Кевин Уилсон

НИЧЕГО ИНТЕРЕСНОГО

Посвящается Энн Пэтчетт и Джули Бэрер

Один

В конце весны 1995 года, через пару недель после того, как мне исполнилось двадцать восемь, я получила письмо от своей подруги, Мэдисон Робертс. Правда, для меня она все еще оставалась Мэдисон Биллингс. Она писала мне несколько раз в год, и ее послания напоминали репортажи с Луны — о такой жизни рассказывается только в журналах. Она была замужем за мужчиной старше ее, сенатором, и растила маленького сына, которого наряжала в матросские костюмчики, — мальчик напоминал дорогого плюшевого мишку, обернувшегося человеком. Я работала кассиршей в двух конкурирующих супермаркетах и курила травку на чердаке маминого дома. На чердаке, потому что, как только мне исполнилось восемнадцать, мать превратила мою комнату в тренажерный зал и огромная беговая дорожка заполнила собой пространство, в котором я провела свое несчастливое детство. Время от времени я с кем-то встречалась, и эти люди меня не заслуживали, но им было невдомек. Нетрудно догадаться, что письма Мэдисон были раз в сто интереснее моих, но тем не менее общение мы поддерживали.

Нынешнее письмо внезапно прервало размеренный ритм нашей аккуратной и уравновешенной переписки. Но меня смутило не это. Мы с Мэдисон общались только с помощью писем, у меня даже не было ее номера телефона.

Я нашла время прочесть письмо лишь в обеденный перерыв во «Всё по девяносто девять». Открыв конверт, я обнаружила, что Мэдисон просит меня приехать в город Франклин, штат Теннесси, где она живет в поместье своего мужа, — хочет предложить мне интересную работу. К письму была приложена купюра в пятьдесят долларов на автобус, потому что не секрет, что моя машина больше двадцати пяти километров не осилит. Что за работа, Мэдисон не сообщила, но вряд ли что-то могло быть хуже возни со скидочными купонами и попыток заставить гребаные весы более-менее точно взвешивать помятые яблоки. Последние пять минут обеденного перерыва ушли на то, чтобы отпроситься у моего босса Дерека на пару дней. Я знала, что он откажет, и не могла его винить. Меня нельзя было назвать очень ответственным сотрудником. Такое дело с двумя работами: приходится по очереди подводить то одного, то другого, и через какое-то время уже сложно сказать, кого ты подвела сильнее. Я подумала о Мэдисон: она была, наверное, самой красивой женщиной, которую я видела за свою жизнь, и при этом удивительно умной, вечно просчитывающей разные варианты. Если у нее есть для меня работа, я соглашусь. Я съеду с чердака в мамином доме. Я полностью выпотрошу свою жизнь, потому что честна с собой и знаю, что существует не так много вещей, по которым я буду скучать, если они исчезнут.

Через неделю после того, как я отправила Мэдисон письмо с датой своего прибытия, на автобусной остановке в Нэшвилле меня ждал мужчина в солнечных очках и рубашке с воротничком и короткими рукавами. С виду он казался человеком, который в свободное время искренне интересуется часами.

— Лилиан Брейкер? — спросил он, и я кивнула. — Миссис Робертс попросила меня сопроводить вас в поместье Робертсов. Меня зовут Карл.

— Вы их водитель? — уточнила я, сгорая от любопытства. Мне хотелось узнать, как живут богачи, — судя по тому, что показывали по телевизору, у них непременно есть водитель, но я всегда считала это одной из голливудских причуд, не имеющих ничего общего с реальностью.

— Нет, не совсем. Я, как бы лучше выразиться, мастер на все руки. Помогаю сенатору Робертсу, а также миссис Робертс решать проблемы, если они возникают.

— Вы знаете, зачем я здесь? — Я копа за милю вижу, а этот мужик был ужасно похож на копа. Представители органов власти не вызывали у меня доверия, и я решила этого Карла прощупать.

— Полагаю, что да, но лучше вам об этом поговорить с миссис Робертс. Думаю, она бы хотела рассказать обо всем сама.

— Что у вас за машина? — поинтересовалась я. — Она ваша?

Я несколько часов провела в автобусе в компании людей, которые общались исключительно при помощи покашливаний и подозрительных хмыканий. Мне просто хотелось снова услышать, как звучит мой голос.

— «Миата». Моя. Вы готовы ехать, мэм? Могу я взять ваш багаж? — спросил Карл, очевидно стремясь уже наконец покончить с этой частью поручения. Он скрывал раздражение за подчеркнутой формальностью — ну точно коп!

— У меня ничего нет, — сказала я.

— Замечательно. Следуйте за мной, и я немедленно доставлю вас к миссис Робертс.

Когда мы дошли до «миаты», ярко-красной машинки, которая выглядела слишком крошечной, чтобы ездить по дорогам, я спросила, нельзя ли опустить крышу, но Карл сказал, что это не лучшая идея. Судя по всему, отказывать ему было физически больно. Правда, как мне показалось, боль ему причинил уже сам вопрос. Карл оставался для меня загадкой, так что я села в машину и приготовилась наблюдать за проносящимся мимо пейзажем.

— Миссис Робертс говорит, вы ее самая давняя подруга, — сказал Карл через какое-то время, видимо, чтобы не молчать.

— Наверное, так оно и есть, — ответила я. — Мы очень давно знаем друг друга.

Я не сказала, что у Мэдисон, скорее всего, других друзей попросту не было. Я ее за это не осуждала. У меня, в конце концов, тоже не было друзей. Еще я не сказала, что на самом деле не очень-то уверена, что мы с Мэдисон подруги. Мы что-то другое. Странное. Но Карлу совершенно незачем было это знать, да и неинтересно, думаю, так что остаток пути мы проехали молча, под незамысловатое радио, слушая которое хотелось залезть в горячую ванну и наслаждаться фантазиями, где я убиваю всех своих знакомых.

Мы с Мэдисон познакомились в частной школе для девочек, скрытой в горах вдали от цивилизации. Лет сто назад, а может, и раньше все мужчины, сумевшие заработать достаточно денег на этой чрезвычайно скудной земле, решили, что им позарез нужна школа, которая подготовит их дочерей к будущему замужеству с другими богатыми мужчинами и поможет подняться по лестнице столь высоко, чтобы никто и не вспомнил, что когда-то их семьи нельзя было назвать исключительными. Эти мужчины пригласили в Теннесси какого-то британца, и тот устроил там школу для принцесс, и вскоре другие богачи из других скудных земель прослышали о ней и отправили туда своих дочерей. Еще через какое-то время до богачей из настоящих городов типа Нью-Йорка и Чикаго тоже начали доходить слухи об этой школе, и уже они принялись посылать туда дочерей. А такая золотая жила, если на нее напасть, не иссякает столетиями.

Я выросла в долине под этими горами, в бедности, но такой, что выход из нее все-таки виднелся. Я жила с матерью и чередой ее сожителей; отец то ли умер, то ли испарился. Мама отвечала на расспросы о нем очень смутно, я не видела ни одной фотографии. Казалось, как будто один из греческих богов принял облик коня и оплодотворил мою мать, после чего вернулся домой на Олимп. Но вероятнее всего, он просто был извращенцем из одного из богатых домов, в которых она убирала. А может, это был кто-то из нашего муниципалитета, и я видела его всю жизнь, не подозревая об этом. Но я предпочитала думать, что он мертв и просто не способен вытащить меня из моей несчастливой жизни.

Подготовительная школа для девочек «Железные горы» ежегодно предлагала одну-две стипендии для подающих большие надежды девочек из долины. А я, хотя сегодня в это сложно поверить, подавала ну просто охрененно большие надежды. Детство я провела стиснув зубы и круша все на своем пути во имя совершенства. Я научилась читать в три года, сопоставляя буквы в книгах сказок, к которым прилагались аудиокассеты, со словами, которые рассказчик произносил из крошечных динамиков. Когда мне было восемь, мама назначила меня контролировать наши финансы, и я планировала еженедельный бюджет из денег, конверты с которыми она вечерами приносила домой. Я училась на отлично. Сначала это было исключительно стремление к превосходству, как будто я подозревала в себе супергероя и просто проверяла свои способности. Но когда учителя начали упоминать при мне «Железные горы» и стипендию, я перенаправила свои усилия. Я не знала, что школа была, по сути, ленточкой, которая украшала богатеньких девочек по дороге к предопределенному будущему. Я представляла ее себе манежем амазонок. Я доводила соперников до слез на олимпиадах. Я плагиатила научные статьи, упрощая их до тех пор, пока не получалось выжать победу на региональных научных выставках. Я зазубривала стихи о Гарлеме и коряво пересказывала их любовникам матери, которым, полагаю, я виделась каким-то странным, инакоговорящим демоном. Я играла за защитника в мальчишеской команде по баскетболу, потому что команды девочек не было. Я нравилась жителям нашего города: и беднякам, и среднему классу — особенно его верхушке, — как будто на мой счет они все сошлись во мнении: я являла собой идеального представителя нашего маленького захудалого городка. Мне не суждено было величие, это я знала, но начинала понимать, как вырвать его из рук тех, кто по глупости ослаблял хватку.

Я получила стипендию, а учителя даже собрали мне деньги на учебники и еду, потому что мама изначально категорически заявила, что ничего из этого позволить себе не может. Когда настало время ехать в школу, я напялила какой-то уродливый джемпер — самую приличную вещь, которая у меня нашлась, — и мама привезла меня туда вместе с моей сумкой, в которой покоились, в частности, три комплекта школьной формы, состоящей из черной юбки и белой блузки. Другие родители причаливали на БМВ и других машинах, настолько дорогих, что я даже марок таких не знала.

— Господи, ты только погляди, — донесся мамин голос сквозь тяжелый металл из радио. Она вертела в руках незажженную сигарету — я попросила ее не курить, чтобы запах не впитался в мои волосы. — Лилиан, это сейчас прозвучит грубо, но тебе тут не место. Не потому, что они лучше тебя, просто тебе тут придется нелегко.

— Это уникальная возможность, — в который раз повторила я.

— У тебя ни фига нет, я это понимаю, — сказала мама на удивление терпеливо, мотор она до сих пор не заглушила. — У тебя ни фига нет, и я знаю, что ты хочешь большего. Но ты сейчас переходишь с ни фига на золото, а с этим справиться будет ой как нелегко. Надеюсь, у тебя получится.

Я на нее не рассердилась. Я знала, что мама меня любит, хотя, наверное, со стороны это заметить было сложно и вряд ли очевидно для других. Она хотела, чтобы у меня все получилось, по крайней мере. Но еще я понимала, что не очень ей нравлюсь. Она считала меня странной. И к тому же портила ей всю малину. Ну и ладно. Нельзя сказать, что я ее за это ненавидела. А если и ненавидела, так я ведь была подростком и ненавидела всех.

Мама нажала прикуриватель и, пока он нагревался, легонько меня обняла и поцеловала.

— Ты в любой момент можешь вернуться домой, милая, — сказала она, но я подумала, что лучше удавлюсь.

Я вышла из машины, и мама уехала. По дороге к общежитию я заметила, что остальные девочки на меня даже не глядели, и, ясное дело, не из вредности. Мне кажется, они вообще не замечали меня; их глаза с рождения были настроены распознавать значительность. Это не ко мне.

А потом я увидела в своей комнате Мэдисон, в комнате, которую нам предстояло делить. Все, что я о ней знала, было изложено в коротком письме, полученном летом. В нем сообщалось, что моей соседкой будет Мэдисон Биллингс и что родом она из Атланты, штат Джорджия. Чет, бывший мамин парень, который время от времени ошивался у нас дома, когда у мамы никого не было, увидел письмо и сказал:

— Зуб даю, она из тех Биллингсов, у которых сеть магазинов. Тоже в Атланте. Деньжищ у них, скажу я тебе…

— Откуда тебе знать, Чет? — спросила я. Чет мне нравился. Он был забавным, что лучше, чем наоборот. На руке у него красовалась татуировка Бетти Буп.

— Тут надо детали подмечать, — поведал мне Чет. Работал он грузчиком. — Знание — сила.

У Мэдисон были светлые волосы до плеч и желтое летнее платье, на котором плавали сотни маленьких золотых рыбок. Даже в шлепанцах она была высокой, как модель, и я не сомневалась, что пятки у нее охренеть какие мягкие. У нее был идеальный носик, голубые глаза и достаточно веснушек, чтобы казаться естественной, но не настолько, чтобы иметь проблемы с кожей, спасибо Господу. Вся комната пропахла жасмином. Мэдисон уже обустроилась, выбрала дальнюю от двери кровать. Увидев меня, соседка по комнате улыбнулась, как будто мы были подругами.

— Ты Лилиан? — спросила она, и мне оставалось лишь кивнуть. В своем ужасном джемпере я чувствовала себя клоуном. — Я Мэдисон, — продолжила она. — Приятно познакомиться.

Мэдисон протянула мне руку, ее ногти было накрашены нежно-розовым, как кроличий носик, лаком.

— Лилиан, — ответила я и пожала ей руку. Мне никогда раньше не приходилось пожимать руку ровесникам.

— Мне сказали, что ты тут на стипендии, — сообщила она затем, и осуждения в ее голосе не прозвучало. Кажется, Мэдисон просто хотела показать, что в курсе.

— Почему тебе об этом сообщили? — выдавила я, заливаясь краской.

— Не знаю. Но сообщили. Может, хотели убедиться, что я не буду тебя обижать.

— Ну хорошо, ладно. — Мне казалось, что я волочусь шагов на сорок-пятьдесят позади Мэдисон, и школа уже делала все, чтобы мне было сложнее ее нагнать.

— Ну, мне это неважно, — успокоила она меня. — Так даже лучше. Богатые девчонки — просто кошмар.

— А ты не богатая девчонка? — спросила я с надеждой.

— Очень богатая, — спокойно ответила Мэдисон. — Но я не похожа на других богатых девчонок. Наверное, поэтому нас и поселили вместе.

— Ну и хорошо, — проговорила я, обливаясь потом.

— Почему ты здесь? Почему решила сюда поступить?

— Не знаю. Школа же хорошая, да? — сказала я. Подобной прямолинейности я еще не встречала. Казалось бы, за такое Мэдисон могла огрести по полной, но ей все сходило с рук, потому что у нее были невероятно синие глаза, но при всем при том она, судя по всему, не шутила.

— Ну, да, наверное. Но зачем тебе это? — настойчиво продолжала она.

— А можно я сначала брошу сумку? — спросила я и поднесла руку к лицу — пот уже катился по шее.

Мэдисон осторожно взяла у меня из рук сумку и поставила ее на пол. Потом указала на мою кровать, еще не застеленную, и я на нее села. Мэдисон села рядом, ближе, чем мне хотелось бы.

— Кем ты хочешь стать? — спросила она.

— Не знаю. Господи, даже не знаю, — сказала я.

Казалось, Мэдисон сейчас меня поцелует.

— Родители хотят, чтобы я училась на отлично, потом поступила в Вандербильта[1], а после вышла замуж за какого-нибудь ректора и нарожала прекрасных малышей. Папа так и сказал: «Будет чудесно, если ты выйдешь за какого-нибудь ректора». Но я не собираюсь.

— Почему? — удивилась я. Окажись ректор красавчиком, я бы не раздумывая согласилась на ту жизнь, которую прочили Мэдисон родители.

— Я хочу власти. Я хочу быть одной из тех, кто принимает самые важные решения, тех, кому люди должны столько, что отплатить не получится никогда. Я хочу быть таким важным человеком, что, если где-то облажаюсь, меня никогда не смогут наказать.

Говоря это, она выглядела совершенно безумной; я только и думала о том, как ее поцеловать. Она тряхнула волосами так, будто этот жест был присущ ей от природы, заложен в ней эволюцией.

— Мне кажется, тебе я могу это сказать.

— Почему?

— Ты же бедная, да? Но оказалась здесь. Тебе тоже хочется власти.

— Я хочу только поступить в университет и выбраться отсюда, — возразила я, но про себя подумала, что, может, она и права. Я могла бы научиться мечтать обо всем, что она расписала. Могла бы нацелиться на власть.

— Думаю, мы с тобой подружимся, — сказала Мэдисон. — Надеюсь на это, по крайней мере.

— Боже, — ответила я, стараясь сдержать конвульсии. — Я тоже на это надеюсь.

И мы действительно, можно сказать, подружились. Ей приходилось прятать свои странности, потому что никому не нравится, когда красивые люди ведут себя не так, как положено, опускаются до уродства. А мне приходилось прятать свои странности, потому что большинство уже и так подозревало меня в излишней странности, как ученицу на стипендии. Через несколько дней после начала занятий ко мне подошла другая стипендиатка, из соседнего города, и сказала без толики злобы: «Пожалуйста, не заговаривай со мной, пока мы тут учимся», и я немедленно согласилась. Это было к лучшему.

Суть в том, что на публике нам приходилось вести себя достойно, так что было очень приятно иметь возможность прийти в наше гнездышко, вырезать из журналов фотографии Бо и Люка Дюков[2] и тереться о них всем телом. Я с удовольствием слушала, как Мэдисон рассказывает о том, что мечтает стать адвокатом и отправить самого ужасного в мире человека на электрический стул. Сама же призналась ей, что хочу вырасти человеком, который сможет каждое утро на завтрак съедать батончик «Милки Уэй». Она ответила, что это лучше, чем стать президентом Соединенных Штатов, чего немножко хотела сама Мэдисон.

Еще мы стали первыми девятиклассницами за долгие годы, которых взяли в баскетбольную команду. Команда была неплохая, выиграла несколько соревнований штата. Баскетбол и бег по пересеченной местности соответствовали духу «Железных гор»; я подозревала, что большинство девочек хотели так разнообразить свои заявки на поступление в университет, но были и такие, как я, кому просто хотелось наподдать тем, кто послабее. Я была разыгрывающим, а Мэдисон, такая невероятно высокая, мощным форвардом. Мы много времени проводили в спортзале вдвоем, бегали спринты через всю площадку, тренировали подачи не ведущей рукой. Я всегда играла хорошо, но в команде с Мэдисон стала еще лучше. Она дарила мне какое-то экстрасенсорное зрение; она была такая красивая, что я легко находила ее на площадке, даже не глядя. Мы были как Мэджик и Карим[3], Бонни и Клайд. Мы сказали тренеру, что нам нужны высокие черные кроссовки, но он не разрешил. «Господи, девчонки, ведете себя так, будто вы легенды Нью-Йоркских площадок, — сказал он. — Просто играйте по правилам и не теряйте мяч».

Время от времени Мэдисон оставляла меня одну, но я не принимала это на свой счет. Думаю, если бы я была другим человеком — и я сейчас не про достаток, — то могла бы к ней присоединиться, но меня это не интересовало. Она обедала в компании других красоток. Иногда они сбегали с уроков и торчали в баре возле университета искусств, где за ними увивались парни. Иногда покупали кокаин у какого-то жутко мутного парня по кличке Панда. Мэдисон заявлялась в нашу комнату в три утра, каким-то образом проскользнув мимо дежурных по общежитию, которые с нас глаз не спускали, и садилась на пол с огромной бутылкой воды.

— Господи, как же бесит, что я такая предсказуемая, — говорила она.

— Вроде тебе здорово, — врала я.

— Типа того, — отвечала она, светя расширенными зрачками. — Но это пройдет.

Программа «Железных гор» оказалась посложнее той, что была в школе в долине, но я училась без труда и оставалась круглой отличницей. Мэдисон тоже. Я выиграла стихотворный конкурс с опусом о своем бедном детстве. Это мне посоветовала Мэдисон после того, как я показала ей первый вариант — про тюльпан.

— Пользуйся этим, — сказала она, под «этим», видимо, подразумевая мое несчастливое детство, — так ты многого добьешься.

Думаю, я поняла, что она хотела сказать. И я процветала там, в «Железных горах». Я смогла туда выбраться. Иногда мы с Мэдисон спали вместе в моей узкой кровати, переплетаясь друг с другом. У меня началась прекрасная жизнь, и я чувствовала, что именно здесь мне и место. С этой позиции было легко признать, в какой дыре я выросла.

А потом одна из красивых подружек Мэдисон — наименее красивая из всей этой компашки, если выразиться грубо, — обиделась на одну шутку Мэдисон, когда та на мгновение выпустила свои странности за пределы нашей комнаты. И эта подружка настучала дежурному по общежитию, что у Мэдисон в ящике стола лежит пакет кокаина. Дежурный проверил — и нашел пакет. «Железная гора» была школой для богачей и существовала на средства богачей, и, когда мы болтали ночью, лежа в моей кровати, Мэдисон призналась, что на это и рассчитывает, надеясь, что школа обойдется с ней не слишком строго. Но я не была богата и знала, что иногда в таких местах наказывают кого-то в назидание, чтобы завоевать доверие остальных богачей. Подходил конец учебного года, до экзаменов оставалась всего пара недель, и директор школы, уже не британец, а южанка мисс Липтон с прической, напоминающей белую ракушку, одетая в алый брючный костюм, пригласила Мэдисон и ее родителей к себе в кабинет, выслав письмо на официальном бланке. Мисс Липтон всех называла «доченьками», но замужем не была никогда.

Отец Мэдисон приехал накануне; ее мать не смогла, «совершенно раздавленная разочарованием», как сообщил дочери по телефону мистер Биллингс. Он захотел отвести нас с Мэдисон в ресторан, вроде как на прощание, хотя это и показалось мне странным. Мистер Биллингс подобрал нас на новеньком, прямиком с конвейера, «ягуаре». Отец моей подруги оказался старше, чем я ожидала, и был похож на Энди Гриффита — так же подмигивал мне, как будто мы давно знакомы.

— Привет, девчонки, — поздоровался он, открывая дверь машины.

Мэдисон только пробурчала что-то и залезла внутрь. Мистер Биллингс поцеловал мне руку.

— Мэдисон столько о вас рассказывала, мисс Лилиан.

— Ясно, — сказала я. Мне было не по себе со взрослыми. Я думала: что, если он хочет со мной переспать?

Мы подъехали к стейкхаузу, где для нас был зарезервирован столик, — как сказал мистер Биллингс, столик на четверых. И тут я увидела свою маму, одетую, по ее меркам, для выхода в свет, но недостаточно подобающе для такого ресторана. Она посмотрела на меня так, будто хотела спросить: «Что за хрень ты натворила?», но потом быстро улыбнулась мистеру Биллингсу, который представился и поцеловал ей руку, что ну просто неслыханно впечатлило мою мать.

— Что-нибудь выпить, мэм? — спросил он.

Мама заказала джин-тоник. Сам мистер Биллингс попросил бурбон, чистый бурбон. Было такое ощущение, будто мы в одно мгновение превратились в какую-то странную семью. Я все поглядывала на Мэдисон, пытаясь понять, в таком же она в ужасе, как и я, но она на меня даже не смотрела, только пробегала глазами меню, снова и снова.

— Я очень рад, что вы смогли сегодня присоединиться к нам с Мэдисон, — сказал мистер Биллингс после того, как мы сделали заказ. Мама выбрала филе, которое стоило двадцать пять долларов, а я — фетуччини с курицей — самое дешевое, что было в меню. Сколько я ни пыталась потом вспомнить, то, что выбрали Мэдисон и ее отец, стерлось из моей памяти начисто.

— Спасибо за приглашение, — ответила мама. Ее жизнь была тяжелой, но в школе она была чирлидершей и королевой красоты и оставалась красоткой до сих пор — правда, мне ее красота не передалась, — и я вполне могла себе представить, что при таком раскладе ей вполне удастся соблазнить на ночь мистера Биллингса.

— Боюсь, мы собрались тут по не очень счастливому поводу, — сказал он, глядя на дочь, которая теперь уставилась в скатерть. — К сожалению, Мэдисон угодила в неприятности, она у нас очень своенравна. У меня пятеро детей, но Мэдисон младшая, и с ней больше трудностей, чем с остальными четырьмя, вместе взятыми.

— Четырьмя мальчиками, — заметила Мэдисон в легком приступе ярости.

— Так вот, Мэдисон совершила ошибку, и за это ее накажут. То есть, по всей видимости, это ожидает нас завтра утром. И поэтому сегодня я хотел поговорить с вами и Лилиан.

— Папа… — начала Мэдисон, но он оборвал ее суровым взглядом.

— Лилиан сделала что-то не так? — спросила мама. Она уже добила второй джин-тоник.

— Нет, дорогуша, — заверил ее мистер Биллингс. — Лилиан все время в «Железной горе» вела себя образцово. Уверен, вы очень ею гордитесь.

— Горжусь, — медленно сказала мама, но прозвучало это как вопрос.

— Что же, ситуация у нас такая. Я, видите ли, деловой человек и, соответственно, всегда смотрю на вещи с разных сторон, подмечая неочевидные возможности. Моя жена отказалась приехать; она считает, что Мэдисон должна принять наказание и впредь стараться избегать таких конфузов. Однако моя жена, хоть я нежно ее люблю, недооценивает серьезность последствий исключения Мэдисон из школы. Я не могу выразить словами, как это событие может повлиять на ее будущее.

— Ну, дети часто делают ошибки, — заметила мама. — На них они учатся.

Улыбка мистера Биллингса на долю секунды исчезла, но он быстро оправился:

— Верно. Учатся. Дети совершают ошибки и учатся их не повторять. Но в случае с Мэдисон не имеет значения, насколько хорошо она усвоила урок. Ее судьба уже определена. И поэтому я хочу кое-что вам предложить.

И я поняла. Я тут же, мгновенно, поняла. И разозлилась на саму себя, что не догадалась на несколько часов раньше. Я посмотрела на Мэдисон, но она, конечно, на меня не глядела. Схватила ее за руку под столом и сжала так сильно, как только могла, но она даже не поморщилась.

— Что предложить? — крайне заинтересованно спросила мама, уже подшофе.

— У меня есть основания считать, что, соверши такой проступок не Мэдисон, а кто-то другой, директриса отнеслась бы к этому гораздо мягче. В частности, я думаю, если бы речь шла о вашей дочери — благонравной девушке, которая столь многого добилась, и в таких непростых условиях, — директриса применила бы лишь легкое наказание, не строже отстранения от занятий на семестр.

— Почему? — спросила мама, и мне захотелось пнуть ее в лицо. Захотелось, чтобы она протрезвела, как по мановению волшебной палочки, но я знала, что это ничего бы не изменило.

— Вопрос сложный, мэм, — сказал мистер Биллингс. — Но я не сомневаюсь, что прав. Уверен, если бы вы с дочерью зашли завтра в кабинет директора и сообщили, что наркотики принадлежат Лилиан, она бы не стала наказывать ее слишком жестко.

— Шанс не очень большой, — сказала мама. Может, она напилась не так сильно, как мне казалось?

— Вы правы, это рискованно, не могу не согласиться. Именно поэтому я готов компенсировать все возникшие в связи с этим неудобства. Если конкретней, то прямо сейчас у меня с собой чек на ваше имя, мисс Брейкер, на десять тысяч долларов. Полагаю, эти деньги помогут вам с дальнейшим обучением мисс Лилиан. Да и вам они тоже не помешают.

— Десять тысяч долларов? — повторила мама.

— Совершенно верно.

— Мама, — сказала я ровно в тот момент, когда Мэдисон подала голос: «Папа…», но они оба нас заткнули. И тогда Мэдисон посмотрела на меня. Ее глаза были очень синие, даже в тусклом свете этого кошмарного стейкхауза. Такое странное чувство, когда ненавидишь кого-то и при этом любишь. Промелькнула мысль: может, это нормально для взрослых?

Мистер Биллингс с мамой продолжали разговор; нам принесли еду, но мы с Мэдисон не положили в рот ни кусочка. Я перестала слушать. Мэдисон под столом схватила меня за руку и крепко держала до тех пор, пока ее отец не оплатил счет и не проводил нас до дверей ресторана. Его чек лежал у мамы в сумочке.

Тем вечером, когда мистер Биллингс отвез нас в общежитие и мы зашли внутрь, Мэдисон спросила, может ли она поспать со мной, но я послала ее. Я почистила зубы и потом, пока она читала Шекспира для какого-то сочинения, которое должна была сдать (потому что, как выяснилось, ее все же не исключат), начала собирать сумку. Как так вышло, что в ней оказалось меньше вещей, чем было, когда я только приехала? Как я жила? Я легла в кровать и погасила свет. Через несколько минут Мэдисон выключила свою лампу и мы лежали в темноте. Не знаю, сколько времени прошло, но наконец она прокралась на мою половину комнаты и встала у кровати. Мэдисон была моим единственным другом. Я подвинулась, и она проскользнула под одеяло. Обвила вокруг меня руки, и я спиной почувствовала, как ко мне прижимается ее грудь.

— Мне так жаль, — сказала она.

— Мэдисон, — удалось выдавить мне. Я чего-то хотела, но не получила. И даже если мне выпадет второй шанс, уже будет труднее.

— Ты моя лучшая подруга, — сказала она, но я больше ничего не могла ответить.

Я лежала молча, пока не заснула, и когда дежурный утром постучал в дверь и сообщил, что меня ждет мама, поняла, что в какой-то момент ночью Мэдисон вернулась в свою кровать.

Директриса, кажется, знала, что я вру; она несколько раз пыталась убедить меня изменить показания, но мама постоянно вмешивалась, причитая, какая у меня была тяжелая жизнь. А потом мисс Липтон меня исключила. Мама, кажется, даже не особо удивилась. На тот момент я даже не выкурила ни одной маминой сигареты, а меня исключили за наркотики. Мне казалось, что я ни на что не гожусь.

Когда я зашла в комнату за сумкой, Мэдисон там не было. По дороге в долину мама сказала, что отложит деньги на колледж, но я знала, что больше их не увижу. Деньги испарились, едва попав к ней в руки.

Четыре месяца спустя я получила письмо от Мэдисон. Она рассказала, как провела летние каникулы в Мэне. Рассказала, как тяжело ей было без меня последние недели в школе и как ей хотелось, чтобы я приехала навестить ее в Атланте. Ни слова о том, что со мной случилось, что я для нее сделала. Она рассказала о парне, которого встретила в Мэне и как далеко они зашли. Я слышала в письме ее голос. У нее был чудесный голос. Я ответила ей, ни разу не упомянув о том, что тяжелым грузом висело между нами. Мы стали друзьями по переписке.

Я вернулась в свою ужасную государственную школу, что по ощущению было как вернуться к уровню моря после года, проведенного на самой вершине горы. Все учителя и ученики, все в городе слышали про мое исключение, про кокаин, про то, что я продолбала единственный шанс выбиться в люди. Они сочиняли новые детали, чтобы история выглядела еще хуже. И они винили меня. Все были в ярости: какого черта они поверили, что кто-то вроде меня мог с умом воспользоваться такой возможностью? И все махнули на меня рукой, прекратили обсуждать со мной университет, стипендии. Я превратилась в привидение, в городскую легенду, в страшилку — но кого она могла напугать? Кто бы ее стал слушать?

Это было так просто, и всем было плевать, и я потеряла интерес. Начала работать после школы, помогала маме убираться в чужих домах. Стала зависать в компании безмозглых мальчишек и девчонок, которые могли достать травку и таблетки, и торчала с ними, пока они не начинали чего-то от меня ожидать. Как только до этого доходило, я покупала травку сама и курила косяки на заднем крыльце дома в одиночестве, чувствуя, как мир становится плоским. Меня больше не волновало мое будущее. Меня скорее беспокоило то, как сделать настоящее хотя бы выносимым. Шло время. Так я и жила.

По пути к поместью я видела только простыни зеленых полей и, как мне казалось, долгие, долгие километры белой изгороди. Я никак не могла сообразить, зачем эта изгородь, потому что она ничего не скрывала. Она была исключительно для красоты, и тут я осознала: ну естественно, когда у тебя столько денег, ты можешь себе позволить что-то исключительно для красоты. Я напомнила себе, что нужно быть умнее. Я умная, просто на мне толстый слой тупости. Но я все еще способна на многое, если нужно. Я стану умнее. Чего бы ни хотела от меня Мэдисон, я справлюсь.

Чертова подъездная аллея тянулась, казалось, километра два и выглядела так, будто ведет прямо к хрустальным вратам рая, в настолько идеальном состоянии она находилась. В конце могла ждать хоть третьесортная пиццерия с решетками на окнах, но после такой аллеи ты все равно бы ею восхитился.

— Почти на месте, — сказал Карл.

— Как тут обстоят дела с почтой? — спросила я.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, им приходится тащиться через всю аллею, чтобы забрать почту? Или у них для этого типа гольф-кар? Или почту кто-то забирает?

Я не спросила, не он ли забирает почту, но у меня сложилось такое впечатление, что он догадался о наличии у меня такой мысли.

— Боюсь, почтальон просто доставляет почту до двери, — сказал он.

— А, понятно.

Я представила, как Мэдисон сидит на крыльце, попивает сладкий чай и терпеливо ждет, пока почтальон проковыляет по аллее с моим письмом, в котором я рассуждаю, какую татуировку набить на лодыжку.

Я часто фантазировала о доме Мэдисон. Казалось странным просить ее прислать фото. Типа, слушай, я как-нибудь проживу без твоего сына-медвежонка, но, пожалуйста, дай взглянуть на снимки каждой ванной в твоем особняке. На некоторых фотографиях можно было различить части дома, дорогого на вид и очень ухоженного. Может, если бы я вырезала изображения, а потом собрала их вместе, увидела бы поместье целиком. Иногда проще было думать, что Мэдисон живет в Белом доме. Тогда это казалось совершенно логичным. Мэдисон жила в чертовом Белом доме.

Подъезжая к особняку, я почувствовала, как в горле у меня встал ком, и чуть не схватила Карла за руку для поддержки. В доме было три этажа, а может, и больше. Я не могла задрать шею, чтобы разглядеть его крышу; в тот миг я была готова поверить, что он уходит вверх, в самый космос. Дом был ослепительно-белый, ни следа грязи или плесени, дом, который ты представляешь себе в мечтах. Большое крыльцо, казалось, огибало его; длиной оно было, думаю, в километр, не меньше. Я ожидала роскоши, но, очевидно, жизнь не готовила меня к тому, как она выглядит. Неужто муж Мэдисон настолько богат? Он же не изобрел компьютер, не владел империей фастфуда. Но был достаточно обеспечен, чтобы заполучить такой дом. Заполучить Мэдисон, которая внезапно возникла в дверях и замахала рукой, такая прекрасная, что я поняла: будь у меня выбор, я предпочла бы ее сотне таких домов.

Карл объехал фонтан посреди аллеи и остановился прямо перед входом. Оставив мотор урчать, он ловко выскользнул из машины и открыл мою дверцу. Я не могла встать. Я не могла заставить ноги слушаться. Мэдисон внезапно спустилась с крыльца и потянулась обнять меня. Но я не могла подняться ей навстречу. Мне казалось, что, если я пошевелю хоть пальцем, все растает в воздухе и я проснусь на своем диване под вновь поломавшимся вентилятором. В конце концов Карлу пришлось вытаскивать меня из машины, как какой-то подарок на день рождения Мэдисон, и внезапно я очутилась в ее объятиях. Такая высокая, сильная, она держала меня, пока я не вдохнула ее аромат, пока не вспомнила ее, нас в той узкой кровати общежития, и реальность вдруг снова обрела вес. Все было по-настоящему. Я выпрямилась и вот — стою перед ней. Мы не виделись почти пятнадцать лет, но Мэдисон не изменилась. Только стала чуть загорелей и округлилась там, где было велено возрастом. Она не была похожа на робота. Не выглядела бездушно.

— Ты такая красивая, — сказала она, и я ей поверила.

— А ты вообще похожа на супермодель, — ответила я.

— Хотела бы я быть супермоделью. Иметь календарь, где на страницах только я!

И вот так, моментально, все вернулось — мы вместе, я со своими странностями, и она, показывающая, что, господи, у нее тоже странностей навалом.

Карл посмотрел на часы, отвесил легкий поклон, запрыгнул в машину и уехал. Мы могли бы весь вечер стоять на крыльце и смотреть, как он удаляется. Да я в некоторой степени была бы не прочь. Я все ждала, когда его машина превратится в какую-нибудь дурацкую тыкву, а он сам — в мышь. Я ждала волшебства и искренне верила, что не разочаруюсь.

— Здесь такая жара, — сказала Мэдисон. — Идем скорее внутрь.

— Это твой дом? — спросила я.

Мэдисон улыбнулась:

— Один из домов. — Она сморщила нос, глаза заискрились. Мэдисон не смогла бы так разговаривать с мужем, с другими женщинами, которые выросли в роскоши. Это было замечательно. Она тоже до конца не верила, как ей повезло.

Внутри — не знаю, на что я рассчитывала, — внутри дом оказался довольно простым. Стены не пестрили причудливыми картинами, и, наверное, я надеялась увидеть какую-то космическую мебель, но тут царила такая роскошь, что не осознаешь ее масштаб, пока не вглядишься и не поймешь, как тщательно все сделано и из каких качественных материалов. В коридоре висел огромный портрет Мэдисон и ее мужа в день свадьбы. Она выглядела так, как будто ее только что короновали Мисс Америкой, а он был похож на некогда знаменитого конферансье. Не могу сказать, была ли это любовь, но не мне судить о любви: я никогда ее не испытывала и даже не видела вживую.

Мэдисон познакомилась с сенатором Джаспером Робертсом, когда начала работать над кампанией по его переизбранию, сразу по окончании университета Вандербильта со степенью по политологии. Она начала с самого низа, ее наняли, потому что сенатор, обычно недосягаемый, недавно бросил жену и двоих детей ради одной из своих самых щедрых покровительниц, какой-то наследницы, помешанной на лошадях и носившей затейливые шляпы. Организаторы кампании, видимо, хотели посмотреть на это с точки зрения женщины, Ребята сверху, к которым сенатор прислушивался, посоветовали ему держаться с достоинством, никогда этот скандал не обсуждать и мычать что то нечленораздельное, если кто-то поднимет тему. Я помню, как в одном из писем Мэдисон писала: «Господи, какие тупицы! Такое ощущение, что они никогда в жизни не пытались исправить ни одного своего глупого поступка». Благодаря невероятному уму Мэдисон, ее манере говорить прямолинейно и при этом так, что мозг собеседника разрывался пополам, сенатор в итоге поручил ей возглавить кампанию. Конечно, он так поступил еще и потому, что начал в нее влюбляться, как и все вокруг, и к тому же наследница не затыкаясь болтала о какой-то лошади, которую ей не терпелось купить.

Мэдисон помогла ему успокоиться. Она писала все его речи. Сенатор покаялся, признал, что из-за желания добиться процветания избирательного округа, желания помочь каждому человеку, которого представлял, потерял из виду счастье собственной семьи. И теперь, когда он утратил ее, никак не мог потерять свою вторую семью — избирателей великого штата Теннесси. Убедить их было несложно. Джаспер был представителем политической традиции, поколения мужчин по фамилии Робертс, которые держали в своих руках такое богатство, что люди как-то сочли, что обязаны голосовать за него. Ему требовалось только показать, что он в курсе, что совершил фигню.

И он победил. А Мэдисон прославилась в политических кругах. «На самом деле это из-за того, что его оппонент вообще не соображал, что делает, — признавалась она мне в очередном письме. — Будь я на той стороне баррикад, Джаспер бы проиграл». А потом они поженились. А потом она забеременела. И теперь эта жизнь стала ее жизнью.

Мы сели на диван, и ощущение было, как будто мы на облаке — совсем не как на моем древнем матрасе, который ощущался дырой в полу, как будто поглотившей тебя на веки вечные. Я гадала, что из декора выбирала Мэдисон, а что осталось от предыдущей жены сенатора. На многоэтажной подставке красовались сэндвичи — много майонеза и огурца, — такие маленькие, что казались деталью кукольного домика. Кувшин сладкого холодного чая и два стакана с большими прозрачными кусками льда внутри. Лед еще даже не начал таять, и я поняла, что это все, видимо, материализовалось за несколько секунд до того, как мы вошли в комнату.

— Помнишь тот день, когда мы познакомились? — спросила Мэдисон.

— Конечно, помню, — сказала я. Не так много времени прошло. Или для нее много? — На тебе было платье с золотыми рыбками.

— Папа заказал его у портнихи в Атланте. Я это платье ненавидела. Золотые рыбки! Папа вообще ничего в этом не смыслил.

— Погоди, он что, умер? — осторожно спросила я, заподозрив что-то неладное.

— Нет, все еще жив.

— А, ну хорошо, — сказала я, ничего не имея в виду. Оно само вылетело. На всякий случай я добавила: — Хорошо.

— Ты тогда была такая растрепанная, я даже подумала, что ты с утра не причесалась…

— Нет, причесалась, совершенно точно.

— Помню, ты вошла в комнату, и меня как молнией ударило, я знала, что полюблю тебя.

В мыслях промелькнул вопрос: где ее муж? Казалось, мы вот-вот поцелуемся. Вдруг работа, о которой она писала, — быть ее тайной любовницей. Сердце колотилось, как всегда в ее присутствии.

Когда я не ответила, у нее на глазах внезапно навернулись слезы, и она сказала:

— Я всегда чувствовала, что лишилась чего-то прекрасного после твоего ухода из «Железных гор».

Час расплаты еще не настал, нет. Не сейчас. Мэдисон не собиралась упоминать тот факт, что ее все еще живой папа заплатил, чтобы я взяла на себя ее вину, и ей досталось поместье, муж-сенатор, дорогие вещи. Мы, как я поняла, вели себя вежливо.

— Но теперь ты здесь! — сказала Мэдисон.

Она разлила в стаканы чай, и я выпила свой, кажется, за два глотка. Она даже не удивилась, только налила мне еще. Я съела сэндвич, довольно мерзкий, но мне хотелось есть. Я проглотила еще два, даже не заметив на подносе стопочку крошечных тарелочек. Сэндвичи я держала в своих идиотских руках. Мне не хотелось даже глядеть на колени, я и так знала, что на них будут крошки.

— А где Тимоти? — спросила я, ожидая, что сын Мэдисон вот-вот войдет в комнату в енотовой шапке и с деревянным ружьем, бледный, как старый монарх.

— Он спит, — ответила она. — Обожает спать. Тимоти страшный лентяй, совсем как я.

— Я тоже обожаю спать, — призналась я.

Сколько сэндвичей приемлемо съесть в такой ситуации? На подносе оставалось еще штук двадцать. Нужно сколько-то оставить из вежливости? Мэдисон не взяла ни одного. Стоп, что, если они декоративные?

— Наверняка тебе не терпится узнать, зачем я попросила тебя приехать в такую даль, — наконец перешла она к делу.

Я осознала, что все это временно, что в какой-то момент нужно будет уйти, и вместе с тем заинтересовалась: действительно, что такого важного произошло, что мы наконец встретились после стольких лет переписки?

— Ты говорила, есть какая-то вакансия, — напомнила я. — Типа, работа?

— Лилиан, то, что я сейчас расскажу, очень личное, вне зависимости от того, что ты решишь делать. Я вспомнила о тебе, потому что мне нужен кто-то сдержанный, тот, кто умеет хранить секреты.

— Я умею хранить секреты, — сказала я. Просто обожаю. Не фиг делать.

— Я знаю, — согласилась Мэдисон, слегка покраснев.

— Все в порядке? — спросила я.

— И да, и нет, — Мэдисон скривила рот, как будто собиралась его прополоскать. — И да, и нет. Я тебе рассказывала о первой семье Джаспера?

— По-моему, нет. Я о них, кажется, читала. Ты же про его первую жену?

Мэдисон посмотрела виновато, как будто знала, что втягивает меня в историю, которая может мне навредить. Но не остановилась. Не отправила меня обратно к матери. Держалась за меня.

— Ну да, в первый раз он женился на женщине, с которой встречался еще со школы, но она умерла. Какой-то редкий вид рака, если я правильно помню. Джаспер о ней никогда не говорит. Я знаю, он меня любит, но ее он любил больше. Так вот, после этого он долго скорбел. А потом женился на Джейн, младшей дочери одного очень влиятельного в Теннесси политика. Джейн была… Странная. Было в ней что-то темное. Но — я, конечно, не хочу осуждать мужа — ему было политически выгодно оставаться с ней в браке. Она хорошо знала мир, где он вращался, и могла обеспечить нужную поддержку. У них родились близнецы, мальчик и девочка. И так они и жили, понимаешь? Пока он не встретил ту лошадницу. И все пошло к чертям.

— Но потом он встретил тебя, — возразила я. — Все же кончилось хорошо.

Мэдисон даже не улыбнулась. Она была сосредоточена. Настроена серьезно.

— Да. У нас родился Тимоти. Я продолжаю заниматься политикой, просто с другой позиции, в роли поддержки. И это славно. Джаспер ко мне прислушивается. Честно говоря, политика его утомляет. Для него это всего лишь семейная традиция. Ему нравится слава, но с законами он не очень ладит. Так вот, все было нормально.

— И что случилось?

— В общем, Джейн умерла. Пару месяцев назад.

— Мне очень жаль. — Я пыталась понять, с чего бы это смерть Джейн заставила Мэдисон страдать. Получилось не очень. Но я все равно сказала, что мне жаль.

— Ужасная трагедия, — продолжила Мэдисон. — Она так и не оправилась после развода. Всегда была такой хрупкой, такой странной. Если честно, она слегка спятила. Звонила нам по ночам, говорила всякие ужасные вещи. Джаспер понятия не имел, что делать. Мне приходилось ночи напролет с ней беседовать, пытаться примирить ее с новой реальностью. Я это умею, ты же знаешь.

— Что с ней случилось? — повторила я.

Мэдисон нахмурилась (у нее были восхитительные веснушки).

— Этим-то я и хочу с тобой поделиться, Лилиан, понимаешь? Теперь мне нужно, чтобы ты пообещала сохранить то, что я тебе скажу, в секрете.

— Хорошо. — Я начинала терять терпение. Я же уже сказала, что сохраню этот ее чертов секрет. Мне нужен этот секрет. Мне нужно проглотить его, чтобы он жил у меня внутри.

— Теперь, когда Джейн погибла, — продолжила Мэдисон, — встал вопрос: что делать с детьми Джаспера? Им десять лет. Близнецы. Бесси и Роланд. Славные ребята! Черт, нет, понятия не имею, зачем я так сказала. Я их не знаю. Ну, они дети. И теперь, понимаешь, это дети Джаспера. Он за них отвечает. И нам нужно изменить свою жизнь, чтобы обеспечить им все необходимое.

— Погоди, — перебила я, — так ты никогда не видела детей своего мужа? А он сам их видел?

— Лилиан, прошу тебя, давай не будем.

— Разве они еще не здесь?

— Пока нет.

— Но если их мама умерла уже довольно давно, что с ними? Они что, одни?

— Нет, конечно, нет. Господи. Их приютили родители Джейн, они очень старые и с детьми не ладят. Нам просто нужно было время все подготовить. Близнецы приедут уже через неделю. Будут жить с нами.

— Понятно.

— Они через многое прошли, Лилиан. Жизнь у них была не то чтобы сахар. У Джейн был трудный характер. Она держала детей при себе и никогда не выходила. Они обучались дома, но я совершенно не представляю чему. Дети не привыкли к людям. Не привыкли к переменам.

— И как я тут могу помочь? — спросила я.

— Я хочу, чтобы ты о них заботилась, — Мэдисон наконец назвала причину, по которой я ехала к ней на автобусе.

— Как няня, что ли? — уточнила я. — Я не очень понимаю…

— Ну да, как няня, хорошо, — произнесла Мэдисон, но, кажется, не мне, а себе под нос. — Я имела в виду скорее гувернантку, понимаешь, как в старые времена.

— А в чем разница?

— Думаю, в том, как это звучит. Нет, если серьезно, тебе придется отвечать за все аспекты их воспитания. Ты будешь следить, чтобы им было хорошо; будешь учить, чтобы они нагнали программу. Будешь следить за их успехами. За тем, чтобы они бегали, упражнялись. За их чистоплотностью.

— Мэдисон, они что, люди-кроты, что ли? Что с ними не так? — Мне так хотелось, чтобы с ними что-то было не так. Мне хотелось, чтобы они оказались мутантами.

— Они просто дети. Но дети — это долбаный адский кошмар, Лилиан. Ты даже не представляешь. Ты понятия не имеешь.

— Тимоти с виду нормальный, — заметила я, как идиотка.

— Это на фото, — сказала Мэдисон, вдруг разгорячившись. — Но я его выдрессировала. Мне пришлось с ним повозиться.

— Ну, он миленький.

— Те дети тоже миленькие, Лилиан.

— Что с ними не так? — повторила я.

Мэдисон не притронулась к чаю ни разу с тех пор, как мы сели, но сейчас, чтобы потянуть время, выпила стакан до дна. Наконец она очень серьезно посмотрела на меня.

— Дело вот в чем. Джаспер может стать госсекретарем. Это пока большой секрет, понимаешь? Нынешний болен и собирается уйти в отставку. И люди президента связались с Джаспером и запустили процесс проверки. Все начнется летом.

— С ума сойти, — сказала я.

— Это очень серьезно. Пост госсекретаря не за горами. Даже президентство, если все сложится удачно.

— Ну, круто. — Я представила Мэдисон первой леди Соединенных Штатов. На ум пришел случай, когда на баскетбольном матче эта красотка заехала какой-то девочке локтем в горло, чтобы перехватить мяч, и ее удалили с поля. Я улыбнулась.

— Теперь ты понимаешь, что к чему, да? Джейн умерла, и ее дети поселятся у нас как раз в тот момент, когда у нас тут все начинается. Это кошмар. Сплошной стресс. Ну, проверка. Это очень серьезно, Лилиан. Они будут учитывать все. Конечно, про измену уже и так всем известно, и, ясное дело, никто не в восторге, но им нравится Джаспер. Джаспер всем нравится. Думаю, у него хорошие шансы. Но вот дети! Кто знает, как они до этого жили? Я не хочу, чтобы эти двое все испортили. Джаспер будет в ярости. Господи, ты даже не представляешь.

— Так ты просто хочешь, чтобы я за ними приглядывала и опекала, типа того? — уточнила я.

— Следила, чтобы с ними все было хорошо и чтобы они не ничего не натворили, — подтвердила Мэдисон, и в ее ярких глазах светилась надежда.

Я знала, как следить за порядком. Я знала миллион способов создавать проблемы и избегать их. Я знала, каково это, когда тебя пытаются погубить. Этим детям меня не потопить.

И до меня дошло, что я думаю так, будто уже взялась за работу. Я же вообще ни хрена не знала о детях. Я не знала, как за ними ухаживать. Что им нравится? Что они едят? Какие танцы у них популярны? Я не имела ни малейшего понятия о том, как учить детей. Если я провалюсь по всем фронтам, с Мэдисон будет покончено. Я никогда не смогу навестить ее в Белом доме. Все будет так, словно мы никогда и не встречались.

— Ну, думаю, я потяну, — сказала я. Тупица. Я добавила в голос стали. Обратила тело в камень: — Я справлюсь, Мэдисон. Я готова.

Она перегнулась через сэндвичи и обняла меня крепко-крепко.

— Не могу передать, как ты мне нужна, — проговорила она. — У меня никого нет. Ты мне нужна.

— Хорошо, — ответила я. Всю жизнь, кажется, я просто тянула время до тех пор, пока не понадоблюсь Мэдисон снова, пока меня не призовут к службе и я все не исправлю. Так-то жизнь вышла неплохая, если ее смысл и правда был в этом.

Мэдисон, до сих пор напряженная, дрожащая, расслабилась. Я наконец успокоилась, оценила глубину ситуации и определила, что смогу и забраться, и выбраться из нее без потерь. Я вернулась в объятия дивана, который мастерски удерживал меня как раз в том положении, какое нужно, потом быстро наклонилась обратно и съела еще два сэндвича.

— Лилиан… — сказала Мэдисон.

— Что? — спросила я.

— Вообще-то есть еще кое-что, — поморщилась она.

— Что? — повторила я.

— Дети. Бесси и Роланд. Я должна тебе кое-что о них рассказать.

В мыслях молнией пронеслись сценарии один хуже другого. Насилие, сексуальное, после которого они превратились в опустошенные оболочки самих себя. Эта картинка быстро сменилась увечьями: отсутствующие руки, ноги, ужасные шрамы на лице. Нет, чувствительность к солнечному свету, рот, в котором вообще нет зубов. Затем на ум пришло нечто совсем убойное — котята, утопленные в ванне, ножи наперевес. Ну конечно, Мэдисон дождалась, пока я перейду в ее распоряжение.

— Они не совсем… как бы так сказать… нормальные, — начала Мэдисон, но я не могла больше молчать.

— У них совсем нет зубов? — требовательно спросила я. Мне не было страшно, просто хотелось уже разобраться, и все. — Они убили котенка?

— Что? Нет, просто… Просто послушай, хорошо? Это такое заболевание, когда они сильно перегреваются.

— А, понятно, — расслабилась я. Детки у нас нежные. Не любят упражняться. Не беда!

— Их температура по какой-то причине, с которой доктора еще не до конца разобрались, очень быстро растет. Пугающе быстро.

— Ясно, — сказала я. Это еще не все. Я подала голос, только чтобы Мэдисон продолжала.

— Они загораются, — произнесла она наконец. — Они могут — изредка, конечно — вспыхнуть. Огнем.

— Ты шутишь?..

— Нет! Господи, конечно, нет, Лилиан. Зачем мне так шутить?

— Просто… Я никогда ни о чем подобном не слышала. Звучит как какая-то шутка.

— Ну так это не шутка. Дело очень серьезное.

— Господи, Мэдисон, бред какой-то!

— Я сама не видела, ясно? Но видел Джаспер. Я так поняла, что дети просто перегреваются в состоянии возбуждения и загораются.

Я была в шоке, но довольно легко могла себе это представить, если честно. Загорающиеся дети. Звучит так, что хочется на это посмотреть.

— Как они до сих пор живы?

— Их огонь не берет, — Мэдисон пожала плечами, показывая, насколько это сбивает ее с толку. — Дети только сильно краснеют, как будто обгорели на солнце, но им совсем не больно.

— А как же их одежда?

— Я сама еще с этим не разобралась, Лилиан. Видимо, одежда сгорает.

— И остаются голые горящие дети?

— Наверное. Но ты понимаешь, почему мы так беспокоимся? Конечно, Джаспер — их отец, хотя я почти уверена, что во всем виновата Джейн. Все началось, когда она стала растить их одна. Очень была странная; я бы не удивилась, узнай, что она была пироманкой. Но Джаспер не опускает руки. Он не бросит ребят, только все нужно делать с умом. У нас на участке есть гостевой дом. Ну, раньше это был не гостевой дом, но не суть. Джаспер потратил состояние, чтобы его перестроить и оборудовать для детей. Там вы и поселитесь. Дом чудный, Лилиан. Прекрасный. Я бы предпочла жить там, чем в этом огромном дворце, если честно.

— Я буду жить с детьми?

— Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

По моему лицу Мэдисон поняла, что то, что она сказала, — отстой.

— Можно будет организовать пару выходных, если тебе понадобится передышка. И это только на лето, пока мы не определимся, что делать дальше, понимаешь? Когда закончится проверка и пройдет выдвижение, все будет гораздо проще.

— Это все очень странно, Мэдисон, — ты хочешь, чтобы я растила огненных детей твоего мужа.

— Не зови их огненными! Даже не шути на этот счет. Нам нельзя это обсуждать. Доктора были очень осмотрительны благодаря связям Джаспера и ничего не расскажут, но нам нужно разобраться с ситуацией, чтобы понять, как решить эту проблему.

Мэдисон была в образе руководителя избирательной кампании. Она смотрела на детей, которые спалят мне на фиг волосы, на этих маленьких поджигателей, и видела проблему, которую можно решить с помощью пресс-релиза или правильных фотографий.

— Даже не знаю, — сказала я. От этих странных сэндвичей с огурцом у меня ужасно разболелся живот. Зубы ныли после сладкого чая. Где Карл? Сможет он отвезти меня назад, в мамин дом? Мэдисон вообще отпустит меня?

— Лилиан, прошу тебя. Ты нужна мне. И я читала твои письма, ясно? Я знаю, как ты живешь. Ты считаешь, что тебе и правда есть что терять? Друга, который украл твой телевизор? Маму, которая заставляет тебя каждую неделю возить ее в казино в Миссисипи? Мы заплатим тебе, ты же понимаешь. Кучу денег. Да, работа непростая, но Джаспер — влиятельный человек. Мы тебе поможем. Когда все это кончится, ты будешь свободна, сможешь начать новую, лучшую жизнь!

— Не пытайся все обставить так, будто это ты мне делаешь одолжение. — Я потихоньку начала выходить из себя.

— Нет, нет, я знаю, что прошу очень многого. Я тоже этому не рада. Но ты моя подруга, Лилиан. Я прошу тебя, как подругу, помочь мне.

Не то чтобы она ошибалась. У меня не жизнь, а отстой. Мне было плохо, и я страдала оттого, что когда-то мечтала о жизни, может, и не такой, как у Мэдисон, но, по крайней мере, обеспеченной. И я искренне, честно, до сих пор верила, что меня ждет что-то потрясающее. И если я сумею совладать с этими детьми, если вылечу их странную огненную болезнь, разве это не положит начало удивительной жизни? Это ли не сюжет для добротного биографического фильма?

— Ладно, — наконец решилась я. — Хорошо, я присмотрю за детьми. Буду их… Как ты сказала?

— Гувернанткой, — подсказала Мэдисон.

— Да, буду ею.

— Обещаю, я никогда в жизни этого не забуду. Никогда!

— Но мне, наверное, пора домой, — сказала я. — Карл уехал? Кто-нибудь подбросит меня до остановки?

— Нет. — Мэдисон встала, качая головой. — Ты сегодня не поедешь домой. Останешься здесь. Переночуешь. Если подумать, ты можешь вообще не возвращаться домой, если не хочешь. Мы купим тебе все, что нужно. Новый гардероб, лучший компьютер. Что пожелаешь!

— Хорошо, — сказала я. На меня внезапно напала страшная усталость.

— Что бы тебе хотелось на ужин? Наша повариха приготовит что угодно.

— Не знаю. Может, пиццу или что-то типа того.

— У нас есть печь для пиццы! Сегодня ты попробуешь лучшую пиццу в своей жизни!

Мы уставились друг на друга. Было три часа дня. Чем заняться до ужина?

— А Тимоти еще спит? — спросила я, пытаясь избавиться от возникшей неловкости.

— Ах, да, конечно, схожу проверю. Не хочешь чего-нибудь выпить?

— А можно мне лучше где-нибудь прилечь?

Теперь, ступая по коридорам дома, я почти не обращала внимания на то, какой он огромный. Мы поднялись по винтовой лестнице, как в каком-нибудь высокобюджетном мюзикле. Мэдисон несла какую-то чушь о том, как во время Гражданской войны по этой лестнице поднимали лошадей, чтобы спрятать их от армии Союза. Возможно, это все мне привиделось — какой-то морок, накрывающий после принятия решения, способного изменить всю жизнь.

Мэдисон привела меня в комнату, где очень недоставало принцессы в изгнании, чтобы она трагически лежала на кровати. Каждый предмет мебели на вид весил по полтонны. Предположительно какой-нибудь столяр девятнадцатого века построил письменный стол прямо в комнате, и так он с тех пор тут и стоял. Канделябр тоже имелся. Мне случалось жить в квартирах площадью в треть этой комнаты. Я подумала, пора прекращать восторгаться богатством Мэдисон. Я буду здесь жить. Все, чем владеет она, теперь станет и моим. Нужно привыкать к тому, что мне можно прикасаться ко всем этим вещам, не получая разряд тока.

— Тебе нужна ночная рубашка? — спросила Мэдисон.

— Я так посплю, — ответила я.

— Сладких снов! — Она поцеловала меня в лоб. Мэдисон была очень высокая; я уже забыла, как она целовала меня в лоб в школе, какие мягкие у нее были губы.

Секунда — и она испарилась; дом проглотил ее. Я даже не слышала шагов.

Лечь в кровать оказалось почти непосильной задачей. Было чувство, будто ничего грязнее меня этот дом не видел; я ощущала себя сироткой, которая забралась в чужой замок. Я скинула туфли и аккуратно поставила их у кровати. Забралась в нее — не без труда, такая она была высокая. Закрыла глаза и велела себе заснуть. Я думала о детях — горящих, простирающих ко мне руки. Я смотрела, как они полыхают. Дети улыбались. Я еще даже не заснула. Мне это не снилось. Такая жизнь ожидала меня наяву. Они стояли передо мной. Я заключила их в объятия. И меня охватило пламя.

Два

Домой я так и не вернулась. На следующее утро я позвонила маме и сказала, что остаюсь во Франклине. У меня была приготовлена какая-то сложносочиненная история о том, что меня наняли в команду юристов работать над большим делом, касающимся токсичных отходов, но маме было как-то пофиг.

— Что делать с твоим барахлом? С только и спросила она.

У меня было не особо много вещей, по крайней мере нужных. Какие-то журналы, которые я стащила из магазина, любимая футболка и баскетбольные шорты — я копила на них несколько месяцев и надевала только на самые важные матчи… Но Мэдисон сказала, что купит мне все, что понадобится.

— Пусть будут у тебя, — сказала я. — Может, потом заберу.

— Ты там с Мэдисон? — спросила мама.

— Да, я останусь у нее.

— Она почему-то всегда хорошо к тебе относилась, — заметила мама, как будто ее поражала такая необоснованная доброта.

— Ну, ты же знаешь, как я ей помогла, — ответила я разгоряченно, готовая к ссоре.

— Этой истории сто лет в обед, — отмахнулась мама.

— Вообще-то я буду гувернанткой, — сказала я внезапно.

— Понятно, — ответила мама и повесила трубку, прежде чем я успела что-то объяснить.

Мэдисон ждала внизу, в укромном уголке, специально приспособленном для завтрака, за столом, который огибала широкая скамья, обитая гладкой кожей. Из большого окна, выходящего на залив, было видно, как по газону прыгают белки в поисках орехов. Я не сразу сообразила, что за столом сидел еще и Тимоти — с серебряной ложечкой, идеально лежащей в его маленькой ручке. Я попыталась вспомнить, сколько ему. Три? Четыре? Нет, все-таки три. Он был очень красив, но не так, как Мэдисон. Он выглядел странно, мультяшно. Глаза у него были такие большие, что, казалось, занимали три четверти лица, как у фарфоровой куколки из коллекции какой-нибудь престарелой дамы. Мальчик был одет в красную пижаму, на которой красовался флаг Теннесси.

— Привет, — поздоровалась я, но он продолжал смотреть на меня широко раскрытыми глазами. Тимоти не показался мне стеснительным, он скорее пытался сообразить, имеет смысл со мной разговаривать или нет.

— Поздоровайся с Лилиан, — сказала наконец Мэдисон. Она завтракала творогом с черникой.

— Привет, — произнес Тимоти и немедленно вернулся к своему омлету. Я его больше не интересовала.

— Хочешь кофе? — спросила Мэдисон, как будто я была ее ребенком, как будто мы не увиделись впервые за много лет.

Я вздрогнула, когда у меня за спиной из ниоткуда появилась женщина с дымящимся кофейником. Азиатка, очень маленькая, возраста неопределенного.

— Это Мэри, — представила ее Мэдисон.

— Я могу приготовить, что захотите. — Женщина говорила с акцентом, предположительно британским, хотя, возможно, он звучал так элегантно, что наводил на мысль о Европе. В любом случае это был не южноамериканский акцент, это точно. Мэри не улыбалась, но, может, ей это запрещалось. Лучше бы она улыбалась. Так было бы проще попросить у нее гигантский сэндвич с беконом.

— Просто кофе достаточно, спасибо, — сказала я.

Мэри налила мне чашку и вернулась на кухню. Сколько человек вообще работало у Джаспера Робертса? Десять? Пятьдесят? А может, сотня или даже больше? Все эти цифры представлялись мне вполне реальными. Как раз в ту секунду, как будто сотворенный из моих немых вопросов, по двору прошел мужчина в подтяжках и большой соломенной шляпе. На плече он нес грабли, напоминая солдата с ружьем наперевес.

— Сколько у вас слуг? — спросила я Мэдисон. Она напряглась. Не знаю, нарочно или нет, я пыталась заставить ее стыдиться собственного богатства.

— Больше, чем нужно, если по-хорошему, — наконец ответила она. — Но они не слуги. Они работники. Это, знаешь, все равно что управлять круизным лайнером. Просто в таком огромном доме множество дел, а для этого нужны люди с особыми навыками. Но я знаю их всех по именам. Знаю, где они и чем занимаются.

— А теперь у тебя есть я.

— Ты не работник, — радостно поправила Мэдисон, — а подруга, которая мне помогает.

Я выпила свой потрясающий кофе. Вкус у него был невероятно насыщенный. Я вдруг поняла, что мне придется все время переосмысливать порядок вещей. Я привыкла к кофе из комнаты отдыха, такому жидкому, что приходилось насыпать тонну сахара, чтобы придать ему хоть какой-то вкус. Пицца, которую мы ели прошлым вечером, была со слегка поджаристой корочкой, и такая свежая, что даже ощущались помидоры в соусе. Наконец на третьем десятке мне довелось испытать жизнь такой, какой она задумывалась. Без дешевых подделок.

— Чем ты сегодня займешься? — спросила я Мэдисон, а потом добавила: — Чем мне сегодня заняться? — Это было гораздо важнее.

— Можешь просто расслабиться. Пройдись по участку, осмотри все. После обеда съездим в Нэшвилл за одеждой и всем необходимым. Ах да, вечером приедет Джаспер; он возвращается из Колумбии. Я хочу, чтобы вы познакомились.

— Он часто тут бывает?

— Реже, чем можно предположить. У него много дел в Вашингтоне; и квартира там есть. Но мы часто видимся; семья для него очень важна, понимаешь?

Я не знала, как реагировать на такое заявление. В конце концов, я здесь исключительно ради его, по сути, осиротевших детей. Но тут до меня дошло, что Мэдисон просто выдала заученный ответ, подготовленный для прессы. Она глядела куда-то вдаль. Я знала, что в конце концов моя подруга проговорится и я выясню, что не так с сенатором Робертс. Надо лишь подождать.

— Я отведу Тимоти в садик, а когда вернусь, все тебе здесь покажу. Хорошо?

— Хорошо, — сказала я. Мне хотелось еще кофе, но я не знала, прилично ли идти за ним самой. Или вызвать Мэри только для того, чтобы наполнить чашку? А вдруг так будет еще хуже? Несомненно, я в любом случае все сделаю неправильно. Я знала: пока окончательно не удостоверюсь в том, что поступаю как надо, так и буду ошибаться.

— Попрощайся с Лилиан, — велела Мэдисон сыну.

Тимоти промокнул губы салфеткой. Я никогда не видела ничего настолько утонченного и настолько раздражающего. Потом он посмотрел на меня и сказал:

— До свидания.

— До свидания, Тим, — ответила я, надеясь взбесить мальчишку, сократив имя. Вот, я уже веду себя неправильно! Нужно было ему понравиться. Или постараться испытать к нему симпатию. Я могла на нем потренироваться. Пока не приедут близнецы, Тимоти оставался моим единственным шансом научиться разговаривать, общаться с ребенком. Научиться терпеть ребенка.

Я попыталась вспомнить, когда по собственному желанию общалась с детьми. Однажды какая-то малявка потерялась среди стеллажей магазина, где я работала. Я меняла ценник на хлопьях и вдруг заметила ее, как будто специально для меня материализовалось маленькое привидение. Глаза ее были раскрыты широко-широко — дети так делают, когда изо всех сил пытаются не заплакать. Я осторожно протянула руку. Она взялась за нее так просто, без колебаний, и мы зашагали по магазину в тишине, пока не дошли до последнего ряда, где ее безмозглая мамаша стояла перед морозильниками, выбирая готовый обед, не подозревая, что ее дочку могли в любой момент похитить. Не успела я пробормотать мамаше один из подготовленных пассивно-агрессивных комментариев, девочка сжала мою руку, поцеловала ее, а потом ее ладонь выскользнула из моей и малышка подбежала к матери, оставив меня одну. Пару секунд меня обуревало желание схватить девочку и оставить себе. Я открыла морозильник с мороженым и засунула туда голову, чтобы снова почувствовать себя нормальной и дождаться, пока мама с девочкой скроются из виду. Я была так выбита из колеи, что в конце смены украла целый кусок ветчины, только чтобы не думать больше о девочке. Следующие несколько недель я все надеялась, что она вернется, но больше ее не видела. Может, вот чем цепляют дети — ты отчаянно нуждаешься в них вопреки собственному желанию.

Я осталась за столом, хотя Мэдисон с сыном уже ушли. Я заметила, что она съела совсем мало творога, и притянула тарелку к себе. Как только я съела первую ложку, Мэри появилась снова — думаю, телепортировалась — и наполнила мою чашку свежим кофе.

— Я могла бы вам что-нибудь приготовить, — заметила она. — Стоило только попросить.

— А, ну да, я просто подумала, что могу и это доесть. Не хочу, знаете, чтобы еда пропадала.

— Объедки, — бросила Мэри.

Я не могла понять, сочувствует она мне или смеется надо мной. Обычно в таких случаях, если я сомневалась, склонялась ко второму варианту. Но врезать ей я не могла — пока непонятно, насколько Мэри важна для всей этой операции. А потом я сделала глоток кофе и расслабилась. «Вот что такое роскошь, — подумала я. — Не смей это продолбать из-за драки с прислугой, а то изгонят из рая».

— Можно мне сэндвич с беконом? — попросила я Мэри.

Та кивнула и непринужденно склонилась надо мной, забирая тарелку с творогом и черникой.

Я взяла кофе и последовала за поварихой в кухню.

— Я принесу, — сказала она, оглядываясь через плечо.

— Я с вами. Не хочется сидеть одной.

Мэри открыла холодильник размером с автомобиль и вынула огромную пачку бекона. Бросила на сковороду полосок сто — наверное, с килограмм. Даже не глядя на меня, отрезала два куска свежего хлеба и опустила в тостер, который выглядел одновременно и винтажным, и футуристическим.

— Вы давно работаете на Мэдисон? — спросила я.

Она не ответила, пока не выскочили тосты.

— Я работаю на Джаспера Робертса одиннадцать лет.

— Вам нравится?

— Нравится ли мне работа? — Мэри нахмурилась и напряглась, и я понимала почему. Каждый раз, когда в супермаркет нанимали нового оболтуса, я должна была поскорее оценить, сколько лишней работы мне нужно проделать, чтобы компенсировать все его промахи, сколько его косяков затронет меня. Но я завоюю доверие Мэри. Мои косяки останутся только моими. Ей ничего не грозило.

— В смысле, тут как, нормально?

— Работа как работа. Нормально. Сенатор Робертс вполне приличный мужчина. — Мэри опустила бекон на бумажное полотенце, чтобы оно впитало жир. — Чем-нибудь намазать хлеб? Или так оставить?

— Можно майонез?

Когда сэндвич был готов, Мэри положила его на тарелку, которую не стыдясь можно было бы поставить на свадебный стол. Казалось, тарелка разобьется, если на нее дохнуть.

— Я поем тут, у стойки? — спросила я.

Мэри пожала плечами. Ну и естественно, естественно, это был лучший сэндвич, который я когда-либо ела. Сначала я подумала, что это потому, что его приготовил кто-то другой, но мама время от времени готовила мне жалкие сэндвичи, так что, может, дело было в атмосфере. Я попыталась унять поток мыслей.

— Ужасно вкусно, — сказала я.

Мэри просто кивнула. Я съела сэндвич в три укуса и уставилась на тарелку, понятия не имея, что с ней делать. Мэри забрала ее и помыла прямо у меня на глазах. Я не стала спорить. Видимо, все так и должно быть.

— Значит, вы работали на мистера Робертса, когда он жил со второй женой? — спросила я.

— Да, конечно, — ответила Мэри.

— И как их дети?

— А какими они бывают? Дети как дети. Суматошные.

— Как Тимоти? — уточнила я, и мне показалось, что Мэри слегка улыбнулась.

— Нет, не как Тимоти, — сказала она и, чуть смягчившись, попыталась объяснить: — Суматошные. Но в хорошем смысле. Веселые, славные дети. Устраивали кавардак, но мне было не в тягость за ними прибирать.

— Я буду о них заботиться, — сообщила я.

— Я знаю, — ответила она, но понять, действительно ли она об этом знала, было невозможно. Мэри была хороша. Сразу видно, профи.

— Мэдисон — моя лучшая подруга.

Я сморозила глупость, и Мэри знала, что я сморозила глупость, потому что не удостоила меня ответом.

— Спасибо за сэндвич, — выдавила я, и она повернулась ровно в том направлении, где ее ожидала работа.

Я бродила по дому, заглядывая во все комнаты, просто чтобы свыкнуться с мыслью, что мое тело находится в таком особняке. Гадала, для чего предназначена каждая комната, чем они отличаются друг от друга. Ходить по мраморному полу коридора в носках было ужасно неприятно, но во всех комнатах на прекрасных дощатых полах лежали гигантские ковры времен, наверное, Гражданской войны. Имелась и игровая комната, хотя, думаю, она называлась по-другому: бильярдная, что ли. Посередине стоял бильярдный стол, у одной стены пинбол, у другой шахматная доска, два уютных кресла по обе стороны. В углу маленький бар с разными запыленными бутылками. Я запустила руку в одну из лунок бильярдного стола, достала шар и спрятала его в пустом ведерке для льда. Нажала кнопку старта на пинболе — игра под названием «Монстр Смэш», — и экран загорелся безо всяких монеток. Я немедленно ударила в стенку автомата, появилось слово «сбой», и все погасло. Я взяла с шахматного столика белую королеву и чуть было не прихватила ее, но потом устыдилась и поставила на место.

Я вернулась к себе в комнату, чтобы обуться и выйти на участок. В комнате какая-то женщина заправляла мою постель. Я сразу же устыдилась, что не сделала этого сама, как только проснулась.

— Здрасте, — сказала я.

Женщина вздрогнула, но вскоре расслабилась.

— Здравствуйте, мэм.

— Спасибо, что заправили постель, — поблагодарила я, но женщина от этого явно смутилась.

Я схватила туфли и выскользнула за дверь. С утра я не причесалась, не почистила зубы — ничего с собой не взяла. Я знала, что стоит попросить — и материализуется расческа, зубная щетка и четыре разных вида зубной пасты, но мне нравилось притворяться самодостаточной. Обычно для меня быть самодостаточной значит просто уметь обходиться без нужных вещей.

По каменной дорожке я направилась к гостевому дому, где мне предстоит жить с детьми. Белый двухэтажный деревянный дом с бордовыми ставнями оказался не заперт, и я вошла внутрь. В доме были белые в желтый и оранжевый горошек стены, пол, покрытый каким-то пружинистым синим материалом. Много кресел-мешков, мебель как в начальной школе. Впечатление складывалось такое, будто кто-то объединил «Улицу Сезам» с психиатрической клиникой, но вышло неплохо. Было очень чисто, словно кто-то собирался проводить здесь научный эксперимент, но достаточно уютно, чтобы мне захотелось здесь жить. Места было столько, что я подумала: есть где спрятаться, когда захочется придушить маленьких спиногрызов.

На потолке обнаружилась какая-то невероятно сложная система разбрызгивателей и мигающие красные лампочки пожарной сигнализации. Может, дом специально до отказа набили асбестом? Как можно подготовить жилище для огненных детей?

— Вам нравится? — внезапно раздался сзади чей-то голос.

— Черт! — вскрикнула я, оборачиваясь и непроизвольно занеся ногу, как дзюдоист.

За мной, скрестив руки, стоял Карл и даже не смотрел на меня, его взгляд был устремлен на систему разбрызгивателей.

— Прошу прощения, — сказал он, но виноватым не выглядел вовсе.

Мне показалось, что он проверяет, насколько легко меня напугать. Сначала я думала, что Карл похож на копа, но теперь усомнилась в этом. Он скорее напоминал одного из тех безликих перцев в костюмах и темных очках, которые выслеживали инопланетянина из старого фильма. На киношного злодея.

— Вы меня до чертиков напугали, — призналась я.

— Дверь была открыта. Я просто решил проверить, все ли в порядке.

— Я буду здесь жить.

— Да, какое-то время, — сказал Карл. — Миссис Робертс разъяснила вам ситуацию?

Я молча уставилась на Карла, потому что не хотела облегчать ему задачу.

— С детьми, — произнес он наконец. — Рассказала об их… особенности?

— Они загораются, я знаю.

— Можно вас кое о чем спросить, мисс Брейкер?

— О чем же?

— У вас есть опыт работы с детьми? Медицинское образование? Диплом детского психолога?

— Я сумею справиться с двумя детьми.

— Я не хочу вас обидеть, но, например, вы умеете делать искусственное дыхание?

— Боже, Карл, да, я умею делать искусственное дыхание, — раздраженно сказала я. — У меня даже сертификат есть. Я сертифицирована. Я могу вернуть детей к жизни.

Два года назад в секции свежих фруктов умерла старушка, пока я, склонившись над ней, ждала скорую. После того случая владелец магазина заставил всех работников пройти курсы по оказанию первой помощи.

— Что же, это хорошо, — смилостивился Карл и улыбнулся.

— Еще я прошла курс по пожарной безопасности и умею пользоваться огнетушителем.

— И направлять его на ребенка?

— Если ребенок горит.

Карл прошел на кухню и открыл дверь, которая, как я думала, вела в кладовку. Но та сверху донизу была заполнена блестящими красными огнетушителями.

— В таком случае, думаю, вы справитесь.

— Карл!

— Да?

— Думаете, это была моя идея? Думаете, я провернула какую-то махинацию, чтобы заставить Мэдисон доверить мне этих детишек?

— Нет, вовсе нет. Я думаю, что сенатор Робертс и миссис Робертс оказались в очень необычной ситуации. Думаю, что, учитывая обстоятельства, они стараются изо всех сил быть ответственными и в то же время чуткими. И думаю, что ваше присутствие обосновано желанием помочь детям. Но я не думаю, что это правильное решение. Я думаю, что нас ждет катастрофа.

— Это же просто дети, — возразила я.

— Я здесь, чтобы оказывать содействие во всем. Считайте меня тем, кто способен помочь справиться с любой непредвиденной ситуацией.

И тут в дверях появилась Мэдисон.

— Чудесно, правда? — спросила она у меня. — Горошек — прелесть!

Карл каким-то образом выпрямился еще сильнее, чем раньше, как будто его кости вытянулись в какую-то струнку, которой позавидуют даже военные.

Я кивнула, оглядывая дом.

— Карл, — сказала я, — как вам горошек? Прелесть, не правда ли?

Он улыбнулся.

— Отличный выбор для детей. Очень… живо.

— Карлу нравится, — сообщила я Мэдисон.

— Надо раздобыть тебе одежду, — сказала она. — Вперед, на шопинг!

— Отличная мысль, — согласилась я.

Мэдисон взяла меня под руку, и мы оставили Карла одного в окружении стен в горошек, как будто у него был день рождения и ни одна живая душа не соизволила прийти на праздник.

— Какой-то он жуткий, Мэдисон, — призналась я по пути к гаражу.

— Ну, это, в принципе, его работа: он либо располагает к себе людей, либо ровно наоборот, в зависимости от ситуации.

— Кажется, я ему не нравлюсь.

— Не уверена, что я сама ему нравлюсь, — ответила Мэдисон. — Да какая разница?

Мы сели в ее БМВ и поехали в Нэшвилл, в торговый центр, где одним из крупнейших магазинов был универмаг «Биллингс», на здании которого золотом отливала гигантская затейливая буква «Б». Мэдисон достала из сумочки золотую карту магазина, которую ей, должно быть, вручил отец.

— Все бесплатно, — сказала она. — Выбирай что угодно.

Мне было угодно совсем немного. Здесь все было ужасно изысканным и блестящим. Я примерила пару атласных брюк, и мне захотелось повеситься.

— Мэдисон, я буду присматривать за детьми. Я няня. Мне не нужна одежда на званые вечера, — объяснила я.

— Никогда не знаешь, что может понадобиться, — сказала она, протянула руку, выудила ярко-зеленое платье без лямок и приложила его ко мне, будто я была куклой, которую она наряжала.

— У меня не хватит сисек, чтобы удержать это платье, — сказала я.

Сисек у меня не было от слова «совсем», что меня весьма радовало в детстве и печалило в старшей школе, а потом я просто перестала париться.

— Я куплю его тебе, — заявила Мэдисон. — Одна-единственная изысканная вещь. Теперь выбирай что угодно.

Я купила шесть пар потрясающих джинсов «Кельвин Кляйн» разной степени потертости и несколько футболок — удобно, но не стремно. Если эти шмотки, скажем, случайно загорятся, конца света не будет. Купила несколько спортивных костюмов, которые, скорее всего, предназначались для кого-то либо сильно моложе, либо сильно старше, но я в них влюбилась — зеленые с серебряными полосками, как у какого-нибудь наемного убийцы. Прихватила четыре пары кедов «Чак Тейлор» и очень дорогие баскетбольные кроссовки «Найк». Выбрала несколько лифчиков и несколько пар трусов, купальник в стиле олимпийцев и классную панамку, чтобы солнце не слепило глаза. Я чувствовала себя русалочкой, у которой внезапно выросли ноги и она оказалась среди людей.

Мэдисон нашла какого-то мужика с зализанными волосами, во вшивом костюмчике, который ходил за нами, чтобы мы сваливали на него вещи. Когда все перестало умещаться у него в руках, он отнес шмотки на кассу и добавил к остальным. Стоило только отвернуться, как Мэдисон подобрала мне туфли на каблуках, брючный костюм и даже какое-то сексуальное нижнее белье. Я не стала возражать. Я была готова на все. Она купила мне какие-то духи под названием «Чувство и чувствительность», во флаконе, который так походил на член, что я сначала решила, что это шутка.

Когда мы закончили, Мэдисон отправила меня наверх, в фудкорт. Думаю, она не хотела, чтобы я видела, сколько это все стоило. Правда, меня это вряд ли обеспокоило бы. А может, и нет, может, когда Мэдисон, такая высокая и идеальная, вручила бы продавцу ту золотую карту, я стояла бы рядом, как оборванка. Как бы то ни было, я никогда не узнаю, что почувствовала бы в такой ситуации, потому что вскоре Мэдисон появилась рядом со мной, а вся одежда уже покоилась в багажнике ее БМВ, готовом отвезти меня в мой новый дом.

— Расскажи мне о Джаспере, — попросила я, выключая диск с Эммилу Харрис, волшебный голос которой сводил меня с ума и мешал сосредоточиться.

— Что ты хочешь о нем узнать? — уточнила Мэдисон. Она еле касалась руля, управляя машиной как будто одной силой мысли.

— Какой он? — проговорила я, но быстро поправилась: — Нет, погоди, я хочу спросить: ты его любишь?

— Думаешь, я не люблю мужа? — улыбнулась она.

— А ты любишь? — Мне и правда было любопытно.

— Наверное, люблю, — сказала она наконец. — Он для меня идеальный мужчина — очень ответственный и обращается со мной как с равной, и у него есть свои интересы, а я могу делать что хочу.

— Но какой он сам по себе? Что тебе в нем нравится? — повторила я, не собираясь сдаваться. Я подумала о тысяче маминых парней и о том, что каждый из них для меня являлся загадкой, я не могла понять, что они привносили в ее жизнь. Я подумала о собственных парнях, о том, что я по большей части хотела просто находиться с ними в одной комнате, что ничего от них не ожидала. Я подумала о сенаторе Робертсе. Судя по фотографиям, он был достаточно красив: седые волосы, ледяные голубые глаза, — но так стар, что лично я бросила бы его в мгновение ока.

— Он живой. Не как те южане, за которых стыдно. Знаешь, в Вандербильте были такие мальчики, постоянно носили шорты пастельных цветов и мокасины. Рубашки из жатого хлопка, как адвокаты-расисты в сороковых. Я их ненавидела. Они были детьми, но выглядели мужиками средних лет. Я называла их Мятными Джулепчиками. Они будто скучали по старому Югу, потому что считали, что ужасный расизм можно оправдать, лишь бы он способствовал их самоутверждению.

— Ты как будто о братьях своих рассказываешь, — сказала я. Мэдисон иногда писала о них — все если не банкиры, то гендиректора. Она постоянно говорила, что ни одно ее действие не вызывало у родителей такого энтузиазма, как достижения ее братьев, хотя они все были, по сути, алкоголики, разведенные и женатые по второму кругу.

— Да, и есть Мятные Джулепчики — знаешь, те, кто может среди бела дня выпить мятный джулеп, будто так оно и надо. Не знаю. Но я отошла от темы, говорю не про Джаспера. Не знаю, как его описать. Он тихий, и у него есть принципы, и он живой. Он понимает людей и от этого несколько нетерпим к ним, как будто они слишком глупы, чтобы себя защитить, и ему приходится делать это за них. Его нельзя назвать шутником, но чувство юмора у него хорошее.

— Почему ты за него вышла?

— Потому что он захотел на мне жениться. Он захотел меня, и он был старше, был опытен, и мне нравилось, что он уже облажался с той наследницей и ушел из семьи. Мне нравилось, что, несмотря на изъяны, он остался принципиальным. Видимо, это для меня было важно.

— Я немного боюсь с ним встречаться, — призналась я.

— Я тоже немного боюсь, — сказала она. — Надеюсь, ты его не возненавидишь.

Я ничего не ответила, потому что была практически уверена, что из принципа его возненавижу. Я вообще не очень любила мужчин, находила их утомительными, но была готова дать ему шанс. Я была открыта новым впечатлениям, наверное, можно так сказать. Ради того, чтобы жить в том доме, я была готова время от времени разговаривать с сенатором. Его работа, на минуточку, включала в себя защиту моих интересов, поскольку я проживала в его штате. На голосования я не ходила, но ему об этом знать не обязательно.

Мэдисон пошла в садик за Тимоти, а я в это время приняла душ и переоделась в обновки, оставив старые лохмотья в корзине, которая, я уже знала, опустеет, стоит мне выйти, а одежда вернется ко мне постиранной, выглаженной и, может, даже обвязанной ленточкой. Я нанесла за мочку уха духи, которые подобрала Мэдисон. Они пахли старым серебром и жимолостью. Когда я наконец спустилась на первый этаж, увидела Тимоти в полном одиночестве.

— Где твоя мама? — спросила я его, но он просто развернулся и пошел по коридору.

Я последовала за ним, и мы оказались в его комнате, которую я еще не видела. Кровать была больше всех кроватей, на которых мне доводилось спать за всю жизнь, и такая мягкая — удивительно, что Тимоти в ней до сих пор не задохнулся.

— Это твоя комната? — спросила я.

— Да, — ответил он. — Хочешь посмотреть мои плюшевые игрушки?

— Ну да, наверное. Давай.

У кровати стоял большой сундук. Тимоти, поднапрягшись, поднял крышку. И тут же, как у клоуна в цирке, оттуда посыпались плюшевые звери, — их было столько, что на секунду мне почудилось, будто я наглоталась кислоты.

Тимоти вытянул из кучи красного лиса в галстуке-бабочке.

— Это Джоффри, — сказал он без единой эмоции на лице.

— Привет, Джоффри!

Тимоти вытащил слона в толстых темных очках.

— Это Бартоломью.

— Понятно. Привет, Бартоломью!

За Бартоломью последовала лягушка с короной на голове.

— Это Кельвин, — представил мне лягушку Тимоти.

— Ты уверен, что это не Лягух? — спросила я.

— Это Кельвин, — повторил Тимоти.

— Ладно, ладно, как скажешь. Привет, Кельвин.

Далее меня познакомили с медвежонком в розовом платье.

— Это Эмили.

— Они что, из какого-то мультика, что ли? — уточнила я, отчаянно пытаясь понять этого мальчика.

— Нет. Они только для меня.

— А что ты с ними делаешь?

— Выстраиваю их в линию.

— И все? Просто выстраиваешь их?

— А потом выбираю лучшего.

Когда мне было шесть, на деньги, подаренные мне на день рождения, я купила на гаражной распродаже огромную коробку с солдатиками и разными коллекционными фигурками для мальчиков. Барби были слишком дорогие, так что я играла с мускулистыми солдатами в камуфляжных костюмах и нарисованной растительностью на лицах. Я представляла их жителями моего города и устраивала сценки из воображаемой жизни, о которой мечтала. Мою роль играла фигурка Фонзи из «Счастливых дней»[4], пластиковые руки которого вечно держали большие пальцы поднятыми вверх, показывая, что все отлично. А мамой был бородатый мужик с шикарными мускулами, одетый в джинсовую жилетку и шорты.

Как-то я играла у себя в комнате, и кукла-мама сказала:

— Лил, у мэра пропала кошка.

А кукла-я ответила:

— Идем, мам! Детективное агентство Брейкеров берется за дело!

И тут раздался голос моей настоящей мамы:

— Что ты делаешь?

Я подняла голову: мама стояла в дверях, уставившись на меня.

— У мэра пропала кошка, — смутившись, сказала я.

— Это, типа, ты? — спросила мама, указывая на Фонзи.

Я кивнула.

— А это я? — Она махнула в сторону Большого Джоша[5].

Я снова кивнула, но заподозрила, что сделала что-то не то.

Мама как-то странно посмотрела на меня. Сейчас мне кажется, что именно тогда она осознала, что я — не она и что я для нее загадка и, скорее всего, останусь ею навсегда. Я видела странный блеск в ее глазах. Она сказала несколько ошеломленно:

— Господи, Лил, что у тебя в голове?

И ушла. А я почувствовала себя каким-то уродом, хотя все дети делают то же самое — фантазируют. Только вот маме фантазии были ни к чему. Мне кажется, она считала их слабостью. И тогда я поняла, что мое воображение — единственное, что как-то примиряло меня с жизнью, — нужно скрывать от окружающего мира. Но то, что держишь взаперти, под замком, очень сложно призвать на помощь, если вдруг появится необходимость.

Так что, наверное, я в каком-то смысле понимала Тимоти. А может, просто ему завидовала.

— Можно я тоже поиграю? — спросила я.

Тимоти кивнул и вытащил еще двенадцать плюшевых зверей, выстраивая их в ряд на полу.

— Значит, надо просто выбрать лучшего?

— Лучшего из всех, — подтвердил он.

Среди животных оказалась панда с маленькой гитарой, пришитой к лапе.

— Думаю, она.

В глазах Тимоти мелькнуло узнавание, как будто призрак, обитавший в его теле с семнадцатого века, наконец очнулся ото сна.

— Это Брюс, — сказал он, и я не смогла сдержать смешок. Такое странное имя для маленького плюшевого медведя!

— Он лучше всех? — спросила я.

Тимоти не торопясь осмотрел свой полк и наконец произнес:

— Сегодня Брюс лучше всех.

Он передал мне игрушку, и я ее обняла. Панда очень приятно пахла чистотой.

Пока я обнимала Брюса, Тимоти собрал всех остальных животных и убрал в сундук. Мальчик казался довольным. У меня было такое ощущение, будто я только что прошла проверку. Тимоти положил руку мне на голову, и я едва сдержалась, чтобы не отмахнуться от него.

— Ты хорошая, — сказал он и слегка улыбнулся.

И тут на пороге появилась Мэдисон.

— Ой, вы играете?

— Вроде того, — ответила я.

— Ты выбрала Брюса?

— Да. Он лучше всех.

— Сегодня лучше всех, — пояснил Тимоти.

— Папочка дома! — вдруг сказала Мэдисон, и Тимоти как будто весь завибрировал. Что это? Счастье? Восторг? Страх?

— Папочка! — воскликнул парнишка и выбежал из комнаты.

— Джаспер дома, — сказала мне Мэдисон.

— Н-да, — промычала я. — Ну ладно.

Я шла рядом с Мэдисон, близко-близко, ближе не бывает. Мы обнаружили Тимоти одновременно — зависшим в воздухе над головой сенатора Робертса. Лицо мальчугана искрилось счастьем, что позволило мне немного расслабиться, а это было абсолютно необходимо, чтобы пережить такой момент.

— Папочка приехал! — кричал Тимоти, и я видела, как он весь сияет от гордости.

— Я приехал, — сказал Джаспер, он не улыбался, но и не хмурился.

Сенатор Робертс был высоким ровно настолько, чтобы выглядеть важно. Его волосы были не седыми, а серебряными, как будто он император какой-то далекой ледяной планеты. А его глаза были просто восхитительно-голубыми. Он оказался красавцем. На нем был бежевый костюм, идеально ему подходящий, и светло-голубой галстук с серебряным зажимом в виде ослика, символа демократической партии. Сенатор выглядел немного устало, как будто быть таким важным человеком сродни подвигу Геракла. Если бы хоть один аспект его внешности оказался хоть на самую малость не таким, как надо, он смотрелся бы зловеще. Но все было идеально. Я бы не вышла за него, даже несмотря на деньги, но понимала, почему это сделала Мэдисон.

— Милый, — сказала моя подруга, когда Тимоти вдоволь насладился вниманием отца, — это Лилиан.

Не выпуская сына, который уткнулся носом ему в грудь, сенатор поприветствовал меня:

— Здравствуйте, Лилиан.

— Сенатор Робертс, — ответила я.

— О, прошу, просто Джаспер, — запротестовал он, но было видно, что формальность пришлась ему по душе.

— Приятно познакомиться, Джаспер.

— Вы в этом доме почти легенда, — сообщил он. Его голос звучал размеренно, завораживающе, южного акцента ровно столько, сколько нужно. Не мультяшный герой и не ведущий новостей в Атланте. Лирический, медовый голос, и на сто процентов органичный. Очень приятный. — Мэдисон в вас души не чает, — продолжил он.

— Ох, понятно, — стушевалась я.

Что Мэдисон могла ему рассказать? Он знал, что я помогла ей не вылететь из шикарной школы-интерната? Что было бы лучше: если бы она сказала или если бы нет?

— Мы так рады, что вы здесь, — сказал сенатор.

Он не моргал. Не знаю, а вдруг умение не моргать обязательно для политика, вдруг моргание — признак слабости? Подумав об этом, я заморгала так часто, что чуть не полились слезы.

— Я рада, что приехала, — выпалила я наконец, будто после долгих мучений вспомнила следующую реплику в пьесе.

— Поужинаем? — Джаспер произнес это как заклинание, не обращаясь ни к кому конкретно. Я знала, что, когда мы войдем в столовую, там обнаружится еда, которая появилась только после того, как хозяин сказал это слово.

— Да, — ответила Мэдисон. — Ты голоден?

— Да, — ответил ее муж все еще без улыбки.

Может, он думал о своих огненных детях. Может, он думал обо мне, об этой странной женщине, которая вдруг оказалась в его доме. А может, он просто думал о действиях, которые ему нужно предпринять, чтобы стать президентом. Суть в том, что я не знала, о чем он думал, и от этого начала нервничать.

— А ты хочешь есть, Лилиан? — спросила меня Мэдисон.

Что бы случилось, если бы я вдруг сказала «нет»? Иногда я ужинала в час-два ночи. Было шесть вечера. Если бы я сказала «нет», все разошлись бы по своим комнатам ждать, пока я не буду готова? Выяснять мне не хотелось. Я, если честно, ужасно проголодалась.

— Да, я бы тоже поела, — сказала я наконец, и мы прошествовали в столовую.

Я диву давалась, как быстро оказалась втянута в ритм их семейной жизни. Не то чтобы это был естественный процесс, но при этом лезть вон из кожи, чтобы его наладить, тоже не приходилось. Я снова подумала — хотя, конечно, знала и об этом до того, как испытала на своей шкуре, — что богатство всегда может все расставить по местам.

От этого мне вдруг пришло в голову, что парочке детишек, которые как два солнца поднимались из-за горизонта, не удастся ничего сделать с этим местом, что они тут испарятся. Тогда я не сообразила, но уже потом вспомнила, что эти дети уже когда-то жили здесь, в этом поместье, и оно было для них домом, но их отсюда изгнали. Я не знала, в чем здесь мораль. Я об этом не думала.

После ужина, который приготовила Мэри, — пасты капеллини с курицей в оливковом масле и лимонном соке, хлеба, который с хрустом разламывался, как жеода[6], ледяного вина и какого-то воздушного торта, пропитанного алкоголем, — мы вышли на улицу, где все еще светило солнце. Идеальный вечер! Мэдисон хотела мне что-то показать, и мы побрели через траву, которая — без шуток — скрипела у меня под ногами, пока не дошли до баскетбольной площадки, покрытой блестящим ониксовым асфальтом с линиями, сиявшими белизной. Мэдисон щелкнула выключателем, и наверху зажглись лампы.

— О господи, — выдохнула я.

— Раньше тут был унылый теннисный корт, — сказала Мэдисон, — но я его переделала.

— Восхитительно! — Площадка впечатлила меня гораздо больше самого дома.

— Баскетбол нельзя назвать изысканным хобби, — нахмурившись, призналась Мэдисон. — Мне вообще не с кем играть.

— Я бы сыграла, — сказала я. — Я хочу играть.

Джаспер, как будто это все было спланировано заранее, взял Тимоти за руку и отвел его к небольшой трибуне на краю площадки. Мэдисон открыла водонепроницаемый ящик и выудила оттуда мяч, который выглядел так, будто его ни разу никто не бросал. Она молниеносно подала мне мяч, который я приняла и, трижды переведя его, изобразила ленивый бросок в прыжке, который, слава богу, сработал — мяч упал прямо в корзину, сопровождаемый тем соблазнительным звуком, который раздается только при самом точном попадании. Промажь я тогда, думаю, разревелась бы на месте.

Мэдисон поймала мяч, прежде чем он успел коснуться земли, обвела невидимого противника, крутанулась влево и выполнила классический бросок крюком прямо в корзину.

— Часто играешь? — спросила я. Будь у меня такая площадка, я бы не отлипала от корзины.

— Не так часто, как хотелось бы. Скучно, знаешь, вечно бросать и бросать. Мне бы сразиться пять на пять.

Так позови своих работников, — предложила я. Зачем вообще нужен садовник, лучше бы баскетбольную команду в гостевом домике поселила.

— Со мной мало кто справится, — сказала Мэдисон.

И она не преувеличивала. Моя подруга была абсолютно права. За время ее учебы «Железные горы» дважды выигрывали чемпионат штата, и оба раза Мэдисон выступала на чемпионате страны. В Вандербильте она тоже играла. На площадку она не вышла, но я знала, как нужно уметь играть, чтобы попасть на скамейку запасных в такой команде.

И я знала, что Мэдисон была мне рада. Я попала на региональные в двенадцатом классе, правда, в основном потому, что наша команда была просто отстой и приходилось делать все самой, отчего мои результаты подскочили до небес. Но на чемпионат страны мы даже отборочные не прошли. Я так и не смогла определиться, радоваться или нет, что наша школа и «Железные горы» находятся в разных категориях и мне ни разу не выпало шанса выступить против Мэдисон и посмотреть, на что она готова, чтобы меня остановить.

Но в ту ночь один на один мы не играли, только бросали, бросок за броском, загипнотизированные стуком мяча об асфальт. Я почувствовала, как расслабились мышцы, я нашла свой ритм, я просто не могла промазать. А Мэдисон сдвинулась назад и запускала трехочковый за трехочковым. Подростком меня бесило, что я не мальчик и не могу делать данк[7], но это даже лучше. Нужно было найти верную позицию, прицелиться, запустить мяч в корзину. Кольцо отлично подходило для результативных передач, и мы бросали мяч минут сорок пять. Солнце шло на закат. Тимоти радостно вскрикнул, увидев светлячков. Я подобралась к корзине и забила двухочковый, а потом Мэдисон убрала мяч. Тимоти вытянул руки, неуклюже пытаясь поймать светлячка, Джаспер осторожно схватил одного и посадил сыну на раскрытую ладонь. Мы все собрались вокруг и смотрели, как насекомое будто дышало, зажигая свой внутренний фонарик раз, другой, третий, а потом расправило крылья и слетело с ладони.

— Пора купаться, — наконец сказала Мэдисон, и я было подумала, что она мне, но потом увидела, как Тимоти кивнул и повернулся в сторону дома. Мать взяла его за руку. Вдруг Джаспер подхватил меня под локоть. Я замерла.

— Я благодарен вам за то, что вы для нас делаете, — сказал он.

— Да ладно. — Я и понятия не имела, что такого я делала, и не хотела слышать его благодарности, пока не станет понятно, насколько тяжело мне придется.

— Мои дети… — начал Джаспер, но осекся. — Я всегда старался быть хорошим, — сказал он, наконец подобрав нужные слова. — Но у меня не всегда получалось. Мэдисон помогла мне понять, что по-настоящему важно. Мне невероятно с ней повезло.

— Ясно.

— Я допустил слишком много ошибок со своими детьми, Роландом и Бесси. Я позволил им от меня отдалиться. Упустил из виду. И это моя вина. Что бы ни случилось, пока они жили с Джейн, вина за это лежит на мне. Но, надеюсь, вы поймете: сейчас я пытаюсь все исправить.

Казалось, каждое слово дается ему с трудом, причиняет боль, и я не знала, как ее облегчить. Да и не хотела.

— Я знаю, что прошу у вас многого, — сказал Джаспер. — И понимаю, вы согласились только потому, что вам дорога Мэдисон, но я хочу, чтобы вы знали, насколько для меня важно, что вы здесь.

Я понимала, что это не подкат. Я видела, что я ни капли его не интересую, и это меня несколько успокоило.

— Мэдисон говорит, что когда-нибудь вы станете президентом, — сказала я.

У Джаспера на лице появилось странное выражение, как будто Мэдисон частенько его забавляла.

— Что я могу сказать, — кашлянул он, — есть такая возможность, да.

— Президент Джаспер Робертс, — поклонилась я.

— В любом случае это будет не скоро. Сейчас нужно сосредоточиться на более важных вещах.

Не говоря больше ни слова, он направился обратно в дом, и я подождала, пока он не окажется в нескольких метрах от меня, прежде чем войти следом. Я смотрела на сенатора, на его чуть сутулую спину. По его виду казалось, что он понятия не имеет, как его жизнь стала такой, какая она есть. И я его понимала. Со мной было так же.

Три

Мы мчали по автотрассе на рокочущем белом микроавтобусе на пятнадцать человек, последний ряд сидений в котором снесли, а взамен положили надувной матрас. Чтобы было посимпатичнее, матрас застелили постельным бельем с Чарли Брауном[8], а на него уложили двух одинаковых плюшевых терьеров. В микроавтобусе ехали только мы с Карлом, самая несчастная парочка в мировой истории, — забирать детей, Роланда и Бесси.

Не знаю почему, но я думала, что дети просто однажды материализуются в поместье; может, их доставят почтой в огромном ящике, для надежности засыпанном пенопластовыми шариками?.. Я думала, что заключу их в объятия, а затем отведу в наше новое жилище, как куколок в кукольный домик. Но нет, нам пришлось отправиться в путешествие — длительностью в шесть долбаных часов, прошу заметить, — и, по описанию Карла, нам предстояло чуть ли не связать их, вытряхнуть из убежища в разбомбленном здании под дикие вопли; по сути, похитить.

— Эти дети не привыкли к переменам, — сказал Карл. — Они уже пережили смерть матери. Насколько я понял со слов родителей Джейн, они сейчас… на взводе.

— Ну, может, тогда пусть полиция их заберет, — предложила я. Ужасно, конечно, что я все время пыталась увильнуть от тяжелой работы, но, господи, тяжелая работа — отстой. Последние несколько дней я спала на пуховой перине и пила ромашковый чай. Я была морально не готова к похищению каких-то диких детей.

— Никакой полиции, — ответил Карл. — Сейчас нам этого не надо. Все должно пройти тихо, посемейному. Мы должны избежать социальной службы, больниц, полиции. Только мы с тобой. Ничего сложного.

— Так сказала Мэдисон? — спросила я, надеясь услышать что-нибудь ободряющее.

— Тебе за это платят, — раздраженно сказал мой спутник. — Ты будешь заботиться об этих детях, вот и едешь со мной за ними. Когда мы их заберем, сможешь делать все, что сочтешь нужным, чтобы они были целы, здоровы и счастливы.

— Что мне надеть? — спросила я, когда, облаченная в пижаму, пила кофе и читала «Нью-Йорк таймс», пока Мэри жарила мне яичницу. Уже было пол-одиннадцатого. Казалось, логичнее выехать на следующий день рано утром.

— То же, что обычно, — сказал Карл.

Я была рада, что он больше не пытался скрыть свое раздражение: это давало мне повод перестать скрывать свое.

— Ладно, ладно, остынь, — вздохнула я. — Съем яичницу, и поедем.

— У меня с собой батончики мюсли и термос с кофе. Пора выезжать. Я и так дал тебе выспаться.

— Мэри уже готовит яичницу. Нельзя, чтобы еда пропадала.

Карл сел рядом на скамейку, наклонился ко мне и низким голосом, почти шепотом сказал:

— Думаешь, Мэри не все равно, съешь ты эти яйца или нет? Думаешь, это заденет ее чувства?

— Не так близко, — сказала я, и до него, видимо, дошло, что он угрожающе навис надо мной, что из-за моих выкрутасов он перегнул палку. Карл весь напрягся и, пристыженный, встал.

— Я буду ждать в машине, — сказал он. — Даю тебе десять минут.

— Часы не будем сверять? — спросила я, но он, кажется, не услышал, потому что уже был в коридоре.

Я подошла к кухонной стойке. Мэри, не говоря ни слова, поставила передо мной тарелку с яичницей, которую я проглотила так быстро, что казалось, ее и в помине не было.

— Спасибо, Мэри, — поблагодарила я, и она кивнула:

— Счастливого пути! — Мэри допустила в свой обычно такой монотонный голос легкую нотку музыкальности. Я просто обожала ее за такую исключительную, профессиональную стервозность; мне хотелось у нее годик поучиться этому искусству.

Мы уже почти подъехали к дачному дому, где родители Джейн держали детей, тише воды ниже травы. Как рассказал Карл, семья Каннингем долго считалась очень влиятельной в политической жизни Западного Теннесси, но вскоре после свадьбы дочери отец Джейн оказался замешан в какой-то сложной финансовой пирамиде и, по сути, потерял все состояние за время судебного процесса. Джаспер помог ему избежать тюрьмы, но Каннингемы были разорены. Непоколебимый Ричард Каннингем начал ходить по домам и продавать сине-зеленые водоросли, какую-то суперпупер-еду, которая, как мне кажется, была очередной финансовой пирамидой. Но у Каннингемов остался дачный дом возле «Смоки-Маунтинс», куда они и забрали детей. Со слов Карла, их присмотр заключался в том, что, пока дети плескались в бассейне часами напролет, бабушка с дедушкой сидели в шезлонгах и иногда загоняли их в дом поесть наггетсов. Я так поняла, что за молчание Джаспер посулил им кругленькую сумму. Вокруг этих детей образовалась целая индустрия.

Пока Карл пытался сориентироваться среди не отмеченных на картах проселочных дорог, я начала дергаться.

— Ты служил в армии, Карл? — спросила я его.

Он повернул голову. Из его темных очков на меня смотрело мое отражение. Карл остановился на пустом перекрестке и подождал пять секунд, прежде чем ехать дальше. Ему было где-то под пятьдесят. Поджарый, но не то чтобы красивый: слишком большой нос, редеющие волосы. Еще он был низковат, но от него исходила какая-то сила, энергия, которая это компенсировала. Он принимал свою непритязательную внешность за некую добродетель.

— Нет, — наконец ответил Карл. — Я не служил.

— Был копом?

— Нет.

— Ну а чем ты занимался, пока не начал работать на Джаспера Робертса? — Я не собиралась сдаваться, пока хоть немного не разберусь, что он за тип.

— Много чем, — сказал Карл. — Помощником репортера в газете, а потом страховым агентом, а потом получил лицензию частного детектива. Я хорошо работал, не трепался о клиентах, и постепенно ко мне стали обращаться политики. Я выполнил несколько поручений для Джаспера, проследил для него за парой человек и, видимо, справился. Он нанял меня на постоянной основе.

— Тебе нравится на него работать? — спросила я.

— Больше, чем гоняться за горе-папашами, которые не платят алиментов, — пожал он плечами. — Я вырос в трущобах, но уже почти об этом забыл — наверное, все-таки что-то в жизни я сделал правильно.

— Я тоже выросла в трущобах, — сказала я, почувствовав к Карлу какую-то странную нежность, ошарашенная тем, что он мне доверился. Я знала, что мы совершенно разные. Он был слишком зажат, слишком боялся облажаться. Уверена, Карл считал меня бомбой замедленного действия, которая доставит ему кучу проблем. Но на секунду я увидела его во всей красе: он хорошо делал свою работу, даже если она полный отстой, он со всем разбирался, на него можно было положиться.

— Да, я все про тебя знаю, — сказал Карл и снова превратился перца в отутюженном костюме и с тяжелой челюстью.

Ага, понятно, задушевными друзьями нам не быть. Ну и ладно.

— Да где этот чертов дом? — озираясь, он быстро развернулся.

Наконец мы остановились у треугольного домика с какими-то странными окнами. Входная дверь нараспашку. Карл снял темные очки и страдальчески потер переносицу:

— Боже ты мой.

— Мне остаться тут? — спросила я, подумав: «Пожалуйста, скажи, что можно».

Карл вышел из машины, открыл боковую дверь и достал холодильник, набитый бутылками с каким-то соком и шоколадками «Херши». Я почувствовала себя немного оскорбленной: всю дорогу мне перепадали только раздавленные батончики мюсли и жидкий кофе, а тут, оказывается, такая заначка!

— В соке снотворное, — сказал Карл. — Будет проще, если удастся уговорить их выпить хотя бы по бутылке по дороге домой.

— Мы их усыпим? — медленно проговорила я.

— Не начинай, пожалуйста. Это успокоительное. Легкое. Они сейчас нестабильны.

— Тогда почему за ними не приехал Джаспер? Я к тому, что он их папа. Это бы их успокоило.

— В этом я не уверен, — признался Карл. — Кроме того, у сенатора Робертса сейчас много работы в Вашингтоне. Это наше дело. Мое и твое.

— Ну а я не хочу их усыплять. Это дичь какая-то.

— Поступай как хочешь, — бросил он. — Идем.

Мы зашли в домик. Внутри было темно, не горело ни одной лампочки, но на заднем дворе что-то происходило. Диван, какое-то цветочное уродство, покрытое пленкой, обгорел с одной стороны, потолок над ним весь был покрыт сажей. Карл отодвинул стеклянную дверь, и мы увидели мистера Каннингема в крошечных плавках и шлепанцах, который готовил стейк на старом шатком гриле. Его жена мертвецким сном спала на соседнем шезлонге.

— Карл! — воскликнул мистер Каннингем. Ему было лет семьдесят, но он мог похвастаться шапкой седых кудрей, похожей на парик. Мужчина выглядел так, будто медленно тает: сгоревшая на солнце кожа висела складками. На подбородке виднелась заметная ямочка.

— Чем занимаетесь, мистер Каннингем? — спросил Карл нарочито дружелюбным тоном.

— Наслаждаюсь жизнью! — ответил мистер Каннингем. — Жарю стейк.

— Пахнет вкусно, — вежливо заметил Карл.

— Не может же человек питаться одними сине-зелеными водорослями, Карл, — продолжал мистер Каннингем. — Стейк тоже можно назвать суперфудом, если подумать.

— Дети в бассейне? — спросил Карл.

— Да, с самого утра, — подтвердил Ричард. — Любят воду. Джейн, знаешь ли, плавать не умела. Но она проследила за тем, чтобы детки научились. Такая она была мать, заботилась о том, чтобы у них было все, чего не хватало ей.

— Она была потрясающей женщиной, — согласился Карл.

— Если бы Джаспер не испортил все на свете… — Не закончив мысль, мистер Каннингем перевел взгляд на стейк, который шипел и плевался. Одинокий стейк на гриле.

— Он позаботится о детях, — успокаивающе сказал Карл, но мистер Каннингем уже не слушал.

— Чек у вас с собой? — спросил наконец он.

Карл подал ему чек и повернул голову к миссис Каннингем:

— Ее разбудить попрощаться с детьми?

— Пусть спит спокойно, — сказал мистер Каннингем.

— Вещи собраны?

— Дети сами должны были об этом позаботиться, но не думаю, что они собрались. Рассудительными их назвать нельзя.

Не скрывая отвращения, Карл просто кивнул.

— Так, — обратился он ко мне, — я соберу вещи, а ты жди тут с мистером Каннингемом. Потом мы заберем детей и поедем.

— Не терпится на них посмотреть, — призналась я.

— Ну так подожди пять минут, как взрослый человек, и увидишь, — сказал Карл и исчез в доме.

Мистер Каннингем меня, кажется, даже не заметил. Уж и не знаю, за кого он меня принял.

— И чем полезны сине-зеленые водоросли? — поинтересовалась я.

Не глядя на меня, он ответил:

— Всем, милочка.

Несколько минут мы сидели в тишине под храп его жены, а потом я сказала:

— Пойду поздороваюсь с ребятами.

Нужно было, чтобы они увидели меня без Карла и не приняли за какого-нибудь федерала. Нужно было загипнотизировать их свой странностью.

— Как пожелаешь, — сказал мистер Каннингем.

Подойдя к краю бассейна, я вдруг поняла, что плеск воды утих. Дети с лицами, закрытыми огромными очками для плавания, стояли в неглубоком конце бассейна, и вода набегала на них небольшими волнами. Казалось, они смотрели на меня, но из-за очков точно сказать было нельзя. Если честно, выглядело это жутковато. Я настраивала себя на режим Мэри Поппинс, а эти очки портили мне всю малину.

— Привет, — поздоровалась я таким непринужденным тоном, какой используешь, когда притворяешься, что уже знаком с кем-то, чтобы этот кто-то заинтересовался таким поворотом событий. — Бесси и Роланд, правильно?

Мучительно медленно дети начали опускаться под воду. Они не уплыли, а просто сидели на дне, задержав дыхание, пока я стояла над ними, уперев руки в боки. Обнаружить в себе Мэри Поппинс, суку этакую, мне не удалось — не хватало чего-то особенного, типа зонтика с музыкой, не знаю. Я не засекала время, но дети просидели под водой около минуты, пока наконец не встали, видимо решив, что я ушла.

— Бесси и Роланд, правильно? — повторила я, будто они меня в первый раз не услышали.

— Ты кто такая? — спросила Бесси.

— Можете снять маски? — попросила я. — Хочу посмотреть, какие вы.

— Уродливые, — сказала Бесси.

— В этом я сомневаюсь, — заметила я, но про себя подумала, что, скорее всего, так и есть.

— У нас глаза краснеют от хлорки, — сообщила Бесси. — Деда просто скидывает в бассейн химию. Он даже ничего не замеряет.

— Не хотите вылезти? — спросила я.

По моим ощущениям, оставалась еще пара минут, прежде чем придет Карл с вещами и все испортит. В детстве я неплохо научилась завоевывать доверие бродячих кошек. Особо им я не пользовалась, просто кормила их время от времени объедками и гладила; главное было заставить их ко мне подойти. Наверняка дети мало чем отличаются от кошек.

— Мы не выйдем из бассейна, — сказала Бесси.

На ней была черная футболка и плавки. Стрижка очень грубая, под горшок, которого как будто не оказалось под рукой, чтобы выровнять пряди. Девочка слегка обгорела на солнце. Ее брат притаился чуть позади, прячась от меня. Я так поняла, что, если переманить на свою сторону Бесси, Роланд последует ее примеру.

— У нас тоже есть бассейн, — сказала я. — Больше, чем этот.

— Там есть горка? — внезапно заинтересовалась Бесси.

— Две горки, — соврала я.

— У тебя есть шлепанцы? — спросила она, когда Роланд подтолкнул ее. — Деда не разрешает нам шлепанцы.

— Я куплю вам шлепанцы.

— Ты хочешь нас забрать?

— Ага. Поехали посмотрим на наш дом. Он классный. Думаю, вам понравится. Мне вот нравится, — сказала я, склонилась у края бассейна и опустила пальцы в воду, очень теплую.

— Ты будешь за нами присматривать? — спросила меня Бесси. С каждым вопросом она подходила все ближе, оставляя Роланда позади одного.

— Если вы не против.

— Вроде ты ничего, — сказала Бесси нарочито спокойно, пытаясь скрыть интерес. — Две горки?

— Две, — подтвердила я, улыбаясь.

Бесси сняла очки, и Роланд тоже. У них были ужасно зеленые глаза, изумрудные, такие яркие, что даже солнце не могло их скрыть. Без очков мне удалось разглядеть их лица. Я удивилась тому, какие они круглые. Мне казалось, что огненные дети должны быть худенькие, долговязые, как будто огонь поглотил всю их тяжесть, — но они до сих пор не избавились от младенческой пухлости. Они выглядели так, будто о них совсем не заботились, — какими-то странными и неуверенными. Разводя руками воду, Бесси уже подошла к краю бассейна.

— Куда ты нас заберешь?

— В очень классное место.

— Там будет папа? — спросила она.

— Иногда, — неуверенно сказала я. Не факт, что стоило это говорить.

— Помоги вылезти, — попросила Бесси, протягивая ко мне руки, как маленькая.

Я наклонилась к ней, и она слегка изменила позу. Все ее тело как будто наэлектризовалось, стало странным, неконтролируемым. Бесси схватила меня за запястье, потянула мою правую ладонь к себе в рот и укусила, так сильно, что я закричала — громко, заглушая все остальные звуки вокруг. Мне было так больно, что, казалось, время остановилось. Я посмотрела на Бесси, во рту которой до сих пор дергалась моя рука, — девочка как будто улыбалась.

Я упала в бассейн, и Бесси с силой сунула мою голову под воду, дергая меня за волосы, истерически царапая мне лицо. Бродячие кошки в моем детстве и в подметки не годились этой дикой, безумной девочке. Я вынырнула, услышала, как Бесси вопит: «Беги, Роланд!», и увидела, как тот выскакивает из воды, как пушечное ядро. Он рванул к забору, а я снова оказалась под водой, когти Бесси впивались мне в кожу, царапали щеку. Я попыталась схватить девочку, как-то удержать ее извивающееся тельце, скользкое после недель, проведенных в бассейне, но она снова меня укусила, и я почувствовала, как ее зуб задел костяшку пальца. Мне удалось вынырнуть на поверхность. Вокруг меня кровь дымчатыми лентами перемешивалась с хлоркой.

— Не тормози, Роланд! Беги отсюда! — выкрикнула Бесси.

Я услышала, как Карл вопит:

— Да что это тут творится?

Я наглоталась воды, но наконец сумела обхватить сзади яростно брыкавшуюся Бесси за талию. Она царапала мои сцепленные руки, но я не собиралась ее отпускать.

— Бесси, черт тебя побери. Я буду тебе лучшей подругой, — просипела я, и это прозвучало так жалко, так заунывно, просто отстой. Я себя возненавидела.

А потом вдруг осознала, какая Бесси горячая, даже в воде, как поднимается жар и ее кожа краснеет, становится чуть ли не фиолетовой. От нее исходили клубы пара. Я, видимо, запаниковала и потянула девочку с собой под воду. Досчитала до пятнадцати, потом до тридцати, чувствуя, как жар спадает, надеясь, что не утопила ее. Я подняла Бесси на руки, понесла к ступенькам бассейна. Она обмякла — сдалась.

— Где Роланд? — спросила она. — Успел сбежать?

Я села на ступеньки, все еще с девочкой на руках, и мы посмотрели в сторону Роланда, который попытался перепрыгнуть через забор, но зацепился за него плавками и повис вниз головой, отсвечивая белоснежной попой. Карл бормотал под нос проклятия, пытаясь его снять.

— Я с вами не поеду! — крикнула Бесси и как будто обрела второе дыхание — вывернулась у меня из рук и бросилась к дому.

Я схватила ее за лодыжку, и девочка упала, сильно ударившись коленкой. Ее футболка задымилась и уже начала тлеть у воротника, но не загорелась: ткань была насквозь мокрая. По рукам Бесси вверх и вниз бегали желтые язычки пламени. И тут девочка вспыхнула целиком, как будто ее ударило молнией, и все ее тело превратилось в фейерверк, рассыпавшийся одновременно белыми, синими и красными огоньками. Не буду врать, это очень красиво — вид горящего человека.

Я услышала вскрик Карла и, обернувшись, увидела, что Роланд тоже загорелся, хотя не так ярко, как его сестра. Карл быстро столкнул его в бассейн, мальчик камнем пошел ко дну и погас.

Мистер Каннингем держал перед собой огромную вилку, как бы обороняясь. Миссис Каннингем по-прежнему спала.

— Хочешь остаться здесь? — крикнула я Бесси. Рука болела ужасно, я даже не хотела на нее смотреть, потому что знала, что разозлюсь. Сколько раз я буду мысленно возвращаться назад и придумывать тысячу и один способ не допустить, чтобы этот дикий ребенок попытался откусить мне палец. — Хочешь остаться у этих стариков, которые, скорее всего, даже не знают, что тебе нравится, и умирать тут от скуки?

— Нет, — сказала она. Ее кожа постепенно приобретала прежний цвет, огонь затухал. Видимо, к длительному горению их тела не были приспособлены. Местами истлевшая футболка висела на Бесси лохмотьями.

— Поехали со мной! Я классная, и дальше тоже буду классная, и тебе понравится со мной тусоваться. — Я не дала ей возможности ответить и продолжила: — Хочешь остаться тут со своими тупыми дедом с бабкой, и не есть нормально, и расчесывать комариные укусы под простынями, которые стирают раз в год? Ты этого хочешь?

— Нет, этого я не хочу, — сказала Бесси, едва не задыхаясь, но не от плача, а от ярости.

— Или вы хотите поехать со мной, и я буду о вас заботиться и покупать новую одежду, и кормить чем захотите, и играть с вами, и укладывать спать, и целовать на ночь, и петь колыбельные, а с утра будить вас и смотреть с вами мультики?

— Да, — ответила она, стуча зубами. — Мы хотим этого.

— Ну тогда тебе придется поверить, что я о вас позабочусь. И это будет очень странно, сразу скажу. Иногда вы будете на меня злиться. Но я о вас позабочусь, я так решила.

Карл уже выловил Роланда из бассейна и принес к нам; мальчик внимательно меня слушал.

— Ты наша мачеха? — спросил он.

— Нет! Господи Иисусе, нет, я не ваша мачеха. Я просто…

— Она нянька, которая никогда от вас не уйдет, — внезапно подал голос Карл.

— Никогда? — хором переспросили Бесси и Роланд, и я вдруг осознала, каким кошмаром все может очень быстро обернуться.

— Никогда, — подтвердила я с улыбкой.

У Бесси по подбородку стекала струйка моей крови.

— Мы загораемся, — сообщила девочка.

— Я знаю. Ничего страшного.

— И нужно просто пойти с тобой? — уточнила она, и я устало кивнула.

Бесси посмотрела на Роланда, который тоже кивнул.

— Мы пойдем с тобой, — произнесли они хором.

— Я собрал ваши вещи, — сообщил Карл.

Роланд пожал плечами:

— У нас их не очень-то много.

Виски у мальчика были выбриты, и я вдруг ошарашенно отметила, что огонь не тронул волосы ни у кого из них. Не знаю почему, но когда эти маленькие дьяволята вспыхнули у меня на глазах, больше всего меня поразило то, что их ужасные прически остались нетронутыми. Но, думаю, так оно и бывает: когда происходящее настолько абсурдно, подмечаешь только незначительные детали.

Четыре

— У меня есть сок, — нарочито весело и непринужденно сказал Карл.

Дети улыбнулись, но я покачала головой:

— Никакого сока. — Мне не хотелось пичкать детей снотворным: первое впечатление и так уже было испорчено бесповоротно.

Бесси нахмурилась:

— Ты сказала, что дашь нам все, что мы захотим. — Она слегка покраснела — думаю, у меня уже началась паранойя на этот счет.

— Купим на заправке какой-нибудь газировки, — пообещала я, и Карл, не возражая, кивнул; может, он устал, так же как и я.

— Хорошо, — согласился Роланд. — Можно мне колу?

— Конечно, — сказала я.

— У тебя рука вся в крови, — заметил он.

Я наконец опустила взгляд на руку — уже совсем забыла о боли. Вся рука до плеча глухо пульсировала, ладонь была покрыта следами зубов, из глубоких бордовых ранок сочилась кровь. Больше всего досталось среднему и безымянному пальцам, которые я еле могла согнуть.

— Я тебе еще и лицо расцарапала, — несколько смущенно доложила Бесси.

— Извини за коленку, — ответила я, и девочка отмахнулась.

— У меня в машине аптечка, — вмешался Карл. — Помоги детям одеться, а я за ней схожу.

Я повела детей мимо бабушки с дедушкой. Стейк мистера Каннингема сгорел и угольком лежал на гриле. Дети делали вид, будто, кроме меня, вокруг никого нет.

В ванной я обтерла их влажными полотенцами. В прошлом у меня не было особого опыта общения с детьми, я всегда их избегала. Бесси и Роланд сорвали с себя истлевшие лохмотья, разделись так быстро, что я не успела даже поморщиться. «Передо мной голые дети», — подумала я, а потом напомнила себе, что уже взрослая и должна вести себя соответственно. В конце концов дети натянули на себя новые вещи: сувенирные футболки парка «Смоки-Маунтинс», мешковатые шорты, скользкие шлепанцы. Я посмотрелась в зеркало. Больше всего досталось правому глазу — он распух, и по диагонали от него через щеку тянулись рваные царапины. Верхний слой кожи был содран. Я напоминала гладиатора из какого-то дрянного старого фильма. Порывшись в аптечке, я нашла полупустой тюбик ранозаживляющей мази и нанесла ее так щедро, будто это была увлажняющая маска.

— Тебе есть во что переодеться? — спросила Бесси, и я вспомнила, что промокла насквозь, а мои туфли скрипят от воды.

— Нет, — ответила я, и в ту же секунду на пороге появился Карл с аптечкой в руках. Еще он держал муу-муу — гавайский балахон желто-зелено-фиолетовой расцветки.

— Это что? — спросила я.

— Я взял его из шкафа миссис Каннингем, — ответил Карл. — Подумал, ты захочешь переодеться.

— Я лучше останусь в мокром.

Карл потер переносицу.

— Не глупи. Надень его, и все.

— Это муу-муу, — попыталась донести до него я.

— Бабуля называет такие чайными платьями, — встряла Бесси. Несмотря на то что она пыталась откусить мне пальцы, в тот момент она была мне весьма симпатична.

Все вышли из ванной, и я переоделась в муу-муу, которое оказалось удобным и вовсе не таким балахонистым, как я опасалась. Впрочем, на фоне расцарапанного лица и покусанной руки красота платья как-то терялась. Я завернула мокрую одежду в полотенце и открыла дверь. Зашел Карл с аптечкой.

— Я перевязал девочке колено. Предупреждаю сразу, в аптечке только самое необходимое. — Он достал перекись водорода и ватные диски и обработал ранки.

Было ужасно больно, перекись покрыла укусы розовой пеной, и смотреть на это не хотелось. Убедившись, что все промыто, Карл аккуратно приложил к ранам бинт.

— Надо было меня подождать, — упрекнул меня он, и я вспыхнула от злости, потому что возразить было нечего, учитывая, как я накосячила.

— Я хотела им понравиться, — сказала я. — Хотела немного побыть с ними наедине.

— Тут нужно время, — резонно заметил Карл. — Не факт, что это вообще получится провернуть. Эти дети много пережили. Они порченый товар…

— Господи Иисусе, тише ты, Карл, — прошипела я. — Они же за дверью!

— Я к чему веду: осторожно с ними. Наша задача — проследить, чтобы за пару месяцев с детьми ничего не случилось, не допустить катастрофы. Это антикризисная мера, понимаешь, Лилиан?

— Я буду осторожней, — пообещала я.

Карл обернул руку бинтом, так что моя ладонь стала напоминать плавник.

— Пока это все, что я могу сделать. Надо следить, чтобы не было заражения, но швов накладывать не нужно. Ничего не сломано.

— Бешенства бояться? — спросила я; если вопрос дурацкий, может, Карл сочтет его за шутку.

— Нет, — сказал он, на секунду задумался и бросил взгляд на дверь, за которой ждали дети: — Я так думаю, по крайней мере.

Когда мы открыли дверь, дети стояли за ней неподвижно, как зомби. Близнецам было по десять, но они казались младше, как будто в чем-то важном отставали от других. Если честно, я не особо раздумывала над тем, как буду о них заботиться. Изначально мне представлялось, что я все лето буду находиться поблизости и нежно помогать им принимать верные решения. Что буду сидеть в кресле-мешке, а они — читать рядом журналы.

Теперь стало ясно, насколько тяжелая предстоит работа. Мне придется вылепить из них людей, способных жить в том безумном поместье во Франклине. Это как научить дикого енота ходить в костюмчике и играть на пианино. Каждый день я буду заканчивать в крови и в синяках, но это лучше, чем пожар, от которого у меня в зубах расплавятся пломбы, пока я буду сидеть, вцепившись в этих странных маленьких детей.

Глядя на близнецов, я понимала, сколько собственных проблем спроецирую на них, наверняка незаслуженно. Эти ребятишки были мной — нелюбимые, обманутые, и я сделаю все возможное, чтобы они получили все, что нужно. Они будут царапать и кусать меня, а я буду царапать и кусать любого, кто попытается их хоть пальцем тронуть. Я не любила их; я была эгоистичной и не очень-то понимала людей, недостаточно, чтобы почувствовать такую сложную вещь, как любовь. Но я испытывала к ним нежность, а для моего маленького сердца это уже немало.

— Готовы? — спросила я у детей, и они кивнули.

— Две горки? — уточнила Бесси, и до меня не сразу дошло, о чем она.

— Про горки я соврала, — призналась я, и Бесси кивнула, как будто ожидала этого.

Дети переглянулись, а потом Бесси пожала плечами, и, обогнав нас с Карлом на пару шагов, они направились к машине, которая отвезет их домой.

Когда мы выехали на длинную аллею, ведущую к поместью Робертсов, я перелезла через сиденья в заднюю часть микроавтобуса, где на надувных матрасах спали Бесси и Роланд, подрагивая, находясь на тонкой грани между пробуждением и сном. Что они видят во сне? Что творится в их головах? Я боялась, что меня снова укусят, или подожгут, или просто посмотрят на меня угрюмо, разозленные, что я не их мама. Так что сначала я произнесла «пс-с-с», как будто передо мной был писающий младенец. Это не помогло, так что я осторожно толкнула Роланда, который казался менее склонным к насилию, и он заворочался. Как только температура тела у него немного повысилась и поза чуть поменялась, Бесси резко проснулась, и они оба пару секунд соображали, где находятся и что происходит. А потом посмотрели на меня. Дети не улыбнулись, но, кажется, не возражали, что я рядом, нависаю над ними.

— Мы дома, — сказала я, надеясь, что это звучит достаточно убедительно и заманчиво.

— У кого? — спросила Бесси.

— У себя, — ответила я.

— Что это за место? — поинтересовалась девочка, вместе с братом глядя на поместье в окно автомобиля.

— Не помните? Вы тут жили… — Я оглянулась на Карла: — Они же тут жили?

Карл поймал мой взгляд в зеркале и просто кивнул.

— Ни разу в жизни не видела этого места, — механически проговорила Бесси.

Им, наверное, было лет пять-шесть, когда они уехали. Когда начинаются детские воспоминания? Я попыталась вспомнить свою жизнь. Я помнила многое начиная с двух лет. Ничего хорошего, но помнила. Я подумала, что Бесси надо мной издевается.

— Но вы здесь жили, — сказала я. — В этом…

— Лилиан, — прервал меня Карл, — может, лучше оставить их в покое?

— Вы не помните? — попыталась я в последний раз.

Бесси и Роланд помотали головами.

— Огромный какой, — произнес наконец Роланд. — Мы тут будем жить?

— Ну, — сказала я, — не совсем. Наш дом прямо за этим.

— Наверняка уродливый, — предположила Бесси.

— Да нет, вообще-то классный, — возразила я и не лукавила.

— Приехали, — сказал Карл, но мотор не заглушил, как будто готовился, чуть что, схватить детей, закинуть обратно в машину и отвезти в ближайшую больницу или на военный полигон.

На крыльце стояла Мэдисон. У нее в руках было два плюшевых медвежонка, но она держала их как оружие. Нет, не так. Она держала их как щиты, как будто они смогут на какое-то время оградить ее от опасности.

— Кто это? — искренне заинтересовалась Бесси, загипнотизированная красотой хозяйки поместья.

— Это Мэдисон, — сказала я.

При звуке ее имени и Бесси, и Роланд застыли, как громом пораженные. Это имя было им знакомо. Наверняка они помнили, как мать его произносила. Или выкрикивала. Или шипела.

Карл вылез из машины, подошел к задней двери и открыл. Салон залило светом. Дети с опаской отпрянули от Карла и вдруг очутились возле меня. Я не трогала их, только давала понять, что я с ними, рядом. Бесси посмотрела на меня; она знала, что выбора у них нет. Девочка схватила Роланда за руку, и они неуклюже выползли из машины. Секунду я не двигалась, пытаясь справиться со страхом. Карл уже шагал к крыльцу, его пальцы шевелились, словно он собирался заарканить теленка. Потом я выпрыгнула на траву, задрав муу-муу, и увидела, что Мэдисон уже близко, уже подходит к детям.

— Здравствуй, Бесси, — сказала она. — Здравствуй, Роланд.

Дети молча уставились на нее, но Мэдисон это не смутило.

— Это вам. — Она протянула каждому по мишке, и дети несколько ошарашенно взяли подарки. В машине тоже лежали мягкие игрушки, и это представлялось каким-то странным ритуалом: бесконечный парад плюша. Роланд потерся лицом о мягкую шерсть, а Бесси крепко схватила медвежонка за лапу, как мама маленького ребенка в торговом центре.

— Ты наша мама? — спросила Бесси.

Мэдисон посмотрела на меня, подняв брови. В чем дело? Разве она теперь не их мама? Ну, по закону? На секунду я озадачилась: «Я, что ли, их усыновила? Это я теперь их мама?»

— Мне никогда не заменить вам маму, — сказала наконец Мэдисон. — Я ваша мачеха.

— Я читала про мачех, — сообщила Бесси. — В сказках.

— Но у нас здесь все по-настоящему, — заметила Мэдисон, все еще улыбаясь. И я подумала: а это точно по-настоящему? Особенно для детей?

— Где наш папа? — спросил Роланд, все еще уткнувшись в своего медведя. Мальчик так об него терся, что у него покраснел нос.

— Он скоро придет, — сказала Мэдисон, и на ее лицо набежала тень, ненадолго, дети не успели бы заметить. — Ему нужно собраться с мыслями. Он слишком разволновался оттого, что ему предстоит снова вас увидеть.

Интересно, это Мэдисон все так организовала, чтобы шаг за шагом, постепенно, ввести близнецов в новую жизнь? Или Джаспер Робертс просто мерзавец и прячется в бильярдной, испугавшись детей, которых он сделал, а потом отбросил?

Мэдисон наконец заметила, что я тоже тут, и мое присутствие ее, видимо, удивило. Она оглядела меня, а потом, как будто невольно, сказала:

— Что на тебе надето?

Я посмотрела вниз, на муу-муу миссис Каннингем. Оно было ужасно удобное. В нем я чувствовала себя весенним ветерком, достаточно сильным, чтобы сдуть каждый шарик одуванчика на своем пути.

— Это такое платье, — начала я, но Карл оборвал меня:

— У Каннингемов произошла небольшая накладка. — Было видно, что это признание далось ему с большим трудом.

— А что с твоей рукой? — воскликнула Мэдисон. — Господи, и с лицом!

У меня не было сил объяснять. Карл сказал, что тоже накладка, и я не стала ничего добавлять.

— Понятно, — произнесла Мэдисон, а затем улыбнулась: — Знаешь, а платье тебе очень даже идет. — Да я это и сама видела.

— Она наша няня, — сказал Роланд.

— Скорее, гувернантка, — ласково поправила его Мэдисон. А может, и меня.

— Что мы будем тут делать? — наконец подала голос Бесси, как будто все время только об этом и думала.

— Что захотите, — ответила Мэдисон. — Отдыхайте, расслабляйтесь, устраивайтесь поудобнее. Это теперь ваш дом. Мы хотим, чтобы вы были счастливы.

— Счастливы? — переспросила Бесси, как будто не совсем разобрала слово, или не знала, что оно значит, или встречала его только в книгах, но ни разу не слышала.

— Конечно, милая, — успокаивающе подтвердила Мэдисон, но не успела продолжить — в дверях появился Джаспер Робертс в льняном костюме, и выглядел он как пастор, который собирается произнести «Отче наш» перед началом мессы.

— Дети, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я по вам скучал.

— Папочка? — робко пробормотал Роланд, но Бесси схватила его за руку, не давая сдвинуться с места или произнести что-то еще.

Может, в машине они притворялись? Или их воспоминания всколыхнулись только при появлении отца?.. Но теперь-то я видела, что они вспомнили. Вспомнили это место, жизнь до жизни.

— Мои милые дети, — прошептал Джаспер. Из его глаз текли слезы, и я не могла понять, почему он плачет и что это значит.

— Сэр, — сказал Карл, но тут Бесси и Роланд начали загораться.

Я почувствовала небольшое колебание воздуха и отметила это на будущее. А потом их кожа стремительно покраснела, и маленькие язычки пламени побежали по плечам, по рукам. Это было не похоже на взрыв звезды, как у Каннингемов, но близнецы определенно загорелись.

— Назад! — рявкнул Карл, прыжком встав между детьми и Робертсами.

Бесси и Роланд задымились, их дешевая одежда начала тлеть.

— О-о! — протянула Мэдисон, но все так и остались стоять, ничего не делая, а пламя, разгоравшееся в близнецах, полыхало все сильнее и сильнее. Казалось, будто огонь был у них внутри — дети, сотворенные из пламени. И я знала, что, если не попытаться это прекратить, будет только хуже. Мэдисон и Джаспер находились в шоке, а Карл думал только о том, чтобы не дать боссу обжечься.

Я стянула с себя муу-муу, что было, кстати, очень легко, и обернула им руки, чтобы осторожно опустить детей на землю, помочь им присесть.

— Эй, Бесси! Бесси! Успокойся, хорошо?

Она застыла как статуя, и Роланд тоже, но по ним все так же бегали желто-красные языки пламени — такие рисуют дети, когда у них мало цветных фломастеров.

— Можете это остановить? — спросила я почти шепотом, но они не слушали. Тогда я начала тушить огонь муу-муу, которое задымилось и пошло редкими искрами. Я похлопывала детей по рукам, по спине, по маленьким головкам: хлоп-хлоп-хлоп — и шептала не переставая: «Все хорошо, все хорошо».

Я чувствовала жар, но не прекращала тушить, осторожно похлопывая, и огонь наконец погас. Бесси и Роланд одновременно резко, глубоко вдохнули, а затем выдохнули, внезапно осоловев, как будто все это время не дышали. Я прижала их к себе, и они как будто обмякли. Тут Карл наконец подбежал к ним, поднял на руки — по одному на каждую — и посадил обратно в машину, аккуратно закрыв дверь.

Я неуверенно поднялась с колен. Мелькнула мысль, что я стою в одних трусах и лифчике, но либо все присутствующие были чрезвычайно вежливы, либо это никого не волновало, потому что мы только что смотрели, как горят огненные дети. Мы с Карлом уже это видели и знали, что все не понарошку, и оправились быстрее, чем Робертсы.

— Господи, — сказала наконец Мэдисон и обняла Джаспера, как будто только сейчас поверила ему и теперь извинялась за свои сомнения.

Я посмотрела вниз. Сгоревшие дочерна плюшевые мишки лежали на земле.

— Сэр, — произнес Карл, — вы попытались, и я безмерно вас за это уважаю, но пришла пора подумать о реальных решениях проблемы. У меня есть несколько предложений.

— Что? — непонимающе сказала я. — Они случайно. Они просто не понимают, что происходит. Вы посмотрите на эту домину! Мэдисон, скажи? Разве ты не перепугалась бы?

— Они загорелись, — проговорила Мэдисон.

— Прости меня, — сказал Джаспер. — Не знаю, на что я рассчитывал.

— Сэр? — повторил Карл, ожидая команды и потряхивая ключами от микроавтобуса.

Я чувствовала себя единственным разумным человеком, и, заметьте, в тот миг я в одном нижнем белье прижимала к груди укараденное у спящей старушки дымящееся муу-муу.

— Нечестно так с ними поступать, — вмешалась я. — Вы должны дать им шанс. Я могу им помочь, ясно? Я что-нибудь придумаю. Ничего тут такого нет, честное слово; я уже начинаю понимать, как с этим справиться.

— Лилиан, прошу тебя, — сказал Карл.

— Нет, она права, — наконец опомнилась Мэдисон. — Джаспер, она права. Мы должны дать им время привыкнуть, освоиться.

— Я не хочу, чтобы что-то случилось с тобой или с Тимоти, — произнес сенатор, а потом, как будто только что вспомнив о близнецах в машине, добавил: — Или с детьми!

— Но вы же уже подготовили им барак — твою ж мать, извиняюсь, в смысле, гостевой дом. Так ведь? Вы уже выделили им место. Я могу помочь.

— Сэр, у нее нет никакой подготовки…

— Я умею делать искусственное дыхание, Карл, ясно? И вообще оказывать первую помощь.

— Они останутся здесь, — наконец сказал Джаспер. — Они остаются. Это мои дети. Мой сын и моя дочь.

— Конечно, — прошептала Мэдисон, потирая ему спину. Джаспер весь вспотел — никакого толку от льняного костюма. — Семейные ценности. Ответственность. Лучшее будущее для наших детей.

Она говорила так, как будто читала с транспарантов, установленных вдоль дороги. Или сочиняла слоганы для выборов.

— Они остаются, Карл, — решительно повторил Джаспер. В этот момент, выпрямившись, он выглядел очень по-сенаторски. Не совсем по-президентски, но вполне по вице-президентски.

— Да, сэр, — ответил Карл очень спокойно, направился к машине и распахнул двери.

Я подбежала, чуть ли не отпихнув его. Дети сидели внутри, и глаза у них закрывались, как будто близнецы напились.

— Опять мы испортили тебе одежду, — пробормотал Роланд. Он не сводил глаз с моего тела, но все было так странно, что у меня не осталось сил об этом переживать.

— Плевать. Мне вообще плевать, — ответила я.

— Мы тебя слышали, — сказала Бесси. — Мы всех слышали.

— Ага. — Я уже не очень помнила, что именно мы говорили.

— Мы остаемся? — спросила Бесси, и мне показалось, что она очень хочет услышать «да».

— Да, — ответила я.

— А ты остаешься с нами, да? — не унималась она.

— Да. Остаюсь, — пообещала я.

— Так… мы дома? — спросил Роланд чертовски потерянно. Дети смотрели на меня большими глазами.

— Мы дома, — сказала я.

Я знала, что это не мой дом. И не их дом. Но мы украдем его. У нас целое лето впереди, чтобы сделать этот дом нашим. Кто нас остановит? Господи, с нами был огонь.

Пять

Войдя в дом, Роланд сказал:

— Похоже на телик.

Я переспросила:

— В смысле, как в телевизоре? Как в детской передаче?

— У нас не было телевизора, — ответила Бесси. — Мама не разрешала нам его смотреть.

— Но теперь можно? — спросил Роланд, как будто это только что пришло ему в голову.

— О да, — кивнула я.

Я планировала долго торчать с детьми перед телевизором — по крайней мере, пока не встретила их. Сейчас я подумала, что, если Багз Банни стукнет Даффи Дака молотком, Бесси с Роландом тут же вспыхнут.

— Конечно, не сколько угодно, — поспешила добавить я. — Не целыми днями.

Дети не торопились заходить внутрь. Дверь была открыта, но они, как вампиры, ждали особого приглашения. А может, дом выглядел таким чистым, ярким, нетронутым, что ребята боялись уничтожить его тем, что пряталось у них внутри.

— Вас что-то тревожит? — спросила я.

— Нет, — раздраженно ответила Бесси. — Мы просто думаем.

— О чем?

О матери, решила я. Или об отце.

— Не твое дело, — отрезала девочка. Значит, о матери.

Мне хотелось узнать о Джейн побольше от тех, кого она растила, а не из расплывчатых рассказов Мэдисон. Но вместе с тем не хотелось вообще ничего узнавать, потому что тогда я буду сравнивать себя с ней каждый раз, стоит детям спалить простыни.

Наконец близнецы перешагнули порог.

— Ух ты, — восхитился Роланд, пружиня на полу. — Вот это круто!

— Скажи? — улыбнулась я, чувствуя, как мои ноги медленно погружаются в мягкий материал.

— Бесси, смотри, хлопья! — воскликнул мальчик, указывая на пирамиду разнообразных коробок сладких хлопьев и шариков, и я понимала его восхищение — в моем детстве были только хлопья самой дешевой марки, в огромных прозрачных пакетах, на двадцать процентов состоящих из раскрошенной кукурузы или даже муки.

Но его сестра уже подошла к высокому книжному шкафу, заставленному полным собранием книг про Нэнси Дрю и братьев Харди, томами Джуди Блум, Марка Твена и разных сказок.

— Это для нас? — спросила она.

— Ага. Могу вам почитать, что захотите.

— Мы и сами умеем, — сказала Бесси, покраснев от мысли, что я приняла их за неграмотных. — Мы постоянно читаем.

— Да, только и делаем, что читаем, — добавил Роланд. — Но у деды с бабулей не было детских книг. Скука смертная!

— А какие были?

— Про Вторую мировую, — начала перечислять Бесси. — Две книги про Гитлера. Нет, четыре про Гитлера. И еще про нацистов. И про Сталина. Про Паттона. Всякое такое.

— Звучит кошмарно, — сказала я.

— Да, отстой, — согласилась Бесси.

— Ну, теперь можете читать эти книги.

— Я многие уже читала, — рассеянно сообщила Бесси, разглядывая корешки, — но есть кое-что интересное.

— Отлично. И мы можем купить еще. Или поехать в библиотеку, взять почитать, что захочешь.

— Хорошо, — кивнула она и посмотрела на меня: — Будешь читать нам по вечерам, если хочешь. Перед сном.

— Отлично, — сказала я, чувствуя, как наша жизнь обретает форму, как начинается рутина.

— Не хочешь одеться? — спросила меня Бесси, и я поняла, что так и стою в одном белье.

— Черт! То есть блин, да, я хочу одеться.

Нужно было что-то надеть, но я боялась оставлять детей одних. Бесси словно прочитала мои мысли:

— Иди переоденься. Мы в порядке, правда, в полном.

Я кивнула и ринулась на второй этаж, считая секунды, опасаясь, что, если буду отсутствовать дольше пары минут, по возвращении обнаружу детей роющими тоннель на свободу. Я натянула джинсы, футболку и сбежала по лестнице. В целом это заняло меньше сорока пяти секунд, и они никуда не делись: Бесси набрала стопку книг, которые хотела прочитать, а Роланд сидел на кухонном столе, запустив руку в разноцветные шарики сухого завтрака. Бесси открыла одну из книг и втянула носом запах свеженапечатанных страниц. Роланд улыбался, и это выглядело неописуемо: крошечные кусочки хлопьев, как конфетти, прилипли к его зубам.

Так вот как это — растить детей. Построить надежный дом, а потом давать все, что они захотят, неважно, насколько это невыполнимо. Что тут сложного?

И в ту же секунду я вдруг осознала, что дети до сих пор не сменили обугленную после пожара на крыльце одежду, и почувствовала себя раздолбайкой и полной идиоткой. Как я вообще за ними услежу? Как уберегу? Вот они, будни гувернантки: взлеты и падения. Мама как-то говорила, что материнство состоит из раскаяния и редких моментов, когда об этом раскаянии забываешь. Но я не стану такой, как она. Сколько раз я это себе обещала? И всегда совершенно напрасно. Ни мне, ни воспламеняющимся детям раскаиваться не в чем. Пока.

Я присвистнула, чтобы привлечь их внимание, и дети медленно повернулись ко мне.

— Давайте-ка вас оденем, — сказала я, — а потом кое о чем поболтаем.

— О всяком грустном? — спросил Роланд.

Они с сестрой были одного возраста, но Роланд казался младше — ему повезло вырасти с сестрой, готовой пооткусывать всем вокруг руки, чтобы его защитить.

— Нет. — Я не очень понимала, с чего он это взял. — Не о грустном. О всяких обычных вещах. Мы с вами все время будем вместе. Надо просто кое-что обсудить.

— Ладно, — согласился Роланд.

Я вдруг заметила, что коробку от разноцветных шариков, которую он надел, как перчатку, сменила коробка от шоколадных.

— Притормози-ка с хлопьями, а, Роланд? — то ли попросила, то ли потребовала я. Нужно поработать над тем, чтобы вести себя увереннее.

Роланд засунул в рот последнюю порцию шариков, роняя их на стол, рассыпая по полу. Потом вытащил руку из коробки, проглотил, что было во рту, спрыгнул со стола и подбежал ко мне. Бесси встала, и мы направились к ним в комнату, которая вся была в воздушных шарах. На стенах в рамках висели постеры с воздушными шарами безумных расцветок, похожих на флаги несуществующих стран. Перила в изголовье кроватей украшали деревянные красные воздушные шарики.

— Разноцветно, — протянула Бесси. — Даже слишком.

— Ты права, немного чересчур, — согласилась я. — Но вы привыкнете.

Бесси посмотрела на меня как на идиотку. Эти дети время от времени загорались. Их мать умерла. Они привыкли к странностям.

Выбор одежды был велик, но дети нашли себе одинаковые черные с золотом футболки с эмблемой Вандербильта и черные хлопковые шорты. Я собрала их старую одежду и бросила в мусорку. Сколько шмоток они перепортят? Может, лучше пусть бегают голыми?

— Ну, давайте поговорим, — сказала я, и дети залезли на свои кровати. Я села на пол, поджав колени к подбородку. У меня было столько времени подготовиться к этому моменту, но я провела его, играя в баскетбол и поедая сэндвичи в кровати. Мне вручили толстую папку от какого-то частного доктора, но все, что там было, — полная скукотища, и в итоге ничего не было решено, так что я ее просто пролистала. Я пожалела, что со мной нет Карла, потому что у него всегда был план, и тут же себя за это возненавидела.

— Про эту штуку с огнем, — начала я, и дети посмотрели на меня с тоской. «Ну началось…» — как бы говорили их лица. — Вы загораетесь, — не сдавалась я, — и, как понимаете, это проблема. Знаю, вы не виноваты, но нам надо как-то с этим справляться. Так что давайте попробуем что-нибудь придумать.

— Это не лечится, — заявила Бесси.

— Кто вам так сказал?

— Мы просто знаем, — ответил Роланд. — Мама говорила, мы всегда такими будем.

— Ну хорошо, — процедила я, немного злясь на их мертвую мать, которая была такой пессимисткой. — Но что вы об этом знаете? Как это работает?

— Просто иногда случается, — пожала плечами Бесси. — Как чихание. Знаешь? Такое щекочущее чувство, то приходит, то уходит.

— Но только когда вы расстроены? А это может произойти, если вам просто скучно? — Мне страшно не хватало тетради, медицинского халата — чего угодно, чтобы выглядеть по-деловому. Как будто я проводила опрос или готовила школьный проект.

— Мы загораемся, если расстраиваемся, или пугаемся, или случается что-то плохое, — сказал Роланд.

— Или если нам приснится кошмар, — добавила Бесси. — Ну, очень страшный кошмар.

— Погодите, это бывает, даже когда вы спите? — переспросила я и почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног от осознания, что все сложнее, чем я думала.

Дети разом кивнули.

— Только если кошмар очень-очень страшный, — пояснил Роланд, как будто это могло меня утешить.

— Но в основном когда вы расстроены? — уточнила я, и они снова кивнули.

Я не знала, можно ли считать это прогрессом, но дети меня слушали. Они не горели. Мы сидели вместе в этом кукольном домике, а снаружи все ждали, пока мы с этим разберемся.

— Значит, главное — сохранять спокойствие, — заключила я. — Будем читать, плавать в бассейне, гулять и не нервничать.

— Мы все равно будем загораться. — Бесси выглядела очень опечаленной.

— Но не так часто, верно? Не как сегодня? Не все время?

— Нет, не часто. Не очень часто. Но с тех пор, как мама умерла, чаще, — призналась Бесси.

— Что делала ваша мама, чтобы вы не загорались? — спросила я.

— Заталкивала нас в душ, — ответила Бесси, явно считая это страшной несправедливостью — мокрая одежда, мокрая обувь.

— Она каждый день будила нас рано-рано, — сказал Роланд. — Говорила, что будет лучше, если мы устанем. И заставляла все время что-нибудь делать по дому. И еще уроки. Кучу уроков, карандашом. И еще она наполняла ванну холодной водой и льдом, и мы туда залезали.

— В доме всегда было очень холодно, — добавила Бесси. — Даже зимой. Но… — Она смущенно отвела глаза.

— Что «но»? — спросила я.

— Но не думаю, что это сильно помогало, — наконец проговорила она, глядя на Роланда, как будто это был их общий секрет. — Неважно, холодно или жарко, если все хорошо. Неважно, есть ли рядом огонь — на плите, например, но мама считала, это наведет нас на мысль о пожаре, и все. Но дело не в этом. Правда. Это все неважно — мы просто начинаем загораться.

— Вам удавалось это остановить? — спросила я.

— Иногда, — призналась Бесси. — Если мама была рядом и видела, что мы загораемся, она страшно пугалась и пыталась заставить нас перестать, но от этого становилось только хуже. Но когда мы с Роландом сами по себе и чувствуем, что начинается, иногда у нас получается ни о чем не думать, и все прекращается. Иногда.

— Ясно, — сказала я, как будто разгадала какой-то шифр и собиралась получить за него миллион долларов. — Значит, будем следить за этим и, если что, пытаться успокоиться.

— А что это такое? — спросил Роланд, указывая на систему разбрызгивателей, и таким образом вернул меня на землю.

— Это на случай огня, — пояснила я. — На всякий пожарный.

— Мама убрала сигнализацию, — сказал Роланд. — Она слишком часто срабатывала.

— Ну, — протянула я, — разбрызгиватели тут для нашей безопасности.

— Нам от огня не больно, — призналась Бесси.

Да, осознала я, это все для моей безопасности, не их. Ради безопасности дома. Ради безопасности другого дома, в котором жили Мэдисон, Джаспер и Тимоти. Я представила себе тоненькую струйку дыма, срабатывающую сигнализацию, воду повсюду — все книги, вся техника будут испорчены. Я представила, что это происходит пару раз в день.

— Может, я уговорю Карла ее отключить, — вздохнула я. Детей это, кажется, устроило.

И тут, как по волшебству — или, возможно, в результате непрерывного наблюдения, — раздался голос Карла.

— Есть тут кто?

Карл был внизу, и я представила его с огнетушителем наперевес, похожего на героя плохого фильма.

— А вот и Карл, — заметила я, и дети кивнули.

— Он зануда, — сказала Бесси, и мне захотелось крепко-крепко ее обнять.

— А кто он такой? — спросил Роланд. — Твой парень?

— Господи, нет, — ответила я, еле удержавшись от смеха. — Он типа моего начальника. Нет, скорее, мы с ним коллеги с очень разными обязанностями. Или…

— Лилиан! — снова крикнул Карл. Я и забыла, что он здесь.

— Да? — отозвалась я.

— Все хорошо?

— Все нормально.

— Можешь спуститься?

— Мы тоже? — крикнул Роланд.

— Нет! — ответил Карл, но тут же поправился: — Вы, ребята, просто посидите там, пока я поговорю с Лилиан.

— Хочешь, мы пойдем с тобой? — спросила меня Бесси.

Когда я на нее смотрела, постоянно представляла себе бегущие по ее коже языки пламени. Я покачала головой:

— Не нужно.

Уже выйдя из комнаты, я обернулась:

— Если почувствуете, что начинается, бегите в душ, хорошо?

Дети кивнули, и мне показалось, что это такой тест: я упускаю близнецов из виду и могу только чувствовать их присутствие наверху, слышать их дыхание.

Внизу Карл на коленях собирал шарики в изящный маленький совочек.

— Похоже, они освоились, — сказал он, посмотрев на меня, и я почувствовала в его словах некоторое осуждение.

— Они больше не загорались, — сообщила я, испытывая легкую гордость.

— Посмотрим, долго ли это продлится, — ответил он.

Я вздохнула:

— Ты же слышал Джаспера, так? Все решено. Ты от них не избавишься.

Карла это не впечатлило:

— Ну и?

— Ну так помоги мне!

— Я помогу тебе, Лилиан. Помогу принять правильное решение.

— Например, — продолжила я, игнорируя его колкости, — отключи сигнализацию.

— Она стоила две тысячи долларов, — сказал Карл, как будто это были его деньги, как будто на плюшевые игрушки Тимоти не тратилось вчетверо больше.

— Сколько стоила вся остальная техника? — спросила я. — Книги, одежда, мебель? Сегодня дети загорались уже дважды, так? Если оставить разбрызгиватели включенными, это будет не дом, а джунгли в сезон дождей.

Карл посмотрел на меня.

— Вот я отключу систему. И что ты будешь делать, когда они загорятся?

— Карл, ну пожалуйста. Карл! Серьезно. Я буду их тушить.

— Двадцать четыре часа в сутки? А спать ты не собираешься?

— Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Я чутко сплю. У меня есть план, понимаешь?

— Ну хорошо, — сказал Карл.

Думаю, в тот момент он почувствовал мою силу. Дети были моими, и это давало мне преимущество перед ним.

— Хорошо, я их отключу. Но это наша тайна. Сенатор Робертс должен думать, что приняты реальные меры безопасности.

— Я не собираюсь говорить Джасперу. Господи, ты серьезно думаешь, что я хотела ему рассказать?

На секунду официальность Карла улетучилась, и он слегка сменил позу — ссутулился, самую малость.

— Лилиан, можно по-честному? Я понятия не имею, чего от тебя ожидать. Но мы с тобой теперь в одной лодке, так что будем работать вместе. Согласна?

— Замечательно, Карл, — сказала я отчасти искренне, отчасти насмешливо. — Я согласна.

— Я пришел по поручению миссис Робертс. Она решила, что сегодня семейный ужин будет чересчур волнителен для детей — не только для Роланда и Бесси, но и для Тимоти.

— Понятно, — сказала я. Значит, вот оно как: существует четкая граница между ними и нами. Интересно, Джаспер вообще собирается видеться с детьми? Будет ли Мэдисон общаться со мной? Я решила, что, наверное, будет, но по-другому.

— Ты справишься с ужином? — спросил Карл.

— Конечно. Не проблема.

Но я все-таки сомневалась. Обычно я разогреваю что-нибудь в микроволновке и поглощаю прямо над мусорным ведром, но за последние пару недель я привыкла к тому, что Мэри готовит удивительные блюда, от которых невозможно оторваться. Боже, как я буду скучать по Мэри, теперь, когда меня окончательно изгнали в гостевой дом! Мне хотелось привести ее показать детям, а детей — ей.

— Ну и хорошо, — сказал Карл и направился было к выходу, но потом вдруг резко развернулся: — Видишь телефон? — он указал на стационарный аппарат, висящий на стене возле холодильника.

Я кивнула.

— Если я тебе понадоблюсь, неважно, сколько времени и что случилось, подними трубку и набери один-один-один-один. Понятно?

— Один-один-один-один, — повторила я. — И ты придешь?

— Приду. — Казалось, слова причиняют ему боль.

— Спокойной ночи, Карл, — сказала я.

— Спокойной ночи, Лилиан, — ответил он, а затем превратился в тень и исчез.

Подойдя к лестнице, я увидела сидящих на верхних ступеньках Бесси и Роланда. Их, видимо, ни капли не смутило, что я застукала их за подслушиванием. Это привело меня в восторг.

— Ну как я справилась? — спросила я.

— Ты уговорила его отключить разбрызгиватели! — радовался Роланд. — Классно!

— Да. Обещала уговорить — и уговорила.

— Хорошо, — сказала Бесси, как будто приняв решение, которое обдумывала с той секунды, как меня увидела.

— Хотите пиццы? — спросила я, и дети с энтузиазмом закивали, так что я вернулась в кухню, зажгла духовку и засунула туда замороженную пиццу, нарезала пару яблок, красных и блестящих, как из сказки, и детишки их уничтожили в момент, так что пришлось нарезать еще. Сама я съела банан. Заглянула в холодильник и поняла, что пива там нет, и чуть было не набрала один-один-один-один на настенном телефоне, но все-таки решила вести себя ответственно. Я могу завтра стащить немного из поместья, может даже не пива, а дорогого бурбона Джаспера. Мне кажется, сегодня я это заслужила. Рука пульсировала, отчего моя гордость несколько поутихла. Я проглотила таблетку аспирина, а тут уже и пицца подоспела.

Прежде чем приступить к еде, я сказала детям: — Я рада, что вы теперь со мной.

Дети тупо уставились на меня.

— Можно есть? — спросила Бесси.

Я повторила:

— Я сказала, что рада, что вы теперь со мной.

— Здорово, — ответил Роланд, взял кусок пиццы и съел его в три укуса, хотя она была еще довольно горячая.

После ужина я сполоснула тарелки, пока дети выбирали, какую книгу мы почитаем перед сном.

— Можно сегодня не мыться? — спросил Роланд.

— И обязательно нам чистить зубы? — добавила Бесси.

— Вы купались в хлорке, — сказала я. — И, если помните, пылали, так что помыться вам не помешает. И зубы тоже надо почистить.

— Ну вот, — протянул Роланд, но я стояла насмерть и, кажется, вызвала у детей уважение. А может, они просто тянули время перед тем, как атаковать.

Я стояла за дверью ванной, пока они по очереди запрыгивали в душ. Им было десять. Не знаю, что дети обычно думают в этом возрасте, но мне они казались слишком взрослыми, чтобы тесно общаться с ними голыми — если, конечно, они не горят. В этом, собственно, заключался мой план: позволить им самим себя контролировать, пока они в состоянии. Будь я маленьким демоном, мне бы хотелось, чтобы с мной обращались именно так.

Я села на пол между двумя кроватями, Бесси и Роланд в чистых пижамах, их мокрые волосы, все такие же ужасные, были прилизаны и выглядели более-менее прилично.

Бесси подала мне книжку «Пенни Николс и „Черный чертик“».

— Что это? — спросила я, вертя книгу в руках. Обложка была приглушенного красного цвета, твердая, с силуэтом девочки посередине. Я снова посмотрела на название. Что это за чертик такой? Я проверила год выпуска — тридцатые. Что-то про расизм?

— Может, выберем другую книгу, ребят? Там их внизу еще миллион. Как вам, например, «Суперфадж»?

— Это как Нэнси Дрю, но постраннее, — сообщила мне Бесси.

— Ты ее уже читала?

Бесси кивнула, но Роланд сказал:

— Я не читал.

— Что это за чертик? — спросила я.

— В этом-то и секрет, — сказала Бесси.

Я просмотрела первую страницу и сразу же увидела слово «приветствовала», использованное неиронично. А один из героев говорил: «Бесконечно жаль».

— Это просто статуя, — наконец объяснила Бесси, видя мои сомнения. — Глиняная статуя. Там не про Сатану, честно.

— Ну хорошо. Как хотите.

И я начала читать о девушке-детективе по имени Пенелопа Николс, достаточно странной, чтобы меня заинтересовать. Было здорово. Я поняла, что мне нравится читать вслух. Я даже меняла голос, хотя дети никак не показали, что им это нравится. Я читала и читала, все тише и тише, пока близнецы не начали засыпать и наконец не наступило время выключать свет.

— Спокойной ночи, крошки, — сказала я, подражая Пенни Николс.

— Куда ты? — спросил Роланд.

— К себе в комнату, — ответила я, удивленная вопросом. — В свою личную комнату. Личное пространство.

— Может, поспишь сегодня с нами? — предложил Роланд.

— Нет, не могу.

— Почему? — внезапно заинтересовалась Бесси.

— Здесь нет места.

— Можно сдвинуть кровати, — предложила девочка, но я сказала, что так не годится. Я представила, как сплю, повиснув в проеме между кроватями, и, честно говоря, эта мысль меня напугала.

— Давайте все будем спать в твоей комнате, — придумала Бесси. — Мы туда заглянули. Кровать там огромная.

— Нет.

— Может, всего разок, только сегодня? — протянул Роланд.

Я подумала о том, как их засунули в этот кукольный домик вместе со мной, странной недоняней, их мама умерла, папа носит льняной костюм, Мэдисон играет роль всех добрых ведьм из сказок разом. Я представила, как они загораются здесь, в новой комнате, одни.

— Ну ладно, — согласилась я. — Пока не обживемся. Идем.

Дети с радостными криками бросились ко мне в комнату и запрыгнули под одеяло. Я включила вентилятор. Времени было девять вечера. Обычно я не ложилась где-то до часу-двух, читала журналы и поглощала еду, которую Мэри оставляла в холодильнике. Но, будем честными, за это мне Мэдисон и платила.

— Ну-ка, — сказала я, как Моисей, раздвигающий море, — расползитесь, чтобы я могла лечь.

Дети подвинулись, и я заползла в постель. Они не стали ко мне ластиться, но легли так, что мы едва касались друг друга.

— Спокойной ночи, — произнесла я, надеясь как-нибудь выскользнуть из кровати, когда они заснут, и заняться своими делами.

А потом стала вспоминать события прошедшего дня. Как Бесси меня покусала, как я свалилась в бассейн, смотрела, как дети загораются, потом еще раз загораются, потом ждала, не загорятся ли они в третий раз. Я поняла, что страшно устала. Я потрогала царапины на лице, которые оставила Бесси. Мне вдруг стало нечем дышать; дети лежали совсем близко, выжигая весь доступный воздух. Я, кажется, ахнула, и Бесси спросила, все ли нормально, а я ответила, что пора спать, а потом просто закрыла глаза и попыталась вообразить мир, где все идет по плану.

В какой-то момент я действительно заснула — крепко, минут на десять, а потом услышала, как дети разговаривают.

— Она заснула? — шепнул Роланд.

— Вроде да, — сказала Бесси.

Я дышала ровно, с закрытыми глазами, не подавая виду.

— Что думаешь? — спросил Роланд.

— Она ничего, — ответила Бесси. — Кажется.

— А папа?

— Ужасный, как мама и рассказывала.

— Мне тут нравится.

Секунду помедлив, Бесси ответила:

— Может, и нормально будет. Какое-то время.

— Она хорошая, — сказал Роланд.

— Наверное. Странная какая-то.

— А если будет плохо? Как у деды с бабулей?

— Да просто сожжем тут всё. Всё. И всех. Спалим дотла.

— Хорошо.

— Спокойной ночи, Роланд, — сказала Бесси.

— Спокойной ночи, Бесси, — ответил Роланд.

Они устроились поудобнее, расслабились.

В комнате было очень темно. Я слышала их дыхание. А потом, спустя где-то минуту, Бесси сказала:

— Спокойной ночи, Лилиан.

Я лежала в темноте рядом с этими невозможными детьми.

— Спокойной ночи, Бесси, — ответила я наконец.

А потом мы заснули, все втроем, в нашем новом доме.

Шесть

Следующие три дня мы провели в бассейне, пока я пыталась сообразить, чем заняться с детьми. И я не преувеличиваю. Как только они просыпались, теплые со сна, в моей кровати, я хватала их, покрывала кремом от солнца — каким-то чудовищным количеством крема от солнца, хотя с трудом верилось, что оно может им как-то навредить, — и мы все вместе бежали к бассейну и бомбочками прыгали в воду. Мы часами играли в «Марко Поло», и кожа на руках морщилась так, что казалось, такой навсегда и останется. Ближе к обеду я делала перерыв, чтобы приготовить сэндвичи, и дети ели их прямо там, на краю бассейна, держа хлеб мокрыми руками, капали на пальцы горчицей и смывали ее прямо на месте. Когда нам надоедало плавать, мы валялись под зонтиками и дремали на солнце. Глаза горели от хлорки, но что тут поделаешь?

И нас никто не трогал. Никакой Мэдисон. Никакого Джаспера. Никакого Карла за углом. Я не замечала вокруг ни садовников, ни горничных. Мы жили в собственном мире, хоть я и знала, что это временно. В конце концов нам придется придумать какой-то способ вывести детей в реальный мир. Я представила, как в будущем они будут сидеть за огромным столом в той огромной столовой того огромного особняка, есть яйца бенедикт или еще какую-нибудь хрень, пока их отец будет выискивать для них в газете счет вчерашнего бейсбольного матча. Я представила, как они прогуливаются по библиотеке, выбирают книги — книги, которые мы сможем взять домой с уверенностью, что они не вспыхнут спонтанно, что нашему читательскому билету ничто не угрожает, боже упаси. Представила, как они живут в особняке, потом уезжают в школу, потом возвращаются. Представила, как они будут спать в другой постели, не моей. Где в это время буду я? Где-то далеко, так ведь? Ну, если мне удастся обеспечить детям настолько нормальную жизнь, я буду им уже не нужна. Я не могла понять, радует меня эта мысль или печалит, а потом почувствовала себя идиоткой, потому что вот сижу и переживаю о своем будущем успехе, а между тем мне предстояло сделать это с детьми, которые время от времени полыхали огнем, так что это все вряд ли вообще когда-то произойдет. Я уже воображала себе мир, где ни разу не облажалась, где справилась с возложенной на меня задачей. Как же мне добраться от этого мира до того?

Пока дети плавали, я вылезла на берег и набросала в блокноте возможные варианты. Мой список выглядел так:

Асбест?

Одежда для гонщиков?

Мокрые полотенца?

Медитация?

Брызгалки / садовый шланг?

Жить в бассейне — возвести крышу?

Огнетушители — безопасно для кожи?

Снотворное? Таблетки от тревоги?

Психотерапия (конфиденциально)?

Исключить острую пищу?

Исследование спонтанного возгорания человека — передача «Очевидное — невероятное»?

И так далее и тому подобное. Если бы кто-то нашел этот блокнот, решил бы, что я сумасшедшая, что я собираюсь поджечь кого-то, а потом немедленно потушить. Но это выглядело так по-научному. У меня были дети. Они загорались. Я должна была сделать так, чтобы этого не происходило. И вот еще: люди не загораются без причины. А если загораются, то либо умирают, либо покрываются ужасными шрамами. Так что я придумывала решение, по сути, несуществующей проблемы. Пока меня хватало только на то, чтобы готовить детям сэндвичи до тех пор, пока им не исполнится восемнадцать, пока мы все не скукожимся от обезвоживания и не исчезнем с лица земли.

— Смотри! — позвала Бесси, и, обернувшись, я увидела, что она показывает на особняк.

Я посмотрела.

— Вот там! — крикнула девочка.

Из одного из окон второго этажа за нами наблюдал Тимоти. Он, я сейчас не шучу, глядел на нас через свой собственный маленький театральный бинокль, как будто мы все находились в каком-нибудь гигантском лондонском оперном театре. Стоял неподвижно, рассматривая детей, и это было настолько жутко, что я в конце концов отвела взгляд — как раз вовремя, чтобы заметить, как Бесси со злобным выражением лица показывает ему средний палец.

— Эй, да не расстраивайся ты так! — вскрикнула я и тут же почувствовала себя занудой — можно подумать, моя тревога заразна. Нужно было оставаться классной. Я классная, по крайней мере, я их в этом уверяла.

Когда я снова посмотрела на особняк, Тимоти исчез.

— Не надо посылать его подальше, ладно? — сказала я Бесси. — Это твой брат.

— Сводный, — уточнила Бесси, как будто для нее это было все равно что прапрапрапрапрадядя.

— Все равно не надо.

— Да он наверняка не знает, что значит средний палец, — заметила она, и Роланд встрял:

— Это значит «отвали!»

— Нет, это значит «пошел ты», — раздраженно поправила его сестра.

— Да ладно вам, ребят, — сказала я. — Хотите сока?

— Нам скучно, — заныл Роланд.

— Как можно скучать в таком огромном бассейне? Он раза в три больше того, который был у вашего дедушки.

— Мы хотим поделать что-нибудь интересное, — сказала Бесси.

— Например?

— Поиграть в прятки, — предложил Роланд.

— Не уверена, что это хорошая мысль, — сказала я, представляя, как дети спрячутся в самых огнеопасных уголках дома и будут ждать, и ждать, и ждать.

— Может, сходим за мороженым? — спросила Бесси.

— У нас есть мороженое.

— Нет, я хочу развесное мороженое. Хочу посмотреть, как достанут шарик и положат в вафельный рожок.

— Мы еще тут не освоились, — сказала я. — Лучше пока остаться здесь.

— А в поместье можно? — спросил Роланд.

— Пока нет.

— Отстой, — заявила Бесси. — Полный отстой.

Она была права. Это был отстой. Полный отстой. Полнейший. Мне хотелось схватить их на руки и сказать: «Дети, это полный отстой. Мне не нравится. Поеду-ка я лучше домой. Удачи вам». Я представила, как угоню «миату» Карла и поеду куда глаза глядят. Представила, как Мэдисон попытается вырастить этих детей, и мысль о том, как ей будет неудобно, доставила мне некоторое удовольствие. Если бы кто-нибудь другой посмел как-то обидеть Мэдисон, я бы его пришила, но в ту секунду мне казалось, что я заслужила право на воображаемую агрессию в ее адрес.

Меня одолевало чувство, что я всех подвожу. Но время от времени казалось, что этого от меня и хотят: чтобы я просто занимала детей чем-нибудь, пока не появится другой вариант. Но так я подведу себя, подведу Роланда и Бесси. Я должна была как-то встроить их в эту новую жизнь, сделать хоть чуточку менее дикими, чтобы они могли пройти по людному торговому центру, примерить одежду и не спалить всю округу. И, может быть самонадеянно, я думала, что, если справлюсь, стану в этом деле экспертом. Если какая-нибудь богатая семья в Аргентине обнаружит, что у них тоже загораются дети, я прыгну в самолет и все устрою. Я буду проводить лекции. Может, напишу книгу. И господи, на данный момент эта будущая книга вышла бы до смерти скучной: «Однажды я нянчила огненных детей и пять месяцев продержала их в бассейне. Конец». Нужен сюжет получше — им, мне, всем нам.

— Что ты пишешь? — раздался позади меня голос Карла, и я подпрыгнула.

— Да твою ж мать, — сказала я, и дети захихикали, хотя они-то видели, как подошел Карл.

Как он так появился, что я не заметила? Мне подумалось, что Карл приложил много усилий, чтобы оставаться невидимым, пока ему это надо. Наверняка он тренировался ходить бесшумно.

— Что это? — повторил он, указывая на блокнот, и прочитал одну из записей, щурясь так, будто поверить не мог, что я потратила на это время. — Медитация? Ты серьезно?

— Это личное. — Я захлопнула блокнот, не давая Карлу прочитать весь список. Хотя он, наверное, все равно успел.

— Все, что касается детей, — мое дело тоже, — сказал он, но, когда увидел, что мне не нравится, когда мне указывают, смягчился и признал: — Ладно, я тоже составил список.

— Готова поспорить, там у тебя сплошное «отправить детей в интернат», «отправить детей в военное училище», «отправить детей в санаторий в Швейцарии», «заморозить детей в карбоните».

— Да, как вариант, — согласился он. — Но давай поговорим.

— Мы вас слышим! — крикнула Бесси.

— Мы не секретничаем, — ответил Карл, чуть повысив голос.

— Тогда я хочу к вам.

— Нет, — отрезал Карл, так запросто. Для него это плевое дело — отказывать во всем, о чем ни попросят. Я раньше тоже так умела. Отказывала людям, даже когда мне это не было выгодно, даже когда этот отказ делал хуже мне самой. Не знаю, продуктивно ли это.

— Нам нужен план, — сказала я.

— Согласен. Надо придумать что-то, что поможет детям и при этом обеспечит какую-то безопасность сенатору Робертсу и миссис Робертс.

— Для начала: как насчет психотерапии? Конфиденциально, конечно, я ведь знаю, что ты очень заботишься о том, чтобы все было в секрете.

— Это не обсуждается, — сухо сказал Карл.

— Ты меня не расслышал? Я же сказала, конфиденциально. Карл, их мама умерла! Они два месяца жили с какими-то психами. Им нужно с кем-то об этом поговорить.

— Пусть поговорят с тобой.

— Я не квалифицирована, — процедила я сквозь зубы.

— Что же, — ответил он, — приятно слышать, что ты наконец это признала.

Я в ярости уставилась на него.

— В любом случае сенатор Робертс не верит в психотерапию, — продолжал Карл как ни в чем не бывало, — и не позволит своим детям посещать мозгоправа. Ему неприятна сама концепция психоанализа.

— Интересно, с чего бы это, Карл?

— Психотерапия не вариант. Идем дальше.

— Ладно, хорошо. — Я глубоко вздохнула и начала заново. Мой голос зазвучал как-то ненатурально, как будто я клянчила кредит у банка. — Я вот что думаю: это зарождается у них внутри, так? Огонь, в смысле. Они вспыхивают, если их что-то расстраивает.

— Судя по всему, да, — согласился Карл. Он слушал меня, действительно слушал.

— Значит, нужно подходить к проблеме с разных сторон… Как бы лучше сказать? Изнутри и снаружи.

— Скажи уже, к чему ты ведешь, Лилиан, — проговорил Карл, тяжело вздыхая.

— Смотри, снаружи все просто: дети загораются, и мы их тушим.

— Огнетушители, — кивнул Карл.

— Ты когда-нибудь пользовался огнетушителями? Это же жесть какая-то. Не верю, что этими химикатами можно дышать. Думаю, если мы приноровимся, изучим их поведение, то, как работают их тела, нам не понадобятся огнетушители. Обойдемся, типа, мокрыми полотенцами.

— Лилиан, ради всего святого, ты над этим три дня трудилась? Над мокрыми полотенцами?

— Ладно, хорошо, когда ты так говоришь, звучит очень тупо и паршиво. Но да, нужны мокрые полотенца или ткань. Будем держать их в холоде. Носить с собой в какой-нибудь сумке-холодильнике.

— Господи, — сказал Карл.

— И когда дети начнут, ну, загораться, мы будем их тушить, охлаждать. Чтобы не произошел пожар.

— У тебя есть другие идеи? Пожалуйста, скажи, что у тебя есть другие идеи.

— Ну офигеть теперь, мистер бакалаврская степень по огнетушению. Да, у меня есть другие идеи. Вот смотри, у гонщиков есть такая специальная одежда из материала, который защищает их от возгорания, так? Пусть всего на несколько секунд, на минуту. Пока подоспеет помощь.

— Это номекс, — уточнил Карл, всезнайка этакий. — Пожарные тоже его используют.

— Ну вот, значит, мы покупаем им такую одежду. Заказываем носки, футболки и трусы из этого номекса.

— Но он для того, чтобы защитить человека от огня, — сказал Карл. — Дети сами — огонь. Мы не пытаемся спасти от него детей, мы пытаемся спасти от него всех остальных. От вещей, которые могут загореться.

— А разве результат не тот же? Если ткань огне… Как ее там?

— Огнеупорная.

— Ну да, раз она огнеупорная, результат тот же. Дети загораются, а ткань держит огонь при них.

— Вообще, наверное, да, — сказал Карл, как будто я решила математическую задачку — самую простенькую, но его все равно впечатлило.

— Это даст время. Защитит нас. Защитит дом. Верно?

— Полагаю, — согласился Карл, а потом, как будто его осенило, продолжил: — Есть у меня один приятель. Он работает каскадером в Голливуде. У них есть такой гель на водной основе, который используется для трюков. Покрываешь им кожу, и огонь тебя не трогает. Тут то же самое. Дети загораются, а гель ненадолго приглушает огонь, чтобы мы успели его потушить.

— Вот, круто. Покупаем, типа, сто галлонов этого геля. Покупаем одежду пожарных. Но это только полбеды.

— Что еще?

— Еще нам надо сделать так, чтобы дети в принципе не загорались. Так, чтобы, оказавшись в ситуации, в которой они привыкли воспламеняться, этого бы просто не происходило.

— Медитация, — воскликнул Карл, прищелкнув пальцами, как будто теперь все сошлось, как будто я оказалась не такой сбрендившей, как он подумал.

— Да, типа того, — сказала я. — Один из хахалей моей мамы занимался йогой, и, господи, это было так тупо и по-дурацки, потому что мы все должны были вести себя тихо и не мешать ему, но я в жизни не встречала никого спокойнее этого сукина сына. Что бы мама ни творила, его вообще ничего не смущало. Она в итоге бросила его, потому что он был слишком спокойный. Сказала…

— Я понял, Лилиан, — оборвал меня Карл.

— Так вот, мы каждый день занимаемся йогой. Учим их, не знаю, мантре какой-нибудь, чтобы они могли сами успокоиться.

— Почему бы просто не напичкать их лекарствами, типа лития? Тогда и успокаиваться не придется?

— Ты что, думаешь, Джаспер захочет, чтобы мы накачали его детей успокоительными?

— Я думаю, необязательно говорить Джасперу, что его дети под успокоительным, — ответил Карл.

— Мы не будем травить детей, ясно? — воскликнула я. — Мы научим их дыхательным упражнениям. Спокойненько.

— Когнитивно-поведенческая психотерапия, — согласился Карл.

— Вот. Значит, мне нужно об этом почитать, — заключила я. — Достань мне этот твой голливудский гель и книги по когнитивной терапии. Записи уроков йоги.

— Хорошо, — сказал Карл, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Хорошо, так и сделаем.

— Как? — спросила Бесси.

Они с Роландом стояли совсем близко. Даже Карл подпрыгнул, когда она заговорила.

— Вы же должны быть в бассейне, — сказала я.

— Расскажи про каскадерский гель, — попросил Карла Роланд.

— Никаких таблеток, — сказала Бесси. — Никаких. Если вы попытаетесь нам что-то скормить, я дико разозлюсь. Я спалю диван.

— Никаких таблеток, — кивнула я.

— Хорошо, — ответила девочка, и у нее был такой странный взгляд — пустой, как будто она смотрела в глубокую пещеру, как будто она до сих пор сомневалась, что мне можно доверять. Не буду врать, это было немного обидно. Потом я вспомнила, что в моем списке идей как вариант значилось снотворное.

— Изначально я пришел к вам, — сказал Карл, — потому что миссис Робертс решила устроить семейный ужин. Сенатор Робертс в эти выходные дома. Она хочет, чтобы вы пришли в особняк. Хочет попытаться наладить общение.

— Нам можно будет съесть пиццу? — спросил Роланд. — Или наггетсы?

— Это не мне решать, Роланд, — вздохнул Карл.

— Так нас туда пустят? — спросила я, не веря своим ушам.

— Через четыре дня, — согласился он. — Если обойдется без происшествий.

— Это, вообще-то, от нас не зависит, — возмутилась Бесси.

— Мы такими родились! — крикнул Роланд.

— Мне пора. — Карл поднялся. — Удачи, Лилиан.

— Пока, Карл, — сказала я и тут же краем глаза заметила, как Роланд писает прямо в бассейн. — Роланд!

— Там химикаты, — быстро сказал он, покраснев. — Они чистят воду.

— Вот придурок, — буркнула Бесси, и я было подумала, что это она о брате, но потом увидела, что девочка смотрит на особняк.

Тимоти снова стоял у окна, прижимая к себе плюшевую игрушку, снова с этим его театральным биноклем. А позади него была Мэдисон, красивая даже с такого расстояния. Я помахала, и она помахала мне в ответ. Я показала ей большие пальцы. Мне хотелось рассказать ей про номекс, про йогу, но она была так далеко, в этом огромном особняке. Я скучала по ней.

— Ну что, дети, — сказала я. — Обратно в бассейн.

Они застонали, но через пару минут уже прыгнули в воду, забрызгав мне ноги.

— Давай с нами, — крикнула Бесси, но я покачала головой, встала, подошла к шезлонгу и легла. В своих солнечных очках я чувствовала себя суперзвездой. Я не могла взглянуть на себя со стороны, что помогало вжиться в роль.

— Я тут полежу немного, — сказала я.

— Да ну, — ответил Роланд. — Скукота.

— Смотри, смотри! — Бесси шлепала руками по воде, будто наказывала младенца.

— Я смотрю, — сказала я.

За солнечными очками им не было видно, куда я на самом деле смотрю. Мне нужна была секунда, небольшое пространство, не заполненное детьми. Мне нужен был крошечный перерыв. Кто бы мне в этом отказал? Ну, кроме, собственно, детей. Я подняла взгляд на облака. Они все были разной формы, но я слишком устала, чтобы придумать, какой именно.

Интересно, что делала Мэдисон? Я не переставала чувствовать себя обманутой. Мы с ней почти не виделась. Я вспомнила те первые несколько дней до приезда детей, когда мы были тут вдвоем. Она купила мне целый гардероб. Мы играли в баскетбол. Я думала, что мы будем вместе. В смысле, я знала, что буду тут, с детьми, но мне представлялось, что Мэдисон будет сидеть рядом, смеяться. Я думала, мы будем есть эти ее дурацкие крошечные сэндвичи, пока дети играют в чехарду или еще какую-нибудь хрень.

— Смотри! — снова сказала Бесси, на этот раз громче.

— Я смотрю, — ответила я. — Вы очень красивые.

— Ага, — хмыкнул Роланд, прекрасно зная, что я вру.

Я чувствовала, как солнце греет мне лицо, слушала, как дети плещутся в бассейне. Как же хорошо! Скучно до безумия, но спокойно. Я на секунду закрыла глаза. Лето как будто растянулось на годы вперед, навечно.

Когда я проснулась и подскочила на шезлонге, детей в бассейне не было. Сколько я спала? Минуту? Восемь лет? Что-то среднее, но конкретнее я сказать не могла. Шея ужасно болела.

— Бесси! — позвала я, тихо, чтобы никто не услышал. Это было довольно бессмысленно, но я старалась сохранять спокойствие. Оставаться крутой. — Роланд!

Тишина. Бассейн был пуст. Я огляделась. Дети исчезли. Инстинктивно я посмотрела на окна особняка. Тимоти и след простыл — свидетелей моей безответственности не было. И тут я подумала, а что, если близнецы там? Что, если они туда забрались? Что, если прямо сейчас они держат Тимоти в заложниках? У меня скрутило живот.

Я встала и начала обходить бассейн, заглядывая за каждый шезлонг: вдруг они решили спрятаться, чтобы меня проучить? Я заглянула в воду, но и на самом дне бассейна ничего не было. Добежала до гостевого дома, позвала детей, но никто не откликнулся. Я проверила все комнаты: ни следа. Мне на глаза попался телефон; на секунду захотелось позвонить Карлу, но я просто представить не могла, сколько осуждения вывалится на меня за один разговор. Карл мне этого не забудет. Запись об этом навсегда останется у него в подкорке.

Я проскользнула в особняк незамеченной и прокралась на кухню, где Мэри готовила пасту, сворачивая тесто в изящные кошелечки.

— Мэри, ты не видела детей? — спросила я у нее как бы невзначай, как будто прекрасно знала, где они, и просто проверяла ее.

— Здесь нет, — сказала Мэри, даже не поднимая головы. — Потеряла их?

— Может быть, — призналась я, не в силах врать.

Мэри слегка улыбнулась, ее руки не переставая двигались, складывая и складывая тесто.

— Надо поскорее найти.

— Да, ты права. Не расскажешь Мэдисон?

— Нет, — пообещала Мэри так твердо, уверенно, что мне тут же захотелось ее поцеловать. Я знала, что мы с ней не заодно. Но мне было очень приятно знать, что она защитит меня, пусть и совсем ненадолго.

Но теперь мир за секунду стал ужасно огромным и угрожающим. Я столько времени провела в особняке — огромном, да, но казавшемся безопасным, прирученным. Я осмотрелась вокруг — я сейчас не шучу — проверить, не оставили ли дети след из хлебных крошек. Но нет. Гребаные дети. Ни единой хлебной крошки. Их съела какая-нибудь ведьма. Или они сожгли ведьмин дом. Что бы близнецы ни сделали, я знала, кого объявят виноватой.

Я шла и шла, не пыталась их звать, а просто надеялась найти с помощью какого-нибудь шестого чувства, как будто могла на них наткнуться, просто думая о них, пока они не объявятся передо мной как ни в чем не бывало — ни в коем случае не в огне. Я смотрела на горизонт, ища глазами дым.

И именно сейчас, в одиночку отправившись на поиски, я вдруг осознала, что за этих детей ответственна я, и только я. Это была охренеть какая ответственность. Почему Мэдисон с Джаспером мне их доверили? Господи, какой огромный груз — жизни двоих детей. Удивительно, что это не смутило меня, когда они горели. Огонь казался вполне решаемой проблемой. А вот бесследное исчезновение — это да, это проблема, и серьезная. По крайней мере, я знала, в какой ситуации на меня ляжет бо́льшая часть вины. С одной стороны, просто генетика. С другой — пренебрежение обязанностями. Я не была к этому готова. Если кто-то украл пакет молока из моего супермаркета, кому какое дело? Уж точно не мое. Ни капельки. А тут все по-другому. Почему мне понадобилось столько времени, чтобы это понять?

Как от удара молнией пришло осознание, твердое: кого обвинят, если дети исчезнут, погибнут или просто будут досаждать окружающим? Обвинят меня. И отправят обратно домой. И, как и много лет назад, когда меня выгнали из «Железных гор», все вокруг будут считать виноватой меня, гадая, с чего мне взбрело в голову думать, что я лучше, чем есть. Мэдисон? Нашим отношениям придет конец. Она попросила меня об одной-единственной услуге… Нет, не единственной. Если я не справлюсь, если подведу подругу, зачем я буду ей нужна? Я снова ее потеряю. Я раньше никогда ее не подводила. Сердце екнуло у меня в груди. Я не могла этого допустить.

— Дети! — теперь я уже кричала. — Бесси! Роланд!

Я дошла до леса на краю поместья.

— Бесси! Роланд! Вернитесь! Вернитесь немедленно! — вопила я. Мне было все равно, кто меня услышит. А вдруг на крик прибежит один из садовников и поможет мне искать. Но нет, я была одна. Так всегда будет: я одна, в темном лесу, ищу детей.

Я следовала по тропинке через лес, она заросла, и колючки цеплялись и цеплялись за мой купальник. Я горько пожалела, что на ногах у меня шлепанцы.

— Бесси! Я не шучу. Бесси! Вернись!

Ответа не было. Вполне возможно, я шла в противоположном направлении, но что мне оставалось? Только шагать дальше, время от времени выкрикивая имена, чтобы дети знали, что я иду. Я надеялась — по голосу не было слышно, что я планирую с ними сделать, когда найду.

Минут через двадцать я наконец увидела просвет в деревьях и детей — там же, прямо у опушки. Они стояли на краю леса в купальной одежде, видимо не решаясь сделать последний шаг. Еще немного — и они сбегут: сразу за лесом виднелась дорога. Но Бесси и Роланд застыли, парализованные, прежде чем отважиться. И я догнала их. Я была уже рядом. Я поймала их, этих странных маленьких демонов.

— Вы меня до смерти перепугали, — выдохнула я и вдруг поняла, что не могла дышать нормально, пока не заключила их снова в объятия.

— Прости, — сказала Бесси, не глядя на меня.

— Вы что устроили? Почему вы меня бросили?

— Ты на нас не смотрела, — ответила девочка капризно, очень по-детски. — Мы и пошли. А потом просто не стали останавливаться.

— Мы попытались поймать машину, — признался Роланд, — но мимо проехало только две штуки, ну и они даже не притормозили.

— Почему вы вообще сбежали? — спросила я.

— Так проще, верно? — бросила Бесси. — Если мы просто исчезнем, все будут только рады.

— Я не буду, — сказала я абсолютно искренне. — Я страшно расстроюсь.

— Правда? — недоверчиво спросил Роланд.

— Да! Боже, да, я расстроюсь.

— Хорошо, — удовлетворенно вздохнул Роланд.

— А вы были бы рады?

— Нет, — призналась Бесси. — Не будем. Я тут стояла и не могла сдвинуться с места, потому что не знала, куда вообще деваться. Мамы нет. К бабуле и дедуле? Ни за что. А к кому еще? У нас никого нет, Лилиан. У нас никого нет.

— У вас есть я, слышите? — сказала я, и, кажется, даже не лукавила. В любом случае это факт. У них была я.

Все это время я так переживала о том, что случится со мной, если я облажаюсь. Я потеряю эту новую жизнь. Потеряю Мэдисон. Но я не думала о детях. Если я их подведу, что с ними станет? Ничего хорошего, это точно. Им будет гораздо хуже, чем сейчас. Карл был готов в любой момент от них избавиться. Вполне возможно, Джаспер с Мэдисон тоже не прочь отослать их куда-нибудь, стоит мне хоть немного оступиться. Я хорошо помнила то чувство, когда я ехала в долину, изгнанная из «Железных гор», как будто моя жизнь кончилась. И в каком-то смысле так оно и было. Я не позволю этому случиться с детьми. Они были дикие, как и я. И заслуживали большего, как и я. Я не облажаюсь. Я твердо решила. Я не облажаюсь. Ни за что на свете.

И тут к обочине подъехала машина, остановилась, опустилось стекло. Из окна высунулся мужик в гавайской рубахе:

— Вас подвезти?

— Нет, — резко сказала Бесси, покраснев, как помидор.

— Вы уверены? — уточнил он.

Я уже его оценила. В нем не было ничего угрожающего, просто тюфяк. Но нечего на нас смотреть. Мы не общественное достояние.

— Мы гуляем, — ответила я.

— В купальниках? — полюбопытствовал он.

— Катись, — рявкнула я как можно стервознее. Это было очень приятно.

— Ну как скажете, — пожал мужик плечами, трогаясь.

Мы смотрели, как машина удаляется, исчезает за поворотом.

— Давай вернемся в дом! — предложила наконец Бесси.

— Давай, — сказала я. — Идем.

И они взяли меня за руки, и мы двинулись по тропинке обратно к дому, нашему, но не совсем.

— Вы когда-нибудь слышали о йоге? — спросила я, и дети застонали, потому что предчувствовали, что от того, что зовется йогой, веселья не дождешься.

— Можешь просто нам почитать? — взмолилась Бесси.

Им было по десять лет, но иногда они казались совсем маленькими, недокормленными, одичалыми.

— Хорошо, — согласилась я. — Просто почитаем. Выберу вам книжку.

Мы слушали, как вокруг шелестит лес, а когда добрались до дома, заметили, что шорох листьев стих. А может, он просто спрятался у нас внутри. Как бы то ни было, мы вернулись. И больше не уйдем.

На следующее утро я проснулась оттого, что Роланд засунул мне в рот пальцы, а Бесси больно уперлась ногой в живот. Мысль о том, насколько это неуместно — спать вместе с детьми, на секунду парализовала меня, но потом я подумала — к черту, никто, кроме меня, к ним не прикоснется. Их жизнь в принципе была такой странной, что на этом фоне сон в одной кровати с едва знакомой взрослой женщиной — не такая уж необычная вещь. Я выплюнула пальцы Роланда, и он дернулся. Выгнула спину, и Бесси заворочалась, почувствовав сопротивление.

— Дети, просыпайтесь, — сказала я, потягиваясь.

— Что, опять в бассейн? — спросила Бесси и затихла: она, кажется, сама была в шоке оттого, что ей надоел сверкающий хлорированной водой бассейн.

— Нет. У нас новая программа, — ответила я, пытаясь поскорее придумать эту самую программу. — Сделаем пару упражнений.

— Прямо сейчас? — простонал Роланд.

— Да, прямо сейчас.

— А нельзя сначала позавтракать? — спросила Бесси.

— Думаю, хм-м, думаю, все-таки сначала упражнения. Нельзя заниматься спортом на полный желудок. Говорят, это вредно.

Конечно, я все сочиняла на ходу. Карл еще не принес мне кассеты с йогой, так что я попыталась вспомнить, что делал тот мамин мужик. Я понятия не имела, как правильно принимать позы, но совершенно точно знала, что попа должна торчать вверх, отчего мне всегда было ужасно неловко, к тому же тот мужик собирал волосы в хвост, что приводило меня в недоумение.

— А что за упражнения? — допытывалась Бесси.

— Дыхательные.

— Это что-то странное, — высказался Роланд, и я вздохнула:

— Просто сядьте на пол.

Они сели, поджав ноги.

— Скрестите ноги, вот так, хорошо? — продемонстрировала я.

Я была не то чтобы гибкой — всю жизнь напрягалась, следя, не пытается ли меня кто-то облапошить. Поэтому даже выпрямить спину и расположить таз и ноги ровно оказалось сложнее, чем я думала. Одна надежда была, что дети не заметят, но они уже с легкостью свернулись кренделями — казалось, они примут любую форму, как их ни скрути.

— И что дальше? — спросила Бесси.

— Закройте глаза, — проинструктировала я.

— Ну уж дудки, — отрезала девочка, и я снова почувствовала к ней прилив нежности, потому что сама понимала, какая это бредовая просьба. Я в десять лет тоже не закрыла бы глаза ни за какие коврижки.

— Мы все закроем, — сказала я.

— Что, и ты тоже? — недоверчиво уточнила Бесси, как будто этого она не ожидала.

— Да, — я старалась сохранять спокойствие и не раздражаться.

— Так ты не узнаешь, закрыли мы глаза или нет?

— Не узнаю, — согласилась я. — Похоже, придется поверить вам на слово.

— Можешь на меня положиться, — заверила Бесси, и я знала, что это проверка, так что просто закрыла глаза.

— А теперь, — сказала я, чувствуя тепло их тел, запах нечищеных зубов, колебания воздуха от их движений, — сделайте глубокий вдох.

Роланд втянул в себя воздух, как будто пытался выпить самый большой в мире молочный коктейль. Закашлялся.

— Медленно, глубоко вдохните и задержите дыхание, — продолжала я.

Следуя своим же инструкциям, я обнаружила, что воздуха захватывается больше, чем ожидаешь. Вдох сидел у меня внутри, смешиваясь с тем, что делало меня мной. И я не знала, дети дышат правильно или нет, но не собиралась открывать глаза. Я сидела задержав дыхание, и мне казалось, что мир крутится чуть медленнее, чем раньше.

— А теперь выдох, — сказала я и почувствовала, с каким облегчением они выпустили из себя воздух, одним долгим, прерывистым выдохом.

— Все теперь? — спросила Бесси.

Я открыла глаза и увидела, что у них обоих глаза были закрыты.

— Нет, — сказала я. — Теперь повторим.

— Сколько раз? — спросил Роланд.

Я понятия не имела.

— Пятьдесят? — предложила я, и Бесси немедленно вскинулась:

— Да ладно! Пятьдесят слишком много, правда, Лилиан!

— Ладно, ладно, — уступила я. — Двадцать раз.

С этим Бесси смирилась. Так мы и делали: вдыхали, задерживали дыхание, выдыхали. Я всегда считала, что яд, который сидел у меня внутри, нельзя разбавить, но теперь с каждым вдохом становилась чуть спокойнее. И потеряла счет времени. Я понятия не имела, сколько вдохов мы сделали. Я просто дышала и дышала, и температура в комнате не менялась. И наконец, когда мне показалось достаточно, я сказала:

— Хватит.

— Это все? — спросил Роланд. — Мы закончили? Можно завтракать?

— Ну как вам? — спросила я.

— Глупо как-то, — сказала Бесси. — Поначалу. Но вообще ничего. Нормально.

— Значит, будем делать так каждый день, — решила я.

— Каждый день? — простонали дети.

— Да. — Я была непреклонна. — И если вы почувствуете, что начинаете злиться или расстраиваться, начинайте вот так дышать. Хорошо?

— Не думаю, что это поможет, — сказала Бесси.

— Посмотрим, — ответила я, и мы отправились вниз есть кукурузные шарики и пить молоко из высоких стаканов.

После завтрака я достала из одного из шкафов маленькие рабочие тетради в обложках, изданные для чудиков, которые верили в приближающийся конец света и не пускали детей в нормальную школу. Хотя, может, это я зря. Может, это для родителей, которые не выпускали детей из дому, потому что те в любой момент могли загореться. Или просто для тех, кто надеялся научить своих детей чему-нибудь разумному, доброму, вечному. Кто знает? В любом случае, все тетради были отличного качества.

Я отыскала рабочую тетрадь по математике за четвертый класс. В каком классе учатся десятилетки? Я понятия не имела. Я попыталась вспомнить свое детство. Третий класс? Пятый? Нет, никак не могла сообразить. Четвертый класс подойдет, решила я, вырвала пару страничек с таблицей умножения и шлепнула на стол. Дети уставились на них, как будто там все было на китайском.

— Уроки? — простонал Роланд. — Не-ет…

— Я только хочу понять, что вы уже знаете, — сказала я. — Вам осенью идти в школу.

— Мама считает, в школу ходить не надо, — сообщила Бесси. — Говорит, что школа для баранов. Для тех, у кого совсем нет изобретательности.

— Ну, тут, конечно, есть доля правды, но такие изобретательные дети, как мы с вами, и из этого извлекают выгоду.

— Почему ты не можешь нас учить? — ныл Роланд. — Или Мэдисон?

— У нас нет специальной подготовки. Слушайте, времени еще полно. Пока что мы просто потренируемся. Попытаемся получить удовольствие, хорошо?

— Это отстой, — сказала Бесси.

— Тут все довольно просто. Вот, например, сколько будет четырежды три?

— Семь? — предположил Роланд.

— Нет, — ответила я, а потом поспешно добавила: — Но почти.

— Это отстой! — повторила Бесси.

— Да брось, Бесси. Четырежды три?

— Я не знаю, — сказала она, вся красная от стыда.

— Смотри, это просто четыре раза по три. Сколько будет три плюс три плюс три плюс три?

— Не знаю.

— Будет двенадцать. Четыре плюс четыре плюс четыре будет двенадцать. Четырежды три — двенадцать.

— Я это знаю, — Бесси повысила голос. — Я умею складывать. Умею.

Я видела, что ее смущение сменяется злостью. Видела, как она вся краснеет. Бесси взяла карандаш и начала рисовать на странице огромную цифру 12, но грифель сломался, прежде чем она успела закончить хотя бы единицу.

— Дыши, — спокойно сказала я. — Хорошо, Бесси? Вдохни поглубже.

— Мы не изучали математику, призналась Бесси. — Мы ее не изучали, так что мы ее не знаем.

— Ничего не говори, — сказала я. — Просто дыши.

Я оглянулась на Роланда, который сидел широко раскрыв рот. На листочке он нарисовал грустный смайлик. Но не покраснел. Не разозлился.

— Роланд, — произнесла я очень тихо, очень спокойно, как будто усыпляла кошку, — принеси мне полотенце, хорошо? Из ванной. Роланд!

Мальчик не двигался с места, скованный страхом.

— Полотенце. Полотенце, Роланд. Из ванной. Полотенце, Роланд. Можешь мне его принести? Из ванной. Полотенце.

— Хорошо, — наконец выдавил он и убежал.

Лицо Бесси сморщилось.

— Я так и знала, что мама мало нас учит, — сказала она. — Она говорит, что математика — ерунда. Но я знала, что так и будет! Я знала, что так и будет и все решат, что я тупая! Мы сами пытались разобраться, но ничего не получилось. Я пыталась, ясно?

— Я могу тебя научить, Бесси, — ответила я, но она уже вся покраснела.

Я подняла девочку, ощутила, какая она горячая, и усадила на пол.

— Ничего не говори, только дыши. Можешь сделать глубокий вдох?

Бесси начала дышать, глубоко, тяжело.

— Не работает! — крикнула она.

Роланд вернулся с полотенцем, и я бросилась к раковине, намочила его и отжала, насколько смогла. Когда я обернулась, на кистях и лодыжках Бесси начали появляться язычки пламени. Я взяла полотенце и начала водить им по ее рукам и ногам, и после каждого прикосновения поднималось облачко пара.

— Бесси, пожалуйста. Глубоко дыши, хорошо? Видишь, полотенце помогает.

— Просто засунь меня в душ, — сказала Бесси.

— Нет, мы справимся.

Я еще раз вытерла ее полотенцем, потом завернула в него, как в кокон. Роланд убежал, но я была слишком сосредоточена на Бесси, чтобы как-то на это отреагировать.

— Я с тобой, хорошо? — шепнула я на ухо девочки. Она была дьявольски горячая. Полотенце дымилось. — Дыши, и все пройдет. А потом — ну их, эти задачки, — достанем мороженое. А через пару дней сходим в особняк на семейный ужин и будем есть, что захотим. А потом, скоро, поедем в город. Накупим игрушек. Накупим новых книг. Купим одежду, какую захочешь. Закажем мороженое в настоящем кафе.

— С посыпкой и вишенкой. И с горячим шоколадом, — сказала Бесси.

Полотенце уже полыхало. Я стянула его с девочки и бросила, дымящееся, на пол. Я топталась на нем, пока оно не погасло, что заняло не слишком много времени. А потом, как по волшебству, Бесси перестала гореть, как будто огонь перенесся с нее на полотенце.

— Хорошо, — произнесла она, глядя на меня, — хорошо. — И в изнеможении осела на пол.

Я прижала ее к себе.

— Где Роланд? — спросила Бесси.

— Роланд! — крикнула я.

Через пару секунд мокрый насквозь Роланд вошел в гостиную. Вокруг него образовалась лужа.

— Я был в душе, — сказал он.

— Хорошо, — ответила я.

— Она не горит, — отметил мальчик, тыча пальцем в Бесси.

— Сейчас уже нет.

Роланд подошел к нам и сел рядом, на пол.

— Я о вас позабочусь, — сказала я.

— Ты хороший человек? — спросила Бесси.

Такой странный вопрос. Вопрос, который могут задать только дети, потому что не прожили столько, чтобы понимать, как просто на него ответить.

Помедлив пару секунд, как будто раздумывая над ответом, я призналась:

— Не очень. Я не плохой человек, но могла бы быть гораздо лучше. Простите. Но я здесь, с вами. И вы здесь, со мной.

— Но ты уедешь, — сказала Бесси.

— Когда-нибудь, — согласилась я. Три месяца — это много или мало с точки зрения ребенка? С моей точки зрения — много. — Я останусь столько, сколько вы захотите, — наконец сказала я. — Останусь.

Они, кажется, не слышали меня. Мы так и сидели, и я молилась, чтобы не зашел Карл. Как бы я ему это все объяснила? Пришлось бы вырубить его торшером, оттащить к машине, чтобы он потом решил, что ему приснился странный сон.

— Наша мама… — начала Бесси.

— Я знаю, — прервала ее я. — Я знаю, что я не ваша мама. Вам ни с кем не будет лучше, чем с ней…

— Она себя убила, — сказала Бесси. — Из-за нас.

Я попыталась вспомнить, говорила ли мне Мэдисон, что это был суицид. Почему она мне не сказала? Это секрет? Если я увижу Мэдисон, спрошу у нее.

— Не из-за вас, конечно, — произнесла я вслух. — Перестань, Бесси.

— Она сказала, что ей слишком тяжело. Сказала, что все скоро изменится, что нам надо будет пойти в обычную школу и что она больше так не может. Сказала, что папа хочет, чтобы мы были нормальными. И что этого никогда не будет.

— Мне так жаль, Бесси, — выдавила я.

Роланд сжался в калачик, и я обняла его второй рукой.

— Она выпила кучу таблеток, — продолжала Бесси. — Мы смотрели, как она их пьет. А потом мама умерла.

— Господи боже, — вырвалось у меня. — Мне так жаль.

Бесси казалась опустошенной, как будто у нее не осталось никаких эмоций. Она взглянула на Роланда. Тот кивнул.

— Она и нам велела принять таблетки, — наконец сказала она.

— Что? — Конечно, я прекрасно поняла, о чем она. Но что еще скажешь, когда такое происходит? Только притворяться, что ничего не понимаешь.

— Она положила таблетки на две тарелочки, для меня и для Роланда. И сказала принять их. И налила нам огромные стаканы апельсинового сока. Она плакала и говорила, что так нам всем станет лучше.

— Но мы их не приняли, — хрипло сказал Роланд.

— Я сказала Роланду не глотать таблетки. Мы спрятали их в карманы — мама даже не заметила, — выпили весь апельсиновый сок, и нам надо было пописать. Но она привела нас в спальню, и мы вместе легли на кровать. Мама сказала, что мы все должны заснуть, хотя был еще день. Роланд лежал с одной стороны, а я с другой. Мне не было его видно. Мама лежала посередине. Я положила руку ей на грудь, и ее сердце билось, и все было нормально.

— Мне так жаль, Бесси, — повторила я, потому что мне требовалась передышка, секунда, чтобы слушать дальше, — к такому я не была готова.

— И прошла целая вечность, но мама заснула. И я держала руку у нее на груди. Прошла целая вечность. Ужасно много времени. И я очень хотела писать, и я просто пописала в постель.

— И я тоже пописал в постель, — добавил Роланд.

— А потом она совсем заснула. И я сказала Роланду, что надо вставать. Мы встали, а мама нет. Я знала, что она умерла, потому что следила за ее сердцебиением. Потом мы переоделись, потому что наша одежда была мокрая. Я сделала крекеры с арахисовым маслом, и мы их съели. Мы вынули все таблетки из карманов и смыли в унитаз. А потом вышли наружу. Во двор. А потом мы оба загорелись. Был очень большой пожар. Мы горели целиком, всем телом, такого раньше никогда не было. И трава рядом загорелась. А потом загорелось дерево. И кто-то, какие-то люди, которые жили километрах в пяти от нас, увидели дым и вызвали пожарных. Так нас и нашли. И маму тоже.

И Бесси замолчала. И Роланд молчал. Мы сидели и дышали, вдох-выдох, глубоко и ровно. Наши сердца бились так уверенно, так сильно. Если бы существовала кнопка, чтобы уничтожить мир, и будь она передо мной в тот миг, я бы нажала не раздумывая. Я часто представляла себе эту кнопку и каждый раз знала, что обязательно ее нажму.

— Это ужасно, — произнесла я, — и вы в этом не виноваты. Вашей маме было тяжело, но она не хотела сделать вам больно. Она просто не могла ясно думать.

— Иногда мне кажется, что надо было принять таблетки, — сказала Бесси, и я чуть не разрыдалась. Но эти дети, которых так подвела жизнь, не плакали, и было бы трусостью сдаться, пока они держались.

— Тогда мы бы не встретились, — заявила я. — Это был бы отстой. Я бы страшно злилась.

— Ты была бы в ярости, — заметил Роланд.

— Несомненно, — согласилась я. — Вы такие классные, а я сидела бы у себя дома, одна, без друзей, и даже не знала, что вы вообще где-то живете.

— Ты бы взбесилась до чертиков, — сказала Бесси, наконец подобрав подходящее выражение.

— До чертиков, — кивнула я.

— Я хочу научиться решать задачи, — сказала Бесси, и я еле одержала смех, потому что, боже ты мой, она об этом решила поговорить сейчас?

Все мышцы у меня были напряжены, как будто я вот-вот умру, но я ответила:

— Я научу тебя математике. Мы начнем сначала.

— Но не сегодня, — заметила Бесси.

— Не сегодня, — согласилась я. И через пару минут подняла с пола полотенце и бросила в мусорку.

Вечером, когда дети принимали ванну, зазвонил телефон. Я подскочила к нему, жадная до новостей из внешнего мира, опасаясь, не случилось ли чего. Но на проводе был Карл.

— А, — сказала я. — Это ты.

— Я звоню тебе от имени миссис Робертс.

— А почему она сама мне не позвонит? — не поняла я. — Или просто не зайдет?

— Я могу передать тебе сообщение или ты и дальше будешь бомбардировать меня вопросами?

— Чего она хочет?

— Она хочет встретиться с тобой сегодня в одиннадцать вечера, — сказал Карл, и по голосу было слышно, как ему тяжело.

— A-а. Но я ведь не могу оставить детей, так?

— Я присмотрю за ними, пока ты будешь с миссис Робертс.

— Ты? — рассмеялась я. — Если дети ночью проснутся и увидят в доме тебя вместо меня, они сожгут его дотла.

— А они часто просыпаются?

— Ну, вообще-то нет, — только сейчас осознала я. — Спят как убитые.

— Ну вот и все, — сказал он.

— Не суй нос в мои вещи, — велела я, но он промолчал, так что спросила: — Куда мне идти?

— Она встретит тебя у парадного входа.

— Что мне надеть? Мы что-нибудь будем делать?

У меня чуточку закружилась голова от неуверенности. Я очень сомневалась, что смогу вернуться в тот дом и не свалиться в обморок.

Карл сделал медленный, глубокий вдох. Он изо всех сил старался не наорать на меня.

— Что и всегда, — сказал он и повесил трубку.

Меня не покидала мысль, что надо предупредить детей. Я бы хотела знать заранее о том, что они собираются уйти из дому, оставив внизу на диване Карла. Но после того, как дети висели на мне, не отлипая, столько часов подряд, требовалась передышка: я постоянно чувствовала давление. Мэдисон была моей тайной, и я ее сохраню.

Выпутаться из их рук после того, как Бесси и Роланд заснули, оказалось не так уж и сложно. С тех пор как они приехали, я жила по их расписанию, мне было лень выбираться из кровати. Как-то я, кажется, даже заснула раньше них.

Я надела джинсы, футболку, какие-то кроссовки. Нужно было выглядеть так, чтобы, захоти вдруг Мэдисон съездить на концерт альтернативной группы в Нэшвилле, не пришлось бы заходить домой и ставить в известность Карла.

Без пяти одиннадцать Карл стоял у дверей с журналом «Спорт» и сборником кроссвордов в руках.

— Привет, Карл, — улыбнулась я. — Они спят.

— Удачи там, — сказал он, протиснувшись мимо.

Может, Карл завидовал? Интересно, сенатор Робертс играл с ним время от времени в покер, угощал дорогим виски?

Под пологом звездного неба я прошла по аккуратно подстриженному газону, потом завернула к крыльцу, где в кресле-качалке меня ждала Мэдисон. На ней была огромная футболка, которая доходила ей до колен, и колготки, из обуви ничего. Рядом стояло ведерко со льдом и несколькими бутылками пива, чипсы и сальса.

— Привет, — сказала Мэдисон, когда я с ней поравнялась.

— Привет.

— Извини за секретность.

— Ничего, — ответила я, а потом попыталась сообразить, почему, собственно, мы видимся тайком. Сенатор что, не знал об этой встрече? Чем, собственно, мы сейчас занимались? — Я хочу сказаться знаю, последние несколько дней были странные.

— Очень странные, — согласилась Мэдисон. — Но… но ты как, в порядке?

Я кивнула:

— В порядке. — Если честно, было приятно, что она спросила. Кроме нее, никто этим не поинтересовался, и я вдруг поняла, как мне было нужно такое участие.

— Спасибо, Лилиан, — наконец сказала Мэдисон.

— Всегда пожалуйста. — Я села в соседнее кресло-качалку. Мэдисон передала мне бутылку пива, и я выпила ее в несколько глотков, даже не пытаясь растянуть удовольствие. Я не знала, когда мне надо будет вернуться к детям, и собиралась выжать из этого времени все.

Мэдисон тоже взяла пиво и медленно потягивала его, глядя в темноту.

— Дети загорелись, — сказала она.

— Загорелись, — ответила я.

— Невероятное зрелище. Даже… даже страшное.

— Им не больно, — заметила я и тут же поняла, что Мэдисон переживает вовсе не за детей.

— Я хочу сказать, я, конечно, знала об этом, — продолжала она, и я поняла, зачем ей понадобилась. Ей было нужно, чтобы кто-то подтвердил: да, так оно и было, дети загорелись. — Но я оказалась не готова к тому, как… ярко, что ли? Как это было ярко.

— Да, это что-то.

— Они с тех пор еще загорались?

— Нет, — соврала я, ни секунды не колеблясь. — Никакого огня. Ни искорки.

— Что же… Это хорошо, — ответила Мэдисон. — На это мы и надеялись. Я знала, что ты справишься.

— Откуда ты знала?

— Просто знала, и все. Я знала, что если кто-то может нам помочь, то это ты.

За годы нашей переписки после школы Мэдисон время от времени приглашала меня навестить ее, увидеться, но в ответном письме я каждый раз трещала обо всем, не упоминая о визите, надеясь, что она сменит тему. И она всегда меняла. Мэдисон никогда особенно не старалась. Каждый раз я хотела сказать «да», но не могла заставить себя поехать. Потому что боялась, что, если приеду, только раз, и из этого ничего не выйдет, если Мэдисон поймет, что я не та, кем она меня видит, я больше никогда о ней не услышу. Пока я оставалась на своем месте, а она на своем, нас с ней связывал тот год в «Железных горах», где какое-то время все было так идеально. А теперь я сидела здесь, рядом с ней, и мир вокруг был таким тихим, как будто в нем были только мы.

— Ты рассказывала им обо мне? — наконец спросила Мэдисон, очень тихо.

— Детям? — переспросила я и почувствовала, как в животе камнем оседает разочарование, возвращая меня к реальности. — Рассказывала ли я им о тебе?

— Да, вы обо мне говорили? Ты сказала, что я хорошая? Что я классная? Что я добрая? Что мне можно доверять?

Я все еще пыталась убедить их, что это все можно сказать обо мне. Обсудить кого-то еще я пока не успела. Но Мэдисон глядела на меня с такой надеждой, и странно было видеть, как она переживает о том, что о ней думают другие.

— Конечно, — соврала я. — Я рассказала им, какая ты чудесная и что ты будешь им хорошей мачехой.

— И они тебе поверили? — допытывалась она.

— Кажется, да. — Было видно, что этот ответ Мэдисон не устроил, так что я добавила: — Гарантирую, к концу лета они будут тебя обожать.

— Ну и хорошо. Узнай, что им нравится, и я подарю это им.

— Взяткой берешь? — улыбнулась я.

— Какой смысл иметь деньги, если не можешь с их помощью располагать к себе людей? — пожала она плечами, потянулась к ведерку, достала еще одно пиво, открыла и протянула бутылку мне.

— Сколько у нас времени? — спросила я.

— Сколько времени? — недоуменно переспросила Мэдисон.

— Прежде чем я вернусь к детям.

Мэдисон задумалась, глядя на меня.

— Сколько тебе нужно? — спросила она, но я не ответила. Что бы я ни сказала, этого будет недостаточно.

Семь

— Мы хотим забивать! — сказал Роланд, но я не разрешила. Пока что. Мы с ними пытались что-то выстроить вместе, и начинать надо было с основ. До меня потихоньку доходило, что с этими ребятами сперва нужно построить фундамент, а то жизнь очень быстро станет очень сложной.

— Так, начнем с дриблинга, — сказала я, держа баскетбольный мяч.

Не знаю, почему я сразу об этом не подумала. Я больше всего на свете обожала баскетбол. Может, в этом и есть суть воспитания: давать детям то, что ты любишь больше всего на свете, и надеяться, что они тоже это полюбят.

И да, я понимала: что бы я ни затеяла, это будет тупо. Всего два дня назад дети признались, что мама пыталась их убить. Конечно, естественно, им нужна была психотерапия. Но мне популярно объяснили, что психотерапия — не наш вариант. Что оставалось? Приходилось полагаться на то, что эти дети, которые в огне не горят, просто крепче других людей. Если их тела невосприимчивы к пламени, что творится у них внутри? Может, они могли сами постараться остаться в живых. Может, я сумею сделать их счастливыми. Единственное, что у меня в тот момент было, — баскетбол.

— Мы хотим забивать! — снова сказал Роланд, глядя на корзину, но я положила ладонь на его мяч — он так странно держал его, напоминал птицу со сломанным крылом — и аккуратно подтолкнула обратно к нему. Рука у меня все еще болела от острых зубок Бесси, но пальцы сгибались почти безболезненно, и припухлость спала.

— Вы знаете, что такое дриблинг? — спросила я.

Дети переглянулись. Я знала, они не любили вопросы, но что мне оставалось? Иначе не узнать.

— Это вот так? — сказала наконец Бесси, ударяя по мячу, чтобы тот отскочил от земли и вернулся к ней. Она выхватила его из воздуха неловко, как будто из воды ей на руки прыгнула рыба.

— Типа того. Это оно и есть. Мяч отскакивает от земли и возвращается к тебе.

— И в этом весь прикол? — уточнила Бесси. — Вести мяч весело?

— Это самое веселое занятие свете, — подтвердила я. — Мяч у тебя в руках, так? Это твой мяч. Ты бросаешь его, и он больше не твой. Но не успеешь опомниться, и мяч вернется, если все сделать правильно. Ты бросаешь его опять, и он возвращается. И если делать так снова и снова, по нескольку часов каждый день, в конце концов ты перестанешь беспокоиться. Ты знаешь, что мяч — твой, и никогда его не потеряешь. Ты знаешь, что он всегда к тебе вернется, что всегда сможешь к нему прикоснуться.

— Звучит правда здорово, — признала Бесси.

Я чувствовала себя тренером из вдохновляющего фильма: нарастает музыка, и по лицам игроков видно, как они воодушевляются, и уже не за горами момент, когда меня поднимут на руки, а вокруг закружатся конфетти.

А потом Роланд уронил мяч прямо себе на ногу, и тот покатился далеко, через всю площадку.

— Хорошая попытка, — сказала я.

— Я не хочу за ним идти, — захныкал он, но я ответила:

— Нет, ты должен сам его поднять.

Роланд, повесив нос, поплелся за мячом, и казалось, что над ним сгущаются тучи, как в мультфильме.

— Начнем с дриблинга, — сказала я и стала наблюдать, как они бросают и ловят мяч, напряженно, неуклюже.

У Бесси получалось даже неплохо. Она дошла до десяти отскоков, потом до пятнадцати, но потом сбивалась с ритма и ей приходилось ловить мяч, чтобы он не укатился.

— Ты молодец, — похвалила я, и она улыбнулась.

— А я? — спросил Роланд, устремившись за мячом, который снова отскочил от его ноги.

— Ты тоже большой молодец.

— Так я и думал.

Мы сделали перерыв на газировку, потому что работать с детьми над координацией не так просто: они быстро устают и начинают все делать не так. Мы ели бананы с арахисовым маслом, по очереди облизывая ложку.

— Так у тебя это хорошо получается? — спросила Бесси.

— Раньше — да. Раньше я отлично играла, — призналась я. Иногда баскетбол оказывался единственным, о чем я не врала, единственным, что получалось у меня инстинктивно.

— Но ты низкого роста, — сказала она. — Разве баскетболисты не должны быть высокими?

— Некоторые — да, — сказала я. — Им повезло. Но я играю отлично, хоть и ростом не вышла.

— А ты умеешь делать этот… слэм-данк? — спросил Роланд.

Эти дети были похожи на пришельцев, которым дали недописанную книгу о людях и они пытались сопоставить все детали.

— Нет, — признала я. — Но необязательно уметь делать слэм-данк, чтобы хорошо играть.

Я не стала говорить, что отдала бы миллион баксов за то, чтобы хоть раз в игре забить так мяч в корзину. Я никому никогда в этом не призналась бы, но это так.

— И ты думаешь, это поможет нам не загораться? — спросила Бесси.

— Надеюсь, — сказала я. — Мне баскетбол всегда помогал успокоиться, чтобы не так хотелось кого-нибудь убить.

— Тебе хочется кого-то убить? — недоуменно уточнил Роланд, и я вспомнила, что разговариваю с детьми. Я вела себя с ними так, как будто они мои лучшие друзья.

— Иногда, — призналась я. Отнекиваться было поздно.

— Нам тоже, — поделилась Бесси. И я знала, о ком она. Я знала, что она думает о Джаспере.

Мы попытались вести мяч в движении, а это сложнее, чем кажется. Делать две вещи одновременно, особенно в первый раз — и не важно, как просто это выглядит, — требует от тела подстроиться, найти инстинктивный ритм, который для этого необходим. И у детей, господи прости, получалось очень плохо.

Так что мы снова прервались и прыгнули в бассейн. Снова поели сэндвичи, капая горчицей, и чипсы со вкусом сметаны и сыра, от которых наши пальцы окрасились в оранжевый. Я подумала, что нужно прекращать кормить детей вредной едой и перейти к творогу, финикам и, я не знаю, обезжиренному печенью. Стоп, здоровые люди любят жир или ненавидят? Я просто всегда питалась вредной едой. Наверное, поэтому и выглядела немного пухленькой. Меня нельзя было назвать тяжеловесной, потому что моя злость жгла калории как не в себя — ну, так мне это представлялось, — но я всегда была мягче, чем хотелось. Я подумала о Мэдисон и представила, каково это — иметь такое тело. Сколько для этого нужно усилий — больше, чем я представляла? Но знай я, что смогу стать такой, как Мэдисон, наверное, попыталась бы.

После обеда мы вернулись на площадку, учились вести мяч туда-сюда. И у Бесси, честно, получалось замечательно, она соображала очень быстро. Роланд держался на уровне, нормальном для десятилетнего ребенка, который впервые взял в руки мяч, но его сестра уже начала двигаться так, будто мяч был к ней привязан, нашла нужный ритм. И вдруг она бросилась бежать, оставив Роланда, который закричал, чтобы она его подождала, но было поздно. На секунду Бесси опередила мяч, и тот остался у нее за спиной. И я увидела, как она протянула вторую руку и легким движением запястья вернула мяч, провела его к ведущей руке, не останавливаясь, и побежала дальше.

— Ты поймала его со спины! — воскликнула я, и Бесси просияла:

— Это весело!

— У меня рука болит, — заныл Роланд, когда догнал нас, но Бесси осталась на месте, и мяч отскакивал от корта снова, и снова, и снова.

— Смотрите, — сказала я, подняла мяч и закрутила его на указательном пальце, как игрок «Глобтроттерса»[9].

— Ух ты, — восхищенно протянул Роланд, и я почувствовала себя немного глупо, но не настолько, чтобы перестать выделываться. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз какие-то мои действия удостаивались такой оценки. Наверное, несколько лет назад, а то и больше. Я не слышала «ух ты», даже когда соглашалась на какие-нибудь странные штуки в постели с парнями, на которых мне было плевать.

— Эй, — помрачнела Бесси. — К нам кто-то идет.

Я думала, это какой-нибудь садовник. Или, на худой конец, Карл, но вскоре поняла, что по траве к нам шла Мэдисон. Она несла поднос с кувшином. За ней трусил Тимоти, сжимая в руках плюшевого хорька в охотничьей шляпе.

— Привет, — сказала Мэдисон. — Мы увидели, как вы играете, и решили заглянуть.

Почему она вдруг захотела прийти к детям? Почему, если семейный ужин на выходных действительно так важен, она навестила их сегодня? Может, она всегда так вела себя, выступала разведчиком, прежде чем Джаспер отправлялся в бой? Может, всю свою жизнь она выступала впереди кого-то, потому что знала, что бессмертна, что ее никто не тронет? Я понимала, что так думать нехорошо: естественно, у Мэдисон были свои больные места. Ее отец настоящий мерзавец, мне ли не знать. Братья никогда ее не уважали. Она не стала президентом Соединенных Штатов Америки. Я постаралась вызвать в себе нежность к ней, и это не составило большого труда.

— Тимоти, — обратилась Мэдисон к сыну, — это твоя сестра, Бесси, и твой брат, Роланд.

— Сводная сестра, — уточнила Бесси.

— Конечно, — согласилась Мэдисон, — но я думаю, Тимоти будет проще, если мы будем звать вас просто братом и сестрой.

— Хорошо, — пожала плечами Бесси, но я видела, что ей важно было отметить эту грань.

— Привет, — сказал Роланд Тимоти, и тот спрятался за спиной матери, но в конце концов ответил:

— Привет.

И все было хорошо.

Мэдисон предложила нам лимонад, и мы все взяли по стакану. Он был холодный и сладкий. Дети пили, как будто умирали от жажды, проливая лимонад на рубашки.

— Ты учишь их играть в баскетбол? — спросила меня Мэдисон, и было неясно, считает она это хорошей идеей или нет.

— Пытаюсь, — ответила я. — У них получается.

— И сегодня все было… хорошо? — поинтересовалась Мэдисон, и, конечно, я поняла, о чем она.

Я знала, что она имела в виду. Она спрашивала: эти дети, теперь мои подопечные, загорались сегодня или нет? Сожгли что-нибудь дотла? Они демоны? Они представляют для меня опасность? Они помешают Джасперу стать госсекретарем?

Я не знала, как именно ответить на эти вопросы: слишком много всего. Так что просто кивнула.

— Все хорошо, — сказала я, как будто это что-то проясняло.

— Отлично, — ответила Мэдисон. Она как будто порвала обертку подарка, увидела, что внутри, и перешла к следующей коробке.

Мэдисон нарядилась во что-то обтягивающее и эластичное, похожее на форму конькобежца или велосипедиста. Честно говоря, выглядело это довольно вызывающе, хотя, вполне возможно, так казалось только мне.

— Ты занималась спортом? — спросила я.

— Аэробикой в спортзале. А потом Тимоти сказал, что вы тут, и я подумала: почему бы к вам не спуститься?

— Привет, Тимоти, — сказала я, и мальчик помахал рукой — будь это кто-то другой, я заподозрила бы его в снисходительности…

— Лилиан очень хорошо играет в баскетбол, — поведал Роланд.

— Это правда, — согласилась Мэдисон, и от этих слов по мне пробежала легкая дрожь.

— А ты хорошо играешь в баскетбол? — поинтересовалась у нее Бесси.

— Очень, — ответила она, ни секунды не медля.

— Лучше, чем Лилиан? — спросил Роланд.

— У нас разные техники, — сказала Мэдисон, и даже мне, взрослой, этот ответ показался недостаточным.

— Сыграйте матч, — предложила Бесси, но я покачала головой:

— У Мэдисон много дел.

— Ничего, — улыбнулась она. — Я не против.

— Но нам с вами пора заниматься, ребята, да? — напомнила я.

Не знаю, почему я не хотела с ней играть. Ладно, черт, знаю. Я не хотела проиграть на глазах у детей. Я не хотела, чтобы они любили ее больше, чем меня.

— Не пора, — хором заныли близнецы.

Мэдисон забрала у меня мяч и пару раз ударила об пол:

— Будет весело. Давай!

Я попыталась вспомнить хоть один случай, когда я отказала Мэдисон. Такого не случая было.

— Ну хорошо, — сдалась я. — Давай быструю игру.

— Тимоти, — сказала Мэдисон, — иди сядь на трибуны с Роландом и Бесси.

По виду ее сына можно было подумать, что его попросили сесть на муравейник, но он послушался. Бесси и Роланд сели на краю трибун, в полном восхищении от того, что сейчас увидят баскетбольный матч, прямо здесь, как будто этот вид спорта изобрели пятнадцать минут назад.

— Хочешь размяться? — спросила я, но Мэдисон покачала головой:

— Я готова. Играем до десяти.

Она передала мяч мне и встала наизготовку. Она позволила мне закинуть мяч в корзину, как будто брала на слабо, чтобы увидеть, на что я способна. А может, подумала я, ведя мяч перед собой, хотела, чтобы я атаковала, и возвышалась надо мной в зоне защиты. Я сделала ложный выпад, но Мэдисон и бровью не повела, только снова встала в позицию. Я сделала подачу и поняла, что она идеальна, едва выпустила мяч из руки. Он безмятежно упал в корзину.

— Черт, вот это да! — прокричал Роланд.

— Не ругайся при Тимоти, — сказала я, и Мэдисон кивнула, одобряя и мой упрек, и мой бросок.

Она догнала мяч и подала обратно мне. Один — ноль. На этот раз она играла ближе, длинные руки мелькали передо мной, пальцы чуть подрагивали. Я отступила, сделала бросок, и мяч снова упал в корзину, задев только сетку.

— Ура! — воскликнул Роланд.

— Хороший бросок, — сказала Мэдисон.

Я не ответила. Мое сердце билось как бешеное. Я обожала играть. Даже в юношеской лиге, с девушками моложе меня, но и вполовину не такими умелыми; даже с мужчинами, которые соглашались со мной сразиться; неважно, в каких условиях, — мое сердце начинало колотиться. Как будто я не могла поверить, что мне это позволено, как будто это в последний раз. И я обожала это чувство.

На этот раз Мэдисон подошла совсем близко, и я увела мяч подальше от нее. Это не помогло — она с легкостью следовала за мной, не отставая. Я сделала ложный выпад, бросок, и Мэдисон, даже не подпрыгнув особо, задела мяч кончиками пальцев, сбив траекторию. Тот ударился о кольцо и отскочил. В два шага Мэдисон перехватила его и понеслась. Я опустилась, согнула колени, расставила руки. Она проскочила мимо, ударив мне в плечо так, что я закрутилась на месте, и сделала бросок в прыжке, мяч отскочил от кольца и упал в корзину.

— Ура, — тоненько пискнул Тимоти, и Роланд с Бесси повернулись и нахмурились.

— Отлично, — сказала я.

— Повезло, — признала Мэдисон. — Ты не растеряла хватку.

— И ты тоже.

— Мы жжем.

— Да, — согласилась я.

И она проскочила мимо меня, как чертова газель, и подпрыгнула так высоко, что на секунду я подумала: будет данк. Она сделала бросок из-под корзины, и на этот раз все трое детей хором воскликнули:

— О-о-о-о!

Я покраснела, немного разозлившись. И только поймав мяч после двухочкового, глядя в глаза Мэдисон, я поняла: мы действительно играем. Это матч. И одна из нас победит, а другая проиграет. И я хотела победить. Я правда хотела победить.

Так оно и продолжалось, очко за очком. Мне в общем удавались подачи, к корзине было не подойти. Мэдисон пользовалась своим ростом, вынуждая меня готовиться к атаке, а сама кручеными бросками с прыжком забрасывала мяч за мячом. За весь матч разница была не больше двух очков. Дети упоенно следили за нами. Тимоти подвинулся ближе к брату и сестре, убедившись, что они не собираются его есть или, боже упаси, пачкать ему штанишки.

Ничья, девять — девять, и я только что поймала мяч после того, как подача Мэдисон отскочила от корзины.

— Дьявол, — пробормотала она.

Мы к этому времени были разгоряченные, вспотевшие: Мэдисон потому, что перед этим плотно занималась аэробикой, а я потому, что вообще-то не тренировалась с тех пор, как переехала в поместье. Я повела мяч, пытаясь разглядеть дыру в защите, руки как будто стали резиновыми. Мэдисон стояла передо мной наготове.

— Давай же, Лилиан, — напряженно сказала Бесси. Она втянулась в игру сильнее, чем мне хотелось.

Я взглянула на детей.

— Глубокий вдох, — напомнила я им: как бы они не загорелись от возбуждения.

От этих слов Мэдисон бросила нервный взгляд на Тимоти. И если бы в этот миг я пошла на корзину, забила бы без труда, но я дала ей собраться. Повела, прокрутила мой любимый маневр с шагом назад и сделала бросок, тут же осознав, что он не удастся. Побежала к корзине. Мэдисон, почувствовав давление, развернулась и тоже побежала. И, как я и думала, мяч отскочил от кольца и прыгнул на площадку. Я почти дотянулась до него, когда что-то твердое врезалось мне в лицо. Казалось, из глаз посыпались искры, острая боль разлилась в голове.

— Ох, черт! — вырвалось у меня.

Я прижала ладонь к левому глазу и услышала, как Мэдисон вторит:

— Ох, черт, прости!

Я стояла, прижав к глазу ладонь, как будто могла запихнуть боль обратно. Но это не сработало. Когда боль наконец превратилась в пульсирующее давление, с которым можно было справиться, я посмотрела на Мэдисон, которая держала мяч.

— Что случилось? — спросила я.

— Она тебя в лицо ударила, — доложила Бесси, — локтем.

— Случайно, конечно, — заметила Мэдисон. — Черт, ты меня прости, Лилиан.

— Как на вид, все плохо? — спросила я, и Мэдисон немедленно закивала.

— Да, боюсь, плоховато.

— Это нечестно! — сказал Роланд, но я отмахнулась.

— Она случайно, — кивнула я в сторону Мэдисон. Но я помнила, как она играла в школе: небрежно, безо всяких усилий, пока не нарастало давление. Тогда она начинала распускать локти, не стеснялась играть грязно ради победы.

— Это из-за роста, — объяснила она, начиная вести мяч. — Ты у меня прямо под локтем.

— Ничего, — сказала я, прощупывая лицо вокруг глаза и морщась. Мне не хотелось ее убить, но ужасно хотелось выиграть.

— Я могу отдать мяч, — сказала она. — Если хочешь, зачтем это нарушением.

Ух, нет, может, я все-таки была готова ее убить, но что мне оставалось? Дети смотрели. Это просто игра.

— Да нет, ты поймала мяч от корзины. Давай.

Я уперлась кроссовками в пол, сильно, зная, что Мэдисон загонит меня к корзине, чтобы измотать, чтобы понять, что со мной можно сделать. Она стояла на трехочковой линии и, пожав плечами, начала вести. А потом, как из ружья, выстрелила идеальной подачей, издалека, намного дальше, чем ей обычно удавалось. И все. Мэдисон победила. Я проиграла. Я играла хорошо, но она лучше.

— Ура, мамочка, — сказал Тимоти, и на этот раз Роланд и Бесси вовсе не выглядели сердитыми. Они выглядели расстроенными. Пораженными. Как будто надеялись на что-то другое, а теперь им было стыдно, что они вообще надеялись. Мне был знаком этот взгляд. Это чувство. И мне больно было знать, что его вызвала я.

— Нужно приложить лед, — заметила Мэдисон.

— У нас в доме есть, — ответила я. — Схожу за ним.

— Синяк все равно будет приличный. Прости еще раз.

— Ничего. Баскетбол есть баскетбол. Отличный бросок, кстати.

— Поверить не могу, что я попала.

— А я могу.

Я повернулась к Роланду и Бесси:

— Ну что, дети, пойдем перекусим.

— У тебя правда большой синяк, — сказал Роланд.

— Ничего, пройдет, — успокоила его я.

— Тимоти, — обратилась к сыну Мэдисон, — попрощайся с Бесси и Роландом.

— Пока, — пробормотал он, и близнецы угрюмо помахали ему руками.

— Увидимся через пару дней на ужине, — сказала Мэдисон. — А потом мы с тобой, Лилиан, как-нибудь вечером посидим вдвоем, выпьем.

— Отличная мысль, — процедила я сквозь зубы. Голова была в тумане.

Они пошли обратно в дом, и мы смотрели им вслед, а потом Бесси подняла мяч, начала вести и посмотрела на меня.

— Как сделать так, чтобы он проскакивал между ног?

— Тренироваться. Нужно, как это сказать, обеими руками направлять мяч куда нужно, поджать колени.

— Я тоже так смогу? — допытывалась она. — Научишь меня?

— Конечно.

Бесси посмотрела на корзину, как будто это был горный хребет, как будто воздух там был разреженный. Она взвесила мяч, переложила его из руки в руку, а потом вдруг сделала довольно неуклюжую подачу. Движение было резким, как будто в три этапа, но, как ни поразительно, мяч долетел до корзины, на край кольца. Он подпрыгнул, потом еще, и еще, и еще, и мне оставалось только молиться — «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Наконец мяч упал в корзину. Я давно не видела такого везения. И меня охватило настоящее счастье, радость за Бесси, потому что я знала, каково это — когда такой бросок получается, когда ты получаешь то, о чем просил. Как редко это случается в жизни.

— Офигеть, Бесси! — завопил Роланд. — Это же потрясающе!

— Хорошо получилось, Лилиан? — спросила меня Бесси.

— Получилось потрясающе.

— Думаю, мне нравится баскетбол, — сказала она без улыбки, даже немного сердито, как будто принимала на себя древнее проклятие.

— А мне не очень, — признался Роланд, — но это ничего.

— Идем домой, — предложила я. — У нас занятия.

Дети застонали, но я видела, что они не очень-то расстроены. Я видела, что они позволят мне о них заботиться, что я могу заставить их делать то, что им не нравится, и они не будут возражать. Потому что кто еще у них был, кроме меня?

Восемь

На следующий день тоже обошлось без возгораний. Мы глубоко дышали, занимались йогой по кассете, которую Карл оставил у нас на пороге, а теперь уселись за уроки в гостиной. Дети открыли тетради, приготовили карандаши, и я чувствовала себя зверьком, которого вот-вот переедет трактор, или как будто на Землю летит метеорит и знаю об этом только я. Я так думала, что раз хорошо училась, то и учить мне будет легко. Но чтобы учить, нужно готовиться. Сначала нужно вызубрить урок, а потом передать другим. Вот только у меня не было на это времени. Ночью дети спали рядом, хлеща меня руками и ногами, пока им снились кошмары приемлемого уровня ужаса. Когда мне было готовиться? Пришлось импровизировать.

Прошлым вечером мой глаз, теперь ярко-фиолетовый, распух так, что смотреть через него было нельзя — спасибо разгульному локтю Мэдисон. А ведь другая половина моего лица, которую расцарапала в бассейне Бесси, только-только начала заживать. Дети всё спрашивали меня про фингал, просили потрогать его, как будто я не провела последние несколько часов, не отрывая от него пакет со льдом. Их, видимо, интриговала моя боль, то, как безропотно я ее терпела. Кажется, им нравилось, что я не плакала. У меня появились боевые шрамы, а на их коже даже огонь не оставлял следов.

Тем утром я посмотрела в зеркало — выглядел синяк ужасно, расплылся почти по всему лбу. Пока мы занимались дыхательной гимнастикой, я время от времени поглядывала на детей, а они, не стесняясь, глазели на мою рану, не переставая успокаивающе дышать.

Мы начали с истории Теннесси, потому что мне хотелось учить их чему-то, связанному с их жизнью, чтобы не было ощущения, что мы выполняем указания кого-то «главного». Но я уже начала скучать по этому «главному», всегда такому уверенному, даже когда — особенно когда — дела идут хуже некуда.

— Итак, — сказала я, постукивая по прохладной маленькой классной доске — такие, наверное, могли бы висеть в крошечной школе в прерии, — давайте вспомним о знаменитых жителях Теннесси, а затем сходим в библиотеку и узнаем о них побольше.

Хочу отметить: да, интернет существовал. У Мэдисон в особняке он был. Но я ничего о нем не знала. Однажды, в гостях у парня, который иногда приглашал меня покурить травку, я ждала минут тридцать, чтобы распечатать тексты песен Wu-Tang Clan. Я, честно говоря, понятия не имела, зачем еще нужен интернет.

Но у нас была библиотека, путешествие туда — возможность удержать внимание детей.

— Кто из известных людей родом из Теннесси? — спросила я.

Бесси и Роланд просто пожали плечами.

— Вы не знаете никого родом из Теннесси? — удивилась я, а потом попыталась вспомнить, знаю ли я сама кого-нибудь известного родом из Теннесси. Я знала, что профессиональный борец Джимми Вэлиант был родом из моего города, потому что какой-то парень из «Все по девяносто девять» постоянно об этом говорил. Но его, мне кажется, нельзя считать достаточно известным.

— Ну, наш отец, — предложил Роланд.

Я побледнела, очень заметно.

— Еще кто-нибудь, — сказала я.

— Мы не знаем, — процедила Бесси, опять раздосадованная необходимостью в этом признаться. Она помолчала, глубоко вздохнула — в этот миг я очень ею гордилась. Девочка заглянула в свой блокнот, размышляя, и вдруг воскликнула: — Ой, я знаю!

— Ну? — с любопытством спросил Роланд.

— Долли Партон[10]!

— Охренеть, — сказала я. — Ой, в смысле, извини, но да, это прекрасно. Долли Партон идеальна.

— Мама давала нам слушать ее песни, — поведал мне Роланд. — «Джолин».

— «С девяти до пяти», — продолжила Бесси.

Я задумалась: Долливуд, «Острова в океане», ее тело[11]. Ничем лучшим Теннесси похвастаться не мог. Она на голову опережала всех соперников. Боже ты мой, я о ней даже не вспомнила, а Бесси попала в точку с первой попытки.

— Она лучше всех, — сказала я. — Отлично, запишем. Посмотрим, сможем ли мы найти ее биографию в библиотеке.

— Кто еще? — спросил Роланд, теперь полный энтузиазма, как будто это была новая игра.

— Ну, — сказала я, — может быть, Даниэль Бун[12]? Нет, подожди, Дэви Крокетт[13].

— Тот, который в енотовой шапке? — уточнила Бесси. — Мама тоже нам ставила песню про него[14].

— Да, он самый. Кажется, он из Теннесси. Посмотрим.

На полках стоял ряд энциклопедий, так что я достала один из томов (от «И» до «К») и пролистала его.

— Супер, да, он родился в графстве Грин, штат Теннесси. Добавьте его в список.

— Кто еще? — жадно спросил Роланд, прямо бездонная бочка какая-то. Но уверенность вернулась ко мне. Я поймала волну.

— Так, вроде бы Элвин Йорк[15], — предположила я. Недалеко от Нэшвилла есть больница или что-то вроде того, названная в его честь. Один из маминых хахалей заставил нас смотреть фильм с Джимми Стюартом или Гэри Купером — каким-то красивым мужчиной, идеально подходящим на роль папы. — Он участвовал в одной из мировых войн, кажется во Второй. Убил много немцев. Да, как-то так. Кучу народу поубивал.

— О-о! Я напишу доклад про него, — решил Роланд.

— Хорошо, замечательно. Бесси, ты напишешь доклад о Долли Партон, я проведу небольшое исследование о Дэви Крокетте, а ты, Роланд, — у тебя сержант Йорк. Как вам такой расклад?

— Очень круто, — сказала Бесси.

Как ни странно, несмотря на то, что этими детьми так долго пренебрегали, они были умными, очень быстро соображали. Стоило только объяснить, и они знали, что делать.

— Так мы пойдем в библиотеку? — спросил Роланд.

— И купим мороженое? — подхватила Бесси.

— Ну, сначала надо посоветоваться с Карлом, — сказала я, и дети застонали, трагически рухнув на диван.

Я подошла к телефону и набрала номер. Не успел прозвучать первый гудок, как Карл уже ответил:

— Да?

— Это Лилиан.

— Да, я знаю. В чем дело?

— О, да ни в чем. Просто хотела услышать твой голос, — сказала я, чисто постебаться.

— Лилиан, что тебе нужно?

— Ты занят?

— Так, очевидно, ничего не случилось, так что я вешаю…

— Нам нужно в город, — наконец сказала я. — В библиотеку.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Так что, мы никогда не покинем поместье? Нельзя так жить, понимаешь?

— Господи Иисусе! — Карл повысил голос, но, не успев даже закончить предложение, невероятным усилием воли вернул его в норму. — Они здесь и недели не провели. Ты ведешь себя так, будто это захват заложников или что-то в этом роде.

— Ну, для них это примерно то же, — ответила я, понизив голос, чтобы дети не услышали. — Чем дольше мы держим их взаперти, тем больше они будут чувствовать себя уродцами, как будто мы их прячем.

— Я не думаю, что это хорошая идея, — повторил Карл.

— Карл, я все время буду с ними.

— Если они пойдут, — проговорил он, — если они пойдут, то только с нами обоими.

— Хорошо, — согласилась я.

— Я поговорю с сенатором Робертсом, — наконец сдался Карл.

— Разве он не занят?

— Занят. У него очень много дел, и он будет, мягко говоря, не в восторге, если его потревожить.

— Так спроси Мэдисон, — предложила я, и Карл надолго замолчал. — Ты же знаешь, что я права, — продолжила я. — Ты прекрасно это знаешь, Карл. — Ладно, — сказал он наконец. — Я тебе перезвоню.

Я повернулась к детям.

— Он сказал, может быть! — доложила я с наигранной веселостью, как будто мой бодрый настрой мог на что-то повлиять.

— Ура! — закричали дети. — Мы идем в библиотеку!

— Может быть! — повторила я, на этот раз натужно улыбаясь, как будто находилась под дулом пистолета, но не подавала виду.

Десять минут спустя, когда дети, странным образом извиваясь, как будто безуспешно пытались изобразить лунную походку, бегали по комнате, зазвонил телефон. Карл.

— Ну хорошо, — сказал он. — Можем сходить. Я сейчас к вам подойду — хочу кое-что попробовать.

— Давай, ждем!

Я страшно разволновалась. Получив возможность покинуть поместье, я наконец осознала, как много времени провела здесь безвылазно, как мне тут надоело. Дети по-прежнему будут со мной, и по-прежнему могут загореться, но вокруг меня будет огромное пространство, чтобы убежать и спрятаться от последствий.

— Мы идем в библиотеку! — сообщила я, и дети снова исполнили свой странный извивающийся танец. Интересно, их так научили? Сказали, что так люди танцуют?

Когда появился Карл, мы все были одеты и собраны, ужасные волосы детей причесаны и уложены, как будто они собирались выступить в качестве группы, исполняющей кавер-версии песен «Дюран Дюран». Я попыталась замазать синяк тональником, но от этого стало только хуже: казалось, будто я нарисовала себе фингал. Пришлось все стереть, что было чертовски больно.

— Господи боже, — сказал Карл, увидев меня. — Что с тобой? — Он быстро перевел взгляд на детей: — Что с ней? — Он ни секунды не сомневался, что дело в них.

— Мэдисон ее ударила! — доложил Роланд.

— Баскетбол, — пояснила я. — Все нормально.

— Миссис Робертс играет на победу, — признался Карл, словно все вопросы относительно моего разбитого лица были сняты. — Ты прикладывала лед?

Я только поморщилась.

В руках у Карла было гигантское черное ведро.

— Что это? — спросила я, меняя тему, и Бесси крикнула:

— Это мороженое!

— Нет, — ответил Карл с такой болью на лице, как будто эти дикие дети прямо сейчас наносили ему ужасную травму на всю жизнь. — Это не мороженое. Почему вы решили, что это мороженое?

— Оно в большом ведре, — объяснил Роланд.

— Я, ну, обещала им, что будет мороженое, — призналась я.

— Ну, это не мороженое. Простите.

— Что тогда? — спросила я.

— Это огнеустойчивый гель, — сказал он. — Помнишь? Мы это обсуждали?

— А-а, — вспомнила я. — Большое ведро.

— Пришлось купить оптом, — сказал он. — У меня еще шесть ведер по пять галлонов в гараже. Так что лучше ему сработать.

Карл открыл ведро, и мы все заглянули внутрь, словно там хранилась душа какого-то древнего короля. Но ничего захватывающего внутри не оказалось. Просто большое ведро геля. По правде говоря, он был похож на сперму. Или на большое ведро, я не знаю, слюней. Суть в том, что выглядело это мерзко. И этим нам предстояло обмазать детей.

Карл набрал немного на указательный палец, а затем щелкнул зажигалкой, пламя выскочило сантиметров на пять. Он сначала поднес палец к пламени, а затем сунул его прямо в огонь, секунды на три.

— Ничего, — сказал он. — Гель хороший.

— Пахнет странно, — пробормотала Бесси, зажав нос.

На самом деле гель пах эвкалиптом, но настолько сильно, что внушал опасения.

— Итак, — произнес Карл. — Я поговорил со своим приятелем, и он сказал, что его надо просто нанести прямо на кожу и гель заработает, и да, он уверяет, что это безопасно. Видимо, нам придется наносить его несколько раз в день.

— Видимо? — повторила я. — Ты не знаешь точно?

— Ну, — раздраженно сказал Карл, — я же не мог объяснить другу настоящую причину, по которой нам нужен гель? А каскадеры не разгуливают в нем целыми днями. Они наносят гель для конкретной сцены, конкретного кадра. Но, да, в основном это вода и масло чайного дерева с какими-то особыми добавками. Думаю, он безопасен.

— Почему мы об этом разговариваем? — спросила Бесси, медленно отступая от ведра.

— Это для вас, ребята, — сказала я, — чтобы помочь вам сдержаться.

Я старалась не произносить при детях слова «огонь» или «загораться». Я называла это «сдерживаться».

— Почему нельзя просто продолжать дышать? — спросила она.

— Это дополнительная мера безопасности, — ответил Карл, и я взмолилась, чтобы этот зануда заткнулся уже. Он не помогал. — Это такой план Б, понимаете?

— Я не хочу им мазаться, — заявила Бесси.

— А как насчет одежды пожарных? — спросила я Карла.

— Ты о номексе? Его я еще жду.

— Почему так долго?

— Во-первых, прошло всего несколько дней, понятно, Лилиан? И ты думаешь, его так легко раздобыть? Думаешь, такую форму детских размеров продают в «Уолмарте»? Для крошечных пожарных? Одежду нужно перешивать. Это сложно. Я подхожу к делу настолько творчески, насколько могу.

Карл и правда выглядел измученным, волосы лежали как попало. Я подняла руки в знак примирения:

— Хорошо-хорошо. Прости. Мы благодарны за все, что ты делаешь.

— Спасибо.

— Так, ребята, — сказала я. — Давайте просто попробуем, хорошо? В качестве научного эксперимента. Будем считать это сегодняшним уроком.

— Ты первая, — сказала Бесси.

— Ко… конечно, — согласилась я, не готовая к такому повороту событий, но делая вид, что все по плану. — Конечно, я первая.

Я посмотрела на Карла, и тот немного покраснел. Затем опустил руку в ведро и резко вздохнул.

— Холодный, — проворчал он.

Гель был странный, вязкий, и Карл начал наносить его мне на руку. Было холодно, так странно холодно, что отчасти даже приятно. Карл покрыл гелем мою руку, затем другую.

— Ноги будем мазать? — спросил он, и я покачала головой:

— Мне достаточно.

Карл поднял зажигалку и снова зажег пламя:

— Не дергайся, хорошо? Это не больно.

Он поднес огонь прямо к моей руке, и секунду я была уверена, что моя кожа горит, что я горю, но стиснула зубы и поняла, что нет, все в порядке. Я не горела. И хотя прошло всего несколько секунд, это было удивительно, как будто ничто не могло причинить мне боль. Дети, когда горели, чувствовали себя именно так? Я понятия не имела, но мне хотелось, чтобы это ощущение продолжалось вечно.

Когда Карл выключил зажигалку, я посмотрела на Бесси и Роланда, показывая, что со мной все в порядке:

— Видите, все супер. Нет, ну правда, очень классно. И он холодный. В такую жаркую погоду приятно.

Роланд протянул руки.

— Похоже на слизь, — восторженно сказал он. — Какая гадость!

Карл чуть ухмыльнулся и опустил руки в ведро. Он намазал Роланда, а я Бесси, руки и ноги.

— Холодно! — вскрикнул мальчик.

Закончив процедуру, мы уставились на детей. Они выглядели очень странно, словно сквозь ребят пронесся призрак и оставил на них след.

— Не сказать… чтобы идеально, — признался Карл.

— Может, он немного подсохнет? — с надеждой сказала я. — И будет не такой… мерцающий?

— Что-то я в этом сомневаюсь, — вздохнул он. — Но пойдем. Раньше сядешь, раньше выйдешь.

Я сидела на заднем сиденье с Бесси и Роландом. Мы подложили полотенца, чтобы дети не испачкали гелем машину. Карл вез нас в публичную библиотеку. Хотя дети все уши прожужжали мне о том, как хотят выбраться наконец из поместья, они сидели молча, прижавшись к окнам, как будто их чем-то накачали.

Когда мы остановились на парковке, Бесси спросила:

— Что если у них нет книги, которую мы ищем?

— Она есть, — заверила я.

— Может, лучше тебе сходить вместо нас, — сказала она, откидываясь на спинку сиденья.

— Я не против, — ответил Карл. — Скажите, какие вам нужны книги, и я их достану.

— Нет, — возразила я. — Зачем мы вообще тогда поехали?

— Я не хочу туда идти, — призналась Бесси. — Все будут на нас пялиться.

— Никто не будет на вас пялиться. Бесси, — сказала я.

— Будут. Все подумают, что мы странные.

— Ну правда, Бесси! Людей волнуют только они сами. Они ничего не замечают. Они никогда не смотрят ни на что интересное — только на себя.

— Ты уверена?

— Честное слово! — Я надеялась, что права.

— Ну хорошо, — сказал Карл. — Идем.

Мы вошли в библиотеку, где гудел кондиционер. В будний день, да еще утром, народу было мало. Библиотекарь, старик с толстыми очками и очень милой улыбкой, обнажившей кривые зубы, помахал нам. Бесси подозрительно нахмурилась, но Роланд сказал: «Привет!» Через несколько секунд мы прошли мимо старушки со стопкой книг в руках. «Привет!» — снова сказал Роланд, и она кивнула. В детской зоне сидела малышка с мамой, и Роланд и ей сказал: «Привет!» Малышка посмотрела на него с недоумением, но мама поздоровалась в ответ.

Карл поморщился:

— Роланд, не обязательно говорить «привет» каждому встречному, хорошо?

— Не путай его, Карл, — сказала я. — Все хорошо, Роланд. Здоровайся с кем хочешь.

— И буду! — Роланд посмотрел через плечо на Карла и скорчил рожицу.

Мы подошли к компьютеру и вбили поиск. Карл направился с Роландом в одну секцию библиотеки, а мы с Бесси — в другую.

— Я чувствую себя странно, — призналась Бесси. — Кожа странная. Противно.

— А мне даже нравится, — сказала я, глядя на руки.

— Давай просто уйдем отсюда, — попросила она, но я подтолкнула ее к стеллажу, и мы обследовали полки, пока не нашли книгу «Долли: Моя жизнь и другие неоконченные дела». Долли была похожа на добрую ведьму, которая наверняка запросто сокрушала всех злых королев своей добротой.

— Вроде неплохо, — сказала Бесси, листая страницы, чуть успокоившись. Но как только она снова посмотрела на меня, беспокойство к ней вернулось: — Может, мы уже пойдем?

— Хорошо-хорошо, — согласилась я. — Давай найдем Карла и твоего брата.

Как только я это сказала, Карл материализовался. Его рука была прочно закреплена на плече Роланда. Роланд держал в руках две книги о сержанте Йорке.

— Думаю, нам хватит, — сказал Карл.

— Хорошо, — ответила я. — Пойдем их выписывать.

— Подожди, — спохватился он. — У тебя есть читательский билет?

— Какой билет? — моргнула я. — Нет. У меня его нет. Я здесь даже не живу.

— Ну, у меня тоже нет, — сказал Карл. — У меня нет читательского билета.

— Карл, почему у тебя нет читательского билета? — медленно спросила я.

— Потому что, — ответил он, сохраняя спокойствие, — я не люблю одалживать вещи. Мне нравится, когда они мои. Мне нравится владеть ими. Поэтому я не пользуюсь библиотекой. Я просто покупаю то, что хочу.

— Ну, тогда получи билет сейчас. Зарегистрируйся.

— Там нужно подтверждение адреса — письмо, например.

— А у тебя есть?

— Есть ли у меня письмо с моим адресом? С собой? Ты серьезно?

— Но почему ты не подумал об этом до того, как мы приехали? — спросила я.

— Хватит ссориться, — сказал Роланд. — Просто спросите библиотекаря, вдруг можно их одолжить.

— Нам нужен билет, — ответила я, и теперь мне казалось, что мы застряли в тылу врага с важными документами под полой. Как в кино. Зачем я это сделала? Почему нельзя было убрать книги и вернуться в другой раз? Почему нельзя было вести себя как нормальные люди вместо того, чтобы шептаться за стеллажом, поблескивая огнеустойчивым гелем?

— Так и знала, не стоило приходить, — сказала Бесси.

Было странно смотреть, как этот ребенок, который запросто кусал незнакомцев, который казался таким обозленным, превращается в человека, который боится окружающего мира. Мне хотелось, чтобы она загорелась, выпрыгнула в окно. С этим, думала я, я бы справилась. И с последствиями тоже. А вот утешать я не умела.

— Хочешь книгу? — спросила я Бесси.

— Да, — сказала она, глядя на книгу Долли Партон. — В смысле, она вроде классная.

Я взяла с полки книгу, что-то о монастырях Германии.

— Дай мне Долли Партон.

Карл сказал:

— Лилиан, мы просто вернемся попозже. У Мэдисон наверняка есть читательский билет. Она попечитель библиотеки.

Я его проигнорировала.

— Держи, — велела я, протягивая Карлу книгу Долли Партон. — Засунь ее в штаны.

— Ни за что, — сказал он, но я стукнула его по руке изо всех сил:

— Давай уже.

Карл засунул книгу в штаны, и я прошипела:

— Сзади, господи, чувак. Скорей.

Затем я повернулась к Роланду:

— Выбери одну из двух книг, а другую поставь обратно.

И Роланд, благослови его Бог, просто повернулся и швырнул одну из книг в проход, сильно, красиво. Книга прошелестела по полу, а затем врезалась в стену.

— Засунь эту себе в штаны, — сказала я, и он заложил ее за спину, прижав поясом, а сверху прикрыл рубашкой.

— Лилиан, — сказал Карл, — это не…

— Живо, — перебила его я и передала Бесси книгу про монастыри.

— Держи и веди себя как ни в чем не бывало, хорошо? Ничего интересного. Всем все равно. Всем на нас плевать.

И я вытолкнула их — одного, второго, третьего — из прохода, и мы пошли к дверям.

— Нашли, что нужно? — спросил нас библиотекарь, и я кивнула:

— Сделали много заметок. На сегодня хватит.

Когда мы прошли через двери, сработала сигнализация, и я сделала удивленное лицо. Оба ребенка замерли, а Карл выглядел так, будто его вот-вот вырвет. Я подтолкнула его и Роланда дальше за дверь, на лестницу.

— Батюшки, — сказала я.

Библиотекарь медленно приподнялся, качая головой:

— Я сейчас подойду.

Но не успел он выйти из-за стола, как я посмотрела на Бесси, забрала у нее из рук книгу и подошла к библиотекарю. Он с облегчением сел обратно.

— Вечно она все хватает, — посетовала я, и мужчина засмеялся.

— Ничего страшного не случилось, — успокоил он меня и, кажется, заметил мой синяк, но не подал виду. Я прямо в него влюбилась.

— Конечно, — сказала я. — Ничего страшного. — И вышла за дверь, где меня ждали трое моих соучастников.

— А теперь идем дальше, спокойненько, — пробормотала я. — Ничего интересного.

Когда мы дошли до микроавтобуса и упаковались внутрь, Карл и Роланд достали книги из штанов. Я забрала ту, что была у Карла, и передала Бесси.

— Спасибо, — сказала она. — Ты украла ее для меня.

— Мы ее одолжили, понятно? — уточнила я. — Просто… не напрямую.

На секунду в глазах девочки загорелся тот самый огонек, хитрость, которую я так любила, с которой я хотела сродниться. Хитрый ребенок — лучшее, что есть на свете.

— Всем плевать, — сказала она.

— Ага.

— Всем на нас плевать! — повторила Бесси, почти смеясь.

Карл завел мотор, и мы выехали с парковки.

— Мы были как обычная семья, — сказал Роланд, и от этих слов Карл резко вдохнул.

— Наверное, да, — ответила я.

— Можно нам заехать за мороженым? — спросила Бесси.

— Карл? — переадресовала я вопрос.

— За мороженым заехать можно, — ответил он. — Я не возражаю.

Дети читали книжки, прислонившись ко мне, и хотя я не любила, чтобы меня трогали, не стала возражать. Пусть прислоняются.

После мороженого с присыпкой и вишенкой, всё еще ошалевшие от того простого факта, что вышли наружу, мы радостно вернулись домой и стали ждать завтрашнего дня — предстоял семейный ужин.

В то утро мы легко взялись за обычные дела. Роланд к тому времени был мастером йоги, и в конце концов я поручила вести занятие ему, потому что мое тело просто не удерживалось в нужных позициях.

— Легко же, — сказал он из своей странной позы, кажется, ворона, поддерживая все тело двумя ручками-макаронинами. — И чего все говорят, что это сложно?

Мы позанимались основами математики, используя печенье «Орео» в качестве реквизита. Сделали заметки для наших биографий Партон и Йорка. Потом учились бросать мяч в корзину, и я показала Бесси, как правильно стоять, объяснила, что бросок должен быть гладким, что мяч должен стать продолжением руки. Она потратила много усилий, но в корзину попало процентов двадцать бросков. А ее дриблинг? Святые угодники!

Иногда, когда дети чем-то увлекались, когда они не были сбиты с ног тем, насколько хреновой была их жизнь, я старалась взглянуть на них настоящих. Конечно, они оба могли похвастаться ярко-зелеными глазами, какие можно увидеть на обложке плохого фэнтези-романа, где герой превращается в какую-нибудь хищную птицу, но назвать их красивыми было нельзя. Их лица были мягкими и неопределенными. Они выглядели ужасно. Я даже не пыталась что-то сделать с их стрижками, как у служителей культа, боялась, что от этого дети только станут еще более незапоминающимися. У них были маленькие круглые животы, хотя уже давно прошло время, когда должна была пройти детская пухлость. Их зубы были кривыми ровно настолько, чтобы понять, что за ними особо не следили. И все же. И все же.

Когда Бесси удалось безошибочно выполнить бросок с отскоком от щитка и мяч ровно упал в корзину, ее глаза засияли, она как будто завибрировала. Когда Роланд следил, как я что-то делала, даже просто открывала банку с персиками, он выглядел так, словно подбадривал тебя на девятнадцатой миле марафона. Когда он засовывал мне пальцы в рот посреди ночи, когда Бесси пинала меня в печень и будила, я не испытывала к ним ненависти. Неважно, что будет потом, когда они переедут в особняк к Джасперу, Мэдисон и Тимоти, — никто никогда не подумает, что они действительно часть этой безупречной семьи. Эти дети всегда будут отчасти принадлежать мне. Я никогда не думала о детях, потому что не хотела заводить их от какого-нибудь мужчины. От одной только мысли об этом меня передергивало. Но если бы в небе разверзлась дыра и два странных ребенка упали на Землю, врезавшись в нее, как метеориты, я бы о них позаботилась. Если бы они сияли, как будто излучая опасность, я бы взяла их на руки. Обняла бы.

— Мы будем наряжаться вечером? — внезапно спросила Бесси, оторвав меня от моих мыслей.

— А ты хочешь нарядиться? — удивилась я.

— Спорим, Мэдисон и Тимоти нарядятся. Я не хочу, чтобы они выглядели лучше нас.

— Можно мне надеть галстук? — спросил Роланд.

— Ну давай, — ответила я, и он, взбодрившись, унесся — его единственное желание было исполнено.

— Можешь что-нибудь сделать с нашими волосами? — спросила Бесси. — Чтобы были как у Мэдисон?

— Этого не могу, — призналась я. Надо было хоть немного оставаться с ней честной. — Мэдисон повезло, она такой родилась.

— А можешь сделать, чтобы они выглядели нормально?

— С ними беда, — сказала я, и девочка понимающе кивнула. — Тут мало что можно сделать, только отрастить, а потом придать нормальную форму.

— А обрезать их покороче?

— Могу, наверное, — с сомнением протянула я.

Стричь волосы меня научил один из маминых парней. Он напивался, а потом пытался объяснить мне, как все сделать аккуратно. Он знал, чего хотел, и в итоге я смогла худо-бедно достичь нужного результата. Он и брить себя мне тоже давал, и просто ужасно, как мне хотелось его порезать, хотя он был еще ничего по сравнению с некоторыми другими.

— Я его ненавижу, — сказала Бесси, имея в виду своего отца. — Но хочу, чтобы он думал, что мы классные.

— Вы классные, — ответила я. — Ваш папа это знает.

— Нет, он не знает.

— Знает, Бесси, — повторила я.

Бесси ничего не ответила, и я просто смотрела, как она скрипит зубами.

— Что бы ты с ним сделала?

— В каком смысле? — спросила она, подняв бровь.

— Если бы он был здесь прямо сейчас, что бы ты сделала? — Мне было любопытно.

— Я бы его укусила, — сказала она.

— Как укусила меня? — спросила я со смехом.

— Нет. Я тогда не знала, кто ты такая. Я об этом жалею. А вот его я бы правда укусила. Я бы укусила его за нос.

— У тебя очень острые зубы. Ему точно будет больно.

— Я бы кусала его так сильно, что он бы заплакал и стал умолять меня остановиться, — сказала она.

Я видела, как ее тело нагревалось, покрывалось красными пятнами. Мне было все равно. Мы на улице. Одежды у нас полно. Мы только начали тренироваться.

— И что бы ты сделала, если бы он начал умолять тебя остановиться?

— Я бы остановилась, — сказала Бесси так, будто и сама не ожидала.

Температура ее тела изменилась, как будто солнце закатилось без предупреждения.

— Ну тогда все нормально, я считаю, — ответила я ей. — Ничего такого.

— Ты ненавидишь своего папу? — вдруг спросила она, словно о своем папе больше думать не хотела.

— У меня нет папы, — ответила я, и ее это ни капли не смутило.

— Ты ненавидишь маму? — продолжила она.

— Да.

— Ты бы ее покусала?

— Ей бы не повредило.

— Она плохая?

— Да, плохая. Не сказать, чтобы ужасная. Ей просто на меня плевать. Она никогда не хотела обо мне думать. Ее раздражало, что я была рядом.

— Наша мама, — сказала Бесси, — расстраивается, если не думает о нас. Все, что она делает, это думает о нас. И если хотя бы на секунду ей кажется, что мы о ней не думаем, ей становится страшно грустно.

— Думаю, многие родители очень плохо со всем этим справляются.

— Ты бы хотела стать мамой? — спросила Бесси.

— Нет, — ответила я. — Не очень.

— Почему нет?

— Потому что у меня бы плохо получилось. Очень плохо.

— Я так не думаю.

И я почувствовала, как меня накрывает это чувство — желание забрать этих детей. Я не шучу, когда говорю, что мне никогда не нравились люди, потому что люди меня пугают. Потому что каждый раз, когда я пыталась высказать, что у меня внутри, они понятия не имели, о чем я. Мне хотелось расколотить кулаком окно, только чтобы найти предлог уйти от них. Потому что я все лажала и лажала, потому что мне было трудно не облажаться, я жила жизнью, в которой у меня было меньше, чем хотелось. Поэтому вместо того, чтобы хотеть больше, иногда я просто заставляла себя хотеть еще меньше. Иногда я заставляла себя верить, что мне ничего не нужно, даже еды и воздуха. А раз я ничего не хочу, просто превращусь в призрака. И это будет конец.

И тут появились эти двое детей, и они загорались. И я знала их меньше недели; я их вообще не знала. Но я тоже хотела загореться. Я думала: как было бы здорово, если бы все держались на почтительном расстоянии. Эти дети вызвали у меня чувства, и чувства сложные, потому что дети были сложные, травмированные. И я хотела забрать их себе. Но я знала, что не заберу. И знала, что не могу даже позволить им на это надеяться.

— Бесси, — наконец сказала я, — твой отец облажался, понятно? Но мне кажется, он хочет быть хорошим человеком. А Мэдисон моя подруга. И я знаю, что она хороший человек. И Тимоти… Ну, с Тимоти ладно, он сейчас слишком маленький, но и с ним все будет хорошо. Это твоя семья, слышишь? И я не знаю, понимаешь ли ты, но твоя семья богата. Они богаче всех, кого я когда-либо встречала в жизни. Они богаче всех людей, которых я встречала в жизни, вместе взятых. Вам тут будет хорошо. Они постараются дать вам все, что вы захотите. И может, это кажется тебе не таким уж и важным, но когда-нибудь вы будете за это благодарны. Когда вы действительно что-нибудь захотите, вы сможете это сделать. Если ты останешься с ними. Если вы дадите Мэдисон и вашему отцу шанс.

— Я понимаю, — ответила Бесси, но ее глаза горели.

Я не могла на нее смотреть. Я как будто разговаривала с землей у себя под ногами.

— А лето еще долго будет? — спросила она.

— Долго, — ответила я. — Еще очень долго.

Тем вечером мы вышли из нашего гостевого дома и направились в особняк. На Роланде были какие-то брюки цвета хаки и классическая белая рубашка с синим галстуком, который мне удалось правильно завязать только с седьмой попытки, потому что с маленьким ребенком это делать очень сложно. С его волосами я справилась довольно легко. У мальчиков вообще с волосами все просто: лишь бы аккуратно, а дальше всем пофиг. Кажется, ни разу в жизни я не слышала, чтобы мужчина-натурал сказал комплимент волосам другого мужчины-натурала.

Бесси была в черном сарафане в цветочек, таком, в стиле гранж, довольно клевом. Роланд выглядел как стажер в банке, а Бесси напоминала девочку на третьей свадьбе своей мамаши. Я сбрила ей волосы по бокам, оставив сверху как были. Красивей она от этого не стала, но теперь прическа подчеркивала ее глаза, неистовость в лице. Близнецы выглядели как замаскированные дети природы, дикари под прикрытием, но этого было достаточно. Я так думаю, все, что нужно было Джасперу, — это попытаться сделать их нормальными. И я не сомневалась, что Мэдисон тоже требовалось только это. Она точно не захотела бы, чтобы они потеряли эту свою странность, дикость. Огонь, да, хорошо, она бы предпочла остановить, но не то, что было внутри. Это ей понравится. Я знала, что понравится.

Я нанесла тонкий слой огнеустойчивого геля, хотя было трудно определить, сколько его нужно. Я волновалась по поводу грязи, следов на детской одежде, стульев в столовой, но неважно. Я знала, что, как только они увидят Джаспера, я буду рада, что намазала их гелем.

Мэдисон, вечно эта Мэдисон — представитель остального мира и всего хорошего, что в нем было, — встретила нас у черного хода.

— О, — сказала она, осматривая детей, — вы оба прекрасно выглядите. Совсем как взрослые!

Затем она взглянула на меня, на мое раздолбанное лицо в синяках и царапинах.

— О боже, — воскликнула она, не в силах скрыть удивление. Она не видела меня с тех пор, как вмазала мне локтем в физиономию. — Слушай, у меня есть косметика, которая… Даже не знаю, Лилиан. Это беда.

— Да все норм, — ответила я.

— Лилиан крутая, — гордо сказал Роланд.

— Она круче всех, кого я знаю, — ответила Мэдисон. — Мне только жаль, что ей все время приходится быть такой крутой.

Я подумала: тогда, может, не нужно было слетать с катушек в игре один на один на глазах у детей, но промолчала. Сделала глубокий вдох. А через пять секунд появился Джаспер.

— Привет, дети! — На этот раз он казался более собранным, более обаятельным. Никакого льняного костюма, слава богу. Лен носят только полные придурки. Он улыбнулся близнецам: — Я знаю, это для вас тяжело, ребята. — Он немного стеснялся, но это лишь добавляло ему очарования. Джаспер смотрел на детей, будто рассчитывал получить их голоса на выборах. — Но я правда с нетерпением ждал этого вечера. И я не буду просить вас обнять меня прямо сейчас, но когда-нибудь, когда вы будете готовы, я бы хотел обнять вас, ребята, и сказать, как я счастлив, что вы здесь.

Дети просто кивнули, может быть немного смущенно. Мэдисон дотронулась до Джаспера и улыбнулась.

— Кто хочет есть? — спросила она.

— Мы хотим, — ответила я за всех нас, и мы пошли в столовую.

Тимоти уже сидел там, сложив руки на столе, словно собирался помолиться. А еще он напоминал начальника, который очень сожалел, но, увы, был вынужден вас уволить. Чем чаще я видела Тимоти, его деловитость и повадки робота, тем больше он мне нравился.

Как-то я спросила Мэдисон о Тимоти и его — как бы это повежливей сформулировать? — особенностях, и она кивнула, типа, да, да, я в курсе.

— Честно говоря, он не очень хорошо общается с другими детьми, — сказала Мэдисон. — Он странный, я это знаю. Но, блин, я сама была не самым нормальным ребенком, Лил. Очень красивым ребенком, это да. Знаю, это тщеславие, но против правды не попрешь. Но я была ребенком, и поэтому мысли у меня случались гадкие. Это иногда помогало — не быть красивой внутри. И моя мама, боже, она это во мне ненавидела; она была чопорной и очень красивой, и казалось, будто у нее в жизни не появлялось ни одной темной мыслишки. Я думаю, она меня боялась, думала, что я такая по ее вине. Каждую мелочь, о которой не упоминалось в книжке об этикете, каждый острый край она пыталась отшлифовать. Она постоянно комментировала, если я что-то делала не так, — а я постоянно что-то делала не так, потому что была ребенком, — и заставляла меня чувствовать себя паршиво. Она смирилась с моими братьями, этими чертовыми мальчишками, которые пытали собак и ломали вещи и были в сто раз хуже меня, но были мальчиками, так что им все сходило с рук. Нет, она сосредоточилась только на мне. «Мэдисон, люди скоро устанут от этих твоих маленьких странностей», — говорила она мне.

И я ударилась во все тяжкие. Я пыталась сломать ее, как она пыталась сломать меня. Мы много боролись из-за всякой ерунды. Она пыталась запретить мне играть в баскетбол. И пофиг, она любит меня. И я люблю ее. Она, по крайней мере, заботилась обо мне, каким-то диким способом, но заботилась, в отличие от отца, который, кажется, даже не знал, что я существую, пока я не стала старше и не начала приносить какую-то пользу. Но она делала мне больно. Делала мне больно тогда, когда этого не нужно было. Поэтому, когда Тимоти оказался таким странным малышом, которого очаровывали, не знаю, кармашки на пиджаках, я сказала, что никогда не буду пытаться его шлифовать. Я знала, что мир потом сам с этим справится. Поэтому я даю ему быть странным. Мне это нравится. Это делает меня счастливой.

И думаю, я начала понимать. Я привыкла. Казалось, что Тимоти был маленьким артистом, убедительным подражателем и таким образом стебался над людьми. Я вот о чем: к тому времени все дети виделись мне вполне клевыми.

Из кухни выплыла Мэри с грудой тарелок на руках. Каждый взрослый получил салат «Цезарь» с жареной курицей, перед Тимоти стояла тарелка домашних куриных палочек и макароны с сыром. А Бесси и Роланду досталось ровно то, о чем они просили: размороженные покупные куриные наггетсы.

— Вау, — восхитился Роланд. — Спасибо.

— Мэри позаботилась о том, чтобы у вас было именно то, чего вы хотели, — сказала Мэдисон, и Бесси, сгорая от стыда, осознав, что то, чего она хотела, больше никто никогда не заказал бы, посмотрела себе в тарелку и произнесла:

— Спасибо, мисс Мэри.

— Не за что, — ответила Мэри. — Нет смысла заставлять детей есть то, чего они не хотят. Глупости это.

— Можно мне тоже немного салата? — спросила Бесси, и Мэри просто кивнула, а затем вернулась с маленькой тарелкой салата и огромной бутылкой кетчупа «Хайнц» для наггетсов.

— С возвращением домой, дети. — Ее слова прозвучали как приговор: она как будто нарывалась на скандал и даже не попыталась это скрыть. Кто ее остановит?

— Замечательно, — сказала Мэдисон. — Джаспер, хочешь произнести молитву?

Джаспер кивнул. Бесси и Роланд выглядели ошеломленными. Мэдисон, Тимоти и Джаспер закрыли глаза и сложили руки, но мы с детьми просто смотрели друг на друга. Естественно, мы знали, что такое молитва — стоп, а дети точно знали, что такое молитва? Они знали, кто такой Бог? Может, они думали, что мама слепила их из глины? Я понятия не имела, но не собиралась заставлять их молиться, если они этого не хотели. Мы вежливо послушаем.

И Джаспер начал говорить о благодарности, о бесконечной мудрости, о семьях, которые воссоединяются. Он говорил о жертвах и о том, что эти жертвы нужно уважать. Трудно было сказать, кто, по его мнению, жертвовал. Он? Неужели Джаспер правда такой идиот? Он был последним из Робертсов, которому преподносили все, что он когда-либо хотел, прежде чем он даже успевал попросить. Может, жертва для него — не брать то, на что имели право другие люди? Это дети были жертвой, которую он приносил? Может, я была с ним слишком сурова, но скажи он слово «жертва» еще раз, врезала бы ему в лицо. Наконец Джаспер сдвинулся с этой темы, заговорив о прощении и желании новых начинаний. Заскучав, Роланд схватил наггетс и разом заглотил его.

— Аминь, — наконец произнес Джаспер, открыл глаза, поднял взгляд и уставился прямо на меня.

Я даже не успела сделать вид, что молилась, и выглядело это так, будто я все время пялилась на него. Но он поймал мой взгляд и улыбнулся:

— Давайте есть.

И все было нормально. Неловко, да, но, думаю, в этом огромном особняке с его шикарной обстановкой любая нормальная ситуация казалась бы неловкой. Все было нормально. Дети не горели. Это был мой новый способ разобраться, что хорошо, а что плохо. Поедание салата «Цезарь» и скучные светские разговоры — не плохо, особенно в том случае, когда альтернативой было сдергивать шторы за тысячу долларов с окон, потому что они горят синим пламенем.

— Что у тебя за работа? — наконец спросила Бесси отца, и было видно, как тот обрадовался, что она спросила, и при этом смутился, потому что не знал точно, как ответить.

— Что ж, — начал он, искренне пытаясь подобрать слова, — весь народ штата Теннесси поручил мне заботиться о его интересах. Например, я работаю с другими сенаторами, чтобы убедиться, что у наших жителей есть все, что им требуется. Я обеспечиваю наличие рабочих мест в штате, чтобы люди могли трудиться и содержать свои семьи. И я слежу за тем, чтобы страна, вся наша страна, шла к лучшему будущему.

— Ты заботишься о людях, — подытожила Бесси.

— Вроде того. Я пытаюсь.

— Хорошо.

— Ваша семья, — обратился Джаспер к Бесси и Роланду, — на протяжении многих поколений живет в Теннесси. Это прекрасный штат. И я забочусь о том, чтобы он таким и оставался, а когда ему нужна помощь, я стараюсь ее получить.

— Деда говорит, что политика — это когда ты перекладываешь деньги так, чтобы часть оседала у тебя в кармане, — сообщил Роланд.

— В духе Ричарда, — ответил Джаспер. — Но я стараюсь работать по-другому.

— Потому что тебе не нужно больше денег, — сказала Бесси.

— Нет, не нужно.

— Мы изучаем Теннесси с Лилиан, — заявил Роланд.

— Вот как? — улыбнулся Джаспер.

— Мы изучаем биографии великих уроженцев штата, — уточнила я, как будто пришла на первое собеседование к работодателю или надеялась получить рекомендацию.

— Например? — спросила Мэдисон.

— Сержанта Йорка, — сказал Роланд. — Представляете, он убил, типа, двадцать пять немцев.

— Он был великим человеком, — ответил Джаспер. — Хороший демократ, демократ по жизни. Йорк говорил, что в первую, последнюю и во все остальные очереди он демократ. Его статуя находится в столице штата. Чудесная статуя. Может, Лилиан как-нибудь отвезет вас туда.

— Хорошо, — сказала я.

— Как насчет тебя, Бесси? — спросила Мэдисон.

— Долли Партон, — объявила она.

— Хм, — задумался Джаспер. — Она ведь, кажется, из шоу-бизнеса, разве нет?

Бесси с недоумением повернулась ко мне.

— Она артистка, — сказала я.

— Не спорю, — ответил Джаспер. — Но я с ходу назову вам несколько настоящих героев Теннесси, которые больше подошли бы для доклада.

— Это не совсем доклад, — призналась я. — Мы просто изучаем то, что нам интересно.

Я потянулась к Бесси и дотронулась до ее руки, пытаясь определить температуру, но из-за геля это было сложно.

— Долли Партон много сделала для благотворительности, она филантроп, Джаспер, — вмешалась Мэдисон. — Она помогает штату и его детям.

— Она актриса, — сказал Джаспер, как будто это что-то доказывало. Он улыбался, возможно, шутливо, но Бесси уже смутилась, словно накосячила, и я разозлилась.

— Она величайший представитель Теннесси за всю историю штата, — категорично заявила я.

— Ох, Лилиан, — усмехнулся Джаспер.

— Она написала песню «Я всегда буду любить тебя», — напомнила я, ошеломленная, что не положила конец дебатам.

— Лилиан, — повторил Джаспер, его обаяние сменилось серьезностью, надменностью, — знаешь ли ты, что трое выходцев из Теннесси побывали на посту президента Соединенных Штатов Америки?

— Знаю, — ответила я. В детстве я вызубрила всех президентов США и могла назвать их хоть в хронологическом, хоть в алфавитном порядке. Я могла бы проделать это прямо сейчас, если бы захотела. — Но ни один из них не родился в Теннесси.

— Что, правда? — удивилась Мэдисон. — Это так, Джаспер?

Лицо Джаспера немного покраснело.

— Ну, как сказать… Технически это верно, но… — протянул он, но я вмешалась:

— Кроме того, Джонсон ушел после импичмента. А Джексон, давайте будем честными, был по сути монстром.

— Это не совсем… — пробормотал Джаспер.

— Долли Партон, — сказала я, глядя на Бесси, дожидаясь, пока она посмотрит прямо на меня, — намного лучше Эндрю Джексона.

Бесси улыбнулась, показав кривые зубы, и я улыбнулась в ответ, как будто мы только что вместе разыграли ее отца-идиота.

Джаспера, казалось, вот-вот хватит удар. Он сжимал в кулаке вилку так, словно хотел меня ею пырнуть. И тут я поняла, что он найдет способ вывести меня из этого дома, когда придет время, когда я выполню все, что от меня требовалось. Джаспер, как и большинство мужчин, которых я знала, не любил, когда его аккуратно поправляют на людях. И мне стоило вести себя осторожнее, но я не была подкована в этих штуках — не видела в этом смысла.

— Можно нам будет поехать в Долливуд? — добила его Бесси. Это было прекрасно.

Как будто под действием чар, велевших вмешиваться всякий раз, когда сенатор был унижен донельзя, в столовой нарисовался Карл.

— Сэр? Извините, что прерываю семейный ужин, но вам звонят.

— Что ж, — сказал Джаспер, пытаясь вернуть прежнее расположение духа, — может это подождать до десерта?

— Это довольно срочно, сэр, — ответил Карл. — И я полагаю, что, возможно, миссис Робертс также захочет быть в курсе.

Мэдисон встретилась взглядом с Джаспером, и было интересно наблюдать за ними, за тем, как они, две половинки одного целого, вместе встали из-за стола. Мэдисон поцеловала Тимоти, который вел себя так, как будто его родителей постоянно вызывали по срочным делам, а затем последовала за мужем из комнаты.

— В чем дело? — спросила я Карла, но он покачал головой и пошел за ними.

— Это было странно, — сказал Роланд.

— А надо их ждать, чтобы съесть десерт? уточнила Бесси.

Я пошла на кухню, где Мэри уже сервировала четыре кусочка шоколадного торта.

— Я иду, — сказала она. — Тебе не нужно было вставать.

— Выглядит замечательно, — заметила я, и Мэри кивнула:

— Я знаю.

Я вернулась в столовую к детям — гость, за которого стыдно на свадьбе. Я попыталась придумать, что сказать, но Мэри уже поставила перед нами торт, и это, кажется, избавило меня от необходимости разговаривать. Мы съели десерт, но по-прежнему сидели за столом.

— Можно мы пойдем? — спросила Бесси.

— Не думаю, — сказала я, как будто была ребенком, который не может встать из-за стола без разрешения взрослого. — Нельзя просто оставить здесь Тимоти.

— Можно взять его в гостевой дом, — предложил Роланд.

— Хочешь посмотреть гостевой дом? — спросила я Тимоти, который просто пожал плечами, как будто у кукловода случился легкий тремор, и нити, связывающие его с Тимоти, чуть дернулись.

Мне очень понравилась идея взять Тимоти в заложники, чтобы Джасперу и Мэдисон пришлось его вызволять.

— Идем, — сказала я и помогла мальчику вылезти из креслица.

Мы прошли по аккуратно подстриженному газону к нашему безумному дому, радостно горящему огнями.

— Что хочешь посмотреть? — спросил Роланд у Тимоти, который снова пожал плечами.

Бесси его проигнорировала, достала с полки книгу и притворилась, что погрузилась в чтение. Я знала, что она не хочет видеть брата у нас в доме, потому что у него и так было все на свете.

Роланд достал волшебный экран, и они с Тимоти взяли по ручке и вместе начали чирикать по нему, стараясь создать как можно больше хаоса. Я сидела рядом с Бесси и смотрела, как мальчики играют — вполне мирно, хотя, по сути, молча. Время от времени Роланд хватал игрушку и тряс ее как сумасшедший, что, казалось, пугало и восхищало Тимоти в равной степени. А потом они вернулись к рисованию, хотя Роланд смотрел на брата больше, чем на экран.

— Ну, все прошло не так уж и плохо, правда? — спросила я Бесси.

— Наверное, — сказала она.

— Мне нравится твое платье.

— Ты не носишь платья.

На мне были джинсы и относительно приличный топ.

— Не ношу, — согласилась я, — разве что изредка.

— Как думаешь, Мэдисон любит нас? — спросила Бесси.

Я знала, что она чувствует — когда тебе необходимо, чтобы Мэдисон смотрела на тебя, направляла на тебя свой солнечный свет.

— О да, — сказала я. — Она очень рада, что вы здесь, ребята.

— Еда мне понравилась.

— Мэри просто золото.

Бесси взглянула на меня:

— Я ее побаиваюсь.

— Классные люди иногда пугают, да.

— Тебя я не боюсь, — призналась Бесси, и я не знала, что на это ответить.

А потом Тимоти и Роланд устали от игрушек и подошли к дивану. Тимоти вперил взгляд в Бесси, пытаясь ее раскусить. В конце концов она больше не могла его игнорировать, подняла взгляд и злобно уставилась на сводного брата:

— Чего?

— Вы загораетесь? — спросил он с любопытством.

Бесси посмотрела на меня, и я пожала плечами. Я не была уверена, что можно, а что нельзя рассказывать Тимоти. Но видимо, он знал. Или подслушал. Или же просто почувствовал; этот ребенок был такой жуткий, что я вполне готова была поверить в такую возможность.

— Да, — сказала Бесси, а Роланд кивнул.

— Можно посмотреть?

— Это так не работает, — ответила девочка.

Тимоти коснулся ее руки, как будто думал, что она окажется горячей. Бесси позволила ему. А потом раздался стук в дверь, и на пороге появились Мэдисон и Карл. Тимоти отдернул руку от Бесси и сразу же пошел к ним. Мэдисон вошла в комнату.

— Вы поглядите! — воскликнула она. — Тебе весело? — спросила она Тимоти, и он прямо-таки кивнул — ну просто взрыв эмоций!

— Ну, — сказала Мэдисон, — нам бы лучше вернуться в дом.

— Где папа? — спросил Роланд.

— Понимаешь, его отозвали по одному важному делу, — ответила она, объясняя как мне, так и детям. — Очень важному. Но вы скоро увидитесь.

Мэдисон взяла Тимоти за руку, и они вышли на улицу, но Карл завис в дверях, что я восприняла как сигнал, что есть разговор.

— В чем дело? — спросила я. — Это касается детей?

— Госсекретарь только что умер, — прошептал Карл. — Просто упал замертво у себя на кухне.

— Разве он не умирал и так?

— Ну да, умирал, но он был сильным человеком. Он собирался уйти постепенно. Это было неожиданно.

— И что теперь?

— Теперь сенатору Робертсу предложили эту должность.

— Офигеть, — выдохнула я. — Правда?

— Сейчас начинается серьезный процесс, — ответил Карл, — но мы уже многое подготовили. Все выглядит многообещающе.

Я подумала, что теперь Мэдисон на шаг ближе к своей цели. Я подумала о Джаспере, но без особого чувства.

— И что это будет значить? — спросила я. — В смысле, для детей?

— Посмотрим, как все пойдет.

— Но о детях подумали? Это на них как-то повлияет?

— Честно говоря, Лилиан, не особо. Не повлияет. Так что продолжай заботиться о них. Делай, что нужно, чтобы поддерживать порядок.

— Не хочешь, чтобы они всё ему испортили?

— Я не хочу, чтобы они всё испортили.

— Хорошо, хорошо.

— Спокойной ночи, — сказал мне Карл. — Спокойной ночи, дети, — повернулся он к близнецам.

Те промолчали.

Карл ушел, а я вернулась к ним.

— Папа умирает? — спросила Бесси.

— Что? — опешила я. — Нет. Вовсе нет.

— Ну ладно, — протянула Бесси, но с подозрением. Или с надеждой? Я не поняла.

— Он обещал, что обнимет нас после ужина, — сказал Роланд.

— Не хочу, чтобы он меня обнимал, — призналась Бесси.

— Вы сейчас шикарно выглядите, — я сменила тему. — Я сейчас вас щелкну.

Я нашла фотоаппарат, которым Мэдисон попросила меня задокументировать жизнь детей, как будто ей нужно было, если что, быстро соорудить альбом с фотками счастливых деток, чтобы показывать гостям. Близнецы устало обрушились на диван.

— Улыбаться необязательно, — сказала я. — Сидите как сидели.

Роланд положил голову Бесси на плечо. Руки у них блестели уже не так сильно, как в начале вечера. Я сделала фото, потом еще одно.

— Ты тоже должна быть на снимке, — сказал Роланд.

— Нельзя, — ответила я. — Я снимаю только вас двоих.

— Может, пойдем спать? — спросила Бесси. — Почитаешь нам?

— А то, — сказала я. — А то.

Девять

Следующие три недели казалось, будто мир вертится чуть быстрее, чем обычно, вокруг нас развернулась бурная деятельность, о которой нам никто ничего не говорил. Но наша с Бесси и Роландом жизнь особо не поменялась. Конечно, мы видели в газете на первой полосе, что Джаспера выдвинули, и прочитали, что это разумное решение со стороны президента. Создавалось ощущение, что все обожали сенатора, но, возможно, потому, что он мне не нравился, мне казалось, что обожали его за то, что он безобидный, презентабельный и выглядит так, будто знает, что делает. Ну, молодец, что сказать. Правда, складывалось такое впечатление, что если ты богатый и мужик, то хоть немного соблюдай приличия, и можешь поступать, как хочешь. Я вспомнила о Джейн, брошенной, мертвой, и удивилась, почему ни одна проверка не обратила на это внимания. Я подумала о Бесси и Роланде на газоне, в огне. Как это могло не иметь значения? Впрочем, может, это действительно не имело значения. Джаспер был хорошим сенатором; он делал богачей и бедняков одинаково счастливыми, что, на мой взгляд, просто какой-то фокус.

Мэдисон и Тимоти полетели с Джаспером в округ Колумбия, чисто чтобы показаться на люди. Карл остался в поместье, но, конечно, был занят другими вещами, и едва ли его волновало, чем я занимаюсь с детьми. Мы играли в баскетбол, плавали в бассейне, читали, занимались йогой. Честно говоря, все было так тихо и мирно, будто наступил конец света, а мы его прохлопали. На этих детей было направлено столько энергии, а теперь, когда все, похоже, получили то, что хотели, мы с ними стали невидимками. Они уже давно не загорались; по крайней мере, мне казалось, что времени прошло очень много. А когда ты такой странный и твое окружение вдруг становится спокойным, начинаешь думать, что, возможно, ты не такой уж и отморозок. Думаешь: почему раньше-то было так сложно?

Однажды утром мы измеряли содержание крахмала в картофеле, и Бесси спросила:

— А в особняке кто-нибудь есть?

— Нет, — сказала я. — Ну, в смысле, персонал, конечно, там.

— А можно туда пойти?

Я подумала, почему нет? Кого это волнует? Или не так. Кто, черт возьми, нас остановит?

Просто на всякий случай дети натянули огнестойкое белье из номекса, которое наконец-то у нас появилось. Это был такой потрепанный белый материал, в котором они выглядели как персонажи научно-фантастического фильма. Детям нравилось, вот только они сильно в нем потели. Я не была уверена, что не всплывут давно забытые воспоминания о жизни в особняке и не заставят их вспыхнуть.

Итак, мы подошли к особняку, и, конечно, двери были заперты. Мы начали ломиться через черный ход, пока Мэри, страшно взбешенная, что ее потревожили, не открыла дверь.

— Что вам надо? — спросила она.

— Мы хотим посмотреть, — сказал Роланд.

— Хорошо. — Мэри махнула, чтобы мы заходили, словно впустила в дом чуму, словно ей было все равно, будет она жить или умрет.

— Спасибо, мисс Мэри, — поблагодарили ее дети, и она ответила:

— Приходите потом на кухню. У меня там хлебный пудинг. С соусом из виски.

— Ура! — закричали дети.

Но, оказавшись внутри, они притихли уважительно, как будто зашли в старинный европейский собор, как будто тут долгие годы хоронили каких-то царей и попов.

— Вы что-нибудь помните? — спросила я детей, но они покачали головами. Я продолжила: — Спорим, ваши комнаты были наверху. — И мы поднялись на второй этаж.

Я рассказала им, что во времена Гражданской войны на чердаке прятали лошадей, но это заинтересовало их примерно в той же степени, что и меня когда-то.

Мы следовали по коридору, заглядывая во все помещения. Увидели комнату Тимоти, всех его плюшевых зверей, и глаза детей расширились. Они осторожно вошли, готовые к тому, что комната окажется заминированной, и уставились на кучу плюша. Бесси запустила руку в одну из груд и вытащила зебру с разноцветными полосками.

— Я ее заберу, — сказала она. — Типа, налог.

— Да мне, в общем-то, пофиг, — пожала я плечами.

Так что Роланд схватил сову с моноклем и галстуком-бабочкой.

Мы прошли еще немного, а потом дети остановились в дверях одной из комнат.

— Вот она, — сказала Бесси. — Это была наша комната.

Я понятия не имела, как девочка ее узнала. Сейчас это был тренажерный зал с беговой дорожкой, несколькими силовыми тренажерами и зеркальными стенами.

— Прямо напротив вон той ванной, — медленно проговорила Бесси, вспоминая. — И у нас были двухъярусные кровати, и я спала сверху.

— А под этим окном стояла коробка с игрушками, — подхватил Роланд.

— Белая, и на ней были нарисованы цветы, — продолжила Бесси. — И у каждого был свой стол.

— Где все это теперь? — спросил меня Роланд, но я только пожала плечами:

— Может, вещи перевезли, когда вы уехали к маме?

— Мы ничего с собой не взяли, — ответила Бесси. — Мама не разрешила.

— Так где же оно? — повторил Роланд.

— Думаю, можно спросить Мэдисон, — сказала я. — Хотите это все вернуть?

— Нет, — призналась Бесси. — Я только хочу знать, оставил он вещи или нет.

Мне показалось, что дети устали, поэтому мы спустились на кухню. Мэри угостила нас хлебным пудингом, и в соусе действительно было немного виски, но я все равно разрешила детям его съесть. Мы сидели там, уплетали десерт, а Мэри смотрела на нас, терпела нас. Когда я справилась со своим пудингом, не задумываясь собрала пальцем слетевшую глазурь, и Роланд жадно слизал ее прямо с пальца.

— Вот это зрелище, — наконец сказала Мэри, и мне показалось, что, может, она это искренне, что на нас и правда было приятно смотреть.

Как-то утром к нам в дверь постучался Карл и сказал: «Нужно отвезти детей к врачу». Я поняла, что он репетировал, как преподнесет эту новость, и в итоге решил, что поставить перед фактом, который не подлежит обсуждению, будет лучшим вариантом. Я представила, как он беседует со своим отражением в зеркале.

— Зачем? — спросила я.

Карл как будто готовился к этому вопросу, как будто, блин, знал, что я спрошу. Он закатил глаза:

— Лилиан, как ты думаешь, почему нам потребовалось отвести детей к врачу?

— Потому что они загораются? — предположила я.

— Да, потому что они загораются.

— Но почему именно сейчас? Я этого не понимаю.

— Просто мера предосторожности. Чтобы убедиться, что все нормально. Мы не ждем, что будет лучше! Но не стало бы хуже. Ты понимаешь?

— Это из-за истории с госсекретарем? — предположила я.

— Да, — ответил Карл очень устало. В таком состоянии с ним было намного легче.

— Сказал бы мне об этом раньше, — посетовала я. — Надо нанести гель, а на это потребуется время.

— Нет, — отрезал он. — Дети нужны нам в естественном состоянии. Для обследования.

Не знаю, есть ли способ сказать слово «обследование», чтобы оно не звучало жутко, но если и есть, то Карл его не нашел.

— Карл, это настоящий доктор? — спросила я.

— Сложный вопрос, — сказал он, а это совсем не то, что хочешь услышать, когда спрашиваешь, является ли человек, которому ты собираешься показаться, лицензированным врачом.

Но я знала, что бороться с Карлом бессмысленно, потому что приказ исходил от Джаспера. Или Мэдисон, что вероятнее. Обследованию быть. По крайней мере, дети могут потом съесть еще больше мороженого.

— Я буду присутствовать на приеме, ясно? Даже так: мы оба будем, — твердо сказала я.

— Конечно — согласился Карл.

Как только мы оделись и собрались, Карл подъехал на зеленой «хонде», удивительно уродливой и при этом совершенно невзрачной машине. На такой разъезжают коммивояжеры, продающие календари.

— Чья это машина? — спросила я.

— Моя, — ответила Карл.

— Я думала, у тебя «миата».

— У меня две машины.

— А эта тебе зачем?

— Потому что иногда не стоит ехать на красной спортивной машине, — сказал он мне. — Иногда стоит ехать на «хонде». И я что-то не расслышал, какая машина у тебя.

— Это неважно, — отрезала я. — Вперед, дети.

Внутри было безупречно чисто, как будто только что из салона. Это так впечатляло, что я улыбнулась и кивнула Карлу в знак одобрения.

— Можно послушать музыку? — спросил Роланд.

— Ни в коем случае, — ответил Карл, проверяя зеркало заднего вида.

И мы тронулись.

Мы направлялись в маленький городок к северу от Нэшвилла под названием Спрингфилд. Вдоль проселочных дорог расстилались табачные поля. Наконец мы подъехали к двухэтажному дому с белым частоколом, с шеста, установленного в середине двора перед входом, развевался флаг Теннесси.

— Так, — сказала я, — это просто чей-то дом? Не кабинет врача?

— Увидишь, — сказал Карл, уже выходя из машины.

Пока я вытаскивала детей, которым было скучно и жарко, на крыльцо вышел древний старик в огромном красном галстуке-бабочке, синей оксфордской рубашке, брюках цвета хаки и красных подтяжках. У него были маленькие круглые очки. Он напоминал Орвилла Реденбахера[16], парня с попкорном, и выглядел безумным, как всегда выглядят люди, старающиеся нарядиться постраннее. Я молилась, чтобы это был не доктор.

— Я доктор! — Он помахал детям рукой.

— О боже, — сказала я, и Карл тайком толкнул меня в бок.

— Привет, Карл, — сказал мужчина.

— Доктор Кэннон, — ответил Карл.

— Ну, идите сюда, — сказал доктор Кэннон детям, спускаясь с крыльца. — Посмотрим, что у нас тут.

Дети, казалось, были сбиты с толку этим человеком, его энтузиазмом. Но не боялись. Они подошли к нему.

— Пойдемте в мой кабинет, — сказал мужчина, и мы все проследовали за ним, обогнув дом, к маленькому белому зданию с единственной комнатой, расположенному на заднем дворе. Он отпер дверь и вошел.

— Это здание принадлежало моему дедушке, представляете? — сказал он. — Восемьсот девяносто шестой. Конечно, в каждом более-менее заметном городе был хороший деревенский врач. Да, этот кабинет не использовался много-много лет, но с тех пор, как я перестал практиковать медицину, люблю здесь посидеть. Люблю сидеть здесь и думать.

Деревянные полы были выкрашены в серый цвет, а стены — в белый. Когда мы все набились внутрь, комната показалась совсем маленькой. Там было много очень древних медицинских инструментов, которые, как я надеялась, сегодня в ход не пойдут. У стены стоял скрипучий деревянный диагностический стол, обтянутый черной кожей. Масляные лампы и старые бутылки с этикетками для разных шарлатанских таблеток. В общем, это все было похоже на выставку, которую можно найти в живом музее, исторической деревне. Или на что-то, что держит на заднем дворе какой-то сумасшедший.

— Здесь замечательно, доктор Кэннон, — сказал Карл.

— Значит, вы бывший врач? — спросила я.

— О да. Практиковал медицину пятьдесят лет. Как вы, конечно, знаете, я был семейным врачом семьи Робертс, когда сенатор Робертс, то есть отец Джаспера, был жив. В Нэшвилле меня считали лучшим врачом во всем Теннесси.

— Понятно. — Я не знала, что еще сказать.

— Я очень ценю свои отношения с семьей Робертс, — доверительно сообщил доктор. — И они, конечно, ценят мое молчание, когда дело касается щекотливых вопросов.

Это звучало жутко, как будто речь шла о венерических болезнях, поэтому я просто повторяла: «Понятно» — и надеялась на лучшее.

— Но эти дети! — прогудел доктор Кэннон. — Как интересно. Что же, как Карл наверняка вам объяснил, я доктор не только медицины.

— Он не объяснял, — ответила я, глядя на Карла, который так и не снял очки.

— Я также доктор паранормальных явлений, это своего рода наука, могу вас заверить. И так получилось, что я провел немало исследований по человеческому самовозгоранию.

— Вот как? — Мне хотелось заорать.

— Но медицина и паранормальные явления, хотя и одинаково важны, — совершенно разные вещи. Так что к ним надо подходить раздельно, по крайней мере с моей точки зрения. Позвольте мне обследовать детей. Запрыгивайте по одному на стол.

Роланд запрыгнул. Доктор измерил его температуру, слава богу достав из маленькой черной сумки современные инструменты, а затем измерил кровяное давление и проверил глаза, уши и горло. То же самое он проделал с Бесси, которая все время смотрела на меня, стараясь сохранять спокойствие. Но доктор был осторожен, аккуратен с детьми. Он не вел себя агрессивно. Просто обследовал и делал заметки.

— Все хорошо, — заключил он. — Здоровье у ребятишек прекрасное, конечно. Это я мог сказать, просто взглянув на них.

— Это замечательно, доктор Кэннон, — сказал Карл.

— Так, и это все? — спросила я.

— Ну, насколько я понимаю из того, что сказал мне Джаспер, вы, дети, загораетесь, верно?

Дети посмотрели на меня, и я показала им большой палец. Они кивнули.

— Очень увлекательно. Хотел бы я на это посмотреть, но нет, я понимаю, что это не лучшая идея. И вам это никак не вредит?

Дети снова кивнули.

— Это любопытно, потому что в явных случаях стихийного человеческого самовозгорания… Что ж, человек обычно умирает от пламени. Или дыма. Либо от одного, либо от другого. Ваш случай, как я считаю, не так прост. Что также отличается от известных случаев; я так понимаю, вы чувствуете приближение возгорания? Верно я излагаю?

— Да, — признала Бесси.

— Где, милая? — спросил доктор.

— Где?.. — не поняла Бесси.

— Да, где? В голове? В желудке? В сердце?

Бесси посмотрела на Роланда, тот кивнул, — молчаливые переговоры.

— Ну, оно как бы начинается в груди, а затем вылезает наружу, на руки, ноги и голову.

— Да, понимаю. Такой расходящийся жар. Любопытно, любопытно. — Доктор сделал еще несколько заметок. — Это все очень фантастично. Я имею в виду, дети горят, но без последствий. Это чрезвычайно необычно. Но мы будем пытаться следовать науке, придерживаться медицинских истин.

— Это было бы прекрасно, — заверил доктора Карл.

— Сперва я подумал о кетозе. Вы знаете, что это?

Дети покачали головами. Я невольно сделала то же самое. Карл, конечно, кивнул: разумеется, он знал.

— Это естественный метаболический процесс, который происходит в нашем теле. Если в организме недостаточно глюкозы для энергии, тело начинает сжигать жир. Как свеча, чтобы вам было понятнее. Итак, некоторые говорят, что это хорошо, а некоторые — что плохо. Меня это не интересует, поскольку я считаю, что в данном случае эти опасения беспочвенны. Но если бы вы придерживались диеты, которая помогла бы избежать кетоза, то, чисто теоретически, можно было бы помешать организму так легко создавать своего рода внутреннее сгорание. Вы понимаете, о чем я?

— Полагаю, да, доктор Кэннон, — ответил Карл.

— Нам можно есть мороженое? — спросил Роланд.

— Что же, в нем высокий процент жира, но есть и сахар, так что, думаю, с мороженым все в порядке, — ответил доктор Кэннон, вырвал листок из блокнота и передал его Карлу, который сунул его в карман. — Все просто, — продолжил доктор. — Возможно, инстинктивно вы уже так и поступаете, не зная об этом, что, конечно, значит, что ваш визит бесполезен. Боюсь, я не смогу предложить больше, следуя таким строгим протоколам конфиденциальности, без гораздо более углубленного тестирования.

— Этого достаточно, — сказал Карл. — Мы очень ценим вас, доктор.

— Теперь, дети, — прервал его доктор, — если выйти за рамки медицины и посмотреть на паранормальные явления, можно обратиться к идее огня и к тому, как огонь содержится в сосуде человеческого тела.

— А? — вырвалось у Роланда.

— Итак, единственный известный мне огонь, который существует в человеческом теле, — это Святой Дух.

— Чего? — спросила Бесси.

— Прошу прощения? — сказала я.

— Святой Дух. Богоявление, — нахмурившись, продолжал доктор. Он выглядел так, словно смотрел «Кто хочет стать миллионером» и не мог поверить, что игрок до сих пор не угадал ответ. — Святая Троица.

— А, понятно, — наконец произнесла Бесси, надеясь перейти к сути. — Типа, душа?

— Нет, милая, — сказал доктор, посмеиваясь. — Не совсем.

— Доктор Кэннон, — вмешался Карл, — нам нужно идти…

— Итак, Святой Дух, — прервал его доктор Кэннон и продолжил, не сводя взгляда с детей, — пребывает в вашем сердце. Таким образом, если вы, дети, переживаете моменты, когда огонь проявляется внешне, что же, это может означать немало вещей. Возможно, вы пророки, избранные Господом…

— Нам действительно нужно идти, — сказал Карл.

— Пророки? — повторил Роланд, пробуя слово на вкус.

— Вы можете быть посланниками второго пришествия Иисуса Христа, Господа нашего и Спасителя, — уточнил доктор.

— Карл! — с нажимом сказала я.

— Или — и это радикально противоположная версия — здесь может быть случай, когда дьявол своим многоликим злом воюет со Святым Духом внутри вас. В таком случае вы, Бесси и Роланд, демоны. Или, вероятно, просто одержимы демонами. В любом случае есть возможность, что внутри вас существует зло, от которого вас нужно очистить.

— Понятно, — сказала я. — Ни за что. — И потянулась к детям, снимая их со стола.

— Но я хочу еще послушать, — заныл Роланд.

— Спасибо, доктор Кэннон, — затараторил Карл, открывая дверь в кабинет и выводя детей на улицу. — Кетоз. Очень хорошо. У нас есть все, что нужно.

— Передай от меня привет Джасперу, — сказал доктор, помахав нам на прощание. — Он всегда был таким замечательным пациентом. Не припомню, болел ли он когда-нибудь.

Мы затолкали детей в машину, и Карл быстро выехал на дорогу. Я уставилась на него, но из-за солнечных очков не могла разглядеть.

— Кто хочет радио? — спросил он и включил, не дожидаясь ответа.

Роланд обрадовался.

— Это была ошибка, — признался Карл, понизив голос. — Насколько я знаю, сенатор Робертс уже довольно давно не связывался с доктором Кэнноном. Боюсь, сенатор не в курсе, насколько доктору, э-э, нездоровится.

Я не сказала ни слова, только смотрела на него.

— Кэннон один из самых уважаемых врачей во всем штате, — продолжил Карл. — Он лечил всех губернаторов и кантри-звезд. Опубликовал десятки статей.

— Очаровательно, — ответила я.

— Я только делаю то, что сказали Робертсы, — проговорил Карл, оглядываясь назад, чтобы убедиться, что дети не слушают. — И честно говоря, настоящим врачам, специалистам, которые смотрели детей сразу после смерти Джейн, тоже больше нечего было сказать. Кажется, один из них тоже упоминал кетоз. Так что ничего страшного.

— Дети теперь думают, что они демоны.

— Не уверен, что они что-то поняли. — Карл резко повернулся к детям: — По два шарика на рожок, да?

Я застонала и выключила радио. Оглянулась. Близнецы выглядели скучающими, но я видела, как они крутят мысли у себя в головах, туда-сюда.

— Слушайте, — наконец сказала я, — вы не демоны, понятно? Ни фига подобного. Тот человек сумасшедший.

— А может, мы пророки, — предположил Роланд.

— Нет, — я неосознанно повысила голос. — Вы просто нормальные дети, ясно? Да, вы загораетесь, но вы нормальные дети.

— Ясно, — ответила Бесси. — Мы тебе верим.

— Хорошо, — сказала я.

Несколько миль мы ехали молча, а потом Роланд захихикал. Я обернулась. На лице Бесси одновременно читались боль и облегчение. Она посмотрела на меня. Тоже начала посмеиваться.

— Мы не демоны, — сказала она, и я покачала головой.

Я знала, что это мои дети, что я их защитила, потому что они мне поверили. В ту минуту, в той машине они мне верили. Они не демоны.

Той ночью, укутавшись детьми, я услышала шепот Мэдисон надо мной.

— Лил, — говорила она, и я подумала, что это сон, потому что, если честно, Мэдисон снилась мне частенько.

— Да? — ответила я.

— Я вернулась, — сказала она, все еще шепотом. — Мы с Тимоти только что прилетели домой. Пойдем со мной. Давай потусим. Поболтаем.

Я поняла, что Мэдисон настоящая, и почувствовала, что просыпаюсь. Я посмотрела на подругу. Мне было не разглядеть черты ее лица, только силуэт в тусклом свете ванной комнаты в коридоре.

— Дети проснутся, — произнесла я.

— Нет, не проснутся. Идем уже! — Такое ощущение, что она была пьяна, — ее голос звучал хрипло.

— Бесси! — прошептала я, и девочка отмахнулась от меня, но потом повернулась и открыла глаза.

— Что случилось? — спросила она. — У тебя все нормально?

— Мэдисон здесь, — сказала я, указывая на подругу, которая помахала рукой.

— Зачем ты пришла? — спросила Бесси.

— За Лилиан, — ответила Мэдисон. — Ненадолго.

— Я скоро вернусь, — пообещала я. — Спи дальше.

— Хорошо, — сказала Бесси. — Ладно.

Я выскользнула из кровати под громкий храп Роланда и последовала за Мэдисон, которая на цыпочках вышла из комнаты. По дороге я захватила спортивные штаны и пару кроссовок.

— Идем на улицу, — сказала мне Мэдисон. — Я сделала нам маргариту. Отпраздновать.

— Отпраздновать что? — спросила я мелочно, глупо, потому что хорошая новость находилась для нас с ней в разных точках радиуса взрыва.

— Успех Джаспера! — ответила она. — Ты же знаешь, о чем я, дурашка.

Мы сели на ступеньки, ведущие к дому, и там снова был этот гребаный кувшин, этот поднос. В том, чтобы подавать все напитки в кувшинах, было что-то степфордское. Зачем это, если можно, не знаю, сунуть голову в гигантскую чашу для пунша и просто втянуть в себя алкоголь. Не уверена, чего я хотела. Наверное, чтобы Мэдисон была чуть больше похожа на меня и чуть меньше — на человека, которым нужно быть, чтобы спокойно жить в таком богатстве. И при этом я обитала в их поместье, и на моем банковском счету лежала прорва денег, и мне не приходилось тратить ни копейки, прогуливаясь по территории. Так я жила большую часть своей жизни: ненавидела других, а затем себя за то, что я не лучше их.

Мэдисон разлила коктейль, и он был восхитителен — холодный и крепкий.

— Получилось, — сказала она. — Поверить не могу, что получилось.

— Прошли все проверки? — уточнила я. — Я думала, не знаю, со мной придут поговорить.

— Нет, я держала их подальше от всех. Я их пристыдила. И то, чего мы так боялись: самоубийство Джейн, брошенные дети, — дало нам возможность держать их на расстоянии, иначе они вышли бы полными упырями, понимаешь?

— Наверное. — Я пила дальше.

— В смысле, они, естественно, хотели убедиться, что Джаспер не убивал Джейн или что-то в этом роде. И у них есть несколько показаний очевидцев о детях, о пожарах, но это все настолько невероятно, что с этим ничего не поделать.

— О, хорошо, — сказала я.

Богатство, разумеется, означало, что гораздо легче по-прежнему получать все, что хочешь. Требуется все меньше и меньше усилий, чтобы сохранить его.

— По сути, они просто хотели убедиться, что Джаспер не коррумпирован, что у него нет никаких подозрительных финансовых связей, ничего плохого. Что он не разозлил никого из важных людей. Все оказалось намного проще, чем мы думали.

— Все произошло так быстро, — сказала я.

— Потому что тот мужик умер! — она едва не захлебывалась от восторга. — Откуда нам было знать? Мы думали, все затянется, и, ну, знаешь, чем дольше это будет продолжаться, тем больше других людей решит вмешаться. Но Джаспер непоколебим. Он правда хорош.

— Так что теперь будет? — спросила я.

— Ну, подтверждающее слушание. Это, в общем, формальность. В любом случае я натаскала Джаспера. Ему нужно просто говорить расплывчато, как будто он ничего не знает. Он будет и дальше твердить, с каким нетерпением ждет возможности изучить насущные проблемы и найти лучший способ к ним подойти. По сути, все уже решено.

— Так, понятно, — сказала я. — А что потом?

— Потом он станет государственным секретарем.

— Я даже не знаю, что это такое, — призналась я.

— Иностранные дела. Это круто. Он как бы правая рука президента, его консультант. Кстати, четвертый в очереди на пост главы государства.

— Ого. — Я этого как-то не осознавала.

— И честно говоря, это для меня невероятная возможность. Это значит, что я могу начать отстаивать то, что хочу. Партия уже рассматривает мою роль в будущем.

— Ну, круто, — сказала я и почувствовала себя самой ботанистой ботаничкой в мире, которая делает вид, что знает, как целоваться и чего хотят мальчики.

— Конечно, нам придется переехать в Колумбию, — продолжила Мэдисон.

— Правда?

— Конечно. Нам уже подыскивают там жилье.

— А дети? — спросила я. — Думаете, им там будет нормально?

— Тимоти со всем справится. — Мэдисон даже не глядела на меня, потерявшись в мыслях, в планах на четыре, на восемь лет вперед. — И вообще, там школы в три раза лучше.

— А как же Роланд и Бесси?

— Ну… — протянула Мэдисон. — Насчет них не знаю. Даже не знаю.

— Что не знаешь?

— Не знаю, смогут ли они освоиться в таком крупном городе. Там столько народу. Столько стресса.

— Они не будут видеться с Джаспером, так ведь?

— Не очень часто, — призналась она. — Кто знает? Может, оно и к лучшему. Джаспер хороший отец в теории, если смотреть на его действия со стороны. Но они по-прежнему смогут пользоваться всем, чем он в состоянии им обеспечить, Лилиан. Вот что важно.

— Значит, ты будешь о них заботиться?

— Господи, да я даже о Тимоти позаботиться не смогу. Такая ответственность!

— Так ты хочешь, чтобы с ними осталась я? — Мое сердце колотилось: я не знала, что хочу услышать в ответ.

— Нет, — прощебетала моя подруга радостно, бодро. — Ты столько для них сделала! Столько для нас сделала. Я не могу тебя об этом просить.

— A-а, понятно. Тогда что? Найдете им, типа, настоящую гувернантку?

— Ну, у меня не было особо времени подумать об этом, понимаешь? Тут происходят невероятные вещи. Но я думаю, что школа-интернат была бы им полезна.

— Им по десять лет.

— В Европе дети идут в школу-интернат в восемь. Для близнецов может быть очень полезно поехать за границу, познакомиться с миром после того, как они столько времени провели взаперти с Джейн.

— Мне кажется, это ужасная идея, — возразила я. — Я хочу сказать, что будет, если они загорятся, а? Тебе не кажется, что отъезд лишь ухудшит ситуацию?

— Честно говоря, лучше, если они будут загораться в Европе, а не в Вашингтоне, — ответила она. — Это не так заметно, не так очевидно.

— Они столько пережили, и недавно.

— Мы с тобой учились в «Железных горах», и все было не так уж и плохо, не так ли? — И не успела я ответить, как она изменилась в лице и поправилась, заикалась: — Ну, в смысле, школа была хорошая, верно?

— Ты собираешься их куда-то отослать? Это просто отстой, Мэдисон.

— А что еще нам делать?..

— Заботиться о них!

— Послушай, Лилиан, — сказала Мэдисон, глубоко вздохнув. — Я ценю тот факт, что ты помогла мне, когда было нужно. Но, по правде говоря, ты следила за ними всего ничего. Ты думаешь, что все так просто. Но на тебя не оказывается такого давления, как на нас с Джаспером. Ты можешь полностью сосредоточиться на этих детях, потому что только это от тебя и требуется. А мы должны планировать будущее на годы вперед.

— Это неправильно.

— Есть у тебя такая черта, Лилиан, — сказала Мэдисон, и я знала, что сейчас она вырвет мне душу. Я знала, что будет больно. — Ты ведешь себя так, как будто ты выше всего этого, и думаешь, что мир тебе что-то должен только потому, что тебе пришлось несладко. И ты постоянно всех осуждаешь. Я вот знаю, что ты ненавидишь Джаспера. Я знаю, ты думаешь, он мерзавец. Но ты ему и шанса не дала. Ты просто увидела, что он богатый, и тебе с ним странно, и решила, что он злодей. Но ты никогда ничего не пыталась сделать сама. С тобой случилась беда, тебя выгнали из школы, и ты с этим носишься сто лет, как будто ни с кем в мире ничего хуже не случалось.

Я честно не могла понять, помнит Мэдисон, что случилось, или нет. Столько лет я думала, думала, почему она ни разу не поблагодарила меня за то, что я подставилась ради нее, и решила, что ей за это стыдно. Но теперь мне начало казаться, что она этого просто не помнит, как будто в ее мире это меня поймали с кокаином и выгнали. И что она продолжила со мной дружить, потому что такой уж она хороший человек. И что я облажалась, потому что мне суждено было облажаться.

— Твой отец заплатил моей маме, чтобы из «Железных гор» выгнали не тебя, а меня, — сказала я.

— Ладно, — сказала она успокаивающе, как будто была готова слушать мои теории заговора сколько потребуется.

— И ты дала этому произойти. Ты позволила своему отцу это сделать, потому что не хотела, чтобы выгнали тебя. И потому что ты думала, что не страшно, если меня выгонят, потому что мне все равно там не место.

— Это несправедливо. Я была твоим другом. Ты была мне важна. А ты ни разу не задумалась обо мне, о том, через что я тогда прошла? И Лилиан, даже если бы ты доучилась в «Железных горах», что бы ты делала дальше? Думаешь, ты жила бы как я? Думаешь, такое возможно?

— Не хочу я жить как ты, — ответила я. — Это же ужасно. И грустно.

Мэдисон резко встала, и я подумала, что мы сейчас подеремся. Я сжала руки в кулаки, мое лицо уже было настолько разбито, что ему все равно. Но Мэдисон только потрусила прочь от меня. Перешла на бег. Она добежала до баскетбольной площадки и включила прожекторы, осветив весь двор. Дриблинг, упражнения, броски. Встала на линию штрафного и начала бросать мяч. И эти звуки удара мяча о землю, шуршание сетки, — они просто раскрыли мою душу, мне начало казаться, что во мне не осталось ни единого чувства. Мне больше не хотелось убить Мэдисон. Я была так благодарна за эти полсекунды передышки от желания уничтожить всех вокруг. И я подошла к площадке.

Некоторое время я просто смотрела, как Мэдисон бросает мяч. Она не обращала на меня внимания, а если и думала обо мне, по ее игре этого было не сказать. Она попадала почти каждый раз, так легко.

— Ты действительно моя лучшая подруга, — наконец сказала она, не глядя на меня. — И да, я знаю, что это жалко, потому что мы не виделись очень долго. Но это так. За то короткое время ты стала моим лучшим другом, и я больше никогда не встречала никого вроде тебя. Но мне было так стыдно за то, что сделал мой отец, — или за то, что сделала я, как тебе угодно, — что я все думала о тебе, как о лучшей подруге, оставшейся там, в той комнате в общежитии. Я писала тебе и была рада делиться своей жизнью с кем-то, кому, черт возьми, на меня не плевать. И мне нравилось узнавать твои новости, знать, что ты все еще думаешь обо мне. Хотела бы я быть тебе действительно хорошей подругой. Хотела бы я поступить правильно и взять на себя вину. Честно говоря, я все равно оказалась бы здесь. Меня бы ничто не удержало. Но да, действительно, твоя жизнь могла быть лучше.

— Я была в тебя влюблена, — сказала я.

— Я это знала, — призналась Мэдисон и сделала бросок, мяч отскочил от дужки. Странным образом во мне затеплилась надежда.

— Тогда было так легко влюбиться в тебя. И мне это нравилось, потому что, пока я была влюблена в тебя, мне не нужно было любить кого-то еще. И я всегда была влюблена в тебя. И я все еще люблю тебя.

Мэдисон кивнула, а потом посмотрела на меня. Она была так прекрасна, и я вспомнила те ночи в нашем общежитии, когда она глядела на меня и принимала мою странность как есть. Она поддерживала меня, как будто ничего, кроме этого, не имело значения. Она была добра ко мне. Пусть это длилось всего несколько месяцев, она была добра ко мне дольше, чем кто-либо другой.

Я ждала, что Мэдисон что-то скажет, а она просто смотрела на меня. Не знаю, что я хотела увидеть там, в ее глазах. Она только пожала плечами, типа, что тут поделаешь. Я знала, что Мэдисон сожалела. Это разбивало мне сердце, и я знала, что большую часть своей жизни я провела, ожидая, когда оно разобьется совсем, чтобы наконец покончить с этим.

Я думала, Мэдисон так и будет молчать, но потом она заговорила, не совсем со мной: с тьмой, со вселенной, которая, конечно, не сможет ее услышать.

— Я знаю, Лил. Я знаю. Я знаю. Я знаю. Но что? Как думаешь, что бы я с этим делала? Какая бы жизнь у меня была? У нас? Я думаю об этом, слышишь? Я думаю о тебе. Но мы не могли быть ничем другим. Как только это переросло бы во что-то еще, что бы с нами случилось? Мы бы были так несчастны.

— Я не была бы, — сказала я, уставившись на нее. — Я не была бы несчастна.

— Ты даже не представляешь.

— Можешь просто сказать уже? — взмолилась я. Если я услышу ее признание, услышу как она произносит эти слова, они останутся у меня в памяти. Может, этого будет достаточно.

— Не могу, — призналась она. — Я не могу, Лилиан.

И все. Что мне оставалось?

— Пожалуйста, не отсылай детей, — сказала я.

— Ты хочешь их забрать? В этом дело? Думаешь, это сделает тебя счастливой?

— Я просто хочу, чтобы хоть кто-нибудь о них позаботился.

— Но почему обязательно я? — возразила она. — Почему обязательно Джаспер?

— Потому что вы теперь их родители, — сказала я и подумала: может, это вопрос с подвохом?

— Я ненавижу своего отца, — призналась Мэдисон. — Я была счастлива наконец от него уехать. А твоя мама? Это же офигеть, Лилиан.

И я поняла: что бы я ни сказала, ничего не изменится.

— Я хочу, чтобы ты осталась с ними здесь до конца лета. Здесь, в имении. А потом они уедут за границу. И Джаспер будет с ними видеться, понятно? Они будут встречаться на каникулах и на праздники. У них будут трастовые фонды. Они будут частью семьи.

Я плакала, рыдала, даже не заметив, когда это началось, что именно прорвало плотину. Я не могла ничего ответить.

— Мне очень жаль, Лилиан, — сказала Мэдисон, но я не поняла, о чем она жалеет.

Мэдисон сделала еще один бросок, легко, непринужденно, и мяч отскочил ей прямо в подставленную ладонь.

Дома Бесси и Роланд все еще спали, и я заползла в постель, стараясь двигаться как можно тише, но Бесси все равно проснулась.

— Ты плачешь, — сказала она тихим, сонным голосом.

— Не страшно, — сказала я.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ты на нас сердишься?

— Нет, — выпалила я. — Господи, нет, ни в коем случае.

Роланд перевернулся, пытаясь нас нащупать, а потом приподнялся на локте, просыпаясь, оглядывая комнату.

— Уже утро? — спросил он.

— Лилиан грустно, — сказала Бесси.

— Почему?

Я хотела взлететь в небо, как комета. Взрослая женщина плачет, окруженная огненными детьми, чужими. Никого бы такое зрелище не порадовало.

— Жизнь — тяжелая штука, — сказала я. — Вот и все. Тише, дети. Спать. Ложимся спать.

Я улеглась в кровать, близнецы устроились рядышком. Я закрыла глаза, но чувствовала, что Бесси все еще на меня смотрит, пытаясь узнать, что я скрываю. А я узнала секрет, как заботиться о ком-то, я узнала его ровно в эту секунду: нужно не показывать, как тебе хочется, чтобы твоя жизнь была другой.

— Лилиан! — прошептала Бесси, когда Роланд снова захрапел.

— Что? — отозвалась я.

— Я бы хотела, чтобы ты всегда была с нами.

— Я тоже, — прошептала я в ответ.

— Но я знаю, что ты уйдешь, — сказала она, и, черт возьми, это раскололо меня на части. Мне захотелось умереть.

— Не сейчас, — ответила я, и мои слова прозвучали так жалко, что я себя просто возненавидела.

— Можно тебе кое-что рассказать? — спросила Бесси.

— Давай утром поговорим.

— Нет. Знаешь, наш огонь…

— Который внутри?

— Да. Он просто приходит иногда, понимаешь? Сам по себе.

— Знаю, малышка.

— Но иногда он не просто приходит. — Я почувствовала, что для Бесси это важно, и не стала перебивать. — Иногда я сама могу его вызвать.

— Это ничего, — сказала я. — Ты не виновата.

— Смотри! — Бесси выскользнула из кровати, закатала рукава. — Обычно он приходит, когда я злюсь. Или когда мне страшно. Или когда я просто не знаю, что происходит. Или кто-то делает мне больно. И это страшно, потому что я не могу его остановить. Но иногда, если сильно подумать и правильно собраться, если я захочу, могу вызвать огонь.

— Ложись в постель, Бесси.

— Смотри!

Бесси закрыла глаза, как будто загадывала желание от имени всего мира. Было очень темно. Я не видела, какого цвета ее кожа, но чувствовала жар — он расходился волнами, температура вокруг слегка изменилась. И потом, секунд через пятнадцать полной тишины, полной неподвижности, на руках девочки появились маленькие синие язычки пламени. Я хотела потянуться к Бесси, достать до нее, но не могла сдвинуться с места. И язычки прокатывались взад-вперед по ее рукам, но не выходили за их пределы, не вспыхивали сильнее. Лицо девочки сияло в свете огня, и она улыбалась. Она мне улыбалась.

А потом, медленно, огонь прокатился к ее ладоням и обернулся маленьким колеблющимся пламенем, которое она держала. Она держала его в собранных вместе ладошках. Наверное, так могла выглядеть любовь — едва заметная. И запросто могла потухнуть.

— Ты же видишь, да? — спросила меня Бесси, и я сказала, что вижу.

И пламя исчезло. Девочка дышала очень ровно — безупречный механизм.

— Я не хочу, чтобы оно погасло, — сказала она. — Не знаю, что я буду делать, если однажды оно не вернется.

— Я понимаю, — ответила я. Я и правда ее понимала.

— Как нам еще защищаться? — спросила Бесси.

— Не знаю.

Как люди защищаются? Как помешать этому миру нас уничтожить? Я хотела бы знать. Я так хотела бы знать.

Десять

Джаспер в новостях улыбался, внимательно слушал, кивал, так усердно кивал, как будто понимал все, что происходит на свете. Камера переключалась на других сенаторов, и казалось, что это розыгрыш, потому что они все выглядели абсолютно идентично. Я отключила звук и не знала точно, о чем шла речь, но догадаться было несложно. Было несложно понять, что последует дальше. И вообще, это всего лишь повторное подтверждающее слушание, которым канал забивал время до официального голосования в Сенате.

Дети сидели на диване, читали книги. Они пахли хлоркой из бассейна, я обожала этот запах. Я ходила по дому, расчесывалась, втирала в лицо увлажняющий крем, подстригала ногти на ногах, занималась всякой ерундой, чтобы казаться презентабельной, и каждый раз, когда смотрела на себя в зеркало, видела, что не изменилось ровно ничего.

По кофейному столику были раскиданы карточки с именами всех бывших госсекретарей — штук шестьдесят. Я заставляла детей вызубрить их всех, ну или хотя бы некоторых, потому что Мэдисон сказала, что неплохо бы им что-нибудь знать, что это за должность, как будто детям нужно подготовиться, чтобы поговорить со своим отцом. Так что мы учили имена. Я никогда не слышала о большинстве из них. Интересно было узнать про шестерых госсекретарей, которые стали президентами. Я знала, что Мэдисон и Джаспер много думали об этом. Но мне было веселее читать про троих, которые безуспешно баллотировались на пост главы государства. Я заставила Бесси и Роланда запомнить эти имена в первую очередь.

Мэдисон считала, что близнецам лучше остаться в поместье, что суматоха, перелеты с места на место будут для них чересчур. И она не ошиблась. В смысле, да, конечно, им необязательно было ехать в один из самых больших городов в Америке, чтобы поддержать своего отца, которого они ненавидели. Но я подумала о Смитсоновском институте, который всегда хотела увидеть, но знала, что этому не бывать. О монументе Вашингтону. О мемориале Линкольна. Я подумала, черт возьми, о Могиле Неизвестного Солдата, о Вечном огне. Я хотела, чтобы дети это все увидели. Я даже показала Мэдисон детский наряд: слой огнеупорного геля, длинное нижнее белье из номекса, одежда, достойная учеников католической школы, максимально закрытая.

— Тут дело в соотношении между риском и выгодой, понимаешь? — сказала на это Мэдисон.

Мы не вспоминали о той ночи, не сказали ни слова. Не то чтобы мы вели себя так, будто ничего не произошло. Это было бы бредом. Мы подошли к этому так: если снова об этом заговорим, результат будет тем же и больно будет так же, а какой в этом смысл?

— Но я хочу, чтобы вы наблюдали за процессом, — сказала она. — И читай им газеты, хорошо? Я хочу, чтобы они ценили своего отца. Думаю, будет лучше, если они увидят, какой он важный человек.

— Они знают, что он важный человек, Мэдисон. Они думают, что сами никому не нужны и не важны.

— Ну, значит, постарайся, чтобы они так не думали.

— Я только этим и занимаюсь, ясно? — Я начала злиться.

— Давай не будем ссориться, — сказала она, дотронувшись до моей руки, так просчитанно — ее кожа на моей.

Я позволила ее ладони приземлиться, как бабочке, трепещущей крыльями.

— Прости, — сказала я. — Ладно. Ты права. Ладно.

— Так устроен мир, — произнесла она, имея в виду, что так устроен ее мир, как будто я еще этого не знала. — Все плохо, безумно и хаотично. Но ты держишься и не даешь причинять тебе боль, а затем наступает спокойный, совершенный период. Именно это тебя и ждет.

— Ясно, — сказала я, мечтая уже покончить со всем этим.

— Так им и скажи. — Мэдисон убрала ладонь с моей руки. — Пусть они поймут.

Мы пообедали, а потом показали результаты выборов, никаких сюрпризов, и Джаспер Робертс, отец Бесси и Роланда, стал новым Государственным секретарем Соединенных Штатов Америки. Я наконец включила громкость, но там снова лился поток слов, ничего важного.

— Ваш папа победил, — сообщила я детям.

— Ну, хорошо, — сказал Роланд.

— Я кое-что вспомнила, — заявила Бесси и начала швырять карточки, пока не подняла одну с именем Элиху Б. Уошберн. Она перевернула карточку обратной стороной, где была записана пара интересных фактов, которые мы о нем отыскали, и протянула ее мне: Его хватило всего на одиннадцать дней. Может, с папой будет так же.

— Может быть, — ответила я.

И тут показали подиум на ступенях Капитолия, вокруг которого толпились люди. Я села на диван к детям. Я искала взглядом Мэдисон, хотела посмотреть, как она нарядилась. А потом раздались аплодисменты, и я увидела, как все трое, Джаспер, Мэдисон и Тимоти, идут к подиуму. Увидела позади них Карла, серьезного и делового. Мэдисон держала Тимоти на бедре. Он был одет в маленькую спортивную курточку с американским флажком на груди. Мэдисон надела узкое бордовое платье в стиле Джеки О. Джаспер — кому какое дело — был в каком-то скучном сером костюме, но выглядел довольно красивым. Чудесная семья, не поспоришь. Они казались такими целостными, такими компактными, такими совершенными. Мы были здесь, а они там, и это представлялось мне вполне логичным.

Джаспер заговорил. Его речь была похожа на молитву, которую он произнес тогда за ужином: сплошные банальности, словно компьютерная программа составила текст, перемешав цитаты из Библии и Конституции. Джаспер говорил об ответственности и защите страны, а также об обеспечении ее роста и процветания. Он говорил о собственной военной службе, о которой я, кстати, до этого не знала. Он говорил о дипломатии, но я на него не смотрела. Я смотрела через его плечо на сияющую Мэдисон. Вид ее ошеломлял: моя подруга расслабилась, получив желаемое. И на ее плече лежал Тимоти с каким-то странным выражением лица. Он нахмурился, словно до него донесся слабый звук, который никто, кроме него, не слышал. И тут раздался шум, похожий на взрыв фейерверка, и кто-то ахнул. На секунду я подумала, что кого-то застрелили.

Бесси и Роланд встали, сосредоточившись на экране. И мы втроем видели все так ясно. Это происходило прямо там.

Тимоти горел.

Он был полностью охвачен огнем, не искрами, не маленькими язычками — полноценным пламенем. Мэдисон закричала, уронив малыша на землю, вне поля зрения камеры. Ее платье дымилось, тонкие струйки дыма поднимались над ней. Джаспер, кажется, не понимал, что происходит, продолжал смотреть в будущее, как будто, повернувшись, продемонстрировал бы слабость, как будто с этим должен был разобраться кто-то другой. Но Мэдисон уже кричала по-настоящему. Рядом появился Карл, снял пиджак и хлопнул по земле, где, как я себе представляла, горел Тимоти. Наконец камера немного пошевелилась, отрегулировавшись так, что Джаспер теперь был не виден, кому он вообще нужен, а в кадре оказался Тимоти — он как будто присел на землю и горел, так прекрасно, блестяще горел. Слышалась какофония голосов, но над шумом раздался голос Джаспера, искаженный и злой, снова и снова выкрикивавший имя Мэдисон.

— Офигеть! — одновременно сказали Бесси и Роланд.

И тут, как по волшебству, Тимоти перестал гореть. Он был в порядке. Даже улыбался, и ни волосинки не выбилось из его кудрей. Карл закутал его в куртку и поднял на руки, а какие-то люди в костюмах и солнечных очках как бы заблокировали их, и все они побежали к такой длинной череде одинаковых черных машин. И машины поехали. И все закончилось. На канале вернулись в студию, где какой-то человек в твиде, с таким лицом, будто только что проглотил яд, издал сухой шипящий звук, словно никто не видел только что горящего ребенка, и сказал: «Сегодня исторический день, когда Сенат подтверждает назначение…»

Я посмотрела на детей и в ту же секунду почувствовала, как температура в комнате слегка меняется. Они застыли как статуи, глядя на экран огромными глазами. И я увидела, что, даже несмотря на номекс, они начинают гореть.

— На улицу! — закричала я, потому что знала, что сейчас гребаные дыхательные упражнения не помогут.

Я знала, что будет дальше. Но дети не двигались и уже начали дымиться, и воздух запах химикатами, стал плотным и едким.

— Бесси! — закричала я. — Роланд! Пойдем, детки. Пошли на улицу.

Я потянула их за собой, и они, казалось, наконец-то пришли в себя. Послушно потопали со мной к входной двери, и мы выбрались на улицу, погода была такая ясная, такая прекрасная. Солнце стояло высоко в небе. Бесси и Роланд встали на газон. И засмеялись. Просто захохотали. И на них было трудно смотреть, такие они были яркие — белый ослепительный свет. И потом тоже загорелись, таким ярким красно-желтым пламенем. Они стояли и горели. И я была счастлива. Я знала, что с ними все в порядке. Я знала, что им ничто не может причинить боль. Трава почернела у их ног, и воздух вокруг замерцал. Это было прекрасно. Они были прекрасны.

В доме снова, и снова, и снова звонил телефон, но я не шевелилась. Я подняла голову: на другом конце лужайки на заднем крыльце стояла Мэри, наблюдая за детьми, совершенно спокойно, как будто следила за птицами у кормушки. Я помахала ей, и она, помедлив пару секунд, помахала в ответ.

Дети бегали кругами, пламя тянулось позади шлейфом и опускалось на землю, где трава на секунду загоралась и начинала тлеть. Они горели и горели, как будто были вечны. Но я знала, что этот огонь стихнет, что он исчезнет, вернется внутрь детей, где бы он ни прятался. Я знала, что скоро они превратятся в близнецов, которых я так хорошо знала, с их странными телами и замашками. Я не пыталась их поймать или потушить. Я позволила им гореть. Я сидела на крыльце, любовалась прекрасным днем и смотрела, как они полыхают, потому что знала, что, когда все закончится, когда огонь исчезнет, они вернутся ко мне.

Одиннадцать

Мы почти не спали той ночью, слишком взвинченные, и тут ничего не поделаешь. В ту же секунду, как взошло солнце, дети вскочили с кровати. Простыни стали липкими от огнеупорного геля, их было уже не спасти, и дети по очереди принимали душ, смывая остатки. Я не пыталась их остановить. Это казалось мне бессмысленным. Либо они спалят дом, либо нет.

Когда я прошлым вечером наконец взяла трубку, Карл, запыхавшись, сказал, что они возвращаются домой, в Нэшвилл. Он сказал, что Мэдисон пытается минимизировать ущерб, что мне нельзя ни с кем разговаривать. Сказал, чтобы я держала детей в доме, обмазала их огнеупорным гелем.

— Чтобы ничего не случилось, хорошо? — сказал он и, прежде чем я успела спросить о Тимоти, повесил трубку.

Бесси и Роланд хотели смотреть на Тимоти в огне снова и снова, но я выключила телевизор. Я знала, что от этого станет только хуже, что это уже навеки выжжено у нас в памяти. Конечно, мне было интересно, что происходит за пределами нашего дома, что говорят газеты, но я просто выбросила это из головы. Я сосредоточилась на детях.

Когда близнецы вчера наконец потухли, мы сняли с них остатки вконец испорченного номекса и нашли свежую одежду. Я заставила их сесть на диван, завалила кофейный столик кучей яблок, и мы прочитали подряд три романа про Пенни Николс, мой голос гудел и гудел, пробираясь по очередной загадке к тому моменту, когда все наконец прояснится. Так мы и выживем вместе, под слова из книги, когда конец одной истории — всего лишь минута молчания перед началом другой. И мы справились. Дети были счастливы. В их рядах случилось пополнение. Они не хотели поджигать мир. Они только хотели быть в нем не так одиноки.

Потребовались уговоры, но в итоге мне удалось убедить детей полчаса позаниматься йогой, а пока они ели хлопья, я забежала в особняк за свежей газетой. Я не представляла, под каким углом, какими словами представят произошедшее. Я хотела узнать, упомянуты ли там Бесси и Роланд, чтобы быть к этому готовой. Я стучалась в заднюю дверь, пока Мэри не открыла.

— Поешь что-нибудь? — спросила она. Честно говоря, я мечтала о сэндвиче с беконом, но стойко проигнорировала это желание.

— Вообще-то я хотела попросить газету.

Мэри уставилась на меня, не мигая. Я понятия не имела, знала ли она о Тимоти. Я хотела что-нибудь сказать, но такое сложно ввернуть в вежливый разговор.

— Входи, — наконец произнесла Мэри.

Все огни в доме были выключены, никакого движения.

— Здесь жутковато, — сказала я.

— У всех выходной.

— Здорово, наверное.

— Вот газета. — Мэри протянула мне копию «Теннесси».

И вот он, заголовок: «ПРОИСШЕСТВИЕ С ОГНЕМ ОМРАЧАЕТ ЦЕРЕМОНИЮ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ СЕНАТОРА РОБЕРТСА».

— Твою ж мать, — сказала я, глядя на фотографию Джаспера, которого подталкивают к машине, на его лице смесь недоумения и ярости, Мэдисон позади. Я поискала взглядом Тимоти и Карла, но они, видимо, уже были в машине.

— Угу, — согласилась Мэри.

— Ты видела это все по телевизору? — спросила я.

— Я не смотрю телевизор, — ответила она.

— Но нас ты вчера видела, так? Во дворе? Бесси и Роланда.

— Да, это я видела.

— То же случилось и с Тимоти.

— Я так и подумала.

Я не понимала, в чем дело: в ее статусе среди персонала, в феодальном духе, либо она просто не позволяла себе показывать эмоции перед теми, кто этого не заслуживал. Я прочитала статью, в которой повторялось официальное заявление Джаспера Робертса о том, что рубашка Тимоти, сильно накрахмаленная перед пресс-конференцией, загорелась из-за искры. Как и Мэдисон, мальчику залечили небольшие ожоги и в тот же день выписали из больницы. Далее сообщалось, что Джаспер вернется в Теннесси, чтобы ребенка осмотрел личный врач семьи. Вот и все. Я пролистала раздел, надеясь найти что-то еще, но безуспешно. Была еще одна статья о факторах, влияющих на национальную безопасность, и о том, что Джаспер планирует продолжить дело предыдущего секретаря, опираясь на его наработки. Я с трудом понимала, как от такого странного происшествия можно запросто отмахнуться, не поверив в него. Накрахмаленная чертова рубашка? Серьезно?

Я схватила «Нью-Йорк таймс», но о Тимоти там упоминалось еще меньше, даже фотографий с пресс-конференции не было, напечатали только официальный портрет Джаспера. Все описывалось очень формально, статья касалась только политики и управления. Да кого это вообще, к черту, волнует?

— Ты об этом знала? — спросила я Мэри.

Она кивнула.

— Кто тебе рассказал?

— Я сама увидела, — ответила она. — Незадолго до того, как сенатор Робертс отослал миссис Джейн и детей, они тогда все время ссорились. Девочка, Бесси, заглянула на кухню и попросила ее покормить, но зашел сенатор Робертс и запретил ей есть до ужина. Она закричала, что проголодалась, а сенатор схватил ее за руку и сказал, что правила тут устанавливает он, что он решает, что лучше для его семьи. Она взяла и загорелась, мистер Робертс отскочил и уставился на нее. Включилась пожарная сигнализация. Я взяла кувшин с водой и вылила его на девочку. Она горела. Я наполнила его снова и снова вылила. Она горела. А потом еще раз. Наконец Бесси погасла, огонь потух. Она выглядела совершенно нормально, сильно покраснела, но не плакала. Затем миссис Джейн крикнула из гостиной, что сработала сигнализация, и сенатор Робертс ответил, что у меня сгорели гренки. Вот это мне не понравилось.

— Да, это отстой, — ответила я.

— Он отвел девочку наверх. Когда она снова спустилась, уже в новой одежде, ее волосы еще даже не высохли, а сенатора Робертса нигде не было видно, и она попросила гренок, и я их приготовила. Даже две порции, кажется. Вот и все. Вскоре дети исчезли.

— А Джаспер это с тобой когда-нибудь обсуждал?

Мэри покачала головой:

— Но мне повысили зарплату. Очень щедро прибавили.

— Ох уж эта семейка, — покачала я головой.

— Не хуже любой другой, — пожала плечами Мэри.

— Нет, — вынуждена была признать я, — не хуже.

— Заберешь газеты? — спросила она.

Я вспомнила, что дети ждут меня дома.

— Оставь их Джасперу, — сказала я. — Может, он сделает из них коллаж.

— Тимоти теперь будет жить с нами? — спросил Роланд.

Я об этом еще не задумывалась.

— Не знаю, — призналась я. — Может быть.

Какая разница? Еще один ребенок в постели, еще одни легкие, чтобы вдыхать, задерживать дыхание, выдыхать. Интересно, есть ли у Джаспера дети вне брака? Нужно ли написать матерям этих детей записку? Брошюру? Наш гостевой дом может превратиться в дом спонтанно загорающихся странных детей.

Мне было радостно думать, что, после того как все так зациклились на Джейн, выяснилось, что проблема в Джаспере, в его диких генах, которые стали причиной всего. Мне казалось логичным, что все эти привилегированные семьи замкнулись на себе, допуская кровосмешение, как в древнем королевском роду. Это должно было когда-нибудь случиться. Это все его вина. И все же кое-что меня немного беспокоило. Если Джаспер точно знал, что это он произвел на свет огненных детей, как собирался с ними поступить? Он видел в них себя? Насколько? Если слишком много, то это опасно, слишком мало — тоже.

Мы просто ждали их возвращения. Я понятия не имела, сколько времени нужно, чтобы доехать из Колумбии во Франклин, поэтому мы попытались провести день как обычно, но что бы я ни предлагала — математические примеры, пластилин, бумажные маски животных — видела, что дети время от времени отвлекаются, глядя в никуда. Их кожа пошла пятнами, стала теплой, но огонь так и не выходил на поверхность, как будто они припасали его до того момента, когда он действительно понадобится. А может, они уже прогорели накануне. Мне следовало вести записи, проводить научные исследования, носить защитные очки. Мне столько всего следовало делать, было столько всего, чем я могла заняться, но логическая картинка происходящего у меня не выстраивалась хоть ты тресни. Я только кормила их, заставляла мыть руки, слушала всю ерунду, которую они хотели мне рассказать. Я заботилась о них, понимаете?

Мы вышли на баскетбольную площадку, когда только начали сгущаться сумерки, закат освещал все идеально, красным и золотым. Бесси пыталась забивать по пять бросков подряд, и когда у нее получилось, перешла на шесть, потом на семь. Она славно бросала, чуть резковато, но с этим можно было работать. Всякий раз, когда ей приходилось бежать за мячом после промаха, она вела его между ног, такими странными шагами, высоко поднимая голову, как генерал на поле битвы. С ее прической и решительным хмурым взглядом она была похожа на панк-рокера, на баскетбольный апокалипсис. Роланд был на другой стороне площадки, тренировал броски из-под плеча и в общем-то довольно часто попадал, как Рик Барри, хотя мальчик, казалось, не придавал этому значения и не прикладывал особых усилий, что, конечно, тоже очень меня радовало.

Я позвала их сыграть в балду, мы втроем выстроились в линию. Не успели и глазом моргнуть, Роланд выбыл, Бесси была уже на Б-А-Л, а я оставалась непоколебима. Я знала, что дети, как и взрослые, всегда хотят побеждать, но решила, что будет педагогично показать им, как трудно действительно что-то уметь, каково это — уметь радоваться маленьким успехам. Дети, кажется, не возражали, с удовольствием смотрели, как я готовилась к сложным броскам и с легкостью забивала мяч в корзину.

— Сколько еще будет лето? — спросила меня Бесси.

— Еще довольно долго, — ответила я.

— Что ты будешь делать, когда оно закончится?

— Я об этом не думала. — Я действительно не думала. — У меня не было времени. Все мои мысли сейчас только о вас.

— А куда ты поедешь? — спросила она, не давая себя отвлечь. — Останешься здесь?

— Нет, — призналась я. — Наверное, вернусь домой.

Я вспомнила о своей матери, о комнате на чердаке, и мне захотелось плакать. Но теперь у меня были деньги, хотя я не интересовалась своим счетом в банке с тех пор, как начала работать на Мэдисон. Я смогу переехать. Найти нормальную квартиру, где будут окна, где живут нормальные люди.

— Будешь присматривать за какими-нибудь другими детьми? — спросил Роланд.

— Скорее всего, нет. Что мне с ними делать после вас? Они же будут дико скучные.

— Они будут отстойные, сто пудов, — подхватила Бесси.

Роланд кивнул; действительно, у других детей вообще нет шансов.

— Да, — продолжила я. — Может, поступлю в университет. Это было бы разумным решением.

Я почти полтора года проучилась в местном колледже, в вечерней школе, начинала и бросала, говорила себе, что соберусь и начну новую жизнь, но это так ни к чему и не привело. Я взмолилась, чтобы дети не спрашивали, на какой факультет я хочу поступать, потому что это представлялось мне многоуровневой загадкой, с которой еще предстояло разобраться.

— Может, ты с кем-нибудь познакомишься, — предположил Роланд. — И выйдешь замуж. Заведешь детей.

— Сомневаюсь, — сказала я.

— Может же такое случиться, — настаивал он. — Никогда не знаешь.

— Это правда, — согласилась я.

Мне не хотелось взваливать на него свою жизнь; что это даст? Я повернулась к корзине на другой стороне площадки и бросила мяч за спину. Он упал точно в корзину, и дети разразились овациями. Я улыбнулась. Я вспомнила игры, когда ты прямо катился на такой волне, когда казалось, что все, что нужно, это держаться на ногах, и ни за что не промажешь. Если задуматься, попытаться понять, почему так происходит, удача тебя оставит, и ты почувствуешь это перед следующим броском. Она тебя покидает, и ты опускаешь голову, бежишь по площадке и сторожишь соперника, дожидаясь, пока она не вернется. И обещаешь себе, что больше ее не упустишь, что на этот раз тебе удастся ее удержать.

Мы услышали, как по дороге едет машина, и прекратили играть, наблюдая, как она подъезжает по аллее прямо к дому. Бесси уронила мяч, и они с Роландом ринулись к машине. Я крикнула им вслед, но потом просто потрусила за ними, задаваясь вопросом, куда мы бежим и не лучше ли бежать в противоположном направлении.

Я увидела, как Карл выпрыгнул из водительского сиденья, потрепанный, с расстегнутым воротником, и побежал открывать пассажирскую дверцу. К этому времени я догнала детей, и мы так и стояли там, наблюдая, как все разворачивается, как будто по телевизору, как будто это было не на самом деле. Мэдисон выползла из машины, держа на руках Тимоти, завернутого в нежно-голубое полотенце. Он спал, но когда она встала на ноги, открыл глаза и посмотрел на особняк.

— Привет, — сказала я, как идиотка.

Мэдисон посмотрела на меня, сделала глубокий вдох и кивнула.

— Можно нам поздороваться? — спросил Роланд Мэдисон, которая выглядела ужасно уставшей.

Она не возражала, просто стояла, не шевелясь, и дети подошли к ней.

— Привет, Тимоти, — сказал Роланд.

Тимоти секунду поглядел на них и ответил:

— Привет.

— Это было офигенно, — заявил Роланд, но Тимоти только прильнул к матери.

— Он ничего не помнит, — сказала она. — По крайней мере, мне так кажется.

Джаспер вышел из машины и, увидев детей, сказал со сквозящим в голосе раздражением:

— Мэдисон, давай отнесем его в дом. Пойдем внутрь, хорошо?

Как следует официально приветствовать госсекретаря? Господин секретарь? Похоже на кличку лошади, которая финишировала последней в забеге Кентукки Дерби. Он секунду смотрел на меня, как будто это я была в ответе за все это дерьмо, а как только Мэдисон вошла в дом, последовал за ней.

Карл взял меня за руку, крепко ее сжав:

— Нужно поговорить.

— Мы видели по телевизору, — сказала я. — Охренеть.

— Да, это было… несвоевременно, — признался он.

— Что произошло потом?

Карл посмотрел на детей. Я сказала им пойти к Мэри попросить покормить их, и ребята побежали в дом, чтобы никто, не дай бог, не передумал.

— Полный хаос. Никто, конечно, не понял, что на самом деле произошло, особенно учитывая, что Тимоти не пострадал. Естественно, мы-то поняли, но кто бы мог предположить, что ребенок просто спонтанно загорелся на ступенях Капитолия? Дальше Мэдисон все взяла в свои руки. Она немедленно приняла меры, обзвонила все СМИ, поставила их в известность. Прошло примерно две секунды после того, как все произошло, а у нее уже был готов ответ. Очень впечатляюще.

— Так что, выходит, Джаспер уйдет в отставку?

— Ты что, спятила? Он не собирается в отставку. Из-за того, что у него ребенок загорелся? Ни за что. И зачем отбирать у него должность? Они только-только подтвердили его назначение. Их же сочтут идиотами.

— А если это случится снова? Зачем рисковать?

— Тут все сложно.

— Вечно все это говорят. Мне кажется, не так уж это и сложно.

— Пойдем внутрь, — сказал Карл.

— Что происходит? — спросила я.

— Лилиан, постарайся думать рационально. Оцени ситуацию.

— Я хочу поговорить с Мэдисон, — сказала я и вбежала в дом вперед него.

На кухне Бесси и Роланд сидели за стойкой, а Мэри разогревала куриные наггетсы.

— Ждите здесь, — сказала я и вернулась в гостиную, где мы с Мэдисон пили холодный чай, когда я только приехала.

Там Джаспер вышагивал вокруг кофейного столика, приглаживая свои серебряные волосы.

— Где Мэдисон? — спросила я.

— Укладывает Тимоти спать, — ответил он.

Карл вошел в комнату и встал рядом со мной.

— Лилиан, — продолжил Джаспер, — как вы можете себе представить, последние несколько дней оказались очень тяжелыми. Одно слушание чего стоило, боже, а теперь… Теперь еще и это.

— Просто кошмар, — произнесла я, но Карл слегка коснулся меня, давая сигнал молчать.

Я заткнулась.

— Хочу поблагодарить вас за вашу службу, — сказал Джаспер. — Вы очень помогли нам, и мы весьма благодарны за это. Я знаю, вы сделали все, что в ваших силах, чтобы позаботиться о Роланде и Бесси.

— Да ничего, — сказала я.

Мне казалось странным благодарить меня за службу, но для политиков это нормально — слово «служба» может означать практически что угодно, любую услугу.

— Я боюсь, что обстоятельства изменились. И мы, возможно, были слишком наивны, когда полагали, что нам удастся справиться своими силами, что вы сможете справиться без какой-либо подготовки.

Я посмотрела на Карла:

— Что происходит?

Джаспер продолжил:

— Мы больше не нуждаемся в ваших услугах. Мы нашли другое жилье для близнецов.

— Школу-интернат? Я знаю. Вы правда считаете, что это хорошая идея — отослать их так далеко, в Европу?

Джаспер с недоумением посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Карла, который кашлянул.

— Вообще-то они останутся в Теннесси, — сказал он. — Существует альтернативная школа, своего рода ранчо, где обученные специалисты работают с проблемными детьми. Это в «Смоки-Маунтинс». Частная школа. Очень закрытая.

— Когда вы это решили? — медленно спросила я.

— Карл отыскал это место давным-давно, но я отказывался к нему прислушаться.

— Ты ее нашел?

Карл покраснел.

— В самом начале процесса, — сказал он, — передо мной стояла задача найти как можно больше вариантов для ухода за детьми и их лечения.

— Проблемных детей? — От одного этого слова во мне всколыхнулась ярость.

— Вы не думаете, что у Бесси и Роланда есть проблемы? — изумленно поднял брови Джаспер. — В этом учреждении они будут развиваться и физически, и умственно.

— Что за бред? — рявкнула я. — Что это, в конце-то концов? Сначала вы сказали «школа», затем — «ранчо», а теперь — «учреждение».

— Это многоцелевое учреждение, — сказал Карл. — Своего рода реабилитационный центр.

— А еще это академия, — добавил Джаспер.

Заткнись, Джаспер, — сказала я. — Карл, ты же понимаешь, что это бред. Вы спрячете детей куда подальше и забудете о них.

— У нас не так много вариантов, Лилиан, — заметил Карл.

— Я теперь госсекретарь, — Джаспер повысил голос. — Вы даже не представляете себе, скольким я пожертвовал. Мои обязанности…

— Я сейчас еле сдерживаюсь, чтобы тебе не врезать, Джаспер, — сказала я.

— Лилиан, — попытался меня успокоить Карл. — Мне это нравится не больше, чем…

— Тогда, мать твою, не делай этого, придурок. Ты, мать твою, идиот. Это ужасно несправедливо. А как насчет Тимоти? Как ты будешь о нем заботиться? Почему наказаны Роланд и Бесси?

Карл посмотрел на Джаспера, который покачал головой и сказал:

— В течение следующих шести месяцев Тимоти будет находиться в учреждении под наблюдением.

— Ты самый странный человек из всех, кого я только встречала, Джаспер, — сказала я.

— Здесь нет ничего зловещего, — ответил он. — Вы слишком плохо о нас думаете. Это как клиника Майо, передовая медицина. Но… частная.

— Звучит охренеть как зловеще. Звучит… — Я пыталась подобрать подходящее слово, но думалось с трудом. — Очень плохо, — наконец сказала я.

— Это и правда звучит очень зловеще, — раздался голос Мэдисон, появившейся у ступеней лестницы.

— Мы же это обсуждали, — сказал Джаспер.

— Насчет Тимоти — нет, — отрезала она. — Ты об этом не говорил.

— Это временно, — ответил Джаспер.

— Шесть месяцев? Ни за что на свете, Джаспер. — Мэдисон повернулась к Карлу: — Где это находится?

Карл сглотнул, совершенно не готовый к такой ситуации:

— В… в Монтане.

— Ни за что на свете, — повторила Мэдисон, и выглядела она просто потрясающе. Она сияла такой свирепостью, которой нельзя научиться, с такой нужно родиться. — Я прямо сейчас иду за Тимоти. — Она повернулась к лестнице. — Мы поедем к моим родителям. Ты слышал? Я собираюсь жить со своими ужасными родителями. Мои братья приедут и выбьют из тебя всю дурь.

— Что нам еще остается? — спросил Джаспер, чуть не плача.

— Что вы раскричались? — спросил Роланд, войдя в комнату, Бесси за ним, разъяренно уставившись на Джаспера.

— Карл! — воскликнул Джаспер, указывая на детей, как будто Карл должен был стукнуть их по голове и засунуть в мешок. — Карл!

Карл колебался, глядя на детей.

— Возможно, стоит пересмотреть наш план действий, сэр, — наконец сказал он.

— Вы мне всю жизнь разрушили! — закричал Джаспер, его волосы упали на покрасневшее лицо. Было не совсем понятно, к кому он обращается. Наверное, ко всем присутствующим.

— Это ты нам жизнь разрушил! — крикнула Бесси, и я подбежала к ней и опустилась рядом на колени.

— Ваша мать разрушила вам жизнь, — тихо сказал Джаспер, как будто умоляя ее.

— Безмозглый иди… — начала я, задохнулась от ярости, вскочила, схватила Джаспера за рубашку, собираясь выцарапать ему глаза, но не успела сделать ничего серьезного — Бесси уже была в огне. А следом загорелся и Роланд. Я крикнула Мэдисон, чтобы шла за Тимоти, и она побежала вверх по лестнице.

Когда я обернулась, Джаспер толкнул меня так сильно, что я упала на журнальный столик, разбив стекло. Карл бросился к Джасперу, крепко схватил его и поволок к входной двери.

Мэдисон сбежала по ступенькам, держа на руках Тимоти, и на секунду взглянула на меня, прежде чем наконец выскочить из дома. Тимоти смотрел на огонь из-под прикрытых век, словно его это не беспокоило.

Бесси и Роланд просто касались предметов, диванных подушек, картины на стене, поджигали все, медитативно передвигаясь по дому.

Все еще лежа в осколках стекла, я повернула голову и увидела, что Мэри, держа в руках дорогие кастрюли и сковородки, вышла через переднюю дверь, не оглядываясь. Я искренне пожелала ей всего наилучшего, всего хорошего.

Я встала: вся в царапинах, но без порезов, ничего серьезного — и подбежала к детям, которые уже вышли в коридор.

— Пойдем, — сказала я. — Нам нужно идти.

Они посмотрели на меня в замешательстве.

— Я с вами, — заверила я. — Собирайтесь. Мы уходим.

— Только мы с тобой? — спросила Бесси, и я кивнула.

Они закрыли глаза, глубоко вдохнули. Я хотела обнять их, взять на руки, но осталась стоять, так близко к огню, как могла, и наблюдала, как дети медленно втягивают пламя обратно. Вокруг горели десятки маленьких огоньков, и мы смотрели на них, ошеломленные тем, что устроили. Зрелище нельзя было назвать красивым, но отвести взгляд было трудно.

И тут в особняк вбежал Карл.

— Уходите отсюда, — крикнул он.

Я схватила детей, и мы пошли к двери, но Карл остановил нас:

— Через заднюю дверь. Сходи за одеждой, собери сумку. Как можно быстрее.

Он вручил мне связку ключей, указав на один из них:

— «Хонда» в гараже. Бери. Не говори мне, куда едешь. Иди.

— Спасибо, — сказала я, забирая ключи.

— Прости.

— Ничего.

Карл понесся на кухню за огнетушителем, и мы выбежали через черный ход.

— Соберите одежду, — велела я детям, как только мы оказались в гостевом доме. — Какую угодно, это не важно.

Нам потребовалось минут пять, а может, и меньше. Дети стряхнули с себя сгоревшую одежду и надели номекс. Я схватила кошелек, какой-то шоколадный батончик, пытаясь сосредоточиться, но безуспешно. Когда мы вышли из дома, увидели, как особняк изнутри загорелся, заполыхал. Мы подкрались к гаражу и залезли в «хонду». Я завела мотор, велела детям пристегнуть ремни. Взглянула на Мэдисон, которая все еще держала Тимоти. Когда я уезжала, она обернулась и посмотрела на меня. Я помахала ей. Она улыбнулась. Помахала в ответ. А потом повернулась к дому.

Где-то посередине аллеи я увидела Мэри и притормозила, предложила подвезти. Она сказала, что за ней едет парень, и махнула мне. Дети с ней попрощались, и я ускорилась, все время глядя на особняк через зеркало заднего вида. Через пару минут в противоположную сторону, к поместью, мимо нас промчались две пожарные машины, завывая сиренами.

Тогда я постаралась успокоить дыхание, пытаясь сообразить, насколько все плохо. Насколько незаконно. Похищение, поджог, нападение на госсекретаря. Могу поспорить, что было много других нарушений, о которых я даже не задумывалась, о которых я даже не узнаю, пока судья не зачитает их мне в суде, в то время как я буду махать детям, рассказывая, что все у нас очень круто, просто замечательно.

Я, честно говоря, просто ехала некоторое время, вообще не задумываясь, где я и куда направляюсь. Частично проблема заключалась в том, что я не знала, куда податься. Я подумала, что надо бы снять номер в отеле, но это казалось мне подозрительным. Я была вся в царапинах от осколков журнального столика.

Наконец я наткнулась на автомагистраль между штатами и выехала на нее, ускоряясь, чтобы слиться с движением. Дети сидели очень тихо, наверное от шока, но я ничего не могла с этим поделать. Поджог дома, в котором ты вырос, — это представлялось мне очень символическим действием. Я взглянула в зеркало заднего вида и увидела, что они оба смотрят на меня.

— Привет, ребят, — улыбнулась я.

— У нас неприятности? — спросила Бесси.

— Типа того.

— Что мы будем делать? — поинтересовался Роланд.

— Я еще не знаю.

— Ну а куда мы едем? — спросила Бесси.

Я поняла, что-то щелкнуло у меня в голове. Оставался один-единственный вариант. Машина уже туда направлялась. Это было неизбежно.

— Мы едем домой, — сообщила я.

— Куда домой? — спросили дети.

За последнее время они сменили много домов.

— Ко мне домой, — ответила я, чуть не плача от ярости на саму себя.

— Хорошо, — сказали дети.

Двенадцать

Мама открыла дверь, увидела по обе стороны от меня Бесси и Роланда и просто кивнула, не говоря ни слова. Вполне возможно, она так долго игнорировала любые детали моей жизни, что мысль о том, что я мать десятилетних близнецов, ее не удивила.

— Привет, — сказал Роланд.

— М-м-м-м, — ответила мама.

Она бросила курить десять лет назад, но всегда выглядела так, словно вот-вот затянется сигаретой и выпустит дым прямо вам в лицо.

— Привет, мама, — поздоровалась я.

— У тебя кровь, — отметила она, указывая на рукав моей рубашки, где был виден красный след от одной из царапин.

— Я знаю. Можно войти?

— Это и твой дом тоже, — сказала мать, отчего я чуть не заплакала, не очень понимая почему.

— Это Бесси, а это Роланд, — представила я детей, мягко постукивая их по головам.

— Ты их гувернантка, верно?

— Не уверена, кто я им сейчас, мам. Сейчас все очень непонятно. Но я за них отвечаю. Нам нужно где-то пожить, в каком-нибудь безопасном месте.

Мама поглядела на детей.

— У тебя неприятности?

— Типа того. Как бы нет и как бы да.

— Ну, твоя комната там, где была. Я туда не заходила с тех пор, как ты уехала.

— Спасибо, мама, — сказала я, но она махнула рукой.

Я затолкала детей наверх, на чердак, где стояла ужасная духота, потому что ни один из вентиляторов не был включен. Я чертыхнулась и начала их подключать. Посадила детей перед двумя самыми большими, врубила до максимума, и они разнесли всю пыль по комнате, в воздухе зависли пылинки. В открытой коробке лежал окаменевший кусок пиццы. Было страшно неловко показывать детям, какой была моя жизнь до них. Наверняка их уверенность в том, что я знаю, что делаю, улетучилась. Я попыталась запихать коробку с пиццей под кровать, но они оба ее уже увидели.

— Мы есть хотим, — сказала Бесси.

Я вдруг поняла, что за лето они привыкли к тому, что стоит просто залезть в холодильник или в шкаф, и тут же найдется еда. Можно было заказать пиццу, но я параноила по поводу полицейских.

— Мой живот, — простонал Роланд. — Послушай, как он рычит…

— Хорошо, хорошо, — сказала я. — Я поняла. Сидите здесь, я что-нибудь принесу.

— А нельзя нам спуститься? — спросили дети. — Здесь жарко.

— Нужно постараться не путаться у мамы под ногами, — объяснила я. — Она не очень ладит с детьми.

Я, пыхтя, сбежала по лестнице. Посередине остановилась, потянулась и дотронулась до места чуть выше пояса джинсов, где нащупала застрявший маленький кусочек стекла. Я попыталась его вытащить, но он засел довольно крепко. Было не больно, но теперь, когда я знала, что он там, только об этом и могла думать. Наверняка вредно с открытыми ранами топтаться на грязном пыльном чердаке. Я не могла сосредоточиться.

На кухне сидела мама, читала журнал под легкий рок по радио.

— Хм, — сказала я, сгорая от стыда. Я ненавидела, когда мне что-то было нужно, и еще больше ненавидела, когда это что-то мне было нужно от мамы. — Дети хотят есть.

— Я с ними солидарна, — ответила она, не сводя взгляда с журнала, в котором рассказывалось о домах на пляже или о чем-то в этом роде.

— У меня есть деньги. Можешь заказать нам всем пиццу?

Она посмотрела на потолок, размышляя.

— Мне не хочется пиццы, — сказала она.

— «Макдоналдс»? «Сабвэй»?

Мама вздохнула, встала из-за стола и начала шарить по шкафам, открывая и закрывая дверцы.

— У меня есть макароны с сыром, — сказала она, затем заглянула в холодильник. — И сосиски.

— Замечательно!

Я достала кастрюлю, набрала воды. Мама швырнула сосиски на стойку у плиты и вернулась к столу. Я ждала, пока вода закипит, и смотрела на нее. Сколько таких вечеров прошло, когда я была ребенком? Обычно мама и один из ее парней смотрели маленький телевизор на кухне, а я готовила маслянистую лапшу или увядший, мокрый салат с соусом «Тысяча островов», нарезала огурцы и зеленый перец, как будто благодаря моим стараниям мы превращались в самых здоровых людей на земле.

Я подошла к лестнице, спросила детей, все ли в порядке. Они крикнули, что в порядке. Когда я вернулась на кухню, мама сказала:

— Я знала, что ты приедешь.

— Вот как? — Я почувствовала, как кожа начинает зудеть, как учащается сердцебиение.

— Недавно звонил какой-то мужчина. Кэл, или Карл, или… что-то в этом роде. Спросил, связывалась ли ты со мной.

— Что ты ему сказала?

— Что не видела тебя все лето, что даже не разговаривала с тобой.

— Ясно. — Я знала, что это еще не все.

— Он сказал, что я должна позвонить ему, если ты приедешь с двумя детьми, — наконец продолжила мама, глядя на меня. — Сказал, что возместит мне все неудобства.

— Ты перезвонила ему?

Она покачала головой:

— Он говорил так сухо и формально… Мне не понравился его тон. Так что нет, я ему не перезвонила.

Вода наконец закипела, и я насыпала макароны.

— Не благодари, — бросила мама.

— Муж Мэдисон, — начала я, — он…

— Я не хочу знать, — перебила она меня.

— Понимаешь, дети, Бесси и Роланд. Тебе нужно знать, они…

— Нет, мне не нужно знать, — сказала она. — Я не буду мешать тебе делать, что хочешь, Лилиан. Я никогда не мешала тебе…

Я фыркнула — теперь пришла моя очередь ее перебить.

— Делай что хочешь, но меня оставь в покое, — через пару секунд сказала мама.

Я посмотрела на нее. Она выглядела такой старой, хотя ей было всего сорок семь, и я знала, что иногда она специально копировала манеры и позы кого-то намного старше, чтобы избежать необходимости делать то, чего ей не хотелось.

Будь я мужчиной, и красивым, она бы не читала, позевывая, журнал о жизни на побережье. Думаю, будь я в принципе кем угодно, кроме ее дочери, она бы вела себя иначе. Но при мне она чувствовала себя старой, потому что я была ее дочерью.

Я помешала макароны, положила сосиски на сковородку.

— Никогда не думала, что увижу тебя с детьми, — сказала мама. — Это на тебя не похоже.

— Да, я тоже не думала.

— Мы очень хотим есть! — крикнул Роланд с чердака.

— Пусть спускаются, — мама указала на стол, встала и наполнила водой четыре пластиковых стаканчика.

— Спускайтесь! — крикнула я.

Наш шаткий дом легко пропустил звук сквозь стены и полы, и дети протопали вниз по лестнице.

— Привет! — сказал Роланд, снова помахав маме, которая взяла свой журнал и подвинула стул к окну.

Я поджарила сосиски, чуть не сожгла их, потому что одновременно сливала макароны, а затем смешала все вместе. Достала и подала тарелки.

— А вы не хотите? — спросил Роланд мою маму.

— Пожалуй, — ответила она и пододвинула стул обратно к столу, попробовала и кивнула: — Вкусно. — Ей всегда нравилось, когда я для нее готовила, неважно что.

— Ты молчишь, — мама ложкой указала на Бесси.

— Я немного устала, — ответила девочка.

— Она милая, — сказала мне мама, не сводя ложки с просиявшей Бесси.

— Мы поехали в путешествие, — объявил Роланд, привлекая внимание моей матери.

— Надолго? — спросила она.

Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как она разговаривала с ребенком? Или вообще с живым человеком?

— Мы не знаем, — пожал плечами Роланд. — Трудно сказать.

— Ненадолго, — обратилась я к столу, без всякого желания что-то есть, гоняя еду по тарелке.

— Мы нигде не остаемся надолго, — призналась Бесси.

— Ну, — сказала мама, — это лучше, чем просто сидеть на одном месте всю жизнь.

— Я так не думаю, — ответила Бесси, теперь уже глядя на меня, словно ждала, что я что-то скажу, но мой разум был где-то далеко, не в этом доме. Такое часто случалось: мое тело находилось здесь, в доме, где я выросла, а разум зависал где-то снаружи, дожидаясь, пока я не пойму, что делать.

После того как дети уснули, я была все еще слишком взвинчена, чтобы делать хоть что-нибудь. Вернувшись сюда, на чердак, я почувствовала, как скатилась по самой большой горке в мире — просто какая-то космическая шутка. Я пыталась вспомнить свою жизнь до этого лета, сколько раз я переезжала, а потом возвращалась обратно. Я была такая умная, а потом, когда все вышло не совсем так, как я надеялась, как будто запихнула свое любопытство глубоко внутрь. Я столько времени потратила зря.

Я брала в библиотеке книги Урсулы Ле Гуин, Грейс Пейли и Карсон МакКаллерс, а потом прятала их, когда кто-то проходил мимо, потому что боялась, как бы меня не спросили, что я читаю. Как будто все подумают, что я хвастаюсь или пытаюсь стать кем-то, кем не являюсь. Иногда я чувствовала себя одичалой, как будто не научилась чему-то важному вовремя и теперь не знала, что делать.

Так я и оказалась здесь, с этими детьми, которые обхватывали меня так крепко, что я едва могла вдохнуть. И вот теперь, когда они были только мои, теперь, когда мы лишились безопасности того дома в поместье, я начала переживать, что дети тоже упустили такую огромную возможность, что они тоже потерялись. Разве не жестоко было притворяться, что я могу для них хоть что-нибудь сделать? Я знала, что когда-нибудь придется их вернуть. И боже, они меня возненавидят. На всю жизнь. Больше, чем свою мать. Даже больше, чем Джаспера. Они возненавидят меня, потому что я дала им надежду, что смогу.

Я спихнула с себя их руки, и дети что-то пробормотали. На моем душном, влажном чердаке они вспотели моментально. Я переставила вентиляторы поближе к детям, а затем спустилась, громко скрипя ступеньками, и на диване в гостиной увидела маму. Она не смотрела телевизор, не читала, вообще ничего не делала. Она даже не выпивала. Она просто смотрела в пустоту.

Вскоре после возвращения домой из «Железных гор» мы стояли у подъезда, мама собиралась отвезти меня в школу. И когда она завела машину, из-под капота вырвался дым, потом раздался ужасный скрип. Задымило еще сильнее. Я побежала к дому набрать воды, а мама тряпками обмотала руку перед тем, как поднять капот. Я выбежала на улицу с кувшином воды, а двигатель уже горел, пламя выросло довольно высоко. И я остановилась в нескольких шагах от мамы, которая просто смотрела на огонь, с тем же выражением на лице, как сейчас. Как будто видела что-то в пламени, какое-то пророчество. А может, стоя над поломанной машиной, видела всю свою жизнь, видела, как дошла до такого.

Я подошла к ней и подняла кувшин, но мама только покачала головой.

— Смотри, — сказала она, указывая на двигатель, — просто посмотри.

Я не знала, на что она показывает. Увидим ли мы вообще одно и то же?

— Даже красиво, — наконец произнесла она.

И мы так там и стояли, наблюдая за огнем, пока мама наконец не забрала у меня воду и не вылила ее на двигатель. Ничего не произошло.

— Можешь сегодня не ходить в школу, — сказала она, глубоко вздыхая. — Я не пойду на работу.

Я кивнула, слегка улыбаясь, потому что подумала, что, может, мы проведем день вместе, сходим в кино, но когда мы вернулись домой, она закурила сигарету и закрылась в своей спальне, и я не видела ее до следующего утра. Именно тогда я наконец поняла, что, даже все глубже и глубже погружаясь в свою жизнь, мы оставались отделены друг от друга. И я подумала: каково это — падать, но держаться за кого-то еще, чтобы не быть одному?

И вот я снова здесь, в этом доме. Вот что мне хотелось сделать, если бы это был сон: войти в эту комнату. Мне хотелось сесть радом с мамой. И спросить: «Почему ты меня ненавидишь?» И я хотела, чтобы она сказала: «Ты смотришь на это не с той стороны. Я тебя не ненавидела. Я очень тебя любила. Я защищала тебя. Уберегала от вреда». И я бы сказала: «Правда?» Она бы кивнула. Я бы спросила, кем был мой отец, и она бы ответила, что он был худшим человеком на свете. Она сказала бы, что всю жизнь положила на то, чтобы сбежать от него. И вырастила меня одна, как могла. И я бы сказала: «Спасибо». И она бы обняла меня, и ничего странного в этом не было бы. Это было бы просто похоже на человеческие объятия. И вся моя жизнь, все, что было раньше, исчезло бы. И все было бы гораздо лучше.

Я смотрела на маму еще пару секунд и никак не могла представить, что у нее в голове. Я не ненавидела ее. Но ни за что на свете не села бы на этот диван. Ни за что на свете не заговорила бы с ней. Я развернулась, и ступеньки заскрипели так громко, что она наверняка меня услышала; как она могла меня не услышать? Дети лежали, все еще свернувшись во сне, их тела одновременно застыли и расслабились. Я заползла обратно в кровать. Бесси открыла глаза:

— И что теперь?

— Не знаю, — ответила я, потому что понятия не имела. Я и досюда еле-еле доковыляла.

— Надо будет вернуться?

— Когда-нибудь, — согласилась я. — Да, надо будет.

Она задумалась. На чердаке было очень темно. Бесси было не разглядеть; я не знала, радоваться этому или нет.

— Ладно, — сказала она.

— Ничего, — ответила я. — Все будет хорошо.

Она поцеловала меня, в первый раз. До этого ни один из них меня не целовал. Я погладила ее по волосам, по ее странным волосам, этого странного ребенка.

— Сколько еще продлится лето? — спросила Бесси.

— Долго, — ответила я. — У нас еще полно времени.

И этого было достаточно. Она снова заснула. Я тоже, довольно скоро.

Когда я проснулась, надо мной стоял Карл, приложив руку к щеке. Как будто я была абстрактной картиной, как будто он увидел что-то интересное, но не мог понять, что именно это означает. Как будто думал, что меня в принципе мог нарисовать и ребенок. И честно говоря, я была не особо удивлена его присутствию. Он отпустил нас, но я всегда знала, что он и вернет нас потом обратно.

— Привет, Карл, — сказала я, и он покачал головой, глядя на меня:

— Ты не могла поехать в другое место?

— Я… У меня не то чтобы много друзей. Когда она позвонила?

— Поздно ночью.

Я даже не злилась на мать. Не знаю, чего я ожидала. Может, хотела уже покончить со всем этим, уже дошла до пределов того, на что была способна в одиночку. Мне для этого потребовался всего день, и это казалось мне довольно жалким.

— Так вот где ты росла? — сказал Карл, оглядывая чердак.

— Нет, Карл. Росла я в обычной комнате. Здесь я осела.

— Понятно.

Дети услышали, как мы разговариваем, и открыли глаза. Увидев Карла, они просто застонали и натянули простыни на головы.

Казалось бы, я должна была испугаться после всего, что вчера случилось, но Карла, как бы он меня ни раздражал, я не боялась. Будь здесь полиция, я бы струхнула. До меня дошло, что Мэдисон и Джаспер больше никому не рассказали ни про меня, ни про детей.

— Умоляю, скажи, что особняк не сгорел дотла, — попросила я Карла.

— Все нормально, — ответил он. — Небольшие повреждения, ремонта где-то на месяц. Нормально. Могло быть гораздо хуже.

— Как вы всё объяснили пожарным? — поинтересовалась я. Моя теория, если хотите знать, в том, что без денег не обошлось.

— Начальник пожарной службы — близкий друг госсекретаря Робертса, — сказал Карл.

Ах да, конечно, сообразила я. Услуги. Услуги у богатеев ценятся больше денег. Я заметила, как Карл назвал Джаспера: госсекретарь.

— Он не уходит в отставку? — спросила я.

— Я здесь не для того, чтобы это обсуждать, — сказал Карл и протянул мне мобильный телефон.

— С кем я должна поговорить?

— С миссис Робертс. Она все это устроила. И хочет с тобой побеседовать.

— Карл, я не уверена, что могу с ней разговаривать. С точки зрения закона, я не знаю…

— Просто поговори с ней, хорошо? — перебил меня Карл и вложил мне в руку телефон. — Нужно просто нажать зеленую кнопку, — сказал он и потряс постель, стягивая с детей простыни: — Хотите мороженого?

— Не очень, — призналась Бесси.

— Ладно, а не хотите слезть с чердака и подышать свежим воздухом? — Карл подошел с другой стороны.

— С тобой? — насмешливо спросил Роланд.

— Идите, — сказала я. — Карл много для нас сделал. А мне нужно немного поговорить с Мэдисон.

— Ты нас не оставишь? — осторожно поинтересовалась Бесси.

— Карл только заберет вас вниз потусить с моей мамой, — ответила я. — Все хорошо.

Дети вылезли из кровати, поправляя одежду. Карл взял их за руки, и они исчезли в дверях.

Я посмотрела на телефон. Если выбросить его в мусорку, если прокрасться по лестнице и вылезти в окно, я смогу уехать, сама по себе. Я поборола это желание, которое всплывало довольно часто: при любых неудобствах я была готова смыться куда подальше. Да, пусть мне приходилось несладко и репутация хромает, но побег всегда того стоил. А потом я представила, как дети сидят в компании Карла и мамы. Несчастные. Я поднесла трубку к уху, ожидая услышать ее голос. Голос, который я столько лет лелеяла в памяти.

— Лилиан? — спросила Мэдисон.

— Это я.

— Хорошо. Слава тебе господи. Скажи мне сразу, ты не натворила глупостей?

— Нет. — Я почувствовала себя уязвленной. — Ну, в смысле, я приехала домой, к маме…

— Да, это страшная глупость, тут не поспоришь. Но я не об этом. Ты не разговаривала с журналистами? Не привлекала внимания к детям?

— Нет, — отрезала я. — Мы приехали к маме. Съели макароны. Заснули на самом неудобном матрасе на всем белом свете.

— Ну… это хорошо.

— Сколько ты заплатила маме, чтобы она сказала, где я?

— Тысячу долларов, — ответила Мэдисон.

Я промолчала.

— А что? Ты надеялась, что больше? Или меньше?

— Честно тебе скажу, понятия не имею. — Я уже не очень хорошо соображала, как работают деньги.

— У нас даже не получилось нормально поговорить, Лил. Тут просто бедлам. Сумасшедший дом. В смысле, да, с церемонией тоже, все вот это. Но ты же понимаешь… Тимоти… загорелся. Он теперь тоже дитя огня и все такое.

— Ты его защитила, — сказала я.

— Да. А сначала я его, мать твою, уронила. Господи, он меня охренеть как обжег.

— Но ты его защитила, когда это было нужно.

— Когда Джаспер решил отослать его в какую-то дикую лабораторию? Да, этого я бы никогда не позволила. Я бы его уничтожила. То, что он вообще об этом подумал, просто показало, насколько он слаб.

— Но ты была готова отправить близнецов на это его… ранчо, или как его там.

— Мы это обсуждали, Лил. Вот и все. Знаю, ты в это не веришь, но у меня, вообще-то, есть совесть. Да, мне нужно больше времени, чем другим людям, но мне бывает стыдно.

— А теперь, когда у тебя самой ребенок загорается…

— Именно… Именно. Да, он загорелся, и это был просто кошмар, но Тимоти после этого остался самим собой. Остался таким же милым. И моим. И я решила: ладно, я с этим справлюсь. Сколько бы раз это ни случилось, я справлюсь.

— Ты очень круто все замяла, — сказала я.

— Если честно, ничего сложного. Я все сообразила еще до того, как мы сели в машину. В богатстве есть много плюсов, и лучше всего то, что можно говорить что угодно, но если ты говоришь уверенно, не моргая, люди будут очень стараться тебе поверить.

— Значит, Тимоти остается с тобой? — спросила я.

— О да, — протянула Мэдисон. — Я это Джасперу популярно объяснила, и он все понял. Мы вчера долго разговаривали — кстати, ночевать нам пришлось в гостевом доме, там классно, хотя Джаспер все время стонал о доме своих предков, — и мне пришлось многое ему разъяснять. Мне пришлось растолковать, как легко я могу его уничтожить. Как легко мы все можем его уничтожить. Пусть он остается госсекретарем. Флаг ему в руки. Ближе к креслу президента ему не подойти.

— Так ты от него не уйдешь? — спросила я, уже, в общем, зная, что она ответит.

— Да, — сказала она. — Ничего. Я получу, что хочу. Сейчас Джаспер дает мне доступ к тому, что для меня важно, и я сейчас не о деньгах. Я о том, что у меня есть возможность думать по-своему, жить по-своему. Кроме того, если честно, он все еще мне нравится. Он, конечно, идиот, но мне симпатичен. И знаешь что? Мне тут предложили баллотироваться на место сенатора вместо него. Представляешь? Правда офигеть?

— А если Тимоти снова загорится? — спросила я.

— Не уверена, что это имеет какое-то значение, честно говоря, — сказала Мэдисон. — Я что-нибудь придумаю. Может, даже во всем признаюсь. С Тимоти все будет хорошо. Я об этом позабочусь. Если подумать… Ты справилась с двумя детьми. Я с одним точно как-нибудь слажу.

— Может, это он станет президентом, — предположила я.

— Ни в коем случае, — отрезала Мэдисон. — Тимоти будет моделью Томми Хилфигера. Женится на ком-нибудь из королевской семьи. У него будет легкая жизнь.

Было так приятно слышать ее голос и слушать, как она рассказывает, чего она хочет. Я никогда не знала, чего хочу, и мои письма были нерешительными и отчаянными. Мэдисон — у нее реально были цели. И когда она говорила или писала о них с таким энтузиазмом, хотелось ей это подарить. Хотелось, чтобы она это получила. И так просто я снова влюбилась в нее, в привычный рефрен наших отношений: она делает мне больно, а я это ей позволяю. Я буду с этим жить.

— А как же дети? — спросила я наконец, не в силах ждать, когда мы перейдем к плохим новостям. — Как же Бесси и Роланд?

— Их не отправят в этот, как его там, безумный лагерь. Все нормально. И если честно, он стоит пятьсот тысяч в год за каждого! Ну нафиг. Нетушки.

— Но Джаспер о них позаботится? Что с ними будет?

Мэдисон молчала, и я слышала ее дыхание. Где она сейчас? На крыльце, с кувшином ледяного чая? В самолете, летящем обратно в Колумбию, занятая поисками новой квартиры? Я хотела четче ее представить.

— Тут все сложно, — ответила Мэдисон. — Джаспер хочет поступить правильно, Лил, и он абсолютно, смертельно серьезен. Он облажался. Облажался так, что Бесси и Роланд вправе никогда его не прощать. Но о них позаботятся.

— Как? — Я чуть не плакала. — Мэдисон, как позаботятся?

— Хочешь их, Лилиан?

— Что? — Я увидела тонкий лучик света. Еще чуть-чуть, и я до него дотянусь. Такой узкий, тусклый, но я вот-вот дотронусь до него кончиками пальцев. Я едва могла вдохнуть. Я едва могла пошевелиться.

— Ты меня слышала. Я знаю, что ты меня слышала.

— Я?

— Ты же о них позаботишься? Ты согласна и дальше о них заботиться?

— Как долго?

— Сколько они захотят. Сколько ты захочешь. Навсегда. Честно.

— Как? Почему?

— Это не так уж и сложно. Ну нет, конечно, бывает и сложно, но Карл мне все объяснил. Он страшно умный. Умнее всех. Идея была моя, но он все продумал. Смотри, ты их не усыновишь, хорошо? Потому что тогда получится, что ты за них в ответе. А Джаспер, он хороший человек, но лучше, если он по закону будет обязан продолжать быть хорошим человеком. Попечительство — ты слышала об этом, верно? Ты будешь их законным опекуном. Но Джаспер обеспечит им хорошую жизнь. Обеспечит их воспитание. Оплатит их расходы. Если ты захочешь, чтобы Бесси поступила в «Железные горы»…

— С ума сошла, — сказала я, но не смогла сдержать смех. Я плакала и смеялась. Думаю, звучало это безумно.

— Ну, неважно, не в «Железные горы», просто в хорошую школу. В хорошую, нормальную школу для них обоих.

— И они станут моими?

— Да. Ты будешь этому рада?

— Честно говоря, не знаю, — призналась я.

— Лил, это не то, что я надеялась услышать. Я работаю над этим с тех пор, как вы чуть не сожгли наш дом.

— Нет, — сказала я. — Я буду. Буду. Я просто… Я просто боюсь, что у меня ужасно получится.

— Кто тебя осудит? — спросила Мэдисон. — Ты хоть кого-то знаешь, у кого это получилось? Назови хоть одного из родителей, который, как тебе кажется, справился, не подвел как-нибудь своего ребенка.

— Сейчас никто на ум не приходит, — призналась я.

— Потому что таких нет, — раздраженно сказала она, ожидая благодарности, надеясь как-то искупить свою вину передо мной.

— Хорошо, я возьму их себе.

— Лилиан! — произнесла Мэдисон и умолкла.

— Да?

— Кажется, я все исправила.

— Нет. На самом деле нет. Но ты не дала ситуации стать еще запутаннее.

— Это и значит все исправить: когда не даешь ситуации стать хуже. Мы еще увидимся, хорошо? Мы будем встречаться. Тимоти будет общаться с Роландом и Бесси, когда выдастся удобный момент. Джаспер тоже будет общаться с Роландом и Бесси. Просто не очень часто. Но мы вас не бросим.

— Хорошо, Мэдисон, — согласилась я.

— Я тебя люблю, Лилиан, — сказала она наконец.

— Я тебя тоже люблю, — ответила я, но что еще можно было сказать? Что еще оставалось?

— Мне пора, — произнесла я.

— Пока, Лилиан.

— Пока. — И я положила трубку.

И что теперь сказать? Как мне объяснить, чтобы вы поняли? Может, по-другому и не скажешь. Я была счастлива. Я была счастлива, что Бесси и Роланд теперь мои. Но вот — вы меня понимаете? — мне было грустно. Мне было грустно, потому что я была не совсем уверена, что хочу их забрать. Они появились в моей жизни как по волшебству, но я не волшебница. За мной волочилась гора проблем. Я все время лажала. И я знала, что двое детей — особенно двое детей, которые время от времени загораются, — это тяжело. Мне часто будет грустно. Так легко все испортить.

Что-то закончилось. Моя жизнь, пусть она была ужасной, моя жизнь как она есть, закончилась, и казалось, что это уже и не моя жизнь вовсе. Чья-то чужая жизнь. И я решила, что так и буду просто жить. Вдруг никто не заметит? Может, эта жизнь когда-нибудь станет моей. Может, мне будет хорошо.

Я пытаюсь сказать, что мне досталось то, о чем я мечтала. Но это нельзя назвать счастливым концом, что бы там ни думала Мэдисон, и неважно, что она убедила себя, что все будет хорошо. Конец есть конец. А внизу меня ждало начало чего-то нового. Но я сидела на чердаке, где за всю свою жизнь ни разу не была счастлива. Я сидела, на мгновение удерживая тот миг, когда еще не началось это новое. Сколько я смогу продержаться в этом мгновении? Сколько еще раз в своей жизни я буду возвращаться в эту комнату, в этот момент? Что я буду чувствовать, оглядываясь назад?

Я встала с постели. Надела шорты, старую полинявшую футболку с наутюженной старой карикатурой Доминика Уилкинса. Натянула баскетбольные кроссовки, которые я так обожала и уже думала, больше никогда не надену. А под кроватью, как я его там и оставила, лежал баскетбольный мяч, стертый почти до полной гладкости. Через пару кварталов отсюда была старая площадка, заросшая сорняками, без линий, на корзине даже не было сетки. Но я хотела показать им ее, чтобы они привыкли к жизни, которая, может, будет только наша.

Бесси и Роланд сидели внизу на диване. Карл строил домик из игральных карт, но тот все время рушился. Мамы нигде не наблюдалось, естественно. Полагаю, она уже была на полпути в Тунику, ехала, чтобы проиграть деньги, которые ей вручил Карл.

— Вы поговорили? — спросил Карл, вытянувшись по струнке.

— Да, — ответила я.

Мне не хотелось тянуть. Я отдала Карлу телефон, а потом крепко обняла. Было видно, что он этого не ожидал и ему это не понравилось. В любом случае я секунду на нем провисела.

— Из нас получилась неплохая команда, — смущенно пробормотал Карл.

Я кивнула и сказала:

— Попрощайтесь с Карлом, дети.

И он испарился, исчез. Интересно, я когда-нибудь еще его увижу?

— Что происходит? — спросила Бесси.

— Хотите остаться со мной? Навсегда? — предложила я.

— Да, — ответили они не колеблясь.

— Это необязательно, — уточнила я.

— Да, — снова сказали дети. Они вибрировали.

— Все будет не так, как в поместье, — предупредила я. — Не будет сплошного веселья.

— Там тоже не было сплошного веселья, — заметил Роланд. — Иногда это был просто отстой.

— Ну, тогда все будет продолжаться в том же духе.

Дети кивнули. Они не то чтобы улыбались. Лица у них были ошарашенные.

— Ты хочешь оставить нас себе? — вдруг спросила Бесси.

— Что? — ответила я. Мое сердце остановилось.

— Ты хочешь оставить нас себе? — повторила она.

Мне хотелось немедленно ответить «да», но Бесси так странно, так страшно на меня смотрела. Казалось, она знала, что творится у меня в сердце, даже когда я сама не могла этого понять. Она не моргала.

— Да, — наконец сказала я. — Я хочу оставить себе вас обоих. Я хочу о вас заботиться.

И Бесси не улыбнулась. Она не произнесла ни слова. Только смотрела на меня. Я видела, как ее кожа пошла пятнами, покраснела. Я чувствовала, как от нее исходит жар. Я знала, что, если она загорится, прижму ее к себе. Пусть пылает.

Но она не загорелась. Ее кожа побледнела; Бесси сделала глубокий вдох.

— Ты правда хочешь оставить нас, — сказала она наконец. — Да, хочешь.

Я схватила баскетбольный мяч:

— Пойдемте поскорее из этого дома.

Мы стояли в дверях, и перед нами открывался целый мир. Господи, он был такой большой. Мы вышли из дома, и я повела детей вперед, что бы нас там ни ждало. Я подала мяч Бесси, и она начала стучать им о мостовую, ровно, как колотится сердце.

Бесси мне поверила. Она знала, что я хочу оставить их себе, что я всегда буду о них заботиться. И я решила тоже ей поверить. Я решила, что это все правда. Это был ее маленький огонек. И я буду держать его в руках. А он будет меня греть. И никогда, никогда не погаснет.

Примечания

1

Университет Вандербильта — частный университет в Нэшвилле. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Бо и Люк Дюки — персонажи популярного американского сериала «Придурки из Хаззарда».

3

Мэджик Джонсон и Карим Абдул-Джаббар — легендарные американские баскетболисты, выступавшие за клуб «Лос-Анджелес Лейкерс».

4

«Счастливые дни» — популярный комедийный сериал (1974–1984) о жизни обыкновенной семьи на Среднем Западе. Фонзи — один из персонажей сериала, обаятельный бунтарь, всеобщий любимец.

5

Большой Джош — одно из прозвищ американского профессионального рестлера Мэтта Борна (1957–2013).

6

Жеода — геологическое образование, полость, заполненная кристаллами, на срезе которой проступают причудливые узоры.

7

Данк — вид броска в баскетболе, при котором игрок выпрыгивает вверх и одной или обеими руками забрасывает мяч в корзину сверху вниз.

8

Чарли Браун — персонаж серии комиксов, а также мультсериала «Мелочь пузатая» (Peanuts).

9

«Гарлем Глобтроттерс» — американская баскетбольная команда, которая добавляет в свои выступления элементы шоу. Одним из наиболее популярных элементов является вращение мяча на поднятом пальце.

10

Долли Партон (р. 1946) — популярная американская певица, титулованная «Королевой кантри». Помимо достижений в музыке и кинематографе, славится роскошной фигурой, а особенно — пышной грудью.

11

Долливуд — тематический парк развлечений в г. Пиджин-Фордж, посвященный истории и культуре штата Теннесси. Назван в честь Долли Партон, которая является одним из владельцев парка.

«Острова в океане» (Islands in the Stream) — песня, записанная Долли Партон совместно с Кенни Роджерсом в 1983 году. В 2005 году была названа лучшим кантри-дуэтом всех времен.

12

Даниэль Бун (1734–1820) — американский первопоселенец, считается одним из первых народных героев США. Родился в Пенсильвании.

13

Дэви Крокетт (1786–1836) — американский путешественник, военный, политик, уроженец Теннесси.

14

Имеется в виду песня «Баллада о Дэви Крокетте», написанная для сериала студии «Дисней» «Дэви Крокетт — король дикой окраины», которая насчитывала около 20 куплетов о подвигах народного героя.

15

Элвин Каллум Йорк (1887–1964) — американский военный деятель, герой Первой мировой войны. В 1941 году режиссер Говард Хоукс снял о его жизни фильм «Сержант Йорк» с Гэри Купером в главной роли.

16

Орвилл Реденбахер (1907–1995) — американский предприниматель, основатель бренда, носящего его имя, прозванный королем попкорна. Прославился после того, как на телевидении вышла реклама продукции его компании, в которой он предстал чудаковатым пожилым мужчиной в очках и с галстуком-бабочкой.

Content

Кевин Уилсон
НИЧЕГО ИНТЕРЕСНОГО

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Примечания