Мишель Марли

Песня длиною в жизнь

Он — мой, а я — его на всю жизнь…

Эдит Пиаф.

Из песни «Жизнь в розовом цвете»

~~~

Любовь всегда бежала от меня.

И никогда того, кого любила.

Я не могла надолго удержать.

Эдит Пиаф

В жизни Эдит Пиаф огромную роль сыграли мужчины. Один из них на самой заре ее карьеры создал ее как певицу, превратив «маленького воробушка» в уверенную в себе женщину и развив ее яркую индивидуальность. А позднее, на исходе Второй мировой, Эдит встретила молодого Ива Монтана и, оценив его талант, уже сама сыграла роль Пигмалиона, превратив нескладного провинциала в звезду французского шансона. Тесное общение очень быстро переросло в страстный роман. Их отношения складывались непросто: две сильные творческие личности часто вступают в соревнование друг с другом в борьбе за благосклонность публики и критиков.

Впоследствии Пиаф признавалась: «Нужно иметь мужество расстаться прежде, чем исчезнут чувства. Иначе вы или возненавидите друг друга, или останетесь вместе из жалости. И это будет ужасно».

ПРОЛОГ

1937

«Мой легионер»

Нравственность — это когда ты живешь совсем не весело.

Эдит Пиаф

Париж

Суета утихла. В маленьком, тускло освещенном бистро, расположенном на площади Пигаль, остались только запоздалые гуляки. Среди них странно и неуместно смотрелись два господина в элегантных фраках. Закончив долгую прогулку по увеселительным заведениям, они теперь потягивали крепкий кофе, макая в него свежие круассаны. В углу рядом со входом вокруг стола собралась группа молодых людей в кепках. Потрепанная одежда выдавала в них представителей богемы. Они веселились так буйно, как будто не знали, что когда-нибудь настанет утро и вернет их к будничным заботам. Это определенно были здешние завсегдатаи, чувствовавшие себя в этой забегаловке как дома. Они окружили молодую женщину, чей голос звучал громче всех. Она непрерывно что-то говорила и быстрее всех опустошала бокал за бокалом. К ней то и дело устремлялись взгляды как респектабельных господ, так и размалеванной блондинки, которая закончила свою ночную работу и теперь потягивала пастис[1], пересчитывая лежавшие на стойке купюры, полученные от клиентов и причитавшиеся сутенеру. Эти женщины были явно знакомы.

Миниатюрную особу, находившуюся в центре всеобщего внимания, звали Эдит Гассион — ей был всего двадцать один год, рост ее едва достигал полутора метров. Вряд ли ее можно было отнести к тому типу женщин, которых принято называть бесспорно привлекательными: слишком высокий лоб, слишком тонкий и длинный нос, непослушные темные волосы. Но каждый, кто заглядывал в ее карие глаза, видел в них одновременно озорство, упрямство и печаль и подпадал под ее очарование. Голос и завораживающий взгляд — вот что делало ее по-настоящему прекрасной. Ночью глаза девушки мерцали особенно ярко, подобно звездам, которые вспыхивают на небе, когда почтенные буржуа отправляются ко сну.

Эдит особенно любила время между одиннадцатью вечера и шестью утра, его она обычно проводила, празднуя завершение очередного пережитого дня. И хотя у нее никогда не было много денег, она почти всегда платила за всех своих друзей.

Из открывшейся двери потянуло холодом. Поначалу никто не обратил на это внимания, поскольку дело было уже под утро, когда на смену гулякам приходили первые ранние пташки — люди в рабочей одежде, начинавшие здесь свой день с кофе и коньяка. Но высокий худой мужчина лет тридцати пяти, вошедший в бистро, явно принадлежал к другому типу клиентов. Он был хорошо одет, на плечах его элегантного пальто таяли снежинки. Очевидно, что он не нуждался ни в последней порции алкоголя перед сном, ни в напитке, который помог бы ему проснуться. Он быстро огляделся, нахмурился и, сжав губы, направился к угловому столику. За стулом Эдит мужчина остановился.

— Ты должна прийти в себя, — буркнул он. — Немедленно! Ты слышишь?

Она слышала его, но не понимала. Причиной тому была не суета вокруг и не вино с коньяком, которые она поглощала. Она повернулась к вошедшему, озадаченная единственным вопросом: почему в это позднее время он находится не в постели с женой?

— Оставь меня в покое, Раймон. Сначала измени собственную жизнь!

Один из ее друзей посмотрел на незнакомца сквозь бокал с вином.

— Кто это?

— Разрешите представить… — Эдит сделала нарочитый, приличествующий случаю жест. — Это Раймон Ассо, поэт и любитель женщин, солдат Иностранного легиона и… — Она заколебалась и, опустив веки, тихо добавила: — Мой друг и учитель.

Еще немного — и она сказала бы, что он ее большая любовь. В каком-то смысле каждый новый мужчина в ее жизни был большой любовью. Но с Раймоном вышло по-другому, он оказался особенным. Тем не менее Эдит так и не произнесла эти слова. В тот момент она любила Раймона чуть меньше, чем всегда, ведь его появление рассердило ее.

Многоголосый смех был ей ответом. Ее хрупкое тело дернулось, она встала и затем чуть не легла на стол, чтобы достать бутылку из потертого, пожелтевшего ведерка, которое когда-то вполне могло быть посеребренным. Ее яркая юбка с оборками задралась, обнажив бедра.

— Хочешь выпить с нами? — бросила она через плечо.

— Ты ведешь себя как проститутка, — выругался Раймон, энергичным рывком усадив ее обратно на стул.

Эдит лишь пожала плечами. Его слова не трогали ее. Ее вообще не интересовало, что говорят о ней мужчины. Проститутка, шлюха — эти определения она даже не считала за оскорбления. Там, откуда она родом, были в ходу разные обозначения для женщины, там никто не церемонился. Мать родила ее на лестнице в Бельвиле[2]. Во младенчестве Эдит жила у бабушки по материнской линии, которая держала ее впроголодь. Затем она росла под Руаном в борделе, принадлежавшем бабушке по отцовской линии. Именно в этом заведении Эдит впервые испытала что-то вроде любви. В том возрасте, когда другие девочки начинали учиться в школе, отец забрал ее из-под опеки проституток. Вместе с ним она жила в бродячем цирке, потом на улице. Комната в «Пикадилли» — заштатном пансионе на площади Бланш, со сравнительно приличными обитателями — выгодно отличалась от всего этого. Раймон поселил ее там совсем недавно. Тот самый Раймон, который пытался сделать ее лучше, чем она была, и который, как она знала, вовсе не думал так, как мог высказаться в гневе.

Он игнорировал как удивленные и угрожающие взгляды молодых людей из окружения Эдит, так и ее невозмутимость. Он просто сказал ей так, будто они были одни:

— Эти ночные гулянки должны прекратиться, если ты действительно хочешь, чтобы из тебя что-то получилось. Избавься от этих паразитов, которые тебя окружают, и кончай так много пить.

— Хочешь, я его вышвырну? — воскликнул один из друзей Эдит, который так же хорошо разбирался в законах улицы, как и она сама. В его юном, но мужественном голосе зазвучало радостное предвкушение того, как он сейчас расправится с нарядным мсье.

— Оставь его, — вмешалась Симона Берто — подруга Эдит, бывшая ей почти как сестра. Она тоже выросла на улице. Молодые женщины дружили уже несколько лет, поддерживая и оберегая друг друга. А еще Симона знала каждого мужчину, с которым Эдит ложилась в постель. — У тебя нет никаких шансов справиться с ним. Он служил не только в Иностранном легионе, но и в полку спаги[3], ты о них знаешь.

— Но он не носит форму…

— Дураков нет. Теперь он гражданский человек и занят тем, что пишет песни для Мари Дюба[4]. Он ее личный секретарь.

Симона говорила довольно громко, и имя знаменитой певицы произвело заметный эффект на собутыльников Эдит. Если еще и оставались те, кто не впечатлился героическим прошлым Раймона Ассо в Северной Африке, то и они пришли в состояние крайнего изумления из-за его знакомства с Мари Дюба.

Тем временем на происходящее обратили внимание остальные посетители. Они глядели с любопытством и прислушивались. Один только хозяин за стойкой вытирал вымытые кофейные чашечки, словно происходящее в заведении его и не касалось, а потом с грохотом убрал посуду на полку.

— Если ты не изменишься, ты никогда не выступишь в АВС, — подытожил Раймон.

Стало так тихо, что, кажется, можно было услышать, как упала булавка. Даже хозяин на мгновение перестал шевелиться. АВС был другой планетой. Местом, внушающим благоговение. Его знали все, хотя бы по названию. Мало того что этот мюзик-холл находился в лучшем районе города, на одном из Больших бульваров[5], так в нем выступали гиганты музыкальной индустрии, он был престижнее, чем легендарное «Мулен Руж». Буквально все исполнители мечтали получить признание на сцене АВС. Каждый, кому довелось выступать там, либо уже давно стал звездой, либо был на пути к тому. Всякий парижанин знал это наверняка.

И конечно, Эдит не была исключением. Она проходила мимо мюзик-холла, бросая тоскливые взгляды на афиши и анонсы концертов. Но она там ни разу не была, даже в качестве зрителя, ведь купить билет ей совсем не по карману. Так что АВС оставался такой же мечтой, как и более обеспеченная жизнь.

Эдит пела перед публикой с десяти лет. Именно тогда отец объяснил ей, что отныне она должна сама зарабатывать себе на еду. И она начала петь на улице, а отец в это время демонстрировал акробатические трюки. Они странствовали по разным регионам, и обычно так получалось, что дочь своим чистым голосом зарабатывала больше, чем отец мускулами и ловкостью. Она пела те песни, что приходили ей на ум, в основном в стиле шансон. Именно такие исполняла по кофейням ее легкомысленная мать. А еще Эдит пела «Марсельезу». Ведь за французский национальный гимн люди всегда бросали несколько лишних монет в ее шляпу. Этих доходов ей хватало бы, если бы отец не отнимал всё. А если денег оказывалось мало, он ее бил. В это время Эдит не только познала жестокость уличной жизни, но и поняла, что пение ее призвание. Музыка делала для нее гораздо больше, чем просто обеспечивала материально — она дарила Эдит тепло, позволявшее забыть о том, что она не знала нежных объятий отца и матери. А потом были аплодисменты, пришло признание, и это повергало маленькую девочку в экстаз, который не шел ни в какое сравнение с опьянением, которое она испытала позже, распробовав вино. Аплодисменты дарили ей грандиозное переживание совершеннейшего счастья. Вот почему она не могла не петь для публики: только так она испытывала радость.

В пятнадцать лет она сбежала от отца, но никогда не обрывала связь с ним. Вместе с другим ребенком улиц — подругой Симоной — она окунулась в новую жизнь. Эдит пела на площади Пигаль, а Симона собирала деньги, которые подавали прохожие.

Вскоре девушки оказались под защитой молодых людей, имевших определенный вес в криминальной среде. Так начались дружеские отношения, которые и привели Эдит за этот угловой столик в маленьком бистро и которые длились уже почти три или четыре года.

Однажды Эдит и Симона отважились перебраться в лучший район, и у них сразу же возникли проблемы с полицией. Но тут им на помощь пришел дружелюбный мужчина средних лет. Это был Луи Лепле, владелец кабаре «Жернис».

Впечатленный пением девушки, он обучил Эдит основам вокального мастерства, предоставил стол и кров, из-под которого подопечные, впрочем, иногда сбегали, выбирая сомнительную уличную свободу. В окружении молодой певицы мало что изменилось, хотя папа Лепле, как Эдит его ласково называла, при вел ее с улицы на сцену своего кабаре, позаботился о первом контракте на выпуск пластинки и даже организовал ей выступление на радио. Он также придумал для нее сценические псевдонимы: «Малышка Пиаф» и «Воробушек». Эти имена намекали на ее малый рост — всего сто сорок семь сантиметров — и на ее независимую, дерзкую натуру.

Насильственная смерть папы Лепле, в причастности к которой подозревали Эдит, заставила ее на некоторое время покинуть Париж, а Симона, как всегда, последовала за ней. Между тем Эдит больше не надо было петь на улице — благодаря Луи Лепле она теперь могла похвастаться репертуаром, вполне подходящим для небольших сцен. Перемещаясь по провинции между Брестом[6] и Ниццей, где ее никто не знал, Эдит находила работу во второсортных и третьесортных ночных клубах. Сборы, как правило, были невелики, но каким-то образом Эдит удавалось не только держать на плаву себя и Симону, но и весело кутить ночами напролет. Однако спустя пару месяцев молодые женщины, вдоволь насладившись странствиями, вернулись в Париж.

Вскоре после приезда Эдит познакомилась на Монмартре с Раймоном Ассо. Раймон не раздумывая взял ее под свое крыло. Он устраивал ей выступления в маленьких кабаре, нашел квартиру и в целом старался присматривать за ней. Он пытался научить ее вести себя как приличная дама и соответствующим образом выглядеть. Раймон так и не уговорил Эдит сменить стиль и отказаться от обилия рюшек и воланов на одежде, но, по крайней мере, он сводил ее в хорошую парикмахерскую и посоветовал лучше ухаживать за собой. Последнее было сделано с определенным расчетом, поскольку Раймон и Эдит стали любовниками. Полному счастью мешала одна проблема: Раймон был женат и поэтому никогда не ночевал у Эдит, а та ненавидела оставаться ночью одна. Поэтому она позаботилась о том, чтобы Симона заняла другую сторону двуспальной кровати, а это, в свою очередь, вызвало недовольство Раймона. Впрочем, эти проблемы не изменили восторженного отношения Раймона к певческому таланту подопечной.

Подобно Пигмалиону из греческого мифа, о котором Эдит впервые услышала от Раймона, он создавал из нее идеальную, на его взгляд, шансонетку. Он научил ее видеть выразительность текста и правильно ее подчеркивать, приносил ей книги известных писателей. Эдит оставляла их без внимания; в какой-то момент ей пришлось признаться, что она почти не умеет читать и писать, потому что толком не ходила в школу. Тогда Раймон постарался возместить ей недостаток школьного образования. Все это делалось для того, чтобы воспитать из начинающей певицы великую личность. Раймон, несомненно, делал все возможное для ее карьеры, но даже ему не под силу было совершить невероятное: двери АВС были закрыты для таких, как она.

Она резко стряхнула его руку.

— Ты сошел с ума? Я должна выступить в АВС? Ты издеваешься надо мной?

— Директор Митти Голдин согласен, чтобы ты выступила на разогреве перед выступлением Жиля и Жюльена. Убедить его было очень непросто, мне пришлось говорить с ним всю ночь, но в конце концов он согласился. У тебя будет тридцать минут. Премьера двадцать шестого марта.

Эдит вздернула подбородок. Она смотрела на Раймона с недоверием. До сих пор она всегда полагалась на него. Хоть он и не расстался с женой, но по-прежнему оставался ее лучшим другом, и она любила его за это. Полное отсутствие у него чувства юмора не очень ей нравилось, но сейчас это означало одно: сказав, что она будет петь в АВС, он не шутил. Несмотря на пьяный туман, клубившийся в ее мозгу, она поняла, что стоит на пороге великого дебюта, и непроизвольно вздохнула. Но вместо того чтобы броситься Раймону на шею, что было ее первым порывом, Эдит осталась, будто приклеенная, сидеть на стуле. Срывающимся голосом она выкрикнула:

— Шампанского! Всем шампанского!

Ее друзья оживились. Мужчины начали подталкивать друг друга локтями и ухмыляться.

— Нет, не шампанского! — заревел Раймон. Он щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание хозяина. — Кофе! Принесите кофе. Мадемуазель нужно не шампанское, а кофе. И не меньше литра.

— Ты просто мучитель! — простонала Эдит.

— Да уж, это точно, — пробормотала в ответ Симона.

Остальные ее друзья заворчали.

— Неужели же его нельзя выгнать? — спросил тот парень, который уже предлагал это сделать.

— Если я сейчас выпью кофе, то не смогу заснуть! — запротестовала Эдит.

— И прекрасно, — парировал Раймон. — Ты будешь не спать, а работать. Как только немного протрезвеешь, мы поедем к Маргерит Монно[7].

Не отводя от него взгляда, Эдит демонстративно зевнула, не менее демонстративно прикрыв рот.

— Зачем ты хочешь познакомить меня со своей новой любовницей?

Вокруг раздался хохот.

— Ты ошибаешься. Она не моя любовница. — В холодных голубых глазах Раймона промелькнула молния. — Маргерит Монно — один из лучших музыкантов, которых я знаю. Она композитор, и мы работаем вместе. Именно она написала музыку к моей новой песне «Мой легионер», которая вошла в пластинку Мари Дюба.

— О, — пробормотала Эдит. Мари Дюба была для нее образцом для подражания. Она больше чем просто певица. Каждая ее песня становилась историей, в которой персонажи оживали, как в театральной постановке.

При этом она никогда не забывала о простых людях вроде Эдит и ее приятелей. Эдит хотела бы обладать подобным талантом. Она даже пыталась копировать перед зеркалом так восхитившую ее певицу, но ей не хватало ее тонкой ироничной составляющей. В Эдит было больше драматизма. То, что композитор Дюба захотела работать вместе с ней, Малышкой Пиаф, было почти так же невообразимо, как предстоящее выступление в АВС. Однако секретарь и поэт, писавший стихи для Дюба, стоял сейчас вплотную рядом с ней. Она чувствовала, как его рука крепко сдавливает ей плечо. Он был ее любовником и другом…

Между тем Раймон продолжал убеждать:

— Тебе необходимы для АВС собственные песни. В количестве не меньше пяти. Придется много репетировать. В АВС все зависит от силы голоса исполнителя, песен и мюзиклов. там нет микрофонов. Кроме того, тебе понадобятся новый гардероб и хорошие манеры. От того, как ты появишься на публике, будет зависеть многое.

Он разворачивал перед ней бесконечный список необходимых вещей, будто какой-то средневековый гонец пергаментный свиток. Вскоре она вообще перестала воспринимать то, что он говорит. Перед ее мысленным взором стояли лишь три буквы — АВС, а еще — сценический псевдоним, который ей придумал папа Лепле. Он был набран сияющими лампочками, из которых обычно складывались имена звезд на светящейся вывеске, находящейся на бульваре Пуассоньер. Она увидела себя на большой сцене, которая скрывалась за двустворчатой дверью, и услышала, как поют «Мой легионер». Не так, как Мари Дюба, может быть, даже лучше… Какие прекрасные мечты! Но всего лишь мечты. Она была слишком пьяна, чтобы понять, говорит ли Раймон правду. «Выступление в АВС? Мое? Он сумасшедший», — подумала она. И тем не менее послушно взяла чашку кофе, которую ей принес хозяин заведения. Конечно, было бы неплохо соображать несколько яснее. Тогда она, возможно, поймет, зачем Раймон зашел в этот бар в половине шестого утра.

Его появление показалось ей похожим на выступление иллюзиониста в цирке: Раймон наколдовал белого кролика в шляпе и заставил его исчезнуть, после того как раздались аплодисменты. Правда, никто из ее друзей не хлопал. Может быть, кролик по-прежнему сидит на месте, а выступление в АВС — вовсе не иллюзия. И в конце ее дебюта аплодисменты обязательно будут. А дебют этот состоится в самом престижном музыкальном театре Парижа. Вопрос был только в том, является ли сама эта мысль реальной.

— Тебе нужно новое имя, — услышала она слова Раймона. Смысл сказанного она почти не поняла. Кофе не действовал из-за огромного количества выпитого алкоголя. Или столько вина и коньяка просто не сочеталось с кофе. Эдит не могла сказать наверняка. Еще до того, как ее веки внезапно закрылись и она уронила голову, в ее мозгу, подобно стреле, засела фраза, сказанная Раймоном:

— Никто не захочет слушать, как Маленький Воробушек поет в АВС.

Она знала это с самого начала!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1944

«Падам, падам…»

Жизнь удивительна.

Бывают мгновения, когда хочется умереть.

Но вот происходит что-то новое,

И кажется, что ты на небесах.

Эдит Пиаф

ГЛАВА 1

Париж

Город еще не вернул себе яркий блеск довоенного времени, но правила затемнения уже были в основном отменены. Желтый свет падал на улицы столицы, по которым больше не маршировали, наступая и отступая, армейские ботинки, утихли выстрелы последних немецких снайперов, запах крови и смерти унес летний ветер.

Солдаты, которые веселились теперь между Монмартром и Монпарнасом, были либо французами, либо союзниками. Особенно среди них выделялись американцы из Четвертой пехотной дивизии США, освободившей Париж. Для этой новой клиентуры постепенно снова открывались увеселительные заведения. Из большинства музыкальных театров, варьете и кабаре доносились мелодии биг-бенда Гленна Миллера. Молодые парижане в последнее время слушали американские хиты вместо французского шансона, зажав в уголках губ заокеанские сигареты из виргинского табака вместо традиционных «Голуаз». В тени Эйфелевой башни время начинало идти по-новому…

Занавес мюзик-холла АВС поднялся. На краю сцены в свете прожекторов стоял молодой человек лет двадцати, выглядевший как плохая копия ковбоя. На его темных волосах была шляпа, явно великоватая для его узкого лица. Рубашка и брюки болтались на долговязом и худом теле. Во время исполнения он стоял не прямо, как подобает профессиональному шансонье, а подергивал плечом, словно третьесортный певец какого-нибудь ночного клуба, и подмигивал публике. Его широкая ухмылка при этом казалась такой же вымученной, как и возгласы: «Йюппи, йюппи, йю!», которыми он украшал песню «На равнинах Дикого Запада».

— Боже мой! — Эдит выпрямилась в кресле, огляделась и очень удивилась, что из зала не доносятся ни свист, ни улюлюканье. Возможно ли, что около тысячи двухсот зрителей переполненного музыкального театра были околдованы этим возмутительным представлением? Люди спокойно сидели на своих местах, в полумраке она даже заметила на некоторых лицах благожелательные улыбки. Не может же быть, чтобы ей единственной не понравилось это выступление. Как далеко могли зайти благодарность парижан и связанное с ней поклонение всему американскому? Французу, который изображал из себя клоуна на самой престижной сцене города, она не могла хлопать при всем желании, несмотря на отменное чувство юмора.

— Он итальянец.

— Что? — Она вздрогнула.

Неужели она высказала свое критическое замечание вслух? Кто, кроме ее спутников, слышал это? Не то чтобы она сильно следила за своими словами или ее волновало, что говорят о ней другие люди. Но только сейчас стало очевидно, что у нее есть враги, которые сильно осложняют ее жизнь. Не хватало еще завтра прочитать в прессе, что Эдит Пиаф думает об этом так называемом таланте. Можно не сомневаться, что высказанное ею мнение газетчики истолкуют как антиамериканское, а возможно, и антифранцузское. Она невольно съежилась, став еще меньше.

— Он итальянец, — снова прошептал Луи Баррье.

Ее новый импресарио сидел справа от нее за одним из столов в центре зала, недалеко от сцены, где не мешали ряды сидений, а акустика и обзор были особенно хороши.

— Это не имеет значения, — ответила она мрачно.

Сидевший слева Анри Конте — журналист и автор многих текстов, как будто не слыша ее, тихо произнес:

— Ив Монтан — это псевдоним. Его отец бежал от фашистов в Марсель. Настоящее имя нашего друга — Иво Ливи.

— Друга? — Эдит подняла бровь. Ее взгляд заметался между импресарио и Анри Конте. Она искренне не понимала, что они нашли в этом Иве Монтане — Иво Ливи, или как там его зовут на самом деле.

В этот вечер она предпочла бы напиться в баре на Монмартре, однако вопреки этому желанию приняла приглашение Анри, которое, как оказалось, он уже успел обсудить с Луи. Она почти всегда делала то, о чем ее просили друзья. В этом была ее слабость. Иногда она ссорилась с ними, потому что их просьбы подчас обходились ей весьма недешево, но в итоге все равно уступала. Однако в этом случае речь шла не о финансовых вопросах, а о ее предстоящем появлении на торжестве, посвященном восстановлению работы легендарного «Мулен Руж». Первым делом она подумала о Роже Данне[8] как о партнере по выступлению. Но он не смог приехать в Париж.

Поэтому Луи и Анри поспешили найти исполнителя, который был бы не просто случайной заменой Роже, но чем-то большим. По крайней мере, они так сказали. Но перспектива оказаться на сцене вместе с бездарным молокососом казалась совершенно нелепой. Даже удивительно, насколько этот парень не вписывался в программу, да, строго говоря, и в атмосферу АВС. Чем дольше шло представление, тем сильнее в Эдит крепло желание отказать.

Смена сценического костюма тоже не спасла положения: певец натянул пиджак в глупую клетку поверх белой рубахи. Теперь он выглядел не просто клоуном, а клоуном, который пытается играть роль соблазнителя. Подражая манере исполнения великолепного Шарля Трене[9], он запел его Swing Troubadour. И как будто всего сделанного было недостаточно, этот простофиля еще попытался станцевать степ, подражая Фреду Астеру[10]. Правда, танцор из него получился такой же никудышный, как и певец. Его выступление не просто разозлило Эдит, а стало личным оскорблением. АВС оставался самым известным музыкальным театром Парижа. Он пережил смену дирекции, оккупацию и войну, здесь на протяжении многих лет великие звезды переживали свой триумф. Но прежде всего это была сцена, на которой она дебютировала в качестве исполнительницы шансона — как только что попробовал этот Ив Монтан. У нее было тридцать минут, меньше, чем у него сейчас.

Она тогда ступила на сцену, чтобы взойти новой звездой. Ей был всего двадцать один год. Маленькая, хрупкая, в затрапезном черном платье с белым кружевным воротничком, она выглядела настолько невзрачно, насколько это вообще возможно. Однако после выступления публика вновь и вновь вызывала ее на бис, а музыкальные критики на следующий день буквально осыпали ее похвалами. Для этого она много работала, неделями почти не спала и узнала, что это такое — рождаться как личность.

Дело того стоило, потому что после той памятной даты — 26 марта 1937 года — каждый парижанин знал имя Эдит Пиаф. И это была уже не Малышка Пиаф — любопытная уличная девчонка. Что с тех пор изменилось в ее жизни? Она не только научилась правильно держать нож и вилку и больше не одевалась как циркачка, а превратилась в образованную молодую женщину, любительницу литературы, ценительницу интеллектуальных дискуссий. Речь Эдит больше ничем не напоминала о ее прошлом. Ее создал Раймон Ассо. Как и профессор Хиггинс в пьесе, написанной по мотивам античной истории Овидия[11], ее Пигмалион все сделал правильно, хотя в отличие от литературного героя в конце концов все же потерял ее.

Она с облегчением отметила, что аплодировали дебютанту весьма умеренно. Публика была настроена вполне доброжелательно, а несколько женщин даже казались воодушевленными, но горе-певец не обрел здесь массы рьяных поклонников. Робкое желание некоторых зрителей услышать песни на бис не вызвало поддержки. У Эдит пронеслось в голове, что ее интуиция не может обмануть ее. В это время в зрительном зале медленно загорелся свет, и началась обычная суматоха перед антрактом.

— Ив Монтан идеально подходит для выступления на разогреве перед твоим выступлением, — сказал Луи, которого она фамильярно называла Лулу[12], поскольку он все время находился рядом с ней, как привязанный.

— Вы что, сошли с ума? — Когда Эдит сердилась, ее голос сначала звучал пронзительно, потом с каждым словом становился на октаву ниже и, наконец, делался таким же хриплым, как у заядлого курильщика, к тому же любителя виски. — Этот человек плохо поет, ужасно танцует, у него напрочь отсутствует чувство ритма.

— Он довольно успешно выступил в Марселе. А еще Ив Монтан выступал в Ницце, Тулоне и Экс-ан-Провансе. — Луи потянулся за бокалом с вином.

— Ив Монтан! — повторила она пренебрежительно. — Как можно было выдумать такое имя? «Монтан» в музыке означает восходящую гамму. Неужели этот парень считает себя восходящей звездой? Он же совершеннейший ноль!

Луи бросил беспомощный взгляд на Анри. Тот молча, с отчаянной решимостью, допил оставшееся вино одним глотком.

— Я хочу выступать с Роже, — добавила Эдит.

— Знаю. — Анри с грохотом поставил бокал на стол. — Но Роже сейчас не может приехать в Париж. И это проблема.

Действительно проблема. Сегодня она понимала это лучше всех. Эдит грустно улыбнулась. Даже если бы Иво Ливи взял другой, менее вычурный псевдоним и не выглядел так нелепо, она все равно не захотела бы брать этого исполнителя под покровительство. Ее совершенно не устраивал репертуар молодого человека. Сейчас парижанам нравились такого рода американские песни, они даже жвачку любили, но это все не имело ничего общего с французской идентичностью. Как долго еще соотечественники будут отрекаться от нее? Ведь можно предположить, что в обозримом будущем вкусы публики снова изменятся. Париж освободили всего несколько недель назад, война еще бушевала на севере и востоке. Постоянно приходили свежие, часто противоречивые новости, распространявшиеся в основном из уст в уста. Повседневная жизнь французов быстро менялась. Никто не чувствовал себя спокойно. Мир был хрупким и ненадежным. Чтобы отвлечься от ужасов войны, люди праздновали и веселились, как в последний раз.

Эдит думала о полной определенности своего будущего. Это касалось и выступления в «Мулен Руж». Но ни Лулу, ни Анри — ее любовник — об этом не знали. Катастрофа произошла только сегодня.

— Дорогая малышка, — сказал Анри просительно, — послушай, пожалуйста, Ива Монтана еще раз. Может быть, на репетиции?

— Что изменится?

— Его одежда. Кроме того, я велю ему спеть старый шансон.

— Разве он не знает достойных новых песен? — раздраженно возразила Эдит.

Анри вздохнул и стал поигрывать пустым бокалом, покачивая и двигая его туда-сюда по столу. Возможно, ему просто надо было занять чем-то руки, в противном случае он бы просто выдернул Эдит из-за стола и отволок ее за кулисы в гримерку этого итальянца.

— Сегодня у меня не очень хороший день, — призналась она, обезоруживающе улыбаясь Анри. Он был не только любовником, с которым она то расставалась, то воссоединялась, но и другом, желавшим ей добра, а тот, в свою очередь, мог полностью доверять ей. То же касалось и Луи Баррье. Эдит не спала с ним, но очень ценила ею преданность и тоже прекрасно к нему относилась. Именно шитому она милостиво сообщила:

— Ладно, раз уж вы так радеете за этого мсье Монтана, я готова его снова послушать.

Про себя же добавила: «И буду очень жалеть, что на это пошла».

Анри просиял.

— Ты не пожалеешь. У него действительно есть потенциал.

Лулу тут же нетерпеливо заметил:

— Мы должны это сделать прямо завтра…

— Нет, — прервала она его. — Нет, нет, нет, нет. Я не хочу назначать какую-то фиксированную дату, не сейчас. Кроме того, у меня уже кое-что запланировано на завтрашнее утро.

Она сказала это так легко, словно речь шла о незначительной встрече. На самом деле эти планы не имели ничего общего с дружеским общением. Луи открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Только, сжав губы, посмотрел на Эдит в изумлении. Обычно он все знал о ее встречах и если не сам их назначал, то, по крайней мере, всегда узнавал о них от нее самой. То, что в этот раз его явно проигнорировали, смутил его — это было видно по лицу.

А еще его озадачил тот факт, что мероприятие назначено на утро, ведь Эдит никогда ни с кем не встречалась до полудня. Утро было для нее временем отхода ко сну, поскольку она уже давно превратила ночь в день. Всем, кто хотел видеть ее в хорошем настроении, не следовало звонить или приходить раньше двух часов дня. Конечно, полиция — а именно туда собиралась Эдит — не придерживалась подобных правил. Повестки доставлялись в утренние часы, и в это же время проходили допросы. Мужчины во французской форме были так же лишены сантиментов, как фрицы, и, вероятно, столь же непреклонны.

Многие представители творческой интеллигенции стали жертвами чисток, проходивших в последние недели. Новые власти мгновенно реагировали на обвинения в предполагаемом или доказанном сотрудничестве с немцами. Никто, по-видимому, не утруждал себя серьезной проверкой фактов. Достаточно было лишь голословного обвинения, чтобы Национальный комитет по охране правопорядка начал действовать.

В окружении Эдит знали, что великую актрису Арлетти[13] увезли в полицейской машине и теперь она сидит в Консьержери[14], как когда-то Мария-Антуанетта. Мистенгет[15] и Морис Шевалье[16] впали в немилость, как и их друг Жан Кокто[17]. От последнего Эдит узнала, что модельер Коко Шанель сбежала в Швейцарию.

Репрессиям часто подвергались именно женщины. Но почему они должны отвечать за все на свете? Эдит задавала этот вопрос себе уже в сотый раз с момента, как получила через посыльного отеля «Альсина», где они поселились с Симоной Берто, требование прибыть в префектуру для дачи объяснений. Конечно, она не была участницей Сопротивления, но во время оккупации делала то, что умела, и тем самым помогала многим людям. Увы, она понятия не имела, за какое преступление могла попасть в черный список. Эта неопределенность была столь же мучительной, как и страх возможных последствий.

— Дорогая, что случилось? — Нежный, но настойчивый тон Анри прервал ее тяжкие раздумья.

Эдит хотела было рассказать двум самым важным мужчинам в ее жизни о встрече, которая ей предстояла, но не стала, суеверно решив говорить о грядущем событии как можно меньше. Ее опасения росли по мере того, как она все больше размышляла о возможных последствиях для себя. Она уже пережила множество почти безвыходных, более серьезных, чем эта, ситуаций, но все же лучше было бы знать, в чем ее обвиняют. Тогда она смогла бы поговорить с друзьями и посмотреть, что можно противопоставить обвинениям.

— Ничего, — проговорила она. — Я просто устала.

По недоверчивому взгляду Анри она поняла, что тот не верит ни единому ее слову. Она подняла свой бокал, который давно опустел.

— Не мог бы ты заказать еще бутылку вина? Второе отделение вот-вот начнется, и если исполнители будут так же плохи, как Ив Монтан, мне срочно понадобится что-нибудь выпить.

Когда Анри попытался ей возразить, она лишь с улыбкой отмахнулась от него:

— Да-да, я знаю. Он тебе нравится. И Лулу ходатайствовал за него. Посмотрим, смогу ли я для него что-нибудь сделать.

Пока Анри подзывал официантку, прозвенел звонок. Погруженная в свои мысли, Эдит наблюдала, как снова заполняется зал. Завтра, перед поездкой на остров Сите, она обязательно должна успеть зайти в базилику Сакре-Кёр на Монмартре, чтобы поставить свечу святой Терезе из Лизьё. Небесная заступница никогда не подводила и помогала Эдит, еще когда та была совсем маленькой девочкой.

— Я бы совсем забыла о себе, лишь бы другим было хорошо. Тогда я буду счастлива.

Луи замер, словно пораженный громом.

— Что ты сказала? Извини, я не понял.

Во второй раз Эдит почувствовала себя в ловушке. Она опять не заметила, как произнесла вслух то, о чем думала. Она смущенно потерла виски.

— На самом деле ничего особенного, просто слова одной почитаемой святой, жизненный девиз.

Луи Баррье не так давно стал ее импресарио, поэтому многого о ней не знал. Несколько месяцев назад он просто появился на пороге Эдит в надежде получить работу, и она включила его в число своих сотрудников. Луи принадлежал к тому типу мужчин, в которых много мальчишеского, но при этом был умен и хорошо знал свое дело. Эдит относилась к нему как к брату.

Выступлением в «Мулен Руж» она тоже была обязана ему. Это стало бы довольно неплохим возобновлением карьеры после оккупации. Если успех не разрушат люди, которые не понимают, что единственное ее желание — дарить радость своим слушателям. Когда это получается, она наполняется счастьем.

ГЛАВА 2

— Ваше имя? — Полицейский отчаянно стремился выглядеть солидно и потому разговаривал крайне строгим голосом. Он был еще очень молод и носил на руке красную повязку с надписью «ФКП»[18]. Коммунисты, несмотря на публично демонстрируемое недовольство генерала де Голля, с момента освобождения от оккупации занимали ключевые посты в администрации Парижа. Левых, по крайней мере, точно нельзя было упрекнуть в связях с фашистским правительством Виши. В отношении остальных еще не было четкого понимания, кто и с кем на самом деле сотрудничал. Конечно, члены движения Сопротивления тоже были в этом плане безупречны, но левые одержали верх. Эти в большинстве своем молодые люди едва ли видели в своей жизни что-то помимо борьбы за свободу. К допросу звезды сцены они были так же мало подготовлены, как и к мирной жизни.

— Эдит Джованна Гассион. — С горькой иронией она наблюдала за реакцией своего визави. Его нервозность была почти осязаемой. Ее настоящее имя так заметно усилило его смущение, что ей захотелось рассмеяться. Однако она воздержалась от этого.

Парни такого типа, как этот следователь, были буквально помешаны на том, чтобы не казаться слабыми и глупыми. Участвовал ли он в акциях «очищения», направленных против женщин, которых обвиняли в том, что они занимались «горизонтальным сотрудничеством»? Эдит размышляла о том, что мужчины порой делают ужасные вещи, чтобы поддержать свой имидж жестких парней. В молодости в районе Пигаль[19] она насмотрелась на эти «петушиные бои». Унижать женщин: брить им головы, срывать одежду, оплевывать их, избивать и насиловать — все это считалось, по-видимому, верхом удали. В первые два дня после освобождения Парижа толпа просто озверела: мстили в основном женщинам, причем хуже, чем якобинцам после революции. Такими становятся мужчины, когда впадают в кровавое безумие. Эдит очень радовалась, что ей удавалось защищаться от всего этого. До сих пор.

Она взглянула на своего собеседника.

— Меня зовут Эдит Джованна Гассион, — повторила она.

Молодой человек желтым от никотина пальцем ткнул в повестку, которую она вручила ему при входе. Это была та самая бумага, которую ей доставили в отель «Альсина». Теперь она лежала в центре стола.

— А при чем здесь мадам Эдит Пиаф?

Они находились в небольшой, скупо освещенной комнате почти без мебели. Крошечное окошко не мыли уже много лет. Похоже, его и не открывали тоже много лет, настолько спертым был воздух. Эдит задумалась о том, почему вокруг так грязно, если немцы славятся своей преувеличенной аккуратностью и любовью к чистоте. Хотя, возможно, они использовали подобную атмосферу этой комнаты при допросах, чтобы оказывать давление на обвиняемых, подавлять их и заставлять чувствовать себя неуверенно. Несомненно, нечто подобное пытались сейчас проделать и с ней.

— Эдит Пиаф — мой сценический псевдоним, — объяснила она с тяжелым вздохом. — Автор текстов моих песен, Раймон Ассо, дал мне его семь лет назад. Мое настоящее имя Эдит Джованна Гассион.

— Дата и место рождения?

— Я родилась в Париже 19 декабря 1915 года.

Полицейский сделал пометку в досье, которое лежало в тусклом круге света на столе.

— Родители?

— Что, простите?

Он поднял на нее глаза.

— Как зовут ваших родителей? Кто они? Чем занимаются? Где живут?

Эдит задумалась: «Что все это должно значить? Я слишком взрослая, чтобы мои родители представляли для кого-то интерес. А еще я сыта по горло тем, что надо проявлять по отношению к ним внимание, которого они никогда не проявляли ко мне».

Вопреки своему желанию она дала развернутый ответ:

— Моего отца звали Луи Альфонс Гассион, он был цирковым артистом. И кроме того, служил в восемьдесят девятом пехотном полку в Сансе[20], — добавила она. Не имело никакого значения, как он там себя проявил, просто в данной ситуации Эдит посчитала, что упоминание военного прошлого отца может оказаться полезным. — Он умер от рака легких в марте этого года.

Она судорожно сглотнула. Смерть отца произошла слишком недавно. Странным образом это взволновало ее. Все же отец заботился о ней больше, чем мать. Он был беззаботной пташкой, по крайней мере пока его выступления приносили достаточно денег. Но это время давно ушло. О его похоронах позаботился от ее имени Анри Конте, а она оплатила счета.

Полицейский кивнул и записал. Потом поднял глаза и выжидающе посмотрел на нее.

— Мою мать зовут Аннетта Джованна Майяр, она родилась сорок девять лет назад в итальянском портовом городе Ливорно. Она певица, ее сценическое имя — Лина Марса. Но, насколько мне известно, теперь она выступает нечасто.

Некоторые люди утверждали, что голос матери был красивее, чем голос дочери. Об этом Эдит не рассказала.

— Вы живете вместе?

Она горько рассмеялась. Смех этот не относился к юноше, задавшему вопрос.

— Я понятия не имею, где находится моя мать. Попытайтесь поискать ее среди бездомных или в исправительных учреждениях. Где-нибудь там вы ее найдете. Обычно я узнаю что-либо о ней лишь от полиции. Это происходит, если она устроит дебош, перепьет или примет слишком много наркотиков. Иногда, когда ей нужны деньги, она появляется у меня. Но она уже давно этого не делала.

Следователь все писал и писал, не торопясь.

Больше всего на свете Эдит хотелось прервать это его занятие и спросить, зачем, в конце концов, ее вызвали. Но внутренний голос подсказывал, что следует быть осторожной. Она однажды столкнулась с подобной ситуацией, когда ее задержала полиция на два дня и часами допрашивала по делу об убийстве Луи Лепле. Тогда она была еще очень наивной: плакала и умоляла, но доказать таким способом свою невиновность, конечно, так и не смогла. Хотя ее и отпустили из-за отсутствия доказательств, подозрение прилипло к ней, как лист к влажной подошве ботинка. Сегодня она решила быть умнее, действовать спокойнее и рассудительнее. Однако это означало, что надо запастись терпением в общении с этим человеком, даже если это чертовски сложно.

— Муж?

Ответ был таким же кратким:

— Я не замужем.

Он продолжал, словно не слыша:

— Дети?

Такого вопроса Эдит не ожидала. Ей стало больно, гораздо больнее, чем от воспоминаний о смерти отца и пренебрежении матери. Почти двенадцать лет назад в ее жизни был один человек, о котором она никогда не говорила, но чей образ навеки остался в ее сердце.

Она пела на площади Пигаль. Конечно, Монмартр был гораздо лучшим местом, чем рабочий и иммигрантский квартал Бельвиль, откуда она родом. А посыльный Луи Дюпон был более респектабельным, чем те криминального вида юноши, которыми обычно окружала себя Эдит. Очень красивым, стройным парнем. И таким верным.

Они полюбили друг друга, поселились вместе, хотя его мать-лавочница с первых минут была настроена против уличной девчонки. Когда Эдит забеременела, эта женщина сделала все, чтобы молодая пара не поженилась. Давление с ее стороны оказалось настолько сильным, что Эдит в какой-то момент не выдержала и сбежала: в первую очередь от своей несостоявшейся свекрови, во вторую — от любовника, с его, как оказалось, скучной, слишком предсказуемой повседневной жизнью.

Однако ее решение означало и то, что она должна была покинуть Марсель, оставив свою дочь с отцом и бабушкой. Но, в конце концов, ведь она и сама так выросла. Эдит поклялась: когда-нибудь, когда сможет, она возьмет малышку к себе. Но ребенок умер от менингита в возрасте двух лет. Эдит отчаянно молилась о том, чтобы тоже умереть и навсегда воссоединиться со своей маленькой дочкой. Но ее молитвы не были услышаны.

— Нет. — Ее голос звучал жестко. — У меня нет детей.

Ей все больше и больше хотелось вина. Однако, похоже, чтобы успокоиться, ей потребуется не вино, а целая бутылка коньяка.

Молодой человек побарабанил пальцами по листу бумаги.

— Вы упомянули некоего Раймона Ассо. Кто это?

— Хороший друг и автор текстов песен. Я не видела его с начала войны. Наши пути разошлись, когда его призвали во французскую армию.

Она подумала, стоит ли добавить, что Раймонд еврей. Но, возможно, ее собеседник не любит евреев так же, как певиц, исполняющих шансон. Хотя ведь он француз. Она глубоко вздохнула.

— Мне хотелось бы знать, в чем меня обвиняют. В повестке, которую мне вручили, об этом ничего не сказано.

Ее торопливость оказалась большой ошибкой. Она поняла это еще до того, как последние слова слетели с губ. «Вот дерьмо!» — подумала она, раздраженная собственной импульсивностью.

Следователь отреагировал ожидаемо вяло. Он повозил повестку туда-сюда по столу, открыл тонкую картонную папку с исписанными листами бумаги и задумался над содержимым.

Со своего места Эдит не могла различить, что же вызвало такой интерес со стороны молодого человека. Не желая показывать свое любопытство, она погрузилась в размышления, вместо того чтобы выпрямиться и попытаться подсмотреть. Стиснув зубы, она размышляла о преимуществах бургундского перед другими сортами вин. Похоже, алкоголь начинает успокаивать даже тогда, когда о нем просто думаешь.

Через некоторое время он закрыл папку, посмотрел на Эдит, затем на повестку, а потом снова на Эдит. В этот раз взгляд его был особенно внимательным.

— Думаю, хватит тянуть, мадам Пиаф.

Эдит стоило больших усилий оставаться внешне спокойной. Она едва заметно кивнула.

Словно почувствовав ее нервозность, он заново открыл досье, находящееся в папке, и пролистал его. Очевидно, у него имелись и время, и желание показать ей, насколько он лучше владеет собой. Наконец, он небрежно пробормотал:

— Вы певица, которая выступала в Германском рейхе. — Он многозначительно замолчал.

У Эдит в голове пронеслось, что ее вины здесь точно нет. Вслух же она сказала:

— Я люблю путешествовать.

— К бошам?[21] Мадам, вы ездили в Германский рейх!

— Я этого не отрицаю. Я пела перед французскими военнопленными.

— В Германии!

— Моими слушателями были французские военнопленные, — повторила она.

Человек, имени которого она так и не узнала, выдернул из папки какую-то бумагу. Это была фотография. Он передал ее через стол и стал молча ждать реакции. Что ей следовало на это сказать? Она не отрицала ни одного из своих выступлений на территории враждебного государства. На снимке Эдит стояла с группой молодых людей. Поскольку из-за жары они работали без рубашек, было видно, что эти узники Шталага III, располагавшегося на юго-востоке Бранденбурга, хорошо сложены, но явно истощены.

Многие из них работали на оружейном или химическом заводе в небольшом городке Фюрстенберг, но большинство были заняты постройкой порта на канале Одер — Шпрее. Эдит собирала и лично упаковывала пакеты с едой и предметами гигиены для французских солдат, попавших в лагеря. Выступая перед военнопленными, она надеялась своими песнями облегчить их тоску по дому и прежде всего подарить им надежду. В этом ведь ее нельзя винить. Верно?

Впрочем, тут у Эдит возникли сомнения, а в ее сердце поселились неуверенность и даже легкая паника. Она встретила хмурый взгляд своего визави.

Луч света настольной лампы упал на вторую фотографию. На снимке были запечатлены счастливые, сытые, элегантно одетые люди — французские художники позировали на фоне Бранденбургских ворот в Берлине. В центре — Эдит, на заднем плане — флаг со свастикой. Напоминание о поездке, подходящее скорее для фотоальбома, а не для полицейского досье.

— Мадам Пиаф, вы работали на бошей, таким образом, вы виновны в коллаборационизме! — Голос молодого человека внезапно стал таким резким, как будто он у него еще только ломался. Судя по всему, обвинение взволновало его. — Согласно семьдесят пятому пункту Уголовного кодекса, передача любых сведений врагу является уголовным преступлением.

Она слышала, что упомянутый закон применялся против тех, кого обвиняли в «горизонтальном сотрудничестве» с врагом. Это выражение стало в Париже очень популярным. Но Эдит не чувствовала себя виновной. Во время оккупации у нее были любовные романы, но во всех случаях, вплоть до самого невинного флирта, она имела дело исключительно с людьми одного с ней гражданства. Фрицы вообще не в ее вкусе. Как, черт возьми, ей объяснить постороннему человеку, что она предпочитает темноволосых парней, таких как ее отец? Блондин Анри Конте был исключением из правила, да к тому же их роман довольно быстро перерос в дружбу. Впрочем, здесь такие объяснения неуместны. Оставалось ссылаться на то, что на представленных фотографиях были запечатлены исключительно французы.

— О боже! Я даже не прикоснулась ни к одному немцу! — воскликнула она.

— Все вы так говорите, — проговорил полицейский сухо. Он взял эти явно компрометирующие ее фотографии и засунул их обратно в папку. — Это вне моей компетенции — решать, что с вами делать, мадам Пиаф. Мое дело — лишь провести первый допрос. Ваши документы будут переданы соответствующим органам. Ваш случай будет рассмотрен профильной комиссией.

— Я — случай? — Она потеряла самообладание. Эдит уже ничего не могла поделать с тем, что в ее голосе звучали возмущение и насмешка.

В ответ следователь лишь безразлично пожал плечами.

Его поведение привело ее в ярость.

— Я не была членом Сопротивления, сударь, но я помогала нашим солдатам. Благодаря лишь одним благотворительным концертам, которые я провела здесь, в Париже, я смогла пожертвовать миллионы в пользу наших военнопленных. Я помогала заключенным лагеря для военнопленных в Берлине — Лихтерфельде. А деньги, полученные за выступление в Германии, я сразу пожертвовала…

— Мне все равно, — прервал он ее. — Как я уже сказал, я просто провожу предварительное расследование. Расскажите комиссии все, что, по вашему мнению, может вам помочь. Но я вам советую во всем сознаться. Это очень облегчает жизнь. В конце концов, факты очевидны.

Она задохнулась от возмущения.

— Факты? Какие факты?

— Я порекомендую комиссии вынести решение о долгосрочном запрете ваших выступлений, мадам Пиаф. Так что у вас будет достаточно времени подумать о своем предательстве французского народа.

ГЛАВА 3

«Мне, должно быть, очень повезло, что этот чрезмерно усердный следователь не посадил меня сразу», — Эдит откинулась на стуле, прикрыла глаза и через несколько секунд открыла их. Образы, которые всплывали в ее воображении, были слишком пугающими. Они были связаны с преследованием, унижением и злом. «Итак, теперь комиссия, — вздохнула она. — Наверное, мой милый собеседник сделает из меня настоящего монстра».

К счастью, недалеко от моста Пон-Нёф она нашла машину, которая подвезла ее прямо до Монмартра. Водителем видавшего виды дребезжащего «рено» был старик, садившийся за руль время от времени, если удавалось добыть топливо. Самодельная табличка на лобовом стекле указывала на то, что перед ней такси.

В те дни добраться в Париже из одного места в другое было очень непросто. Метро хотя и работало, но поезда вечно ходили переполненными. И хотя у Эдит был велосипед, она предпочла оставить эту драгоценную вещь в отеле, где та была в большей безопасности. Как ни странно, она считала кражу у стен полицейского управления более вероятной, чем где-либо еще в городе.

Короткой прогулки до этого старейшего в Париже моста, по которому она попала обратно на правый берег Сены, оказалось недостаточно, чтобы прояснить мысли. Она не замечала ни радостно чирикавших в кустах воробьев, ни смеющихся девушек на заднем сиденье открытого джипа «Виллис». Девушки сияли улыбками едва ли не ярче, чем солнце. Красоток катали двое американских солдат, а те беззаботно махали прохожим. Ноги у Эдит подкашивались, так что она несколько раз хваталась за парапет. Ее мучил страх, что ей запретят выступать. Для нее ничего хуже и быть не могло!

Охваченная паникой, она металась, как пьяная, налетела на какого-то незнакомца. Впрочем, в эти недели по улицам Парижа бродило множество обезумевших людей. Она не замечала никого, тоскуя лишь по авеню Жюно[22], по своему гостиничному номеру с широкой кроватью и небольшой гостиной, где она могла бы восстановить душевное равновесие.

Слова «запрет на выступление» продолжали гореть перед ее внутренним взором, как неоновая вывеска над музыкальным театром. В шансоне была вся ее жизнь. Ничто, кроме музыки, не могло сделать ее счастливой. Когда она пела, музыка и ее душа сливались воедино. Пение стало для нее средоточием прекрасного и совершенного мира. С малых лет она привыкла к аплодисментам публики. Одобрение, которое выражалось в аплодисментах, всегда заменяло ей любовь и заботу семьи. Луи Гассион, к счастью, никогда не достигал той глубины понимания ее чувств, которая позволила бы сообразить, что намного сильнее побоев она боится запрета петь перед публикой.

Симона Берто понимала все намного лучше. Ее подруга, сестра и утешительница видела, в каком отчаянии была Эдит, когда ей не разрешили выступать во время оккупации. Сначала немцы попытались запретить ее песни военной тематики. А поскольку Эдит отказалась вычеркивать из своего репертуара «Мой легионер», «Аккордеонист» и «Вымпел легиона», оккупанты в какой-то момент потеряли терпение и вообще запретили ей петь. Нацисты ополчились на Эдит не только из-за текстов, они были взбешены ее желанием непременно выступать на фоне французского триколора.

Она не пела с начала марта до середины апреля прошлого года, и эти шесть недель стали для нее адом. Впрочем, запрет обернулся фарсом, потому что потом, как будто и не было вынужденного перерыва, она продолжила петь о мужчинах во французской военной форме, которые оставили своих любимых и пошли защищать великую нацию. Ей, правда, пришлось отказаться от исполнения «Аккордеониста». Это стало компромиссом. Потом, сначала в кабаре «Жизнь в розовом цвете», а затем в казино «Париж», за ее спиной снова засияли синий, белый и красный цвета. Так в прошлом году она победила превосходящего силами врага. А сегодня ее стойкость попрали ногами свои же сограждане. А ведь тогда люди стекались на концерты, публика встречала ее с любовью и благодарностью, когда она пела запрещенный гимн свободной Франции.

Эдит размышляла о том, что она заслужила уважение, а не осуждение. Больше всего ей хотелось бы сейчас завопить от бессилия — именно так она выражала свои эмоции до встречи с Раймоном Ассо. Но проведя три года со своим Пигмалионом, она превратилась совсем в другого человека. Сейчас она молча и беспомощно протянула руку Симоне.

— Мне срочно нужен бокал вина, Момона. Нет, лучше целая бутылка.

Эдит намеренно польстила подруге, назвав ее Момоной. Это старое прозвище должно было напомнить темпераментной Симоне о тех временах, когда она была еще той штучкой.

— У нас больше нет денег.

— Когда они у нас уже появятся? — спросила Эдит, погрустнев. Получив какую-то сумму, она всегда была настолько щедра к своим друзьям и сотрудникам, что в конце концов почти ничего не оставалось для нее самой. На этих скромных остатках, однако, она жила настолько хорошо, насколько это было возможно. Даже если ее гонорары взлетали до небес и за концерт она получала около трех тысяч франков, этого все равно оказывалось недостаточно. Поэтому она пела везде, где только можно.

До переезда в отель «Альсина» они с Симоной обитали в роскошных апартаментах на улице Вильжюст, в красивейшем Шестнадцатом округе, недалеко от Триумфальной арки. Их образ жизни ничем не отличался от образа жизни богачей, которые когда-то жили в этом районе на протяжении многих поколений.

Их жилище было очень удобным, поскольку они были единственными женщинами в доме, которые не торговали собой, а значит, ночная игра Эдит на фортепиано и ее роскошные вечеринки никого не беспокоили. К тому же их соседки хорошо отапливали свои помещения, и в здании было теплее, чем в большинстве домов города. Она была бы очень благодарна Анри Конте за его посредничество в обретении этой квартиры, если бы помещение под ней не было связано с гестапо. Офицеры, дипломаты и другие высокопоставленные представители Германского рейха были регулярными посетителями ресторана, бара и борделя, занимавших первые два этажа здания.

Однако пришел день, когда все заведения оказались закрыты, Эдит и Симоне пришлось съезжать. Единственным преимуществом, которое Эдит извлекла из внезапной потери жилья, стало то, что ей больше не нужно было копить деньги на арендную плату за несколько месяцев и постоянно оплачивать еду и выпивку. Они чудесно жили в кредит. О деньгах она не переживала. Были они или их не было — почему-то жизнь все равно шла своим чередом.

— Ты портишь мне настроение, — проворчала Эдит. Она всегда обвиняла в отсутствии денег Симону. Подруга занималась ее финансами с тех пор, как они стали жить вместе. Эдит едва исполнилось шестнадцать, Симона была моложе. Эдит пела, а Симона собирала деньги. Это было разумное разделение труда, соответствующее их талантам.

— Да, я вижу, что ты не в духе…

Эдит опустила руку, все еще висевшую в воздухе, и выпрямилась. Она пристально посмотрела на Симону. Ее подруга стояла у окна вполоборота к ней, но взглядом и мыслями пребывая снаружи — на авеню Жюно.

— Ты кого-то ждешь? — невозмутимо спросила Эдит. — Или ты хочешь убедиться, что не едет полиция, чтобы все-таки забрать меня?

Симона повернулась к ней.

— Мы ждем Маргерит Монно.

— Зачем это?

— Я подумала, что ее присутствие пойдет тебе на пользу. — Симона пожала плечами. — Когда она играет на пианино, ты всегда делаешься спокойнее.

— Но у нас здесь нет пианино, — заметила Эдит.

Тем не менее ее застывшие черты осветила улыбка. Маргерит стала кем-то вроде сказочной доброй феи, приглашенной Раймоном Ассо в жизнь Эдит и покорившей ее сердце с первой минуты.

Маргерит Монно была пианисткой, она выступала перед публикой с трех лет, а потом стала писать и собственные произведения. Ее импровизации стали чем-то вроде успокоительного для Эдит, когда та слишком нервничала на репетициях или когда ее мучила сценическая лихорадка перед премьерой и она не могла уснуть.

Поскольку Эдит больше не жила в большой квартире в Шестнадцатом округе, а в нынешнем ее жилище не было места даже для пианино, не говоря уже о рояле, эти маленькие концерты в основном проходили у Маргерит. Невольно улыбка Эдит стала шире. Маргерит когда-то позаботилась о том, чтобы она научилась играть на фортепиано. Тогда, впервые оказавшись в маленькой квартирке Монно, Эдит задалась вопросом, как женщине удается жить так независимо и элегантно, рассчитывая только на себя.

Эдит стояла в метре от рояля, даже меньше, и все же ей казалось, что перед ней другой, божественный мир. В то время как она сама находилась в мире земном. Эдит никогда не подходила настолько близко к такому инструменту. Настоящий концертный рояль, а не простое пианино. Он был огромен, намного больше, чем она сама. Свет отражался от его лакированного тела, вспыхивая золотыми искрами на черном фоне. На крышке стояла ваза со свежими розами, что делало инструмент подобным алтарю. Эдит была настолько околдована этой магией, что Маргерит для начала предложила:

— Просто присядь на табурет.

Эдит неохотно последовала просьбе. Был страх, что она что-нибудь сломает. Но ее желание пересилило страх. Ведь ей не нужно что-то трогать. Если она просто сядет, ничего не случится. По сравнению с высокой Маргерит она была маленькой, как воробей, и намного более легкой: табурет даже не скрипнул под ней.

Рояль стоял совсем близко, она почувствовала слабый запах дерева, мебельного лака и цветов. Снова вспомнились алтарь и тот период в раннем детстве, когда она, ослепнув, воспринимала мир исключительно посредством обоняния и слуха.

— Положи руки на клавиши, — тихо проговорила Маргерит.

Бессознательно Эдит сделала, как ей велели. Она не могла противиться ни этому нежному голосу, ни влечению к инструменту. Ее пальцы коснулись рояля, и она удивилась, что слоновая кость, такая прохладная, гладкая, в то же время необыкновенно мягка на ощупь.

Вдруг она надавила на клавиши.

Раздался глухой звук.

Эдит пришла в такое смятение, что вздрогнула. Она уже собралась отступить, когда вдруг почувствовала на своих руках руки Маргерит. Большой палец хозяйки рояля лег на ее большой палец, ее указательный, средний, безымянный и мизинец накрыли ее соответствующие пальцы. Как будто маленькие сильные кисти Эдит слились воедино с красивыми тонкими и виртуозными руками пианистки.

— Играй вместе со мной!

Пальцы Маргерит завладели пальцами Эдит, и из корпуса рояля, подобно каплям дождя, падающим в реку, полились прекрасные и гармоничные звуки. Эдит не чувствовала давления, создаваемого прикосновениями Маргерит, лишь ощущала магию музыки. Закрыв глаза, она безвольно позволила сыграть мелодию своими руками. Возможно, это была всего лишь неумелая попытка, но это не имело значения. Звуки проникали в Эдит через кончики пальцев, струились через руки в тело, наполняя сердце жизнью. Из глубины ее души вырывалось сияние и струилось по венам. Она беззвучно смеялась, и в то же время тихие слезы бежали по ее щекам.

Нежными движениями пальцев Эдит Маргерит закончила свой концерт.

— Я буду учить тебя игре на рояле.

Эдит хватала воздух ртом. Она открыла глаза и уставилась на свои пальцы. Подавленная своими чувствами и задыхаясь от радости, она с удивлением отметила:

— Музыка будто проникала в меня.

— Так и должно быть. Ты просто убедилась, что так оно и есть. Чувствовать музыку — большой дар. — На лице Маргерит отразилась искренняя нежность, но было не совсем понятно, относилось это к мыслям о музыке или к тому, как ее восприняла Эдит. — Ты это понимаешь, и поэтому я делюсь с тобой.

— Она ангел, — тихо сказала Эдит.

Симона довольно улыбнулась.

— Именно поэтому я и позвала ее сюда.

Эдит почувствовала себя так, словно вдруг оказалась в жестокой реальности, пробудившись от чудесного сна.

— Даже ангел ничего не сможет противопоставить упрямству ограниченного чиновника.

— Не волнуйся! Ни один человек не сможет помешать тебе выйти на сцену, когда вновь откроется «Мулен Руж». Парижане выйдут на баррикады, если отменят твое выступление.

Эдит опустилась на подушки и прикрыла лоб рукой.

— Похоже, сейчас парижане предпочли бы скорее выступление сестер Эндрюс[23].

Она вспомнила о вчерашнем представлении и поду мала, что воспоминания об Иво Ливи были, пожалуй, более приятными, чем мысли о том безымянном мужчине, который ее допрашивал. По крайней мере, этот итальянец с юга Франции явно симпатичнее.

— Кроме того, к нам придет Андре Бигар, — прервала ее размышления Симона.

— Моя секретарь? — рука Эдит снова упала. Теперь Эдит смотрела на подругу смущенно и даже немного раздраженно. — Но Деди не работает на этой неделе, она взяла отпуск, чтобы заняться своими семейными делами.

Симона на мгновение отвела взгляд от окна.

— Я сказала ей, чтобы она обязательно приходила.

— Зачем? Разве Деди принесет деньги, на которые мы смогли бы купить вина?

— Не будь такой язвительной, Эдит. Ты ведь сама знаешь, что тебе необходимо заручиться как можно большей поддержкой при разбирательствах комиссии. Мы обсудим, что можно сделать. Мы, женщины, должны держаться вместе, понимаешь? Вместе мы сильнее!

Эдит смотрела на Симону, открыв рот. Подруге не особенно нравилась Андре Бигар, и то, что она обратилась к ней за поддержкой, было удивительно.

— Ты только что сказала, что парижане пошли бы ради меня на штурм Монмартра… — Эдит неодобрительно покачала головой. Она ведь знала, что Симона была немного наивной, но такой глупой она быть не могла при всем своем простодушии! — Честно говоря, моя дорогая Момона, мне не нравится втягивать в это дело всех людей, имена которых приходят тебе в голову. У нас будут еще гости? Лулу и Анри тоже подойдут? Тогда давай устроим вечеринку в честь профильной комиссии по делам артистов. Вот вина только не хватает!

— Люди, которых я пригласила, — это всего лишь две женщины, — небрежно парировала Симона.

— Надеюсь, Маргерит и Деди пробудут недолго. Я устала и хочу спать, — заявила Эдит, хотя прекрасно знала, что ее сон всегда сопровождается кошмарами.

Она просто хотела избавиться от всех этих разговоров и обсуждений, хотела, чтобы ее оставили в покое, не желала никого подвергать опасности. Кто мог знать, что еще придумают эти коммунисты с их обвинениями в коллаборационизме! Симона, к сожалению, недостаточно проницательна, чтобы отличать друзей от врагов. Во время оккупации она однажды чуть не стала причиной больших проблем, потому что много чего рассказала немцам, к счастью, всякую ерунду, не имеющую отношения к серьезным вещам. Да она и не владела никакой важной информацией. Она не знала, к примеру, что семья Андре Бигар спрятала от нацистов множество евреев. Эдит простила Симону, но с тех пор стала проявлять еще большую осторожность. В голове промелькнула мысль: «А как, собственно, к евреям относятся коммунисты?»

— Ты все равно не сможешь сейчас заснуть, — сказала Симона.

— Без бутылки вина — точно нет!

Вместо ответа Симона просто пожала плечами и отвернулась. Эдит прикрыла глаза и услышала ее удаляющиеся шаги — подруга отправилась в спальню или в ванную. Вскоре Эдит услышала шум: было похоже, что Симона что-то искала в гардеробной. Только не это!

— Не вздумай продавать мои туфли на черном рынке. Это единственная приличная пара, в которой я могу выступать. — Эти слова вырвались у Эдит прежде, чем она сообразила, что, возможно, она вообще никогда уже не будет стоять на сцене.

— У нас должны были оставаться деньги, которые я заработала в прошлом году на фабрике.

— Разве нам не нальют в баре в долг?

— Нет.

Голос Симоны звучал приглушенно, словно она зарылась лицом в гору одежды.

— Я нашла их! — Послышались ее приближающиеся шаги. Симона ответила лишь тогда, когда снова оказалась рядом с Эдит. — Владелец бара не хочет нам ничего давать в долг с тех пор, как тебя доставили в префектуру. Быстро распространились слухи, что тебя обвиняют в коллаборационизме. У него друг служит в полиции. Он спросил меня, почему ты тогда не пела песню «Аккордеонист». А потом сказал, что ты трусливая.

— Трусливая? Что ж, отлично. — Эдит махнула рукой. — У этого парня мы, конечно, больше ничего покупать не будем. Так что иди на черный рынок, но береги себя, Момона. Я не могу жить без тебя, — добавила она.

Симона порой была очень простодушна, но она всегда оказывалась рядом, когда Эдит нуждалась в ней. За это ей прощалась даже ее постоянная болтовня. Симона, несомненно, принесет больше чем одну бутылку вина. Это хорошо. Алкоголь помогает забыться.

ГЛАВА 4

Маргерит, которую Эдит ласково называла Гита, действительно была похожа на фею из сказки. Ее нежное овальное лицо обрамляли волны светлых волос, на красиво изогнутых губах блуждала легкая мечтательная улыбка, а глаза светились такой добротой, какой Эдит не видела ни у кого другого. Однако теперь, стоя перед дверью гостиничного номера, Маргерит выглядела менее элегантно, чем обычно. На ней были брюки и, несмотря на все еще по-летнему теплую погоду, толстая куртка. Шелковый платок, который она повязала на голову, сполз, прическа растрепалась.

— У меня такое ощущение, что волосы сдуло с головы ветром, — сказала она смеясь и тут же расцеловала Эдит в обе щеки в знак приветствия.

— Нет-нет, они все еще на своем месте, — шутливо заверила ее Эдит.

— Смешно. Мне всегда кажется, что они никогда не лежат так, как надо.

Маргерит обняла Симону, которая как раз собиралась открыть одну из бутылок, принесенных ею пять минут назад.

Симона отметила про себя, что на улице не так уж ветрено.

— Сегодня я на мотоцикле!

Эдит удивленно воззрилась на нее.

— Откуда у тебя мотоцикл?

— Не знаю.

Маргерит застыла в недоумении.

— Теперь, когда ты это спросила, я поняла, что, видимо, взяла мотоцикл, который мне не принадлежал.

— Ты должна немедленно вернуть его, — проговорила Эдит.

Голубые глаза Маргерит наполнились ужасом.

— Но куда?

— Туда, откуда ты его взяла, — отозвалась Симона.

— Я не могу этого сделать. Я уже не помню, где это было! — Маргерит внимательно оглядела маленькую комнату, словно ища подходящее место, чтобы спрятать там транспортное средство. Она обнаружила кресло, в которое тут же в изнеможении плюхнулась. Сделав это, она пробормотала:

— Ох, девочки, как же здесь уютно!

Тем временем Эдит размышляла, что она может сделать, чтобы исправить ошибку Маргерит. Ей очень не нравилось, что угнанный мотоцикл припаркован перед отелем, в котором она живет, и что, безусловно, найдутся свидетели, которые видели, как приехала ее гостья. Что, если появится полиция?

Раньше, когда она еще пела на площади Пигаль, ей были безразличны оплошности вроде той, что совершила Маргерит. В то время они случались сплошь и рядом. Но тогда она не тряслась от страха перед перспективой запрета на выступления. И у нее не было необходимости защищать ангела, живущего в другом мире, от нее самой и суровой реальности.

С другой стороны, с момента приезда Маргерит, несмотря ни на что, возникло ощущение, будто комнату залили солнечные лучи. Сияние озаряло не только ее саму, но и Эдит, которая раньше могла только беспокойно расхаживать в волнении взад и вперед. Она села на подлокотник кресла Маргерит и подумала, что Гита всегда приносила ей удачу.

— Может, нам стоит оставить мотоцикл у себя еще на некоторое время, — размышляла она вслух. — Я хочу поставить свечку святой Терезе из Лизьё. Так это будет намного проще осуществить.

— До базилики Сакре-Кёр ты пешком быстрее доберешься, — возразила Симона, с трудом извлекая пробку из горлышка бутылки. — Мы позже пойдем туда вместе…

Она затаила дыхание, сильно потянула штопор — и вот с долгожданным хлопком пробка выскочила.

— Я имела в виду паломничество в Лизьё.

— Ты с ума сошла? — Симона чуть не пролила вино. — Ты не можешь поехать в Нормандию. В стране хаос, дороги непроходимые, и говорят, что там больше нет ни одного неповрежденного моста. На востоке, менее чем в трех милях отсюда, все еще идут бои, Эдит!

— Во время паломничества нужно быть готовым к трудностям, — отвечала Эдит. — В этом весь смысл!

Эта мысль мелькнула у нее в тот момент, когда она размышляла о своих судьбоносных встречах с Маргерит Монно. Если ее подруга угнала мотоцикл, это, по крайней мере, должно послужить достойной цели. Святая Тереза в этих обстоятельствах, несомненно, спасет их от неприятных последствий.

— Американцы, вероятно, блокировали дороги. Даже если бы ты попыталась, ты не смогла бы уйти далеко, — взволнованно продолжала Симона. — Ты даже не знаешь, найдешь ли могилу святой Терезы. Может, ее вообще больше нет. Лизьё из-за бомбардировок союзников разрушен очень сильно.

Она повернулась к Маргерит, однако та с дружелюбным, но невозмутимым видом лишь переводила взгляд с Эдит на Симону и молчала.

— Ну скажи же что-нибудь!

— Если Малышка может найти божественную помощь только в Лизьё, пусть она получит ее там, — спокойно ответила Маргерит. — Что мешает хотя бы попытаться? И, в конце концов, мы узнаем, возможно ли в наши дни путешествие в Нормандию. Мы ведь не хотим ни в Лотарингию, ни в Эльзас. Я за!

— Поймите же, что в данный момент нельзя путешествовать! Ведь почему Эдит в своих выступлениях вынуждена обходиться без Роже Данна? Потому что он не может приехать в Париж!

Забота Симоны тронула Эдит.

— Я лишь выясню, есть ли способ безопасно добраться до Лизьё и, конечно, вернуться домой. Момона, я не оставлю тебя.

Она улыбнулась Симоне и в то же время ущипнула Маргерит за руку, чтобы дать ей понять, что, хотя она говорит правду, ее слова не следует воспринимать слишком серьезно. Без вечной жажды приключений она никогда не оказалась бы там, где была сегодня. Впрочем, вероятно, ей тогда бы сейчас ничего и не угрожало.

— Я думаю, будет достаточно, если мы просто вместе сходим в Сакре-Кёр, — настаивала Симона, ничуть не тронутая обещаниями Эдит. Она подала бокал с вином сначала гостье, а затем хозяйке жилища. Эдит невольно улыбнулась. За эти годы даже Симона научилась себя правильно вести.

— Дети, не спорьте. Давайте выпьем за святую Терезу! — Маргерит подняла свой бокал. Упавший из окна солнечный луч осветил кроваво-красное вино и, преломившись, распался в нем золотыми звездами.

Эдит взглянула на свой бокал и подумала, что, наверное, она не приспособлена для подобных игр небесного света. Она поднесла бокал к губам, и от этого движения вино тоже наполнилось светом. Ей показалось, что ей подмигнула святая, которая так много значит для нее.

«Я поставлю свечку за каждого из нас, — пронеслось у нее в голове. — Может быть, не в соборе Лизьё, но как минимум в базилике на Монмартре. И если есть какая-то возможность выбраться из этой ужасной истории с комиссией, я окажу услугу Лулу и Анри и дам этому Иву Монтану шанс. Да поможет мне Бог!»

— Santé![24] — воскликнула Эдит.

Словно дождавшись сигнала, кто-то постучал в дверь.

Эдит вздрогнула, поскольку решила, что тот кретин из префектуры все-таки пришел ее арестовать. Она так испугалась, что пролила несколько капель вина на светлый бархат кресла.

— Полиция! — прошептала она.

— Нет, — отозвалась Симона, открывая дверь. — Это Андре Бигар.

Она впустила секретаря Эдит.

— Ты пришла как раз вовремя. Хочешь бокал вина?

Андре Бигар была воплощением парижской элегантности и изящества, но ее утонченная красота никак не вязалась с тем, как энергично, бескомпромиссно и смело она защищала интересы тех, кого любила. Она промчалась мимо Симоны и, расстегивая пуговицы плаща, бросилась к креслу, где сидели Маргерит и Эдит. Маргерит, обхватив бокал с вином обеими руками, выставила его вперед, пытаясь защититься от этого вихря.

— Малышка, мне так жаль, что меня не было в тот момент, когда пришла повестка, о которой Симона рассказала по телефону. — Андре расцеловала Эдит в обе щеки. — Я могла бы сразу разобраться с этим вопросом в префектуре.

— Каким образом? — сказала Эдит чуть слышно. Хорошее настроение, которое начало было возвращаться к ней, снова уступило место прежним страхам. Она горько засмеялась. — Вряд ли там поверили бы, что ты Эдит Пиаф.

В это время Андре сняла плащ и перекинула его через руку, став удивительно похожей на манекен.

— Конечно, нет — и в этом не было бы необходимости. Я бы просто рассказала следователю, что ты работала на Сопротивление.

— Боже мой! — пробормотала Симона. Она остановилась у двери и прислонилась к ней спиной. — Ты действительно думаешь, что тебе поверили бы?

Эдит покачала головой:

— Это мило с твоей стороны, Деди, но я думаю, что ни полицейских, ни членов комиссии не удастся ввести в заблуждение. Они прекрасно понимают, что люди пытаются таким образом защитить себя от преследований. Без доказательств это просто слова. И у нас этих доказательств нет, потому что я…

— Постой, — прервала ее Андре. — Конечно, у нас есть доказательства. Даже очень много доказательств. Сто двадцать, если сказать точнее. Ты оказала Сопротивлению огромную услугу, — она заговорщически улыбнулась. — Ты просто не знала об этом раньше.

— А ты откуда это знаешь? — фыркнула Симона.

— Потому что я… — Андре сделала драматическую паузу, — …была в Сопротивлении. Вы этого не знали. Я считала, что в ваших интересах сохранить эту часть моей жизни неизвестной для вас.

— За это я выпью, — пробормотала Маргерит.

Прозвучало малоубедительно, тем более что она даже не поднесла бокал ко рту.

Эдит одним глотком выпила содержимое своего бокала. Мысль, что такая близкая сотрудница, как Андре, доверенное лицо, та, кого она всегда считала другом, женщина с губками бантиком, была тайным борцом Сопротивления, просто не умещалась у нее в голове. Немыслимо! Но потом ей вспомнилось, как упорно Андре настаивала на том, чтобы сопровождать ее в концертных поездках по Германскому рейху и в лагеря для военнопленных, хотя в этом и не было никакой необходимости. Ее секретарь оказалась скрытной натурой. Поскольку Эдит никогда не интересовалась документами или корреспонденцией, она не обращала внимания на то, что Андре в то время постоянно что-то получала, отправляла и упаковывала. Она никогда не спрашивала Деди о работе, но теперь поняла, что ответа и не получила бы.

Эдит медленно соскользнула с подлокотника кресла. Ей показалось сначала, что ноги ее не держат, но потом она резко выпрямилась. Как сказала Андре? Есть «сто двадцать свидетельств» того, что Эдит служила французскому народу. Но она не знала ни одного. Невозможно!

— Что это за история с моей предполагаемой деятельностью в Сопротивлении, Деди? — Голос Эдит звучал резче, чем она хотела.

— Я расскажу тебе все, как только ты снова сядешь. И ты тоже должна сесть, Симона. Сейчас я вам все расскажу. Но слушать это стоя будет не очень удобно.

Поезд остановился посреди пути, где-то в Бранденбурге. Снаружи доносились слова, произносимые командным тоном, но Эдит не знала немецкого и не могла понять, о чем идет речь. Она встала, чтобы выглянуть в окно. Краем глаза она заметила, что сидевшая напротив нее Анаре поспешно вытащила из сумки фотоаппарат.

— Хочешь запечатлеть, как нас встречают эти солдафоны? — поинтересовалась Эдит.

— Я просто боюсь забыть свою фотокамеру в вагоне, — стала оправдываться Андре.

Снаружи не было ничего угрожающего. Под ярко-голубым небом вдоль железнодорожных путей березы мирно покачивали на ветру нежно-зелеными ветвями. Эдит видела, как мимо проходят солдаты, они не смотрели вверх, скорее, искали что-то под поездом. Или кого-то.

Невдалеке лаяла собака. Эдит опустилась на свое место.

— Если с твоим фотоаппаратом что-то случится, мы купим новый, — сказала она.

— Да… да… конечно, — рассеянно пробормотала Андре.

— Я слышала, что иногда заключенным удается бежать из лагерей. Потом их ищут с овчарками. Отчаянные люди!

— С хорошими бумагами можно сбежать, — ответила Андре.

— От кого? От собак? — Эдит помрачнела. — Мне не нравится, когда животных натравливают на людей. Меня это пугает.

Ее ладонь нащупала скромный золотой крестик, который она носила на шее.

— Да защитит нас всех Бог.

Андре подняла голову, отвлекшись от фотокамеры, и ободряюще улыбнулась Эдит.

— Если нам улыбнется удача, мы тоже сможем помочь.

Через некоторое время поезд снова пришел в движение. Паровоз рывками, со скрежетом тянул вагоны. Вырвавшийся пар полностью затуманил окно купе и лишил Эдит возможности любоваться пейзажем. Андре по-прежнему держала фотоаппарат и не выпускала его из рук даже после прибытия в Шталаг III. Именно им она сделала те фотографии, которые Эдит предъявили в префектуре.

— Ты же помнишь, что мы, находясь в статусе туристов, там все время фотографировали. Но эти фотографии принесли фрицам много вреда. Мы использовали их для изготовления фальшивых документов, удостоверяющих личность. Фотографии лиц пленников просто вырезались и наклеивались в соответствующий документ. В конце концов мы смогли изготовить целых сто двадцать паспортов.

Глаза Андре блеснули радостью. Рот Эдит приоткрылся. Не издав ни звука, она нащупала холодные руки Гиты. Пальцы женщин переплелись сами собой, и свойственное пианистке спокойствие мгновенно потекло через руки, наполняя Эдит чувством защищенности.

В маленьком помещении было очень тихо. Через закрытое окно с улицы доносились сердитые крики и гудки. Это был будничный спор участников дорожного движения, ничего тревожного, никакого конфликта, который еще недавно мог бы быть разрешен при помощи немецкого пистолета. Страх перед этой ужасной властью прошел. Но у Эдит пронеслось в голове, что ее личный страх, связанный с возможным арестом, и не думал проходить.

— Я ничего такого не замечала, Деди, — пробормотала она. — Что ты сделала с этими ста двадцатью паспортами?

Она даже не спросила о том, кто, собственно, их изготавливал. Ее не интересовало, кто еще принадлежал к группе Андре. Еще в детстве, проведенном на улице, она усвоила, что иногда безопаснее чего-то не знать.

— В моей дорожной сумке было секретное отделение, чтобы я могла пронести паспорта во время твоего следующего посещения лагеря.

Симона тихонько присвистнула.

— А потом? — почти неслышно спросила Эдит. На короткое время она представила, что бы произошло, если бы патруль СС нашел паспорта у ее секретаря. Расстрел на месте был бы самым простым исходом. Она задохнулась от волнения.

Пальцы Маргерит легли на руку Эдит, успокаивая ее и одновременно подбадривая.

— Все в порядке, — сказала Гита.

— Что случилось потом? — настаивала Эдит. Ее сердце пульсировало где-то в районе горла. Она сглотнула, надеясь вернуть эту пульсацию на место.

— Я передала пакет связному, который затем сопоставил и распределил документы в соответствии с фотографиями. Имея такой паспорт, многие заключенные бежали из лагеря. Все это было бы невозможно без тебя, Малышка.

ГЛАВА 5

Трое мужчин были поглощены беседой перед входом в «Мулен Руж». Было совсем не похоже, что они ожидают Эдит. Они стояли настолько близко друг к другу, что соприкасались поля фетровых шляп. Чтобы привлечь их внимание, Эдит зазвонила в велосипедный звонок еще до того, как начала тормозить. Никто на нее даже не взглянул. На мгновение она подумала о том, что можно положить конец их беседе, просто направив велосипед прямо на троицу. Но потом решила, что Анри явно не будет в восторге, если она его собьет с ног. Эдит притормозила педалями — улица шла под уклон — и затрезвонила как сумасшедшая. Наконец, ее знакомые и неизвестный ей господин обратили на нее внимание.

— Малышка! — воскликнул Анри, целуя ее в обе щеки.

— Как приятно тебя видеть! — воскликнул Луи.

Его буйная радость вызвала у Эдит смех:

— Разве ты не помнишь, что мы недавно встречались?

— Конечно-конечно. Позвольте вам представить Эмиля Одифреда[25]. Он агент Ива Монтана.

Выщипанные в ниточку брови Эдит удивленно приподнялись. Она не знала Эмиля лично, но много слышала о нем, и он вызывал у нее симпатию. Пятидесятилетний Одифред был импресарио Тино Росси[26]. Почти никто из имеющих отношение к миру популярной музыки не мог миновать знакомства с ним. Он покровительствовал Джанго Рейнхардту[27] и Морису Шевалье, Мистенгет и Люсьен Буайе[28], а также положил начало международной карьере Жозефины Бейкер[29].

Более чем необычно, что человек такого масштаба заинтересовался этим бесталанным исполнителем. Возможно ли, чтобы она так ошиблась? Или ошибся мсье Одифред?

— Я рад познакомиться с вами, мадам Пиаф, — прервал он ее мысли. — Я с сожалением сообщаю вам, что Ив Монтан не в восторге от того, что ему предстоит прослушивание. Он…

Эдит уже открывала рот, собираясь дать резкий ответ, но тут вмешался Луи:

— Это никакое не прослушивание. Я вам это уже объяснял. Эдит Пиаф хочет лишь посетить одну репетицию.

Она крепко сжала руль велосипеда.

— Я считаю, что вы не имеете права говорить так, как будто меня здесь нет! Впрочем, меня действительно здесь больше нет. И не смейте следовать за мной!

Она растолкала мужчин и прошла между ними ко входу в кабаре. Одифред собрался было открыть перед ней дверь, но Эдит возмутилась:

— Оставьте меня в покое!

Уходя, она услышала, как импресарио мягко сказал Анри:

— Никогда не бывает гладко. Ив называет ее плаксой, скорбящей о мире, и невероятной стервой. К тому же он знает ее…

Конец фразы заглушил грохот захлопывающейся двери.

Эдит, задыхаясь, остановилась у комнатки консьержа. Внутри никого не было: возможно, он вышел или вообще не работал в этот день. В беспорядке, в котором все еще пребывал Париж, невозможно было понять наверняка, что именно уже наладилось и пришло в довоенное состояние, а что нет. Услышанное потрясло Эдит: это лучшее доказательство, что даже те люди, которых она вроде бы знала, вполне могли оказаться темными лошадками. Поведение Ива Монтана соответствовало этой схеме. Все теперь не так, как раньше. Раньше невозможно было вообразить, что какой-то выскочка посмеет унизить звезду. Ему требовалось ее покровительство, а не наоборот. А она была такой доброй, что дала ему шанс. Или такой глупой и слишком великодушной.

Надо будет выполнить обещание, данное святой Терезе из Лизьё. Эдит расправила плечи и пошла знакомым маршрутом в сторону зрительного зала. Она двигалась тихо, стараясь шагать легко, чтобы ее шагов не было слышно. Поскольку она сегодня надела туфли на низком каблуке, у нее получилось почти бесшумно добраться до места назначения. Утром в коридорах кабаре было тише обычного, издалека сквозь закрытые двери проникало скрипичное соло, сменявшееся тушем большого оркестра. В воздухе витали слабые запахи чеснока, алкоголя, сигаретного дыма и театрального грима. Все это было столь же знакомо, как и ничем не украшенные стены и свисающие с потолка тусклые лампочки. За кулисами все всегда выглядело необыкновенно уныло, как будто в противовес творческому настрою, свойственному людям, работающим здесь. В начале своей карьеры Эдит задавалась вопросом, как уживаются творчество и эта скудная обстановка, затем просто привыкла.

Одна дверь вела в коридор, отделанный красным бархатом, другая — в зал с паркетным полом. Немцы с самого начала превратили «Мулен Руж» во дворец танцев, напомнивший Эдит те заведения, которые она видела в Берлине. Фрицам были по вкусу ночные клубы, где устраивались танцы под аккомпанемент больших оркестров. Позже легендарное кабаре переделали под кинотеатр, в котором солдаты оккупационных войск смотрели еженедельные репортажи о победах вермахта по всему миру. За счет этого хотя бы уцелели сиденья в зрительном зале, в противном случае перед новым открытием потребовались бы серьезные ремонтные работы. Эдит в последний момент разминулась с забытым в коридоре ведром с краской и с первым аккордом фортепиано скользнула на одно из кресел в последнем ряду. Музыка предназначалась не для нее, а для молодого человека на сцене.

Ив Монтан стоял рядом с роялем, в луче света от единственного прожектора. Он склонил голову над стопкой бумаг, которые, вероятно, были нотами и текстом. Пока аккомпаниатор разминал пальцы, певец, казалось, что-то искал, тем самым давая тайной зрительнице возможность оценить его внешний вид, не отвлекаясь на голос или движения.

Он оказался удивительно высок для южанина, почти метр девяносто, и, как она только сейчас заметила, очень хорошо выглядел. На нем были черные брюки и белая рубашка с расстегнутым воротником. Его небрежные жесты понравились Эдит намного больше, чем те фальшивые позы, которые он принимал в АВС. Она обнаружила, что он смотрится на сцене не так уж плохо, когда стоит на месте и движутся лишь его худые руки, а он обходится без танцевальных па, ковбойской шляпы и клетчатого пиджака.

Приходилось признать, что он вовсе не выглядит смешным, а оказался чертовски привлекательным парнем. Пораженная и одновременно обрадованная этим открытием, Эдит откинулась на спинку кресла.

Ее сиденье тихо скрипнуло, но звук не был услышан из-за разговора, который велся на сцене.

До Эдит донеслись слова Ива Монтана: «Пиаф хочет испытать меня». Его тон демонстрировал, что он вовсе не рад этому. Затем певец выпрямился, подал пианисту ноты и добавил: «Ну что ж, тогда давайте покажем ей, что я умею. К ее приходу нам следует немного разогреться».

Его манера говорить напомнила Эдит о юности на площади Пигаль. «Это язык марсельских улиц», — подумала она. Она слышала подобную мелодику речи, с протяжными гласными, у моряков с юга, оказавшихся в Париже в увольнении и ищущих, где бы поразвлечься. Странно, что в АВС она не замечала этого особого звучания.

Пианист начал с проигрыша, который Эдит сразу узнала. Это был шансон «Что остается от нашей любви?» Шарля Трене. В первый момент ее разозлило, что молодой певец снова пытается кого-то копировать. Но потом ей пришло в голову, что в силу возраста он, по-видимому, еще не имеет собственных вещей для исполнения. По крайней мере, это была более удачная и более французская песня, чем глупые шлягеры, которые демонстрировали его преклонение перед американцами.

Вскоре она осознала, что это исполнение не имело ничего общего с неудачным выступлением на вечере в АВС. Ив Монтан рассказывал в песне о человеке, который сидит перед домом у погасшего костра и вспоминает о любовных переживаниях своей юности. Его голос звучал глубоко, очень мужественно, мощно, но в то же время меланхолично и тоскливо. Рядом с роялем в слабом свете прожектора стоял молодой человек, сумевший заполнить огромную сцену своим присутствием, от которого захватывало дух. От него исходило сияние, оно казалось превращавшимся в море пламени, устремляющегося через темный пустой зал прямо к Эдит. Когда он запел про украденные поцелуи, тембр его голоса стал, как ей показалось, невероятно эротичным.

Она застыла, словно пораженная молнией. Эдит смотрела на певца, который теперь расстегнул вторую пуговицу на рубашке и закатал рукава. Стали видны загорелые жилистые предплечья, и Эдит спросила себя, действительно ли темные волоски на его руках такие мягкие, какими кажутся отсюда, с ее места.

Он подал знак аккомпаниатору, тот начал играть задорный шансон, которого Эдит не знала. Но текст был довольно забавным, речь шла о велосипеде, и Ив Монтан умудрился очень характерно изобразить поездку на нем. Хотя представился скорее Марсель, чем Париж. Пианист исполнил короткий проигрыш, в то время как Ив Монтан еще раз стал пролистывать ноты.

Затаив дыхание, Эдит ждала следующей песни. В конце концов он запел «В метро» — шансон, ставший известным благодаря Роже Данну. На губах Эдит расцвела улыбка. Четверть часа назад она была бы рассержена тем, что этот подражатель пытается сделать себе имя при помощи чужого репертуара. Теперь же благодаря тому, что она слышала ранее, ее это скорее позабавило.

Мелодия, казалось, воскрешала сам дух вальса былых времен. Эдит невольно стала опасаться, что ритм вальса подвигнет Ива Монтана на то, чтобы начать пританцовывать. Но в отличие от того раза, когда он изображал ковбоя, он стоял спокойно, доверяя только своему голосу. Он умел петь. Это не вызывало сомнений. И он это знал. Эдит удивлялась, почему он не продемонстрировал талант и уверенность в себе на сцене АВС. Ну да, ему еще не хватало каких-то штрихов, но при должном руководстве этот италофранцуз мог стать хорошим артистом, тут она не сомневалась.

Захваченная его энергией, которая, казалось, тянулась к ней через ряды кресел, Эдит вскочила. Она не обращала внимания на установившееся в зале молчание. Гулко топая, она направилась к сцене.

Пианист прекратил игру еще до того, как Ив Монтан замолчал. Тот пропел еще несколько тактов а капелла, прежде чем остановился и возмущенно крикнул в темный зрительный зал:

— Какого черта вы мешаете репетиции?

— Достаточно. — Она шагнула в свет прожектора, который бросал узкую полоску света через оркестровую яму на паркет. — Я уже все слышала!

— О, мадам Пиаф! — Голос Монтана звучал удивленно и не особенно радостно. Неуклюже певец шагнул к краю сцены, однако не стал наклоняться к Эдит. — Но я еще не закончил!

Теперь ей пришлось задирать голову, но видела она не выше колен Монтана. Она отметила про себя, что его ботинкам не помешали бы новые подметки. От этой мысли какое-то смутное чувство шевельнулось в ней. Потом ей вспомнились слова Анри, что Иву Монтану двадцать три года — всего на несколько лет меньше, чей ей. Его манера говорить наводила Эдит на мысль, что он выходец из того же социального слоя, что и она. Хотя обычно она не обращала внимания, если кто-то называл ее мадам, но в этот раз поправила:

— Мадемуазель, пожалуйста.

— Хм, — только и смог он вымолвить. Судя по всему, у него были не только дурные манеры бывшего уличного мальчишки, но и несносный характер, как утверждал Одифред. Мужчин такого типа она знала прекрасно.

— Если хочешь петь, приходи через час ко мне в гостиницу «Альсина», — она произнесла это не особенно дружелюбно, скорее как строгая учительница, отчитывающая ученика.

«Мадам профессор» задрала подбородок, расправила плечи и, окинув обоих мужчин пренебрежительным взглядом, направилась к двери. Краем глаза она увидела, как побледнел Ив Монтан. Ее позабавило, что его мысли и эмоции читаются настолько явно. Такие, как он, не любят, когда женщины разговаривают с ними в подобном тоне. «Тебе придется привыкнуть к этому», — пронеслось у нее в голове, и она улыбнулась.

ГЛАВА 6

— Ты действительно думаешь, что этот Ив Монтан придет сюда? — спросила Симона.

— А почему бы и нет? — Эдит стояла перед зеркалом в спальне, одной рукой приглаживая вьющиеся волосы, а в другой держа губную помаду. Было еще относительно рано — прямо сказать, не лучшее ее время. Она волновалась, будто перед выступлением или ночным кутежом. Она подмигнула Симоне, стоявшей позади нее, и произнесла:

— Он злился, потому что не привык получать приказы от женщины. Уверена, что мсье Одифред еще раз объяснит ему, что это его шанс получить мою поддержку. Так что, как только он успокоится, его мгновенно доставят сюда. Не беспокойся.

— Я больше беспокоюсь о тебе, — пробормотала Симона. — Мало того что ты идешь на эту встречу в «Мулен Руж» в десять часов, так еще и вскакиваешь с постели — хотя еще даже не полдень! — и прихорашиваешься, как какая-то дива.

— Ерунда! Я просто привожу себя в порядок.

Эдит поджала свеженакрашенные губы, затем растянула их в улыбке, скорчила гримасу и вытерла пальцем лишнюю помаду. Задумчиво посмотрела на себя. На ней было красивое летнее платье, в котором она обычно путешествовала, белое, с большими синими цветами.

— Куда делся тот бюстгальтер, который мне купила Гита?

— Не знаю. Наверно, лежит где-то в шкафу. Ты ведь никогда не носишь бюстгальтер.

— А сейчас он мне нужен.

— Не понимаю. Почему именно теперь?

— Ах, Момона! — издав нетерпеливый стон, Эдит повернулась к подруге. — Конечно, чтобы создать дистанцию. Что мне делать, если он начнет пялиться на мою грудь?

— Пойти с ним в постель? — предположила Симона.

— Я хочу сделать из него шансонье. Не любовника. У меня большие планы на этого парня — конечно, если показания Андре помогут и меня не лишат права выступать, — тихо добавила она. — Мужчина на одну ночь мне в этой ситуации не поможет.

Разговор прервал стук в дверь. Это не был осторожный стук горничной, равно как и вежливый стук благовоспитанного гостя. Кто-то энергично барабанил в дверь номера. Подруги обменялись заговорщицким взглядом, после чего Симона сухо произнесла:

— Я так понимаю, что искать бюстгальтер уже поздно.

Из гостиной донесся голос Андре и еще один — мужской. Широкая ухмылка, которой Эдит ответила на замечание подруги, мгновенно исчезла с ее лица. С серьезной миной она сунула Симоне в руки помаду и, горделиво подняв голову, как королева вышла в гостиную. По крайней мере, именно так она представляла сцену приема просителя при дворе. Правда, Ив Монтан не был похож на просителя. Хотя в клетчатом пиджаке он и выглядел бедным бродягой, которому явно не хватает вкуса и хорошего гардероба. Единственное, чего ему хватало с избытком, так это уверенности в себе. Широко расставив ноги, он стоял посреди комнаты и ждал. Он не шел хозяйке навстречу, а ждал, что она подойдет к нему.

— Я здесь, — просто сказал он.

Она подала ему правую руку, немного поджав большой палец, как делала обычно. Ее кисть благодаря этому движению превращалась в трепещущую птичку. Он нерешительно потянулся к ней, теперь уже несколько растерянно, и задержал в своей ладони чуть дольше, чем требовал этикет.

— Я слышала тебя на днях в АВС, а сегодня видела репетицию, — дружелюбно сказала Эдит. Учитывая происхождение гостя, она решила обращаться к нему по-дружески на «ты», а не официально на «вы».

— Это было мое прослушивание, — угрюмо возразил он.

Это подтверждало слова Одифреда: «Ив Монтан вообще не выносит, когда его проверяет или допрашивает женщина».

Эдит проигнорировала его возражение.

— Присядем, — предложила она и величественным жестом указала на два кресла у окна. Она заметила, что из спальни выглянула любопытная Симона. Андре подошла к маленькому секретеру и стала вскрывать почтовые конверты. Звук разрезаемой бумаги немного ослабил напряжение, возникшее в комнате.

Гость нерешительно сел на предложенное место, но принял такую позу, словно в любую минуту готов был вскочить.

— Начнем с твоих достоинств, — сказала Эдит и тоже опустилась в кресло. — Это не займет много времени.

Он побледнел, поджал губы и молча стал ждать продолжения. В конце концов, он не лепетал и не пытался немедленно защититься от этой первой атаки. Она высоко оценила это хладнокровие. Помимо воли она мысленно улыбалась.

— Ты хорошо выглядишь, — спокойно продолжала она. — Ты можешь держаться на сцене. Твои жесты выразительны, а голос — теплый и глубокий. Это нравится женщинам. Ты не дурак.

Он расслабился и вытянул длинные ноги.

— Но на этом, собственно, можно и остановиться, — продолжила Эдит.

Он резко втянул ртом воздух, но по-прежнему ничего не сказал.

— Я нахожу твое выступление в АВС просто ужасным. Такого ни в коем случае не должно повторяться.

Их кресла стояли настолько близко друг к другу, что ей стоило только протянуть руку, чтобы коснуться лацкана его пиджака.

— Твой гардероб годится лишь для цирка. Эти куртка и ковбойская шляпа, которые ты носил на сцене, смешны, а двигаешься ты как Арлекин.

Она замолчала на мгновение, но поскольку он не прерывал ее, а только умоляюще смотрел, она выпалила:

— Твой марсельский говор отвратителен. Твой репертуар ничего не стоит, потому что эти американские заимствования просто глупы и…

Похоже, оскорбление выбранного стиля пения задело его за живое.

— Американские заимствования, как вы их называете, нравятся моей аудитории, — возразил он. — В этом жанре я достиг некоторого успеха.

«Какой глупый мальчик!» — весело подумала Эдит.

Не выходя из роли строгой учительницы, она возразила с самым серьезным видом:

— Успех — это нечто другое. Аплодисменты относились не к тебе, а к текущей ситуации. Парижане искренне радуются тому, что их освободили американцы. Но это скоро устареет. На самом деле ты уже устарел, как прошлогодний снег.

Он буквально заскрежетал зубами. Звук получился таким громким, что Андре подняла голову от своих бумаг.

— Понимаю, — наконец произнес Монтан. — Я вам не нравлюсь. Очевидно, я не в вашем вкусе.

Он вскочил одним плавным движением. На мгновение показалось, что он собирается наброситься на нее, но вместо этого остановился и сцепил руки вместе. Было очевидно, что его самое горячее желание — придушить Эдит.

— Ошибаешься! — ее голос зазвучал нежно, а не так жестко и назидательно, как раньше. — Ты мой типаж.

Рядом тяжело вздохнула Симона.

Ив Монтан покачал головой.

— Меня это не интересует, мадемуазель Пиаф, — он коротко кивнул и собрался уходить. — Счастливо оставаться.

— Подожди, я еще не закончила, — произнесла Эдит, когда ее гость был уже на пол пути к двери.

К ее величайшему удивлению, Ив остановился, полуобернулся и хмуро посмотрел на нее. Его глаза были темно-синими, как Средиземное море в зимний день незадолго до шторма.

— Я бы не пригласила тебя сюда, если бы не была уверена, что ты сможешь стать хорошим шансонье. Я готова работать с тобой. Если ты послушаешь меня, я сделаю из тебя великого певца, звезду.

Эти слова прозвучали эхом тех слов, которые однажды ей сказал Раймон Ассо: «Если ты будешь подчиняться мне без всяких возражений, ты станешь великой».

— Нет, спасибо!

В два шага он добрался до двери и с яростью захлопнул ее за собой. На мгновение в номере стало тихо.

Затем шумно выдохнула Симона:

— Фух!

«Какой глупый мальчик!» — снова подумала Эдит, внезапно почувствовав себя намного старше своих двадцати восьми.

При близком рассмотрении Ив Монтан оказался так красив, что ей на мгновение показалось, будто она видит сон. Она почти забыла о своем решении не спать с ним. В то же время она не хотела его соблазнять, а собиралась сделать из него великого музыканта. Несомненно, у него огромный потенциал. Это она поняла, тайно присутствуя на репетиции. Монтан был исполнителем нового типа, человеком послевоенной эпохи, которая вот-вот начнется. Она уже почувствовала это в «Мулен Руж».

— Он может произвести революцию в шансоне, — сказала она больше себе, чем подругам.

— Думаешь, он примет твой совет? — робко спросила Андре.

— Да, — ответила Эдит вопреки своим сомнениям.

На самом деле она не была уверена, что поступила правильно. Чем больше она прокручивала всю сцену перед своим мысленным взором, тем больше боялась, что зашла слишком далеко. Ив Монтан был высокомерен, и даже сценический псевдоним говорил об изрядной самоуверенности. А еще он был итальянского происхождения и вырос на улицах Марселя. Разве такой мачо позволит женщине оказаться правой? Готов ли он подчиниться?

«Готов, если его карьера действительно для него что-то значит, — подумала Эдит. — И если он действительно настолько умен, как я думаю. Но если это не так, то мы оба проиграем. Нет, не двое, а трое, потому что Одифред откажется работать с таким клиентом».

— Ты довольно жестко обошлась с ним, — заметила Симона, уже не в первый раз прочитав мысли Эдит.

Эдит поднялась со стула.

— Он это заслужил, — сказала она. — А теперь я хочу спать. Деди, пожалуйста, позаботься, чтобы меня никто не беспокоил. Кроме… — она прикусила губу.

«Кроме Ива Монтана», — вот что готово было сорваться у нее с языка. На самом деле она была уверена, что он не вернется сразу. Даже если бы он захотел этого, ему пришлось бы сначала выпустить пар, а уж потом идти сдаваться. Она могла спокойно поспать.

— Я вообще не хочу, чтобы меня кто-то беспокоил, — твердо повторила она.

ГЛАВА 7

Ранним вечером ее разбудил Анри. Он стоял в ее спальне с непринужденным видом, будто у себя дома.

— Я припозднился, но по улицам не пройти. Все празднуют! Американцы вошли на территорию Германского рейха и штурмуют крупный город Аахен.

Эдит все еще находилась в полусне, и гость вызвал у нее явное раздражение.

— Не шуми, — пробормотала она. Зевая, она сняла маску для сна и неспешно потянулась. Сквозь полуприкрытые веки она смотрела на Анри, который в сумерках казался темным силуэтом на фоне слабого света, проникавшего в спальню.

— Кто тебя вообще впустил?

— Никто. Я воспользовался вторым ключом от номера. Кстати, снаружи очень шумно. Разве ты не слышишь?

— И что? Окна закрыты, ты же видишь. Я не люблю спать с открытыми окнами.

Она прислушалась. Через некоторое время с улицы донеслись звуки аккордеона. Музыка прерывалась голосами людей. Но непохоже, чтобы что-то происходило рядом с отелем. Она бы так ничего и не заметила, если бы Анри не обратил ее внимание на шум.

— Ты пришел сообщить мне последние новости? — Она снова от души зевнула. — Мог бы перепоручить это радио.

— Но радио не расскажет тебе, кого выбрали на разогрев перед твоим выступлением в «Мулен Руж».

Анри ухмыльнулся. С той же непринужденностью, с которой он оказался без приглашения в ее спальне, он без разрешения присел на край кровати. Он с нетерпением ждал реакции. Но Эдит не спешила. Она была удивлена, что Ив Монтан так быстро принял решение. Это даже как-то разочаровывало. Ему должна была понадобиться хотя бы одна ночь, чтобы сойти со своего высокого пьедестала. Мужчины, воспитанные улицей, делают все возможное, чтобы поддержать свой глупый имидж, даже если он уже изрядно потрепан.

Лучшим тому примером был ее отец. Хотя у него не было ни сантима, он изображал аристократа. Всегда за счет других, в основном дочери. Эдит ушла от отца, когда ей было пятнадцать, но так от него и не избавилась. Снова и снова он появлялся, выпрашивая деньги, которые она, конечно, ему давала: в конце концов, он был ее отцом. Когда Эдит стала известной, Луи Гассион потребовал у нее, ко всему прочему, еще и дворецкого. При этом он как-то упустил из виду тот факт, что жил в обшарпанном отеле в Бельвиле, обстановке которого до роскоши было как до Луны. Но Эдит все равно наняла ему дворецкого. Когда в марте Луи Гассион умер, она гастролировала в Германии. Добросовестный дворецкий сообщил Симоне о смерти своего хозяина, а Анри организовал похороны. Эдит как раз вовремя вернулась в Париж. На удивление, потерю отца она восприняла очень близко к сердцу и сильно горевала. Она от всей души была благодарна Анри за помощь. Он всегда находился рядом и каким-то образом улаживал все неприятности, писал прекрасные тексты, слушал ее, обсуждал с ней разные вопросы и шутил, обладая огромным терпением, не возмущался и ничего не требовал, а только лишь советовал. Она взяла его за руку и крепко ее сжала.

— Роже все-таки прибудет в Париж? — спросила она без особой надежды.

— Эмиль Одифред заверил Луи Баррье, что Ив Монтан будет выступать перед тобой.

— Ой! Будет ли?

— Ему нужны деньги, — сказал Анри, слегка смутившись. — Моя дорогая, это всего лишь две недели, они быстро пролетят.

Внутренне ликуя, она ответила с абсолютным безразличием:

— Я потерплю.

Да, она не ошиблась. Его согласие лишь подтверждало, что у нее сложилось правильное представление об Иве Монтане. Равно как и о своем отце. Уличные парни всегда так или иначе пытались получить от нее какую-то финансовую выгоду. Вот почему она теперь предпочитала мужчин иного типа. Если Иво Ливи достаточно умен, он позволит ей вылепить из него другого человека.

Анри, как будто в задумчивости, погладил большим пальцем тыльную сторону ее ладони.

— Ты ничего не сказала, когда уходила с его репетиции. Но казалась намного более спокойной, чем прошлой ночью. Так что я подумал, что ты согласишься с ним выступать.

— Да, я ошибалась. В данном случае я была неправа. Обидно, что Ив Монтан думает только о деньгах. Я хотела бы, чтобы он еще думал о своей карьере.

— Откуда мне знать, что творится у него в голове? Возможно, он даже не знает, что Лулу заключил соглашение с Эмилем Одифредом. Впрочем, это не имеет значения. Главное, что все будет хорошо с твоими выступлениями и что я… — Анри удивленно осекся, когда Эдит отняла свою руку.

— Тебе действительно не нужно было будить меня, чтобы сообщить о сделке с мсье Одифредом.

Она опустилась на подушки, снова зевнула, но на этот раз так демонстративно, чтобы даже простодушный Анри понял, что она притворяется. Он ей наскучил. Если бы Ив Монтан сам захотел последовать ее совету, все было бы по-другому. Согласиться с доводами влиятельного агента — это было намного менее романтично.

— Я думала, что Ив Монтан послал тебя.

Она вздохнула, чувствуя смутную боль. Потом ей припомнился один момент:

— Как же он все-таки назвал меня? Как там говорил мсье Одифред? Сентиментальная певица?

— Плакса, скорбящая о мире, — потупился Анри.

В ее голове пронеслась мысль о том, что в его понимании скорбь о мире — это нечто иное.

Анри поспешил защитить молодого певца:

— Ив не знает, о чем говорит. Он никогда не слышал, как ты поешь. Во всяком случае, так он сказал. Хотя мне трудно представить, что в Париже есть кто-то, кто не знает твоего голоса.

— Он с юга, — констатировала она.

— Именно.

— Если меня на юге еще так мало знают, мы должны запланировать туда турне.

Эдит оживилась. Как же она раньше об этом не подумала! Ее мысли переключились с Ива Монтана на человека в префектуре, который угрожал ей запретом на выступления. Дотянется ли его рука до Средиземного моря? Ницца и Марсель были освобождены почти одновременно с Парижем, там, на свободе, можно будет начать новую жизнь. Не станет ли это подходящей возможностью избежать возможных репрессий и чрезмерного рвения полиции? Вряд ли общественный порядок по всей Франции уже восстановился настолько, чтобы решения парижской комиссии имели силу за пределами столицы. На юге она смогла бы петь даже при запрете на выступления в Париже. Похоже, именно это решение она искала. Таким образом, она выиграет время, пока Андре будет давать свидетельские показания. Однако то, как преодолеть тысячи километров в стране, все еще охваченной войной, оставалось большим вопросом. Впрочем, Эдит быстро выкинула его из головы. Святая Тереза поможет.

— По-моему, Ив Монтан может поехать со мной в Южную Францию, — услышала она свой голос. Слова вырвались прежде, чем она осознала, что происходит.

— Ты чудо! — прошептал Анри. Ласковым движением он сдвинул маску для сна с ее лба. Его пальцы зарылись в ее волосы. — Мне нравится твой настрой!

Он наклонился, и его лицо приблизилось к ней так близко, что она почувствовала его дыхание на своей щеке. Его прикосновение было бесконечно нежным. Невольно она откинулась на подушку, предвкушая страстные объятия. Ее руки взметнулись к его плечам в желании обнять… Но вместо этого она лишь оттолкнула его.

— Это ведь не постель твоей жены!

— Я знаю, — он сел прямо и беспомощным жестом потер глаза. — В следующем месяце это уже будет моя постель. Я перееду к тебе через четыре недели. Обещаю.

— Это старая пластинка, Анри. Лучше останемся друзьями, пока я не рассердилась по-настоящему.

Он все время повторял: «Теперь уже точно. Моя дорогая, готовься. Я иду. В следующем месяце я останусь у тебя и Симоны». И Эдит делала то, что сделала бы на ее месте любая влюбленная и мечтающая о семье женщина.

Как же чудесно было ходить по магазинам и выбирать подарки для мужчины! Для Эдит это стало продолжением ее привязанности, знаком ее единения с Анри. Без специальных карточек на одежду было непросто купить элегантные рубашки, носовые платки с ручной вышивкой, шелковые трусы, носки и пижамы высшего качества. Спекулянты продавали все это и без карточек, но неимоверно взвинчивали цены. Впрочем, деньги для Эдит не имели никакого значения. Она была любящей женщиной, которая выполняла просьбы своего любимого — и это делало ее счастливой.

Но Анри не пришел.

Когда она поняла, какой он хороший актер, она стала очищать ящики в шкафу, которые до этого с таким энтузиазмом наполняла. Батист, хлопок, шелк и лен летали через всю спальню. Когда подошла Симона, Эдит закричала ей:

— Выброси это немедленно!

Ее подруга оказалась достаточно практичной, чтобы убрать элегантные мужские вещи с глаз долой, сложив их в чемодан и засунув его под кровать. Каждый предмет одежды мог быть продан на черном рынке, так что Симона припрятала все на случай плохих времен.

Она не подозревала, что через некоторое время Эдит спросит о вещах, потому что Анри снова дал ей обещание и она захотела снова заполнить его ящик, подарками. Симона выдала все запасы. Четыре недели спустя сцена повторилась.

— Дорис плакала, — сказал Анри сдавленным от рыданий голосом. — Она прижалась ко мне, и я сдался. Будь милосердной и дай Дорис немного времени. Я люблю только тебя.

Эдит прожила тот год, будто на американских, горках — то впадая в тоску, то взлетая в надежде, то погружаясь в страх, то воодушевляясь ожиданием. Наконец, она поняла, что Анри можно доверять во всем, кроме вопроса их брака. Симона обменяла шикарные вещи, выбранные с такой любовью, на несколько бутылок вина, которое требовалось Эдит, чтобы облегчить боль, причиненную неверным возлюбленным. Но потом Эдит перестала страдать. Отношения с Анри превратились в чисто товарищеские. По крайней мере, она так думала.

Он посмотрел на нее так встревоженно, что ей стало его жаль.

— У тебя кто-нибудь есть? — спросил он срывающимся голосом.

— Ты бы заметил, — ответила она.

Он грустно улыбнулся.

— Ты просто не хочешь разбивать мне сердце. Именно за это я тебя и люблю. Ты прекрасный человек, моя маленькая Эдит. Я по-прежнему твой друг, хотя сейчас предпочел бы быть твоим любовником.

«Что же это я? — подумала она. — С ним мне всегда было хорошо, и мне больно смотреть, как он страдает».

Сейчас у нее было приподнятое настроение, ведь она нашла выход из сложной ситуации. Ее больше не пугал запрет на выступления. Ее постель была теплой, а тело — расслабленным после сна, мягким и податливым. Анри был так близок, его запах был таким знакомым, как и его кожа, тело, морщинки на лбу, прямые темно-русые волосы. То, что существовало между ними, никогда полностью не исчезало. Как огонь, который не погас, а продолжал тихонько тлеть, готовый вспыхнуть от крошечной искры. Она протянула ему руку.

— Иди сюда…

ГЛАВА 8

Официального обвинения в сотрудничестве с врагом все еще предъявлено не было, и Эдит стала больше беспокоиться о программе своих выступлений, а не об угрозе их запрета.

Возможно, комиссия была настолько занята, что просто забыла о якобы имевшем место проступке маленькой шансонетки. Эдит жила в ожидании чего-то такого, что налетало внезапно, как сильный шторм, и непонятно было, когда оно закончится. Это «что-то» казалось ей местью невидимых сил за успешность ее карьеры. И Эдит очень не нравилась такая мысль.

Повседневная жизнь требовала от нее полной концентрации, ведь приближалось открытие «Мулен Руж». Однажды ближе к вечеру она стояла на сцене легендарного музыкального театра при свете прожекторов и ждала начала репетиции.

Сложно было сосчитать, сколько раз она исполняла песню «Аккордеонист», при этом никогда не пела ее без репетиции. Профессиональное совершенство в том и заключается, чтобы ничего не оставлять на волю случая и не полагаться на удачу.

Эдит подала знак дирижеру в оркестровой яме, и в тишине поплыла мелодия, которую наигрывали на аккордеоне. Она считала такты, и вот понеслись знакомые слова:

La fille de joie est belle

Au coin de la rue là-bas

Elle a une clientèle…[30]

Это была история проститутки, которая влюбилась в аккордеониста. Но он ушел на войну, откуда уже не вернулся… История оказалась очень своевременной. Подобные ей часто можно было услышать в новостях по радио. Эдит знала, что эта песня затрагивает самые потаенные чувства слушателей. Многие люди потеряли сыновей, отцов, братьев и мужей или все еще ждали их возвращения. Но немцы продолжали упорно сражаться против превосходящих сил союзных армий. Сколько это будет длиться, не знает никто. Когда выжившие французские солдаты вернутся домой? Мишель Эмер, композитор и автор текста песни, был одним из этих солдат. Он был ее хорошим другом. Четыре года назад, в феврале, она проводила Мишеля на войну его же собственной песней. Так что ей не нужно было фантазировать, чтобы проникнуться сочувствием к героям, о которых она пела. Она стояла на сцене с опущенными руками и пела о том, что чувствовала. Она хотела достучаться до сердец слушателей. Каждый, кто ее слышал, должен был поверить в ее слова. А для этого ей не требовалась лишняя жестикуляция.

Музыка прекратилась, но Эдит продолжала петь. О таком исполнении она когда-то договорилась с Мишелем Эмером: «Arrétez! Arrétez la musique!»[31] A потом все стихло. Эдит глубоко вздохнула.

В следующий момент застучали по пюпитрам смычки и дирижерская палочка. Так аплодировали музыканты, отдавая дань уважения ее искусству.

Мимолетная улыбка, затем она показала жестами, что это еще не все. Она прикрыла глаза левой рукой и заговорила, стоя в сияющих лучах прожекторов. Она чувствовала себя слепой, потому что при специальном освещении не могла ни разглядеть пустой зал, ни различить лица отдельных музыкантов в оркестровой яме.

— Спасибо, большое спасибо. Но мы должны повторить номер снова. Мне кажется, что я опоздала со вступлением… И можно ли что-то сделать со светом? Я ничего не вижу…

— Свет, пожалуйста! — послышались голоса технических специалистов. — Где светотехник?

— Но главное — не оставьте меня в кромешной темноте, пожалуйста, — пошутила Эдит, когда услышала торопливые шаги за сценой.

Из оркестровой ямы послышался дружный смех.

— Ладно, светотехник пусть делает свою работу, а мы будем делать свою, — сказала она музыкантам. — Пожалуйста, все с самого начала!

Через мгновение зазвучали первые ноты аккордеона.

Она сосредоточенно считала такты, пока не пришло время вступать. Этот шансон они репетировали несколько раз. Эдит требовала от своего голоса невозможного, но как бы она ни увлекалась, она не забывала о технике пения, которой когда-то занималась с Раймоном Ассо. Потом она спела «Мой легионер» — песню, которую с полным правом считала своей, хотя ее исполняла и Мари Дюба. Эдит пела так выразительно, искренне и естественно, что невозможно было не сопереживать героям ее песен, страдающим от потерь, одиночества и несчастной любви.

Она давно не получала вестей от Раймона, равно как и от Мишеля Эмера и композитора Норберта Гланцберга, немецкого еврея, которому Андре когда-то помогла скрыться от нацистских преследователей. Хорошо знакомые мелодии пробуждали в Эдит воспоминания о старых друзьях. Она вспомнила, что в свое время покинула Раймона ради Поля Мёриса[32], который тоже был призван в армию в начале войны и в отличие от многих других сумел каким-то образом вскоре вернуться домой. С Полем Эдит вела совершенно буржуазный образ жизни, пока не ушла и от него, встретив Анри Конте.

Даже если она снова переспит с Анри, совсем не факт, что она сможет долго жить с ним. Анри был действительно милым и, вероятно, заслуживал ее привязанности, но она была не из тех женщин, которые согласны делить мужчину с соперницей. Если он окончательно не расстанется со своей женой Дорис, их общение скоро прервется. В глубине души Эдит давно знала, что он никогда не будет принадлежать ей целиком. Все это пронеслось у нее в голове, когда она пела о любви и боли. Она сама ощущала эту страсть и всепоглощающую печаль. Она хотела, чтобы строки ее песен оживали для каждой аудитории. И ей удавалось это снова и снова, потому что чувства, о которых она пела, были важной частью ее собственной жизни.

Репетиция затягивалась.

К этому времени светотехник установил свет так, что Эдит смогла наконец посмотреть в глаза дирижеру. Подняв руку ко рту и демонстративно подув на нее, тот намекнул, что пора бы уже и перекурить. Она улыбнулась в ответ и одобрительным жестом дала понять, что согласна прерваться. Она тоже хотела расслабиться и чего-нибудь выпить. Остается надеяться, что Лулу позаботился о том, чтобы принести бутылку вина в гримерку. И стакан воды. А может быть, и что-нибудь покрепче — вдруг ему удалось где-нибудь раздобыть бутылку коньяка?

— Десять минут перерыва! — крикнул режиссер.

Свет погас, его выключил невидимый работник. Комнату наполняли лишь шарканье ног, шум убираемых инструментов, скрип стульев и шепот голосов. Где-то скрипнула дверь. Эдит вытерла вспотевший лоб. Задумавшись, она направилась в сторону своей гримерной, медленно прокручивая в голове все, что относилось к репетиции. Она думала о том, что можно сделать, чтобы улучшить подачу песен, где требуются более выразительные жесты, где музыканты все еще играют не идеально…

— Мадам Пиаф!

Она остановилась в изумлении. Она все еще была слишком погружена в свои мысли. Ее преследовал призрак Ива Монтана? Она совсем не думала о нем.

— Мадемуазель Пиаф! — поправился молодой человек.

Его тон был удивительно мирным. Он вышел к ней из-за занавеса, висевшего за сценой. Ив Монтан собственной персоной, в неизменном дурацком клетчатом пиджаке. Все сомнения отпали. Тем не менее она подняла руку, чтобы убедиться, что это он. Ее пальцы слегка коснулись лацкана. Качество ткани, конечно, за это время не стало лучше. Она убрала руку и заставила себя изобразить на лице нейтральное выражение.

Ив Монтан заколебался, явно обеспокоенный тем, что она ничего не отвечает ему. Наконец он проговорил:

— Если ваше предложение относительно моей вокальной подготовки все еще в силе, то я согласен.

Радость разлилась по всему ее телу, а на губах расцвела улыбка. Она ничего не могла с этим поделать.

— Тем не менее тебе неприятно оттого, что ты должен будешь подчиняться женщине, — заметила она лукаво. — Не так ли?

— Нет, — он яростно помотал головой. — Нет, это не так. Вы знаете, я понял, в чем разница между нами. Я сидел в партере во время вашей репетиции и слышал, как вы поете. Вы можете делать то, чего я не умею, мадемуазель Пиаф. Вот почему я хочу учиться у вас.

— Эдит. Меня зовут Эдит.

— Ваше… ваше… предложение еще в силе?

«Конечно, в силе. Что за идиот!» — эти слова не были произнесены вслух. Впрочем, она и не похвалила его за решение, которое мог принять только умный парень. Она просто кивнула. А потом спонтанно пригласила его на ужин:

— Я с друзьями иду ужинать в ресторан La Bonne Franquette[33] на Бют-де-Монмартр. Встречаемся в десять. Пойдем с нами!

Он побледнел, потом покраснел, смутился, как маленький мальчик, открыл рот, но ничего не сказал. Однако его синие глаза сияли, как звездное небо. Чтобы положить конец его смущению, она отвернулась. Как раз вовремя, поскольку к ней спешили импресарио Монтана и несколько растерянный Лулу.

— Извините, что не уследил и он побеспокоил вас. Я не успел его остановить, — проговорил импресарио.

Она повернулась ко всем спиной.

— Мне пора работать, — бросила она Иву Монтану. — Увидимся позже.

La Bonne Franquette был респектабельным, несколько старомодным рестораном, который располагался в фахверковом доме, типичном для этого района. Дом этот, вероятно, блистал во время Прекрасной эпохи[34] и сразу после Великой войны, когда здешними завсегдатаями были Аристид Брюан[35], Тулуз-Лотрек, Золя, Моне и другие самые известные художники, писатели и поэты.

Стены заведения украшали фотографии его знаменитых гостей. Каждый раз Эдит удивлялась, как владелец сумел защитить все эти вещи от рук фрицев. Многолюдный ресторан с отличной кухней и умеренными ценами она знала с юности. Сначала она лишь прижималась носом к окошкам снаружи, потом стала здесь постоянной гостьей и пела для посетителей. В этот вечер она расположилась за длинным столом среди друзей и коллег. Ей нравилось вежливое обслуживание и изысканное вино, а также то, что ее узнавали другие гости. Некоторые из них осмелились подойти и попросить автограф. Анри сидел рядом с Эдит, пытаясь привлечь ее внимание, но ее взгляд упорно притягивался к другому концу стола.

От высокомерного молодого человека, бросившего когда-то вызов Эдит в ее гостиничном номере, почти ничего не осталось. Она даже пожалела, что подрезала ему крылья. Немного надменности сейчас ему бы не повредило. Ив Монтан явно чувствовал себя не в своей тарелке, было видно, что ему неловко и неуютно в его нелепом пиджаке. Кроме того, он явно никогда не сидел за столом, покрытым красивой скатертью, не пользовался льняными салфетками, тарелками разного размера и формы и столовыми приборами, предназначенными для многочисленных блюд меню. Забавляясь, она наблюдала, как он брал и отодвигал приборы, явно не зная, какую вилку использовать для закуски. Из-за его невежества она чувствовала себя за него ответственной.

Ив огромными глазами смотрел на разнообразие и обилие подаваемых блюд. Звезду угощали такими кулинарными изысками, которые в это время встречались нечасто. Большинство парижан потребляли менее тысячи калорий в день, и пирушки Эдит тоже в основном не выходили за пределы приличий. Но ее очень тронул тот факт, что пораженный Ив при виде антрекота одним глотком выпил все вино из своего только что наполненного бокала. Его растерянность затронула в ней те струны, что были связаны с ее собственным детством. Ив Монтан был таким худым, что становилось понятно: вероятно, он годами не ел досыта. Возможно, вообще никогда. И это не имело ничего общего с оккупацией и войной. Эти перенесенные лишения связали их невидимой нитью, и ей захотелось вскочить и обнять его.

Но вместо этого она заказала новую бутылку вина и поспешно показала жестами, чтобы скорее наполнили все пустые бокалы.

Она случайно встретила взгляд Симоны, которая пристально смотрела на нее с противоположной стороны стола. Немногим ранее подруга тревожно прошептала ей на ухо:

— Как мы будем за все это платить? Килограмм хлеба, который должен стоить всего три франка, сейчас продается на черном рынке по тридцать. О, Эдит, сколько же хозяин попросит за все эти блюда?

Эдит лишь посмеялась.

— Понятия не имею. Мы попросим авансом мой гонорар в «Мулен Руж». Или Анри оплатит счет. Разве я знаю? Оставь меня в покое со своими вечными вопросами о деньгах. Наслаждайся приятным вечером, Момона!

Пронзительный взгляд Симоны, казалось, говорил, что она точно знает о намерениях Эдит. Эдит хочет произвести впечатление на Ива Монтана. Возможно, это было правдой, но лишь отчасти, потому что стол был зарезервирован Андре еще до того, как молодой человек появился в «Мулен Руж». Эдит хотела отпраздновать сам факт, что она жива, начало репетиций в легендарном кабаре и надежду на то, что ее выступления не будут прерваны вмешательством властей. Возможно, она даже хотела отпраздновать вспышку любви к Анри. А еще — открытие нового таланта. Разве мало причин, чтобы хорошо поесть и выпить?

Она болтала, смеялась и дурачилась. Казалось, что Эдит смотрела на Ива лишь мельком, но на самом деле она пристально наблюдала за ним. Когда он не поглощал в невероятных количествах еду, он практиковался в светской болтовне. Но его реплики, похоже, не всегда приходились к месту, как можно было заключить по выражению лиц его соседей. Однако сидящие за соседним столом женщины явно сочли его очень милым, более того, смотрели на него с трепетом. Подходящий парень для увлечения. Мысленно Эдит одобрительно похлопала себя по плечу за то, что правильно оценила его влияние на противоположный пол.

Когда подали сыр, он наконец снял пиджак. Его привлекательность возросла до такой степени, что она даже на мгновение потеряла дар речи. Снова эта простая белая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. И никакого галстука. Южанин выглядел великолепно.

Ив чуть подвинулся в сторону, чтобы освободить место официанту, и случайно взглянул на Эдит. Она посмотрела ему в глаза, и он не смог отвести взгляда. Он улыбнулся ей в ответ, все так же глядя с нескрываемым восхищением. Словно теплый солнечный луч скользнул по лицу Эдит.

Гул голосов вокруг и вопрос, который Анри только что задал ей, — все это внезапно исчезло. На мгновение она почувствовала, что они с Ивом остались наедине. Она подумала, что в эту ночь жизнь поистине стала прекрасной, наполнилась красотой и совершенством, как роза под солнцем. В ее голове зазвучала песня о любви, счастье и единении. Строки текста возникали как бы сами собой. Она никогда раньше не слышала, и не пела, и не читала ничего подобного, но почему-то знала эти строки наизусть. Да, размышляла она, глядя в глаза Ива Монтана, это правда, жизнь прекрасна — жизнь имеет розовый цвет…

ГЛАВА 9

— Улица — моя консерватория, инстинкт — мой разум, — говорила Эдит. — Раймону Ассо потребовалось три года, чтобы сделать из меня нечто иное, чем птичку с феноменальным голосом, которую можно послушать на ярмарке. За эти три года я стала настоящей певицей.

Она выдержала паузу и продолжила:

— Ни у кого из нас нет столько времени. Ты должен учиться и понимать все намного быстрее.

— Я готов, — ответил Ив. — Я буду учиться у тебя и делать то, что ты говоришь.

Она улыбнулась, при этом избегая смотреть на него, а главное — в его чарующие синие глаза. По крайней мере, тогда, когда боялась поддаться его обаянию. Она спасалась от своих желаний профессионализмом.

Впрочем, это не требовало такого уж большого труда, ведь новая роль преподавательницы ей на удивление подошла. Впервые она поняла, что двигало тогда Раймоном Ассо: не столько роман с живой, чувственной молодой девушкой с улицы, сколько удовольствие от передачи знаний, радость от живой реакции, восхищение необыкновенным талантом, воодушевление от возможности вместе постигать музыку. С того вечера в La Bonne Franquette она заставляла Ива каждый день приходить к ней в отель, запирала дверь и репетировала с ним.

— Самая важная вещь в шансоне — его сюжет и то, как ты можешь себя с этим сюжетом идентифицировать, — говорила она, медленно вышагивая перед учеником взад и вперед. Он сидел на стуле за столом, повернувшись к ней. — Когда ты поешь песню, ты рассказываешь свою историю. Хотя дело не только в этом. Текст и музыка неразрывно связаны. Ты должен, как и я, работать над тем и другим одновременно.

Стул мягко скрипнул, когда он выпрямился на нем.

— Что ж, мне нужен новый репертуар. Я понимаю, Эдит. Но откуда брать новые песни? Кто будет писать для меня? К кому мне обратиться?

Он остановился на мгновение, затем продолжил, пристально глядя на нее:

— К кому ты хочешь обратиться?

— Успокойся, — предупредила она с улыбкой. — Кое-что уже делается.

Стул снова скрипнул, когда он скрестил ноги.

— Кого ты попросила писать для меня?

Она молча покачала головой.

— Почему мне нельзя знать, какие авторы на меня работают? — его тон стал резким.

Ее дружелюбное выражение исчезло.

— Ты мне доверяешь? Да или нет?

— Да, — проговорил он неуверенно.

Через время он сдался окончательно и уже спокойно повторил:

— Да, конечно.

Эдит глубоко вздохнула, подошла к стопке бумаг, лежавших на письменном столе, и притворилась, будто что-то в ней ищет. На самом деле она просто пользовалась возможностью не смотреть ему в глаза. Она боялась, что выдаст себя. Дело в том, что для Ива Монтана еще не было написано ни одного текста. Поскольку шансон всегда напрямую связан с тем, кто его исполняет, ему придется рассказывать истории из жизни Иво Ливи. Но она ничего о нем не знала, кроме того, что он приехал с юга и желал бы стать вторым Фредом Астером. Но этого явно недостаточно, чтобы нанять автора текстов или выбрать из множества новых песен ту, которая подойдет для достойного выступления на сцене. Сейчас был совсем не подходящий момент, чтобы обо всем ему рассказать. В попытке успокоиться она поправила прическу. Затем постаралась придать лицу самое спокойное выражение, какое только могла, и протянула Иву лист бумаги.

— В первую очередь займемся твоей речью. Прочитай это вслух.

Он послушно начал читать, но после первых же двух строк она его нетерпеливо прервала:

— Контролируй этот свой марсельский говор. Тебя послушать — как чеснока наесться. Чего стоит твой протяжный звук «о»! Зажми зубами карандаш и повтори все еще раз…

— Ты хочешь, чтобы я разговаривал с карандашом во рту? — недоверчиво уточнил он. — На кого я буду похож?

Она наклонилась к столу, взяла карандаш из подставки с письменными принадлежностями и протянула его Иву.

— Неважно, как ты выглядишь, когда репетируешь, имеет значение лишь тот результат, который ты получишь, выступая на сцене. Так что вперед!

На этот раз ее голос звучал более решительно, чем было необходимо для данной ситуации. Просто она почувствовала, что начинает терять терпение. Очень не хотелось кричать на ученика и лишать его мотивации. Она ведь с самого начала знала, что он упрямец.

Постепенно его желание противоречить уходило. Она видела, как ему неловко. Он выглядел трогательным, почти по-детски наивным, и ей захотелось взъерошить его волосы. Но она сжала руку в кулак, неподвижно ожидая, когда он начнет выполнять это старое актерское упражнение с карандашом. Много лет назад она тоже тренировалась именно так, пока не оставила язык городских окраин в прошлом. Так же она поступила и с одеждой, которая очень шла разбитной циркачке, но не подходила серьезной певице.

— Нет-нет-нет! — пробормотал Раймон Ассо. — Ты декламируешь мой текст вульгарно.

Эдит удивленно посмотрела на него.

— Что я могу сделать, если ты так пишешь? — огрызнулась она.

В конце концов, все, что она сделала, — это прочитала написанное на листке бумаги. Если он выбрал такие слова, то не должен жаловаться. Иногда Раймон явно переходит все границы со своим занудством.

— Ты не понимаешь, о чем здесь говорится на самом деле. Ты не передаешь смысл моих строк. Поэтому мои рифмы в твоем исполнении начинают звучать так же ужасно, как и твой язык сточных канав.

А она-то гордилась тем, что бегло читала! Недовольство Раймона больно ранило ее.

— Тогда напиши что-нибудь другое!

И Раймон решил ей польстить:

— У тебя чудесный голос, девочка моя, но ты искажаешь смысл моих стихов. Ты хоть понимаешь, какую мысль я пытаюсь донести через этот текст?

— Ха! — вызывающе отвечала она.

Еще ей хотелось добавить, что она далеко не так глупа, как он, по-видимому, считает. На все его замечания она реагировала высокомерно, даже если знала, что он прав, а прав он бывал всегда.

Именно Раймон попросил ее ежедневно заниматься улучшением дикции с карандашом или пробкой, зажатыми между зубами. Иву она велела делать то же самое в качестве домашнего задания.

— Всегда нужно начинать с самых простых вещей и не сдаваться, — объяснила она. — Иначе ты никогда не перестанешь тянуть гласные в каждом слове.

По его реакции она видела, что он ей не поверил. Так же, как в свое время она не поверила Раймону. Но Ив не стал с ней спорить. После того как он ушел, она взяла карандаш, которым он пользовался во время урока, и прижалась к нему губами. Но во рту остался только лишь вкус дерева и графитового стержня. С отвращением Эдит выбросила карандаш в мусорное ведро.

Конечно, Ив не мог изменить свою дикцию так быстро, как того требовала Эдит. Ведь оставалось всего десять дней до премьеры в «Мулен Руж». Но он очень старался и стал петь намного лучше. Его марсельский говор пропадал во время пения, но сразу же возвращался в речи. Кроме того, он не успел бы освоить свежий репертуар за такое короткое время, даже если бы Эдит предоставила в его распоряжение тексты новых песен.

Ей пришлось довольствоваться тем, что было доступно именно в этот момент: тембром его голоса и предыдущей программой. Однако это не означало, что она отказалась от плана максимально использовать талант Ива, несмотря на ограниченное время.

— Ты слишком много жестикулируешь, — такими словами она прервала его пение.

Он стоял посреди комнаты, а она медленно ходила вокруг него. Из-за отсутствия пианино он пел а капелла.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он удивленно.

— Если ты позволяешь своим рукам двигаться так высоко и так далеко от тела, рано или поздно тебе придется опускать их обратно. Понимаешь, это выглядит не очень красиво, — попытавшись скопировать его драматический жест, она замахала руками и стала похожа на циркового клоуна, виденного ею в детстве.

Эта насмешка, да еще и в виде пародии, казалось, очень разозлила его. Окаменев, он смотрел на нее сверху вниз. На его лбу выступила испарина.

— Спой припев еще раз и не шевелись, просто стой там, где стоишь, — продолжила она. Свое требование она подкрепила тем, что встала на цыпочки и крепко обняла его. Со стороны казалось, что он — маленький ребенок, которого она хочет удержать от баловства, а не взрослый мужчина, к тому же на сорок сантиметров выше нее. В следующий момент она поняла, каким страстным был ее жест. Она почувствовала тепло тела Ива, ощутила мужской запах. То, что должно было стать уроком сценического мастерства, стремительно превращалось в любовную сцену. Она на мгновение прикрыла глаза, а когда снова открыла их, ее веки предательски дрогнули.

— Попробуй! Спой еще раз! — потребовала она.

Он вздохнул — и с его губ сорвался лишь сдавленный хрип, а не слова песни. В конце концов он так и не выполнил того, о чем она его просила. Эдит подумала, что слишком явное его подчинение, пожалуй, разочаровало бы и ее. И все-таки, что же его больше смущало: ее требования или ее объятия?

— Я не могу дышать, — наконец произнес он. — Ты слишком меня сдавила.

Она посмотрела на него, опасаясь увидеть в ответ его серьезный взгляд. Но глаза Ива предательски блестели, а уголки рта подергивались. Она отпустила его, и в следующий момент оба буквально задохнулись от громкого хохота. Смеясь, он утер лоб.

— Ну ладно. Я пою еще раз и не шевелюсь. Обещаю!

— Я не это имела в виду, — сказала она с притворным раздражением. — Ты не швабра, чтобы стоять неподвижно. Конечно, ты должен двигаться, но всегда помни, что ты поешь не в опере. Твои руки должны подчеркнуть слова, которые ты произносишь, а не перечеркивать их. Тебе нужно постоянно упражняться, Ив.

— Хорошо.

Сделав несколько шагов, он пересек гостиную, вошел в спальню и остановился перед шкафом. Эдит наблюдала со своего места, как он позирует перед зеркалом. Выглядел он при этом очень смешно, потому что был слишком велик для зеркала, прикрепленного к дверце шкафа, и возвышался над ним на целую голову. Он упал на колени, вытянул руки в стороны, поднял их, опустил. Его движения были забавными, но на этот раз она уже не смеялась вместе с ним.

— Прекрати! — крикнула она. — Так тренируются только любители. Когда ты чувствуешь музыку, она проникает в тебя до самых кончиков пальцев. Этому нельзя научиться перед зеркалом. Не валяй дурака!

Он повернулся к ней.

— Не говори со мной так. Я добился успеха, будучи именно таким, как сейчас. Не забывай об этом!

— Пожалуйста, не приводи мне один и тот же аргумент! Ты хочешь стать настоящим певцом, а это больше, чем просто добиться успеха.

— Да. Пожалуй, ты права.

Она видела, чего ему стоило капитулировать перед ней. Но он сдался. Отойдя от зеркала пружинистым шагом, он вернулся к ней.

— Стой! — окликнула его Эдит.

Он остановился в изумлении.

— Ты идешь слишком быстро. У тебя привычка и на сцену выбегать…

— Но я… — начал он и замолчал, беспомощным жестом пригладив волосы на голове. Его лоб снова покрылся бисеринками пота. Он выглядел как чистокровный скакун на ипподроме Лоншан, который с трудом сдерживается и каждую минуту готов сорваться в бег. Куда угодно.

Эдит поняла, что не следует его переубеждать, и предпочла просто сменить тон. Только что она довольно грубо ругала его, теперь же мягко и льстиво заявила:

— Представь, публика ждет тебя. Они сидят там, в темноте зрительного зала, и предвкушают то, что будет происходить сейчас. Так зачем же спешить? Через некоторое время ты будешь выходить на сцену медленно и спокойно, потому что чем дольше ты идешь, тем больше времени у публики будет для аплодисментов.

Она захлопала в ладоши, словно сидела в партере музыкального театра.

— Давай, попробуй еще раз.

— Я должен бегать перед тобой взад и вперед как заведенный?

— Ты красивый парень, который скоро станет звездой. Возможно, настоящим артистом. Дай своим поклонникам возможность не торопясь рассмотреть себя и поприветствовать.

Он покорно повернулся к ней.

— Тебе всегда удается меня переспорить, — мрачно пробормотал он.

Занятие закончилось после часовой тренировки, посвященной выходу на сцену. На следующий день Эдит снова посвятила урок правильному произношению.

— Ты должен читать классику! — объявила она и некоторое время читала Иву забавные детские стихи.

— Что ты имеешь в виду? — пробормотал он, вынув карандаш изо рта и с отвращением швыряя его на секретер. Сегодня он сидел оседлав стул, а она расхаживала перед ним. Он выглядел несколько озадаченным, медленно приходя в себя после повторения скороговорки, которую она ему задала: ип chasseur sachant chasser salt chasser sans son chien[36]. Снова и снова он ошибался в этой глупой фразе.

— Хватит. Теперь начнем, пожалуй, с Мольера, — предложила Эдит ученику.

— С чего? — нахмурился Ив.

Затем он повторил непонятное слово, сделав неправильное ударение:

— Мольер. Что это? Никогда не слышал!

Его вопрос был искренним. Он не смеялся над ней. Впрочем, Эдит не собиралась издеваться над его невежеством. Ее вовсе не удивило то, что он понятия не имел о Мольере. В конце концов, уж она-то знала, каково быть выключенной из жизни из-за отсутствия образования. Собственно, это и побудило ее научить Ива всему тому, что она сама уже успела узнать.

— Мольер — один из величайших поэтов нашей страны. Он жил в семнадцатом веке и писал замечательные комедии. Ты повеселишься, когда будешь читать его произведения.

В мыслях она уже видела продолжение занятий: если Ив успешно справится с этой задачей, она пригласит его в театр. В Париже уже открылось большинство из них.

Он мог бы начать с комедии «Скупой» или с другого произведения Мольера. Узнал бы что-то новое, а она бы получила удовольствие, наблюдая за его реакцией.

Однако он вовсе не пылал энтузиазмом.

— Неужели ты думаешь, что меня может развлечь писатель, который жил в семнадцатом веке?

— Если нет, то он, по крайней мере, научит тебя литературному языку. — Эдит подошла к буфету со стопками книг. Это были подарки, которые она бережно хранила и заботливо перевозила с собой каждый раз, когда переезжала. Она вытащила тонкий томик и протянула его Иву.

Он пробормотал что-то неразборчивое, но явно без особого воодушевления. За книгой он потянулся неохотно, но когда их руки случайно соприкоснулись, его движения стали тверже. Пальцы молодого человека были теплые, требовательные, чувственные. Видно было, что его мысли направлены не на классическую литературу, а на нечто совершенно иное. Улыбаясь, Эдит отняла руку.

— Ты наверняка получишь больше удовольствия от чтения «Школы жен», чем от «Мнимого больного».

Она почувствовала, что задыхается, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Втайне ей хотелось, чтобы Ив крепко обнял ее и никогда не отпускал. Его прикосновение отзывалось в теле Эдит еще несколько часов спустя, даже во время вечернего выступления. Чтобы оказаться на некотором расстоянии от Ива, она отступила в глубину комнаты. Ее ноги хотели другого: бежать к нему, но она заставила себя двигаться в противоположном направлении, в сторону Симоны, которая, не сдержавшись, тихонько хихикнула где-то вдалеке.

Когда приезжал Ив, Симона иногда оставалась в гостиной, но обычно она либо отсутствовала, либо уединялась в своей маленькой спальне. Как правило, она сидела в кресле в углу и вязала носки. Эдит не знала, чем это было вызвано: может, подруга предвидела наступление холодной зимы, а может, просто хотела использовать имеющуюся у нее в запасе шерсть. Одно было очевидно: Симона сгорала от любопытства. Ей очень хотелось знать, что творится между Эдит и этим парнем.

Ив раскрыл книгу и начал читать. Его речь от напряжения стала еще более корявой, чем обычно. Гласные в каждом слове незнакомого текста зазвучали совсем уж протяжно. Казалось, что последние несколько дней он ни секунды не работал над своей дикцией:

Мы можем из рогов и то и се создать;

Бывают случаи, когда желать их надо

И в них окажется немалая отрада…[37]

Он поднял глаза.

— Ты это серьезно, да?

— Я не замужем. Поэтому я вообще не могу наставить мужу рога.

Симона фыркнула, стук спиц замедлился.

— Он имеет в виду не тебя, Малышка, а Мольера.

— В самом деле, дитя печали — это точно не про Мольера, — Эдит рассмеялась над возникшим недоразумением. — Мольер, возможно, женился на собственной дочери. Дело так и не прояснилось, он всю жизнь отрицал свое отцовство. Не вызывает сомнений только то, что у него был роман с ее матерью.

— Содом и Гоморра, — сухо заметила Симона.

Ив с уважением посмотрел на Эдит.

— Откуда ты все это знаешь?

Она встала рядом ним, опершись о спинку его стула. Так она находилась рядом, но не прикасалась к Иву.

— Я встретила человека, который пробудил во мне понимание литературы. Он мой лучший друг, мы родственные души. Через него я получила представление и о классике, и о современных авторах.

— И о текстах песен?

— Нет, — улыбнулась она. — Нет, в данном случае речь идет не о песнях, а о пьесах, стихах и прозе. Чтение, усвоение звука очень много значит для меня. И это важно для выразительности нашего музыкального языка, для нашего самовыражения и, следовательно, для пения, понимаешь?

Ив колебался. Похоже, он не понимал, о чем говорила с ним Эдит.

— Я добился успеха, не прочитав ни одного произведения американских или французских писателей, — сказал он упрямо.

— Этот успех мимолетен и в долгосрочной перспективе ничтожен, — сказала она терпеливее, чем говорила с ним обычно.

— Хм, — фыркнул он, качая головой. — Кто принес тебе эти странные тексты, Эдит? Твой друг хотя бы знаменит?

Она легонько шлепнула его по затылку. Как будто строгая учительница наказала своего глупенького ученика.

— Это Жан Кокто, ягненочек…

— Я не слышал…

— Жан Кокто — самый известный современный поэт Франции, — подсказала Симона.

— И все же я его не знаю, — пробормотал Ив, хватаясь за голову в том месте, куда пришелся шлепок Эдит.

— Тогда тебе следует с ним познакомиться. — Она отошла от него и вернулась к буфету, чтобы найти там томик новелл своего друга. — Твое произношение наверняка улучшится после того, как ты осилишь Мольера, а потом Кокто. И было бы лучше, если бы ты читал тексты, держа карандаш во рту, — продолжила она, — тогда то, что ты называешь речью, наконец исправится. Начнем прямо сейчас…

— Но, Эдит! — застонал Ив.

— Дай ему отдохнуть, — вмешалась Симона.

Эдит обернулась, ее глаза вспыхнули.

— Момона, ты с ума сошла? Зачем ты его отвлекаешь? Не вмешивайся!

— Ты подавляешь его, — настаивала подруга.

— Мы работаем! — возразила Эдит. Она посмотрела на Ива, надеясь, что он поддержит ее. Вместо этого она поймала его задумчивый взгляд, направленный на Симону. Было видно, что его мысли связаны даже не с самой молодой женщиной, скорее, он обдумывал то, что только что услышал от нее.

«Как будто облако закрыло солнце», — подумала Эдит.

Внезапно она испугалась, что и в самом деле действовала слишком бескомпромиссно. А вдруг он бросит занятия и больше не вернется? Что он готов отдать за то, чтобы его карьера была успешной? Если она ошибется, то потеряет не только талантливого артиста для разогрева публики перед ее выступлениями, но и ученика, которому она могла бы передать то, что получила в свое время от Раймона Ассо. Это подорвет ее уверенность в своих силах, поскольку она как преподаватель потерпит неудачу. Было и еще кое-что. Если Ив отдалится от нее, то она потеряет привлекательного мужчину, который взволновал ее намного больше, чем она хотела показать. В этом она боялась признаться даже самой себе.

После короткого замешательства она сдалась.

— Хорошо, погуляй с ним, Момона. Даю вам час на отдых, а потом продолжим работу.

Она отправила их вместе, чтобы быть уверенной, что он не сбежит. В случае чего Симона силой затащит своенравного Ива обратно в отель — Эдит могла на нее положиться.

Он радостно вскочил.

— À tout à l’heure[38], — пообещал он. — До встречи!

Ив наклонился и поцеловал ее в щеку. Его горячее дыхание нежно коснулось ее кожи. Он отдал ей книгу.

— Сохрани это для меня, маленькая великая Эдит Пиаф.

Это определение тронуло ее. Ив не первый мужчина, кто ее так назвал. Но она была счастлива.

— Вы — поэт парижских улиц, — произнес Жан Кокто. Он почтительно поднес руку Эдит к своим губам. — Мы должны хорошо поладить, иначе и быть не может. Мне очень приятно с вами познакомиться.

Знаменитый писатель был высок и строен, с волнистым темными, очень густыми волосами. На узком лице с длинным прямым носом сверкали выразительные глаза. Руки, чуткие как у художника, красивые и нежные, с длинными пальцами. Одет в элегантный костюм и белую рубашку. Из верхнего кармана пиджака выглядывал изящно свернутый шелковый платок. Словом, Кокто был одним из самых привлекательных мужчин, когда-либо встречавшихся Эдит, и та увлеклась им с первого взгляда.

Перед их знакомством она волновалась намного сильнее, чем обычно.

Когда музыкальный продюсер Ивонн Бретон позвала ее на ужин, завершив приглашение словами: «Я познакомлю вас с уникальным человеком!», Эдит сразу же пожалела о своем согласии. Редко ей бывало настолько страшно.

Но двумя лишь фразами, сказанными при знакомстве, он победил всю ее неуверенность. Осознавая свое происхождение и не имея образования, Эдит все больше страдала оттого, что ей приходится вращаться в кругу интеллектуалов, где она далеко не всегда могла найти нужную линию поведения. Но беседуя с Жаном Кокто, она отбросила свою застенчивость, смеялась и болтала, как будто между ними не было никакой разницы.

Шесть лет спустя она почти забыла о темах, которые они затрагивали в разговоре, но помнила о своем безграничном восхищении эрудицией собеседника. Ей казалось, что он знает все — действительно все! Казалось, что каждое слово он кладет на золотые весы, по-новому отмеряя его значение и подчеркивая сказанное движением рук. По сей день она была очарована его речью.

Его напутственные слова навсегда врезались ей в память:

— Нам предстоит встретиться снова. Вы можете посещать меня в любой момент, когда только захотите, маленькая, но такая великая Пиаф.

ГЛАВА 10

На следующий день Эдит пошла гулять с Ивом. Солнце уже садилось за крыши Монмартра, и воздух стал по-осеннему прохладен. Эдит натянула рукава шерстяного кардигана на кисти и обхватила себя руками, пытаясь согреться.

Она взглянула на женщин и детей, которые искали под деревьями каштаны, желуди и буковые орехи, что служили заменителями мыла, кофе и муки во время оккупации. С момента освобождения для большинства парижан ничего не изменилось. Эдит размышляла о том, что война все еще продолжается, даже если не хочется этого признавать. Ее дрожь усилилась.

Ив не замечал ее состояния. Он шел рядом, глядя вдаль, и безостановочно говорил, помогая себе полной драматизма жестикуляцией. Хотя ей хотелось приникнуть к нему или даже взять его за руку, она не поддавалась порыву, боясь помешать его рассказу. Дело в том, что он впервые заговорил о себе, и эта история тронула ее даже больше, чем его пение.

— Я макаронник, родился в городке Монсуммано-Терме, в пятидесяти километрах от Флоренции. Тоскана прекрасна, но моим родителям пришлось очень нелегко. Работы почти не было, царила крайняя бедность. У меня, видишь ли, есть еще сестра и брат. Семье с тремя детьми и так нелегко, а если учесть еще политическую ситуацию… — Он вздохнул и после короткой паузы продолжил. — Мой отец был настроен против Муссолини, он коммунист. Вот почему он решил эмигрировать. Когда мне было два года, мы уехали во Францию. И застряли в Марселе, потому что у отца оказалось недостаточно денег на дальнейшую дорогу до Америки. Он стал работать день и ночь, чтобы в конце концов оплатить проезд пяти человек, а моя мать откладывала каждый сантим, который получалось сэкономить. Но этого все равно было недостаточно, поэтому мы остались. Но всякий раз, когда дела наши шли особенно плохо, мой отец говорил: «Вот увидите, в Америке все будет по-другому, нам там будет хорошо». Мы мечтали о жизни по ту сторону Атлантики, как будто там был рай.

По пути с авеню Жюно на площадь Константина Пекёра Эдит любовалась золотыми листьями лип и каштанов, которые лежали ковром у ее ног и шуршали, когда она поддевала их носком туфли. Вскоре придет дворник и уберет осеннюю листву. Так судьба иногда превращает людские надежды в груду мусора. Она подумала о мечтах семьи Ливи и спросила:

— Именно поэтому ты хочешь быть похожим на Фреда Астера?

— Да, конечно, — откровенно признался он.

Он исполнил несколько па из степа. Но на тротуаре они смотрелись еще более нелепо, чем на сцене.

— Если уж я не смогу попасть в Америку, то, по крайней мере, хотел бы быть похожим на американца. А ты пытаешься сделать из меня настоящего француза.

Сказанное не было упреком. В голосе Ива, скорее, звучало веселье. Он хохотнул над своей шуткой.

— В конце концов, ты уже стал больше похож на настоящего француза, — ответила она, имитируя его тягучий южный говор. — Твое произношение еще не совершенно, но намного лучше, чем было.

Он остановился, что-то ища в кармане куртки. Наконец достал листок бумаги и объяснил:

— Я переписал стихотворение твоего друга Кокто. Я тренирую на нем произношение.

Развернув бумагу, он прочитал:

Мы должны поспешить: больше времени нет

Ни для тучных пиров, ни для хлеба с водою:

Ты останешься завтра такой молодою,

Я проснусь стариком: мне уже тридцать лет[39].

— Что ж, это очень хорошо, — радостно сказала Эдит. — Почему ты выбрал именно этот текст? Ты еще не так стар.

— Конечно нет. Но время быстро бежит… — Его голос стал тише. — Мне нужно еще многому научиться, Эдит. Это единственное стихотворение во всей книге, которое я, как мне кажется, понял. В других — так много слов, значения которых я не понимаю.

— Тебя воспитала улица, — проговорила она с сочувствием. — И не было возможности ходить в школу.

Она подумала о собственном детстве, а еще о том, что Марсель, должно быть, теплее Парижа или Нормандии. Иво Ливи, конечно, не так сильно мерз и был окружен солнечным светом, яркими цветами и чудесными запахами юга Франции. Он не знал морозной тьмы севера. Она ему даже немного завидовала.

Он возразил с легким удивлением:

— Нет-нет. Мне не разрешали играть на улице. Почти никогда. Мама заботилась о нас, чтобы мы не делали глупостей и всегда приходили вовремя на занятия.

— О! — Его семейная жизнь по описанию показалась ей идеальной.

Чтобы убедиться, что она все правильно поняла, Эдит переспросила:

— Ты регулярно ходил в школу?

— Каждый день, — заверил он, добавив: — Я даже не был худшим в классе. Более того, один из учителей даже называл меня умным, но недисциплинированным.

Сказанное он подчеркнул притворным вздохом.

— Учитель написал мне замечание: мол, я слишком много валяю дурака, как какой-нибудь комедийный персонаж из американских фильмов. Отец не ругался. Он решил, что я отрабатываю манеры для жизни в Америке.

Та общность, которая, казалось, возникла между ними и на которую опирались чувства Эдит к Иву, рассыпалась, как засохший осенний лист. Очевидно, что он не был уличным ребенком, по крайней мере таким, как она. У него было гораздо более приятное и, прежде всего, более защищенное детство. Пусть у его родителей не получилось разбогатеть, но все же это была любящая семья с общими мечтами и надеждами. Луи Гассион при малейшей возможности непременно эмигрировал бы в Америку в одиночку. Он и не подумал бы взять с собой дочь, не говоря уже о ее матери. Эдит почувствовала укол зависти. О каких близости и общности между ними может идти речь, если сходство биографий было лишь мнимым? Все оказалось обманом. Не Ив обманул ее, а судьба. Разве он не тот человек, для которого она должна стать Пигмалионом? Холод, пронизавший ее, усилился еще больше.

Ив сложил листок со стихотворением Жана Кокто, присоединив его к другим бумагам и фотографиям, которые он носил в нагрудном кармане. Он указал на одну из скамеек на краю небольшого сквера на площади.

— Присядем? Я могу показать свои семейные фото. — Он шагнул вперед, вспугнув воробьев, которые выискивали насекомых и семена на узкой полоске травы. Стайка с чириканьем взмыла вверх и исчезла в вершинах деревьев.

— Не понимаю! — выпалила Эдит, проигнорировав его приглашение. — Почему ты так необразован, если учился в школе?!

Все ее знакомые мужчины вынесли что-то полезное из долгих лет, потраченных на учебу. И без школьного образования остались лишь те, кому происхождение не дало шансов.

Ив равнодушно пожал плечами.

— Я не учился в лицее, если ты это имеешь в виду. В пятнадцать лет мне пришлось пойти на работу. Мало того что моему отцу не удалось скопить достаточно денег, чтобы перебраться в Америку, у него даже не получалось прокормить жену и троих детей. Мы все должны были помогать. Я работал в барах, в порту — везде, где можно было получить хоть какие-то деньги. Перепробовал практически всё. Не всегда приходилось легко. На верфи я работал слесарем, а на стройке — молотобойцем.

— Кем? Ты дрался? Тебя избивали? — Она бросила быстрый взгляд на его прямой нос, прежде чем сесть на скамейку.

— О нет. — Он покачал головой, затем удобно расположился рядом с ней и вытянул ноги. — Не было причин. Я не конфликтовал с другими рабочими. Моя задача заключалась в другом: я ковал металлические детали для огромных бонных заграждений, которыми перегораживались входы в гавань. Приходилось дышать ржавой пылью. Мама слышала, что можно сохранить здоровье даже на этой работе, если пить много молока. По продовольственным карточкам, рассчитанным на всю семью, она покупала молоко и отдавал его мне.

— Она, должно быть, замечательная женщина, — мягко сказала Эдит.

— Да, она такая!

Он улыбнулся, и Эдит каждой клеточкой своего тела ощутила то тепло, которое он получил в детстве и юности. Вдруг он поднял руку и коснулся ее густых, довольно длинных волос. Намотал одну прядь на палец, передразнивая движения человека, орудующего плойкой.

— Моя сестра стала парикмахером, так что я с ее помощью освоил еще и профессию мастера дамских причесок.

— Ой! — воскликнула она с притворным негодованием, хотя он не причинил ей никакого вреда. Смеясь, она оттолкнула его руку. — По крайней мере, теперь я знаю, почему ты поменял профессию. Парикмахер из тебя еще хуже, чем ковбой, которого ты изображал!

Она весело подмигнула ему, чтобы подчеркнуть, что это шутка.

— Все не так. Совсем наоборот! — Ив изобразил крайнюю степень обиды, но глаза его смеялись. — Я был очень популярен среди дам и всегда получал щедрые чаевые. На них я покупал пластинки Мориса Шевалье и Шарля Трене…

— А Фреда Астера?

— Да, и его тоже. Я выучил все тексты наизусть и копировал жесты и походку перед зеркалом. Даже если тебе это не нравится, я приехал именно с таким багажом. Я спел в одном варьете, и меня сразу взяли на работу. Сбылась мечта, почти такая же прекрасная, как поездка в Америку.

Эдит кивнула. Постепенно она начала его понимать. Картина наконец сложилась. Она ждала этого, чтобы выбрать правильные стихи для его песен.

— Иво Ливи тогда уже был Ивом Монтаном? — поинтересовалась она.

— Да. Владелец ночного клуба сказал, что Иво Ливи звучит слишком вычурно.

Она рассмеялась, вспомнив, что именно так она подумала про его сценический псевдоним.

— Что в этом смешного?

Некоторое время он смотрел на нее в замешательстве, но потом она просто молча покачала головой. Тогда он продолжил свой рассказ дальше:

— Я перевел «Иво» на французский и изменил одно итальянское слово, которое знал от мамы. Как я уже говорил, ей не нравилось, когда мы играли на улице. Но время от времени я это делал, и тогда она кричала: «Монта!», что означает: «Вернись!» Так родился Ив Монтан.

Удивительно, насколько важна для этого большого мальчика его мать. Его история оказалась совсем не такой, как представлялось Эдит. С другой стороны, мужчине, который сам получил столько любви, вероятно, легче передать ее другим. Она была уверена, что любовь — это ключ ко всему, без нее человек — ничто.

— Тебя призывали? — мягко спросила она. Было понятно, что он слишком молод, чтобы его отправили на фронт в начале войны и вернули домой, а затем правительство Виши после оккупации Франции направило бы его на немецкую трудовую службу. При этом он был достаточно взрослым, чтобы позже сражаться вместе с союзниками за правительство в изгнании.

— Нет, — серьезно ответил он. — Меня — нет. Но мой брат солдат. Джулиано попал в плен. Он давно сидит в лагере где-то в Германии. И даже не видел своего сына.

Эдит молчала. Она видела Шталаг собственными глазами, может быть, даже встречала брата Ива где-нибудь в Берлине или Бранденбурге. Джулиано Ливи — это имя ничего ей не говорило, но это не значит, что их пути не могли пересечься. Но она не сказала об этом ни слова и постаралась отбросить такую мысль. Рассказ Ива задел в ней что-то потаенное. И в ней зазвучала струна. Перед ее мысленным взором медленно вырисовывался образ шансонье, который рассказывал в песнях о своей жизни, человек из народа, воспевавший чувства рабочего класса. Мужской эквивалент ее самой.

Он снова поднял руку и провел ладонью по ее волосам, но на этот раз более нежно. Без всякого стеснения он стал играть с ее локонами, наматывая их себе на палец.

— Собственно, все. Теперь ты знаешь все.

— Ты должен петь песни о любви, — заявила она. — Только так!

— Что? — Его рука упала. — Я мужчина. Ты не понимаешь. Женщина может лепетать про лунный свет, но не настоящий мужчина.

— Именно потому, что ты мужчина, песни о любви буквально живут в тебе. Ты должен петь о любви!

Она сделала паузу, чтобы перевести дух, но когда увидела, что он пытается решительно возразить ей, продолжила, быстро и задыхаясь:

— Публике требуется мужчина, способный признаться в своей любви. Настоящий мужчина. В тебе нет фальши, понимаешь? Ты человек из народа. Мир меняется. Культура больше не является прерогативой власть имущих.

Он отвернулся от нее и, прислонившись головой к спинке скамейки, мрачно уставился на кусок неба между верхушками деревьев. Поскольку он ничего не отвечал, она продолжала:

— Чего ты боишься? Тебе нужны песни, рассказывающие историю любви. Это соответствует твоей личности, как мужчине и как певцу. Ты можешь любить, я знаю. Если ты будешь петь об этом по-своему, ты покажешь этим слащаво-сентиментальным певцам, что такое настоящий артист. Это твой дар.

С каждым словом ее речь становилась все энергичнее, а голос — громче, пока, наконец, она не крикнула ему:

— Поверь мне!

Невозможно сказать, остался ли он при своем мнении или капитулировал под ее напором. Жестом отчаяния он потер глаза.

— Симона права, — пробормотал он. — Ты слишком многого от меня ждешь.

— Не больше, чем от себя самой.

Наконец он снова взглянул на нее. Взгляд его погас.

— Тогда напиши для меня текст.

Эта просьба задумывалась как провокация. Он явно не ожидал ее спокойного ответа:

— Возможно, я когда-нибудь так и сделаю.

Явно удивленный, он спросил:

— Ты уже пробовала?

— Да. Много раз. Я знаю тысячи шансонов, так что у меня был прямой резон осмелиться и написать что-то свое, верно?

Он тихо присвистнул.

— Вызывает уважение!

— Спасибо. К сожалению, это было нелегко.

Стоит ли рассказать ему о своем желании стать признанным автором и о том, как она потерпела неудачу? Подумав, решила этого не делать. Он, наверное, не поймет. Она задала риторический вопрос:

— Что вообще дается легко? — А потом пробормотала: — Сначала SACEM даже не хотела меня принимать.

— Кто?

— О, Ив! — удивилась она, а затем добродушно рассмеялась. — Ты невежественен, как маленький ребенок.

Проигнорировав его возмущенное восклицание, она объяснила:

— Это французское общество по защите прав авторов текстов, композиторов и музыкальных издателей. Песни, которые исполняются публично, должны быть там зарегистрированы. Надо, чтобы все было одобрено комиссией…

Она замолчала, потому что этих сказанных мимоходом слов было достаточно, чтобы снова запаниковать из-за возможного запрета на выступления. Сердцебиение участилось настолько, что она даже дышала с трудом. Возникший перед ней образ жаждущих мести членов комиссии ошеломил ее. Как долго ей придется ждать слушания? Деди узнала, что ее дело рассмотрят не раньше середины октября, дату еще не назначили: слишком много артистов впало в немилость. Эйфория, которая не оставляла ее с самого начала занятий с Ивом Монтаном и которая была намного лучше, чем еженощное пьянство, куда-то улетучилась перед угрозой этой неопределенности. Она глубоко вздохнула и заставила себя успокоиться.

Она почти физически ощутила удивление Ива. В другой раз придется объяснить ему, как и с каким трудом достаются деньги поэтам. А теперь учительнице требовался перерыв. Эдит плохо разбиралась в теории музыки, но ее тонкое восприятие позволяло ей ощущать нюансы не только мелодии, но и человеческих чувств. Она поняла, что пора остановиться.

— Неважно, сколько ты знаешь, — произнесла она наконец. — Я научу тебя всему. И…

— …любви? — закончил он, выпрямившись.

Ее взгляд утонул в сияющей синеве его глаз. Безотчетно она подалась в его сторону. Его пальцы снова погрузились в ее волосы, и он осторожно притянул ее голову к себе. Ее губы приоткрылись. Первый поцелуй был осторожным, нерешительным, как вопрос. Но в этом вопросе не было необходимости. Эдит хотела больше. Гораздо больше. Ей хотелось попробовать вкус Южной Франции: золотой свет, яркие краски, чудесные запахи, страсть и чистую радость жизни. А потом она будто погрузилась в сон, который не прерывался до тех пор, пока она, задохнувшись от счастья, не отстранилась от Ива.

— Я могу дать тебе шансон о любви и научить, как его исполнять, как двигаться. Это будет мой подарок, — прошептала она. — Тебе нужно хорошо знать чувства, о которых собираешься петь.

— Просто спеть?

Он взял Эдит за руку и стал задумчиво поигрывать ее пальцами. Она улыбнулась и покачала головой.

— Я влюбился в тебя, увидев, как ты стоишь на краю сцены на репетиции. Это произошло мгновенно. Ты была восхитительна в этом платье с цветами, таком нарядном и нежном. Я понял, что ты безумно красива!

Она склонила голову ему на ладонь.

— Я ничего этого не заметила.

— Конечно, после того как ты подвергла меня такому жестокому суду, я стал влюблен в тебя немного меньше.

— А теперь?

Она не стала дожидаться его ответа и снова поцеловала его. Ее сердце наполнилось ликованием, открылось ему навстречу, их руки встретились, а губы слились. Она пошатнулась, когда он вскочил и привлек ее к себе. Ив поймал ее и крепко обнял. Затем он поднял и закружил ее, маленькую, легкую как перышко. Не ожидавшие такого резкого движения воробьи вспорхнули с насиженных мест. У Эдит закружилась голова, но она смеялась. Смеялась от переполнявшего ее счастья. «До смерти хорошо», — пронеслось в ее голове.

С веток посыпалась листва, и золотой лист зацепился за волосы Эдит. Ив снова поставил ее на ноги, вытащил лист из локонов и осторожно положил его к бумагам и другим памятным вещицам, которые хранил во внутреннем кармане пиджака.

Взявшись за руки, они направились обратно в отель. Через каждые несколько шагов они останавливались, Ив наклонялся к Эдит и целовал ее снова и снова. Последние шаги они пробежали в нетерпении, торопясь поскорее остаться друг с другом наедине.

Эдит была счастлива: она не ошиблась. Ив оказался прекрасным любовником. Его пылкая молодость соединилась с ее ненасытностью. Он то становился нежным и внимательным, как опытный мужчина, а его руки делались мягкими, как опадающие лепестки роз, то снова поражал неистовством юной страсти. Прирожденный талант, почти идеальный любовник. Она поймала себя на мысли, что сравнивает Ива с бриллиантом, который нужно чуть-чуть огранить. И кто сделает это лучше, чем она, девчонка с Пигаль, с ее богатым опытом?

Она была всего на шесть лет старше своего возлюбленного, и в одних случаях ей казалось, что разница в возрасте не имеет значения, в других — что они принадлежат к разным мирам.

В постели они были одним целым. Однако в этом единении Эдит не упускала из виду другую свою цель. Как только Ив в изнеможении опустился на подушки рядом с ней, она снова вспомнила об уроках для шансонье. Она отряхнула простыни и прошла в маленькую ванную комнату, оставив ее дверь приоткрытой. Она тщательно помылась над биде крошечным кусочком лавандового мыла, которое хранила как сокровище. Ее не беспокоило, что Ив мог войти и увидеть ее. Через некоторое время по доносящемуся ровному дыханию она поняла, что он заснул.

Накинув свободный халат, она пошла в маленькую гостиную за книгой. Уже стемнело, и ей пришлось потратить некоторое время на то, чтобы перебрать свою маленькую библиотеку и разглядеть нужное заглавие на корешке тома. Она не хотела включать лампу, и ей пришлось довольствоваться светом, падающим из окна. Наконец обнаружив то, что искала, она взглянула на часы. Симона скоро вернется с фабрики. Так что, пожалуй, еще оставалось время для трехактного Мольера, но не для продолжительного второго любовного акта. Она легла на покрывало с книгой в руке. Она не завязала пояс халата, так что ее тело оставалось лишь частично прикрытым. Наклонившись над спящим на боку мужчиной, Эдит поцеловала его в висок.

— Проснись! — проворковала она ему на ухо.

Она включила настенное бра с единственной работающей лампочкой, находящейся на той стороне кровати, где лежал Ив. Получаемого согласно нормам электричества на две лампочки не хватало. Желтый свет немного разбавил серость раннего вечера.

Ив потянулся.

— Тебе сегодня на работу? — спросил он сонно.

— Я сегодня не пою. Вчера было выступление. Однако мы оба должны заняться своей работой.

Ив мгновенно проснулся, его руки скользнули под легкий шелк халата.

— Не назвал бы это работой, но если ты так хочешь — не буду спорить.

С нежной настойчивостью он прижал ее к подушкам и накрыл своим телом. На мгновение она пожалела, что вынуждена ему отказать. Эдит игриво шлепнула его книгой по голове.

— Здесь работают, миленький. Головой и при помощи этой книги. А не твоим…

Ее рука отправилась в путешествие по его телу, нащупала ребра, погладила узкие бедра. Боже милостивый, какой же он худой! Найдя то, что искала, она тихонько хихикнула.

— О, у тебя великолепный bite[40]. Но, пожалуйста, отложим это до завтра.

Она поцеловала его в губы и тут же оттолкнула.

— Итак, мсье, давайте начнем следующее занятие: мы вместе почитаем что-нибудь из «Мизантропа» Мольера.

— Нет ли у тебя в запасе чего-нибудь более приятного? — проворчал он, перекатываясь на спину.

Она рассмеялась.

— Это комедия о человеке, который хочет быть независимым и правдивым, но при этом он безжалостен и причиняет боль окружающим. По-моему, подходящее произведение.

— Я не безжалостен и никого не обижаю!

— Но ты так же своенравен, как и протагонист Альцест. Любовь, кстати, тоже играет большую роль в этой истории. Вопрос заключается в том, на что готов мужчина ради нее. Сможет ли он отречься от своих установок ради женщины. Не рассуждая!

Она неуместно громко засмеялась.

— Ради женщины! Не рассуждая! — повторил Ив, передразнивая ее тон. Затем он приподнялся и очень серьезно спросил: — А женщина сделает то же самое для мужчины, которого любит?

— Если любовь достаточно сильна, сделает обязательно. — Эдит серьезно посмотрела на него. — Ив, то, чему ты учишься у меня, нужно тебе. Тебе самому. Я не хочу, чтобы ты становился лучше только ради меня.

— Тем не менее мне необходимо все время думать только о тебе. — Он широко и обезоруживающе улыбнулся ей. — Ладно, Эдит, я сделаю, как ты хочешь. За кого из героев я должен читать?

Когда Симона вошла в номер, Эдит лежала в постели, прижавшись к плечу Ива, при этом они читали по ролям Мольера. Эдит настаивала на повторении некоторых отрывков по несколько раз, чтобы они зазвучали выразительнее. Она, конечно, отдавала себе отчет, что за оставшуюся до открытия «Мулен Руж» неделю ее ученик не сумеет достичь в технике речи уровня настоящего артиста, но искренне надеялась на некоторое улучшение ситуации. И Ив действительно добивался все больших успехов.

Симона подняла с пола гостиной несколько предметов одежды и повесила их на руку.

— У меня есть рубашка и брюки начинающей звезды французской комедии, — сказала она с широкой усмешкой.

Увидев парочку, лежавшую в постели, она не очень-то удивилась. Некоторое недоумение появилось на ее лице, лишь когда она заметила в руках подруги книгу. Застань она Эдит и Ива в объятиях друг друга, она смутилась бы намного меньше, чем сейчас, увидев, что они репетируют, используя кровать вместо сцены. Эдит невольно залилась звонким смехом.

Замолчав, она с изумлением увидела, что Ив покраснел, как благовоспитанная юная девушка после двусмысленного комплимента, полученного от первого ухажера.

— Я… я… сейчас… мне нужно идти… — пробормотал он.

Его застенчивость поразила Симону.

— Не стоит смущаться, — добродушно сказала она и положила вещи в изножье кровати. — Ни своего говора, ни в особенности того, что ты влюбился в нашу Малышку. Все так делают.

— Все? — почти беззвучно повторил Ив.

Замечание Симоны явно не способствовало восстановлению его уверенности в себе.

— Ну ладно тебе… — Эдит польщенно хмыкнула. — Тот, кто любит, ни в чем не сомневается, как сказал Оноре де Бальзак. Или сомневается во всем.

Она рассеянным жестом отмахнулась от вопроса, готового сорваться с губ Ива. Возможно, он просто хотел спросить, кем был этот человек, которого она цитировала.

— Я больше половины жизни ждала, чтобы меня полюбили. Похоже, началась благоприятная полоса, раз теперь в меня влюбляются все.

Симона бросила восхищенный взгляд на Эдит, посчитав, что она ответила очень хорошо. Потом она развернулась и ушла в гостиную.

— Хотите вина? — крикнула она через плечо. — Я принесла бутылку божоле.

— Я бы предпочел сигарету, — пробормотал Ив.

Эдит проигнорировала подругу, равно как и пожелание Ива. Очень тихо она сказала:

— Дело в том, что ты любишь меня, Иво Ливи.

Наконец он снова улыбнулся.

— Я ухожу против воли. Надеюсь, ты это понимаешь. Но пора… — Конец фразы был заглушен громким вздохом.

— Конечно.

Он нерешительно встал, то и дело тревожно посматривая в сторону гостиной, где в свете лампы показалась тень Симоны. Казалось, что она вот-вот войдет. Ив протянул руку за своими вещами.

Эдит наслаждалась, наблюдая за тем, как он одевается. «Какой же он худой, — снова подумала она, — но сложение безупречное». Ее опять захлестнуло горячее желание. Больше всего на свете ей хотелось вскочить, обхватить его за плечи и затащить обратно в постель. Но вместо того чтобы признаться в этом, она захлопнула книгу и деловито спросила:

— Ты уже подумал о своем сценическом гардеробе?

Выражение его лица мгновенно изменилось с удовлетворенного на подавленное. Его руки, только что застегивавшие пуговицы на белой рубашке, беспомощно опустились.

— Тебе не нравится мой пиджак, я это понял. Но у меня нет ничего другого. И у меня не хватит денег, чтобы раздобыть что-то новое.

— Ну и что? — Она покачала ногами, встала с постели и подошла к нему. — Тебе и не нужно петь в смокинге. Одной рубашки и штанов будет вполне достаточно.

— Да, но… — он ошеломленно уставился на свои брюки.

— Одежда все еще по карточкам. Ты никого не удивишь отсутствием у тебя костюма. Кроме того, ты воспеваешь рабочий класс. — Она нежно потянула его за рукав. — Но не бери эту белую рубашку. Это совсем не твой стиль. К тому же она всегда мне будет напоминать о том, что ты надел ее в моей спальне. Мы купим тебе черную рубашку. Да, черную рубашку к твоим черным брюкам. Это станет стилем Ива Монтана…

— Я не могу носить черную рубашку! — сказал он хрипло.

Вид у него стал расстроенный, возмущенный, растерянный. Эдит замерла.

— Почему?

— Мой отец бежал от чернорубашечников из родной Италии! — буквально выкрикнул он. — Он отказался от всего, чтобы его сыновьям никогда не пришлось носить униформу «Балиллы»[41]. Если я появлюсь на сцене в черной рубашке, я предам своего папу.

Его лицо приняло совершенно отчаянное выражение. Она поняла его аргумент. Война не закончилась. И непонятно, сколько еще будет длиться эта ужасная бойня. Видимо, уже не так долго. Эдит очень надеялась на развитие карьеры Ива. Французы уже сегодня хотели смотреть вперед, а не оглядываться назад. Никто из них не стал бы связывать сценический костюм шансонье с Муссолини. Кроме того, Эдит не собиралась так легко отказываться от своей идеи.

— Никто не подумает об этих ужасных людях, когда ты запоешь о любви, — сказала она вкрадчиво. — Рубашка того же темного цвета, что и твои брюки, подчеркнет фигуру. У тебя великолепное телосложение, ты должен этим воспользоваться. Женщины будут лежать у твоих ног.

Она посмотрела на него, полная воодушевления.

— Рубашка не должна быть черной, — настаивал он, уже смягчившись.

— Не хочу с тобой спорить, — заявила она, хотя на самом деле хотела. — Учти, пожалуйста, что белые рубашки носят официанты и жиголо. Ты не из их числа.

— Да. Это, конечно, правда, — пробормотал он потерянно.

— Ты отличный шансонье, и должен показать это людям. Твой отец будет гордиться тобой, увидев неистовствующую от восторга публику на твоих концертах. Когда марсельцы идут в театр, они берут с собой автомобильные клаксоны, помидоры и тухлые яйца. — В уголках ее рта наметилась лукавая улыбка. — Клаксон производит довольно много шума, а все остальное из принесенного летит на сцену, если публике не нравится выступление. Сначала я очень боялась, что меня закидают чем-то таким. Но знаешь, со мной тогда все было в порядке, я понравилась зрителям.

Она встала на цыпочки, чтобы последний раз поцеловать его.

— Ты тоже им понравишься.

— Черная рубашка, возможно, стала бы весьма практичным решением — с нее легче пятна удалить, правда?

Она рассмеялась.

— Понятия не имею!

Внутренне она ликовала, чувствуя, что убедила Ива. Он просто не хотел признаваться.

— Могу я подумать над твоим предложением? — спросил он серьезно.

— Конечно! Мы поговорим об этом завтра.

Ей пришлось приложить некоторые усилия, чтобы ее голос не звучал слишком радостно, иначе ее триумф будет заметен. Мысленно она уже отправила Симону на нелегальный рынок, чтобы раздобыть новые вещи для Ива Монтана. Он будет выглядеть потрясающе в черных брюках и черной рубашке.

— Мне нужны новые песни, — примирительно пробормотал он. — Если мне придется разбить сердце папе, я хочу, чтобы, по крайней мере, мои шансоны были безупречны.

Он коснулся пальцем ее подбородка и серьезно посмотрел ей в глаза.

— Что бы ты ни задумала, Малышка, знай: я не буду петь песни на слова Анри Конте.

— О! — встревожилась она, увидев это внезапно возникшее препятствие. Таких слов она не ожидала. — Я думала, вы друзья.

Ив покачал головой.

— С сегодняшнего дня — уже нет.

Да, он ревновал. Насчет его страстности она догадалась с самого начала. Конечно, это связано с его происхождением. Итальянцы все страстные. Именно они написали самые знаменитые драматические произведения, сочинили прекрасные оперы. Эдит крайне удручила собственная непредусмотрительность: ей ведь и в голову не пришло, что ее новый любовник может ревновать ее к прошлому возлюбленному. С одной стороны, ревность Ива была даже трогательной и лестной, но с другой — могла создать очевидные проблемы. Дело даже не в том, что Эдит еще не рассталась с Анри. В те тяжелые дни было практически невозможно найти таких же талантливых и безотказных авторов, как он. Анри был на данный момент единственным, кому она могла доверить карьеру Ива. Поэтому она должна следовать намеченным курсом, а это значит, надо противопоставлять свои решения своеволию Ива, даже если оно все еще огромно. Ласковым тоном она объявила:

— А теперь, дорогой, убирайся с глаз моих, чтобы я могла сесть и спокойно написать для тебя песню.

— Я буду мечтать о тебе, — прошептал он ей на ухо. — О твоих чудесных глазах и о любовных прикосновениях твоих рук.

Пока он целовал ее на прощание, она думала о закате на юге Франции. Она чувствовала тепло и сладость. Всем телом она ощутила, что его объятия окрашивают всю ее жизнь в розовый цвет, стирая оттенки серого. Как прекрасно быть влюбленной в человека, который называл себя Ивом Монтаном.

ГЛАВА 11

Посреди ночи зазвонил телефон.

Подобные звонки не были чем-то необычным при том образе жизни, который вела Эдит. Однако ее удивило, что на другом конце провода оказался Анри, а не Ив. После дня, так хорошо проведенного с Ивом, ей очень хотелось услышать голос старого друга. Момент для этого был идеальным, так как Эдит сидела у маленького секретера в гостиной и набрасывала кое-какие заметки.

«Я буду мечтать о твоих чудесных глазах и о любовных прикосновениях твоих рук», — слова, которые шепнул ей Ив на прощание, не шли у нее из головы. Она беззвучно повторяла их, словно мозг был граммофоном с заезженной пластинкой. «Чудесные глаза и любовные прикосновения рук» — это хорошие слова для шансона о любви, который будет петь человек, этой любовью живущий. Что может быть более правдивым?

Она писала при свете единственной слабой лампочки, чтобы сэкономить электроэнергию, зачеркивала одни строки и заменяла их другими:

Она обладательница

Чудесных глаз,

А руки…

И тут зазвонил телефон. Улыбаясь, Эдит подняла трубку и начала разговор не привычным образом: «Алло, кто это?», а лишь произнесла:

— Дорогой?

— Какое ласковое приветствие, — отозвался Анри. Он усмехнулся. Она могла слышать каждый звук.

У Эдит сжалось сердце. «Ой!» Она сглотнула слюну. Главное не показаться слишком растерянной.

— Это ты, — слабо отозвалась она.

— Да, это я. Кто же еще? — В его голосе прорезалась подозрительность.

Она заставила себя непринужденно рассмеяться.

— Есть несколько вариантов, вдруг бы мне позвонил генерал де Голль…

— Только попробуй обмануть меня… — мягко прервал он ее. — Это был глупый вопрос. Прости. Я просто хотел сказать, что уже несколько часов думаю о тебе. Я написал текст под названием «Моя малышка, моя маленькая девочка». А кто еще может быть «моей маленькой девочкой», кроме тебя?

— Дорис, — вырвалось у нее, хотя на самом деле она вовсе не хотела быть такой злой. Тем не менее она повторила: — Дорис, твоя жена.

— Ерунда! — возразил Анри. — Я люблю только тебя. Поэтому мне пришли в голову эти строки: «Моя малышка, моя маленькая, давай веселиться…» Может, я заеду за тобой и мы выпьем где-нибудь по бокалу вина?

На этом, конечно, ничего бы не закончилось. После бокала он захотел бы поехать с ней в отель и провести там ночь. В любое другое время она согласилась бы. но не сейчас, когда еще ощущала аромат юга и тепло чужою тела.

— Нет. Не сегодня, Анри. Мне еще нужно поработать.

Он просвистел коротенькую и простую мелодию, которую, вероятно, сам же и придумал. Несмотря на ее отказ, он, казалось, был в отличном настроении, когда повторил свой текст, напев его:

Моя малышка, моя маленькая девочка,

Мы собираемся на свадьбу,

Я увезу тебя в повозке…

— Как ты находишь эту строку про повозку? Она может показаться несколько архаичной, хотя мне нравится такая нарочитая театральность. В этом есть что-то от кабаре.

— Архаичным? Почему же? Раздобыть повозку в наши дни легче, чем автомобиль.

Внезапно она увидела картину: молодой человек, который пытается убедить свою возлюбленную воспользоваться тем единственным выходом, который он может себе позволить. В данном случае повозка, безусловно, подходит лучше, чем «роллс-ройс». В воображении Эдит возникла сцена, на которой эта песня могла бы быть правдиво исполнена. Публика посмеивалась бы над исполнителем, рассказывающим свою историю с сентиментальным юмором. Выходец из рабочих слоев, смешной, но все же желающий спеть свою песню о любви…

— Морис Шевалье прекрасно спел бы этот шансон, — прервал ее мысли Анри.

Прекрасная картина в голове Эдит растаяла еще не полностью. Разрываясь между мечтой и реальностью, она недоверчиво посмотрела на телефонную трубку, прежде чем снова прижать ее к уху и ответить:

— Нет. Так не пойдет. Только не Шевалье!

— А почему бы и нет? — с подозрением отозвался Анри. — Я, конечно, знаю, что он сейчас переехал в свой загородный дом, но такая звезда, как он, не уйдет со сцены навсегда. Времена меняются…

— Именно потому это не для Шевалье, — выпалила Эдит. Она отбросила те опасения, которые мучили ее в свете собственного неопределенного будущего, и полностью сосредоточилась на будущем своего ученика и нового любовника. Мечты были настолько живые, что она буквально увидела Ива Монтана в черной рубашке и черных брюках, стоящего на сцене и поющего: «Моя малышка, моя маленькая девочка…»

Она возбужденно прокричала в трубку:

— Это шансон для Ива! Ни для кого другого!

— Ива? Ты имеешь в виду Ива Монтана?

— Кого же еще? — Она повысила голос. — Забудь о Шевалье. Допиши этот текст для Ива!

— Но, Малышка! — воскликнул Анри. Он помолчал и продолжил: — Я не думаю, что у него хватит опыта. Если сравнивать с таким исполнителем, как Шевалье…

— Я думала, ты его друг, — возразила Эдит.

— Ну… Да. Он мой друг, пока выступает у тебя на разогреве. Мы не говорили о том, что он должен выступать с собственной программой. Для этого он еще слишком молод и недостаточно хорош, в то время как Морис Шевалье…

— Я сказала, забудь о нем!

Анри на другом конце провода испустил глубокий вздох.

— Дорогая, я позвонил тебе, чтобы прочитать мой новый текст. Не для того, чтобы вести с тобой принципиальную дискуссию. Что с тобой? Для чего Иву Монтану вообще нужен собственный шансон? Я думал, ты поможешь ему продержаться две недели в «Мулен Руж» — и все.

— Нет. Я буду ему покровительствовать и дальше.

Изумление Анри было настолько сильно, что Эдит почувствовала его даже по телефону. Обдумав ее слова, он напомнил ей:

— Ты сама говорила, что ему не хватает класса.

Старый друг окончательно вывел Эдит из себя. Ей захотелось заорать на Анри, но она помнила, что выбор хороших поэтов очень ограничен. Она по-прежнему нуждалась в нем и поэтому должна придержать язык. И тут она наконец вспомнила об Иве, который однозначно дал ей понять, чьи песни он бы не хотел исполнять. Песни Анри Конте, ее давнего спутника. Она решила, что это все не имеет значения, ведь речь идет о работе, а не о каких-то бессмысленных обидах. Значительно более мягко она попросила:

— Закончи шансон для Ива. Он ему очень подойдет. Моя интуиция никогда не обманывает меня.

— Но на днях… — начал было Анри.

— И тогда я не ошиблась: не самого Ива я восприняла как нечто ужасное, а его конкретное выступление. Вот увидишь, он уже стал намного лучше. Музыкальный мир ждет такого, как он. Если у него будет правильный репертуар, из него можно сделать мировую звезду.

Анри помолчал. Через некоторое время он заявил:

— Ты слишком многого и сразу от него ожидаешь. Но не увлекайся этим, Эдит. Одифред сказал мне, что Ив Монтан согласился на сотрудничество с тобой только потому, что ему нужны деньги. Хотя он и… извини… что я говорю это так прямо… по-настоящему не ценит тебя, ему просто не обойтись без гонорара.

Усмешка тронула губы Эдит. Ив так страстно целовал эти губы, что она все еще ощущала эти поцелуи, когда вспоминала о них. Несколькими часами раньше она видела, как Ив ревновал ее к Анри, а теперь поняла, что и для Анри, похоже, ситуация кажется подозрительной. До сих пор Эдит была невидимой третьей в браке Анри и Дорис. Если сейчас Анри начал беспокоиться по поводу ее отношений с Ивом, то это замечательное развитие событий. Это забавно. Отношения внутри любовного треугольника обычно приводят к драматическим ситуациям, а что может быть лучше для искусства, для музыки, ради которой они все живут? Где, если не в шансоне, самое место для таких чувств? Возможно, все они находятся в начале великого творческого пути.

Она заставила себя отвечать на злые выпады Анри максимально уверенным тоном:

— Если ты не оставишь этот шансон для Ива, я не буду с тобой больше разговаривать.

В этот раз молчание длилось дольше. Наконец он вздохнул и спросил:

— Мне отослать стихи Гите?

Она победила! Эдит сияла. Теперь у нее уже не было повода скрывать радость. На речи Анри ей было наплевать.

— Это замечательная идея, дорогой. Гита напишет к ним музыку. Позаботься об этом. Да. Я позвоню тебе завтра же.

Тут же она подумала, что Маргерит Монно — тот самый человек, который сможет организовать сотрудничество Анри с Ивом. По крайней мере, умение сгладить острые углы и найти компромисс всегда отличало ее характер.

Эдит хихикнула. Она не собиралась говорить Анри, что влюблена в Ива. И она не скажет Иву о том, что Анри пока не знает о ее влюбленности. Как же забавна иногда жизнь!

ГЛАВА 12

Базилика Сакре-Кёр, построенная будто из белой сахарной ваты, возвышалась на фоне темно-синего осеннего неба. Группа молодых американских солдат, наслаждаясь послеполуденным отдыхом, развалилась на ступенях, ведущих к церкви. Они закатали рукава своих песочного цвета рубашек, которые выглядели как новенькие, и сдвинули со лбов пилотки. Такой вид головного убора во Франции называется «калот». Они курили и с интересом поглядывали на выпускниц лицея в поношенной форме, собравшихся перед своей учительницей для фотографирования. Девушки замечали эти взгляды и, хихикая, опускали головы. Одна из них отделилась от подруг и стала подниматься по лестнице, как по подиуму, остановилась, оглянулась через плечо, словно она была кинозвездой в гламурном наряде от Эльзы Скиапарелли[42]. Красотку сопровождали одобрительные свистки американцев. После замечания преподавательницы она вернулась на место, медленно пройдя мимо своих почитателей.

Эдит, которая тоже поднималась по лестнице, вынуждена была остановиться, чтобы пропустить девушку. Покачав головой, она посмотрела на солдат.

— Я не понимаю, почему мужчины так охотятся за длинноногими женщинами. Чем длиннее у женщины ноги, тем труднее ее догнать, если…

— Я не смотрел на ее ноги, — обиженно проговорил Ив.

Эдит невозмутимо закончила свою фразу:

— …если ей захочется убежать.

Ив обнял ее.

— Ты меня не бросишь, нет?

— Никогда, — со смехом воскликнула она, откинув голову и улыбаясь ему.

Однако ее сердце как будто пронзила иголка, потому что она знала, что говорит неправду. Ведь до сих пор она рано или поздно расставалась со всеми мужчинами, которые хорошо относились к ней и которых любила сама. Это всегда было похоже на бегство. Иногда ей казалось, что она не в состоянии поверить в то, что достойна любви. Она не верила счастью, поскольку больше ни к чему не хотелось стремиться. А может, всему виной было то, что концепция любви на всю жизнь была в ее понимании связана с буржуазностью, и потому она ей не доверяла. Подобная жизнь не совмещалась с ее профессией, хотя пела она именно о любви. Но в то же время, будучи влюбленной, Эдит расцветала на сцене, и ее выступления становились еще более страстными. Так было всегда.

— Поцелуй меня, — весело крикнула она своему новому любовнику, дурашливо вытянув губы трубочкой.

Он поцеловал ее в лоб.

— В тени Сакре-Кёр я отношусь к твоему обету очень серьезно. Ты гораздо более верующая, чем я. Вообще-то я вовсе не религиозен.

— Важно, чтобы перед выступлением в «Мулен Руж» мы попросили помощи у святых.

— Тебе это важно, — поправил Ив. — А для меня, само собой разумеется, важно сопровождать тебя. Ничего другого.

Он отодвинулся от нее, и они стали медленно, ступенька за ступенькой, подниматься к базилике. Когда они проходили мимо учениц и солдат, Ива явно больше интересовали американцы. Он смотрел на них так, как будто сам мечтал облачиться в форму армии США. Наконец он снова сосредоточился на причине своего пребывания здесь и, склонившись к Эдит, тихо признался:

— Знаешь, я никогда не был в Сакре-Кёр.

— Кто бы сомневался, — пробормотала она себе под нос и тут же громко ответила Иву: — Значит, пришло время.

Он снова остановился и посмотрел на внушительное сооружение с возвышающимся на самом большом из трех куполов крестом.

— Это здание подавляет больше, чем Нотр-Дам-де-Пари. Строители здесь здорово постарались.

— Это храм, куда совершают паломничества, — отозвалась Эдит.

Она думала о базилике в Лизьё, которую должны были возвести в честь святой Терезы по образцу храма Сакре-Кёр, но не достроили из-за войны. Возможно, стены повредили бомбами. Желание Эдит отправиться в Нормандию и помолиться там за свое творческое будущее по-прежнему было неодолимым. Добрый и терпеливый Лулу Баррье по ее просьбе осведомился и узнал, что поездка в Лизьё фактически исключена. Симона сказала то же самое. Эдит раздражала правота подруги, а еще больше ее раздражали власти, которым надо было подчиняться. Она подумала, что это все становится похоже на цепную реакцию. Такое ощущение, что она постоянно пытается обмануть судьбу. Сначала вызов в префектуру, затем угрозы этого мерзкого следователя, этого коммуниста, и в конце концов ее лишили возможности молиться там, где для нее это было особенно важно. Надо демонстрировать покаяние или искупать свою вину. Даже если она не согрешила. По крайней мере, того греха, о котором говорил тот парень из префектуры, за ней нет.

— Базилику Сакре-Кёр заложили в тысяча восемьсот семьдесят пятом году в знак раскаяния коммунаров в преступлениях, — внезапно услышала Эдит свой голос.

На самом деле она хотела сохранить эту информацию при себе, предполагая, что Ив имел такое же представление об историко-политических процессах, как и она сама в свое время — до того, как ей рассказал обо всем Поль Мёрис. Она не хотела выступать в роли учительницы. По крайней мере, не здесь, не в этом значимом для них месте.

— Я слышал о Парижской коммуне, — быстро ответил Ив. В его голосе зазвучала какая-то гордость. — Отец рассказывал мне, что пролетариат на короткое время пришел к власти. Разве можно считать преступлением завоевание власти народом? Ведь штурм Бастилии именно к этому и привел.

— Архиепископ Парижский был расстрелян коммунарами. По-твоему, это не преступление? — спросила она глухим голосом.

— Ты называешь себя певицей для рабочего класса. Почему же тогда не понимаешь, какие реформы на самом деле необходимы народу? Ради этого можно пойти на жертвы. Партия коммунистов теперь представлена в новом французском правительстве и наконец займется национализацией крупных заводов. Например, такая компания, как «Рено», находится в руках народа и теперь может развиваться дальше. Но продвижение вперед возможно только в том случае, если будут уничтожены старые структуры.

Он смотрел на нее с мрачной решимостью.

— Но политическая партия не заменит религию.

— Верить в тех, кто заботится об улучшении условий жизни простых людей, таких как мы с тобой, мне кажется более разумным, чем в Бога, который допустил то, что происходило в этом городе в последние четыре года.

— Ты делишь мир на черное и белое, а вера тебе недоступна, — сухо заметила она.

Когда он открыл рот, чтобы возразить, она жестом заставила его замолчать. Потом она взяла его за руку, и хватка оказалась железная.

— Пойдем, пойдем дальше. Я хочу рассказать тебе, почему святая Тереза из Лизьё так важна для меня. На ходу говорить легче.

Ей было семь лет, когда она впервые стояла у могилы Терезы Мартен на кладбище в Лизьё. Маленькая девочка, почувствовавшая чудесную силу, исходившую от умершей монахини. Эдит нравились красивые истории о кроткой и любящей Терезе Младенца Иисуса[43], которые рассказывала ей бабушка Леонтина Гассион. Но девочка не могла видеть каменные надгробия и деревянные кресты вокруг, гравийные дорожки вдоль заросших травой участков и туи, украшавшие места последнего упокоения. Она страдала какой-то таинственной глазной болезнью. Мама сказала, что уже три года. Глаза Эдит были постоянно воспалены, и она могла различать только свет и тьму. Она чувствовала аромат цветов, которые другие верующие оставляли для святой, в ноздри ударял пряный запах свежеразрытой земли, но в остальном мир ощущался как скопление теней в бесконечном пространстве, будто погруженном в густой туман.

Она цеплялась за руку бабушки, а та старалась освободиться.

— Подожди, я занята, — повторяла пожилая женщина.

Эдит не видела, чем она занята.

На обратном пути бабушка привязала льняной мешочек, наполненный землей из могилы, к почти слепым глазам внучки. Эдит знала, что это была та самая особенная земля, потому что от нее исходил запах, сильно отличавшийся от того зловония внутри конного экипажа, который вез их обратно в Берне.

Обоняние позволило ей сохранить воспоминание о кладбище, на котором была похоронена святая, хотя визуальной картины этого места у девочки и не осталось. С повязкой на глазах она перестала воспринимать даже свет и тень и погрузилась в абсолютный мрак, но странный пряный аромат придавал ей силы. Как иногда рука ее мамочки.

Через неделю маман Тине — так звали бабушку шлюхи из ее публичного дома — сняла с глаз внучки повязку, и перед взором маленькой девочки развернулся пестрый, цветной мир. Эдит снова могла видеть. С тех пор она молилась Терезе из Лизьё.

Хотя ей так и не удалось увидеть ту самую могилу святой. Эдит снова оказалась в Лизьё уже взрослой, и к тому времени останки кармелитки были перенесены в маленькую капеллу монастыря, где та когда-то жила своей любовью к Богу. Покоившийся на пьедестале полированный саркофаг и мраморная статуя, воссоздававшая облик Терезы, не имели ничего общего с кладбищем, по которому будет потом бродить Эдит, желая воскресить воспоминания. Только запах был неизменным и то чудо, которым святая оставила память о себе.

ГЛАВА 13

Эдит положила руки на предплечья Ива. Ее пальцы чувствовали его пульсирующие вены. Она буквально ощутила его страх перед сценой. Ив старался держаться как можно более спокойно, выглядеть расслабленным и счастливым, одаривая улыбкой бывалого человека проходящих мимо него танцовщиц в коротких юбках. Но Эдит понимала, что его сердце под черной рубашкой почти разрывается от волнения. Однако пожатие рук было единственной поддержкой, которую она могла ему оказать в этот момент. Дальше ему придется самому позаботиться о себе: сконцентрироваться, чтобы выступление было успешным. Он выступит с тем же репертуаром, что и несколько недель назад в АВС, но Эдит горячо надеялась, что он вспомнит ее инструкции, когда выйдет к публике.

В уединении гостиничного номера они снова и снова разбирали каждый его шаг. Ив попробовал себя на маленьких сценах парижских пригородных кинотеатров и, как ей показалось, преуспел. Теперь только оставалось выступить в «Мулен Руж».

— Ты должен завоевать их всех, — подбадривала она его.

Несмотря на шум — болтовню девушек из балета, разговоры рабочих на сцене, звуки инструментов, которые настраивали музыканты, — она говорила очень тихо. Однако голос ее был энергичным:

— Ты должен обращаться к публике, сидящей на дорогих местах, так же, как и к слушателям, сидящим на дешевых местах. Только когда все они окажутся на твоей стороне, тебе достанутся их аплодисменты.

Ив одарил ее нежной улыбкой.

— Для этого мы и работали, не так ли?

— Мы еще далеки от завершения нашей работы…

— Слава богу, — отозвался он, и улыбка его стала еще теплее.

Она с трудом проигнорировала магию его голоса.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — Встав на цыпочки, Эдит сделала вид, что плюет через его левое плечо.

Поддавшись порыву, она прижалась к его груди. Ощущение его крепких мышц, тепла и аромата было похоже на короткое, но сильное опьянение. Она разжала объятия, отступила на шаг и смотрела на него широко раскрытыми глазами, словно пытаясь взглядом передать всю свою волю, силу и мастерство.

— Зал полностью распродан! — провозгласил за ее спиной Анри. — Я выглянул в щелку и был поражен. Вы не поверите, даже… — он запнулся. Видимо, его смутила картина, представшая перед ним.

Лишь через несколько секунд Эдит осознала, насколько интимную картину он увидел. «Только влюбленные так смотрят друг на друга», — подумала она. Ей стало неудобно.

Она никогда бы не подумала, что так трудно будет скрыть от Анри свои чувства к Иву. Лицо ее сияло. Она повернулась к своему старому другу и возлюбленному. Ее руки, которые она убрала с предплечий Ива, внезапно похолодели.

— А что еще может быть, кроме аншлага? — Она рассмеялась слишком громко. — Помни, Анри, ведь это открытие «Мулен Руж», а я — звезда.

Она как-то порывисто обняла его и краем глаза заметила, как окаменело лицо Ива. Он ревновал. Это чувство совсем не стоит испытывать прямо перед выступлением. Но Эдит расценила его ревность как проявление любви к ней и почувствовала себя комфортно. Кроме того, Ив должен был так или иначе усвоить, что она не его собственность. Даже если она влюблена в него. Особенно в этом случае.

Сквозь смешение шарканья ног, множества голосов и гудения струн пробивались знакомые звуки аккордеона. Музыкант, похоже, уже настраивался для выступления звезды во второй части вечера. Из фойе доносился мелодичный звон, возвещавший о близком начале представления. Невольно сердце Эдит забилось сильнее.

Мимо них пронесся режиссер.

— Через пять минут, — крикнул он Иву.

Анри дружеским жестом похлопал молодого певца по плечу.

— Тьфу-тьфу-тьфу, мой друг!

— Спасибо, — сказал Ив. Его взгляд уперся в Эдит. — Будешь смотреть?

— Нет. Это твое шоу. Я пойду в гримерку и буду готовиться к выступлению.

Конечно же, она будет следить за его выступлением из тайного места где-нибудь за сценой! Или хотя бы посмотрит его часть. Триумф, который, как она надеялась, предстоит Иву, в конце концов, станет и ее заслугой.

Однако она не сказала ему об этом, так как боялась, что он будет нервничать еще больше, зная, что придется выступать перед своей учительницей. Она как бы случайно коснулась его руки.

— Увидимся позже, дорогой!

«Ему нужно собраться, — подумала она. — У него есть несколько минуток, чтобы сконцентрироваться». Именно поэтому она обратилась к Анри:

— Мы обязательно должны попробовать этот арманьяк, который прислал мне в гримерку один поклонник.

Спиной она почувствовала, что Ив смотрит им вслед. Она и не рассчитывала, что этот взгляд будет особо дружелюбным.

— Ты называешь его «дорогой», — заметил Анри с тихим упреком в голосе, когда они оказались вне пределов слышимости.

Она пожала плечами.

— Ну и что? Это ничего не значит… дорогой, — проговорила она самодовольно и подставила Анри руку для поцелуя.

— Если это так, я могу быть за тебя спокойным. — Он взял ее за руку и властным жестом притянул к себе. — Ступай, Малышка, я сейчас приду. Я просто хочу посмотреть начало программы Ива Монтана.

Последовал быстрый поцелуй, потом он отпустил ее.

— Расскажешь мне, как он держится.

Аплодисменты, раздававшиеся в зрительном зале, были слышны в коридоре, ведущем к гримерным. Мысленно Эдит представила, как музыканты вошли в зал и заняли места в оркестровой яме, затем пришел дирижер. Ив сейчас нервно переминался с ноги на ногу, закрыв глаза и сосредотачиваясь. Так она его научила. Невольно ее рука потянулась к маленькому золотому крестику, который висел на шее на тонкой цепочке. Она молча молилась святой Терезе. Она забыла об Анри и даже не заметила, как он отошел к сцене и спрятался за кулисами, чтобы Ив его не видел.

Эдит осталась на своем месте и прислушалась. В этой части музыкального театра в начале представления было так же тихо, как часа в четыре утра на площади Бланш[44], когда ночь закончилась, но день еще не наступил. Никто здесь сейчас не суетился. Все ждали своей очереди: осветители, музыканты, балетмейстеры и техники. Даже особый запах, типичный для помещений по эту сторону занавеса, казалось, испарился. Тем отчетливее в этой тишине доносились до нее звуки из зала. Мыслями и чувствами она была с Ивом, который в этот момент вышел на сцену широким шагом, но в размеренном темпе, именно так, как она его учила.

Луи Баррье ждал Эдит в гримерке. Когда она вошла в ярко освещенную комнату, он сидел в единственном кресле и сортировал на коленях какие-то листы дешевой бумаги, похожие на телеграммы или сообщения телетайпа. Он занимался этим так сосредоточенно, что не заметил прихода Эдит и вздрогнул, когда вдруг увидел ее стоящей перед собой. Бумажные стопки рассыпались, и листы полетели на пол, трепеща, как туманно-серые птицы. Прежде чем он успел остановить ее, она наклонилась за упавшими бумагами. С первого взгляда она поняла, что все это телеграммы.

— И что же это такое?

— Ты испортила мне сюрприз, — ответил он.

Его узкое доброе лицо, с ямочками в уголках рта, исказилось от разочарования.

Она стала обмахиваться подобранными телеграммами, как веером.

— И?

— Я хотел удивить тебя. — Лулу встал и сгреб оставшиеся бумаги. — Это всё новости от организаторов концертов, Эдит. Радуйся: твое турне по освобожденной Франции одобрено.

Лицо его просияло.

Она смутно припоминала, что некоторое время назад говорила с Анри о возможности ее выступлений на юге. Она уже и забыла. Это произошло до того, как Ив наполнил ее жизнь новым смыслом. Задумавшись, она опустилась на стул перед старым зеркалом, покрытым коричневыми пятнами, поставила локти на туалетный столик и закрыла лицо руками. Внезапно ей стало тяжело из-за новых опасений. Они не имели ничего общего с грозящим ей запретом на выступления, от которого она действительно когда-то хотела сбежать.

— Гастроли займут шесть недель, — продолжал ее импресарио. — Орлеан, Лион, Марсель… — он держал телеграммы из этих городов гордо, как трофеи. — Тулуза…

— Минуточку! — прервала она его. — Ты хочешь, чтобы я гастролировала больше месяца? Ты это серьезно?

Он озадаченно посмотрел на нее.

— Да, а почему бы и нет? Получится отличное путешествие. Может, и возникнут некоторые сложности, ведь железнодорожная сеть и многие мосты сильно повреждены, но, безусловно, твои выступления будут пользоваться большим успехом.

— Ладно. Хорошо. Предположим. Но кто будет выступать на разогреве? Ты внес имя Ива Монтана в мою предварительную программу?

Рука Луи, державшая телеграммы, опустилась. Она стала выглядеть странно безвольной.

— Нет. Не внес.

Не успев осознать свои слова, она выпалила:

— Без Ива я не поеду.

Вздохнув, она поняла, что эта ее угроза была совершенно серьезной — именно так она и думала. Она не удалилась бы ни на километр от Парижа без своего возлюбленного. От одной мысли, что они разлучатся более чем на несколько часов, ей перехватывало горло. Она решительно повторила:

— Я требую, чтобы он был у меня на разогреве, в противном случае о турне можно забыть.

Луи побледнел. Ей стало его жалко. Он всегда брал на себя любые обязательства, только бы она была довольна. Если бы она не встретила Ива, она следовала бы планам Лулу, не говоря ни слова. Мог ли Анри приложить к этому руку? Он хотел разлучить ее с Ивом? Не надо выдумывать ерунды, одернула она себя, тихо вздыхая.

— На какие числа запланировано турне? — спросила она, немного успокоившись.

— С двадцать девятого октября по девятое декабря, — ответил Луи почти беззвучно, чувствуя себя очень неуверенно.

— Сегодня у нас седьмое октября. — Она подсчитала про себя оставшиеся до конца месяца дни, затем объявила: — Итак, у нас есть еще три недели, чтобы Ив мог подготовить свою программу. Вполне можно успеть. Появится прекрасная возможность представить публике нового шансонье — Ива Монтана. Это должно произвести грандиозный эффект.

— Но, Эдит, тебе не кажется, что это слишком почетно для него? Ему бы лучше сначала в одиночку поездить по Южной Франции, отработать репертуар. Вот это правильный путь, не так ли?

— Нет и ещё раз нет!

— Его имя известно на юге. Я мог бы организовать ему выступления на небольших сценах, — добавил Луи, уже намного менее уверенно.

— Еще раз нет.

Как Лулу мог даже предположить, что она позволит Иву идти своим путем? Она была его Пигмалионом, только в женском обличье, он принадлежал ей, и только ей. Мысль о том, что он добьется успеха без ее участия и его будут преследовать поклонницы, соскучившиеся по миру и любви и слишком серьезно воспринимающие те песни, которые он поет, казалась очень неприятной. Настолько, что Эдит сама поразилась. Она крайне удивилась, когда поняла, что ее охватывает ревность. Когда Ив проявил свой страх быть брошенным, она только внутренне посмеялась над ним. Но теперь сама чувствовала себя именно так, и это чувство было столь же сильным, как и сама любовь.

— Ему будет тяжело в провинции, — с сожалением проговорил Луи. — Ты же понимаешь, что значит выступать у тебя на разогреве.

В раздражении она ударила рукой по туалетному столику. Звякнули стоявшие там незамеченными бутылка и бокалы.

— Хватит! — От волнения ее голос зазвучал грозно, как отдаленный раскат грома. — Мы прекрасно дополним друг друга. Он находится на пути к тому, чтобы стать великим певцом, он равен мне. Я не поеду без него на гастроли… Это мое последнее слово.

Демонстративно отвернувшись, она потянулась за арманьяком и резко крутанула пробку.

— Я позабочусь об этом.

Судя по всему, Луи капитулировал. Он наклонился, чтобы поднять все еще лежавшие на полу телеграммы, и, повертев их в руках, снова сложил в стопочку.

Эдит подумала, что, вероятно, остаток вечера он проведет, общаясь по телефону с организаторами турне. Молча она наполнила два бокала арманьяком, протянув один из них Лулу. Это был ее способ помириться со своим импресарио после размолвки. Ради этого примирения она даже воздержалась от того, чтобы сразу броситься к сцене и послушать Ива.

ГЛАВА 14

С улучшением старой программы Ив справился очень хорошо. На второй вечер, а затем снова и снова Эдит тайно прокрадывалась в зрительный зал, чтобы оценить его выступление. Она слышала те же самые песни, которые Ив исполнял на сцене АВС и была очень довольна тем постоянным развитием, свидетельницей которого она теперь становилась в «Мулен Руж».

Ив выглядел невероятно привлекательно в черной рубашке и черных брюках. Он двигался намного лучше, прекрасно пел и уже совсем не казался смешным. Возможно, ему еще не хватало немного элегантности, но с годами она обязательно появится. Он казался мужским аналогом ее самой, и ей это очень нравилось. Один раз Ив спел так, что была слышна раскатистая «р», точно как у нее, его жесты напоминали движения ее рук, а осветитель выделял его на сцене светом совершенно так же, как делал это для Эдит. Мысленно Эдит слилась с Ивом Монтаном в единое целое. Это ощущение не только завладело ее сердцем, но проникло глубоко в душу. Внутри родилось осознание: он — ее жизнь, а она — его. И эта жизнь была подобна розе: драгоценная, ранимая, но удивительно стойкая.

Неожиданный успех Ива все больше вытеснял из головы Эдит мысли о том, что в комиссии все еще продолжаются слушания. Она продолжала планировать совместные с Монтаном гастроли. Как только Луи Баррье связался со всеми организаторами гастролей на юге и заручился их согласием, Эдит немедленно ввела жесткий график репетиций. Вечером они выступали в «Мулен Руж», днем работали над новыми песнями, которые Эдит выбрала для Ива, а ночью он, измученный, спал в ее объятиях. Сначала занятия шли прямо в номере отеля, затем они репетировали выступления на той самой сцене, где он выступал вечерами. После этого она чаще всего сопровождала его до дома на площади Дофина[45], где он жил в крошечной комнатке на последнем этаже. Это был красивый шестиэтажный дом из красного кирпича и светлого известняка с серой шиферной крышей, выдававшийся задним фасадом в сторону Сены. За последние триста пятьдесят лет он несколько раз расширялся и перестраивался. Район был довольно приличный, правда Эдит приходилось старательно игнорировать тот факт, что в непосредственной близости располагались Дворец правосудия и префектура.

От всех дурных мыслей ее отвлекал Ив. Нагрузка, которую она сделала для него обязательной, была настолько большой, что она сама едва успевала заниматься чем-либо еще, кроме подготовки его программы для гастролей. Едва проснувшись в его объятиях, она сразу же обращалась к его новым песням: критиковала интонацию, жесты, танцевальные движения во время дневных репетиций или вечерних выступлений. На завтрак Ив подавал ей в постель эрзац-кофе и булочки, которые он исхитрялся где-то добывать без продуктовой карточки. Обычно они были испечены на очень небольшом количестве молока, маргарина и сахара и поэтому имели какой-то кожаный привкус. Однако в те моменты они казались Эдит восхитительными, как самая изысканная еда. Не желая зря терять время, она продолжала объяснения с полным ртом, лежа полуобнаженной между смятыми подушками на усыпанной крошками простыне.

Когда она на мгновение прервалась, чтобы отхлебнуть безвкусный кофе, Ив произнес:

— У меня есть песня, о которой ты еще не знаешь.

Он замялся, очевидно ожидая, что с ее стороны последуют громы и молнии. Но этого не произошло.

— Кто написал текст? — спросила она.

— Анри. Анри Конте.

— О! — Ее брови удивленно приподнялись. — Вы снова друзья?

Ив улыбнулся, крутя в пальцах кусок булочки.

— Когда дело не касается тебя, Малышка, мы хорошие друзья, — сказал он.

Это прозвучало, как если бы маленький мальчик сообщил о том, что он помирился с лучшим другом. Она усмехнулась и стала ждать продолжения. Поскольку она никак не отреагировала, он через некоторое время продолжил:

— Шансон почти закончен, называется «Луна-парк».

Сидя в ногах постели, он выжидающе посмотрел на нее.

— Луна-парк? — повторила она, как будто на языке ее таяли не крошки, а чье-то имя. — Ты имеешь в виду старый парк развлечений за Булонским лесом, который открылся сорок лет назад или что-то в этом роде, во время проведения Всемирной выставки? Отец таскал меня туда, когда я была ребенком, но все, что я помню, это его раздражение по поводу того, что аттракционы были более зрелищными, чем его выступления.

Еще она подумала, что они также привлекали больше внимания, чем ее пение. До сих пор она ощущала на теле удары, которыми наградил ее отец. Некоторые вещи невозможно забыть. Задумавшись, Эдит покачала головой.

— Это довольно забавная песня, — продолжал Ив.

Очевидно, он очень боялся ее отказа. Ему, вероятно, понравились название и сама песня, и он опасался, что она попытается отговорить его. В выражении его лица чередовались осторожность и надежда. Он выглядел трогательно и мило.

— Гм, — сказала она, наслаждаясь наблюдением за ним.

Поняв, что ее молчание уже начинает его беспокоить, она наконец отреагировала. Эдит улыбнулась ему и сказала, подмигнув:

— В наше время Луна-парк пользуется довольно сомнительной репутацией.

Лицо Ива засияло, и Эдит в очередной раз вспомнила о солнце, которое в его присутствии казалось всегда особенно ярким.

— Вот в этом-то и дело! — воскликнул он. — По тексту понятно, что на каруселях хорошо видно белье, которое носят девушки. Песня о маленьком рабочем из Пюто[46], который на работе крутит гайки, а в свободное время ходит в Луна-парк повеселиться, да так, чтобы окупились потраченные деньги. Это именно то, чего ты всегда хотела — шансон для рабочего класса.

Прежде чем она успела ответить, Ив вскочил. Подражая размашистым жестам циркового зазывалы, который приглашает зрителей, он щелкнул языком и начал петь, как если бы стоял на большой сцене перед сотнями зрителей, а не в маленькой комнате перед одной-единственной женщиной: «Dans топ usine de Puteaux…»[47] Он превратился в рабочего, который трудится на токарном станке и находит свое счастье в старом парке развлечений, где он свой среди других простых людей, с которыми он распевает «Хидлеле, хидлеле, хиделеделе!» и флиртует с девушками, чье нижнее белье он видел, когда кружилась карусель. В этом маленьком выступлении Ив показал все грани своего артистического таланта. Как будто и не было неловких попыток копировать Фреда Астера. Ив, в своей старой, застиранной пижаме, настолько достоверно пел о радостях фабричного рабочего, что Эдит восторженно захлопала в ладоши.

— Ты был бы просто сумасшедшим, если бы сразу не включил это в свою программу, — сказала она. — Это отличная замена для твоих глупых ковбойских песен.

После этого высказывания Эдит — строгая учительница — отправилась на перерыв. А пришедшая ей на смену влюбленная женщина протянула к Иву руки и промурлыкала:

— Иди сюда и покажи мне вблизи, как ты исхитряешься так щелкать языком…

Его не пришлось звать дважды.

ГЛАВА 15

Приподнятое настроение покинуло Эдит через три часа, сразу по возвращении в отель. Она не особо удивилась, обнаружив в номере Луи, разговаривающего с Андре и Симоной, но все трое посмотрели на нее так, что Эдит встревожилась. Импресарио выглядел подавленным, лицо секретаря словно окаменело, а подруга в отчаянии заламывала руки. Их настроение было настолько осязаемым, что, хотя Эдит вошла из сумрачного коридора в ярко освещенную комнату, у нее возникло ощущение, будто она попала в клубы зловонного дыма какой-нибудь промышленной трубы. Она невольно подумала о заводских корпусах в Пюто и о новом шансоне Ива. Царящее здесь напряжение удушало. Эдит попыталась воскресить в себе то внутреннее тепло, которое подарило ей утро, но не получилось. Вместо этого в груди поднялась глухая досада, потому что самые близкие ей люди, кажется, намерены испортить этот чудесно начавшийся день.

— Я что-то пропустила? — раздраженно спросила она.

— Нет. Ровным счетом ничего, — буркнул в ответ Лулу.

Брови Эдит приподнялись. Она пристально посмотрела на своего импресарио, пытаясь прочесть хоть что-то в его гневном взгляде и размышляя, чем она могла вызвать такое недовольство. Никаких объяснений в голову не приходило. Она все так же не имела ни малейшего представления о том, что происходит. Если ее что-то и расстраивало в данный момент, так это неопределенность ситуации. Больше всего она боялась, что верные ей люди вдруг начнут действовать против нее и у нее за спиной. Эдит уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь резкое, но тут вмешалась Симона.

— Лулу видел черный список, в котором есть твое имя, — проговорила она.

— Что?

— Я-то удивлялся, почему больше не слышу твои песни по радио. Сегодня я спросил у «Радио Париж» и узнал, что комиссия, занимающаяся вопросами сотрудничества творческой интеллигенции с немцами, расследует твое дело и ты находишься в списке запрещенных деятелей искусства. Почему ты не сказала мне об этом, Эдит? — Луи направился к Андре. — И ты тоже. Почему мне никто ничего не сказал?

Эдит съежилась, как воздушный шарик, из которого вышел весь воздух. Она испуганно взглянула на Лулу.

— Есть такой список? Я об этом ничего не знала.

— Имена по большей части обнародованы, — смущенно признала Андре. — Я не могла это остановить. Мне очень жаль.

— Что значит «по большей части»? — настаивала Эдит. Ее очень обеспокоило, что весь Париж знает об обвинении против нее. Она так долго и тяжело работала, чтобы никто больше не мог указать на нее пальцем.

— Ну, черные списки можно посмотреть. Мсье Баррье тоже их видел. У каждого профессионального объединения теперь есть свой список, поэтому их очень много. Но к ним быстро теряют всякий интерес. Обычные люди чаще беспокоятся о том, как обогреть свои дома и где найти какую-нибудь еду. Ситуация с поставками сейчас хуже, чем в условиях оккупации.

Прагматизм Андре несколько успокоил Эдит. Тем не менее она чувствовала себя загнанной в угол.

— Это мне стоит расстраиваться из-за этого! — рявкнула она своему импресарио. — Почему ты так обиделся? Какое это имеет отношение к тебе?

На мгновение она испугалась, что Луи Баррье откажется работать с женщиной, обвиненной в сотрудничестве с неприятелем. Ее сердце сжалось.

— Почему ты не рассказала мне об обвинениях? — голос Лулу звучал уже не гневно, а почти грустно. — Ты мне не доверяешь?

— Хороший вопрос, — сказала Симона. — И он заслуживает честного ответа.

Эдит нахмурилась, но не стала перебивать подругу.

— Правда заключается в том, — продолжала Симона, — что наша Малышка была настолько «смертельно рада» этому делу, что предпочла просто забыть о нем. И до сего дня у нее это неплохо получалось.

— Я думала, все будет еще хуже, если мы начнем это обсуждать, — подтвердила Эдит. Она подошла к Луи и протянула к нему руки. — Если бы я знала, что моя скрытность тебя огорчит, я бы тебе рассказала. Но мне хотелось как можно меньше вспоминать тот ужасный допрос в префектуре. Так что Симона права.

Луи схватил ее за руки. Теперь он выглядел скорее озабоченным.

— Тебя ранили? Унизили?

— Нет. Ничего подобного. Нет. Я ведь ничего такого не совершила. Даже ни разу не спала с немцем.

Она вспомнила, как себя чувствовала, когда ее допрашивал человек с красной повязкой на руке, но ничего не сказала Лулу. Одно дело — демонстрировать слабость перед Симоной, может быть, перед Андре и Маргерит, но в глазах своего импресарио ей очень хотелось выглядеть сильной. Чтобы показать Лулу, как легко она относится к выдвинутым обвинениям, она добавила:

— Я не похожа на Арлетти. Вы все, конечно, знаете фразу, приписываемую ей: «Мое сердце принадлежит Франции, но моя задница интернациональна».

— Все выяснится. Я могу доказать… — заговорила Андре, но Луи, казалось, ее не слышал.

Он крепко держал Эдит за руки и говорил так, как будто в этой комнате были только они одни:

— Ты сможешь покинуть Париж сразу после окончания выступления в «Мулен Руж». Тебе пойдет на пользу южный климат, а во время твоего отсутствия…

— Это… — Андре прервалась, потому что ее, по-видимому, никто не слушал.

— …я позабочусь обо всем, что здесь происходит, — договорил Луи. — Потом я отправлюсь следом за тобой. Но сначала мне надо позаботиться о проведении еще нескольких концертов до двадцать седьмого числа.

Андре мысленно выругалась. Повысив голос, она объявила:

— Слушания в комиссии состоятся в среду, двадцать пятого октября. Повестка пришла сегодня по почте.

— Ну здорово! — вырвалось у Симоны.

Луи отпустил руки Эдит и уставился на Андре.

— Почему ты сразу не сказала об этом?

Она подняла руки и снова уронила их.

— Ты ведь не хотел меня слушать.

— Это еще через десять дней, — заметила Эдит с наигранным спокойствием.

Она чувствовала себя как в автомобиле, который мчится с немыслимой скоростью по гоночным трассам Ле-Мана[48]. Страшное событие надвигалось на нее так быстро, что у нее кружилась голова. Ужас перед допросом, который она так надеялась забыть, окутал все ее тело так же сильно, как тогда, после посещения префектуры.

Разница с сегодняшним днем заключалась лишь в том, что ее секретарь дала свидетельские показания. Впрочем, вряд ли это сыграет какую-то роль. Рациональность не была свойственна многим борцам Сопротивления, обуреваемым чувством мести. А у нее не получалось мыслить прагматично из-за панических атак. Она слышала, что под домашним арестом находился не только Морис Шевалье, был допрошен Шарль Трене и арестован Тино Росси. Исчез и ее друг Саша Гитри[49] — кинорежиссер и сценарист, с которым она познакомилась через Кокто. Теперь все знали историю о предполагаемых коллаборационистах, сидящих в тюрьмах или в печально известном Дранси[50]. И не имело значения, как выдвигались обвинения, были ли это просто сплетни или болтовня в пабе. До сих пор она игнорировала эти истории, но в этот раз они стали такими же реальными, как воспоминание о волшебном завтраке с Ивом. Все, что она вытеснила с помощью любви к нему, вернулось: страх, отчаяние, паника. Виски сжала мигрень. Она поднесла руку колбу и закрыла глаза, словно хотела отгородиться от мира со всеми его ужасами.

— Тебе плохо? — Симона шагнула к ней и, как будто защищая, положила ладонь ей на плечи.

Эдит открыла глаза.

— Все в порядке, — солгала она, тщетно пытаясь отогнать черные звездочки, пляшущие перед глазами.

Однако Эдит стряхнула руку Симоны и, несмотря на головную боль, принялась энергично наставлять своего импресарио:

— Организуйте столько концертов, сколько сможете. Не теряйте времени, Лулу. Я хочу выступать и петь, пока еще возможно.

— Пожалуйста, не беспокойся, — сказал Андре. — Я буду сопровождать тебя и проясню это недоразумение.

— Хорошо. — Эдит помассировала пальцами лоб. — Не хочу больше ничего слышать об этом. Мне обязательно нужно поспать. Момона, подойди ко мне, пожалуйста.

Мысль о том, чтобы лежать в постели наедине со своими демонами, обдумывая эти новости, была еще хуже, чем усиливающаяся мигрень. Эдит махнула рукой в сторону гостей, словно желая отогнать назойливое насекомое.

— Пожалуйста, оставьте нас сейчас. Мне нужен отдых.

— Конечно. Увидимся позже. — Без всякого протеста Андре подхватила сумочку и пальто.

— Я позабочусь о гастролях, — пообещал Луи, направляясь к двери и открывая ее для Андре.

Эдит смотрела им вслед, понимая, о чем сейчас будут говорить Деди и Лулу. О ней. О стратегии, с помощью которой можно было бы обойти запрет на выступление. У нее заболел живот.

— Мне нужен коньяк, — сказала она Симоне.

Комиссия по контролю за представителями творческих профессий заседала в одном из элегантных зданий в центре политической жизни Парижа, в Седьмом округе, недалеко от Национального собрания и Сены. Это был тихий район с несколькими магазинами и барами, на улицах почти не было прохожих, лишь изредка могла проехать машина. Однако пулевые отверстия в стенах зданий свидетельствовали о том, что здесь проходили последние бои между бойцами Сопротивления и немецкими оккупационными войсками, опорный пункт которых находился в военном училище поблизости. Эдит вздрогнула: ей показалось, что здания смотрят на нее пустыми глазницами слепцов.

«Что за странная ассоциация, — подумала она с тревогой. — Надеюсь, члены комиссии будут достаточно непредвзяты, чтобы понять мою ситуацию».

— Здесь, — сказала Андре и остановилась перед двустворчатой дверью. Она указала на медную табличку на стене: «Комиссия находится на втором этаже».

— Спасибо. Я умею читать, — ответила Эдит. Она не хотела выглядеть невежливой, но была слишком взволнована, чтобы быть дружелюбной.

— Не волнуйся, — прошептал Ив и сжал ее руку. — Никто не посмеет навредить Эдит Пиаф!

Его присутствие не улучшило ее настроения. Ей удалось удержать Лулу и Анри от того, чтобы они ее сопровождали, но Симону и Ива убедить остаться не смогла. В какой-то момент, расстроенная их настойчивостью, она отказалась от попыток переспорить подругу и возлюбленного.

Она могла бы еще принять помощь от Симоны, но желание Ива ее сопровождать было уже выше всяких сил. Случайно узнав от Андре, какая предстоит утром поездка, Ив тотчас решил, что обязательно тоже должен быть там. Он пытался показать себя сильным мужчиной, да, но сейчас это было явно неуместно, так что Эдит поспешила оставить его.

— Мы с Андре пойдем наверх одни, а вы с Симоной ждите нашего возвращения здесь.

— Я с тобой! — Ее друг со своим южным темпераментом не так-то просто поддавался уговорам. — Переговоры пройдут намного легче, если рядом будет твой защитник.

— Я думала, те дни уже прошли, — пробормотала Симона.

— Правительство только что утвердило избирательное право для женщин, — мягко сказала Андре[51]. — У нас теперь другой статус. Следовательно, руководители всех учреждений будут рассматривать предоставленную женщиной информацию вне зависимости от того, сопровождает ее мужчина или нет.

Эдит восхитилась выдержкой и здравомыслием Андре. Она давно уже потеряла терпение и зашипела на Ива:

— Это мое дело. Ты порой ведешь себя невыносимо. Дальше — ни шагу!

— Почему бы и нет? — Он решил проявить упрямство. — В конце концов, я не кто-нибудь, а тот человек, который собирается на тебе жениться.

— Прости, что? — озадаченно спросила Андре.

— Как? — выпалила Симона.

— Ты с ума сошел? — отреагировала Эдит.

Она возмущенно воззрилась на него, даже не понимая, что ее больше взволновало: его амбиции или отсутствие такта, с которым он демонстрировал их. Даже если бы она не испытывала такой страх перед буржуазной семейной жизнью, он в любом случае все делал неправильно. Боже, это совсем не то место и не то время для предложения руки и сердца! Эдит расстроило, что он такой неромантичный. Или он думал, что она его собственность, раз делит с ним постель?

— Ты говоришь глупости! — рявкнула она.

— Кроме того, я представитель рабочего класса и поэтому могу на равных…

— Оставь ее, — прервала его тираду Симона. Она энергично подергала Ива за слишком короткий рукав пальто, словно этим жестом могла помешать ему последовать за Эдит. — Малышка сделает то, что сочтет нужным. Сама.

Не сказав больше ни слова, Эдит отвернулась и пошла вперед. Она спиной чувствовала взгляд Ива, но тот не последовал за ней. Андре толкнула незапертую входную дверь, Эдит вошла, и тут дверь за ними захлопнулась на замок. С удивлением она заметила, что испытала облегчение. Перспективы предстоящего допроса не были для нее более удручающими, чем спор с любимым.

Строгая служащая велела Андре ожидать на жестком стуле возле входа, пока она проведет Эдит в комнату заседаний. Замечание Андре о том, что она хотела бы кое-что сказать по поводу обвинений, выдвинутых против мадам Пиаф, было проигнорировано. Так что Эдит не оставалось ничего другого, как в одиночестве проследовать за женщиной в помещение, напоминающее конференц-зал. Это была комната площадью не менее тридцати пяти квадратных метров, с высоким потолком, украшенным лепным орнаментом. В ней находился мраморный камин, в котором не горел огонь, и длинный стол в стиле барокко с золочеными ножками. У стола стояли простые стулья светлого дерева, явно взятые из какой-нибудь кухни и не сочетавшиеся с роскошным интерьером. Температура в помещении была как в хорошо работающем холодильнике. Эдит зябко обхватила себя за плечи. Сопровождавшая ее служащая, не произнеся ни слова, покинула зал.

Эдит осталась одна, застыв на месте. Возможно, ей стоило осмотреться, взглянуть на фреску над камином. Некоторые люди часто компенсируют свою нервозность движением, она же, напротив, привыкла часами стоять на сцене на одних и тех же досках, становившихся для нее на это время целым миром. Даже волнение, связанное с выступлением перед публикой, не смогло этого изменить. Эта комната тоже была своего рода сценой. Единственное отличие от театра заключалось в том, что ей совсем не нравился персонаж, которого предстояло сыграть. Она ждала со стоическим спокойствием. Вскоре время уже перестало иметь значение, решающим фактором стал холод, поднимавшийся по ее ногам от истертого паркетного пола. «Лучше, чем быть запертой в Консьержери», — с горечью подумала она. И уж точно лучше, чем ожидать трибунала и проходить через публичное судилище. Ей стало интересно, чем сейчас занимаются ее верные соратники. Андре сидит спокойно, сохраняя самообладание, в той же самой позе, в какой Эдит оставила ее на стуле у входа в кабинет. А Ив, вероятно, бегает туда-сюда, как молодой тигр в клетке, и сводит Симону с ума. Ив, любимое дитя, которое хочет на ней жениться…

— Мадам Пиаф!

Она не заметила, как дверь открылась. Вошли трое мужчин средних лет. Один за другим они прошествовали размеренным шагом. Первый, очевидно, был старшим из них. Они были похожи на судей трибунала высшей инстанции, только без мантий. Мужчины кивнули ей, не меняя выражения лиц, пробормотали официальное «здравствуйте», затем сели, заняв длинную сторону стола и жестом пригласив ее сесть напротив.

Только сейчас она обратила внимание, что с ее стороны стоит всего один стул. Она молча села.

— Вы знаете, почему вы здесь? — спросил старший из мужчин, который, будучи председателем суда, занял место в центре между своими коллегами. Его голос был теплым и дружелюбным, не то что у полицейского во время первого допроса.

Эдит вздернула подбородок.

— Собственно, я не знаю. Концерты, которые я давала в Германии, предназначались моим соотечественникам. Речь никогда не шла о том, чтобы развлекать немцев. Я скорее хотела помочь французам.

— Вас обвиняют в сотрудничестве с врагом, мадам, — заявил мужчина, сидевший слева. — Полицейский, который допрашивал вас в префектуре, подтверждает это обвинение.

— Он был… — сердито начала она, но вовремя прикусила язык. Она, конечно, не найдет здесь поддержки, жалуясь на представителя новой республики. Глубоко вздохнув, она заставила себя успокоиться. Эдит закусила нижнюю губу, глубоко вздохнула и, наконец, ответила:

— Я очень много сделала для французских военнопленных. Благодаря моим концертам удалось собрать много денег для пленников в немецких лагерях и для их семей здесь, во Франции.

— Это нам известно, мадам Пиаф, — сказал господин, сидящий в центре. — Именно поэтому ваше дело не было передано в суд и вы все еще находитесь на свободе.

«Все еще находитесь на свободе…» — эти слова прозвучали для Эдит так же неприятно, как звук плохо настроенного инструмента. Чего хотели от нее эти люди? Им недостаточно запрета на ее выступления, ее хотят посадить? Она не знала, что хуже. Во рту у нее пересохло.

— Я не могу себе представить, что это преступление — заступаться за французских военнопленных. Моя секретарь, мадемуазель Бигар, объяснит вам, господа, что мы пытались спасти жизни…

— Все так говорят, — проронил тот, что сидел слева. — Кроме того, ваша помощница, вероятно, находится под вашим влиянием.

— Мадемуазель Бигар не находится ни под чьим влиянием, — запротестовала Эдит. Ее взгляд метался между третьим, до сей поры молчавшим человеком и председателем. — Мадемуазель Бигар готова предоставить свидетельские показания.

Сидящий слева фыркнул. Остальные проигнорировали его и смотрели на Эдит внимательно, но не враждебно.

Андре попросила Эдит подождать с разговорами о фотографиях и поддельных удостоверениях личности.

— Нежелательно, чтобы комиссия узнавала о моей работе в Сопротивлении через третьих лиц, — сказала она. — Это будет похоже на выдумку. Скорее всего, они тебе и не поверят. Если я объясняюсь лично, это будет иметь больший вес.

В гостиничном номере, в безопасности, предложение Деди звучало разумно. Однако в этой большой холодной комнате Эдит было трудно сдержать обещание. Под столом она сжимала руки в кулаки так, что ногти впивались в ладони, но боль, как ни странно, придавала ей силы.

— Мадемуазель Бигар предоставит вам имена лиц, — продолжала Эдит, — которые смогли выжить в оккупации благодаря нашей активной поддержке. Я уверена, что и эти люди тоже смогут предоставить информацию о моей невиновности.

Средний кивнул.

— Для дальнейших разбирательств у нас сегодня уже не хватает времени. При обилии рассматриваемых дел каждый допрос ограничен определенным временем, мадам, и дополнительные допросы вряд ли возможны.

Он сделал паузу и пристально посмотрел на нее.

Ей казалось, что его взгляд прожигает ее насквозь. Что он выискивал? Следы лжи, которую ему пытаются навязать? Может, он просто хочет ее запугать? Эдит посмотрела на него в ответ, решив не произнести больше ни слова.

— Ну хорошо. — Мимолетная улыбка приподняла уголки рта судьи. — Мы пригласим вашу мадемуазель Бигар на следующую встречу. Но предупреждаю вас, мадам Пиаф: если вы нас обманули и ваша секретарь не сможет опровергнуть обвинения против вас, я лично сделаю все возможное, чтобы вы испытали на себе суровость французской судебной системы.

Тот, что слева, усердно кивнул.

— Спасибо, — слабо ответила Эдит.

Возможно, это была просто временная передышка, но все же пока можно было не опасаться репрессий. Эдит могла отправиться на гастроли с Ивом и забыть об угрозах. Она подумала о святой Терезе. Да защитит она этого господина, который, как считала Эдит, был на ее стороне, но прежде всего пусть святая поможет ему увидеть правду.

ГЛАВА 16

Орлеан

Никогда раньше Эдит не покидала Париж с настолько легким сердцем. Ей казалось, что в этот серый октябрьский день с его непрекращающимся дождем она оставляет за спиной не только родной город, но и все заботы и проблемы. Это чувство не прошло, даже когда она увидела ужасные следы войны, гораздо более заметные в сельской местности, чем в городе. Хотя дороги, мосты и железнодорожные пути и не были разрушены полностью, они все равно находились в жалком состоянии. Воронки от взрывов казались еще самыми безобидными последствиями боев. Почти повсюду шла расчистка, и Эдит видела в этом доброе предзнаменование, в том числе и для своего будущего. Лулу нашел для поездки автомобиль, и Эдит вместе с Симоной расположились на заднем сиденье, а Ив — рядом с водителем.

Эдит дурачилась с друзьями, обсуждала планы, громко пела разные шансоны, иногда дуэтом с Ивом. В перерывах между всем этим она то и дело прикладывалась к бутылке бордо, поскольку вино помогало согреться. Таким образом, почти шесть часов, которые потребовались, чтобы преодолеть сто тридцать километров до Орлеана, промчались незаметно.

Однако состояние первого в этом турне города испортило Эдит настроение. Большая часть городского центра была разрушена немецкими бомбами еще четыре с половиной года назад, а дом, в котором жила Жанна д'Арк, лежал в руинах. В конце лета атаки союзников привели к дальнейшему опустошению Орлеана. Собор тоже был сильно поврежден, хотя и не сгорел до конца. Эдит сжала свой крестик на цепочке. Пустые оконные проемы разрушенных зданий выглядели угрожающе. Эдит с тревогой подумала, что в этом городе невозможно забыть о войне, разве только на сцене.

Видимо, жители Орлеана решили так же: все билеты на концерт были распроданы. Это было первое выступление Ива с новыми песнями, которые она и Анри написали для него. Поскольку времени на репетиции оказалось мало, на первых концертах предполагалась дополнительная обкатка программы. Эдит была уверена, что каждый следующий вечер будет лучше предыдущего.

В начале выступления Эдит прокралась за кулисы, надеясь увидеть почти идеальное исполнение шансона. Как и ожидалось, Ива встретили доброжелательными аплодисментами. Зрители очень хотели отвлечься от тех ужасов, которые их окружали.

Ив медленно вышел на сцену — высокий, стройный и сильный мужчина, герой, который достанет звезду с неба для женщины, которую любит. Энергия, исходящая от него, захватывала дух. Сердце Эдит раскрылось ему навстречу, она сложила руки как бы в молитве, надеясь мысленно поддержать его.

Он безупречно исполнил «Мое дитя», «У нее» и «Софи», джазовую композицию, к которой Эдит написала текст о женщине, потерявшей радость жизни, когда ее бросил любимый. В «Луна-парке» и шансоне о боксере он проявил свой талант комика. Ив так умело чередовал серьезные, страстные песни с шутками, задорными танцевальными номерами и смешной жестикуляцией, что научившая его этим трюкам Эдит вздохнула с облегчением. Он был забавен. Он был хорош. Он развлекал людей. Но Эдит вдруг осознала, что чего-то ему все еще не хватает. Это было просто ощущение на уровне интуиции. Но исключительно важное. От исполнения Ива не бежали мурашки по коже, ему не хватало нерва. И публика это почувствовала, как и Эдит. Аплодисменты были очень дружелюбными. Без сомнения, он понравился зрителям. Но бурные овации выглядят несколько иначе.

Эдит спряталась между складками занавеса, чтобы Ив не увидел ее. Будет лучше, если он сначала сам разберется с тем, что происходит. Она подождет, пока он сам расскажет ей о своих проблемах, и не будет изводить его поучениями. Только поняв, что именно пошло не так, она сможет убедить его что-то изменить. В глубине ее сознания тревожным сигналом возник вопрос, не могла ли она ошибиться, составляя его программу. Но сейчас она не могла об этом думать. Следовало готовиться к собственному выступлению. Поскольку публика не разогрелась, ей предстояло самой заставить публику потерять голову. В конце концов, этим и славится Пиаф.

Сидя на краю кровати в гостиничном номере Эдит, Ив выглядел сердитым и очень несчастным. Он был зол на себя и на весь мир, о чем свидетельствовали мрачное лицо и сжатые кулаки, которыми он колотил по ветхому одеялу. Это была реакция мальчишки, который пропустил пенальти на футбольном матче и его команда проиграла.

Приподнятое настроение Эдит, вызванное многократным вызовом ее на бис, улетучилось. Она была склонна разделить горе любимого, несмотря на усталость, которая одолела ее в эту ночь необычайно рано. Трудное путешествие и недостаток сна в этот день сказались на ее состоянии. Кроме того, бутылка вина, которую она принесла из бара в свою комнату, уже опустела. Зевая, Эдит поставила два стакана в раковину рядом со шкафом, потому что не нашла другого подходящего места для них в маленькой комнате.

Услышав звон, Ив пожаловался:

— Я чувствую: что-то не так! Но не знаю, что именно! Просто не знаю! Это меня убивает.

— Один город — это не вся Франция, — Эдит попыталась его утешить.

Заодно и самой нужно успокоиться. Завтра она все проанализирует и подумает о репертуаре Ива. Завтра. Вслух же она произнесла:

— Это твое первое выступление, оно вполне могло пройти неидеально. Ты только начинаешь.

— Тьфу! — пренебрежительно фыркнул он. — Ты знаешь, в скольких городах я выступал на юге? Я не только начинаю. Я добился успеха, Эдит! — Его последняя фраза звучала как крик раненого животного, панический и агрессивный.

— У тебя не было успеха, — сухо ответила она. — По крайней мере, такого, который выходил бы за пределы нескольких городков.

Ив, казалось, не слышал ее, потому что продолжал сетовать:

— Я совершил турне по Лазурному берегу и добрался до Лиона. Я нравился людям. Они…

— Они привыкнут к новому Иву Монтану, — пообещала она.

— Возможно, мы допустили ошибку.

Эта фраза переполнила чашу ее терпения. Назвать ошибкой все, что она вложила в него, недели работы… Это было больше, чем она могла вынести сегодняшним вечером.

— Тебе не нравится? Так не делай этого! — закричала она. — Забудь о Лионе и других городах и отправляйся в глубинку. Ты со своими американскими песнями обязательно там понравишься, но навсегда останешься посредственностью. Если это то, чего ты хочешь, давай! — Она указала на дверь. — Продолжай!

Ив вскочил, распахнул объятия и притянул ее к себе. Затем нежно прижался лбом к ее лбу. Ее гнев был настолько велик, что сначала она отстранилась. Но вдохнув его запах, ощутив, как сильно бьется его сердце, почувствовав жар его тела, она сдалась, прижалась к нему и обняла.

— Я не хочу ничего другого, — заверил он ее. — Вот увидишь, в Лионе все будет иначе. В этом городе меня всегда прекрасно принимали. Сработает и на этот раз.

Она устала доказывать ему, что его успех певца-деревенщины, выступающего на провинциальных сценах, не имеет ничего общего с успехом серьезного шансонье, работающего в крупных музыкальных театрах. Поэтому решила не предупреждать Ива о том, что их ждет еще более усердная работа, а просто расслабилась в его ласковых руках.

— Наверняка в Лионе все будет хорошо, — пробормотала она.

ГЛАВА 17

Лион

Афиши в витринах рядом со стеклянными дверями «Зала Рамо»[52] объявляли о предстоящем концерте. Эдит попросила Луи объяснить организатору, что имя Ива должно быть напечатано так же крупно, как и ее. Она настаивала на этом не только из-за уверенности Ива в его популярности в Лионе. Ей хотелось доставить удовольствие своему любовнику, коллеге и ученику, дать ему ощущение равенства. Таким образом она надеялась подарить ему уверенность в себе, в которой так нуждалась его чуткая душа артиста и которая способствовала бы его удачному выступлению. Но, стоя рядом с Ивом у музыкального театра под красивым стеклянным навесом в стиле модерн и рассматривая рекламу, Эдит почувствовала, как оптимизм покидает его.

— Монтант, — выдохнул он. — Здесь написано «Монтант», с «т»![53]

Он ссутулился и словно бы дрожал. Возможно, так оно и было, ведь его очень расстроила эта ошибка.

— А я думал, что не чужой в этом городе.

— Просто наборщик в типографии о тебе еще не слышал.

Он печально покачал головой.

— Знаешь, я всегда мечтал стать артистом. Хотел видеть свое имя на плакатах, слышать аплодисменты публики, быть кем-то большим, чем просто малоизвестным певцом.

— Это наша общая мечта. — Она повернулась к нему лицом и взяла его за предплечья. Она часто так поступала перед выступлениями Ива. Сейчас ей пришлось крепко сжать пальцы, чтобы ощутить его тело сквозь толстую шерстяную ткань пальто. С одной стороны, она чувствовала свою беспомощность, с другой — особенную близость с Ивом, потому что мечта об успехе объединила их больше, чем что-либо еще.

— Ты и я. Я и ты. Это наша жизнь.

— Фамилию отличного шансонье не пишут с ошибкой…

Она подхватила его под руку и осторожно оттащила от афиш.

— Пойдем, Ив Монтан, в гостиницу и отдохнем немного перед выступлением. Сегодня вечером ты покажешь всем, что твоя фамилия пишется с «д». Ты станешь звездой, которой всегда хотел быть.

Край шляпы отбрасывал тень на его глаза, но Эдит увидела, как они вспыхнули.

— Ты веришь в меня, правда?

— Да. Всегда. Снова и снова. И это не зависит от наличия или отсутствия «д».

— Я люблю тебя, Эдит.

Ее сердце замерло от счастья. Но через мгновение она сумела приглушить радость от его слов. Перед ней был шансонье, жаждущий славы и чувствовавший, что его понимает только его учительница. Он был благодарен за поддержку. Откуда ей знать, относится ли его любовь и к той бедной девушке с улицы, которая все еще жила в ней? Той, которую в детстве лишили любви и которая до сих пор боялась даже подумать о возможности счастья с другим человеком. Эдит не могла оценить любви, направленной на нее. По крайней мере, если речь шла о ней как о женщине, а не как о певице. Поэтому она просто прижалась к Иву, но не сказала, что тоже любит его.

Они шли по рю де ла Мартиньер обратно в свой отель. Сначала просто медленно брели вдоль прекрасных фасадов зданий в стиле модерн, между группами молодежи, выходящими из лицея, потом терпеливо подождали на углу улицы, пока мимо с грохотом проедет фургон.

В какой-то момент оба заметили, что двигаются синхронно. Шаг за шагом. Сначала правой ногой, затем левой. Вдруг Ив сделал выпад и, как во время исполнения степа, стукнул по тротуару носком ботинка, затем каблуком. Она, смеясь, отпустила его и закружилась в пируэтах, пока он не поймал ее и крепко не прижал к себе.

Начался дождь. Не тот мелкий дождичек, который они знали по Парижу, — за воротники полились тяжелые струи воды. Ив схватил Эдит за руку, и они побежали к отелю через все усиливающуюся непогоду, перепрыгивая через лужи и небрежно расталкивая других прохожих. Лишь только они добрались до места, с неба хлынул настоящий ливень, мгновенно превратив улицу в бурный ручей. В фойе Ив отпустил ее руку и остановился у входа, чтобы отряхнуть шляпу.

Между тем Эдит заметила знакомую фигуру человека, который сидел в кресле недалеко от стойки регистрации и просматривал газету. Выглядел он безупречно и, похоже, нисколько не устал за время, безусловно, непростой поездки сюда. Он не сообщил заранее о своем приезде и определенно ожидал, что его появление обрадует Эдит. Все еще находящаяся под впечатлением от разговора с Ивом, задыхающаяся и полностью промокшая после пробежки под дождем, она попыталась собраться с силами. Она уже открыла рот, чтобы поприветствовать Анри, когда он поднял голову.

— Эдит! — Он вскочил, швырнул газету в кресло и бросился к ней. — Моя Малышка!

Он обнял ее, как только что обнимал другой.

— Ты промокнешь, — предупредила она, мягко отталкивая его от себя. — Что ты здесь делаешь, Анри? Я не ожидала, что ты приедешь.

— Я смог освободиться на несколько дней. Теперь я здесь и полностью твой, моя Малышка. — Анри смотрел на нее как кот, только что опустошивший горшок со сливками.

— Привет, Анри, — раздался голос Ива за спиной Эдит. В нем слышались удивление и подавленная ярость. — Что ты делаешь в Лионе?

Анри рассмеялся.

— Например, читаю газету, друг мой. — Он нагнулся, поднял ее с кресла и перелистнул страницы в поисках какой-то статьи. — В ней что-то написано о вашем сегодняшнем концерте. Подождите-ка…

Эдит терпеливо стояла перед Анри, Ив — на шаг позади нее. Она не повернулась к Иву, поскольку и так ясно понимала вопросы, с которыми он молча обращался к ней. Но здесь и сейчас ей не хотелось устраивать Анри сцену. Она не стала бы посылать его в Париж к жене, потому что в ее жизни появился другой мужчина. Такая ссора непременно испортила бы ей настроение. А ей этого точно не хотелось. Иву придется потерпеть. В конце концов, что такое один вечер? У них во время турне будет еще много совместных недель.

— Здесь написано, — Анри указал на статью, — «Поет Эдит Пиаф, стихи — Анри Конте…» — На его лице расцвела улыбка. — «Ив Монтант, известный исполнением песен прерий Дикого Запада, представит свою новую программу». Ив, почему твою фамилию пишут в Лионе с «т»?

Изобразив искреннее изумление, он переводил взгляд с Эдит на Ива и обратно.

— Оставь меня в покое! — прорычал Монтан. Без дальнейших объяснений он ринулся к лестнице, перескочил через первые две ступеньки, но потом вернулся и направился к регистрационной стойке. Очевидно, забыл взять ключ от своего номера. Взяв ключ, он понесся, на этот раз без остановки, на верхний этаж. Оглядываться на Эдит и Анри он не стал.

Анри, покачивая головой, смотрел ему вслед.

— Ну и что ты в нем нашла?

— «Д» в конце его фамилии, — лаконично ответила она.

Ив был прав: публика в Лионе действительно его знала. Примерно полторы тысячи зрителей, пришедших на концерт, ожидали веселого исполнителя американских и деревенских песен. Когда он стал петь свои новые шансоны, по толпе пробежал ропот. Мелодии были не менее зажигательными, чем привычные шлягеры, но люди хотели услышать совсем другие песни. Настроение в зале переменилось. И, конечно, на сцене он сразу почувствовал эту сдержанную реакцию. Вместо того чтобы продолжать двигаться элегантно и гибко, он стал совершенно зажатым и неуклюжим.

Эдит стояла с Луи, Симоной и Анри у аварийного выхода в конце партера и не знала, куда девать руки. Вначале держала кулаки за Ива, но потом ее охватило отчаяние.

Когда он исполнил шансон «У нее», который она написала для влюбленной пары, для него и для себя, по залу пронеслось угрюмое бормотание.

Истолковать его было несложно: спасибо, больше не надо.

— Они хлопают кончиками пальцев, — шепнул ей Анри.

Эдит была вне себя от гнева и сострадания: невозможно поверить, они хотят вернуть старого Монтана, они хотят посредственности!

— Новый Монтан еще слишком новый, — вслух подумал Лулу.

Эдит молча покачала головой.

На самом деле это действительно было одно из худших выступлений Ива, которое видела и слышала сама Эдит. Но такая реакция публики на его программу была чрезмерной. Это явное недружелюбие к артисту обидело ее. Он заслуживал гораздо большего признания. Его песни были выдающимися, а выступление в целом хорошим, хотя и не идеальным. Она понимала, что тоже виновата в его неудаче. Она сделала своему ревнивому молодому любовнику очень больно, разделив ложе с Анри сегодня ночью. Но она чувствовала, что следует преподать Иву урок: он должен научиться оставлять свою личную жизнь в гардеробе, как пальто. Ей не было места на сцене, как повседневной одежде. Там он должен быть кем-то другим и забыть все, что происходит за кулисами. Только так можно стать по-настоящему великим артистом.

Но его выступление и реакция на него разбили ей сердце.

— Я больше не могу так, — прошептала она и стремительно вышла из комнаты.

Симона поспешила за ней.

— Куда ты идешь? — крикнула она, когда догнала Эдит в коридоре.

— В мою гримерку. — Эдит не остановилась, а решительно зашагала дальше.

— Куда? Тебе следует быть рядом с ним в такие моменты.

Эдит остановилась и повернулась к Симоне. Переживания, вызванные непониманием публики, неожиданным визитом Анри и чувствами Ива, сдавили ее железной рукой. Ее начало охватывать раскаяние, на смену логике пришли чувства — и нервы не выдержали.

— Чего ты хочешь? — закричала Эдит. — Я что, должна бежать на сцену и утешать его у всех на глазах? Он никогда не простит мне этого.

Симона глубоко вздохнула. Она открыла рот, но не успела что-то сказать, как Эдит продолжила:

— Он не тряпка, Момона. Если он не сможет принять неизбежность поражений и захочет все бросить, он это сделает. Я ничего не могу тут изменить.

Едва озвучив эту возможность, она поняла, что ее беспокойство связано не только с выступлением Ива, но и с его реакцией на присутствие Анри. Как она справится, если Ив ее бросит? Ее одолели тревожные мысли: возможно, она слишком долго играла с ним. Это следовало прекратить. Ей стало дурно. Она оперлась рукой о стену.

— Я просто имею в виду, что ты должна подождать его за кулисами, — спокойно ответила Симона. — Когда он выйдет, то будет нуждаться только в тебе.

Признав правоту подруги, Эдит все же нервно фыркнула и отвернулась от нее. Она передернула плечами, будто стряхивая с себя ношу, но чем ближе подходила к выходу на сцену, тем яснее ей становилось, что Симона права. Это был ее долг не только как любовницы, но и как наставницы. Когда публика отпустила Ива Монтана вежливыми, но сдержанными аплодисментами, Эдит, скрытая занавесом, уже ждала его у выхода со сцены.

Скромные аплодисменты продемонстрировали более чем очевидный провал. Ей не нужно было видеть зрителей, чтобы знать, как они с недовольными лицами хлопают в ладоши исключительно из милости и в это же время прокручивают в уме цену билета на выступление, которое им не понравилось. Ладно, в конце концов, главный аттракцион еще впереди. Она их покорит, в этом Эдит была уверена. Как была уверена всегда, с тех пор, когда Раймон Ассо вывел ее, совсем еще молодую, на сцену АВС, а она, смущаясь, делала единственное, что действительно умела, — пела. Эдит не пришлось потерпеть неудач, подобных той, которую испытал Ив Монтан. Ее поражения были связаны скорее с человеческой природой. Невольно она вспомнила об Андре, которая в Париже ожидала вызова в комиссию в качестве свидетеля.

Ив подошел к ней, низко опустив голову. Казалось, он так задумался, что не замечает ее. Только когда она оказалась прямо перед ним, он поднял глаза.

— Ты видела публику, не так ли? — спросил он. Его голос был твердым и гораздо менее печальным, чем она ожидала. — А ведь когда-то я праздновал здесь свой триумф…

— Лион — это не вся Франция… — начала она, но остановилась, поняв, что уже говорила то же самое в Орлеане.

К ее удивлению, на его лице промелькнула улыбка. Сначала было просто подергивание губ, но потом лицо его просияло, и, наконец, раздался смех — без малейшей горечи.

— Они глупые.

Он охарактеризовал вкус публики с такой досадой, как если бы в мирное время купил трусы не того размера.

— Я когда-нибудь их завоюю. Может, не завтра. Но когда мы вернемся, они будут аплодировать с энтузиазмом.

«Он молодец, — подумала она. — Сделал еще шаг к тому, чтобы стать настоящей звездой».

— Мадам Пиаф, — позвал кто-то. — У вас две минуты до выхода.

Ив обнял ее.

— Тьфу-тьфу-тьфу, дорогая, — прошептал он, зарываясь лицом в ее волосы.

Она прижалась к нему, отдаваясь исходящей от него внутренней мощи и физической силе. Они были такими разными, но их тела — единым целым.

— Я всегда хотел быть кем-то большим, чем просто посредственный певец.

Мало того что их тела находились в гармонии — их надежды и желания тоже были едины. Было удивительно ощущать это. На мгновение почувствовав себя очень близкой к идеальному счастью, Эдит отстранилась от Ива. Она смотрела прямо в его синие глаза и почти беззвучно прошептала:

— Я люблю тебя.

— Малышка! — Анри запутался в занавесе и, немного помедлив, появился рядом с Эдит и Ивом. Он застыл, ошеломленно уставившись на нее, словно только сейчас что-то понял.

— Тебя уже вызывают, — сказал он и добавил, обращаясь больше к себе: — Но ты, наверное, этого не слышишь.

Именно эта фраза сказала больше, чем любые другие слова. Анри заметил и понял ее взгляд. Его голос был бесконечно печальным.

Из зала донеслись громовые аплодисменты, последовавшие за объявлением имени звездной гостьи вечера.

Эдит сделала шаг в сторону, закрыла на мгновение глаза, подержалась за крестик на шее и прочитала короткую молитву. Сконцентрировавшись перед выступлением, она встала перед занавесом. Она абстрагировалась от личных чувств, связанных с Ивом и Анри.

— В конце концов, пресса восприняла начало концерта намного лучше, чем публика, — заметил Анри после прочтения утренних новостей. — «Ив Монтан нашел новый образ». — Он оторвался от газеты и замолчал, ожидая поддержки. — Отлично сказано.

Эдит покачала головой.

— Я думаю, нам нужно кое-что изменить. Ив, ты должен предлагать зрителям в том числе то, что им нравится. Скорее всего, мы дали слишком много новых песен тем, кто знает тебя по старым. Вот почему они больше не понимают тебя.

Она отдавала себе отчет, насколько ее слова противоречат тому, что она пыталась донести до Ива последние несколько недель. Но после бессонной ночи, наполненной раздумьями, и короткого утреннего сна она решила изменить программу своего подопечного. Пусть даже они сделают маленький шаг назад, но это лучше, чем следующие одна за другой неудачи. Она — как, впрочем, и всегда — была полностью уверена в правильности своего решения, но все же напряженно ожидала реакции Ива. Нервничая, Эдит крошила хлеб на тарелке.

Она сидела за столиком в ресторане отеля с двумя своими любовниками, Луи и Симоной. Это был поздний завтрак. Остальные гости уже давно ушли, так что их компания была одна в маленьком зале, тесном от высоких пальм в массивных кашпо. При каждом неосторожном движении Ива пальмовая ветвь касалась его головы, так что он неосознанным нервным жестом постоянно приглаживал волосы.

Это взволновало Эдит. Ей очень хотелось растрепать его шевелюру, а не лепить маленькие шарики из серого хлебного мякиша.

Поскольку никто из сидевших за столом не ответил на ее предложение, она добавила:

— Если ты вставишь один или два номера из старых выступлений, публика будет довольна.

Ив был очень сдержан, с тех пор как в зал вошли Эдит и Анри, он больше смотрел на свой кофе, чем на окружающих. Выражение его лица свидетельствовало о мучениях, которые его терзали при взгляде на эту пару. Он с трудом подавлял ревность.

Стиснув зубы, Ив прошипел:

— Об этом не может быть и речи, — и поднес чашку к губам.

— Она пустая, — прокомментировала Симона.

Его рука опустилась, и он, удивленный и беспомощный, воззрился на кофейную гущу на дне.

«Как же я хочу поцеловать его», — подумала Эдит.

— Что ж, позволю себе высказаться, — начал Луи. — Я согласен, что было бы неплохо, если бы Ив немного осторожнее представлял новые песни.

С бряканьем Ив поставил чашку на блюдце.

— Я тяжело работал над новым репертуаром именно для того, чтобы сейчас не делать ничего нового?

Ив, очевидно, был очень взволнован, потому что снова стал растягивать гласные в своей типичной южно-французской манере, как будто никогда и не было многочасовых упражнений с карандашом во рту.

— Полегче! — улыбнулась ему Эдит. — В воздухе уже витает запах чеснока!

К столу подошел официант. Это был пожилой мужчина, вероятно заменявший своего павшего на войне или захваченного в плен младшего коллегу.

— Мсье Конте, вас просят к телефону. Звонок из Парижа.

— Наверное, это Дорис, — сказала Симона.

На самом деле она только прошептала, но в тихом ресторане ее голос прозвучал, как будто она вещала через громкоговоритель.

Внешне спокойный, но с тревожным взглядом, Анри отодвинул стул, сложил газету и положил ее рядом со своим местом.

— Я скоро вернусь, — пообещал он окружающим, хотя понятно было, что обращался он исключительно к Эдит.

Она безучастно смотрела ему вслед. Что она должна была сказать? Конечно, это звонила жена. Кто же еще? Всегда одно и то же. Эдит впервые прониклась некоторой благодарностью к Дорис Конте с ее настойчивостью. Будет неплохо, если Анри вспомнит о своих обязанностях мужа. Она повернула голову и встретилась с вопросительным взглядом Ива. Она снова улыбнулась.

— Мы должны еще раз внимательно изучить твою программу на предмет возможных ошибок и необходимых изменений, — сухо сказала она.

— Нет, Эдит. Нет.

— Позже буду ждать тебя в своей комнате. Надо работать, Ив. Но теперь я хочу немного прогуляться…

Когда ее возлюбленный и ее импресарио поспешно поднялись, она неодобрительно махнула рукой.

— Пожалуйста, останьтесь здесь. Я хочу побыть одна.

«Я должна подумать», — мысленно добавила она.

Ей нужна была улица. Ни успех, ни любовь мужчины, ни все деньги мира не могли заменить той свободы, которую она там ощущала. Собственно, она была оттуда родом.

Иногда ей казалось, что ей не просто нужно небо над улицами, пахнущими бензином и мусором, а еще и дома с их бесконечными историями, спрятанными за фасадами. Стены будто разговаривали с ней, рассказывая о тоске, страсти и боли, обо всем, из чего она черпала строки для песен или настроение, чтобы петь то, что для нее написали другие. Однако в этот октябрьский день в Лионе ей просто хотелось проветрить голову, погуляв на свежем воздухе.

За ночь дождь прекратился, и сквозь облака пробивались солнечные лучи. В еще не высохших между булыжниками старой мостовой маленьких лужицах переливались радужные пятна. Перепрыгивая через лужи, она вспомнила прогулку с Ивом и загрустила. Ей вспомнился смех, срывавшийся с его губ. Тех самых губ, которые она так любила и хотела целовать. Вчера. Сегодня. Утром. Может, так будет всегда. Может, нет. Она не знала, как долго будет желать его нежности. Но сейчас она принадлежала ему. Именно в этот момент, когда быстрыми шагами шла к берегу Соны. Она перестанет с ним играть — да, она должна, наконец, это сделать. Она была совершенно уверена. Вернувшись в отель, она поговорит с Анри. Ее сердце часто забилось. Конечно, это из-за быстрого шага.

Оставался вопрос, связанный с репертуаром. Разумеется, Ив не хотел ничего менять. Он упрямец. Таким она его знает с момента их знакомства. Но ей всегда удавалось убедить его. Даже если ее совет был неправильным — теперь приходится это признать. Но изменения — часть их творческой работы. Ей самой приходилось не раз менять песни, прежде чем она находила правильную форму. Были такие песни, которые публика сначала не принимала, но потом однажды они внезапно раскрывали свою силу и выразительность. Но бывало и так, что песни не имели этого потенциала. Узнавать их и различать — это часть ее работы. Эдит считала, что старые хиты Ива принадлежат именно к таким песням без всякого потенциала. А оказалось, что они чем-то зацепили людей. Так что Эдит с Ивом придется сейчас выбрать те, которые подходили бы к его новой программе, не нарушали музыкальное единство и не противоречили его новому образу. Они вместе поработают над этим и найдут решение. Она — и мужчина, которому она принадлежит.

В приподнятом настроении Эдит направилась обратно в отель. Ее не волновали затянувшие небо тяжелые тучи. Для нее в тот момент мир был залит розовым светом.

В дверях ресторанчика гостиницы она остановилась в изумлении. Ее товарищи куда-то ушли. Стол, за которым они сидели, был сервирован к обеду. Ничто больше не напоминало об их завтраке.

Она торопливо побежала вверх по лестнице в свою комнату. Ив, наверное, уже ждет ее там. Работа, конечно, должна быть на первом месте, но потом она снова скажет ему, что любит его. Никого, кроме него. Она не хотела думать о том, что станет с ее дружбой с Анри. Не сейчас, когда она с нетерпением ждет Ива и воображает себя падающей в его объятия.

Дверь в ее комнату была приоткрыта. Повинуясь какому-то наитию, она остановилась на пороге. Вместо того чтобы толкнуть дверь, она заглянула в щелочку.

Она увидела мужскую тень и поняла, что это Анри расхаживает взад и вперед. В руках у него была сложенная рубашка. Очевидно, он собирал свои вещи. Он собирался бросить ее? Это, конечно, неслыханно и совершенно недопустимо!

Она стояла тихо и неподвижно на своем «месте для подслушивания», гадая, что делать. Конечно, она могла ворваться в комнату и заверить Анри, что он единственный мужчина в ее жизни, хотя он собственными глазами видел эти взгляды, которыми она обменивалась с Ивом. Она могла наплести ему все что угодно, ведь женщина с трудной юностью всегда мастер во лжи. Это умение ей было необходимо, чтобы выживать на Пигаль. Но хотела ли она этого вообще? Она давно отказалась от той жизни и всех ее проявлений. И она любила Ива.

— Позаботься о ней, Момона, — услышала она голос Анри.

— Естественно. Не волнуйся, — донесся голос Симоны. — И Лулу. И Ив. Мы все позаботимся о нашей Малышке.

— Ив, — медленно повторил Анри. — Что у нее с ним? Они любовники?

— Ну и что тут такого?

Эдит сжала губы, чтобы не рассмеяться вслух. Очень характерная для Симоны реакция.

— Мне это не нравится, — признался Анри. — Я не могу представить, как он трахает ее.

На этот раз Эдит увидела, что он бегает с пустыми руками, явно взбудораженный разговором.

— Все очень просто, Анри: когда ты, наконец, расстанешься с женой, Эдит вернется к тебе.

Эдит прислушалась к себе. Оставит ли она Ива, если Анри согласится на развод? Она решительно покачала головой.

— Да. — Анри фыркнул. — Да. Именно это я и сделаю. Да. Сейчас я поеду в Париж и решу этот вопрос.

— Твоей старой песне больше никто не верит. Ты едешь в Париж, потому что Дорис хочет, чтобы ты был там. Даже слепому и глухому это очевидно. Прости, Анри.

Звуки из комнаты были слышны отчетливо: Анри закрыл чемодан, шагнул к двери. На полпути он повернулся к Симоне:

— Обещай мне, что присмотришь за Малышкой. Чтобы она не делала глупостей.

— Обещаю, — заверила его Симона. Но Эдит очень хорошо знала, что подруга держит за спиной скрещенные пальцы. Она невольно усмехнулась.

Анри толкнул дверь слишком резко, Эдит не успела спрятаться.

— Ах вот ты где!

— Я никуда и не пропадала, — ответила она.

Улыбаясь, она указала на его чемодан:

— А ты, я смотрю, прямо сейчас уезжаешь.

— Это не то, чем кажется. Я…

— Счастливого пути, Анри. — Она встала на цыпочки, подождала, пока он наклонится к ней, и запечатлела поцелуй на его щеке. — Мы поговорим, когда я вернусь в Париж.

Он колебался.

— Удачных тебе гастролей, — наконец пожелал он, словно шапочный знакомый.

Потом расправил плечи и прошел мимо нее. Не обернувшись ни разу, он спустился по лестнице. Он не попытался обнять ее на прощание.

Анри все понял.

ГЛАВА 18

Ницца

Позже, когда Эдит вспоминала о первых неделях своих гастролей на юге Франции, ее память воскрешала бесконечные часы, проведенные в машине, гостиничные номера, где она репетировала с Ивом, и сцены, на которых они выступали. Больше ничего. Ив все это называл своим «величайшим горем». По-прежнему ничего не получалось. Несмотря на то что они переделывали, обновляли, снова изменяли его программу, успех так и не пришел. Не помогала требовательность Эдит, которая даже после бесконечных часов репетиций говорила: «Еще раз, пожалуйста!» Не помогало честолюбие Ива, которое заставляло его встряхивать головой в конце репетиции и петь еще раз, чтобы в конце концов добиться идеала. Так и ехали Эдит и Ив, пересекая разоренные войной земли французского юга, которые в ноябре были далеко не такими живописными, как в другие времена года. Они путешествовали от неудачи к неудаче. Кое-где «нового Монтана» встречали немного более благожелательно, но в основном спасать положение приходилось Эдит.

— Вам бы поменяться ролями… — сказал Эдит Луи Баррье после очередного провального вечера.

Она глубоко вздохнула.

— О, Лулу, было бы лучше, если бы я и правда стояла у него на разогреве, а не наоборот.

Луи открыл шампанское, которое принес в гримерку Эдит. Он ловко ослабил проволоку и поворачивал пробку в бутылке до тех пор, пока она не выскочила с громким хлопком.

— Когда-нибудь у него все получится, — убежденно сказал он и наполнил бокалы.

— Я тоже так думаю. Когда уже публика наконец поймет, что перед ней — исключительный артист? Послезавтра мы будем в Марселе. Если его не примут в родном городе, это убьет его.

Она оперлась локтями на туалетный столик, за которым отдыхала после выступления, и закрыла лицо руками.

— Этого не произойдет. Он сильный, — возразил Луи.

Улыбаясь про себя, Эдит подняла глаза. Да, Ив силен. Именно это она и любила в нем — его неистребимую силу, от которой порой захватывало дух. Он был силен не только потому, что обладал громадной волей как артист. Он во всем был настоящим мужчиной, что ее и покоряло. Она даже терпела его ревность, которая не прошла даже после отъезда Анри.

Иногда ей даже нравилось, что Ив хотел единолично владеть ею; она воспринимала это как часть той мужской силы, которая была неотделима от него.

— Я здесь…

Эдит совершенно забыла о присутствии Лулу. Она удивленно посмотрела на него, смущенно рассмеялась и взяла предложенный бокал из его рук.

— За что пьем? За мужественность Ива? — Она глупо хихикнула, как юная влюбленная барышня.

— Мы пьем за сообщение от мадемуазель Бигар. Я только что разговаривал с ней по телефону во время концерта.

Эдит чуть не уронила бокал. Шампанское выплеснулось и залило ее руку жемчужными каплями. Она немедленно слизала их, что было не очень прилично, зато помогло ей успокоиться. Хотя ее охватил страх, она нашла в себе силы задать вопрос удивительно спокойным голосом:

— Почему ты не сказал мне сразу?

Спустя мгновение она поняла, что Лулу не принес бы ей шампанского, если бы это были плохие новости.

— Когда я мог тебе это сказать, Эдит? Ты стояла на сцене. Но вот теперь я здесь.

Она кивнула.

— Итак?

— Назначена дата слушания. Все произойдет на следующей неделе…

Разочарованная, она прервала:

— И это все? Тогда я бы предпочла не пить шампанское до следующей недели. Хотя стоп! Обидно упускать такую возможность. Я выпью его сейчас, но не за кого-то и не за что-то, а просто так.

Она решительно подхватила бокал и одним длинным глотком выпила пузырящийся напиток, не дожидаясь, пока Луи скажет тост и вообще не глядя на него.

— На здоровье! — сухо проговорил он. — Мадемуазель Бигар сказала, что Морис Шевалье вернулся в Париж. «Весь в белом», как она выразилась. Комиссия оправдала его по всем статьям обвинения.

— Что? Просто так?! — Эдит с трудом подавила кашель, вызванный пузырьками шампанского.

— Ну, не совсем. Говорят, что писатель Луи Арагон[54] убедил Шевалье спеть «Интернационал» на кладбище Пер-Лашез перед мемориалом в честь убитых в тысяча восемьсот семьдесят первом году коммунаров. Это стало знаковым событием.

Она подумала об элегантном, всегда спокойном и уверенном в себе Морисе Шевалье, необыкновенно обаятельном человеке. Он был почти вдвое старше нее и, сколько она себя помнила, являлся настоящей звездой, королем парижского шансона, которому она всегда выказывала искреннее и глубокое восхищение. Несмотря на свое простое происхождение, Морис казался настоящим джентльменом, исполненным благородства. Эдит с трудом смогла бы заподозрить его в любви к коммунарам. Что за странное выступление на кладбище? Это была цена, которую ему пришлось заплатить за снятие обвинения. Эдит содрогнулась при мысли о том, чего же попросят у нее.

— Теперь уже известно, кто его осудил, — продолжил Луи. — А еще Шевалье согласился сделать публичное заявление, которое снимут на камеру, что он никогда не был именно на гастролях в Германском рейхе, а только пел перед французскими военнопленными в лагере, где он и сам находился в качестве военнопленного во время Великой войны. Говорят, что он помог выйти на свободу десяти заключенным. Однако Андре думает, что это намного меньше того, что сделала ты, Эдит. Поэтому она уверена, что комиссия также оценит твой вклад и дело будет закрыто.

— Дело, — беззвучно повторила Эдит.

Воспоминания о следователе из префектуры мучили ее, как заноза. Она пригладила волосы беспомощным жестом. Худшим для себя она считала отсутствие возможности что-либо предпринять, как-то вмешаться в процесс принятия решений.

— Пожалуйста, потерпи, — сказал Луи и налил ей еще. — Все будет хорошо. Я абсолютно уверен в благополучном исходе. Мадемуазель Битар тоже.

Его бокал со звоном коснулся бокала Эдит.

— Мы должны выпить за это, Эдит.

Её рука скользнула к цепочке с крестиком. Произнося про себя слова молитвы, Эдит кивнула Лулу. В этот раз она пила медленнее.

ГЛАВА 19

Марсель

Она врала. Врала в префектуре, врала членам комиссии, врала даже своим друзьям и коллегам. Лгала насчет того, что никогда не спала с немцем.

Как долго удастся скрывать правду? Возможно, пройдет всего несколько дней, прибудет полицейский с повязкой ФКП и арестует ее. Тогда решение комиссии будет явно не в ее пользу. Если они узнают, что их обманули, дружелюбный председатель ее не пощадит. Даже показания Деди ничего не смогут изменить. Сто двадцать поддельных паспортов для пленников против лжи, которая с момента освобождения Парижа каралась сильнее, чем любая другая. Ее бросят в тюрьму, возможно, в пресловутый лагерь Дранси к северу от столицы. Ее запрут. У нее не будет возможности видеть небо, свободно передвигаться и выходить на улицы своей родной страны. А все потому, что она пустила немца в свою постель…

— Эдит! — послышался мужской голос.

Чья-то тяжелая рука трясла ее за плечо.

Полицейский уже здесь, чтобы забрать ее. Она подтянула ноги к животу, свернулась калачиком, чтобы стать еще меньше, — возможно, тогда ее не заметят. Но они ее никогда не упускали.

— Эдит!

Почему голос звучит так знакомо? Чувствуется до боли сильная хватка, но, как ни странно, тоже знакомая.

Она слишком устала, чтобы правильно интерпретировать свои ощущения. По крайней мере, она понимала, что находится где-то между глубоким сном и пробуждением. Но что все-таки было сном, а где уже начиналась реальность? Ее руки стали тяжелыми. На нее уже надели наручники, чтобы она не могла сопротивляться? К ее удивлению, вскоре руки обрели подвижность. Ей удалось сдвинуть маску для сна на лоб. Она заморгала, пытаясь разглядеть что-то в сумерках.

Над ней склонился Ив, его тяжелая как свинец рука лежала на ее плече. Его черты расплывались в сером свете, но она уловила его гнев, даже не видя лица. Постепенно на темном фоне стали проступать неотчетливые контуры. Она лежала с Ивом в постели в марсельском отеле «Регина». Судя по всему, в комнате не было и следов полицейского патруля.

— Эдит! — грозно сказал Ив.

Она зевнула.

— Что случилось?

— О ком ты мечтала? — рявкнул он. — Ты говорила во сне, но я ничего не понял. Тебе снился один из твоих любовников?

Она подумала, что так и есть, действительно снился. Отрицать это было бы ложью. Она испугалась, когда истина дошла до ее сознания. Разрываясь между нарастающей паникой, переутомлением и досадой, поскольку Ив разбудил ее и теперь задавал глупые вопросы, она огрызнулась:

— Пошел ты к черту!

Па самом деле сказанное относилось не столько к нему, сколько к его темным мыслям.

— Я не хочу, чтобы ты мечтала о других мужчинах, — продолжал он. — Я собираюсь жениться на тебе, поэтому в твоей жизни больше никого быть не должно.

Почему он сформулировал брачное предложение в такой отвратительной форме? Да и было ли это предложением? Или это констатация факта, а ее ни о чем даже не спрашивают? Теперь к ее тревоге примешивалось разочарование. Ему бы чуть-чуть романтичности. По крайней мере, для решения вопросов, касающихся их совместного будущего, он никак не мог найти подходящий момент. Уже не в первый раз он ошибался в этом важном деле.

— Оставь меня в покое! — снова огрызнулась Эдит. Затем натянула на глаза маску, повернулась на другой бок и притворилась спящей.

Он застонал от бессилия, но не двинулся с места. Несмотря на их ссору, он снова быстро заснул. А она долго еще лежала без сна, прислушиваясь к его спокойному дыханию.

Гастроли по Южной Франции осенью 1941 года прошли удачно, тем более что Эдит аккомпанировал новый пианист. Этого высокого тридцатилетнего мужчину она встретила в Марселе и вскоре наняла его. На самом деле он был композитором, но сначала она интересовалась этим фактом не больше, чем тем, что он, будучи евреем, сбежал из Германии. Ее привлекали его грустные глаза и поразительная музыкальность. В своем деле он, как и Эдит, стремился к совершенству. Она звала его Ноно, но его настоящее имя было Норберт Гланцберг. Типичное немецкое имя для мужчины, который вырос в типично немецком городе Вюрцбурге. Хотя он, сопровождая Пиаф, мог более или менее незаметно путешествовать через так называемую свободную зону Франции[55], ему ни в коем случае не следовало приближаться к оккупированному Парижу. К тому же Гланцберг постоянно был начеку, опасаясь экстрадиции вишистскими властями. Андре Бигар снабдила его фальшивыми документами с ложными адресами.

Одним из ярких эпизодов его выступлений с Эдит была сцена, когда она, закончив песню, стояла с револьвером и делала вид, что стреляет. Конечно, оружие не было заряжено. То, что звучало как выстрел, было всего лишь грохотом крышки пианино, которую Норберт Гланцберг ронял в нужный момент. Получилась захватывающая иллюзия! Эдит была счастлива, поскольку сцена неизменно пользовалась успехом на каждом концерте.

Однако на сцене в Экс-ан-Провансе это не сработало. Вместо громкого хлопка раздался лишь тихий стук. В зале воцарилась выжидательная тишина.

Пораженная Эдит повернулась к пианисту. Ее брови вопросительно приподнялись. В ярком свете прожекторов она не сразу увидела, что Ноно не обращает на нее внимания и отчаянно трясет крышкой рояля. То, как он это делал, показалось ей настолько забавным, что она рассмеялась.

Публика, кажется, только и ждала этого момента и тоже начала смеяться. Сначала немного сдержанно, а потом буйное веселье охватило партер и балконы. Это была реакция, вызванная возникшим напряжением, а затем — облегчением и удовольствием.

— Что произошло? — спросила Эдит у Норберта.

Они встречались с преданными поклонниками в гостиничном номере, чтобы отпраздновать удачное выступление. Пианист сидел за роялем, импровизировал и пил вино.

— Крышка была обита войлоком. Вот почему она не хлопнула. А потом она застряла, и я не смог ее поднять сразу. — Он говорил по-французски с сильным немецким акцентом. Эдит могла только догадываться, почему так беспомощно вздрагивают его плечи. Она взяла бокал из его руки и поставила его рядом с пюпитром. Затем она нежно погладила пальцы Норберта, которые неподвижно лежали на клавиатуре.

— Хорошо, что ты не поранился. Я не хочу другого пианиста, кроме тебя. — Она посмотрела на него и улыбнулась. — Ты же не хочешь уйти вместе со всеми, не так ли?

Ее просьба выглядела слишком явной, чтобы ее можно было проигнорировать или отклонить. Она чувствовала, что сегодня она настолько опьянена успехом, что получит всё или всех, кого пожелает.

Эдит так никогда и не узнала, был ли Норберт заинтересован в ней как в женщине или просто ценил сотрудничество с ней как с артисткой. Он одарил ее заговорщицкой улыбкой, опустил голову и начал играть мелодию, которая зазвучала странно резко, затем меланхолично и, наконец, растворилась в каком-то проблеске надежды. Это был вальс с повторяющимся коротким рефреном.

Песня Эдит очень понравилась, но она ничего не предприняла, чтобы из нее возник новый шансон. Она даже не попросила у композитора ноты. Для нее было важнее другое.

Той ночью она впервые переспала с немцем.

Когда Эдит проснулась и сняла маску с глаз, она почувствовала себя свежей и отдохнувшей. Яркие солнечные лучи освещали гостиничный номер — она явно долго спала. Это хорошо. За ночь улетучился страх, а также гнев из-за безрассудного поведения Ива.

Она перевернулась и через полуоткрытую дверь увидела своего любовника, который стоял у раковины и брился. Ему пришлось согнуть ноги в коленях, чтобы увидеть себя в зеркале, которое висело слишком низко для человека его роста. На нем были только пижамные штаны, широкие ему в талии. Эдит с наслаждением предалась созерцанию его тела. Она смотрела на игру мышц его плеч и рук. Ее взгляд скользил по его спине, и ей хотелось повторить этот путь кончиками пальцев. «По крайней мере, по силе его ревности можно понять, как сильно он меня любит», — подумала она.

— Доброе утро, — окликнула она его.

Он обернулся. Его улыбка была наполовину скрыта пеной, покрывавшей одну из щек.

— Мне нужно привести себя в порядок, ведь я собираюсь навестить семью, — весело сказал он. — Отец никогда не простит мне, если я не появлюсь дома. Тем более что мне надо представить свою невесту.

И снова повернулся к зеркалу.

Ну вот, опять намек на свадебные планы. Опять совсем не подходящий момент, как-то все между делом. На этот раз Эдит подавила раздражение и промолчала. Страх перед буржуазной жизнью, от которой она так долго бегала, постепенно ослабел. Вот почему она улыбнулась Иву. Впрочем, тот не заметил, поскольку стоял к ней спиной. Впервые он воспринял ее молчание как согласие.

ГЛАВА 20

Дорога в тот район, где жила семья Ливи, пролегала мимо старого порта. С возрастающей тревогой Эдит смотрела на почерневшие от дыма руины, которые, подобно мрачным памятникам, выделялись на фоне удивительно голубого ноябрьского неба. Мистраль[56]колыхал разорванные линии электропередач. Она наблюдала за маленькими детьми в рваной одежде, которые весело играли на осыпающихся обломках. Они словно не знали о том, что немецкие оккупанты полтора года назад намеренно взорвали находившиеся за причалами жилые кварталы. Эдит невольно принюхалась, но не уловила запаха огня и золы — лишь обычные запахи порта: соль, смола, водоросли.

Кабусель был одним из кварталов на северо-западе Марселя, почти не затронутым разрушением и все же не выглядящим слишком нарядным из-за своего близкого соседства с морем и портом. Старые одноэтажные дома с облупленными стенами примыкали к складам, за разбитыми стеклами которых скрывалась темная пустота. Бойня по соседству наполняла воздух смесью запахов железа и крови. В других условиях Эдит, вероятно, закрыла бы окно машины, но сейчас она старалась впитать каждую деталь. Дом Ива находился в маленьком закоулке — тупике де Мерье. Здесь он играл в детстве, потом бегал по дороге на фабрику.

Здесь проходили его первые выступления. Это места его прошлого, которые помогут сформировать его будущее. Дома вокруг знавали лучшие времена — если, конечно, эти лучшие времена вообще у них когда-то были, — но сейчас зимнее солнце оживило квартал, залив его золотым светом.

Перед высокими стенами, окружавшими бойню, стояла группа уличных мальчишек. Видно было, что они уже поджидали посетителей. Малыш примерно трех лет от роду, держась за руку мальчика постарше, направился к лимузину. Луи нажал на тормоз, чтобы не задавить детей, которые с шумом следовали за машиной, пытаясь вскочить на подножки.

— Цио[57] Ив! — Несмотря на нежный возраст, малыш обладал громким и пронзительным голосом, напоминающим звук трубы. Он легко перекрикивал своих товарищей по играм.

— Это мой племянник Жан Луи, — радостно воскликнул Ив. — Сын моего брата Джулиано. Боже мой, как он вырос!

Дети носили поношенную одежду, что не было редкостью в те времена. Тем не менее у них были теплые пальто, чулки и башмаки — намного больше того, чем обладала Эдит в некоторые зимы своего детства. Самое главное, эти дети выглядели довольными. Возможно, они не были сыты, что тоже считалось нормальным явлением во Франции, но они казались счастливыми. Орда мальчишек и несколько девочек были тесно связаны не только дружескими отношениями, но и тем, что они росли в нормальных семьях и в своих домах. Вот этого Эдит никогда не знала.

С изумлением она наблюдала за соседями, которые пришли поприветствовать вернувшегося домой земляка и вместе со своими отпрысками обступили машину со всех сторон. Эти люди не были похожи на поклонников, которые толпятся после концерта у входа в театр и просят автограф. Толпа здесь почти напугала ее.

— Они пришли поприветствовать тебя. — Ив, сидевший на переднем сиденье, повернулся к Эдит и улыбнулся с некоторой гордостью. — Они хотят видеть королеву шансона. Здесь никогда не появлялись такие знаменитости, как мадам Пиаф.

— Мне кажется, что они ожидают скорее циркового коня, который прямо здесь начнет их удивлять немыслимыми трюками, — проговорила Симона, расположившаяся рядом с Эдит на заднем сиденье.

Когда Эдит прошествовала вместе с Ивом через толпу местных жителей к входу в дом, где проживало семейство Ливи, она почувствовала себя невестой принца кабусельского. Не хватало только того, чтобы все эти люди кричали «Славься!». Тогда картинка была бы идеальной.

Впрочем, здание, в которое они вошли, было чем угодно, но только не дворцом. Разве что перенаселенность напоминала о Версале во времена Людовика XIV. На первый взгляд едва ли можно было различить, кто принадлежал к семье, а кто относился к большому кругу друзей и знакомых. Только когда Ив обнял коренастого, уже не очень молодого мужчину, а затем радостную женщину в фартуке, Эдит поняла, что видит перед собой его родителей.

Итальянские приветствия, хоть и довольно громкие, показались ей благозвучными. По просьбе Эдит Ив не стал представлять ее как невесту. На всякий случай она прислушивалась, чтобы заметить, не проскользнет ли итальянское слово «фиданцата»[58], про которое ей рассказала Симона. Она пока не ответила Иву ни да, ни нет. Скорее, она пока просто игнорировала его намеки. Тем не менее Эдит не могла избавиться от ощущения, что многие люди, которым она пожимала руку, видели в ней прежде всего новую мадам Ливи, а не звезду сцены. После взаимных приветствий большая часть соседей ушла, в то время как Джузеппина Ливи начала подготовку к пиру. Эдит попросила разрешения сходить в туалет и с удивлением обнаружила, что ее ведут не к сортиру во дворе, а в крошечную комнатку, которая раньше, по-видимому, была кладовкой, но сейчас выполняла другие функции, при этом сияла чистотой, а вся сантехника исправно функционировала.

В осколке зеркала она увидела свое бледное, как всегда, лицо и подумала, что можно было бы хоть немного подкраситься румянами. Но в итоге она решила ничего не трогать.

Когда она уже взялась за дверную ручку, она услышала голоса. Один из них принадлежал Иву. Эдит осторожно приоткрыла дверь и прислушалась.

— Она действительно очень красивая, — тихо сказала женщина, находившаяся вне поля зрения Эдит. — Хотя она брюнетка, у нее нежный цвет лица, как у блондинки. Она похожа на ангела.

Невольно Эдит взглянула в сторону зеркала.

Ив рассмеялся:

— Она ведь и есть мой ангел. Знаешь, Лидия, раньше я все не мог найти себе девушку. Было дело, любил я одну, а потом уже никого. И всегда удивлялся, почему это чувство так быстро проходит. Только с Эдит я познал настоящую любовь.

Ее сердце устремилось к нему. Эдит улыбалась, стоя за дверью уборной. Он любит ее. Доказательства этому она впитывала, как сухая губка — воду.

Лидия понизила голос до шепота:

— Это прекрасно, дорогой брат, но я читала в одной газете, что у нее есть друг, поэт Анри Конте…

— Какое тебе до этого дело? — грубо прервал он.

— Я просто хотела сказать, чтобы ты был осторожен.

Сестра Ива казалась настолько искренне обеспокоенной, что Эдит не обиделась на ее слова. Она спросила себя: каково это, когда о тебе заботятся и беспокоятся родственники? Симону, правда, она считала сестрой, но их отношения никогда не строились на таких ценностях, как, например, сплоченность семьи. Как счастлив Ив! И как мало у них было общего, того, что, как она изначально думала, могло их связать.

Она постояла еще некоторое время за дверью, прежде чем выйти. В коридоре царила тишина, из кухни доносился гул голосов, шум и смех, гремела посуда и звенели стаканы. Хотя комнаты не отапливались, ноги ощутили приятное тепло. Она не спеша вернулась к остальным. Лидия и Ив стояли рядом, как будто и не было разговора о праведности Эдит, слегка похожего на спор. Лидия держала в руках стопку тарелок, а Ив откупоривал бутылку вина.

— В честь праздника мы сегодня ужинаем в столовой, — объявила мама. — У нас сегодня настолько дорогая гостья, что мы не можем оставаться на кухне.

— Обычно мама открывает столовую только на Рождество, для свадеб и похорон, — добавила Лидия. — И, скорее всего, она это сделает, когда Джулиано вернется домой.

Эдит улыбнулась ей.

— Тогда давайте просто представим, что это Рождество.

Все засмеялись.

— Пойдемте, мадам, — пригласил ее Джованни Ливи. — Присядьте, пожалуйста, рядом со мной.

Луи и Симона, молча державшиеся позади всех тоже последовали в соседнюю комнату, где чувствовался слабый запах порошка от моли, лаванды и воска Эдит была убеждена, что раньше вся эта старомодная мебель была накрыта чехлами, а окна открывались только раз в несколько месяцев. Ткань во время оккупации благополучно перешили в блузки или рубашки, а окна по-прежнему оставались закрытыми. И все же она чувствовала себя здесь удивительно комфортно. Чувство глубокого единения семьи, которое Эдит уже ощутила, подслушав разговор Ива и Лидии, еще усилилось во время ужина. Было шумно, весело, все много общались. Она мало участвовала в общем разговоре, потому что была немного ошеломлена напором многолюдного семейства Ливи. Иногда все говорили наперебой, потом отец повышал голос, и все слушали его комментарии, он шутил, и все звонко смеялись. Это происходило так быстро, что Эдит едва поспевала за ними. Со стороны их смех немного напоминал веселую нескончаемую барабанную дробь. Тепло, исходившее при этом от каждого слова и жеста, она ощущала так же явно, как ласковое прикосновение. Хотя Эдит понимала только половину, она чувствовала себя частью этого застолья. Она сосредоточилась на меню, искренне восхищаясь кулинарными умениями хозяйки дома и потягивая сладкое вино. Вероятно, это было просто легкое деревенское вино из Прованса. Все прошло просто идеально.

Многочисленные родственники обещали вернуться к завтраку.

Немного стесняясь, Лидия сказала на прощание:

— Я бы с удовольствием сделала вам прическу, если позволите.

Удивленная Эдит посмотрела на молодую женщину, которая, как она знала от Ива, была ее ровесницей. К счастью, в этот момент Эдит вспомнила, что Лидия парикмахер.

— С удовольствием, — ответила она. — И я была бы рада, если бы мы стали подругами. Зови меня, пожалуйста, Эдит.

Лидия раскрыла руки для объятий и наклонилась, чтобы поцеловать ее в обе щеки. Эдит показалось, что теперь ее окончательно приняли в семью Ливи.

Перед отъездом Эдит высунула голову из окна лимузина и улыбнулась провожающим. Семья Ива собралась перед домом, все кричали: «Спокойной ночи!», «До завтра!» и непрерывно махали руками. Эдит думала о предстоящем завтраке с семейством Ливи как о возвращении домой, а ночь в гостинице стала едва заметной промежуточной остановкой.

— Иметь такую семью — мечта, — пробормотала она.

Ледяной мистраль и встречный поток воздуха ударили ей в лицо. Она закрыла окно и откинулась на сиденье.

— Ты плачешь, — тихо заметила Симона.

Эдит вытерла влажные веки.

— Это от ветра. И потому что я счастлива.

ГЛАВА 21

Их счастье длилось ровно двадцать четыре часа.

Серия концертов в Марселе началась многообещающе. Луи организовал выступление Эдит и Ива в «Варьете Казино», когда-то популярном театре оперетты, расположенном на бульваре Канебьер. Это заведение работало даже во время оккупации, а не ждало своего открытия, как знаменитый «Алькасар»[59].

До войны Эдит давала в Марселе концерты, имевшие феноменальный успех, теперь она хотела повторения этого триумфа. Чтобы Ив почувствовал себя в родном городе на равных с ней, она настояла, чтобы их имена на афише при входе были написаны шрифтом одного размера: «Эдит Пиаф» — черными буквами наверху, и ее портрет слева, «Ив Монтан» — белыми буквами внизу, и его портрет справа.

Она хотела, чтобы их воспринимали как дуэт, чтобы все видели, что они пара, все: публика, его семья и их соседи. И ей это удалось. Однако хорошее настроение испарилось, когда Ив исполнил шансон «Мадемуазель Софи». Он медленно, с элегантной небрежностью вышел на сцену — сын города, вернувшийся домой и радующийся этому. Ива явно вдохновили громкие овации, а Эдит, сидя в заднем ряду, держала за него кулаки, чтобы все прошло удачно.

После аплодисментов в зале воцарилась напряженная тишина. Ив стоял перед публикой и выжидал, как его учила Эдит. Прожектор выхватывал из темноты его высокую темную фигуру. Затем из оркестровой ямы зазвучала труба: вместо простой деревенской мелодии, которой ожидали люди, послышался приглушенный джаз, и Ив запел «Мадемуазель Софи», которую Эдит написала для него.

Ей сначала показалось, что публика застыла. Потом где-то что-то звякнуло. Еще раз. К музыке стал примешиваться странный звон. Эдит потребовалось время, чтобы осознать, что происходит. Она ничего не понимала, пока не разглядела тени людей, встающих со своих мест и поднимающих руки, чтобы что-то бросить вперед. Со значительным опозданием она заметила, что на сцену летели монеты. Здесь это символизировало провал…

«Когда марсельцы идут в театр, они берут с собой автомобильные клаксоны, помидоры и тухлые яйца. Клаксон производит довольно много шума, а все остальное из принесенного летит на сцену, если публике не нравится выступление. Сначала я очень боялась, что меня закидают чем-то таким. Но знаешь, со мной тогда все было в порядке, я понравилась зрителям».

Действия публики в точности соответствовали рассказам Ива о том, как ведут себя в Марселе недовольные зрители. К сожалению, им нравился старый Монтан, а новый явно не угодил.

Эдит зажала рот руками, чтобы не закричать. Она с ужасом смотрела на происходящее и всем сердцем восхищалась храбростью Ива. Он сделал вид, что не замечает оскорблений, продолжал петь то, что было запланировано, с таким воодушевлением, будто в конце его ожидает признание публики. Эдит так возмутилась поведением марсельцев, что даже подумывала о том, чтобы отменить собственное выступление. Но, конечно, это было невозможно. Это непрофессионально, и Иву такой ее поступок все равно ничем не помог бы. К счастью, в зале нет никого из его семьи, подумала Эдит, и ощутила нарастающее отчаяние.

В «Варьете Казино» планировались и другие выступления. Эдит и Ив рассчитывали пробыть в Марселе две недели. Предполагалось, что в какой-то момент Луи привезет бесплатные билеты в тупик де Мерье, а до тех пор они должны придумать, как продемонстрировать родне Ива, что он — звезда.

Луи вошел в кафе с пачкой газет под мышкой. Эдит, Ив и Симона устроились там для позднего завтрака, который по времени скорее соответствовал обеду. Такого режима Эдит придерживалась и в предыдущих концертных турах. Поскольку Марсель по-прежнему принадлежал к «свободной зоне», он стал промежуточной станцией для эмигрантов. Здесь продавались визы. А еще здесь встречались блестящие музыканты, бежавшие из Германского рейха и оккупированных стран, в основном евреи.

Именно здесь она познакомилась с Норбертом Гланцбергом. Впрочем, она не допускала этих воспоминаний в присутствии Ива. Она лишь позволила себе отметить, что сегодня за симпатичными столиками кафе было гораздо меньше гостей, чем тогда. Помимо пары пожилых дам, в заведении сидели только американские солдаты, которых теперь можно было встретить почти повсюду во Франции. Они выглядели очень разочарованными, поскольку среди посетителей было мало молодых француженок. Они бросали похотливые взгляды на Эдит и Симону. Но обе не были настроены даже на безобидный флирт. Они сидели за столиком возле окна и больше интересовались прохожими и проносившимися на улице трамваями.

Когда Луи вошел, Эдит воскликнула дрожащим от волнения голосом:

— Что пишет пресса?

— Могло быть ужаснее, я думаю, — ответил Луи, садясь на свободный стул между Эдит и Симоной. — Но я, как вы понимаете, успел лишь пролистать газеты, пока покупал их в киоске.

Зашуршали газетные страницы, все за столом занялись поисками статей. Пока Луи махал официанту, жестом показывая, что не прочь выпить, Ив первым нашел статью.

— Midi-soir пишет: «Ив Монтан, который начинает забывать ковбоев и прерию, нашел для себя новый образ».

Ив огляделся кругом.

— Это звучит неплохо, вы не находите?

— В Le Provençal написано о том, что ты фантазер. — Эдит швырнула газету на землю. — Что за ерунда!

Ив нагнулся, поднял издание и обежал страницу взглядом.

— В конце концов, они утверждают, что я сорвал аплодисменты публики. Это так же соответствует истине, как любая фантастика.

— Le Méridional в восторге от появления Эдит, — бросила Симона.

— Конечно, так и должно быть, — прорычал Ив.

— Не торопись, дорогой, — отреагировала Эдит, обхватив запястье Ива тонкими пальцами. — Ты озадачил свою аудиторию, так что подыграй ей. Не совсем, но немного. И если мы выступим в конце тура перед американскими солдатами, возможно, тебе стоит вспомнить свой предыдущий репертуар. Им понравится такое выступление.

Она рискнула бросить взгляд на американцев, улыбнулась им, а затем быстро отвернулась.

Ив взял ее руку и прижался к ней губами.

— Я сделаю все, что ты хочешь, Малышка, но не в этот раз. Возможно, ты права насчет американцев, но со своими соотечественниками я буду поступать по своему разумению. Пожалуйста, пойми!

Он реагировал достаточно агрессивно, но она слишком хорошо его понимала. Хотя она и не произнесла этого вслух, она сожалела о его провале в Марселе больше, чем о неудачах в Орлеане или Лионе. И не только потому, что это был его дом. Его мастерство росло с каждым концертом, и в Марселе он выступил куда лучше, чем в предыдущие разы. Он бы, несомненно, продолжил совершенствоваться, если бы они усердно работали. Ив стал таким же перфекционистом, как она. Он хороший ученик…

«А как насчет любви?» — заговорил ее внутренний голос. Ей пришло в голову, что она могла бы утешить Ива после неудачи в «Варьете Казино» так, как это делали богатые мужчины, чьи подруги начинали хандрить. Почему она, собственно, не может сделать подарок своему возлюбленному? В каком-то смысле она взяла на себя роль защитника, будучи намного более опытной, чем Ив. Кроме того, ее гонорары были значительно выше и она могла позволить себе больше, чем он. Или нет? Она не могла сказать наверняка, знала только, что хочет пройтись по магазинам, как богач, который выбирает драгоценности для своей молоденькой подруги. Времена, правда, не располагали к тому, чтобы ехать к Картье за запонками для любимого. У Ива даже не было подходящей рубашки. Задумавшись, она положила локти на стол и подперла руками подбородок. Ее спутники все еще обсуждали отзывы в прессе, но она не принимала участия в разговоре. Все это было крайне неприятно, но теперь она обдумывала более важный для нее вопрос: как подбодрить любимого мужчину?

Все засобирались, потому что Луи еще намеревался сделать несколько телефонных звонков в Париж, а Иву надо было репетировать. Симона стояла в нерешительности, явно задумываясь над тем, с кем ей идти. Со свойственной ему импульсивностью Ив выскочил из кафе. Через окно было видно, что он ходит взад и вперед перед дверью, как тигр в клетке. Он лихорадочно курил сигарету, поджидая Эдит. Но она задержалась рядом с подругой и быстро огляделась, прежде чем отвести Симону в сторону.

— Узнай, где в Марселе находится лучший черный рынок, — прошептала она, роясь в сумочке, чтобы найти купюры. — Пойди туда и купи красивые золотые мужские часы…

Симона смотрела на нее в изумлении.

— Зачем?

— Я хочу сделать Иву подарок.

— Не понимаю, — сказала Симона. — День рождения у него уже был, а до Рождества осталось всего шесть недель. А пока могу попробовать через свои источники в Париже…

— Я не могу ждать так долго. Хочу сегодня сделать его счастливым, понимаешь? Сегодня тот день, когда он должен начать думать по-новому. — Эдит явно боролась с собой, чтобы говорить терпеливо. — Будь так добра и сделай то, о чем я прошу, Момона. Тебе вообще не нужно об этом беспокоиться, это целиком моя забота.

— И все же, — возразила Симона, — я вообще-то думаю о деньгах.

— Какие деньги? Я зарабатываю достаточно.

— Да. Естественно. Но у нас ведь есть и траты.

Это предупреждение не могло заставить Эдит передумать. Она сделала пренебрежительный жест.

— Ну и? Кого это волнует? — Наконец она нащупала пачку купюр в глубине своей сумочки. — Купи ему самые красивые и самые дорогие часы, какие только сможешь найти, Момона. Я бы пошла сама, но хочу сделать Иву сюрприз. К тому же мне нужно сейчас идти репетировать с ним.

Симона пожала плечами, чтобы продемонстрировать покорность обстоятельствам.

— Что ж, придется согласиться.

— Спасибо, ты такая милая! — Эдит обняла подругу.

— Наверное. А Ив мне действительно нравится. Он мужчина, достойный твоей любви, Малышка.

— Я тоже так думаю.

Эдит вышла из бара в приподнятом настроении. Подойдя к Иву, она потянула его за лацканы пальто, чтобы он наклонился, встала на цыпочки и поцеловала в губы, ощутив на них вкус табака.

Ее сердце сильно колотилось, когда она выкладывала на подушку Ива свой драгоценный подарок. На черном рынке Симона купила очень элегантные золотые наручные часы, на немного потрепанном, но все еще красивом черном кожаном браслете.

— Это Картье, — угрюмо сказала подруга. — Они стоили целое состояние. Было сложно выбраться с черного рынка живой и с этой вещью в кармане. Грабитель увидел, как я покупаю эти часы, и тут же попытался устроить мне засаду. Хорошо, что я не забыла, как мы когда-то дрались на улице.

Эдит поцеловала подругу в обе щеки, сказав, что та все правильно сделала и, конечно же, ее за это наградит святая Тереза.

Когда Симона снова начала рассказывать про высокую цену, Эдит быстро сменила тему. К счастью, подруга больше никогда об этом не упоминала. Что такое деньги, когда дело касается счастья другого человека? Особенно если это мужчина, которого она любит.

Ее восторженное состояние никуда не делось и в этот вечер чудесным образом передалось публике, которая аплодировала выступлению Ива более доброжелательно, чем раньше. Ее выступление имело огромный успех, вероятно, из-за той легкости, с которой она вышла на сцену. Несмотря на постоянный страх перед сценой, она прекрасно чувствовала себя. Обратной стороной ее состояния стало то напряжение, которое охватило ее позже, в номере отеля. Даже во время самых важных выступлений ее сердце не билось так быстро и руки не были такими мокрыми, как в тот вечер, когда она ждала реакции Ива на подарок.

Обернув шею полотенцем, он вышел из ванной в одних пижамных штанах, сползавших на бедра. Он напевал мелодию, в которой она узнала испанскую песню «Любовь». Она слышала ее по радио в исполнении Бинга Кросби[60] и знала, что эта песня пользуется успехом в американских войсках. Ив уже готовится к выступлению перед американцами, которое будет через три недели? Она наблюдала, как он повернулся и направился в сторону кровати.

Капли воды скатывались с его темных волос и стекали по спине. Она почувствовала сильное влечение к этому прекрасному молодому мужчине.

— Что это?

Она улыбнулась.

— Твои новые часы, дорогой.

Он смотрел на них, открыв рот. Потом осторожно взял в руку и повертел.

— И что мне с этим делать? — Его голос был не громче дыхания, а взгляд прикован к ее подарку. Постепенно она стала осознавать, что выражение его лица не имеет ничего общего с удовольствием. Она чувствовала это все яснее и яснее.

— Я всего лишь сын рабочего… — сказал он и красноречиво замолчал.

— Ты хочешь стать великим певцом. Тем человеком, перед которым будут преклоняться люди, — спокойно ответила она, хотя стук ее сердца от волнения отдавался в горле. — Для меня ты звезда, а такие вещи позволят тебе выделиться. Ты только посмотри на Мориса Шевалье. Он из небогатой семьи, а живет теперь как дворянин до революции.

Ив поднял голову и посмотрел на нее.

— Ты звезда, Малышка, а у тебя почти нет украшений.

Мысль о том, чтобы снова отправить Симону на черный рынок и обменять часы на что-нибудь еще, пугала ее больше возможной ошибки с выбором подарка для любимого.

Ее рука нащупала крестик на золотой цепочке.

— Это неважно. Драгоценности для меня ничего не значат. Я хочу, чтобы ты не только вел себя как знаменитость, но и выглядел соответствующе. К тому же я хотела сделать тебя счастливым.

— Уф! — появившаяся на его лице смущенная улыбка, к величайшему облегчению Эдит, превратилась в радостный смех. — Не стоит тратить столько денег, — пробормотал он, тщетно пытаясь застегнуть часы.

— Позволь мне сделать это.

— Только чур больше никаких крупных трат, — сказал Ив, пока Эдит застегивала на его левом запястье кожаный браслет. — Спасибо, моя Малышка. Я не подведу и буду с гордостью носить эти часы. Однажды я стану великим шансонье. Обещаю.

Она взяла его руку, прижалась к ней щекой и прошептала:

— Я знаю.

ГЛАВА 22

Ежедневник в кожаном переплете напоминал Эдит магическую книгу. Он лежал перед ней на секретере в ее гостиничном номере. Она уставилась на дату своего последнего концерта в Марселе. Это был день, когда Андре должна была давать показания перед комиссией. Но эта дата зафиксировалась лишь в ее памяти, а не на бумаге. Тем не менее Эдит смотрела на страницу ежедневника так, будто могла взглядом наколдовать телефонный звонок из Парижа. Она ждала вестей от Деди уже несколько часов, но телефон молчал.

Эдит несколько раз пыталась дозвониться сама, но телефонная барышня дружелюбно повторяла, что с Парижем связи нет. Если сообщений не появится в ближайшее время, Эдит придется петь, неся на сердце груз неизвестности. Ее страх перед возможным запретом на выступления, конечно, не помешает ей выйти на сцену, но было бы гораздо приятнее предстать перед своей публикой, не думая ни о чем и забыв о «деле Пиаф». Беспокойство тлело тихонько, как угли в камине. Сегодня тот день, когда, как она знала, комиссия примет решение о ее будущем.

Раздался торопливый стук, потом дверь распахнулась и на пороге возник Ив.

— Эдит, мы должны идти.

Она лишь на секунду подняла на него взгляд, а затем снова с тоской уставилась на телефон.

— Минуточку, — сказала она.

— Лулу уже ждет в машине.

В этот момент раздался телефонный звонок. Звук был необыкновенно пронзительным. «Пожалуйста, дорогой Бог, пусть это будет Деди с хорошими новостями», — подумала она, протянув руку к трубке.

— Нет времени, — настаивал Ив. — Оставь телефон и пойдем…

— Одну минуту, — повторила она, жестом призвав его к тишине. Затем взяла трубку. — Алло?!

— Эдит! Пойдем.

— Эдит? — произнесла Андре на другом конце провода.

— Как приятно наконец услышать тебя! — ответила Эдит. Она повернулась на стуле спиной к Иву. — Я волновалась.

— Извини, невозможно было связаться с Марселем. Не знаю, связано ли это с освобождением Страсбурга вчера, но сеть перегружена по всей Франции. Я пыталась, но до сих пор не получалось.

Эдит заколебалась на мгновение, потом нервно сглотнула.

— Что нового в Париже? — Ее голос звучал на октаву ниже, чем обычно.

— Разве ты не можешь обменяться сплетнями после выступления? — донесся из-за двери голос Ива. — В последний раз говорю: надо идти!

Если бы она и дальше игнорировала его требование, он. по-видимому, ворвался бы в комнату и выхватил у нее из рук телефонную трубку. Подобную ситуацию она нашла бы забавной в другое время, но информация, которую она ждала, была слишком важной, чтобы терпеть такое чрезмерное проявление мужского характера.

Эдит попросила Андре подождать минутку. Она развернулась на стуле и крикнула:

— Пожалуйста, оставь меня в покое. Я тебе потом все объясню, а сейчас убирайся и закрой дверь.

К ее величайшему удивлению, Ив послушался так же невозмутимо, как это сделала бы собачка. «Женщине всегда нужно излагать свои требования громко, иначе не услышат», — подумала она. Скорее всего, Ив просто будет сдерживать свое нервное напряжение до тех пор, пока они вместе не сядут в машину. Но сейчас это не имело значения.

Она встала, подошла к двери и повернула ключ. Порадовавшись, что сможет спокойно поговорить без Ива или кого-нибудь еще, она снова взяла трубку.

— Деди, ты все еще здесь? Мы одни. Я должна идти прямо сейчас, но расскажи, пожалуйста, как прошел разговор.

— Еще раз прошу прощения, что не смогла дозвониться раньше, — Андре немного помолчала. — В двух словах: я думаю, что все прошло очень хорошо…

— Ты думаешь? Почему ты не знаешь точно?

— Что ж, господа были впечатлены моим заявлением, но они хотят проверить информацию и…

Сердце Эдит оборвалось. Легкий озноб пробежал по рукам и ногам.

— Это еще не конец разбирательствам, не так ли? — нерешительно спросила она.

— Ты должна дать им возможность все проверить. Но члены комиссии явно к тебе расположены. Эдит, я это ясно почувствовала. Уверена, что тебя скоро оправдают. А пока… — Андре колебалась.

— Что?

— Не повредит, если ты еще назовешь имя любого другого свидетеля. Не то чтобы они не поверили мне или усомнились в твоей помощи французским военнопленным, но я слышала, что они становятся очень дружелюбными, если в твою пользу свидетельствует еврей. Ты помогла многим. Было бы хорошо, если бы кто-нибудь дал показания перед комиссией.

Эдит охватила смесь разочарования и неуверенности. Что же, к конце концов, посчитают достаточным основанием, чтобы снять с нее обвинения в сотрудничестве с врагом? Где ей быстро найти человека, которого она не видела долгое время и при этом он был бы готов поручиться за нее в Париже? Конечно, были те, кому она помогла сбежать, но она даже не предполагала, где могут находиться эти люди сейчас.

— Норберт Гланцберг… — это имя едва донеслось сквозь шум телефонных помех. Эдит даже не совсем разобрала, в каком контексте оно прозвучало. Вдруг она вспомнила свой сон о немце, с которым у нее был роман. Неужели ее опасения стали реальностью? Пораженная, она спросила:

— А что с ним?

— Если бы ты могла найти Норберта Гланцберга, он наверняка дал бы показания. Черт возьми, ты потратила десятки тысяч в те годы, чтобы помочь ему скрыться от преследований. Это именно та история, которую хотели бы услышать господа из комиссии.

В дверь комнаты застучали.

— Эдит?! — прокричал Луи.

Эдит покачала головой. Жест был адресован и секретарю, и импресарио.

— Я не знаю, где Ноно, — сказала она Андре. — Все письма, которые я отправляла ему в Антиб, остались без ответа.

Дверная ручка поднималась и опускалась, Луи тряс дверь.

— Эдит?

— Боже мой! — простонала она. — Деди, мне нужно идти на концерт. Придумай что-нибудь. Пожалуйста.

— Я постараюсь выяснить, где он, — пообещала Андре. — Кто-то из Сопротивления сказал мне, что встречался с Рене Лапортом[61] во время освобождения Тулузы. А Лапорт был соседом Жоржа Орика[62] в Антибе, где Норберт Гланцберг нашел на некоторое время убежище. Может, они сбежали вместе?

Эдит повысила голос и крикнула:

— Лулу, не нужно портить дверь. Я сейчас выйду.

В трубку же добавила:

— Тулуза — это отлично. Мы будем там через пару дней.

— Знаю. К тому времени я уже что-нибудь узнаю о Норберте Гланцберге. Ты действительно очень выручила его в то время, когда это было чрезвычайно опасно. Не только для него, но и для тебя. Ты, наверное, помнишь Шарля Трене?

— О да, — горький смех вырвался из горла Эдит. — Эта глупая история…

Мелодия — результат импровизации Ноно на вечеринке в ее гостиничном номере — стала чем-то вроде лейтмотива их романа. Эдит понравился вальс, его полная драматизма динамика как нельзя лучше выражала ее тогдашнее отношение к жизни. Поэтому она снова и снова просила Ноно сыграть этот мотив. В то время они тоже долго гастролировали по югу Франции и часто встречались с различными деятелями искусства. В их числе был молодой певец Шарль Трене, который ценил дружбу мужчин больше, чем дружбу женщин.

Этот Трене однажды записал что-то на бумаге, стоя рядом с Эдит и играющим на фортепиано Норбертом. Вскоре после этого, будучи в Ницце, они случайно узнали, что Трене как собственное творение продал текст и музыку песни под названием «Турнонс, турнонс, турнонс» музыкальному издательству в Ницце. Это была мелодия Гланцберга. Дальше Эдит сделала все возможное, чтобы исправить то, что Трене небрежно назвал шуткой. Ей удалось добиться защиты авторских прав настоящего создателя мелодии и даже получить гонорар в несколько тысяч франков от музыкального издательства. Это было непростое дело в апреле 1943 года, к тому же хлопотала она для практически бесправного еврея.

— Не волнуйся, все будет хорошо, — пообещала Андре. — Я сделаю все, что смогу, здесь, в Париже, и свяжусь с тобой, как только у меня появятся новости. Тьфу-тьфу-тьфу, хорошо тебе сегодня выступить, Малышка.

— Спасибо! — Эдит осторожно положила трубку.

Ее сердце колотилось в груди. Разговор не принес того результата, которого она ожидала, зато открылись новые возможности. Ей стало интересно, как отреагирует Ив, если она отправится искать своего бывшего любовника. Ее ревнивый друг, пожалуй, неправильно воспринял бы ее желание снова увидеть Гланцберга.

Что ж, это наверняка внесет волнующие эмоции в ежедневные гастроли. Ей, пожалуй, было бы приятно снова увидеть талантливого композитора и музыканта и лично убедиться, что он пережил оккупацию и преследования и находится в добром здравии.

— Малышка, я жду тебя, — позвал из-за двери Луи.

— Иду!

ГЛАВА 23

Тулуза

Автомобиль ехал сквозь сказочный лес. По крайней мере, живописная местность, по которой они двигались, была очень похожа на пейзаж из волшебной сказки. Зеленые холмы плавно поднимались к горному массиву Пиренеев, силуэты которых вздымались к самому небу. Извилистая дорога была проложена через дремучие леса, казавшиеся девственными. На холмах раскинулись виноградники, с реки поднимались клубы тумана и окутывали спящие деревья.

— Неудивительно, что партизаны Сопротивления считали эти места своим домом. Это идеальное убежище, — сказал Ив.

Он сидел рядом с Эдит на заднем сиденье машины и смотрел в окно так, будто мог различить множество плохо вооруженных молодых людей, которые не только воевали за свободную Францию, но и, пользуясь близостью границы, переправляли беженцев в Испанию, спасая тем самым их жизни.

— Иногда, — тихо добавил он, — мне стыдно, что я всего лишь пел.

— Кто может сказать наверняка, какие из твоих поступков действительно были ценны? — ответила Эдит, задумавшись. Появления на сцене французского триколора, исполнения запрещенных песен, помощи в получении поддельных документов и даже спасения еврея может оказаться недостаточно, чтобы избежать обвинения в сотрудничестве с врагом. Она вздохнула.

— Ты приносишь радость людям. Это важное дело в тяжелые времена.

Он безразлично пожал плечами и молча уставился в окно.

Дорога уткнулась в развилку, где лишь одинокая яблоня тянула к небу голые ветви. Луи резко ударил по тормозам.

— Извини, — крикнул он через плечо.

Автомобиль подпрыгнул, а затем свернул на узкую проселочную дорогу. Эдит буквально упала в объятия Ива. Когда она попыталась выпрямиться, он крепко ее стиснул.

— Мне не нравится эта идея, чтобы ты встречалась со своим старым любовником.

— Ну и? Он старый любовник, а не новый, и именно поэтому ты можешь быть совершенно спокоен, дорогой.

Он пробурчал что-то непонятное и зарылся лицом в ее волосы.

— Я считаю Ноно своим старым другом, — продолжила Эдит. — О любви не может быть и речи.

«Надеюсь, письма, которые я в последний раз писала ему, никогда и нигде не всплывут», — подумала она.

Эти послания однозначно свидетельствовали о любви и желании, о беспокойстве по поводу того, что она не получает ответов. Почему, собственно, Норберт Гланцберг и перешел в разряд друзей.

Эдит даже не могла сказать, действительно ли ее чувства к нему были такими страстными. Но как можно не поддержать человека, который годами подвергался преследованиям и постоянно боялся за свою жизнь? Он был честолюбивым молодым композитором, когда бежал из Берлина в Париж после прихода к власти нацистов. Ему удалось обосноваться во Франции, но затем разразилась война, и его жизнь превратилась в бесконечную игру в прятки, без всякой надежды на то, что это когда-то закончится. В этой ситуации любовь была единственным средством выживания, тем немногим, что Эдит могла дать ему, кроме чисто финансовой поддержки. В конце концов его судьба сложилась счастливо. Андре узнала, что он покинул Антиб в начале года и отправился с поэтом Рене Лапортом к его семье, в поместье в районе Варилес, к югу от Тулузы. Здесь его видели в последний раз. Это было чудесное мирное место, где Эдит хотела наконец поприветствовать его в новой и свободной жизни.

В ее неожиданном визите на самом деле не подразумевалось никакой любовной подоплеки. Он был связан исключительно с «делом Пиаф». Эдит очень надеялась на свидетельские показания Гланцберга, которые он мог бы дать перед членами комиссии.

Справа и слева от дороги тянулись незасеянные поля. Лулу наконец свернул на подъездную дорожку, которая вела к большому особняку. Как только он выключил двигатель, стали слышны характерные звуки фермы — лай собаки, стук топора, рубящего дерево, шум падающего ствола.

Но было еще кое-что. Ее ухо уловило мелодичные звуки, доносящиеся из особняка.

— Кто-то играет на пианино, — сказала Симона, сидевшая рядом с Луи.

Эдит вздохнула с облегчением:

— Тогда мы не ошиблись.

Непередаваемая легкость охватила все ее тело. Это было похоже на приятное головокружение, как после доброй порции хорошего коньяка. Она выбралась из объятий Ива и распахнула дверцу автомобиля, прежде чем Луи успел помочь ей.

— Похоже, это Моцарт, — заявила она, спрыгивая на песок.

Ив выбрался из машины и озадаченно спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Каждая вторая хорошо звучащая классическая мелодия — это Моцарт. Так что, назвав это имя, вы почти всегда окажетесь правы, — пробормотала Симона, вылезая из машины.

— О, Момона, — вздохнула Эдит.

— Но ведь это правда, — улыбнулась Симона. — Кроме того, Ноно — вроде как соотечественник Моцарта, не так ли?

Луи подошел к входной двери. Но не успел он поднять руку, чтобы позвонить, как та распахнулась сама.

На пороге возникла молодая женщина со светлыми вьющимися волосами.

— Что вам угодно?

— Здравствуйте, мадам, — импресарио изобразил галантный поклон. — Меня зовут Луи Баррье. Мы с мадам Эдит Пиаф приехали, чтобы навестить мсье Норберта Гланцберга. Мы слышали, что он проживает здесь.

При упоминании этого имени блондинка вытянула шею, чтобы лучше рассмотреть всех неожиданных гостей. Она улыбнулась Эдит, ее взгляд на мгновение задержался на Иве, затем снова остановился на мужчине, который стоял перед ней.

— Мне очень жаль, извините, но мсье Гланцберга здесь нет.

— Этого не может быть, — сказала Эдит. В ее голосе прозвучало раздражение, вызванное отказом. Норберт хотел дистанцироваться от своей старой подруги? Это он дал инструкции, чтобы им отвечали подобным образом? — Я слышу пианино. Это именно его стиль. Я уверена в этом, мадам!

Последовала обезоруживающая улыбка:

— Вполне возможно, что это его стиль, мадам. Он давал уроки фортепиано моей дочери Майите. Это играет она. К сожалению, без учителя. Как я уже сказала, Норберт уехал.

— Уехал?

— Да, мадам Пиаф. Сегодня утром. Он хотел по ехать в Париж.

— Замечательно, — сухо прокомментировал эту новость Ив.

У Эдит было ощущение, что земля разверзлась у ее ног. Она почувствовала одновременно тошноту и головокружение. Вероятно, она выпила слишком много шампанского, празднуя тот факт, что отзывы прессы о выступлении Ива в Тулузе оказались превосходными. Шампанское было прекрасным, а его количество — необычно большим для теперешних времен. Она нащупала руку Ива и ухватилась за нее.

— Подскажите, пожалуйста, где именно в Париже мы сможем найти мсье Гланцберга? — спросил Луи.

— К сожалению, я точно не знаю. Думаю, сначала он хотел поехать в отель на площади Клиши, где он оставил чемодан перед бегством. Возможно, вы знаете этот отель.

— На площади Клиши больше нет отеля, — сказала Симона.

Женщина с сожалением покачала головой.

— Мне очень жаль, что я не могу вам помочь.

— Когда Норберт свяжется с вами, пожалуйста, скажите ему, что его ищет Эдит Пиаф, — она сделала паузу, потому что ей показалось странным говорить о себе в третьем лице. — Начиная со следующей недели он сможет найти меня в Париже, в отеле «Альсина».

— Конечно, я скажу ему, что вы были здесь, мадам Пиаф.

Музыка стихла, и из-за двери послышался нежный девичий голос:

— Мама?

— Простите, меня зовет дочь… — сказала хозяйка извиняющимся тоном и отвернулась, улыбнувшись на прощание. Эдит кивнула ей в ответ, подумав про себя, могла ли эта дама быть любовницей Норберта Гланцберга. Она протянула руку.

— До свидания, мадам. Я думаю, что ваша дочь однажды станет отличным музыкантом.

И направилась к своей машине.

Ив остановил ее вопросом:

— Что теперь?

— Мы будем готовиться к нашему концерту перед американскими солдатами, — ответила она. — Что еще нам остается делать?

Она не выдала своей тревоги. Все хорошо, пока ей еще позволяют петь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1945

«Жизнь в розовом цвете»

Без любви ты — ничто.

Эдит Пиаф

ГЛАВА 1

Париж

Эдит не могла припомнить, чтобы когда-либо проводила столько времени за телефонными разговорами, как в эти первые дни января. В какой-то момент она сбилась с их счета. Вероятно, она обзвонила около сотни человек, сто раз начинала дипломатичную беседу, сто раз произносила приглашение и не вешала трубку, пока его не принимали. У нее горели ухо и плечо, ныло запястье из-за того, что она крепко держала трубку и с силой прижимала ее к себе, боясь что-нибудь прослушать.

— Уф! — Глубоко вздохнув, она повесила трубку после последнего разговора. — Не знаю, до всех ли я дозвонилась, но почти каждый, кто имеет хоть какое-то влияние, придет на мою маленькую вечеринку в отель «Мейфейр».

Она удовлетворенно потерла руки и улыбнулась Иву и Андре, стоящим рядом с ней. Ив протянул ей полный бокал вина.

— Ты взвалила на себя так много хлопот, но это даже не станет нашей официальной помолвкой. Чего ты хочешь добиться этой вечеринкой? Симона сказала мне, что такой прием будет весьма дорого стоить.

— Момона понятия не имеет, как обстоят дела, — Эдит сделала жадный глоток. — Знаешь, в нашей работе очень важно, чтобы о нас говорили. Даже плохие отзывы не так вредны для деятеля искусства, как молчание. Вот почему необходимо за три недели до нашей большой премьеры предоставить прессе и друзьям сюжеты, которые они смогут обсудить.

— Ты сообщишь им о нашей свадьбе?

«Этот милый парень действительно всегда выбирает самые неподходящие моменты для этой темы», — подумала она. Чтобы не обидеть его, она произнесла как можно мягче:

— О, дорогой, нет! Не в этот раз.

Она увидела, что он безмолвно и равнодушно принял ее ответ, поэтому продолжила:

— Я объявлю тебя своим равноправным партнером. Нам надо привлечь как можно больше внимания к нашей премьере в «Л’Этуаль».

— Иногда я боюсь, что нас не объединяет ничего, кроме сцены, — заметил он так грустно, что эта его интонация кольнула Эдит сердце.

— Не говори ерунды! — ответила она.

Он беспомощно улыбнулся, нежно поглаживая ее щеку большим пальцем.

— Не то чтобы я хотел, чтобы это было как-то иначе. Немного… может быть… — он смешался окончательно.

— Я собираюсь представить тебя в «Мейфейре» как своего партнера по сцене, ты больше не будешь петь у меня на разогреве, — она подняла руку, чтобы поймать его палец, которым он все еще гладил ее по щеке. — «Немного… может быть…» — с усмешкой она передразнила его интонации. — Я представлю тебя как главного мужчину моей жизни.

Он повернул руку так, что теперь держал ее пальцы. Его хватка была почти грубой.

— Значит, ты объявишь, что мы поженимся?

— Нет, Ив. Как ты думаешь, что тогда произойдет? — Она отстранилась от него и взяла свой полупустой бокал. — Если пресса узнает о браке, она не заинтересуется нашей концертной программой. На этом фоне наше появление в «Л’Этуаль» будет совершенно никому не интересно. Если только я не презентую нашу премьеру в белом свадебном платье. Но это не входит в мои намерения. В этот вечер о нас должны говорить как об артистах, должны оценивать нашу музыку. Пойми. — Она отвернулась от него и осушила бокал залпом.

Его молчание длилось так долго, что это ее стало угнетать. К счастью, зазвонил телефон, и она сняла трубку. Через мгновение она забыла об их маленьком споре, потому что звонил Жан Кокто с известием, что пригласил к ней на вечеринку Жака Превера[63].

— Он пишет прекрасные стихи, — восторгался Кокто на другом конце провода. — Из них можно создать великолепные песни. Ты не должна его упустить.

«Еще один поэт», — с приятным удивлением подумала она. Впрочем, Превер все-таки был профессиональным сценаристом. Вслух она сказала:

— Конечно, я прочту у него все, что можно найти.

— Его стихи печатаются во многих газетах. Обязательно имей в виду, что премьера нового фильма, для которого он написал сценарий, состоится 9 марта. Картина называется «Дети Олимпа»[64]. Я вас уверяю, что ее все захотят посмотреть.

— Это хорошо, — проговорила она, краем глаза наблюдая за Ивом, который подошел к окну и задумчиво смотрел в темноту за стеклом.

В это время года темнеет рано. Уже зажглись первые огни, и кажется — давно забыты правила светомаскировки. Именно так выглядели одинокие ночи прошлой зимы, когда Анри оставлял ее и отправлялся спать со своей женой. А сейчас она поймала улыбку Ива и улыбнулась в ответ. Как же она счастлива, что в ее жизнь вошел этот сильный парень. На самом деле не имеет значения, что именно их связывает. Главное — нашлось что-то, сделавшее их парой.

— Наш с Ивом последний вечер в «Л’Этуаль» — восьмого марта, — сообщила Эдит собеседнику. — Получается, на следующий день мы сможем пойти в кино.

Услышав свое имя, Ив повернулся к ней и вопросительно приподнял брови.

— На твою маленькую вечеринку я принесу стихотворение Превера об увядающих осенних листьях. Это высший класс! Я уверен, тебе понравится, — продолжал болтать Кокто.

— Если ты так говоришь, значит, так оно и будет. Увидимся в «Мейфейре» пятнадцатого января.

Эдит завершила разговор, изобразив звуки поцелуев. Она лучезарно улыбнулась Иву.

— Я думаю, что у текстов Анри появился достойный конкурент.

— Достойную конкуренцию он уже получил благодаря твоим текстам, которых ты написала немало.

— Небольшое разнообразие всегда освежает. Только на сцене, конечно, — добавила она с ухмылкой.

Ив покачал головой:

— И снова мы коснулись наших вечных тем: либо мы спорим о твоих бывших любовниках, либо готовим наши выступления. Мы говорим о чем угодно, только не о том, как хотели бы вместе провести остаток жизни. Свадьба забыта. — Он поморщился. — Ты знаешь эту песню Фреда Астера из фильма «Время свинга»?

Он начал тихо напевать:

— A fine romance, with по kisses…[65]

После первой строчки он прервался и добавил:

— Что касается нас, я бы исправил это «без поцелуев» на «без свадьбы».

— Вот почему я люблю тебя. Ты никогда не теряешь чувства юмора. — Она встала и подошла к нему, обняла его за талию.

— Имей в виду, у меня никогда ничего не было с Жаком Превером, а Жан Кокто — просто мой друг.

— Я знаю, — он наклонился и поцеловал ее волосы. — Никогда не укладывай волосы по-другому, мне нравится такая прическа, — прошептал он, выпрямляясь.

Смеясь, она разомкнула руки.

— Твоя сестра Лидия — отличный парикмахер. В Марселе она сотворила настоящее чудо. Если в феврале Лидия приедет в Париж, я очень надеюсь, что она сделает мне прическу перед нашим выступлением.

— Эдит, я снова пытаюсь говорить о нас, а не о концерте.

— О концертах, — поправила она. — Их будет много. С девятого февраля по восьмое марта мы будем выступать в «Л’Этуаль», на данный момент это самый модный музыкальный театр Парижа. Я хочу, чтобы у нас был аншлаг. Вот почему я устраиваю прием в «Мейфейре». И вот почему, — она хлопнула в ладоши, — я собираюсь сейчас позвать Момону и пойти с ней по магазинам. Мне нужно новое платье.

— Что за платье? — удивился он.

— Ну, чтобы надеть… И перчатки, и шляпка…

— Ты никогда не носила шляпок!

— Это не имеет значения, — ответила она раздраженно. — Ношение головного убора считается признаком утонченной натуры.

Для себя она решила, что на этой тщательно подготовленной вечеринке в «Мейфейре» она должна предстать воплощенной элегантностью. Кроме того, она хотела, чтобы Ив ею восхищался. Она не забыла, как он любовался ею, когда она пришла на его прослушивание в летнем платье в голубых цветах.

Это было одно из самых красивых ее платьев, но оно не подходило для зимних мероприятий, а подходящей замены не было. Экономическая ситуация во Франции самым пагубным образом сказалась на ее гардеробе.

Она прошлась передним легкой походкой манекенщицы.

— Итак, мне нужно платье, перчатки, шляпка, — повторила она.

— Это смешно, — проворчал он. — Тебе ничего не нужно. Ты красива и в той одежде, что сейчас на тебе…

Она осмотрела себя. Мягкая пижама, которую она носила, была, конечно, уютной, но выйти в ней из гостиничного номера она бы не рискнула.

Ив проследил за ее взглядом.

— Ты тратишь слишком много денег на эту вечеринку. Накупив множество ненужных вещей, ты разоришься, Эдит. Я не хочу этого.

— Ты понятия не имеешь, что нужно женщине, — решительно сказала она, затем повернулась и подошла к своему шкафу. Надо было решить, что еще необходимо приобрести.

— Я запрещаю! — крикнул он ей вслед. Его тон казался не решительным, а скорее беспомощным. — Людям нечего есть, они выходят на демонстрации, потому что ситуация с поставками не улучшается с момента освобождения, а ты в этой ситуации думаешь о платьях? О шляпках? Так не годится!

Она появилась в дверном проеме, прижимая к груди ворох одежды.

— Если следовать твоей логике, люди, у которых мало еды, еще и в театр билеты не должны покупать? Разве ты сам не говорил, что мы должны помогать людям отвлечься от серых будней с помощью нашей музыки? — Эдит кивнула, подкрепляя сказанное, и вышла из комнаты. Все равно спорить с Ивом бессмысленно. Он жил чрезвычайно скромно, она это знала, хотя никогда не просил у нее поддержки. Вероятно, его образ мыслей в этих вопросах был несколько мелкобуржуазным. Ив все еще находился под слишком сильным влиянием своих родителей, чтобы понять, что деньги ничего не значат. Вот музыка и карьера — совсем другое дело.

Конечно, он был прав: ее привлекали гламур и красота. Однако она никогда не хотела обладать большим состоянием. Какой смысл в том, чтобы заработать тысячи франков в день и тут же потерять их? Или не потерять. И зачем переживать из-за небольшого спада на фондовом рынке, если завтра все будет уже по-другому?

Пока она одевалась, к ней пришла мысль: уж не пожаловались ли на нее Иву Симона или Андре? Симоне просто следует заткнуться, а секретарь должна выполнять свои обязанности: заполнять счета и вести документацию. В любом случае Эдит не хотела больше запивать себе голову всеми этими вопросами и решила просто развлечься, пройдясь по магазинам.

Три часа спустя Эдит и Симона вернулись в отель — беднее на три тысячи франков и в отличнейшем расположении духа. Ив лежал одетым на кровати и читал книгу, когда женщины, кудахча и смеясь, ворвались в комнату. Его несколько смутило это нашествие сумасшедших куриц, но у него не было другого выбора, кроме как обнять Эдит в знак приветствия и ответить на ее бурные поцелуи. Прежде чем он смог встать, она свалилась на него. Видимо, тоска по физической близости была так велика, что она даже не нашла времени, чтобы снять пальто.

— У твоих поцелуев вкус коньяка, — сказал он с улыбкой, мягко отстраняя ее.

Ив осторожно положил книгу на тумбочку.

— Мы были в том маленьком баре на площади де Терн, а потом отправились… — начала она, замолчала и выпрямилась, чтобы вопросительно взглянуть на подругу, которая подошла к краю кровати. — В скольких барах мы были, Момона?

Симона пожала плечами.

— Понятия не имею. В какой-то момент я перестала их считать. Их было так много на нашем пути.

— Тринадцать, — предположила Эдит. — Я уверена, что их было тринадцать, — хихикнула она, пытаясь ухватить Ива за руку. Тот вывернулся и поспешил встать. — Их должно было быть тринадцать. Это мое счастливое число, потому что тринадцатое октября — день рождения моего возлюбленного.

Ив посмотрел на нее, качая головой.

— Что вы делали в тринадцати барах? Я думал, ты хочешь купить себе платье.

— О, я купила кое-что. Момона, покажи ему перчатки, которые я купила.

— Только перчатки? — ошеломленно спросил он.

Эдит заколебалась. Под пронизывающим взглядом его синих глаз результат их вылазки сразу стал выглядеть несколько иначе, совсем не так, как в мягком желтом свете уличных фонарей. Кроме того, множество выпитых за прошедшие три часа рюмок создавало некоторый сумбур в ее голове, и быстро упорядочить мысли не получалось.

— Всего лишь пара перчаток, — повторила она. Она подняла вверх руку. — В самом деле, только пара. Клянусь.

— Тогда… Получается, что ты меня услышала и не потратила кучу денег зря? — Эта мысль ему понравилась.

— Мы без гроша, — оборвала его Симона.

Ив уставился на нее.

— Как? Почему это? — На его переносице появилась резкая складка.

— Во время прогулки по магазинам мы посетили… сколько их было?.. Вполне возможно, именно тринадцать заведений, — с готовностью сообщила Симона. — А может, их было и пятнадцать. Везде так было приятно, и люди так радовались видеть Эдит Пиаф…

— Я так счастлива с тобой, дорогой, — неожиданно сказала Эдит. Она упала обратно на подушки и протянула руки к Иву. — Вот почему я хочу, чтобы все остальные люди тоже были счастливы. Я пригласила их всех.

— Малышка опрокидывала одну за одной, — заметила Симона. — Это было очень забавно.

— Ты пропила три тысячи франков? — уточнил Ив голосом, лишенным всякого выражения.

— Не совсем. Мы же купили перчатки, — усмехнулась Эдит.

— Ты что, с ума сошла? — взревел он. — Как ты можешь так поступать? Ты выбрасываешь деньги на ветер. Это безответственно. Ты станешь нищей, если…

Она проигнорировала все его упреки, лишь игриво поглаживая его пальцами.

— Все это так неважно. Иди ко мне, дорогой, и сделай нас счастливыми.

— Я запретил тебе бесцельно тратить деньги!

Слово «запретил» задело в голове Эдит какую-то струну и заставило ее мысли поменять направление. По крайней мере, она немного протрезвела, и на смену хмельному веселью пришла злость. Взмахнув в воздухе ногами, она вскочила с постели.

— Что ты о себе воображаешь? — выкрикнула она. Ее голос задрожал и стал совсем низким. — Это мои деньги, и ты не можешь мне запрещать. Это не твое дело!

Ив сжал кулаки, словно хотел ее ударить, но с трудом совладал с собой. Он открыл рот, но не произнес ни звука. После долгого взгляда, злого, как проклятье, он без дальнейших комментариев повернулся и выбежал вон. Дверь с грохотом захлопнулась. На мгновение в комнате стало так тихо, что можно было бы услышать, как падают с дерева листья. Через некоторое время Симона произнесла:

— Кажется, он ушел.

«Боже мой, — подумала Эдит, — что я сказала?» Она закрыла лицо руками, когда поняла, как сильно она хочет присутствовать в жизни Ива. Деньги не были чем-то значимым, чем-то, что могло их разлучить. Счастье, которое они оба чувствовали, будучи вместе, значило гораздо больше, чем какие-то несколько тысяч франков. Слезы потоками текли по щекам. Ее пальцы стали мокрыми. В то же время Эдит ощущала тошноту и головокружение. Алкоголь плохо сочетается с нервным возбуждением.

Она не сняла, а сбросила пальто. Оно упало на пол, где и осталось лежать. Затем она разулась и побежала обратно к кровати. Эдит плакала так, что не могла остановиться. А когда она упала на подушки, на которых все еще был виден отпечаток головы Ива, плач перешел в рыдания.

— Не грусти, — Симона села на край кровати и погладила Эдит по волосам. Этот жест до боли напомнил ей Ива.

Рука Эдит дернулась и отбросила руку подруги.

— Оставь! Оставь меня в покое! Просто оставь меня в покое!

Она уткнулась лицом в постель, от которой пахло Ивом. Симона встала, но Эдит не обратила внимания на то, куда пошла подруга. Ей было все равно. Нет, не совсем все равно. Но сейчас это неважно. Важен был только Ив. Мужчина, которого она любила. Мужчина, который ее бросил. От этой мысли она заплакала еще сильнее. Снова хлопнула комнатная дверь, и она подумала, что со стороны Симоны будет просто подло прийти к ней.

— В рубашке и штанах на улице слишком холодно. С тобой теплее. Эдит, ты мне нужна.

Она подняла ужасно отяжелевшую голову и почувствовала, как ее пронзила острая боль. Алкоголь и ссоры сочетаются очень плохо, но алкоголь и слезы — это уже просто катастрофа. Она вытерла глаза, пытаясь остановить вертящуюся перед ней карусель.

— Ив. — пробормотала она. Произнося его имя, она пыталась убедиться, что он действительно вернулся.

— Эдит, дорогая, моя любовь, — он сел рядом с ней и притянул ее к себе. — Ты — моя жизнь. Я не хочу с тобой ссориться. Я хочу быть счастливым с тобой.

— Да, — прошептала она сквозь слезы. — Да.

А еще она подумала, что ничто так не очищает воздух, как сильная гроза.

Потом они поцеловались.

ГЛАВА 2

— Подожди, Эдит! — окликнул Луи.

Она шла через «Мейфейр» и удивленно остановилась рядом с ним. Ее импресарио расположился возле бара, привалившись к колонне. В каждой руке у него было по бокалу шампанского. Ей показалось, что он ждал момента, чтобы застать ее одну. По-видимому, он наблюдал, пока она проходила через ряды своих гостей, улыбаясь, болтая, знакомя их с Ивом и излучая очарование. Вечер получился удачным, и она уже не раз мысленно похлопала себя по плечу за идею устроить этот прием. Когда Луи заговорил с ней и протянул бокал, она с благодарностью согласилась сделать небольшую паузу.

— Я не слишком устала, — сказала она с улыбкой. — Но осмелюсь предположить, что четыре недели в «Л’Этуаль» должны быть распроданы. Не делай такое лицо, Лулу, все получается просто здорово.

— Я думал совсем не об этом. Я не сомневаюсь в успехе, который вас ждет. — Он покачал головой. — Ты видела Ива сегодня вечером?

— Естественно. Я и сейчас продолжаю смотреть на него.

Она засмеялась, ее глаза блуждали по толпе. Она нашла его в окружении представителей прессы. Высокая фигура Ива всегда и сразу бросалась в глаза, он наполнял комнату своим присутствием и заставлял ее гордиться им. «Этот человек принадлежит мне, — подумала она, — мне одной». Обращаясь к своему импресарио, она добавила:

— Наша новая звезда хорошо выглядит, не так ли?

— Вот в этом все и дело. Он пользуется большим вниманием. Ты не должна отдавать ему слишком много места в своей программе.

— Ах, Лулу, что это значит? Ты же знаешь, что мы сделаем все то же самое, что уже опробовали в турне по югу. Но теперь все получится. Я в этом совершенно уверена. Ив великолепен, и после сегодняшнего вечера никто больше не будет ждать его одетым в туфли для степа и с американскими песенками. Люди уже в курсе.

Она лукаво усмехнулась и подняла бокал, чтобы выпить за ожидаемый успех.

Некоторое время Луи не отвечал ей. Он наблюдал за окружающими, явно погруженный в свои мысли, прислушиваясь к шуму, звукам голосов, смеху и звону бокалов. Прежде чем что-то сказать, он снова покачал головой:

— Если все будет так продолжаться, он станет опасным для тебя, Эдит.

— Ах вот оно что! Я очень хочу, чтобы талант Ива раскрылся и он сделал карьеру, которой заслуживает. — Она легко коснулась руки Луи. — Монстр, который пожрет Пиаф, еще не родился. Не бойся.

— Кто еще не родился? — послышался знакомый мужской голос у нее за спиной.

— Анри! — Эдит потянулась навстречу Конте, но при этом так быстро повернула голову, что ему пришлось коснуться губами ее щеки, хотя он явно намеревался поцеловать ее в губы.

— Малышка считает, что мужчина, который мог бы стать для нее опасным, еще не родился, — произнес Луи.

Анри блуждал взглядом по ее сияющему лицу.

— До сих пор я знал только целую кучу мужчин, для которых сама Эдит опасна. Включая меня самого. — Его тон был слишком серьезен для этого веселого мероприятия, а взгляд слишком печален. — Я скучаю по тебе, — тихо добавил он.

— Я всегда буду рядом с тобой. — Она улыбнулась ему. — Только уже не так, как раньше.

— Друзья, — проворчал он. — Знаю. Когда я вспоминаю, что был тем человеком, который познакомил тебя с Ивом Монтаном… Это несправедливо!

Его так откровенно демонстрируемые грусть и ревность тронули Эдит. Она не хотела напоминать Анри, что точно так же несправедливо было кормить ее обещаниями. В конце концов, он был не один, у него была Дорис.

— Мы навсегда останемся друзьями, — сказала она со всей искренностью, на которую была способна. — Как я вообще могу обойтись без тебя? Ты пишешь такие прекрасные тексты.

Анри улыбнулся и поклонился ей с преувеличенным почтением.

— Я только что встретил у двери Жака Превера. Хочешь сменить стиль и начать петь интеллектуальные шансоны?

— Чушь. Нет. Однако, — Эдит задумчиво склонила голову, — я прочитала его стихотворение об увядании осенних листьев, которое мне очень понравилось. Сейчас у меня уже есть программа, и она остается без изменения. Я уже объяснила это Лулу.

Мельком взглянув в сторону, она заметила агента Ива, который в стороне от всех разговаривал с режиссером Марселем Блистеном[66]. Эдит кивком указала Луи на обоих.

— Лулу, пожалуйста, проследи за беседой между мсье Одифредом и мсье Блистеном. Я предложила Ива на роль в новом фильме и хочу быть уверенной, что он эту роль получит.

Эдит и Анри молча наблюдали, как уходит Луи, без комментариев и без возражений. Пока она смотрела ему вслед, ее мысли унеслись в прошлое. Она видела киностудию в Булонь-Бийанкуре[67] на юго-западе Парижа, какой она была пять лет назад. Лица гостей «Мейфейра» стали расплываться, перед ее мысленным взором появилась съемочная площадка и совсем другие лица, приглушенное праздничное освещение превратилось в яркие лучи прожекторов, а гул голосов — в оглушительную команду: «„Монмартр на Сене“[68], сцена третья, дубль один!»

Когда она стояла на сцене и исполняла песни, это воспринималось совершенно иначе, чем игра перед камерой, пусть даже она играла роль певицы. Эдит была в этой студии много лет назад. В самом начале карьеры ей доверили спеть песню в фильме «Ла Гарсон»[69], в котором ей досталась эпизодическая роль певицы в ночном клубе. Теперь все было иначе: у нее главная роль. И ей это нравилось. Что ж, киностудии были не настолько близки ее сердцу, как музыкальные театры с их сотнями зрителей, но для нее это стало серьезным опытом. Она не могла точно определить чувства, которые испытывала: что-то среднее между любопытством, волнением и энтузиазмом.

Ей нужно было научиться правильно двигаться и говорить. Ее ощущения от пребывания на огромной сцене сильно отличались от тех, что она испытывала на площадке, размером не более нескольких квадратных метров. При этом вести себя нужно так, как будто стоишь на той же сцене. Поль Мёрис научил ее всему, что ей следовало на тот момент знать. Он был сыном банкира, который бросил семью, чтобы полностью посвятить себя искусству. Для Эдит он стал не просто наставником, но и любовником, и товарищем. Он заменил ей Раймона Ассо. Если первый открыл для нее АВС, то второй ввел ее в мир французского кинематографа.

После съемки очередной сцены рядом с Эдит тут же возникала гримерша и припудривала ей лицо. Но в этот раз, стоило той только подойти к Эдит с пуховкой, как послышался голос продюсера.

— Мадам Пиаф, — осторожно начал он, — у вас найдется для меня минутка?

Эдит кивнула.

— Пожалуйста, подождите, — сказала она гримерше, которая уже подступала к ней с принадлежностями для макияжа.

Счастливая, что в этот раз получилось избежать очередного облака пудры, Эдит повернулась к молодому человеку лицом.

— Чем могу быть полезна?

— Вас хочет видеть один господин. Журналист. Он из газеты «Пари-Миди» и хотел бы задать несколько вопросов.

— Если он не боится оказаться под толстым слоем пудры, я буду рада поговорить с ним, — со смехом ответила она. — Как зовут мсье журналиста?

Прожекторы еще не были выключены и продолжали слепить ей глаза. Именно поэтому она не заметила, как к маленькой группе окружавших ее людей присоединился еще некто. Еще не видя самого гостя, она услышала его мягкий, теплый голос:

— Меня зовут Анри Конте.

Эдит и не заметила, как полностью погрузилась в воспоминания. Из задумчивости ее вывел голос Анри:

— Ты хочешь крепко держать вожжи и ничего не оставлять на волю случая, не так ли?

— Почему бы, собственно, и нет?

— Ты давно не интересовалась кино. Почему именно сейчас возник такой интерес?

Она напряглась — всего лишь на мгновение.

— А ты как думаешь? — смеясь ответила она. Но потом все же объяснила: — Марсель Блистен дал мне почитать один сценарий, и я нашла его довольно интересным. Я сказала ему, что согласна сыграть главную женскую роль в «Звезде без света», но только в том случае, если там же будет играть Ив. Вот так. Может быть, ты захочешь написать тексты песен. В конце концов, мы хорошая команда.

Он проигнорировал как ее предложение, так и комплимент.

— Ты так его любишь, Эдит? Или просто хочешь обеспечить ему карьерный рост?

— Кто знает? Ты читал Бернарда Шоу, Анри? — Она не стала ждать его ответа и просто добавила: — Если да, то ты должен понимать, каково это — быть Пигмалионом.

Он пристально посмотрел на нее и произнес:

— Проблема заключается в том, чем кончил Пигмалион. Элиза бросила профессора Хиггинса, хотя он больше не мог без нее жить. Помни это.

На мгновение у нее перехватило дыхание. Анри, конечно, прав, но ей было очень неприятно, что именно он вонзил это жало в ее сердце. Впрочем, все это легко объяснялось его душевным состоянием. Она решила не винить его. И все же у нее не было никакого желания выслушивать нечто подобное.

Она взяла свой бокал и выпила оставшееся в нем шампанское одним глотком.

— Будь так добр, не порти мне вечер, дорогой! — Сказав это, она оставила его и нырнула в толпу, чтобы найти Ива.

ГЛАВА 3

Полиция прибыла на рассвете.

Эдит и Ив еще не спали. Поверх пижамы она натянула джемпер и халат, попутно пытаясь согреться тройной порцией коньяка. Почти половину ночи они провели в «Л’Этуаль», репетируя, переделывая, репетируя и начиная заново. За два дня до премьеры нервничал уже не только Ив, но и Эдит. Когда она приехала с авеню де Ваграм в отель «Альсина», они не могли уснуть, несмотря на многочасовые репетиции и эксперименты на сцене.

Придя домой, она внезапно почувствовала, что на нее наваливается свинцовая усталость, но об отдыхе все еще не могло быть и речи. Тем более что Ив взял с секретера листы с текстами песен, снова упал в кресло и продолжил их учить, вместо того чтобы лечь с ней в постель. Хотя, по ее мнению, любовь была лучшим средством как от нарушений сна, так и от боязни сцены.

С рюмкой бренди в руках Эдит расхаживала по комнате и не могла найти себе место. Ив раз или два поднял на нее глаза, осуждающе посмотрел, но ничего не сказал, так как был занят своим репертуаром. Ее беспокойство, несомненно, мешало ему, но она не могла остановиться. Она как раздумала о том, как бы отвлечь его от работы, когда зазвонил телефон. Пронзительный звук так напугал ее, что она вздрогнула и пролила немного дорогого напитка.

— Боже мой. Малышка, возьми же трубку. — Он не взглянул на нее, а движения его губ указывали на то, что он продолжил беззвучно петь.

Она почувствовала себя как-то странно, будто застыла.

— Кто может звонить в это время?

— Наверное, все те люди, которые обычно звонят тебе посреди ночи, — ответил Ив. Он отложил бумаги в сторону и вскочил. Длинными шагами он пересек комнату, подошел к секретеру, снял телефонную трубку и произнес:

— Алло, кто это?

Потом он замолчал. Из телефонной трубки раздавался голос, но Эдит не могла ни узнать его, ни понять, о чем говорят. Выражение лица Ива изменилось. Он больше не казался замкнутым и рассерженным из-за того, что ему мешают, скорее встревоженным. В ожидании плохих новостей она залпом выпила то, что у нее было в рюмке.

— Это был портье, — сказал Ив и медленно повесил трубку, как будто ему нужно было убедиться, что он действительно прервал разговор и больше его никто не слышит. — Внизу полиция, и они хотят поговорить с тобой.

Она посмотрела на свою рюмку и пожалела, что уже выпила все.

— Чего они хотят?

— Я не знаю, — Ив нервно взъерошил волосы. — Они спросили у швейцара, в каком номере ты живешь, и идут к нам.

В дальнейших расспросах не было необходимости. Странно, но Эдит, как ни пыталась, не могла двинуться с места. Она чувствовала себя застывшей, подобно соляному столбу. Скульптурой из мрамора, которую вот-вот забросают грязью. Ни Андре, ни она не получали никаких новостей от комиссии; разве что холили слухи, что скоро состоятся первые судебные процессы по делу коллаборационистов. Норберт Гланцберг. которого она надеялась представить в качестве свидетеля, так и не нашелся. Эдит просто отгородилась от реальности, рассчитывая на то, что ее личность неприкосновенна. Но теперь все закончилось. Это подтвердил сильный стук в дверь.

Ив открыл дверь и сразу же отошел в сторону, чтобы впустить двух мужчин в форме.

— Мадемуазель Гассион? — спросил старший.

— Эдит Пиаф, — пробормотала она. Полицейский кивнул и слегка поклонился.

— Мы пришли…

— Избавьте себя от необходимости произносить долгую речь, — резко сказала она.

Эдит была слишком взволнована, чтобы в данной ситуации соблюдать все внешние приличия.

— Делайте свою работу, арестовывайте меня! Тогда, по крайней мере, мы покончим со всем этим…

— Арестовать вас? Но, мадемуазель Гассион… — молодой офицер смущенно переминался с ноги на ногу. — Мадам Пиаф, мы пришли, потому что у нас плохие новости.

— Что, у нас теперь повестки в суд приносит полиция? — поинтересовалась Эдит.

Затем она покачала головой, словно пытаясь отогнать от себя эту мысль, и стала молча ждать.

— Что за плохие новости? — спросил Ив.

Полицейский, который был постарше, повернулся в его сторону.

— Кто вы такой?

— Ив Монтан, жених мадемуазель Пиаф.

Она глубоко вздохнула, но ничего не сказала по поводу его заявления.

— Хорошо, что вы здесь. Когда умирает твоя мать, важно, чтобы рядом находился близкий человек, — заметил офицер, который был младше.

Произнеся эти слова, он закусил губу, поскольку явно сказал слишком много.

Эдит услышала. Она судорожно вздохнула.

— Моя мать умерла? — недоверчиво повторила она. Почему-то она всегда считала, что ведьмы бессмертны.

— Примите наши соболезнования, мадам, — проговорил старший мужчина тоном, который, вероятно, выработал за годы своей работы. Он вытащил из нагрудного кармана листок бумаги, так как, очевидно, просто не помнил имя покойной:

— Аннетта Джованна Майяр, в замужестве Гассион, также известная как Лина Марса… — Он на мгновение поднял голову, оглядел комнату, затем снова взглянул на Эдит. — Это ваша мать, не так ли?

Она молча кивнула.

— Мадам Гассион была найдена мертвой в отеле с почасовой оплатой, недалеко от площади Пигаль. Мужчина, нашедший ее, сказал, что, вероятно, все произошло из-за передозировки морфия. Тело доставили в морг. Мы ничем не смогли помочь. Мне очень жаль.

Комната поплыла у Эдит перед глазами. Она поднесла к губам рюмку, которую держала в руке. Та уже давно была пуста, и Эдит пришлось лишь слизнуть каплю бренди с ее каемки. «Это странно», — подумала она. Полученная новость обеспокоила ее, да, но не потрясла. Собственно, она вообще ничего не почувствовала. Не было горя. Не было сожаления. Была пустота. И определенно отсутствовало чувство потери. Эдит было два месяца, когда ее покинула женщина, называвшая себя ее матерью. И все же Аннетта никогда полностью не исчезала из жизни дочери, она всегда появлялась, когда искала способ что-то получить от своего ребенка. Чтобы выжать меня, мысленно поправила себя Эдит. Как лимон.

Аннетте были нужны деньги на любовников и на наркотики, которые она употребляла. Поэтому ее конец не был чем-то неожиданным. И все же ей удалось в последний раз повергнуть Эдит в ужас.

Ив подошел к Эдит и обнял ее за плечи.

— Спасибо, что уведомили нас, господа. Что теперь требуется от мадам Пиаф?

— Тело не на экспертизе, так что вы можете начать заниматься устройством похорон.

— Хорошо, — решительно кивнул Ив. — Мы займемся этим.

— Нет! — Эдит удивилась резкому звуку своего голоса. — Я попрошу Анри позаботиться об этом.

Ив тут же убрал свою руку с ее плеча.

— Анри Конте? Почему ты хочешь, чтобы именно он позаботился о похоронах?

— У Анри есть опыт. Он хоронил моего отца.

Она даже немного удивилась, что к ее рукам и ногам постепенно возвращается чувствительность. Такое облегчение, что полиция приехала не для того, чтобы арестовать ее. В каком-то смысле эти полицейские сделали нечто прямо противоположное — они освободили ее. Она осторожно поставила рюмку на подоконник рядом с собой, подошла к мужчинам в форме и протянула им руку.

— Пожалуйста, оставьте портье адрес морга. Мой друг Анри Конте займется этим вопросом. Желаю здравствовать.

— Не могли бы вы дать автограф… — проговорил молодой полицейский, но смешался, когда его коллега ткнул его локтем в бок.

Вежливо кивнув на прощание, Ив закрыл за ними дверь.

— Мне очень жаль, — сказал он, повернувшись к Эдит, и с печалью посмотрел на нее. — Теперь обоих твоих родителей нет на свете. Это, должно быть, большая потеря для тебя.

Она покачала головой и даже слегка улыбнулась.

— Нет. Я ничего подобного не чувствую. В определенном смысле я, несмотря ни на что, любила своего отца. По крайней мере, он хоть как-то заботился обо мне, в то время как моя мать этого не делала. Я с самого начала была к ней совершенно равнодушна. Знаешь, она никогда не относилась ко мне так по-доброму, как твоя мама.

— Моя семья всегда будет и твоей семьей, — торжественно пообещал Ив. — Что бы ни случилось.

ГЛАВА 4

Авеню де Ваграм была одной из широких улиц, ведущих от площади Л’Этуаль. Как правило, автомобили проезжали здесь достаточно свободно, но в тот вечер движение было затруднено: колонны машин двигались мимо домов в стиле Осман[70], и свет фар то и дело освещал их фасады. Элегантные дамы и господа покидали свои автомобили и направлялись к театру «Л’Этуаль», еще больше зрителей устремилось в ту же сторону от станции метро.

Эдит стояла у одного из окон кабинета администрации и наблюдала за происходящим снаружи. С той позиции, которую она занимала, Эдит видела не очень много, зато знала, что ее окно находится прямо над афишей, объявляющей о премьере. По ее просьбе имена Эдит Пиаф и Ива Монтана на этой афише были напечатаны шрифтом одинакового размера. Определенно, концерт собрал много людей.

Сегодня вечером не осталось ни единого закутка в зрительном зале, который не был бы продан в качестве хотя бы стоячего места. В продажу выпустили тысячу пятьсот билетов, и Эдит слышала, что предварительное бронирование на следующие выступления тоже было очень многообещающим. Собственно, лучше и быть не могло, теперь оставалось лишь добавить последние штрихи и обеспечить тем самым взлет Ива.

Она отвернулась от окна, прошла через пустые комнаты театральной администрации, и вскоре ее каблуки застучали по лестнице. За сценой жизни было намного больше. Она поприветствовала музыкантов, которые настраивали инструменты, пробежала в поисках Ива мимо рабочих сцены. Из зала до нее донесся гул голосов, и где-то прозвенел первый звонок.

Наконец она его увидела — спрятавшегося за складками занавеса, погруженного в глубокую задумчивость. Казалось, что он повторяет свою программу еще раз, такт за тактом. Какой перфекционист из него получился ее стараниями!

— Дорогой…

Потревоженный тем, что его так внезапно оторвали от размышлений, он вздрогнул, но тут же успокоился.

— Как хорошо, что ты здесь. Я хотел спросить, как справиться с этой смешной частью песни «Полосатый жилет»? Как думаешь, может, мне стоит изменить темп исполнения?

— Не волнуйся, мы же опробовали эту программу во время турне, она хороша.

Эдит взяла его руку и положила ее себе туда, где висел на цепочке маленький золотой крест. Его пальцы были совсем холодными.

— Даже если ты не веришь в силу святой Терезы из Лизьё, в этот раз ты должен довериться ей и уповать на ее помощь.

— Мы же были сегодня в церкви, — возразил он. — Разве этого недостаточно?

— Нельзя самому судить о том, какая просьба о помощи будет достаточной.

Ив наклонился и поцеловал ее в шею.

— Ты моя святая, — прошептал он, выпрямляясь, и прикоснувшись губами к ее уху.

— Не богохульствуй, — строго пригрозила она. Но ее улыбка показала, что эта строгость притворна. — Тьфу-тьфу-тьфу, Ив!

— Тебе тоже удачи, Малышка.

Через десять минут на сцене появился не Ив, а Эдит. Она знала, что обескуражит его этим, но это было совершенно спонтанное решение, заставившее ее сделать шаг из-за занавеса. С помощью техника она пробралась сквозь красные бархатные портьеры. И теперь она стояла в свете прожекторов в полном одиночестве перед публикой, которая в основном пришла из-за нее. А ее сердце было полно любви к человеку, которому предстояло вот-вот появиться здесь и сделать шаг в свое профессиональное будущее. Она вглядывалась в ряды театрального зала, построенного в имперском стиле. Почти ослепленная, она различала лишь темную массу, хотя иногда тут и там попадались знакомые лица. С момента, когда она вышла на сцену, воцарилась изумленная тишина. Это был первый раз, когда Эдит Пиаф вышла перед тем, кто должен был стоять у нее на разогреве.

Она деликатно побарабанила пальцем по микрофону. Раздалось гулкое эхо.

— Добрый вечер, дамы и господа, — воскликнула она. — Я очень рада, что вас так много. Мне очень приятно представить вам сегодня здесь, в Париже, человека, который сопровождает меня уже несколько месяцев. Пожалуйста, окажите ему теплый прием. Для вас будет петь… — Она выдержала небольшую паузу, бросила быстрый взгляд через плечо, чтобы убедиться, что занавес поднят, и повысила голос, чтобы подчеркнуть каждый слог его имени: — Ив Монтан!

Зал взорвался аплодисментами.

«Неплохо», — отметила она, уходя со сцены. В провинции таких аплодисментов не было. Возможно, так публика провожала со сцены ее, а не приветствовала ее партнера? Безразлично. Ведь главное, что публика не переставала хлопать, пока Ив, медленно, как она его учила, подходил к микрофону. Люди продолжали аплодировать в том же заданном ритме и в начале выступления Ива.

За сценой ее ждал Луи.

— Хорошее начало, Эдит. Если сегодня все сработает, то Ив будет обязан тебе карьерой.

— Именно так я все и задумывала.

— Тебе следует работать импресарио. Твое присутствие делает мою работу лишней.

Она взяла его под руку.

— Ерунда, Лулу, ты очень важен для меня. Пойдем в зрительный зал. Я хочу смотреть на Ива из ложи, которую мы зарезервировали для его семьи.

Хотя Эдит должна была выступать сразу после Ива, она оставалась в ложе до последнего такта.

Вместо того чтобы готовиться к своей программе, она смотрела и слушала Ива и в то же время улавливала каждое движение в партере. Несмотря на опыт их совместного турне, она никогда не видела Ива в таком состоянии. Казалось, что его захватила волна воодушевления, которая передается публике. Его магнетизм был удивительным. Несколько месяцев назад в АВС публика принимала его почти насмешливо, а теперь он был королем сцены, подчинившим себе всё и всех, он был укротителем, заставившим людей почитать себя. А еще он нашел свой собственный стиль, который сделал его кем-то более значимым, нежели просто учеником Эдит Пиаф. В Орлеане, Лионе и других городах он временами смотрелся как мужская копия ее самой, но сегодня он был полностью самим собой — шансонье, который когда-то на репетиции в «Мулен Руж» проник своей песней в самое ее сердце.

— Эдит, — прошептал Луи, — тебе нужно идти за кулисы.

Она знала его репертуар наизусть и знала, когда начнет звучать последняя в его программе песня.

— Еще нет.

Публика была в восторге. Выступление Ива завершилось громом аплодисментов. Эдит глубоко вздохнула, ее сердце тоже колотилось в ритме этих аплодисментов. Краем глаза она посмотрела на его маму и сестру. Даже при скудном освещении она смогла различить покрасневшие щеки и сияющие глаза. Обе, опершись о заграждение, хлопали до тех пор, пока у них не стали гореть ладони. Слезы выступили на глазах Эдит, когда она почувствовала ту любовь, которая была причиной такого восторга. На самом деле Ив вовсе не нуждался в сцене как в подтверждении внимания или любви к себе. Он был более счастливым человеком, чем Эдит, которая привела его в этот зал и к этому успеху.

Эдит подсчитала: тринадцать раз поднимался занавес. Тринадцать раз овации возвращали Ива на сцену. «Я знала это, — думала она, считая и хлопая в ладоши с остальными, — тринадцать — наше счастливое число. Теперь все пойдет как по маслу».

Не успев освежиться в своей гримерке, она наконец появилась: без макияжа и без бюстгальтера, как всегда, собранная и на редкость счастливая. Настоящая звезда вечера, которой теперь предстояло разделить трон и которую переполняла любовь. Она стояла в свете прожекторов в своем простом черном платье. Такой сценический образ однажды выбрал для нее Раймон Ассо.

На сцене стояла женщина, благодаря своему голо су заставлявшая забыть, что в ней меньше полутора метров. Как всегда, музыка подхватила ее, как волна дельфина. Она была в своей стихии. Она испытывала гордость не только за свое выступление, но и за достижения Ива сегодняшним вечером.

Из неумелого новичка он превратился в прекрасного шансонье. Ее план сработал. Она чувствовала облегчение.

— Откуда только взялись все эти цветы? — удивлялась Эдит спустя два часа. В ее гримерке, казалось, не было ни одного участка, где не стояла бы ваза или корзина. — Боже мой, ведь сейчас февраль…

— Да еще война, — вставила Симона.

— Да, и это тоже, но в данный момент я ничего не хочу об этом слышать. — Эдит взмахнула рукой, словно желая отпугнуть негативную ауру, вызванную словами ее подруги. — Я уж не говорю, что такое количество цветов навевает мысли о кладбище. Но что мне с ними делать? Ведь не могу же я взять это все с собой в отель «Альсина».

— Ты могла бы пожертвовать этот первобытный лес святой Терезе из Лизьё, — предложил Ив. Он вытащил из букета красную розу и протянул ей. — Кроме этой розы, которая от меня.

Эдит разразилась громким смехом.

— Нет, не от тебя, а от… — Она остановилась и схватила визитку, которая была доставлена с одним из букетов. На визитке значилось: «От мсье Рауля Бретона с супругой». — Это мои музыкальные издатели, и их участие очень важно для меня.

— Не так, конечно, как мое. — сказал он, ухмыляясь. — Знаешь, букет роз — это жест вежливости, несколько старомодный поклон великому художнику, но, на мой взгляд, это слишком официально…

Он сделал паузу, ожидая ее реакции.

— Ага, — сказала она, стиснув зубы, чтобы не смеяться.

— А вот одна роза — это жест любви. Он говорит больше тысяч слов… Или тысяч роз.

— Это ты хорошо сказал, — поддакнула Симона где-то на заднем плане.

Эдит их не слушала. Слова Ива эхом отзывались в ней, пока она крутила розу между пальцами. «Жизнь может быть похожа на розу, — размышляла она. — Тогда она светится теми же цветами, что и самый романтический закат». Если бы ей пришлось описывать свои чувства, испытанные ранее на сцене, когда она ощущала, как ее обнимает музыка, обволакивает свет, когда с ней ее аудитория, на ум пришел бы именно этот розовый цвет. Такой, как ее любовь к Иву. Она посмотрела на него и, не опуская взгляда, попыталась рассказать ему все, что сейчас пронеслось в ее голове.

— Хммм… — Симона откашлялась.

Внезапно дверь в гримерку Эдит распахнулась, и без всякого стука, едва дыша, ворвался Луи.

— Это невероятно. Полиция должна сдерживать толпу перед сценой, поскольку там такая давка! Все хотят видеть тебя и Ива. И пресса тоже. Вы оба, уж будьте уверены, завтра окажетесь на первых полосах каждой газеты.

Эдит кивнула.

— Что ж, тогда давай в бой!

— Подожди! — Ив взял букет роз, подаренный семейством Бретон, и вложил его в руки Эдит. — Несмотря ни на что, это смотрится на фотографиях лучше, чем одна роза.

— Вуаля! — ответила она с улыбкой. — Теперь ты понял, зачем это надо.

На следующий день на первых страницах газет были фотографии не Эдит Пиаф и Ива Монтана, а премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля, президента США Франклина Рузвельта и советского лидера Иосифа Сталина. Заголовки пестрили новостями с Ялтинской конференции. Эдит, Ив и Симона пролистывали статьи, посвященные войне, послевоенному устройству Германии или ужасному голоду на севере Французского Индокитая. Они долго шуршали газетами, пока наконец не нашли интересующие их новости.

— Прочти это, Эдит! — закричал он и процитировал почти срывающимся голосом: — «Имя, которое никогда не забудется, Ив Монтан…» — Он вскочил со стула и подпрыгнул вверх, как маленький мальчик, забивший свой первый гол. — Боже, это про меня!

— Слушай, тут тоже, — сказала Симона. — «У нас родилась звезда».

— Эдит, у меня получилось!

— Вот так это и бывает, — спокойно сказала она.

Она знала эту лихорадку, рождавшуюся в ответ на публикации, гораздо дольше, чем он, и та больше не сбивала ее с ног.

— «Речь идет о революции в шансоне…»

Он прыгал и танцевал вокруг софы, на которой полулежала Эдит.

— Ты была права, Малышка. И теперь наконец все остальные тоже это осознают.

— Да, я знаю.

— По крайней мере, парижане не такие идиоты, как жители провинции.

Симона тихонько присвистнула.

На мгновение в гостиничном номере стало тихо.

Эдит молча смотрела на своего протеже, который был ее любовником, а теперь стал звездой. Люди любили его за то, как искренне и доступно он рассказывал своими песнями о таких простых жизненных вещах, как горе и счастье. Ее мысли путались, она гадала, как далеко сможет зайти, чтобы погасить его буйную радость. Она не хотела его обидеть, но предпочла все же сказать правду.

На удивление холодным голосом она произнесла:

— Не теряй голову. Помни — то, что находит признание в Париже, рождается в провинции. И без нашего тура, со всеми его неудачами, ты не смог бы улучшить свою программу.

Неосознанно она чуть было не сказала: «Мы не смогли бы улучшить твою программу», хотя намек на их совместную работу буквально повис на кончике языка.

— Тебе не испортить мне радость.

Ив прыгнул к Симоне и закружился, словно пытаясь сделать пируэт.

— Сколько раз меня вызывали на бис, Момона? Тринадцать, не так ли?

— Да, тринадцать, — подтвердила Симона.

— Эдит, меня тринадцать раз вызывали на бис! Тринадцать! Симона их посчитала.

— Я тоже посчитала, Ив. Их действительно было тринадцать.

Он был счастлив до глубины души. Но впервые за несколько прошедших месяцев она почувствовала что-то вроде превосходства. Это было не превосходство музыканта, а превосходство старшего и более опытного человека. Она давно испытала все то, что чувствовал сейчас Ив. Он хотел дотянуться до неба, где она уже была королевой.

«Перекипело, — подумала она, — вероятно, этого, что со мной произошло. У меня уже нет таких эмоций. Я видела это слишком часто».

Желание, возможно, даже необходимость попробовать что-то совершенно новое поразили ее, как вспышка молнии. Мелодия возникла у нее в голове как ливень, состоящий из искр, как фейерверк. Не имея возможности правильно понять эту идею, она решила, что сможет сама сочинять музыку. Не просто петь. Искать такую музыку, которая окажется правильной. Изобретать. Сочинять. Несмотря на тесное сотрудничество с Гитой, она не очень хорошо понимала, как все это делается. Справедливости ради, Эдит и ноты не умела толком читать, но сама мысль ей очень понравилась. Впрочем, энтузиазм Эдит по поводу новой идеи, как и увиденный ею сверкающий фейерверк, буквально через мгновенье растворился в темноте.

Ив протянул ей руку.

— Давай же танцевать!

Она улыбнулась и покачала головой.

— Не получится. У нас здесь нет ни оркестра, ни пластинок.

— Это пустяки. Мы будем петь. Дуэтом. Эдит, я хочу спеть с тобой шансон, — решил он, поднял ее с дивана, обнял и начал напевать вальс. Эдит подключилась. Он вальсировал с ней через всю гостиную, а Симона в восторге хлопала в такт.

ГЛАВА 5

Программа была настолько успешной, что Эдит и Ив захотели ее продлить. Поскольку с середины марта театр «Л’Этуаль» был уже забронирован другими исполнителями, Луи организовал «переезд» в «Казино Монпарнас» — замечательный театр оперетты в Четырнадцатом округе Парижа. В выходной между последним выступлением в старом концертном зале и первым выступлением в новом они пошли в кино, как Эдит и обещала Жану Кокто.

Мировая премьера художественного фильма «Дети Олимпа» произвела такой фурор, что прошла при полном аншлаге в двух кинотеатрах одновременно, несмотря на огромную длину очереди и цену в восемьдесят франков за билет. Эдит решила отказаться от «Синема Мадлен» в пользу «Синема Колизей» на Елисейских полях, поскольку не была там очень давно. Четыре года в нем крутили исключительно фильмы киностудии UFA[71] для немецких солдат.

Казалось, весь Париж горел желанием посмотреть фильм, снятый в тяжелейших условиях оккупации и завершенный только благодаря находчивости тех, кто был причастен к его созданию. Эдит слышала, что Жак Превер скрыл некоторые моменты от немецкой цензуры и тем самым подверг свою жизнь опасности.

Любопытство зрителей подогревалось еще и тем, что никто не знал, где сейчас актриса Арлетти, сыгравшая главную роль. Все интересовались, появится ли она на премьере. Никто точно не знал, где находится звезда — на свободе она или все еще сидит в Консьержери либо в Дранси. Ее нигде не видели.

Непосредственно перед фильмом демонстрировались еженедельные новости Les Actualités Françaises, включавшие в себя репортажи со всего мира. Конечно, прежде всего, речь шла о местных выборах во Франции, которые должны были состояться через шесть недель. Впервые в истории великой нации женщинам тоже разрешили подойти к избирательным урнам, что было воспринято благосклонно далеко не всеми французами. Из колоний пришли плохие новости: из Северного Вьетнама во Французском Индокитае сообщали о жестокой атаке японских войск на французские позиции.

После этого показали кадры захвата железнодорожного моста возле немецкого города Ремаген авангардом Девятой бронетанковой дивизии США, благодаря которой союзникам впервые удалось форсировать Рейн. Потом пошли сообщения из бывшего концлагеря Освенцим в Польше, освобожденного в конце января Красной армией. От этих кадров у Эдит застыла в жилах кровь. У нее всегда болело сердце за молодых солдат, которые отдавали свои жизни на войне. Но то, что она увидела, касалось не военных, а мирных жителей, женщин, детей, стариков. Она смотрела на экран и не могла представить, какие страдания, какие ужасные муки перенесли эти выжившие в лагере смерти люди при виде тысяч невообразимо истощенных бывших узников Эдит казалось, что у них нет надежды лаже после освобождения. Хотя советские и польские военные пытались помочь и позаботиться о несчастных, люди, избежавшие газовых камер, по-прежнему массово умирали. Ведь на каждую медсестру приходилось по две сотни пациентов, не хватало буквально всего. «Необходимы пожертвования, — решила Эдит. — Я должна собрать деньги». Но затем задалась вопросом, как именно передать эти деньги нуждающимся, и загрустила от осознания своей беспомощности. Вздохнув, она взглянула на Ива, который с окаменевшим лицом смотрел на экран.

Когда в кинотеатре зажегся свет и раздались озабоченные голоса, она проговорила как бы про себя:

— Если существует ад, описанный Данте, то это, вероятно, Освенцим.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, я не знаю этого Данте, — ответил Ив, вытирая глаза. — Я просто знаю, что твой Господь мне нравится все меньше и меньше. Он ничего не делает для нас, людей. Как ты можешь верить в существо, которое допускает такой ужас?

Эдит почувствовала неспособность защитить свою веру и лишь пожала плечами.

— Кого Господь любит, того он испытывает. Так говорится в Библии, Ив.

— Тогда остается лишь надеяться, что твой Бог меня не любит.

— О, Ив, — вздохнула она. Его безапелляционный тон оскорбил ее, несмотря на то что она очень хорошо понимала Ива. Его нападки на Бога проистекали из чувства вины. Он был звездой сцены, его прославляли, в то время как его старший брат еще голодал, находясь в германском плену. Но она не могла и не хотела признавать, что он связывал ужас немецких концлагерей с ее верой.

— Ты предпочла бы не видеть всего этого, не так ли?

Выражение лица, когда он смотрел на нее, больше не было таким жестким, более того, оно смягчалось с каждым словом.

Она кивнула. Затем покачала головой. На самом деле она не знала, что ему сказать. Вся ее жизнь была сценой, и многого в этом мире она не понимала. Реальность становилась заметна лишь в том случае, когда Эдит хотела ее видеть. По ее воспоминаниям, условия в лагерях для военнопленных, которые ей разрешили посетить в Германском рейхе, были намного лучше, чем те, которые оказались запечатлены в польской кинохронике. Конечно, вероятно, ей не всё показывали, не всё рассказывали. Ее охватило странное осознание того, что виденное за последние годы было вовсе не тем, чем казалось. Но она пыталась помочь. По мере сил. Возможно, недостаточно для комиссии, которая все еще не сняла с нее обвинения. Кстати, Арлетти, исполнившая главную роль в сегодняшнем фильме и обвиненная в сотрудничестве с немцами, так и не появилась.

Эдит с облегчением отметила, что свет снова погас, публика замолчала и начался собственно фильм. На экране появилось изображение старомодной театральной сцены, скрытой за занавесом. Зазвучала главная музыкальная тема. Затем возникли имена главных исполнителей, режиссера и, наконец, название фильма, написанное огромными буквами: LES ENFANTS DU PARADIS[72]…

Через три с лишним часа в кинотеатре снова зажегся свет. Ив сидел с довольным лицом, откинувшись на спинку кресла из красного бархата.

— Жизнь прекрасна, — пробормотал он. — Это самая важная фраза во всем фильме, она замечательна, особенно после тех ужасных кадров, которые мы видели до этого. Мне очень нравится.

— Жизнь прекрасна, — задумчиво повторила Эдит. — Жизнь розовая…

— Как ты пришла к мысли, что жизнь розовая? — спросил Ив. — Я думаю, что ты все же немного преувеличиваешь.

— Не так важно, прекрасна жизнь или она розовая, — возразила Эдит. — По факту это одно и то же.

— Простите, вы не будете столь любезны? — решительно проговорил некий господин, который сидел в том же ряду, но уже успел встать с места. Позади него и его товарища образовалась очередь. Публика не могла пройти мимо Эдит и Ива, которые по-прежнему сидели. — Не могли бы вы нас пропустить?

— Пропустить? Конечно. Пожалуйста, простите. — Ив вскочил и дружелюбно улыбнулся мужчине.

— Вы Ив Монтан! — закричала какая-то женщина неподалеку.

Улыбка Ива стала шире. Он не сдвинулся с места и стоял, расставив ноги в узком проходе между стульями и продолжая преграждать путь другим людям.

— Пропусти их, дорогой, — попросила Эдит. Она тоже встала и взяла его за руку. Эдит снова подумала о том, почему Арлетти не было на премьере. Что же произошло с этой знаменитой актрисой? Ее даже не пустили на столь важное мероприятие. — Пойдем. Мне срочно нужен бокал шампанского.

Она втянула голову в плечи, надеясь, что ее не узнают и не заставят вступить в разговор.

В фойе и под большим навесом, освещенным бесчисленными лампочками, образовалась давка, на улице образовалась пробка из автомобилей, так же как после премьеры Эдит и Ива в «Л’Этуаль».

Завтра, когда они дадут концерт уже в новом зале, их ждет повторение успеха. Обычно Эдит лишь изредка наблюдала за прибывающими и уходящими зрителями, поскольку находилась за кулисами или готовилась к выступлению в гримерке, но автомобильная пробка перед театром всегда была для нее волнующим знаком успеха.

Пока она ожидала такси, стоя рядом с Ивом, ее глаза бесцельно блуждали по толпе. Внезапно она почувствовала на себе чей-то взгляд. Она привыкла, что поклонники смотрят на нее, но тут было что-то другое. Она изумленно огляделась кругом, но не увидела ничего необычного. Вдруг взгляд ее задержался на человеке, который стоял перед афишами в окнах кинотеатра. Этого мужчину в темном поношенном пальто она заметила не только потому, что он смотрел прямо на нее, но и потому, что на его медно-рыжие волосы падал свет, буквально заставляя их светиться.

У нее екнуло сердце. Она не могла ошибиться. Это был Норберт Гланцберг.

— Подожди меня, — крикнула она Иву уже на бегу, спеша к старому другу. Она оттолкнула в сторону людей, стоявших на ее пути, и побежала, застучав каблуками по асфальту.

— Эдит! — Гланцберг раскинул руки и крепко прижал ее к себе.

— Ноно, как ты? Что ты здесь делаешь? Ты знаешь, что я ищу тебя уже несколько месяцев?

Ее вопросы стихли лишь тогда, когда она уткнулась носом в пахнущую нафталином и сыростью грубую шерстяную ткань его пальто.

— Я пытаюсь вернуть обратно свою жизнь, — сказал он, и его язвительный тон как бы намекнул на то, что пока еще ничего не получилось. Его французский не улучшился, посмеялась она про себя, он по-прежнему говорил с жестким немецким акцентом.

— Почему ты не связался со мной?

— Я хотел. Но откуда мне было знать, где ты сейчас? Кроме того, я занят тем, что собираю воедино свои произведения. Ты знаешь, у меня украли музыку, все эти Трене, Шевалье, кто там еще…

Он заговорил резким от волнения голосом, но вдруг прервался. Это выглядело так, будто где-то вдали, за Триумфальной аркой, он увидел написанные в воздухе ноты.

А Эдит тем временем спрашивала себя: насколько важным для него был вопрос борьбы с плагиатом и почему он не мог узнать, где именно в Париже проживает Эдит Пиаф? Адрес «Альсины» она оставила той милой женщине из Варилеса. А ведь он там был и, похоже, чувствовал себя лучше, чем это могло бы показаться.

Эдит была необыкновенно рада встрече и от всего сердца захотела как-то помочь старому другу.

— Тебе непременно нужно встретиться с Анри Конте. Я устрою это для тебя, Ноно. Он напишет замечательный текст для этого произведения, которое мы получили назад от музыкального издательства. А я спою твою песню…

— Я сейчас работаю с Рене Леба[73], — обронил он. — Я аккомпанирую ей на пианино.

— О… — Эдит глубоко вздохнула.

Рене Леба тоже была открытием Раймона Ассо. Красавица и хорошая певица, но далеко не такая успешная, как Эдит. И она была еврейкой, как и Гланцберг. Эдит слышала, что во время оккупации Парижа Леба бежала сначала в Канны, а затем в Швейцарию. Эдит не знала, что она вернулась. Что-то в полученной информации ее задело. Она предпочла сменить тему.

— Что ты здесь делаешь? Был в кино?

— Нет. Билеты слишком дороги для меня. Я только посмотрел афиши.

— Эдит? — сквозь шум транспорта до нее донесся голос Ива.

Гланцберг посмотрел куда-то мимо нее.

— Это твой новый друг? — спросил он.

— Это Ив Монтан, — ответила она с нажимом. — С завтрашнего дня мы вместе выступаем в «Казино Монпарнас». Приходи, я зарезервирую для тебя место. — Ей слишком поздно пришло в голову, что билеты на ее концерты были распроданы уже на несколько дней вперед. Но Гланцберг тоже без энтузиазма отнесся к возможности сходить на концерт.

— Эдит! — на этот раз Ив позвал ее более настойчиво. — Такси ждет.

— Ноно, мне пора, — она положила руку на плечо Гланцберга. Ей показалось неуместным прямо сейчас просить его о том, чтобы дать показания в ее пользу. Придется подождать. — Но я действительно хочу увидеть тебя снова. Пожалуйста. Я остановилась в отеле «Альсина». Пообещай мне, что свяжешься со мной!

Он помедлил мгновение, затем кивнул.

— Да. Обещаю. Просто пойми, что мне сейчас очень сложно. Я был в бегах двенадцать лет, теперь я свободный человек, но к этому нельзя так просто и быстро привыкнуть.

Откинувшись на спинку сиденья в такси, она рассказала Иву об этой встрече. Ее поразило явное уныние, в котором пребывал Гланцберг. Она не была уверена, что он захочет поддерживать эту связь из своей старой жизни и что они снова встретятся. Оставалось только надеяться, что он хотя бы просто зайдет к ней. Так она смогла бы попросить его дать показания перед комиссией.

— Он выглядел таким потерянным, — сказала она. — Как человек без корней. Ему, вероятно, придется сначала найти их, а потом обрести себя.

— Евреям сейчас очень нелегко. Даже на свободе у них остаются воспоминания обо всех этих ужасах. Эдит, ты же видела репортаж из кинохроники. Нелегко быть тем, кто выжил, и мы должны попытаться понять его чувства.

— Гм… — сказала она, утомленная впечатлениями от сегодняшнего вечера и этой нежданной встречи.

Она прижалась к руке Ива и положила голову ему на плечо.

— Знаешь, — продолжал Ив, — ведь существует грань между желанием знать все и надеждой, что ты не узнаешь больше, чем сможешь вынести. Эти границы должны быть нарушены. Это возможно только с помощью документальных фильмов вроде той хроники, что мы видели в кино. Случившееся нельзя забывать, понимаешь? Только если каждый из нас будет чувствовать и действовать так, как если бы он сам был евреем или принадлежал бы к одной из других преследуемых групп, это больше никогда не повторится.

Эдит было трудно чувствовать себя еврейкой. Она выросла в католической вере и знала от своей бабушки и католических священников, что иудеи несут ответственность за распятие Христа. Однако в отношении еврейских друзей у нее никогда не было предвзятого мнения. Их происхождение никогда не имело для нее значения, религией, объединяющей их, была музыка.

— Нам просто нужно быть осторожнее, не делать слишком много зла в этом мире, — сказала она, — чтобы не быть так ужасно наказанными в следующей жизни.

ГЛАВА 6

— Это фантастика! — ликовал Луи. — Здесь, в Париже, у вас каждый вечер аншлаг и выступления проходят лучше, чем когда-либо.

— Это наш первый совместный с Ивом тур, — задумчиво проговорила Эдит. Она лежала на канапе в своем гостиничном номере, размышляя об эстрадных песнях и, в частности, о музыке, которая им соответствует. Мелодии часто придавалось меньшее значение, чем тексту. Этого она не понимала и не принимала, потому что, по ее мнению, музыка и слова должны составлять единое целое. Шансон о счастливой влюбленной паре не может звучать под мелодию, полную драматизма.

— Я просто хотел сказать, что билеты на ваш первый концерт в Виллербане[74] уже распроданы, а до тридцатого марта осталось еще десять дней. Кроме того, люди, занятые организацией концертов в других городах, рассказывают, что уже сделали кассу. А в Марселе билеты на двенадцать выступлений уже сейчас продаются с пометкой, что рекомендуется делать предварительные заказы. Эдит, это здорово!

— Да. Конечно.

Она прервала размышления, заставив себя сосредоточиться на том, что говорил Луи. Он сидел в кресле у окна и просматривал расписание турне, которое Эдит и Ив решили устроить после выступления в «Казино Монпарнас».

От пригорода Лиона Виллербана они собирались проехать с концертами по югу Франции и завершить тур в начале июня в Бордо.

— Ив каждый раз начинает наше выступление, — вздохнула она. — А я заканчиваю программу, это крест, который я должна нести до конца.

Луи недоуменно посмотрел на нее.

— Ты больше не хочешь выступать с ним вместе?

— Конечно, хочу. — Она улыбнулась, вспомнив его руки, которые ласкали ее сегодня ночью, его губы, которые она целовала, его тепло, которое ее окружало. — Хочу. Но иногда мне кажется, что этот лев однажды меня съест. Его харизма невероятна.

«Не только на сцене, — добавила она про себя, — он ведет себя так же в моей постели. Он многому научился за это время, во всех смыслах».

— Это ты его научила, Эдит.

Она усмехнулась.

— Я никогда не думала, что смогу быть настолько хорошим учителем.

— Если ты хочешь выступить сольно, просто скажи мне об этом.

Она выпрямилась и закинула ногу на ногу.

— Я сделаю это, когда придет время, Лулу. Но до тех пор я хочу попробовать кое-что другое.

— Могу я спросить…

— Ты уже делаешь это, — прервала она его насмешливо. — Да, ты можешь спросить, Лулу, и я отвечу. Я хочу сочинить песню.

Луи от удивления широко открыл глаза, он был ошеломлен.

— Судя по твоей реакции, мне не стоит надеяться, что руководство SACEM признает меня композитором. Сначала они не хотели признавать меня как поэта. Думаю, в качестве композитора мне будет еще сложнее получить разрешение.

— Это… для меня сюрприз, — пробормотал Луи. — И что же за песни… ты хочешь сочинять?

— Пока только одну, — она встала так, будто находилась перед залом с сотнями зрителей. Ей понадобилось некоторое время, чтобы сосредоточиться — ведь исполнение должно быть безупречным. И вот Эдит стала напевать мелодию, которая крутилась у нее в голове уже несколько недель. Это была очень запоминающаяся музыка, которую невозможно забыть, несмотря на все усилия. Эдит была уверена, что никогда раньше не слышала эту песню. Минорная мелодия, которая так хорошо сочетается со словами любви, ничего драматичного, просто песенка, которая должна найти свое место в каждом сердце и сделать людей счастливее.

Поскольку текста к этой мелодии еще не было, Эдит просто напевала: «Ла… лала-ла… лала…». Когда она замолчала, а это произошло очень быстро, поскольку еще не было придумано ничего, кроме припева, она с надеждой посмотрела на Луи. Замерев на некоторое время, она спросила взволнованно:

— Что ты на это скажешь?

Он зааплодировал.

— Звучит очень мило.

— Мило? Ты что же, пытаешься меня утешить? — Обычно Эдит с юмором относилась к критике, но в данном случае ей хотелось именно одобрения. — «Милый» — это унизительный эпитет для чего-то незначительного. — Она раздраженно топнула ногой.

— Но ведь песня еще не закончена? Может, тебе стоит поговорить об этом с музыкантами? Эдит, идея действительно хороша… очень хороша, — Луи ободряюще улыбнулся ей. — Ты уже спела ее Иву?

Она покачала головой. Ей пришло в голову, что это действительно странно: не поделиться с любимым мужчиной подобной идеей. Образ Ива всплывал в ее сознании каждый раз, когда она мысленно напевала именно эту последовательность нот. Если она когда-нибудь превратится в настоящий шансон, то, несомненно, он станет ее песней, песней Эдит и Ива. Но пока ему лучше ни о чем не знать. Он, вероятно, сочтет, что ее амбиции немыслимы.

— Лулу, забудь об этом, — она в изнеможении откинулась на диван. — Давай еще раз поговорим о датах. Что у нас по программе после тура? Я хочу, чтобы мы с ним пели везде, где только можно! Мы должны выступать не только в больших музыкальных театрах, но и в маленьких варьете, и в ночных клубах. Иву надо попробовать все это. Я хочу, чтобы он научился выступать на самых разных сценах.

Она говорила и говорила, но только для того, чтобы скрыть свое разочарование из-за отсутствия энтузиазма у Луи. Ей никогда не приходило в голову, что придуманная ею мелодия может оказаться не такой уж и хорошей, как она думала. Эдит искренне считала, что из песни Эдит и Ива получится нечто особенное.

С тех пор как Эдит вместе с Раймоном Ассо впервые побывала в гостях Маргерит Монно, квартира, где обитала пианистка, стала для певицы райским уголком. Обстановка была необыкновенно удобной и современной, повсюду царил порядок, каждая со вкусом подобранная безделушка лежала на своем месте на комоде или на полках, картины висели прямо и как раз в нужных местах, ни намека на пыль, все сияло и блестело. У Эдит всегда все было иначе. Причиной тому были неприкаянные детство и юность, где не было места домашнему уюту. Позже Эдит жила в постоянно меняющихся гостиничных номерах. Лишь сойдясь с Полем[75], она переехала в настоящий дом. Но и там именно голос Поля был решающим, а Эдит чувствовала себя крайне скованной, даже в общении с нанятым им персоналом. Когда они с Симоной оказались в апартаментах в доме мадам Билли, не отличавшемся хорошей репутацией, но расположенном на шикарной улице Вильжюст, там довольно быстро воцарился такой хаос, что Анри временами отказывался даже переступать порог. Фактически Эдит не имела понятия, как обставлять квартиру и содержать ее в чистоте. Тем большее впечатление производило на нее жилище Гиты.

— Ты как раз вовремя. — Маргерит поцеловала Эдит в обе щеки. — Я как раз только что закончила писать песню для твоего нового фильма. Анри прислал мне текст, и я сразу же приступила к работе.

— О! — произнесла Эдит несколько неуверенно.

Следует ли ей сначала попросить Маргерит сыграть для нее эту новую композицию? Было бы несколько грубо проявить невнимание к ее новой работе. Но ей не терпелось поделиться собственным творением. Несмотря на доводы внутреннего голоса, Эдит решила действовать.

— Слушай, я не знаю, как и сказать, но я хочу спросить у тебя кое о чем, не имеющем ничего общего с песнями о любви.

— Спрашивай меня о чем угодно. Ты же это знаешь. Но для начала все же зайди в дом.

Нежно, но настойчиво Гита направила ее в сторону музыкальной гостиной, где Эдит встала у рояля, вместо того чтобы сесть в одно из кресел, стоявших у окна.

— Хочешь чего-нибудь выпить, прежде чем задать мне вопрос?

— Нет. Не сейчас.

Эдит сама сняла пальто, поскольку хозяйка забыла ей помочь, и небрежно бросила его на стул. Она улыбнулась, набираясь смелости, чтобы все рассказать.

— В моей голове уже давно звучит одна мелодия. К ней пока не написана ни одна строчка, но стихи обязательно будут. Потому что, когда я слышу музыку, как правило, на ум приходят и стихи. В моей голове все формируется одновременно. — В подтверждение своих слов она постучала себе по лбу. — Как ты думаешь, я могла бы попробовать написать песню?

В свете торшера светлые волосы Гиты казались окруженными ореолом. Ее ангельское лицо сияло.

— Почему бы и нет, Малышка? Попробуй! Я помогу тебе.

Эдит показалось, что с ее плеч свалился груз. Она и сама не знала, как объяснить охватившую ее застенчивость. Как глупо было думать, что Гита откажется ее выслушать.

— Можно присесть? — спросила она, указывая на табурет перед фортепиано. — Я бы хотела сыграть тебе то, что я придумала.

— Начинай.

Маргерит оперлась о фортепиано, а Эдит заняла свое место. Взгляд Эдит задержался на пюпитре, к которому были прислонены бумаги, сплошь исписанные текстом, рядом лежали ноты. Крышка инструмента не была закрыта. Стало быть, Маргерит только что работала, и ее отвлекло лишь появление Эдит.

Эдит положила руки на клавиши, как это делала много раз с момента их первой встречи. На один краткий миг она понадеялась, что Гита положит свои руки на ее и заиграет, как она это когда-то делала. Но на этот раз речь шла о ее собственном произведении. Ее первая композиция! Которую она создала сама! Песня, музыку к которой написала Эдит Пиаф, к которой она хочет написать текст и которую, конечно, однажды споет. Она была одним целым с этим шансоном. Она была им, а он был ею. Замечательное ощущение!

Она смело изобразила первые такты, которые звучали у нее в голове. Она сыграла свою короткую мелодию, которая, конечно, нуждалась в доработке, но уже была такой же нежной, как легкий ветер над весенней Нормандией, когда он пролетает над яблоневым цветом. Чем дольше она развивала музыкальную тему, тем больше появлялось вариаций. Как будто от нее ничего не зависело, а мелодия просто жила на кончиках ее пальцев. Пораженная своими ощущениями, Эдит подняла голову. Она глубоко вздохнула и сложила руки на коленях, приготовившись выслушать вердикт своей подруги.

— Что скажешь?

Гита покачала головой.

— Я ничего не чувствую.

— Как это? Тебе не понравилось?

— Даже не так. Я не могу сказать тебе, хорошо это или плохо. Я просто ничего не чувствую в связи с этой мелодией. А как обстоят дела с текстом?

— Пока он не готов, — проговорила Эдит необычайно слабым голосом. Она была ошеломлена. Как могла Гита не почувствовать песню, которая исходит прямо из сердца Эдит? Крошечный луч надежды еще светился в ней, когда она добавила:

— Мы все взволнованы той свободой, которая началась для нас после освобождения, поэтому на ум приходят слова «жизнь прекрасна» или «все вокруг в розовом цвете…»

— Все вокруг в розовом цвете? — нахмурилась Гита.

— Возможно, здесь больше подойдет слово «жизнь», так что пусть это звучит так: «жизнь в розовом цвете», — торопливо предложила Эдит.

— Этот текст… — проговорила Гита, но вдруг замолчала и задумчиво погладила полированное дерево рояля. Очевидно, она искала подходящее слово. Эдит ждала. Ее сердце билось так сильно, что его удары отдавались где-то в горле.

— Нет, — с необычной для себя строгостью заключила композитор. — Это нехорошо. Как бы написанное в итоге ни называлось, это не твой шансон. Признайся, ты бы никогда не спела эту песню, если бы ее сочинила не ты, а кто-то другой. Она такая… слащавая. И слова немного безвкусные. Нет, Малышка, поверь мне, это не для тебя.

Сначала Эдит была просто ошеломлена. Она не могла припомнить, чтобы всегда сдержанная Маргерит так категорично о чем-либо высказывалась. Но затем в Эдит проснулось ее обычное упрямство. Как мелодия, которая не выходит у нее из головы уже несколько недель, может оказаться настолько плохой? Конечно, она была более игривая и легкая, чем другие песни, — в конце концов, она посвящена позитивному чувству, а не потерянной любви, о которой рассказывается в большинстве шансонов. Эдит мечтала об этой песне в объятиях Ива, озаряемая его озорной улыбкой и сиянием его глаз. Эта мелодия просто не могла, не имела права быть плохой!

— Значит, тебе не нравится, — проговорила Эдит сухо. Она пожала плечами, словно и не возражала против мнения Гиты, что, конечно, было неправдой. Однако обсуждать этот вопрос дальше она не собиралась. — Ну что ж.

— Пожалуйста, не сердись на меня, Малышка. Ты хотела услышать мое мнение.

— Да. И я его услышала. — Она поднялась с табурета, встряхнула свои странно онемевшие руки и снисходительно улыбнулась Гите. — Я не должна задавать так много вопросов. Но кое-что мне бы хотелось узнать: как звучит новый шансон, который ты написала для фильма?

В окне внезапно блеснул солнечный луч и побежал по комнате. В его свете заплясали крошечные пылинки. Эдит увидела это и усмехнулась. Пыль. Здесь тоже есть пыль. Гита, по-видимому, тоже была не так совершенна, как Эдит всегда считала.

Какое чудесное и отрадное знание!

ГЛАВА 7

Ее чемодан был еще не закрыт, но, по крайней мере, уже собран. Все как всегда: Симона и Андре позаботились о том, чтобы упаковать ее гардероб и туалетные принадлежности, а сама Эдит взяла лишь то, что нужно для работы, — ноты для фортепиано и тексты, а еще книги, которые она хотела прочитать в поездке. Уложила она и сценарий к фильму «Звезда без света» Марселя Блистена, понадеявшись, что между репетициями и бесконечными поездками найдется несколько часов, когда они с Ивом смогут подготовиться к их первому совместному фильму. Они вместе будут репетировать свои роли! Просто чудесно. С мечтательной улыбкой Эдит стояла у кровати, глядя на свой чемодан и держа в руке сценарий, а мысленно она была в совсем другом номере, в отеле, находящемся за сотни миль отсюда, на юге, где уже наступила весна.

Открытые окна, легкий ветерок, развевающий тонкие занавески, щебетание птиц в сумерках, доносящиеся откуда-то звуки аккордеона, вкус хорошего красного вина и такой близкий запах Ива…

— Эдит! — Андре прервала ее мысли.

Она поморгала, чтобы развеять образы, которые на мгновение стали для нее реальностью. Даже запах полностью соответствовал воспоминаниям. Впрочем, неудивительно, если учесть то, где она находилась. Ив провел с ней ночь и утро. Сейчас он отправился в свою квартиру в Двенадцатом округе, чтобы упаковать вещи. Ив и Эдит должны были встретиться на Лионском вокзале, поскольку на первом этапе своего турне они планировали передвигаться на поезде.

— Малышка, почта пришла! — Ее секретарь, которая обычно казалась такой невозмутимой, стояла перед ней задыхаясь, а ее щеки порозовели от возбуждения.

— Конечно, пришла. Ты же отправилась к портье специально, чтобы забрать ее. Но я сразу скажу тебе, что не хочу слышать ни о каких счетах.

Эдит демонстративно отвернулась, положила сценарий на чемодан и сильно дернула за кусок ткани, нахально выглядывавший из-под крышки наружу. Это оказался рукав до того вполне аккуратно сложенного платья. Ей действительно не хотелось возиться с повседневными делами, когда так близко уже время отъезда. Точнее, ей вообще не хотелось с ними возиться. А сейчас особенно.

— Написали из комиссии, — проговорила Андре. — Когда я увидела отправителя, то тут же на лестнице вскрыла письмо.

Эдит обернулась. Она боялась взглянуть в лицо своей помощницы, чтобы увидеть, что же на нем написано. В душе Эдит чередовались страх и надежда, дыхание перехватывало так же, как и у Деди, которая быстро бежала по коридорам отеля.

— И? — голос Эдит прозвучал необычно хрипло.

Андре просияла.

— Все прошло замечательно. Ты оправдана.

Комната закружилась у Эдит перед глазами. Стены, мебель, двери и окна мелькали вокруг нее, как цветные ярмарочные колеса для стрельбы и метания. Она прикрыла глаза, но головокружение не исчезло, более того, превратилось в калейдоскоп образов, которые ей хотелось бы забыть как можно скорее. Она почувствовала такую же тяжесть в груди, как в тот день в префектуре, в маленькой комнате для допросов. Эдит пошатнулась, ее колени подогнулись, и она опустилась на кровать. Несколько секунд она не могла вдохнуть, пришлось некоторое время посидеть, чтобы успокоиться. Медленно, очень медленно стало приходить осознание того, что она свободна. Ей больше не угрожал возможный запрет на выступления. Больше никто не обвинял ее в сотрудничестве с врагом. Суд, тюрьма, публичное унижение теперь не грозили ей. Все страхи остались в прошлом. Почти через восемь месяцев после освобождения Парижа, она наконец тоже стала свободной от своего груза. С воплем радости Эдит опрокинулась на спину и стала болтать в воздухе ногами, как это делают маленькие дети в порыве особенного восторга.

— Я знала, что ты будешь счастлива, — проговорила Андре со смехом.

Эдит утихла и снова села прямо.

— Это точно? Мне больше ничего не надо бояться, да?

— Вообще ничего, — подтвердила Андре.

Под впечатлением от услышанного Эдит вскочила и обняла свою помощницу.

— Я думаю, даже в Марселе слышно, как у меня с сердца камень упал!

— Тебе лучше снова присесть. Получено еще одно важное письмо.

— Боже мой… — выдохнула потрясенная Эдит и потянулась к золотому крестику на цепочке.

— Успокойся и сядь, — скомандовала Андре и одной рукой осторожно толкнула ее обратно на кровать. Казалось, ее беспокоит не физическое состояние Эдит, а сохранность двух конвертов в другой руке. — Тебе нечего бояться, все просто замечательно. Отправитель другого письма вызвал у меня такое любопытство, что я тоже сразу же его открыла.

— Откуда же оно было отправлено? Из Ватикана?

— Почти. Оно пришло из Елисейского дворца, — Андре помахала конвертом, о котором шла речь. Тот выглядел совершенно стандартно и походил на письмо из какой-нибудь организации. — Тебе нужно поговорить с Лулу. Какие бы концерты вы ни запланировали на четырнадцатое июля — их нужно немедленно отменить.

— А теперь расскажи мне, наконец, что происходит! Ненавижу, когда меня интригуют. Ты не хуже меня знаешь, что у меня нет никаких выступлений в национальный праздник.

Лицо Андре приняло самое торжественное выражение.

— Генерал Шарль де Голль лично просит тебя на торжествах четырнадцатого июля… — она остановилась на секунду, — на площади Согласия… — она глубоко вдохнула, — спеть «Марсельезу»!

— Меня? — спросила Эдит. — Я?..

— Ты мадам Пиаф, не так ли?

Эдит снова упала на спину, снова заболтала ногами, снова завопила и засмеялась. Приглашение было не просто большой честью, но наградой, подобной посвящению в рыцари. Первый национальный праздник после оккупации станет особым днем, и торжества будут более значимым, чем все, что были раньше. Возможно, к тому времени война наконец закончится. Тогда это будет еще и символизировать победу.

И она будет петь гимн, который запретили во времена режима Виши и заменили на другую песню. Следовательно, этот гимн представляет собой музыкальный символ. Невольно она вспомнила семилетнюю девочку, стоявшую в одиночестве на грязной улице рабочего квартала Бельвиль и так певшую «Марсельезу», что даже бедняки бросали ей несколько монет. Это было началом. А четырнадцатого июля этого года, двадцать три года спустя, она достигнет пика своей карьеры.

ГЛАВА 8

Марсель

В турне Эдит и Ив ожидал такой же успех, что и в Париже. Результаты усилий, которые Ив приложил, чтобы научиться правильно преподносить себя, вызывали у нее восхищение.

Шансонье сформировали не только многочисленные совместные с ней репетиции. Еще в Париже он начал брать уроки балета, чтобы лучше двигаться на сцене, и каждое утро в отеле, стоя рядом с кроватью, оттачивал шаги и движения, которым его научили. Чаще всего Эдит притворялась спящей, а бывало, что и правда не просыпалась, когда он рано утром выскальзывал из постели. Иногда она наблюдала за ним сквозь ресницы. Как всегда, она не могла налюбоваться его стройным молодым телом.

Ей приходилось проявлять профессиональную сдержанность, чтобы не помешать его занятиям и не позвать его обратно в постель. И снова она становилась наставницей, без чьих предложений, улучшающих сценический образ, не обойтись.

Она решила, что Иву надо больше работать над своей речью, ведь чем ближе они оказывались к его дому, тем медленнее и нечленораздельнее она становилась. Но разумная мысль недолго продержалась в ее голове. И вот уже ею овладело желание. Она окликнула его, и он закончил свою тренировку тем, что стал смешно жестикулировать и кривляться, чтобы развлечь ее.

Все эти недели они много смеялись. Казалось, что каждый день, наполненный аплодисментами, помогал Иву все больше раскрепоститься и преодолеть застенчивость, которую он испытывал по отношению к незнакомцам.

Это изменение коснулось не только его триумфальных выступлений, но и его поведения за сценой. Если раньше перед выступлением он казался серьезным и самоуглубленным, то теперь он чувствовал себя настолько свободно, что постоянно шутил с Эдит, стоя за кулисами. Они не знали, что их громкий смех был слышен в партере, но это только вносило в выступления непринужденность, от которой программы становились только лучше. Однажды даже не удалось вовремя открыть занавес, потому что Эдит и Ив не могли успокоиться и все хохотали над шуткой, которая была настолько немудреной, что они ее забыли почти сразу, надолго запомнив только тот смех, который она вызвала.

Пока Эдит и Ив жили будто на своей собственной планете, в Европе заканчивалась война. Британцы и американцы бомбили небольшие порты на французском побережье Атлантики, где еще скрывались рассредоточенные немецкие войска. Немцы держались до конца и часто уничтожали буквально все на своем пути. Союзники занимали в Германии один город за другим. Так продолжалось до того вечера, когда Эдит и Ив в последний раз выступили в Марселе. Именно тогда мир облетели вести о смерти Адольфа Гитлера и о том, что солдаты Красной армии водрузили флаг Советского Союза на Рейхстаге.

Луи ожидал Эдит в гримерной, чтобы сообщить эти новости. Он протянул ей бокал шампанского и сказал:

— Пройдет совсем немного времени, и мы обретем долгожданный мир.

Ив, вошедший вслед за Эдит, выглядел так, будто не мог решить, оставаться ли ему или бежать прямо сейчас к семье.

— Моя семья должна узнать об этом. Dio mio![76]Мой брат Джулиано вернется домой. Спустя почти пять лет! Мама будет вне себя от радости!

— Я бы хотела отпраздновать это известие с ними завтра, — ответила Эдит. Она подошла к туалетному столику, на котором стояло ведерко со льдом, достала бутылку шампанского и, налив его в бокал, протянула Иву. — Какая жалость, что мы уже уезжаем.

— Значит, мы должны отправиться к ним немедленно, — с легкостью предложил Ив.

— Сейчас середина ночи, — возразил Луи.

— Ну и что? На юге все равно в это время суток никто не спит. Кроме того, я не думаю, что кто-то сможет уснуть этой ночью.

Они отметили скорое окончание войны прямо на кухне семейства Ливи. Родные Ива стали так дороги Эдит, будто они были ее собственной семьей.

Она больше не чувствовала себя гостьей, став здесь своей. Больше не беспокоило, когда кто-то использовал итальянское слово «фиданцата», называя ее невестой Ива. Пришли несколько соседей, и Эдит оставалось лишь гадать, откуда у Джованни Ливи появилось какое-то неиссякаемое количество красного вина, которое все пили почти до потери сознания. Повсюду звучали смех, тосты и музыка. Снова и снова отец Ива славил храбрых солдат Красной армии, Ив пел «Белла чао» — песню итальянских партизан, а Эдит — «Марсельезу». Им вторил разноголосый хор, подпевая с разной степенью музыкальности. К рассвету они охрипли, но все были так счастливы!

ГЛАВА 9

Париж

Третьего июня состоялся последний концерт этого турне. Он прошел на спортивной арене, расположенной в историческом центре Бордо. Вот уже почти четыре недели, как закончилась война, но, когда Эдит вернулась в Париж, она не увидела города, который праздновал наступление мира. Вместо этого население яростно протестовало против существующей экономической политики и тотального дефицита. Такси, которое везло их с Лионского вокзала в отель «Альсина», несколько раз останавливалось из-за демонстраций. То и дело им перекрывали дорогу большие и маленькие группы разновозрастных мужчин и женщин, державших в руках самодельные таблички с требованиями улучшить снабжение. Никто больше не хотел голодать, возиться с карточками, которые совсем не помогали в легальном приобретении самого необходимого. Цены непрерывно росли, и даже на черном рынке не всегда получалось купить основные продукты питания.

— Сейчас не лучше, чем при немецкой оккупации, — проворчал таксист, зажав губами тлеющий окурок. — А американцы сытые и ходят так же самоуверенно, как боши.

Живя с Ивом, Эдит стала уделять спиртному гораздо меньше внимания, однако наличие в доме хорошего напитка было для нее важнее, чем присутствие на столе хлеба. Но если люди не могут выпивать, подумала она, значит, им нужно что-то еще для поднятия настроения. Тут поможет только музыка.

Она повернулась к своему импресарио, который сидел между ней и Симоной на заднем сиденье машины.

— Каковы наши планы, Лулу?

— На следующей неделе мы начнем снимать «Звезду без света». Надеюсь, Ив вернется из Марселя вовремя, а не станет дожидаться возвращения брата. Кто бы мог подумать, что путь домой из побежденной Германии займет так много времени.

— У фрицев, вероятно, все разрушено, ни одна улица не годится для проезда, и железнодорожное сообщение тоже не работает. Но Ив говорит, что он по-прежнему со дня на день ждет возвращения Джулиано, — сказала Симона. — Очевидно, есть перевозки, организованные Международным Красным Крестом.

— Я не сомневаюсь, что Ив будет здесь в нужное время, — твердо сказала Эдит, — его брат может вернуться в любое время. Кино значит для него очень много. Для него это даже важнее, чем пение. Он считает, что однажды он сможет поехать в Америку в качестве киноактера.

— Но он же может выступать в Штатах и как певец, — озадаченно проговорил Луи.

Эдит закатила глаза.

— Я постоянно твержу ему об этом.

— Вспомни его любовь к Фреду Астеру, — засмеялась Симона. — Хотя он теперь не танцует степ так часто, его энтузиазм по поводу Голливуда не иссяк.

Эдит весело подмигнула Лулу, и троица рассмеялась.

Ей хотелось бы быть рядом с Ивом в такой значимый для него момент возвращения Джулиано, которого все зовут Жюльеном. Тем не менее она не согласилась на его предложение поехать с ним из Бордо в Марсель, вместо того чтобы сразу же отправиться в Париж. Она была слишком занята, чтобы наблюдать воссоединение семьи. Сейчас все ее мысли занимал репертуар. В какой-то момент она осознала, что публика разделилась на две части: те, кто хотел посмотреть и послушать Эдит Пиаф, и те, кто пришел на Ива Монтана. Они были двумя частями спектакля, но уже не двумя частями единого целого. Эта мысль подвигла ее переосмыслить репертуар. Ей нужно было что-то изменить, чтобы завладеть полным вниманием каждого зрителя.

Прибыв в отель, она первым делом позвонила Анри.

— Мне нужны новые песни. Старый репертуар становится скучным.

— Скучным? — фыркнул на другом конце провода Анри.

— Мне нужны новые тексты, — решительно заявила она.

Анри рассмеялся.

— Ну вот разве что: я только что написал текст на этот вальс, который мне по твоему поручению отдал Норберт Гланцберг. Хочешь услышать? Называется «Падам, падам…»

— Звучит весьма многообещающе, — сухо проговорила она, чтобы тут же добавить: — «Падам, падам…» звучит нелепо.

— «Скучно», «нелепо» — тебе не кажется, что ты слишком груба? Для твоего фильма я написал текст, который называется «Свадьба». Может быть, ты найдешь, что тема брака более интеллектуальна.

Не дав ей возможности вымолвить ни слова в ответ, Анри невозмутимо спросил:

— Как тебе живется с Ивом?

Эдит задумалась о том, как ей повезло, что ее приняла семья Ива. «Ла фиданцата». Невеста. Она улыбнулась. «Если он все-таки сделает мне предложение, я его приму». Неважно, выберет он для этого романтический момент или нет.

— Малышка, ты еще там? — проговорил Анри. — Я не хотел пугать тебя своим вопросом. Между вами что-то не так?

Сказано это было с некоторой надеждой.

— Дурак! Все в порядке. Я умираю от счастья, Анри, — произнесла она и поняла, что эти слова были чистой правдой.

— Я не хотел все знать настолько подробно, — торопливо пробурчал он. — Я свяжусь с тобой, когда у меня будут для тебя новые тексты.

— Спасибо, Анри, ты сокровище!

Развеселившись, Эдит бросила трубку. Его ревность все еще забавляла ее. Она подумала о том, что сейчас ей очень хочется поговорить с Ивом, но у семьи Ливи нет телефона. Эта мысль мгновенно испортила ей настроение. Без общения с возлюбленным она чувствовала себя ужасно одинокой. Она сидела на кровати в отеле «Альсина», смотрела на телефон, желая, чтобы он зазвонил…

И он зазвонил!

Эдит испуганно вздрогнула. Существует ли такая вещь, как передача мыслей?

— Ив? — сказала она.

— Ох… э-э… — послышался мужской голос. — Простите, это не Ив, а всего лишь Анри Бетти.

«Пианист и композитор Мориса Шевалье», — пронеслось у нее в голове. Она не была близко знакома с этим молодым человеком, но искренне считала его симпатичным и очень одаренным. Поэтому она мгновенно почувствовала себя намного лучше, чем раньше.

— Добрый день, Анри Бетти. Чем я могу быть вам полезной?

— Я слышал, что вы снова в городе.

Он даже не уточнил, действительно ли она мадам Пиаф. Очевидно, узнал ее голос.

— Я подумал, что лучше свяжусь с вами до того, как окажется, что у вас совсем нет свободного времени, зато есть важные дела.

— Не знаю, что вы имеете в виду, но, видите ли, я устала и хотела прямо сейчас пойти спать. Это очень важное дело.

По его голосу она заметила, что он улыбается.

— Мой сокурсник по консерватории хотел бы познакомиться с вами. Он ищет работу в качестве композитора или аккомпаниатора, ему все равно. Во всяком случае, он надеется, что сможет вам пригодиться. И я не могу сделать для него больше, чем только спросить вас, не дадите ли вы ему возможность вам представиться?

Усталость, о которой она только что в шутку говорила, вдруг опустилась на нее, как театральный занавес со свинцовым утяжелением. Она зевнула и даже не дала себе труда это замаскировать. Чтобы как можно скорее закончить разговор, она предложила полушутливо:

— Передайте своему другу, что сегодня вечером я буду ждать его в баре моего отеля.

— Тысяча благодарностей, мадам, это очень мило с вашей стороны. Кстати, мой друг родом из Барселоны, и его зовут Луи Гульельми[77], но он называет себя Луиги.

— Луиги, — повторила она удивленно. — С таким именем он никогда не сделает карьеры.

В этот же момент она разозлилась на себя, что вообще согласилась на эту встречу. Зачем ей тратить свое время на совершенно незнакомого человека? Хотя ей нравилось помогать людям искусства. Начинающий музыкант может привнести в ее жизнь импульс, в котором она сейчас так нуждалась. По крайней мере, в ее профессиональную жизнь. И она снова почувствовала себя одинокой.

Вечером Эдит и Симона пришли в бар отеля. Стоявший за стойкой бармен протирал стаканы. Эдит была удивлена, поняв, что никогда раньше не видела этого молодого человека. Она прошептала подруге:

— Похоже, здесь новый персонал?

Симона прищурила глаза, чтобы лучше видеть, и кивнула:

— Похоже на то.

— Отлично. Тогда, по крайней мере, мы сможем опять воспользоваться кредитом.

Эдит подошла к стойке, встала на цыпочки, лучезарно улыбнулась бармену и объявила:

— Я хотела бы бутылку лучшего шампанского из тех, которые у вас успели охладиться. И, конечно же, еще одну — в номер. Запишите это на мой счет.

— Очень хорошо, мадам, — последовал любезный ответ.

Она оглядела плохо освещенное помещение. В это относительно раннее время посетителей было немного. Музыканты, развлекавшие гостей по вечерам, тоже еще не пришли. За столиком в углу сидел молодой человек, перед которым стоял стакан с водой. Шляпу он не снял. Его кроткому лицу придавали значительности густые усы над полногубым ртом. Он устремил взгляд на Эдит и медленно поднялся, когда увидел, что она тоже смотрит на него.

— Мадам Пиаф, — он снял шляпу и подошел к ней, обойдя стол. — Благодарю вас за то, что уделили мне время.

— Безупречные манеры, — тихо пробормотала Симона.

Эдит указала на стакан с водой.

— Было бы лучше, если бы вы сначала вылили это в цветочный горшок. Симпатичный бармен принесет нам шампанское. Так будет гораздо легче говорить. Я хочу все о вас знать, но больше всего меня интересует, что я могу для вас сделать.

Через три часа и после стольких же бутылок шампанского Эдит пришла к мысли, что Луи Гульельми, он же Луиги, может ей пригодиться. Безработный композитор с классическим музыкальным образованием казался как раз подходящим человеком, который мог бы изложить на бумаге ее идею. Речь шла о мелодии, которую Лулу и Гита признали никуда не годной. Этот факт не только не заставил ее забыть о своем желании, но даже подстегнул к дальнейшей работе. Она придумала еще больше музыкальных элементов. Напев основную тему своему новому знакомому, Эдит спросила, сможет ли он сделать из этого шансон.

— Ты не пожалеешь об этом, — добавила она с надеждой.

Ночью Симона заглянула в комнату Эдит только для того, чтобы сказать:

— Ты сошла с ума! Хоть ты и не тащишь этого Луиги в постель, но при этом даришь ему песню, которая родилась прямо в твоем сердце. Не понимаю.

— Кто-то должен превратить мою идею в настоящий шансон, — возразила Эдит. — Я не могу. Так что мне пришлось найти того, кто сможет. Гита этого не хочет. Так что я позову другого композитора. Это так просто. — Она вставила ключ в замок двери. — А сейчас я бы предпочла, чтобы со мною рядом побыла ты, а не чужой мужчина. Я скучаю по Иву.

Симона улыбнулась и закрыла дверь.

«Я люблю его, а он любит меня, — подумала она, — и поэтому моя жизнь — в розовом цвете».

ГЛАВА 10

Ив был очарован. Он стоял рядом с кабриолетом и смотрел на фон, который за ним находился — написанный на холсте прекрасный пейзаж с кустами, деревьями и узкой дорогой под голубым небом. Очень похоже на местность где-то в Иль-де-Франс[78], но все это было всего лишь иллюзией, работой талантливого сценографа. Старомодный автомобиль был единственным реальным предметом. Чтобы убедиться в этом, Ив осторожно постучал по капоту.

— Ты похож на маленького мальчика, который заглядывает в сверток с подарком, — сказала Эдит, смеясь.

— Так оно и есть, — с энтузиазмом ответил он. — Поверить не могу, что нахожусь на киностудии. Все такое… другое… ни на что не похожее и захватывающее.

В течение нескольких дней она наблюдала, как Ив спотыкался о кабели, смотрел и учился, часто дожидался в стороне, пока не погаснет последний прожектор, даже когда ему больше ничего не надо было делать. Он играл лишь второстепенную роль. Большего Эдит не смогла для него добиться. Он дебютировал в образе молодого автомеханика — друга детства главного героя. Мадлен, которую играла Эдит Пиаф, была девушкой из провинции, которая хотела «попасть в кино» и получила шанс, когда ее голосом заговорили и запели актеры разных кинолент.

История, описанная в фильме, происходила в конце 1920-х годов, когда появившийся звук стал проблемой для многих звезд немого кино, голоса которых не подходили для озвучивания ролей и для музыкальных сцен. В одной из сцен Мадлен (Эдит) и Пьер (Ив) садятся в кабриолет, чтобы прогуляться на природе. По пути они поют песню. И все это в машине, которая не едет, и на фоне нарисованного пейзажа.

В процессе съемок Эдит больше всего нравилось наблюдать за тем, как удивляется Ив. Работа над картиной вызывала у него безграничное изумление вкупе с растерянностью и восторгом. Он напоминал маленького мальчика, бредущего по сказочному лесу. Не менее приятной особенностью съемок было то, что у них с Ивом оставалось больше времени друг для друга, чем во время выступлений на сцене. Хотя часто бывало, что работа длилась до поздней ночи, оставалось немало свободных вечеров, когда они наслаждались обществом друг друга. Внезапно они ощутили себя совершенно нормальными влюбленными, которые могут гулять по Парижу. Они больше не ходили по питейным заведениям, чтобы снять напряжение после выступления, а выходили «правильно»: например, вдвоем в ресторан на ужин или встречались с друзьями.

Ив познакомился с Жаном Кокто и вернувшимся Сашей Гитри, подружился с Жаком Превером и сопровождал Эдит на прием у Мориса Шевалье, организованный в его роскошных апартаментах на авеню Фош.

Эдит потянула Ива за рукав рубашки.

— Давай заканчивать, на сегодня с меня действительно довольно.

Съемочная площадка изменилась как по команде: погасли прожекторы, и пейзаж, написанный на холсте, только что залитый солнечными лучами, в тусклом свете стал смотреться мрачно и безжизненно.

Ив был похож на собачку, у которой отняли вкусную косточку.

— Если ты, дорогой, не хочешь пустить здесь корни, то имей в виду, что я сейчас пойду в свою гримерную, поскольку потом хочу где-нибудь чего-нибудь выпить. Могу ли я рассчитывать на твою компанию? — улыбнувшись, она подмигнула ему.

— Я не оставлю тебя одну. — Хитро блеснув синими глазами, он поднял правую руку, как будто поклялся. — Никогда, — сказал он и обнял ее.

Вместе они покинули съемочную площадку, на которой до этого играли влюбленную парочку.

В тот вечер они поехали в ее любимый ресторан, небольшую брассерию недалеко от рю де Ришелье, где помещалось едва ли с десяток столов под клетчатыми скатертями и несколько старинных буфетов. Готовили там хорошо, несмотря на сложности с продуктами. Хозяин любил командовать своими гостями, был откровенно недружелюбен с некоторыми из них и строго отвергал новичков, которые ему не понравились. Эдит это веселило, и она называла его «генералом». По отношению к ней он вел себя мягко и учтиво. Он был таким большим поклонником ее искусства, что даже открыл ей и Иву кредит на все блюда ежедневного меню, без предъявления продуктовых карточек. Кроме того, он подавал знаменитым гостям знаменитое пино-нуар из Бургундии, и Ив научился наслаждаться этим вином, налитым в шарообразный бокал. Но все это не мешало ему говорить почти непрерывно.

Между двумя глотками красного вина он сообщил:

— Всегда думал, что фильм снимают так, как его смотрят в кино, то есть сцену за сценой, от начала до конца. А теперь вижу, как из разрозненной кучи целлулоидных фрагментов возникает история. Это невероятно!

— Боже мой! — воскликнула Эдит с хорошо разыгранным драматическим надрывом. — Теперь я понимаю: ты меня больше не любишь. Ты влюблен в мысль о том, чтобы стать киноактером. Теперь это твоя большая любовь, а не я.

— Нет, нет, нет! — воскликнул он, глядя на нее.

— Пока ты там все разглядывал, я кое-что выяснила, — сказала она уже более серьезно. — Говорят, Марсель Карне снимает новый фильм. Это тот режиссер, который снял «Детей Олимпа». Ты, конечно, помнишь его, ты с ним познакомился на приеме. Я уже тогда ему посоветовала не забывать твое имя.

— Да, конечно, помню. — Ив поднес свой бокал к губам, напряженно ожидая продолжения.

— Якобы для своего нового проекта он обязательно хочет заполучить Жана Габена[79], но я думаю, что главная роль лучше подойдет тебе. Я решила, что буду уговаривать Карне до тех пор, пока он не заинтересуется тобой. «Врата ночи» должны стать твоим пропуском в мир большого кино.

Ив опрокинул бургундское себе в горло, пытаясь справиться с шоком от услышанного. Поставив бокал, он с трудом проглотил вино.

— Это может привести меня в Голливуд, — сказал он убежденно.

— Ты слишком много размышляешь о своих планах, связанных с кино, — ответила она. — Ты получишь свой шанс, да. Но это не единственный твой шанс. В качестве певца ты тоже можешь исполнить давнее желание своего отца. У тебя есть все, что нужно, чтобы блистать как на сцене музыкального театра, так и на киноэкране.

— Ты думаешь? — он с сомнением покачал головой. — Хотя ты всегда во всем права. Без тебя меня бы не было.

Она мгновение помолчала, задумчиво покрутила бокал между ладонями. Должна ли она ему признаться, что больше не хочет выступать с ним вместе? Она поручила Лулу больше не заключать контракты на совместную с Ивом программу. Теперь ее протеже должен был идти своим путем, а мадам Пигмалион снова сконцентрируется на себе. «Пора, — согласился с ней импресарио. — Организаторы концертов действительно больше не могут заниматься вами вместе, каждый из вас сам по себе — слишком большая величина». Ну, может быть, Луи что-то преувеличил.

Четырнадцатого июня отмечался День взятия Бастилии, и Эдит исполнила «Марсельезу». С того момента ее стали считать голосом Франции. Этого уровня Ив еще не достиг.

В любом случае их имена не появятся на одной афише до премьеры «Звезды без света». И после нее тоже. Эдит подумала, что никогда они не будут напечатаны одним шрифтом. Внезапно все ее существо затопила грусть, сжалось горло. Эдит выпила немного вина. Она попыталась утешиться тем, что это разделение касается лишь творчества и важно для них как для музыкантов. Кроме того, она не считала свою миссию выполненной полностью.

Подали еду — ростбиф в восхитительном соусе с картофелем и зеленью. Какое-то время они наслаждались трапезой в тишине. Большинство гостей с таким же воодушевлением управлялись со своими столовыми приборами, тихо ели, мелодично звенели бокалы, сопровождая тосты. «Генерал» подошел к столу Эдит и Ива и поинтересовался, понравилось ли им. Оба удовлетворенно кивнули. Эдит наелась быстро и отодвинула свою тарелку.

— Тут еще много осталось, если тебе хочется, ешь, дорогой. А у меня разыгралась жажда. Мы должны заказать еще вина.

Он с удовольствием взял то, что она не доела. Он был молод и, казалось, никогда не мог насытиться. Она поймала себя на том, что все чаще смотрит на него не как возлюбленная. «Как его мама», — пронеслось у нее в голове.

Она внимательно следила за тем, как он делает знак хозяину принести еще бутылку пино-нуар. «Почти безупречный жест», — удовлетворенно подумала она. В следующий момент она разозлилась на себя за эту мысль, которая была такой же материнской, как и предыдущая.

— Тебе стоит подумать о концерте, — предложила она внезапно. — Сольный концерт Ива Монтана на сцене театра «Л’Этуаль» будет длиться два часа. После этого тебя назовут великим и несравненным.

Он судорожно вздохнул. Она увидела, что он колеблется между возбуждением и паникой.

— Что мне делать в одиночестве на сцене этого театра целый вечер? До меня этого никто не делал.

— Делал. Морис Шевалье. — Она подумала, стоит ли ей добавить, что и она принадлежит к этой элите. Лулу арендовал для нее «Л’Этуаль» на две недели с середины сентября. Подбирал для нее музыкантов, с которыми она уже была на гастролях. Но для Ива это будет первым опытом.

— Хм, — промычал Ив. Он молчал, доедая остатки ее порции, и выглядел настолько погруженным в свои мысли, что, она была в этом уверена, с трудом ощущал вкус нищи.

Наконец он аккуратно положил столовый прибор на тарелку и снова посмотрел на нее.

Его вопросительный взгляд встретился с ее взглядом.

— Думаешь, я смогу это сделать? Наверное, у меня хватило бы смелости на сольный концерт. Но мне пришлось бы много репетировать для этого, Малышка. Ты ведь знаешь, что надо делать, правда?

Она поняла, что ему нравится ее идея. Добрым знаком стало и то, что Ив не собирался бросаться в крайности, а подумал сначала, как все подготовить и улучшить. Хорошей идеей было продолжить формировать его, пока он не достигнет пика своей карьеры. Она улыбнулась и кивнула.

Да, она знала, что надо делать.

В ту ночь она никак не могла заснуть. Ив уже давно спал, уткнувшись в подушки, а она долго ворочалась с боку на бок, пока наконец не решила встать. Мысли о будущем Ива не давали ей уснуть. Босиком она подошла к буфету, где Симона хранила алкоголь, купленный на черном рынке. Стояло теплое лето, и пол приятно холодил ноги, сквозь окна светила луна, падал желтый свет от уличного освещения. К сожалению, в бутылке коньяка, которую Эдит поднесла к губам, осталось всего несколько капель.

Она прокралась к секретеру, включила маленькую лампу и пододвинула стул. Перед ней лежала небольшая стопка бумаг, на которую падал конус света. Она знала, что это были тексты песен, представленные на ее суд. Но сегодня ночью у нее так и не хватило сил победить бессонницу, читая эти тексты. Она сидела, беспомощно вглядываясь в темноту комнаты и прислушиваясь к дыханию возлюбленного.

Повинуясь внезапному побуждению, она открыла выдвижной ящик, вынула белый лист, взяла ручку. И как бы сами собой возникли слова:

Yeux qui font baisser les miens

Un rire qui se perd sur sa bouche[80].

Она писала, исправляла, перечеркивала, писала заново, пока не наступило утро. Рассвет заявил о себе игрой самых нежных оттенков: небо окрасилось в фиолетовые тона, постепенно перешло в нежно-розовые и в конце концов вспыхнуло ярко-розовым цветом.

Посмотрев в окно, Эдит озаглавила свой текст: «La vie en rose[81]».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1945–1946

«Опавшие листья»

Любовь всегда бежала от меня.

И никогда того, кого любила,

Я не могла надолго удержать.

Эдит Пиаф

ГЛАВА 1

Париж

Слезы готовы были брызнуть из глаз. И она в самом деле вскоре заплакала. Скорее от гнева, чем от обиды и печали. Как этот человек мог додуматься до такого? Как мог предъявлять ей такие претензии? Чтобы убедиться, что не ошиблась, она еще раз перечитала адресованное ей открытое письмо, опубликованное во всех ежедневных газетах. При этом она уже знала его наизусть. Содержание этого памфлета глубоко поразило ее.

Писака, музыкальный критик, заявил, что песни ее новой программы «слишком литературные». Он издевался над артистически высокомерной новой Пиаф, которая теперь не допустила бы в свои новые песни милых жуликов и проституток из старого репертуара. «Она сильно отдалилась от того дорогого мне бедного Маленького Воробушка, который когда-то был правдив, как сама жизнь». Последнее замечание особенно задело Эдит.

Возможно, она действительно считала себя неприкосновенной в «Л’Этуаль». Великая звезда со своей новой программой. К сожалению, вызвать у зрителей энтузиазм не получилось, это она уже заметила. Но изменившемуся репертуару просто нужно время, чтобы завоевать слушателя до последнего уголка в его сердце. Однако Эдит никогда не думала, что ее песни могут кому-то не понравиться. Как это так? Ее всегда хвалили за каждую воплощенную идею. Но прочитанное в газете не было выражением общественного мнения — это был удар под дых. Что еще хуже, автор оказался из тех, чье мнение нельзя игнорировать.

Гневным движением она смахнула стопку газет с прикроватного столика, куда их со скорбным видом положил Луи. Бумага зашуршала, упав на пол.

— Попроси горничную выбросить газеты, — сказала она Симоне. Ее голос звучал на удивление твердо, хотя она едва сдерживала рыдания.

Ее подруга стояла рядышком, громко сопела и, казалось, не знала, то ли обнять Эдит, то ли наклониться, чтобы подобрать мусор.

— Прекрати, что ты делаешь, — послышался голос Ива, сидевшего в кресле.

Эдит пристально посмотрела на него.

— Прости, что?

— Честно говоря, этот человек далеко не во всем ошибается. Многое из того, что ты делаешь, никуда не годится. Твои шансоны звучат искусственно, они не отсюда, — Ив похлопал себя по голове, — и не оттуда, — он повторил жест, похлопав себя по груди. Самодовольство, с которым говорил Ив, и его поза оскорбляли больше, чем газетная критика. Уже целую неделю она сольно выступала в «Л’Этуаль», она собирала полный театр, она была звездой.

Как смеет Ив так ее унижать? Что он о себе возомнил? Она научила его всему, что он умеет. Как он дошел до того, чтобы присоединиться к критикам? Неужели он против нее? Конечно, он упорно трудился, чтобы выйти с премьерой в том же театре, как только закончится ее последнее выступление. Уже началась предварительная продажа билетов. Но оправдывало ли это его поведение по отношению к ней? Он добился успеха так быстро, что стал слеп в отношении человека, который рассчитывал на абсолютную лояльность своего ученика, своего любимого. Эдит почувствовала, как внутри нее что-то сломалось. Она не знала, касается ли это вопроса уважения. А может, дело в доверии. Для нее готовность Ива встать на сторону ее критиков выглядела как предательство. Почему он даже не спросил ее мнения? Куда исчез тот герой — человек, который защищал ее, первым бросался в бой и бился за нее?

Между съемками «Звезды без света» и ее выступлением в «Л’Этуаль» однажды вечером она пела в «Клубе пяти». После освобождения столицы и окончания войны заведения подобного рода повылезали в Париже как грибы после дождя. Кабаре на Монмартре было основано пятью офицерами Первой французской армии. Оркестром там дирижировал композитор Мишель Эмер, и выступали известные артисты. Эдит понравилась непринужденная джазовая атмосфера этого истинно французского места. Освещение сцены позволяло выступающим видеть публику. Пока она пела, ее взгляд все время падал на Ива, который качался на стуле, сидя в баре в дальнем конце помещения. Золотой портсигар вспыхнул в свете лампы, когда он вынул сигарету. Эдит подарила его Иву в последний день съемок, чтобы поздравить его с первым фильмом, в котором он снялся. Она была рада увидеть, что он пользуется подарком. Но еще она видела, что он разговаривает с мужчиной, прислонившимся к барной стойке. Возможно, что Ив не просто говорил, а спорил с ним. Выражение его лица было далеко не дружелюбным.

— Я не позволю тебе меня затыкать, — прогремел голос незнакомца.

— Мсье, пожалуйста, — голос Ива также стал громче, но звучал достаточно вежливо. — Успокойтесь. Вы мешаете мадам Пиаф.

— Что мне за дело до этого воробья?

Хам захохотал над своей несмешной шуткой. Зрители в зале ощутили беспокойство. Они с любопытством повернулись к бару со своих мест за столиками. Эдит почувствовала, что теряет внимание публики. Ей самой уже захотелось прервать выступление.

— Заткнись! — рявкнул Ив.

— Давай выйдем, — потребовал незнакомец.

Ив соскользнул с барного стула, бросил сигарету в пепельницу и решительно зашагал к лестнице, ведущей на улицу. Часть посетителей, ухмыляясь, последовала за ним. Эдит посмотрела на мужчин и решила отказаться от одного куплета, чтобы закончить песню быстрее. В этот момент Ив развернулся и ударил своего противника по лицу. Пощечина прозвучала громко, как удар двух литавр. Эдит мгновенно замолчала, остановились музыканты. В помещении стало тихо. Страх, волнение и жажда сенсации, казалось, парализовали гостей.

— Молчи, когда поет мадам Пиаф! — сказал Ив человеку, который пошатнулся и схватился за щеку. Тот издал рев раненого быка и хотел наброситься на Ива. Но тем временем к нему уже подбежали два официанта, схватили за руки и выволокли на улицу. Ив спокойно вернулся на свое место у бара. Золотой портсигар снова засветился в полутьме. Эдит улыбнулась ему. Потом она подняла руки и захлопала. Ее аудитория тотчас тоже разразилась аплодисментами.

Она уперла руки в бедра и вздернула подбородок.

— Повтори то, что ты сказал, еще раз, Ив.

Он выпрямился на стуле. Его движение указывало на то, что он хочет придать своим словам больше веса, что не утратил ни убежденности в своей правоте, ни хладнокровия.

— Я не думаю, что у тебя хорошая программа. Я бы…

— О боже, нет, — прошептала Симона.

— Можешь засунуть свои «я, я, я» сам знаешь куда! — закричала Эдит.

Она увидела его недоуменное выражение лица и почувствовала себя еще более раздраженной.

— Если я когда-нибудь решу спросить у кого-нибудь совета, я дам тебе знать. А вот тебе я дам совет, если позволишь. Успех — ненадежный друг, он не вечен, приходит и уходит, как ему заблагорассудится. К этому приходится привыкать, достигнув больших высот. А теперь убирайся, с меня довольно.

Для нее было мучением смотреть, как медленно он встает. Его глаза искали ее взгляд, но она смотрела мимо него, выбрав точку на стене. Когда он ушел, она не почувствовала сожаления.

Там, где царила их любовь, уже ширилась пустота.

ГЛАВА 2

Конечно, они снова помирились.

Эдит размышляла, не стала ли она жертвой собственного недопонимания, а Ив попросил у нее прощения. Они страстно праздновали примирение в постели в отеле «Альсина», и это доставило обоим много радости, хотя от произошедшего и осталось какое-то слабое послевкусие.

Но у Эдит не было времени думать об этом. Следовало подготовить Ива к премьере да и самой порепетировать перед турне в Северную Францию и Бельгию — она отправлялась туда через несколько дней. Впервые Эдит путешествовала без партнера. Ее охватило какое-то щемящее чувство, но она решила, что не может себе его позволить.

Вместо того чтобы беспокоиться о собственном будущем, она вернулась к своей роли наставницы Ива. Хотя бы раз в день она звонила Марселю Карне, чтобы очередной раз порекомендовать Ива на главную роль в фильме «Врата ночи», и наконец-то добилась согласия. Она хвалила Ива за его трудолюбие: он репетировал до дрожи в коленях, до боли в горле. Вместе они снова и снова прорабатывали репертуар Ива, репетируя, меняя названия и снова репетируя. В итоге они выбрали шестнадцать номеров, драматические шансоны чередовались с лирическими песнями. Все это перемежалось одной или двумя джазовыми композициями. Эдит была уверена, что получилась тщательно продуманная программа.

Снова приехала из Марселя семья Ива, на этот раз наконец с братом Джулиано, который настоял, чтобы Эдит называла его Жюльеном. Но и тут в отношениях что-то изменилось, причем причиной тому было, пожалуй, не только присутствие брата. Никто больше не называл Эдит «фиданцатой», Ливи относились к ней с робким уважением. Это заставило ее еще активнее выполнять функцию наставника, сопровождающего подопечного на экзамен на аттестат зрелости.

Когда занавес поднялся, она не пошла ни в зал, ни в ложу, где находилась семья Ива. Она осталась за кулисами, напряженно следя за выступлением, которое, с одной стороны, несло на себе отпечаток ее участия, с другой — было чем-то совершенно отдельным, особым. Целых два часа она простояла, напряженно сжав кулаки.

Для Ива наступило время триумфа. Публика аплодировала и раз за разом вызывала его на бис. За кулисы он вернулся мокрый от пота. Он раскинул руки и притянул Эдит к себе, уткнувшись лицом в ее волосы.

Она чувствовала его сердцебиение, вдыхала его запах…

— Мсье Монтан, — позвал его кто-то, — выйдите, пожалуйста, на сцену. Публика хочет увидеть вас еще раз.

Со смесью гордости, отчаяния и радости Ив отстранился от Эдит. Он одарил ее своей лукавой улыбкой, пожал в трогательной беспомощности плечами, а затем решительно отвернулся. Медленно он удалялся от нее. Она наблюдала, как он вытер тыльной стороной ладони лоб. Знакомый жест, показавшийся вдруг бесконечно чужим.

Бурные аплодисменты, которые встретили его на сцене, докатились до нее.

«Я ему больше не нужна, — пробормотала она про себя. — Теперь он может летать один».

Эдит сидела на двуспальной кровати в отеле недалеко от Гран-Плас в Брюсселе. Она едва не утонула среди множества мятых газетных листов, присланных ей Андре из Парижа. Переезд самого известного военнопленного Франции с материка на атлантический остров Иль-д’Ю стал главной темой газетных заголовков: маршал Филипп Петен — герой Вердена в Первую мировую войну и глава правительства Виши во время Второй мировой войны — был приговорен к смертной казни после сенсационного судебного процесса, однако де Голль заменил приговор восьмидесятидевятилетнему Петену на пожизненное заключение в тюрьме форта Пьер-Леве.

Эдит пролистывала политические новости, пока не находила ту часть издания, которая была посвящена культуре. В этих разделах главную роль играл Ив. Эдит медленно читала статью за статьей. Самая сдержанная похвала из всего ей прочитанного звучала так: «Ив Монтан — одна из самых ярких личностей, когда-либо появлявшихся на сцене мюзик-холла». Большинство же критиков так или иначе разделяли мнение журналиста Юбера Малафосса о том, что Монтан «достиг ранга суперзвезды». А в театральном журнале Орёга было написано: «Этот молодой удивительный певец открывает нам дверь в новый мир». Эти комментарии очень сильно отличались от того, что совсем недавно писали об Эдит.

Устало она откинулась на гору подушек.

Ее сердце разбилось на тысячи осколков, как хрустальный шар, брошенный на камни. Ей стало невозможно видеть любимого, освещенного лучами славы, рядом с собой. Она не хотела вступать с ним в соревнование за благосклонность публики и критики. Для них обоих профессия стояла на первом месте. Она это признала и крепко стояла на этом. Теперь она понимала, что это же стало самым большим препятствием их любви. Их счастье длилось до тех пор, пока они вместе были устремлены навстречу будущему. Однако это ощущение постепенно осталось позади. Тихие слезы побежали по щекам Эдит. Она на миг закрыла глаза и стала энергично вытирать веки, пока те не покраснели и не заболели.

Расставания не произошло, последнее слово между ними не было произнесено. Сейчас она на гастролях, а в скором времени после ее возвращения в Париж Ив отправится в Марсель. Он хотел провести Рождество вместе с ней, но Новый год встретить с братом. Как ни странно, он не спросил ее, хочет ли она его сопровождать. При этом он знал, насколько значим для нее этот праздник. Значит, она останется в Париже с Симоной и, несмотря на общество подруги, будет чувствовать себя одиноко. Но, по крайней мере, судьба дала ей передышку. Ее напряженный график работы позволял ей пока не думать, что будет с ее любовью.

Пока они находились вдалеке друг от друга, можно было считать, что они по-прежнему вместе.

ГЛАВА 3

— Лулу, мне нужна собственная квартира, — объявила Эдит три месяца спустя.

Она стояла в телефонной кабинке недалеко от стойки регистрации старомодного отеля в Страсбурге, где ее разместили во время гастролей по Эльзасу. Номера давно не обновлялись, поэтому в них отсутствовали телефоны. Эдит казалось очень неудобным, что из-за каждого телефонного разговора надо спускаться в вестибюль отеля. Да еще в то время, когда она обычно хотела позвонить, дежурил только ночной портье, и не всегда можно было дозвониться. Эта неприятность мешала ей поговорить с Ивом. Впрочем, она находила в ситуации и положительные аспекты. Чем меньше она с ним разговаривала, тем больше она укреплялась в своей правоте по поводу решения, принятого в эти дни.

— Зачем тебе квартира? — спросил Луи на том конце провода.

Она отозвалась язвительным смехом.

— Разве у меня нет права на собственный дом? Я больше не хочу жить в отелях. Даже если это «Альсина». Я прошу тебя найти хорошую большую квартиру в лучшем районе, с аккуратной мебелью, для Симоны и меня…

— И для Ива, — напомнил ей импресарио, то ли спрашивая, то ли констатируя.

Она судорожно сглотнула слюну.

— Нет. Не для Ива. Он не переедет с нами. А еще я не хочу, чтобы он узнал о моем поручении, Лулу. Если ты расскажешь Иву о моих планах, я тебя сразу уволю. Понял?

— Эдит, он…

— Что бы ты ни желал мне сказать — я не хочу этого слышать!

Повинуясь спонтанному порыву, она нажала на рычаг телефона и прервала разговор. Из телефонной трубки неслись разрывающие барабанные перепонки пронзительные гудки. Но она не шевелилась. Именно сейчас она осознала окончательность своего решения.

Эдит вернулась в Париж мрачным февральским днем. Дождь хлестал по крыше Восточного вокзала, пронизывающий ветер раздувал мусор по привокзальной улице, после каждой проезжающей машины из луж фонтанами выплескивалась вода.

Эдит сидела в такси между Симоной и Луи, промокшая насквозь за то время, что бежала от поезда до машины. Ее подруга и импресарио, по крайней мере, были в шляпах, а вот ее прическа очень пострадала.

— Рю де Берри, двадцать шесть, — сказал Луи шоферу.

Робкое предчувствие наполнило Эдит, и она улыбнулась.

— Что это за адрес?

— Отныне это твой адрес, — ответил Луи. — Я подумал, что боковая улица Елисейских полей в Восьмом округе соответствует тому, что ты понимаешь под лучшим районом.

— Хорошо…

— Давай осмотрим квартиру, — решительно заявила Симона.

Дом, перед которым остановилось такси, выглядел уныло. Это было настолько непритязательное здание, что его вид вызвал у Эдит тихий стон. При этой погоде оно смотрелось особенно негостеприимным. Может быть, лучше было бы вернуться в отель, а не переезжать? Там ее ждал Ив.

«Если мне не понравится квартира — это знак, — пронеслось в голове Эдит. Она прикоснулась кончиками пальцев к золотому крестику на шее. — Если Луи ошибся в выборе, то это судьба. Божья воля. Тогда надо вернуться к Иву».

— Проходите, пожалуйста, — Луи указал ей и Симоне на ворота.

Они прошли под аркой во внутренний дворик и оказались в саду с кустами и деревьями, чьи голые ветви тянулись к небу в немой мольбе о весне. Сквозь завесу дождя Эдит теперь разглядела маленький городской замок — претенциозное строение, которое, казалось, светилось даже в этом сером дневном свете. Удивленная, она последовала за Луи в квартиру на первом этаже, за ней вошла и Симона. Они осмотрели практически полностью меблированные комнаты и задержались в гостиной. Букет цветов на полке внушительного мраморного камина привносил дополнительное ощущение домашнего уюта.

— Тебе нравится? — допытывался Луи.

«Неплохо, но слишком просторно», — подумала Симона без всякого энтузиазма.

Эдит крепче взялась за крестик. Она прикрыла веки и прочитала молитву святой Терезе, надеясь, что все делает правильно.

— Мы остаемся здесь.

Когда она открыла глаза, то почувствовала, как из-под ее ресниц появляется слеза и медленно скатывается по щеке.

Ни Симона, ни Луи не проронили ни слова.

— А как же Ив? — спросила Симона уже позже, когда они с Эдит проводили их первый вечер в новой гостиной. По окнам барабанил дождь, а ветер стонал в дымоходе. Пока Эдит открывала бутылку вина, Симона растопила камин. Но порыв ветра вновь погасил огонь.

Руки Эдит, державшие штопор, слегка задрожали.

— Я приняла решение, которое уже какое-то время жгло мне сердце. С Ивом все кончено, Момона, я ему больше не нужна.

— Но он знает, что ты сегодня вернулась. Он будет ждать тебя в «Альсине».

— Да. Вероятно. Тогда он позвонит Деди и спросит, где я остановилась. Я общалась с ней по телефону из Страсбурга и попросила передать, что я не хочу с ним говорить.

Пробка выворачивалась из бутылки тяжелее, чем она ожидала. Когда Эдит наконец налила вино в бокалы, она почувствовала себя совершенно измученной.

— Но ты должна объясниться с Ивом, — настаивала Симона. — Ты же не можешь оставить его в неведении…

— Я была бы тебе очень благодарна, если бы ты не начинала каждую фразу с «но», — прервала ее Эдит и поспешно опрокинула содержимое бокала себе в горло.

В следующий момент она пожалела, что так накинулась на подругу. Она снова поставила бокал, подошла к камину и присела рядом с Симоной на корточки.

— Что же я ему скажу. Момона? — вздохнула она. — Что мне лучше уйти, пока в нас еще есть любовь? Я уверена, Ив не поймет того, что нужно иметь мужество расстаться, пока люди все еще любят друг друга. Прежде чем будет разрушено то, что между ними было. Иначе они начнут ненавидеть друг друга или останутся вместе из жалости. Это было бы ужасно.

Она вслушивалась в звуки собственного голоса, будто ей нужно было убедить себя в собственных словах.

Симона некоторое время молчала. Она снова и снова чиркала спичкой, но ветер, врывавшийся в каминную трубу, задувал огонь раз за разом. В какой-то момент она опустила руки и прямо взглянула в полные печали глаза Эдит.

— Что ты будешь делать, когда он придет сюда?

Мысль о том, что она может снова увидеться с Ивом и усомниться в правильности своего решения, заставила Эдит застыть на месте.

— Зачем ему это делать? У него даже адреса нет.

— Лулу ему скажет…

— Я пригрозила Лулу увольнением, если он сообщит Иву, где я нахожусь.

— Он скажет ему, Малышка. Рано или поздно. В таких вопросах мужчины заодно. И если ты хочешь знать, почему Ив будет тебя искать, то скажу тебе: он это сделает, потому что он мужчина. Потому что он хороший человек. Вдруг ты забыла об этом. А, ну да, ты ж его давно не видела.

— Прекрати, — прошипела Эдит, — сарказм тебе не идет.

Около полуночи раздался звонок в дверь. Эдит и Симона сидели в спальне, завернувшись в пледы. Они не спали, для Эдит было еще слишком рано.

— Не открывай! — предупредила Эдит. Ее сердце билось так же громко, как дождь, который все еще барабанил по окнам.

«Почему такое тяжелое сердце может так быстро биться?» — подумала она.

Симона грустно посмотрела на нее и промолчала. Колокольчик продолжал звенеть, звон прерывался ударами кулаков в дверь.

— Эдит! — закричал Ив так громко, что его голос эхом разнесся по всему дому, от чердака до подвала. Он пронесся через все уголки квартиры на первом этаже и, как стрела, угодил в самую душу Эдит. — Открывай! Я знаю, что ты там, Эдит! — Эти слова звучали словно мольбы утопающего о помощи.

Она подняла руки и заткнула пальцами уши. Напрасно. По ее щекам текли слезы. Она сунула голову под подушку, надеясь заглушить не только его голос, но и все воспоминания о нем. Это были счастливые воспоминания. Слишком счастливые. Ее жизнь переливалась оттенками розового, пока розовый цвет не превратился в уродливо серый. Эдит слышала, будто сквозь пелену, как Ив кричал ей что-то. Она чувствовала руку Симоны, ласково гладившую ее по спине. И это продолжалось до тех пор, пока она не поняла, что рыдает от отчаяния.

— Я не хочу видеть его, Момона. Встретиться с ним было бы неправильно, ведь я не хочу быть с ним вместе, как раньше. Пожалуйста, пожалуйста, проследи, чтобы он ушел. Мне больно, что он так переживает. Если он не уйдет прямо сейчас, я не выдержу.

Она не знала, сколько прошло времени. Его стук и крик, ее боль. В какой-то момент он успокоился, потом наступила тишина.

ЭПИЛОГ

1947

«Гимн любви»

Я ни о чем не жалею.

Эдит Пиаф

Нью-Йорк

Первое разочарование от своего визита в Америку Эдит испытала уже на корабле.

При заходе в порт Нью-Йорка в тот октябрьский день она, как и все остальные пассажиры первого класса, поспешила на палубу. Ей говорили, что вид на статую Свободы прекрасен. Это был один из многих моментов в пятидневном морском путешествии, когда она пожалела, что Симона осталась в Париже. Статуя Свободы была подарком Соединенным Штатам Америки от французского народа. Получается, что это был подарок и от Эдит, и от ее подруги, хотя в те времена их еще, конечно, не было на свете. Но ликования своих попутчиков Эдит не разделяла. Выбравшись из постели ранним утром и повязав на голову платок для защиты от ветра, она стояла у перил и не находила повода для восторга. Более того, открывшееся ее взору зрелище она находила ничем не примечательным. Торчащий из моря колосс был намного меньше, чем она ожидала. Почему этим так восхищаются? Эйфелева башня впечатляет намного больше.

Вполне можно было остаться в постели.

Ее недовольство статуей Свободы, должно быть, стало предзнаменованием неудачи всего путешествия по Америке, прошедшего настолько плохо, что хуже и быть не могло.

Прошло буквально несколько дней с ее приезда, а она уже рассорилась с музыкантами, которые должны были разогревать публику. Некоторое время ее сопровождала группа молодых французов, которые называли себя «Спутниками шансона». Эти неблагодарные юнцы осмелились поддаться пульсирующему ритму жизни Манхэттена, где всегда был свет, неисчерпаемое количество напитков, еды и сигарет, продававшихся без всяких продуктовых карточек, а вокруг приезжих музыкантов вились красивые, модно одетые девушки, полагавшие, что друг из Европы — это очень прогрессивно. Руководитель группы Жан-Луи Жобер был любовником Эдит, но и он оказался так же безжалостно выставлен за дверь в числе прочих.

Эдит раздражали эти выходцы из Эльзаса, отправившиеся с ней на гастроли. Наверное, надо было взять с собой в поездку молодого армянина Азнавура, которого она взяла под свое покровительство. Ему были нужны деньги, так что он какое-то время работал у нее секретарем и ездил с ней повсюду. Стоило, конечно, подумать заранее, что один взрослый и обремененный семьей музыкант был надежнее этой кучи юнцов-исполнителей. Но сейчас, пока она расхаживала как тигр в клетке в своем номере элегантного отеля «Амбассадор», что расположен на еще более элегантной Парк-авеню, Шарль Азнавур готовился к своему первому вечеру в «Альгамбре» в Париже. Ей ничего не оставалось, как только отправить телеграмму своему подающему надежду другу:

Уверена в твоем успехе + + + тчк + + +

Сожалею, что меня не будет + + + тчк + + +

С наилучшими пожеланиями и поцелуями + + + подписано Эдит.

Поскольку она уволила «Спутников шансона» и не смогла быстро найти им замену по эту сторону Атлантики, ей пришлось исполнять всю программу без посторонней помощи. Эдит даже подумала позвонить Иву и организовать ему рейс в Нью-Йорк. Но нет — он слишком горд, чтобы вернуться к ней, и в любом случае это приглашение причинит ему боль.

Его сестра, с которой Эдит время от времени общалась, утверждала, что чувства Ива еще не остыли. Фактически она не видела его с момента разрыва. Ив был бы идеальным партнером для совместного выступления. У нее были две песни, которые она еще не включила в свой репертуар, но предусмотрительно перевела на английский, — одна из них была ее композицией, «Жизнь в розовом цвете».

Эдит выпила для храбрости несколько рюмок бурбона. Так будет легче пережить отказ. После этого она положила руку на телефон. Лидия рассказала ей, в какой гостинице в Париже проживает Ив. Было бы очень просто запросить нужный номер и попросить соединить с Францией.

Эдит почувствовала, что ей нужно еще виски, прежде чем она решится. Ее сердце колотилось, мысли путались, алкоголь подступал к горлу, глаза туманили слезы. В конце концов оказалось, что она слишком пьяна, чтобы вообще внятно объяснить телефонной барышне, какой номер ей нужен.

Проспавшись, она почувствовала себя увереннее. Эдит Пиаф никто не нужен, чтобы пережить трудности. Ей ужасно не хватало Симоны, но она прогнала тоску, тем более что решила преодолеть все препятствия в одиночку и подготовить свою программу.

Следующая катастрофа произошла с ее появлением в театре «Плейхаус» на Бродвее. Эдит вышла на сцену в своем простом черном платье, быстро оглядела зрителей и запела. Но публика встретила ее пение свистом! Она пела на английском, но кто-то из зала крикнул ей, что ее итальянский превосходен. Кажется, он даже был искренен.

После представления она сидела в гримерке и плакала от отчаяния.

— Все прошло совсем не так плохо, как вы думаете, — утешал ее Клиффорд Фишер, ее агент и американская версия Луи. — Люди были удивлены, что вы так просто одеты. Здесь Франция ассоциируется с канканом, танцевальными номерами, со страусовыми перьями и блестками…

— Боже мой! — воскликнула Эдит. Она с вызовом подняла на него глаза, полные слез. — Этого вы от меня не получите.

— Немного мехов тоже пригодилось бы, длинное платье, может быть. И немного макияжа, и визит к парикмахеру, — перечислял Клиффорд любезным тоном. — Здесь привыкли к Рите Хейворт[82], понимаете?

Эдит понимала, что он просто хочет дать ей совет, а не обидеть. Тем не менее она воскликнула:

— Я же не пин-ап герл!

— Все получилось действительно неплохо, — терпеливо повторил агент, игнорируя ее протесты. — Жители Нью-Йорка очень много работают, деловая жизнь здесь кипит. Вот почему люди жаждут немного гламура, они хотят быть веселыми по вечерам, а не переживать драмы. Песни о рабочем классе не очень подходят.

— Я слышала вот это, — Эдит прошипела через стиснутые зубы.

— Вы имеете в виду свист? — Клиффорд рассмеялся, да так, что чуть не выронил сигару из угла рта. — Это наше отличие от Европы. Вот почему я утверждаю, что все прошло хорошо. Свист в этой стране означает одобрение, а не провал. Разве вы этого не знали?

Она покачала головой. Никто не готовил ее к поездке в Нью-Йорк. Она не была готова ни к статуе Свободы, ни к причудам заокеанской публики. Она искренне полагала, что это будут такие же концерты, как дома. Но как она сможет соответствовать тем требованиям, которые здесь к ней предъявляют? Ей придется полностью измениться, чтобы соответствовать тому типу певиц, который здесь пользовался спросом. Затосковав по дому, она закрыла лицо руками.

— Мы сделаем это. Я играю в покер, Эдит, и ставлю стрит-флеш, ты все равно сорвешь банк.

Она слышала его, но не могла поверить в то, что он говорил. В тот момент ей даже не показалось смешным, что он произносил ее имя как «Идисс». Ей просто хотелось плакать и плакать. Она никогда раньше не сдавалась так быстро. Она хотела домой, даже если это означало разрыв контракта!

Через пару дней, которые она провела в ожидании скорою отъезда в Гавр, Клиффорд появился в ее гостиничном номере с газетой под мышкой. Он не нашел времени, чтобы снять шляпу или вынуть сигару изо рта и положить ее в пепельницу.

— Взгляни на это, — проговорил он таким тоном, что она чуть не подскочила от волнения. — Вирджил Томсон написал о тебе в «Нью-Йорк Геральд Трибьюн». Две колонки.

Эдит села за столик у окна, гадая, не является ли шуткой завтрак, который ей подали. Никакой француз не будет есть яйца пашот на булочках, залитых голландским соусом и украшенных ломтиками ветчины. Даже если бы снабжение в Париже было таким же, как до войны, никто — действительно никто! — не вместил бы в себя утром такое сытное блюдо. Она не слушала Клиффорда, а вместо этого, указав пальцем на свою тарелку, спросила:

— Что это?

— Яйца бенедикт[83], — раздалось резко, как выстрел. — Выглядит очень хорошо!

— Возможно. Но на самом деле я хотела всего лишь завтрак, а не обед, — пробормотала она, потянувшись за серебряным кофейником и наливая кофе в чашку. Он был приготовлен из настоящих зерен, но выглядел при этом настолько бледным, что Эдит показалось, будто она видит дно чашки. Горячий напиток удивил ее меньше, чем еда: она уже была знакома с американским кофе. Почему люди, которым не приходилось сталкиваться с нехваткой продуктов питания, варят такой жидкий кофе? Она отпила.

Энтузиазм Клиффорда был почти физически ощутимым. Она наконец сделала ему одолжение и спросила:

— Кто-то что-то написал обо мне?

Её не очень волновала эта статья. Она больше уже не ожидала положительной реакции. Во всяком случае, не от этих невежественных ньюйоркцев.

— Вирджил Томсон, — повторил Клиффорд. — Вы его не знаете? Он композитор и музыкальный критик, жил в Париже до немецкой оккупации.

— Я ведь не знаю всех, кто когда-то жил в Париже. Вы знаете, какой он большой?

— Вы его полюбите, — пообещал Клиффорд и раскрыл газету. — Эта статья по ценности — как несколько тысяч долларов. Мистер Томсон объясняет читателям, что такое французский шансон и кто является его королевой. Он пишет о вашем голосе, внешности, жестах, Эдит. Но самое интересное в конце… подождите… — Он нашел соответствующий пункт и перевел: — Если ей, — он поднял голову, — вам, Эдит…

— Да-да. — Она сделала призывный жест. — Продолжайте.

— Если ей позволят уехать домой после этой незаслуженной неудачи, — продолжал Клиффорд, — то американская публика продемонстрирует свое полное невежество и глупость.

Эдит удивленно присвистнула.

— Гром и молния! И что теперь?

— Вам ни в коем случае нельзя уезжать. Я отправляюсь в самый шикарный ночной клуб Нью-Йорка, куда, однако, ходит самая искушенная публика. Вы получите контракт с «Версалем». Это я обещаю.

Она невольно улыбнулась ему. Ей нравился Клиффорд Фишер. Он был парнем в ее вкусе, как и Лулу. Не из тех, кто у всех подряд вызывает любовь. Тем больше она жалела, что усилия его, скорее всего, напрасны.

Она посмотрела на себя, сидящую в своем старом утреннем халате, и покачала головой.

— Я не хочу носить страусовые перья и блестки.

— После этой статьи, — Клиффорд побарабанил пальцем по газете, — жители Нью-Йорка полюбят ваше маленькое черное платье.

Она подняла брови, а рука невольно метнулась к цепочке с золотым крестиком. Если Клиффорд Фишер уверен в своей правоте, то ей, прежде всего, необходимо найти католическую церковь, чтобы помолиться там.

Прожекторы осветили ее. Эдит на мгновение ослепла, не видя ни помпезного интерьера ночного клуба, ни публики. Все, что находилось за границей яркого света, утопало во тьме. Тем не менее она, конечно, знала об огромных размерах «Версаля», видела на репетициях его великолепие, колонны и золотые лепные украшения, была впечатлена хрустальной люстрой, свисавшей с высокого потолка и достойной покоев Людовика XIV, а также серебряными столовыми приборами на белых льняных скатертях. Впервые за долгое время она настолько нервничала, что не стала наблюдать за приходом гостей из-за кулис.

Поэтому она лишь понаслышке знала, что эти люди в элегантных вечерних платьях, фраках и смокингах были либо представителями высших кругов Восточного побережья, либо звездами Голливуда. Клиффорд сообщил Эдит, что столики зарезервированы Гретой Гарбо, Джин Келли, Чарльзом Бойером и Леной Хорн. Марлен Дитрих попросила разрешения зайти к Эдит в гримерную после выступления.

И вот среди этой роскоши стояла Эдит в простом черном платье. Ее крестик вспыхнул на свету, на лице блестели капли пота, ее губы, накрашенные красной помадой, раскрылись для глубокого вдоха. Заставив себя забыть о том, что ее окружало, она сосредоточилась на своей программе и начала с английской версии «Жизни в розовом цвете»:

Обними меня крепче и крепко держи,

Заклинание, которое ты произнес…

Она была убеждена, что аудитория больше не принимает ее речь за итальянский язык. За две недели до премьеры она регулярно брала уроки английского у некоей мисс Дэвидсон. Она всё выучила, но обнаружила, что это чрезвычайно сложно — изучать язык, который настолько далек от твоего родного. Но теперь она чувствовала себя в безопасности. Ее оставшийся французский акцент звучал даже мило, а произношение было четким и ясным.

Потом она спела другие, уже известные шансоны, затем — песни рабочих, которые не понравились публике на первом концерте. Она не думала о возможной неудаче, просто смотрела вперед и чувствовала себя как когда-то в АВС, когда Раймон Ассо ждал ее за сценой. Сейчас ее ждал Клиффорд Фишер, чтобы увидеть, насколько оправдались его усилия. Ее голос был тверже, лучше натренирован, чем тогда, много лет назад, ее жесты стали более выверенными, но во все времена ее пение исходило прямо из сердца.

Публика разразились бурными аплодисментами. До сцены доносились крики: «Браво!» Кто-то крикнул: «Да здравствует Франция!», и на глаза Эдит навернулись слезы. Она поклонилась, ушла, публика неистовствовала.

Когда она медленным шагом вернулась на сцену, ее попросили спеть на бис. Техник немного приглушил свет прожекторов, так что Эдит смогла увидеть зал. Она недоверчиво смотрела на гостей. Эдит не могла поверить в то, что видела и слышала. Эти вызывающие зависть элегантные люди стояли на стульях и на столах, хлопали в ладоши и дружно выкрикивали название шансона, который они хотели услышать вновь. Прошло некоторое время, прежде чем она поняла: хлопая в такт, зрители скандируют какое-то название, и каждое слово его касается сердца Эдит. Они хотели песню, которая действительно наполняла ее душу. Это была песня ее любви к Иву Монтану — «Жизнь в розовом цвете».

ПОСЛЕСЛОВИЕ

«Нет, я не жалею ни о чем»

Она женщина королевской простоты. Сила, исходящая от ее крошечного тела, помещает всех в царство магии.

Жан Кокто об Эдит Пиаф

В 1947 году Эдит Пиаф давала концерты в «Версале» четыре недели, в Нью-Йорке она задержалась на пол года. За это время на званом обеде во французском консульстве она встретила очень популярного соотечественника — чемпиона мира в среднем весе Марселя Сердана. Боксер, как и она, пробился из самых низов и во многих отношениях был для нее родственной душой. Кроме того, он оказался большим поклонником ее шансонов, был в дружеских отношениях с основателями парижского «Клуба пяти», где подружился с Ивом Монтаном. Он стал большой любовью Эдит.

Сердан был женат и имел троих детей, но она тоже оказалась для него женщиной всей его жизни. Поэтому он не колебался ни минуты, когда через два года во время очередных гастролей в Нью-Йорке она позвонила ему и попросила приехать к ней как можно скорее. Она безумно тосковала. Марсель Сердан не стал покупать билет на океанский лайнер, а сел на самолет «Эйр Франс 009», следовавший прямым рейсом из Парижа в Нью-Йорк, который разбился над Азорскими островами 28 октября 1949 года. Выживших не было.

Смерть Марселя Сердана стала ударом судьбы, от которого Эдит так и не оправилась. С этого момента она не только стала намного больше пить, но и пристрастилась к наркотикам. В результате двух серьезных автомобильных аварий в 1950-х годах она окончательно стала зависимой от таблеток. Ее маленькое тело не справлялось с таким количеством яда, здоровье стало подводить ее все чаще, и в итоге у нее обнаружили рак. Тем не менее Эдит пыталась одолеть невзгоды, непрерывно работала и еще дважды выходила замуж. Некоторые биографы считают, что она пыталась найти замену Марселю Сердану. Но угасание уже нельзя было остановить.

Луи Баррье и Симона Берто оставались рядом с Эдит до самой смерти 10 октября 1963 года.

Маргерит Монно умерла двумя годами ранее, после того как во всем мире прославился ее мюзикл «Нежная Ирма».

Жан Кокто последовал за своей подругой Эдит через несколько часов после того, как получил известие о ее смерти.

Кончина Эдит Пиаф стала во Франции национальной трагедией. Около сорока тысяч человек сопровождали ее гроб на последнем пути к кладбищу Пер-Лашез в Париже.

То влияние, которое она оказала на национальную культуру, долгое время ощущалось благодаря творчеству ее протеже. Помимо Ива Монтана и Шарля Азнавура она помогла раскрыться Эдди Константину, Жильберу Беко, Жоржу Мустаки и другим. Шансоны, написанные и спетые ею, помнят до сих пор.

А «Жизнь в розовом цвете» почти так же популярна у французов, как «Марсельеза».

Жизнь Ива Монтана сложилась намного счастливее. Летом 1949 года на приеме у Жака Превера он познакомился с характерной актрисой, будущей обладательницей «Оскара» Симоной Синьоре и влюбился в нее. Они поженились в 1951 году и стали одной из самых гламурных пар. До свадьбы Ив познакомил невесту со своей семьей и с Эдит (Эдит, в свою очередь, тоже познакомила семью Ливи со своим будущим мужем Жаком Пилсом).

Симона Синьоре и Ив Монтан активно участвовали в политической жизни: они протестовали против подавления венгерского восстания 1956 года, против вторжения в Чехословакию солдат стран Варшавского договора в 1968 году, выходили на демонстрации за права рабочих и против ядерного оружия.

Фильм «Врата ночи» (Les portes de la nuit) провалился, но привлек внимание режиссеров и продюсеров к Иву Монтану. Он быстро стал востребованным и всемирно известным киноактером, которым заинтересовался Голливуд. Ив Монтан снимался с Роми Шнайдер, Ингрид Бергман, Ширли Маклейн и Мэрилин Монро, с которыми, как говорят, у него были романы. Несмотря на свою актерскую карьеру, Ив Монтан неоднократно выступал с сольными программами и старыми шансонами в музыкальных театрах Парижа, каждый раз очень медленно выходя на сцену, одетый в неизменные черные брюки и черную рубашку. Когда в интервью его спрашивали об Эдит Пиаф, он всегда восторженно отзывался о ней как о своей первой большой любви.

На YouTube вы сможете найти фрагменты передач французского телевидения примерно 1970-х годов, посмотреть эти интервью и понять по лицу и жестам, насколько Монтан был очарован этой великой маленькой женщиной. Для этого вам даже не обязательно знать французский язык.

Ив Монтан умер через шесть лет после Симоны Синьоре, 9 ноября 1991 года. Он был похоронен рядом с женой на кладбище Пер-Лашез в Париже.

Мне было лет десять или одиннадцать, когда мне впервые довелось услышать песню «Жизнь в розовом цвете». Тогда мне разрешили посмотреть по телевизору фильм «Сабрина» с Одри Хепберн. Мне очень понравился этот шансон, потому что он представлялся мне воплощением всего французского. Он долгое время сопровождал и мои мечты о жизни в Париже — им было суждено исполниться много лет спустя. В какой-то момент я узнала, что «Жизнь в розовом цвете» — одна из самых любимых песен моего отца, композитора Майкла Яри. Он даже познакомился однажды на юге Франции с коллегой — композитором Луиги, но эта встреча, к сожалению, была одной из тех историй, которые тогда меня не интересовали.

Когда меня спросили, хочу ли я написать роман об Эдит Пиаф, я уже не могла сказать «нет» — не только из-за моей любви к этой песне. Как и в случае с книгой «Мадемуазель Коко и аромат любви», я сначала ошибочно полагала, что это достаточно простая история. Но чем больше я читала о жизни Эдит Пиаф, видела ее в фильмах, художественных и документальных, в театральных постановках, тем больше понимала, что не хочу рассказывать о женщине, чья жизнь была уничтожена наркотиками. Восхождение ребенка с улицы к мировой известности, становление иконы французской музыки, рождение образованного, интеллектуального человека, заинтриговало меня значительно больше, чем ее печальная судьба после смерти Марселя Сердана.

Именно такая амбициозная, трудолюбивая, энергичная и вместе с тем обаятельная женщина более чем достойна того, чтобы о ней написали книгу.

Вот почему я решила показать Эдит Пиаф в лучшие ее годы, а не документировать закат ее жизни. Годы между освобождением Парижа в конце августа 1944 года и трагической авиакатастрофой в октябре 1949-го, на мой взгляд, были для нее самым счастливым временем.

Время и места действия этого романа в значительной степени соответствуют действительности. Однако сведения о том, когда произошла первая встреча Эдит Пиаф с Ивом Монтаном, довольно расплывчаты. Многие из предположений стали уже чем-то вроде легенд. Возможно, это связано с тем, что период немецкой оккупации Франции, освобождение Парижа и последствия этого до сих пор недостаточно изучены.

Исследовав множество источников, я считаю совершенно невозможным, чтобы Эдит и Ив познакомились во время немецкой оккупации. Монтан со своими номерами в «ковбойском стиле» попался бы на глаза нацистским цензорам, если бы в начале 1944-го выступал в АВС, а не в небольших подпольных барах. Кроме того, никакого смысла не было бы так спешить с репетициями программы к открытию «Мулен Руж», если помещения клуба все еще использовались в качестве немецкого кинотеатра. Следовательно, я представила хронологическую последовательность именно такой, какой она могла бы быть с наибольшей степенью вероятности. Для этого пришлось восстанавливать исторические связи, обращаясь к различным публикациям. Я прочитала много литературы по теме. Хотелось бы порекомендовать три издания:

Der Ausstellungskatalog. Paris — libéré, photographié, exposé. Musée Carnavalet Paris, 2014.

Patrick Buisson. 1940–1945 années érotiques — l'occupation intime. Éditions Albin Michel, 2010.

Paul Sérant. Die politischen Sàuberungen in Westeuropa. Stalling, 1966.

Кроме того, я прочитала бесчисленные биографии Эдит Пиаф, Ива Монтана и Симоны Синьоре, Мориса Шевалье, Шарля Трене, Марселя Сердана, Арлетти, Шарля Азнавура и Норберта Гланцберга. Очень красивые, полные настроения фотографии включает в себя иллюстрированная книга Edith Piaf, которую составил композитор Шарль Дюмон в сотрудничестве с Бернаром Маркуа из Музея Эдит Пиаф в Париже (Flammarion, 2013). Это тот самый Шарль Дюмон, который написал для Эдит песню «Нет, я не жалею ни о чем» на стихи Мишеля Вокера.

Многие из указанных адресов сегодня уже не существуют, как, например, отель «Альсина» в Париже и отель «Амбассадор» в Нью-Йорке. Знаменитый музыкальный театр АВС на бульваре Пуассоньер с 1965 по 1981 год использовался как кинотеатр, а сегодня это универсальный магазин детских товаров. «Версаль», что был когда-то самым шикарным ночным клубом Нью-Йорка, теперь, после долгого простоя, превратился в ресторан турецкой кухни. Улица Вильжюст, где Эдит Пиаф во время войны жила в апартаментах над борделем, теперь называется улицей Поля Валери — неподалеку находится моя парижская квартира.

Для меня было честью написать роман об Эдит Пиаф. И одновременно — большим удовольствием. Мне редко приходилось слушать столько музыки, сколько в период работы над этой книгой.

Своим появлением роман обязан не только автору. В первую очередь, конечно, я благодарна своим родным. Без вашей любви у меня ничего бы не получилось.

Также хочу поблагодарить моего агента Петру Херманне за ее периодически необходимые мне слова утешения и, к счастью, периодические похвалы.

Конечно, особенно важна была для меня поддержка работников издательства: спасибо его директору Рейнхарду Рону и ведущей проекта Стефании Верк, которая была моей наставницей и потратила на меня немало нервов.

Благодарю Оливера Пукса, Инку Ихмельс, Астрид Шмидт, Сигги Альтманн и, и, и…

Передаю привет своим читателям, ведь именно им решать, насколько мой роман успешен. Надеюсь, время, проведенное за его чтением, было для вас приятным.

Мишель Марли

Примечания

1

Пастис — популярная во Франции анисово-лакричная настойка.

2

Рабочий квартал на востоке Парижа.

3

Французские кавалерийские полки spahi (спаги или спахи) были сформированы в первой половине XIX века в основном из жителей Алжира, Туниса и Марокко, которыми руководили французские командиры. На протяжении своей истории принимали участие во множестве военных кампаний. В современной французской армии сохранились в качестве бронетанкового подразделения.

4

Французская певица и актриса, одна из основательниц жанра французского шансона.

5

Большие бульвары Парижа находятся на правом берегу Сены, на месте старых городских стен времен Карла V и Людовика XIII.

6

Город находится на западе Франции, на побережье Атлантического океана.

7

Маргерит Монно (1903–1961) — композитор, автор известных

8

Роже Данн (1911–2000) — французский актер и певец.

9

Шарль Трене (1913–2001) — французский певец и автор песен. Был особенно популярен с 1930-х по 1950-е годы.

10

Фред Астер (1899–1987) — американский актер, танцор, хореограф и певец, звезда Голливуда.

11

Речь идет об одной из самых известных пьес Джорджа Бернарда Шоу — «Пигмалион». Лондонский профессор фонетики Генри Хиггинс заключил пари, по условиям которого взялся обучать произношению, принятому в высшем обществе, уличную цветочницу Элизу Дулитл. Пьеса является иронической аллюзией на античный миф о скульпторе Пигмалионе.

12

Лулу (фр. loulou) — собака породы шпиц.

13

Арлетти, настоящее имя Леони Батиа (1898–1992) — французская актриса театра и кино. После войны обвинялась в коллаборационизме за связь с немецким офицером Хансом-Юргеном Зерингом.

14

Консьержери — бывший королевский замок и тюрьма в центре Парижа, часть комплекса Дворца правосудия.

15

Мистенгет, настоящее имя Жанна-Флорентина Буржуа (1875–1956) — знаменитая французская певица, актриса кино.

16

Морис Огюст Шевалье (1888–1972) — французский эстрадный певец, киноактер. С 1909 по 1913 год выступал в паре с Мистенгет.

17

Жан Морис Эжен Клеман Кокто (1889–1963) — французский писатель, поэт, драматург, художник, сценарист и кинорежиссер. Одна из крупнейших фигур французской культуры XX века.

18

Французская коммунистическая партия (фр. Parti communiste français).

19

Пигаль — район красных фонарей в Париже, расположенный вокруг одноименной площади.

20

Город в Бургундии.

21

Boche — презрительное прозвище немцев во Франции, которое означает «немецкая башка».

22

Маленькая улочка, ведущая к холму Монмартр.

23

Сестры Эндрюс — американское вокальное трио, состоявшее из трех сестер: Лаверн Софи Эндрюс, Максин Анджелин Эндрюс и Патриции Мари (Патти) Эндрюс.

24

На здоровье! (фр.)

25

Эмиль Одифред (1894–1948) — французский певец, либреттист и продюсер.

26

Тино Росси (1907–1983) — французский певец и актер корсиканского происхождения.

27

Джанго Рейнхардт (1910–1953) — французский джазовый гитарист-виртуоз.

28

Люсьен Буайе (1901–1983) — французская певица, первая исполнительница песни Parlez-moi d’amour («Говорите мне о любви»).

29

Жозефина Бейкер (1906–1975) — французская танцовщица, певица и актриса.

30

Девушка для радости прекрасна, за углом есть своя клиентура… (фр.).

31

Остановите! Остановите музыку! (фр.).

32

Поль Мёрис (1912–1979) — французский актер театра и кино.

33

Без церемоний (фр.).

34

Условное обозначение периода европейской истории между семидесятыми годами XIX века и 1914 годом.

35

Аристид Луи Арман Брюан (1851–1925) — французский поэт, шансонье и владелец кабаре.

36

Охотник, умеющий охотиться, умеет охотиться без своей собаки (фр.).

37

Перевод В. Гиппиуса.

38

Увидимся позже (фр.).

39

Перевод С. Бунтмана

40

Член (фр.).

41

«Балилла» — итальянская молодежная фашистская организация, существовавшая в 1926–1937 годах.

42

Эльза Луиза Мария Скиапарелли (1890–1973) — парижский модельер и дизайнер, одна из создательниц прет-а-порте.

43

Приняв постриг, Тереза получила благословение называться сестрой Терезой Младенца Иисуса и Святого Лика.

44

Площадь Бланш — парижская площадь, расположенная в нижней части холма Монмартр.

45

Площадь, основанная в начале XVII века в западной части острова Сите и названная в честь будущего короля Людовика XIII.

46

Пюто — город, расположенный западнее Парижа, на левом берегу Сены.

47

«На моем заводе в Пюто…» (фр.)

48

Ле-Ман — город во Франции, недалеко от которого проходит старейшая и самая престижная автогонка на выносливость.

49

Александр Жорж Пьер Гитри (1885–1957) — французский писатель. актер, режиссер и продюссер.

50

Лагерь во Франции. служивший во время войны в качестве пересыльного. После войны использовался как лагерь для лиц, обвиненных в коллаборационизме.

51

Избирательное право женщины во Франции получили только 21 апреля 1944 года. Франция была одной из последних европейских стран, где это произошло.

52

«Зал Рамо» (Salle Rameau) — театрально-концертный зал в Лионе.

53

По французски имя пишется: Yves Montand.

54

Луи Арагон, настоящее имя Луи Мари Андрие (1897–1982) — французский поэт и прозаик, член Гонкуровской академии, деятель Французской коммунистической партии.

55

«Свободная зона» (zone libre) располагалась к югу от утвержденной 22 июня 1940 года во время Второго перемирия в Компьене демаркационной линии. Она находилась в ведении французского правительства маршала Филиппа Петена в Виши. К северу располагалась оккупированная зона. В 1942 году свободная зона была захвачена немецкой и итальянской армиями.

56

Мистраль — северо-западный холодный ветер в Южной Франции

57

Zio — дядя (ит.).

58

Fidanzata — невеста (ит.).

59

«Алькасар» — знаменитый музыкальный театр в Марселе, построенный в мавританском стиле в 1857 году. Его зал вмещал 2000 человек. С 2004 года в его здании находится муниципальная библиотека.

60

Гарри Лиллис Бинг Кросби (1903–1977) — американский певец и актер

61

Рене Лапорт (1905–1954) — французский писатель, поэт и журналист.

62

Жорж Орик (1899–1983) — французский композитор, написавший музыку более чем к ста двадцати фильмам.

63

Жак Превер (1900–1977) — французский кинодраматург и поэт.

64

Оригинальное название фильма, снятого по роману Марселя Карне. Les enfants du paradis. Сюжет строится вокруг сложных отношений в богемной среде. В центре повествования — полные драматизма отношения женщины и четырех мужчин.

65

«Прекрасный роман без поцелуев» (англ.).

66

Марсель Блистен (1911–1991) — французский кинорежиссер. Начинал свою карьеру как журналист в колонке новостей и кинокритик.

67

Самый густонаселенный пригород Парижа. В первой половине XX века — промышленный район.

68

«Монмартр на Сене» — французская мелодрама. Фильм снял режиссер Жорж Лакомб. Одну из главных ролей исполнила Эдит Пиаф. Мировая премьера фильма состоялась в ноябре 1941 года.

69

Фильм режиссера Жана де Лимура, вышедший 1936 году и получивший известность благодаря скандальному содержанию.

70

Название стиля пошло от фамилии барона Жоржа Эжена Османа, префекта Парижа, во времена правления Наполеона Третьего. Во второй половине XIX века именно Осман занимался всеми аспектами городского благоустройства, в том числе регламентацией норм строительства и фасадов домов.

71

UFA (Универсум Фильм Акциенгезельшафт) — акционерное общество, возникшее в 1917 году на базе существовавшей ранее киностудии. С приходом к власти НСДАП студия находилась под контролем Министерства пропаганды и стала одним из центров киноиндустрии Третьего рейха.

72

Оригинальное название фильма: «Дети рая». «Рай» и «Олимп» — обозначения галерки соответственно во Франции и Германии.

73

Рене Леба (1917–2009) — французская певица и актриса.

74

Виллербан — город и одноименная коммуна, входит в состав Большого Лиона.

75

Речь идет о Поле Мёрисе.

76

Боже мой! (ит.).

77

Луи Гульельми (1916–1991) — французский композитор и музыкант родом из Каталонии, известный также под псевдонимом Луиги.

78

Регион, охватывающий Париж и его ближайшие пригороды.

79

Жан Габен, настоящее имя Жан Алексис Монкорже (1904–1976) — одна из величайших звезд французского кинематографа. Был насажден орденом Почетного легиона.

80

Глаза, заставляющие опустить мой взор,

Смех, теряющийся на его губах. (фр.).

81

Жизнь в розовом цвете (фр.).

82

Рита Хейворт(1918–1987) — американская киноактриса и танцовщица, одна из самых знаменитых звезд Голливуда 1940-х годов.

83

Блюдо, популярное в США и Канаде. Согласно одной из версий, оно обязано своим названием брокеру Лемюэлю Бенедикту, заказавшему однажды яйца в такой подаче в ресторане отеля «Уолдорф-Астория» в надежде избавиться от похмелья.

Content

Мишель Марли
Песня длиною в жизнь

~~~

ПРОЛОГ 1937 «Мой легионер»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1944 «Падам, падам…»

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 1945 «Жизнь в розовом цвете»

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 1945–1946 «Опавшие листья»

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ЭПИЛОГ 1947 «Гимн любви»

ПОСЛЕСЛОВИЕ «Нет, я не жалею ни о чем»

Примечания