королева Кейт Бестолковая, которая в восьмом классе взяла да и влюбилась в сэра Идиота Пустоголового Эрика Отвратительного, пижона 69-го уровня.

Этот факт вообще сложно объяснить. Да, он был симпатичный. Но с самого начала все вокруг было прямо-таки увешано красными флажками. Для начала, Андерсон мое увлечение не разделял. И неважно, как часто я вспоминала тот единственный раз, когда Эрик придержал для меня дверь. Переубедить Андерсона было невозможно: он верил, что Эрик – пустоголовый и отвратительный пижон (и идиот).

Вся эта история была прямой противоположностью истории любого нашего общего краша.

Но в восьмом классе я не обращала внимания на мнение Энди.

И позволила своему мозгу страдать от любви. Я писала имя Эрика в тетрадях. Организовывала случайные встречи в школьных коридорах. Так пялилась на него со спины, что запомнила расположение веснушек на шее. А по вечерам моя зависимость от историй любви особенно обострялась. Почти до уровня химической. Почти еженедельно я вводила себе дозу фильма «Всем парням, которых я любила». Всасывала все молодежные ромкомы, которые попадались мне в библиотеке. А потом банда открыла для себя «Заколдованную Эллу», и я на протяжении нескольких месяцев смотрела ее так часто, что папа мог цитировать ее наизусть. Естественно, я запомнила песню Somebody to Love группы Queen и могла спеть ее точно так же, как Энн Хэтэуэй в фильме. Все было выверено и отточено. Каждая модуляция, каждая пауза, каждая крошечная смена ритма. Даже Король Андерсон Любитель Идеального остался доволен.

И вот вам еще один показатель того, как я себя чувствовала: я даже спела ее для мамы.

И ей понравилось. Мама вообще отреагировала так, как будто услышала сольное выступление в центре Джона Кеннеди. Она вскочила с дивана, разразилась аплодисментами, кричала «браво!». Я потом еще несколько недель слышала, как она хвастается перед своими подругами, тоже преподающими музыку, тем, как четко я проговаривала согласные, как вела себя на «сцене» и как окреп мой голос.

Мне следовало догадаться, что дальше она заговорит о представлении.

Ничего нового в нашей беседе не было. Мама давно, еще с шестого класса, пыталась втянуть банду в выступление на концертах. «Вы четверо так помешаны на мюзиклах, – говорила она. – Откуда это стеснение перед сценой?»

Я никогда не могла ей толком объяснить. Может, дело в контексте? Когда ты поешь в мюзикле, вместо тебя зрители видят персонажа. У тебя есть сценарий. История, которую ты рассказываешь. И тобой руководят.

На концерте есть только ты сам.

Но стоит маме захотеть, чтобы ты что-то сделала, как она превращается в маленький настойчивый бульдозер. Думаю, в тот момент она решила, что мне нужно спеть песню из «Эллы».

Ладно, дело не только в этом.

Конечно, мама этого хотела. И я сразу отказалась. Но и после продолжала представлять Эрика Грейвза среди публики: как он смотрит на меня, будто зачарованный. Непременно из первого ряда. И думает: «Как я все это время не замечал Кейт Гарфилд?»

Потрясающе глупое клише.

Поэтому признаю: я позволила бульдозеру втолкнуть меня на сцену.

Волосы у меня тогда были настолько длинные, что час ушел только на попытки их высушить и выпрямить. Я оделась под стать Элле – если бы она покупала вещи во второсортных торговых центрах, разумеется: белая блузка в крестьянском стиле, голубая юбка в пол, широкий пояс. Концерты проходили всегда в одно и то же время по пятницам. Но на генеральную репетицию в костюмах мы собрались днем, в школе. Я так нервничала, что маме пришлось дважды играть вступление. Сначала у меня дрожал голос, но я закрыла глаза и продолжала петь.

И произошло то, что всегда происходит с песнями. Она завладела мной. Выпихнула из водительского кресла. Я была Фредди Меркьюри, и я была Эллой, и даже немного Рейчел из «Хора» и никогда в жизни не чувствовала себя такой красивой. После первого припева я открыла глаза и увидела Эрика. Первый ряд, прямо по центру. Свет был приглушен, поэтому понять выражение на его лице я не смогла. Но он не спал, не перешептывался ни с кем и даже не печатал, в отличие от сидящей рядом Миры Рейнольдс. Эрик внимательно слушал. А когда я закончила, он хлопал и свистел.

Меня буквально разрывало от восторга.

Остаток дня я парила по коридорам, преисполненная чувства тихого триумфа. Банде я ни слова не сказала. Но могла легко представить, как Эрик идет в наш класс и пытается объяснить все друзьям. «Ее голос. Думаю, я влюбился».

Весь день я ждала его сообщения. Мы никогда раньше не переписывались. Но вдруг он знает кого-то, кто знает кого-то, у кого есть мой номер. Может, он найдет меня. Подпишется на мой инстаграм[10]. Забавно: я даже не помню самого концерта. Помню только, как стояла за кулисами, снова и снова проверяя телефон.

Ничего. Ничего. Ничего.

Но стоило нам оказаться дома, Райан нырнул за мной в комнату. Я сразу поняла: что-то не так. Он передал мне свой телефон, открытый на странице Миры.

Там была я.

Во всей своей тринадцатилетней красе: блузка выбилась, в волосах «петух», которого я не заметила. Ракурс тоже был выбран максимально неудачный: под углом, снизу, – так что я выглядела как оживший персонаж того мема с фронтальной камерой. Тщательно выверенные модуляции «как у Эллы» на поверку звучали как голос шестилетки – очень высоко, а еще в нем слышны были типичные для девочки из хора округлые гласные и преувеличенно четкие согласные.

Запись собрала уже тридцать два комментария.

«Фу, лол»

«видел это вживую, ну нифига же себе»

«ОРУ»

«Это сестра Райана гарфилда??»

«Что у нее с лицом на 32 секунде? Хаха»

«неловко жесть, не могу смотреть»

– Комментарии не читай, – сказал Райан, выхватывая телефон.

– Мира сняла, как я пою? – Слова давались мне с трудом.

Райан молча показал подпись к видео.

«Спасибо моему виртуальному дружку @sirEricGeneric за этот несомненный шедевр мирового кинематографа».

Все замерло.

Виртуальный дружок. Эрик Грейвз.

– Не переживай из-за этого, ладно? – неловко пробормотал Райан. – Там всего 103 просмотра.

– Это видело больше сотни человек?

Помню, я едва могла дышать. Помню, гадала, можно ли выплюнуть в приступе тошноты собственное сердце.

– Все не так уж и плохо, – сказал Райан.

Я не ответила.

– Я серьезно, звучание было…

– Боже, просто молчи.

Райан умолк.

Я свалилась на кровать, скрестив руки на груди, в позе трупа.

На следующий день кто-то завел новый аккаунт в инстаграме[11]: «Кейт Гарфилд поет». Весь профиль состоял из уродливых скриншотов с видеозаписи Эрика. Квадрат за квадратом: моя челюсть постепенно открывается, губы сжимаются, глаза наполовину закрыты. В описании была только строчка «Я немного умерла». Пересылая ссылку банде, я плакала.

«ТВОЮ МАТЬ, – ответила Рейна. – Я ИХ УНИЧТОЖУ. ТВОЮ МАТЬ».

«Вот ужас, милая, мне так жаль», – это Брэнди.

Андерсон ничего не ответил, потому что уже стоял у двери.

– Вот урод, – сказал он. Прямо с порога, даже не поздоровавшись.

– Кто именно? – Я вытерла слезы тыльной стороной запястья.

– Эрик. Мира. Оба. И все пижоны, которые подписались на этот аккаунт.

Подписчиков было уже 78. Я не могла перестать проверять. Чьи-то лица мне были знакомы из пижонского списка, некоторые оказались совершенно новыми.

Райан валялся на диване в гостиной, но я все равно плюхнулась рядом, глядя на Андерсона.

– Никогда больше не буду петь. Ни-ко-гда.

Райан даже глаз от телефона не поднял.

Но в воскресенье я проснулась и обнаружила возле двери старую мамину гитару.

Райан уже не спал, но еще лежал в кровати, листая учебник. Мое появление его не слишком удивило.

Я вцепилась в дверной косяк.

– Тебе ведь известно, что я не умею играть на гитаре?

– Я скину тебе инструкцию. – Он протянул руку в сторону и одним выверенным движением выдернул из телефона зарядку. Спустя секунду я услышала оповещение.

Опустила глаза на экран, а потом бросила на Райана горящий взгляд.

– Somebody to Love? Знаешь, не то…

– Это хорошая песня. Не позволяй парочке придурков ее испортить.

Я нажала кнопку воспроизведения. Оказалось, все довольно просто: на записи какой-то парень показывал, как взять аккорд и расположить пальцы на грифе акустической гитары. Но что-то было цепляющее в том, как сплетались эти звуки.

Я не могла глаз отвести от телефона.

– И для кого мне это играть?

– В смысле «для кого»? – Райан пожал плечами. – Для себя играй.

Сцена одиннадцатая

По-моему, у мамы есть склонность к саморазрушению. Причина смерти: обед на шаббат. У нее штук восемь распечатанных рецептов, выложенных веером на столе, и все это нужно приготовить с нуля. Не знаю, понимает ли она, что духовка у нас всего одна. И мама – тоже.

Нужно ли говорить, что семейство Гарфилдов вообще не настолько евреи, чтобы мучиться с ужином на шаббат.

– Кейти, пожалуйста, закинь мини-суфле в духовку для хлеба. Получится же? Они все равно приготовятся, верно?

Я осматриваю кухню: дверцы шкафчиков нараспашку, все уставлено сковородками. Щеки мамы перепачканы мукой.

– Сколько, говоришь, будет гостей?

– Так. Ты сказала, Андерсон занят, верно?

– Если «занят» включает в себя просмотр «Рапунцель», то да.

– Он же смотрел ее уже раз двадцать.

– Двадцать два.

И я не могу его за это осуждать: мой личный счетчик тоже близок к этой цифре. «Рапунцель» – лучший фильм всех времен. Та же атмосфера, что и в «Заколдованной Элле», но, в отличие от нее, не вызывает воспоминаний о пижонах и провалах. И там есть Флинн Райдер, нарисованный лохматый наглец, прохвост моей мечты.

– Значит, будем мы, Райан, Эллен и ее сын.

– Пятеро?

– Ага. Думаю, тебе понравится сын Эллен. Мы недавно ужинали вместе, ты тогда гостила у отца. Он очень милый. Копия отца, а я должна заметить, Пол всегда был симпатичным. Он баран, конечно, но симпатичный. – Мама поджимает губы. – Очень консервативный. Вырос в Ментоне, недалеко от лагеря. Превратился в итоге в республиканца, такого, как в «Фокс Ньюс» показывают обычно. Печально.

– Он ездил с вами в лагерь?

– О нет, он был городским мальчиком, и, конечно, это тоже влияло. Эллен думала, я так к нему отношусь именно потому, что он из города, но она ошибалась. Нет-нет. Мне не нравилось, как он с ней разговаривал. Вечно свысока. Сейчас вся эта история кажется такой дурацкой. Можешь представить, будто теряешь лучшего друга из-за такого вот идиота? Я так благодарна фейсбуку[12], без него мы с Эллен не смогли бы снова связаться спустя столько лет. Я даже не узнала бы, что она вернулась в Джорджию.

«Я так благодарна фейсбуку». Слова, которые не услышишь от человека младше сорока лет.

– …Как будто совсем недавно. Даже удивительно. Есть что-то такое в старой дружбе. И ее сын, Мэттью, просто чудесный.

Каждая клеточка моего тела замирает.

– Мэттью?

Слышали писк? Это я вдруг заговорила на октаву выше.

Мама, конечно, ничего не заметила.

– Такой душка. Рассказывал какую-то историю про…

Глубокий вдох.

– Его зовут Мэтт Олсон?

– Да, верно. Я забыла, что он в двенадцатом классе. И вы с Райаном могли видеть его в школе. Он…

– К нам придет Мэтт Олсон? – Я так вцепилась в спинку стула, что костяшки побелели. – Сегодня?

– Сейчас, – выдыхает мама, бросая быстрый взгляд на духовку. – Ой. Ладно. Все плохо.

– Я помогу. Прости. Дай мне секунду. – Чат с Андерсоном у меня уже открыт.

«КОД КРАСНЫЙ КОД КРАСНЫЙ Помнишь мамину подругу Эллен? ОНА МАМА МЭТТА

И ОН БУДЕТ У НАС В ГОСТЯХ

МЭТТ-С-ПЛАКАТА

ПРИДЕТ

СЕГОДНЯ»

– Кейт! Можешь поставить на стол воду? И найти брата?

Я откладываю телефон.

– Со льдом или без?

Кто-то звонит во входную дверь.

– Вот черт, – говорит мама. И направляется прямо к двери: в фартуке, лицо перепачкано мукой. К тому моменту, как я выбегаю в прихожую, она уже обнимается со стоящей на пороге Эллен.

Эллен, кстати, просто копия мамы. Они даже выглядят одинаково: темноволосые, с большими карими глазами и таким же невероятно подвижным выразительным лицом. Завидев меня, она вскрикивает:

– Это Кейт? Надо же. Милая, ты выглядишь точно так же, как на фотографиях.

– Э… Ну. Спасибо?

– Только посмотрите на эти чудесные щеки. Боже, Мэгги. Твоя девочка такая милая. А это мой сын, Мэттью. Мэттью, Кейт учится в одиннадцатом…

– Мы встречались. – Мэтт улыбается. – Привет, Кейт.

Его голос. Произносит мое имя.

Наши мамы, дом, суфле, все вокруг просто ис-па-ря-ет-ся.

От умиления я растекаюсь лужицей на полу.

Сцена двенадцатая

Из всего разнообразия рецептов мама останавливается на мини-суфле и куриных палочках в панировке, но добавляет к ним тарелку овощей и замороженную пиццу. Потрясающе некошерный для шаббата ужин. Кухня напоминает зону бедствия – за исключением вылизанного до блеска пола. И сегодня редкий случай, когда «вылизанный» – это метафора, а не прямое описание процесса, произведенного языком Камиллы. Гостеприимство семейства Гарфилд нынче вечером на высоте.

Мама открывает бутылку вина, которую принесла Эллен, и достает свечи. Мы как раз собираемся их зажечь, когда входная дверь слегка приоткрывается.

– Приве-е-ет?

– Это, наверное, мужчина из эскорта, которого я наняла, – говорит мама, и они с Эллен тут же начинают посмеиваться.

Буквально на полсекунды наши с Райаном взгляды встречаются.

– Мам, перестань, – ровно произносит он.

Я просто сижу и наслаждаюсь тем, что мама сказала слово «эскорт». Прямо перед Мэттом. Знаете, что особенно круто? Когда твоя мама и мама твоего краша обсуждают эскорт.

Это не эскорт, конечно. Это Андерсон.

– Эгей! – Он заглядывает в комнату. – Я опоздал?

– Конечно, нет, милый. Эллен, познакомься, это Андерсон Уокер, он наш сосед. И лучший друг Кейт. Ты приоделся, милый? Какая красивая бабочка.

Андерсон, тебе всегда нужно внимание, да? Вы только представьте, он переоделся в чистую рубашку и надел бабочку и буквально вплыл в наш дом к ужину.

– Получил твое сообщение, – говорит он, окидывая меня хитрым взглядом.

– Да я уж вижу.

И да, я рада, что он пришел и все такое, но давайте остановимся на минутку и признаем: он отказался от Рапунцель и Флинна ради Мэтта? Потому что ради меня он на это пойти был не готов. Я понимаю его. Но вообще-то обидно.

– Рада познакомиться, Андерсон, – говорит Эллен. – Теперь у меня ощущение, что я смотрю на Мэгги и Эллен нового поколения.

Я чуть водой не подавилась.

Небольшая вводная. Мы с Энди не Мэгги и Эллен нового поколения. Они – прямое воплощение того, как дружить не нужно. И двадцать лет не разговаривали. Даже больше. Простите, но от одной мысли, что ребенка Энди я увижу, когда тот будет уже подростком, мне хочется сжаться в комок и зарыдать. И убейте меня, если я когда-нибудь скажу, будто его дети выглядят точно так же, как на фотографиях в фейсбуке[13].

Мы ставим на стол тарелку и приборы для Энди, он занимает место во главе стола, а Мэтт оказывается по правую руку от него. И теперь они смеются над какой-то ситуацией с утреннего урока Старшего Т. Как я поняла, Ной Каплан притворился мимом. Понятия не имею, почему это может быть смешно, но ребята явно считают его идею вершиной комедийного искусства. Наверное, один из тех случаев, которые надо видеть. Райан, конечно, даже не пытается изображать интерес, просто листает страницы в телефоне.

Мама и Эллен тем временем увлеченно ругают отца Мэтта.

– Он хотел купить ребенку пневматическое ружье. Можешь представить? Мэттью тогда было шесть. Я сказала: «Ни за что. Только не в моем доме».

– Боже мой. Да. Конечно, нет. Меня это ужасно раздражает. А есть еще слишком реалистичное игрушечное оружие. Ненавижу. И пейнтбол! – Мама полностью перешла в режим осуждения выезда на пейнтбол, который ассоциация спортивных спонсоров организует каждый февраль. – Это так опасно. Я никогда не отпускаю Кейт и Райана. Никогда. Ни дома. Ни в лагере…

– Ой, кстати! – Эллен поворачивается по мне. – Мэттью сказал, вы вместе работали этим летом в лагере. Вот это совпадение!

– Знаю, – улыбаюсь я, покосившись на парней. Андерсон постукивает пальцем по ладони, рассказывая что-то. Райан смотрит в пространство. Но Мэтт прислушивается к каждому слову.

– Нам с твоей мамой очень нравилось участвовать в лагерных постановках. И ты знаешь, наверное, что мы вместе там выросли. Учились в разных школах, но несколько раз попали в один и тот же спектакль в местном культурном центре.

Неожиданно Энди и Мэтт разражаются хохотом. Великолепно. Я так рада, что они прекрасно проводят вместе время.

Фу. Мне не нравится это чувство. Откуда в моей голове такой противный голосок? Мне даже ревновать смысла нет, я же сама пригласила Андерсона. Сегодня утром. Сегодня! Что это за мир, в котором я предпочла бы его присутствию его отсутствие? Мы ведь говорим об Андерсоне. Может, пора уже перестать косо на них смотреть и попытаться самой начать разговор.

– Эй, ребята, не хотите…

Новый взрыв хохота. Мои слова тонут в нем.

– Да ты не представляешь, – качает головой Андерсон. – А еще эта история с Лансингом. Видел бы ты его лицо, когда Кейт подумала, что Детройт – столица…

– Стоп. – Я наклоняюсь в их сторону. – Вы что, обсуждаете Александра? Из лагеря?

– Помнишь, как ты не могла называть его Алексом? Всегда только Александр? – говорит Энди.

– Но мне нравилось. Очень мило.

– Хотя он был очень хорош. Я бы за него вышел.

Вот они, снова проступают на щеках Энди. Ямочки Смущения. Теперь я их узнаю́. На это ушло несколько лет наблюдений в дикой природе, но теперь я знаю: так Энди совершает каминг-аут. Он стреляет глазами в сторону и – я почти чувствую это – задерживает дыхание в ожидании реакции Мэтта.

– Тебе бы пришлось тогда в Лансинг переезжать, – говорит Мэтт. – Это уж точно.

Энди ухмыляется:

– Говорят, отличный город.

– Если верить Александру, – добавляю я.

– Мы оба знаем, что ты прочитала про этот город все, что можно было найти в интернете, – говорит Андерсон. Потом поворачивается к Мэтту. – И кстати, Кейт не меньше моего втрескалась в этого парня.

И конечно же – конечно же! – эти слова Энди произносит ровно в момент, когда в общем разговоре наступает случайная пауза.

Мама поворачивается к нему, не скрывая восторга:

– Кейт была в кого-то влюблена?

Я бросаю на Энди самый убийственный из арсенала своих взглядов.

Он закусывает губу:

– Не вот прямо влюблена…

– Знаешь, – я резко встаю, – мне нужно… кое-что.

– Я с тобой. – Энди тут же вскакивает со стула. – Скоро вернемся, – кричит он через плечо, следуя за мной в спальню.

Я захлопываю за нами дверь:

– Какого черта?

– Прости, Кейт, мне так жаль! Она разговаривала о чем-то своем. Я не думал…

– Ты же понимаешь, что я теперь до конца своих дней обречена слушать про Александра из Мичигана?

Я оседаю на край кровати.

– Тебе не кажется, что ты преувеличиваешь? Самую малость? – Энди садится рядом, положив руку мне на спину.

– Не кажется. – Привалившись к его плечу, я вздыхаю. – Молчи. Мне просто не нравится, когда кто-то знает о моих крашах. И тебе это известно. Секретная информация.

– Это было два года назад.

– И что? У Статута о секретности нет ограничений по времени…

– Нарушением Статута это будет считаться, только если я расскажу все Александру.

Я поднимаю на него раздраженный взгляд.

– И я все еще уверен, что он был геем, – добавляет Энди. – Помнишь, как он волосы мои трогал?

– Ты разве не сказал тогда, что это было проявлением скрытого расизма?

– На 100 % было. – Он похлопывает себя по макушке и закатывает глаза. – Но он делал это так бережно. Я тогда сразу подумал: «Сэр, да вы гей».

– Что? Нет. Он би. У него и подружка была.

– Ага, в Лансинге. Выдуманная подружка из выдуманного Лансинга…

– Минуточку…

– МИНУТОЧКУ, ЛАНСИНГ, МИЧИГАН, СУЩЕСТВУЕТ И ЯВЛЯЕТСЯ СТОЛИЦЕЙ.

Я не могу сдержать улыбки.

Энди обнимает меня.

– Люблю твою мордашку, котенок.

– И я люблю твою тупую рожу. – Я закатываю глаза. – Пойдем посмотрим, готов ли десерт.

Сцена тринадцатая

В субботу все на улице залито водой. Я, честно говоря, относительно дождя довольно капризна. Он необходим, и это понятно. Полностью поддерживаю его существование. Не понимаю только, зачем при этом вести себя так грубо. Дождю плевать на твои планы, прическу, на все. Он просто проникает в твою жизнь, как какой-нибудь пижонистый мальчишка – в личные сообщения. Не спрашивает разрешения, не оставляет тебе выбора, просто вынуждает смириться.

Поэтому сегодня у нас день-сидения-дома. Пижамный день. День подбивания долгов по домашней работе для всей банды. Энди уехал готовиться к прослушиванию к своей учительнице по вокалу, но девочки сегодня у меня, и Брэнди даже что-то делает. Сейчас она растянулась на моей кровати, перелистывает страницы толстого романа в мягкой обложке: «Отверженные» в оригинале, на французском. Никто не сравнится с Брэнди в изучении языков. Она всегда свободно говорила на английском и испанском, а французский начала изучать только в средней школе, но и им сейчас владеет на том же уровне. Она знает его даже лучше, чем то предполагает продвинутый курс, поэтому сейчас самостоятельно изучает французскую литературу. Но мадам Бланш разрешает ей выбирать книги, поэтому Брэнди читает то, что ей нравится. Я бы ожидала такого же вдумчивого подхода и от других учителей, но увы, никто не предлагает мне заменить «Отверженными» учебник алгебры.

У Рейны тоже не сделана по ней домашняя работа, поэтому мы вместе сидим на креслах-мешках в углу комнаты. Учебники на коленях. Дальше этого мы пока не продвинулись. Не хочу показаться лентяйкой. Но очень трудно сосредоточиться на математике, когда можно бесконечно строить теории вокруг прослушивания.

– Нет, прецеденты были, – говорит Рейна. – У Гарольда в школе ставили «Однажды на матрасе» с девятиклассниками. Роли Шута и Менестреля отдали девушкам. Пришлось только переставить несколько нот.

– Обе эти партии для тенора, да? Брэнди, ты могла бы пробоваться на Шута…

– Подтверждаю. Я слышала, как она поет, – кивает Рейна. – Но Менестрель иногда уходит низковато…

– Ладно, а кто у нас мог бы нацелиться на эту роль? Колин, наверное, хотя я не думаю, что ему по силам эта динамика…

– Лана Беннет! – говорит Рейна.

– Ах да. Точно. Ты права.

– И только подумай, Брэнди, – продолжает Рейна, – если тебе достанется роль Шута, а Лане – Менестреля, вы сможете проводить вместе столько времени! О да!

– Ага. Очень много «если», но уж ладно, – отвечает Брэнди.

– Лучшие подруги, – хитро улыбается Рейна. – Лучшие, лучшие подруги. Ты и Лана.

Брэнди игнорирует ее слова: обычная реакция, когда мы начинаем подкалывать ее по поводу их отношений с Ланой Беннет. Но вряд ли можно придумать, как провести время лучше.

Проблема в том, что Брэнди просто-таки излучает ангельскую невинность. Она ее не контролирует. Но Лана почему-то приняла эту фундаментальную черту характера Брэнди за особое предложение вечной дружбы. То она постоянно зовет ее куда-то сходить, то присылает длинные искренние сообщения о парнях (Брэнди в основном отвечает на них вежливыми стикерами). Довольно странная связь, учитывая, что остальных в ее компании Лана, кажется, недолюбливает.

Брэнди опускает книгу и закрывает рукой глаза:

– Мы идем вместе в кино в пятницу через неделю…

– О нет! – восклицает Рейна. – Как до этого дошло?

Раздвинув пальцы, Брэнди смотрит на нее:

– Эмма рассказывала мне про тот фильм с Кристен Уиг, я сказала что-то вроде «Надо бы посмотреть». Лана услышала и тут же влезла…

– Внезапное нападение.

– Ага. Я не знала, что сказать, поэтому старалась не давать четкого ответа. Говорила «может быть». – Брэнди закусывает губу. – Но потом Лана начала предлагать конкретные даты…

– Оу, – морщусь я.

– А потом ты, конечно, вежливо очертила свои границы. – Рейна приподнимает брови. – Потому что ты никому не обязана дружить.

– Я притворилась, будто у меня дела, но она все предлагала и предлагала. И я чувствовала себя как в ловушке…

– Это сложно, Би, мне жаль.

– А теперь оказывается, она уже заказала билеты, и я просто смирилась. Так что мы идем в кино, – хмурится Брэнди. – Чувствую себя ужасно злой.

– Боже, Брэнди. Ты же прямая противоположность злу, – качаю я головой.

– Просто должна сказать…

Кто-то стучит в дверь комнаты.

– Войдите, – кричу я, ожидая увидеть маму.

Это не мама.

– Привет.

Это Мэтт. Прямо на моем пороге.

– Привет!

Я пулей срываюсь с кресла и пролетаю по комнате, попутно закидывая под кровать шесть пар трусов. Разумеется, именно в этот момент у меня из рук выскальзывает телефон. Причем не просто выскальзывает и падает, как у нормального человека. Каким-то невероятным образом он прокатывается по полу как хоккейная шайба. Я усиленно изображаю, что именно так все и было запланировано.

– Заходи.

– Твоя мама сказала, ты у себя. И просила передать насчет… пятнадцати сантиметров?

– Это про дверь, – выпаливаю я, краснея. Почему эта фраза прозвучала так ужасно… пошло? Еще не хватало, чтобы Мэтт думал, будто я обсуждаю размер его члена. С мамой.

И что это вообще за инсинуации? У меня же сидят Рейна и Брэнди. Что там за оргию она себе вообразила?

– В общем, я просто зашел вернуть контейнеры из-под еды, – заключает Мэтт. – А вы что делаете?

Телефон внезапно начинает жужжать. Точно Андерсон. Но я вытягиваю ноги и заталкиваю его под кровать к трусам. Сообщения от него непредсказуемо опасны. Скорее всего, он пишет о постановке, но даже в этом контексте через секунду может сменить тему. И в любой момент начать рассуждать, насколько Мэтт великолепен и прекрасен или есть ли у него кто-то. Если Мэтт увидит все это на экране моего телефона, будет беда.

Я падаю на край кровати. Мэтт застывает рядом в нерешительности.

– Можно я присяду?

– Конечно! Садись сюда. – Я пододвигаюсь к Брэнди, чтобы освободить ему место, но она уже соскальзывает с кровати, захватив телефон. – Рейна, нам, наверное, надо зайти…

– Надо! – соглашается Рейна, вскакивая. – Повеселитесь тут. Ведите себя хорошо.

Потом она буквально на долю секунды ловит мой взгляд и демонстративно оставляет дверь приоткрытой ровно на пятнадцать сантиметров.

Сцена четырнадцатая

Стоит им уйти, Мэтт поворачивается ко мне.

– Так ты готовишься к прослушиванию в мюзикл, да?

– Ага. – Я старательно давлю смешок. Видите ли, мой мир всего-навсего крутится вокруг школьного мюзикла: так было в прошлом году, и за год до этого, и вообще каждый год, начиная с шестого класса. И я на самом деле каждое утро просыпаюсь и думаю, как лучше исполнить ту или иную строчку партии Уиннифред. Думаю, за это время я успела прослушать весь саундтрек от начала и до конца – трудно сказать точно, но раз тридцать минимум.

– Здорово, – говорит Мэтт и откидывается назад. Теперь он полулежит на кровати, свесив ноги. – И что, большинство претендентов в итоге попадают в состав?

– По-моему, вообще все попадают. Даже если ты совершенно ужасен, Джао просто найдет тебе место на заднем плане. Не тебе лично. – Я краснею. – Ты-то не ужасен. Совсем. Ха! Конечно, нет. Я же слышала, как ты поешь.

Кейт. Пожалуйста. Соберись.

– Ну да ладно. А ты придешь на пробы?

Он пожимает плечами и улыбается:

– Это обязательно для учеников продвинутого курса.

– Погоди, серьезно?

Андерсон даже не упоминал об этом, что странно: присутствие Мэтта в мюзикле многое значит для нас двоих. Разумеется, я предполагала увидеть его на прослушивании. Но теперь это уже точно, а значит, будут и многочасовые репетиции, и посиделки за кулисами и во время оформления сцены. Все это больше, чем просто проведенное вместе время. Трудно объяснить, но работа над спектаклем порождает определенный тип близости. Определяется ли она мыслью «мы ввязались в это вместе», которая всегда возникает, когда ты в команде, или уязвимостью, порожденной самим процессом созидания, или безбашенным весельем недели прогонов, предшествующей премьере, – не знаю. Может, дело вообще в гормонах. Не знаю, как это работает. Но это совершенно точно другой уровень дружбы. Почти как между братьями и сестрами. Кроме той части, где вы целуетесь в рубке осветителя (да-да, Пьерра и Колин, я про вас).

Однако прошу заметить: я совершенно не против целоваться с Мэттом в рубке.

– Итак… – Я сажусь ровнее, чувствуя, как горят щеки.

– Итак?

– Итак, ты переехал сюда?

– Да, – улыбается Мэтт.

Снова неловкое молчание, на этот раз долгое. Достойное войти в историю. Но слушайте, непросто одновременно пищать от восторга и вести беседу. Многовато для одного мозга. Очевидно же, что в такие моменты нельзя говорить о том, что происходит у тебя в голове, к тому же в ней все равно происходит парад стикеров с сердечками. И уж точно нельзя попасть в категорию Странных Незнакомок (номер 6), которые задают только базовые тупые вопросы. Как этот, например.

– И как тебе в Розуэлле?

Великолепно.

Но Мэтт только откидывается назад сильнее, глядя в потолок.

– Неплохо! Здесь все по-другому. Самое странное – это что папы нет рядом.

– Ох, – у меня сжимается все внутри, – прости. Не следовало…

– Нет, все в порядке. Мы с ним не близки. Вообще. Он не слишком… – Мэтт умолкает.

Пару секунд мы молчим.

– Разводы вообще странная штука, – произносит он наконец.

– Очень, – киваю я.

– Ты меня понимаешь, верно? Как долго твои родители?..

– Я была в шестом. Так что уже привыкла.

– Приятно знать, что к этому можно привыкнуть.

Я пододвигаюсь ближе, достаточно близко, чтобы наши мизинцы теперь соприкасались (невероятно смелый шаг, но в данных обстоятельствах нужный).

– Ты скучаешь по папе?

– Хм-м. – Он едва заметно улыбается. – Не особенно.

И тут у меня в мозгу что-то щелкает. Это не какое-то суперважное или меняющее жизнь осознание. Просто маленькое наблюдение.

Мэтт Олсон улыбается, когда ему грустно.

Это не выглядит как отрицание. Скорее, он пытается отпугнуть свою печаль. И это удивительным образом вдохновляет. У меня по всему телу разливается тепло.

Может, дело просто в том, что знание таких мелких деталей рождает ощущение близости. Такие вещи нельзя узнать из инстаграма[14]. Они настоящие.

Он поворачивается ко мне:

– А твой папа где живет?

– В десяти минутах от нас.

– Удобно. Вы с Райаном часто у него бываете?

– Вечерами по средам и четвергам, а еще на выходных раз в пару недель.

– Тебе сложно?

– Иногда. Не знаю. По большей части все просто… так.

Он кивает:

– Прекрасно понимаю, о чем ты.

Сцена пятнадцатая

И я не могу забыть эти его слова.

«Прекрасно понимаю, о чем ты».

Они крутятся где-то на подкорке, пока Мэтт сидит в моей комнате. Остаются со мной, даже когда он уходит, захватив мозг и отвлекая его от алгебры; мои сообщения в чат банды становятся настолько краткими и рассеянными, что Брэнди приходится меня одернуть.

Но я просто не могу перестать думать об этом. «Прекрасно понимаю, о чем ты». Самые недооцененные слова на свете.

В переводе: «Нет, ты не странная. Даже то, что кажется в тебе странным, не странное. Ты нормальная».

Понимаете, я обычно не говорю о разводе родителей, разве что в контексте логистики.

Это не секрет, конечно. Просто не хочется ныть, особенно по поводу этой истории с совместной опекой. Я прекрасно понимаю, как мне повезло. Родители живут всего в четырех километрах друг от друга. Не трагедия. Просто жизнь. Моя жизнь. Разделенная на две половинки.

Очень трудно объяснить, насколько утомляет ощущение постоянного движения. Тот факт, что ты нигде не дома на 100 %. И то, как постепенно все это становится частью привычного. Просто жизнь. Просто вот так.

И Мэтт уже это понимает.

Мама и Райан уезжают на информационное собрание по поводу колледжа, а я вскоре окончательно отказываюсь от попыток закончить с алгеброй. В таком настроении мой мозг годится только для одного. Я настраиваю гитару и перебираю струны, пока под пальцами не рождается мотив. Hold Me, Thrill Me, Kiss Me, песня, которую я любила всю жизнь. Она всегда дарит мне ощущение нежности и волшебства, как будто я гуляю по розовому саду где-то в Англии или кружусь на танцевальной площадке, освещенной только гирляндами огней, посреди деревенского луга.

Когда-то давным-давно мои родители поженились под эту песню. Можно подумать, будто одного этого достаточно, чтобы убить в ней для меня всю романтику. Но это не так, совершенно. Видимо, некоторые песни слишком хороши.

Закрыв глаза, я пою первый куплет, на ощупь перебирая аккорды. Мысленно я возвращаюсь к Мэтту. Представляю его печальную улыбку и то, как мы идем, держась за руки, по тропинке среди снега, а вокруг сгущаются сумерки. Я одета как Элизабет Беннет, и снежинки оседают на моих волосах. «Но они никогда не стояли во тьме подле тебя, моя любовь».

Я знаю, что пою слишком громко. И голос звучит слишком искренне и страстно. Но я очарована своей фантазией и не могу сдержаться. У кого-то, бывает, голова в облаках, ну а у меня – сердце.

Я слышу стук в дверь – и время останавливается. Моя рука замирает над струнами.

– Кто здесь?

Сердце у меня стучит так громко, что я едва слышу собственный голос. «Кто здесь?» Может, я вообще не произнесла этого вслух. Может, мне показалось. Может, мне вообще все это кажется. Я выглядываю из окна, но на подъездной дорожке нет машин. Значит, зайти ко мне мог только Андерсон, но он все еще на занятии по вокалу. Что и требовалось доказать: никого тут нет. Никто не стучал в дверь. Просто мой слишком увлеченный мозг создал этот образ, чтобы поиздеваться.

– Малышка Гарфилд?

О нет.

– Ага? – Нет. Нет. Мне это кажется. – Ной, это ты?

Он, естественно, расценивает эти слова как приглашение.

И вот на моем пороге уже стоит Ной Каплан, скалясь, словно тираннозавр.

– Почему ты перестала петь?

Есть такие плиты, на которых надо только кнопку нажать, и огонь под конфоркой сразу вспыхивает. Сначала ничего – а потом вжух! Вот с моим лицом произошло то же самое. Вжух!

– Ты как тут оказался? – хрипло спрашиваю я.

Ной в два широких шага пересекает комнату и плюхается на кровать.

– В каком смысле?

– Это дом моей мамы.

– Мне запрещено сюда приходить?

– Нет. Я не понимаю, откуда ты взялся? Где твоя машина?

– Дома. Мне нельзя за руль, пока не снимут эту штуку. – Он демонстрирует мне гипс.

– Ты пешком пришел, что ли?

Ной скидывает кроссовки, упираясь в задник пальцами ног. Все время забываю, что он умеет так. А еще может ногой поднять что-то с пола и перебросить в руку. Потому что иначе ему лень. Не представляю, как он вообще стал спортсменом.

Забравшись поглубже, он устраивается возле изголовья со мной рядом.

– Конечно, я пришел пешком.

– Из дома?

– Ага.

– Тут идти час примерно.

– Люблю гулять. – Он похлопывает гитару по грифу и зевает.

– Там дождь.

– Люблю гулять под дождем.

– У тебя одежда сухая. Даже не… Ладно, просто признайся, что все это выдумал, хорошо?

– Возможно.

Я изо всех сил толкаю его в плечо.

– Ладно, ладно! Успокойся, малышка Гарфилд! – Он косится на меня, и я вижу в его глазах знакомые искорки. – Если это так важно, я пришел потому, что твой брат, Райан Кевин Гарфилд, украл мой телефон.

– Украл телефон, значит?

– Я вчера оставил его в машине Райана.

– Вот оно что.

– К сожалению, доверенный источник сообщил мне, что, хотя телефон по-прежнему находится в ней, сама машина будет стоять на парковке Технологического университета Джорджии еще… – он сверяется с настенными часами, – сорок шесть минут.

– И поэтому ты здесь… сейчас.

– У моего водителя свои планы, малышка Г.

– Водителя? Ты сейчас про свою маму?

– Нет, я про водителя лимузина, на котором приехал. Огромного лимузина, полного сексуальных девчонок.

– Не называй свою маму сексуальной девчонкой. Это ужасно.

– И правда. – Он морщится. Потом улыбается и снова постукивает по грифу. – Ладно. Прости, что прервал тебя. Что ты пела?

– Ничего. Я не пела.

– Что? Перестань, ты не должна была прекращать. Мне очень понравилась песня…

– Не-а. – Я откладываю гитару подальше, в изножье.

– Но было так круто, правда! Получалось отлично. Как в высшей лиге. Я такой: «Ничего себе! Она и правда вкладывается…»

– Неправда.

– Правда. О ком ты пела? Нет, погоди, я угадаю. Шон Мендес. Нет. Погоди-погоди. Как звали того парня из фильма?

– Тот парень из фильма. – Я прячу улыбку. – Сразу понятно, о ком ты.

– Ты прекрасно знаешь, о ком я. Парень со скулами. И французским именем…

– Понятия не имею, к чему ты ведешь.

– Мне нужно чаще оставлять телефон в машине Райана, – говорит Ной. – Если это означает, что я смогу услышать, как Кейт Гарфилд поет для Тимоти Как-его-там…

У меня будто весь воздух пропадает из легких. Выжидательная улыбка Ноя гаснет, стоит ему поднять на меня взгляд.

Кейт Гарфилд поет.

Он широко распахивает глаза:

– Кейт…

– Не смешно. – Я вскакиваю с кровати и хватаю гитару, чтобы запихнуть ее в чехол. – Понял? Не смешно.

Я захлопываю крышку. Одновременно с ней Ной захлопывает рот.

Сцена шестнадцатая

Естественно, Ной уже поджидает нас в школе, стоит нам с Энди в понедельник переступить порог.

– Кейт! – Он перехватывает нас в холле. – Привет, Андерсон!

– Приветик. – Андерсон косится на меня, вскинув брови.

– Отвисаете? – спрашивает Ной.

– Ты про мои гениталии? – уточняет Андерсон. – Нет, с ними все хорошо.

Ной на мгновение теряет дар речи.

Андерсон улыбается и пихает меня локтем.

– Люблю тебя. Встретимся на истории.

Потом он поправляет сумку – рюкзаки портят его образ – и исчезает в толпе.

Ной моргает.

– Как получилось, что мы начали говорить о гениталиях?

– Ты сам эту тему поднял. – Я краснею. – То есть не поднял…

– Этот диалог должен быть минимум на 100 % менее буквальным.

– Да. Точно. Ладно…

– Насчет вчера, – говорит он неожиданно серьезно. – Я просто хотел еще раз извиниться…

– Не нужно. Все хорошо. Это я переборщила. Все в порядке.

– Нет, я правда сказал глупость. Даже не подумал о всей этой ерунде. То есть… не в смысле, что твое пение – это ерунда. Только та история…

– Ной?

– Ага?

– Я не хочу об этом говорить.

– Ладно, – кивает он. – Хорошо. Так без обид?

– Без обид.

– Здорово. Прекрасно. Потому что мне нужна твоя помощь.

– Помощь?

Он слегка улыбается и кивает. Потом расправляет плечи, глядя мне прямо в глаза.

Ага. Узнаю тактику. Чарующий взгляд. Классический пижонский прием. Нужно смотреть собеседнице в глаза на долю секунды дольше, но очень настойчиво. Тогда есть шанс на поцелуй. Этой техникой пользуется даже Джек Рэнделл, а он обычно настолько под кайфом, что с трудом держит глаза открытыми. Ной, в отличие от него, просто-таки устрашающе хорош.

– Помощь с чем? – равнодушно спрашиваю я.

Потому что я отказываюсь поддаваться на чарующие взгляды.

Это сложно. У Ноя огромные золотисто-карие глаза, а ресницы какой-то неимоверной длины. Ужасная несправедливость. Должен быть какой-то закон, по которому все эти пижонские мальчики красивы только по стандартам спортсменов, не вызывающим никакого отклика во мне. Например, пресс кубиками. Меня вообще это не заводит. Такое себе.

Но красивые глаза? Другой разговор.

– Я подумал, может, ты научишь меня петь?

– Петь?

– Желательно к четвергу.

– Ты собираешься на прослушивание?

– Старшее Т. Меня заставили.

– Точно.

– Просто вчера… Я подумал: «Кейт отлично поет. Может, она согласится открыть мне какие-то свои секреты». Потом я подумал: «Стоп, нельзя кого-то научить петь». – Он почесывает гипс. – И тут я вспомнил, что ты говорила в автобусе…

– Боже. Ной, это так не…

– И я подумал: «Пускай сейчас у меня плохо получается, но вдруг тренировки помогут». Верно же? Всегда есть куда расти.

– Всегда.

На самом деле я не знаю, что сказать. Не понимаю даже, насколько он серьезно говорит.

Но кое-что я знаю наверняка: Ной, в отличие от моего брата, не из тех ребят, в ком кроется непонятый талант. Когда он поет, мне кажется, что рядом убивают гуся. Мы два года пели вместе в хоре в храме, и даже кантор отчаялась ему помочь. Она просто прервала нас посередине Oseh Shalom и попросила Ноя не петь, а беззвучно проговаривать слова. Хор после этого начал звучать раз в пятьдесят лучше. Я бы на его месте умерла от стыда, но Ноя происходящее только развеселило.

– Тебе обязательно получить именно роль, которая подразумевает пение?

– Не знаю. Я не спросил.

– Думаю, стоит спросить.

– А если я сам хочу именно петь?

– Но почему? – смеюсь я.

– Потому.

– У вас на курсе есть какая-то сексуальная девчонка?

– Девчонка. – Он похлопывает меня по плечу. – Кейт. Это же театр. Там толпы таких девчонок.

– Просто девчонок или таких же девчонок, как в лимузине, который водит твоя мама?..

– Не продолжай. Это ужасно. – Он решительно качает головой. – Я имею в виду обычных девчонок. Старых добрых… Ох, нет. Не старых. Девчонок моего возраста. У нас в театре полно сексуальных девчонок моего возраста.

– А еще там есть Андерсон и Мэтт, – добавляю я, чувствуя прилив тошноты.

Мэтт. И сексуальные девчонки. Я так увлеклась тем, что ревновала их с Энди, что совершенно упустила этот момент.

– Так ты мне поможешь?

– Погоди… с чем?

– Сегодня днем, например? Я попрошу Гарфилда отвезти нас… Второго Гарфилда. Большого. Братца Гарфилда…

– Ной. – Уголки губ у меня подергиваются. – Я не могу научить тебя петь.

– Почему? – Он выглядит потрясенным.

– Потому что ты не сможешь попасть в ноты, даже если они будут сами запрыгивать тебе на руки.

– Малышка Гарфилд, ты разбиваешь мне сердце. Что ж, говори…

– Помнишь, как вы с Райаном пытались заманить меня в спорт?

Шестой класс. Ной только что переехал в Техас. Мы проводили вместе много времени, но никогда не совпадали в увлечениях. Ною все время хотелось что-то делать. Но не то, чего хотелось мне. Я хотела читать и оставлять в книге разноцветные закладки по разным темам или петь наизусть все песни из «Отверженных». Ной хотел пинать мячи и бегать наперегонки с моим братом, но я не успевала за ними, как ни старалась. И тогда я решила заставить их меня научить.

Ной печально кивает:

– Грустное было зрелище.

– Вот уж нет. Это вам было грустно. Дело не в спорте. Это аналогия. Я пытаюсь объяснить, почему не смогу научить тебя петь.

– Серьезно? А по-моему, ты задолжала мне попытку. – Ной вскидывает ладонь здоровой руки. – Так что? Сегодня днем?

– Я буду у мамы.

– Завтра?

– У мамы.

– В среду?

Я опаздываю с ответом буквально на долю секунды, и лицо Ноя озаряется радостью.

– Значит, в среду. Заставим Райана нас отвезти.

– Он не сможет. Папа забирает его машину на замену масла. И к тому же у него по средам бейсбол.

– Черт. Точно.

– Поэтому в среду не получится.

– Да ладно тебе, малышка Гарфилд. Нас спасет автобус. Среда подходит идеально. – Ной закидывает сумку на плечо и оборачивается. – Ты лучшая, правда. Спасибо, что предложила помощь.

– Я не предлагала.

– Увидимся в сре-еду! – пропевает он.

Сцена семнадцатая

Я на нервах всю неделю. Не могу ни на чем сосредоточиться. Утром в среду, по дороге в школу, меня мутит так, что Энди вынужден съехать на обочину.

– Сделай вдох и потом выдох. – Он разминает мне плечи. – Ты в порядке?

– Почему всегда так плохо?

– Обычная утренняя тошнота перед прослушиванием. Сама прекрасно знаешь.

Я даже выживаю на алгебре. Учитывая обстоятельства – чудом. Мисс Эванс, конечно, не замечает. У нее в голове только многочлены. Учителям не понять. Серьезно, неделя прослушиваний ведь! В идеальном мире нам позволили бы выключить свет, забыть про уроки, свернуться в позу зародыша и просто лежать так под саундтрек из «Однажды на матрасе» на повторе.

К обеду банда официально входит в режим паники. Вся. Брэнди слишком переживает и не может есть. Рейна уверена, что потеряет голос, поэтому отказывается разговаривать. Она даже носит с собой блокнот на пружине с фразами, которые чаще всего говорит. «Нет». «Да, черт возьми». «Я тебя осуждаю». «Пока, пижон».

Не знаю почему, но Андерсон сегодня в оке бури. Само спокойствие посреди хаоса. Он осторожно занимает свое место и подпирает рукой подбородок.

– Мэтт хочет, чтобы мы встретились и порепетировали, – говорит он.

И мое сердце

тут же

обрывается.

Ничего себе. Мэтт и Энди. Совместная репетиция. И, возможно, поцелуи. Романтика и многозадачность. Мой лучший друг и мой краш.

Так странно. Наши общие влюбленности всегда были безопасной территорией. Как ряд кукол на полке. Мы брали их поиграть, когда хотели, а потом, закончив, возвращали обратно.

Но Мэтт – Пиноккио. Настоящий мальчик, который ходит, говорит и строит планы. Похоже, эти планы включают Андерсона. Только его. Не меня.

Прекрасно. Просто прекрасно.

– Что ж, повеселитесь там. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал обыденно, но получается колко и отрывисто.

Андерсон закатывает глаза.

– Уймись, зануда, это не свидание. Вы все приглашены. Сразу после школы. У меня.

Рейна поднимает блокнот.

«Да, черт возьми».

– Здорово. Я принесу что-то перекусить, – добавляет Брэнди.

– Только молочное не бери, – серьезно говорит Энди. – Мы не едим молочное, пока не пройдет прослушивание. Кейт, ты сможешь захватить чай? У твоего папы есть травяные, да?

Что-то невидимое сдавливает мне грудь.

– Я не смогу пойти.

– О нет! Постой, я отвезу тебя. Забудь про чай. Поедем сразу после школы.

– Нет, не в этом дело. Я пообещала Ною…

Рейна фыркает.

– Ной Кап… – произносит она, но тут же зажимает себе рот и начинает истово листать блокнот.

«Пока, пижон». «Пока, пижон». «Пока, пижон». «Пока, пижон».

Она несколько раз указывает на эту фразу пальцем.

Я закрываю лицо.

– Зна-а-аю…

– Не понял, – вмешивается Андерсон.

– Я обещала научить его петь.

– Внезапно. – Энди касается моей руки. – Сможешь отказаться?

– Нет. Не знаю.

Боже. Ну конечно. Единственный день, когда я запланировала сделать что-то без банды, – и тут на сцене появляется Мэтт Олсон. И да, думаю, я могла бы просто отменить встречу с Ноем. Один день все равно ничего для него не исправит. Но у меня всегда проблемы в таких ситуациях. Аллергия на необходимость делать выбор. Точнее, на необходимость выбирать между людьми. С одной стороны, вот они: мои лучшие друзья, моя банда и самый красивый парень во вселенной. Все они хотят провести день, репетируя со мной партии из мюзикла, в котором я мечтаю получить роль. А с другой стороны, вот Ной: пижон, который манипуляциями заставил меня согласиться на встречу.

Только я не из тех людей, кто легко отказывается от обещаний.

К черту, впрочем. Только подумать: Мэтт и банда будут репетировать без меня.

Думаю, отчасти я рада, что там будут не только Энди и Мэтт. Рейна и Брэнди проследят, чтобы они друг к другу не подкатывали. Хотя это сама по себе странная мысль. Сдерживать подкаты Андерсона. Раньше мне не приходилось об этом думать. Да и зачем? Это все равно что ставить подножку партнеру по танцу. Глупо, абсурдно, все равно что себе. Но с Мэттом, кажется, все иначе. Не знаю, какие на этом поле правила. Никогда раньше наш общий краш не становился такой реальной влюбленностью.

– Я так зла на себя сейчас, – вздыхаю я в рукав рубашки.

– Все будет хорошо. Главное, помни: ничего молочного. – Энди хитро щурится. – Тебе нельзя. Ною можно.

– Какой ты злой, – говорит Брэнди.

– Ну а что? Для меня неважно, стал ли он протеже Кейт. Я думаю о нем как о сопернике.

– Ной точно не мой протеже. – Я с трудом улыбаюсь. – И нет, он совершенно точно тебе не соперник.

Сцена восемнадцатая

Честно говоря, дела у него даже хуже, чем я думала.

– Нота до третьей октавы, – говорю я. – Вот так, – и пропеваю короткую четвертную ноту, без вибрато и прочих выкрутасов.

Ной примостился на краю моей кровати, больная рука – на перевязи. Спина идеально прямая, так что за постановку позы он мог бы получить дополнительные баллы. Но что касается исполнения…

– А-а-а-а-а…

– Ощущение, что у тебя берут пробу на стрептококк из горла.

Ной расцветает:

– Это хорошо.

– Нет.

– А-а-а-а-а…

– Попробуй с закрытым ртом.

– М-м-м-м-м. – Он вскидывает на меня глаза. – Так лучше?

– Лучше.

Не лучше, конечно. Он просто поет какие-то случайные ноты. Не будь мы в одном хоре, я решила бы, что он издевается.

– Эта комната так не похожа на твою спальню в доме мамы. – Ной опирается на локоть и разглядывает балдахин. – Эта комната принадлежит маленькой девочке.

– Так, слушай. Никто не просил тебя…

– Не думаю, что тут что-то менялось со средней школы. Ты, наверное, даже бумажки на столе не перекладывала, да?

– Что с того?

Он прав: моя комната в папином доме – своего рода музей имени меня. Здесь обитают мои любимые плюшевые мишки-близнецы, Амбер и Эмбер. Стены выкрашены в розовый и до сих пор пестрят переводными наклейками с изображением Рапунцель, над кроватью – балдахин, потому что таким уж я была ребенком. На комоде стоит керамический чайный сервиз, книжный шкаф огромен. Еще тут есть гигантская корзина с одеждой для кукол, в которой, пожалуй, чуточку слишком много тог, сшитых Брэнди и Рейной в период их краткого увлечения серией кукол «Америкэн Герл – модный дизайнер». Все это Ной уже видел. Будь на его месте Мэтт, я умерла бы тут же.

Но Мэтт сейчас у Андерсона и без меня.

– Давай попробуем под музыку, – быстро предлагаю я.

– Слушаюсь, капитан.

– Так. Какую песню ты выбрал для прослушивания?

– Никакую.

– Ладно… – Я включаю динамик на телефоне и начинаю рыться в списке. – А какие ты знаешь наизусть?

Но когда я поднимаю взгляд, не дождавшись ответа, Ной лежит на кровати, подложив здоровую руку под голову и закрыв глаза.

– Ной?

Он вздрагивает и садится.

– Что?

– Ты заснул?

– Никогда! – Он криво улыбается. – Возможно.

– Ной!

Я просто смотрю на него. Поверить невозможно. Я пропускаю невероятную репетицию с бандой ради вот этого вот. Ради пижона, который заснул на уроке, который я согласилась провести. Серьезно? Я ведь не прошу, чтобы он стал Джошем Гробаном. Просто хотя бы не спи! Не самая высокая планка.

– Я не сплю! – Он пихает меня локтем. – Ну же, Кейт. Какой был вопрос?

Я медленно моргаю.

– Какие песни ты знаешь наизусть?

– Какие в целом?

– Нет, из «Однажды на матрасе».

– А, ну да. – Он кивает. – Никакие. Я их еще не слушал.

Я вяло усмехаюсь:

– Шутишь?

– Мне никто не сказал, что их надо учить.

– Это не обязательно, но… – Я умолкаю и продолжаю смотреть на него. Озадаченно. Может, у пижонов просто в целом такой менталитет. Но если ты намерен настолько игнорировать подготовку, зачем идти на прослушивание? Да, предположим, он вынужден это сделать, потому что учится на Старшем Т. Но это ведь Ной придумал, будто ему непременно нужна музыкальная партия.

Он ее не получит. Совершенно точно.

Я качаю головой:

– Ной, как…

Но меня прерывают визг шин и глухие раскаты басов, за которыми следует звук захлопывающейся двери.

– Похоже, кое-кто вернулся с тренировки, – говорю я.

Спустя минуту в дверном проеме появляется Райан. На нем бейсболка, которую он тут же снимает.

– Как продвигается урок?

Пригладив волосы, он аккуратно садится на краешек стола, как будто пытаясь свести к минимуму контакт пота с поверхностью стула.

– Хочешь узнать, насколько я хорош? – переспрашивает Ной, выжидательно молчит, будто обдумывая, а потом заключает: – Я чертовски хорош.

Я качаю головой. Не-а.

– Тебя Шон довез? – спрашивает Ной. Райан кивает.

Ого. Шон Сандерс, настоящая икона братства пижонов. Парень, который большую часть времени занят тем, что выкладывает селфи с голым торсом, демонстрируя линию уходящих ниже пояса мышц, а в подписях под ними слова «издалека» и «из далека» используются как взаимозаменяемые.

– Отвратительно. – Я морщу нос.

Ной смотрит на меня с интересом.

– Считаешь Шона отвратительным?

– Нет. Он просто придурок.

– Да ладно. Почему?

– Хочешь, чтобы я объяснила, почему он придурок?

– Ну да, чего он такого сделал?

Чего он сделал? Даже не знаю, как ответить. Придурок ли он? Несомненно. Но дело не в его поступках. Просто он пижон. И это квинтэссенция его пижонства.

Хотя вынуждена признать: определение этой квинтэссенции весьма расплывчато. В суде по делу об убийстве не выдержит никакой критики.

Я качаю головой.

– На самом деле вопрос вот в чем: как вы вообще с ним дружите?

– С Шоном? – переспрашивает Райан. Потом они с Ноем обмениваются взглядами. – Ну знаешь, я не то чтобы с ним прямо в близких отношениях.

– Он тебя домой подвез.

– Он кого-то еще подбрасывал. И он неплохой парень. – Райан умолкает и ловит мой взгляд. – Верно?

– Верно. Нет, ты прав. – У меня в груди что-то сжимается. – Он мне ничего плохого не сделал.

– Хорошо. – Секунду он колеблется. – Скажи, если сделает.

Я смотрю на балдахин над кроватью, чувствуя ком в горле. Так странно. Я не против того, что Райан иногда превращается в заботливого старшего брата. Но я не уверена, как к этому относиться. Ведь он остается Райаном, который все еще тягает весы с Эриком Грейвзом. Все еще ходит на те же вечеринки, что и Мира Рейнолдс. И порой мне так и хочется закричать: «Ты забыл? Тебе все равно?»

– На самом деле вопрос в другом, – говорит Ной.

Я моргаю.

– В том, почему все ваши друзья – придурки?

– Хорошая попытка, но нет, – скалится Ной. – Малышка Г., вопрос в том, что ты не понимаешь спорта.

– О нет. Только не опять…

– Нет, послушай. Я говорю о командной работе, понимаешь? Возьмем Шона. Ты спросила, почему мы дружим, я могу это понять. Исключительно логичный вопрос, у человека неподготовленного именно он и возникнет. Так все и выглядит.

Выпрямившись, я морщусь:

– С чего это я неподготовленная?

– Ты не знаешь, каково это – быть частью команды.

– Это как это, я же играла в американский футбол?

– Тебе было шесть, – напоминает Райан. – И ты постоянно плакала, потому что боялась, что тебя ударит мячом.

– Так меня и ударило! Прямо в ногу!

– Это игра, – говорит Райан. – На этом построена вся игра.

– Ладно, что с того? Я знаю, как все происходит в командах…

– Но! – Ной поднимает палец. – Ты не чувствуешь внутреннюю динамику. Пытаешься сравнить ее с дружбой, но это не одно и то же. Все иначе. – Он хватает моих плюшевых мишек, Эмбер и Амбер. – Возьмем этих двоих. Они ненавидят друг друга.

– Не-а. Они друг друга любят…

– Да, но для чистоты эксперимента давай представим, что ненавидят. Нет, погоди. Пускай это будет просто общая и взаимная неприязнь. – Он поворачивает медведей так, чтобы они смотрели друг на друга. – Однако эти двое все равно вынуждены быть вместе, понимаешь? Они торчат тут, на твоей кровати, весь день, и – ты же спишь с ними, правда? – Ной смотрит на меня. – Да-а, точно спишь. Значит, торчат вместе и днем, и ночью. Бедные парни…

– Это девочки!

– Прошу меня извинить! Бедные дамы. Бедные прекрасные, очаровательные медведицы…

– К чему ты клонишь?

– Слушай! Итак, у нас есть две очаровательные юные леди, вынужденных находиться вместе 24/7. Их отношения переходят на новый уровень. Теперь представь, что Мишка и Манишка…

– Амбер и Эмбер! Имей уважение!

– Ладно. Теперь представь, что Амбер и Эмбер не просто вынужденные соседки, им приходится работать вместе. У них есть какая-то общая задача. Например… – Ной смотрит на Райана, но тот пожимает плечами. – Ладно. Не могу придумать. Не знаю ничего о медведях. Об их жизни. Но суть такая: они не друзья, возможно, они даже не слишком хорошо друг к другу относятся, но им придется найти способ поддерживать нормальные отношения. Иначе всем будет плохо.

Я отбираю у него мишек и прижимаю к себе:

– Все ясно. Очень интересно.

– Я пытаюсь сказать, – продолжает, не смутившись, Ной, – что внутри команды…

– Ты же понимаешь, что внутри театральной труппы происходит то же самое?

– Нет-нет-нет. Там все иначе. Больше похоже на… Рай, ну помоги мне. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю?

– О плюшевых мишках? – Райан подпирает подбородок ладонью.

– Да иди ты. Нет. Вы оба такие… Фу.

Мы с Райаном обмениваемся незаметными улыбками.

– Знаешь что? – Ной соскальзывает с кровати и поворачивается ко мне. – Вот как мы поступим. Кейт, тебе нужно сходить на игру. На одну игру, ладно? Необязательно на бейсбол.

– Я не…

– Футбол. Хорошо? Я заключаю с тобой сделку. Малышка Гарфилд, ты идешь со мной на одну игру, и я попрошу тебя внимательно следить за тем, как взаимодействуют игроки. Договорились? Не только на поле, но и вне игры. Наблюдать за динамикой. Я тебе все расскажу. И ты поймешь.

– Это вообще не сделка…

– Я не закончил! Если ты согласишься… всего одна игра, но тебе нужно будет как следует сосредоточиться… Я тогда… – Он замирает, задумавшись. – Я тогда спою целую песню со сцены.

– Так себе поощрение, – смеюсь я.

– Обдумай как следует. – Ной взмахом руки указывает на Эмбер и Амбер. – Дамы! Обсудите это втроем…

Я кидаю в него обоих мишек прежде, чем он успевает закончить фразу.

Сцена девятнадцатая

В четверг у нас с Энди уходит ровно три с половиной минуты, чтобы добраться до зала после звонка с уроков. Центральные места, шестой ряд от сцены – идеально рассчитанная точка для наблюдения за прослушиванием. Энди ныряет в кресло:

– Как держишься?

– Нормально. Боже. Ты волнуешься? Я волнуюсь. – Пальцами я выстукиваю ритм на подлокотнике. – Почему со временем все это не стало проще?

Энди только кивает.

– Но у тебя получится. Я знаю, ты выступишь отлично, Энди. Богом клянусь, роль принца Неустрашимого твоя. Даже не сомневаюсь…

– Я думаю, ее отдадут Мэтту, – перебивает он.

– Почему?

– Шутишь? Слышала, как он поет?

– Я и тебя слышала.

Но Андерсон вздыхает.

– Что, если Джао в этом году снова раздаст все большие партии выпускникам? Или я просто провалюсь?

– Ничего ты не провалишься!

– Тебе откуда знать. Ты же не пророк.

– Энди, ты ни разу в жизни не проваливал прослушивание.

Это правда. Если Андерсон хочет играть принца Неустрашимого, он получит эту роль – или я очень удивлюсь. Он универсальный игрок. И к тому же невероятно талантливый.

Должно быть какое-то отдельное слово для той смеси гордости и зависти, которую испытываешь, когда кто-то из твоих любимых в чем-то по-настоящему хорош. Когда, с одной стороны, ты желаешь им победы, как себе. Но с другой – при одной мысли об этой их победе тебя буквально тошнит от тоски.

Потому что будем честны: я далеко не так талантлива, как Энди. Я вообще не талантлива. У меня нет этого чарующего голоса, умения вовремя рассмешить или обаяния. Я никогда не оставалась на поклонах последней. Может, я просто другой человек.

На которого «неловко жесть, не могу смотреть».

Рейна входит через боковой коридор, она уже на взводе и готова к испытанию. Завидев нас, она постукивает по экрану телефона:

– Гарольд говорит, ни пуха.

– К черту. Гарольд всегда такой милый.

– Я знаю. – Она садится на ряд выше и наклоняется к нам с Андерсоном. – Где Джао?

– Думаю, она…

Но Рейна прерывает меня, заметив кого-то у входа.

– И почему тут Вивиан Янг? – спрашивает она, прищурив глаза.

– Что? – Я поворачиваюсь, чувствуя, как сжимается желудок. Нельзя сказать, что мне неприятна Вивиан. Да, она поступила плохо, когда бросила Энди ради возможности присоединиться к пижонскому кружку, но это было в девятом классе. Просто ей не нравится театр. По-моему, на прослушиваниях она не была ни разу.

Но она поет. Я знаю это наверняка, и не только благодаря студийным записям Андерсона. На собраниях младшей школы Вивиан раз в несколько месяцев пела гимн страны. А еще они с Энди постоянно ездили раньше на конкурсы вокалистов. И она все их выигрывала. Неудивительно, ведь ее родители оба профессиональные музыканты. Ее мама – участница R&B-группы, которая как-то в девяностых выступала на разогреве у Blaque[15]. И Вивиан поет примерно как ее мама. Один из тех голосов, которые кажутся альтами, но это только кажется. На самом деле у нее очень высокое сопрано. Уверена, некоторые ноты в ее исполнении могут слышать только мои собаки.

– Черт, – вздыхаю я.

– Ладно, а Джао-то где? – снова спрашивает Рейна. – И где Мэтт?

По залу разносится настолько громкий звук пианино, что мы подпрыгиваем на местах. Я смотрю на сцену и понимаю: это Ной. Не знаю, откуда эта странная связь между пижонами и музыкальными инструментами. Но они всегда пытаются на них играть, причем с максимальным разрушительным эффектом. Ной выглядит потрясенным, будто только узнал, что происходит, если нажать на клавиши пианино.

Снова звенит звонок, отмечающий окончание уроков, и я бросаю последний взгляд на двери зала. Через них вбегает Брэнди, а потом в боковых проходах появляются мисс Джао и наш учитель музыки. Они разговаривают с Девоном Блэкуэллом, учеником, который будет нашим режиссером. Он привлекательный – в той манере, в которой привлекательны музыканты: взъерошенные волосы, поношенная одежда, двойной тик века, который мне всегда казался очень милым. Прошлой весной мы бесконечно болтали на репетициях, и в какой-то момент я подумала, может быть… Но Энди он не понравился. Поэтому. Вот так.

Почти все мы знаем, что будет дальше. Учитель музыки, мистер Дэниэлс, займет скамейку у пианино, Джао и Девон будут виться рядом. Потом начнут вызывать претендентов по одному. Надо отдать им должное: на прослушиваниях они очень милы. В кино обычно показывают, как тебе приходится быть на сцене одному, как на прослушиваниях на Бродвее или в «Голосе». Но Джао, Девон и мистер Ди помогают нам сохранять спокойствие. На сцене только ты и они, никаких микрофонов. Да, все остальные слушают тебя из зала, но шум их разговоров отчасти перекрывает аккомпанемент. Джао очень серьезно подходит к тому, чтобы не поставить учеников в неловкое положение. Редкое качество для учителя.

Первой выходит Линдси Уорд, и я стараюсь наклониться ближе, но так, чтобы никто особенно не заметил. Она поет Happily Ever After, а значит, пробуется на роль Уиннифред. И получается неплохо. Я бросаю быстрый взгляд на лицо мистера Ди, сидящего за пианино. Иногда он как бы причмокивает губами во время выступлений. Рейна называет это «чмок». И это происходит, только если ему очень нравится.

Я бы сказала, Линдси достается только вежливый наклон головы. Никакого чмока. Но она в выпускном классе, а потому все равно представляет угрозу. Никогда не знаешь, что у Джао на уме.

– Привет, – выдыхает рядом Мэтт, падая в кресло рядом. – Я опоздал?

– Все в порядке. Как ощущения?

– Успел, – добавляет Энди, подставляя ладонь для «пятюни».

– Уф, – улыбается Мэтт.

– Ему нужно было закончить тест по английскому, – объясняет Энди, потому что теперь он у нас, очевидно, хранитель расписания Мэтта.

Но тут Мэтт наклоняется ко мне, так что его губы оказываются в сантиметре от моего уха, и шепчет:

– Андерсон сказал, роль Уиннифред у тебя в кармане.

– Неужели? – Мое сердце так и подпрыгивает.

Мэтт улыбается и кивает.

– Прости. Спасибо, ты милый. – Я слегка пихаю Андерсона. Тот подмигивает.

– Так, Линдси закончила, – шепчет Брэнди.

Мисс Джао переводит взгляд со списка претендентов на зал.

– Рейна Медлок, ты следующая.

– Че-е-ерт.

– Удачи, Рейн. Все получится. – Я подтягиваю ноги, чтобы она могла проскользнуть мимо.

После Рейны выходит Эмма Маклеод, потом Колин Накамура, потом Брэнди, Лана Беннет, Андерсон (его исполнение сокрушительно: полное владение залом) и Ной (крики и вопли, которые могли бы сопровождать убийство стаи гусей. Хотя должна признать, он выглядел уморительно). Кто бы мог подумать: у Ноя Каплана есть сценическое обаяние.

И вдруг подходит моя очередь.

Мы с Ноем сталкиваемся в проходе, и он вскидывает руку:

– Дай пять! И удачи!

Я замираю.

– Надо говорить «Ни пуха ни пера!».

– У тебя их и так нет.

– Во-первых, это устойчивое выражение… – Тут я умолкаю, потому что мисс Джао выжидающе на меня смотрит. От этого взгляда у меня начинает бешено колотиться сердце. – Слушай. Ты неплохо сыграл, – добавляю я.

– Спасибо. – Понимающий оскал Ноя выдает: он знает, что это ложь, но явно одобряет попытку. – Ладно, малышка Гарфилд, у тебя получится.

И он величественно похлопывает по гипсу.

– Что ж, – говорит мистер Дэниэлс. – Что вы будете петь?

Глубокий вдох.

– The Swamps of Home.

Мисс Джао едва заметно кивает, а я краснею, потому что она все поняла. Есть у нас такая забавная традиция, о которой никто не говорит. Джао хочет, чтобы мы учились гибкости, поэтому нам запрещено пробоваться на конкретные роли. Но мы отправляем ей зашифрованные в выборе песен послания. Если в мюзикле есть партия, которую ты хочешь получить, пой ее фрагмент. Мы знаем это правило, и Джао его знает, даже если и предпочитает не афишировать.

Теперь все понимают, что я хочу получить роль Уиннифред. Все.

– Если вы готовы… – говорит Джао, подавшись к Девону. Потом шепчет ему что-то, стучит пальцем по графе в блокноте, а он записывает за ней.

Мистер Дэниэлс ловит мой взгляд, играет вступление и замирает в ожидании.

«Кейт Гарфилд поет, – проносится в голове напоминание от мозга. – Я немного умерла».

Я делаю еще один глубокий вдох.

А потом мой разум оставляет тело и воспаряет к потолку.

Сцена двадцатая

Теперь остается только ждать.

– По их лицам совершенно невозможно ничего понять, – говорит Брэнди раз уже, наверное, в миллиардный. Потом хватает стоящую на прикроватном столике Андерсона бутылку колы и делает глоток. Этикетка на ней – из серии с именами: «Раздели этот напиток с Брэйден!» Потому что если Брэнди видит что-то с названием, хоть отдаленно напоминающим ее имя, она тут же это покупает и сохраняет бутылку. Рейна говорит, у нее уже целая помоечная коллекция.

Андерсон откидывается на изголовье.

– Ну да. – Он вздыхает. – Джао – Скорпион, тут предсказуемо, но мистер Ди-то уже мог бы быть и посговорчивее.

– У него есть чмок, – напоминает Брэнди.

– Да, но о чем он говорит? – возражает Андерсон. – Например, Би, я точно помню, как в прошлом году ты заметила, что мистер Ди не чмокнул…

– Боже, пожалуйста. Перестаньте уже говорить о том, чмокнул он или нет, – передергивается Рейна.

– Но ведь ты же и придумала…

– Знаю. – Она пихает Энди в лодыжку. – Но чмок – не глагол.

Энди пихает ее в ответ.

– Не придирайся. Суть вот в чем: я на 100 % уверен, что в прошлом году мы не видели чмока на прослушивании Брэнди, и что же, что же… какую роль она получила?

Брэнди сдержанно улыбается своей бутылке колы.

– Мария, Мария, Мария, Мария, – поет Андерсон.

– Точно, – кивает Брэнди. – Но, если ты помнишь, чмок достался Рейне…

– Фу-у-у!

Брэнди пропускает это восклицание мимо ушей.

– А в этом году он чмокнул, когда слушал Вивиан.

– Но не Кейт, – вмешивается Энди. – А Кейт пела…

– Нет. – Я затыкаю уши. – Не хочу говорить об этом.

Наглая ложь. Конечно, я хочу об этом поговорить, и им это известно.

Традиционный разбор полетов после прослушивания. По дороге сюда мы успели обсудить каждую его минуту с каждой возможной точки зрения. Мама Андерсона была дома, поэтому, приехав, мы еще раз повторили все то же самое уже для нее. Она даже вопросов не задавала. Просто сидела над вышивкой, позволив нам вести свои монологи, потому что она настоящая героиня. А теперь мы все забрались на тщательно застеленную огромную кровать Энди и под строгим взглядом Билли Портер, Лиззо и Лины Уэйт, портреты которых у Энди вместо икон, начали третий раунд обсуждения.

– Кейт. – Сидящая рядом Рейна потягивается и зевает. – Ты сама знаешь, что спела великолепно.

– Что? Нет. – Я обнимаю колени. – Вы все были великолепны.

– Вот уж извините, – фыркает Энди, – это вы трое были великолепны. У меня верхняя нота звучала как плод любви писка и отрыжки.

– Визг, ты хотел сказать? – уточняет Брэнди, прихлебывая колу.

– Зато ты пропел первый куплет, а не стонал, как мастурбирующая овца.

– А твое пение не напоминало пукающую жабу.

– Самый безумный разговор, который я когда-либо слышала, – подытоживает Рейна.

– Мы не безумны, – поправляет Энди. – Мы соревнуемся. Это здоровая реакция.

– Ты только что сравнил свой голос с пуканьем жабы.

– Потому что он звучал как пуканье жабы, – возражает Энди.

– По-моему, все это звучит так, будто кто-то напрашивается на комплименты. Один маленький мальчик по имени Андерсон Уокер.

– Эй! Я не напрашиваюсь.

Это правда. Энди никогда не напрашивается на комплименты. Но всегда ведет себя именно так, когда нервничает. Есть у него такой режим маятника, который раскачивается между самоуверенностью и самоуничижением. Как будто Энди одновременно осознает и не осознает собственный талант.

– Ладно. Хватит. – Андерсон тянется через Брэнди за пачкой «Скиттлз», которая лежит на тумбочке. – Брэнди я одобряю на роль шута, Рейну – королевы…

– Перестань! Не дразни меня, – вспыхивает Рейна.

Клянусь, у некоторых людей лица горят так же ярко, как неоновые огни. У Рейны всегда так. Она редко краснеет, но уж если краснеет, это видно издалека.

Рейна хочет получить роль королевы. Очень хочет.

Мне следовало догадаться. У нее пунктик насчет королев. Именно поэтому она и выбрала имя Рейна. Я до сих пор с кристальной ясностью помню первый день нашего второго класса, когда она совершила социальный переход в глазах школы. Родители Рейны сделали даже больше, чем можно представить, и купили ей целый шкаф юбок и платьев. Но в тот день она хотела прийти в джинсах и старой футболке с изображением Эльзы из «Холодного сердца», когда-то принадлежавшей ее сестре. На футболке было написано «Снежная королева». И каждый раз, когда Мира Рейнолдс или Дженни Хёдлунд называли Рейну старым именем, использовали неправильное местоимение или задавали навязчивые вопросы, она представляла себя Эльзой. Я знаю это потому, что Рейна сама мне рассказала. По ее словам, главный секрет заключался в уверенности того уровня, который доступен только королеве.

И это сработало. Мира и Дженни довольно быстро отстали от нее, и, думаю, самое неприятное для Рейны осталось позади. Даже в средней школе пижонская компания практически ее не трогала. Если честно, по-моему, большинство просто забыло, что она трансдевушка. Она не скрывает этого, но и не часто говорит о своем переходе: может, только с Гарольдом и с нами. Потому что пускай чары Эльзы и отогнали Миру с Дженни, Рейна так и не начала им доверять. Ей вообще сложно доверять кому-то из школьных пижонов. И в этом она, вероятно, права.

– Кстати! – Андерсон слегка толкает меня локтем. – Мэтт хочет знать, пойдем ли мы завтра вечером на вечеринку к Шону Сандерсу.

Рейна начинает смеяться – но резко прекращает, встретившись с ним взглядом.

– Ох, дорогой, ты серьезно.

Андерсон закидывает в рот конфетку.

– Почему бы мне не говорить об этом серьезно?

– Вечеринка, – морщится Рейна. – С Шоном Сандерсом.

– И другими людьми!

– Да-да, – кивает она. – Уверена, придут все его друзья: все шесть кубиков его пресса.

– Восемь, – поправляет Брэнди.

Андерсон застенчиво улыбается.

– А вдруг будет весело.

– Я бы пошла, – криво усмехается Брэнди. – Но у меня кино.

– С лучшей подружкой, – добавляет Рейна.

– Слушай, это не…

– И не «кино», а «кинопросмотр», – торжественно поправляет Рейна.

Брэнди шлепает ее по руке. За ними всегда смешно наблюдать. Папа называет Рейну и Брэнди Чудной парочкой. Полные противоположности, но, думаю, по-своему так же тесно связанные, как мы с Андерсоном. Он какое-то время был уверен, что они тайно встречаются. Даже собрал улики: однажды Рейна пришла в школу, и волосы у нее пахли тем же шампунем, что у Брэнди; в другой раз она обошла все продуктовые в поисках колы с именем Брэнди на этикетке. Сейчас все это кажется притянутым за уши, но клянусь, тогда его доводы выглядели логично.

Но он ошибся. Всего лишь Андерсон в своей лучшей форме. Когда он рассказал все Брэнди и Рейне, те не могли перестать смеяться. Рейна – би, но она ясно дала понять: ее роман с Брэнди был бы чистым воплощением эдипова комплекса. К тому же мы до сих пор не знаем, как себя определяет Брэнди. Однажды она покраснела и назвала Гарри Стайлза «очаровательным», но не более. Других данных у нас нет.

Энди поворачивается ко мне.

– Кейт, но ты-то пойдешь?

– Конечно! Как я могу пропустить пижонскую вечеринку.

Он фыркает в ответ.

– Как ты можешь пропустить вечер с Мэттом.

Прямо с языка снял.

Сцена двадцать первая

В пятницу я отправляюсь в Богом забытый туалет сразу же, как только слышу звонок с уроков. Там мы встречаемся с Энди, чтобы вместе отправиться к кабинету мисс Джао. Читать список ролей без него мне не по силам. Энди всегда находит способ сделать плохие новости терпимыми. А хорошие – великолепными.

Он уже ждет меня у входа. Времени прятаться в кабинках нет. Стоит мне появиться, Энди хватает меня за плечо, разворачивает и толкает обратно в коридор.

– Вижу, ты готов, – смеюсь я.

– С рождения!

От кабинета Джао мы всего в паре метров. Но разобрать фамилии на висящем на двери листе невозможно, даже если подойти ближе. Вокруг вьется целый рой ребят из театрального кружка. Все вынуждены проталкиваться вперед: каждому хочется оказаться достаточно близко, сфотографировать список и потом подвергнуть его тщательному анализу. Тут и там я замечаю вскинутые победно руки. Кто-то печатает сообщения. Кто-то плачет. Мимо нас, закрыв руками лицо, пробегает Маргарет Даскин.

– Что ж, свершилось, – выдыхает Энди. – Потолкаемся?

Я быстро киваю. Нам ведь все равно придется. Иначе новостями непременно поделится кто-то вроде Ланы Беннет, а она последняя, от кого я хочу узнать, что меня опять взяли на какую-нибудь проходную роль в массовке.

– Я вижу затылок Брэнди, – сообщает Андерсон. – Вперед.

Взяв меня за руку, он переплетает наши пальцы, а спустя секунду мы уже вместе ввинчиваемся в толпу в направлении Брэнди. Она оборачивается, будто почувствовав наше приближение, в тот самый момент, как мы оказываемся рядом. И лучится от радости.

У меня сердце подскакивает и застревает в горле.

– Хорошие новости? – спрашивает Энди.

Брэнди зажимает рот рукой и кивает. Трудно сказать, какой из этого можно сделать вывод. Хорошие новости – но для кого? Брэнди очень хочет получить роль шута, потому что та предполагает сцену с танцами, но ее радость может быть направлена и на Андерсона. Или на Рейну.

Или на меня.

Я краснею и упираюсь взглядом в затылок какой-то девятиклассницы. Мы уже опасно близки к двери. На ней можно даже различить белый прямоугольник. Андерсон проталкивается вперед, в первый ряд; я забываю, как дышать. В первые секунды буквы кажутся размытыми и нечеткими.

Потом все обретает ясность.

Первый персонаж в списке: принцесса Уиннифред.

Первое имя напротив: Вивиан Янг.

– Черт, Кейт. – Энди отпускает мою ладонь и обнимает за пояс.

Я опустошенно киваю.

– Ничего.

Принцесса Уиннифред: Вивиан Янг.

Ого. Вивиан досталась роль моей мечты. Первое прослушивание – и вуаля! Она получит финальный поклон, платье, продолжительные овации, поцелуй с…

Принц Неустрашимый: Андерсон Уокер.

Погодите.

Принц Неустрашимый.

Андерсон Уокер.

– Энди, ты сделал это! – Я обнимаю его. – Говорила же тебе. Вот черт. Мазл тов[16].

– Мазл тов и тебе, – смеется он.

– Мне?

Я возвращаюсь к списку.

Королева Аггравейн: Рейна Медлок.

Король Септимус: Ной Каплан.

– Ной! – усмехаюсь я.

Король Септимус большую часть своего сценического времени молчит из-за наложенного на него проклятья. Вот бы этот эффект перенести и в реальную жизнь. И распространить на всю пижонскую братию.

– Читай дальше, – подталкивает меня Андерсон.

Леди Ларкин: Кейт Гарфилд.

– Погоди… как?

Я медленно поворачиваюсь к Андерсону, закрыв обеими руками рот.

Он обнимает меня.

– Неплохо, а?

Судя по ощущениям, у меня горло схлопнулось. Ничего особенного. Небольшой риск задохнуться и умереть.

Даже осмыслить не могу. Я. И одна из главных ролей. Мне нужно будет учить слова. Выходить в центр сцен. Видеть ряды зрителей. Стоять в лучах софитов.

Леди Ларкин. Настоящий персонаж, с именем, который говорит, поет, что-то делает. Мой голос, но более четкий. Я, но ярче.

– Все это кажется нереальным, – говорю я наконец.

Я всегда думала, что моя любовь к театру не взаимна. Я хотела получить роли, но они не хотели меня. Я ходила на прослушивания, но это ничего не давало. Казалось, я кричу «Я люблю тебя» в сердце черной дыры.

Оказывается, получить главную роль – это все равно что услышать «Я тоже тебя люблю».

Андерсон внимательно изучает мое лицо:

– Рада?

– Да, – киваю я. Потом улыбаюсь и поднимаю на него глаза. – Но разочарована, что в финале нам не придется пожениться.

– Ты бы проверила, кто твой Гарри.

– Да, точно. – Я перевожу взгляд на список, спускаясь ниже своей фамилии. И там, прямо под ней…

Сэр Гарри: Мэттью Олсон.

Твою мать.

Сэр Гарри: Мэттью Олсон.

Сэр Гарри – это возлюбленный моей героини. Мэтт Олсон – мой. Причем речь не просто о каком-то возлюбленном. Они даже этого не скрывают. И у них есть общий ребенок.

Забудьте, что я говорила про необходимость учить слова. Мне бы научиться снова дышать.

Сцена двадцать вторая

Чем ближе мы к дому Шона Сандерса, тем быстрее бьется мое сердце.

– Напомни, почему мы собрались на пижонскую вечеринку?

– Потому что нас пригласил отец твоего будущего ребенка.

Энди шутит так весь вечер. Осеменитель. Отец ребенка. Конечно, он упражняется в остроумии, но клянусь, в его голосе я слышу какое-то напряжение. Как будто, если шутить на эту тему достаточно часто, никто не догадается, как она его беспокоит.

Андерсон берет меня под руку.

– Сделаем же это.

– Сделаем, – решительно киваю я.

Это прямо квинтэссенция домашней вечеринки. Из-за входной двери доносится музыка, и мое сердце начинает стучать в такт ее басам. В окне видны силуэты людей, наклоняющихся друг к другу и опрокидывающих красные пластиковые стаканчики. Оглянувшись на Энди, я вижу, что он замер на пороге, глядя перед собой огромными карими глазами. Похоже, он совершенно растерялся.

– Эй! Ты крутой, – шепчу я.

– Знаю.

– И самый милый.

Он окидывает меня взглядом – сверху вниз – и улыбается.

– Ты тоже.

И да, я краснею. Признавать это неловко, но я стремилась именно к образу крутой и одновременно милой девчонки. Волосы неплохо уложены и заколоты по бокам. Андерсон убедил меня надеть юбку – короткую клетчатую юбку – с высокими ботинками и свободным кардиганом. А еще я подрумянила щеки, накрасила ресницы и губы – единственный макияж, который я могу себе позволить. Стоит добавить еще что-то, и мое лицо выглядит как маска, которую разрисовала толпа детей (или пижонов).

Энди отпускает руку, открывает дверь и ловит мою ладонь, чтобы затащить внутрь.

И – ух!

Вечеринка обрушивается на меня, задевая каждое из пяти чувств. Грохот музыки. Запах пива. Мигание разноцветных гирлянд, доказывающих, что Шон Сандерс – главный любитель праздника в своей пижонской компании. Не отдавая себе в этом отчета, я всем телом прилипаю к Андерсону.

– Как думаешь, Мэтт уже пришел?

– Не знаю. Давай сделаем круг почета.

Круг почета. Андерсон прямо с порога приспособился к местному языку.

Мне стоит больших усилий не выглядеть слишком уж напуганной перспективой проталкиваться через толпу пижонов. А ведь всего несколько часов назад Андерсон точно так же прокладывал нам путь через ряды театральной братии. Тот же маневр, но теперь я вижу перед собой не разноцветные волосы и футболки с логотипом «Гамильтона», а серые спортивные брюки и толстовки, короткие юбки и кроп-топы. В углу я замечаю Райана, который смеется над чем-то с товарищами по бейсбольной команде. Мы ни разу не были на вечеринках вместе, но я видела в его инстаграме[17] фотографии: улыбка, раскрасневшиеся щеки. Думаю, какая-то часть меня понимала: он выпивает там, – но уверенности не было. Ни на одном снимке у него в руках нет стаканчика.

Но теперь все ясно. Мой брат определенно выпивает. Почему-то осознание этого факта заставляет меня чувствовать себя маленькой, странной и очень-очень от него далекой.

Мимо нас проталкивается высоченный светловолосый парень. Напрягая мускулы, он кричит:

– ПА-А-АДЕМ!

– Боже. – Андерсон хватается за горло.

В соседней комнате слышится грохот, а сразу за ним – смех и множество развернутых проклятий. Они звучат громче, чем следовало бы, так что даже вечные обитатели дивана подскакивают и отвлекаются от своих обнимашек.

Может быть, мы просто вступили в параллельную вселенную. Все тут кажется слегка иным. Например, бейсболки. Такое впечатление, что пижоны забывают все правила насчет головных уборов ровно в ту секунду, как переступают порог дома, где начинается вечеринка. Или они просто не хотят носить их как нужно, поэтому разворачивают козырьком назад и сдвигают на половину головы. Других объяснений я не могу придумать.

– Нужно включить вентилятор, – как всегда будто прочитав мои мысли, говорит Энди. – Вжух! О нет! Твоя кепка улетела? Возможно, тебе стоило бы… ну не знаю, нормально натянуть ее на свою тупую башку.

Я моргаю.

– Видишь Мэтта… где-нибудь? Я не вижу.

– Может быть, он в одной из соседних комнат. Если мы разделимся и…

– Ты свихнулся? Даже не пытайся меня оставить. Вдруг убьют.

Как будто в подтверждение моих слов какая-то девчонка тут же врезается в меня, в последний момент успев все-таки подхватить свой стаканчик.

– Боже. – Она кладет руку мне на плечо. – Прости. Мне так жаль. Так жаль.

– Все… нормально, – начинаю успокаивать я ее, но она, не дослушав, снова растворяется в толпе.

– Ладно, нам нужна система действий, – говорит Андерсон. – Почему бы нам не проложить путь к столу с напитками.

– Ты пьешь?

– Нет! – Андерсон поджимает губы. – Но нам нужно взять стаканчики и налить в них воду или что-то еще, чтобы смешаться с толпой. Не знаю. Мне тут не больше твоего нравится.

– Фу, – морщусь я. – Ну давай.

Мы будто в пузыре: идем через толпу, но с нами никто не разговаривает. Иногда кто-то уступает нам дорогу; не будь этого, я бы чувствовала себя невидимкой.

В дверном проеме возле кухни стоит, сжимая красный стаканчик, Вивиан Янг. На ней короткая футболка, длинная юбка и макияж. Я к этому не готова. В школе она только и носит, что спортивную форму. Но она такая хорошенькая: золотисто-коричневая кожа, темные глаза, копна волос. Ее присутствие – как луч света в темной, освещенной цветными огоньками кухне.

– Привет!

– Привет, – отвечает Энди. Немного слишком жизнерадостно.

– Привет, – повторяет Вивиан. – Так здорово…

– Поздравляю! – в ту же секунду произносит Андерсон.

– И я тебя!

Три «привет» и одно «поздравляю» на протяжении пяти секунд – это, должно быть, отдельный рекорд в книге записей о мучительных разговорах. Не понимаю, что там между ними происходит. Романтики в этом нет, но что-то другое есть определенно.

Андерсон сначала колеблется, потом все же говорит:

– Здорово было снова услышать, как ты поешь.

Понять, что они чувствуют, тоже сложно. Я не знаю деталей их разрыва, только самое основное. Девятый класс. Вивиан нравился Джефф Якобс из команды легкой атлетики. И что-то произошло. То ли об этой влюбленности никто не должен был знать, и ее полагалось хранить в секрете. То ли у Джеффа была девушка. Честно, не помню. Но закончилось все тем, что Вивиан записалась в команду и перестала разговаривать с Энди. Точка. Они даже не поссорились. Просто будто убавили звук у своей дружбы.

Вивиан убирает за ухо прядь волос.

– Я ужасно волновалась на прослушивании. Боже. Так нервничала.

– Это было незаметно, – говорит Энди.

– Ладно. – Она переводит взгляд на меня. – Должна сказать, вы оба пели потрясающе.

Я чувствую, как горят щеки.

– Нет, это ты пела потрясающе! Боже мой! Серьезно, это было невероятно.

– Ой, – смущенно улыбается Вивиан. – Спасибо.

Это звучит так искренне, что я буквально потрясена. Насколько же она крута? Просто «спасибо». Никакого отрицания, никакого обесценивания. Может, со мной что-то не так, но представить не могу себя такой же уверенной. Когда кто-то меня хвалит, я всегда – всегда! – чувствую, будто должна похвалить его в ответ. Да, я принимаю твой комплимент – и тоже сделаю тебе комплимент, но круче.

Но Вивиан просто принимает мои слова, и меня захлестывает удовольствие. Возможно, они и правда для нее что-то значили. Возможно, мое мнение достаточно важно, чтобы сделать ей приятно.

– Слушай, – вмешивается Энди, – ты не видела Мэтта?

Вивиан наклоняет голову.

– Новенького? Нет, не думаю.

Я заглядываю на кухню. Но светлой шевелюры Мэтта там не видно, даже если бы она была скрыта под неправильно надетой бейсболкой. Вряд ли Мэтт носил бы бейсболку, да еще так. Никогда. И его нигде нет. Хотя… Ого. Мама бы сказала: ой.

Я приподнимаю брови.

– Это Ной?..

То есть это совершенно точно Ной: привалившись спиной к холодильнику, он с энтузиазмом целуется с какой-то девчонкой с длинными темными волосами и заплатками на задней части шорт. Той рукой, что не закована в гипс, он водит по ее спине вверх и вниз почти механически, регулярно целуя ее то в шею, то в губы. Я не могу отвести глаз. Ого. Я всегда знала, что он не слишком разборчив, но… Ной!

– Фу, – говорит Андерсон. – Рядом с холодильником?

– Они шли за напитками, – объясняет Вивиан. – Но не дошли.

Я моргаю.

– Мы в аду.

И тут лицо Андерсона озаряется радостью.

– А вот и Мэтт!

– Где?

Энди стучит по экрану телефона.

– Написал мне только что. Он эвакуировал какого-то парня, который сильно напился, на задний двор, а сейчас спрашивает, где мы. Давай я скажу, что мы выйдем во двор тоже?

– Погоди. Вы переписываетесь?

– Нет, это не нормальная переписка. Просто нам нужно было как-то согласовать время репетиции перед прослушиванием.

– Понятно, – мягко говорю я.

– Хм, – медленно говорит Вивиан. – Мне нужно сбегать в туалет.

Я удивленно смотрю на нее и тут же, как разряд тока, чувствую устрашающую неловкость. Здорово. Ничего особенного. Просто мы с Энди так неприкрыто хотим кого-то, что окружающие сбегают в туалет, лишь бы не слушать эти странные разговоры.

– Идем. – Энди хватает мою руку. Я снова переплетаю наши пальцы, скорее по привычке, хотя часть меня хочет вырваться из его хватки, с этой вечеринки, домой. Но вместо этого, отставая от него на полшага, я волочусь следом, чувствуя опустошение. Мне всегда нужно несколько секунд, чтобы принять плохие новости. Нужно время, чтобы снова стать собой.

Хотя это, конечно, даже не новость. Ну то есть. Двое людей обменялись телефонными номерами, чтобы организовать внешкольное мероприятие. И я даже была на него приглашена. А что Мэтт не спросил мой номер – так это ничего не значит. Ничего особенного. Не стоит упоминания.

Задний двор дома Шона – это несколько метров бетона и трава. С одной стороны стоят накрытый чем-то гриль и несколько стопок пластиковых стульев. Там – с напитками и сигаретами – сидят и смеются несколько парней, наблюдая за тем, как их друзья играют за столом в игру на выпивку. Мэтт не с ними: он сидит, скрестив ноги, у стены дома. Рядом с ним мы обнаруживаем раскрасневшегося мальчишку из пижонской компании. На нем безрукавка и неизменная сдвинутая набекрень бейсболка.

– Приве-е-ет, Фиона, – улыбается он нам.

– Он и меня зовет Фионой, – объясняет Мэтт. – Я просто смирился.

– А кто это? – спрашивает Энди.

– Понятия не имею.

– Я пья-я-ян, – добавляет парень.

С минуту Андерсон просто смотрит на него не моргая, а потом приходит в себя.

– Так, парниша, я сейчас…

С этими словами он опускается на корточки рядом и тянется к его голове. Я уже готова поверить, что Энди сейчас отвесит ему пощечину. Но вместо этого он хватает его кепку за козырек, переворачивает в нормальное положение и натягивает ее поглубже на голову.

– Вот так. Ух. Было приятно.

– Ты просто нашел его тут? – спрашиваю я. – С ним все в порядке?

– Да. Во всяком случае, мне так кажется. Но нашел я его лежащим на бетоне, это было как-то… не знаю. Он сказал, что наблюдает за звездами. Не хотелось бы оставлять его одного, пока мы не найдем его друзей.

Значит, Мэтт у нас ангел-хранитель. Только посмотрите на него. Первая вечеринка в новой школе, а он уже берет под крыло пьяных незнакомцев. Я не слишком религиозна, но даже мне под силу узнать библейский мотив. Мэтт жертвует возможностью хорошо провести время во имя спасения нуждающегося. Достойно обожания. Эрик Грейвз этого бы не сделал.

– Может, стоит вернуться в дом и поискать кого-нибудь по имени Фиона?

– Не-а. – Андерсон садится напротив Мэтта, так близко, что их колени почти соприкасаются. – Я лучше весь вечер проведу в обществе подвыпившего пижона, чем туда вернусь.

– Согласен на все сто, – смеется Мэтт. – А ты, Кейт?

Я опускаюсь на бетон.

– Всегда первая в очереди с вечеринки.

– Точня-а-ак, – соглашается наш пьяный друг.

От стола, где собрались играющие, доносится громкий радостный шум, и я поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Крис Ригли выливает на себя стакан пива. На заднем дворе появляются, держась в стороне, Райан и Ной. Девушки с заплатками не видать. Не то чтобы я ее искала, но взъерошенные волосы Ноя явно выдают то, как он провел время. И конечно, он ловит мой взгляд и одаряет в ответ сияющей пьяной улыбкой.

Я быстро отвожу глаза в сторону, но это тоже оказывается ошибкой.

Потому что вижу Джека Рэнделла, который пытается взобраться на гриль.

Сцена двадцать третья

Суббота, девять утра, Ной Каплан сидит у меня на кухне. Ни папы, ни Райана, ни собак. Только Ной: за кухонным столом с пакетом плетеной халы в руках, отщипнул кусочек и катает из него хлебный шарик. Типичный Ной.

– Как дела, малышка Гарфилд?

– Что ты тут делаешь?

Это не первый раз, когда я спускаюсь на кухню в пижаме и нахожу там Ноя, который распоряжается содержимым папиной хлебницы. Но сегодня все почему-то ощущается иначе. Думаю, из-за того что воспоминаниями я снова и снова возвращаюсь к тому эпизоду у холодильника в доме Шона Сандерса. Девушка с заплатками на задней части шорт. Рука Ноя на ее спине. То, как сталкиваются и расходятся их лица. Это было очень… слюняво. Ужасно неловкий, слюнявый, тошнотворный поцелуй. Истинный поцелуй пижона без страха и стыда.

И мне странно осознавать, что этот пижон сидит у меня на кухне.

– Я теперь тут живу, – спокойно сообщает Ной.

– Ну конечно, – закатываю я глаза.

– Ладно. Я приехал с Райаном.

– Райан сел за руль? – Я опускаюсь на стул напротив Ноя, вспоминая раскрасневшееся улыбающееся лицо брата. Красный стаканчик. – Он же был пьян!

– Можешь подобрать челюсть, малышка Г. За рулем была Мэдисон. Но вечеринка удалась, да? – Он улыбается. – Ты выглядела очень мило. И укладка классная. – Он жестом показывает заколки в волосах. Я никогда не знаю, как отвечать на такое. Не понимаю, смеется ли он надо мной.

Поэтому меняю тему:

– Кто такая Мэдисон? И умоляю, скажи, что она сейчас не в постели с моим братом. – Я протягиваю руку за кусочком халы.

– Не, она домой поехала.

– А ты почему не дома?

– У Ливи пижамная вечеринка. Ты же понимаешь, я не могу шокировать юных дев.

Можно подумать, Ливи Каплан можно еще чем-то шокировать. К своим семи годам она не только весьма искушенный ребенок, но и младшая из четырех детей в семье. У Ноя и Ливи не одна, а две старших сестры, которые сейчас в колледже.

– Итак. – Ной подпирает подбородок рукой. – Я слышал, ты вчера обо мне спрашивала.

– Прошу прощения? – Мои щеки заливает румянец.

– Вивиан сказала…

– Вивиан сказала, что я про тебя спрашивала?

Он склоняет голову сначала направо, потом налево, и я вижу искорки в его глазах.

– Ну во-первых, я не спрашивала о тебе. Я видела, как ты присосался к лицу своей девушки, и уточнила, ты ли это…

– Мэдисон не моя девушка, – перебивает меня Ной. – Мы друзья.

– Друзья?

– И к тому же… – Он умолкает, закидывая в рот очередной кусочек халы. – И к тому же если ты видела, что я присосался к лицу Мэдисон…

– Ну да.

– …зачем спрашивать, я ли это?

– Ты о чем?

– Ты сказала, что не спрашивала обо мне, а просто уточнила, я ли это. Но ты же говоришь, будто видела меня своими глазами, обоими, поэтому я пытаюсь понять…

– Боже. Заткнись.

Он пожимает плечами, и еще минуту мы так и сидим напротив друг друга. Я меряю его горящим взглядом.

– Ладно, – говорит Ной. – А во-вторых?

– Что?

– Ты сказала, что, во-первых, не спрашивала обо мне. Вопрос спорный, по-моему, но было еще какое-то «во-вторых». Ты так и не объяснила…

– Во-вторых, не пойти ли тебе учить роль? Прямо сейчас.

Ной задумчиво прищуривает один глаз.

– Но мой персонаж проклят и всегда молчит.

– Именно, – киваю я и тянусь через стол, чтобы выхватить у него халу. Потом я прижимаю ее к себе бережно, как ребенка, и выхожу из кухни.

Сцена двадцать четвертая

Уровень моего восторга в ожидании первой репетиции растет не по дням, а по часам. Весь понедельник я только и занята тем, что пытаюсь открыть в себе способности к телекинезу и управлять стрелками часов (ничего не выходит). Уверена, звонок с уроков звучит на самом деле не в 15:40, а десять лет спустя.

Но стоит оказаться в зале, я понимаю: оно того стоило.

Первые репетиции всегда прекрасны. Так уж получается. Мы все, даже технический персонал, собираемся вместе, а свет на сцене выключен, поэтому там тихо и спокойно.

– Сегодня мне хотелось бы провести читку, – говорит мисс Джао. – Но сначала я хотела бы сосредоточиться на создании общего коллектива. Вы должны чувствовать себя достаточно комфортно, чтобы не бояться рисковать, – и я прекрасно знаю, что прошу о многом. Но нам необходимо создать место, где вы сможете по-настоящему доверять друг другу.

Все торжественно кивают, как будто только что услышали мудрость, переворачивающую основы мироздания. Возможно, так и есть. Или, возможно, мудрость не должна ничего переворачивать. Но должна просто быть истинной. Сейчас я сижу на раскладном металлическом стуле между Рейной и Брэнди и думаю: есть ли на свете другая истина?

– По мере репетиций мы будем иногда разбиваться на более мелкие группы, также в вашем расписании появятся плотные репетиции в парах и тройках для разных ведущих ролей: Уиннифред и Неустрашимого, Ларкин и Гарри и так далее.

Мэтт ловит мой взгляд и подмигивает. Клянусь, у меня от этого все органы внутри местами поменялись. Вряд ли мой мозг до конца осознал тот факт, что меня взяли в мюзикл на парную с Мэттом Олсоном роль.

Плотные репетиции с Мэттом Олсоном.

И.

Мне нужно будет поцеловать Мэтта Олсона.

– Но! – Джао замирает, а потом поднимает один палец. – Каждую неделю по понедельникам я буду возвращаться к такому формату. Вся труппа и ансамбль вместе. Возможно, мы будем видеться чаще, чем раз в неделю. Пока прошу вас внимательно осмотреться.

Я осматриваюсь, как и остальные. Мы просто целую минуту сидим и глазеем на собравшихся на сцене. Вот Андерсон – спина прямая, ноги скрещены, вот Вивиан – в темно-синих спортивных шортах, вот Мэтт – как всегда, парень мечты из прошлого века. Рядом с ним возится с колесами своего кресла Эмма Маклеод – она всегда использует именно это кресло для театра. Девон Блэкуэлл лениво проводит по волосам кончиками пальцев, как будто его голова – главный приз в игровом автомате и нужно подцепить ее металлической «рукой».

И сама Джао, у которой из-под рукавов клетчатой рубашки выглядывают татуировки.

– На ближайшие два месяца мы станем семьей, – говорит она. – Не всегда этого будет легко добиться, но нам нужно выстроить основы доверия внутри коллектива. Начнем прямо сегодня.

Как выясняется, она имеет в виду разные сценические упражнения. Несколько раундов «Горячих стульев», которые все пытаются занять раньше остальных, сменяются «Узлом» – мы беремся за руки и запутываемся в один большой клубок. Потом наступает время «Падения». Это упражнение на доверие мне никогда не дается. Даже когда я в паре с Андерсоном. Не могу приказать своему телу расслабиться и не пытаться прервать падение. Но все проходит неплохо, никто меня не осуждает, и вот мы уже заняты тем, что должны выстроиться в линию по дате рождения.

Только потом наступает время для читки.

У Пьерры, Линдси и Маргарет роли без слов, поэтому они проводят время, пытаясь превратить текст в танец. Весьма своеобразный и непристойный танец, в котором требуется, очевидно, то и дело хватать себя за промежность, стоя прямо за спиной мисс Джао. В какой-то момент Пьерра прикладывает корешок сценария к груди и раскрывает страницы сексуальным жестом – будто разрывая рубашку. Но стоит Джао обернуться, они все замирают. Похоже на одну из старых игр в Супер-Марио, там еще были маленькие привидения, похожие на профитроли.

Глядя на них, Андерсон и Вивиан постоянно обмениваются улыбочками, девятиклассники явно в восторге. Даже Брэнди тихо усмехается сама себе. Но вряд ли кто-то получает от происходящего больше удовольствия, чем Мэтт, и ничего милее я еще не видела. От попыток сдержать смех у него слегка дрожит голос, в надежде этого избежать он начинает читать быстрее, но ничего не помогает.

А когда он начинает хихикать, я тут же ему вторю.

В итоге споры Ларкин и Гарри перемежаются смешками.

Клянусь, я люблю театр именно за это. Не за софиты, не за внимание, финальный поклон и все такое.

Иногда, возможно. Чуть-чуть.

Но в основном – за это. За чувство наполненности, за ощущение правильности. Не знаю, что такого скрыто в театральных репетициях, но иногда они дают тебе именно это. Моменты, которые кажутся редким даром, которые слишком хороши, чтобы быть правдой. Идеальное равновесие между головокружительным восторгом и удовлетворением. Наполовину американские горки, наполовину уютное кресло-качалка.

И когда мне начинает казаться, что лучше уже просто некуда, Мэтт втискивается рядом со мной на край сцены, и мы сидим, свесив ноги в оркестровую яму. Его штанины почти соприкасаются с моими.

– Скажи, если нужно подбросить тебя до дома, – предлагает он. – Мне как раз по пути.

Я поднимаю глаза и поворачиваюсь к нему.

– Ох!

Это же просто не может происходить на самом деле, да? Но вроде как случилось? Мэтт Олсон только что предложил подвезти меня домой после прослушивания?

Подвезти домой. Меня. Кейт Гарфилд.

Но тогда…

Андерсон. Он смотрит куда-то мимо нас со стоическим выражением на лице, но его пальцы слишком крепко впиваются в сумку.

– Просто говорю, что я был бы не против.

Андерсон не сводит глаз с дороги. А руль сжимает с такой силой, что костяшки сейчас, кажется, прорвут кожу.

– Ты был бы не против? Энди, посмотри на себя, ты сейчас руль с корнем вырвешь.

– Я просто веду аккуратно.

– Да перестань. – Я пихаю его. – Перестань! Не надо злиться. Я же здесь. С тобой. Ты думаешь, я бы тебя бросила?

– Ради возможности прокатиться с Мэттом Олсоном? – спрашивает он. Потом пожимает плечами: «Не знаю, ты мне скажи».

Ну и ну.

– Ладно, давай так: я хоть раз бросила тебя ради Мэтта?

Серьезно? Он, наверное, шутит? Я могла в тот вечер за ужином у мамы ничего ему не писать. Но нет. Стоило мне узнать, что к нам придет Мэтт, я тут же отправила Энди сообщение. А сам Андерсон при этом ходит на репетиции перед прослушиванием с Мэттом, когда я не могу к ним присоединиться. Учится с ним на курсе Старшего Т. Обменивается номерами.

Но при этом злится на меня за то, что Мэтт предложил подвезти до дома после репетиции? Хотя я отказалась?

По лицу Андерсона заметно, как он и сам постепенно до всего этого доходит: он вздыхает, сжимает челюсть. И конечно, когда светофор перед нами переключается на красный, он на секунду оборачивается ко мне.

– Прости, котенок.

– Все нормально, я понимаю. Это странно.

– Полное безумие. Чувствую себя ревнивым монстром. Каждый раз, когда он на тебя смотрит, у меня в голове проносится мысль: «Прощай, жизнь моя». – Андерсон сдавленно смеется, но губы у него совсем незаметно дрожат, и сейчас он так похож на себя в седьмом классе, что у меня сжимается грудь.

Проходит минута, прежде чем мы снова готовы говорить.

– Кейт, он мне нравится, – произносит наконец Андерсон. – Очень, очень нравится.

Сцена двадцать пятая

Когда мы были младше, Андерсон плакал буквально по любому поводу: паук, заноза, слишком громкий салют. Как-то он час рыдал из-за того, что перепутал помадку «Орео» с голубым сыром и случайно откусил кусочек.

Но к седьмому классу это почти прекратилось.

Нет, он не перестал быть впечатлительным. И остался единоличным королем монологов. Никто – серьезно, никто – не умеет произносить такие речи, как Андерсон. Я слышала, как он устраивал разнос сенаторам Республиканской партии, гуру красоты, оказавшимся расистами, «Унесенным ветром»… да чему угодно. Его разоблачение Рейчел Долежал вполне могло бы подойти для выступления на TED Talks. Больше всего мне нравится тот момент – он обычно выпадает на середину его монолога, – когда Энди говорит: «Все. Хватит, мне надоело, забудем». А потом, спустя секунду, добавляет: «Ладно, но сначала я должен ДОБАВИТЬ…»

Похоже, он просто в какой-то момент понял: можно одновременно расстраиваться и быть забавным. И люди гораздо лучше реагируют на уморительные монологи, чем на рыдающих парней. Но дрожащие губы – совершенно другой знак. Я видела его только однажды.

Это было в субботу, после бат-мицвы Евы Коэн. Мы с Андерсоном всю неделю чувствовали себя друг с другом неловко. О поцелуе никто не знал. Я не говорила Рейне и Брэнди, а Энди точно не делился этим с Вивиан. Все казалось совершенно нереальным. Утром после поцелуя, в воскресной школе, мы то и дело украдкой смотрели в телефоны. Энди предложил мне стать его девушкой – это было очень длинное сообщение, перегруженное наречиями и нервными разъяснениями. Я ответила «да», скинув ему в ответ гифку «Я буду твоим Бэтменом» из сериала «Волчонок», которым он тогда был просто одержим. Несмотря на шутку, все было серьезно. Я чувствовала себя на седьмом небе от счастья целый день.

Но на следующее утро в школе мы как в сумасшедшем доме оказались. Все было не так. В понедельник мы пытались держаться за руки в автобусе, но это выглядело глупо, и мы перестали. И остаток недели старались вести себя как обычно, только чувствовали больше смущения и постоянно улыбались. Не совсем такого я ожидала от отношений. Но тогда, помню, думала, что так, возможно, и чувствуешь себя, когда начинаешь с кем-то встречаться. Вдруг романтические отношения – это просто дружба, которая постепенно стала странной.

Конечно же, остаться наедине мы смогли только в субботу. Обычно я после завтрака приползала к нему прямо в пижаме, но в этот раз уложила феном волосы и даже накрасила губы бальзамом со вкусом вишни.

Но Энди в тот день вел себя очень странно: молчал, явно занятый своими мыслями, и казался почти подавленным. В итоге мы сели смотреть на его ноутбуке «Бегущего в лабиринте», а когда фильм закончился, Энди убежал чистить зубы. Вернувшись, он спросил, может ли поцеловать меня еще раз.

И это был хороший поцелуй. Спокойный и приятный. Но, открыв глаза, я увидела, как дрожит нижняя губа Энди. Он выглядел так, словно очень старался не заплакать.

– Прости, – прошептал он. – Не думаю, что у меня получится.

– Ох. – У меня все внутри сжалось. – Это…

– Мне так жаль.

– Нет, нет. Все нормально. Я понимаю. Ты мой лучший друг, а это все странно. Я понимаю.

Но Андерсон только затряс головой.

– Мне кажется, я гей, – тихо сказал он.

И разрыдался, когда я его обняла.

Сцена двадцать шестая

Мы едем домой, а в воздухе между нами будто звенят слова Андерсона.

«Кейт, он мне нравится. Очень, очень нравится».

Клянусь, каждая клеточка моего тела прямо требует разрядить напряжение момента. Это ведь так просто сделать. Достаточно одного предложения.

– Энди, – тихо говорю я.

«Энди, насчет Мэтта… действуй».

Я могла бы сказать ему, что не так уж и хочу быть с Мэттом. Предложить стать его группой поддержки. Разумеется, я не смогу заставить Мэтта Олсона интересоваться парнями, если он гетеро, но мы хотя бы перестанем чувствовать себя соперниками. Все может снова прийти в норму. Краш – как обычно, страдающий от любви Энди – как обычно, лучшая подруга Кейт – как обычно.

Проблема только одна: я не могу как обычно. Не с Мэттом.

– Мне он тоже нравится, – говорю я. И едва узнаю собственный голос, тихий, но уверенный. Как будто он знал, что я чувствую, еще до того, как это сформулировал мозг. – Очень, очень нравится.

– Я знаю, – вздыхает Энди.

– Но слушай, все будет хорошо. – Я барабаню пальцами по подлокотнику, не сводя глаз с профиля Андерсона. – Я серьезно. Можно подумать, с нами этого никогда не случалось.

– Чего именно?

– Общей влюбленности. Это же наша фишка, разве нет?

Энди качает головой.

– Нет в этот раз. Не по-настоящему.

И мы снова молчим целую вечность, пока Энди не включает в машине музыку. Может быть, хип-хоп разгонит воцарившуюся неловкость.

Но из всех песен во вселенной из динамика звучит «Этот парень – мой». Я не шучу. Боже мой. Этой песне уже лет двадцать, без преувеличения, даже больше. И это вряд ли хип-хоп. Единственная причина, почему она вообще есть в музыкальной базе Андерсона, – его мама: каждый раз, когда с ней случается приступ кризиса среднего возраста, она начинает слушать альбомы Брэнди Норвуд. Поверить не могу, что сейчас заиграла именно эта песня.

– Господь разговаривает с нами через твои колонки? – спрашиваю я.

Андерсон вдруг съезжает на обочину, хотя нам всего минут пять осталось до папиного дома. Нажимает на кнопку, включая «аварийку», и минуту сидит неподвижно, закрыв лицо руками. Я вижу, как содрогаются его плечи. И еще он так сильно навалился на руль, что, боюсь, нажмет на сигнал грудью.

У меня уходит ровно шестьдесят секунд, чтобы понять: он не плачет, а смеется.

– Кейт, мне кажется, мы тонем в клише.

– Похоже на то, – усмехаюсь я. – Это тоже наша фишка.

– Ну уж нет, мы не будем этого делать. Ссориться из-за парня? Это же самая паршивая идея из всех паршивых идей, и от нее за километр воняет пижонством. Не собираюсь я в это ввязываться.

Мое сердце переполняют чувства.

– И я тоже.

– Котенок, мне так жаль. Я больше не буду вести себя как придурок. – Он перегибается через коробку передач и крепко обвивает меня руками. – Я так тебя люблю. И все это неважно. Мэтт? Неважно. Я люблю тебя.

Я обнимаю его в ответ, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

– И я тебя люблю.

– От тебя пахнет стиральным порошком, – шепчет Энди в ворот моей футболки. – Просто чтобы ты знала.

Я сжимаю его еще крепче.

И так вот мы и сидим целых пять минут. Словно одна из тех парочек, которых показывают в кино: как они обнимаются и целуются в машине на обочине. Только мы не в кино и не целуемся.

Я люблю Андерсона Уокера платонически, и от силы этой любви у меня разрывается мозг.

Сцена двадцать седьмая

Итак, все в порядке. По крайней мере, мне так кажется.

Но стоит мне заговорить с Мэттом, как в подсознании всплывает образ Андерсона. Ему нравится этот парень. Очень, очень нравится. Но и мне он тоже очень нравится. И все становится чуточку сложнее, чем мне казалось.

Особенно на прослушиваниях.

– Гарри опускается на колени, – говорит мисс Джао. – Ларкин, подойди и встань рядом с ним. – Я делаю шаг к Мэтту. – Ближе… ближе. Кейт, встань рядом с ним.

Мэтт смотрит на меня и улыбается самой нежной на свете улыбкой.

– Теперь откинься чуть назад и положи руку на бедро… другую руку. Отлично. Мэтт?

– Да? – Он расправляет плечи и послушно кивает. Это так мило, что мне даже больно. Энди говорит, Мэтт ведет себя так же и на занятиях Старшего Т. Исключительно уважительно по отношению к мисс Джао. И послушен как солдат.

– Мэтт, приложи голову к ее животу, пожалуйста.

К моему животу. Ого. Мое сердце трепещет как крылышки колибри. И я точно знаю, чего хочет добиться Джао. Она воспроизводит знаменитую сцену из бродвейского ремейка с Джейн Краковски и Льюисом Клилом. У них и правда получилась очень милая поза, хорошо показывающая леди, тайно забеременевшую от лорда. Ларкин выглядит очень уверенной будущей мамой, и мне так нравится наблюдать за Гарри, который пытается почувствовать движение ребенка через ее пышную юбку. С точки зрения постановки я очень рада попробовать это сделать. Вот только, проснувшись сегодня утром, я еще не знала, что щека Мэтта окажется прижата к моему животу.

Он смотрит на меня снизу вверх, слегка склонив голову. По его взгляду я понимаю: он просит разрешения.

Глубокий вдох. Я смотрю ему в глаза и киваю.

И… ладно, все идет неплохо. Ничего сексуального в этом движении нет. И я не настолько смущаюсь, как думала. Просто Мэтт не выглядит как парень, у которого только кубики пресса на уме. Очень хорошо, поскольку я в целом очень мягкая и никаких кубиков у меня нигде нет. К тому же сегодня на мне несколько слоев одежды, включая джинсы и кофту из фланели, которые создают внушительную преграду. Поэтому единственной сложностью в этом уравнении остается Андерсон.

К счастью, он сейчас с Вивиан и мистером Ди в кабинете музыки, репетирует партии. Слава богу.

– Отлично. Мэтт, поиграй немного… хорошо. И положи ладонь на ее живот.

Он снова колеблется, стараясь сначала поймать мой взгляд, – и если это не самое милое, что можно придумать, то скажите мне, что бывает милее. Мэтт Олсон явно из тех ребят, которые сначала спрашивают, можно ли тебя поцеловать. И это всегда цепляет нас с Андерсоном. Боже, я помню, как мы первый раз смотрели «Назови меня своим именем». Энди кусал губы, чтобы не закричать, когда Оливер задал этот вопрос. Он может часами рассказывать о том, что просить согласия – это сексуально, и он чертовски прав.

Хотя меня, если уж быть до конца честной, привлекает сам момент. Особенно момент после того, как вопрос уже прозвучал. Доля секунды, за которую мир меняет орбиту. Стоит об этом подумать, я всегда вздыхаю.

Буквально. Как сейчас.

Мэтт немедленно убирает руку, как будто прикоснулся не к животу, а к горячей печке.

– Все в порядке, – шепчу я.

А потом, очевидно, в меня вселяется дух какой-то другой Кейт, которая куда круче и королева по жизни – я ее едва узнаю. И она ловит руку Мэтта, зависшую в паре сантиметров от ее тела. И прижимает обратно к животу.

– Выглядит отлично, – кивает мисс Джао. – Так, Ларкин, Гарри, вы сохраняете это положение на пару тактов после окончания песни… хорошо… аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты. А потом уходите со сцены направо. – Она умолкает, чтобы сделать пометку в сценарии. – И… отлично. Хорошо! Давайте продолжим. Почему бы не пропустить пару сцен и не заняться… Акт первый, сцена четвертая, королева Аггравейн и Волшебник. Рейна, Эмма, ваш выход!

Я иду вслед за Мэттом за кулисы, где он оборачивается ко мне, сложив сжатые руки под подбородком. Потом медленно качает головой и едва различимо шепчет:

– Прости, пожалуйста.

– За что?

– За все это ощупывание. Ты в порядке?

– Я-то да. А ты?

Он смеется.

– Да, в полном.

Потом протягивает руку.

Погодите.

Я должна ее пожать? Он просит…

А!

Поняла! Плечо, а не рука. Он хочет обнять меня за плечи: крепкое приятное объятие, самое романтичное в истории обнимашек сбоку.

– Прости, если это все из-за меня выглядело еще более неловко. Я просто не хотел… ты понимаешь.

– Ничего такого. – Я быстро качаю головой, стараясь не отвлекаться на то, что его рука все еще у меня на плече.

Секунду мы молчим, а мое сердце перекатывается в груди как ванька-встанька.

Боже мой. Будь здесь Андерсон…

И рука Мэтта тут же соскальзывает с моего плеча, как будто мое чувство вины отправило ему телепатическое сообщение. Ох. Слава богу, мы с Энди не ведем себя как Брэнди и Моника в попытке завоевать парня, потому что шансов у меня бы не было. Мой собственный мозг работает на Андерсона. Если только…

Ладно, похоже, то, что он меня отпустил, ничего не значит.

Похоже, он просто потянулся за телефоном. Во всяком случае, сейчас он этой рукой лезет в задний карман и…

– Нужно обменяться номерами, – говорит Мэтт.

Я замираю. Просто стою и моргаю, глядя на него.

– Если хочешь, – поспешно добавляет Мэтт. – Чтобы мы могли репетировать. Но я серьезно, если не хочешь…

– Да. Конечно. Ты прав. – Я вытаскиваю свой телефон, не обращая внимания на отчаянно стучащее сердце. – Дай мне свой номер, я тебе отправлю сообщение.

В горле у меня возникает виноватый комок, но я его проглатываю. У Андерсона номер Мэтта уже есть. Он уже мог перейти к флирту в сообщениях. Не то чтобы я собиралась флиртовать. Просто… вы понимаете. Все ради роли. И репетиций. И возможности дружить. Просто один друг прислоняется щекой к животу другого.

Ладно. Ничего особенного.

Если Андерсон может весь вечер переписываться с Мэттом Олсоном, то и я тоже смогу.

Сцена двадцать восьмая

Но вечером мы не переписываемся. Мэтт даже не отвечает на сообщение, которое я скидываю ему, чтобы он записал номер. И да, он, конечно, в этот момент стоит прямо передо мной, но все равно. Я же теперь не смогу написать ему снова, потому что отправила то первое сообщение. Мяч на его стороне поля.

Поэтому я стараюсь хотя бы не проверять телефон сто миллионов раз за время завтрака. Или хотя бы делать это незаметно.

– Стручок, ты ждешь звонка или что? – спрашивает папа.

Черт. Понимаете, папа не заметил, когда я возомнила себя королевой гитары – это было сразу после концерта в восьмом классе – и покрасила отдельные пряди в синий. Райан всю ту неделю носил водолазки, призванные скрыть красное пятно у него на шее. Мама чуть с ума не сошла от любопытства и примерно тысячу раз спросила его, не засос ли это. Лично я думаю, он экспериментировал с ее щипцами для завивки, но не хотел признаваться. Но папа даже не спросил его ни разу.

Как видите, даже синие волосы и ожоги на шее не так бросаются в глаза, как то, что я сохну по Мэтту Олсону.

Утром в школе я с ним совсем не пересекаюсь, и это ужасно. Репетиция по пятницам тоже нет, так что только чудом я смогу увидеть его раньше понедельника. Так странно влюбиться в человека, которого видишь исключительно на репетициях. Переворачивает весь твой мир с ног на голову. Начинаешь ждать понедельников и четвергов, а все остальные дни просто заполняют пустоту.

Конечно, я везде его ищу. Постоянно глазею на двери, как будто он может просто взять и зайти на мой урок истории. Иду в столовую самым длинным путем – мимо шкафчиков выпускников. И настолько погружена в себя во время обеда, что едва замечаю проскользнувших за стол Линдси Уорд и Эмму Маклеод.

– Эй, вы не против, если мы присоединимся?

– Конечно нет! – Брэнди отодвигает стул, давая Линдси возможность сесть рядом.

Эмма паркует кресло рядом с Андерсоном, но улыбается мне.

– Кейт, у тебя такое лицо вчера было во время сцены с беременностью. Боже мой.

Линдси наклоняется вперед.

– Ага, вы с Мэттом такие милые. Я смотрела и думала: «Боги, прямо романтическая комедия».

– «Однажды на матрасе» и есть романтическая комедия, – говорю я.

– Это мюзикл, – поправляет Рейна.

– А ты теперь за Лану Беннет? – спрашиваю я.

Линдси и Эмма обе удивленно открывают рот, но тут же начинают смеяться, и теперь я не могу решить, гений ли я стендапа или грубиянка.

Когда Линдси поворачивается ко мне, на губах ее все еще играет улыбка:

– Я просто хотела сказать, что химию между вами можно рукой потрогать. Мы все ее почувствовали. Скажи, Эм?

– Точно, почувствовали, – кивает Эмма.

– Я уверен, что это называется актерская игра, – скалится Андерсон.

– Я уверена, что к неделе прогонов Кейт и Мэтт поженятся, – говорит Эмма. – Попомните мои слова.

– Это же смешно.

Брэнди и Рейна обмениваются взглядами.

– Никогда не знаешь, как все обернется. – Линдси так и сияет. – По расписанию впереди у вас много плотных репетиций.

– Так. – Андерсон открывает пачку чипсов, вложив в это движение слишком много сил. – А я-то думал, актеры… ну… играют? Ведут себя профессионально? Вы как те блогеры, которые строят теории о том, кто из знаменитостей с кем встречается, только на основании фотографий, сделанных папарацци.

– Не бывает таких, – фыркает Рейна.

– Еще как бывают. – Энди достает телефон.

– Кстати, – говорю я, и мой голос звучит пусто и громко. Видимо, я не в состоянии произнести даже такое короткое слово. Но приходится продолжать говорить, потому что я отчаянно хочу сменить тему. – Вы знаете, когда начнется подготовка декораций?

– Нет. Вряд ли раньше сентября, – отвечает Рейна. – А что?

Энди все еще печатает что-то, яростно вглядываясь в экран. И во мне вдруг рождается странное болезненное чувство пустоты. Все кажется таким странным. Может, просто давление упало.

А может, Андерсон на меня злится.

Но это же невозможно. Мы уже все обговорили. И решили, что все происходящее вокруг Мэтта не имеет значения. И мы слишком любим друг друга, чтобы вляпаться во все это пижонское дерьмо. Мы не поддаемся клише. Мы выше этого.

Возможно, однако, в этой ситуации осталась недосказанность, которую я не понимаю. Нужно собрать мнения по вопросу. Легко. Я просто забью описание проблемы в поисковую строку: «Можно ли разрешать крашу лучшего друга класть лицо на твой живот?»

Н-да. Вряд ли.

Сцена двадцать девятая

Андерсон уходит с обеда на десять минут раньше, и вид у него мрачный и злой. Значит, несколько минут после его ухода я смотрю на дверь, пытаясь решить, стоит ли пойти и догнать его.

И я почти иду.

Но стоит мне приподняться с места, как я замираю, ошарашенная грохотом, который доносится с противоположного края столовой. Чей-то поднос упал на пол, пластиковая бутылка с треском отлетела в сторону, в наступившей тишине отчетливо слышно, как со скрипом крутится на полу вилка. За паузой следует неизбежное: «О-о-ох!» Синхронное, как в хоре.

У меня в такие моменты всегда живот сводит. Не могу смотреть на людей, оказавшихся в неловкой ситуации, даже если мы не знакомы. Да я даже некоторые сериалы смотреть не могу. Мне становится стыдно одновременно с пострадавшими. Похоже, мой мозг не может различить, где начинаются неловкость за других и неловкость за себя.

А еще это чувство… Знаете, когда фронтальная камера запечатлевает вас в момент, когда вы больше похожи на монстра из болота?

Или когда в туалете противно пахнет и тут вы видите кусочек своего отражения в зеркале? Короткий укол от мысли «боже-мой-я-действительно-отвратительна-и-уродлива».

Вот такое. Только вы ощущаете его всем своим существом.

– Ной Каплан. Не может быть, – говорит Рейна.

Я оборачиваюсь, чтобы проследить за ее взглядом, и вижу Ноя. Он стоит прямо посреди столовой. Руки все еще вытянуты так, словно держат поднос, и, не ухмыляйся он во весь рот, я решила бы, что это шок. Несколько пижонов уже скрылись с его бутылкой воды, пиная ее, как мяч. Остальное содержимое его подноса – и сам поднос – просто лежит у его ног.

– Думаешь, он так все и оставит? – спрашивает Рейна.

Я открываю рот, но тут же закрываю снова. Не понимаю, что сказать. С одной стороны, Ной кажется довольным собой, он прямо-таки купается во внимании. И да, насколько я вижу, никаких попыток собрать рассыпанное он не предпринимает.

С другой – я не знаю, насколько сломанная рука позволит ему собирать с пола кукурузные зерна. Не поймите меня неправильно: он все равно мог бы и попытаться. Но меня тревожит, что у него серьезная травма, а окружающие даже не думают подойти и помочь.

Я резко встаю и хватаю со стола горсть салфеток.

– Пойду к нему.

Я иду по проходу, а вся столовая, кажется, так на меня и пялится. Ужасно. Я чувствую раздражение и неловкость. Никогда этого не пойму. Во время спектакля под взглядами десятков глаз я становлюсь непобедимой, наполненной светом.

Но все остальное время это ощущается как-то так:

Фу, лол

неловко жесть, не могу смотреть

Я немного умерла

Я немного умерла

Я немного умерла

– Малышка Гарфилд, – приветствует меня Ной, и в его глазах пляшут привычные искорки. – Мне все-таки удалось привлечь твое внимание.

Простите, он невыносим. Это же его фирменный прием: притвориться, что он страдает от невесть откуда вдруг появившейся безнадежной любви, только ради возможности заставить меня нервничать. При этом, разумеется, пижоны вроде Ноя никогда не страдают от любви. А если это все же случается, объект их страданий – какая-нибудь супергорячая штучка, королева прайда и такая же пижонка. Из тех, знаете, кому суждено потом покорить Голливуд, стать моделью или хотя бы сняться в следующем сезоне «Холостяка». По девчонкам из театральной труппы – во фланелевых рубашках – пижоны не сохнут. В том-то и шутка. Уморительно смешная шутка, ради которой Ной притворяется, будто хочет произвести на меня впечатление. И это я еще не касаюсь вопроса о том, на кого вообще может произвести впечатление валяющийся на полу поднос.

– Кейт, я просто прикалываюсь.

Я даже не отвечаю. Просто опускаюсь на пол и начинаю собирать кукурузные зерна в салфетку. И в кои-то веки – единственный раз в жизни – Ной решает не острить и промолчать.

– Просто чтобы ты понимал, – я поднимаю на него глаза и с силой комкаю салфетку, – я делаю это ради тех, кто отвечает за уборку. Не ради тебя.

А потом, прежде чем он успевает ответить, хватаю его ладонь и втискиваю в нее салфетку с кукурузой. Ной смыкает вокруг нее пальцы, но больше никаких телодвижений не предпринимает.

Я смотрю на него.

– Ты решил съесть их потом или что?

– А-а, нет, – моргает он. – Я их выкину. Прямо сейчас.

– Вот и молодец.

Я переключаю свое внимание на разбросанные кусочки картошки фри, и тут кто-то опускается на колени рядом со мной.

– Привет.

– Привет. – Я отрываю взгляд от пола. Передо мной девушка, с которой мы точно не разговаривали, но пару раз виделись в школьных коридорах. Думаю, она из команды чирлидеров. От нее точно исходит тот же легкий цветочный запах, который они все выбирают. И эти супервыпрямленные волосы, как у Рейны, но темнее. Скорее черные, чем каштановые.

Уверена, что я уже видела эту прическу раньше, потому что помню: волосы у нее длиной как раз до того места на джинсовых шортах, куда можно нашить пару заплаток, если следишь за модой.

Мэдисон. «Подруга» Ноя.

Сложив ладонь в горсть, она заметает ею пол как ковшом снегоуборочной машины.

– Очень мило с твоей стороны, – говорит она. Когда под ее рукой собирается горка картошки, я перекладываю ее в другую салфетку. – Каппи всегда так мнется, когда ему нужна помощь. Очень стесняется.

«Каппи?» – едва не переспрашиваю я, но тут до меня доходит.

Каппи. Ого. Я вам так скажу: пригодится мне в следующий раз, когда Ной обратится ко мне «малышка Гарфилд».

– Ты сестра Райана, да? Кейтлин?

– Просто Кейт.

– Должна сказать, я обожаю твоего брата. У него отличное чувство юмора.

– Неужели?

– И он очень милый. – Мэдисон озаряет меня ослепительной улыбкой. – Рассказывал мне как-то о своих собаках и о том, как вы назвали их в честь членов королевской семьи, – она смеется. – Это же ужасно мило!

– Это мило… в каком-то смысле.

Иногда кто-нибудь и правда хмыкает удивленно, услышав эти имена на собачьей площадке. Но точно не говорит об «отличном чувстве юмора», особенно в глазах девушек вроде Мэдисон, источающих нежный цветочный аромат. И к тому же собак так назвала мама.

– Привет, – говорит Ной. Вернувшись, он опускается между нами на колени, и я вижу его встревоженный взгляд: как будто он боится, что я рассказала Мэдисон какие-то его секреты. Интересно, за какие именно истории он так переживает. У меня-то их достаточно. Можно разрушить любой его образ. Например, я могла бы рассказать ей об эксперименте со скоростью, который мы ставили в восьмом классе. Или про тот случай, когда Джек Рэнделл умудрился незаметно закинуть в штанину Ноя маленький мячик, который выкатился сразу же, как тот встал с места. «Слушай, Мэдисон, хочешь послушать, как твой парень однажды потерял свой мячик?» Примерно так я могла бы сказать.

Идеально.

Хотя Мэдисон и Каппи не пара, разумеется. Просто друзья. Друзья, которые присасываются к лицу друг друга на вечеринках, потому что именно так друзья себя и ведут.

Сцена тридцатая

Погода сегодня такая, что упускать нельзя, поэтому мы все в конце концов оказываемся на заднем дворе Рейны: валяемся на солнышке. Приходит Гарольд и приносит большой пластиковый контейнер с виноградом. Типично для него. Гарольд – прямо-таки наш персональный принц Гарри, только в джинсах. И брови у него гуще.

Довольно скоро он оказывается в тисках Брэнди и Андерсона, которые забрасывают его фотографиями с репетиций.

– Лана получила роль Менестреля. – Брэнди стучит по экрану телефона. – Это та, у которой такой голос, знаешь…

– Раздражающий, – вмешивается Андерсон. – У нее самый раздражающий голос из всех, которые я…

– Я не собиралась этого говорить. – Брэнди убирает телефон. – Скорее уж он у нее… оперный.

– А это плохо? – хмурится Гарольд.

– Давайте уже перестанем обсуждать Лану Беннет? – Рейна садится позади меня, скрестив ноги и повернувшись к Гарольду. – Привет!

– Привет! – отзывается он.

Клянусь, когда они друг на друга смотрят, я чувствую себя так, будто перебиваю их во время обмена свадебными клятвами.

Поэтому отрываю себе виноградинку и откидываюсь на локти, глядя, как Гарольд, Брэнди и Андерсон смеются над шутками друг друга. Я почти уверена, что мы ему нравимся, хотя каждый раз при личной встрече Гарольд немного нервничает. Интересно, мы его смущаем? Мне всегда казалось, окружающие видят в нас милую банду ботанов. Но как знать? Может, в его глазах мы такие же дикие, как в наших – пижоны.

Поймав мой взгляд, Гарольд быстро и коротко вздыхает, как будто внутренне готовясь к очередному разговору. Мне даже обнять его хочется. Обожаю робких людей.

– Итак, – он хлопает в ладоши и складывает руки под подбородком, – Кейт, говорят, ты беременна.

Брэнди пытается сдержаться, но я все равно слышу ее сдавленный смешок.

– Ага, – улыбаюсь я. – В театральной вселенной.

– Ее осчастливил некий рыцарь, – говорит Рейна.

– Всякое бывает, – пожимаю я плечами.

– Зато ты знаешь, что ребенок будет миленький, – добавляет Брэнди, а потом подталкивает к Гарольду телефон. – Это вот он. В зеленом. Рядом с Кейт. Его зовут Мэтт.

– Сэр Мэтт, – улыбается Гарольд. – Вы хорошо смотритесь вместе.

– Правда? – расцветаю я. Обожаю Гарольда. Просто обожаю.

– На случай, если это не очевидно, Кейт по уши и безумно влюблена в сэра Мэтта, – добавляет Рейна.

– Как и Энди, – поспешно вмешиваюсь я.

– Мэтт – их общий краш, – объясняет Брэнди.

– Никогда о таком не слышал. Что за общие краши?

Рейна сочувственно похлопывает меня по спине.

– Ты о них не слышал потому, что эти обалдуи их придумали сами.

– Ладно. – Гарольд склоняет голову. – И что, это вроде соревнования? Как это работает?

– Никак, – равнодушно говорит Андерсон. – Они не работают.

Сердце у меня начинает бешено колотиться. Ух, ну я и свинья. Нет. Правда. Посмотрите, как я сияю, стоит кому-то начать поддразнивать меня за влюбленность в Мэтта, и даже не думаю об Андерсоне. Ах, Мэтт и Кейт так хорошо смотрятся вместе! Какие милые у них были бы малыши! Да и Эмма с Линдси вчера… «Химию между вами можно рукой потрогать. К неделе прогонов Кейт и Мэтт поженятся». Каждая фраза – как удар для Андерсона. Я знаю, потому что чувствую то же, застав Мэтта и Энди перешептывающимися во время репетиции. Уши горят, даже когда я просто думаю об этом.

Не должно так быть. Не между мной и Андерсоном. Вокруг и так слишком много людей, которые мечтают сделать нам больно. Все эти Эрики, Миры, Дженни. Даже Вивиан. Последнее, чего нам хотелось бы, – это причинить боль друг другу.

Нужно сменить тему. Если честно, нам все равно лучше бы перестать обсуждать Мэтта.

Конечно, это решит проблему лишь отчасти. Не хочу забегать вперед, но вдруг мы начнем встречаться? Я же никогда не смогу это скрыть от Андерсона. И выбор тогда будет либо дерьмовый, либо еще дерьмовей. Выход номер один: я назначаю Мэтта Олсона неприкасаемым, как в фильме «Те, кого нельзя целовать». Хотя, если честно, для его главных героев это не сработало.

Выход номер два: я разбиваю Андерсону сердце.

Невыносимо.

Будто почувствовав, как я мысленно произношу его имя, Энди поднимает взгляд от телефона – он пишет кому-то сообщение – и смотрит мне прямо в глаза. Потом с занудным видом поправляет очки. И улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

На коленях вибрирует телефон, я проверяю оповещения и получаю явное подтверждение тому, что Андерсон Уокер и правда читает мои мысли.

«Не хочешь потом зайти за вафлями? Вдвоем. По-моему, нужно как следует обдумать, что делать с Мэттом».

Сцена тридцать первая

Мы уезжаем, когда солнце уже начинает садиться, и направляемся в кафе на Кантон-стрит, где продают бельгийские вафли. Энди ставит музыку. В этот раз обходится без божественного вмешательства, только песни с Бродвея и около, которые я слышала пятьсот миллионов раз: Be More Chill, Next to Normal, The Last Five Years. Этот порядок так засел у меня в голове, что кажется даже более правильным, чем оригинальный саундтрек.

Машина как раз въезжает на парковку, и тут из динамиков доносятся первые аккорды A Heart Full of Love, не оставляя нам другого выбора – только активировать традиционный протокол «Отверженных» для Кейт и Андерсона. Припарковав машину, Энди делает музыку громче. Отстегнуть ремни мы даже не пытаемся: ритуал требует оставаться на месте, пока песня не будет пропета до самого конца. Она не лучшая в мюзикле, но мы превращаемся в безумцев при одном упоминании Эпонины. Потому что мисс Эпонина Тенардье – это же мы. Она истинная царица свободных плащей и неразделенной любви. К моменту, когда мы добираемся до ее куплета, это уже не столько пение, сколько вой.

Я не могу его потерять, потому что он и не был моим.

Если бы кто-то сейчас решил пройти мимо машины Андерсона, ему пришлось бы с воплями спасаться бегством. Потому что «Кейт Гарфилд поет»™, и это не всегда приятное зрелище. Просто, когда я с Энди, все это отходит на задний план. Если вообще существует.

– Ладно, котенок, – говорит Андерсон, когда мы занимаем очередь за вафлями внутри. – Пора установить правила.

– Правила? Как в «Те, кого нельзя…»

– Нет, зачем. Это же мы. Зачем нам эти игры. Не нужен нам список тех, кого нельзя целовать.

– Хорошо сказано.

– Нам нужно общее направление. Потому что, мне кажется, мы с тобой примерно на одном и том же этапе отношений с Мэттом, да? И ладно. Он нам нравится. Мы считаем его лучшим. Но это не должно встать между нами. – Он прикладывает к сердцу сжатую в кулак руку. – Мы важнее.

– Точно. – У меня ёкает сердце. – Энди, мне так жаль. Я даже не знаю…

Бариста спрашивает, готовы ли мы сделать заказ, и мои мысли переключаются на вафли. Мы заказываем целую гору, которую потом разделим: с клубникой и взбитыми сливками, с розовой присыпкой, в шоколаде. Нас просят назвать имя, чтобы сообщить, когда заказ будет готов, и Андерсон, ни секунды не сомневаясь, говорит:

– Кэнди. Через К.

Это гибрид наших имен.

– Так вот, – говорит он, пока мы идем к автомату с водой. – Я знаю, что ты не хочешь причинить мне боль, разумеется. А я не хочу делать больно тебе.

– Конечно. Я знаю.

– И мы даже не знаем, нравятся Мэтту парни, девушки, или и те и другие, или вообще хоть кто-нибудь, поэтому перед нами в любом случае препятствие. И даже если ему нравятся те, кто нравится, это еще не значит, что ему нравимся мы.

– Зато значит, что у него нет вкуса.

– Само собой. Но я вот что подумал. – Андерсон умолкает, наливая воды в чашку сначала мне, потом себе. – Мы знаем, что не убедим себя перестать по нему сохнуть. Сердце желает того, чего желает.

– А желает оно Мэтта.

– Именно.

– И что ты предлагаешь?

– Кейт Элиза, я рад, что ты спросила. – Он устраивается на стуле, ставит на стол чашку и хлопает в ладоши, словно большой босс. – Я все тщательно обдумал и предлагаю следующее. – Снова пауза. – Думаю, мы должны просто друг за друга порадоваться. Давай пообещаем это. Что бы ни случилось, мы будем искренне друг за друга радоваться. Даже если нас самих настигло разочарование.

– Даже если нас настигло разочарование. – Я прикусываю губу. – Хочешь сказать… мы оба начинаем охоту?

Он смеется.

– Кейт, умоляю. Кто-то из нас хоть раз на кого-то охотился?

– Седьмой класс. Бат-мицва Евы Коэн. Раздевалка хора.

– Это все ты.

– Забавно. – Я кладу подбородок на руки и широко ему улыбаюсь. – Очень, очень забавно. Особенно потому, что я слышу это от парня, который сразу потянулся к моей груди. Главное – занять базу. Как в бейсболе.

– Кхм. Я пытался разобраться.

– В синагоге. Мы были в синагоге.

– Ты сама сказала, она реформистская, – возражает Энди. – Слушай, я просто пытаюсь сказать, что ни один из нас ни разу не проявлял… настойчивости, когда доходит до…

– Кэнди через К? – улыбается нам бариста. – Так, тарелки теплые. Осторожно. Взяли? Отлично! Приятного аппетита.

– Спасибо вам большое, – хором говорим мы. С одинаковой интонацией. Бариста поднимает брови и медленно пятится прочь.

– Мы выглядим ненормальными? – спрашиваю я Андерсона, опуская тарелки на ближайший столик.

– Немного.

Я даю ему пять.

– Ладно. – Андерсон поудобнее устраивается в кресле. – Думаю, нам стоит просто отпустить поводья и посмотреть, как все обернется. Мы оба немного робкие, – тут я фыркаю, – в этом плане. Прекрати. Мы робеем в присутствии парней.

– Ладно.

– Поэтому пусть все идет само по себе. Просто будем честны друг с другом.

– Даже если кто-то из нас этого не захочет?

– Да. Особенно тогда.

– То есть мы просто радуемся друг за друга и ведем себя честно. – Я загибаю пальцы. – И вот еще что: наша дружба важнее всего.

– Ага.

– Я серьезно! Нужно это записать. Я тебе сейчас пришлю сообщение, а ты сделаешь снимок экрана.

– Снимок экрана. Ого. Кейт, неужели вы готовы к такому?

– Уже пишу.

– И ты хочешь, чтобы я сделал снимок?

– Ага. И отправил его мне. Всю переписку. Мы радуемся друг за друга, мы честны друг с другом, наша дружба превыше всего. Что бы ни происходило.

– Мне нравится. Давай скрепим наш договор скриншотом.

Сцена тридцать вторая

Первое, что я вижу, войдя в понедельник в репетиционный зал, – это Энди и Мэтт на первом ряду. И их лица очень близко. Не настолько, чтобы поцеловаться (Энди к тому же считает поцелуи на территории школы пошлыми и глупыми), но настолько, чтобы спокойно секретничать. Флиртовать и секретничать. Шутить о своем. Признаваться в любви.

Ух.

Как же я…

Рада. Рада за Энди. Просто счастлива. Естественно. Не думала, что мне придется так скоро за него радоваться, но…

А вот теперь Андерсон поправляет прическу Мэтта: взбивает ему волосы, чтобы те торчали вверх отдельными прядями. Боже. Обожаю репетиции. Я так рада, что могу наблюдать за развитием их отношений. Впереди меня ждут такие же восхитительные полтора часа, месяц, вечность.

Перед глазами будто вся наша будущая жизнь проносится. Вот в следующем году Андерсон присылает мне фотографии из студенческого городка Мэтта. А вот вроде-в-шутку-но-вроде-нет сделанный снимок носка на дверной ручке его комнаты. Отлично.

Возможно, я перестану все это чувствовать. Возможно, рано или поздно эта боль проходит. На их свадьбе я буду играть на гитаре и спою что-нибудь романтично-эксцентричное. Например, «С тобой» из мюзикла «Пиппин». А когда Андерсон неизбежно зациклится на странных «звездных» именах, которые они могли бы дать ребенку, я начну с ним спорить. Из меня получится великолепный третий лишний. Лучший в истории. Не исключено, что в этом мое призвание.

– Пора! – Мисс Джао проверяет на экране телефона время. – Давайте начинать. Неустрашимый, Уиннифред, Аггравейн, Секстимус, Волшебник. В центр сцены. Поторопитесь.

Она постукивает рукой по запястью как тренер, а мистер Ди дополняет суматоху, наигрывая на пианино быструю безумную мелодию.

Я подхожу к первому ряду как раз тогда, когда Андерсон выходит на сцену, но занять освободившееся место рядом с Мэттом не могу. Это уже слишком даже для меня. С другой стороны, если я сяду на любой ряд позади него, Мэтт может меня не заметить. При этом у нас, кажется, на сегодня не запланировано общих сцен. Значит, есть риск, что мы за всю репетицию так и не пообщаемся, а потом я просто уйду домой, чувствуя себя удивительно не в духе. И Андерсон будет присылать мне сообщения с милыми нюансами их совместной жизни.

И я буду так за него рада! Ведь это же главное правило!

Плевать. Сяду впереди. Вовсе это не «слишком». Я просто займу одно из мест на краю ряда, в нескольких креслах от Мэтта. Если он захочет пересесть поближе, я буду рада. Поставив рюкзак на пол перед собой в качестве опоры для ног, я оглядываюсь, чтобы проверить, заметил ли меня Мэтт.

Он машет.

Я машу в ответ. И мой телефон, конечно же, выскальзывает из пальцев и с приятным громким стуком ударяется об пол.

Черт. Пол-то покрыт линолеумом и чехол у меня хороший, да и стук был громкий по меркам телефона, а не по меркам подноса с обедом, который кто-то уронил в столовой (хотя я все равно замечаю взгляд Ноя: стоя на сцене, он немедленно расплывается в улыбке, поднимает брови и обними губами шепчет: «Ого-о-о». Только его не хватало).

Но тут на кресло рядом со мной опускается Мэтт.

– Привет! – шепчет он. – Телефон цел?

– Вроде бы да. Ничего критичного.

– Просто открытая рана.

Андерсон наблюдает за нами со сцены, и что с того? Я же не нарушаю правила. Мэтт имеет полное право пересесть ко мне, вести себя очень мило и придумывать отсылки к «Монти Пайтону». А я имею полное право смеяться над ними и улыбаться ему в ответ.

И к тому же. Андерсон должен радоваться за меня.

Сцена тридцать третья

Мистер Эдельман, король раздаточного материала, на уроке истории выдает нам очередную пачку листов для самостоятельной работы. Однако вот поворот: во-первых, нужно работать индивидуально и молча, во-вторых, все, кто успеет закончить задания до конца урока, смогут не писать внеплановую контрольную в пятницу.

– Почему она внеплановая, если он запланировал ее на пятницу? – шепчет Андерсон.

– Какая разница? – Я достаю учебник и механический карандаш. Возможность избежать контрольной мне очень нравится.

– Привет, – хлопает кто-то меня по спине. – Эй! Малышка Гарфилд!

Я оборачиваюсь.

– Чего тебе, Каппи?

Это выбивает Ноя из колеи.

Он открывает рот, смотрит на меня молча, закрывает рот, тычет в меня пальцем и говорит:

– Нет.

– Что «нет»?

– Каппи. Мне не нравится.

Я широко раскрываю глаза.

– А когда Мэдисон к тебе так обращается, ты не против.

– Я не «не против», когда Мэдисон так меня называет. – Ной ставит на парту локти и подается вперед, уперев подбородок в ладонь здоровой руки. – Итак, малышка Кейт…

– Да, Каппи?

– Ха, – говорит он. – Ха.

Я развожу руками и поворачиваюсь обратно к самостоятельной работе.

Он снова хлопает меня по спине.

– Ладно. Кейт.

– Тише. Мы должны говорить шепотом.

– Вот и нет, – вмешивается Андерсон. – Мы не должны говорить вообще.

– Шепот не считается за разговоры, – шепчет Рейна.

– Неважно. – Ной наклоняется ближе.

– Прекратите разговоры, пожалуйста, – говорит мистер Эдельман.

– Неважно, – шепчет Ной. – Кейт, у меня вопрос. – Ответа он не ждет. – Пойдешь на благотворительную вечеринку в субботу?

– Почему ты спрашиваешь?

– Тебе стоит пойти!

– Иди с Райаном. – Я уже отворачиваюсь, но Ной снова хлопает меня по спине. Я раздраженно щурюсь: – Что?

– Выслушай меня.

– Так чего тебе?

– У Райана тренировка.

– Нет у него никакой тренировки.

Ной корчит рожицу.

– Ты же не следишь за спортом?

– Каппи, я с ним в одном доме живу.

– Браво! И давай не будем возвращаться к «Каппи».

– Пожалуйста, тише, – говорит мистер Эдельман, сжимая виски. – Пожалуйста.

– У него мигрень, – шепчет Брэнди.

– Так ты придешь?

– На вечеринку?

Ной кивает и смотрит прямо на меня, очевидно, рассчитывая очаровать. Ха-ха-ха. Нет уж.

– Ной, зачем тебе все это?

Он делает вид, будто я его задела.

– В каком смысле?

– Какой у тебя план? Зачем мне идти на вечеринку? Чего ты хочешь, еще один урок пения?

– Нет… что? Я и так отлично пою.

Андерсон и Рейна дружно фыркают.

– Кейт, – вздыхает Ной, – у меня нет никакого плана. Просто хочу тебя отблагодарить. За помощь с подносом. Мне неловко, что тебе пришлось за мной убирать.

– Неловко?

Он пожимает плечами.

– Поблагодари Мэдисон.

– Я уже.

– Не сомневаюсь.

Андерсон громко смеется.

– Итак, ты хочешь, чтобы я пошла с тобой на благотворительную вечеринку в качестве благодарности.

– Да, – улыбается он.

Ну у этих пижонов и самооценка.

– Так ты придешь? – спрашивает он.

Я закатываю глаза.

– Конечно, я там буду.

Рейна переводит взгляд с меня на Ноя и поднимает брови так, что они еще немного – и улетят в стратосферу.

– Благотворительная вечеринка, – напоминаю я ей. Которую устраивают папины соседи. Прямо перед его домом. А я как раз у него буду. Естественно, я и на вечеринку приду.

Рейна делает вид, что сдается:

– Я ничего и не говорила.

– Вы тоже приходите.

Брэнди обещает попытаться заглянуть, но Рейна сразу предупреждает: у нее свидание.

Ной дает ей пять:

– Молодец, подруга.

Рейна возводит очи горе, но при этом улыбается.

– Я тоже не приду, – после короткой паузы говорит Андерсон. – У меня другие планы.

Есть в этой паузе что-то такое…

Взгляд его опущен на лист с самостоятельной работой, но я на мгновение замечаю появившуюся на щеке ямочку: она всегда возникает, когда ему не по себе. И у меня в груди будто появляется маленький комочек. Внутри него – ужас. Или, может, паника.

– Другие планы?

Андерсон еще рта не успел раскрыть, а я уже знаю, что он скажет.

– Я обещал Мэтту, – говорит он.

И я цепенею.

Сцена тридцать четвертая

Стоит признать: в папином районе есть определенная концентрация пижонов.

Могло быть и хуже. Брэнди, например, окружена парнями из команды по лакроссу: их человек восемь, и все живут в шаговой доступности. Но у нас тут все равно не слишком здорово. Возле соседского бассейна почти всегда можно найти Миру Рейнольдс и ее сестер-двойняшек, а через тупик от папиного дома обитает сразу несколько юных спортсменов из восьмого класса.

Но благотворительные вечеринки в Ремингтон-Коммонс мне все равно нравятся. Хотя бы потому, что на вечеринки они не слишком похожи. Скорее уж на уличное мероприятие для местных «ботаников», которое пару лет назад начали регулярно, в сентябре и мае, устраивать самые активные из соседей. Пижонская братия в это время обычно слишком страдает от похмелья, чтобы прийти.

И лучше пойти на такую вечеринку, чем просто сидеть в комнате и гадать, какие там планы у Мэтта и Энди. Поэтому я натягиваю одну из старых маминых футболок, оставшихся с кампании Стейси Абрамс. Райан, заметив ее, награждает меня короткой улыбкой. Он сидит за столом на кухне, держа в одной руке кусок холодной пиццы, а другой поглаживая Камиллу.

– Футболка – это заявление? – Он откладывает пиццу.

– Но хорошее.

– Вполне.

Я отрезаю себе кусок хлеба с изюмом и съедаю его у стойки. Потом собираю собак, беру их на поводки и выхожу на улицу, где меня тут же окутывает привычная для десяти часов сентябрьского утра жара.

Еще рано, поэтому вокруг тихо; тут и там на краю лужаек стоят пластиковые стулья, в которых сидят чьи-то папы в рубашках-поло и с «Кровавой Мэри» в руках. Среди них я замечаю и своего: он присоединился к маленькой группе у дома Капланов. На его щеках играет румянец, и он явно счастлив возможности пообщаться с родителями Ноя и Новеньким, недавно заселившимся в соседний дом. Новенький держит на руках такого же новенького ребенка и выглядит в этом кругу самым юным, лет на десять моложе остальных.

– Стручок! – окликает меня папа и машет рукой.

Ох уж мне это прозвище. Следовало бы тут же сгореть от стыда, но это кажется чересчур бурной реакцией перед лицом чужой мамы, трех разных пап и новорожденного. К тому же передо мной явно компания местных «ботанов». Странно так говорить о группе родителей, но точнее их не описать. Про Новенького я пока знаю только, что они с женой одевают малыша в ползунки с научными шутками. Анна и Джо Каплан вообще из тех людей, которые заливают на фейсбук[18] сотни фотографий, даже не пытаясь хотя бы удалить из подборки размытые снимки. Ну и папа, конечно: джинсы с высокой посадкой, пуговицы на рубашке застегнуты как попало. Просто представьте себе столик в школьной столовой, за которым собралась компания гиков, а потом представьте их же, но на двадцать пять лет старше.

Забавно другое: как бы странно или неожиданно это ни прозвучало, я правда думаю, что так они выглядят круче. Если уж тебе сорок пять, веди себя на сорок пять. Не надо пытаться походить на всех тех родителей, которые цепляются за воспоминания о былом расцвете и пытаются вернуть счастливые деньки, выстраивая иерархию внутри теннисной команды и расписание занятий спортом для своих детей.

Я позволяю собакам подвести меня к папиной группе и следующие десять минут отвечаю на их вопросы о школе. А еще пытаюсь удержать Камиллу, которая вознамерилась внимательнейшим образом изучить промежность каждого из присутствующих.

– Ной просто обожает репетиции, – говорит Анна. – Сначала он очень нервничал, но теперь начал привыкать.

Ной Каплан. Нервничал. У некоторых родителей весьма размытое представление о собственных детях.

– Стручок, у меня есть идея: давай возьмем в аренду караоке-приставку. Я как раз рассказывал Биллу, как здорово ты поешь.

– Она давала Ною уроки вокала.

– Мы могли бы устроить тут клуб караоке. Выставить несколько рядов стульев и прочее. Что думаешь?

– Никогда.

Это к вопросу о размытом представлении. Папа вот уверен, что я люблю спонтанные выступления перед публикой. Люди, которые не играют в театре, понятия не имеют, как важно эмоционально подготовиться перед выходом. И даже несмотря на подготовку можно облажаться. Как я тогда с песней из «Эллы». Будет «Элла 2.0». Андерсон, возможно, и справился бы с такой ситуацией, но он определенно талантливее меня – а еще у него голос не дрожит, когда он нервничает. Да и в целом Энди круче. Может, поэтому у него сейчас все и складывается с Мэттом. Он достаточно крут для совместных загадочных планов.

Планов на субботу. Интересно, чья это была идея.

Камилла неожиданно направляется к Биллу и его малышу, и я натягиваю поводок до того, как она успевает к обнюхиванию подключить облизывание. Потом отодвигаю пачку чипсов от Чарльза. И использую поведение собак как повод уйти: в конце концов, я ради этого их с собой и взяла. Мы просто быстро пройдемся по району и вернемся домой. Самое время запереться в комнате и немного пострадать.

То есть простите. Я не страдаю. Ни в коем случае. Со стороны, возможно, это и выглядит как страдания, но на деле я испытываю экзальтированный восторг. О да, я просто невыносимо, невероятно рада. За Андерсона. Так рада, что сейчас быстренько сяду рядом с собаками и сделаю с ними селфи. Собаки получаются отвратительно: у Камиллы задралась одна губа, что делает ее похожей на Элвиса, вместо Чарльза – размытое пятно. Но я все равно отправляю снимок Андерсону.

«Нам тебя не хватает!»

Ответа нет.

К тому моменту, как я возвращаюсь из бассейна обратно к собакам, на подъездной дорожке уже припаркована машина Брэнди, а сама она стоит на лужайке перед домом вместе с Ноем и моим братом.

Ной обнимает меня:

– Привет, Кейт.

Ладно. Не думала, что мы настолько дружим, чтобы обниматься при встрече. Хотя у Ноя нормальные объятия, не чисто символические, как у Ланы Беннет. И пахнет от него приятно. Люблю, когда парни не забывают про душ. Дополнительные баллы за то, что, насколько я знаю, душ в гипсе принять не так просто.

Брэнди опускается на корточки, чтобы погладить Чарльза, который тут же падает на спину, открывая живот.

– Чарльз, ну имей же хоть какое-то достоинство, – говорит Ной. Потом смотрит на меня. – Может, прогуляемся до площадки?

Но я не моргая смотрю на его руку.

– Ты что, нарисовал на гипсе сиськи?

– Нет. Это Джек Рэнделл нарисовал.

Кто же еще.

– И ты так и будешь теперь ходить? – спрашиваю я и тут же осознаю: – А как же спектакль! Как…

– Во-первых, никто не отменял костюмы с длинным рукавом. – Ноя явно смешит моя реакция. – Во-вторых, моего героя зовут король Секстимус, что подразумевает: сиськи он любит.

– Фу!

– И, в-третьих, во вторник мне сменят гипс. Будет новый. Без сисек. – Он улыбается. – Так что я не испорчу твой спектакль, малышка Гарфилд.

– Это не мой спектакль, Каппи. Это мой мюзикл.

– И вообще-то, – напоминает ему Брэнди, – это и твой мюзикл тоже.

Сцена тридцать пятая

К моменту, когда мы уходим на площадку, вечеринка уже начинается; во всяком случае, все папы района приносят свои холодильники с пивом. Нас догоняет Ливи Каплан – впечатляющий ход для семилетки в туфлях на каблуке. Они, впрочем, совершенно не мешают ей пристроиться рядом с Райаном и Брэнди, идущими впереди. Ливи болтает без умолку, но они слишком далеко убежали от нас, чтобы я могла разобрать слова.

– Она все это на одном дыхании говорит? – спрашиваю я Ноя. Мы отбились от стаи и идем в нескольких метрах позади.

– Конечно! Дополнительные вдохи – это пустая трата времени, в течение которого можно болтать… Ох. – Ной понижает голос. – Посмотри на того извращенца.

Качнув головой вперед, он едва заметно указывает на двор на пересечении Ремингтон и Пайн. Там, вокруг людей в ростовых костюмах тигров, скопилось человек двадцать детей и их родители.

– Это же… – начинаю я, но тут слова вдруг растворяются.

Потому что Ной касается моей руки. Своей правой рукой, той, что без гипса. Тыльной стороной ладони. И все же. Рука Ноя Каплана. Касающаяся моей.

Странно. Прямо очень странно.

Через секунду он отодвигается. Полное отступление.

– На нем нет штанов, – говорит Ной.

– На ком, на Тигре Даниэле? Так он же ребенок. И мультяшный персонаж к тому же.

– Но папа его не ребенок.

– Значит, его папа извращенец.

– Он же взрослый мужчина, Кейт. Отец. И без штанов.

– Он мультяшный персонаж, – говорю я даже спокойнее, чем чувствую себя на самом деле. Мне все еще приятно его внимание. – Не хочу тебя разочаровывать, но герои мультиков иногда ходят без одежды.

– Тогда разгадай для меня другую загадку. Почему на нем толстовка с капюшоном?

– Ты только что сказал «разгадай для меня загадку»?

– Не меняй тему, – косится на меня с улыбкой Ной. А потом снова прикасается рукой. Что может означать это секундное прикосновение тыльной стороной ладони? Новое изобретение пижонской братии? Альтернатива попытке очаровать взглядом? – Заметь, – продолжает он, – у нас есть мир, в котором животные носят одежду, разговаривают, ходят по улицам. Иными словами, они антропоморфные.

– И долго ты об этом думал?

– Годы. Долгие годы.

Когда мы добираемся до площадки, Ливи первым делом падает животом на качели и кричит:

– Ребята, это будет эпично! Ной! Иди сюда. Сними меня для ютьюба.

– Минуту, – отвечает Ной.

– И не забудь поставить палец вверх!

Я удивленно поворачиваюсь к Ною.

– У Ливи есть канал?

– Ливи думает, что у нее есть канал. – Он тянется за телефоном. – А у меня есть материал для шантажа на будущее.

– С ролью старшего брата ты справляешься на пять с плюсом, – говорю я, провожая его взглядом.

Мой собственный брат стоит в нескольких метрах от нас, скрестив на груди руки, но эта поза выражает не раздражение – скорее, неуверенность. Он разговаривает с Брэнди, которая уже залезла на какой-то игровой снаряд и сидит на краю платформы, болтая ногами. Она считает что-то на пальцах, Райан в такт кивает. Забавно. Не помню, чтобы они раньше общались, если не считать того бормотания, которым Райан приветствует нас с дивана, когда мы проходим мимо.

Кстати, о нас. Прошло уже немало времени с тех пор, как я отправила Андерсону селфи с собаками. Поэтому я аккуратно поглядываю на экран телефона.

Ответа нет.

Это уже удар под дых. Да, переживать из-за сообщения, отправленного двадцать минут назад, глупо, но только не в отношениях Кейт и Андерсона. По нашим меркам, прошла уже вечность. К тому же это было селфи, поэтому отсутствие реакции становится еще более мучительным. Как будто ты на сцене, и твой партнер должен подхватить реплику, но он молчит. Внутри у меня нарастает ощущение такой же тихой паники и неловкости.

Я веду себя нелепо. Энди, наверное, просто не проверял новые сообщения. И причин тому может быть множество, причем не все они обязательно связаны с Мэттом. Его телефон может, например, просто лежать на зарядке. Или Энди просто писает. Или за рулем.

День сегодня такой странный, что я постоянно ощущаю свое сознание на пару шагов опаздывающим за телом. Вот моргнула – и каким-то образом оказалась за столом для пикника напротив Ноя. Он сидит, вытянув обе руки, и сиськи на его гипсе подмигивают мне в лучах солнца. Одно это кого угодно с ума сведет. Сам тот факт, что я сижу тут вместе с Ноем Капланом. Мы будто во времени перенеслись.

Наша дружба длилась не слишком долго: он переехал сюда, мои родители развелись, а потом Ной превратился в пижона. Но мы то и дело оставались вместе, в основном из-за репетиций хора в воскресной школе, которые иногда прогуливали, шатаясь вокруг синагоги. Родители, помогавшие на кухне, не могли устоять перед его обаянием, и мы то и дело получали дополнительные кусочки мягкой, заранее нарезанной для еврейской школы халы. И теперь, вспоминая воскресную школу, я думаю о том, как мы с Ноем сидим в кладовой возле женского туалета и катаем из халы хлебные шарики, которые потом закидываем в рот, как зернышки попкорна.

Я перестала ходить туда после бат-мицвы. Думаю, можно было и продолжать, но родители, похоже, не слишком-то хотели меня возить. А потом Ной начал встречаться с Дженни Хёдлунд, и в наших отношениях появился дополнительный уровень неловкости. Еще более неловкой ситуация стала шесть недель спустя, когда они расстались. Очевидно, все прошло не так гладко, как у нас с Андерсоном: мы-то рыдали, обнимались и клялись в вечной дружбе под стеной почета, увешанной постерами «Волчонка». Позже я заметила, что на всех восьми был изображен Дилан О’Брайен.

К апрелю Ной встречался уже с Саванной Гриффин, потом с Гаятри Давар. Позже была Маккензи Йейтс, Ева Коэн, Эшлин О’Шей и Эми Остин. У него всегда была девушка. Или почти-девушка. Или, видимо, две девушки одновременно. Знать не хочу, как они договорились на балу выпускников.

Если коротко, дружить с ним из-за этого было сложно. Я не слишком интересовалась его подружками. А он никогда не пропадал из виду, если с кем-то встречался. Но ощущение складывалось такое, будто мы принадлежим к разным видам. Вот Ной: он флиртует, целует, успевает добежать с тренировки на вечеринку. А вот Кейт: обычный подросток, который смотрит обычные фильмы про подростков и укладывает волосы, чтобы походить на Заколдованную Эллу. А еще знает наизусть содержимое страницы «Википедии», посвященной городу Лансинг, Мичиган. Или играет в одиночестве песни о любви, а потом плачет. По сравнению с Ноем я чувствовала себя ребенком. Словно он уже перешел на пирожные, а я все еще катаю шарики из хлеба.

Сцена тридцать шестая

Становится все теплее, даже слишком тепло, но я пока не готова возвращаться в дом. Ной болтает что-то о мюзикле. За ним забавно наблюдать: представляете, услышать про «плотные репетиции» из уст пижона.

– Они правда плотные. Черт возьми, да мистер Ди заставил Брэнди и Лору тридцать восемь раз подряд спеть Hey nonny nonny. Я считал…

– Ты хотел сказать, Брэнди и Лану?

– И да, и нет, – невозмутимо отвечает Ной. – Я знаю, что ее зовут Лана. Но намереваюсь и дальше звать ее Лорой, потому что она зовет меня Нолан.

– Справедливо. – Я зеваю. На солнце меня всегда клонит в сон. Еще минуту мы молчим, но это приятная тишина. Ливи все еще качается на качелях, только теперь с телефоном Ноя: она уговорила его разрешить ей поиграть в игру. Райан и Брэнди стоят там же, где мы их оставили. И все это вместе создает момент, который дарит мне спокойствие. Пускай у Андерсона и Мэтта планы, частью которых я не являюсь. Не нужно из-за этого беспокоиться. Я могу просто взять и не думать о них.

Еще через пару минут Райан и Брэнди присоединяются к нам за столом для пикников. Брэнди садится рядом со мной, и меня затапливает необычное чувство. Я назвала бы его опережающей ностальгией. Оно появляется, когда ты можешь поклясться: этот момент тебе запомнится, – но при этом ты его даже до конца еще не прожил. Брэнди, кажется, чувствует то же самое, потому что обнимает меня рукой за талию. Я повторяю ее жест, и теперь мы сидим, словно позируя для портрета. Такое приятное ощущение, будто купаешься в солнечных лучах – это прямо квинтэссенция Брэнди. Она просто ходячее успокоительное. До странности легко представить ее в роли чьей-нибудь бабушки.

Ной зевает и поворачивается к Райану:

– Тебе завтра опять ехать? Университет штата?

– Кеннесо. Девять утра.

– Ужас.

Быть Райаном сейчас тяжело. Наши родители во многом не согласны, но сходятся в фанатичном желании отдать его в колледж. А значит, Райан вынужден почти каждые выходные ездить на ознакомительные туры и информационные собрания. Думаю, ему уже все равно. Удивительно, но я ни разу не видела, чтобы он, как остальные выпускники, испытывал какие-то бурные эмоции по поводу колледжа. Да и мне бы не хотелось его отъезда. Даже если он выберет местный университет, все снова изменится. Как тогда, когда наши родители расходились. Очевидно же, что мамин переезд на пять километров вверх по той же улице – невеликая перемена. Она и не была великой.

Вместо этого мы получили миллион мелких перемен.

Правда, Рейна говорит, они с сестрой стали гораздо ближе общаться, когда Кори уехала в колледж. Теперь они переписываются. Но Райану переписка не дается, так что вряд ли с ним сработает. По мнению Энди, после его отъезда мне нужно занять освободившуюся комнату и превратить ее в гардеробную.

Правда, я не хочу думать про Энди. Или про Мэтта. Или про их совместные планы.

Естественно, стоит мне это решить, как телефон в заднем кармане просто-таки разрывается. Четыре сообщения подряд.

Я вытаскиваю его и смотрю на экран, но все оповещения не от Андерсона.

Они от Мэтта.

«Хочешь завтра зайти и порепетировать сцену?»

«И в любом случае, я весь день свободен»

«Так что если захочешь»

«Просто напиши!»

– Ты выглядишь так, будто в лотерею выиграла, – отмечает Ной. – И как будто тебя сейчас стошнит. Одновременно.

– Именно так я себя и чувствую.

Ной приподнимает брови.

– Что же там за сообщения такие…

Сцена тридцать седьмая

Уже почти полдень, а папа с Райаном так и не вернулись из Кеннесо. Паршиво: я хотела бы, чтобы к Мэтту меня отвез кто-то из них. Если попросить его самого забрать меня от папы, это будет странно. Словно простое приглашение из-за этого перейдет на новый уровень и перестанет быть будничным. Мне так кажется. И вряд ли я могу попросить Андерсона, если не хочу, конечно, чтобы он присоединился к репетиции. А я не хочу. Ужасно, наверное, но я не хочу.

В конце концов приходится просить маму. Она забирает меня и собак сразу после завтрака, и все идет хорошо, пока я не прошу ее подвезти меня к Мэтту.

– Что? – восклицает она. – У вас свидание?

– Нет, у нас репетиция…

– А я думала, тебе нравился тот мальчик, Александр.

– Кто?

– Вы с Энди говорили о нем на шаббат, за ужином. Александр из Лансинга, Мичиган?

– Боже мой, как ты вообще это запомнила?

– Но вы с Мэттью – это так мило! Он лапочка. И еврей. Придержи Чарльза, милая, он не должен так лезть на коробку передач…

Я сажаю Чарльза на колени.

– Вряд ли это важно, но я не думаю, что Мэтт – еврей.

– Конечно еврей! Эллен же еврейка, значит, Мэтт тоже.

– А он ходит в храм?

– А мы? – Мама в явном восторге постукивает по рулю. – Эллен знает про вашу встречу?

– Понятия не имею.

– Знаешь, я ей позвоню. – Мама внезапно переключается на более строгий тон. – Пятнадцать сантиметров. Правило ты знаешь.

О да. Самое бессмысленное правило. Если я одна в комнате с любым парнем, кроме Андерсона, дверь должна быть приоткрыта на пятнадцать сантиметров. То же правило распространяется на Райана и его девушек – распространялось бы, если бы к нему приходили девушки. Понятия не имею, почему мама считает, будто я могу что-то такое провернуть. Мне не нужно дополнительных усилий, чтобы отвадить парней. Я сама одно сплошное такое усилие.

– Мам, у нас не свидание. Мы репетировать будем.

– Я знаю, милая, так все и начинается. Сначала вы репетируете, а потом сценарий уже лежит на полу…

– Стоп. Давай не будем.

Мама с явным недоумением косится на меня:

– Не будем что?

– Не будем в деталях обсуждать развитие событий, которое не планируется.

– И правда не планируется. Потому что вы оставите дверь приоткрытой.

Сцена тридцать восьмая

Мама довозит меня до дома Мэтта, который находится в одном из новых районов недалеко от школы. Вся улица уставлена одинаковыми домиками, сверкающими, ухоженными, с маленькими лужайками у входной двери. Атмосфера тут совершенно иная, чем в папином районе, где все про бассейны-и-теннис, или на маминой улице, где дома более старые, более странные и зелени больше. Но тут все равно мило и, кажется, комфортно, да и от одного факта, что Мэтт здесь живет, я превращаюсь в желе.

Мы паркуемся, а сердце у меня подпрыгивает, как мячик. Машина Эллен припаркована через дорогу, рядом с машиной Мэтта, и я легко могу представить, как репетиция превращается в Мамский вечер. Сначала она скажет, что забежит на минуточку сказать «привет», а потом этот «привет» превратится в три часа и несколько бокалов вина. Моя мама, плюс вино, плюс мой краш – очень опасная для нервов ситуация.

Но мама не выходит из машины: ей не хочется оставлять собак одних. По этому случаю хотелось бы номинировать Чарльза и Камиллу Гарфилд как лучших собак года, четвероногих героев, спасителей и в целом самых ценных игроков нашей сборной. Одно «но»: когда мама кого-то куда-то подвозит, она всегда ждет в машине, пока пассажир не зайдет внутрь. «Никогда не уезжай, пока они не окажутся в доме». Эту фразу мы с Райаном слышали сотни раз. «Знаете, ваш отец как-то после свидания подвез меня и уехал до того, как я обнаружила, что забыла ключи. Пришлось торчать там целую вечность».

Мама редко говорит о папе, но если уж говорит, то всегда именно так. У нее на лице появляется такое выражение, словно она лимон съела. Еще она называет его «ваш отец» и потом непременно рассказывает о каком-то глупом или беспечном его поступке. Но при этом никогда не похоже, что она на него злится. Забавно. Я всегда думала, люди разводятся из-за измен, ссор или чего-то еще такого. Но мои родители просто разошлись. Мама говорит, они просто перестали быть близки. Перестали рассказывать друг другу о важном.

Страшновато, если подумать. Насколько же легко распадаются любые связи. И насколько легко перестать доверять друг другу. Взять Энди. Он так никогда и не ответил на сообщение с селфи, а когда я спросила, как они с Мэттом провели день, сказал, что они посмотрели несколько фильмов про супергероев, съездили за вафлями и вообще отлично провели время. И все. Если бы у нас была обычная общая влюбленность, он забрасывал бы меня сообщениями, описывая каждое взаимодействие, а капслоком – особенно удачные моменты. Поэтому его сдержанность во всем, что касается Мэтта, меня тревожит.

Хотя, может быть, я просто слишком много всего придумала себе вокруг них. Стою же я сейчас на пороге дома Мэтта. И это он пригласил меня провести время вместе. Впрочем, насчет времени вместе я преувеличиваю: мы собрались репетировать, поэтому речь скорее о деловой встрече. Только вот мысли у меня в голове совершенно не деловые сейчас. Хочу также отметить: трястись на пороге дома парня, который тебе нравится, ужасно неприятно, особенно когда твоя мама сидит в машине и ждет, глядя прямо на тебя. Нужно снова начать дышать. И позвонить в дверь.

Шаги за ней раздаются почти сразу же. И мое сердце перебирается в горло, чтобы там навечно поселиться. Мэтт распахивает дверь и мило улыбается:

– У тебя получилось приехать!

Мама сигналит, машет, наконец – наконец! – уезжает.

Эллен, как выясняется, нет дома, несмотря на машину. Мэтт говорит, она улетела на выходные в Нью-Джерси помогать двоюродной бабушке Мэтта, Сильвии, с переездом в поселок для престарелых. Стоит ему рассказать об этом, как то, что я говорю, окончательно перестает соответствовать тому, что я думаю. Прямо сейчас Мэтт слышит от меня мягкие и теплые слова в адрес своей тети Сильвии, но в моей голове при этом проносятся две совершенно разные мысли. Потому что – боже! – с одной стороны – о боже! – я в пустом доме с Мэттом Олсоном наедине. Но с другой…

Андерсон был здесь вчера.

Что бы это ни значило.

Мэтт устраивает мне быструю экскурсию под мысленный аккомпанемент моего мозга, который заело на фразе «О боже!», и он повторяет ее, как заезженную пластинку. Холл, гостиная, лестница, коридор, его спальня. Спальня Мэтта. Мне от одной мысли уже тяжело на ногах прямо держаться. Руки чешутся отправить насмешливо-перепуганное сообщение Андерсону, и от осознания невозможности этого мне становится грустно. Еще месяц назад я не смогла бы поверить в эти минуты, пока не рассказала бы о них Андерсону. Но месяц назад ничего подобного и не могло бы произойти. Потому что Мэтт казался недостижимым для нас. Он был просто идеей, которую мы придумали.

Месяц назад все было гораздо проще.

Комната Мэтта невелика и скудно обставлена: пара фэнтези-романов на полках, несколько фигурок «Фанко Поп» на комоде. И большое прямоугольное зеркало, обрамленное фотографиями. Они расположились по краю, как банда сексуальных парней из старших классов расположилась бы в плавках на мостках. Есть еще старый снимок светловолосого молодого человека: это точно отец Мэтта, потому что – боже мой! – они очень похожи. Рядом с ним Эллен и крохотный ребенок со светлыми волосами. Так мило, что я готова снова растечься в лужицу. Фотографию Мэтта и красивой блондинки – они оба одеты для какого-то официального танца – я стараюсь не рассматривать слишком внимательно, хотя она сделана недавно. У девушки маленький букетик, у Мэтта – соответствующая бутоньерка. И девушка эта так же неотразимо красива, как любая пижонка из «Розуэлл Хилл Хай». Неожиданно я понимаю, насколько мало знаю о Мэтте. Я представления не имею даже о том, встречается ли он сейчас с кем-то.

– У меня тут скучно, – говорит он почти извиняющимся тоном, проходя следом за мной к окну. Оно выходит на скромный задний двор – патио и небольшой участок травы, обнесенный забором, на котором ютятся несколько кустиков и высокое дерево.

– Совсем не скучно. Здесь очень спокойно.

– Мы платим помесячную аренду, пока мама ищет постоянный дом, поэтому все нужно сохранять в чистоте – на случай, если владельцы захотят показать этот дом другим жильцам.

Я пытаюсь осознать его слова. В глобальном смысле это всего лишь мелкое неудобство. Но мне сложно представить такую жизнь. У тебя вроде бы есть дом, но в нем нельзя даже расслабиться. А это разрушает основное предназначение дома.

Мы спускаемся на первый этаж, и Мэтт спрашивает, не хочу ли я чего-нибудь, подразумевая напитки. Я отказываюсь, потому что хочу не напитков. Так мы оказываемся на диване в гостиной, а между нами лежат распечатки сценария. Мой взгляд так и мечется по комнате, стараясь останавливаться где угодно, только не на лице Мэтта. Тут чисто и так же пусто, как и во всем доме, а потолок очень высокий, будто в магазине. Мне в глаза сразу бросается серия фотографий в рамках: старые снимки, сделанные на пленку. Они из лагеря, и у моей мамы есть такие же. Уже открыв рот, чтобы сказать о них Мэтту, я поднимаю голову и встречаю его взгляд. Он смотрит мне прямо в глаза с милой улыбкой. Я тут же теряю дар речи.

– Хочешь проверить, как далеко мы заберемся, не глядя в сценарий?

Ох. Да. Я бы хотела посмотреть, как далеко мы заберемся. Может, имеет смысл отложить сценарии на журнальный столик, забраться на диван и…

Стоп. Похоже, я опережаю события.

Это безумие какое-то, но каждый момент, который мы проводим вместе, я пытаюсь представить первым в истории нашей любви. У Мэтта становится очень мягкий взгляд, когда Гарри говорит Ларкин о своей любви. В оригинальной постановке сэр Гарри – средневековый пижон, но Мэтт превращает его в мужчину, которого легко полюбить. Это помогает. С профессиональной точки зрения, я имею в виду. Говорю за леди Ларкин.

Мы проходим конец первой сцены первого акта, в которой Ларкин рассказывает Гарри о беременности, и Мэтт не пропускает ни одного слова. А еще играет каждое маленькое движение и жест, хотя официально мы будем репетировать все это только в четверг. Но его словно увлекает процесс. И Мэтт выпячивает грудь, как рыцарь, и хватает мои руки, притягивая к себе.

А я никак не могу справиться со своим сердцем. В нем живет это странное, переполняющее чувство. Словно внутри меня слишком много радости. И она просачивается изо всех щелей. Мы постоянно смеемся посреди фраз и возвращаемся к началу. Есть там одна строчка, в которой я должна ненавязчиво намекнуть Гарри о ребенке. Что-то вроде: «Гарри, знаешь?» Произносить тоном, подразумевающим, что он знает. И почему-то именно она вызывает у нас хохот. Я произношу ее снова и снова, каждый раз намекая на происходящее все более открыто, только ради возможности рассмешить Мэтта. Потираю живот и подмигиваю. Жестами показываю, как качаю ребенка. Показываю пальцем то на невидимого младенца, то на Мэтта, как будто сообщаю результат теста на отцовство.

Мэтт ужасно милый, когда смеется. Он морщит нос, закидывает голову назад и постоянно закрывает глаза. Будто в этот момент остается наедине с самим собой. Воздух словно наполнен энергией, ее можно рукой потрогать. Клянусь, ощущение такое, будто мы вот-вот поцелуемся. Он мог бы придвинуться ближе. Я бы могла. Достаточно одного незначительного движения. Но при этом сама идея кажется неуместной. Словно этот разговор и есть поцелуй. Может быть, некоторые разговоры могут им быть.

Единственное, что меня беспокоит, – это Андерсон. Будь он с нами, что бы он подумал? Я ведь даже не сказала ему об этой встрече. Не знаю почему. Наверное, тогда он попытался бы присоединиться. Или вел бы себя странно, никак не комментируя то, что происходит. Исключительно несправедливо, если подумать: ему же полагается за меня радоваться. И это у него вчера были какие-то свои планы на Мэтта.

Но должна признать, эти планы сейчас занимают меня меньше всего. Кино и вафли. Да, хороший способ провести время, но чувствовали они при этом что-то другое. Не то же, что сейчас. Хотя Андерсон мог скормить мне более нейтральную версию произошедшего, лишенную деталей. Я, скорее всего, сделаю так же, когда буду рассказывать ему о сегодняшнем дне.

Если вообще расскажу.

Сцена тридцать девятая

Конечно же, я первым делом вываливаю эту историю на Энди, стоит ему во вторник заехать за мной по дороге в школу. Почти минуту он ошарашенно сидит в машине, глядя на лобовое стекло. Потом спрашивает:

– Так вы репетировали?

– Да. В основном. – Я застегиваю ремень.

И это правда. Мы репетировали. Никакого физического контакта, кроме нескольких секунд, когда мы держались за руки, но это было частью роли. Во всех случаях, кроме одного. Это даже и не случай был. Просто мы с Мэттом прошли наконец целую сцену без смеха и чувствовали себя победителями. И наши взгляды встретились – секунд на десять, может быть, или на двадцать, – и мы сидели и смотрели, пока Мэтт не открыл рот. Но так и не заговорил.

Вместо этого он отвел взгляд, я поступила так же, и еще минуту мы просто сидели в тишине, наполненной странной энергией. В нескольких сантиметрах друг от друга, но отвернув лица. Я то и дело искоса смотрела на Мэтта. У него на лице застыло выражение, которое кое о чем мне напомнило.

Но об этом я рассказывать Андерсону не буду.

– Ты расстроился?

– Что? Конечно, нет. – Он вскидывает голову и смотрит в зеркало заднего вида. Потом начинает осторожно выезжать на дорогу. – Почему бы мне расстраиваться?

– Не знаю. Но ты выглядишь расстроенным.

– Все хорошо.

Еще минуту мы молчим.

– А Мэтт говорил, что собирается меня пригласить? – спрашиваю я наконец.

Энди молчит. Включает поворотник.

– Не-а.

– Может, решил в последний момент.

– Может.

Вообще это довольно странно. Получается, Мэтт написал мне в субботу сразу после ухода Энди. И странно, что за весь день, который мы провели вместе, ни разу о нем не упомянул. Ни о супергероях, ни о вафлях, ни о чем. Как будто он хочет познакомиться с нами по отдельности. Или в его голове что-то нас разделяет.

Не знаю, как к этому относиться. Я так привыкла, что мы с Энди – единое и нерушимое существо. И история с Мэттом нас тоже не разрушит. О разрушении и речи не идет. Мы ведь никогда не позволим этому случиться. У нас есть правила. И Энди даже не расстроен.

Или говорит, что не расстроен.

Но клянусь, он сам на себя не похож. Никаких сияющих глаз. Он не похож даже на того Андерсона, которого я вижу туманным утром, когда у него гораздо меньше сил.

И всю дорогу до школы он не произносит ни слова.

Сцена сороковая

К уроку истории, впрочем, Андерсон снова приходит в норму. Более того, становится той безбашенной и начальственной версией себя, которую мы обычно видим только на репетициях.

Мистер Эдельман тоже, похоже, сегодня в хорошем настроении, потому что мы повторяем факты о пуританах в игровом формате. Он даже разрешил нам самим разделиться на команды, поэтому наша банда тут же объединилась. Мы сдвинули столы в качестве демонстрации командного единства и придумали себе самое отвратительное на свете название «Милашки из Массачусетса». Остальные немедленно последовали нашему примеру. «Плимутские негодники». «Томас Хукер» (они взяли название в честь одного из лидеров пуритан). «Дьявольские игры». «Коттон Мэзер и его хлопковые штаны» (команда Ноя и трех пижонок). И «Колинисты» (команда Колина Накамуры). Уверена, это особый эффект расширенного курса по истории США. Посмотрите, перед вами толпа шестнадцатилетних подростков, которые думают, что они Лин-Мануэль Миранда.

У каждой команды есть своя небольшая доска для ответов, а мистер Эдельман стоит за кафедрой, держа в руках несколько листов с вопросами. Ничего особенного, обычная викторина. Учебником пользоваться можно, телефоном – нельзя. После того как прозвучит вопрос, у нас есть двадцать секунд на то, чтобы написать свою версию и поднять доску. Никакого смысла, никаких призов, даже дополнительных баллов не будет, но на кону наша честь и гордость. Как будто наследие Томаса Хукера будет скомпрометировано, если четверо пижонов не смогут ответить на вопрос о кальвинистах. И комната взрывается от криков, все тычут друг в друга пальцами и стучат по партам так громко, что мистер Эдельман вряд ли когда-нибудь оправится от шока. Это самая агрессивная и шумная дань пуританству на моей памяти.

«Милашки из Массачусетса» не хуже и не лучше других. Мы не выше этого всего. Пока мы с Брэнди яростно листаем учебники, Рейна и Андерсон борются за доску.

– Так, 1636, – бормочет Брэнди. – Наверняка Гарвард, правда?

– Или Йель! Посмотри в указателе.

– Нашла. Гарвардский университет был основан пуританами в 1636 году. – Я подталкиваю учебник к Андерсону. – Победа!

Прямо за моей спиной что-то с грохотом падает на пол, а я едва не подскакиваю на стуле от неожиданности. Оказывается, это Ной. Теперь он лежит на боку на полу, глядя на нас из-под перевернутой парты.

– Черт, твоя рука. – Я быстро опускаюсь рядом с ним на колени. – Ты в порядке? Давай я посмотрю.

– Все хорошо. – Он выпутывается из ножек стола, все еще слегка оглушенный. Девочки из его команды ставят парту обратно. Ной протягивает мне закованную в гипс руку и позволяет ее осмотреть.

– Что ж, – я поворачиваю ее немного и сжимаю пальцы, как это сделал бы врач, – гипс цел.

Кстати, это все тот же гипс с сиськами. Видимо, визит к доктору у Ноя назначен на середину дня. На время репетиции. Мне, конечно, все равно. Но пропускать общие прогоны ему не стоит. Мисс Джао будет в ярости.

Тут я понимаю, что все еще держу его за руку. И за пальцы. Быстро разжав руки, я прижимаю их к груди:

– Можешь вставать.

– Тут тоже неплохо.

– Тебя так и тянет к полу, Ной, – говорит Рейна. – Сначала поднос уронил, теперь себя. Нельзя же так неприкрыто требовать внимания.

– Поверить не могу, что ты упал на пол, сидя за партой, – добавляет Андерсон. – Невероятно.

– Вообще-то я упал на пол вместе с ней.

– Подслушивать пытался? – подозрительно щурится Андерсон.

– Что-о-о? – пищит Ной на октаву выше, чем обычно. – Конечно же нет.

Ух ты. Ни разу еще не видела, чтобы кто-то выглядел настолько комично виноватым, как Ной Каплан.

– Ной, нам же разрешили пользоваться учебниками, – мягко напоминает Брэнди. – Не обязательно списывать.

– Я не списывал. Я хотел предложить сотрудничество.

– Ной… – Я качаю головой.

Андерсон забирается с ногами на стул и демонстративно кашляет.

– Прошу прощения.

Все вокруг тут же умолкают.

– Кхм. Команда «Коттон Мэзер и его хлопковые штаны» жульничает и должна быть дисквалифицирована. Благодарю за внимание.

Он снова спускается на пол, подарив Ною надменный взгляд. Тот в ответ лучезарно ему улыбается.

Внутри меня зарождается, постепенно разливаясь по телу, необъяснимое чувство облегчения. Потому что мы с Энди снова стали самими собой. Снова в одной команде. Ощущение такое же, как когда щелкаешь выключателем, заканчиваешь собирать пазл или надеваешь крышку на тюбик с помадой. Все снова на своих местах.

Сцена сорок первая

В четверг выпадает один из тех дней, когда по погоде трудно сказать, начался апокалипсис или еще нет. Гром грохочет почти без перерыва, постоянно сверкают молнии. Если бы я была одна дома, точно бы испугалась. Но я в школе, и вместо страха меня охватывают легкий восторг и готовность принимать любые сюрпризы, которые преподносит вселенная.

Если честно, это чувство связано не только с грозой, но и с тем, что сегодня у нас первая плотная репетиция сцен Гарри и Ларкин. Полтора часа. С Мэттом. Только я и Мэтт. Мисс Джао, Девон, мистер Ди и команда техников с нами тоже будут, конечно. Но все равно. И сегодня мы ставим и закрепляем Yesterday I Loved You, ту самую сцену с поцелуем.

Так странно. Я то и дело забываю о ней, а потом вдруг вспоминаю, когда иду по коридору или сижу в классе, и меня охватывает волнение. Его можно сравнить с бабочками в животе, только оно гораздо сильнее. Как бабочки на стероидах. На переменах я с огромным трудом сохраняю ясную голову и не погружаюсь в мечты. Сегодня все будто пропитано магией.

Например, мы с Энди сбегаем с урока на тщательно спланированную встречу в Богом забытом туалете, и на кого, вы думаете, мы натыкаемся по дороге? На Мэтта Олсона. Который стоит у шкафчика. Посреди урока. Я его и в коридорах-то на перемене ни разу не встречала. Но вот он – и вот мы, стоим втроем в пустом коридоре. Он обнимает нас и в целом выглядит так, будто очень рад этой встрече. На нем мягкая темно-синяя кофта, не такая свободная, как его обычная одежда, и ее цвет подчеркивает цвет его глаз, которые кажутся такими же синими. Потом он уходит по своим делам, а мы с Андерсоном бежим в туалет и еще минут двадцать сидим в кабинках, в основном пытаясь прийти в себя.

Радость затапливает меня. Ее столько, что уже не вместить. И гроза за окнами школы, и считаные часы до репетиции, и встреча с Мэттом в коридоре, и то, как он одет. И мысль, которую я прячу от самой себя: что, если он специально сегодня принарядился. Как и я. На мне короткое летящее платье, черное, с цветами, и джинсовый пиджак. Потому что я иду на репетицию романтической сцены с парнем, в которого влюблена, и если не приложить с утра чуточку больше усилий, то зачем вообще все это? Возможно, я слишком много об этом думаю. Возможно, парни об этом не думают вообще. Но вдруг? Вдруг?

Но лучшее за сегодня – это сидеть и безумствовать с Андерсоном в кабинке туалета. Столько всего надо обсудить, что мы еле успеваем перевести дух. Синие глаза, слегка взъерошенные волосы Мэтта и эта кофта. О, эта кофта!

Трудно объяснить, но было здорово. Потому что эти двадцать минут, пока мы прятались в туалете, Мэтт снова принадлежал нам. Нам обоим.

Сцена сорок вторая

К концу дня гроза расходится еще сильнее. Мэтт приходит на репетицию промокшим до нитки: щеки раскраснелись, мокрые пряди волос прилипли ко лбу, как будто он только что вышел из душа. Я смотрю на него и теряю дар речи.

– Забыл сценарий в машине, – объясняет он.

У Энди, Рейны и Брэнди плотные репетиции уже были, поэтому я примерно знаю, чего ожидать. Первые полчаса мы будем работать над песнями, потом еще тридцать минут – над постановкой сцены и разными мелочами, а в оставшееся время пройдем сцену целиком: и песни, и движения. Если верить Андерсону, на такой репетиции только и делаешь, что повторяешь одно и то же. Но мне кажется, это не так уж и плохо.

Можем повторять поцелуй между Ларкин и Гарри сколько угодно. Нет, я вовсе не одержима этим поцелуем, поцелуем, поцелуем, поцелуем, поцелуем, поцелуем, поцелуем, поцелуем, поцелуем.

По

це

лу

ем.

Видно же, что я держу себя в руках, да? Совершенно не волнуюсь и держу все под контролем.

– Гарри и Ларкин, подойдите сюда, – окликает нас мистер Ди. Потом он начинает играть вступление к The Price is Right. Мне нравится, как он всегда находит, что можно еще сделать. – Давайте разогреемся. Начнем с распевки. «А», пожалуйста.

Мы занимаем места возле пианино, бок о бок, и пропеваем все пятьсот миллионов тональностей, которые мистер Ди держит в голове. Все. В мажоре, в миноре, на пределе диапазона, на нижней его границе.

– Теперь «О».

Есть что-то волшебное и таинственное в том, чтобы повторять дурацкие упражнения распевки вместе с Мэттом. Не говоря уж о том, что во время этих дурацких упражнений он кажется еще более симпатичным. Он стоит идеально прямо, как мальчик из хора, прижимая руки к диафрагме. Мокрые волосы мило складываются в завитки возле его ушей. У меня сейчас сердце не выдержит.

– Прекрасно! Теперь… «Ба»!

Но стоит мистеру Ди произнести это, как снаружи раздается оглушительный раскат грома.

– Хм. Не стоит?

Он поднимает глаза к потолку, будто консультируясь с богом.

Лампы мигают.

– Не стоит, – подтверждает Мэтт.

Мистер Ди кивает.

– Я понял намек. Перейдем-ка лучше к самим песням, пока у нас еще есть электричество, согласны?

Мы начинаем работать над In a Little While, а Мэтт наклоняется поближе и говорит, что это его любимая.

И моя тоже. Самая любимая во всем мюзикле. Трудно сказать, почему она мне так отзывается, но что-то созвучное в ней есть. Очень созвучное. Да, она вроде бы о том, как средневековый рыцарь тайно спит с фрейлиной. Но на самом деле, мне кажется, речь в ней о принятии и уверенности – и о том, что испытываешь, когда представляешь для себя самое лучшее будущее. Прекрасное будущее, которое нужно держать в секрете, будущее своей мечты.

Наверное, то же чувствовала Рапунцель. Как в песне «Когда начнется жизнь».

Мы все еще вместе у пианино, Мэтт стоит так близко, и я почти готова к тому, что у меня голос сорвется или вообще пропадет. Но я все равно продолжаю петь, и звучание оказывается даже лучше, чем можно было ожидать. Нет, я не идеальна, но слова в целом помню. А Мэтт в роли сэра Гарри все такой же мечтатель, хотя изменение тональности в конце второго куплета ему не дается. Но даже этот небольшой сбой только делает его еще привлекательнее.

С планированием у мистера Ди не складывается, поэтому мы успеваем только один раз пройти с ним Yesterday I Loved You, а потом за нас берется мисс Джао. Мы уже частично поставили отдельные фрагменты In a Little While, потому что ей отлично удается втискивать маленькие эпизоды индивидуальной работы в общие репетиции. Но сегодня первый раз, когда у нас есть возможность пройти всю сцену с начала, и Джао то и дело прерывает нас, чтобы все исправить.

– Мэтт, шаг вперед. Хорошо. Кейт, прислонись к нему и положи руки поверх его рук. Ага.

Дурацкая поза для выпускного, но сейчас она выглядит отлично. Мэтт то и дело тихо извиняется за мокрую кофту, и это так мило, что я то и дело хихикаю – хихикала бы, если бы вообще дышала. Но на деле мой мозг и тело отказываются функционировать, и я чувствую только маленький участок на животе, к которому прижаты руки Мэтта.

Ох уж эти плотные репетиции. Ох уж.

– Да, хорошо, – говорит мисс Джао. – Девон все записывает, поэтому можете потом отдельно с ним встретиться и перенести пометки в свои сценарии. Пока давайте продолжим и разберемся с Yesterday I Loved You. Кто готов к поцелую?

Очевидно, мистер Ди, потому что он начал играть отрывок из песни, тот самый кусочек про молочно-белые сумерки, который, по уверению Андерсона, метафорически описывает сперму. Ох. Конечно, всегда мечтала, чтобы эта мысль начала ассоциироваться у меня с мистером Ди. Видимо, я очень сильно краснею, удивив даже Мэтта. Он бросает на меня заботливый взгляд: «Ты точно готова?»

Да я родилась готовой. Еще в утробе была готова. К поцелую, я имею в виду, не к молочным сумеркам и мистеру Ди. К поцелую.

Поцелую.

Глубокий вдох. Я киваю.

Раскат грома. Вот к нему я настолько не готова, что подпрыгиваю от неожиданности.

– Какой громкий, – замечает мистер Ди.

Джао ведет себя так, будто ничего не слышала.

– Давайте начнем. Акт второй, кульминация шестой сцены. Середина ночи. Гарри, ты ходишь из угла в угол. Ларкин, ты начинаешь, – она умолкает, записывая что-то, – слева на авансцене. Отлично. Кейт, ты уже практически выходишь из замка и собираешься бежать в Нормандию, но Гарри слышит твои шаги, оборачивается и говорит… Мэтт, дай свою реплику.

Мэтт раздувает грудь:

– Друг или враг?

– Друг, – отвечаю я.

– Хорошо. И теперь вы оба замираете на месте. Да, прямо там. В центре сцены. И стоите несколько секунд, глядя друг на друга, а потом Ларкин делает шаг в его направлении. Тебя влечет к нему. Ты говоришь свою реплику, потом Гарри – свою, и начинается песня.

Я бросаю быстрый взгляд на Мэтта, потом на Девона, который пишет что-то, опустив голову, и боюсь даже представить, как сейчас выгляжу. По ощущениям, кто-то вытащил из меня все внутренности и заменил кости зефирками. Как, интересно, мне пережить постановку этой песни? Учитывая, что только она и стоит между мной и Поцелуем. Третьим в моей жизни. И поскольку первые два были с Андерсоном, это мой первый поцелуй, у которого есть потенциал. Я стою у истоков своего счастливого финала. Точно-точно.

Может быть, мы с Мэттом через тридцать лет будем рассказывать об этом поцелуе детям. Посадим их в рядок на диване, как в сериале «Как я встретил вашу маму», и опишем этот момент в деталях.

Процесс постановки сцены для меня все равно что сон наяву. Как мечта. Повернитесь друг к другу. Соедините руки. Теперь сделайте шаг ближе и сложите руки перед грудью. Поиграйте, продолжая держаться за руки, но смотрите при этом на аудиторию. Мэтт, зайди ей за спину. Кейт, твоя очередь…

– Хорошо, – строго подытоживает мисс Джао, и все снова становится реальным. – Давайте поставим сам поцелуй. У всех все в порядке?

– Все отлично, – улыбается Мэтт. Он говорит это, глядя мне прямо в глаза.

– Замечательно. Тогда начнем с положения, в котором вы сейчас находитесь. Кейт, ты поворачиваешься в его объятиях… и положи руки ему на плечи. Идеально. Мэтт, коснись ее лица. Чтобы было мило и романтично.

– Хорошо. – Мэтт кладет руки по обе стороны моей головы. – Все в порядке? – шепчет он при этом.

Я киваю:

– Все в порядке.

– Хм. Мэтт, знаешь, давай-ка заводи руки чуть дальше, чтобы не перекрывать ее лицо. Да! Отлично! Идеально. Кейт, наклони немного голову…

Я поверить не могу, что это все происходит со мной. Черт подери. БОЖЕ МОЙ. Да, мы на сцене, нами руководит преподаватель, но вот это чувство у меня в животе, чуть пониже пупка, – оно-то настоящее.

Губы Мэтта уже так близко. В паре сантиметров. Я чувствую его дыхание.

Мисс Джао поднимает наконец взгляд от записной книжки.

– И… они целуются.

– И мы целуемся, – мягко предупреждает Мэтт. И тут его губы касаются моих.

Ладно. Это не настоящий поцелуй, просто чуть более долгое прикосновение. Но он все равно так сладок, что я таю. Серьезно. Прямо на этом месте.

Мэтт Олсон только что меня поцеловал. На самом деле. И теперь я просто стою, чувствуя, как бегут по всему телу мурашки – от головы к ногам, а он делает шаг еще ближе…

БУМ!

Раскат грома. Я настолько близко, что чувствую испуганный выдох Мэтта. Потом, спустя долю секунды, гаснет свет в зале.

– Плохо дело, – говорит мистер Ди.

Мы все замираем на месте, как будто электричество вернется, если стоять неподвижно. Но нет. Кругом только чернота. В зале ведь нет окон. За кулисами я бывала в темноте разной степени непроницаемости, но такого не видела никогда. Я тянусь к руке Мэтта, нахожу ее и сжимаю. Он отвечает мне пожатием и не убирает ладонь.

– Ладно, – решает Джао. – Все это не здорово. Давайте считать, что репетиция закончена, хорошо? Осторожно и медленно спускайтесь со сцены. У вас ведь есть фонарики на телефонах?

Я киваю, хотя знаю, что она меня не увидит.

Ничего ж себе.

Так легко представить нас рассказывающими потом обо всем этом. Наш первый поцелуй. Погасший свет. Рукопожатие. Фонарики. Все еще только происходит, но как будто уже случилось. Снова это чувство ностальгии по текущему моменту. Мы оказались внутри истории, которую расскажем в недалеком будущем.

Сцена сорок третья

Дождь все еще идет, и Мэтт отвозит меня домой. Похоже, он не против проехать эти лишние несколько минут до папиного дома. В приступе беспрецедентной храбрости я спрашиваю, не хочет ли он зайти к нам. Но Мэтт отказывается: мама весь день ему звонила, – и журнал пропущенных вызовов, который он мне показывает, тому подтверждение.

– Ох. У нее все в порядке?

– Думаю, она просто забыла про репетицию.

– Родители! – говорю я, хотя с моими такого не случается. Папа, конечно, не помнит расписание моих репетиций – он его и не знает, честно говоря, – но он не стал бы фанатично названивать мне весь день. Это скорее сделала бы мама, но она-то ни разу о театре не забыла. Более того, она снимает на телефон вызывные листы, которые рассылает всем мисс Джао, и хранит эти снимки, чтобы при необходимости сверяться. То же самое касается и расписания Райана во время бейсбольного сезона. Лучшая мама на свете.

К тому моменту, как я выдыхаю, гроза стихает. Хотя «выдыхаю», возможно, не слишком правильное слово, поскольку я запуталась в себе не хуже проводов в кармане. Переодевшись в спортивный костюм, я падаю на кровать и десять минут просто лежу, глядя на балдахин над головой. Мне одновременно хорошо и очень странно, как будто мозг постоянно переключается между двумя способами функционировать. Есть Нормальный мозг: он помнит про домашнее задание по алгебре, хочет йогурт и смотреть «Рапунцель». Но буквально каждую секунду его перебивает Мозг-Кейт-Которая-Целовала-Мэтта, и он ужасно суетлив. Мозг-Кейт-Которая-Целовала-Мэтта хочет пищать от восторга, разрываться на части и вспоминать каждую секунду сегодняшней репетиции, повторяя этот процесс, пока не начнет тошнить. Лучше всего делать это в сообщениях Андерсону, потому что этот Мозг – засранец.

И делать этого я не стану. Я не могу рассказать Андерсону о сегодняшнем дне. Правила там или нет, все равно это слишком жестоко. Я даже Рейне и Брэнди рассказывать не хочу. Боже. Если мы с Мэттом начнем встречаться, это создаст столько сложностей. Каково будет банде? Как определить приоритеты? Им придется решать, веселиться ли вместе со мной, отмечая появление первого настоящего парня, или утешать Андерсона, которому впервые разобьют сердце. Да, Энди будет шутить, кричать про правила и вести себя так, будто у него все хорошо.

Но хорошо-то ему не будет. Никто лучше меня не понимает Андерсона. Люди не представляют, насколько он уязвим. Это не делает его менее храбрым или менее крутым. Просто внутри он очень мягкий и слишком хорошо научился это скрывать.

Поэтому я не могу рассказать обо всем Энди и девочкам не могу рассказать, но и оставаться одна уже тоже больше не могу. Безумие какое-то: я на секунду даже подумываю, не сбегать ли под дождем к Ною.

Очень плохая идея.

Однако именно она придает мне ускорение, и спустя минуту я уже на другом конце коридора: стучу в дверь комнаты брата. Он не отвечает, конечно. И я все равно захожу.

Райан лежит на кровати с ноутбуком и в наушниках и смотрит кино. Камилла пристроилась рядом, положив голову ему на колени. Райан не возражает, если собаки приходят к нему на кровать, даже в такие дни, как сегодня, когда у них шерсть свалялась и пропиталась влагой, а запах от них еще сильнее. Единственное исключение в его приверженности чистоте.

– Что смотришь? – спрашиваю я.

– «Черное зеркало».

– Тебе нравится «Черное зеркало»? – удивляюсь я. Потом сажусь к нему на кровать, рядом с попой Камиллы. – А какой сезон?

Райан поворачивает ко мне экран:

– Вот этот.

– «Сан-Джуниперо»!

– Предположим?

– Райан, это же любимый сезон нашей банды, понимаешь? Поверить не могу, что ты его смотришь. Он очень хорош.

– Я учту.

– Никаких спойлеров. Я буду сидеть тихо, – и я утыкаюсь в экран, зарывшись руками в шерсть Камиллы. – Обожаю этот момент.

Райан косится на меня.

– Очень романтичная серия, – добавляю я.

Идеально подходит для сегодняшнего дня. Потому что сегодня однозначно самый романтичный день в моей жизни. Десятое сентября. Навсегда выгравировано на моем мозге и моем сердце.

Какая-то часть меня хочет рассказать все Райану, хотя я не могу даже представить, как он к этому отнесется. Скорее всего, удивится: мол, зачем я ему это рассказываю. Люблю Райана, но мы не настолько близки, чтобы вести серьезные разговоры – или даже спрашивать, как у другого прошел день.

Но мы были такими раньше. Я знала все дурацкие мелочи о Райане. Например, он помнил каждую строчку в Hey, Soul Sister. Ненавидел насекомых настолько, что карточки с Видлом и Метаподом в коллекции покемонов переворачивал рубашкой вверх. Раньше я знала все это о нем. А он – обо мне.

Интересно, можно ли это как-то вернуть.

Райан с кем-то переписывается, но на экране ноутбука сообщения не появляются. А экран его телефона загораживает Камилла. Хотя, наверное, если я немного ближе наклонюсь…

– Кто-то слишком любопытный, – говорит Райан.

– Ничего подобного. Я просто вежливо и ненавязчиво интересуюсь, – я выпрямляюсь, – не с девушкой ли ты переписываешься?

Он переворачивает телефон экраном вниз.

– Значит, с девушкой.

– Ты закончила?

– Ты меня выгоняешь?

– Следовало бы, – фыркает он.

Камилла вытягивает шею и лижет подбородок Райана. Если спросите меня, это ужасно. Никто не заставлял ее вставать на его сторону.

Но секунду спустя, никак меня не предупредив, Райан снимает наушники и отсоединяет их. Теперь звук идет из динамика ноутбука.

Я бросаю на него косой взгляд. Райан в ответ закатывает глаза – но улыбается.

Сцена сорок четвертая

В пятницу мама звонит мне за час до будильника. Это настолько ей не свойственно, что я тут же просыпаюсь, а сердце начинает колотиться где-то в горле.

– Мам? Все в порядке?

– Все хорошо, милая. Доброе утро! – бодро отвечает она. Какого черта, мам?

– Почему ты звонишь мне в шесть утра?

– Ну… – Она умолкает, и я слышу на заднем плане звук кофемолки. – Я хотела бы собраться и поговорить.

– Что?

«Собраться и поговорить» в нашей семье случается очень редко. Не знаю даже, как это происходит. Требуется ли дополнительное планирование? Очевидно, требуется. Очевидно, требуется планировать, когда мы соберемся поговорить, в шесть часов утра в пятницу, причем без предупреждения.

– Можете вы с братом заехать утром домой? Сразу, как соберетесь.

Домой. Если мама просит нас заехать к ней, то всегда говорит «домой», и я никогда не понимаю, как к этому относиться.

– Хочешь, чтобы я разбудила Райана?

– Нет, он уже проснулся. Я ему только что позвонила. Хотела убедиться, что все в курсе. У тебя же нет контрольной по алгебре, я права? Немного беспокоюсь, что вы можете опоздать потом в школу.

– Мам. – Я моргаю, глядя на полог кровати. – Что происходит?

– Ничего плохого, милая! Просто нужно кое-что обсудить. Давай, одевайся. Люблю! Скоро увидимся.

Спустя пятнадцать минут я уже сижу на пассажирском сиденье рядом с Райаном.

– Очень странно, – сообщаю я, застегивая ремень. Наряд у меня просто великолепный: спортивные брюки и старая потрепанная футболка, которую я обычно использую для занятий по рисованию. – Тебе так не кажется?

– Еще как кажется, – зевает Райан, глядя в зеркало заднего вида.

– Я в шоке. Первым делом подумала, что мама в больнице или где похуже. Или что с собаками что-то случилось.

– Так они же у папы.

– Знаю, но было шесть утра. Я не слишком хорошо соображала. Как думаешь, к чему все это?

Райан пожимает плечами.

– Должно быть, что-то важное, да? Раз уж непременно надо было встретиться сегодня и прямо сейчас. Это же… И потом, мама сказала, мы можем опоздать на первый урок. Она и тебе сказала?

– Ага.

– Как думаешь… – Я умолкаю, чувствуя, как горят щеки, а Райан, к счастью, решает не уточнять. Глупая идея. Это было бы нелогично. Если бы мама хотела перейти к следующему этапу Разговора, ей не нужно было бы так срочно нас собирать. К тому же о сексе она всегда говорит довольно буднично. И предпочитает неожиданные атаки. «Привет, милая, как дела в школе? Хочешь, расскажу тебе про способы предохраняться?» Поэтому вряд ли ради этого она решила бы звонить нам в шесть утра, это не в ее стиле. С другой стороны, вдруг она узнала о поцелуе на прослушивании, начала думать о сексе и растерялась? Такое вполне возможно. Возможно ли? Я бы предпочла, правда, чтобы этот разговор у нас состоялся не в присутствии Райана.

Мы паркуемся на подъездной дорожке, но в дом идем через гараж и прямо на кухне обнаруживаем маму, которая уже ждет нас. Выглядит она как обычно. Разве что немного смущенной. Я сразу перехожу к делу.

– Что происходит?

Мама указывает на стулья:

– Почему бы вам не присесть?

– Мам! Да в чем дело? – У меня снова начинает бешено колотиться сердце. Присесть. Обычно так говорят, когда хотят сообщить плохие новости, верно? Мне повезло, в моей жизни почти не было разговоров, которые начинаются с фразы «Почему бы тебе не присесть». Такое случалось раза три, наверное: когда умер зейде, мой дедушка, когда мама и папа сообщили нам о разводе и на следующий день после выборов 2016 года.

Так что плохо дело.

Мама, кажется, понимает ход моих мыслей, потому что касается моей руки:

– Котенок, все в порядке. Я просто хотела быстро рассказать вам, что случилось вчера, а потом кое-что обсудить. – Она слегка улыбается. – Начнем с того, что вы знакомы с моей подругой Эллен.

– Мамой Мэтта.

– Да… у вас же вчера была репетиция! Я слышала, электричество отключилось?

– Тебе Эллен рассказала?

У меня немного скручивает живот. Интересно, что еще ей рассказала Эллен? И что рассказал Эллен Мэтт?

– Так вот, вчера во время грозы ветер повалил большое дерево на заднем дворе дома Эллен, и оно упало прямо на крышу комнаты Мэтта. С ним все в порядке, – быстро добавляет мама. – Он в тот момент был на репетиции.

И тут я с ужасом вспоминаю полдюжины пропущенных вызовов на экране телефона Мэтта. Все от его мамы.

– С Эллен все в порядке? – спустя секунду спрашиваю я.

– Да, они оба не пострадали. И там был балкон, который немного остановил падение дерева. – Мама выставляет ладонь горизонтально, изображая препятствие, а другую руку сгибает в локте, жестами показывая случившееся. – Примерно так. Могло быть намного хуже, да и страховка у них есть. Все хорошо. Но в потолке комнаты Мэтта сейчас довольно большая дыра.

– Это ужасно.

– Я знаю. Хорошо, что вы были на репетиции.

– Ага, – выдыхаю я.

– В общем, – мама ударяет рукой по столу, – вчера вечером они уехали в отель и переночевали там, но в долгосрочной перспективе это невозможно. Поэтому, надеюсь, вы не против, что я предложила Эллен пожить у нас. Это буквально на пару недель, пока они будут решать проблемы…

– У нас – это прямо здесь? – Я едва не поперхнулась. – Прямо у нас в доме?

Что-о-о? Простите, но что-о-о?

– Прямо здесь. – Мама, кажется, немного удивлена. – Я отпросилась с работы, чтобы разобрать весь мусор в комнате для гостей. Думаю, туда можно положить и надувной матрас для Мэтта. Но Райан, если ты не против, может…

– Хорошо, – спокойно говорит Райан.

Мама кивает.

– Тогда Мэттью положим к тебе на свободную кровать.

– Он может спать у меня, – предлагаю я.

– Конечно же нет, – смеется мама.

– На матрасе! – Я снова чувствую, как кровь приливает к щекам. – Я ничего такого… просто предложила.

– Хорошая попытка. Но нет. И правило пятнадцати сантиметров все еще в силе.

– Оно гетеронормативное и сексистское.

– Райан, милый, ты точно не против? – игнорирует меня мама.

– Да, все хорошо. Мэтт ничего.

Погодите-ка. Я даже и не думала, что Райан и Мэтт могут дружить. Хотя почему бы и нет? Они оба выпускники, оба занимаются на расширенных курсах, а те, с кем Мэтт проводил время в Алабаме, – мы видели их на фотографиях – выглядят как компания для Райана. Он-то на пижонские вечеринки ходит.

Я ни разу не представляла Мэтта в большом мире, вне нашей с Энди вселенной. Но… боже, он же и сам может быть пижоном.

Нет. Конечно же нет. Не может. Пижоны не бывают такими милыми, не ведут себя глупо, не участвуют в театральных постановках. Ной Каплан разве что, отчасти, но он всегда был аномалией в своей компании пижонов. И Мэтт точно не из их числа. Стал бы пижон держать руку на диафрагме во время распевки и гамм? Стал бы проводить время со мной и Энди? Не думаю.

– Дети, вы великолепны, – говорит мама. – Просто лучшие на свете. Серьезно. Скажу Эллен, чтобы выезжала из отеля. – Телефон уже прижат к ее уху. – Мы договорились?

Райан кивает.

Я просто тихо полыхаю.

Сцена сорок пятая

– Просто молчи, – говорит Андерсон, когда мы встречаемся на уроке истории.

– Да я еще ничего и не сказала…

– Мне Мэтт сказал! Боже мой! Дерево? Настоящее дерево?

– Кто дерево? – уточняет Рейна, занимая привычное место за партой позади Андерсона.

– Согласно моим источникам, – он упирает руку в бедро, – дерево – самое настоящее дерево – упало на дом Мэтта Олсона, пока он вчера был на репетиции. Поэтому теперь он переезжает в комнату Кейт…

– Что? Вот уже не…

– Черт, – говорит Рейна. – Кейт. Не упускай шанс.

– Ну, во-первых, он переезжает в комнату Райана…

– Все равно! – Андерсон садится на стул, но тут же поворачивается ко мне лицом. – Кейт Элиза, клянусь, ты самая везучая девчонка на Земле. Это – да еще и Гарри с Ларкин!

Ответить я не успеваю: звенит звонок, и все вокруг приходит в движение. Ученики садятся, скидывают рюкзаки, обнимаются, болтают, игнорируют мистера Эдельмана. Когда в класс входит Ной, я вижу, что он одет в футболку с надписью «Папочка» и изображением отца тигренка Даниэля. И это не шутка.

Я окидываю его взглядом:

– Серьезно?

– Кто-то должен привлекать внимание к проблеме.

– Глазам не верю.

Андерсон пинает мой кроссовок.

– Слушай, – взгляд у него очень многозначительный, – мне надо пописать.

Кодовая фраза. Я едва заметно киваю, продолжая смотреть вперед.

Спустя десять минут мы мчимся по коридору, едва удерживаясь на ногах на поворотах и сжимая в руках пропуска от мистера Эдельмана. Потрясающе: нам не пришлось даже ждать друг друга. Впрочем, мистер Эдельман из числа тех учителей, кого заметно радует убывающее количество учеников в классе. Добравшись до богом забытого туалета, мы немедленно занимаем привычные позиции в кабинках.

– Чистой воды безумие, да? Мэтт переезжает на постоялый двор Гарфилдов.

– Это да, но меня другое интересует, – говорит Энди. – Что там у вас с Ноем происходит?

Я на секунду теряю дар речи.

– С Ноем? Ноем Капланом?

– Хочешь сделать вид, что вот только что между вами искра не промелькнула? Умоляю.

– Хм. – Я снимаю на камеру свое изрядно удивленное лицо и скидываю селфи Андерсону. – Ты что, пил?

– Просто обратил внимание. У тебя был особенный взгляд. И движение губами.

Андерсон любит говорить, что иногда я по-особому шевелю уголками губ. И это выдает, кто мне нравится. Бред, по-моему.

– Энди, он же пижон. О чем ты вообще?

– Он непонятный пижон. Пижон с натяжкой. Не как Джек Рэнделл.

– Джек Рэнделл нарисовал у него на гипсе сиськи.

– Фу, – тянет Андерсон. – Не встречайся с Ноем, пока он не снимет гипс.

– Сиськи всё. У него новый гипс.

– В таком случае…

– И какого черта? Я не собираюсь встречаться с Ноем Капланом!

– Ладно, как скажешь.

Сказать я сейчас мало что могу, настолько он меня поразил. Подтянув ноги на ободок унитаза, я медленно качаю головой. Андерсон все-таки сошел с ума. Он же шутит, правда? Ной? Мне жаль, но нельзя же так явно выдавать желаемое за действительное. Это Андерсона касается, а не меня. Не меня. Если я переключусь на Ноя Каплана, Андерсону достанется Мэтт. Очень удобно.

– Ты так странно себя ведешь, потому что Мэтт к нам переезжает?

– Пф! Нет. – Из соседней кабинки доносится тихий звук, который предполагает, что Андерсон делает селфи. И секунду спустя я получаю фотографию Андерсона, который закатывает глаза. – Кстати, ты в курсе, что теперь вы с Мэттом будете пользоваться одной ванной?

– И что?

– И что? Кейт, ты забыла «Добейся успеха»? С Кирстен Данст и Джесси Брэдфордом? Сцена с зубной щеткой?

– О боже. – Я чувствую странную легкость. – О боже.

– Теперь ты живешь в этом фильме, Кейт. Каждый вечер тебя ждет зубная гигиена с сексуальным подтекстом.

– Только в те вечера, когда я у мамы…

– Проверь шкафчик для лекарств. Это совсем не странно, поскольку ты в собственной ванной. Как думаешь, он возьмет с собой презервативы?

– Зачем?

– Чтобы заниматься сексом, – объясняет Энди.

– В комнате Райана?

– Я просто хочу сказать, что теперь между вами не останется никаких секретов. Мы решим наконец загадку Мэттью Томаса Олсона. – Андерсон делает паузу. – А вдруг ты зайдешь в ванную, когда они принимает душ?

– А вдруг он зайдет, когда в душе я? – У меня внутри все обрывается. – Или когда я какаю!

– Так, об этом забудь, – буднично говорит Энди. – Какать будешь у папы.

– Но вдруг…

– Или у меня. Котенок, я серьезно. Если тебе надо будет в туалет, берешь свою маленькую задницу и уносишь ее в соседний дом, ко мне. Я тебя прикрою.

– Ты прекрасный друг. Прямо великолепный. И ты это знаешь, я надеюсь?

– Подстрой все так, чтобы пригласить меня сегодня в гости.

– Считай, что ты уже приглашен, – улыбаюсь я.

Сцена сорок шестая

На двоих у Мэтта и Эллен всего четыре чемодана; мама вынесла из комнаты для гостей гораздо больше хлама и коробок.

– Мэгги, я даже не знаю, как тебя благодарить, – говорит Эллен. – Тебя и детей. Честное слово…

– Успокойся. Мы же семья.

– А вы трое пойдете куда-то? – спрашивает Эллен. – Я так рада, что Мэттью наконец нашел здесь настоящих друзей. Думала, он так и проведет все лето в той игре с животными и островами. Клянусь, он каждый день возвращался из лагеря и…

– Ма-ам. Не каждый день.

– Только всю вторую половину лета, – подмигивает Эллен. – После отъезда Джесси.

– Кто такая Джесси? – спрашивает мама.

– Бывшая девушка Мэттью. Очень милая, невероятно красивая. Конечно, до Кейт ей было далеко.

– Так, нам точно пора ужинать, – громко перебивает ее Мэтт.

– Повеселитесь там! И будьте аккуратны за рулем, – говорит мама. – Люблю вас, ребята. Целую.

Всю дорогу до машины Мэтт морщится. Когда мы забираемся в салон, я без колебаний уступаю пассажирское кресло Андерсону. Он не слишком высокий, но я все равно сантиметров на пятнадцать его ниже.

Сидя у открытого окна сзади, я улыбаюсь, повторяя в голове весь разговор. И чувствую себя странно легкомысленной. Так много неожиданных новостей. Например, теперь мы точно знаем, что у Мэтта нет девушки. Эта Джесси явно больше нам не соперница, и вряд ли Animal Crossing может быть достойной ей заменой, даже если в нее играть целый день напролет, как настоящие фанаты. Мэтт был бы ужасно милым и потрясающе красивым фанатом.

Уверена, на той фотографии в костюмах как раз изображена Джесси. Хотя, если Эллен считает меня красивее, ей нужно сходить и проверить зрение. В каком-нибудь фильме для подростков Джесси была бы главной звездой и возлюбленной героя, а я – кем-то из массовки на уроке математики.

– Мама думает, это смешно. – Мэтт закатывает глаза. – Но я не все лето играл в Animal Crossing.

– Конечно, – ухмыляется Энди.

– Не завидуй моему статусу миллиардера. – Мэтт начинает медленно выезжать с парковки. – Поверить не могу, что мы теперь с вами дружим. В лагере вы были самыми классными. Помню, вы еще всегда брали мороженое после завтрака.

– Обязательный десерт, – киваю я.

– Ты любишь мятное «Орео». – Мэтт поворачивается к Энди. – Я запомнил.

– Я же гей, геям положено любить «Орео», – объясняет Андерсон.

– Да, но мятное? – Я кладу руку на спинку его сиденья. – Все равно что заедать зубную пасту шоколадом.

– Мы это уже обсуждали. Я люблю зубную пасту.

Это правда. В детстве он просил маму разрешить ему есть пасту ложкой. И сейчас по-прежнему чистит зубы сто миллионов раз за день. В наших совместных поцелуях мне больше всего запомнилось именно это: его мятное дыхание.

Мэтт смотрит в зеркало заднего вида и улыбается мне.

– А ты всегда рожок в вазочку переворачивала.

– Поверить не могу, что ты это заметил. – Я улыбаюсь ему в ответ.

Для заката еще слишком рано, но у меня полное ощущение, что все это происходит на закате. Мы показываем Мэтту дорогу в пиццерию Алессио, где всегда собирается банда. Андерсон ставит подборку R&B и хип-хопа и спустя тридцать секунд уже рассуждает о том, какой гениальный вокал демонстрирует Лиззо в Truth Hurts. Я уношусь мыслями куда-то далеко, вспоминая вчерашнюю репетицию, Джесси, бывшую Мэтта, и Андерсона, который начал слушать хип-хоп только в прошлом году. Ему казалось, что он прямо-таки обязан полюбить это направление. Естественно, Энди избегал его, но потом все же решил рискнуть и быстро погрузился очень глубоко. Никогда не забуду день, когда он поставил мне Scum Fuck Flower Boy и заставил дослушать до конца. Пока песня играла, Энди постоянно на меня косился и так и сиял от радости, а потом минут десять говорил о том, что Tyler, The Creator – самый недооцененный рассказчик в истории человечества.

Теперь в машине играет Old Town Road, и Энди с Мэттом подпевают с такой страстью, что это больше напоминает вой.

В такие минуты хочется как-то запечатлеть момент. Не картинку, не звук. Каждую деталь. Ветер в окно, который теребит волосы, мягкое тепло рубашки. Ощущение, что тебе шестнадцать, а на дворе вечер пятницы. Этот сентябрь. Даже жесткий ремень, натянутый поперек моего невесомого сердца.

Еще довольно рано, поэтому мы тут же занимаем столик и заказываем сразу и пиццу, и картошку. Я подпираю рукой подбородок и разглядываю заказ.

– Я читала где-то, что самая длинная палочка картошки называется…

– Лумстер! – Мэтт бьет ладонью по столу.

– Точно, лумстер!

– Звучит глупо, – говорит Энди.

– Знаю. Но это правда. Я бы сказала, это основополагающее знание в книге жизни.

– По-моему, я нашел ее. – Мэтт вытягивает из горки очень длинную палочку картошки.

– Но смысл-то в этом какой? – спрашивает Энди. – Желание надо загадать или что? Что с ней нужно делать?

– Нужно восхищаться ее длиной, – объясняет Мэтт. – А потом съесть.

На щеке Андерсона появляется едва заметная ямочка, и я на 100 % уверена, что сейчас ему в голову пришла пошлая шутка. Но вслух при Мэтте он ее не произнесет. Удивительно, как много нужно держать при себе, когда ты тайно в кого-то влюблен. Но, с другой стороны, смысл любви как раз в том, чтобы сблизиться достаточно и уже не сдерживаться. Шутить пошлые шутки. Пускать газы. И делать прочие мерзкие штуки. Уверена, на определенном этапе отношений найдется место для разных мерзостей.

К тому моменту, как мы заканчиваем с обедом и оплачиваем счет, уже темнеет, а значит, в пиццерии появляются нормальные подростки. Мира Рейнольдс наверняка тренируется держать губы уточкой на камеру. А Джек Рэнделл напряженно работает над тем, чтобы по-дурацки нацепить свою неизменную кепку. Но нам завтра рано вставать и ехать красить декорации. И к тому же никого не прельщает идея снова слышать про Фиону от пьяных пижонов. Поэтому мы отправляемся прямо домой, предполагая посмотреть «Рапунцель», которую Мэтт пропустил.

– Ты что, до этого жил в пещере? – спрашивает Энди, когда мы пристегиваемся. – «Рапунцель» же один из трех лучших фильмов всех времен.

– А какие остальные два?

– «Анастасия» и «Бестолковые», – отвечаем мы хором.

– Но стоит также отметить «Гордость и предубеждение», – добавляю я. – Версия «Би-би-си».

– Технически это мини-сериал, поэтому он не считается, – поправляет меня Андерсон. – И еще «Заколдованная Элла» классная, но у Кейт с ней свои отношения…

– Хватит, – быстро вставляю я.

Мэтт смотрит на меня в зеркало заднего вида и улыбается.

– Я смотрел «Бестолковых». Это…

– …классика? – заканчивает за него Энди.

Пауза.

– Я просто соглашусь.

– Правильный ответ.

Спустя двадцать минут я уже зажата между двумя лучшими парнями в гигантском гнезде из подушек. Андерсон водит пальцем по моей ладони – он часто делает так, когда мы смотрим кино, – и мой мозг не знает, как обработать его прикосновение. Это странное ощущение будто наэлектризованного физического контакта, который происходит так близко от Мэтта. Словно это мы касаемся друг друга, хотя этого и не происходит. Но я так остро ощущаю его присутствие: когда он смеется над героями, когда меняет положение руки, когда он сосредоточен на происходящем. Начинается эпизод с фонариками, и Мэтт сидит, глядя на экран и улыбаясь в сжатый кулак. Я улыбаюсь вместе с ним. Он похож на Рапунцель: так же наклоняется вперед, полностью поглощенный сюжетом.

Ах, эти бумажные фонарики. И лодка. И песня.

Это моя любимая часть фильма, я почти наизусть ее знаю. Она так невыносимо романтична – и я сейчас не о том, как они держатся за руки, или почти целуются, или смотрят друг на друга с обожанием. Нет, раньше. Помните, как Рапунцель впервые видит фонарик? И все. Она потеряна для мира. Едва не переворачивает лодку, ищет место, откуда лучше видно. И весь первый куплет мы даже не видим в кадре Флинна Райдера, потому что Рапунцель о нем забыла. Она просто стоит там, держась за нос лодки, а потом в какой-то момент выдыхает. Как будто мир настолько прекрасен, что ей этого не вместить.

И тут она вспоминает про Флинна, который все это время молча наблюдал за ней. Он держался в стороне, не пытался вмешаться. Просто ждал, когда она будет готова. Андерсон любит посмеяться над тем, что в моей голове самый романтичный эпизод включает способность забыть о парне, но, по-моему, это отлично показывает, насколько Рапунцель чувствует себя с ним в безопасности. Ее разуму даже не нужно помнить о нем, потому что в глубине души она и так это знает. Великолепное и очевидное противоречие. Демонстрация того, как слияние с другим человеком делает тебя только свободнее. Безопасность дома, лишенного стен и ограды.

Сцена сорок седьмая

Суббота еще не началась, а я уже словно живу в своей мечте. Вечером будет праздничный ужин по случаю дня рождения Райана, но до этого мы должны поехать на установку и покраску декораций, поэтому я натягиваю старую футболку и спортивные штаны, а потом стараюсь соорудить на голове идеально-растрепанный хвостик. К моменту, когда я спускаюсь в кухню, Мэтт уже сидит за столом с хлопьями, одетый в – не могу поверить! – футболку лагеря «Вулф Лейк». Когда мы встретились в первый раз, он был в ней.

– Доброе утро, – говорит Мэтт. И я замираю на месте, пока в моей голове прокручиваются самые яркие события нашей гипотетической совместной жизни. Наша первая квартира. Кофе бок о бок на диване, новости на экранах телефонов. Мэтт, помятый и взъерошенный, в кровати с ноутбуком – он пишет эссе. Оно нужно для его кандидатской диссертации по какой-нибудь не слишком практической дисциплине, например по древнегреческой литературе. Но это не страшно, потому что к тому моменту я буду успешной актрисой. Не старлеткой или звездой, просто серьезной востребованной актрисой. Каждый вечер у камина я буду играть на гитаре. И наша жизнь непременно окажется похожей на песню Our Home группы Crosby, Stills, Nash, and Young. В моей семье ее любят абсолютно все, даже Райан.

– Андерсон уже проснулся. – Мэтт поднимает телефон. – Идет к нам. Нужно с собой брать что-то?

– Не думаю. Только одежду, которую не жалко испачкать краской. Классная футболка.

– Спасибо, – улыбается он.

В школу нас везет Мэтт, а это значит, мы паркуемся в части, отведенной для выпускников. В целом ничего особенно, просто символическая демонстрация статуса – и обычно меня это не привлекает, но кислый вид Ланы Беннет того стоит. А еще здорово идти строить декорации с Мэттом и Андерсоном, зная, что уезжать мы тоже будем вместе.

Еще рано – едва перевалило за восемь утра, – но техники уже приехали. На полу в лобби перед залом разложены газеты и огромные, наполовину раскрашенные листы пенопласта.

– Может, мы просто… – Я оглядываюсь на Мэтта и Энди, а потом присаживаюсь на корточки напротив десятиклассниц по имени Суман и Бесс. Оказавшись ближе, я вижу, что на пенопласте скотчем размечен рисунок кирпичной кладки.

– Пока просто закрашивай все серым, – говорит Бесс, передавая мне кисть. – А потом мы добавим тени.

Энди и Мэтт садятся со мной рядом, и вскоре наша работа приобретает определенный ритм. Раскрашивание декораций – занятие медитативное. Мне нравится шум вентиляторов и ровное движение кисти туда-обратно. Кто-то в соседнем классе включил музыку, и ее слабая мелодия иногда проникает через двери. Энди сидит, скрестив ноги и аккуратно наклонившись вперед, его белоснежная футболка по-прежнему белоснежна, ни одного пятнышка краски. А у Мэтта челка то и дело падает на глаза, он поправляет ее рукой и уже испачкал волосы серой краской, предназначенной для каменной кладки.

– Эй. Ты тут не закрасил. – Энди пихает Мэтта в бок. – Это, между прочим, мой дом. Повнимательнее!

Мэтт пихает его в ответ кисточкой, оставляя на тыльной части руки серую полосу.

– Упс. – Его глаза прикованы к пенопласту, но на губах играет улыбка. – Не закрасил, надо же. – Он снова проводит по руке Энди кистью. – И тут не закрасил.

– Только попробуй, Мэттью Олсон, – вскрикивает Андерсон.

Я не знаю, как на это реагировать. С одной стороны, их возня начинает напоминать эпизод из какой-нибудь романтической комедии, когда они сначала заигрывают друг с другом и мажут краской, а в конце целуются на фоне декораций. С другой – я не смогла бы встречаться с парнем, которому не нравится Андерсон. Все равно что встречаться с парнем, которому не нравится твое лицо.

Внезапно двери зала снова распахиваются, и на пороге появляется Ной. Удивительно. Во-первых, еще и девяти часов нет. Во-вторых, на работу с декорациями приходить не обязательно, а Ной производит впечатление человека, который выполняет только необходимый минимум заданий. Он стоит в дверях, наблюдая за нашей работой, и, клянусь, я убью Андерсона Уокера. Потому что он как-то сбил меня с толку, и теперь Ной действительно кажется мне… симпатичным. Не понимаю, как это вышло. На нем спортивные шорты и футболка с логотипом бейсбольной команды школы, темные волосы беспорядочно торчат во все стороны, но губы кажутся такими мягкими, а глаза – заспанными, что я чувствую себя как на рубеже огня. Ной подплывает к нам и без колебаний опускается на пол рядом со мной.

– Джао не разрешает мне браться за дрель, – жалуется он.

– Потому что у тебя гипс? Или потому что ты – это ты?

– И то и другое.

Андерсон громко откашливается и складывает губы как для поцелуя. Я в ответ шлю ему немного угрожающий взгляд. Не знаю, какое из оскорблений хуже: то, что он и правда верит, будто Ной отвлечет меня от Мэтта, или что это явно написано на его лице.

– Тогда тебе лучше красить декорации, – говорю я поспешно, передавая ему кисть. – Очень успокаивает. Видишь? Я спокойна.

С этими словами я шлепаю кисть с серой краской на пенопластовый задник и начинаю бешено водить ею по нему.

Ной присоединяется.

– Так это мой замок, да?

– Это мой замок, – поправляет Энди.

– Через мой труп, – радостно напоминает Ной. – Я же твой отец.

– Я твой отец, – говорит Мэтт голосом Дарта Вейдера.

– Ты такой милый, – смеется, глядя на него, Энди.

Мое сердце застревает в горле. Ладно. Это был чуть более очевидный флирт, чем я ожидала. И какая-то часть меня думает: «Полегче, Энди. Ты включился в игру. Не проиграй».

Вторая часть меня хочет заколоть его ручкой от кисточки.

Мэтт краснеет, но я не могу понять, от удовольствия или от смущения, которое мог бы испытать гетеросексуальный парень от этого комплимента. В любом случае, этот румянец ему к лицу. И Андерсон явно тоже так думает, потому что он умолк и смотрит, улыбаясь, на свои руки.

Я чувствую укол… чего-то. Беспокойства, возможно. Сложно сказать. Но мне внезапно хочется ускорить время.

– Нужна музыка, – говорю я, и Ной тут же раскрывает рот, как будто готов спеть нам. Я зажимаю его губы рукой. – Нет.

Вместо него петь начинает Мэтт. Это первый куплет In a Little While. Но он поет, не пытаясь изображать Гарри и не пропевая его округлые рыцарские гласные. Получается легкая и приятная песенка, очень милая. Я убираю руку от лица Ноя и указываю на Мэтта.

– Да.

Потом сочувственно похлопываю Ноя по плечу, и Андерсон разражается смехом.

Мэтт пропевает только первые четыре строки – первый куплет, – но все в комнате замирают. В искренности и непринужденной мягкости его голоса есть что-то такое. Когда он умолкает, тишина кажется наэлектризованной. И тут Ной пихает меня локтем, разрушая чары.

– Кейт. Теперь ты.

– Что?

– Твоя очередь.

Я качаю головой.

– Тогда я спою.

– НЕТ.

Я поднимаю голову. Оказывается, Мэтт, Андерсон, Суман, Бесс и Ной – все смотрят на меня, и лица их выражают разную степень удивления. Потом Андерсон слегка склоняет голову и делает щенячьи глаза. Я возвожу очи горе.

– Переста-а-ань.

Он мурлычет мою партию себе под нос.

– Ладно.

Я начинаю петь. И очень неловко себя чувствую, хотя за пределами нашего маленького кружка никто даже внимания на меня не обратил. Все парни слышали мое пение не один раз. У Мэтта в четверг вообще практически индивидуальный концерт был на репетиции.

Но одно дело – петь для мюзикла: на репетиции, прослушивании или даже перед публикой на сцене. И совершенно другое – делать это без подсказок и плана. Словно мое сердце пытается выскользнуть через рукав, а я ловлю его и прячу под манжетами. В спектакле все спланировано, все под контролем, даже самые напряженные эпизоды. Но в жизни все не так. Жизнь – хаос. Что бы ты ни делал, все равно окажешься не в том месте, скажешь не те слова и покажешь не те эмоции.

А еще иногда рискуешь оказаться в инстаграме[19] Миры Рейнольдс.

Я отгоняю эту мысль и продолжаю петь. Удивительно, но мой голос остается звонким и чистым.

– Красиво, – говорит Андерсон, стоит мне закончить, и я улыбаюсь ему. Но Мэтт тут же продолжает свою партию со слов сэра Генри, и мы поем весь дуэт целиком без аккомпанемента. Энди наклоняется к Суману и торжественно сообщает: – Идеальное попадание. Она ведь крутая, да?

Я не слишком-то крутая и не идеально попадаю в ноты, но есть что-то волшебное в том, как мой голос сливается с голосом Мэтта. К нам подходят, будто притянутые невидимой нитью, еще несколько человек. Я вижу, как Ной смотрит на меня, и лицо у него такое же, как у Флинна Райдера, поэтому я краснею и поспешно отворачиваюсь.

Когда песня заканчивается, Мэтт еле заметно подмигивает мне, и я едва не растекаюсь опять лужицей по полу зала.

– Эй, – пихает меня Ной. – Было здорово.

– Спасибо, Ной, – говорю я, пытаясь скрыть улыбку.

Клянусь, я прямо чувствую, как Андерсон осыпает меня невидимыми стрелами Купидона, и это ужасно раздражает. Все понятно. Общий краш теперь уже не приносит только радость. Но это же не значит, что я должна немедленно заставить себя влюбиться в Ноя.

Впрочем, все эти мысли тут же исчезают, стоит мне посмотреть на Мэтта. Я коротко улыбаюсь ему – «Неплохо вышло!», – и вокруг его глаз разбегаются морщинки. Весь мир будто отступает от нас шагов на десять. Словно нас окружает силовое поле, которое создают наши сияющие взгляды.

Но после этого эпизода Андерсон ведет себя странно. Он не выглядит расстроенным или злым. Просто держится тише, чем обычно, весь день. Около четырех мы уезжаем, и Энди просит Мэтта высадить его у дома. Половину поездки я молчу, ощущая странное беспокойство, но не желая разбираться с проблемой в присутствии Мэтта. И в итоге просто пишу Энди сообщение:

«Ты придешь на день рождения Райана?»

Спустя секунду он отвечает:

«Эм… Мне нужно передохнуть. Ты справишься».

«Что, серьезно?? Ты не придешь?:(»

Андерсон приходит всегда, пускай даже только на ужин. Без него мы вынуждены собираться семьей – Райан, мама, папа и я, – а это самая странная встреча из возможных. Энди служит чем-то вроде буфера. И ему это прекрасно удается. Он знает, как нивелировать все неловкие ситуации и напряженные моменты и поддержать веселую и беззаботную беседу.

«С тобой будет Мэтт». И почти сразу следом: «Он теперь живет в твоем доме».

«Я даже не знаю, какие у них с Эллен планы на сегодня!»

– Мэтт, а вы пойдете на ужин в честь дня рождения Райана? – вслух спрашивает Энди.

Мэтт смотрит в зеркало заднего вида:

– Вроде да. Мама что-то такое говорила. «Тако Мак», да?

– Тебе стоит пойти, – непринужденно замечает Энди. – «Тако Мак» – отличное место.

«Не благодари», – пишет он через секунду. Эти слова звучат так холодно и резко, что у меня сводит живот. Я уже видела Андерсона таким же колючим и отстраненным, но тогда его мишенью были другие люди. Он никогда не строил стен между нами.

Ужасно, что сейчас я оказалась на сиденье прямо за его спиной. Если бы просто видеть его лицо, хотя бы в профиль, можно было бы понять ход его мыслей.

Но я не вижу. Поэтому продолжаю смотреть в телефон.

Ничего.

Ничего. Вот, печатает что-то! Ждем, ждем…

Ничего.

Черт.

Сцена сорок восьмая

С папой мы встречаемся в «Тако Мак», но мама все равно просит нас всех забиться в машину Райана. Получается классическая поездка, когда «все дети сзади», потому что переднее сиденье заняла Эллен. Райан почти все время что-то печатает. Скорее всего, выстраивает логистику вечеринки, на которую собирается вечером. Естественно, когда мы заезжаем на парковку, он говорит:

– Так, слушайте, никто не против, если я потом пойду пообщаться с друзьями?

Классическая схема. Сначала «Так, слушайте», произнесенное с тщательно выверенной беспечностью. Потом «пообщаться» – это какой-то код для «выпить», полагаю. А друзья – «компания пижонов». Время выбрано идеально: хотя мама все равно разрешит, сейчас у нее голова другим занята, и это позволит избежать неловких вопросов. Когда мы обедаем с папой, у нее всегда мозг немного отказывает. Она все роняет, забывает и иногда поворачивает налево там, где навигатор требует повернуть направо. Однажды я слышала, как она говорит кому-то по телефону: «Каждый раз при встрече с Нилом я будто превращаюсь в худшую версию себя в двадцать лет».

«Тако Мак» – это спортивный бар: стены увешаны телевизорами, которые видно из любого угла, а в меню – миллион видов куриных крылышек со сложной классификацией. Неудивительно, что мой брат это место обожает. По субботам здесь всегда битком, поэтому мама и Эллен идут внутрь и ждут свободного столика. До папиного приезда еще минут двадцать, а значит, нам предстоит Неловкое Ожидание, как называет его Райан: слишком долгое, чтобы просто постоять у входа; слишком короткое, чтобы куда-нибудь сходить. Поэтому мы с Райаном и Мэттом просто гуляем по парковке торгового центра, направляясь в сторону аптеки. Естественно, я не могу не спросить Райана, идем ли мы туда за презервативами.

– Чего? – таращит глаза Райан.

И краснеет, а я тут же краснею следом, потому что подкалывать его у меня получается плохо. Следом за нами краснеет и Мэтт, и вот поэтому-то нам и нужен Андерсон.

– Тебе же теперь восемнадцать, – быстро объясняю я. – Я поэтому спросила.

– Презервативы и раньше продают, – говорит Райан.

– Да?

Я уже настолько красная, что цвет моего лица достоин отдельной классификации: легкий румянец, средний, огненный, хабанеро, смерть. На Мэтта я даже боюсь смотреть. Наверное, он сочувственно морщится. Это ведь все равно что признаться: я никогда не пыталась купить презервативы. Ага. Смотрите, вот она я. Наивная девственница, уровень понимания жизни: Рапунцель. Я немного умерла. Я немного умерла. Я немного умерла.

Но Мэтт просто добавляет:

– Зато сигареты можно покупать теперь.

– Только с двадцати одного, – качает головой Райан.

– И для тебя это все равно не важно, потому что ты не куришь, – вмешиваюсь я. – Не куришь же?

Райан снова качает головой, но я все равно продолжаю пристально на него смотреть.

– И даже не пытайся начать курить в колледже. Я серьезно. Приеду к тебе в общежитие и перенюхаю всю одежду. Каждый день так буду делать и, если что, расскажу маме, даже не надейся.

– Верю, – кивает он.

– Вот и хорошо, – сурово говорю я.

– Ты уже решил, куда поступаешь? – спрашивает Мэтт.

– Не уверен, – отвечает Райан после паузы. – А ты?

– Останусь в штате. Или уеду обратно в Алабаму.

– Я думаю, Райану следует выбрать Кеннесо, – добавляю я. – Во-первых, он ближе всего, во-вторых, у них целых две Лиги покемонов.

– Откуда ты знаешь?

– С одного секретного сайта под названием гугл. Попробуй иногда им пользоваться.

– Учту, – улыбается Райан, но его взгляд устремлен куда-то вдаль. Потом он неожиданно переводит на меня глаза. – Хотите тоже пойти сегодня на вечеринку?

– На твою вечеринку? – ошарашенно переспрашиваю я.

– Она не моя. Просто вечеринка у Мишель. Можете приводить всю банду.

– У Мишель Макконнел? – Я поднимаю брови. Мишель тоже из пижонской братии, играет в футбол, учится в одном классе с Райаном. Я с ней никогда не общалась, но знаю о ней после того случая с «Риталином»: она измельчила таблетку и сделала вид, что «нюхает» ее прямо на уроке французского. Мишель тогда удалось избежать наказания, хотя ее застали прямо на месте преступления. Энди рассказывал, ее родители сделали очень большое пожертвование в родительский комитет, поэтому именно благодаря ей у нас есть умные доски в классах математики. Мне странно осознавать, что Райан идет к Мишель на вечеринку, но на самом деле ничего странного в этом нет: они оба из спортивной команды. А вот его решение пригласить меня присоединиться и правда необычно. Он решительно разделяет своих классных друзей и безумную семейку. Единственный пижон, который у нас бывает, это Ной, а его можно и не считать, мы соседи. И тут вдруг я оказываюсь в числе приглашенных?

Конечно, я не пойду. Ни за какие коврижки. Вечеринка дома у Мишель Макконнел? Это же штаб-квартира пижонской братии.

Но вот что еще более странно: мне вроде как приятно, что Райан предложил.

Сцена сорок девятая

Когда мы возвращаемся в «Тако Мак», мама, папа и Эллен бесцельно вьются у стойки хостес. Папа обнимает нас, дает Райану открытку, в которой точно спрятаны деньги, а потом трясет руку Мэтта:

– Ты не похож на Андерсона, поэтому вынужден предположить, что передо мной Мэттью.

– Андерсон не придет, – сообщаю я. – Слился.

– Как жаль! У меня есть для него прекрасная история об ограблении банка.

Однажды, когда мы были в девятом классе, Андерсон исправно кивал, пока папа рассуждал о преступниках, которые не знали своего дела и потому попались, и теперь папа уверен, что Андерсон обожает истории о неудачливых грабителях. Это не так.

– Я ему перескажу.

Мы все-таки получаем наконец место за столиком. Не в кабинке – и в нашем случае это хорошо. Но я все равно зажата между родителями, которые устроились напротив Райана.

– Как дела с бейсболом?

– Нил, сезон еще не начался.

Папа смеется.

– Рай, признавайся, куда ты тогда ездишь каждый день после школы?

– В зал.

– Это часть их программы тренировок, – вмешивается мама. – Шестнадцать недель занятий. Райан ходит на них с друзьями. Насколько я понимаю, это непросто.

– Мэтт, а ты тоже ходишь на тренировки?

– Репетиции считаются?

– Так ты актер? Вы с Кейт, наверное, проводите много времени вместе.

Мэтт кивает.

– И как тебе удается совмещать? Театр и бейсбол? Думаю, график напряженный.

Мама и Эллен демонстративно обмениваются усталыми взглядами.

– Пап, Мэтт не играет в бейсбол. Он же только что сказал.

– Он сказал, что не ходит на тренировки…

– Но если ты играешь, тебе приходится тренироваться. Всегда, – говорю я, как будто вообще что-то понимаю в спорте. Но Райан только незаметно улыбается и кивает. Я улыбаюсь в ответ и быстро отвожу взгляд. Забавно. Я все время забываю, как мы становимся близки во время семейных посиделок. Как будто встреча с родителями – это испытание, неловкость которого мы должны пережить вместе.

К счастью, самый неловкий момент папа приберегает на время после ужина, когда мы уже идем на парковку. Подождав, пока остальные уйдут вперед на несколько метров, он спрашивает, понизив голос:

– А вы с Мэттом встречаетесь?

Я так и замираю.

– Па-ап.

– Я просто спросил. – Он вскидывает руки вверх. – Ты ведь привела его на семейный ужин.

– Во-первых, мы не встречаемся. Во-вторых, точно не встречаемся. В-третьих, его мама сидела с тобой рядом. – Я качаю головой. – Пап, они живут у нас. Я же говорила.

– Да? Ах да, дерево.

– Точно.

– Так вы точно не встречаетесь? Он довольно милый парень.

– Мы не встречаемся, точно, не точно, никак не встречаемся и…

– Кейт, ты идешь? – окликает меня Мэтт. Он стоит у маминой машины и машет мне.

Я даже не отдаю себе отчет в том, что улыбаюсь, пока папа не поднимает брови.

– Не встречаемся, – сурово повторяю я.

Но, судя по тому, как я себя чувствую, забираясь на заднее сиденье к Мэтту, это знает только мозг, а сердце уведомление пропустило.

Сцена пятидесятая

Мама и Эллен уезжают в кино около восьми, а около девяти за Райаном заезжает джип, полный пижонистых парней. Я не пытаюсь отслеживать чужие перемещения. Просто сижу и наигрываю что-то на гитаре. На кровати, лицом к окну, и так уж получилось, что жалюзи подняты.

И так уж получилось, что в доме мы теперь одни с Мэттом.

Вот только он тоже уходит пятнадцать минут спустя и даже не пытается уговорить меня присоединиться. Может, не стоило так набрасываться на Райана из-за этой вечеринки. Мэтт уехал на своей машине, а значит, пить не собирается. Мы могли бы быть парочкой тех самых трезвенников на празднике жизни. Могу себе это представить. Вот мы с Мэттом сидим где-то на диване, потягивая простой апельсиновый сок, и делаем ставки, кого из пижонской братии стошнит первым.

Две насмешливые белые вороны.

Только вот Мэтт не белая ворона.

Как знать. Они с Мишель вполне могут быть друзьями. Возможно, такими же, как Ной и та девушка, Мэдисон. Уверена, Ной и на этой вечеринке будет с кем-нибудь целоваться. И при встрече они вполне могут так же стукаться кулаками, как другие парни. Не исключено, что Ной даже переоденется в такую же чистенькую аккуратную рубашку, как Мэтт, и они даже и не вспомнят, как утром красили вместе декорации для школьного мюзикла.

Это не дает мне покоя. Настолько, что я достаю телефон с намерением пожаловаться Андерсону. И даже печатаю начало сообщения.

«БОЖЕ, знаешь, куда только что отправился наш мальчик…»

Но что-то останавливает меня, и я так и не нажимаю кнопку «Отправить».

Может, дело в том, как странно Андерсон реагирует на всю эту историю с живущим у нас Мэттом. Трудно понять его истинное отношение. То он радостно рассуждает о сексуальном подтексте зубных щеток, то отправляет пассивно-агрессивные сообщения.

«Он теперь живет в твоем доме».

Я закидываю телефон под подушку. Да, это трусость и избегание. Но каждый раз, стоит подумать об Андерсоне, я снова чувствую себя странно-виноватой, и от этого точно нужно отдохнуть. Хочу просто поиграть на гитаре, спеть что-нибудь; весь дом в моем распоряжении – почему бы и нет. Я начинаю играть On My Own из «Отверженных», потому что она идеально подходит, когда ты тоскуешь по тому, кого любишь. Однако она слишком напоминает об Андерсоне – логично! – и я переключаюсь на медленную версию Super Trouper АВВА для акустической гитары. А потом на Our House, которую, в честь дня рождения, посвящаю Райану, хотя сейчас он довольно равнодушен ко всему, что касается меня и гитары. Но Our House – одна из первых песен, которые я выучила тогда, в восьмом классе.

Сегодня она звучит странно, без эмоций. В итоге я прекращаю петь на середине, и моя левая рука так и замирает на грифе в попытке взять аккорд.

Не могу перестать думать об Андерсоне.

В голове у меня прокручивается сцена с флешбэками, и я снова и снова в мельчайших деталях переживаю часы, когда мы красили декорации. Вижу, с какой тоской Энди смотрел, как мы с Мэттом поем, хотя именно он и уговорил меня присоединиться к дуэту. Как, несмотря на это, он все равно похвалил меня перед девочками из команды техников. Как наши с Мэттом взгляды встретились. Как Андерсон после этого закрылся, ушел в себя. Я никогда еще не видела его таким расстроенным и опустошенным.

И это я виновата. Я разбиваю ему сердце.

Да, я следую нашему правилу. Правда. И если окажется, что Мэтту нравлюсь именно я, Энди тоже его не нарушит. Он будет радоваться за меня. Или изображать радость. Но что потом? Что случится, когда эта боль станет слишком сильной? Он перестанет мне писать? Или продолжит, но его сообщения станут холодными и отстраненными. Он перестанет приходить в гости и звать меня к себе. Мы потеряем общий язык. Исчезнут все шутки, понятные только нам двоим.

А я? Правила требуют, чтобы я оставалась честной. Но я не стану этого делать. Мне не хочется врать. Но я никогда не расскажу Андерсону, каково это – целоваться с Мэттом. Просто не смогу. Я ведь знаю, насколько сильно это его ранит. И все же в тот момент, когда мы начнем недоговаривать что-то, нам конец. Единого организма Энди-и-Кейт больше не будет.

Нельзя допустить этого. Я не могу допустить этого. Но как все прекратить?

Я могла бы перестать бороться. Разрушить нашу с Мэттом химию. Спрятать чувства подальше или хотя бы попытаться их сдерживать. Но вдруг Мэтт завтра позовет меня на свидание? Разве я отвечу «нет»? Не думаю, что мне хватит силы воли. Не думаю, что кому-то бы хватило.

Если бы я могла остановить свои чувства, я бы так и сделала. О, я бы вдавила в пол педаль тормоза со всей силой, на которую только способен мой мозг. Вот только это не сработает. Потому что не мозг сейчас за рулем.

Сцена пятьдесят первая

На среду намечена вторая совместная репетиция Гарри и Ларкин, и мисс Джао, кажется, надо мной издевается.

– Ладненько, – говорит она после того, как мы несколько раз проходим обе песни. – Давайте теперь разберемся с поцелуем. Пока он выглядит немного постановочным. И сразу скажите мне, если вам некомфортно в этой сцене. Если захотите, мы можем переработать ее, так что на самом деле целоваться не придется.

– Не нужно… – начинает Мэтт, но тут же умолкает. – Как Кейт скажет.

– Нормально, – быстро добавляю я. Сердце у меня стучит так громко, что во всей комнате, наверное, слышно.

– «Нормально» означает «оставим поцелуй» или «переработаем сцену»? – уточняет мисс Джао.

– Можем оставить поцелуй. Если только Мэтт…

– Оставим. – Мэтт обнимает меня за плечи.

Следующие двадцать минут я провожу, целуясь с Мэттом. Определенно, лучший способ провести время. Пока я не начинаю думать об Андерсоне.

Я же не чудовище после этого, верно? Я актриса. И делаю то, что предписывает сценарий. Это профессиональный долг. Все это исключительно и восхитительно работа.

К тому же это не все поцелуи. На самом деле все проходит быстро, сухо и стилизованно, а мисс Джао то и дело прерывает нас, чтобы попросить поменять положение рук или иначе наклонить головы.

– Кейт, постарайся не поднимать плечи. Нам нужно, чтобы это выглядело естественно, как будто вы давно уже тайно встречаетесь. Да! Так лучше. Намного лучше. Руки чуть ниже на ее талии, Мэтт. Хорошо, теперь задержитесь в этой позе на несколько секунд, мне нужно сделать пару заметок.

– Вопрос, – шепчет Мэтт. – Как ты собираешься ехать домой после?

– Я думала…

– Энди обещал мне помочь разыскать те оксфорды. Но мы можем сначала подбросить тебя до дома, или поехать оттуда, или…

– Погоди, Энди еще в школе?

Мэтт, кажется, пытается проглотить смешок.

Я смотрю на него с улыбкой, слегка прищурившись.

– Я что-то пропустила?

– Отличный взгляд! – комментирует мисс Джао. – Очень естественно.

– Не смотри, – говорит Мэтт, – но кое-кто сидит в кабинке осветителя.

Естественно я моментально поворачиваю голову, вглядываясь в дальний конец зала, и, конечно, вижу Энди, который машет мне из-за стеклянной перегородки. Улыбаясь от уха до уха, он показывает мне сразу два больших пальца.

– Так! – говорит Джао. – Не отвлекайтесь. Кейт, ты должна смотреть на него. Давайте разберемся с наклоном головы.

Я поворачиваюсь к Мэтту и потрясенно спрашиваю:

– Давно он тут?

– Все время был здесь.

– Что?

У меня весь воздух выходит из легких.

– Отлично! – Мисс Джао несколько раз хлопает в ладоши. – Ребята, вы великолепны. Химия на пятерку. Просто продолжайте делать то, что делали.

Но ее слова едва касаются моего слуха. Я даже почти не ощущаю, как отбиваю «пятюню» Мэтта. Мой взгляд обращен на Энди, который как раз пробирается между рядами к сцене. И расстроенным он не выглядит. Да, тут довольно темно, поэтому мне не разглядеть каких-то деталей. Но вид у него такой, будто все в порядке. Даже после всех этих наклонов головы, взглядов, после рук Мэтта на моей талии. И поцелуев.

У меня в голове не укладывается. Энди сегодня даже не должен был присутствовать на репетиции. Почему он здесь? И почему мне не сказал?

Мы с Мэттом спускаемся со сцены и встречаемся с ним возле оркестровой ямы. Увидев меня, он сразу раскрывает руки для объятий.

– Ты смотрел репетицию? – быстро спрашиваю я.

– Я пытался делать домашнее задание по химии. Но на вас смотреть было интереснее.

– Должен заметить, – глаза Мэтта лукаво поблескивают, – что, если тебе нужна была химия, мы с Кейт ее отлично демонстрировали.

– Это верно. Химия на пятерку. Одобрено учителем, – говорит Энди, насмешливо закатывая глаза.

И это немного раздражает. Почему у нас с Мэттом не может быть одного волшебного момента, который Андерсон не опошлит?

Но даже пока эта мысль еще звучит в моей голове, я уже понимаю, насколько несправедлива. Если бы мне пришлось двадцать минут смотреть, как Мэтт и Андерсон целуются, я бы все сделала, лишь бы мысленно эту сцену переписать.

Познакомьтесь, отныне я леди Кейт, Королева Лицемерия. Худшая подруга на свете.

Сцена пятьдесят вторая

Мисс Джао снова отпускает нас раньше; так странно уходить из школы раньше шести. Мэтт говорит, что с радостью подбросит меня до дома, но я отказываюсь. Не могу вообразить, каково будет ехать с ними в одной машине, когда я чувствую себя настолько колючей, виноватой и потерянной. Поэтому я пишу брату, рассудив, что всегда успею на последний автобус, если он не ответит. Но Райан почти сразу же пишет: «Без проблем, уже едем».

Через пять минут он уже на парковке – вместе с Ноем, который сразу выскакивает из машины, чтобы пустить меня на переднее сиденье.

– Малышка Гарфилд, карета подана.

– Нам не обязательно меняться…

Но тут Райан опускает окно, и из него высовывается огромная голова Камиллы.

– Хотя ты прав, садись назад, – бормочу я, ныряя на пассажирское сидение. Спустя несколько минут Чарли уже забирается на плечи Ною, а Камилла растягивается у него на коленях, причем оба старательно лижут ему лицо каждый со своей стороны.

– Хватит. Хватит. Спасибо. – Ной отворачивает лицо от Камиллы.

– Ты в порядке? – улыбаюсь я.

– Да. Все отлично. Лучше не бывает.

Я поворачиваюсь к Райану.

– Спасибо, что забрал.

– Ага… сложилось отлично. Мы как раз ехали к папе.

– Хватит. Камилла. Фу. Это же мой рот.

Я кошусь на него в зеркало.

– Снова с кем-то целуешься, Ной?

– Не завидуй, малышка Г.

– Тебе или собакам?

– И вот разговор пошел не туда, – комментирует Райан.

– На меня не смотри. Это не я резко решила сблизиться с Камиллой. Шаг первый сделан.

– И второй, – вздыхает Ной.

– Вы быстро. – Я поворачиваюсь на сиденье. – Если вам с Камиллой нужно уединиться, скажи. Мы не хотели бы мешать вам перейти в партер.

– Во-первых, ужасная шутка, – говорит Ной. – Во-вторых, пожалуйста, скажи, что ты понимаешь, что шаги и партер тут ни при чем.

Я отмахиваюсь:

– Разумеется, до партера в два шага не добраться, нужно еще сделать третий и четвертый…

– Кейт. Хватит. Это не…

– Но если сделать пятый, попадешь… в оркестровую яму? И тебя будут умолять вернуться к бейсболу…

– Кейт, ты ужасна.

– Сказал парень, который целуется с лабрадором.

– И таксой, – добавляет Райан. Мы обмениваемся быстрыми кулачками.

– Ты вообще на чьей стороне? – возмущается Ной.

– На моей, конечно, – объясняю я. – Играет на поле…

– Так, знаешь что, острячка? Царство твоего неведения должно закончиться. Довольно театра. – Ной наклоняется вперед через тело Камиллы, чтобы опереться на мое сидение. – Ты пойдешь со мной на игру. В эту пятницу.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он не дает мне вставить ни слова:

– Нет-нет, ты идешь. Подожди, малышка Г. Скоро ты будешь разбираться в том, кто где играет на поле.

– Не угадал. Я не пойду. – Я пожимаю плечами. – Ни за что на свете.

Сцена пятьдесят третья

– Напомни еще раз, зачем нам на чертов футбол? – спрашивает в пятницу Рейна, глядя на меня с кровати.

Мы снова у папы. В комнате только девчонки, потому что у Энди урок вокала. Но он постоянно пишет сообщения.

«Хочу увидеть наряды!!»

Забавно, как его желание проводить с нами время усиливается, когда Мэтта нет в городе. Тот уехал к отцу в Алабаму. Об этом нам тоже сообщает Энди, и признаюсь, то, что он так хорошо знает о планах Мэтта, немного меня обижает. Возможно, даже не немного.

– И как Ною Каплану удалось тебя уговорить? – спрашивает Рейна.

– Ему не удалось, – надменно сообщаю я. – Я сама, совершенно независимо от него, решила пойти. Даже не знаю, встретим ли мы его там.

– Встретим, конечно. Все чертовы пижоны всегда ходят на все чертовы игры. – Рейна ложится на спину, положив Эмбер себе на живот.

– Ладно. – Брэнди выныривает из шкафа, держа в одной руке коричневые высокие ботинки. Во второй руке у нее охапка самых коротких моих юбок. – Кейт, я думаю, тебе стоит надеть юбку, ботинки, колготки и куртку.

– А рубашку? – переспрашивает Рейна. – Она же не голая пойдет.

– И рубашку, – соглашается Брэнди. Потом она начинает выкладывать одежду на край кровати. – Как насчет вот этой в сочетании с джинсовой курткой?

Рейна приподнимается на кровати, изучает предложенный наряд и падает обратно, поднимая в воздух большие пальцы рук.

– Одобряю.

– Надень, чтобы я могла сделать фотографии, – говорит Брэнди. – Нужно показать Энди, пускай одобрит.

– Он об этом не просил. И что значит «одобрит»? – Я отбираю у Рейны плюшевого мишку. – Нет уж. Напиши ему, что мы не будем разыгрывать дурацкие сцены из подростковых фильмов. «Друг-гей одобряет наряд подруги», ха!

– Но он гей… и наш друг, – возражает Брэнди.

– Он наш друг и гей, а не друг-гей. И он не будет одобрять ничьи наряды. – Я сочувственно массирую голову Эмбер.

– А знаешь, что еще мы не будем одобрять? – вмешивается Рейна. – Спорт!

– Знаю. Знаю! Но не кажется ли тебе, что это может быть интересно. С точки зрения антропологии.

– Так это исследовательская работа? – смеется Брэнди.

– Футбол в школе «Розуэлл Хилл Хай». Революционные открытия, сделанные на основе наблюдений за пижонами в их естественной среде обитания, – декламирует Рейна.

– Нужно будет делать полевые заметки, – добавляю я. – Боже! Нужно на Райана завтра камеру нацепить: по-моему, он идет в пивной бар с Крисом Ригли. Там будет два пивных бочонка. Только представьте, какие съемки мы получим.

– Мне нравится, что ты в курсе, – говорит Рейна. – Королева ночной жизни.

Брэнди плюхается на кровать рядом со мной.

– Кстати, насчет завтра. Ты утром свободна? Я думала, не пройти ли нам Normandy до начала недели.

Рейна прячет улыбку.

– Так мило: вы планируете порепетировать перед репетицией.

– Думаю, я смогу. Так, а вы одеваться будете или как?

Брэнди и Рейна принесли с собой рюкзаки с вещами: примерно так всегда все и происходит, когда мы собираемся и помогаем друг другу советами. Мы не из тех друзей, которые обмениваются одеждой. Для начала, у нас очень разное телосложение. Свободные майки Рейны на мне будут смотреться как корсет, а на Брэнди – как лифчик. И стиль у нас совершенно разный. Рейна предпочитает повседневный минимализм, Брэнди практически не вылезает из бохо-сарафанов. Я сегодня надела легкую синюю юбку, черные колготки, коричневые высокие ботинки и серый свитер, который длиной как раз до пояса юбки. Будь я пижонкой – или Рейной, – то согласилась бы на короткий топ. Но я – это я, поэтому под свитером у меня белая футболка, заправленная в юбку. Рейна говорит, терпимо, и я все равно отлично выгляжу, и стоит распустить волосы.

Я думаю, что лучше заколю их по бокам.

Звенит дверной звонок. И спустя пару секунд папа кричит:

– Стручок!

Удивительно, но я сразу думаю про Ноя. Хотя он-то годами заходит в наш дом и комнату Райана без звонка. Если бы не звонок, я могла бы предположить, что это Андерсон раньше освободится после урока.

Но кто бы то ни был, мне лучше вмешаться, пока папа не выкинет еще какую-нибудь неловкую штуку – а папы это часто делают. И я сбегаю вниз, постукивая подошвами ботинок по паркету. Захожу в коридор и чувствую, как немного задыхаюсь.

Может, я просто слишком быстро бежала.

А может, часть меня догадывалась.

Мэтт Олсон должен сейчас быть в Алабаме. Но он не в Алабаме.

Он стоит на моем пороге.

Сцена пятьдесят четвертая

И он нервничает. Сразу видно по тому, как он делает несколько шагов из стороны в сторону. И по тому, как то начинает улыбаться, то перестает, то улыбается снова.

– У тебя есть минутка?

– Хм. Брэнди и Рейна… – начинаю я, но он уже смотрит поверх моего плеча, и я понимаю, что девочки решили спуститься следом за мной.

– Привет, – говорит Рейна и похлопывает Брэнди по локтю. – Мы как раз возвращались в комнату Кейт, правда, Би?

– Точно.

– Так вот, Брэнди и Рейна у меня в гостях. – Я робко улыбаюсь, а потом снова поворачиваюсь к Мэтту. – Но я могу тебя выслушать.

Мэтт делает несколько шагов в моем направлении, но потом неожиданно отказывается от своей идеи и возвращается к тому, с чего начал: останавливается на пороге.

– Мне нужно ехать, – говорит он.

– Погоди. Что?

– Не хочу портить вам веселье.

– Ты и не портишь! Мы собирались на футбол. На игру. – Я краснею. – И ты тоже можешь пойти. Просто я думала, ты в Алабаме.

– Я в Алабаме. Точнее, еду туда и подумал… мне нужно кое-что тебе сказать.

Сквозь бешеный стук сердца я с трудом слышу собственные мысли. Мэтт хочет мне что-то сказать? Что-то настолько важное, что ради этого он отложил поездку в Алабаму? Не может…

Не может же он сейчас признаться мне в любви, верно?

То есть… Ничего ж себе. Я думала, такое бывает только в кино, но не в жизни. В жизни вы сначала флиртуете и неловко касаетесь друг друга, потом ищете способы быть вместе, потом либо слишком хотите спать, либо напиваетесь и переходите к активным действиям, а позже разбираетесь, что к чему. Но я почти уверена: Мэтт готов полностью отказаться от этого сценария. У него лицо, как у Фицуильяма Дарси. Или даже как у Флинна Райдера. Точно, как у Флинна.

У меня дрожат руки. Возможно, я даже дрожу всем телом.

– Ладно, и…

В моей комнате что-то падает, потом Рейна кричит через дверь:

– Пожалуйста, игнорируй нас! Брэнди, ты…

Остальное не различить за смехом, но Мэтт уже тянется к ручке.

– Не хочу, чтобы вы опоздали на матч, – быстро говорит он.

– Что? Нет. Подожди…

– Мы поговорим позже. Мне все равно уже пора. – Он крепко меня обнимает. – Увидимся во вторник, да?

Я ошарашенно киваю. И не могу прийти в себя. Не знаю, что в этой ситуации кажется более странным: что он так быстро ушел или что вообще пришел. Осмыслить это получается с огромным трудом. Мэтт Олсон был здесь и хотел мне что-то сказать. Должен был что-то сказать.

А потом передумал.

Сцена пятьдесят пятая

После урока вокала Энди забирает нас, чтобы отвезти на игру. Он прямо-таки излучает нервную энергию, которую чувствуешь обычно в день премьеры, уже стоя за кулисами. И то и дело поглядывает на меня – я сижу на пассажирском кресле, – словно пытаясь понять что-то по моему лицу. Не знаю, как быть. Он знает о приезде Мэтта: Брэнди и Рейна без колебаний сообщили ему первым делом. Но наша встреча была такой быстрой и странной, что я не могу разобраться в своих чувствах, не говоря уж о чувствах Энди.

На поле мы оказываемся около семи, за полчаса до начала матча, но парковка уже забита. Солнце еще даже не начало садиться, но уже свежо, даже прохладно. Это довольно приятно, поскольку такая погода позволяет нам держаться вместе. Когда тебе нужно пережить ужас от необходимости войти на футбольный стадион, всегда лучше быть как можно ближе друг к другу.

Конечно, на таких играх присутствуют не только пижоны. Здесь много маленьких детей и пожилых людей, приходят и учителя – да кто угодно! Даже я раньше часто приходила на домашние матчи Розуэлл Хилл. Мы продавали тут булочки от лица школьного хора, а однажды перед игрой был организован сбор на общественные нужды с надувным замком-батутом и актрисами в костюмах Анны и Эльзы. У Рейны селфи с Эльзой все еще стоит на заставке телефона, что бы там Гарольд себе ни думал.

И все же воздух прямо-таки искрит пижонством.

– Видимо, сегодня мы играем с Лэсситером, – говорит Брэнди, присмотревшись к крупным буквам в гостевом секторе.

– Ненавижу Лэсситер, – с таким чувством произносит Энди, что Рейна смеется.

– С каких пор ты разбираешься в спорте?

– Дело не в спорте. Они же разнесли нас в девятом классе, помнишь? – Энди воинственно потрясает кулаком. – Я никогда им этого не прощу.

– Значит, ты тут ради мести. Хочешь, чтобы наши пижоны разнесли их пижонов в пух и прах.

– Наши пижоны их просто уничтожат.

Мы идем к трибунам и занимаем места возле марширующего оркестра. Доказано: театралы могут находиться тут без риска для здоровья. Перед игрой будет еще выступление знаменосцев, и Брэнди год даже была в их команде, пока расписание тренировок не начало слишком часто совпадать с репетициями. Она все еще дружит со многими девочками оттуда. Мне всегда казалось, что театральный кружок, марширующий оркестр и знаменосцы – тайные союзники, которые однажды объединятся и свергнут пижонскую власть.

– Эй, – говорит Андерсон, подсаживаясь поближе, так что наши тела теперь соприкасаются. – Ты сегодня очень хорошо выглядишь.

– Ты тоже, – улыбаюсь я.

Несмотря на то что мы пришли на самое пижонское на свете развлечение, я чувствую себя как дома. Со мной такое случается только в присутствии Андерсона. Вслух я об этом никогда не говорю: все подумают, что я в него влюблена или еще что. На самом деле ничего романтического в моих чувствах нет. Они больше похожи на чувства, которые испытываешь к родителям. У нас в семье все вроде бы и хорошо. Но трудно сказать «я дома», когда этот «дом» разделен на два. Андерсон – своего рода островок прямо между ними.

Из-за этого вся история с Мэттом становится только сложнее.

Я все жду, когда Андерсон поднимет эту тему или хотя бы спросит об утреннем визите Мэтта. Странно, что он до сих пор этого не сделал. Случись все это месяц назад, мы сейчас сидели бы и маниакально обсуждали все нюансы его слов. Я ударилась бы в подробный анализ каждого выражения, которое заметила на лице Мэтта, а потом мы до хрипоты обсуждали бы их подтексты. Сейчас кажется, что подобное могло случиться только в прошлой жизни. Вряд ли я заговорю о нашей встрече сейчас – это же все равно что совать Энди под нос нечто неприятное. Но мне все равно казалось, он проявит чуть больше интереса к случившемуся. Особенно учитывая странное волнение, которое я в нем чувствую сегодня. Понимаете, я могу сказать наверняка: ему интересно. Но он не спрашивает, а ведет себя так, будто ничего не случилось.

– Малышка Г., ты все-таки пришла!

Я поднимаю взгляд и вижу Ноя. Вид у него настолько довольный, что я не могу сдержать улыбку.

– Видимо, пришла пора покинуть царство невежества.

– Давай не будем забегать вперед. – Ной падает на скамейку и приобнимает меня. Потом наклоняется вперед и улыбается банде. – Как дела, друзяшки?

– Друзяшки? – переспрашивает Андерсон, но Ной уже поворачивается к центральному проходу и машет моему брату.

– Привет. – Райан садится рядом с ним.

– Так, Кейт, смотри на поле. Сейчас я расскажу тебе правила.

– Не-а. Обойдусь. – Я наклоняю голову. – Уверен, что не хочешь подсесть вон к тем ребятам? – Я указываю на группу человек из двенадцати, парни в которой так широко расставили ноги, что заняли собой почти всю секцию через проход от нас.

Ной старательно трясет головой, не удостоив их даже взглядом.

– Ненавижу их. Ненавижу этих ребят.

– Ты даже не знаешь, о ком я говорю.

– Мне и не нужно.

– А он мне нравится, – фыркает Рейна. Подавшись вперед, она тыкает пальцем в Ноя. – Ты – единственный пижон, с которым я готова смириться.

– Спасибо! – говорит Ной.

Брэнди морщится:

– Пижон, ты сказала?

– Кодовое слово, обозначающее «кобель», – поясняет Рейна.

Брэнди замирает, комично распахнув глаза, а мы с Энди дружно вскидываем руки ко рту. Пижонам нельзя знать о своем пижонстве. Это базовое правило. Но Рейна его только что нарушила. Теперь они знают о своем существовании, и я еще не решила, как к этому относиться.

Рекурсия.

– Так я кобель? – уточняет Ной.

– Ну. – Андерсон вытягивает перед собой ладонь и качает ею из стороны в сторону, как делают учителя французского, показывая фразу «ни то ни се».

Рейна наклоняется еще ближе и указывает на экран телефона Ноя.

– Собираешься ли ты сейчас выложить в инстаграм[20] размытую фотографию поля с хештегом НФЛ?

– Ну…

– И подписью «Отличный вечер»?

Ной переворачивает телефон экраном вниз.

– Кобель, – подытоживает Рейна. – Однозначно.

Сцена пятьдесят шестая

В субботу Райан встает рано: я вижу его на кухне с телефоном и миской от миксера, полной хлопьев. Но стоит мне сесть напротив, он поднимает глаза.

– Так. – Райан откладывает телефон и потягивается. – Как я понял, твои друзья считают, что я кобель.

От удивления я приоткрываю рот.

– Нет! Конечно нет!

В его взгляде читаются одновременно удивление и скепсис.

– Думаешь, я позволила бы им называть тебя кобелем?

Райан откидывается на стуле:

– Так они не считают меня кобелем или просто ты не даешь им так меня называть?

– И то и другое. Потому что ты не из этой братии. – Я пытаюсь подавить улыбку. – Не вполне.

Он закидывает в рот ложку хлопьев.

– А как вы их определяете? Какие отличительные черты?

– Ну хватит. – Я краснею. – Ты слишком серьезно это воспринимаешь. Мы зовем так спортсменов. Ничего личного. Просто сокращение. Дурацкое притом.

– То есть все спортсмены кобели?

– Да.

– И все мои друзья.

– Когда нам хочется утонченности, мы зовем их пижонами.

– Очень утонченно, – говорит Райан. И после паузы добавляет: – Но я не уверен, что понимаю.

– Ладно…

– Почему я не пижон?

– Ты хочешь им быть?

– Я просто спросил.

– Надо было спросить, почему ты дружишь с пижонами, – беспечно указываю я.

Звучит совершенно не беспечно. Звучит как обвинение.

Райан просто смотрит на меня. Я краснею.

– Прости. Я не должна так говорить. Не нужно осуждать твоих друзей.

– Нет, я понимаю…

Звенит дверной звонок, и я буквально вскакиваю со стула.

– Это Брэнди.

– Только Брэнди? А где остальная гик-банда?

– Гик-банда?

Он вскидывает руки, не выпуская ложку:

– Может, г-банда? Или это недостаточно утонченно?

Обычно Райан волшебным образом исчезает в направлении своей комнаты, стоит зайти кому-то из моих друзей. Но когда мы с Брэнди возвращаемся на кухню, я нахожу его на прежнем месте.

– Так, Тигренок Тони, мы собираемся репетировать.

Райан тычет в меня ложкой:

– Тигр! Тигр Тони.

Я корчу рожицу, но Брэнди, как всегда, улыбается:

– Хочешь пойти с нами и быть нашим Менестрелем?

– В каком смысле? – На лице Райана читается ужас.

– Менестрель – это средневековый певец, – поспешно объясняет Брэнди. – Который играет на мандолине.

– Хештег «джемим», – добавляю я.

Райан пытается прожечь меня взглядом.

Я похлопываю его по волосам и поворачиваюсь к Брэнди:

– Готова?

– Подождите, а что делать-то надо? – Райан приподнимается со стула.

Я потрясенно наблюдаю за ним. Это же шутка, да?

Но Брэнди только кивает, как будто ничего особенного не произошло. Райан. Мой брат. Так же настойчив, как незабвенная Лана Беннет.

– Если ты сможешь подавать нам реплики Менестреля, будет здорово. Петь не надо.

– Ладно, – пожимает плечами Райан.

Нет. Это слишком уже нереально. Либо Райан издевается, либо я сплю. Либо…

И тут осознание настигает меня со скоростью цунами. Черт. Черт. ЧЕРТ.

Нужно срочно написать Энди. Прямо сейчас. Прямо сию секунду.

Я даже не жду, пока мы поднимемся наверх. Просто пристраиваюсь за Брэнди и Райаном и начинаю отчаянно колотить по буквам на экране.

«ЭНДИ, ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ».

«Просто отвал башки».

«Думаю, Райан влюблен…

…в Брэнди!»

«Это не учебная тревога»

Брэнди и Райан заходят в комнату, а я останавливаюсь на пороге, глядя на экран. Ничего. Не страшно. Я же не взорвусь тут от нетерпения, запачкав мамины деревянные полы. Не торопись, Андерсон, не торопись.

Брэнди занимает привычное место на моей кровати, Райан выбирает стул у стола. Я запихиваю телефон в карман и сажусь рядом с Брэнди, но меньше чем через минуту уже снова поглядываю на экран. Ничего.

Я отодвигаюсь, чтобы Брэнди не видела текста сообщений.

«Андерсон, ты где???»

«Энди, он помогает нам репетировать. И добровольно проводит с нами время. РАЙАН!!!»

«Боже, это НАСТОЛЬКО ЛОГИЧНО. Он последнее время постоянно с нами, и ТЕПЕРЬ Я ПОНИМАЮ ПОЧЕМУ».

«Он ВЛЮБЛЕН».

«Ты вообще видишь чат??»

Ничего. Нет даже надписи «Печатает». Ни-че-го. Сияющая пустота.

Сцена пятьдесят седьмая

Андерсон не отвечает несколько часов, а когда все же отвечает, я получаю только не слишком искреннее «ЛОЛ». Даже без восклицательных знаков. Простите, но это, наверное, самая не соответствующая ситуации реакция в истории человечества. Каждый раз, когда я смотрю на экран, это как удар.

Не похоже на него. Я бы сказала, прямо противоположно.

Если только он не злится на меня. Но почему? Я продолжаю читать и перечитывать всю цепочку сообщений, пытаясь разгадать эту загадку. Я случайно сказала что-то неприятное? Оскорбительное? Ему просто не нравится этот пейринг? Мог же Энди счесть Райана пижоном. Вдруг он ненавидит его так же, как я ненавижу Эрика Грейвза.

Поэтому я пытаюсь перевести разговор в нейтральное русло и скидываю ссылку на рейтинг самых сексуальных диснеевских принцев – это просто не может оставить его равнодушным. Но Андерсон ничего не отвечает и на это, и я чувствую себя немного странно. Все воскресенье я провожу как на иголках, гипнотизируя телефон.

И после ужина пишу ему снова, чувствуя странную робость. Это даже не просто странно. Это тревожит. Я минут десять подбираю слова, чтобы сообщение выглядело максимально расслабленно и буднично.

«Привет, завтра ты меня заберешь?»

«Конечно!!» – сразу же отвечает он.

И дальше отдельным сообщением целая строчка смайликов.

Все выглядит так нормально, что я готова заплакать.

Мэтт еще не вернулся из Алабамы, поэтому утром Энди забирает только меня. Неизменный дуэт. Триумфальное возвращение на пассажирское кресло. Андерсон, возможно, ведет себя чуть тише обычного, но я точно не чувствую в нем никакой ненависти.

Значит, все хорошо. Обычная поездка, обычный понедельник, обычные мы. Относительно обычные. Так себе обычные, учитывая, что в основном говорю я. К моменту, когда машина выезжает на Хардскраббл-роуд, я успеваю сообщить Андерсону, что Райан и Брэнди, по-моему, уже несколько недель тайно переписываются.

– Нужно добраться до сути. – Я поджимаю губы и киваю. – Может, если сфотографировать его телефон и сильно приблизить картинку, я смогу разглядеть имя…

– Ты можешь просто спросить, – предлагает Энди.

– Он будет все отрицать.

Мой телефон вибрирует, мое сердце сжимается. Я так долго вчера смотрела на наши чаты, что мозг, видимо, до сих пор не может оправиться. Однако тут же оказывается, что все было неспроста. Потому что это сообщение – от Мэтта.

«Привет, мне жаль, что в пятницу все вышло так странно. Не нужно было приходить».

Я улыбаюсь, глядя на экран. Он продолжает печатать. И спустя секунду:

«Чувствую себя ужасно».

«Боже, нет, нужно! Все в порядке. Как там Алабама??»

«Такое себе».

«Мне жаль!!! Но ты в порядке?»

Я оглядываюсь на Энди.

– Черт, кажется, у Мэтта выдались не самые лучшие выходные.

– Ага…

Телефон жужжит снова.

«Я в порядке. Просто мой папа – это что-то. Еще один вечер. Я справлюсь. Вернусь завтра к репетиции. И поговорим, хорошо?»

Мэтт, как и обещал, появляется в школе после звонка с уроков, как раз к началу репетиции. И падает на сиденье рядом.

– Привет!

– Ты успел, – улыбаюсь я.

– Так рад вернуться домой.

Домой. Мне нравится, что, говоря о доме, он имеет в виду Розуэлл. И нас.

– Как твой папа? Лучше не стало?

– Не-а. Мой отец в некотором роде… – Он умолкает и улыбается, как всегда, когда говорит о нем. За спиной Мэтта я вижу, как в зал через дальнюю дверь входит Андерсон и тут же направляется к первому ряду.

Странно. Уверена, он нас заметил. Мы и не прятались.

Может, он все-таки злится? Я сегодня весь день возвращаюсь к этой мысли. На уроке истории, например, он просто вел себя тихо. На обед не пришел. И вот теперь снова.

Я то и дело перевожу на него взгляд, но Энди, кажется, намеренно нас игнорирует, листая сценарий и будто бы репетируя свои реплики. Словно я не знаю, что он с первой недели репетиций помнит весь текст наизусть.

– …Пропустил матч, – говорит Мэтт. Только тогда я понимаю: все это время он говорил со мной. Я вздрагиваю и смотрю на него. – Но так уж вышло, – подытоживает он, и я рассеянно киваю.

В голове крутится одна и та же мысль. Андерсон зол на меня. Андерсон зол на меня. Андерсон зол на меня. А не следовало бы, учитывая наши правила. Но, думаю, он все же злится. Почти уверена. Эта уверенность рождает у меня в горле странное ощущение, как будто я сейчас взорвусь от эмоций.

Будь я хорошим другом, я в зародыше бы уморила всю эту историю с Мэттом. И прямо сейчас я тоже могу это сделать. Он бы все понял, верно? И никогда не встал бы между мной и Энди. Хотя Энди упоминать нельзя, это все равно что сказать Мэтту в лицо: «Он в тебя влюблен». Ужасное, невыносимое предательство, страшное нарушение Статута о секретности. Как если бы я вытащила сердце Андерсона на линию огня и публично объявила о его неразделенной любви.

Я, конечно, не идеальный друг, но все же выше этого.

Сцена пятьдесят восьмая

Но в среду утром что-то наконец меняется.

По дороге в школу мы все молчим, но эта тишина почему-то кажется более комфортной. Потом Мэтт отходит на пару шагов вперед на парковке, а Андерсон тянет меня назад за локоть.

– Эй, мы можем поговорить?

– Конечно. – Я смотрю на него с удивлением.

– Кейт. – Он вздыхает и смотрит мне прямо в глаза. – Мне так жаль.

А потом, прежде чем я успеваю осознать происходящее, крепко обнимает меня: так внезапно и так сильно, что мы едва не падаем на машину Мэтта.

– Я так тебя люблю, – говорит он. – И так странно себя вел. Прости. Прости.

Разжав объятия, он наклоняется и всматривается в мое лицо. Я чувствую, как начинает пощипывать глаза.

– Мы друзья?

– Друзья. – У меня слегка срывается голос. – И я ненавижу неловкость между нами. Это все из-за Мэтта, да?

Энди кивает. Я поклясться готова, что он сейчас расплачется.

– Я не очень хорошо справляюсь с ситуацией, – добавляет он.

– Нет, это я плохо справляюсь.

Энди сдавленно смеется.

– Кейт, на тебя ведь совершенно невозможно злиться.

– Я так тебя люблю, – говорю я, чувствуя, как по щекам текут слезы. Я не заслужила Андерсона. Честное слово. Он мог бы ненавидеть меня до глубины души, и я бы даже поняла его, учитывая обстоятельства. Любой бы понял. Он слишком хороший.

– Ты для меня самый важный человек на свете, понял? Я никому не позволю встать между нами. – И я снова обнимаю его, утыкаясь лицом в грудь, а он мягко прижимает меня к себе.

– И я. Кейт, ты тоже самый важный для меня человек. – Он отпускает меня и вытирает щеки тыльной стороной ладони. – Я так тебя люблю. Сильнее всех на свете.

Знаю, глупо, что мне нужно было это подтверждение от него, но у меня от облегчения едва не кружится голова.

Сцена пятьдесят девятая

У Энди сегодня репетиция, поэтому из школы мы с Мэттом возвращаемся вдвоем. Стоит захлопнуть дверь, как мое сердце делает маленький кульбит. Мы впервые остаемся наедине с той пятницы, когда он появился на пороге папиного дома, и меня прямо разрывает от переживаний. Я будто одна из строчек в поэме.

Мы еще даже с парковки выехать не успеваем, а Мэтт спрашивает, не хочу ли я мороженого.

– Было же какое-то кафе возле «Тако Мак»?

– Да, «Брюстерс».

– Отлично. – Он быстро и энергично кивает. Слишком мило.

Ехать туда минут пять, и мы практически не разговариваем. Я то и дело поглядываю искоса на Мэтта, хотя пытаюсь этого не делать. Он смотрит только на дорогу, но на челюсти играют желваки. Понять, что у него на уме, почти невозможно.

На парковке у кафе пусто. На лавочке сидит еще один покупатель: пожилой белый мужчина, старательно поедающий огромный вафельный рожок всех цветов радуги. Мы следуем его примеру и тоже берем рожки: Мэтт – шоколадный, я – обычный. Еще я прошу вазочку, в которую можно положить рожок.

– Сядем у дерева? – предлагает Мэтт, указывая на небольшую скамейку на противоположной стороне парковки.

– Конечно.

Стоит нам занять ее, как на меня накатывает то же чувство, которое испытываешь, выходя на сцену. Когда сердце бьется в груди так часто и легко, что это напоминает икоту.

– Я знаю, что с прошлых выходных мы так и не поговорили, – начинает Мэтт.

– Ага. – Мое сердце начинает биться еще быстрее. – Так в чем дело?

– Ладно. Сейчас. – Он кивает и коротко улыбается. – Прости. Ты уже поняла, наверное, что мне нечасто приходится это говорить.

– Не спеши. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно.

Внимание Мэтта поглощено салфеткой, в которую завернут рожок: он то расправляет ее, то скручивает снова.

– Мы не так давно знакомы, – говорит он. – И это странно, потому что мне кажется, будто я знаю тебя целую вечность. Как если бы мы встречались в прошлой жизни.

– Мне тоже так кажется.

– И я даже не понимаю, почему так нервничаю. Нужно просто сказать уже. – Он моргает, с силой выдыхает, а потом смотрит мне прямо в глаза. – Ты все равно наверняка догадалась. Я гей.

Я замираю. Мое тело словно впадает в оцепенение. Сердце, легкие, каждая клеточка, каждый орган.

– Ох, – говорю я.

– Фух. – Мэтт сжимает рожок обеими руками и улыбается. – Я смог.

– Ага, – киваю я. Очень быстро. Словно, если кивнуть достаточно быстро, глаза перестанет щипать от слез. – Ты молодец. Спасибо, что доверился мне.

– Понимаешь, вроде понятно, что ты лучшая подруга Андерсона… Конечно, ты не можешь быть гомофобкой. – Он продолжает улыбаться. – Но я чувствую… – Мэтт вздыхает. – Даже передать не могу, насколько я рад.

– Ты никому не рассказывал еще? – спрашиваю я, и он качает головой.

– Сегодня вечером скажу маме. И твоей маме тоже, наверное.

– А отцу?

– Боже, нет. – Он сдавленно смеется.

– Мне так жаль. Это ужасно.

– Я просто рад, что больше с ним не живу. Прошлые выходные были… невыносимы.

– Что-то случилось?

– Нет-нет. Ничего особенного. – Мэтт умолкает и закидывает в рот кусочек рожка. – Просто здесь намного лучше, поэтому туда возвращаться не хочется, даже на выходные. Я так ненавидел свою старую школу. Там нет ни одной квир-персоны. Или есть, но никто не признавался. И тут я приезжаю сюда, и нас много! И есть Андерсон, который так беспечно к этому относится, понимаешь?

Я доедаю рожок и оставляю вазочку на лавочке.

– Впервые слышу, чтобы кто-то назвал Энди беспечным.

Мэтт смеется.

– И то верно. Но ты понимаешь, о чем я. Он так в себе уверен, все о нем знают, и я не могу не восхищаться. Я даже не знал раньше, что тоже этого хочу.

– Понимаю. То есть… у Энди ушло на это некоторое время, но он справился. И ты справишься.

– Спасибо, Кейт, – улыбается Мэтт.

У меня перехватывает горло.

– Знаешь, что самое забавное? Пока мы были в лагере, я был уверен: вы с Андерсоном встречаетесь. – Секунду он изучает мое лицо. – Так, у тебя мороженое тут, давай я…

И он двумя пальцами вытирает уголок моего рта.

По-моему, у меня мозг отказал только что.

Просто не могу осознать происходящее. Мэтт касается моего лица. Но он гей. И был геем, когда спросил мой номер. Все наши тайные улыбки и переглядки, все моменты, которые я бережно хранила в памяти как значимые. Все это нарастающее романтическое напряжение. Все эти поцелуи.

Все эти тщательно выверенные и поставленные поцелуи.

– Ошибалась ли ты когда-нибудь в людях настолько же сильно? – спрашивает Мэтт.

– Да, – тихо отвечаю я.

Только бы не расплакаться.

Однажды я расскажу ему. Через год, через два, может быть. Когда от одной мысли мне не будет хотеться сползти и спрятаться под полом. Расскажу за коктейлем. Нам будет двадцать пять. Эй, помнишь, как ты рассказал мне обо всем на лавочке возле «Брюстерс»? И я выглядела потрясенной? Это потому, что я думала, будто ты в меня влюблен. В меня и мою чертовскую наблюдательность. Королева Кейт Бестолковая наносит ответный удар. И еще один. И еще.

Сцена шестидесятая

На следующее утро я встречаю Энди у дверей кабинета алгебры, и вид у него безумный.

– Привет! Мне нужно пописать.

– Сейчас же звонок будет.

– Просто отметься у мистера Как-там-его…

– Эванс.

– Мистер Эванс! Отлично. Просто скажи, что тебя тошнит или вроде того. – Он хватает меня за руку. – И пойдем.

– У тебя Старшее Т.

– Кейт, пойдем. Все нормально.

И он тянет меня за собой в корпус искусств по дороге к Богом забытому туалету. Я не могу до конца расшифровать выражение его лица. Кажется, он счастлив. Вроде бы. Почему бы и нет. Видимо, Мэтт рассказал ему все по дороге в школу. Он знает, что я знаю. И наверняка разрывается от желания об этом поговорить.

Если смотреть на ситуацию с точки зрения Андерсона, она и правда довольно интересная. Не то чтобы Энди вечно влюблялся в гетеросексуальных парней, но несколько таких было. Ориентация Мэтта не означает, конечно, будто он немедленно влюбится в Энди в ответ, но шанс у него есть. Думаю, я даже не буду против, учитывая обстоятельства. Как только успокоюсь.

– Мэтт поговорил с тобой, – начинает Энди, взгромоздившись на унитаз.

– Да, – отвечаю я, но тут же начинаю сомневаться. Вдруг Энди считает, что мы говорили о чем-то другом. Не стоит говорить больше, чем следует.

– О том, что он гей, Кейт, – уточняет Энди, явно прочитав мои мысли. По голосу я слышу, что он улыбается. – Мне нравится, как ты стараешься его не выдать.

– Я просто…

– Это не сарказм. Я серьезно. Он толком никому не говорил. Поэтому ты абсолютно правильно поступаешь. Думаю, только мы и знаем обо всем.

– Он тебе утром рассказал?

Андерсон несколько секунд молчит.

– Мне он сказал вчера. Честное слово.

– Кейт, мы с Мэттом встречаемся.

И тут мир остановился. Не только я. Не только мое тело. Весь мир будто замирает на своей оси.

– Я думал…

Пауза.

– Не знаю, мы почему-то думали, ты догадалась.

– Мы?

– Я и…

– Ты и Мэтт. Конечно. Я знаю, кого ты имеешь в виду. – Я внимательно изучаю свои джинсы, ковыряя пальцами потертую ткань на коленях. И тихо переспрашиваю: – Вы встречаетесь? То есть… он твой парень?

– Это мы не обсуждали. Не знаю.

– И когда?.. – Грудь сдавливает так сильно, что, кажется, она сейчас сложится внутрь. – Когда вы начали встречаться?

– Довольно давно.

– Довольно давно. – У меня срывается голос.

– Кейт…

– В каком смысле «довольно давно»? Мы всего месяц с ним знакомы.

– Недели две назад. Около того. Он заехал ко мне после того, как вы вернулись с праздничного ужина в честь дня рождения Райана.

Воспоминание колет меня как иглой. Я видела из окна комнаты, как Мэтт уехал следом за моим братом. И решила, что он отправился на вечеринку к Мишель Макконнел. Он ведь даже переоделся.

– Кейти…

Я молчу.

– Скажи хотя бы что-нибудь. Порадуйся за меня. Пожалуйста. – Голос у Энди тоже срывается. – Пожалуйста.

– Я…

– Клянусь, я правда думал, что ты догадалась. Помнишь, мы разговаривали с тобой на парковке и ты сказала, что плохо справляешься с ситуацией…

– Я была дурой. Думала, ты ревнуешь. И чувствовала себя очень виноватой. Мне казалось, я разбиваю тебе сердце.

– Но это же безумие…

– Думать, что я нравлюсь Мэтту? Да уж…

– Нет! – Голос Андерсона дрожит. – Безумие чувствовать себя виноватой, Кейт, мы ведь обсуждали это. Правила…

– Правила никогда не работали.

– Почему это?

– Давай посмотрим. Какое было второе правило? Ах да. Оставаться честными друг с другом. И как ты его соблюдал?

– Ты шутишь, что ли? – Я слышу, как Андерсон выходит из своей кабинки, захлопнув за собой дверь. – Как я должен был поступить? Мэтт ведь никому не рассказывал. Как мог я сделать это за него?

– Ты же думал, я знаю!

– Так и было! Но я не был уверен. И это не мой секрет, чтобы его раскрывать.

Я вспыхиваю.

– Мог бы подождать, пока он всем расскажет, а потом уже встречаться с ним…

Андерсон смеется, не веря своим ушам.

– Ты думаешь, что говоришь? Надо было сказать своему парню: «Знаешь, я тебя поцелую, но сначала расскажи обо всем Кейт»? Это же просто…

– То есть он все-таки твой парень!

– Ты совсем не можешь порадоваться за меня, да?

– Я рада за тебя. – Я встаю и распахиваю дверцу кабинки. – Доволен? Ты победил, Энди. Получил свой приз. Получил парня, в которого мы отчасти были оба влюблены все лето…

– Все лето мы с ним были едва знакомы! – Энди уже плачет.

И я тоже.

– Но теперь-то я с ним знакома. И он нравится мне не меньше, чем тебе, понимаешь? Не меньше. – Я едва дышу. – Но радоваться за тебя? Если бы все обернулось иначе, если бы он стал моим парнем, ты бы не радовался, верно?

– Конечно, радовался бы, – морщится Энди.

– Тогда мои поздравления! А правила твои никуда не годятся. – И я ухожу к раковинам, пытаясь отмыть лицо от слез. Но они все текут и текут. – И что, ты думал, это не разобьет мне сердце? Или тебе просто плевать?

– Мне не плевать! Но… Боже, я думал, мы всё это обсудили…

– Ты мог выбрать любого другого парня, Энди. Любого.

– Это не так работает.

– Поверь, я знаю. – Я зло смеюсь.

– Это не так работает, когда у тебя мои вводные. – Теперь Энди говорит с трудом. – Ты не понимаешь, да? Я гей. Афроамериканец. Мы на Юге. Думаешь, к нам одинаковое отношение? Думаешь, правила для нас одинаковы?

– Правила? Это не игра…

– Я знаю! Знаю, что не игра. Но послушай…

– Нет, ты послушай. – Я яростно оборачиваюсь, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. – Я думала, что причиняю тебе боль, и это убивало меня. Понимаешь? Бесконечная агония от мыслей о том, как я расскажу тебе обо всем. А ты? Ты даже не задумался об этом. Почему бы просто не испортить мне жизнь перед уроком алгебры. Молодец, теперь я весь день смогу наслаждаться произошедшим. – Я смотрю на него и качаю головой. Потом добавляю: – Вот спасибо.

Оставив позади заливающегося слезами Андерсона, я выбегаю из туалета.

Сцена шестьдесят первая

Не знаю, как мне теперь снова смотреть в глаза Мэтту.

Как будто недостаточно того, что они успешно обвели вокруг пальца ничего не подозревающую меня, Энди еще и вернется в класс Старшего Т в таком виде, будто на него Ниагарский водопад обрушился. Легко могу себе это представить. И тогда Мэтт обнимет его и будет целовать в лоб, пока он не перестанет плакать. Глубокий вдох. Глубокий вдох. Расскажи мне, что случилось.

И Мэтт ведь, скорее всего, не будет злиться, хотя я накричала на его парня. Он будет меня жалеть. Бедная глупая Кейт и ее бессмысленный, напрасный краш. Может, Мэтт и Энди даже тихонько расскажут обо всем остальным ребятам с курса. У них же круг доверия, да? И они будут сидеть и обсуждать, какое я жалкое и злобное существо. Инстаграм[21]-аккаунт «Кейт Гарфилд поет», только в реальной жизни.

Серьезно, это самый долгий учебный день в моей жизни. Без дураков. На историю я даже не в силах идти. Точно заплачу, если увижу Андерсона. Поэтому мистеру Эдельману я говорю, что должна идти на обсуждение заявок в колледж, а сама провожу весь второй урок, прячась в пустом душе рядом с раздевалками. Там же я провожу и обед.

Но даже возможность подслушать разговоры Дженни Хёдлунд не слишком отвлекает меня от мрачных мыслей. Они накатывают волнами. Стоит прийти в себя, как в лицо бьет еще более ужасное осознание.

Взять хотя бы все наши совместные с Энди и Мэттом поездки. Я была так невероятно наивна. Загадочно пряталась на заднее сиденье, думая, как хорошо поступаю, давая Андерсону возможность сесть спереди. Позволяя ему притвориться, что он в центре внимания.

Вот только он не притворялся.

К восьмому уроку я все глубже погружаюсь на дно. Не могу перестать думать о том, как меня сейчас жалеет, наверное, Мэтт. Как жалел на протяжении всех этих недель. Они с Андерсоном ведь обсуждали меня, я уверена. Каждый раз, стоило мне оказаться вне поля их видимости, стоило мне уехать к папе, они кривились, гадая, как сильно я разозлюсь, если все узнаю. И вот она я – оправдываю их худшие ожидания.

Мне хочется сбежать. Выйти через двери атриума, влезть в машину брата и уехать домой. Или уйти пешком. Мы с Энди иногда ходили до дома после футбольных матчей, пока учились в средней школе. Всего четыре километра. Я доберусь к маме меньше чем за час.

Но в силу невероятной иронии, на которой построен этот мир, я должна остаться в школе ради репетиции. Ради песни Normandy. Которая вся посвящена тому, как леди Ларкин хочет сбежать из замка.

Звенит звонок с уроков, и я как зомби бреду в зал, стараясь не встречаться ни с кем взглядом в коридоре. Все же наверняка уже знают мою историю, верно? Все. Вся школа. Кейт Гарфилд? Не та ли, которая вечно думает, будто в нее кто-то влюбился?

Вот только…

Похоже, некоторые пропустили сообщение о том, насколько я жалкая личность. На репетиции все ведут себя настолько обыденно, что я расплакаться готова. Лана спорит с техниками о том, где на сцене право, а где лево. Брэнди занимает сиденье рядом со мной и начинает с энтузиазмом рассказывать о каком-то видео с детенышами вомбатов, которое стало вирусным, а потом показывает мне его. И стоит ей встать и уйти в туалет, на освободившееся сиденье тут же садится Ной и принимается болтать о ютьюб-канале какого-то ребенка.

– И он больше ничего не делает, представляешь? Ему просто каждый день присылают новые игрушки, а он снимает свою реакцию на них. Я не шучу. Ему лет восемь. Вот это жизнь. Завидую.

Я улыбаюсь, но улыбка получается натянутой и вымученной, как у марионетки. Прошло шесть часов с момента устроенной мне Андерсоном подлянки, и я уже не слишком хорошо помню, как вообще улыбаться.

– Не думала, что у тебя есть свой взгляд на детские каналы.

– У меня есть младшая сестра. – Ной тыкает меня пальцем. – Вопрос. У Мэдисон завтра вечеринка, очень тихая.

– Это не вопрос.

– Ты придешь? – улыбается он.

– Мы даже не знакомы. С чего бы мне идти?

– Там будет весело. И ты будешь со мной. К тому же, – сочувственно добавляет он, – оправданий у тебя нет, потому что это буквально в соседнем доме.

– Я буду у мамы.

Но стоит мне это сказать, как я осознаю: у мамы. Там же, где Мэтт. О, это будет сплошное удовольствие. Великолепные выходные в одном доме с парнем, который знает все о моей неудавшейся в него влюбленности. Еще веселее будет, если я скажу, что в субботу мне предстоит не менее замечательная репетиция, на которой мне придется целоваться с парнем, в которого я была неудачно влюблена. Просто замечательно. Никакой неловкости. А потом неделя прогонов. А потом, в следующую пятницу, премьера. Не могу дождаться, чтобы посмотреть, сколько раз за это время Мэтт успеет окинуть меня мягким и сочувственным взглядом, пытаясь убедиться, в порядке ли я.

К счастью, Ной ничего не подозревает. Он вообще, похоже, не заметил, что я вот-вот расплачусь. И продолжает говорить:

– …в этот вторник. Наконец-то.

– Ной, слушай, – я зажмуриваюсь, – прости. Когда, говоришь, вечеринка? Завтра?

– Ты придешь? Круто. – Он выглядит так искренне довольным, что я чувствую себя виноватой за все те случаи, когда думала плохо о нем, его девушках и вечеринках. Особенно о нем. – Будет здорово. Тебе понравится.

– Хорошо. Звучит отлично, – говорю я, пытаясь игнорировать бешеный стук сердца.

Сцена шестьдесят вторая

Не знаю, почему мне так странно сообщать Райану о вечеринке. Кажется, будто я ищу внимания. Пытаюсь просочиться внутрь пижонской компании. Но когда я в пятницу говорю ему об этом по дороге домой, он даже не моргает.

– Да, я тоже думал пойти. Вроде там не должно быть слишком шумно.

– Я тоже что-то такое слышала.

– С кем ты идешь? – спрашивает он, и я немного таю внутри, потому что, конечно, он хочет услышать, что с Брэнди. А потом я начинаю чувствовать себя ужасно, поскольку могла бы ее пригласить, если бы хотела. И я хочу. Разумеется. Но дальше все становится сложно.

Я закусываю губу.

– С Ноем.

И вот почему. Если приглашать Брэнди, нужно приглашать и Рейну, а если я зову их, то должна позвать и Андерсона – и Мэтта. Между тем на вечеринку я иду именно ради того, чтобы избежать встречи с ними.

В первую очередь ради этого.

Оказавшись дома, я сразу эвакуируюсь в свою комнату. Мэтта еще нет, и, возможно, он сегодня вообще не появится. Но я все равно закрываю дверь поплотнее. Райан не хочет уезжать к папе до восьми вечера и считает, что сначала нам все равно нужно принять душ и собраться.

Выбирать наряд без банды ужасно одиноко: если никто не может прийти, мы хотя бы переписываемся обычно. Но опять же, если я сейчас напишу Рейне и Брэнди, они будут гадать, почему я не включила в чат Андерсона. А если рассказать им о ссоре, девочки захотят узнать причину. Есть вероятность, что Мэтт и Энди им уже все рассказали, но тогда Брэнди и Рейна уже считают меня невежливой и жалкой. Предположим, парни не рассказали ничего. Тем хуже: я не смогу ничего объяснить, не раскрыв секрет Мэтта. А этого допустить нельзя. Я не позволю.

Поэтому придется отстраниться. Как в прошлые выходные, когда Андерсон отстранился от меня.

Проблема в том, что я прекрасно все понимаю. Правда. И понимаю, почему Энди так странно и сдержанно себя вел. Знаю, как глупо было бы требовать подождать моего благословения. Чем больше я думаю об этом, тем больше мне стыдно за свои слова. Думаю, в тот момент мне казалось, будто Андерсон несколько раз сделал выбор в пользу того, что способно меня уничтожить.

Но это не так. И даже если бы я не понимала этого сама, у меня на экране телефона просто цунами сообщений, доказывающих это.

«Кейт, мне так жаль. Я не думал, что так получится».

«Я не хотел сделать тебе больно».

«Пожалуйста, скажи что-нибудь».

«Кейт, я люблю тебя. Ты ведь помнишь это, верно?»

«Я знаю, что все это застало тебя врасплох. Мне ужасно жаль».

«Я ненавижу нашу ссору».

«Пожалуйста, напиши мне».

Так похоже на Андерсона. Он виртуозно обижается. Не шучу. На всех, кроме меня. А я никогда не умела ни на кого долго злиться.

Но стоит начать печатать, и пальцы замирают. Невыносимо. В голове проносятся картины того, как Энди получает мое сообщение с извинениями. Он, конечно, покажет его Мэтту. И тот придвинется ближе, пристроит подбородок ему на плечо и скажет: «Видишь, она не обижается». Уверена, они часто меня обсуждают. Интересно, не родилась ли их связь из жалости ко мне и не сблизила ли их моя ярость. Все эти такие неудобные чувства.

Стоит подумать об этом, как моя рана начинает ныть сильнее.

Ну и пусть. Я уже взрослая. И могу сама собраться на вечеринку, даже на пижонскую. Правда, когда я перебираю вещи в шкафу, они кажутся отвратительно старыми. Как будто я все это уже носила, причем не далее чем вчера. Однако на какую-то изобретательность у меня нет сил. И уж точно я не собираюсь даже пытаться собирать многослойный образ, иначе в итоге буду похожа на ребенка. Джинсы, футболка и рубашка? Вся пижонская братия от такого наряда гарантированно упадет в обморок, настолько он неуместен.

И я выбираю платье, которое ни разу не надевала, хотя купила его на все подаренные на день рождения в прошлом году деньги. Мне все время кажется, что оно выглядит слишком уж вычурно. Это даже забавно, ведь на самом деле это платье не требует с моей стороны никаких усилий. Его даже застегивать не нужно. Достаточно набросить и обвязаться поясом. Просто оно садится по фигуре чуть лучше обычной моей одежды, особенно под грудью, где расположены изящно выполненные цветы. А еще оно красное, иногда это уж чересчур. Но «чересчур» – это не так уж и плохо, наверное. Как знать?

Я надеваю сверху куртку и просто надеюсь на лучшее.

Сцена шестьдесят третья

Когда мы приезжаем к папе, Ной уже ждет нас там, сидя на диване в гостиной с исключительно прямой спиной. В том, что он у нас дома, нет ничего удивительного; удивительно, что он сидит, а не развалился на подушках. Но потом я понимаю: в той же комнате и папа – он прихлебывает из бокала бурбон, как будто у них светские посиделки в духе джентльменов прошлого века.

Мы обмениваемся с папой новостями, и парни рассказывают ему про вечеринку: она всего в паре кварталов от нас, рядом со зданием клуба, а Мэдисон и ее сестры – приятные и достойные девушки. Я в основном киваю в такт, стараясь не думать, как достойно показали себя Мэдисон и Ной в тот вечер возле холодильника Шона Сан- дерса.

Около девяти мы выходим в тишину сентябрьского вечера. Как и тогда, на вечеринке для соседей, мне странно от мысли, что я провожу вечер субботы с Ноем и Райаном. Особенно с Райаном. Когда мы добираемся до угла нашего блока домов, парни глубоко погружены в разговор о спорте. Я отстаю от них на пару шагов, мысленно то и дело возвращаясь к Энди и Мэтту. Вместе ли они, какие у них планы, говорят ли они обо мне, жалеют ли…

– Прием, космонавт, мы на месте, – говорит Ной.

Я с удивлением понимаю, что прошло уже десять минут.

Мэдисон и правда живет от нас в паре кварталов, в одном из тех домов, которые часто видишь у нас в районе: слишком большом, украшенном лепным фасадом, с огромными окнами и цветами в горшках на ступеньках крыльца. Но никаких следов грядущей вечеринки я не вижу. Двор не усеян пластиковыми стаканчиками, из окон не доносятся раскаты музыки, никого не тошнит на подъездной дорожке. Даже вереницы припаркованных джипов – фирменной визитки пижонской братии – на улице нет. Я подозрительно смотрю на Ноя и Райана:

– Вы уверены, что это ее дом?

– Я же говорил, будет тихо, – отвечает Ной. Потом, не постучав, открывает дверь. – Эй! Мэдисон?

– Она в подвале, – кричит кто-то в ответ. Голос женский и, хотя и приглушенный, кажется знакомым. Я пытаюсь понять почему, но не могу вспомнить. Тем временем до наших ушей доносится шум слива, потом журчание воды, а потом дверь открывается и на пороге появляется она. Мира Рейнольдс.

– Привет-привет! – практически пропевает Мира. На ней шорты с высокой посадкой и настолько короткий топ, что его вполне можно считать за лифчик, темные волосы уложены мягкой волной. Она наклоняется вперед, обнимает Ноя (это кажется странным), Райана (это еще более странно) и меня (совсем уж ни в какие ворота). Мира Рейнольдс. Самая злобная и жестокая из всех пижонок. Она издевается, что ли? Тот случай с «Эллой» был меньше трех лет назад. И это был один из худших дней в моей жизни. Она вообще помнит, кто перед ней?

– Мэдди внизу. Вы немного рано, но это не страшно. Я только что разговаривала с Шоном и остальными, они будут около одиннадцати.

Обожаю пижонок. Три предложения, а я уже чувствую себя слишком нетерпеливой, слишком незначительной и вообще неуместной.

– Эй. – Ной хватает меня за руку. – Пойдешь вниз?

Я замираю. Тут мы имеем дело не со случайным прикосновением, как на прошлой вечеринке. Это моя рука. И ее сжимает рука Ноя Каплана. Разумеется, это ничего не значит, поскольку мы стоим на пороге дома девушки, с которой Ной иногда целуется, спрятавшись за холодильником. И все же. Мне нравится, как выглядят его пальцы, обнимающие мою ладонь. На этой руке нет гипса. То есть не на моей, конечно. На моих обеих руках ничего нет. Я про руку Ноя. Это его правая рука. И моя левая, на которой пальцы покрыты мозолями от гитарных струн. Здорово. Просто отлично. Надеюсь, Ной обожает мозоли.

А потом он просто отпускает меня, и теперь уже совсем ничего не понятно. С другой стороны, пока я мучилась, пытаясь осознать наличие и отсутствие руки Ноя на моей руке, ход моих мыслей изменился. И, спускаясь в подвал дома Мэдисон, я уже не думаю о Мэтте и Энди. Так что, видимо, надо отдать Ною должное.

Я следую за парнями вниз по лестнице и оказываюсь на вечеринке, которая и правда довольно тихая. Тут всего-то человек двенадцать, не считая нас. Сейчас все сидят на изогнутом диване, пьют что-то из пластиковых стаканчиков и спокойно наблюдают за двумя пижонами, которые играют в компьютерную игру. Никакой суеты, никого не тошнит, никто не шатается по комнате в подпитии. Спокойная и необычная минутка с пижонами. Я и правда чувствую себя антропологом. Тайная жизнь пижонов. Пижоны: такие же, как мы! Следовало бы вести полевые заметки. И потом получить кандидатскую степень за исследование пижонов.

Спустя секунду в комнате появляется Мэдисон. Она прекрасна, как единорог, в том числе благодаря обтягивающему платью. Волосы у нее накручены и мягко покачиваются, когда она наклоняется обнять нас, словно в рекламе шампуня. Когда мы оказываемся настолько близко, ее цветочный аромат ощущается острее, чем мне запомнилось. Для девчонок вроде Мэдисон он всегда кажется естественным, частью их биологии. Уверена, я-то пахну маминым порошком.

– Напитки на столе сзади вас, – объясняет Мэдисон. – Разбавить их пока нечем, но моя сестра обещала принести что-нибудь безалкогольное.

Вид у нее довольный, как у менеджера ресторана, и это даже мило. Мэдисон не кажется расслабленной или довольной собой, но точно выглядит довольной обстановкой в целом. Так могла бы выглядеть распорядительница на свадьбе, которой выпало полюбоваться идеально поставленной церемонией. Думаю, Мэдисон не пила.

А вот Райан и Ной тут же направляются к столу со спиртным.

– Малышка Г., Кити-Кэт, хочешь что-нибудь? – спрашивает Ной.

Я рассеянно качаю головой, наблюдая за тем, как Райан опрокидывает в себя стаканчик – это будто сцена из подросткового фильма про студентов. Тут же рядом с ним как по волшебству появляется Крис Ригли и дает ему пять.

Ной подходит ближе.

– Ты уверена, что ничего не хочешь? Может, воды? Или апельсинового сока? Мэдди сказала, ее сестра сейчас принесет. – Он наливает в стаканчик немного рома, а потом доливает его доверху колой. Делает глоток и выдыхает: – Знаешь, что нам нужно сделать? Прямо сейчас?

Уйти. Нам нужно уйти. Отправиться обратно к папе, пить травяной чай и смотреть на «Нетфликсе» фильмы восьмидесятых годов.

– Нам нужно спеть! – Ной хлопает меня по плечу. – Не мне, конечно. Тебе. Как когда мы декорации красили.

Я смотрю на него не моргая. И на мгновение лишившись дара речи.

– Да ла-а-адно. – Он делает большой глоток из стаканчика. – Знаю-знаю, сэр Гарри сегодня не придет. Но он тебе и не нужен. Честно. Мы найдем подходящие видео на ютьюбе. Или погоди, у твоего папы ведь было караоке…

– Ной, я сейчас серьезно не могу понять, ты издеваешься или правда не понимаешь…

– Что, Кейт? Мне нравится твой голос. Погоди, нужно налить еще.

Я не смогу. Не хочу находиться здесь. Я настолько не в своей тарелке, что даже не понимаю, как до сих пор дышу. Мне нужен Энди. Без Энди это пережить невозможно. И от Ноя никакой помощи. Не понимаю, о чем он вообще думает. Как можно вообразить, будто я захочу петь под ютьюб на пижонской вечеринке. Тогда уж зачем ограничивать себя? Давайте сразу перейдем к той сцене, в которой я забираюсь на стол с напитками и пою Somebody to Love.

И будто для того, чтобы добавить эпичности моменту, в подвал врывается Мира Рейнольдс, нежно обнимая коробку апельсинового сока и двухлитровую бутылку колы. И тут же наступает мне на ногу.

– Ой, прости-и-и, красотка.

Я смотрю на нее, не зная, что сказать.

– Ты же вот это ищешь? Бо-о-оже. – Она поднимает пакет сока и показывает мне.

Все это кажется нереальным. Мира Рейнольдс. Безалкогольные напитки.

Да, я знала, что она живет где-то недалеко. И что у нее есть сестры. Но им же вроде было двенадцать! Хорошо, старшей, возможно, тринадцать или четырнадцать.

И все это могло отложиться у меня в голове в девятом классе. Два года назад. А значит, средней из сестер…

Это Мэдисон. Мэдисон Рейнольдс. Она отправила сестру за безалкогольными напитками. Сестру. Миру.

Я в доме Миры Рейнольдс.

– Вот ты где. – Рядом со мной появляется раскрасневшийся и улыбающийся Ной. – Уверена, что ничего не хочешь? Слышала когда-нибудь про пьяное караоке?

Я медленно качаю головой. Дом Миры. Ной предлагает мне петь в доме Миры.

– Хорошо, просто учти: Райан просил передать, что, если ты захочешь выпить, в этом нет ничего страшного, он за тобой проследит. И вообще лучше, если ты решишь выпить, пока он тут и может о тебе позаботиться. Если вдруг передумаешь и захочешь пить – я имею в виду, выпить, то…

– А где Райан?

– Играет в Fortnite. – Ной кивает в сторону дивана. – Но он сказал…

– Ага, ясно. Я ухожу.

– Что? Мы же только пришли.

– Ты можешь остаться. С Райаном.

– Я не хочу оставаться с Райаном. Я хочу с тобой.

В голосе Ноя появилась какая-то текучая мягкость, которой я раньше не слышала.

– Кейт, не уходи. Прости. Мне не нужно было… О боже. Малышка Гарфилд. Я не должен был пить. Тебе стало из-за меня неловко…

– Ничего мне не стало, Ной. Все с тобой хорошо. Пей что хочешь.

Он берет меня за руку.

– Но ты уходишь? Все в порядке?

– В порядке! Ной, все хорошо. Я просто не хочу здесь находиться.

– Из-за кобелей? Слишком много кобелей.

Он выжидающе улыбается, и я понимаю его идею. Моя банда обожает высмеивать пижонов. Для нас нет занятия лучше. Мы за ними наблюдаем, классифицируем и тихонько издеваемся, не заботясь, что они о нас подумают. Да и какая разница? Эта братия примитивна и ужасна, их правила не для нас.

Ерунда.

Осознание правды обрушивается на меня с такой силой и так неожиданно, что дыхание едва не перехватывает.

Я всегда говорю, будто меня не интересует их мнение, но все же каждый раз, стоит нажать кнопку «Опубликовать» в инстаграме[22], в голове возникают их лица.

Каждый раз, когда я иду по школьному коридору.

Каждый раз, когда я пою.

Особенно когда я пою.

Это уже привычка: смотреть на свою странную, нелепую жизнь с их точки зрения, разбирать ее на составные части, пытаться понять, куда будет нанесен следующий удар. Все равно как иметь за спиной маленький хор из античной трагедии, состоящий из тех, кто тебя ненавидит. Только он никогда не умолкает и существует только в твоей голове.

«Фу, лол»

«неловко жесть, не могу смотреть»

«Я немного умерла»

Вот она, суровая правда: пижоны – мой самый страшный кошмар. Мира Рейнольдс – мой самый страшный кошмар. И сил противостоять ему без Андерсона у меня не хватит.

– Я знаю, что Мира ужасная. – Ной склоняет голову. – Но я думаю об этом доме как о доме Мэдисон, а Мэдисон – добрая душа. Она как булочка. С корицей. Если хочешь уйти, можем уйти, просто Мэдисон…

– Она классная. Я знаю. Я поняла. Вы друзья.

– Что? Это-то что означает, по-твоему?

– Что?

– Друзья. В кавычках.

– Я не показывала кавычки.

– Ты их голосом показала.

– Ной. – Я зажмуриваюсь. – Все нормально. Забудь, ладно? Ничего не имею против Мэдисон. Мне просто хочется уйти.

– Тогда нам следует уйти, – говорит Ной, и его взгляд смягчается.

– Я уже пять минут пытаюсь донести до тебя эту мысль.

– Так пойдем, – улыбается он. – Я провожу.

– По-моему, это я тебя провожу. Прослежу, чтобы ты донес до дома свою пьяную задницу. – Я прячу улыбку. – Скажем Райану, что уходим?

– Он разберется, – быстро возражает Ной. – Посмотри на него. Посмотри на нашего мальчика. Играет себе. Так счастлив. Пойдем. – Он тянет меня за руку. – Ну же.

Сцена шестьдесят четвертая

Идти домой с подвыпившим Ноем – то еще приключение. Он клянется, что выпил всего четыре стаканчика, хотя «четыре», на мой взгляд, это уже не «всего». В любом случае, я вижу эффект от каждой капли. Нет, он не шатается, не падает лицом вниз, ничего такого. Просто типичный Ной, только более громкий. И главная отличительная черта: в этом состоянии он просто не может перестать болтать.

– Серьезно, – говорит он, наклоняясь ближе. – Этот чувак – наземная рыба. Он может ходить…

– Не может быть. Невозможно.

– Я тебе говорю, он существует, и он вышел к нам прямиком из ада. – Тут его лицо озаряет новая идея. – Так. Игра. Выбери, за кого выйдешь замуж, кого закопаешь и с кем переспишь. Поехали. Змееголов…

– Закопаю.

– Ладно. Таракан?

– Тоже закопаю.

– Голый землекоп.

– Мы подружимся и будем мирно сосуществовать.

– Кажется, ты немного обходишь правила, но я тебе разрешаю. – Несколько секунд он молчит. – Кстати, о голых землекопах: что там у вас с Мэттом Олсоном?

– Я даже знать не хочу, как ты перешел от голых землекопов к Мэтту Олсону.

– Это просто. Мэтт отлично смотрелся бы голым, а про землекопов к слову пришлось. И я просто хочу знать: вы мутите?

Он так и говорит «мутите». Вместо того чтобы нормально спросить.

– Мы не мутим, – безучастно отвечаю я.

Ной расцветает.

– А ты знаешь, что значат твои инициалы?

– Кейт Элиза Гарфилд.

– Точно! Кейт Элиза Гарфилд. КЭГ. Звучит как «кег». А «кег» – это пивной бочонок.

– Потрясающе.

– Ирония, – продолжает он, наклонившись так близко, что наши руки соприкасаются, – заключается в том, что ты не пьешь. Понимаешь? Ирония. Идеально.

Я просто смотрю на него, слегка качая головой. Следовало бы на него сердиться. Поведение Ноя объективно очень раздражает. Это факт. Но он кажется удивительно милым, и это раздражает еще больше.

– Я вообще не настолько пьян, Кейт. Котенок. А почему тебя постоянно называют котенком? – Он оборачивается ко мне, широко распахнув глаза. – Это из-за того кота в комиксах?

– Ты правда хочешь знать?

– Да! – Я вижу его лицо и поблескивающие в свете фонарей глаза. Мы уже почти дома, до нашего тупика всего пара улиц.

– Ладно. Мою маму зовут…

– Мэгги, – подсказывает Ной. – Мэгги Гарфилд. Она ведь так и не поменяла фамилию на девичью? А почему? Или я не должен такое спрашивать? Но ваша фамилия прикольная. Я сразу кота вспоминаю.

– Все вспоминают. Мне рассказывать или нет?

– Да! Да, я слушаю. – Он торжественно хмурится. – Продолжай.

– Серьезное лицо можешь не делать. Это не грустная история.

– А радостная? – Ной снова сияет.

– Это даже не история. Просто все думают про кота, поэтому мою маму называли Кошечкой. И тогда я заставила всех звать меня Котенком. Мне тогда лет пять было.

– Мило.

– Как скажешь.

– Скажу. – Он улыбается мне. А потом, прежде чем я успеваю понять, что происходит, протягивает правую руку и проводит кончиками пальцев по моей щеке.

Как в мультфильмах «Дисней». Как в «Рапунцель».

Потом его пальцы замирают, а улыбка гаснет. Так странно. Парень передо мной не выглядит как Пижон Ной после Четырех Стаканчиков. Он выглядит как обычный честный гик с душой нараспашку.

– Кейт, знаешь что? – тихо говорит он, и у меня кровь приливает к щекам. Я открываю рот для ответа, но легкие, кажется, перестали работать.

Ной едва заметно улыбается.

– Я очень рад, что мы снова друзья.

Друзья. Он стоит передо мной, касаясь моего лица рукой, и говорит о дружбе. С другой стороны, про Мэдисон он тоже так говорил, а там дело зашло дальше, чем просто пальцы и щеки. Может, это особенность его мировоззрения. Может, она присуща всем пижонам. Немного чарующих взглядов, немного тщательно рассчитанных прикосновений, и вот ты уже выражаешь свою дружбу, прислонившись спиной к холодильнику Шона Сандерса.

Я отступаю на шаг, и на лице Ноя тут же появляется тревога. Он отдергивает руку, и та безвольно падает вдоль тела.

– Прости… Кейт.

– Все хорошо. Мы друзья.

И еще несколько секунд я стою, скрестив руки, пока сердцебиение не приходит в норму.

– Кейт, прости.

У меня голова идет кругом. Вот он стоит передо мной, и его лицо открыто выражает любовь – вид, совершенно не присущий Ною. Но откуда мне вообще знать о его чувствах? Они ведь на самом деле не слишком-то хорошо отражаются на лицах. И всегда могут быть притворством, игрой. А игра – особенно актерская – делает все бессмысленным. Она построена на идее, что определенные жесты означают определенные чувства. Мисс Джао всегда говорит: «Эмоция в сцене должна быть очевидной даже без слов». Но это же нелепо. У нас только и есть, что набор странных ассоциаций, которые мы придумываем сами, потому что всегда так делали – и потому что все вокруг это делают.

Как вообще по чьему-то лицу можно понять, влюблен человек или нет? Это же смешно. В реальной жизни каждый из нас находится в растрепанных чувствах и вряд ли отдает себе отчет в выражении своего лица – что уж говорить о чужом. Взять меня: я могу сейчас убедить себя, будто Ной влюблен в меня. А потом наблюдать, как он развернется и начнет рассказывать, что они с Мэдисон уже месяц встречаются.

Не говоря уже о том…

– А Мира? – внезапно спрашиваю я.

– Мира? – хмурится Ной. – При чем тут Мира?

– Ты же хочешь дружить со мной, да? Зачем тогда привел меня к Мире в дом?

– Кейт, я правда не думал…

– А потом попытался заставить меня петь в ее присутствии? После того, что она сделала?

Он опускает взгляд, потом снова поднимает голову:

– Ты имеешь в виду то свое выступление?

– То мое выступление, – безжизненно смеюсь я. – Выступление, видео с которого она выложила, чтобы посмеяться. А потом сделала множество скриншотов, создала отдельный аккаунт и опубликовала их там для большего эффекта.

– Прости меня, Кейт. Пожалуйста. Я не подумал…

– Неважно. Это было давно. – У меня перехватывает горло, и я срываюсь с места и быстро иду к дому, чувствуя себя… Боже. Дурой я себя чувствую. Уже сейчас.

Ной бежит следом.

– Подожди…

– Забудь все, что я сказала.

– Не забуду. – Он нервно проводит рукой по волосам. – Кейт, клянусь… Богом клянусь, я не…

– Все, молчи. Ладно? – Я пытаюсь сглотнуть, но мне все еще сдавливает горло. – Ты просто выпил и пытался казаться смешным.

– Кейт…

– Давай помолчим, хорошо? Пожалуйста.

Ной закрывает рот и кивает.

Дальше мы идем в тишине, которая висит между нами, как силовой щит. Когда мы оказываемся на моем пороге, Ной секунду медлит, и я снова поражаюсь тому, насколько неуверенным он выглядит. Даже поза: он как будто обнимает себя правой рукой, ладонь которой лежит на левом плече.

– Увидимся завтра на репетиции? – Ной бросает на меня обеспокоенный взгляд. – Прости, что все так вышло…

– Нет, я…

– Правда, прости.

– Хорошо.

– Хорошо, – повторяет он и кусает губу. – Ладно… я пойду.

И Ной делает несколько шагов в сторону тупика.

Какая-то часть меня хочет остаться и наблюдать за тем, как он уходит, просто чтобы полностью осознать эту необычную, не вписывающуюся в привычные рамки версию Ноя. Но даже больше этого я хочу запереться в комнате и забыть всю прошедшую неделю.

Сцена шестьдесят пятая

Когда я спускаюсь на кухню в спортивных штанах, папа уже сидит за столом, потягивая кофе и читая что-то с планшета.

– Привет, Стручок! Как прошла вечеринка?

– Нормально, – говорю я. – Типа.

– Типа-нормально?

– Ага.

– Твой брат вернулся поздно, – добавляет папа, явно пытаясь как-то поддержать беседу. С ним случаются неловкие моменты вроде этого, когда нужно общаться с живыми людьми. Если вам когда-нибудь было интересно, какими вырастут нервные болтливые мальчишки из еврейской школы, сходите познакомиться с моим отцом, и все вопросы отпадут. – Веселились до упаду.

– В основном в игры играли.

Я сажусь за стол и ставлю перед собой хлопья для завтрака, параллельно наблюдая за экраном телефона, на котором разворачивается длинная цепочка сообщений от Ноя с извинениями. Похоже, он уверен, что я на него злюсь. К счастью, папа уже снова погрузился в свой планшет и не задает вопросов про вечеринку. Или про то, почему я по несколько раз перечитываю одни и те же сообщения, не отвечая на них. Это, кстати, не из желания продемонстрировать свое отношение. Просто нужно придумать достаточно непринужденную реплику, ведь разговор у нас, конечно же, обычный и непринужденный. Из тех, которые всегда случаются в восемь утра по субботам.

«Как ты вообще смог проснуться?» – спрашиваю я в итоге.

«Сон для слоников», – немедленно отвечает он.

И спустя секунду: «СЛАБАКОВ. Сон для слабаков».

Целая строка смайликов с фейспалмом.

«Может, мне все-таки стоит больше спать».

«Лучше собирайся, репетиция через два часа». – Я добавляю спящий смайлик, нажимаю «Отправить» и отступаю в комнату, чтобы спокойно поиграть на гитаре. Но стоит моим пальцам коснуться грифа, в дверь стучат. Потом она открывается, и на пороге появляется сонный и взъерошенный Райан.

– Привет, – говорит он и зевает.

– Ты рано.

– Ты тоже. Удалось вчера повеселиться? – Он садится на край моей кровати и потирает глаза. – Зря не сказала, что уходишь.

Я зажимаю пальцы на грифе, но не касаюсь струн.

– Ты хорошо проводил время.

– Это верно. Но не мог понять, где ты. И мог бы проводить тебя до дома.

– Все в порядке, меня Ной проводил.

– Я знаю. – Райан умолкает на секунды. – Он теперь в панике. Вы поругались?

– Что? Нет, конечно! – Меня опять бросает в краску.

– Он ужасно переживает из-за того, что привел тебя в дом Миры. По-моему, он не сообразил провести эту связь. Я тоже, а я-то должен был додуматься. Прости…

– Слушай, все в порядке. Вы не сделали ничего плохого. Это мне пора уже перестать переживать о ситуации, которая случилась в восьмом классе. Уверена, Мира сейчас стала очень милой. Я знаю, что вы дружите…

– Мы не дружим, – медленно качает головой Райан. – Ты думаешь, я стал бы с ней дружить после того, как она с тобой поступила?

– Райан, мы ведь были у нее в гостях. И она обняла тебя.

– Она и тебя обняла. Мира была пьяна. Поверь, мы не дружим.

– И тебе не нужно ради меня объявлять ей бойкот. Просто, не знаю, не встречайся с ней и все такое.

– Это легко устроить. – Райан зевает. – Она, знаешь ли, тоже не главная моя поклонница. После той истории с твоим выступлением я немного… завелся. Набросился на нее. И на Эрика.

У меня едва гитара из рук не выпала.

– Ты дрался с ними?

– Нет! Боже, конечно, нет. Я не дерусь с детьми.

– Они всего на год тебя младше.

– Они были тогда в средней школе. К тому же я вообще ни с кем не дерусь. Но я отправил им обоим несколько разгневанных сообщений, не стесняясь в выражениях.

– Правда? – Он кивает, а я только и могу, что ошарашенно на него смотреть. – Они тебе ответили?

– Мира меня заблокировала.

– Шутишь? – Я откладываю гитару. – Нет, правда?

– И я до сих пор в черном списке. – Райан почесывает шею. – А Эрик мне тогда отомстить решил.

– В каком смысле?

– Слушай, я расскажу. – Он откидывается назад, опираясь на руки. – Но поклянись, что не скажешь маме.

– Клянусь.

Райан косится на дверь, словно ожидая увидеть там маму, которая впервые за четыре года решила зайти в гости к папе.

– Помнишь синяк на шее, который у меня был в девятом классе?

– Мама думала, что это засос.

– Это был не засос.

– И не ожог от щипцов для завивки? – улыбаюсь я.

– Чего? – Райан смотрит на меня так, будто я вдруг начала говорить на марсианском. – Нет, это не был ожог от щипцов для завивки. Такие вообще бывают?

– Ты удивишься, – торжественно киваю я. – Так а что это было?

– Маме не говори! – закусывает губу Райан.

– Не скажу. Обещаю. Дважды.

– Ладно. – Он вздыхает. – Эрик Грейвз в меня выстрелил…

– ЧТО?

– …из ружья для пейнтбола, Кейт! Расслабься. Пейнтбольным шариком.

– В шею? – Я вскидываю руку к горлу. – Это разве не запрещено? Не может быть!

– Это запрещено.

– Но как… – Я моргаю. – Как ты оказался на пейнтболе?

– Пролез вместе с восьмиклассниками.

– Что? Но там же есть сопровождающие! Тренеры! Райан, они же работают с мамой…

– Они моего лица не видели, там все время нужно быть в шлеме…

– И ты просто спустился к завтраку с синяком от пейнтбольного шарика на шее на следующий день после организованной поездки на пейнтбол, о которой мама точно знала?

– Ага.

– Не верю. Мама бы наверняка догадалась.

– Знаю. Я сам не поверил бы. Но, думаю, у нее были другие поводы для беспокойства.

– Беспокойства?

– Ты вообще помнишь ту неделю? – смотрит на меня Райан.

– Когда я выступала?

– Кейт, ты же постоянно плакала. Это было ужасно. И мама винила себя, потому что это ведь она тебя уговорила. А ты отказывалась с ней разговаривать. Потом еще и покрасила волосы в тот ужасный туалетный цвет. Ты была расстроена, она была расстроена… а я воспользовался моментом.

– Но ты же не знал, что Эрик будет в тебя стрелять, – выдыхаю я. – Боже, Райан. Эрик стрелял в тебя! Из-за меня!

– Нет. Не из-за тебя. Из-за того, что он придурок. – Выпрямившись, Райан соскальзывает с кровати. – Ладно. У тебя все хорошо? Я пойду спать дальше…

– Погоди!

Он оборачивается ко мне, зевает и вскидывает брови:

– Ага?

– Слушай… – Я потираю щеку. – Мы с Андерсоном не разговариваем сейчас.

Райан морщится.

– Ого. Ясно. А вы?..

– Не хочу об этом говорить, – быстро добавляю я. – Но у меня сегодня репетиция. Поэтому…

– Дай угадаю. Кто-то должен тебя подвезти.

Я в ответ корчу умоляющую рожицу и улыбаюсь.

Сцена шестьдесят шестая

Спустя полчаса мы стоим на подъездной дорожке дома Ноя и ждем, пока король Секстимус Медлительный закончит наконец чистить зубы.

Я смотрю на часы на приборной панели, потом снова на окно комнаты Ноя.

– Почему так долго?

– У него же гипс…

– Не-а, для того чтобы почистить зубы, достаточно одной руки.

Райан пожимает плечами:

– Просто передаю тебе его слова.

Я закусываю губу, вдруг почувствовав себя виноватой. Он просто ангел, раз согласился подбросить меня на репетицию в субботу утром, а я тут строю из себя ворчливую задницу.

– Спасибо, что везешь нас.

Он зевает.

– Ничего особенного.

– Знаешь… – Я поворачиваюсь к нему, окрыленная внезапной идеей. – Если хочешь, можешь остаться с нами на репетицию.

– Не-а. Мне и так хорошо.

– Просто предлагаю. Там будет Брэнди.

– Ага… – Райан отвлекается на сигнал телефона, который лежит в подстаканнике. – Так, Ной говорит, что спустится через…

– И Брэнди – Козерог, – добавляю я.

Райан смотрит на меня с искренним удивлением.

– Нет, правда! У нее день рождения в Рождество. Это ужасно, потому что получаешь в два раза меньше подарков и кто-нибудь непременно забудет поздравить… Не я, конечно. Не евреи. Мы-то помним. – Я бью себя в грудь. – Но обычно все компенсируется тем, что эти подарки два-в-одном очень крутые. Например, ей подарили несколько кукол из серии «Америкэн Герл». Не за год, в смысле…

– Я не очень понимаю, к чему ты ведешь.

– Я веду к тому, что Брэнди – Козерог, а ты – Дева, это же идеальное сочетание.

– Понятия не имею…

– Просто хотела сказать тебе, что полностью одобряю этот краш. И даже могу помочь тебе. Буду твоей группой поддержки.

– Ты решила, что я влюбился в Брэнди?

Я удивленно смотрю на него:

– Конечно. Почему иначе ты вдруг решил бы проводить со мной столько времени?

– Давай разберемся. Ты считаешь, что единственная причина, по которой я мог бы захотеть находиться в твоем обществе, – это мой краш на Брэнди?

Я вскидываю руки ладонями вверх:

– А какая еще?

Задняя дверь с моей стороны распахивается, и я оборачиваюсь.

– Привет! – улыбается мне Ной и тянется через сиденье к Райану. – Прости, я опоздал.

Я внимательно изучаю его лицо. С кожей под глазами Ноя явно случилось что-то странное.

– Ты… накрасился?

– И что в этом такого? – важно отвечает Ной.

– Ничего. Но… – Я пытаюсь подавить смех. – Обычно люди выбирают тональный крем, который хотя бы немного соответствует цвету их кожи.

– Он соответствует! – Ной наклоняется вперед, чтобы посмотреть на себя в зеркало заднего вида.

– Ну да. – Я прищуриваю один глаз.

– Немного… бледновато, – добавляет Райан.

– Ты на енота похож, только наоборот.

– Ну простите, я пытаюсь выглядеть чуть более выспавшимся. – Ной осматривает кожу под глазами. – По-моему, выглядит отлично.

– Главное, что тебе нравится.

Ной пару секунд молчит.

– Ладно, если у вас вдруг есть…

– Держи. – Я передаю ему салфетку для снятия макияжа.

Райан заводит машину и смотрит на меня:

– Хочешь за руль?

– Прости? – кошусь на него я.

– Хочешь за руль? А я сяду на пассажирское. – Он пожимает плечами. – Тебе нужна практика.

– Тебе еще нет двадцати одного.

– Любопытно, вроде спиртное тоже только с этого возраста можно?

– Ха! – восклицает Ной с заднего сиденья. И изображает эффектный бросок микрофона, только вместо микрофона у него салфетка.

– Нет, Райан, я не собираюсь под арест меньше чем за неделю до премьеры.

– Никто тебя не арестует, перестань. Мы еще успеваем сбегать домой за твоим разрешением.

– Думаешь, оно мне поможет, если нас решат остановить? Или если я разобью твою машину? С ума сошел?

– Ты же ходила в автошколу. И получалось неплохо. Просто нужно больше практики. Говорю тебе, нужно уже получать права…

– Так, – вмешивается Ной, тыча себе в глаза и глядя в зеркало заднего вида, – посмотрите, как я выгляжу?

Райан тоже поднимает глаза к зеркалу и показывает большой палец.

– Ты чист.

– А я обещаю, что получу права. Просто сейчас не до того.

– Тебе с марта «не до того».

– Райан, у нас премьера в пятницу. Сейчас начинается монтировочная неделя.

– И закончится все в воскресенье. А дальше?

– Вечеринка для труппы, – говорит Ной. – Пижонов не зовем.

– Это точно. – Я снова оборачиваюсь к Райану. – Тебе надоело подвозить меня, что ли?

– Нет. – Он улыбается и закатывает глаза. – Мне хочется быть уверенным, что в следующем году ты сможешь ездить куда захочешь.

С этими словами он проверяет зеркала и начинает медленно выезжать задним ходом, а я вдруг ловлю себя на том, что делаю мысленные пометки: куда он смотрит, как положил руки. Очень не люблю задний ход, но в исполнении Райана все кажется таким простым.

Может, однажды и я смогу справляться так же легко.

Сцена шестьдесят седьмая

– Ладно. Порядок вы знаете, – говорит мисс Джао. – Прогоняем все целиком дважды. От начала до конца. На первом прогоне я, возможно, буду останавливать вас и поправлять. На втором вы делаете все сами. Завтра начинается монтировочная неделя. – Несколько человек встречают это напоминание стоном. – Знаю, знаю. Но мы все равно упремся и вылепим из этого монстра мюзикл. Кто со мной?

– Я! – кричит мистер Ди из-за своего пианино. И начинает наигрывать гимн футбольной команды, потому что мы же тут все, разумеется, фанаты спорта. Я встречаюсь с Ноем взглядом и тут же, улыбаясь, отвожу глаза.

– Костюмы висят в примерочной в алфавитном порядке. На вешалке есть ярлычки с вашими именами. Если вам нужны будут дополнительные костюмные прогоны, просто наденьте их. Но прошу, пожалуйста, верните костюм на вешалку, а вешалку – на то место, где она была. И не ешьте – повторяю: не ешьте – в костюмах. – Мисс Джао выдыхает. – Как настроение?

– Отличное! – отвечает Эмма, окидывая всю труппу горящим взглядом.

– Тогда подходите поближе, – говорит мисс Джао, и мы стягиваемся в группу. – Раз, два, три… МЫ РОЗУЭЛЛ ХИЛЛ, И МЫ ЕДИНЫ!

– Йе-ху! – Линдси Уорд делает чирлидерский прыжок и приземляется, уперев руки в бока. – Вперед, команда! Вперед, мы!

Андерсон, к счастью, занят почти во всех сценах, а в редкие моменты за кулисами он все равно вынужден держаться левой части, потому что выходит с той стороны. Поэтому большую часть свободного времени он находится на противоположном от меня краю сцены. Удачное стечение обстоятельств.

С Мэттом дела обстоят хуже, конечно. Поверить не могу: это теперь моя жизнь. Мой возлюбленный в мюзикле в реальной жизни не разделяет моих чувств. Да еще и встречается с моим лучшим другом.

Хотя сейчас, когда первое потрясение уже прошло, я, кажется, смирилась с тем, что не нравлюсь Мэтту. Он же гей, то есть, буквально, ничего личного. Как у Эпонины. Он никогда не принадлежал мне, значит, я не могу его потерять.

Да и к тому, что они с Андерсоном встречаются, я уже отношусь немного спокойнее. Это не распространяется, правда, на другую мысль: Мэтт знает, что нравился мне. И я не могу перестать думать, как вся эта история складывалась в его глазах. Мой неудачный порыв. Ненавижу, когда меня жалеют. Начинаю сразу чувствовать себя проигравшей. Если тебя жалеют, ты становишься жалким, пускай даже и немного.

Одного этого достаточно, чтобы запереться в гримерке и никогда из нее не выходить.

Справедливости ради, гримерки – это место, где начинается основное веселье. Я все время забываю, насколько мне нравится закулисная жизнь. Давным-давно кто-то снял буквы «М» и «Ж» с дверей, поэтому теперь мы используем обе комнаты по очереди. Для тех, кому нужно переодеться, там есть кабинки, как в туалете, но по большей части актеры просто сидят тут и там на складных стульях, едят крендельки и слушают официальный плейлист мюзикла «Однажды на матрасе», составленный Ланой Беннет. Конечно, он полон цепляющих песен.

И стоит отметить, что я сижу в нашем кругу, зажатая между Маргарет Даскин и Эммой Маклеод, которым неожиданно для себя жизнь доверить готова, хотя вне театра мы почти не общаемся. Знаете, бывает такое, что вроде бы и знаешь человека, а вроде нет. Наши отношения нельзя назвать дружбой, ведь дружба – это когда между вами нет секретов. Но вот мы сидим вместе в одной комнате и чувствуем себя как дома – и если это не дружба, то что это тогда?

На пороге появляется Девон Блэкуэлл с папкой в руках.

– Менестрель начинает пролог. Дальше Аггравейн, Секстимус, Неустрашимый, Волшебник, леди Ларкин, леди Ровена, леди Меррил, леди Люсиль, принцесса номер двенадцать и… – он переворачивает страницу, – все остальные рыцари и дамы, занятые в первой сцене первого акта. Пройдите к боковым декорациям, пожалуйста.

– Рейна, Ной и Андерсон уже там, слева на сцене, – говорит Эмма, поворачивая кресло к двери. – А Колин с Пьеррой, они… В будке осветителя.

– Ну конечно же. – Девон дважды моргает и медленно качает головой.

Сцена шестьдесят восьмая

– Джао точно уволится, – шепчу я Рейне и Брэнди спустя два с половиной часа, пока мы рассаживаемся на платформы и части декораций для первого разбора. – Скажет: «Нет, вы все ужасны, я не буду принимать в этом участия».

– Ты так каждый раз говоришь, – напоминает Брэнди.

– Знаю, но в этот раз точно. Я прямо чувствую. – Я приваливаюсь к стопке матрасов, поджимая ноги. – Это все потому, что в субботу репетиции не было из-за Рош А-Шана[23]. И теперь, если все не так, виноваты будут евреи.

– Никто не будет виноват, – говорит Брэнди, усаживаясь рядом, а потом неожиданно принюхивается. – О, пиццу привезли.

– Значит, Джао лучше поторопиться с замечаниями. Я есть хочу, – говорит Рейна.

– Кейт, слушай, все будет отлично, – продолжает Брэнди. – Так ведь каждый год получается. Мы проходим весь мюзикл целиком в первый раз, он выглядит ужасно, мы продолжаем, он становится лучше, а к дате премьеры все уже великолепно. Каждый год, Кейт.

– А можно мне сразу перемотать к моменту, когда уже все великолепно?

– Она просто есть хочет, – говорит Брэнди Рейна. – Вот увидишь. Съест один кусочек пиццы и будет как новенькая.

– Да ну тебя. – Я толкаю руку Рейны.

– Думаешь, я не права?

– Ты права, – вздыхаю я.

Возле декораций нам есть нельзя, поэтому вся труппа перебирается на места в зале и в лобби. Андерсон и Мэтт почти сразу исчезают куда-то, но это не задевает меня настолько, насколько я думала. Разве что небольшой укол и дискомфорт, а потом облегчение: я могу просто сидеть здесь с Брэнди, Рейной, Колином и Пьеррой – и остальными – и даже не волноваться о том, что мне нужно кого-то избегать.

Но едва я успеваю вытащить бутылку воды и кусок пиццы из коробки, как рядом возникает Ной.

– Хочешь пообедать на улице?

Я киваю.

– Позвать с нами Рейну и Брэнди?

– Ну… – Он сжимает губы. – Я думал, мы вдвоем поедим.

– А…

– Если ты…

– Хорошо. – Где-то в нижней части моей груди рождается чувство досады. – Да, давай.

– Здорово, – улыбается он, а в следующую минуту я уже пробираюсь следом за ним через ряды сидений к боковой двери зала и чувствую себя немного бунтаркой – вот так вот взяла да и ушла посреди репетиции. Хотя перерыв все равно до 14:30. Ной находит место у задней стены, и мы устраиваем пикник на обочине. Поставив тарелку с пиццей на землю перед собой, он садится и приваливается спиной к кирпичной стене школы.

– Идеально.

– Лучше, чем в лобби, – соглашаюсь я. – Кстати, ты сегодня утром был очень хорош.

Он выглядит польщенным и удивленным одновременно.

– Я?

– Я вроде не видела ваше исполнение Man to Man Talk с самой первой читки. Вы были уморительны.

– Ты тоже.

Я смеюсь:

– Не думаю, что это необходимо для моего персонажа.

– Что делает исполнение еще более впечатляющим.

– Не думаю, что это так работает. – Я с улыбкой качаю головой.

– В любом случае, ты здорово играла. И Мэтт тоже. Вы точно не встречаетесь?

– Ха-ха.

– Не мутите? – Ной бросает на меня косой взгляд, и на секунду я верю: он знает всю историю. Может, Энди и Мэтт и правда рассказали всем на курсе Старшего Т. Но при этом по его взгляду я понимаю: ему действительно интересно. Как будто он пытается разгадать мое выражение лица.

– Мы не мутим. И я тебе это уже говорила.

– Когда мы шли с вечеринки, – кивает он. – Кстати…

Я поворачиваюсь к нему лицом, но Ной не продолжает.

– Что «кстати»? – спрашиваю я.

Он кивает, открывает рот, закрывает его, нервно улыбается, потом снова становится серьезным, и меня начинает разбирать смех: это очень на него похоже. Но что-то останавливает меня. Возможно, странный проблеск неуверенности в его глазах. Или то, как бешено бьется мое собственное сердце.

– Ладно, – говорит он наконец. – Я должен извиниться. Несколько раз.

– За что?

Ной смотрит на меня так, будто пытается понять, не шутка ли это.

– За вчерашний вечер. За то, что привел тебя в дом Миры. За то, что выпил и странно себя вел.

– Ной, ты уже извинился за все это раз двадцать. И все уже в порядке! Я не…

– Знаю-знаю. Ты не сердишься. Но я все равно чувствую себя ужасно. Кажется, я создаю о себе неправильное впечатление…

– Я тебя знаю с одиннадцати лет.

– Да, но ты все равно думала, что я пижон.

Я с трудом прячу усмешку.

– Предположим. И что…

– И мне не нравится, что мое поведение доказывало твою правоту.

Он выглядит таким серьезным, что я готова его обнять.

– Ной, ты точно не из пижонской братии.

– Это еще что значит?

– Ты не придурок. Даже не бабник. Даже не распутный…

– Вот спасибо, – фыркает он.

– Серьезно. – Я толкаю его в бок плечом. – Я всего один раз видела, как ты целовался с девушкой…

– Чтобы ты понимала, она взяла меня на слабо́. Мы с Мэдисон друзья. Ничего такого. Вообще ничего такого.

– Да все в порядке.

– И я целуюсь гораздо лучше, чем ты видела. Гораздо. Это было не самое показательное выступление.

– Не знаю, спросить у Камиллы, что ли…

– Я серьезно.

– Ной! – Я вскидываю руки. – Мне все равно, понимаешь? Можешь целоваться с кем и как угодно.

– Я бы хотел, чтобы тебе было не все равно.

От неожиданности у меня перехватывает дыхание.

– Что?

– Не знаю. – Он качает головой. – Я не имею в виду… Ладно. Сейчас я расскажу тебе кое-что, только, пожалуйста, не думай, будто я ужасный осел…

– Не буду, – обещаю я.

Боже, у меня сердце… Скажем так, я очень близко все это к нему принимаю. Слишком близко. И оно колотится со скоростью примерно десять километров в час, а Ной только глубоко дышит, но молчит, и я, клянусь…

– Я сломал запястье на тренировке, – говорит он наконец, глядя на свои ноги. – Но не играя в бейсбол. Все получилось очень глупо.

Снова пауза, но я не произношу ни слова. Кажется, если сейчас открыть рот или просто шумно вздохнуть, магия момента исчезнет.

– Это было на выходных в спортивном лагере, – продолжает Ной через какое-то время. – Мы там занимались тем же, что на первых репетициях: создавали круг доверия в группе. – Он улыбается и косится на меня, чтобы убедиться: аналогия с театром не пропала втуне. Я улыбаюсь в ответ. – Джек и еще пара парней познакомились с девчонками из соседнего лагеря и придумали план: нужно сбежать после отбоя и встретиться в лесу за территорией. Выпить, поболтать, все такое. И он даже сработал. Тренер Франклин рано ушел спать, Джек написал одной из девчонок, и мы очень тихо выбрались на улицу. Так было невероятно темно. Лагерь расположен далеко от Атланты. Не знаю, рассказывал ли тебе о нем Райан. Он ненавидит это место. Там полно насекомых.

Я прячу улыбку.

– Так вот, нас было человек двенадцать, мы зашли вглубь леса, и тут я… растерялся. – Ной снова умолкает и делает глубокий вдох. – И дело не в том, что мы после отбоя ушли или что за это наказать могут, даже не в медведях…

– Там были медведи?!

– Не знаю. Но лучше бы были, потому что тогда я мог бы говорить: «Я сломал руку, пока убегал от проклятого гигантского медведя». Но нет, просто все это было уже чересчур для меня. Сама ситуация, случайные девчонки, необходимость думать, о чем я вообще должен с ними разговаривать, – а еще непонятно было, мы там собираемся просто болтать или как следует зависнуть. В общем, мы уже практически подошли к месту встречи, и тут я сбежал.

– И за тобой погнался медведь.

– Так и было, – улыбается он. – И тут медведь… Ха-ха. Я споткнулся о корень и упал вот так. – Ной прижимает здоровую руку ладонью к бетону. – Просто великолепно. Я сломал руку, спасаясь бегством от чертовски привлекательных девчонок. Туше.

Я улыбаюсь в кулак.

– Ну ты даешь.

– Ага, – вздыхает он. – Так я все это к чему. По поводу вчерашнего вечера… – Он зажмуривается. – Я обычно не рассказываю об этом никому, но я вроде как… не очень хорошо понимаю, как вести себя с людьми. Обычно я чувствую себя странно, всего слишком много, мне некомфортно – и поэтому я иногда выпиваю. И да, это плохо…

– Это не плохо.

Он слегка улыбается, но не продолжает.

– Может, пить, чтобы расслабиться, – это не слишком здоровая реакция, но ты же не становишься от этого плохим человеком. Похоже, у тебя просто социофобия. А та вечеринка в лесу – это для кого угодно чересчур. Целая компания девчонок и медведей посреди леса!

– Ты права.

– И давай не будем обсуждать, были ли на тех медведях штаны.

– Не было, – торжественно сообщает Ной.

– Я была в этом уверена. Извращенцы.

Он смеется.

– Думаешь, я социофоб?

– Это не страшно. – Я пожимаю плечами. – Я, наверное, тоже.

– Но ты-то не пьешь и не ведешь себя как ненормальная.

– Это потому, что я не пижонка, – отвечаю я, и он разражается смехом. – Но если серьезно, почему, ты думаешь, я пошла в театральную студию?

– Потому что спорт тебе не дается?

– Прекрати. – Улыбаясь, я пихаю его в бок. – Я пошла в студию потому, что мне нравится иметь сценарий. Мне нравится, когда кто-то говорит, где мне встать и куда девать руки. Как будто… ну, не знаю… Я бы тоже сбежала от тех девчонок. Потому что ничего же не понятно. Никто не подсказывает тебе реплики. Даже не говорит, что за пьеса. – Я вздыхаю. – Театр настолько лучше реальной жизни.

– Да, в театре здорово, – соглашается Ной. А потом так внимательно на меня смотрит. Внутри меня будто солнце загорается. – Теперь ты знаешь, почему вчера я вел себя как пьяный пижон.

– Все в порядке. Честное слово.

– И я расстроен, потому что, пытаясь найти зону комфорта для себя, я доставил дискомфорт тебе. Это не круто. – Он качает головой. – Мне нужно научиться быть крутым рядом с тобой.

Я снова прячу улыбку.

– Со мной можешь не быть крутым.

– Договорились. – Он ловит мой взгляд. И вдруг наши лица оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

Как будто я вышла на сцену. И каждая клеточка в моем теле проснулась. Он наклоняется ближе.

– Кейт? Эй! Ной?

Ной тут же выпрямляется, широко раскрыв глаза и неловко мне улыбаясь.

– Ребята, уже 14:28. Вы где? – доносится из-за угла еле различимый оклик Девона Блэкуэлла.

– Прости, – кричу я в ответ и вскакиваю, пытаясь собрать наши тарелки и бутылки. – Мы тут. Мы готовы. Прости, пожалуйста.

Собрав мусор, я быстро иду вдоль школьной стены, Ной следует за мной. Обернувшись, я вижу, что он вот-вот рассмеется.

И пытаюсь смерить его возмущенным взглядом. Безуспешно.

Весь остаток дня у меня по спине бегут мурашки каждый раз, стоит на него взглянуть.

Сцена шестьдесят девятая

Райан, конечно же, опять игнорирует мои сообщения. Замечательно. Брэнди уедет с Рейной, а Рейне больше одного пассажира брать нельзя. И да, я могу позвонить маме, но она захочет знать, почему бы мне просто не поехать домой с Андерсоном и Мэттом.

Видимо, именно это мне и придется сделать.

Мы уходим из зала через боковые двери, чтобы мисс Джао и мистер Ди могли за нами закрыть, и я оказываюсь на ступеньках рядом с Ноем.

– Итак, – улыбаюсь я ему.

– Итак, – он поправляет гипс, – угадай, насколько я сейчас расстроен, что не могу водить машину.

Его голос звучит легкомысленно, но в глазах поблескивают искорки, и все мое тело, от макушки до кончиков пальцев, начинает приятно покалывать.

Ведь все это случилось на самом деле, верно? Ной Каплан почти поцеловал меня во время перерыва. Прямо у зала. Совершенно не по сценарию.

– Увидимся в понедельник?

– Кейт? – За моей спиной появляется Мэтт с ключами в руке. – Ты готова?

– Да! Прости. – Я быстро улыбаюсь Ною.

Он символически салютует нам здоровой рукой и уходит к парковке.

А я не могу перестать думать вот о чем: если бы у меня были водительские права, мы с Ноем сейчас бы целовались.

Мне шестнадцать, у меня есть разрешение на вождение, и автошколу я тоже закончила. Нет ни одной уважительной причины, которая стоит между мной и правами. Никакой ошибки, невезения или неудачно выбранного момента. Я просто выбрала полагаться в этом вопросе на своих друзей. Или брата. Или родителей. Но интуиция подсказывает мне, что никто из них не рвется сейчас отвезти меня к Ною, чтобы мы с ним целовались, закрывшись в комнате.

Миллион раз это говорила и еще раз повторю: я всегда вне игры. Сама порчу себе веселье. Но только сейчас это стало возможно осознать полностью. Никто, кроме меня, не виноват в том, что в этот славный сентябрьский день я не целуюсь с Ноем Капланом.

Вместо этого приходится садиться в машину к Энди и Мэтту, где я нужна как корове седло. Особенно учитывая, что мы с Андерсоном не разговаривали с того самого прекрасного объяснения в туалете в четверг. Тут я с удивлением понимаю: это же было всего два дня назад. А кажется – вечность. Такого не было, кажется, с того самого момента, как мы встретились.

На Мэтта я и вовсе боюсь смотреть.

Пока мы идем через парковку, я стараюсь держаться в паре метров позади парней, а потом сажусь назад раньше, чем Энди успевает предложить мне место рядом с водителем. Первая пара минут проходит в гробовой тишине.

– Спасибо, что подвез, – говорю я.

– Всегда рад. – Мэтт улыбается мне, глядя в зеркало заднего вида. – Какие планы на вечер?

– Домашняя работа.

А еще можно запереться в комнате и заново переживать каждую секунду из тех сорока пяти минут, которые я провела в обществе Ноя. Особенно тот момент в конце, когда, честное слово, честное слово, он поцеловал бы меня, не появись внезапно Девон.

Правда, мои мысли возвращаются не столько к неслучившемуся поцелую. И даже не к нашей близости. Не к его сияющим голубым глазам или его смеху, хотя он звучит как лучшая на свете музыка.

А к нашему разговору.

Я не могу перестать думать об этой тайной стороне Ноя. О Ное, который боится взаимодействия с людьми, но все равно ходит на вечеринки. Который буквально ломает руки, убегая от непонятных встреч. Кажется, во всем мире только я знакома с этим Ноем.

И хотела бы узнать его поближе.

– …Если захочешь, – говорит Мэтт, я вздрагиваю и вижу, как он снова смотрит на меня в зеркало.

И краснею.

– Прости, ты не мог бы повторить еще раз? Я просто…

– Конечно. Я говорил, мы с Энди собираемся посмотреть «Анастасию». У него дома. Приходи.

– Хм… Прости, я не думаю… – Но тут я вижу, как он хмурится, и быстро меняю формулировку. – Мне нужно по алгебре очень много нагнать.

– Хорошо, – тихо говорит он.

Прямо передо мной, на пассажирском сиденье, Энди вдруг начинает ерзать. За всю поездку он не произнес ни слова, а я сижу так, что не вижу его лица.

Я думаю об этом и чувствую боль от разлуки с ним, сильную настолько, что у меня перехватывает дыхание. Два дня без разговоров. Избегать его было верным решением. Находиться рядом, оказывается, почти невыносимо.

Все равно что стоять без ключей на пороге собственного дома.

Сцена семидесятая

Мэтт остается у Андерсона надолго – уже проходит время ужина, но меня все полностью устраивает. Так избегать его намного проще. Он, конечно, понимает, что я его избегаю, и это немного неприятно. Разобраться, в чем дело, он пока не пытался.

До сегодняшнего дня. Когда Мэтт стучит в дверь моей комнаты.

Пару секунд я думаю, не игнорировать ли этот стук. Можно же притвориться, что легла рано, например. Да, свет из комнаты видно через щель под дверью, но я могла заснуть, пока делала домашнюю работу по алгебре, например. Однако собраться с духом и соврать я не могу. Не так явно.

– Что такое? – тихо спрашиваю я. Возможно, слишком тихо. Возможно, он меня и не услышит через дверь. Возможно…

– Привет! – Мэтт тут же заглядывает внутрь. – Можно войти?

– Конечно. Все в порядке?

– Все хорошо, – быстро говорит он, переступая порог. Потом осторожно закрывает за собой дверь. – А у тебя?

Я откидываюсь на изголовье кровати и чувствую, как на губах появляется улыбка. Мэтт – такой славный котик. И фундаментально хороший человек. И знаете что? Я, может, и устрашающе неразумна и всячески безнадежна, но хотя бы не влюбляюсь в плохих парней. Вкус у меня отличный, пускай эти ребята в итоге достаются и не мне.

Мэтт плюхается на кровать рядом со мной:

– Мы можем поговорить?

– Конечно.

Я чувствую себя странно и неуверенно. Мама и Эллен уже разошлись по комнатам, а где Райан – я понятия не имею. Можно считать, мы с Мэттом сейчас остались наедине, впервые с того разговора у «Брюстерс».

– Вот что… – говорит он, откидываясь на выставленные назад руки.

– Знаю, ты думаешь, я тебя избегаю потому, что ты гей, – быстро вставляю я.

– Погоди, что? – Мэтт снова выпрямляется и внимательно на меня смотрит. – С чего бы мне так думать?

– Я была ужасной подругой, не поддержала тебя и…

– Нет! Нет-нет-нет! – Мэтт отчаянно трясет головой. – Нет. Перестань извиняться, сейчас моя очередь.

– Но тебе-то за что просить прощения?

– За то… – Он краснеет. – Кейт. Прости, мне очень жаль. Я знаю, Энди рассказал тебе…

– За это тебе точно не нужно извиняться, – говорю я, хотя сердце, кажется, застряло где-то в горле.

– Знаю, но я чувствую себя ужасно. Правда.

– Нет! Мэтт! – Я так встревожена, что даже думать связно не могу. Мысли путаются, внутренности все перекрутились, и я совершенно не понимаю, как люди с таким справляются. Как они признаются, что им кто-то нравится, и говорят об этом вслух, да еще и обыденным тоном? Как живут с тем, что кто-то знает: он тебе нравится? Или нравился. Я не могу говорить об этом вот так. – Мэтт, ты не можешь…

– Я чувствую себя ужасно. Помнишь, как мы сегодня ехали домой? Вы с Энди так много друг для друга значите. – Он тихо шмыгает носом, так тихо, что я едва улавливаю этот звук.

Я сглатываю, изо всех сил стараясь не плакать.

– Мэтт, я правда не понимаю, в чем ты мог бы себя винить. Я рада за вас. Правда рада.

Смешно, но в эту самую минуту я действительно за них рада. Так рада, что едва не теряю дар речи. Первый настоящий поцелуй Энди! С парнем, которого он обожает! С парнем, который его заслуживает. И все это произошло на моих глазах. Я видела, как мой лучший друг нашел свою любовь.

И вот я уже плачу.

Мэтт ловит мою руку.

– Кейт…

– Ты же понимаешь, что я не злюсь?

– Конечно, – говорит он с той светлой улыбкой, которая всегда выдает его печаль. – Но я тебя понимаю. Для вас обоих это новый опыт. Энди сказал, в вашей картине мира я – первый парень. – Он неожиданно краснеет, как будто сказал слишком много. – И я не хочу…

Я вытираю слезы и смеюсь:

– Все в порядке. Я не претендую. И ты можешь об этом говорить.

– Не совсем это я имел в виду. – Теперь он тоже смеется, пару секунд, а потом снова становится серьезным, а его голос – мягким. – Я просто хочу сказать, что понимаю, как все изменилось. И знаю, что вы всегда были вдвоем, а тут вдруг появился я, а со мной – необходимость соревноваться за внимание Энди и его время, и… Не знаю, насколько я правильно формулирую, но… Просто хочу, чтобы вы знали: я никогда и ни за что не встану между вами.

– Я знаю, – медленно говорю я, пока в моем мозгу начинает оформляться новая мысль. Поймать ее за хвост мне пока не удалось. – И ты не встаешь! Это я…

– Нет. Не надо себя винить. Я просто хотел поговорить об этом. Ты – лучшая подруга Андерсона, и я всецело это уважаю. И никогда не буду пытаться его узурпировать.

– Узурпировать, – улыбаюсь я. – Это же из академического теста?

– Из него.

И тут я понимаю.

Весь этот разговор не касается моей влюбленности в Мэтта.

Я заново прокручиваю его в голове под быстрые удары сердца. Новый опыт. Соревнование за внимание и время. Не встану между вами.

Боже мой.

Мэтт не знает, что я была в него влюблена.

Андерсон сохранил мой секрет. Я кричала на него в туалете и игнорировала сообщения, звала его ужасным другом, а он ничего не сказал. Полностью скрыл эту часть своей истории от Мэтта ради того, чтобы уберечь меня от позора.

А я все равно его наказала.

Сцена семьдесят первая

И теперь мне очень-очень нужно поговорить с Андерсоном. Я только об этом и думаю. Но шансы остаться наедине с ним на монтажной неделе колеблются где-то между «Не-а» и «Не получится».

В понедельник у нас сводная репетиция, и она длится до восьми вечера. Мы с Энди оба на сцене, но все равно едва пересекаемся. А после окончания он остается еще на час, чтобы еще раз прогнать Song of Love. По-моему, у нас больше возможностей спокойно поговорить посреди урока истории.

Может, имеет смысл сбежать из школы.

Я никогда раньше не прогуливала. Прав у меня нет, а это накладывает определенные ограничения. Но пижоны регулярно пропускают занятия. Выберите любой день недели, загляните в класс, и пара парт непременно будет пустовать. Даже Ноя во вторник нет на уроке истории, хотя я по случайному стечению обстоятельств знаю: дело не в желании прогулять. Не сегодня.

И вот еще что: если уж прогуливать, сегодня самый подходящий день. Мистер Эдельман рассказывает про отцов-основателей, а эту тему мы знаем наизусть. Я то и дело кошусь на Андерсона, чтобы понять, вспоминает ли он те же арии из «Гамильтона». Он, конечно же, с трудом прячет улыбку. Ямочки на щеках и вот это все. Его глаза прикованы к тетради, но я подозреваю, что он чувствует мой взгляд.

Однако смелости ткнуть в него чем-то, передать записку или просто шепотом окликнуть по имени у меня не хватает. Безумие какое-то. Это же Андерсон. Не краш. Но я была сильно не права, отсюда неловкость. И робость. Каждое движение, кажется, заряжено дополнительными смыслами. Одно выглядит вызывающе обыденным, другое – неприятно официальным.

Но я не могу поддаться страху. Не теперь. И нужно сделать что-то впечатляющее.

Мистер Эдельман переводит взгляд на свои записи, и я перестаю думать.

Просто делаю.

Наклонившись в сторону всем телом, я сдвигаю парту все ближе и ближе к парте Андерсона, пока она не падает в проход между нами. Потрясенная, я замираю на месте. С одной стороны, так и было задумано, с другой – я не ожидала, что справлюсь. Я даже падение не могу на репетиции отработать. А теперь еще и весь класс на меня смотрит.

Интересно, Ной чувствовал то же самое?

– Вот черт, – восклицает Рейна.

Брэнди вскакивает со своего места и помогает мне подняться.

– Дети, пожалуйста, давайте будем осторожнее, – просит мистер Эдельман, устало потирая подбородок. – Кейт, ты в порядке?

– В полном, – быстро отвечаю я. – В полном порядке. Можно я схожу в медпункт?

Лана Беннет, сидящая на другом конце кабинета, окидывает меня подозрительным взглядом:

– Ты же сказала, все в порядке.

– Так и есть. Но никогда не знаешь, что там на самом деле, верно? Вдруг у меня внутреннее кровотечение? – Я поднимаю парту и ставлю ее на место. – По-моему, лучше проверить и не беспокоиться.

– Я выпишу тебе пропуск, – вздыхает мистер Эдельман.

– Спасибо! А вы не могли бы выписать еще один на Андерсона? Возможно, мне понадобится помощь.

Я почти чувствую удивленный взгляд Энди, но заставляю себя смотреть только вперед. Мистер Эдельман на секунду закрывает глаза.

– Почему бы и нет. Еще что-то? Вызвать тебе скорую?

– О! – вмешивается Джек Рэнделл. – Как насчет ско-о-орой?..

– Да прекрати ты. – Рейна пинает ножку его стула.

– Все хорошо? – уточняет Брэнди шепотом, хмуря брови.

– Напишу тебе, – одними губами отвечаю я.

– Так, прошу. Пропуска для Кейт и Андерсона.

Я вскакиваю и тут же делаю вид, что морщусь, как будто мне больно было наступать на ногу. По-моему, выглядит устрашающе наигранно, но, возможно, актерского таланта во мне больше, чем я думаю. Даже Андерсон обнимает меня рукой за талию и говорит:

– Постарайся беречь ногу.

Я улыбаюсь ему:

– Точно.

– Что за лицо?

– Расскажу через секунду.

– Интрига! – говорит он, покосившись на меня.

Мы медленно выходим из кабинета мистера Эдельмана, и я выпутываюсь из руки Андерсона, едва становится ясно: он нас не видит.

– Во-первых, я в полном порядке.

– Я это подозревал. – Он поднимает брови. – А в чем дело?

– Нужно было сбежать.

Андерсон явно прячет улыбку:

– Это же мистер Эдельман. Можно было просто уйти.

– Знаю. Но я хотела, чтобы ты ушел со мной.

– В Богом забытый туалет?

– Нет, – качаю я головой. – Мне нужно поговорить с тобой где-то, где я буду видеть твое лицо.

– Лицо у меня отличное.

Я слегка пихаю его и тут же хватаюсь за руку:

– Ох!

– Черт. – Андерсон широко распахивает глаза. – Ты правда ударилась?

– Шучу, – улыбаюсь я в ответ. – Ладно. Хочешь уехать из школы?

– Уехать из школы. Гарфилд, что с тобой?

– Знаю-знаю. Но вот что: давай поедем в «Таргет» и купим все для вечеринки?..

– Для вечеринки?

– У тебя же день рождения, дубина. – Я хватаю его за руку. – Ну же, выйдем через боковую дверь.

Он с улыбкой качает головой:

– Я не собираюсь праздновать.

– Чего это вдруг? Почему?

– Потому что оно выпадает на вечер второго спектакля. Мы даже не успеем вернуться домой до одиннадцати.

– Но тебе исполнится семнадцать!

– Отметим с труппой в воскресенье.

– Что? Нет. У нас будет вечеринка. Начнем в полночь, мне все равно. Будем жить как пижоны. Поехали в «Таргет». – Я останавливаюсь у двери и смотрю по сторонам. – Все чисто.

Андерсон проскальзывает следом за мной.

– Почему ты так упорно хочешь в «Таргет»?

– За штуками для вечеринки.

– Прямо сейчас? Во время урока истории? Стоило ли ради этого ронять парту?

Я киваю:

– Стоило. Потому что я хочу извиниться. По-настоящему извиниться, пока окончательно не струшу. – Я вздыхаю. – И мне нужно сделать это в машине.

Энди смотрит на меня, открывает рот, потом закрывает снова. Едва заметно улыбается:

– Вроде бы ты хотела поговорить в таком месте, где мы сможем видеть лица друг друга.

– Не совсем: я хочу видеть твое лицо и твою реакцию, – объясняю я, пока мы идем через парковку. – А вот тебе мое лицо видеть не нужно. Вдруг я плакать начну. Так что вариантов два: ты будешь слушать меня за рулем, или мне придется надеть маску.

– О, помнишь ту гигантскую голову единорога, которую мы видели в…

– Даже не начинай. Молчи. Не хочу говорить о той голове.

Какое-то время Энди просто смотрит на меня, положив одну руку на крышу машины.

– Она была живая, – напоминаю я.

Только оказавшись на пассажирском сиденье рядом с Андерсоном, я понимаю: мы целую вечность вот так не сидели. Вдвоем, в машине. Мое пассажирское сиденье. Мой маленький дом. Пока мы выезжаем с территории школы, Энди не произносит ни слова, и мне поначалу кажется, что он беспокоится, как бы нас не поймали. Но вот мы уже на Хардскраббл-роуд, а он все еще молчит. Еще через минуту я понимаю: он ждет, пока заговорю я.

И это ожидание – словно мигающая лампочка. Мое сердце делает кульбит и начинает биться чаще. Нужно просто открыть рот. Произнести слова, которые крутились у меня в голове несколько дней. Не понимаю, зачем так нервничать. Мне же не нужно умолять его о прощении. Он явно не злится. Уже не злится. Я точно знаю его позицию. Но даже если тебя уже простили, это не значит, что не нужно извиняться.

Ладно, сейчас. Прямо сейчас. Я просто…

– Я просто поверить не могу, что ты решил не отмечать день рождения, – выпаливаю я.

Первый шаг.

Смешок, вырывающийся у Энди, тут же гаснет.

– Я все равно пригласил бы только вас, но Брэнди и Рейна не знают, что мой парень – мой парень, а значит, мы с Мэттом не сможем расслабиться. А ты… – Он на секунду умолкает. – Ты на меня злилась.

– Больше не злюсь. – В груди у меня комок. – Так он все-таки твой парень. Официально.

– Ага, – слабо улыбается Андерсон.

– Круто.

– Все в порядке, Кейт. Я понимаю. Правда.

– Нет. Все действительно в порядке. Клянусь. – Я зажмуриваюсь. – Энди, прости меня.

– Кейт…

– Нет, выслушай сначала. Прости. Я ужасно с тобой поступила. А ты не сделал ничего плохого. У нас были правила, ты следовал им, а я…

– Правила не работали. Ты права, Кейт. Нельзя заставить себя радоваться за кого-то. Радость так не работает. – У него срывается голос. – Ничего так не работает. Но тогда мне казалось, вся эта история слишком уж разрослась и стала такой запутанной, и мы оба были наполовину в него влюблены. Прости и ты меня. Я так…

– Стой!

– Ладно.

Машина останавливается.

– Нет, я не имела в виду «Останови машину».

– Но мы приехали в «Таргет».

– Я имела в виду «Перестань извиняться».

– Ты только что долго рассказывала, насколько тебе важно видеть мое лицо, а теперь сидишь, закрыв глаза.

– Знаю. – У меня вырывается короткий смешок.

– Не хочешь видеть мою реакцию?

– Не знаю!

– Кейт. – Андерсон берет мою руку и сплетает наши пальцы над коробкой передач. – Посмотри на меня.

Я осторожно открываю глаза.

«Я люблю тебя», – одними губами произносит он. А потом, вслух, но едва слышно:

– Вот моя реакция.

Я с трудом улыбаюсь.

– Но я не закончила.

– Ладно…

– Я думала, что нравлюсь ему. Это глупо. Все было только в моей голове. На самом деле ничего такого, но я только сейчас это понимаю, а тогда ощущение было такое, словно даже собственным суждениям я не могу доверять. И я все думала: «Ничего себе, я худшая на свете неудачница, и все об этом знают».

– Я попрошу, ты – лучшая на свете неудачница, и только я знаю об этом. Именно поэтому я твой лучший в мире друг и всегда им буду.

– Знаю. Знаю. – Неожиданно мои глаза наполняются слезами. – Боже. Мне так жаль. Я же просто… Энди, клянусь, ты мне рассказал, и через пять минут я уже думала: «Да все нормально. Энди теперь с Мэттом. Круто. Стоп. Не круто».

Энди сжимает мою руку.

– Но постепенно я начала привыкать. – Я шмыгаю носом. – Но все это время я представляла, как вы обсуждаете меня, жалеете, а Мэтт думает, какая я ничтожная…

– Но я же не…

– Знаю. Ты ему не сказал. Статут о секретности. Знаю.

– Я никогда бы так с тобой не поступил. Никогда. Поверь, я уже однажды с этим ошибся и до сих пор чувствую…

– Что? Не было такого.

Он умолкает.

– Ты никогда не задумывалась, почему Вивиан Янг со мной не разговаривает?

– Ну, – я вытираю глаза, – она просто променяла тебя на команду по легкой атлетике, как я поняла. Стала пижонкой.

– Она не пижонка.

– Ладно, а…

– И мы перестали дружить из-за меня. Это я виноват. – Он вздыхает. – Я нарушил Статут. И рассказал Джеффри Якобсу, что он ей нравится.

– Погоди. Серьезно? Мне казалось, это все знали.

– Так и было, потому что Джеффри всем рассказал. – Энди выглядит расстроенным. – Глупо было поступать так. Не помню даже, чем я думал. Видимо, просто ничего не понимал. Мне никогда никто не нравился до такой степени. И я не мог понять, насколько это большое чувство.

– Но это же было в восьмом классе…

– И что? Поступок все равно ужасный. Статут о секретности не просто так придуман.

– Ты к себе слишком суров.

– Я несколько лет об этом жалею, – качает головой Энди. – И никогда не рассказал бы о твоих чувствах Мэтту. Кейт, обещаю…

– Энди, перестань. – Я поворачиваюсь на сиденье, вдруг чувствуя непреодолимое желание действительно видеть его лицо. – Можешь сказать ему. Все нормально. Расскажи ему, что он мне нравился, расскажи эту историю целиком.

– Ты с ума сошла?

– Не нужно это скрывать. У вас должна быть возможность все-все друг другу рассказывать.

Энди хмурится.

– Нет у меня такого желания.

– Но в отношениях нельзя иметь друг от друга секреты. Это не сработает.

Он поворачивается ко мне лицом.

– Ты правда так считаешь?

– Все так считают.

– Что? Ерунда! Не все. Думаешь, двое просто не могут быть близки, если не знают всего друг о друге?

Я пожимаю плечами. Энди склоняет голову:

– Так, а что было до того, как я рассказал тебе о своей ориентации? О своем большом секрете? До этого мы не были близки?

– Мы точно стали ближе после.

– Твоя мама только что переехала в соседний дом! Перестань. Да, было здорово обсуждать с тобой парней и все такое, но не смей вычеркивать из нашей жизни все до седьмого класса! Неужели ничего из этого не считается только потому, что в тот период я сам себя до конца не понимал?

– Это другое. Ты же разбирался в себе. А не скрывал от меня что-то.

– А если бы скрывал? Ты шутишь, наверное! Можно быть близким другом человека, который не рассказывает о себе такое. Я вот не рассказывал! И близко дружил со многими! Можно хранить какие угодно секреты. – Он улыбается и качает головой. – Ты почему-то думаешь, что есть единая инструкция для работы над отношениями.

– Я не знаю, как работать над отношениями. У меня их не было.

– Эй, а я?

– Но мы же не в отношениях.

– Не в романтических. Но мы все равно в отношениях.

У меня сжимается сердце.

– Знаю.

– Иногда у нас будут парни, и всего, наверное, мы друг другу не расскажем. Но это не значит, что мы от этого лишимся близости в дружбе. Просто мы разные люди и иногда живем тоже по-разному. И это хорошо! Тебе совершенно не нужно знать, что случилось в комнате твоего брата, пока вы были у папы…

– Боже мой.

– Не это. Перестань. Твоя мама была от нас в паре метров. Я никогда бы ничего такого не сделал.

– Ну конечно, ты сваливаешь свою некомпетентность на мою маму.

– Туше. Но ты ведь поняла, о чем я? У меня будут секреты, и у тебя тоже. Я не хочу слушать о вас с Ноем Капланом и о ваших поползновениях за пижонскими холодильниками…

– Так, во-первых, мне сообщили, что поползновения за холодильником были не лучшей демонстрацией его способностей.

– Что? – Энди раскрывает от удивления рот. – Вы целовались?

– Нет! Что? Нет!

– Пока нет. И кстати, – Энди кладет мне на лоб ладонь, – тебе в этот раз не стоит переставать испытывать к нему интерес только потому, что я не пытаюсь присоединиться к вечеринке. Просто дай этим чувствам свободу.

– Кто сказал, будто у меня есть чувства?

Энди просто скептически на меня смотрит.

– Ладно, они есть. Возможно. Слегка.

– Отлично. – Я вижу, как горят его глаза. – И поскольку прямо сейчас он присылает тебе фотографии разных частей своего тела…

– И перестань подглядывать ко мне в телефон. – Я смахиваю новое сообщение и открываю чат. – Ого! Смотри! Он снял гипс!

– Ну все, теперь ты будешь восхищаться его рукой…

– Ничего я не восхищаюсь!

– Я приглашаю его на несуществующую вечеринку в честь моего дня рождения.

– Вот и правильно.

– И пускай свою восхитительную руку приносит. Она такая белая. Надеюсь, ты не рассчитывала найти себе парня-спортсмена, потому что этот парень в новом сезоне на поле не выйдет.

– Не смешно. – Я откидываюсь на сиденье, склонив в его сторону голову.

– Смешно.

– Прекрати.

– Кейт, – улыбается Андерсон, – я думаю, ссора официально забыта.

Сцена семьдесят вторая

Ной снова может водить машину. В сообщении с селфи за рулем, которое он присылает мне в среду утром – «Мы снова вместе, и это прекрасно!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!», – восклицательных знаков больше, чем букв.

Меня весь день распирает от радости, ведь это наверняка означает, что домой мы поедем вместе. А пока мы едем, в машине может всякое случиться. И когда я говорю «всякое», я думаю о губах.

Без сексуального подтекста. Просто о губах. На других губах. Об обычных поцелуях.

Хотя в поцелуях нет ничего обычного.

«Мне нужно научиться быть крутым рядом с тобой». Я не могу перестать думать о том, какое лицо было у Ноя, когда он это сказал. Вообще не могу не думать о его лице. И о возможности оказаться к ним лицом к лицу, если вы понимаете, о чем я.

На уроках я так отвлекаюсь, что двух слов связать не могу. На репетиции все еще хуже. К концу второго акта я буквально витаю в облаках. Мы с Ноем даже посмотреть друг на друга без улыбки не можем.

– Ты чего такая довольная? – спрашивает Рейна, когда мы оказываемся в гримерке, но я просто вскидываю руки ладонями вверх. Она подозрительно щурится и почти минуту пристально меня изучает.

За кулисами я постоянно проверяю время, иногда по несколько раз, хотя на монтажной неделе репетиция может закончиться когда угодно. Но мне все равно хочется заставить стрелки двигаться быстрее. Слаба богам, я могу пройти весь мюзикл на автопилоте, потому что мой мозг отсутствует: он в машине Ноя.

Наконец мисс Джао собирает всех на сцене, чтобы сделать разбор, и я уже просто не могу терпеть. Приходится обхватить себя руками: без этого я, кажется, взорвусь.

Почти закончили. Почти свободны.

– Теперь девятая сцена второго акта, – говорит мисс Джао. – Быстрая поправка. Неустрашимый, ты идешь к Уиннифред. Пожалуйста, пройди перед королевой.

Энди кивает.

– Напоминаю, что завтра костюмированный прогон, поэтому прошу, проверьте состояние своих костюмов: все ли составные части на месте, все ли помечены бирками, есть ли обувь, – всё. Не хочу завтра посмотреть на сцену и увидеть под платьем кроссовки. Понятно?

Да. Да. Пойдемте уже.

– Думаю, на этом всё. Все молодцы. – Джао уже начинает подниматься со своего места, но тут: – Хотя стоп. Ной.

Нет. НЕТ.

– Останься на несколько минут, пожалуйста, я хочу переработать еще несколько твоих пантомим. Нам нужно задействовать вторую руку, раз она теперь у тебя есть.

НЕТ-НЕТ-НЕТ. Я раздуваю щеки и разочарованно вздыхаю.

– Идем, Кейт. – Энди тянет меня за рубашку. – Не нужно пытаться убить Джао взглядом. Нас отвезет Мэтт.

– Вам не по пути, – отвечаю я мрачно. – Я папе позвоню.

– Теперь мы – твои папы, – говорит Мэтт.

Рейна и Брэнди дружно смеются. Андерсон, широко раскрыв глаза, смотрит на Мэтта, и на его губах появляется кривая улыбочка.

– Погоди. Они знают? – Он показывает на Рейну и Брэнди. Мэтт улыбается и кивает, хотя его щеки заливает румянец.

– Мазл тов, парни. – Рейна встает между ними.

– Когда вы успели? – Теперь Энди тоже улыбается Мэтту, качая головой.

– Пока вы проходили с Ноем сцену между отцом и сыном, – объясняет Рейна. – Про то, что есть цветочки-мальчики и цветочки-девочки. Время было выбрано идеально.

– Спасибо, – говорит Мэтт.

– Я тебя отвезу, Кейт, – предлагает Брэнди. – Мне все равно подвозить Рейну, получается, как раз по пути.

Пускай поехать с Ноем мне не удается, но по пути к парковке я не могу не наслаждаться щемящим ощущением, которое дарит этот осенний вечер. Кругом пусто, даже спортсмены уже разошлись по домам, и кажется, будто весь мир принадлежит только нам. Нам, театральным: труппе и техникам. Мэтт и Энди идут бок о бок, чуточку ближе, чем обычно, а у Рейны в руках телефон: она болтает с Гарольдом.

– Только не осуждайте, – говорит она нам с Брэнди, и я вижу у нее на губах самую милую и смущенную улыбку на свете.

– Ох уж эти парочки, – говорю я Брэнди, пожимая плечами.

– Да уж. Знаешь, что Пьерра и Колин прятались в будке осветителей?

– Опять?

– Ага. Вот ненасытные.

– Кейт! Подожди! – Из боковой двери зала выскакивает Ной и бежит наперерез нам с Брэнди. – Привет, – выдыхает он, прижимая руку ко лбу. – Я могу тебя отвезти.

– Смотрите, кто теперь снова может водить машину, – оборачивается к нам Андерсон.

– Этот парень снова в деле, – улыбается Ной, а потом делает глубокий вдох. – Простите, ребятки, должен украсть вашу пассажирку. Сегодня среда, значит, она гостит у папы, а это, в свою очередь, значит, что мы живем через улицу друг от друга, поэтому, думаю, мне стоит…

– Ладно, – перебиваю я, улыбаясь.

Ной возится с молнией на толстовке, но, обернувшись к нему, я вижу его сияющие глаза.

– Отлично, – говорит он. – Поехали.

Сцена семьдесят третья

– Неужели тебя не впечатлило, что я теперь помню, в какой день ты ночуешь у папы, а в какой – у мамы? – спрашивает Ной, стоит нам пристегнуть ремни.

– Очень впечатлило. – Я откидываюсь на спинку сиденья и улыбаюсь. Его машину снаружи я видела пятьсот миллионов раз: в конце концов, он и правда живет через улицу от папиного дома. А вот внутри – впервые. У Ноя старый «Форд Фьюжн», доставшийся ему по наследству от сестер, здесь все забито вещами, но нет неприятного запаха. Не слишком-то пижонская машина. Мне скорее нравится. – Не странно снова сесть за руль?

– Нет, не очень. Как…

– Только не говори «как на велосипеде».

– Ты записалась в поборники уничтожения клише в речи, что ли?

– Вроде того. – Я поворачиваюсь к нему. – Поверить не могу, что тебе удалось сбежать. Я думала, Джао тебя не меньше чем на час задержит.

– Нет, они с мистером Ди хотели просто поменять пару штук, раз уж у меня теперь обе руки рабочие. Очень странное ощущение. Почти такое же, как когда мне брекеты сняли. Упс! Черт. Черт! – Он коротко и смущенно улыбается мне. – Я забыл фары включить.

– Как можно забыть включить фары в темноте?

– Давно не ездил. – Он сглатывает. – И нервничаю к тому же.

У меня будто разом выходит из легких весь воздух. Не могу объяснить. Просто я рядом с Ноем. С Ноем. У которого копна растрепанных темных волос и такие испуганные глаза. Он очень похож сейчас на Флинна Райдера. Просто Ной в обычной толстовке, но он кажется таким милым, что сердце разрывается. И чем ближе мы подъезжаем к папиному дому, тем хуже дело. Я просто смотрю в окно, прижав одну руку к груди, как будто пытаюсь удержать в ней свои чувства.

Ной сосредоточен на дороге и тоже не произносит ни слова.

Когда мы паркуемся на подъездной дороже, я остаюсь на месте.

– Спасибо, что подвез.

– Всегда пожалуйста. Так. – Он поворачивается ко мне, и я вдруг чувствую себя неуклюжей и косноязычной – а еще измученной ожиданием. Боже. Есть что-то невероятное в том, как я весь день думала об этом моменте и вот он наконец наступил. Как будто это чары какие-то. – Так, – повторяет он, смотрит в сторону дома и заканчивает, – твой папа на нас смотрит.

– Шутишь.

Но он не шутит: я тоже вижу папу с Чарльзом на руках в ярко освещенном окне комнаты. Он берет щенячью лапу и машет нам: «Привет!»

Ной машет в ответ.

– Так, – говорит он снова. – Я не собираюсь целовать тебя на глазах у твоего папы и твоей собаки, но должен сказать кое-что, иначе меня разорвет. Хорошо?

Я киваю под бешеный стук сердца в ушах.

Ной вздыхает.

– Ты мне очень нравишься.

– И ты мне. Очень-очень.

Он качает головой.

– Я попробую еще раз. Я был… Я был до смеха влюблен в тебя, Кейт. Так долго. – На секунду мы встречаемся глазами, но Ной тут же отводит взгляд, а я замечаю, как у него трясутся руки. – Со средней школы. С тех пор как мы лепили хлебные шарики в Храме. С того вечера, когда ты пела. Не говори ничего. Я просто хочу, чтобы ты знала.

И он обеими руками закрывает лицо.

– Ной, – окликаю его я.

– Ты можешь уйти, если хочешь. Я просто… – Он снова нервно сглатывает. – Я просто припаркуюсь у себя. И завтра могу отвезти тебя в школу, но, если тебе это кажется неприятным, я все пойму…

– Ной…

Он отнимает руки от лица и смотрит на меня.

– Папа задернул шторы.

– Что? А!

– Можно мне тебя поцеловать? – спрашиваю я, прекрасно зная, что он скажет «Да».

Под его взглядом я чувствую себя Рапунцель.

Ной отстегивает ремень и наклоняется ко мне. От одного этого у меня сжимается сердце. Все-таки получится. Ной Каплан меня поцелует. Удивительно, насколько это нелепо и неотвратимо. Он обеими руками касается моего лица, на долю секунды прикладывает палец к моим губам. А потом прикасается к ним своими, и я больше не чувствую себя Рапунцель.

Я – бумажный фонарик.

И меня поднимает вверх разгорающийся внутри огонь.

Сцена семьдесят четвертая

Слава богу, я играю в мюзикле, где в качестве декораций – матрасы, и нет, в этой фразе нет никакого сексуального подтекста.

Почти нет.

Серьезно, я не собираюсь заниматься сексом с Ноем прямо тут, на декорациях, во время костюмированной репетиции.

Или когда-нибудь еще.

В смысле, на декорациях.

СЛУШАЙТЕ, МНЕ ПРОСТО НУЖНО ПОСПАТЬ.

Потому что вчерашняя ночь выдалась… бессонной. И вовсе не из-за того, что мы с Ноем засиделись допоздна и целовались. Мы, конечно, засиделись и целовались, пока у меня губы не начало покалывать, а дыхания не хватало уже настолько, что я едва выдавила «Спокойной ночи».

Но потом я лежала в кровати, глядя на полог и размышляя о том, как мне исполнится тридцать, пятьдесят, я уже бабушкой стану и все равно, все равно буду помнить лицо Ноя в тот момент, когда он наклонился ближе, вздох нетерпения, который я почувствовала прямо перед тем, как наши губы встретились. В голове у меня все крутилась и крутилась фраза, которую он сказал прямо перед тем, как я вышла из машины. «Увидимся завтра». В ней столько обыденности – и столько возможностей. Словно она вся пропитана магией. Минут через десять он прислал мне смайлик с сердечком, и я прижала телефон к груди, думая о том, что даже этого мне никогда не забыть. Даже смайлик.

А пока все это происходило в моей голове, я печатала и стирала сотни сообщений Андерсону, и в этом была своя особенная радость. Снова знать, что я могу просто написать ему. Написать что угодно, восторженную ерунду например, и не держать ничего в себе. Отчасти я уверена: именно из-за Андерсона нас с Ноем раньше все время прерывали. Мир просто не мог подарить мне ничего, подобного прошлому вечеру, если я не могла разделить этот момент с Энди.

Возможно даже, это я сама не могла подарить себе ничего, подобного прошлому вечеру, пока не смогла разделить этот момент с Энди.

Я так и не написала ему. Поняла, что хочу рассказать лично. Хочу визжать, обниматься, обсуждать детали и отбиваться от навязчивых вопросов.

И тут я понимаю: еще я хочу увидеть таким Энди. Пусть расскажет мне о Мэтте.

Сцена семьдесят пятая

Весь день кажется мне сном. Утром Ной быстро и нежно целует меня дважды: когда я сажусь в машину и на парковке, перед тем как выйти. Сразу после этого я бросаюсь на поиски Андерсона и утаскиваю его в Богом забытый туалет еще до первого звонка.

Рассказываю ему все, и он тут же начинает верещать.

– Что вы сделали? – Он выскакивает из кабинки, и в следующую секунду мы уже прыгаем вокруг унитаза. Энди обнимает меня и несколько раз целует в щеку. – О боже, да! – Он прижимается лбом к моему лбу. – То есть все серьезно? Ты расскажешь нашим? А Рейне и Брэнди? Можно мне рассказать Рейне и Брэнди?

– Конечно, – сияю я.

Но рассказывать им ему не приходится.

– Итак, Кейт, – говорит Рейна, – что там было между вами с Ноем на уроке истории?

– А что?

– Вы не просто взглядом друг друга раздевали, у тебя даже на губах появилась эта улыбочка…

– Да! Улыбка! – вмешивается с видом триумфатора Энди. – Рейна, ты права! Я ей годами об этом говорю.

– А лицо Ноя. Когда ты наклонилась вперед и у тебя волосы вот так упали… Ему нехорошо стало.

– Пускай обедает с нами, – предлагает Брэнди.

Но на пороге столовой к нам подбегает запыхавшийся Девон Блэкуэлл.

– Привет, – говорит он и моргает два раза подряд. – Джао только что потребовала собрать дополнительную костюмированную репетицию, поэтому идите в зал.

– Прямо сейчас? – переспрашивает Рейна.

– Прямо сейчас. Можете принести обед с собой, она все расскажет, а вы поедите. – Девон умолкает, пытаясь отдышаться. – Простите, мне сейчас пришлось обойти всех ваших учителей. Всех. Для каждого из труппы. И каждого из техников. И остальной команды. – Он на секунду зажмуривается. – У нас театральное ЧП.

Сцена семьдесят шестая

Как выясняется позже, душевное спокойствие мисс Джао нарушили шляпы. У многих персонажей они объемные, высокие или конической формы.

– Моя ошибка, – говорит она, потирая лоб. – Нужно убедиться, что они не будут мешать во время танцев.

Мистер Ди тут же исполняет песню You Can Leave Your Hat On, а мы быстро закидываем в себя обед, устроив некое подобие пикника на авансцене. Потом начинаются двадцать минут хаоса, сконцентрированного в гримерках: кругом летают вешалки и хлопают полотнища ткани. До сегодняшнего дня в костюмах репетировали только самые преданные делу артисты – Лана Беннет, например, – поэтому многие впервые соревнуются друг с другом за возможность спокойно переодеться. И это выглядит как стихийное бедствие.

В итоге мы с Рейной забиваемся в маленькую кабинку и спина к спине пытаемся натянуть платья.

– Звуки снаружи напоминают мне «Геошторм». Потому что там за дверью явно не одна катастрофа, а все, которые только можно вообразить.

– Кто бы мог подумать, что переодеваться можно с особой жестокостью, – соглашаюсь я, и тут, как по сценарию, снаружи что-то падает под общий протяжный стон.

– Все в порядке, – доносится следом голос Колина.

Я улыбаюсь, глядя в пол. Кто-то барабанит в дверь.

– Поторопитесь там!

– Не смей торопить королеву! – кричит в ответ Рейна. В любой другой день я почувствовала бы этот легкий укол страха опоздать. Но не сегодня. Сегодня мне не кажется, что я спешу.

Выходя из кабинки, я смотрю на другой конец этого филиала ада и вижу замершего в дверях Ноя. Секунду мы просто стоим напротив друг друга и улыбаемся. Он одет в костюм короля: те же золотистая туника и корона, которые были на Колине два года назад, когда мы ставили «Чем дальше в лес» и он играл Принца.

– Ого, – одними губами произносит Ной и прикладывает руку ко лбу.

Я опускаю взгляд на свое платье и пожимаю плечами.

Если честно, сама не знаю, как вышло, что мне достался один из немногих взятых в этом году в аренду костюмов. Но мне повезло, и я его обожаю. Мое платье сшито из очень светлого розового шелка, который укладывается красивыми складками и выглядит дорого. Талия высокая и отделана золотистыми лентами. Шляпы у меня нет, только тонкая тиара. Не то чтобы я была одета в точности как Рапунцель из мультика, но очень похоже. Очень. Похоже.

И пусть сегодня у нас костюмированная репетиция костюмированной репетиции, у меня появляется ощущение, обычно возникающее только перед премьерой, когда выходишь на середину сцены. Никак не могу совладать со своим сердцем.

Следующие несколько часов мы с Ноем почти не видимся: даже когда оказываемся за кулисами, кто-то непременно отводит одного из нас в сторону – поправить костюм или прическу. Поэтому я провожу это время в обществе Мэтта, с которым у нас почти все сцены общие. Мы устраиваемся за стопкой легендарных матрасов; в нашем случае их штук двадцать, они сложены друг на друга, а передвигать их можно благодаря крошечным колесикам внизу. С одной стороны стопки сейчас стоит лестница, и мне кажется, половина труппы уже забралась наверх и попробовала на них поваляться. Там очень удобно, но Бесс и Суман нам головы оторвут, если залезть на матрасы во время прогона.

Зато опираться на них спиной весьма приятно. В костюмах мы, похоже, выглядим ужасно мило, потому что проходящие мимо люди то и дело нас фотографируют. В какой-то момент в их числе оказывается Девон Блэкуэлл, который кладет рядом степлер и пачку программок.

– Мы ими займемся, – обещает Мэтт, аккуратно складывая программки в буклет и передавая их мне. Я вооружаюсь степлером. – Что делаем в субботу?

Прежде чем ответить, я оглядываюсь по сторонам. Андерсон, естественно, где-то на сцене, но лучше говорить потише.

– Он все еще твердит, что не хочет праздновать, но мы, конечно, без праздника его оставить не можем.

– Конечно.

– Поэтому, думаю, нужно организовать торт и прочее в одной из гримерок в перерыве между дневным и вечерним показом.

– Идеально.

– А потом – ночевку, но это после общей вечеринки для труппы. Позовем только нашу банду. И Ноя, – добавляю я, краснея. Мэтт открывает рот, чтобы задать вопрос, но я тут же его перебиваю: – Да, и Рейна уже купила огромные шарики с цифрами. Ты знал, что с цифрой 17, оказывается, их не делают? Пришлось брать 1 и 7.

– Он их поменяет местами, обещаю тебе. И будет всем говорить, что ему 71.

– Будем откровенны: в 71 Энди перейдет на совершенно новый уровень крутизны.

Я легко могу себе это представить. У Андерсона будут идеальные зубы, которые он продолжит чистить каждые пять минут. Дни напролет мы будем проводить с мужьями, скидывая мемы и селфи внукам. Они, конечно же, окажутся бунтарями и все станут пижонами. Но нас это не остановит, и мы будем петь Somebody to Love, а потом терроризировать их записью этого исполнения. Подчиним себе волю внуков песнями из «Эллы».

Кейт и Андерсон во всей красе. Сегодня и навсегда.

Сцена семьдесят седьмая

Три часа до спектакля, а мы с Ноем прячемся в будке осветителей.

На самом деле, «прячемся» – это не слишком верное слово. Одри, режиссер по свету, может в любой момент вернуться, и это я еще не говорю про Колина и Пьерру. Но будка такая маленькая и уютная, и мы оказываемся в нескольких шагах от вечного хаоса, сопровождающего премьеру. Конечно, ни компьютер, ни пульт мы не трогаем. Приятно просто сидеть бок о бок так, чтобы нас не было видно из окна, когда Ной обнимает меня за плечи. И еще приятнее легкое головокружение, которое я испытываю каждый раз, когда его пальцы тихонько касаются кончиков моих волос.

– Нервничаешь? – спрашиваю я. – Перед первым своим спектаклем я так волновалась, что меня чуть не стошнило.

– Но ты же играла кого-то из массовки?

– Да. – Я усмехаюсь. – Но даже в массовке можно все испортить. Реплик не было, но я могла пукнуть в микрофон, например.

Ной смеется так искренне, что я невольно присоединяюсь к нему.

– Должна ли твоя история меня успокоить? – спрашивает он.

– Ну, в микрофон я не пукнула. И не только в микрофон, – быстро добавляю я.

Он прижимает меня к себе.

– Нервничаешь?

– Немного. Но мне трудно понять, это из-за премьеры или… из-за всего прочего.

Он оборачивается ко мне с полуулыбкой.

– Прочего?

– Прочего? – Я тоже едва заметно улыбаюсь.

И вот мы уже целуемся. Целуемся в вечер премьеры в будке осветителей. Полного объятия не получается: колено Ноя навалилось на мое, я упираюсь ладонями в пол. Но мне нравится эта восхитительная неловкость. Она дарит мне зудящее чувство ностальгии: тоску по минутам, которые мне еще не довелось даже прожить, вроде беспорядочных прикосновений во время свиданий в средней школе или первых летних поцелуев в лунном свете у бассейна.

– Можешь ли ты представить себе, – тихо и почти не дыша говорит Ной, – как долго я представлял себе этот момент?

– Конкретно этот? В будке осветителей?

– Ага. – Он снова мягко касается моих губ. – И не только здесь. Будки осветителей, туалеты, самолеты, туалеты в самолетах. Где угодно.

Мне даже осознать это тяжело. Мы так непринужденно переходим от шуток и разговоров к поцелуям и обратно, как будто в этом мире нет ничего более привычного. Мне всегда казалось, поцелуй – это своего рода превращение: музыка играет, задний план размыт, в голове нет ни одной мысли, только ощущения.

Но все совершенно не так.

На самом деле это и нежное прикосновение губ Ноя к моим, и приятная боль где-то в животе. И то, как он даже десять секунд помолчать не может, даже когда целует меня, поэтому я то и дело начинаю хихикать. И то, как нас охватывает тревога и мы начинаем судорожно проверять время, чтобы не пропустить начало.

Но мне все равно нравится.

Нравится, что даже в момент поцелуя мы не перестаем быть собой.

Сцена семьдесят восьмая

Прошел еще час, и теперь мы с Рейной пытаемся сидеть спокойно, а Брэнди накладывает нам грим.

– Все будет хорошо, – твердит Рейна, – нужно просто выйти на сцену и сделать то, что у нас получается лучше всего, как мы всегда и делаем. Тогда и нервничать не придется. Все по плану. Брэнди, ты зачем мне щеки помадой мажешь?

– Просто доверься мне, – советует Брэнди.

Если честно, только ей я бы в этом и доверилась, потому что Брэнди точно не использует больше косметики, чем я сама бы согласилась. Я все понимаю: яркий свет прожекторов как бы вымывает из тебя все краски, поэтому нужно подчеркивать лицо ярче и т. д. и т. п. Но если парням как-то можно обходиться без яркой помады, я тоже без нее обойдусь. Особенно на щеках.

Мне просто хочется быть собой.

Мисс Джао ждет, когда мы все наденем костюмы, а потом толпой выводит труппу на секретную учительскую парковку, где мы торжественно сжигаем программку спектакля.

– Мы Розуэлл Хилл, – говорит Джао, – и мы едины.

И мы снова и снова повторяем ее слова.

«МЫ РОЗУЭЛЛ ХИЛЛ, И МЫ ЕДИНЫ. МЫ РОЗУЭЛЛ ХИЛЛ, И МЫ ЕДИНЫ».

Вот бы поймать этот момент, закупорить в бутылке и сохранить на всю жизнь. Плечи Андерсона и Рейны, между которыми я зажата. Прикосновения рук, то, как мы стоим в кругу и снаружи нас омывает прохладный воздух осеннего вечера, а изнутри – волны любви и единения.

– Все вместе! – командует Джао, затаптывая тлеющие останки сгоревшей программки. Мы все собираемся еще ближе и обнимаемся.

И вот уже половина седьмого, мисс Джао стоит перед занавесом и просит всех выключить телефоны на время спектакля.

– Мюзикл, – доносится шепот Ланы Беннет откуда-то из-за декораций.

Оркестр играет увертюру, и я, как всегда, на минуту теряю способность дышать. Ной обнимает меня.

– Все получится.

– Ной, Энди, Рейна, к левому выходу, пожалуйста, – быстро шепчет Девон.

Ной снова обнимает меня:

– Ни пуха ни гипса.

Началось.

Сцена семьдесят девятая

Жила-была леди Кейт, Восходящая звезда, и однажды в одиннадцатом классе она оказалась на авансцене.

Все прошло потрясающе гладко. Никто не забывал вытолкнуть из-за декораций матрасы, ни у кого не сорвался голос. Танец Брэнди идеален, микрофоны не выключаются, а мы с Мэттом успешно сдерживаем смех во время поцелуя, хотя наши мамы подшучивают над нами с первого ряда.

Когда включается свет в зале, Рейна выглядывает из-за занавеса.

– Как мило, – говорит она. – Посмотрите, кто принес цветы.

Проследив за ее взглядом, я вижу, как выходят через проходы зрители. Эллен и мои родители уже ушли – наверное, ждут нас в лобби, – но мой брат и парочка его товарищей по команде так и стоит у сцены. И Райан держит в руках букет голубых и сиреневых цветов.

Ого. Мне, конечно, следовало бы сейчас переодеваться. Но слишком уж интересно узнать, какие у него планы.

Приходится повозиться с длинной юбкой, чтобы выбраться на боковые ступеньки сцены. Но, справившись с этой задачей, я тут же направляюсь к брату.

– Райан Кевин Гарфилд! Какой щедрый жест!

Он явно удивлен.

– Погоди, что ты имеешь в виду?

– Не беспокойся. Это по-хорошему щедрый жест. – Я прижимаю руки к сердцу. – Хочешь, я схожу и посмотрю, не в гримерке ли она?

– Боже, Кейт. – Райан закатывает глаза и сует букет мне в руки. – Они для тебя, дурочка. Держи.

Я растерянно ему улыбаюсь.

– Слушай, необязательно отдавать мне цветы Брэнди.

– Они не для Брэнди, Кейт. Не знаю, как ты вообще это придумала. – Он потирает лоб. – Я не влюблен в Брэнди…

– Ну конечно. А репетировать с нами ты пошел недавно потому, что обожаешь мюзиклы…

– Я пошел с вами репетировать потому, что за несколько минут до этого ты отругала меня за пижонскую компанию, в которой я провожу время.

Я прижимаю цветы к груди.

– Ладно, а сообщения?

– Мне… восемнадцать. И у меня есть телефон. Естественно, я пишу сообщения.

– Но ты так их прячешь. Стоит мне оказаться за километр, а ты уже быстро убираешь телефон.

– Думаешь, я тайком переписываюсь с Брэнди? – Райан с улыбкой качает головой. – Кейт, 99 % времени я болтаю с Ноем.

– Ой.

– А он 99 % времени болтает о тебе.

– Поняла. – Я сияю.

– Мне очень нравится Брэнди, но я не ищу девушку. В этом году у меня выпускной, через несколько месяцев придется уехать…

– Да. Конечно, – быстро киваю я, стараясь отогнать подступающий к горлу комок. – Но тебе же понравилось в Кеннесо? И в других колледжах неподалеку?

– Да, все верно, но… – Он вздыхает. – Ладно, подвинься.

И он втискивается рядом со мной на ступеньки. Зал уже почти опустел, поэтому пространство вокруг нас кажется огромным и странно-торжественным. Минуту мы молчим.

– Я не знаю, куда буду поступать, – говорит наконец Райан. – Может, в Технологический. Или в Кеннесо. Или в Калифорнию куда-то. Пока непонятно, какие они дают стипендиальные программы. И непонятно, куда меня возьмут. Но все это вдруг оказалось очень реальным.

Я молча киваю.

– Как будто где-то там впереди маячили большие перемены, и вдруг – раз! – и они вот-вот наступят. И я, конечно, жду их с нетерпением, но в то же время мне страшно. Поэтому если в последнее время я казался тебе слишком навязчивым…

– Навязчивым? – Я смеюсь, скрывая удивление. – Ты вообще не бываешь навязчивым.

– Вот и хорошо, – улыбается в ответ Райан. – Но если тебе в последнее время казалось, что я пытаюсь провести с тобой больше времени… Слушай, прости, если со стороны это выглядело так, словно я пытаюсь подкатить к твоей подруге.

– Все в порядке! Я была бы даже рада.

– Да, это я как раз понял. – Он смеется. – Но я не пытался. Мне странно осознавать, что придется оставить тебя.

Я просто смотрю на него в упор.

– Кейт! – окликает меня кто-то, и я начинаю испуганно оглядываться. Оказывается, мне из-за занавеса машет Андерсон. – Ты где была? Иди сюда! Почти все уже переоделись.

– Черт… Иду! – Я поднимаюсь на ноги и закусываю губу. – Прости…

– Не страшно. Иди. Делай что нужно.

– Я уже сделала. – Поднимаясь по ступенькам, я улыбаюсь. – И делаю.

Сцена восьмидесятая

– Знаешь, что я внезапно осознала? – Я иду следом за Андерсоном по коридору к гримеркам. – Тебе через пару часов исполнится семнадцать.

– Круто, да? Никогда бы не подумал, что в качестве подарка на мой семнадцатый день рождения мы оба получим парней. Как в кино!

– Так, помедленнее, Уокер. Никто пока не говорил о парнях.

– Ладно, – усмехается он, – дам вам еще недельку.

Так странно. Два месяца назад в нашей банде любовный интерес был только у Рейны, и его появление казалось большим событием. Но теперь у нас все по Шекспиру. Правда, Брэнди пока все еще ждет Гарри Стайлза, но на дворе только октябрь. Учитывая скорость, с которой разворачиваются события, у нее есть все шансы быть замужем к балу выпускников.

Я открываю дверь гримерки и первым делом вижу Ноя.

– Так, – быстро говорит он. – Давай поговорим о парнях. Я хочу быть твоим.

– Ого. Ты здесь, привет. – Я даже теряюсь. – Ты нас слышал, да?

– Ага. – Ной ловит мою руку.

– Ну, мне пора. – Андерсон уже пятится. Закрывает за собой дверь. Никаких пятнадцати сантиметров. Вообще никаких.

Ной уже переоделся в привычные спортивные шорты и толстовку и смыл грим с лица, которое до сих пор кажется слишком розовым в тех местах, где он особенно яростно тер его полотенцем. Он прижимает мою ладонь к груди, и я чувствую, как бьется его сердце.

– Ной, я…

– Боже, прости. Это была внезапная атака, да? Я тебя напугал?

– Немного. – Я выпускаю его руку и подхожу ближе. – Но мне даже понравилось.

– Даже? Ладно. Могу ли я считать это…

– Ной! – Я касаюсь руками его лица и целую.

Он удивленно выдыхает. Потом притягивает меня ближе к себе и ведет назад, пока спиной не упирается в туалетный столик. Теперь лампы обрамляют его лицо. А в зеркале отражаюсь я – в платье и тиаре.

Но я быстро закрываю глаза. Не хочу смотреть на этот момент со стороны, как в кино. Не хочу запоминать его подробности на будущее.

Хочу…

Губы Ноя в каких-то сантиметрах от моих.

– Поздравляю с началом блока, – говорит он с улыбкой.

Но, судя по ощущениям, никаких блоков не будет. Только начало.

Поклоны

Райан говорит, на фотографии в водительских правах всегда выглядишь ужасно, но у Райана не было такой свиты, как у меня. Брэнди постоянно поправляет мне воротник и протирает нос салфеткой, Рейна уже три раза заправила мне волосы за уши. И это только с тех пор, как мы из регистрационного управления вышли. Андерсона интересует только улыбка.

– Кейт, тебя попросят не улыбаться, но ты – слушаешь меня? – ты их игнорируй. Иначе будешь выглядеть как на фотороботе.

– Не могу решить, эта фраза больше подойдет пижону или мамочке-наседке.

– Просто предупреждаю. Не дай им сбить тебя с толку, – настаивает Андерсон. – В Джорджии не запрещено улыбаться.

– А в других штатах запрещено? – уточняет Ной, наклоняясь к Мэтту.

– Видимо, – пожимает плечами тот.

Обожаю свою группу поддержки, всю банду, включая Мэтта. И моего брата. И моего парня.

У меня даже гитара с собой. Не в руках, конечно, в багажнике машины Райана.

Нашей машины. Моей и Райана. Официально.

С утра я волновалась, но в рамках разумного. Как перед спектаклем. Как когда выходишь на сцену, зная назубок каждую реплику. С момента премьеры прошло несколько недель, и все это время я каждый день тренировала вождение с родителями. И это оправдало себя: на экзамене мне поставили высший балл.

Теперь официально: я имею право садиться на место водителя. Осталось только сделать фото.

– Смотрите в нижний объектив, пожалуйста. Откройте глаза, сохраняйте нейтральное выражение лица.

Андерсон отчаянно трясет головой и тычет пальцами в уголки рта. «Игнорируй!» – одними губами повторяет он.

Как будто я могла бы – даже если бы от этого зависела моя жизнь – в этот момент не улыбаться.

Конец

* * *

ТА ЧАСТЬ, В КОТОРОЙ ЗРИТЕЛИ ДНЕВНОГО СПЕКТАКЛЯ ВЫНУЖДЕНЫ СМОТРЕТЬ, КАК ВЫ ДАРИТЕ СВОЕМУ ПРЕПОДАВАТЕЛЮ ТЕАТРАЛЬНОГО МАСТЕРСТВА БУКЕТ И БОЛЬШУЮ ФОТОГРАФИЮ ТРУППЫ В РАМКЕ, ВСЕ РЫДАЮТ, НО НИКТО НЕ РЫДАЕТ ГРОМЧЕ ПИЖОНОВ, КОТОРЫЕ НЕ МОГУТ УЙТИ ИЗ ТЕАТРА И ВЫНУЖДЕНЫ ПРОПУСКАТЬ ВАЖНЫЕ МАТЧИ, ТРАНСЛЯЦИЯ КОТОРЫХ ПРЯМО СЕЙЧАС ИДЕТ ПО ТЕЛЕВИЗОРУ, И ВСЕ ЭТО ОЧЕНЬ ГРУСТНО, КОНЕЧНО, НО МОНОЛОГ ПОД ЗАНАВЕС ДОЛЖЕН ПРОДОЛЖАТЬСЯ

Привет! Меня слышно? Да? Отлично. Тогда от лица всей труппы позвольте поблагодарить вас за то, что вы сегодня пришли. Я Бекки, автор этой книги, и ее создание принесло мне столько удовольствия, сколько не приносил ни один другой проект в моей писательской карьере. Поэтому я хотела бы украсть минуту вашего времени и рассказать о людях, которые работали над книгой за кадром и поддерживали меня, чтобы эта история обрела плоть.

Для начала позвольте вручить эту гигантскую голову единорога моему редактору Донне Брэй, которая заслуживает главной роли. Она мудра, остроумна и совершенно беспощадна к пижонам. Также от лица всего театрального отделения «Розуэлл Хилл Хай» я хотела бы выразить огромную благодарность каждому в моей команде издательства HarperCollins/Balzer+Bray, в том числе Тиаре Киттрелл, Пэтти Розати, Сюзанне Мерфи, Жаклинн Берк, Сэму Бенсону, Эбони Ладелл, Сабрине Аббалл, Шеннон Кокс, Кристин Экхардт, Марку Рифкину, Шону Маккарти, Джилл Амак, Нелли Куртцман и Алессандре Бальцер. Для меня большая честь подарить каждому из вас ваш собственный средневековый костюм (который вы можете оставить у себя на ближайшие два года).

Спасибо Дженне Стемпел-Лобелл, Элисон Доналти и Pepco Studios за невероятную обложку этой книги. Настоящим я дарю каждому из вас ваше собственное имя в обрамлении гирлянды фонариков (возможно, эти фонарики даже бумажные).

Ной Каплан особенно просил, чтобы этот срезанный гипс с его руки (подписанный и разрисованный Джеком Рэнделлом) я подарила своему агенту Холли Рут, а также Алиссе Мур, Хизер Барор и всей команде в Root Literary с бесконечной благодарностью за поддержку, которую они оказывали мне за кулисами.

Далее хотелось бы вручить этот экземпляр исписанного Девоном Блэкуэллом сценария мюзикла «Однажды на матрасе» Мэри Пендер-Коплан, Орли Гринберг, Джулии Браунелл, Джули Уотерс, Айзеку Клаузнеру, Лоре Квиксильвер и моим командам из UTA и Temple Hill (без которых шоу бы не продолжалось).

Для Брукса Шермана, Ромы Панганибана и замечательной команды Janklow & Nesbit я припасла бейсбольный мяч, подписанный всей Лигой бейсбола.

Издательским группам, которые достойны отдельной стоячей овации, я хотела бы вручить официальный пропуск на Старшее Т (красивым почерком выписанный на имя Лео Тети, Антеи Таунсенд, Бена Хорсли, Рут Беннетт и Матильды Тамае-Буон).

Особая благодарность уходит Бебе Вуд за аудиокнигу, в которой все песни звучат как песни. Для тебя у меня есть гитара Кейт.

Моим первым читателям, поделившимся мудростью и знаниями, я хотела бы преподнести переплетенную копию своей докторской диссертации в области Изучения пижонов. Чести удостоены Джулиан Уинтерс, Марк О’Брайен, Дэвид Арнольд, Аиша Саид и Нани Борджес.

В знак сердечной благодарности за то, что не дали мне лишиться здравого рассудка, я хотела бы вручить пару хлопковых штанов Коттона Мэзера каждому из моих друзей внутри и вне сообщества книгочеев. А также попросила бы присоединиться ко мне на сцене для получения кепок «Розуэлл Хилл Хай» ограниченной серии, подписанных каждым из восьми кубиков пресса Шона Сандерса (пожалуйста, подождите с аплодисментами до конца списка) следующих моих товарищей: Адама Сильверу, Адиба Хоррама, Аишу Саид, Эми Остин, Энджи Томас, Арвина Ахмади, Эшли Вудфолк, Бекки Килимник, Криса Негрона, Кларка Мура, Далию Адлер, Дэвида Арнольда, Дэвида Левитана, Диану Блюменфельд, Эмили Карпентер, Эмили Таунсенд, Джорджа Вайнштейна, Джиллиан Моршеди, Дженни Марьясчин-Рудин, Джери Грин, Хайди Шульц, Джейкоб Демлоу, Джейме Хенсела, Джейме Семенсона, Джеймса Си, Жасмин Варга, Дженнифер Дуган, Дженнифер Нивен, Ники Малек, Джоди Пиколт, Джулиана Уинтерса, Джули Мерфи, Кевина Савойю, Кимберли Ито, Лорен Старкс, Линдси Киллер, Луиса Риверу, Маккензи Ли, Манду Турецки, Марка О'Брайена, Молли Мерсер, Ника Стоуна, Роуз Брок, Сэма Раунтри, Сару Бет Браун, Софи Гонсалес и Тома-Эрика Фуре.

Мистер Ди хотел бы одарить всех книготорговцев, блогеров, библиотекарей, просветителей и читателей сердечным чмоком. Вы заслужили.

Я хотела бы одарить каждого члена моей семьи хлебным шариком из халы, который вы сможете положить под двадцать матрасов (если кто-то из нас не уснет после этого, мы все – королевской крови). В список членов семьи я включаю всех Голдштейнов, Алберталли, Рейц, Томас, Белл и Оверхолтс (не я придумала эти правила).

Далее: моей сестре, Каролине Рейц, я дарю старую гитару мамы Кейт (#джемим). Моему брату, Сэму Голдштейну, я вручаю гигантского светящегося Бульбазавра. Моей маме, Элейн Томас, я хотела бы подарить ранний черновик этой книги, в котором остались сокращенные позднее части, посвященные лагерю в Тимимнете. Моего отца и мачеху, Джима и Кенди Голдштейн, я торжественно награждаю возможностью сбежать через боковую дверь после первого часа благодарственных речей.

Брелок Андерсона (тот, который с Рапунцель) отправляется, конечно же, Дэну Фогельману.

А теперь прошу всех встать и похлопать моему мужу и детям, которые сейчас поднимутся на сцену во имя необходимости смутить их слезливыми «спасибо». Вы трое – моя команда и мое бесконечное «долго и счастливо». И величайшая честь для меня подарить Оуэну и Генри Амбер и Эмбер, мишек Кейт. Что же до Брайана, то ему достаются в дар несуществующие штаны отца Тигренка Даниэля, потому что я очень тебе обязана, но не знаю, как это выразить.

Наконец, мне хотелось бы представить вашему вниманию команду, которая научила меня всему, что я знаю о подставных аккаунтах и пижонах. Каждый день сила и глубина их дружеских отношений – давних и новых – вдохновляет меня. И они позволяют одалживать свои имена героям. Андерсону Ротуэллу я дарю эту зернистую фотографию футбольного стадиона «Розуэлл Хилл Хай», в рамочке и с надписью «Отличный вечер #НФЛ». Брэнди Рэндон достается продолжение этой книги, в которой ты встречаешься с Гарри Стайлзом. Кэти-Линн Кук я вручаю полный лимузин сексуальных девчонок под присмотром мамы Ноя. Мэттью Эппарду дарю рекламный плакат с его лицом. Для Кейт Гауд у меня припасены водительские права Кейт. На фотографии ты выглядишь идеально, мир открыт перед тобой, твой звездный час впереди.

Notes

1

Плотоядное инопланетное растение из бродвейского мюзикла «Лавка ужасов».

2

Instagram – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

3

Лекарство от тревожности и бессонницы.

4

Американская актриса.

5

Британская актриса.

6

Instagram – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

7

НФЛ – национальная футбольная лига, НБА – национальная баскетбольная ассоциация.

8

Команда по американскому футболу из Атланты.

9

Instagram – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

10

Instagram – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

11

Instagram – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

12

Facebook – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

13

Facebook – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

14

Instagram – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

15

Американская R&B-группа, выступавшая с 1999 по 2004 год.

16

Удачи (ивр.).

17

Instagram – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

18

Facebook – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

19

Instagram – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

20

Instagram – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

21

Instagram – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

22

Instagram – организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

23

Еврейский новый год, который обычно выпадает на начало осени (сентябрь или октябрь).

Content

Бекки Алберталли
Чего ждет Кейт

Увертюра

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

Сцена седьмая

Сцена восьмая

Сцена девятая

Сцена десятая

Сцена одиннадцатая

Сцена двенадцатая

Сцена тринадцатая

Сцена четырнадцатая

Сцена пятнадцатая

Сцена шестнадцатая

Сцена семнадцатая

Сцена восемнадцатая

Сцена девятнадцатая

Сцена двадцатая

Сцена двадцать первая

Сцена двадцать вторая

Сцена двадцать третья

Сцена двадцать четвертая

Сцена двадцать пятая

Сцена двадцать шестая

Сцена двадцать седьмая

Сцена двадцать восьмая

Сцена двадцать девятая

Сцена тридцатая

Сцена тридцать первая

Сцена тридцать вторая

Сцена тридцать третья

Сцена тридцать четвертая

Сцена тридцать пятая

Сцена тридцать шестая

Сцена тридцать седьмая

Сцена тридцать восьмая

Сцена тридцать девятая

Сцена сороковая

Сцена сорок первая

Сцена сорок вторая

Сцена сорок третья

Сцена сорок четвертая

Сцена сорок пятая

Сцена сорок шестая

Сцена сорок седьмая

Сцена сорок восьмая

Сцена сорок девятая

Сцена пятидесятая

Сцена пятьдесят первая

Сцена пятьдесят вторая

Сцена пятьдесят третья

Сцена пятьдесят четвертая

Сцена пятьдесят пятая

Сцена пятьдесят шестая

Сцена пятьдесят седьмая

Сцена пятьдесят восьмая

Сцена пятьдесят девятая

Сцена шестидесятая

Сцена шестьдесят первая

Сцена шестьдесят вторая

Сцена шестьдесят третья

Сцена шестьдесят четвертая

Сцена шестьдесят пятая

Сцена шестьдесят шестая

Сцена шестьдесят седьмая

Сцена шестьдесят восьмая

Сцена шестьдесят девятая

Сцена семидесятая

Сцена семьдесят первая

Сцена семьдесят вторая

Сцена семьдесят третья

Сцена семьдесят четвертая

Сцена семьдесят пятая

Сцена семьдесят шестая

Сцена семьдесят седьмая

Сцена семьдесят восьмая

Сцена семьдесят девятая

Сцена восьмидесятая

Поклоны

Notes